Мир
на каждый день
С-Петербург
2022 г.
8.08.22
https://vk.com/club164090989

Оглавление

1
«Теория кубизма».
Авторы.
Авторская работа.
Ботанический сад.
Время.
Город.
Деревня.

1
32
80
110
120
130
156

2
Жизнь начерно.
Искусство.
Кажущиеся явления.
Кино.
Книга разговоров.

161
211
212
227
280

3
Книжная полка. Имена
Книжная полка. Разное.
Литературная реальность.
Мелочи понимания.

326
403
467
543

4
Место в человеке
Мир на фоне музыки.
Ненаписанное.
Окна на последнем этаже.
Политические разговоры.

581
623
608
615
633

5
Происхождение вещей.
Профессии. Работа.
Свидание с женщиной.
Словарь.
Словесность.
Смерть бабочки.

717
739
757
846
853
893

6
Сны.
Собаки и несколько кошек.
Старость.
Теория детства.
Философские вздохи.
Чужая жизнь.

904
915
930
953
996
1014

«Теория кубизма».
*
«Мир». Или: «Мир на каждый день». Все равно «Мир…» Ни много, ни мало. Описание мира. Созерцательное
описание мира. Не то обыкновенное рисование как бы с натуры, а созерцательное описание.
Смотришь уже не в мир, а в то созерцательное отражение мира в тебе. Выбор объектов наблюдения-созерцания
отдан подсознанию. Работа с уже отображённым.
*
«Мир…» Ощущение простора, вневременности, почти восторженного понимания…
*
Погружение в понимание. С помощью словесной игры.
*
После нескольких часов погружённости в работу, уже оторвавшись от неё, ещё какое-то время проживаешь со
счастливым ощущением авторского ненасыщаемого всесилия. Весь встречный мир кажется понятней, в нём
очевидна художественная логика. Он переводим в какие-то формы словесной определённости. Вот тогда-то и
замечается всё. И всему придаётся значение. И всё обретает значение. Всё будто бы случайное, внешнее, чему
становишься свидетелем. Взгляды, оброненные слова, улыбки, разнообразие лиц… говорящие о чужой
проходящей сию минуту жизни.
*
Пройтись по улицам, позамечать...
*
Жизнь нельзя рассказать. Можно многозаходно, через серию попыток, повторяясь, испытывая, опробывая те или
иные слова, интонации, краски… что-то уловить в жизни, какие-то отдельные черточки, особенности…
Так грибники ходят по лесу.
*
«Мир...» как попытка в максимально обширном виде охватить пониманием наличную жизнь – повседневную и
«умственную».
Попытка вставить свои три копейки в общее, коллективное понимание этого мира.
*
«Хорошо, что я знаю, что нельзя ожесточаться», - будто делаешь открытие.
Может быть, это впечатление от музыки Р. Штрауса. «Домашняя симфония». В.Фуртвенглер.
Музыкальное ощущение от этой затеи. То, что не объяснить логикой, притчами, историями, - музыка может
объяснять.
Хочется попробовать нечто подобное.
Ощущения от проходящего времени, от лиц и слов прохожих, от мелочей жизни… Может ли всё это звучать?
Музыкой.
Это увлекает необозримостью.
И тем, что уходишь от традиционных писаний, которые не всегда приносят облегчение.
*
И это не всегда будет приносить облегчение, но с помощью того, что должно получиться в результате, можно
будет перекрыть ещё какой-то участок в душевном опустошении, которым страдает человек время от времени.
Иллюзия? Которая закончится вместе с музыкой? Может быть.
Иллюзия возможности сближения слова и музыки. Подмены. Неразличимой.
*
«Задача: «собрать этот мир». Вспоминается иногда. Понимается. Как задача. Как некая необходимость.
Нешуточная. Но выглядящая, может быть, смешно, так как всё это, и другое, и всякое - всегда происходит на
фоне Льва Николаевича. Положим.
Миссийность. Мобилизованность. И «призванность». Некому больше - думаешь. И защитить. И предостеречь.
И свидетельствовать. И пытаться что-то внушить.
Удержать, по крайности. Схватить за рукав. Отвлечь внимание хоть на минуту. Перед чем-то непоправимо
опасным. Собрать заново этот мир.
Он собирается на какие-то мгновения, а потом опять разваливается. Как его собирать всякий раз? неизвестно. Но надо «пойти» и попробовать. Пока ещё можно. Пока ещё остался этот мир. Это громоздкое,
но, к сожалению, обязательное, не разъёмное, как продуктовый набор, приложение к музыке». /«Авт./
*
2

«Собирание» мира. Несмотря на безнадёжность этой затеи. Такое, на выспавшуюся голову, смешное, безумное,
чувствительное отношение к миру. Кажется, что если его прочувствовать поэтически, литературно,
философски… то он будет не так страшен. И будто это может кому-то помочь...» /«Авт./
*
Собрать на время этот мир в рамках литературного текста. Протянуть нити связей от одних вещей к другим.
Связать, соединить их. И в результате соединения что-то может вдруг открыться. Воображаешь.
Как-то исхитриться. Ставя задачи нелитературного предназначения и происхождения.
*
«Мир...» В самом деле, что-то точечное, отдельными мазками почти не смешиваемых выдумкой красок. И между
собой всё это связано только единством интонации, единым подходом к реальности, к миру.
Напряженная, почти никогда не ослабляемая интонация.
*
Расставить слова и фразы в некоем, мыслительном, пространстве. Кажущаяся непосильной задача соединения,
увязывания в сознании этих отдельных фраз и слов. Формально, словесно, письменно, даже мысленно - как
угодно - их нельзя соединить друг с другом. Они соединяются уже потом. Как-то. Монтируются. Похоже на кино,
но не совсем. В кино по-другому не скажешь, не покажешь. Логические цепочки. Здесь же логика ни при чем.
Или, может быть, она есть, но её не отслеживаешь. Здесь не надо бежать за фабулой. Все должно оставаться на
месте. Разбитая проза. Осколочная проза. «Фрагментарная проза», - подсказывают.
*
Надо оправдаться. Изобрести «теорию кубизма».
Эту теорию придумывают для объяснения чего-то возникшего случайно, стихийно, незаконно, по прихоти, по
неконтролируемому творческому импульсу.
Или, на худой конец, пристроиться к какой-нибудь чужой «теории». «Кубизма» или еще какого «-изма»,
высосанного из литературоведческого пальца.
И тогда только начинать серьёзные разговоры. О том, к примеру, что, «может быть, писания романов не идут
на пользу словесности», что это «насилие над творческой мыслью», которую надо вывихивать только потому, что
она должна украсить собой какое-то романное действие. И обязательно вспомнить Иванова, живописная новизна
которого - в его набросках, зарисовках, эскизах к «Полотну». Они-то, мол, только и интересны в качестве
живописи. И ещё много чего...
*
Опять и опять думаешь о том, чем и как оправдаться?
Вейдле говорил об «оправдании» романа. Проблема «оправдания» стоит перед любыми текстами.
*
Чего же ещё! Казалось бы. Идеальная форма для всего разнообразия высказываний. Ничем не стесняющая, не
ограничивает автора форма.
Что ещё нужно! Можно и куски полотен помещать, если захотеть. И просто что-то увиденное, понятое. Мнения,
тайны бытия и просто тайны... Пиши – не хочу!
Казалось бы.
*
Первое, что приходит в голову: надо продолжать попытки объясниться с миром, с Г.Б., с самим собой...
*
Свидетельства. Человеческие свидетельства. Нюансы... То, что поддёргивает этот мир, заставляет его
проявляться, показывать себя.
Как-то увлекаешься. Не останавливает даже то, что все это попадёт в отвалы. Некому будет во всем этом
разбираться.
*
Осколки, отражающие мир.
Эти отрывки, эти осколки. Они должны точить камень, падать куда надо. Что-то не совсем случайное, что-то
имеющее предназначение.
*
Эскизы к полотну, до которого никак не дотянуться. «Иванов! “Тоже мне понимаешь!”»
*
Раньше и сейчас «Мир...» был неким духовным прибежищем, лабораторией понимания...
«Мир...» задумывался как нечто на полпути от рабочих тетрадей к «полотнам».
3

На первых порах он больше походил на «склад запчастей». Склад материалов, деталей, заготовок, болванок и
прочего сырья для литературного производства.
Ну, еще предполагалось использовать в качестве утилизатора отходов этого самого производства.
В те времена у автора было больше иллюзий в отношении литературного будущего.
Но полноценное производство по разным причинам так и не состоялось. Материалы достали, цеха построили,
станки завезли... Но потом что-то с производством «полотен» пошло не так. Не хватило организаторских и
прочих способностей, административной воли, еще чего-то... Для большого литературного бизнеса.
Вот и решили открыть кустарную мастерскую по выпуску маленьких, удобных для потребления текстиков.
Вместо «полотен».
*
Тот случай, когда что-то из рабочих тетрадей равно годятся и в «Полотно» и «Мир...».
Наверное не надо бояться таких как бы «повторов» - когда в «Мир...» попадает то, что потом вдруг потребуется
для очередного «полотна». Не обращать на это самозаимствование внимания! Исходя из того, что пока ещё
«Полотно» увидит свет, а «текстики» для «Мира...» могут появляться на свет тут же. «Каждый день» - если
точнее.
И появляются. Не ждут, пока их употребят в чём-то «грандиозном». Тем более, что они могут и не дождаться –
как многое и многое из рабочих тетрадей.
В том, что некоторые записи годятся и туда и сюда, и даже одновременно, наверное не должно вызывать
удивление.
Может быть, это лишнее подтверждение того, что автор пишет всю жизнь одну длинную книгу. Что бы ни писал.
*
Почему что-то относишь в «Мир…»?
«Вместо всего – улыбка. Во всех ролях. Магическая улыбка. Она заменяла ей всё. Никто так и не узнал, была ли
она талантлива, было ли за этой улыбкой что-то. И роли её не мешали улыбке, они подбирались к улыбке. Она
ею закрывалась от всего в жизни. Оберегающая такая у неё улыбка».
Это что-то случайно понятое. Если определить его в «Полотно», то придётся доказывать сказанное фабульным
действием. Но часто этого-то делать и не хочется. Доказывать, развивать, объяснять… Когда можно вот так – в
две строки. И ничего уже не напутаешь, не наврёшь.
*
«Она еще не успела потратить молодость».
Пожалуй такое в «полотне» будет выглядеть несколько претенциозно. Самое место - «Мир...»
Хотя это почти по-платоновски – что называется, зрить в корень.
У Платонова такое на каждом шагу. Но то у Платонова!
*
И еще. Выбор между «Миром…» и «Полотном».
«Приснилось, что Варвара звонила. – Чего бы ей звонить? – Забыла. И не успела удивиться».
Помещаешь в «Мир…» Тут сохранится подлинность, реальность происхождения диалога. Не выдумка, а
реальные старушки из Предтеченского садика. А в «Полотне» это будет казаться просто эксцентричной
выдумкой.
*
Может быть, пора уже окончательно согласиться, что другой, такой возможности, «говорить о сути», какая есть в
«Мире...», ни в каких «полотнах» не представится.
Проблемы «полотен»... Затруднения с разговорами по существу. Фабульные коллизии, фабульное притворство,
которое надо протаскивать через авторский здравый смысл...
В «Мире...» всего этого как бы не существует. Там есть столько укромных закоулочков для «сути» на разные
интересующие темы!
И все же «полотна»... От них не отказываешься и не откажешься. «Полотна» дают ощущение живой жизни. А от
«сути» иногда и даже часто устаёшь
*
«Мир...» и «полотна». Хоть какие. Разного рода тексты подходят к ним. В полотнах не может быть никаких
красивостей, сверхпафоса, красноречия, афоризмов...
Вещи, не годящиеся для полотен - что-то сверхбытовое, надбытовое, не обыденное...
А в «Мире...» все это как-то приживается.
Вот это, к примеру, никак не представить в беллетристике:
«Если те «оккультные» невероятности – правда, то что же тогда музыка? Это было бы гарантией
неисчезновения музыки. Этого было бы достаточно. Это было бы огромное облегчение в этой жизни. Пусть
даже ничего другого и не будет. Только бы музыка. Вмещающая музыка. При всеобщем бессилии».
Разве что поручить озвучить это очень странному персонажу.
4

*
ОМ, «Шуба».
«…Шкловский, бывало, пойдёт в этот лес и вернётся с несметной добычей. Затрещит затопленный
канцелярским валежником камин, а хозяин разбросает по глянцевитым ломберным елисеевским столам и на
кровати, и на стульях, и чуть ли не на полу листочки с выписками из Розанова и начнёт клеить свою
удивительную теорию о том, что Розанов писал роман и основал новую литературную форму».
*
Может и это что-то романоподобное. Мозаика. Взорванный, рассыпанный роман...
Спросонья в этом усматриваешь что-то действительно имеющее какой-то смысл.
Хотя тут скорее «несобранный» роман. Это правильней. Чтобы что-то взорвать или рассыпать, надо это иметь в
целом виде.
*
А что-то вообще можно рассказать только в «Мире...» и только в виде мозаичных, рассыпанных, разбросанных
текстов. Больше никак.
Будто кто-то обронил. Случайно.
*
То новое качество в сравнении с другими текстами, которое пытаешься осознать в «Мире...» Это не сокращённый
по необходимости, не ужатый по какому-то количественному критерию большой рассказ. Здесь должно быть так
же просторно как в любом другом жанре - хоть в рассказе, хоть в романе. Здесь ничто формальное, не по делу, не
должно стеснять... В общем-то есть два варианта понимания. 1. Это текст с таким масштабом видения. Если
приглядеться, приблизиться, то это роман, повесть, эпопея - что угодно. 2. Это фрагмент целого. Такой фрагмент,
опять же, свободный, не стесняющий полёта, которого достаточно, чтобы ощутить полноту предполагаемого
целого. Умение в рамках небольшого текста давать ощущение какого-то большого предполагаемого целого.
*
Это еще и самая естественная для некоторых типов авторов книга. Естественная для авторов, которым некогда
писать, некогда составлять многоходовые, многоплановые, эпопейные романные композиции.
Ну и мозгов не хватает. Все вместе.
Самое ненасильственное авторское изделие. Только то, что далось. Пониманию.
*
Перетаскивание текстов. Некоторых из них. Они равно годятся для «полотен» и для «Мира…»
Не обращать на «Мир…» внимания? Черпать? Пока еще «полотно» увидит свет, а «текстики» появятся на свет
вот-вот.
Казалось.
Появились. Не все и не сразу, но появились.
В том, что они годятся и туда и сюда, и даже одновременно, есть что-то удивительное. Может быть, это еще
одно подтверждение того мнения, что пишут всегда одну длинную книгу. Что бы ни писали.
*
Повседневная ситуация. Жалеешь что-то для «Мира…» Чаще пишешь не для «Мира…», не специально для него.
А иногда текст будто особым образом заканчиваешь как бы специально для «Мира…»
Эта особенность некоторых текстов - их законченность, когда текст подготовлен в «Мир…» Тогда-то и кажется,
что всё это, помимо «Мира…», ни для чего не может пригодиться.
*
Может быть, «Миром...» надо пользоваться с большей пользой для «полотен». Это не просто только что
привезённый на производство необработанный материал, а уже что-то вроде заготовок.
Не жалеть всего этого добра для «полотен». Тем более, что можно и в «Мире...» продолжать всё это держать.
Кому это может помешать! Кто вообще это будет так уж скрупулёзно рассматривать, подмечать, оценивать...
Можно делать что угодно. Никто не указ!
*
В «Мире…» есть «актёрство». «Законченные» тексты иногда исходят от «лирического героя», иногда это
авторский текст, а иногда будто представляют каких-то набранных со стороны персонажей. Притворяешься за
всех.
*
Ну и еще одно обобщённое представление о «Мире…»: это как сборник новелл. То есть между текстами самый
минимум связи. Связь есть – это сборник все-таки, но она почти неуловима.
Природа законченности текстов «Мира…» - «малопрозовская».
Вспоминаешь «фрагментарную прозу» из статьи Горалик.
5

«Стилистически фрагментарная проза отличается в первую очередь концентрированной образностью. Само
понятие “фрагментарности” подразумевает: текст вырван из целого — и это целое постоянно в тексте
присутствует, настолько сильно, что читатель как бы прозревает его сквозь осколки ситуаций, имен,
описаний, мест, сюжетов. Лаконичность фрагмента — иногда почти афористическая — напоминает о
традиционной малой прозе Японии и Китая, с её исключительной ставкой на образность и всеохватность в
рамках одного, очень короткого, очень частного текста».
А на очереди и Розанов с его «Коробами». С ним надо тоже раскланяться…
*
А Цветаева! А Катаев! Шкловский, Козинцев, Олеша... Как без них!
Отдельный поклон, конечно, Козинцеву и его «рабочим тетрадям».
Надо раскланяться. Хотя бы находу.
*
И как особо не вспомнить грустного Юрия Карловича! Ведь он и раньше был на примете – еще до того, как к
«малопрозовским» текстам появилось сознательное отношение.
«Прощание с миром». Перелицованная Б.Ямпольским старая книга «Ни дня без строчки».
«Современные прозаические вещи могут иметь соответствующую современной психике ценность только
тогда, когда они написаны в один присест. Размышление или воспоминание в двадцать или тридцать строк максимально, скажем, в сто строк - это и есть современный роман.
Эпопея не представляется мне не только нужной, но вообще возможной.
Книги читаются сейчас в перерывах - в метро, даже на его эскалаторах, - для чего ж тогда книге быть
большой? Я не могу себе представить долгого читателя - на весь вечер. Во-первых - миллионы телевизоров, вовторых - в колхозах - надо прочесть газеты. И так далее».
Довольно бесспорные вещи, и в то же время, по-всякому бывает.
И вот его книга - «собранные» за него в что-то целое тексты.
Олешу втиснула в это жизнь. Заставила в этом проявиться. Раз уж другое ему не подходило никак.
«Она смеялась, потому что я был мальчик, а она девочка, и между нами появился стыд.
Стыд был другом, а не врагом. Со стыдом было приятно быть вдвоём. Он многое рассказывал, многое делал
такое, что, пожалуй, он был наиболее милым другом в те годы».
Там же, где и Катаев.
В Одессе.
Одесса, Олеша, Катаев...
«Пусть я пишу отрывки, не заканчиваю - но я все же нишу! Все же это какая-то литература - возможно, и
единственная в своём смысле: может быть, такой психологический тип, как я, и в такое историческое время,
как сейчас, иначе и не может писать - и если пишет, и до известной степени умеет писать, то пусть пишет
хоть бы и так».
«Мир...» на этом построен. Это давно принято как аксиома.
Именно что «такой психологический тип»! Не отвертишься. И надо ли?
*
Будто пытаешься словесно вмешиваться в жизнь. Своими настойчивыми попытками понимания.
Одно простое – схоластическое - понимание распадается на множество.
Словесная работа будто усложняет мир. На самом деле это мир открывается в больших подробностях, в
усложняющихся взаимосвязях. У простого кухонно-схоластического понимания оказывается - будто бы даже
бесконечная - глубина.
*
Только схоластические мысли… Предпочтительно. Они только и поддаются фиксации в записях. Не научные, не
аналитические, не синтезирующие… Только что-то случайное. Залетевшее в сознание. И пойманное. Иваномдураком. За схоластический хвост.
*
Только лирическая схоластика. По преимуществу. Это наиболее точное определение сути этой работы. Для
остального нужны другие мозги.
*
6

Схоластические впечатления. Иногда это чувствуется как все перечеркивающий недостаток. Неисправимый
недостаток. Можно только все порвать, сжечь, выбросить... Как что-то бесполезное, замусоривающее реальность,
«пудрящее мозги».
*
К вопросу о других названиях для «Мира...»: «Схоластические заметки».
*
Наверное некоторые сиюминутные записи портятся при их «освоении». Портятся уточнениями, упорядочением,
правильным словоупотреблением.
Гаснет, сходит на «нет» первоначальный импульс.
*
Смысл – за словами, вместе со словами. Иногда поспевает за словами, иногда нет. Подбираются слова, и в них
уже угадывается смысл.
Словесная алхимия.
*
Словесный подход к реальности. С помощью слов – проникновение в суть. Вроде – а как же иначе! Но и что-то
ещё. Пока ключик словесный не подберётся, замочек смысла не открывается. Может быть, нюанса этого смысла,
какого-то поворота, ракурса этого смысла...
*
Бесчисленные попытки словесной интерпретации. Мысли о реальности – сквозь, через словесную завесу,
нагромождения, завалы... Пока не найден словесный эквивалент предмета мысли, ничего и нет. Нет самой мысли.
А не так как принято считать: «мысль изречённая есть ложь». Нет никакой мысли. Нечему превращаться в ложь.
Уже обретши словесную плоть, мысль, то есть её словесный эквивалент, может, конечно, быть чем угодно, хоть и
ложью. Но до этого еще дожить надо. К мысли еще надо протолкаться через слова!
*
О мире ничего нельзя сказать сразу, одним махом, в лоб… Его можно только выедать, протравливать текстами,
чтобы он под их влиянием проявлял себя сам.
*
Попытки «обдумывания» формы. Вернее, обдумывания того ожидаемого нового качества содержания,
порождаемого этой именно формой. Упрямо тянешь эту форму. Упрямо, напряжённо, почти уверенно. Будто, в
самом деле, ждёшь какого-то света в конце туннеля. Должно же это привести куда-то.
*
«Мир россыпью». Это можно посчитать за еще одно – запасное – название.
Калейдоскоп чужих жизней, проходящих мимо. Со своими мыслями, словами, отношениями, понятиями...
Какие-то переклички между текстами из разных мест «Мира...» можно при желании отыскать, но все равно мир,
если, конечно, снисходительно согласиться, это он и есть, в самом деле, представлен как будто в рассыпанном,
разобранном на части виде.
И его отдельные элементы лежат на полочках как на складе. Уж не сказать так сразу чего.
*
Склад литературных запчастей для какого-нибудь романного детища? Изначально и было складом. Может быть,
таковым и останется.
*
И все-таки что предпочтительней: «Мир…» - то есть нечто из осколков рассыпанной, разобранной на части
реальности - или то - привычное, сотканное, собранное по случаю, большое, населённое, фабулизированное,
тёплое, длинное - притворившееся - сладчайше - реальностью?
Наверное выбор всегда есть.
Как у Иван-царевича на распутье.
*
«Фрагментарная» или «фабульная» проза? А если так: «фрагментарно-фабульная»?
*
Душу ласкают воспоминания о простых, в общем-то, вещах. О простых и глубоких. Хочется назвать несколько
имён, но не разрешаешь себе. Ни к чему это сейчас.
Может быть, это есть главное «оправдание».
7

Воспоминания о неперебиваемых впечатлениях. С этим живёшь жизнь. Это всегда остаётся последним
утешением. Будто это принадлежит тебе. Будто это каким-то образом стало частью тебя.
Будто это возможно - стать по нашему желанию частью того мира, который начинается справа или слева от
серого «распутного» камня.
*
С этим – чужим, но уже укоренённым в душе, принятым с благодарностью как своё – живёшь.
Как отрываться от этого для собственного, бездорожного, на удачу, движения, куда глаза глядят! Страшно!
Как променять это укрепляющее и утепляющее существование в мире несомненного на «Мир…»! С его
прерывистостью, неизвестностью, сомнениями, отчаянием…
И все-таки идёшь в «Мир…» Куда ж еще?
Что-то толкает. Из тёплого, гостеприимного, но чужого дома на улицу. В неизвестность.
*
Возможности «Мира...» Это же практически ничем не ограниченное пространство! Вместилище! Что-то нонфикшн может соседствовать здесь с чем-то любой степени художественности. Все можно! И никто не указ! И все
к месту!
*
Не остановиться. В этом нанизывании коротких историй. Не наступает насыщение, будто собираешься
переписать весь крещёный и некрещёный мир. Истории быстротечны и скоротечны. Они моделируют ощущение
от скоротечности жизни. Не помнишь все слова, мысли, чувства. Только что-то. Этого хватает на короткий текст.
*
Может быть, главное достоинство этих историй в их краткости. Отрываешься от краткости, и теряется главное.
Смысл, ощущение, идея, интонация... тонут в словесной массе.
*
«Мир...» Коротко? Да, коротко. «А вдруг не дослушают! - не оставляют опасения. - Вдруг у них не хватит
терпения!»
*
Еще одно название вместо «Мира…» Если таковое понадобится. Если никакого «Мира» не «соберётся».
Название: «Ненаписанные рассказы». Или совсем просто: «Ненаписанное».
*
Расписывать «Леди Джейн» в что-то более-менее обширное?
«Леди Джейн.
- Скажи «Леди Джейн». Ну, скажи: «Леди Джейн». Я тебе тоже ничего не буду говорить… Скажи «Леди
Джейн».
- Леди Джейн.
Нет, пусть так остается! Ведь понятно, о чём это.
Отправляешь в «Мир…».
Оставляя в стихоподобно малом виде.
*
Темы для ненаписанных рассказов. Или кратко записанных рассказов. Выпаренных рассказов.
«Сухие», как бывает сухим молоко. Можно развести водой. Но почему-то не хочется. Может быть, это придёт
когда-нибудь. Такая потребность - разводить на воде. Во всяком случае, этого бывает достаточно, чтобы начать
что-то более обширное и традиционное. Да так иногда и случается.
*
А ещё лучше - конспекты рассказов, которые не стал бы писать. И именно потому, что в этом нет смысла. Они
«самодостаточны». Для чего же им быть большими, чем есть? - «Для внелитературных целей»?
*
Конспекты рассказов. Не написанные, а только кратко, конспективно схваченные в виде неких «заявок»,
рассказы. Потому как писать много и подробно никогда не было охоты. После того, как уже втиснул все самое
важное, существенное в текст. Все необходимые подробности. Теперь всё, вроде как, и так понятно. Без лишних
слов.
*
«Обо всем переговорено, - как сказал один киноперсонаж. - Все, в общем-то, известно. Устаёшь от слов».
*
8

«Сокращая рассказ ещё более, приходим к повествовательному эпизоду - конспекту рассказика, прямому
подобию дневниковой записи, каковые очень часто встречались у прозаиков прежних времён. Однако чаще всего
такие фрагменты вполне самодостаточны, они вовсе не предполагают развёртывания не только в «Анну
Каренину», но даже в рассказик Нилина. Например, как это происходит в потерявших заглавие миниатюрах
С.К.: «Белобрысый мальчик...»
*
И при этом предполагаешь «Мир…» как нечто цельное. И его надо писать, его надо разрабатывать… «Петь этот
мир». Пропевать. Как акын. На это нужен, может быть, ещё больший подъем духа.
*
Это не описание. Это воссоздание мира. Приемлемого. Не вызывающего рвотного чувства. Мира, в котором
хочется жить.
Условность. Воображённого мира.
Воображаешь все-таки не какой-то особый мир, воображаешь в себе самом некого «автора» некого
«приемлемого» мира.
Мира на каждый день.
Он, этот автор, пишет о том, о сём… О прохожих, о домах, о своих ощущениях, мыслях, о случаях… Ну как
обычно. И всё на своих местах. И ни в каком не розовом свете, а в обычном, природном.
Не экзотика. Не сказка. С «мостом от Ванькина крыльца до царского дворца».
Этот мир не воображаешь, не фантазируешь его, закрыв глаза. Забывшись. Что-то другое.
Нахождение в том, что есть, в этой, что ни на есть, нашей, без изъятий, в нервной и злой, в несправедливой и
неправедной, в бестолковой, абсурдной жизни некой бытийной сердцевины.
Нахождение опор и для писаний, и просто для жизни каждый день. В этом мире. В мире на каждый день.
*
Углубление в разработку «теории кубизма».
Это те жёлтые носки с подвязками накрест.
Воображение работает. Из пустяков, вскользь брошенных однажды, выращивается «теория».
*
Понимание вещей. Пытаешься определить для себя, в чем смысл этих «заметок», этих «выхватываний»?
В понимании. «Зрелища красоты и уродства». Уродства и все же - красоты.
*
И это надо понять. И это. Многое. Но и это.
*
Понимание, полупонимание, угадывание.
*
Соблазн «Мира...» Что-то схватить! Не вдаваясь в подробности – почти на интуиции. Именно, что «схватить»! И
выдать за подлинность.
*
Продолжение. «Мира…» ли, ещё чего-то… Продолжение этих мыслей, этих попыток куда-то прорваться, в что-то
въехать.
*
Успеть что-то понять… Раньше в этом намерении мало что смущало. Что такого!
Прошелестит. Легким, плохо осознаваемым словесным ветерком. Будто бы понимание.
Теперь этой лёгкости не доверяешь. Все это, может быть, только самообман, иллюзия... Иллюзия понимания. А
заодно иллюзия деятельности, имеющей ценность и цель.
Мысль пытается обмануть природу, обстоятельства, наклонности, способности, возраст, даже время суток.
Обмануть и пролезть туда, куда ее никто не звал, где ее не ждут.
*
Впечатления не от «слововыражений», а от какого-то нового, добавочного понимания, которое посетило. Вдруг.
Понимание – как реакция на информацию, на события, на проявления этого мира… Удалось это новое подумать.
А потом уже следует – «удалось так подумать!» В общем, вовсе не для красного словца все это.
*
Попытки понимать кажущуюся простоту повседневного мира.
*
9

Часто вместо полновесного, похожего на озарение понимания – его накапливание – словесное, построчное… Это
и становится неким результатом. Внутренним.
*
Понимание должно как бы происходить в процессе писаний. Ничего заочно понять нельзя. Как нельзя рассказать
некоторые вещи в двух словах.
*
Никогда нет ничего в запасе. Только пришедшая непонятно как, принятая со временем за опыт - терпеливая
готовность дожидаться прихода таких состояний. Как это? и что это? – чувствуешь, только когда это уже
произошло.
*
Эта наивная торжественность: понять! Скорее всего, так на полумысли-полуслове все и останется. Это не
закажешь. К этому не подготовишься.
Подгоняешь себя тем, что будто бы другим – уверенным, захлёбывающимся текстами, потоками слов - это дано.
Со стороны так иногда кажется. Они будто знают, и им не хватает только времени, чтобы все расставить по своим
местам.
*
Реальность. Её надо воспроизводить в подробностях. Понимая.
А если нет этого понимания?
Понимать или делать вид, что понимаешь?
Или убедить себя, что понимаешь?
Просыпаться и дрожать от ужаса непонимания.
*
Вкрапление реальности. Описание какого-то подробного факта. Когда встречаешь это в своём тексте, становится
весело приятно. Радость фотографа, который «схватил» момент. Украл его у сплошных, как стена или как
бетонный забор, будней. Щеколдин в прозе. Это тоже годится - в «теорию кубизма».
*
Кажется, можешь уловить какие-то нюансы в повседневности.
В повседневности - в этой главной человеческой жизни.
И эти «нюансы» и есть самое важное. Они выражают суть, которая вот-вот, тут, там… И не поймать!
*
Обретение смысла. Писать о самом важном. О мимолётном.
*
О Картье-Брессоне: «Формальных приёмов никогда не найти в его работах. Но какая-то тайна жизни,
стилистическая её красота и загадка, они присутствуют...» Не формулируемые вещи. Обходятся такими
общими словами. И с этим ничего не поделать. Если бы можно было «научно» рассказать, то не нужно было бы
фотографировать, писать романы, живописать…
«Тайна жизни». Немного выспренне. Но ближе можно ли подойти в формулировании? Выискивание по крохам
сведений о подобных вещах.
*
Фотографическое отношение. Ко всем одинаковое. Объекты. Равноинтересны. И молодые и старые, красивые и
не очень, «добрые и, должно быть, злые». Художественное отношение. Отношение творца к своим чадам.
*
Напряжённая мысль. Да. Но и расслабление. Расслабленные размышления. Улавливание, видение,
интерпретирование, нахождение этому места в том зазеркалье, почти навязывание миру своего видения. Да,
почти фотография в «Мире…» и буквально, физически фотография в «Blow up». Но при всей кажущейся
объективности процессов фотографирования и писания с натуры - это интерпретация, выхватывание,
преувеличение, навязывание…
*
Продолжение тех же мыслей. Вдруг понимаешь, что думаешь о том же. Хоть и предмет мыслей другой и
обстоятельства другие… «Вновь я посетил...» Поэтическая мысль. Необходимость понимать реальность. Хоть
как-то. Но понимать. Фантастика, чернуха, лирика... Это разные способы видеть и понимать реальность. К этому
ещё добавляются условности ремесла. Навык существования в разных реальностях. Как переключение ТВканалов. На выбор. Актёрство своего рода. И есть, конечно, как амплуа, пристрастия к тому или иному способу
понимания реальности.
10

*
Размышления над «Миром…», вспоминание его поминутно… То, что в нем, все же не увидеть на снимке, на
кинопленке. Это просто можно не уловить, не зафиксировать. Даже если попытаться, наверняка что-то пропадёт
при переводе реальности в фото- или кино- образ. Техника бессильна. «Это» можно дорисовать словами. Вот
зачем нужны слова. Лучше один раз хорошо и правильно рассказать, чем в сотый раз ничего не увидеть.
*
Сон. Экранизация метафоры. «Жизнь в чёрном свете». В самом деле, все видится как через тонированное стекло.
Но не просто видишь, но и чувствуешь, до отчаяния, мрачную беспросветность жизни. Утешает шум прибоя,
море, накатывающее волны на пустой берег. Идёшь и понимаешь, что не в силах превозмочь такое восприятие
мира.
*
Единство настроения. Не должно быть легко, легкоэлегично. Мир «наползает», давит, его преодолеваешь, ему
противостоишь, его превозмогаешь, с ним, в бессилии, миришься. Он неизбежен.
*
И нельзя говорить, что все плохо. Такой уговор. Все плохо и хорошо одновременно. «Тревожно и радостно».
У Тарковского про это же: «...жизнь тревожна и светла...»
*
Отбор реальности. Некоторые вещи будто и не существуют для N.
Ах, да, N. - это такой лирический герой. На букву N.
*
Становящееся литературой. Из жизни. Литература вдруг «допускает» что-то. Увидеть литературу там, где её
вроде бы не было прежде…
*
Увидеть что-то. Первому. Увидеть и сказать как Творец: «и это хорошо».
*
Куда-то идёшь дорогой «Мира…»?
*
У Акутагавы есть новелла, где автор говорит, что хотел бы написать «роман из тридцати с лишним новелл». И не
написал. Из-за зубчатых колёс в правом глазу. Проговорённый замысел чаще всего остаётся не реализованным.
Появляется какое-то необъяснимое препятствие в самом себе…
Но что же тогда «Жизнь идиота», как не «роман из тридцати с лишним новелл»! То же можно сказать в
отношении «Из слов пигмея».
Нечто, что спряталось в не осознаваемой памяти и потом вышло как ни в чем не бывало в пору «Мира...»
Акутагаву, кажется, никто не упоминал в перечне главных «малопрозаиков» прошлого. Но для автора «Мира...»
он появился задолго до первых подступов к «Миру...» Вот, кто зацепил и сориентировал. Уж раньше Розанова. И
теперь понятно, что Розанов вообще ни при чем. У него совершенно другое.
*
И Сэй-Сёнагон за 900 лет до него. Фрагментарная проза. Роман из тысячи осколков. Точнее ровно из 306
осколков.
Может быть, еще не хватало раскованности фантазии для обычного романа?
Фабульные осколки. Разбросанные без всякой системы. Не научились еще авторы беллетристическим хитростям,
не пытаются еще имитировать реальности, выдумывая события, разговоры, мысли… Все еще только начинается.
Эскизами к полотну.
Отдельные понимания и никакой общей пригодной для романа теории.
*
Это и есть «Мир…» И похоже, другое не дастся. Никакого беллетризма.
*
Тексты. Окончательные. Доведённые до литературных первокирпичиков. Что-то уловленное, схваченное словом.
Попалось. Как муравей в янтарной капле. Может быть, даже только оттенки смыслов или интонаций. И этого
достаточно. Устаёшь, раздражаешься от чего-то многословного, случайного, нахального, механического...
*
Стараешься не размещать текст без определённой «лирической» законченности. Послания.
11

*
Усвоение А.Р. «Клинок под лохмотьями». Достаточно острая, прошивающая всё насквозь мысль или
пронизывающее весь текст ощущение… Спрятанные – без этого уж никак нельзя – в словесный мусор. То, что
есть у А.Р. в каждой вещи. Стержень. Не всегда очевидный. И уж сразу не бросающийся в глаза. Он вдруг
показывается, выхватывается. Без этого ничего нет.
*
Достраивание «идеи» «Мира…».
*
Даже не в форме дело. А в чем-то более существенном… В принципе передачи ощущений…
*
Жизнь доведёт до этого, до таких ощущений, мыслей, состояний… И тогда только может начаться что-то, к чему
отнесёшься с доверием и уважением. А раньше – ни-ни. Пробка! Плавает себе на поверхности и не тонет.
*
Некоторое уже как бы и не «фиксируешь». Понимаешь, что это безнадёжное занятие. Очень «тонкое»,
мимолётное… То, что не поймать в слова...
*
И вдруг покажется, что многое возможно. Это похоже на обновление мира. Этот обновлённый мир. И вот этому
миру уже потребовались все те накопленные запасы фраз, мыслей, разговоров...
*
Кропотливая разработка, ощупывание в созерцательном экстазе. И будто находишь точку безболезненного
проникновения в понимание. Понимание находится под некой оболочкой. У понимания есть граница,
отделяющая понимание от непонимания.
*
Отношение. Выработка отношения. Поэтического. Литературного. Это работа кажется чуть ли не единственно
важной, единственно достойной траты времени. Мало отпущеного.
*
Воображать всё это стихами... Нахально. Сравнивать поэтический эффект…
«Может быть, это ещё и поэзия!»
*
Все-таки эти тексты сочиняются как стихи. Не с таким трудом, не с такими техническими трудностями. Но все
же. В них законченность стиховая. Ведь у поэтов не спрашивают, почему у них стихи в одну-две строфы. А то и
на строчки счёт идет. И этого более чем достаточно. Стиховая техника заставляет больше сидеть - работать - над
текстом. Это такая полезная для литературы особенность стихов. Может быть, ни для чего другого это не нужно.
Для чеканности, для сверхпродуманности и законченности.
А короткие прозаические тексты? Это лучше или хуже? Это не так изящно. Это более уязвимо. Но и более
естественно. И более честно в некоторых случаях.
*
Мир открывается. Чудо открытия чужой жизни.
*
Рильке. «Картины». Этого же. Поэтически этого же. К этому всегда пытаешься приблизиться. Удачно или не
очень. Это то, что даёт надежду. Увидеть мир таким. Написать его таким. Литературе всегда не хватало именно
этой глубины. Она вынуждена была скользить по поверхности фабульного понимания мира.
И вот Р.М.Р. Всегда ищешь такое - что-то сходное по ощущению глубины. Ох, как это трудно автору! Эта
отрешённость от всех обычных пустяков словесности и быта. Это ощущение чуда, украденной у Г.Б. тайны. К
этому надо идти и идти. К ощущению несомненности. Не просто «навеянное» - природой, временем суток,
сезоном... - а что-то едкое, проникающее в суть вещей.
*
Услышанное у Рильке. Что-то важное. «Серьёзная ирония». Проникновение. В мир, в котором остановилось
время. Игра всерьёз. Но внешне это никак не проявляется. Книги скромно стоят на отведённой им полке.
Неприметная в суете мира жизнь. Будто ходишь по городу со своими мыслями.
*
12

Маленькие эпизодики из жизни людей. Маленькие, человеческие…
Жизнь, состоящая из отношений. Бывает так трогательно эти отношения проявляются! Умилительно.
*
Фигурки «героев» «Мира…». Фарфоровые статуэтки. О некоторых уже давно написано, но их чуть ни каждый
день встречаешь опять. Странное к ним чувство. Они не знают о своём авторе. Неискажённое присутствие. Не
подозревающие ни о чем мирные граждане. Главное правило – не брать интервью. Не возмущать «зеркальные
воды реальности». Неискажающее присутствие автора в мире.
*
Часы за работой. Все-таки странные занятия. Улавливание. Вспоминание. Объяснение. Ещё много другого. Что
ждёшь от себя или от Г.Б? И лучше не бывает, когда что-то угадывается, понимается, объясняется... И хуже не
бывает, когда ничего не даётся. Стыдно. Чувствовать своё бессилие. Недопущенность.
*
Какой уж тут «холод творения»! При таком разнообразии творческих настроений.
*
Тень Сальери. Это когда кажется, что из однообразия приземлённых плоских мыслей не выбраться. И сам не
можешь выбраться и в себя не пускаешь что-то другое.
*
Ощущение катастрофы. Время ушло. И ничего не сделано. Не распрямилось что-то. Накрученное, заваленное
бытовой жизнью. Надо всегда «дописаться» до ощущения почти счастливого облегчения. Откуда что берётся,
трудно понять. Загоняешь душу в это. Как овцу в загон. Словами, поворотами, зигзагами мысли, сменами
настроений… Часто «защищаешься» как и чем придётся. В том числе и любыми текстами.
*
Мир открыт всем. И всюду. Вот он. Перед глазами. Его не спрячешь. Он большой. Он во всей красе.
*
Чтó же этот кусочек мира? Ответа добиваешься. Вопрос не снимается. Идёшь на приступ каждый день.
*
«Мир...». Авторский мир. Ему в нём хорошо. Достаточно этого или нет? Кто знает. Автору в нём хорошо, а
остальным?
Но как же это проверить? И как по-другому что-то делать? Если автору что-то неинтересно, то зачем всё? Что
вместо интереса?
*
Мир, увиденный глазами N.
Мы помещаем себя в осиленный нашими мозгами, умопостигнутый нами мир. Мы живём в этом нашем мире.
Мир через наше личное понимание. Никогда - реальный мир. Всегда мир - это коробочка нашего миропонимания.
Стенки коробочки подвижны, у каждого размеры - свои. Коробочка, чемодан, шкаф, комната... вселенная.
Трехмерные МХАТ-овские конструкции. Но можно уйти сквозь стену в какую-то сторону. Так многие делают.
*
Это, конечно, не воспроизведение реальности, это воссоздание приемлемого мира.
Мира такого вот понимания.
*
«Праздник, который всегда с тобой». Какой это только праздник?
Не то чтобы праздник, но некий подъем духа. Вне зависимости от обстоятельств внешней жизни. Там, где живёт
этот праздник, всегда хорошая погода. Как на морском дне... Обман? Обманчивое состояние? Как и все
остальное. Не больше и не меньше.
*
А чего же ещё другого? Разгадывание реальности. Не анализ, а именно разгадывание. Угадывание. И по
угаданному - воспроизведение.
Вдумывание, вчувствывание в реальность. Верно или неверно угаданная реальность...
Вот и Ф.М. в «Дневнике писателя» 1873 года: «Я люблю, бродя по улицам, присматриваться к иным, совсем
незнакомым прохожим, изучать их лица и угадывать, кто они, как живут, чем занимаются и что особенно их в
эту минуту интересует…»
*
13

То бежишь взглядом по строчкам, то пробираешься, напрягая внимание, все душевные способности, чтобы не
пропустить некий всегда ожидаемый момент. Что-то будто как обломится. Смыслом, ощущением... Вспышкой,
лёгким уколом, холодком. Понимания. Ждёшь. Не знаешь заранее, что это будет, к чему все эти первоначальные
слова, предшествующие тем, что еще только возможно придут вслед за ними.
Или не придут. Пока не разбираешь слов, пока все равно, какие слова.
Улавливание. Всего подряд. И конечно, глупо ждать сразу чего-то цельного.
*
Для начала все можно проборматывать. Начать с бормотания. Но, конечно, это не должна быть ровнотекучая
нерасчленённая масса. Не заклинания, не вязкое месиво. Как у некоторых нелюбимых авторов.
*
«Высказывания». «Обо всем». Разнородные тексты. Одни из них, действительно, - «ненаписанные» рассказы, но
другие – скорее «высказывания» по поводу и без повода. Можно сказать (говорить, высказываться…) обо всем,
даже если никто не интересуется твоим мнением. Разматывание мнения. Голос маленького человека.
«Почему вы высказываетесь, вы же не член худсовета?» - могут спросить.
*
Чего же ещё! Казалось бы. Идеальная форма для всего разнообразия высказываний. Ничем не стесняющая, не
ограничивает автора форма.
Что ещё нужно! Можно и куски полотен помещать, если захотеть. И просто что-то увиденное, понятое. Мнения,
тайны бытия и просто тайны... Пиши – не хочу!
Казалось бы.
*
И ещё один вариант писания. Почти случайный набор. С абзацами. И надо будет мучительно искать связь одного
с другим. «Мир вперемешку». Брезжащее целое. Целое из случайного. Хочется, чтобы был не склад вещей, а чтото единое, связанное изнутри, увязанное.
И ах, какое удовольствие никому ничего не объяснять! Как музыку не объясняют. Никакого ведущего-автора!
Закадрового объяснятеля. От одной мысли о такой глупости в дрожь бросает. Никакого рассказывания!
Кухонного вещания перед публикой. Никакого охватывающего автора! Куда-то ведущего. Начинающего,
ведущего и приводящего к концу.
Законченность вещи. Она ещё только началась, а уже думаешь о том, что она скоро кончится. В ушах голоса этих
неторопливых рассказчиков-ведущих. Окончательно знающих. В чём-то убеждающих. Втягивающих в своё.
И ещё. Другое. Никакой самоупоённой мемуаристики. Когда начинают собирать по крохам собственную жизнь.
Скрупулёзно. Мемориально. Будто в этом есть смысл.
*
Эта самая цельность. Мыслимая. Предполагаемая. В неё можно только верить. Её не ухватить. Текучесть музыки.
Может быть, ритм. Объединение ритмом. «Темпоритм восприятия мира», - так по-научному. Ритм. Напряжение
ритма. Музыка. Нарастание. Спад. Музыкальные формы. Темы и вариации. Разработка темы. Тематический
материал. Вариации на тему. Развитие темы. Тема рока. Тема судьбы… И так далее.
*
Это навязчивая идея. Попытаться сделать что-то непрерывное. Текучее. Перетекающее из одного отрывка в
другой. Думая о текучести, забываешь о том, что представляет собой уже написанное. Думаешь уже о другом. О
другом материале.
*
Выстраивание «Мира…». Вариации. Опять хочется чего-то музыкального. Утоляющего жажду. Хочется уже
месить эту массу. Толкать ее, скатывать. Чего-то от неё добиваться, а не просто готовиться к ней.
*
Одна большая, развёрнутая в бесконечность мысль...
*
В конце концов, начинает-таки казаться, что в «Мире…» есть что-то цельное. И все истории как одна семья.
Может быть пчелиная семья. И отдавать их в какой-то другой текст – значит отдавать будто бы лишних детей в
чужие семьи. Не будет им там хорошо. Они из этой пчелиной семьи. Каждый сам по себе, но все же из одного
дома.
*
Может быть, с самого начала надо было тщательней, глубже работать над «Миром…». Все-таки больше
оказалось «попутных заметок», чем чего-то литературного... «Мир…» не «решён». Должно это быть просто
«объяснением» или чем-то большим?
14

Большее - это вот что: «Брак»:
«На другой день после свадьбы он выговаривал жене: «Не следовало делать бесполезных расходов!» Но выговор
исходил не столько от него, сколько от тётушки, которая велела: «Скажи ей!» Жена извинилась не только
перед ним - это само собой, - но и перед тётушкой. Извинилась возле купленного для него вазона с бледножёлтыми нарциссами...» (А.Р.)
А спроси, почему это? - не ответить.
*
Это может напоминать коллажи и аппликации Ковалова-старшего. Что-то изначально несвязанное - связывать.
Нанизывать на одну нить то, что по своей природе, по происхождению разное.
*
Иногда будто не рассказывание, а запутывание. Но проще не скажешь. О многом даже и так – запутанно - не
рассказать. Нужны сильные средства. Может быть даже, поэтические средства. Поэзия, как известно, появилась
специально для этого - для невыразимого другими средствами.
*
Иногда что-то давно понятное становится вдруг особенно понятным.
*
Жизнь перебивается снами. В том числе и «творческими». Без снов в жизни остаётся мало утешительного.
*
Добавлены названия. «Для дополнительной интриги», - так сам себе формулируешь.
О заголовки будешь спотыкаться. Четыре-пять строк и опять новый заголовок. Кому это понравится! А с другой
стороны, заголовок - это как паспорт. Он узаконивает текст. Заголовок требует законченности. Его можно
написать и забыть о нем. Он будет жить сам по себе. Можно пробовать и так и не так.
*
С удовольствием понимаешь что-то спасительное для этого мира.
А если наоборот, то… То считаешь, что просто не выспался, что была трудная неделя, «что болен и устал»… Что
не хватает мозгов, мудрости, доброты, терпения, мужества, изобретательности… Считаешь, что опять ничего не
понимаешь в этой жизни.
Относишь все плохое, безнадёжное на счёт собственного несовершенства. Временного или природного.
Неколебимая, почти маниакально, уверенность в Богоданной чудесности этого мира.
*
И других тянешь в это же. Проповеднические мысли. Уберечь, предостеречь, рассказать, что все если и не
правильно, то преодолимо, оборимо, проживаемо…
Какое они к этому имеют отношение? Такое вот. Они есть. Их нельзя не учитывать. Неучитывание «их» так же
относишь к своему временному или патологическому несовершенству. Или всё вместе, или никак. Конечно, и в
мыслях нет - набиваться в спасатели…
Всего этого - такого вот отношения к жизни - тонкий слой. Чуть возьмёшь глубже, и ничего уже не найдёшь.
Знаешь это. Опытным путём. Знаешь, что нужно вовремя остановиться.
*
Их надо не то что спасти, а как-то перетрясти. И себя с ними вместе. Чтобы почувствовать взаимосвязи всего со
всем, чтобы понять хоть на миг, что это один мир. Услышать его нестройный голос.
«Ощутить то, куда зовёт этот мир неумолимый рок».
*
«У меня не выяснены счеты...» со счастьем, с глупостью, любовью, верой, красотой, воспитанием, старостью...
Темы для «Мира...» Весь набор.
Выясняются счеты.
*
«Мир…» – как набор контейнеров для размещения разнородных отходов. Для каждого вида – свой.
Вот и «Политические разговоры»... Туда сбрасываешь самое обезнадёживающее, неперевариваемое, давящее,
беспокоящее… Можно было бы даже и без названий – навалом, подряд. Лишь бы «разместить» этот вид отходов
жизнедеятельности и на время забыть о нем.
*
Объясняешь, как надо писать «Город».
Не предвзято, не из утомлённого и раздражённого сознания… Впрочем - как получится. Автор, конечно, должен
как бы парить над этим, не быть замешанным в эту жизнь, но...
15

Ничего нельзя писать просто так - без особого чувства. Иначе наврёшь.
И ничего не менять в увиденном мире? Так не бывает.
Меняешь! Хоть на одно только неуловимое чувство.
*
«Книга разговоров». Тут неожиданно находишь сочувствие, понимание и даже помощь в теоретическом
обосновании ценности начинания. Которое, оказывается, и не начинание, а давно уже известная вещь.
Р.М. Фрумкина. «Психолингвистика»:
«Нередко, однако, изучая речь, мы записываем её в естественных условиях. (…) В результате на плёнку
записываются тексты, составляющие материал для изучения разговорной речи (вы увидите, что самые
обычные разговоры представляют собой захватывающее чтение…»).
(Ревекка Марковна Фрумкина — московский лингвист, психолог, эссеист, автор более двухсот научных трудов).
*
Разговоры. Разнообразные. В том числе полусумасшедшие. Когда кажется, некому все это говорить.
Как-то слишком многое сносит в эту – разговорную – сторону.
«Книга разговоров», «Политические разговоры», «Детские разговоры», «Беседы с Ангелом»...
Диалоги. В традициях древнеримских греков.
Без этой формы выражения, бывает, ничего не сказать. Не объяснить.
И не понять.
Именно диалоги. Театральные. С определёнными, разными - по ситуации - персонажами.
Или с зеркалом. То есть «avec soi-même», но с каким-то раздвоенным. Не тождественным себе.
*
Улица: «Вообще, золото старинное, с противовоспалительным действием...»
Сказка о потерянных словах. Им не жалко слов. Они тратят их, не задумываясь, на разговоры. А тут неприметный
гражданин с блокнотиком ходит за ними или мимо них, подбирает слова, фразы, диалоги, запоминает
неповторимые интонации и записывает, записывает...
Совсем как те персонажи из детской сказки о потерянном времени.
*
Подборка «Но всем понятно». Эти примеры практического мыслевыражения граждан...
Примеры эти множатся без конца. Что же делать! Люди, как хотят, так и думают. Так наверное проще.
И, в конце концов, всем же понятно!
*
«Старость». Отстранённый взгляд.
Это то, во что никак не можешь вдуматься.
Может быть, таким приёмом - многоразовыми, с разных сторон, быстрыми, покадровыми, эпизодными
взглядываниями - можно достичь какого-то подобия понимания.
Мысли опять приходят к фотографии.
*
И не только это. Почти ничего нельзя понять с одного раза. Можно собрать какое-то понимание по частям.
Многозаходно. Известное, в общем-то, дело. По слабости мыслительного аппарата. Не могут схватить всё сразу,
не могут с уверенностью оценить многие вещи. Вот и пользуются таким инвалидным способом понимания.
*
И реальность как будто подгоняется под особенности человеческого аналитического мышления. Понять что-то и
потом продолжать стойко держаться этого понимания - человеку проще частями.
Реальность разбирается на умопостигаемые элементы.
Может быть даже, человек способен что-то понимать в этом мире только в результате серии упрощённых
приближений в тому, что и как происходит в реальности.
*
Совершенно отчётливая мысль, разрешающая все сомнения: пишешь «pour soi-même». Этот довольно нелепый
девиз помогал всегда сохранять интерес к работе и, значит, поддерживал способность к этой работе.
*
Не отступать от принципа: «для самого себя»! Поэтому «Окна…»
Поэтому и «Имена» должны быть в «Мире…». «Для самого себя». Может быть, ни для кого больше. Для
возможности мгновенно восстанавливать в памяти впечатления от авторов.
*
16

Поражающая «чужая жизнь». Когда она вдруг проглянет сквозь обычную непроницаемость обычного бытия. В
случайных словах, в лицах... Когда понимаешь вдруг в общем-то очевидное - то, что они переживают свою
жизнь, свою, не похожую ни на какую другую жизнь.
*
«Чужая жизнь», «литературная реальность» – фразы из Битова.
*
Утренние лица. Успеть еще и еще рассказать о них. Выдуманными историями. Больше, может быть, некому.
Уловить их случайные жизни в какое-то понимание.
*
Зачем эти чужие истории? Не потому, что надеешься развлечь публику... А потому, что там есть что-то не
сводимое только к фабуле рассказа. Что-то инвариантное вообще всем историям.
Что-то такое увидеть в жизни. Ощутить многомерность мира через ощущение другого – «не-Я».
Полнота мира. Мир из кого-то ещё, из многих. Мир твой и чужой одновременно.
*
Неузнанные... Это похоже на перебирание чужих фотографий, купленных в антикварной лавке.
Или подобранных на помойке.
«Чужая жизнь». В не чужой жизни так и такое не увидишь. Свидетельства их незаметной, никому, кроме них не
интересной жизни исчезают на Южной свалке. По соседству с ними. Они сами - на Южном, а то, что ещё на
какое-то время остаётся после них - на Южной. Рядышком. Это так издевательски откровенно и очевидно! В
Северной Пальмире.
*
У Бунина («Арсеньев») этот мотив:
«Случалось бывало, в каком-нибудь чужом доме взять в руки старый фотографический альбом…» «…
повышенная острота ощущения их самих и их времени. Что это за существа, эти лица? Это все люди когда-то
и где-то жившие, каждый по-своему, разными судьбами и разными эпохами…» «Сказка, легенда все эти лица, их
жизни и эпохи!»
*
«Бунинские» мотивы. Или «розановские»... А что возразить!
Розанов. «Уединённое». На первой же странице:
«Шумит ветер в полночь и несёт листы… Так и жизнь в быстротечном времени срывает с души нашей
восклицания, вздохи, полумысли, получувства…»
Все уже было. В том числе и «философские вздохи».
*
Не всегда удаётся добираться до понимания. До более-менее глубокого понимания.
Состояние понимания. Можно в это состояние входить, но потом тебя, как гостя, выпроваживают. Нельзя
понимать постоянно.
*
Смысл писаний. Зацепиться с помощью слов за понимание. Всего, что угодно. Даже любой мелочи.
Понимаешь чаще всего именно мелочи. И всё же… Мысль вдруг как прошьёт насквозь какой-то пустяк,
увиденный на улице. Зачем это пустячное понимание? Кто знает! Может быть, это утешает? Обретением смысла.
Оказывается, в конце концов, что на этом кончается вся литература. Никакого библиотечного, публичного
смысла она не предполагает. Только это пронизывающее, короткое, озаряющее яркое понимание. Пустяка.
И за то спасибо, Г.Б!
*
«Что Г.Б. дает, что Г.Б. позволяет открыть...» Так важно звучит. А на самом деле, что такого Г.Б. позволяет, что
даёт? Какие-такие тайны мироздания? Что можно было бы доверить человеку? Так... ерунда - лирические
семечки.
*
А вдруг слишком близко подошёл к тайнам мироздания!
*
«Сотворение мира» - балет Дариуса Мийо. Почти «лёгкий жанр», с саксофоном, с невнятными, почти джазовыми
мелодиями.
Так и «Мир… на каждый день».
Пустяки под названием «Сотворение мира».
17

*
«Мелочи понимания». Мир надо понимать не только в целом, но и по частям, в мелочах.
Недоступное пониманию. Или «недоступные понимания».
Как недоступны дорогие предметы в элитном магазине. Нет денег. Не подступиться.
Понимаешь что-то по мелочам. Одалживаешь понимание. Разживаешься пониманием.
*
«Мелочи понимания». Так можно переобозвать весь «Мир…»
«Мир на каждый день, или мелочи понимания».
Здесь все – мелочи понимания. Понимание по мелочи. Пустяки понимания. Понимаешь сущие пустяки.
Понимаешь какие-то бытовые ситуации. Через них будто бы понимаешь чужую жизнь. Не берёшься за
понимание каких-то навороченных теорий, ничего тяжёлого, муторного… Только пустячки. Легковесность.
Поверхностность.
*
Так с этой мелочью понимания можно и остаться. Эта мелочь не разменивается на какие-то крупные купюры.
Количество не переходит в качество.
*
Работа над «Миром...» Чего тут только нет! Все подряд. Даже кусочки мыслей. Малейшие движения мысли.
Которые не лень записывать.
Наверное так и должно было быть. Вынужденно. Всё - под не самый выдающийся интеллектуальный аппарат.
*
«Переиздаешь» дополненный и, одновременно, сокращённый вариант «Мира…» Готовишься к этому. Ревниво.
И, конечно, не можешь не убеждаться, что «все уже было».
«Сам Розанов прекрасно отдавал себе отчёт в жанровой новизне своих «Опавших листьев». В этой
изобретённой им форме он видел приговор традиционному роману, тот жанр, который должен сместить и
заменить роман, всю предшествующую литературу: «Иногда кажется, что я преодолеваю всю литературу. И
не оттого, что силен. Но “Господь со мной”. Это так. Так. Так» . Розанов не раз возвращался к мысли о конце
прежней литературы, о том, что именно в его сочинениях и положен ей предел: «…иногда кажется, что во мне
происходит разложение литературы, самого существа её. И, может быть, это есть моё мировое “emploi”
[призвание]… Явно во мне есть какое-то завершение литературы, литературности, её существа, — как
потребности отразить и выразить. Больше что же ещё выражать? Паутины, вздохи, последнее уловимое».
(А.Разумова . «Вопросы литературы» 2004, №3).
*
В самом деле, Розанов. И задачи розановские, и форма, и «стратегия текста».
«Зачем нам эта книга, и вообще - книги Розанова, его "Уединённое", "Опавшие листья" и вот теперь "Сахарна",
в которых "я" автора исследует окружающий мир? И не глобально исследует, а вот так, рядом, чтобы "руку
протянуть и прикоснуться" к тому, что ближе всего: семья, дом, чтение газет, писание писем, заботы о
пропитании детей, болезни близких, разговоры друзей, статьи, расчёты после получения трудно заработанных
гонораров. Чепуха, мелочь...» (T. Ирмияева).
Предисловие в «Сахарне». Почти буквально совпадает с тем, как это понимается «Миром…»: «Мелочи
понимания».
Раскланиваешься. Приподнимаешь шляпу. Будто в трамвае наступил кому-то на ногу.
*
И при этом в писаниях Розанова чувствуешь что-то неспокойное, изъязвлённое, отчаявшееся. Будто в горе он.
И еще то, что он понимал своё значение и писал об этом, и это на фоне изъязвлённости и отчаяния!
Эти его: «за нумизматикой», «на обороте транспаранта», «на Троицком мосту», «в постели ночью», «въехав на
Зеленину», «идя из клиники»… И опять «за нумизматикой». Будто так уж это важно.
Это все, чем он прикрывает своё отчаяние. Смахивающее на суету. Предкатастрофную. Просто уже не знает что и
как.
Может быть, это и нельзя называть словом «суета» - это поиски выхода. Как поиски выхода из горящего здания.
Не скажешь же, что это суета, суетность.
*
Розанов всегда обозначал себя. Вот он, вот его литераторские мысли – все без обману. Это он в этом мире. Это
именно «заметки по ходу жизни».
«Уединённое». Это литератор Розанов в этом мире – дома, на улице, «за нумизматикой»… Это он уединяется,
чтобы что-то записать.
«Мир...» - что-то другое. Автор где-то тут, но не видим, не узнаваем, не распознаваем… Невидимый, безвестный
автор предлагает читающей публике как бы художественную ткань.
18

*
Розанов более ядовитый. И поддевает реальность. Вспахивает ее. Переворачивает пласты.
А если считаешь бессмысленным это выворачивание жизни корнями вверх!
Таки впутался в выяснение отношений.
*
Вспоминается и Бунин, и Куприн, и Чехов, и бесчисленные другие… Беллетристы Тригорины. У них было время
писать свои рассказы. Было время прохаживаться с тросточкой, удить рыбу, соблазнять молодых девушек…
Пока жизнь медленно, тягуче, сонно тянулась мимо них. Что же с тех пор поменялось?
*
Розанов рассказывает уже последнее о своём мире. Подбирает последние крохи. Пока он этим занимается, мир
преспокойно катится к 17-му году. И всё это никому не нужно стало в одночасье. Все его умные мысли.
*
И опять по поводу названия. У Василий Васильевича скромно: «Уединённое». Или там – «Короба». У других «Осколки», «Фрагменты», «Заметки»… Все скромные названия уже расхватаны.
Разве что - «Простодушное». По созвучию с «Уединённым». Такого точно еще не было.
*
А может - «Бормотальное»? Это было бы оригинально и где-то соответствовало сути.
*
Фиксирование головных, мыслеобразующих импульсов, которыми живёт сознание. Импульсы! Мысли - это было
бы громко сказано. Это у Блеза Паскаля «Мысли», а тут мыслительные импульсы - осколки, полунамеки на
мысли... И те - возникающие по непонятным причинам. Почти неуловимые. Их надо хватать скорее за хвост, пока
они не нырнули обратно в что-то нерасчленённое, тёмное, непонятное...
*
«У других…» Сходные мысли, мотивы, предпочтения… Теперь это больше вроде как огорчает, чем радует. Всё
это трактуешь теперь как банальномыслие, поверхностность, неоригинальность…
«Вторичность» – вот ещё подходящее слово. Что хорошего! Все уже давно придумано и передумано. Другими.
*
«Но ведь у каждого всё своё!» - выныриваешь опять, не давая себе утонуть.
Конечно, это картина не мира в полной мере, а так что-то... То, что можно усмотреть из своего болотца, со своего
шестка. Соглашаешься.
Испытываешь облегчение оттого, что что-то понял, и оттого, что «прозвучало» именно твоё, не подчинённое
никому понимание... Будто это должно быть где-то учтено при «разборе дела» в «высшей инстанции». Дело
человечества.
*
И всё же, всё же… Равнодушие к чужому. Совершенно понятное и простительное. И всегда нежно так думается
про «своё». «И такое разумное дитё, такое прелестное…» Но у всех свои дети и всем некогда. Конечно, со
стороны видней, со стороны внятней… Думая над этим, можно сломать голову и ничего не удумать. Надо всё это
принять к сведению и «перестать уже переживать».
*
Все предыдущее. Оно лежит стопкой. Отговорившее и умолкнувшее. Разве оно может помочь? Или помешать?
Его будто и нет. О нём забываешь. Всё заново. Ещё ничего нет. Всё надо понять самому. Мир другой. И уже
другой, и просто у N. он другой. Ничего с этим не поделаешь. И делать ничего не надо.
*
И будто хочешь исправить чьи-то ошибки. Подправляешь всех подряд. Спрямляешь или, наоборот, скривляешь.
*
Не знаешь – плохо это или хорошо. Повинуешься авторским инстинктам.
Доверие к себе, как к автору.
*
«А вот зачем он такое написал? Такое и так».
«Это происходит всегда почти вслепую, без ясного понимания зачем? и как?
Может быть даже, это всеобщее.
19

Как-то писалось, как-то пишется. Зачем-то вступаешь на этот путь, и надо идти путем пишущего».
*
«Может быть, это будет очень странная книга».
Может быть даже, это хулиганство – выдавать всё это за литературу.
И может быть, ничего лучше уже не изобрести. Большей полноты не добиться.
При этой беспечности в обращении со временем.
*
«Жанр длинною в жизнь», - звучит как приговор. Длиной он в жизнь или нет, но когда пытаешься думать о
текстах «Мира…», не можешь определить для себя, что это такое, как это назвать, куда с этим въехать…
Этому найдётся определение. Если всё это пройдёт «литературой», а не чудачеством и патологией.
*
Забываешь, подлинны ли были чувства. А оправдаться можно только подлинностью переживаний.
Мир, разорванный на фрагменты, вновь собирается. И не сказано ещё очень много. Не решаешься.
Олитературенная жизнь. Это основной принцип. Жизнь, повёрнутая к читателю авторски. Мало того, что мир
показан глазами автора. Мир понят, мир освоен автором. Выстроено авторское отношение к миру. Всё, что не
поддаётся такому авторскому преобразованию, не выходит из недр реальности.
*
Ещё две тысячи пятьсот нюансов и вопрос будет обсуждён.
Как с перепиливанием бревна.
*
Перечень важнейших глав. Всё-таки главы… Не потянуть что-то более странное, ровнотекучее, требующее
свежего напряжённого непрерывного внимания. Требующее творческой мощи другого калибра. Наверное, это
должна быть другая книга. Не «Мир…» как он уже сейчас есть. Для этого не-«Мира» нужны особенные тексты.
Почти на одну тему, одной интонации, одной напряжённости.
*
И будто исчерпаны все возможные направления, все сферы. Мир укладывается в эту однажды принятую разбивку
разнородных текстов и не требует еще дальнейшей детализации или дополнений. За столько лет количество глав
не прибавилось. Что-то будто намечается, но не собирается до кучи. Недостаёт притяжения.
Что это? То ли психологически-авторский, то ли онтологический феномен. Странно, но факт.
*
Этот мир, изменчивый и странный. Зыбкость, странность, даже нелепость мира. Принять такое его состояние?
Показать, что, может быть, это и не надо преодолевать? Мир таков. Меньше насилия над миром, над жизнью.
Может быть, эти его нелепости - милые. Попытаться не злиться, не раздражаться от этого странного существа мира.
*
«Изобретение объяснений для литературы». Для чего она?
У скорее «свежеприхваченного», чем по-настоящему читанного Лосева-философа об этом: для того чтобы было
что-то выше жизни, выше бытовой жизни.
Охват. Охватывающий взгляд. У Лосева охват знаниями, наукой. Главное слово все же - понимание. С помощью
науки ли, с помощью литературы... Понимать происходящее. В том числе понимать то, что происходит с тобой. В
этом и утешение. Подаренное пониманием спокойствие.
*
Надо опять научиться рассказывать простые истории. Не громоздить теории, которые, будто бы, должны
оправдать все происходящее, а рассказывать простые маленькие утешительные и объяснительные историйки.
Лечебно-профилактические. Утешать, объяснять. Что сумеешь.
*
Маленькие рассказики - в утешение. О них думаешь иногда на ходу. Вдруг погрузишься в них, не замечая дороги.
Такими они должны быть. Иметь глубину. Чтобы в них можно было уйти на какое-то время. Не забыться, а иметь
возможность понимать что-то в устройстве мира, будто бы изнутри него.
Оживляешь в себе ощущение понимания и доверия к миру.
Мир не подавляет. Он прочитывается.
Он позволяет к себе прикоснуться. Как огромный дикий зверь позволяет это делать с собой.
*
20

Может быть, надо открытым текстом: «утешения». Этим же никто не занимается! Сильные агитируют за силу, за
бурю и натиск. Агитируют, пока у них хватает на это сил. Когда они делаются слабыми, им уже не до агитации за
что бы то ни было.
*
С «утешительности», помнится, начиналось. Книги и должны утешать. Это твёрдое убеждение.
Но «утешение» должно достигаться не утешительными словами, а объяснением того или другого. Когда что-то
начинаешь понимать, становится легче.
Таких целей никто не ставит. Может быть, это безумная цель! «Психиатрическая». Изнутри своего «психа» не
понять – хорошо это или плохо.
Но самого себя уже пытаешься лечить этим!
*
Книга утешений?! Чем же можно утешить?
*
Это еще и что-то схожее с «жалобной книгой». Есть куда пожаловаться.
Жилетка.
«Книга жалоб и предложений».
С жалобами – понятно, но какие это предложения? Что, собственно, предлагается?
*
Странный получается мир в «Мире…». Лирический. Лирический мирок. Ненаучный.
«Мир на каждый день». Как обувь. Или костюм. Надеваем его на себя с утра. И ходим в нем.
*
Есть, оказывается, и «Гарики на каждый день». Не только «Мир…» «Гарики и откровизмы»… на каждый день.
*
Неописанный мир. Непрерывный мир. Нестрашный мир. «Сей образ прекрасного мира…». Удивляющий мир.
Мир на каждый день. Объяснение мира. Мир в коротких текстах. «Мир чувственных вещей в картинках».
Лирический мир. Мир в лирических текстах. Привыкание к миру…
*
«Ну, назвали Васей, что теперь поделать! Не переименовывать же!»
*
Мир, изъязвлённый пониманием.
*
Всякий мир иллюзорен, всякий мир, в конце концов, может обмануть. Поэтому, хотя свой мир надо защищать, но
это надо делать до определённого предела и никогда - с пеной у рта.
Надо быть готовым усомниться в нем.
Надо быть готовым потерять его.
*
Для этого ещё придёт время. Но пока надо делать то, что делаешь. Чтобы тот, что-то значащий для автора и,
может быть, для кого-то еще, мир как-то остался. Сохранился. Хоть как-то. Ведь никому до него нет дела.
Правда, этот мир сильно изменится в словесном виде. И дело не только в особенностях «переводческой» работы,
но и в «переводчике». Которого его «видение» далеко иногда уводит.
*
Пишут не для какой-то там непременно «конечной правды» - куда там! - а чтобы за что хоть «зацепиться» в
понимании. За какое-то хоть понимание.
А «конечная правда»... Это, может быть, просто глупость. От недопонимания.
*
Иногда только понимаешь. «Тогда ты начинаешь понимать...»
*
Удача - это когда находишься «в понимании». Знаешь, о чем говорить, чувствуешь это. Или тебе подсказано. Не
мистика, а знание. Это знаешь. Почти несомненно.
Как в поэзии - ощущение понимания, мгновенного и ясного. Вспышкой молнии.
*
21

А что у нас с «полнотой картины»? Мира! Пробовать захватывать что-то ещё помимо того, что уже само как-то
прибилось? Для этого необходим более «формальный» подход к писаниям. Бери больше, кидай дальше!
Думаешь, что и такое возможно. Только вот зачем? Нет, претензий на всеохватность пока нет? И так
размахнулся! На непосильное.
*
Пристраивание бедных деточек - беспризорных мыслей.
*
Все-таки незаметно переключился на что-то, не предусмотренное заранее. На какие-то изыскания.
Попытка «Мира…».
Как в научных трудах: скромно: «Попытка…», «Пролегомены», «Некоторые вопросы...», «Особенности...»,
«Заметки…». Вот и у Монтеня очень скромно и с достоинством: «Опыты».
*
Смущает это смешение: малопрозовские «миниатюры» - с одной стороны и общие рассуждения, попутные,
поясняющие, дополняющие - с другой. Таких книг не бывает.
*
Текстики почти никогда не начинаются, если в них не предполагается некоего «поворота», некоего осложнения в
сравнении с простой записью каких-то бытовых фактов. Многое не записывается только потому, что ещё не
появилось это самое «осложнение».
«Мир…», «Мир…», а «Мира»-то никакого и не окажется! Один ветер. Хоть название меняй. Название и все
попутные, привязанные именно к «Миру…» мысли.
Это как, собираясь всю жизнь прожить в СССР, проснуться однажды в самостийной, незалежной.
Все сжалось почти в пустяки. Никакого такого величия, глобальности, спасительности, ожидавшихся от того
воображённого, нафантазированного «Мира…» не остаётся.
*
Предисловия к 2-м, 3-м изданиям… Так торжественно открывались труды учёных авторов 19-го века. Как
триумфальные арки на въезде в город.
*
Кажется, что энтузиазм по поводу «Мира…» почти иссяк. Потерялся.
Как объяснить, на что это похоже? Самому себе и объяснить.
Ощущение конца книги. Конца надежд. Конца привычной, наполненной, размеренной жизни…
«Но вот сейчас, сейчас Всё кончится, и автор снова будет Бесповоротно одинок...»
«Волшебная гора». Самый конец. «Où est madame Chocha?» И все остальное. Жизнь, болезнь, время. Время, в
котором надо навсегда затеряться. Тебе показали этот театр. Пьеса закончилась. Актёры равнодушно разошлись
по своим жизням. И это все. Сцена пуста. И будет пуста теперь всегда. И только в ушах ещё звучат голоса. И её
голос…
Сходство ощущений.
*
Тексты. Уже невероятно много. Незаметным образом. Неперевариваемо много! И что с этим делать?
Раньше не возникал такой вопрос.
Что делать с этим – по большей части – унылым пониманием?
*
И все же продолжаешь цепляться за «утешительные рассказы». Вспоминаешь то один, то другой. Вспоминаешь
то спрятанное в них, невыдуманное, усмотренное, понятое. Вытянутое из реальности, украденное у неё с
помощью слов. Наряженное в слова. Оно поразило тогда, когда ещё было неотделимо от реальности и теперь
поражает при чтении. То, что пришло из реальности с помощью слов. Поражаешься тому, что это есть в мире, что
мир таков. Мимо этого проходят, не замечая. А это вопиет, этим наполнен мир. Забываешь о литературе и об её
конце. Может быть, в этом главное утешение. «Авторское», правда.
*
«Авторские утешения». Годятся ли они всем? Не-«авторских» утешения не знаешь. Что поделать!
*
Через какое-то время кажется, что так и стараешься писать - непонятно и «скрытно». В действительности,
пишешь просто экономно. Пишешь для себя. «Расписываешь» все - только до первых признаков понятности,
какой-то хоть объяснимости и оправданности.
Бывает, что пульс «понятности» едва прослеживается. Чуть ли не пунктир. Это иногда подводит. Бывает, что не
поймать эту ниточку, не ухватиться за смысл. Не вспомнить, о чем была речь.
22

Но бывают тексты, в которых избыток объяснительности. Ну, там уж какие-то другие задачи. Словесные,
стилистические…
*
Откроешь «Мир…» и вдруг встретишь непонятные места. Пока они писались, в сознании была какая-то
дополнительная информация. Из свежих фактических вещей. Теперь это выветрилось из головы. И текст
непонятен. Это авторский дефект. Неумение писать так, чтобы в тексте оставалось все, что необходимо для
читателя, который, кроме этого текста ничего другого для понимания не имеет.
А посему: выбрасывать или нет? Избавляться от непонятного? А вдруг автор стремительно поглупел?
Это как правка юношеских стихов через двадцать лет. Глупость? Откровения, которые перестали открываться
взрослому и потёртому?
Жалко как-то.
Впору комментарии делать к текстам. Вот это о чем?
Игры.
Может быть, их друг от друга прятала судьба. Или позволяла им самим прятаться. Чтобы это оставалось на
уровне баловства или жалкого людского тщеславия. На уровне игр в славу, в заслуги, во вклад, в непреходящее
значение, в судьбоносность, в прорыв в неведомое... Можно долго перечислять эти детские игрушки взрослых
людей.
А ведь это о ЛН и ФМ. Отклик на то, что они не встречались в жизни. Прошли мимо. Судьба ли, они сами? Дали
себе послабление. Со всеми остальными они могли быть раскованными, ошибаться, шалить, заноситься, играть,
балагурить, балаганничать, фантазировать, мечтать, откровенничать… А в присутствии друг друга им было бы
намного сложней. Никакой игры бы не было. Скучно. Перед вечностью.
Ну вот, слава Богу, что-то восстанавливается. Но вопрос остаётся: нужны ли дополнительные разъяснения к
темным местам?
*
Многое уже и не помнится. Как это писалось, когда, при каких обстоятельствах? И где там реальность?
Старые тексты вдруг покажутся невнятными, слишком фрагментарными, банальными...
Ушло что-то из первоначального замысла. Читается как чужое.
И как чужое – будто не наполнено в достаточной степени скрытым, известным только автору содержанием.
А ведь, кажется, было! Ведь было! Но ушло, испарилось.
С этим не знаешь, что делать!
*
Долго все это тянется. Перечитывание каких-то мест. Изредка. Наугад. То тут, то там. Встреча со старыми, уже
почти, или даже уже совсем, незнакомыми мыслями. Раззнакомились за столько-то лет.
*
Как странно, что «Мир…» вдруг «принимает» то, что ещё вчера казалось неприемлемым, вычурным,
претенциозным…
«Мир…» в свете дня: нечто пустяковое, «бормотальное», с чем некогда разбираться. Ночное чтение – уже что-то
другое. Больше снисхождения.
Всё непрочно. Всё меняется.
*
Строишь «Мир…», а реальность его разваливает. Только-только что-то «возвёл», глядишь – камня на камне не
осталось.
*
Сомнения. Они никогда не заканчиваются.
Время от времени задаёшься вопросом: что все это? - бессмысленные выдумки или что-то соответствующее
действительности, правильному её пониманию?
Может быть, своими текстами порождаешь новые – дополнительные - недостоверности в этой жизни!
Навязываешь реальности что-то фальшивое, ошибочное, глупое...
*
Реальность изворачивается и не втискивается в определенность. И в субъективную правоту. Она насмешничает.
*
Боишься сдвинуться с этого – уже написанного. Боишься, что эта сотканная чудесным образом ткань порвётся.
Думаешь о содержании. Но содержание уже подарено в том виде, в каком оно подарено. Всё уже есть. И кажется,
что если сделать шаг в сторону, то всё пропадёт.
*
23

Наверное это не последнее предисловие. Воодушевление иссякает, как колодец, но потом в нём вода как-то
опять начинает поблескивать. И всё продолжается.
*
Что-то оставляешь как есть, несмотря на всякие не снимаемые сомнения. Находится утешение: будет, возможно,
еще очередное переиздание, и там можно будет что-то подправить. Выход должен быть всегда. Нельзя загонять
себя в угол.
*
Предисловие к восьмому «изданию».
«И все же «Мир…» - как оказалось – нельзя писать всю жизнь. Можно что-то подправлять, что-то уточнять и
немного добавлять, но целое уже есть, и его нельзя просто наращивать, растить, удваивать как ВВП, надувать как
шар.
Мир не так велик, как это без проверки казалось. Раз, два и обчёлся.
Мир может быть и бесконечен сам по себе, а то, что уже о нем собрано в «Мире…», - только его мыслимая
скромным автором модель, и она должна помещаться в человеке. Мир соответствует человеку.
*
- И прошли годы... И никого не удивил своим «Миром...». Ни «Миром...» ни миром.
- Ты будто жалуешься!
- Ничего, в общем-то, удивительного. Что тут жаловаться! Этот неудивительный мир...
- Ну вот! Так это мир такой?
- Не знаю. Пока не знаю. Ещё не знаю.
*
Прожил годы в «Мире…» Читая, исправляя, дополняя «теорию кубизма». Столько передумано в связи с
«Миром…»! Мало было просто сочинять текстики.
Разнообразные, многозаходные мысли по этому поводу.
Сколько вмещается в время! Мысли по поводу «Мира…» сбиты в кучу. На фоне бытовой пустоты эта
скученность бросается в глаза.
Жизнь в «Миру».
*
Вдруг начинаешь понимать, на что это похоже. Это - объяснение. Тому, кто там наверху, как всё бывает у нас
здесь внизу.
Обращение к Нему. Так, мол, и так, будьте снисходительны! Не всё так плохо с нами. Или, по крайней мере, с
конкретным лирическим героем.
Это многое объясняет. И упорство, достойное, как говорится, лучшего применения, и будто бы внешнее
спокойствие, с каким принимаешь всё случающееся или не случающееся.
И ещё. Человеку не всё можно объяснить. А Ему можно.
Можно, конечно, и не объяснять – и так всё знает.
Это как молитва - больше нужна самому человеку, чем Ему.
*
«Мир…» почти прекращается. Дописывается? Будто можно что-то в этой постановке задачи дописать. И тем не
менее «Мир…» практически не идет дальше. Видимо так устроена человеческая способность к восприятию
впечатлений, она кончается, у неё есть свой ресурс.
Конечность «мира»?
*
Одинаково-разнообразные тексты в «Мире...» Однообразие наблюдений.
Может быть, это специальный отбор – личностный. А может быть, так все в мире устроено.
И все зависит от сиюминутных впечатлений.
*
И сам мир, в конце концов, в известном смысле конечен. Его нельзя беспрестанно описывать.
Конечны - счётны - те мыслительные ходы, которыми мы владеем для понимания и объяснения повседневного
мира. А вариантов интерпретации – всего ничего.
И все же «Мир…» продолжается. Может быть, пока. Конечен-то он конечен, но до конца еще надо дойти.
А есть неисчерпаемые темы. Это то, что никогда не будет понято и объяснено до конца. Сколько ни обдумывай
это, сколько ни пытайся объяснить. Тут даже можно не называть, что это, - и так понятно.
*
Кажется, что этот «мир» вот-вот наполнится до отказа. Соберутся все возможные и необходимые мысли,
чувства, нюансы понимания... Текстовый «мир» обретёт полноту соизмеримую с реальным миром.
24

Это «вот-вот» уже неоднократно срывалось, и окончание откладывалось. Это чувствуется в последний момент
и...
*
- И вообще… Все эти заметки… Всё это не задевает времени!
- А должно?
- Что-то же должно происходить. В результате.
- Что должно происходить?
- Какое-то искривление пространственно-временного континуума.
- Во как! Чего захотел!
*
Еще о заметках «по ходу жизни».
Камо-но Тёмэй, «Записки без названия».
«Под деревьями
Опадающих вишен ветер
Не холоден
Будто и не с небес
Упал снег».
Чем не заметки «по ходу жизни»! Та же интонация.
*
Видишь всегда разные вещи. Видишь по-разному то, что видишь. Одно видишь, когда в голову и не приходит
что-то об этом писать. Другое видишь, когда вдруг ощущаешь, что это должно попасть в записи. Реальность
преобразуется на ходу. Видишь какие-то детали, которые связывают зрелище в нечто словесно оформленное – в
его словесную интерпретацию. Выдёргиваешь из сплошного информационного потока то, что нужно для той
интерпретации реальности, которую ты захотел воспроизвести в записи. Придаёшь реальности некую структуру,
организуешь реальность, связываешь разрозненное, отбираешь главное, характерное.
Короче, автор «на охоте» за реальностью все видит совсем не так, как видит просто не пишущий и не
помышляющий писать человек.
Известная вещь. Подготовленный зритель больше видит в живописи. И в других искусствах то же самое
Дело в готовности что-то увидеть в этом мире. Авторский подход к миру. Замечать что-то в непрерывном усилии,
в движении к пониманию. У неавторского подхода нет этого напряжённого усилия в поисках понимания.
Замечания и понимания.
Видят то, чего в жизни, может быть, и нет. Подгоняют жизнь под свои схемы и оценки? И это тоже. Не без этого.
*
- «Мир на каждый день», говоришь? А тут в «Ашане» чего только нет «на каждый день»! Ватные диски, творог,
сок, сметана, молоко…
- Смешно.
*
Иногда будто важно именно не «что», а «как». Не открываешь какие-то немыслимо мудрые мысли, а просто
находишь более правильные, более подходящие слова для уже известного, не раз «открытого».
Проскальзывание в старые смыслы. И будто заново их находишь.
*
Пятистрочный текстик, бывает, целый рабочий вечер.
На фоне набора разного рода беспокойств. От глобальных, до физиологических.
И тексты – как попытки воздействия на акупунктурные точки. Для снятия напряжения.
Такой хитрый, нетрадиционный способ. Воображается.
Раньше текстовая работа перекрывала большую часть беспокойств. Раньше. Теперь несколько иначе. Все как-то
стало обозримей. Не так легко стало обманываться.
*
«Вбрасывание» в «Мир...» всякого. В мир через «Мир...» Прятать там под ворохом нейтральных писаний. Разное.
То, что едва осмеливаешься впускать в сознание.
*
«Мир...» Здесь ощущаешь почти полную свободу. То самое – «никто не указа». Кому есть дело, кто добирается до
всего, что там появляется!
Это отчасти нехорошо. Даже в смысле элементарного соблюдения правил грамматики.
Но при этом обнаруживаешь, что некая уже ставшая привычной раскованность и даже «разболтанность» текстов,
которым «никто не указ», уже оприходована литературной практикой и даже в какой-то мере подверглась
систематизации в разных умных теориях «текстопорождающей деятельности».
25

«И. Мартьянова, «Кинематограф русского текста».
Авторша здесь, правда, навешивает умностей сверх меры, но из этого все же можно извлечь кое-что ценное.
Эти приёмы с абзацами, с разбитыми на предложения кусками как бы цельной фразы, многоточия и так далее.
Это все, оказывается, «ритмическо-графические» приёмы, которые давно и вовсю используются другими
авторами. И не только при написании сценариев, о чем пишет И. Мартьянова, но и в обычных прозаических
текстах.
Например, изобрели термин «строфоид» для обозначения разбития куска связанного текста абзацами.
«Перенос в строфоиде, как и перенос с строфе, выражает взаимообусловленность интеграции/дезинтеграции
текста, когда в разных строках оказываются композитивы – компоненты одного высказывания:
Мех бровями и опричниками –
царь Иван Васильевич...
Облик царя изменился.
Он осунулся, постарел.
И изменилась и речь царская.
Стала желчной,
язвительной».
*
Всегда, когда из импульса мысли не получается текст, вспоминается эпизод из «Андрея Рублёва». Когда
камнерезы рассуждают о испорченном, брошенном, «не получившемся» фрагменте каменного украшения храма.
Вздыхают, конечно, с сожалением. Но не считают это катастрофой. «В следующий раз получится». Будут еще
камни, будет еще работа.
Это нормально. Так и должно быть в любой подобно рода работе.
Знать за собой такое. Такое продолжение.
*
«Есть проблемы, которые можно решить только образно, словесно. Проблемы есть. Но решить их можно не
рассуждением, не анализом, а целостно».
«Так играет внутренним светом красота в добром лице. Это совершенно реально. И не для красного словца.
Эти вещи существуют на самом деле. После этого зрелища кажутся противоестественной глупостью обиды
на плохое устройство внешней жизни. У человека отобрали некую способность души нормально,
некатастрофично воспринимать жизнь. Кто отобрал? Мир, построенный самими людьми. Лицо светится
надеждой, ожиданиями... Чаще всего такие лица до 17-18 лет. Думаешь, хорошо, что есть и такой опыт».
Что-то находишь. Важное. Оно где-то находилось все время. В текстах. Тексты пылились в своих файлах, файлы
в папках, папки в других папках. На жёстком диске.
Годами не добираешься до всего этого. Но вот находишь нечто подобное и понимаешь, что уже давным-давно
нашёл важное и нужное. Но порастерял и даже забыл где, и даже забыл, что это когда-то было.
Так всё устроено, и по-другому в мире словесности наверное не бывает.
Ежедневные попытки словесного открытия мира! И все это – вновь открытое, только что понятое – оседает в
файлах, папках...
В чуланах, подвалах, чердаках...
А жизнь идет дальше.
*
После хорошего, «полезного» погружения на какое-то время в работу думаешь о том, что хорошо, когда уже есть
это - написанное, угаданное, замеченное, понятое, произнесённое, помысленное, уловленное…
Сознание, что где-то в ощутимой в реальности присутствует все это в виде каких-то текстов, даёт некое близкое
к «окончательному» утешение. Большего, кажется, и желать нельзя!
Отвоёванное у вечности, у хаоса, у небытия, у сплошной неосознанности жизни…
*
Тексты. Накапливаются, складываются, громоздятся, теснятся, повторяются, наслаиваются, бывает, противоречат
друг другу... Пребывают, полузабытые, невостребованные в толще растущей год от года словесной массы...
Ни больших обобщений, ни морали, ни выхода на какой-то более высокий, значимый, чем просто попутные
заметки, «заметки по ходу жизни», бытописание и пр., уровень.
«Плюшкин!» Такой взгляд на вещи. Допустимый.
*
Тексты для «Мира...» Они идут своим чередом. Без принуждения. Их совсем не нужно особо подгонять. Они
иногда не идут, конечно, не приходят. Но потом вдруг обнаруживаются. Оглянешься, а они уже оказываются
записанными. Удивляя своим появлением. Будто только тут – в уже записанном виде – и находишь их. Как детей
в капусте.
26

*
Примерно 250 мыслей в месяц! Ну, 250 не вполне, конечно, мыслей. Всего вместе – мыслей, зарисовок,
бытописательских констатаций...
Оказывается! Из года в год. Примерно с такой интенсивностью! Проверено.
И у каждой как бы мысли есть даже свой инвентарный номер!
Ну не смешно ли!
Тот, кто никогда не пытался такими подсчетами заниматься, даже представить такое не сможет.
Может быть, вообще никто о таких вещах не задумывается.
Может быть, кое-кого надо сдать в поликлинику для опытов.
Заметки, будто бы имеющие смысл для какой-то истории некого человека. Автора, в данном случае.
Кому эта история нужна, кроме этого отдельного человека! Это как с семейным архивом – фотографиями,
дипломами, письмами, открытками к праздникам... Все это интересно и нужно до поры до времени».
*
Игра с нелюбопытным, равнодушным читателем. Добавления в «Мир...» И эти добавления не предсказуемы. То
тут, то там. Каждый день. Кого угодно раздражит!
Но автор ничем не может помочь. Что самое забавное.
И есть способ вообще не раздражаться.
*
Мир был увиден в необходимых для «Мира...» деталях. Был очень активный период «мирособирательства». А
потом активность поубавилась. Автором, живущим в конкретном месте, в конкретной жизни «мир» как бы
«перебрался». Теперь чтобы найти что-то новое, нужно долго ходить, смотреть, добывать понимание. Золотые
россыпи кончились. Все как-то оказалось описанным. Увиденным и описанным.
Мир очень мал. А интерес к нему в человеке очень ограничен. Кончается и мир и человек.
Человек кончается раньше.
Старики начинают мыслить обо всем на свете как о конце мира.
*
«Мир...» Загадки, непроговорённости, вообще часто что-то понятное только отдельностоящему автору.
Кто ж это будет при случае в этом разбираться!
Это какой-то окололитературный планктон.
Такая форма авторской работы.
Чего только ни бывает!
*
Больше всего в «Мире...» упоминается понимание. И при этом автор сознает, что не понимает ни жизни, ни
женщин, ни мира в целом. Свое какое-то домотканое, доморощенное понимание, конечно, есть, но оно почти
религиозного толка. Это условное понимание, принятое на веру, употребляемое как такая личная вера.
Такой вот религиозный подход. Это когда принимают мир таким, как нужно по вере и, какой он на самом деле
этот мир, уже не так важно.
И есть какие-то конкретные локальные понимания ситуаций, слов, событий, поступков... Те самые
«мелочепонимания». И, к сожалению, нет целостного понимания. Вернее оно не вполне совпадает с
практической реальностью.
Но это никак не мешает. Ничему.
Такое вот понимание.
*
Надо бы «Мир...» почистить от простодушия.
На слух – двусмысленно звучит. Не поймёшь о каком мире идет речь.
Тот большой мир... Надо ли его чистить от простодушия? Может быть, простодушия ему и не хватает.
А вот «Мир...»... Эта сказочка... Утешительная, простодушная, бывает, что очень.
*
Оказывается, все это можно описать в каких-то неполных десять лет. С точки зрения литературы здесь уже
ничего интересного нет.
Может быть, в самом деле, конец литературы? В этом, в этом смысле.
Безвыходность такого понимания жизни, такой интерпретации её в русле русской реалистической литературы. Ну
еще один нюанс подметишь, подберёшь… Поиграешь иронией, грустным юмором, отдашь дань элегическим,
лирическим, романтическим… зарисовкам… И все. Уже на втором, третьем повороте ключ застревает или
прокручивается. Опять не тот ключ?
Неужели без «торсионных полей» или без чего-то подобного толстовскому религиозному сознанию не обойтись?
Без выхода из литературы.
27

Подпитка литературы, добавка нелитературной, внелитературной крови. Это практикуется. Это было всегда.
Набегами из литературного рыцарского замка в окололитературные окрестности. Поживиться. Пограбить.
Сколько унесёшь. Сколько дадут.
*
«Мир…» После того, как пробежишься по нескольким страницам, отложишь «труд» и задумаешься о том, что же
это такое: дурость или такая сверхсвоеобразная форма? И останавливаешься на ощущении, не формулируемом
отчётливо, что так все и должно остаться. Ощущение формы. И ощущение правоты.
*
Который раз! О странности... Если прикинуть... «Мир...» выложенный в «Пр.ру». По сути - сокровеннейшее!
Сдержанное, конечно, в части частно-личного – мало кому интересного - но в остальном – вот оно! Это как в
голову, в мысли открытый доступ. Это поражает странностью. Одно дело соцсети – там это почти маска, игра,
условность, театр... К этому уже сместилось отношение. Все более и более неприкрытые реакции на события, на
идеи... Другое дело тексты в «Пр.ру». То, что туда попадает, – это не общепринятое, маргинальное, почти
стыдное – не по сути, конечно, - а по характеру, по способу взаимосвязи с внешним миром. И, конечно, всегда –
некая претензия на что-то большее, чем просто общение, которое имеется в соцсетях.
*
«Мир...» Эта «старательность», эта как бы «законченность», «нарочность», пригнанность под какой-то
литературоприемлемый ответ могут и раздражать.
Спрятанные концы... Которые сохраняются только в некорректированных первоначальных записях. Они
свободней, честнее, живее, острее, открытее... И ни на что еще не претендуют.
Не знаешь, как к этому относиться.
Может быть, с сожалением?
*
М.М. Пришвин. Лирические главы в «Незабудках».
Это непривычный подход к такого рода писаниям. Лирические выборки на тему. Поглавные.
«Мир...» с его алфавитом и несколько канцелярским перебором всей наличной повседневности звучит, конечно,
не так.
*
В «Мире...» будто разговариваешь с кем-то. Споришь, сомневаешься, чуть подсмеиваешься, но это разговор с
кем-то кому можно что-то рассказать.
*
«Теория кубизма» - уже и есть как бы та самая «бормотальная проза», тот тип текстов, который устраивает,
который прорисовывается в последних «полотнах», во всех началах «новой работы». Именно этим пытаешься, не
осознавая этого, заниматься.
Но куда это ведёт, куда это может завести – не имеешь пока представления.
*
Воображаешь «Мир...» в виде бумажной книги. Почему-то кажется, что в таком виде это должно быть более
привлекательным.
Что-то там будет точно написанным автором, указанным на обложке, а что-то – как чужое.
Может быть, что-то пишется в каком-то ином состоянии сознания. Сознательно, но другим сознанием. И какое из
этих сознаний главнее – обычное, с помнимым содержанием, или это, совсем не помнимое, – не понять.
*
Новая подборка текстиков в «Мире...» - «Оборотная сторона». Это уже где-то было. Что-то в этом роде.
«А на самом деле…» - так, кажется, это должно было называться. Но не уследил за этой рубрикой.
Не хватает последовательного занудства. И скучно, и больно иногда, и страшно… Что-то фиксировать в этом
смысле. К чему? Убеждать себя, затверживать наизусть… что все часто совсем не так, как преподносится?
«Все не так, ребята»? Ну, не так… Понятное дело. Что дальше?
С этим «на самом деле» в практической каждодневной жизни нечего делать.
*
Иногда как бы жалко, что брошено в «Мир...» столько… Чего? Слов? Мыслей? Чего-то.
Это осталось неоживлённым.
Как в сказке. Полил мёртвой водой – все срослось… И не хватило живой воды.
Ну, или наоборот. Живое, но не сросшееся. Роем, муравейником, колонией… Обрывки снов. Витают. Клубятся.
*
Еще раз о «Мире...» Он растёт почти сам по себе. И при этом ветви - новые части - практически не добавляются.
28

Недавно отпочковалась разросшаяся «Авторская работа». И больше пока ничего не просится.
А так-то всё в том виде, как было задумано уже почти двадцать лет назад.
Накапливаются свежие впечатления, наблюдения, рассуждения... Распределяются по рубрикам.
Добавляются какие-то нюансы, оттенки смыслов, «мелочи понимания»... Это и всё!
Никаких особых прорывов к какому-то невероятному по глубине пониманию. Рутина!
Перебрал, можно сказать, всю жизненную наличность.
Это заставляет как-то задуматься о том, что такое наша жизнь, наш мир...
К этому остаётся добавить только несколько слов по поводу впечатлений от прочтения «Улисса».
Думаешь буквально следующее:
«Жалкая человеческая наличность. И чем больше перечисляется, чем подробней до мелочей перебирается, тем
ничтожней кажется, тем очевидней эта жалкость».
*
- Может, это все-таки глупости?
- Всё может быть.
- Догадываешься?
- Оставляешь такую возможность. Ее всегда надо оставлять. Тем более в случае с «Миром...».
- Почему?
- Так ведь это что-то не встречаемое. Ну, не бывает таких книг!
- А «Жизнь идиота»?
- Эка! Сравнил! Нет, там все-таки нечто бытовое и локальное. А тут необозримая обширность, с которой еле
справляешься. Так что... Может, и глупости.
*
Обнаруживать, открывать, видеть, осознавать, оценивать весь массив текстов «Мира...». Существующий почти
совершенно уже отдельно от автора. Воспринимаемый почти как что-то чужое, незнакомое. И только по
формальным признакам признаваемое как собственноручно написанное.
Это никак не могло предполагаться прежде, еще, кажется, совсем недавно.
Не было впечатления неохватности. И вот – накопилось.
«Из этой своего рода почвы может вырастать что-то новое, старые мысли получат продолжение...» - думаешь.
А что будет дальше – неизвестно.
- Тоже мне бином Ньютона!
*
Наверняка от недостатка интеллектуальных способностей не можешь понять, что это такое наварилось за 20 лет в
виде «Мира...»
Предполагаешь, конечно, воображаешь, что это некая форма, готова излиться каким-то непредставимым
содержанием, но как и что это – не понять, не сформулировать.
А горшочек все варит!
*
Работа над написанием текстов для «Мира...» превратилась как бы в работу на мини-фабрике. Подготовительные
цеха, цеха заготовок, склады запчастей и материалов... Склад готовой продукции! И такой есть.
Есть отдел «Теории кубизма», в котором обозревается это обширное изделие в целом.
Не прекращаются попытки понять, что же это такое.
А сам «продукт»... Неясно, как его называть в этой системе аналогий.
Корабль на стапеле? Но очень уж долго он строится. Долгострой. 1998-2019 – на сегодняшний день.
Когда же он отчалит? И куда поплывёт?
Нет, больше похоже на Ноев ковчег, в котором каждой твари по паре.
*
Не раз уже вспоминаемый эпизод «Рублёва». Каменотёс, объясняющий, почему он бросил, не вправив в стену
какой-то уже совсем готовый элемент украшения храма.
Такое ощущение от работы над «Миром...»
Получится – не получится... Нельзя предугадать. Надо быть готовому ко всякому.
«- А это кто резал?
- Да я.
- А чё в стену не вправил?
- Да как-то не сладилось чё-то.
- А чё! Хороша зверюга!
- А-а... Крошится всё. А я говорил князю, чтобы на камень не скупился. Небось щас жалеет, когда про
Звенигород узнал. Я б ему такое нарезал! Диво!»
*
29

«Мир...» Набор интересующих автора элементов реальности. Почти полный охват всего, с чем приходится
сталкиваться в жизни.
Мир по частям, поэлементно...
Простодушно, конечно. В сравнении с некоторыми другими – продвинутыми – авторами.
Да и само по себе всё это, конечно, довольно простодушно. Приходится признать.
*
Пр.ру. Это не суета. Это такая работа. Чуть ли ни исполнение некого долга.
Не сформулировать – долга перед кем? Перед кем-то. Как «Фотографии трамваев...» в Контакте. Что-то ещё.
Тянешь, тянешь...
Это те рамки, в которые поместил sa vie.
У жизни должны быть рамки.
*
Судя по некоторым текстам в «Мире...», таким как Л.В., «Семейная история», «Наследство интеллигента» и др.,
уже почти созрел для чего-то совсем откровенно мемуарного.
Рассказать о стариках... Не всё - понятно! Но что-то значимое. Без особенно мерзких подробностей.
Вряд ли это будет чем-то пространным. Достаточно, может быть, текстов в «Окнах на последнем этаже».
*
«Мир…» и «Полотна».
От «Полотна» можешь хотеть, будешь хотеть, хочешь другого. Протяжённость, длительность, погружённость…
Фабульные конструкции «полотна» позволяют находиться достаточно длительное время в одном интонационночувственном пространстве. Позволяют строить долговременные отношения с персонажами. Это само по себе уже
хорошо. Хорошо каждый день просыпаться с мыслью об обширной, даже, кажется, необозримой работе. Ты при
деле! Тебе какое-то время не грозит отчаянное чувство потерянность, какое испытываешь, закончив и выйдя из
работы. Ты чувствуешь свою нужность. Самому себе.
А «Мир...» это, конечно, в какой-то мере подёнщина.
Тексты из «Мира...» тоскуют по «Полотну».
«Мир…» – это, конечно, самое сиюминутное. И ничего лишнего. Никакой воды.
Но как без воды нет моря, так здесь без воды нет стихии, в которую можно было бы погрузиться с головой.
«Полотно» даёт такую возможность.
Тут тексты другого качества, чем в «Мире...». Ощущения другого качества. Попробовав это, уже не можешь
напрочь от него отказаться. Несмотря на все, бывает непроходимые, трудности, с которыми сталкиваешься в
работе.
*
Как кум Тыква по кирпичику строишь дом. Годами, десятилетиями. Безнадёжный проект. Но строишь. Каждый
день. Номерной дом.
*
«Мир…» Осмысление формы. Вернее, осмысление того ожидаемого нового качества содержания, порождаемого
этой именно формой. Упрямо тянешь эту форму. Упрямо, напряжённо, почти уверенно. Будто, в самом деле,
ждёшь какого-то света в конце туннеля. Должно же это привести куда-то!
*
«Мир…» появился и как форма и как содержание естественным образом. Писания сами прибились к тому, что и
как есть. Без насилия над текстами и над автором.
*
«Мир…» Это щекочущее, веселящее осознание вседозволенности!
Никто в этой технике не работает. Никто не указ. Вообще никто. Ищешь – нет никого! Или повывелись или…
Или литературы больше не должно быть.
Или всё закатано в асфальт. И теперь жди – пока что-то прорастёт сквозь него, выйдет на свет Божий!
*
«Мир…»Иногда кажется – будто не своим голосом. То есть не своим бытовым голосом. Не голосом бытового
сознания.
*
«Жизнь начерно». Название неакадемично смешно.
А с другой стороны, «несмешное» отношение – тоже смешно.
*
«Сиюминутные» записи в рабочих тетрадях.
30

Что-то уже стихийное. То есть нечто уже почти неконтролируемое, оторванное от автора этих записей. Стихия
мыслей, полумыслей, намёков на мысли, фрагменты мыслей и даже фраз, отдельные слова... Возникает некий
эффект, невозможный при традиционном способе авторской работы.
Ежевечерние погружения именно в словесно-образную стихию. Переработка записей в рабочих тетрадях в что-то,
годящееся для «Мира...»
*
«Мир...» А ведь в самом деле полна коробушка! Уже и сказать ничего нового не можешь. Одни повторы,
уточнения, несущественные добавления... Оказывается, вот оно как!
*
«Мир...» стал не так интересен, как раньше – в начале.
Раньше полезные, добрые, проникновенные мысли посещали намного чаще, они были похожи на ручных птиц,
доверчиво слетающих к человеку.
Что-то изменилось. Конечно же, не с миром. Что-то случилось в отношениях с миром. Он не даётся. Он больше
не подставляется.
*
Бывает тексты для «Мира...» удивительно легко даются.
Вернее повседневные записи без усилий превращаются в тексты для «Мира...»
И бывает наоборот. Усталость, равнодушие, отвращение к этому занятию, общее уныние дают о себе знать, и
тогда работа превращается в мучение. И не хватает открытости, решительности выставиться со своими
соображениями перед публикой.
*
Вспоминаешь время от времени о «необычности» «Мира...» Столько лет обдумывания, «теории кубизма» и всё
равно ясного представления о том, что получилось, нет.
Нельзя сказать, что чего-то подобного не было раньше. Но ведь тоже без «теории».
Кто бы взялся объяснить!
А может быть, «теория» и не нужна? Так как-нибудь...
*
Перенос, можно сказать, всего примечательного, что проходит через сознание, в «Мир...» Туда может попасть всё
что угодно. Даже то, что вообще никому никогда не говорится. И ещё то, что, бывает, удастся выудить из
подсознания.
Тексты в «Мире...» По сути через них, как через дырочки, внутреннее прорывается во внешнее.
*
Всё кружится по какому-то схоластическому кругу, перебирается как бусинки чёток. Одна, другая… десятая… И
опять – одна, другая…
Можно номера присваивать одним и тем же мыслям и наблюдениям, мнениям, впечатлениям, к которым
постоянно возвращаешься.
*
«Мир…» Поверхностные, беллетристические суждения обо всем. Это правда. Физическая, физиологическая,
психическая, природная… Что с этим можно поделать!
*
Может быть, «Мир...» не так уж бесконечен. Повторы, повторы... Трудно находить новое.
*
В «Мире...» более-менее спокойно берёшься за темы старости, смерти, теории детства...
А в «Окнах...» так вообще позволяется постепенно что-то однозначно определённое, открытое...
В «полотнах» такого почти нет. Только что-то осторожное, стороной...
«В «Мире...» прячешься за некоторую отстранённость от изображаемого.
Это почти как научно-исследовательский труд.
*
«Мир...», да и те же записи, из которых потом появляется что-то в «Мире...».
Накопление. Почти бесцельное.
Многолетние записи. В основном фиксировались какие-то беспокоящие вещи, сложности, страхи... Наверное это
естественно и полезно для психики. Но для авторской работы, может быть, этого мало?
Записи, имеющие значение только для их автора. Уйма всяких забытых деталей и подробностей из прошлого.
Может быть, какой-то смысл в этом появляется, когда что-то из этого вписываются в «полотна». Встраивается.
Складывается пазл.
31

*
Пожизненная привязанность к «Миру…» Образом жизни, особенностями работы, авторскими амбициями,
литературными предпочтениями… Жизнь идет, новые текстики капают... Некоторые из них уже сразу
предполагаешь в «Мир…» Ориентируются на «Мир...»
*
Вброс, или даже сброс очередного текста в «Мир...» Каждый день. Буквально. Как в яму. Безвозвратно, глухо...
Будто есть фантастическо-шизофреническая задача закидать эту яму до верху. Заполнить пустоту.
И с этим давно уже не знаешь, что делать. С таким положением вещей.
*
«Полотна». Чтобы вновь и вновь переживать иллюзию какой-то цельности миропонимания.
В «Мире...» всё рассыпано, почти не связано одно с другим. Общего только то, что исходит от одного автора.
*
Григорий Козинцев. «Рабочие тетради». Это похоже на В.Ш.
Г.К. можно включить в список главных авторских ориентиров. Само понятие «рабочих тетрадей»! Из записей в
«рабочих тетрадях» в конечном итоге всё и «выходит» в «Мир...»

а1
Авторы.

Автор в этом мире.
*
Автор в этом мире. Вернее, только один из многочисленных типов авторов. В этом мире. Невидимый,
незаметный. Мешковатый, отрешённый, неловкий… С блокнотом... Вон-вон, вышел из вагона метро,
остановился, вспоминая, куда он попал, и пошёл, пошёл… Работа у него такая - ходить, смотреть, вглядываться,
косить глазом, что-то улавливать, запоминать. Ну и что-то писать, конечно. Потом. О чем же? Он такой тип,
такой тип автора, что не знает заранее. Все как-то случается. Или не случается. Непонятно, как и почему. Надо
что-то увидеть, что-то почувствовать, что-то подумать. Успеть. Пока не забыл. Он этим занят. У него такая
функция. Такая работа. Автор в этом мире.
*
Все вымерено. Филигранно. До автоматизма. Ночью разбуди – ничего не найдёшь в нем. От другого – от автора.
Нет ничего, и ручки вот. Удивляет сам себя. Двойственность? Шпионизм? Да, пора бы уже привыкнуть. За
столько лет. Здесь кончается автор и начинается что-то совсем другое. И все это обёрнуто в человека. Как в
тряпочку.
*
Может быть, тут нужно рассуждать на тему: а достаточно ли в авторе авторского – достаточно ли некой
извращённости, противоестественности для авторского противостояния простой, можно сказать – простодушной,
земной жизни?
*
Автор. И какая разница, чем зарабатывать на хлеб!
Автор – это качество. Это подход к миру. Другая порода людей.
И здесь никто не указ. Никто не даёт разрешения на такое «отношение» к миру..
Это или есть или нет.
*
Стихи, музыка, поэтическая, музыкальная работа... А ведь все это не спасает!
Будто с недоумением заново понимаешь эту элементарную мысль. Будто как-то могло быть иначе, по-другому.
32

И они... Одержимые своей поэтической миссией... Будто служат чему-то, кому-то, о ком простые смертные не
имеют представления. Сжигают себя на поэтическом огне. Поглощены малопонятными, плохо объяснимыми
вещами. А все остальное... Будто для дураков.
«... слава... луч её случайный
Неуловим. Мирская честь
Бессмысленна, как сон...»
*
«Орбита бытовой жизни» - можно так это определить.
С неё непросто сойти. Нужны специальные усилия. Нужно, кроме того, знать, что есть возможность сойти с этой
орбиты и оказаться на другой. Нужно угадать такую потребность в себе.
Потом дело за тем, чтобы расшатать связи привычной, не требующей ничего особенного от человека бытовой
жизни.
Иногда всё это представляется абсолютно противоестественным.
*
Авторы и ангелы - редкие представители нематериального в материальном, по преимуществу, мире.
Представители нематериального в материальном мире. Ангелы и авторы.
*
Вот и подсказки из «Aut.» на ту же тему:
«И вообще глупость. С точки зрения нормальных граждан. Продолжать серьёзно думать о таких вещах. В
таком возрасте, в таком положении. Смешно. Какие-то истории чуть ли не двадцатилетней давности
воскрешать в памяти, думать о них, испытывать в связи с ними какие-то душевные движения...»
*
Автор – текстопорождающий нструмент.
Сам же на себе и играет.
*
- Вдруг понимаешь, что ты перестаёшь контролировать этот мир. Свои взаимосвязи с этим миром. Не чувствуешь
его.
- А было ли по-другому? Может быть, это иллюзии? Или дурдом.
*
Быть автором, далеко не отрываясь от обыкновения жизни. И не умея, и не желая отрываться. Такого сорта автор.
Есть ведь и другие – может быть, более настоящие. Они уходят полностью. Их земная жизнь странна, страшна,
неприглядна.
*
Воображаемое выкраивание культурной авторской судьбы. Без всего этого - повседневного. И не знал бы ничего
этого. Что-то бы знал, но другое, с другой стороны. Не участвовал бы именно в этой бестолковости мира. Но
опять же что-то бы выкраивал в воображении.
*
Быт. Чистый дух. Авторство.
Три варианта жизненных предпочтений.
*
- Пр.ру. Какая-то особая порода авторов и людей. Живут в некоем, ни то ни сё мире. Вернее пропадают там,
сбегая из реального. Заморочили себе голову. Замороченные.
- А сам?
*
Абсолютно серьёзное отношение к миру присущее большинству авторов.
Они профессионально озабочены миропониманием. А это серьёзное дело.
Нет других занятий в человеческом сообществе, которые бы сравнились с авторскими по степени вовлечённости
и погружённости, тех, кто этим занимается, в проблемы понимания.
У авторов другой заботы в жизни нет.
Правда, понимание у них получается по большей части схоластическим. Его ещё надо проверять на истинность,
на соответствие реальности.

Зачем?
*
Есть жизнь, которой живёшь. Жизнь неизбежно несущая разного рода беспокойства. И будто их непременно надо
изложить на бумаге. И будто это должно как-то помочь. Через их осознание, через их описание...
И в конце концов – вздохнуть по поводу этих беспокойств. Больше ничего сделать нельзя. Для облегчения
участи.
*
«И под сенью случайного крова...»
33

Забываешь такие простые вещи. Плохо их усвоил, не затвердил. Из уроков Ахматовой, Тарковского и других.
К вопросу «Зачем?»
*
К вопросу о целях всего этого.
Может быть, главное это то, что есть такая потребность в человеке. Это как вода, которая дырочку найдёт. Есть
потребность – найдутся формы, средства, энергетические и духовные ресурсы для её реализации. Потребность
эту нельзя удовлетворять чем-то другим.
Это не все объяснения, эти объяснения не достигают полной ясности и успокоенности, однако…

Объяснение.
«Это не писательство, это непрерывные, многозаходные попытки понимания разных вещей в этой жизни.
Попытки понимания с элементами авторской, как бы художественной, интерпретации».
Бесследность.
*
Они не хотят «безследности». Этому противится всё их существо. Все их существа. Лихорадка. Они побывали в
луче прожекторов. А теперь кругом темно или серо. И никак не придумать опять этот луч прожектора. Где он?
Отчаянное положение. Не научились жить, не надеясь на что-то подобное. Эти непроницаемые будни простых
смертных. Неужели это для них тоже? А как же тот мир, в котором они поучаствовали? На сцене, на
киноплёнке...
*
Отличие авторов от других граждан – в сохранении самого себя, своей жизни, своих мыслей, ощущений на
бумаге. Ну или в виде текстовых записей на ПК. Едва ли ни весь свод мыслей, чувств, ощущений, других
проявлений жизни сознания. Безотносительно к ценности того, что происходило с автором по жизни, или к
ценности его мыслей и яркости впечатлений. Это все не исчезает бесследно, как обычно бывает с человеком, из
памяти которого все пропадает довольно легко и быстро.
У автора в этом смысле совсем особое отношение к жизни, к событиям, к людям... Они по жизни – собиратели
прошлогоднего снега.
У некоторых не-авторов тоже бывает тяга к фиксированию мелочей жизни, к собиранию свидетельств
прошедшего – материальных по большей части.
Памятный эпизод из фильма «Чапаев», когда Василий Иванович просит Петьку сохранить белогвардейский
сатирический плакат. «Пе-еть, ты это спрячь, сохрани…»
Интерес к коллекционированию в рамках этого случайного: «спрячь, сохрани».
Борются таким образом с бесследностью. С неумолимостью времени.
*
Ахмадулина и другие из постмодернистской и либеральной компании. Они все хотели зацепиться за вечность.
Только с ней старались иметь дело. Жили отстранённо от всего как бы повседневного. На полупрезрении.
В этом суть постмодернизма. Когда знают, как надо поступать с литературой. Все культурологические науки
превзошли. Знают заранее, что только искусство в жизни обладает относительной вечностью, а всё остальное –
тлен.
В этой информированности и в попытках, следуя за этой информированностью, отгородиться от повседневного
столько суетливого!
Не хватало им всегда простодушия. И никого они в отношении себя не обманули.
*
«Хорошие люди». Несколько странный рассказ Чехова.
«Как-то мы, пишущие, сидели в Татарском ресторане. Я рассказал, что недавно я был в Ваганьковском
кладбище и видел могилу Владимира Семёныча. Могила была совершенно заброшена, сравнялась уже почти с
землёй, крест повалился; необходимо было привести её в порядок, собрать для этого несколько рублей...
Но меня выслушали равнодушно, не ответили ни слова, и я не собрал ни копейки. Уже никто не помнил
Владимира Семёныча. Он был совершенно забыт».
Прямым текстом, прямолинейно... Про безвестного литератора.
Другой безвестный литератор оцифровывает по выходным старые тетради. И тоже считает, что это литературное
занятие.
Но иногда как опомнится и проскочит мысль о бессмысленности этого занятия. Переписывать тетради
тридцатилетней и большей давности! Зачем!
Равно как и накопление эскизов, заметок, наблюдений, фраз, словечек и пр. Будто впереди ещё сто лет
литературного труда, и все это будто бы может пригодиться.
Все время при деле. Занят как бы литературным трудом. Это даёт какое-то удовлетворение от прожитого дня.
34

А жизнь как-то иначе устроена.
Годами, десятилетиями – просиживание за письменным столом! Прозаик!
И выдумывание объяснений этому занятию.
*
И какое-то нереальное желание «сохраниться». У одних – в чем-то материальном, у авторов – в писаниях.
У одних - страсть, заблуждение, иллюзия возможности как-то исхитриться и передать накопленное последующим
поколениям. Мало того, что ничего не накопить, так ведь и не передать!
Другие это нутром чувствовали. В них не было этого суетливого желания сохранить что-то. Так и ушли.
Есть авторское утешение от А.Т.:
«И под сенью случайного крова
Разгореться посмертно как слово».
Но это утешение для А.Т.
*
Глядишь на эти самиздатовские, хорошо оформленные томики, с каким-то краеведческо-мемуарным
содержанием, ушедшего уже из жизни самодеятельного автора, и понимаешь, как непросто пробиться хотя бы в
относительную вечность со своими творческими изысканиями.
Вспомнить можно ещё и Юрского, который в своё время жаловался на невнимание публики к своим опусам.
Публика – капризная дама. Привередливая. И надо очень постараться... Впрочем, одного старания мало. Что-то
ещё должно быть. Что именно – не понять и не сформулировать запросто.
*
Неужели все эти усилия пропадут! Все эти надежды, отчаяние, бессонные ночи, всё это напряжение…
Пустяки, конечно…
Какие-то фильмы, какие-то книжки, музыка…
Свидетельства… Пребывания.
Что-то останется. Ненадолго. Относительно, конечно.
*
«Невозможность продолжения. Это главная забота и печаль всех авторов. Столько, бывает, труда душевного,
физических сил затрачено, и всё зря!
Работают всю жизнь как бы на будущее. А будущее не пропускает их. Не нужны они со всеми своими умными
мыслями, переживаниями, трогательными жизненными обстоятельствами...
Те сетования С. Юрского, которого не читали...
Умных мыслей много, а будущего мало.
Не учитывает будущее их всех.
Они докричаться до будущего не смогли.
Напрасно глотки рвали. Напрасно ночей не спали и слова расточали.
Будущее их не услышало.
По большому счёту интересно в этом смысле только своё будущее! Собственное. Не украденное, не
заимствованное, не подаренное кем-то, не случайное.
Они этого хотели!
А можно не хотеть?
А если не хотеть? Трезво так - не хотеть!
Притвориться что ли? Кто же от будущего отказывается!
Никто! Так никому и не предлагают!
А что тогда?
Кто знает!
Всё-таки это какое-то иллюзорное занятие – литература!»
*
Оставляют следы своих прозаических мыслей. Находят способы.
Борются с безследностью.
С появлением Интернета, конечно, что-то изменилось в этом вопросе в сравнении с временами только
«бумажных» книг.
В помойке Интернета всё выстраданное, вымученное, взлелеянное авторскими бессонными ночами остаётся как
бы навсегда. Так что при желании кто-нибудь когда-нибудь сможет отыскать нужное ему или просто случайно
наткнуться на что-то интересное.
И удивиться в очередной раз такому бытование словесности в новые времена.
*
- А если так и не нашёл «в сердцах людей созвучия своим созданьям»?
- Что, даже на Сальери не потянул?
- А что Сальери! Он был довольно популярным автором.
*
Бесследность разного порядка. Есть бесследность простых граждан. Это просто и без затей: раз – и нету. Как не
бывало. А есть бесследность более высокого порядка. Так время сравнительно долго и старательно стирает следы
существования разных выдающихся личностей. И только по прошествии многих лет, десятилетий, иногда даже
столетий наступает в отношении них всеобщая участь – их забывают. Как не бывало.
Планеты, звезды, галактики, вселенные тоже исчезают бесследно. Это уже бесследность космического порядка.
35

*
ТВ. Рождественский, Вознесенский, Ахмадулина, Окуджава высказываются о Высоцком на каком-то памятном
вечере. Формулируют заслуги перед литературой. Фильм давнишний. Теперь уже и их самих – участников вечера
– нет в живых. И уже их надо формулировать, находить для них трогательные, объясняющие их заслуги в
словесности слова. Это трудно даётся.
И вдруг понимаешь, как все эти слова почти ни о чём. Они не могут передать ни друг другу, ни зрителямслушателям ничего существенного о том активном, живом, ранимом, по-разному проявлявшемся человеке, каким
был поэт Высоцкий. И всё будто уходит водой в песок.
Почти ничего не остаётся. Крохи. И это ещё сформулировать надо. Подобрать слова.

Великие.
*
Как волны. Накрывают с головой. Стихия. Выплёскиваются на всех. Их Господь Бог сделал морями-окиянами.
Вот они и плещутся. Что с ними поделаешь.
*
Они видны, кажутся доступными и очевидными, как горные вершины. Кажутся. Но это одна только видимость.
Попробуй доползи до них.
*
Может быть, их друг от друга прятала судьба. Или позволяла им самим прятаться. Чтобы это оставалось на
уровне баловства или жалкого людского тщеславия. На уровне игры в славу, в заслуги, во вклад, в непреходящее
значение, в судьбоносность, в прорыв в неведомое... Можно долго перечислять эти детские игрушки взрослых
людей.
*
19 век.
«Война и мир». Все ново в этом мире. Потом еще Ф.М.
Любоваться композицией, удивляться оригинальности фабулы, оценивать «затронутые» автором проблемы… Что
еще?
А тут Розанов – их современник – с его антироманными листьями и коробами!
Как все уместилось!
Продолжение литературы в авторах. В тех, с которыми пускаешься в дорогу.
*
В поисках оправдания для авторских занятий. На фоне великих. В виду великих.
Глубина, мощь... Творцы. Чуть ли ни богоравные.
А что делать смертному? Не то что бы обмануть, а так как-то...
Побывать. Где-то рядом. Заглянуть в ту же бездну. Но не так, конечно, как они, а быстро, может быть, в
несколько приёмов, накопив на промежутках очередную порцию духа.
*
У каждого своя тема. И эти темы вплетаются в историю литературы России. И как-то там находят своё
неперебиваемое место. Они, конечно, косо друг на друга – на соседей по литературе – поглядывают, но это всё
как-то уже не важно. Это тени их прежних.
Их уже взяли в более-менее продолжительную вечность. И они скоро совсем с этим смирятся, если уже не
смирились.
*
Постановка вопроса. ТВ. Чуковский утешал Солженицына:
«О чем вам беспокоиться?! Вы в русской литературе идёте вторым номером. После Толстого».
Подход интересен тем, что отсекаются посторонние страхи…
Всё было бы хорошо, если бы не иллюзии, в которых пребывали упомянутые литературные персонажи. Сейчас
это совершенно очевидно!
Они не смогли выбраться из иллюзий своей среды, своего времени.
Ну, очень им хотелось быть в одном строю с великими!
В библиотечном смысле так и есть, они там. Но Чуковский высказывался совсем в другом смысле!

Искаженность.
Искаженность авторского сознания... А может быть оно и должно быть каким-то образом - у каждого своим искажено? Может быть без этого нельзя? Одно уродство порождает другое. Греховность, испорченность
36

человеческой природы... Нет гармонии. Отродясь. Может быть, и вся литература – из ущербности. Компенсация
ущербности. И одновременно протискивание, протаскивание, проталкивание ущербности в мир. Добавка к миру,
созданному Господом. Добавка человеческого несовершенства.
Достраивание мира человеком. Его вклад.
И тут же - попытки преодолеть конечность человека, его слабости и недостатки, попытки закрыть «временнỳю»
дыру, попытки вписаться в вечное…
Смешные попытки. \фо
Голос.
От поэта голос. От остальных - ничего, а от поэта голос. У прозы нет своего голоса. А у поэзии есть голос автора.
«Как будто вколачивал гвозди Некрасова здесь молоток...» Та самая «душа в заветной лире». Это именно об
этом. Голоса переживают своих хозяев. Это же у актёров. Актёр - это голос.
До донышка.
От некоторых авторов остаётся ощущение выскребленности до донышка. Как долги отдают или на бутылку
собирают. Все карманы вывернут, все подкладки прощупают. Каждый годящийся в дело поворотик душевной
жизни тащат на свет Божий. Может быть, оттого, что мало работают? Или Бог не даёт? В наказание.
Мизантроп.
Мизантроп. Может быть, это результат выбора, может быть, неосознанного выбора. Альтернатива этой дикости и
мизантропии - жизнь открытая, прилюдная... и полная конфликтов, в которые непременно впадает автор, чтобы
защищать своё право на выдумку духовной творческой работы.
Подлинный опыт.
Подлинный опыт - вот, что нужно литературе. Не людям, не читателю, а именно литературе. Подлинный
психологический, душевный опыт. Опыт из глубины души. Несомненный опыт. Чтобы была уверенность в том,
что это настоящий опыт души, добытое душой знание, а не что-то с поверхности, «надутое» ветрами
беллетристики.
«...Достигается потом и опытом /Безотчётного неба игра...»
Это как раз об этом.
Жизнеописания.
Теперь кажется, понимаешь, что все жизнеописания почти ничего не могут сказать о них.
«Что пьют очень красивые люди...» - реклама. То же, что и все остальные.
И с ними все то же, что и со всеми остальными. Листая ЖЗЛ… Те же проблемы, смерти, несчастья, глупости... В
этом-то они такие же. Никакой связи с их писаниями. Никакой связи с тем, что есть их жизнь на самом деле.
Это как психическая болезнь. Никто не знает, на кого снизойдёт, кто удостоится. По нынешним мозговедческим
меркам и то, и другое - ничто иное, как болезнь. В разных формах.
Диалог.
Непрекращающийся диалог. Во времени. В круге все тех же понятий. Любовь, гармония, свобода, реальность...
Ни с того, ни с сего. Реплики через века. Возражения, подтверждения или интерпретации.
Георгий Иванов:
- «Догадка, что искусство, творчество в общепринятом смысле, ничто иное, как охота за все новыми
банальностями. Догадка, что гармония, к которой стремится оно, ничто иное, как верховная банальность».
- «Порой ещё гармонией упьюсь...»
Художник.
Художник должен быть изношенным, гибким и смятым, будто побитым. Как кусок мяса перед жаркой котлет.
Чтобы ему было не жалко своего тела и души ни для чего. Быть на всё готовым. Как пьяница, как бомж. Чтобы
отчаянность закипала в нём мгновенно.
Пишет.
Что-то пишет. Даже не замечая того, что пишет.
Как выбираются из лесных зарослей. Не замечая ничего.
Пробираются сквозь словесный лес.
37

Беллетристы.
*
«Сверхспособности - ну, там феноменальная память, большая учёность, знание языков и т.п. - для беллетриста
все равно, как что-то лишнее в экипировке охотника или туриста.
Был такой стишок детского автора. Там некто, собираясь то ли на охоту, то ли на рыбалку, что только ни
прихватил с собой: утюг, подушку, мясорубку, грелку…»
*
Конечно, не хватает знаний. Беллетристу. Он потому и беллетрист, что ему не хватает образования, знаний,
способностей для чего-то большего. Ни на что другое он не годен, кроме схоластической беллетристики.
*
Может быть, правильно с их стороны - не понимать? Так проще для их работы. Не надо «брать в расчёт». Или
меньше брать в расчёт. Кто знает? Для борца, историка, эпопеиста и т.д. необходимо понимание. Должны быть
объяснимые земные вещи. А для лирического беллетриста?
*
Беллетристы по жизни. Им кажется, что можно построить свою судьбу. Так же, как беллетристы строят свои
романы. Занимательно, с затеями, выдумками, азартно…
*
У них не проходящая уверенность в ценности своих творений. А иначе как? Чтобы каждый день! Вставать по
утряне, пить кофий и идти в кабинет. Творить!
Это ж как надо быть уверенным в собственной значимости, чтобы ничем другим не заниматься, кроме своей
беллетристики!

Претензии.
Они принимали этот безнравственный, несовершенный мир. Таким, каков он есть. Почему-то это поражает.
Будто может быть иначе. Им не отбиться от этих дурацких претензий...
«Остановитесь в «Славянском базаре»... Дайте мне тотчас же знать... Молчановка, дом Грохольского...»
Очерки.
Очерки. Кому это интересно, когда это без крови? Когда это всё сыто, в холе, с ленцой и хитрецой? Состряпано.
Кому он нужен этот продукт совписовского прозябания? При одной мысли скулу на сторону воротит. Нет, без
крови никак нельзя!

Не авторы.
*
Такой большой, сильный! И ни страницы за душой!
*
«Не автор». Не видит словесного выхода из ужасов и проблем.
*
«Если он не занимается словотворчеством или какой-то ещё «текстопорождающей деятельностью», тогда куда он
тратит душу? Куда уходит его душа?»
*
«Не пишут, не обдумывают письменно, не фиксируют, не пытаются понять, не тратят на это время и усилия...
Что в них вместо этого? Чем они себя заполняют? Этого уже не понять».
*
Не пишущие люди! Не пытающиеся фиксировать то, что происходит в жизни их сознания...
Как у них душа устроена? Чем они наполняют себя?
Был как-то вынужденный опыт без-письменного периода.
Время интенсивней выгорало.

Огород.
Он не мог сказать, что же он пишет?
Огород. Что раньше взойдёт. Засеянное литературное поле.
38

Талант.
*
«Талант - это непотопляемость». - «А если в море не выходить?»
*
Талант? Способность и страстное желание. И ещё проще. Способность что-то страстно желать.
*
Всё это должно прийти в голову. В одну голову. Откуда-то. «Талант», – говорят. В его голову приходит…
*
- Все-таки талант дают за некую правильность. Наивную, хрупкую правильность.
- Или все это только и позволяет талантливости прорасти в человеке?
*
Талант - способность понимать любовь, добро, милосердие, красоту, осмысленность, Божественный порядок…
Активно понимать, испытывать неистребимую потребность именно так понимать этот мир.
Средства выражения этого понимания появляются сами собой, сыплются как из рога изобилия, как только автор
чувствует свою духовную силу.
*
Может быть, это способность находиться в мире творчества, не страшась его, не оглядываясь в испуге по
сторонам. Способность оставаться один на один с творческими задачами, ставить и решать их без чужой помощи.
И, может быть, еще способность не желать ничего другого в этой жизни, кроме своей работы...
Ну а вообще – это выдумка, малопригодная для понимания сути. Так часто в жизни со сложными явлениями –
прикрываются словом.
*
Может быть, талант всё же реальная вещь, а не просто пустое изнутри слово, используемое просто для
обозначения реакции восхищения?
Может быть, талант можно почувствовать только изнутри. Если его нет, то и не знаешь, что это такое.
Талант – это внутренняя уверенность в том, что ты что-то понимаешь, знаешь, как и что делать.
Может быть, талант – это составное понятие. Со сложным составом. Разбираемое на составляющие.
Уверенное понимание, наполненность каким-то полноценным знанием...
*
«Талант – это выносливость. Это неутомимость. Чтобы что-то створить, надо много сил. Надо не уставать. И не
разочаровываться. Надо уметь не скатываться с обретённого, с завоёванного, с понятого, с освоенного. А то ведь
опять и опять приходится вытаскивать себя наверх».
*
Талант нужен, чтобы успеть. Успеть пропустить всё через себя. Успеть додуматься, доработаться, дознаться… до
чего-то существенного. Успеть за жизнь.
*
Отрицание таланта. Вспоминаешь всегда Кирилла из «Андрея Рублёва».
«Не дал Бог таланта».
Это нечто относительное, плохо формулируемое. Как можно решаться отрицать!
*
Печник Егор Яковлевич из фильма «Печник» с Табаковым и Бурляевым:
«У меня талант, а талант дело не частое».
*
«Талант – это понимание. В конечном итоге».
*
- Может быть, весь талант скрыт в подсознании. Это то внутреннее содержание автора, которое проявляется как
талант. Сознательно писать талантливо, при всём старании, нельзя.
- Но можно писать долго, без конца переписывая. Тогда происходит сгущение обычного до талантливого.
- Сомнительно как-то.
- Думаешь?
- Да. Тут долгописания недостаточно.
*
В этом и талант – в умении организовать пространство фильмы, книги, пьесы, здания… А когда хоть в чем-то не
справляются – кому они нужны - этот творческий продукт и этот автор при нем!
Ещё один момент в понимании таланта.
Талант – способность к организующему началу, способность собирать целое из разрозненного.
*
«Презумпция талантливости». Ещё надо доказать неталантливость!
*
- Поскребёшь талант, а там бездарность! О, ужас!
- А ты не скреби!

39

Мозаика.
Понимает, что лучше не получится. Мозаика на «Спортивной». Художник достигает «плакатного» мастерства и
понимает, что лучше у него не получится. Надо кормиться с того, что есть.
Им некогда.
Это авторы, которым некогда писать. Они не знают самого элементарного в своём деле. Только и могут - писать,
писать всё, что приходит в их – бывает что талантливые – головы, если выдастся свободная минутка в их
основном занятии - жизни.
Монолог в защиту.
«Как вы не понимаете! Они заняты не престижем. Другое. Счастье понимания чего-либо. Через поэзию. Потому
что это понимание через свет, через невинность души. Прикосновение через понимание. Стихи и прочее - вехи,
отметки на пути понимания. Несомненное - в глубине понимания. Понимания поэтического. Не выраженного
поэтически, стихотворно, а понятого поэтически. Весь, не то что бы интерес, нет, - весь смысл существования в
этой словесной работе поэтического осмысления. Иногда этого бывает мало. Поэт как будто прерывает свой
полет, становится пешеходом...»
Серьёзность.
- У них всё серьёзно. У них всё не просто так. Они знают этот литературный лес. У них всё серьёзно. От их
уверенности в этом. Они знают такие вещи, они уверены, что знают такие вещи, которые им кажутся серьёзными.
Они понимают что-то сию минуту. Этот восторг понимания, может быть, и есть то, что они принимают за
серьёзное. Всегда бывает так, что кажется, что знаешь что-то до конца. Мгновения уверенности в знании, в
понимании. Всё вместе…
- Ладно, дальше можешь не объяснять.
Оправдывание.
Оправдания. С детства: «Не оправдывайся!» Почему-то нельзя было оправдываться...
Бесконечные оправдания перед ними. Они мужественны, хладнокровны. Они пишут соответствующие вещи. А
это? Это смешно...
Всё равно - оправдывания. Проборматывание, как бесконечные разговоры у Феллини в «Джульетте и духах».
Две большие разницы.
Разница между ним и теми... Это его проблемы. Он должен из них выпутываться, искать пути. Не праздное
литературное или киноведческое любопытство ведёт его, а жизненная необходимость. Чуть ли не физическая. А
для них это рутинная служба, присутствие, просиживание, отрабатывание зарплаты, денег, «вложенных
государством» в их образование.
Рок-звезда.
*
Их поведение напоминает поведение рок-звезды. Уже нечего им дать публике. Они ломают об колено гитару,
бросают её в толпу, снимают футболку, она летит туда же... Чтобы отдавать, надо накопить. Но толпа требует, а
творчески дать нечего, этот колодец не так просто наполняется. Но толпа просит...
*
Как трудно попсе оставаться на плаву. Здесь нельзя останавливаться в творчестве, нельзя просто петь песни. Все
время надо выпрыгивать из себя, из своей старой шкуры…
У авторов то же самое. Все время надо гореть не сгорая. Только начнёшь имитировать горение, не будешь
чувствовать напряжение – все пропало.

Компания.
40

«Всё не нравится. Вся эта компания. В том числе эти бабы с развороченным, как рассыпчатая картошка,
сознанием, с их ядовитым опытом, суетой самоутверждения, бездушием всепонимания.
Профессиональные пониматели и жалетели. Как адвокаты в суде. Не от себя, а от своей функции».
*
Рассказ Н.Н. в журнале. Так себе что-то. Женоподобное, тонкое. Бытовая жизнь, обряженная в странноватый
литературный костюм. В нём почти всё лишнее, необязательное. Его надев, ощущаешь себя клоуном среди
хмурых прохожих на улице.
Сюсюковатые разговорцы. Слова не по простоте…
Пахнет «Арионом», «Митиным журналом», «Вавилоном» и пр.
Среда взаимопоощрения.
Их жалко. И, понимаешь, что заодно надо жалеть soi-même, неспособного взаимопоощряться именно в этой
среде, к которой как-то однажды ненадолго прибило. Нет для них добрых слов.
*
Что они будут делать после молодости? Она стремительно проходит. Что они будут делать со своими заявочками
на авангард, на сверхновизну?
В них есть это постоянно держащее их в напряжении ощущение будто подсоединённости как дыхательной
трубочкой к новизне в литературе. Эта тонкая связь может совсем истончиться и оборваться.
Это тоже возрастное.
И будет со временем смешно, как смешны ВИА с состарившимися участниками.
Новизна сама по себе - ничто. Новизна, свежесть… Это должно чем-то заменяться в них.

«Способ существования».
*
Они не могут не быть многословными. Они считают, что все эти слова должны быть сказаны. Не пробиться
сквозь плотную ткань словес. Жизнь в словесном избытке. Как рыбы могут существовать только в воде, так они
могут жить только в словесной ванне, пруде, бассейне.
Слова. Чтобы мягче было. Так подкладывают под старые кости многочисленные подушечки...
*
Старается быть понятным, проговаривает все слова в фразе, в предложении. Законченные, словесно оформленные
мысли. Это может быть и характером и, опять же, чем-то профессиональным. То есть тем, из чего, в конце
концов, капают финансы...
*
Люди, которые «творят» только в творческой лаборатории. То есть живут где-то дома, а творят на работе. Живут
вне творчества, а творить «приходят» только в творческую лабораторию. Только в строго отведённых местах...
Так кажется. По тексту. Творят толчками. Когда деться уже некуда. И жизнь позволяет. Запойные. Живут
запойно и творят так же. Уж как выйдут из жизненного запоя, то так и пишут, так и пишут. И мозг работает как
швейцарские часы. Включаются, раскочегариваются, жмут на всю катушку.
*
Литературный, художнический мир. Тихая заводь. Они живут в «своём» времени, в «своём» пространстве.
*
У них романы состоят из полезных психологических советов для практической жизни. Даже если это не будет
литературой, в этом будет хоть какая-то польза.

Причины.
Пишут, пишут... Чтобы не оставаться один на один с действительностью. И по другой причине. Чтобы доказать
себе, что у них всё в порядке.
Тренировка.
То, что им не доставало в этом простеньком авторе, они искали и находили у себя. Некий выверт, изгиб, почти
кривлянье. Они загоняли себя, как джин в бутылку, в это своеобразное духовное или, лучше, психиатрическое
состояние, понимаемое ими как творческое.
Тренировка. Гибкости.

41

Шумят.
Почему не «клеишься» на всё это, на весь этот тотальный мозговыверт? Бредёшь по окололитературному
бездорожью, не «прельщаясь». Тогда как на дворе конец века. И какого века! Чего только ни было! И как это
долго тянется! Пошумят и уходят. Потом другие шумят.
Они играют.
Они играют. Они любят играть. Чернухой и идиллией попеременно. Они показывают, что всё может быть и
таким и этаким. Это всё крайности. Искусственные, наигранные, от мастерства, а не от реальности, которая,
конечно, не чернушна и не идиллична. Но они играют, они демонстрируют мастерство, до которого читателю,
зрителю нет дела. Они играют.
Тютькин.
Тютькин. Его книга в продаже. Он очень «мучительно пытается».
Этак надевают тесную одежду. Душит воротник, не разогнуться, не пошевелить руками, но вот же - надел.
Кандидат в Золушки. Его жалко. Отбивная котлета текстов. Теперь это тоже литература. Сейчас всё можно.
Сейчас всем можно.
«Каждому можно, но не каждый может», - есть такой каламбур.
Рыцарские прозвища.
Они пишут, будто в какой-то спешке и ожесточении. Захлёбываются словами. Боятся, что их начнут перебивать,
спорить с ними. Привычка с бою отстаивать своё.
Такими были монахи-воины. Под сутаной у них была надета кольчуга, мечи скрывались в складках одежды. Так
и они только с виду и издалека - мирные литераторы, рассеянные пастушки, играющие на свирели.
Зубры! Волки! Вепри! Буйволы и Туры! Были такие рыцарские прозвища.
Они.
*
Давнее... Всё думаешь, что, может быть, со временем поймёшь это их притворство. Поймёшь и будешь знать
твёрдо, как они.
*
А эти как будто понимают, что происходит. Так они уверенны, убедительны, заразительны в своём понимании и
знании.
*
Они помнят, что это было как бы в полудетском, первоначальном состоянии. Поэтому - стремление вернуться в
это состояние. Хотя бы прикинуться, притвориться. Без этого, в самом деле, ничего нельзя.
*
Они думают, что это лежит перед глазами. Стоит только это всё перетасовать и слепить. А это пустая оболочка,
видимость вещей.
*
Они непременно хотят из своей жизни сделать книгу. Один к одному. Простодушные.
*
Они всё-таки не могут не бороться с пустотой, с опустошённостью, с опустошаемостью. Как же это у них
получается? Или не получается?
*
Неужели они это считают... чем-то?
*
Они разгребают литературную кучу, чтобы было удобней и уютней.
*
Они думают, что могут, если захотят, если постараются. Их просто должны к этому призвать. И они выдадут нагора.
*
Чем больше от них отталкиваешься, отступаешь от них, тем понятней, что отступать некуда. Они везде.
*
Они очень уверены в своей значимости. У них книжки с эпиграфами, предисловиями и послесловиями. У них
оригинальные названия и необычная композиция. Ну что с ними делать? Кладёшь книгу на полку.
*
Они вовлекают в свой мир. Навязывают тот мир, который сформировался в их сознании. Они так всё понимают.
*
Интересно, как подключаются они к проблемам. Вот их ещё совсем нет, а вот они уже учат уму-разуму, устало
рассуждают о взаимоотношениях школ, поколений, о вековечных проблемах бытия и литературы...
*
42

Безжалостно жёсткие создатели. Ни капли мелодраматического расслабления не дали персонажам!
*
Эта манера напускать на себя важность, отбиваясь от публики!
И пробираться сквозь товарищей по искусству.
И задирать классиков и уже признанных мэтров.
*
Они уже успели перебрать все убогие человеческие мысли и теперь пользуются одними шедеврами.
*
«Какое беспокойство их свербит, что они пишут такие книги?
Или они просто решили, что у них такая работа, и, хочешь - не хочешь, надо её делать, как умеешь?»
*
Какие-то они себе ставят задачи. Помимо того, чтобы напомнить о себе, продемонстрировать творческую
потенцию. Еще что-то должно быть. Укромное. Свои темы. Если этого нет... Ну, тогда это вообще бессмыслица с
начала до конца!
*
Важные, ироничные, неприступные, бестрепетные... В виду друг друга. А в своих «творениях» они не такие
твердокаменные. Им кажется, что они наедине с собой. Так кажется и сумасшедшим. И все их простодушие как
на ладони. Легко читаемо. Если бы вне текстов они не были такими величественными, то можно было бы и
обмануться на их счёт.
От изощрённости их «аналитических умов» страдает их беллетристика. Но сами они это не способны понять. Они
мастера, в сущности, своего дела. Классные мастера. Ассы. Художники слова. Профессионалы. Только вот их
мастерство часто ничего не вызывает, кроме отвращения.
Авторская прозаическая изощрённость должна быть преодолена. Её преодолел Катаев…
В беллетристике надо все объяснять, придумывать фабульные ходы... Надо все понимать. В этом понимании
совершенно противопоказан цинизм. Преодоление знания. Не забывать то, что знаешь, а как-то суметь подняться
над этим.
И все-таки самое важное – быть внутри и не хотеть наружу. Все пропускать через искреннюю
заинтересованность.
*
Что-то заставляет их заниматься «литературным» бизнесом. Унижаться, выпрашивать подачки, добиваться какихто кусков общественного пирога. И больше ничем заниматься в этой жизни не хотят. С голоду сдохнут. Порода
такая?
*
В чем тут порок? Они ведь не нравятся. Этому должны быть и наверняка есть причины. Это серьёзные причины.
Существенные. Но им они неизвестны.
Они умны, талантливы, делают своё дело легко, с удовольствием…
Только вот скорее всего это никому не будет нужно. Кому нужны сытые, самодовольные авторы?
Артель «напрасный труд». Может быть, это уже сразу мертво? До конца не можешь понять.
*
Они легко воображают себя солью земли. В экстазе творческого упоения. Своём собственном или товарищей
своих «в искусстве дивном». Это так соблазнительно легко воображается! Мир на кончике пера! Или в
музыкальной фразе!
*
Они как пассажиры плавсредства под названием «Литература».
Несёт их куда-то. Поток. Они плывут. Мимо всех, мимо всего...
И почему-то с жалостью смотрят на тех, кто не попал на это не пойми что «без руля и без ветрил».
*
- Они все время должны что-то говорить, что-то писать! Чтобы не сидеть без денег. Вот в чём загвоздка! Это в
какой-то мере обесценивает их труд. И концентрации литературных ценностей не происходит. Не успевает
накапливаться. Это удручает.
- А куда деваться!
- Куда, куда... Туда.
*
Может быть, им хочется жить в вечности, а не в ограниченности по времени земного существования простых
смертных. Они воображают, как уже в этом бытовом мире живут в вечности. Отсюда эти их высокомерные
суждения обо всем. Они выше этого людского муравейника. Перед их глазами примеры Данте, Баха,
Достоевского...
Не понимают, что это только поза.
Или как балетная позиция.
Выстраивают себя на определённый манер. Чудаки!
*
Они очень подкованные. Как это у них получается? Кухня? Заготовки? Специи? Приправы? Образованности на
одну страницу, бывает что, больше, чем в трудах академиков.
Ну, как-то они это умеют.
*
43

- Они активны, самоуверенны… В этом Божьем деле разве так можно!
- Может быть, и можно. Не вечные же поиски формулы существования возле литературы. Нескончаемы «зачем?», да «как?»
*
- Им кажется, что они улавливают «тугую струю» времени, понимания, смысла…
- Кто их знает – может быть, в самом деле улавливают!
*
Сочувствуешь им. Они авторы миражей. Им так хочется волшебством своего творчества поднять над землёй
зыбкие тени безвозвратно былого. Жалко их.
*
Они ограждают себя от внешнего волнующего воздействия. Все, в общем-то, так живут. А они просто без этого
не могут. Иначе их раздавит жизнь, разорит их творческую лабораторию.
*
«Лабает» – в применении к некоторым литературным авторам.

Соблазн облегчения.
Пишет, не выходя из собственной жизни. И не хочет выходить. Просто, потому, что это будет «нечестно». Работа
лишится подлинности, станет игрой…
Он будто из дурдома сбежал. Но не просто дурдома, а дурдома шестидесятых годов. Он так обстоятельно
описывал свои фобии и «шизоиды»! Это напоминало стилистику «солнечного» шпаликовско-хуциевского
кинематографа. Но выглядел он молодо. Странно было.
«Перестанешь доверять самому себе, - продолжал он рассказывать на ходу. - Хочешь “облегчения” и понимаешь,
что «облегчение” - враг настоящей работы. Соблазн “облегчения”…»
Примочки.
Недобитый «андерсизм». Раздражение. Будто всё время показывают сюсюкающие притворные мультфильмы.
Сказочники, трубочисты, лудильщики, принцессы... Кукловоды. Вот и эта дурочкой прикидывается, слова
неправильно ставит. Юродивая. Это больше женское. У мужского контингента свои «примочки». Хочется
обругать их. «Литературная нечисть». Это один сорт. Другой - те, кто ещё не решился стать первым сортом. Они
накапливают разочарование, безуспешно пытаясь «творить». Творчество - это умение быть невинным ребёнком.
Они и пытаются быть детьми. Притвориться. Они будто решают задачу с конца, заранее зная ответ. Для строгой
учительницы. Строгая учительница - это литература.
«Капризная старая ведьма. Вечно ей что-то не нравится».
Жестокая проза.
«Жестокая проза». От молодости. Вроде как из мира можно лепить, что захочется. Мир застонал от такого
сурового обращения, но стерпел. Куда денешься. От этих молодых авторов.
Женское письмо.
*
Они всегда пишут «оптимально». Текст оформлен наилучшим образом. Выверен, сбалансирован…
Не ленятся. Они на это очень способны.
Но при всей своей изощрённости в этом деле они простодушны. Они ничего не оставляют про запас. Может быть,
по причине той же оптимальности. Всё ведь уложено наилучшим образом – никаких излишков.
*
Отличницы. Скучно с ними иногда. Они всегда знают, как что называется. И у них нет сомнений в том, что это
должно как-то называться. А ещё нет сомнений, что они это правильно называют. И нет сомнений, что из всего
разнообразия слов они выбрали нужное. Их так научили. Это «купы» и ничто больше! «Купы розоватоголубоватых гортензий». Отличницы по литературе. У них всё на своём месте и при деле. Так образ Печорина
расчихвостят, аж пух полетит. От «зубов отскакивает» вся эта литературная премудрость. «Буераки, реки, раки».
«Кто ясно мыслит, тот ясно излагает». Для них есть незыблемые вещи. Они не усомнятся в них никогда.
*
Простая женская литературная доля. Толстая, Петрушевская, Улицкая… Без будущего. Без литературного
будущего. Дорога в литературное «никуда». Останутся в гербарии какого-нибудь ТВ-шоу: «Женская доля»,
«Женские судьбы»...
*
У них полный порядок в литературе. Женский порядок. Они это умеют.
44

Это как наводить порядок в платяном шкафу или укладывать чемодан.
*
«Насладитесь коктейлем из лёгкого юмора» и чего-то там еще – не расслышал.
Реклама какого-то романа с женским автором.
*
Диалоги в женской прозе. Прихотливые, с мягким умным юмором...
Они мастера в этом деле. У них постоянные разговорные тренировки в реальности. Это большая часть их жизни.

Поэт в кафе.
Поэт. Жирные пальцы с длинными ногтями, чёрное демисезонное мешковатое пальто на мешковатой фигуре.
Русые, длинные, немытые волосы. Он сидит в кафешке напротив жующего приятеля. Приятель не хочет его
угощать. Поэт делает вид, что ему ничего не хочется. Его не угощают. А он поэт! Ему и выпить хочется. Он днём
сидел в своей запущенной квартирке, доставшейся ему от матери и сочинял эротические стихи. Потом в разгар
вдохновения вспомнил, что голоден. Дома ничего нет. И денег нет. Надо куда-нибудь, к кому-нибудь пойти,
попудрить мозги. Может быть накормят.
Он барабанит жирными пальцами с длинными ногтями по застеленному клеёнкой столу, глядя на жующего
приятеля.
Паузы.
Паузы. Занимаются разного рода исследованиями, учатся чему-нибудь, к примеру, кулинарии. В эти-то периоды
в них и обнаруживаются те разнообразные таланты, о которых потом много говорят. Рисуют, печки кладут,
охотятся и рыбачат, строят дома и мебель. Бывает, что этот отпуск в работе незаметно оборачивается
литературной пенсией. Наступает момент, когда уже больше ни знать, ни понимать о мире они не могут. Всё.
Тужься и выпрыгивай – не поможет. Пустая порода. Расточились. А подпитки извне у них нет…
А наверное были и есть те, кто получает наверное из космоса ещё и ещё.
Но и они уже вкусили пустоты. Они знают, что она подстерегает их. Нельзя знать больше положенного.
Пресекание излишней болтливости… А вот эти? У них что? Есть подозрение, что это обычное притворство и
баловство.
Миссия.
Так психи воображают, как они осчастливят человечество своими гениальными выдумками. Строят планы,
лелеют надежды. Они гордо «чернь раздвигают плечом». У них миссия. Они не напрасно коптили небо. Их
вредное воздействие на атмосферу, нагрузка на почву, их греховность зачтутся им благодаря тому великому и
непреходяще-ценному, что породил их мозг.
Автор в быту.
*
Профиль автора на коммунальной кухне. Он задумчиво готовит обед, склонившись над плитой. Рассеянно
улыбается шуткам соседок по кухне. Ему бы чуть остудить голову на кухне, отдышаться. А потом опять - на
другую, на авторскую, кухню. Варить. Нечто. Из воспоминаний, из мыслей, попавшихся под руку, из случайных
разговоров. В том числе из разговоров на коммунальной кухне.
*
- Это ты сочинил?
- Ты что с ума сошёл! Да, я. А что?
*
«Авторы? Да, дурачки какие-то!»
Так видится из быта. Дурачки, бездельники, пустяковые людишки…
*
Новые виды тоски. Никогда прежде не случавшиеся.
Безнадёжность, от которой некуда прятаться в бытовой реальности.
Как только выпадаешь из авторского миропонимания, моментально оказываешься в лапках бытовой тоски.
*
Предельное упрощение внешней – бытовой - жизни. Это важно в авторской работе. Ничего лишнего. Того, без
чего можно обходиться. Отвлекающего, уводящего, отклоняющего, требующего времени и сил...
Впрочем, бывают такие авторские гиганты, которых на всё хватает. И им и того мало, но каково это, можно
понять только изнутри этих гигантов. А со стороны можно только поражаться.
*
45

Авторская дорожка ведёт и по бытовой жизни. Авторство подчиняет себе всё, предписывает жизненные правила.
Всё получается само собой, когда начинаешь жить, руководствуясь главным принципом - не навредить писаниям.
В быту всё это порой выглядит нелепо.
*
Очень отчётливо чувствуешь границу, отделяющую мир «счастливцев праздных» от мира материальных,
технических, физических и т.п. усилий.
Для первого совершенно необходимо состояние беспечности. Нужно отказаться от участия в этом бытовом мире.
Стать немного юродивым, от которого мало что требуется.
Проходишь эту границу туда и обратно в течении дня. Отводишь себе в течение суток уголки «неучастия».
*
Другой расклад мыслей. У этого «свободного художника». Он «отдаётся творчеству» безраздельно.
А этот женатик растрачивает себя на обычную жизнь! На жизнь тратит себя! На жену, детей, родственников… На
всю полноту земной бренной жизни.
Это то, что всегда было важно для него, – полнота воспроизведения граничных условий для писаний. Чтобы не в
чем было себя упрекнуть в этом смысле: нигде не облегчил своей участи, прошёл путь обыкновенного - из
публики - человека.
Авторская работа и должна исходить из этого принятия всей полноты обыкновенности. Должна нагружать себя
этим избытком жизненно-бытовых вещей, как бы мешающим «творить», а по сути мешающим «как бы творить».
Нагружать себя этим и упорно преодолевать его каждодневным усилием. Так честно. Так без обмана.
*
Из воспоминаний Герштейн о Мандельштаме.
Быт и поэзия. Бестолочь быта. От этого пряччуся в поэзию. Для этого много места в сутках. Можно найти
местечко. А у Эммы всё, что она пишет, – из неавторского понимания. Не голый быт, конечно, но всё-таки это
далеко от авторской подлинной жизни.
Но это то, что видят люди. «Со стороны».
Сколько было обид на то, как Катаев, вспоминал Мандельштама. То, что называется «в быту». Описание, к
примеру, покупок в гастрономе Маяковского и ОМ.
«Смешной как поэт».
Увиденная в метро мешковато одетых, странноватая пара. Они как продолжение, как отзвук воспоминаний
Герштейн о Мандельштамах – об Осе и Наде. О нелепом в бытовой жизни сумасшедшем поэте и его столь же
необыкновенной жене-оруженосце Наденьке.
*
Вмешательство течения бытовой жизни в течение авторского сознания.
Такое смешение потоков. Неизбежное. Повседневное.
*
Утро. Пешком на службу. По невероятной для непосвящённых причине. Авторской!
*
«Очищение сознания. Домашней работой, сном, размеренностью бытовой правильной жизнью…
Только постепенно, исподволь постигаешь необходимость всего этого для простой возможности продуктивной
авторской работы.

Театр.
Взгляд за кулисы. На сцене - пафос, выспренность, выпрыгивание из штанов. За сценой - холодный цинизм.
Лицедейство кончилось.
Когда на сцене апофеоз, весь зал в полугипнотическом трансе, в экстазе, на глазах актёров и зрителей
неподдельные слёзы, ещё мгновение и встанут, чтобы петь «Интернационал», в это время за кулисы со сцены
выходит актёр, ещё как бы потрясённый, ещё будто не стряхнувший с себя наваждения от общей игры, от всего
этого пафосного действа… И мы по каким-то неуловимым искоркам во взгляде, по микроскопическим
движениям лицевых мускулов, по походке и прочему видим, что всё это неправда, лицедейство. Неправды-то
было с маковое зёрнышко, ещё сам её носитель, как только что инфицированный больной, не знает, что он
болен, но этого достаточно, чтобы ложь выжила, размножилась, передалась на всё окружающее. Не холера, так
чума, не чума, так СПИД. Нетленная ложь, неизбывный абсурд жизни.
Путеводители.
Состарившиеся поэты. И постаревшие люди. Зарытые в жизнь. Зарытые жизнью. Острословы. Неутомимые. И
будто их жизненный маршрут уже внесён в путеводители. Путеводитель переиздаётся, дополняется и
исправляется, но он всё тот же на протяжении многих лет. И к себе они относятся как к мемориальной ценности.
И себя, как путеводитель, уже знают наизусть. Ведут экскурсии.
46

Успех.
Талант, работа, наглость - составляющие успеха. С годами добавляется ещё и здоровье.
*
Не понять, как они оценивали soi-même. Считали себя лучше всех или просто надеялись, что им повезёт, и они
проскочат в выдающиеся.
Может быть, надо просто ценить то, что в тебе, то, что твоё и ничьё больше. И ни о чём другом не беспокоиться.
А там - как получится.
Да, так, слава Богу, всегда и было.
*
Может быть, это был пик литературного успеха. Те четыре строчки упоминания в литературоведческой статье.
Раньше и такое представлялось пределом мечтаний. И даже вообще не воображалось, не могло прийти в голову.
Так, в таком виде! Да еще и вплетённое в некую теорию.
И может быть, это великая насмешка. Эти четыре строчки. Но зато честно, не изменяя собственным принципам,
не теряя достоинства. В общем – так, как и должно быть, чтобы не было противно.
Еще раз напоминаешь soi-même, что до этого «успеха» было еще безнадёжней.
*
Итальянский фильм 50-х годов «Пуччини».
Какой-то знакомый торговец успокаивает Пуччини после провала «Мадам Батерфляй».
«Не злись! Зрители – предатели. В торговле тоже так бывает. Когда ты думаешь, что они стали твоими
клиентами, они больше не приходят. Что ты думаешь! Это те же люди. Ты даёшь им музыку, я – масло».

Как поэт.
Пробует быть беспечным и беспомощным, как поэт. Но это страшно. Будто тебя подхватывает течением реки на
глубине. Страшно не барахтаться, не пытаться плыть.
Поэт должен быть беззащитным, беспечным, беспомощным…
Хорошая проза.
Олег Борисов. Хорошая дневниковая проза. За автором с готовностью идёшь по закоулкам его жизни. С
интересом следишь за всеми душевными движениями и мыслями, запечатлёнными на бумаге. Интересен мир,
увиденный его глазами.
Не лень было подниматься с ним по старой грязной парадной дома по улице Правды на его четвёртый этаж.
Хорошая проза. Не лень.
И в какие-то моменты: «страшащая близость». Мировоззренческая. И её-то - этой близости, вдруг пугаешься, еёто вдруг будто не хочешь.
По смешной причине. Во время чтения всё время думаешь о том, чем всё это кончается. Тем, чем кончилось у
автора. И не кончилось даже, чему кончаться? – оборвалось! Как отрезало. Оторвалось. Шпок! - и нету. На
полном ходу. В пылу рассуждений и самообъяснений.
Нельзя.
Нельзя быть холодным и ироничным. Это красиво, удобно, весело, безопасно... Но нельзя. Вредно для
литературы.
Халтура.
Статья в журнале. Халтура. За нахватанностью «образованными» словами - пустота. Они похожи на студентов,
прогулявших весь семестр, а потом за ночь «пробежавшихся» по материалу и идущих на экзамен. Та же пустота,
чуть прикрытая дырявым забором слов. Они не жили этими проблемами достаточно долго. Просто нагличают,
весело и нахально смотрят в глаза экзаменатору. Им нужно «спихнуть» предмет - написать статью.
Жизнь в космосе.
Автор так же чудоподобен, как жизнь в космосе. Существо прихотливое. Бессчётное количество условий. Да и
при соблюдении всех условий это останется чудом, то есть чем-то рационально не объяснимым.
Как зарождение и существование живого на куске прежде безжизненной материи. Никакие научные слова не
могут заполнить эту пропасть.
Вот горячая как солнце материя охлаждается, охлаждается… Вот она уже достаточно охладилась и всё же не
сделалась такой же холодной и мёртвой, как всё кругом...
47

Мёртвое горячее солнце, мёртвая холодная луна. И где-то в промежутке – чудо.
Спец.
Другого способа преодолеть весь этот разлад не видишь...
Вспоминаешь А.А. Специалист по истории литературы. У специалистов в любом деле, есть, кажется, что-то
несокрушимое в их психическом устройстве. Что им все эти катаклизмы, когда у них есть их дело! Они в нём как
за крепостной стеной. Трудно вообразить того же А.А. мрачно размышляющего о «судьбах мира, сползающего в
пропасть». Он только что весело, легко, изящно пробежался по истории «вопроса» от Гераклита до Сапгира и
Франчески Бабашкиной из Донецка. После невразумительных, мучительно воспринимаемых выступлений других
желающих высказаться А.А. слушаешь чуть ли не с восторгом, настолько у него всё продуманно, ясно, богато
идеями, которые родились, отнюдь, не тут же, импровизационно, к случаю. Чувствуется, что он «у себя дома» в
тех вещах, которые излагает. Он лёгок, всё у него в голове, на языке, он готов в любую минуту, и сколько угодно,
и в любой последовательности, и с разной степенью подробности и углублённости... Отговорил, улыбнулся,
слушая детский лепет «оппонентов» и тех, кто вообще не врубается, соскучился и вышел на воздух. Покурить,
хлебнуть пивца. Достоинство мастера, спеца, тихое, неброское - только для тех, кто «понимат». А.А., которому
неинтересны «общие вопросы миропорядка». А.А., у которого есть его дело. Дело, которое, бывает, нужно
людям. Не всем и не очень часто, но нужно...
А вот «специалист по общим вопросам» Б.Б. Его заботит как раз то, как спасти мироздание. И, может быть, с
помощью литературы. Потому что «другого способа» он не видит. Литература или что-то близкое, духовноэнергетическое, «посылающее сигнал» в то одно на всех, как говорят, духовное пространство. Не материальное,
не чисто книжное, писчебумажное, воздействие, а какое-то только предполагаемое, едва осознаваемое, но
ощущаемое, пафосное, порождаемое, может быть, только нашим горячим желанием. Как молитва. А литература
при этом - это то, что получается само собой, из отходов основного духовного производства. И, кажется, что
некогда становиться только узким специалистом, как А.А., некогда находить подтверждения своим мыслям в
истории литературы. Тем более, что история ничему не учит. Можно знать, как А.А., что что-то уже на самом
деле было, но от этого знания никому не легче.
И, в итоге, склоняешься к тому, что сейчас надо что-то делать.
Ощущение потребности пафосного воздействия.
Убожество.
«Убожество». Слово для его писаний. А для их писаний? Нет, конечно, не убожество. О них ничего подобного не
скажешь. Они солидные, обстоятельные, уверенные в своём знании всего, что нужно, про свой бизнес. У них всё
при деле, всё на своём месте. Не к чему придраться. И их много. Их больше всех. И не знаешь, что с ними делать.
Куда весь этот дородный глянец их обложек, размашистость и развесистость их писаний употребить.
Некому давать.
Некому давать Нобелевскую премию. В начале и примерно до середины века были. А теперь таких нет. Один
Солженицын, да и тот уже получил её. А все прочие... Что-то случайное, необязательное, мелкое, дутое. Ушли
великие. А их на хозяйстве оставили. Охранять Литфонд и дачи в Переделкино.
Барды.
Барды. Условный мир. Песенный. Они в нём живут. А иначе не бывает. А иначе как? Все так. Кто подмешивает к
жизни литературу. Литература сжирает сознание, подменяет собой реальное ощущение мира.
А те, кто не «подмешивает»? У тех просто - «устное-народное-блатное-хороводное». Творчество.
Жалоба.
Он пишет жалобу. Пишет вдохновенно, ночь напролёт. Жалоба в «соответствующие инстанции» становится
похожей на речь старорежимного адвоката. В ней изобилуют риторические обороты, цитируются литературные
классики, известные психиатры, моралисты, мыслители. Он упивается написанием этого текста, формальная суть
которого сводится к чему-то совсем элементарному. На бытовой почве. Он пишет жалобу, чтобы жена прочла её.
Вместо дела у него - литературное тщеславие.
Авторы.
Не выдерживают тон Создателя. Смущаются, суетятся, прячут слезу или улыбку, впадают в пафосные,
проповеднические настроения…
Они ушли.
48

Они ушли. Им больше нечего сказать. Их тени корчатся в сознании бесчисленных читателей. Историки и
литературоведы перемывают их белые косточки. Они и там ничего не знают. Потому что ничего нельзя знать. То,
что там, - это очередной обман. Или вообще ничто. Им нечего сказать. Их ирония, их гениальность, мудрость,
спокойствие, всезнание – блеф или заблуждение. Сознание не достаточно инерционно, чтобы они не успели
перескочить со своей мудрости и умиротворенности на ужас, отчаяние, беспомощность, чтобы они не успели
понять хоть на краткий миг, что всё это – театр, пустая оболочка, зоопарк, террариум, Земляриум… Глаза – долу.
Закругление судеб. Смирение. Вздох бессильного облегчения. После оргий, дерзостей, страха, презрения к себе…
Они делали вид, что ни о чем таком не подозревают. Как собака, полает – и лезет в конуру. Обиженная. Так и они
– облаяли космос, звезды, холод пустоты…
Чеканка.
Самодеятельные художники. Жалко их. Беспомощных. Они ничего не поняли в том деле, которому отдали
столько сил. Не жалко настоящих мастеров. Не так жалко. Им награда – то понимание, прикосновение к тайне, к
чему-то высшему в их ремесле, в жизни. А этих наивных, полубессознательных чеканщиков, гравёров,
живописцев, скульпторов, авторов – жалко. Они как обманутые дети.
Все взрослые – обманутые дети. Их обманула жизнь. Почти всех. Исключения - те, «кому было дано» и уж
безнадёжные деревяшки.
От бардов не хочется так просто отмахиваться. Что-то важное было в них. Они вместили в себя самым
естественным и достойным образом то прекрасное, человечное, что помогало противостоять вездесущей
казёнщине, пытавшейся командовать всем на свете в 50-80-е годы.
И у бардов было их дело в основной, не-песенной, жизни. Они ни на что особенное не претендовали в этом
своём бескорыстном самовыражении.
Такое впечатление, что бардов в 80-е потеснили рок-ансамбли. Но эти уже ничем другим, кроме своих песен,
заниматься не хотели. И они стали много о себе понимать.
Парсифаль.
Невинный, наивный, неискушённый…
Приехал. В город П.
Но никто не вручает ему копье Грааля.
Наверное потому, что копье положено отбирать у злого волшебника. Как-бишь его?
Из пустоты.
Не из «сора» даже... Из пустоты. Из пустоты наполненной музыкой.
Периферийное сознание. Музыка уводящая. В безлюдье, в пустоту.
N., двумя пальчиками брезгливо перебирающий грязное белье жизни. А NN радикальнее N: он и прикасаться не
хочет.
Возможна ли хоть что-то при таком подходе?
NN не знает. Он живёт так: ходит по ночному городу, среди человеческого жилья, мимо горящих окон...
Авторский обман.
*
Авторский обман. Не нарочно. А просто по своей природе, по обстоятельствам. Он не думает, что обманывает.
Может быть, он верит в то, что пишет. Обман – когда по произволу, по своим теориям. Головным. В нарушение
всех законов физиологии, психологии и т.д. Раньше ещё одна была причина нарушений естества – идеология.
*
Хулиганство. Вроде как всё можно. Никто ничего не запрещает. Кроме самого себя.
Постоянное нахождение в положении полной, ничем не ограниченной свободы, так сказать, самовыражения.
Где-то в этом прячется иллюзия, обман.
Это как разувериться в высоких чувствах. Заподозрить их.
Обман умеет прятаться. Он и прячется. В глупости. Глупость подводит.

В поезде.
К.Р. в качестве автора. Весь вагон спит. Все, кроме него. Он и должен не спать. Вместе с пьяницами, бомжами,
проститутками, милиционерами, проводниками…
По вагонам дольше всех ходят «бритые затылки». Им все что-то надо. Может быть, осуществляют то, ради чего
все их мытарства по вокзалам, поездам, рынкам… Их ящики, коробки, мешки надёжно хранятся. Впереди почти
49

двое суток беззаботной жизни. Можно расслабляться. В ресторане можно небрежно доставать купюры,
взаимоугощаться, без конца говорить «за жизнь»…
Не спят бритые затылки, проводники, милиционеры, авторы и пассажиры, ждущие прибытия в Могилев.
Медицинские ассоциации.
Плохо чувствует себя. Воображает, что в положении. Ждёт новую книгу. Хорошо бы. Тогда можно и потерпеть.
А что если это другая болезнь?
Лирический дар.
Неглубоко. Эскизно. Лирически. Совсем не больно. Н.Н. по-другому не может. «Лирический дар». Придёт другой
автор, который, напротив, будет мучить себя и своих читателей своими писаниями, и будет говорить только об
«этом» и так, будто ничего другого и по-другому не свете не бывает. Миры, будто не существующие друг для
друга.
Реплика.
«Стихи. Они думают, что это “витиевато”. Со времён Б. Ахмадулиной это не возбраняется. А на самом деле это
косноязычно».
Мещанская среда.
Творчество и «мещанская среда» - условно говоря.
Авторы. Они вляпаны в разной степени в эту среду. Вляпаны, впаяны, живут в ней, как живут в воздухе. Живут,
стараясь не замечать. Живут в своём идеальном мире. Живут по-шпионски, как в чужой стране, стараясь себя
особенно не выдавать. Чтобы не обидеть аборигенов. Чтобы те не сняли их с довольствия, которое они, может
быть, и отрабатывают, но ведь – шпионы, другая порода, раса, кто их знает, что удумают…
Редко кому удаётся встать на их точку зрения, взглянуть на мир их глазами. Они загадочные существа. Понимал
ли их М. Зощенко, к примеру, или всё это сатирические домыслы?
В авторы.
*
С выдающимися способностями в беллетристические авторы не идут. Общее во всех авторах: всегда – какая-то
недоделанность. В чем-то. Без неё в авторы не идут. «Нормальные» ребята занимаются другим делом.
*
К «неделанию» надо привыкать с молодости. Просто стараться ничего не делать: нарочно заваливать дела, тихо
уходить в сторонку, оттаскивать себя любыми способами от работы: самоуговорами, обманом, отрицанием
здравого смысла, отрицанием реальности…
И тогда, в конце концов, когда ты станешь твердокаменным белоручкой из тебя при наличии всех прочих
необходимых качеств может получиться толковый автор.
Его орудие труда - перо. Ни лопату, ни ружье… в руки он не берет. Словом, словом! «Глаголом!»

Умение.
Это не простое умение «рассказывать». Это умение видеть не одни только сплошные будни и обыкновенность.
Умение видеть «несплошность» буден. В этом смысле только у авторов «нормальное» зрение. Остальные –
дальтоники. Все у них сливается в одно сплошное беспросветное пятно.
Гении.
Они ускользают. Они не могут оставаться со всеми. Они неуловимы. Их никогда не поймать.
А остальные? Что-то находят и потом сидят в этом всю жизнь как в крепости. Обороняются. Защищаются.
Вербуют с пафосом себе сторонников.
Галя.
Галя - дворник и поэт. Присела, прислонила к скамейке метлу. Задумчивая. Смотрит в пространство перед собой.
Сигарета. Копошение стихотворных слов в голове...
50

Ника Турбина.
Как она все испортила! Может быть, первое, что надо внушать авторам ещё в самом начале, - не портить,
постараться не испортить своей жизнью те прекрасные создания, которые явились в мир через них. Авторскожизненная игра не должна повредить тому, что уже появилось на свет. Это их дети. Теперь уже нельзя жить как
раньше, надо делать поправку на «детей», в каждой ситуации стараясь предугадать, как это отразится на них.
Сколько таких – не выдержавших испытание, увлёкшихся своим, забывшим о своих чадах!
Три автора.
Лев Николаевич, Фёдор Михайлович, Николай Васильевич свернули под конец жизни к публицистике, часто
воспринимавшейся современниками, не говоря уже о «продвинутых», резко поумневших потомках, как что-то
реакционное, «охраняющее устои». Так оно и есть. И реакционное, и «охраняющее устои», и много ещё чего.
А ведь это всего лишь проявление в художнике и в просто нормальном человеке стремления к положительному,
созидательному, пусть даже на основе того скудного материала, который давала действительность, объяснению
этого мира. Конечно, это самообман, иллюзия. И всегда будет тем же. Но как понятно это нетерпение в человеке,
особенно к концу жизни, дать во что бы то ни стало положительную теорию, найти твёрдую почву среди хаоса
отрицания, ненависти, разрушения.
Годы и усталость. Это и у Л.Н.., и у Ф.М., и у Н.В., с их страстью, с их желанием обнять весь мир, всю землю, с
их стремлением ворочать пластами истории, судьбами народов, с их объективностью создателей, а не просто
наблюдателей, созерцателей. Беллетристов.
Молодняк.
*
Этот юношеский транс. Ничего не принимают в расчёт, кроме своего озабоченного собой сознания - строящегося,
вспучивающегося на дрожжах жизни. Они не держат этот мир на плечах. Как и положено молодым. Они только
добавляют проблем старшим. Самоутверждаются. Но только в каком-то своём внутреннем мире. Потом только в
них начинает просачиваться реальность.
То, что они пишут… В жизни все так изменчиво, что нельзя сказать, кто из них останется, а кто не перейдёт эту
черту от транса к пониманию, к боли, к непрекращающемуся беспокойству, к горечи, к сомнениям, к страху…
*
Хотят стать профессионалами, становятся профессионалами. Их принимают на литературную фабрику.
У них есть творческий потенциал. У них впереди ещё много молодой жизни. Они готовы глотки рвать,
доказывая, что с литературой всё в порядке.
Сколько ещё они должны работать, мучиться, отчаиваться, вдохновляться и опять впадать в уныние, прежде чем
всё в них переродится, и они превратятся сначала из прожорливой гусеницы в куколку, а потом, если даст Бог, и в
бабочку!
Они должны внутренне стать совсем другими – не теми, какими они начинали свою словесническую
деятельность. Представляется, что в новые литературные времена другого способа что-то сделать нет.
Эти мальчики и девочки со светлыми лицами, с прекрасными, трогательными представлениями о литературе, о
мире, с их порывом к прекрасному... Они все должны заматереть, стать уродливыми, с тоской в глазах, с
отчаянием в душе... И тогда... И тогда, может быть, из кого-то что-то получится. Они что-то поймут! Без этого
мучительного пути понимания в любом случае ничего не выйдет.
Это всё известные вещи: «Достигается потом и опытом безотчётного неба игра».
Но пусть работают! Пусть стараются! Пусть нарабатывают этот опыт! Мнут свои души, выматывают их в работе
со словом...
Будущее загадочно. Никто о нём ничего не может сказать.
Сколько уже прошло и ушло в небытие! Они тоже надеялись, питали иллюзии, хотели быть на острие времени...
И что? И ничего, и ничего...
*
«Встреча с молодыми писателями. Пестуют. Как молодых механизаторов, молодых животноводов, молодых
учёных…
Литература – отрасль народного хозяйства.
Начальство будто заодно с ними. И даже как-то над ними. Будто всё в их руках. До всего в их царствегосударстве им есть дело. А эти молодые? Хорошо, если в них накопилось уже достаточно цинизма не
воспринимать это серьёзно, не становиться во фрунт».
*
Самоуверенность, глупость, бесстрашие – может быть, это то, чем берет молодость. По своей природе. Это то,
что утрачивается. Или, как глупость, прячется от посторонних.
А должно быть «до Феньки».

51

Проблемы.
Они бодры. У них есть время на всё. На книги, на писания, на сон. В этом их состоянии у них совсем другие
проблемы. Они живут этими проблемами. Эти проблемы не обременительны, стильны, легкобросаемы, легко
заменяемы…
Это особая порода.
В тёплых южных морях есть коралловые рифы. С их разнообразной, красивой, привязанной исключительно к
прихотливым внешним условиям флоро-фауной. У них и проблемы «коралловые».
А есть ещё мутные, мрачные водоёмы северных широт… И лужи.
Устройство мира.
Автор. Он пытается копнуть, а там под тонким слоем мягкого и живого – стальное железо, твёрдое и скользкое.
И, может быть, в устройстве этого мира так и задумано: невозможность проникновения под капот этого мира. А
то ведь разберут, а собрать не смогут.
Только что-то плоское и неглубокое. Что мы и имеем. Несмотря на важничанье.
Иллюзии.
Бергман, Тарковский… Всегда дразнили. Всегда порождали иллюзии…
Равно как и литературные авторы. Вели как на верёвочке.
Облегчение.
Встречаются иногда книги, прочитав которые, думаешь с облегчением, что сам-то ты, слава Богу, не писатель!
И будто избегнул некой опасности. Идёшь себе по улице среди прохожих – среди таких же неповинных в грехе
писательства людей - и радуешься.
Власть над этим миром.
Автор поднимает голову, видит окна домов, жёлтые обшарпанные стены, дымовые трубы, ещё выше - серенькое
небо. Ничего особенного. Но автору кажется, что у него власть над этим миром.
Афиши.
У них работа, им надо успеть, с них спросится… Беллетризм и прочие каторги. Смотрят с афишных плакатов. Им
надо жёстко стараться.
Приговор.
Его беллетристический «Сборник» вымазали недоумением. И он не знает продолжать или не продолжать его
исправление? Вроде как ни к чему. И вообще всё это «сборниковое» творчество кажется чем-то устарелым. «Так
писали…» - он даже не знает, кого оскорбить такими писаниями.
То, что в них есть, так сильно закопано. Кто ж будет выискивать? Роясь. Ведь ничто не стоит на месте. И жизнь
спешит. И эти простые пешеходы из рассказов «Сборника». Им самим это было бы неинтересно. Куда уж с этим?
Ничего нового не сказал. Ничего несомненного. Про старость, про потерянность, про неизвестность, про
быстротечность, про проскальзывание во времени, про странные разновидности чувств… Такое ощущение, что
Господу Богу больше не нужны такие жалкие людские самооправдания. И его доверие к словам уже утрачено. В
этом главный приговор литературе. Дело не в том, что читатель не тот, автор захудалый, что время не
подходящее… Не для кого писать. Бог устал от нашего трёпа. Он еще раздумывает, что с нами делать, ходит по
кабинету, заложив за спину руки, и думает. Как судья перед вынесением приговора. Слушания по делу уже
закончены, прения сторон завершены, все свидетели выступили… Остался приговор.
Некоторые авторы.
Они не ставили цель изменить этот мир. Не ставили таких примитивно нелепых в своей обобщённости целей в
своём творчестве. Реагировали на мир. Правильно реагировали – так, как и должен реагировать умный
порядочный художник. Правильная реакция. Своим искусством, своим поведением. И это всё.
Положительный пример.
«Восторженная интонация», - думаешь, что в нем не так в этом юбилейном поэте? До семидесяти - восторженная
интонация, «положительность» жизненной позиции. Он как ветеран - просто обязан воспитывать подрастающее
поколение на своём бодром примере, на своём положительном опыте, на своей неунываемости.
52

И все это, конечно, по большей части рифмоплётство.
Авторский подход.
Авторски смотришь на всё. Совсем другой жизненный интерес. Будто сопричастен Божьему замыслу. У Него не
получается – автор тоже виноват. Это ведь он не может придумывать за людей выходы из жизненных ситуаций,
не может объяснить, как устроить мир, чтобы в нем жилось более-менее сносно.
Процесс.
Пишет, отрываясь от себя…
Пишет, с трудом отрываясь от себя…
Пишет, далеко отрываясь от себя…
Пишет, с трудом далеко отрываясь от себя…
Поэты.
*
Жизнь будто привязчивая бродяжка поджидает его у каждой забегаловки, у каждого дома, куда его заносит
нелёгкая в течение дня. Жизнь поджидает его. Они идут, как приятели, дальше по улицам. Ни о чем не говорят.
Он на неё не обращает внимания. Она и так всегда под рукой. Привыкла к своему униженному положению.
Собачонки. Он поэт. А она кто? Просто жизнь.
*
У них все на свете заменяет эта способность - писать стихи. Это очень удобно!
*
«А я любил изодранную в клочья, исхлёстанную ветром темноту...»
Тайнопись поэзии. Приблизительные – «поэтические» - смыслы и откровения. За которыми только угадывается
реальность. Которую надо опять и опять угадывать.
Посвятили жизнь переложению в стихи своих переживаний.
Вот занятие!
И это им дозволено! И они гордятся этим! Считают себя избранными! Особыми!
В данном конкретном случае не имеешь ничего против.
*
Красива. Какой-то внутренней молодостью.
Это красота от осознания себя поэтом.
Потом это почти уверенное знание как будто забывается, заменяется, стирается…
И нам видна просто старушка.
*
Многословные поэты. Это даже ужасней многословных прозаиков. Прозаикам хоть положено кирпичи писать, но
Поэты! Откуда столько слов! Что ещё можно такого – столько – наговорить!
Нет, говорят, говорят! Утоляют свою страсть к стихотворному бормотанию! Которое мало кто, кроме них самих,
когда-то прочтёт.
*
Жизнь корёжит автора. А эти – красивые поэты! Молодые, талантливые, красивые... Играющие в поэзию.
Что они могут понимать!
*
Дама. За пятьдесят. В автобусе №74, сидя посреди переполненного салона, сочиняет стихи. Записывает их
крупным неровным почерком на лист машинописной бумаги.
Одну - верхнюю строку - удалось подглядеть:
«Однажды берёза газонная…»
Может быть она юмористка?
Сочинила три строки четверостишья, над четвертой задумалась и спрятала свою бумагу в полиэтиленовый пакет,
лежавший на коленях.
Надо бы проверить, может быть, эта строка увидела свет Интернета.
*
Ещё в самом начале они отнеслись к писанию стихов и всего прочего всерьёз.
Они замкнули себя в эту скорлупу серьёзности и ответственности.
Это серьёзный и ответственный шаг. Только об этом долгое время не догадываются, не осознают в полной мере.
*
«Он поэт, только стихи не пишет. Не стиховой. Не стишочный».
*
Ахмадулина, Евтушенко, Вознесенский... Знаменитая троица. Как-то не нажили чего-то такого, что подняло бы
их на высоту великих предшественников. Не умудрились.
Ступеньки творческого роста вели, вели их, но так и не привели на вершины.
Окучивали себя, свои полудостижения.
53

Они ли не дотягивали? А может быть, времена «поэтические» закончились.
Или всё вместе.
Маститые, выдающиеся, популярные, известные…
Что-то не случилось с ними.
И все это знают, все это видят. В том числе, видели и они.
Литература жестокая, немилосердная вещь.
К Мориц и Рождественскому более тёплое отношение.
Тут ещё Бродского бы куда-то пристроить. В эту систему рассуждений.
И у Мориц и у Бродского ищешь не поэтических красот, а совпадений в каких-то мировоззренческих вещах.
Поэзия и мировоззрение, миросозерцание у них, конечно, неразделимы. Это одно целое. Одно подпитывает и
подкрепляет другое.

Кляча.
Загнал свою литературную клячу. Надо бы бросить поводья и спешиться, но… Страшно отстать от «своих»,
оказаться в «пехоте».
Роман.
Треплют героев, как тряпичные куклы. Делают с ними, что хотят. Роман в два пальца толщиной, и на всем
протяжении этой толщины с героями делают самые невероятные вещи. Ковыряются в них, бросают, волочат,
сгибаю, скручивают, растягивают, сжимают в комок, полощут в воде, одевают и раздевают…
Как они только терпят!
Писательница.
Она, как всякая женщина, всегда знала о жизни много подробностей. Следование за этими подробностями в её
книге – всё равно, что стоять, уткнувшись носом в картину какого-нибудь импрессиониста. Разноцветные мазки,
красочные пласты – вот и всё.
Ей жалко все эти подробности. Она не может преодолеть в себе этой доскональности.
То, что она ощущает, то, что заставляет её писать, она может выразить только при помощи этого подробнейшего
воспроизведение. Если выпадет хотя бы один винтик, открутится одна гаечка, вся конструкция разъедется в прах.
Эти её подробности не раз проговаривались в разговорах. Ну, как без них! Её не поймут без них…
Можно без конца так писать, писать, говорить, говорить… Ни о чём. Так цветы растут. Ни для чего. У них
функция такая – расти. Они и растут. Пока живы – растут, тянутся, расправляют листики…
Ей предстоит долгая скучная жизнь писательницы. Она будет писать, писать… А под конец соберёт всё в коробку
и сожжёт на поляне перед загородным домом. И у неё после этого будет странная улыбка.
Вера.
*
Веришь в слова, в «сочетания слов», в поэтический – дополнительный - смысл, появляющийся в результате
словесной работы, веришь в возможность понимания с помощью того или иного сочетания слов…
Веришь, как автор, в возможность и смысл такой работы. Это часть авторской веры.
*
Он автор другой литературной веры.
*
Разновидность литературной веры – вера в свои авторские способности. Без такой веры начинаешь в словесности
всего бояться.
В отсутствии веры все разрушается. Из материальной оболочки уходит дух.

Литературный призыв.
Талантливые дети идут в авторы. Будто это физика. Талантливые молодые люди. Умные, энергичные, бойкие,
образованные… Что-то схватывают. Но всё остальное дают годы. Тягучие, напрасные, бестолковые…
Молодых, талантливых призывают в литературу, ставят под литературное ружье.
54

Ау!
Они вряд ли умеют претерпевать пустоту. Надо еще знать, что её надо претерпевать, пережидать, как пыльную
бурю или грозу.
Они практикуют литературу. Как йогу. Дружно, подбадривая друг друга. «Чтоб не пропасть поодиночке». Они
аукаются в лесу. Может быть, им известны грибные места? «Ау!»
Авторские миры.
*
Интерес к другим авторским мирам. Из любопытства. А как у них? Открывание книг, иногда, только для этого.
Услышать голос, проследить за изгибом мысли, поразиться неожиданности мнения.
Новое качество чтения.
*
Внутренний мир автора. Они внутри такие, как их персонажи. Хотя бы в некоторой степени. Воспроизводят свой
мир. Любят свой мир, как часть самих себя, какой бы он, это мир, ни был гадкий. Они не могут держать свой мир
при себе. Им надо его демонстрировать.
*
Авторюга ее пугает. Он живёт в выдуманном мире и затаскивает в него живых людей!
*
Иногда понимаешь, как литература, вообще искусство могут вызывать смертельно враждебные чувства между
разными авторами. Эти литературные войны похожи на реальные войны, которые не прекращаются и в обычной
человеческой реальности. Есть за что воевать.
Борьба за источники доходов, за внимание государства, за награды и пр. – это что-то вторичное для литературы, о
которой вообще стоит говорить.
В случае с литераторами спор идёт между разыми миропониманиями, война творцов параллельных реальностей,
в которых каждая из сторон живёт. Не могут договориться о том, чей сотворённый мир более адекватен
подлинному.
И при этом все эти литературные миры... До чего они, даже в лучших вариантах, убоги, примитивны, упрощены в
сравнением подлинной реальностью!
*
Они создают свой литературный мир. Каждым выступлением, статьёй, книгой... Накапливается их мир.
И постепенно отходит другой мир – другие книги, статьи, выступления.
Новый мир, привитый на старый. Растёт из старого, вырастает из него.
Дерево. От корней до молоденьких побегов.
И это так же незаметно для глаза как незаметно, как растут деревья.
Пройдёт, кажется, небольшой промежуток времени от первого упоминания нового автора, и он, глядишь ты, уже
попал под литературоведческое исследование! И уже проводит промежуточные итоги.
Да и то! – в телевизоре он вдруг оказывается не таким как на обложке изданного когда-то сборника стихов, а уже
седым и облезлым. И уже не «молодые листочки», а увесистая дубина.

Что-то ещё.
Авторы. Они не знают, чем всё это должно быть закончено. Как и в жизни. Будто бы не знают. Будто бы не
знают, чем все это кончается.
Кончается всё известно чем и как. Если убран пафос. В хорошем, положительном, полезном смысле слова.
Без пафоса эта жизнь - полуживотная. И конец такой же.
Проблема «окончаний» в литературных текстах.
Физически, материалистически все и так ясно. Но от текста ждут еще чего-то. Какого-то добавочного смысла.
Морали. Пафоса. Особой интонации – на худой конец.
Сказочник.
Красивые истории сочиняет. Думает улучшить этим мир.
Газетчик. Тот же тон простачка, подделывающегося под массового читателя.
Это иногда вызывает бешенство.
Ощущение.
Время в напряжении гудит. Вот-вот у мира перегорят пробки.
А они пописывают в сторонке, пользуются своим маленьким уютным мирком.
55

Рассказывают о тонкой духовной организации человека. Его отдельных представителей.
О «религиозном» подходе.
*
Никаких «секретов успеха» не существует. Никакого изменения в работе в стремлении поиметь «успех» не
потерпишь. Что бы там ни было! Это уже нарушение внутренних установок, которые только и важны. Как бы там
ни было «снаружи».
Это одно из проявлений общего отношения к миру. Как бы там ни было на самом деле с этим миром, надо
продолжать понимать его так, а не иначе!
Почти манифест.
Это, в общем-то, «религиозное» отношение к миру. Для «религиозного» мировоззрения неважно, как там на
самом деле. Для него важно его понимание, его отношение к миру. Вера в то, что мир такой, а не другой. И пусть
хоть что! И слушать не станет.
Желание жить в том мире, который принимаешь, в котором желаешь жить. И в другом мире жить не желаешь!
Такое вот понимание и в авторских, внешнелитературных, делах. Желание иметь дело только с тем пониманием
литературы, которое приемлемо. И пусть хоть что!
*
И еще на тему «религиозного» подхода. Он и в этом:
«Есть поэзия, есть морковка на обед... Ахматовский быт. Как-то они свыклись с ним. Гордо и неколебимо. Не
вдаваясь в подробности».
Их не сбить с их веры – как бы она ни называлась.
Сколько таких вер у людей!
Живут со своей верой. Хотят видеть этот мир только таким, как им предписывает их вера, а там пусть мир будет
каким угодно! И хоть что с ними делай – их уже не переубедить, не перековать на что-то другое.
Оказывается это всюду и во всем! Такое человеческое свойство.
Вот и они. Ахматова, ОМ... Одноверцы. Не сбить их с их поэтической веры.
Если она, конечно, есть. Бывают же христопродавцы, растриги...
*
Они укрываются в своём мире – в мире, придуманном, организованном ими самими, подстроенном под них.
Конечно, им не нравится, когда неправильная реальность разрушает этот мир, не дает ему спокойно
существовать.
Творческие работники так живут. Организаторы мира грез. Посредине реальности. Уверили себя и уверяют
других в правомерности такого отношения к жизни.
С каким высокомерием они иногда говорят о повседневной реальности, с которой кормятся, но которая редко
соответствует их высокохудожественным запросам и представлениям!
В этом тоже можно усмотреть религиозный подход.

И еще о вере.
Интервью с Битовым 2007 года.
«Существует огромная возможность манипуляции читателем. Ведь человек больше всего боится показаться
глупым, несориентированным, отставшим. И те, кто лучше других умеет раздувать щеки, начинают
диктовать свои условия всем остальным. Это и есть пиар. Надежда Яковлевна Мандельштам, с которой мне
посчастливилось быть знакомым, пишет, что жульничество началось еще с супрематистов.
Они чуть ли не первые предложили игрушки вместо хлеба, вместо искусства.
Сейчас это стало правилом. Критериями стали успех, продаваемость. И наступила первая в России эпоха
профессиональной литературы. Профессионалов вообще. Никто и ничего не хочет делать за просто так.
Не только для других, но и для себя тоже. Так ведут себя и наши дамы-детективщицы, и уважаемый мной
Акунин.
Но достойная ли это позиция для русского литератора?
Это позиция профессионала, а русский литератор — непрофессионал по определению.
Он разгильдяй и мечтатель. Вспомним девятнадцатый век, золотой век русской литературы. Тогдашние
писатели не повторили себя ни в чем. Может, потому и прожили так мало, что отказались воспроизводить
себя для утех тогдашней целевой аудитории. Они давали образцы, но не продукцию.
56

Это и есть кодекс чести русского литератора.
Но даже и в двадцатом веке, несмотря на советскую власть, русская литература была литературой развития,
а не заработка. Делом чести, а не профессиональной обязанностью.
Хотя почему несмотря? Именно советская власть сыграла положительную роль в этом вопросе. И Чехов,
и Бунин, и Горький вполне могли уже жить на гонорары и считаться профессионалами. Советская власть эту
тенденцию прервала и вновь повернула литературу в идеалистическое русло, отдалив профессиональную эру
на семьдесят лет.
Если человек имеет хоть какую-то нелитературную цель, когда пишет: прославиться, заработать, сделать
карьеру, отомстить кому-то — сразу эта ложь вылезает. И сразу человек утрачивает дар.
Столько было прекрасных писателей. И все канули в Лету. От тогдашней ленинградской прозы остались
Довлатов, Битов, Попов...
Я тоже не уверен, что все репутации заняли своё место. Вопреки Булгакову, рукописи горят. Кроме текстов
нужна еще и судьба. Вот, скажем, «Виктор Вавич» Бориса Житкова. Если бы у этого романа была судьба,
он занял бы нишу между «Тихим Доном» и «Живаго». Теперь он станет, может быть, лишь темой
диссертаций. И никогда уже не займёт своего места. Самостоятельных текстов нету. Поэтому Солженицына
можно понять с его стремлением больше осуществлять судьбу, чем заниматься литературой. Сейчас много
хорошо пишущих людей в России. Но судьбы, в высоком понимании слова, у них нет. И по-житейски это хорошо.
Не дай бог стране такую историю, чтобы у писателей появилась судьба».
Это как бы описание в двух словах отношения к литературе, которое как-то естественным образом сложилось в
России еще во времена Пушкина и которое сумело сохраниться до наших дней.
По сути – не слишком профессиональное отношение.
И констатация того, что другой русская литература не могла быть.
Это своего рода русская литературная традиция. Она, конечно, сильно затрудняла существование литераторам,
которые, естественно, оглядывались на своих предшественников и не могли к своему труду относиться как-то
иначе, более прагматично.
В этом и высокое достоинство русской литературы, и её тяжёлый крест.
А какие имена! Какие судьбы!
Есть, что вспомнить, есть чем гордиться. Тем более в нашу эпоху литературного безвременья! Которая все
продолжается, и конца ей не видно.
Но вот, с чем не соглашаешься у Битова:
«Вопреки Булгакову, рукописи горят. Кроме текстов нужна еще и судьба. Вот, скажем, «Виктор Вавич» Бориса
Житкова. Если бы у этого романа была судьба, он занял бы нишу между «Тихим Доном» и «Живаго». Теперь он
станет, может быть, лишь темой диссертаций. И никогда уже не займёт своего места. Самостоятельных
текстов нету».
Все-таки Битовым придаётся слишком большое значение известности, внешнелитературной продвинутости...
Получается, что только то, что вовремя «прожёвано» временем, имеет значение и ценность. А все остальное –
лишь «тема для диссертаций». Вне зависимости от того, что и как было написано. Это самое: «Самостоятельных
текстов нету».
Как так! Значит сами по себе «тексты», то что в них написано, весь этот труд понимания, проделанный автором,
сам по себе ничего не стоит, если он не сделался приложением к литературной известности, к состоявшейся
писательской судьбе!
В этом проглядывает неверие в высший смысл литературной работы.
А как же без веры! Ведь без неё будешь поминутно впадать в отчаяние, теряя ориентиры в этой каждодневном
труде.
Может быть, это у Битого просто усталость опытного, битого жизнью, пожившего литератора.
Конечно, смешно меряться с ним верой!
57

Но если взглянуть на все объективно, то даже и без пафосного максимализма, понятно, что ничего, кроме веры,
не остаётся. Ничего другого не придумать в существующем положении вещей. И ничего не поменять ни во
внешней реальности, ни во внутренней. И на этом надо стоять. Пока стоится.
И то, что говорит Битов, – это лишнее напоминание о том, что так и есть, что всё правильно.
И выхода другого нет.
Почему-то вспомнилась известная фраза, которую произнёс Йоган Вайс в фильме «Щит и меч»:
«Я предпочёл расстрел за преданность, чем за то, что не сохранил преданности».
*
И еще о том, что навеяно интервью с Битовым.
Из старой тетради за 1987 год:
«Реально смотреть на вещи. Понимать, что ничего хорошего из этого не выйдет».
Это было еще тогда написано примерно о том же.
При таком подходе, при такой самоустановке, в самом деле, ничего не должно было получиться. Ничего
«внешнелитературного».
И это не упрямство, достойное лучшего применения. Это принципиально. И затвержено годами. Окончательно и
бесповоротно.
Это такое понимание литературного труда, понимание сути авторской работы. То самое «необслуживание»
населения. Незарабатывание литературой хлеба насущного. Неучастие во всех этих играх.
Остаются, конечно, сомнения.
Было бы лучше, если бы как-то пришли потребность, решимость, понимание необходимости обрести себе место
во внешней литературе каким-либо традиционным путём. Путём профессионализации. Внедрение,
протискиванием в круг избранных? Было бы лучше писаниям? Написано ли было что-то особенное, что никак не
удаётся просто в авторском звании?
Кто ж ответит на эти вопросы!
Констатация уже свершившегося как факта, не подлежащего сомнению: не предпринимал никогда сверхусилий
для внешнелитературной признанности.
То есть, как в том еврейском анекдоте, даже лотерейного билета не покупал.
Ну, и жаловаться не на кого.

Мерзость.
Можно мир изобразить мерзее мерзкого. Экранизировать, к примеру, милицейскую хронику. И ничего
человеческого туда не пускать.
Вот так же и у этого автора мир искусственно – по воле автора – мерзок. Авторская мерзость накидывается как
саван на этот мир.
Достижение.
«Все-таки это большое достижение - продержаться в авторах до такого недетского возраста! Продержаться в
авторской наивности. Не разочароваться в этой призрачной погоне за словом, чувством, мыслью, смыслом,
пониманием... Может быть, эта настойчивость достойна было бы лучшего применения. Эта составляющая жизни
оказалась главной».
Достоверное.
«Добывание - по крохам - достоверного» - формулирование сути авторского занятия.
Эта достоверность, может быть, сиюсекундная, но она именно достоверность! Без ощущения этой достоверности
в текст ничего не попадает. И это напряжённая работа.
На поверку, может быть, результат очень незначительный. Но уж что и как есть. Другого не будет. Это
принимаешь. спокойно и с достоинством.
Умение находить возможность относиться к этому миру, не теряя достоинства.
И с достоинством наблюдать за ускользающим временем. Понимая главную задачу в этой авторской жизни:
добывание достоверного. Сколько и как получится.
Личная, субъективная достоверность сиюминутного».

58

Авторские сны.
Часть человеческой потребности в сне авторы тратят на свои писания.
Биографии авторов.
*
Сборник биографий.
Проскакивают поэт за поэтом. Обзорно. Лирически.
Напрасность словесная. Поэтическо-стиховое говорение, говорение... Горение, горение...
Какая-то напрасность проглядывает в этом обзоре на десяток страниц творческий и просто биографий.
От молодости, от первых опытов - к свершениям, заслугам и закономерному для живого человека трагическому
концу.
Все как у людей, только обычные люди - как животные - почти бессловесны, умирают беззвучно, трагедии их
никому не видны и не слышны, а у авторов совсем другое. Они озвучивают человечество.
Отговорили. И тишина. Библиотечно-кладбищенская.
*
В обычных биографических очерках все они оказываются не какими-то посланцами высших сфер, избранными
для чего-то сверхнеобходимого в земном мире.
Они жили, отправляя своё ремесло литератора. Только и всего.
А казалось бы, каждый их шаг по судьбе должен быть исполнен эпического смысла. Во всяком случае, в их
земной жизни должно было бы быть что-то как-то соотносящееся с их творениями. Ничего этого нет и в помине.
Их жизнь ничем не отличается от жизни всех остальных граждан - граждан других профессий, другого
рукомесла. Их жизнь, так же как и все другие жизни, состояла из поисков средств к существованию, из бытовых
взаимоотношений, болезней, потерь, несчастий, мелких и жалких происшествий... Короче, жалкое зрелище!
Может быть, даже более жалкое, чем у всех остальных граждан, так как литература всегда плохо кормила, и они
вынуждены были всю жизнь влачить жалкое, унизительное существование, только бы принадлежать к
«избранным» - «счастливцам праздным, единого прекрасного жрецам».
Это всегда бросается в глаза обывателю при изучении их биографий. Бытовые биографии никак по-другому не
могут преподносить авторов.
*
«...будет мама молодая и отец живой».
Почему-то вспомнилось. Повторяешь и повторяешь. Редкой простоты и проникновенности строки.
Шпаликов, Высоцкий, Вампилов, Венечка Ерофеев...
Горели ярко.
И сгорели быстро.
И конечно, дело не в среде, которая «заела», не в советской власти, которая не давала творить...
Просто они выбрали главной темой в своём творческом самоощущении – тему горения в пламени жизни.
Глупости – привязывать их судьбы к гонениям, непечатанию, интригами собратьев по перу...
Всё гораздо глубже и непоправимей.
И это их выбор! Творческий, жизненный. С этим никто не мог ничего поделать.
Гореть - так гореть!
*
Биографии авторов. У одних, как у Прилепина, например, много всего набралось: и Чечня, и Донбасс.
Некоторые авторы специально устраивали себе такое. Л.Н. ехали на Кавказ, Чехов – на Сахалин. Они
чувствовали, что им необходим такой жизненный опыт.
Нечто отдалённо близкое этому наверное всегда должно быть. Что-то, что открывало жизнь с её подлинной
стороны.
Встряски.
«Не накликать бы!»
*
Биографии авторов популярных романсов. Калейдоскоп. И каждый как-то состоялся. Пусть и одной строкой,
например, как Мятлев:
«Как хороши, как свежи были розы».
Это сейчас так кажется. А сами эти авторы? От которых остаются несколько стихотворений или даже одна
стихотворная строчка! Что они про всё это думали?
Думается, что ничего хорошего.

Поэтические натуры.
59

Поэты - как юродивые. Или бомжи. В общем-то не от мира сего.
Если в это состояние уверенно войти, пусть даже и только в собственном воображении, жизнь в каком-то смысле
упрощается. Отпадают многие условности, среди которых привычно живут обычные люди, но которые
опутывают, мешают «поэтическим натурам» проявлять себя.
Появляется своеобразная психологическая защита. Она проявляется в ощущении определённости, раз навсегда
выбранности. И образа мыслей, и образа жизни. Все из обыкновенной жизни становится второстепенным,
несущественным.
Ну и тогда... На просторе! Ух!
К типологии авторов.
*
«Тургеневский тип автора: одни девушки на уме. Барышни. Тургеневские».
*
На худой конец – простодушие. Если больше ничего нет.
«Пробирается, надеясь только на простодушие. Такое использование самого себя в авторских целях. Как же подругому! Может быть, кроме простодушия, ничего и нет за душой».
Это тоже выход. Авторский.
*
Служение литературе. Служение какой-то высшей идее в литературе. Всё время держа на контроле то, зачем она
есть на свете.
Такой отшельник. В литературном скиту. Совершенно бескорыстный. Не от мира сего.
Ни на что не отвлекаясь. Только то, что отвечает сути этой деятельности.
*
«Литературный дурак».
*
- Наверное авторов можно разбить на эпопеистов и тех, кого интересуют в литературе только «девушки в цвету.
- Если очень грубо и приблизительно. И неполно.

20-е.
«Сергей Нельдихен... Что-то общее: Вагинов, Добычин, Нельдихен. Не в творчестве, конечно. Общим было
время. Все примерно из одного времени - из 20-х годов. И будто смотришься в зеркало. Из времени и племени
забытых».
Об этом невольно задумывается один, не сказать что сильно известный, прозаический автор, перебирая старые,
исписанные в докомпьютерные времена, потрёпанные рабочие тетради с «ценными» мыслями:
«Куда все это?»
У той троицы из 20-х годов было гораздо больше шансов не пропасть в отвалах времени. Они посетили земной
мир, когда литературный вид авторства еще был кому-то необходим в повседневной жизни. По ощущениям впереди были еще тысячи лет! Если не литературе, то человечеству. Все только начиналось.
«Куда деваться современным Нельдихено-Вагиновым?»
Поэт в молодости.
Ему плевать на подлинное устройство этого мира. Он и не гонится за этим.
Он живёт в этом мире. Как-то. Что-то всплывает в сознании… Сиюминутно живёт...
Молодой совсем человек. И озабочен больше всего тем, что ему задают читать всякую хрень.
Античных авторов!
Пригодится ли ему это так же, как его предшественникам сто лет назад?
Автор fur sich.
*
Ничем не смущённое, не стеснённое авторское сознание. Автор на этой земле, в этом мире.
Тот, кто ходит по земле, понимает этот мир, говорит о нем…
Это как вычленить из многослойной сложности понятия «писатель» самое ценное - авторское.
Как будто висящее в воздухе, в пустоте. Ничем не связанное, никому ничем не обязанное, не утилизируемое...
Чистое авторство. Почти ничем не ограниченное. Свободный полет. Это кажется возможным.
«Но для этого нужна крепкая вера и железные нервы», - подсказывает один такой автор.
*
«Естественные», натуральные формы авторства. Без подгонки под прежние шаблонные представления о них.
60

Авторство формируется, как формируется, идет, как идет. Почти совсем без всякого насилия. Как проявление
внутренней потребности.
Может быть, это какое-то индивидуальное заблуждение. От самонадеянности.
*
«На чём это авторское держится, за что цепляется в человеке?
Есть что-то, какие-то кусочки жизни, которые никак не «достать» текстами, словами. Их из подсознания и
сознания не выцарапать, не выскрести. Но пробуешь.
Это что-то – волны чувств. Как волны запахов, например. Или ощущений прошлого… Будто там - на дне
временного колодца - все еще по-прежнему продолжается, будто там все еще живо.
И что-то другое - разбросанное там и сям по жизни. За это тоже цепляешься. В этом интерес к словесности. У
всех это по-разному.
Как же можно отменить словесность?! Если есть такое в человеке. Как родник под нагромождением камней.
Живое чувство. Требующее какого-то проявления во вне».
*
Давнишнее: «Научиться быть автором. Ежесекундно. Неуязвимо. Неколебимо. Назло. Бесстрастно. Каменно.
Железо-бетонно…»
Так ведь нельзя! Не положено!
*
Сознаёшь, что они пишут как-то по-другому. Из чего-то другого. От них ничего не взять, у них ничего не
усвоить. Все – догадками и как Бог на душу положит. Никаких умных советов. Хоть кого!.
Проросшая в душе литература. Из случайно занесённых семян. Никаких саженцев из ботанического питомника,
никакого культурного садоводства, селекции и тому подобного.
Не гордишься этим, а объясняешь. Природу.
Поэтому не плодоносишь как положено бы.
Живёшь в своих смыслах и целях.
*
Потребность в «строгости», в жёстких рамках, в давлении, в стеснении…
Служба с 9 до 17, что-то религиозное, семейное…
Внешние ограничения – это как дань: отдал время – остальное твоё. От сих до сих.
Такова авторская жизнь.
*
Пронумерованные записи в рабочих тетрадях. «Номера». Это и рабочая тетрадь, и дневник, и ещё что-то.
По большей части ориентированное на «Мир...» Ну, и в «полотна» что-то попадает.
Про «склад запчастей» уже писалось.
Это, можно сказать, главная и даже почти единственно доступная по образу жизни форма литературной
деятельности. Компактная, удобная форма.
Не развёрнутая в писательство форма авторской работы.
*
Костюжены, 1982.
«Хочу быть автором».
Так с этим хотением и прожиты все эти годы.
Вряд ли понимал тогда, что это такое. Если даже сейчас не очень понимается.
*
«Объяснение.
Не принимал никого, не подпускал близко. Теперь ясно, что излишне, избыточно. Всех рассеял.
Должен был быть один на один со своими авторскими занятиями. Это даже как-то почти теоретически
обосновывалось: нужно было дать этому – внутреннему – окрепнуть, зажить самостоятельной жизнью.
Потом это сделалось привычкой».
*
Один, другой... Некоторые знакомые «творческие натуры» допускают хаосность этого мира или, если более узко,
- быта вокруг них. Хаосный мир не мешает им заниматься своим делом. Общий хаос не мешает им добывать
гармонию и локальную упорядоченность в нём. Они организовывают оазисы порядка в своём труде.
Это не всех устраивает. Есть такие, для кого авторское дело должно быть неразрывно связано с разнообразным
миром, и не может отгораживаться от его повседневного несовершенства. Только на таких условиях они
согласны что-то делать.
И это имеет достаточно простое обоснование: авторская работа не должна носить прикладной характер.
Даже если это ошибка, это ничего не меняет. Для некоторых авторов fur sich.

Профи.
*
61

Они должны творить, выдавать «на-гора», без конца порождая новые тексты. Без особой на то литературной
необходимости. А только с внелитературными целями: обслуживать потребности населения в чтении и кормиться
с профессии самому. Ну и попутно, если получится, если снизойдёт нечто, - добывать откровения. О жизни, о
человеке, о мироздании...
И при этом связь качества откровений с возможностью их продавать всегда под вопросом.
*
Работа для «пропитания», далеко уводящая от необходимого, от несомненного.
Чем они отличаются от простых смертных? Только несомненностью музыки, немногими стихами и неким духом,
витающим между строк настоящей прозы.
И еще тем, что нельзя предъявить.
Тем спрятанным, не имеющим выхода из тюрьмы внутреннего мира, неуловимым, не описываемым, не
объяснимым запросто – тем, что, несомненно, существует, но доказать существование чего почти невозможно.
Только косвенные доказательства: те самые несомненность музыки, немногие стихи и ветер между строк прозы.
*
«Профессионалы? Нет, они просто сразу, еще давно, решили, что ничего другого в жизни не будут уметь делать.
И не умеют. Профессионалы в том смысле, что ничего другого никогда не делали. И не хотят. За падло».
*
Профи нацелен на побочный результат – тот, за который платят деньги в словесности. Результат – по строкам,
печатным листам, тиражам, изданиям... Еще как-то. Цель – создать хит, с которого можно кормиться.
В то время как должно быть непрерывное движение авторского, словеснического или какого еще познания!
«Усильное напряжённое постоянство».
Только не в том, что у Сальери, а в поиске понимания.
А у них главное – быть при деле, оправдывать себя как словесного профи, выдавать на гора продажную
продукцию.
И вот шестидесятилетний не профи тащится на службу в департамент...
*
Профессионализм предполагает форсирование. Надо «соответствовать», надо выдавать на-гора.
При заведомой не-гениальности это приводит к перепроизводству ненужной никому продукции.
*
Поэты. Профессионально выражают свои чувства. Умеют это делать.
*
Для обслуживания этого мира! С этим никак не примириться.
*
Выстраивают свою профессиональную жизнь. Глядя друг на друга, включаясь сразу и без раздумываний в эти
отработанные годами технологии литературного производства. Сразу уходят от вопросов, от которых некоторые
не отбились за долгие годы.
Сверхзадача автора. Она не имеет отношения к внешнему в профессии. Это не прикладной вид искусства. Не
живопись, не архитектура, не керамика…
Что тогда?
Улавливание. Сквозь время, сквозь напластования быта и психиатрии… Сквозь все препятствия.
Улавливание в нашей жизни чего-то поражающего, понимаемого только проблесково, мимолётного, почти
неуловимого...
Это только самое общее объяснение.
*
«В писателях почти всегда присутствует что-то мелкое, суетливое, озабоченное... Одно то, что им всё время
приходится болтать, зарабатывать на хлеб говорением! Может быть, это вообще не мужская, а женская
профессия? Как актёрское ремесло с его гримёрками, париками, зеркалами, ужимками, притворством... Героиня
Фрейндлих в фильме “Успех” так и говорила».
*
Искусство. Профи. Творческие деньги. И творят. Работа такая. Как у Г.Б. Других забот нет. Чего только ни
натворят! Каких только безбожных параллельных реальностей!
*
Вспоминается профессионал Твардовский, высказывающийся нелестно о непрофессионалах.
Мысленно споришь с ним. Чувствуешь, что хотя бы в одном отдельном случае можно сделать исключение из
«теории профессионализма».
Самомнение такое? Нет. Чувствуешь, что это не по беспечности, а так как отпущено Г.Б. – ни больше ни меньше.
Это следование «предназначению» раньше утешало, помогало отрешиться от всего лишнего. Теперь уверенность
несколько пошатнулась, но всё равно считаешь, что вариантов других быть не могло. А значит, всё было
правильно.
Из этой «правильности» следует не предусмотренный Твардовским ресурс авторской работы. Он есть, он дорог,
что бы там ни писал и ни думал уважаемый профи. Может быть даже, он позволяет видеть и понимать некоторые
вещи недоступные тем, кто погружен в литературное .производство полностью.
Ну, как-то так.
А вообще-то, никто не спорит! С профессионалами.
*
62

Профи. Они вынуждены работать в чужом, навязанном им ритме. Их всё время нужда подгоняет. Надо что-то
постоянно выдавать на-гора. «Норму до́бычи».
А тут основное подгоняющее обстоятельство – беспокойство, что не успеешь высказаться.
*
У них хватает заинтересованности, привязанности к такому неверному делу, настойчивости в достижении цели,
которая для некоторых остальных то видна, то не видна.
Надо быть феноменально уверенным в нужности этого дела и, одновременно, иметь феноменальную веру в свои
способности, в своё право этим заниматься, вовлекать в этот водоворот свою жизнь и жизнь близких.
И всех убеждать, что всё правильно, что нет ничего странного в этом занятии и т.п.
*
«Профессиональная уверенность». Важная, всенепременная вещь в том, кто считает себя профессионалом. Будь
то автор беллетристики или политической статьи. Им нельзя иначе. Они должны соответствовать. По-любому. То
ли на самом деле, то ли делать вид, что уверены в чём-то. Клясться, божиться, врать, нападать, передёргивать, но
доказывать то, что с такой уверенностью ими пишется.
*
Все эти профессиональные не-Флоберы и не-Томасы-Манны чувствуют временами уныние при мысли о своём
литературном будущем. Но куда им деваться!
И при этом одновременно живут, спокойно работают просто Потехины.

Власть и поэт.
Споры не кончаются. Никак не решить, как понимать поэта, художника... в одновременном мире.
Как интеллигенцию? Наряду с рабочими, колхозниками, военными...
В едином строю! Как на плакатах советских времён.
Власть так их и понимает.
У прежней власти все было разложено по полочкам.
Есть еще техническая интеллигенция. К ней никогда претензий не было.
А вот к творческой, так сказать, интеллигенции...
У неё у самой к власти не кончаются претензии. Неуживчивая она какая-то!
Есть мир. В нем есть власть. И все это преходит.
И есть Поэт, Художник, Автор... Почти Творец.
У Автора не социальная функция – обслуживать остальное население – а нечто особое в этом мире.
Прибитость, приставленность к профессии – это просто дань порядкам этой жизни. Кем-то же надо быть для
прокормления.
Но все-таки главное в Авторе – понимание. В том числе и власти.
Времени, этого мира, людей, отношений... Звёзд над головой – в конце концов!
«Ишь чего хочут!»
Незаменимость.
Актёры, художники, писатели, композиторы ... Кто еще? Авторы - одним словом.
В них, в их труде, в их существовании должна возникнуть абсолютная потребность. Именно в этом месте, в это
время.
Они должны нащупать в этом мире свою незаменимость.
Всем должно казаться, что без них никак невозможно. Что без них – «ужас что сотворится с этой жизнью»!
А потом можно пережить свою незаменимость.
Старатель.
Он похож на старатель, которому достался не очень «талантливый» участок.
Но он «старается»! Роет, копает, что-то иногда находит, какие-то крупицы золотого словесного песка...
И все же это, конечно, несоразмерно тем горам мусора, пустой словесной породы, которую ему приходится
перерабатывает денно и нощно.
Кому пожалуешься! Вот и продолжает «стараться». Старатель!
Творческий ВУЗ.
*
Как профессора угадывают в этой еще молодёжной ненаполненности то, что из них может что-то получиться?
63

Сколько бы они ни образовывались, сколько бы ни старались, у них сей момент ничего не получится. Это должно
набраться, накопиться в человеке. Причём, накопиться с неожиданной стороны, накопиться, может быть, из
совсем другого источника, нежели тот, который считается самым нужным и полезным.
Может быть, поэтому жалко их – молодых да ранних. Они еще не получились и не скоро получатся.
И никакой талант, никакое умение налету все схватывать, адаптировать для себя, принимать как своё... не дадут
нужного немедленного результата – стать самостоятельной, устойчивой творческой единицей. Здесь нужно через
что-то пройти. Что-то жизнь должна дать помимо обычного набора способностей творческого работника. Что-то
должно потрясти.
Одним только перевоплощением ничего не добиться.
Чужую мысль можно, конечно, примерить на себя как костюм, как грим... Но не всем она впору, по плечу. Не
доросли еще.
*
У входа в институт Кино и Телевидения.
«Ты выплесни на бумагу всё, что ты думаешь!»
Учит творчеству. Очень эмоционально.
Молодые люди слушают её, смотрят на её размахивание руками и помалкивают.
Можно ли о чём-то таком и так думать в их возрасте?
Некоторый опыт подсказывает – не можно.

О цинизме.
«Цинизм - как и злодейство! Это почти одно и то же. Если ты без этого не можешь, если это для тебя
непреодолимая задача, то ты не тот автор, который нужен этому миру, и грош цена твоему, так называемому,
творчеству. Творческим потугам. Все оправдания ничтожны. Это железобетонный закон авторства на этой земле.
Конечно, слаб человек, «мягка человеческая глина». В этом все дело. И что с этим делать, никто не знает. Но это
не объедешь, не обойдёшь. Это выбор одноразового человека. И быть по сему».
Другое литературоведение.
*
Есть разные виды литературоведения - в зависимости от того, что именно интересует интересующихся
литературой.
Обычно, конечно, пытаются понять, как сделана литературная вещь. Её добротность, необычность, новизна,
модность...
Других больше интересует идейное, смысловое содержание – то, как в литературной вещи раскрываются
злободневные или, напротив, вековечные темы.
Но возможен и другой подход к литературному творчеству.
Ищешь в текстах, помимо прочего, еще и следы авторского понимания вопросов, которые можно обобщенно
обозначить как «жизненная философия».
Это ищешь у Пушкина, Ахматовой, Тарковского, Бродского... Да мало ли!
Замечаешь, что некоторые, даже очень выдающиеся авторы, почему-то выпадают из этого ряда. Им отказываешь
в этом важной составляющей интереса к литературным авторам и вообще к литературе.
Но имен называть не хочется Просто «отказываешь» и все. По субъективным причинам. Может быть, и
несправедливо.
Бывает, что их яркая одарённость вводит их в заблуждение. Они могут рвануть куда-то не туда. Не удержаться.
Проскочить во что-то. Правда, потом и вернуться. Но так это потом!
Строгий отбор? Да не очень. Скорее именно что субъективный.
Конечно, больше всего интересуешься не чем-то второстепенным, повседневным, а самым неотвратимым, что
только может быть в человеческой жизни.
Как, например, справлялись разные авторы с необходимостью сохранения достоинства перед ужасом жизни?
Начинаешь в авторах, чуть ли не главным образом, интересоваться именно этим.
Может быть, это главное, что вообще у них, в них ищешь и чем дорожишь как каким-то бесценным открытием в
этой жизни.
Автор – как некая особая личность, которая, хочет – не хочет, а углубляется в такие вопросы миропонимания, в
какие никто и не пытается входить. У них это, можно сказать, главная забота – и авторская и человеческая.
Это, конечно, несколько сомнительное литературоведение. Из всего массива творчества автора выбирается
только то, что объясняет реальность с точки зрения жизненной философии. Дает примеры не только авторской,
но и просто человеческой жизнестойкости.
Если таковые находятся.
*
64

Восхищаешься лёгкостью, с какой они, эти по-моцартовски одарённые люди управляются с реальностью, как
относятся к мирской суете...
И считаешь возможным перенять у них эту как бы лёгкость и простоту миропонимания, не имея за душой
моцартовского содержания!
Ну, что же... чему можешь, тому и учишься.

Возможное.
Художническая доблесть. За неё только и надо поздравлять, чествовать, награждать. За то, что как-то продёрнул
этот мир хоть чуть-чуть в сторону понимания. Не какая-то там абсолютная ценность, безупречная и
сокрушительная, а что-то только хотя бы приоткрывающее тайну, намекающее на разгадку. Человеческим силам
большего не дано.
Здесь, как и в любом артистическом деле, много идет в отвалы. Ведь копают всё подряд, ищут то, что не теряли.
И находят иногда. Случайно.
Лекарство.
«Им всем надо прописывать авторство. Конечно, они и в авторском состоянии могут быть несчастными, но эта
несчастность будет уже совсем другого – более высокого - свойства. И не так безнадежна».
Чужое.
Что важнее? Нет, не так! «Что имеет смысл, а что почти не имеет?» - вот как надо спрашивать!
Погружаешься в хаос чужого, несравнимо более высокого сознания и понимаешь, что именно это и важнее!
Это напряжение поиска смысла, угадывание, прорывы в озарения, откаты назад в мрак и отчаяние и опять, опять
напряжение поиска.
Автор с его непросекаемыми текстами! Сплошным потоком - загадки смыслов.
Он убеждает именно в этом – в том, что важнее этого поиска нет ничего в земном существовании.
С любым результатом поиска!
И с завистью думаешь о том, что для этого «трудного» автора и не стоял такой вопрос - что важнее?
Устройство жизни.
«Так устроил свою жизнь, чтобы она давала все эти словесно-текстовые выжимки.
Всегда боялся что-то поменять в жизни - в плохую или даже в хорошую сторону. Не дай Бог это изменение
помешает, повредит авторской работе!
Такой работе. Той, что есть и как есть. Ведь может не быть никакой. Её не сравнить, конечно, с чем-то
полноценно литераторским. Но, может быть, это и не дано. Только чисто авторская. И немного - попутно понимания этой работы».
Схоластический автор.
*
NN называет себя схоластическим автором.
Он считает чем-то незаконным, неправильным, ошибочным - использовать в беллетристических текстах что-то,
пришедшее со стороны – из научных теорий, из политических учений – из всего того, что распространяется в
виде готовых к употреблению результатов чужого интеллектуального труда.
NN всегда с настороженностью относится к тем, кто держит в голове и подпускает в свои произведения всякие
учёные или полуучёные умности, почерпнутые из других – не литературных - сфер человеческой деятельности.
«И вообще, - считает он, - любая мысль имеет свойство высыхать, омертвляться. В этом смысле цитатник – как
гербарий когда-то живых мыслей. Старую мысль можно, разве что, попробовать оживить своим свежим
пониманием».
Только своё, только в рукопашную, только своими силами...
Никак не решить, прав он или это глупости?
*
Профессионально, постоянно, без принуждения, по роду деятельности занимаются схоластическими предметами
не одни только авторы. Это и у религиозных деятелей.
Все они - с перестроенным, в сравнении с обычными людьми, отношением к миру, к людям, к жизни.
Никакого автопилота, как у простых обывателей, постоянная сознательная заинтересованность в занятиях
отвлечёнными, схоластическими - не очень учёными, совсем не научными - предметами.
65

Фрагонар.
Жан Оноре Фрагонар, «Женщина с книгами».
Оборачиваемся и находим в прошлом тех, кто похожи на нас, думают как мы, смотрят на мир как мы.
Вот и Фрагонар, Ватто, наверное еще кто-то, так нравятся в нашем мире, прожившем в своё время какое-то время
вместе с Мане, Ренуаром, Сезанном... Которые ориентировались на таких как Фрагонар с Ватто.
Импрессионисты, нами любимые, привили нам свои художественные вкусы.
Живописный мир пошёл по тому пути, который только проглядывал у старых мастеров.
Муза.
Вдруг пытаешься быть будто бы честным. Унижаешь музу подозрением в конформизме.
Попытки обсуждения с ней, как бы «по чесноку», «чувствительных» тем. Тех, которые с женскими сущностями
неприлично обсуждать. Кем бы эта муза ни являлась: женой, подругой, матерью, сестрой, девкой...
«Дни поэзии».
Совписовские авторы. По сборникам 60-х, 70-х... Без имён.
Содержательная, смысловая сторона поэзии, только и поощрявшаяся в идеологические времена. Да еще и с
уклоном в социальный оптимизм и благополучие.
К ним не придираешься. Умные мысли, находки там всякие стихотворные... Но не было в них, за редкими
исключениями, какого-то преодоления себя, времени, мира на этой планете... Не было богоборчества! Не было
других задвигов, говоривших бы о мучительном поиске понимания, поиске выхода для человека в земной жизни.
Опять же – за редкими исключениями.
Может быть, много от них требуешь. Может быть.
Не всем дано. Таких всегда один на миллион.
«Исследования» по Гумилёву.
Такие были несерьёзные. Все время примешивали женщин к литературе. Анна Первая, Анна Вторая,
поклонницы, «ученицы»…
«…Анна Николаевна все время (до весны 1921 г.) оставалась в Бежецке вместе с дочерью (там же находился в
те годы и Лев Гумилёв); лишь изредка наезжала она в Петроград. Гумилёв же, вращаясь в литературноартистических кружках, окружён был ученицами и поклонницами. Вместе с тем бесспорно, что он питал к
своей второй жене нежное и благодарное чувство. Ей был посвящён сборник “Огненный столб”…»
Что значит «вращался»? А то и значит! Слонялся, приходил, уходил, придумывал себе занятия на вечер, на день,
ходил по комнате, «рифмами пиликая»... Загадка образа жизни. «Цех поэтов». Производители поэтической
продукции. При деле. В рабоче-крестьянской стране…
Его дочь Леночка умерла в блокаду. Вся семья Энгельгардтов. И Анна Вторая в том числе. Ей мучительно
завидовала подруга, так как Н.Г. выбрал не ее.
«И за что это мне, Господи! Мы в один день с нею с ним познакомились; одинаково и очень обе ему понравились
(это-то я наверное знаю); и вот – он пишет ей, а я забыта им, как снега прошлых зим, как зелень старых
весен… за что, Господи? Нежной и страстной была я в его руках!..» «Мне – мелкие радости, мелкие печали,
мелкие волнения, - а ей – любовь и письма прекрасного, великого, бурного поэта!..» «Он возил ее на острова в
автомобиле, они ели в Астории икру и груши, приехал к ней в Вознесенск, и грозой, в беседке с настурциями,
безумно целовал её – как меня… Он посвящает ей стихи и посылает розы!»
Не будь революции, все их жизни не казались бы такими несчастными. Несчастья растворились бы во времени,
протекшем спокойно и незаметно. Может быть, мы бы и не прочитали дневник Гильдебрандт-Арбениной. По той
простой причине, что жизнь Н.Г. не закончилась бы в застенках ЧК, и его имя не было бы под столь пристальным
вниманием потомков. Он был бы первым мужем Анны Первой. Какую биографию сделали ему большевики! Они
многим сделали биографии.
Что бы сталось с ними – с А.А., О.М., Б.П., В.М., МЦ… не будь 17-го года и последующих лет и событий?
Обывательская скука, нескончаемые «вращения», новые журналы и сборники, заграничные поездки, тихая
старость и незаметное исчезновение из жизни.
Мы до сих пор «переживаем» поэзию через революцию и всё последующее. Высоцкий, Окуджава, все остальные
начинавшие при Советах. На их биографиях отсвет «революционного» огня. И вот только теперь начался отсчёт
совсем другого времени. Тихое болото «вавилонщиков», «Митиных журналов», «Авторников» и прочих
литературно-артистических кружков, где можно до старости «вращаться». Никто тебя к стенке не поставит, не
будет никакой политической эмиграции, лагерной пыли… Строчи и строчи… Вот только о чем?
А может быть, найдутся какие-нибудь новые «тёмные силы». Для предмета писаний. Злые «новые русские»,
продажные чиновники…
66

Разделение труда.
Функции автора в общественном разделении труда.
Сапожник шьёт сапоги, токарь делает детали, лётчик водит самолёты, военные охраняют рубежи родины...
А что делает автор?
Автор пишет романы, стихи, рецензии, очерки, фельетоны, выступает на собраниях и юбилеях, участвует в
различных полезных обществах, высказывается, поучает, философствует о человеке труда, вопиет о
недостаточной охране природы, является охранителем и пропагандистом культурного наследия в виде книг,
церквей, отдельных зданий, в которых жила та или иная знаменитость...
За автором числятся обязанности быть оком, совестью, памятью, «колоколом вечевым», «чутким сейсмографом
глубинных сдвигов» в жизни народа, мира…
Автор поругивает НТР, плохих руководителей, понимает душу простого человека...
Короче, много обязанностей. Не перетрудился бы!
Авторская жизнь.
*
Из бытия – в быт. Из бытия отшельнического самоуглубления – в громокипящий быт.
*
Хорошо, что живёт здесь, и живёт трудно. Там было бы легче. Создавалась бы иллюзорная картина мира.
*
Недолгое время авторского отношения к миру. Относительно, конечно, недолгое.
Потом бытовая реальность все пожирает, все подминает под себя, все подменяет собой.
*
Литературно-жизненные тупики. В них закономерно попадаешь в своё время. Неизбежно. Правда, до них еще
дожить надо в авторско-человеческой жизни. Сильно постараться.
И вдруг праздники литературы будто заканчиваются. Не враз, но сходят на нет. Праздники мечтаний, праздники
полёта высоких чувств, обнимающих все в этом мире. Совсем так, как заканчиваются и жизненные праздники.
У цветов, растущих в саду, или постоявших в вазе, облетают лепестки. И это будто уже не цветы.
И это уже будто не литература. И будто уже не жизнь. Другое качество пониманий и ощущений.
И напрасный труд связывать это состояние с тем, что было прежде. Вот где самый очевидный и безнадёжный
тупик!
*
Все-таки это он сам с его искривлением жизненного и временного пространства своими авторскими
наклонностями способствовал всем остальным искривлениям в своей внешней жизни.
Само по себе это авторское занятие! Оно корёжит, деформирует человека. Делает его самого и окружающих
заложником этой своего рода ненормальности.
Так что виноват, виноват! Не отвертеться. Не бывает невинных, нейтральных вещей в этой жизни.
*
- Авторская жизнь. Воображаемая...
- Это как?
- Ну, это когда день разбит на разные полезные в этом деле части. Есть время на отдых, писания, чтение,
слушание музыки, беседы о литературе…
- А потом у тебя выросла бы борода и завелась жена по имени Софья Андреевна.
*
Осознает себя не совсем обычным. Так наверное и есть.
Можно сказать, его необычность - вынужденная. Эта необычность нужна для авторской работы.
Она неотъемлемая часть авторской работы. Как он её понимает.
Десятилетиями вырабатывался такой – авторский - подход к реальности.
Несколько отстранённый. Наблюдатель, соглядатай, человек на пороге...
В том числе в личной, что называется, жизни.
Что-то личное - будто на втором плане, почти только информативно: принимается таким, как есть. И в
понимании, что может быть еще хуже, еще несчастней...
Это важная вещь! Нужно относиться ко всему, в том числе и к самому себе, как бы со стороны. Ведь своя
собственная авторская жизнь – главный, самый важный, самый достоверный источник материала для писаний.
Как без этого!
Такова авторская работа. Такова авторская жизнь.
*
Авторски обслуживают свои жизненные впечатления, свои личные отношения, обстоятельства своей жизни... Над
этим они трудятся ежедневно. Чем им еще заниматься!
*
Для людей жизнь – это, можно сказать, растворение во времени и пространстве.
А вот авторская жизнь - это не просто растворение, а растворение с осадком. В виде остающейся после них
текстовой продукции.
67

*
Непременное требование к автору – быть честным. Не только в авторской работе, но и в самооценке, и просто по
жизни.
Иначе все обессмысливается, обесценивается, сходит на нет. Ведь объективную реальность нельзя обмануть.
Во всяком случае – не навсегда.
*
Иногда вдруг как осеняет - возникает, будто ниоткуда, будто беспричинно, ощущение счастья. Чувство, что пока
все в относительном порядке, хоть на время, и что можно работать. Есть для этого время и возможность. И еще
можно успеть!
Предоставленность работе. Может быть, в этом все дело. Счастье – это возможность каждый день выбираться
часа на три-четыре, но можно и меньше, на работу за столом.
Констатация. Объяснение самого себя самому себе. Часы предоставленности неспешным мыслям, поискам
понимания, вдумыванию в самое разное, старое и новое, своё и чужое, книжное и прямо из текущей жизни...
Все как-то расставляется за время такой работы по своим полочкам, и будто смягчается чувство тревоги и
беспокойства от всего того, что дотягивается до тебя из бестолковой жизни. Которая другой быть не умеет.
И все это с помощью одних только слов на экране монитора! Такая, можно сказать, словесная самотерапия.
А литература? А литература – уж как получится.
*
Бесчисленные №№ в «рабочих тетрадях»... Будто у всего этого есть бесконечное продолжение.
*
«Чем больше литературное поприще, тем разрушительней оно действует на близких. Все подчиняется
бесовскому – авторству».
*
Может быть, деградация авторская - это такая же реальная и неизбежная вещь, как и все другие виды деградации,
упадка, порчи, превращения в ничтожество...
Авторские, интеллектуальные, словеснические, человеческие, физические и т.д. силы уходят, и как результат...
Абы что. А автор еще что-то о себе воображает...
*
Рыбачки у «Старой Деревни». Сейчас погрузятся в автобус № 101 в Кронштадт.
«Хорошо бы!» - мелькает мысль.
Хорошо, да только не для всех. Теперь уже и не знаешь, даже как к такому подступиться. Всё должно входить в
повседневный обиход своевременно.
А если мимо чего-то прошёл когда-то? Ограничил жизненный простор самым элементарным! Притерпелся к
этому. И теперь уже ничего не прибавить.
Это как «Мир...» Тоже ведь много лет один и тот же набор разделов. И жизненные впечатления только
уточняются, подтверждаются новыми текстами. Уже прежде понятое находит подтверждение.
*
Торжественно что-то написал. Торжественно стал ждать удивлённой реакции. Хотя бы!
И никто не удивился.
Можно ещё самому торжествующе перечитать. Хотя бы самому поудивляться. Хотя бы.

Сомнения.
*
«Этот, с позволения сказать, роман еще в прошлом веке сочинялся! Точно не писатель! Такие провалы в
производстве! Подход совсем не писательский. Подавай откровения! Что-то в “высшей мере”!
В этом была чуть ли ни главная тема того “законченного, но не завершённого” романа.
Тогда – почти 20 лет назад – это казалось нормальным. При всем вопиющем максимализме и дикости. Заниматься
пониманием! И ничем больше. Не обслуживать население, не плодить чтиво...
Но и тогда, и сейчас есть вполне обычный вариант – свернуть с этого пути в “высшей мере”. Куда? А в никуда.
Как, положим, Олеша. Надо только согласиться, что все умное уже об этом мире подумано, сказано, что всё
«суета сует», и, «что было, то и будет; что делалось, то и будет делаться». Ну, и так далее.
И все же, все же... Не сошёлся же клином свет на беллетристике! Тот же Олеша. Он не бросил свои мысли и
попытки понимания! Может быть, этого достаточно. А?»
*
«Разоблачать этот мир? Добавлять в него своего яду?!»
*
Он не знает, можно ли писать откровенно, не выяснится ли в результате, что он дурак.
А дуракам писать, и тем более, откровенничать противопоказано для их же дурацкой пользы.

68

Захар Прилепин о тяжёлой доле талантливого литератора в России.
«Достоевский был помилован за считаные минуты до смертной казни, сидел в тюрьме, а потом много и
азартно играл, словно пытался проиграть само вещество жизни, невыносимое для русского поэта.
Чернышевский сидел в тюрьме. Мандельштам умер в лагере.
Гоголь не умел драться на дуэли и даже попасть в тюрьму не сумел, поэтому он старательно сошел с ума.
Тоже выход.
Чехова не посадили в тюрьму, не отправили на Колыму, поэтому он сам уехал на Сахалин, надломил свое
здоровье и в конце концов от этого умер, сорока четырёх лет, молодой, в сущности, мужчина.
Гаршин выбросился в пролёт лестницы. Афанасий Фет пытался отравиться, служанка заметила, отобрала
отраву. Пока поэт бегал за служанкой по дому, его хватил инфаркт. Получилось-таки!
Лев Толстой был замечательно смелым офицером, севастопольским героем, усмирителем горцев, зачистки
проводил, потом стал проповедником добра, до того себя довёл, что сбежал неведомо куда и в пути умер.
Другой великий Толстой, Алексей Николаевич, казалось бы, примерный советский граф, умер от передозировки
морфия: у него уже не было сил бежать.
Блок так ненавидел старый мир, что умер от счастья, когда этот мир разрушили; хотя был удивительно
сильным человеком. Есенин повесил себя, Маяковский застрелил, Гумилёв и Павел Васильев довели советскую
власть до того, что она их убила. Могла бы и не убивать, но у Гумилёва и Васильева были вполне определённые
планы. Россия — страна самураев, безусловно.
И никакой красно-коричневый тоталитаризм тут ни при чем. Николай Добролюбов и Борис Рыжий ушли в
двадцать шесть лет, хотя первый жил во времена просвещённого монархического тоталитаризма, а второй —
в безвременье непросвещенного либерального.
Радищева затравили. Рылеева удавили. Бабеля застрелили.
Впрочем, рецепт спокойного долгожительства, конечно, есть: надо собирать пожитки и бросать эту Россию к
черту. Так сделал Тургенев и жил себе. Так сделал Набоков, и ловил бабочек в горах. Так сделал Гайто Газданов и
умер от непотребного, в три глотки, курения, но стариком. Так сделали Бунин, Мережковский, Шмелев и жили
долго. А вот Куприн и Горький только вернулись — и сразу умерли. Цветаева вернулась — и удавилась.
Владимир Максимов вернулся и умер от огорчения: когда он приехал, здесь умудрились порубить на части
собственную страну, как дурной мясник живую корову.
И Абрам Терц, он же Андрей Синявский, не перенёс того же огорчения».
«Определённо, правы самые квасные и переквашенные патриоты: Россия — любимая Господня дочка. Здесь
строго соблюдаются главные человеческие законы. Здесь, я говорю, отвечают за базар.
С маленьким талантом в России еще можно жить, с большим — надо скорей умирать или, в лучшем случае, все
для этого делать. Воевать так, чтобы исключить саму возможность выживания — как воевали Виктор
Астафьев, Юрий Бондарев и Константин Воробьев. Сидеть в тюрьме так долго, как Варлам Шаламов, —
чтобы смертельным было даже осознание пережитого опыта, сам же опыт вообще находится за пределами
человеческих возможностей.
Или, наконец, как Иосиф Бродский, отказаться делать операцию на сердце, сказав безупречное: «Поэт должен
умирать со своим сердцем». Недаром Бродский так тяготел к Римской, проклятой им империи: только там
цезари и философы умели легко произносить гениальные фразы, которые впору отливать в бронзе. Впрочем,
Бродский — да, уехал из России, я помню… но со своим обрусевшим навек сердцем он уже ничего не мог
поделать.
Здесь надо пить зло и беспробудно, как Глеб Горбовский и Юрий Казаков. Мало того, что пить, еще и
стараться при этом, чтобы тебя удавила невеста, как Николая Рубцова, или застрелил собственный сын, как
Дмитрия Балашова. Уничтожать, изматывать себя любыми доступными способами, подобно Леониду
Губанову или Василию Шукшину. Посещать все вооружённые конфликты на планете Земля и в обязательном
порядке — баррикады в собственной стране, подобно Александру Проханову.
Иначе нельзя».
69

Лирика, конечно. Скорее всего, все это случалось с перечисленными авторами, потому что все они каждый в свое
время начинали понимать, какими пустяками всю жизнь занимались, как то, что они «сотворили» в своей жизни,
не соизмеримо с беспредельностью и непостижимостью мира, в какой они попали.
И в России и за её пределами - примерно то же самое. Без разницы. Везде одно и то же (под разными названиями)
случалось с «творческими работниками». На определённом этапе.
Беллетристы не в счёт - они не замечали никогда этого мира. Они строчили, сколько доставало сил, и никакая
хандра их не брала.
Тем более удивительны примеры авторов, которые перенесли это постигшее их понимание несоизмеримости
своей деятельности с тем, что есть эта жизнь вокруг них, без излишней истерики от уязвлённой гордыни. Они
прожили свой век, как и сколько им Бог дал. И работали. Не впадая в ступор, не бросаясь в самоуничтожение
разными перечисленными Прилепиным способами.
Необъятная тема существования автора в этом мире...
«Будто ответом на всякие глупости о «непереносимости» этого мира, - ахматовское: «Тянет свежестью с
Москва-реки, в окнах теплятся огоньки…»
Какого еще надо! Не своротила горы, не перевернула землю, не взорвала мир. Сказала только то, что можно
сказать об этом мире».
Может быть, надо к себе и к своему, так называемому, таланту проще относиться. Не носиться с собой, со своей
судьбой и высоким предназначением как курица с яйцом.
Короче, скромнее надо быть.
А может быть, Прилепин не о том вообще писал?
Очень всё обобщил. Молод ишо.
Две жизни.
Автор в своей человеческой жизни добрался до очевидного и в общем-то закономерного, предполагавшегося им
всегда жизненного тупика. До еле сдерживаемого отчаяния. Но писать об этом как-то уже не захотелось.
Авторская и человеческая жизнь как-то даже неожиданно для него оказались неразрывно сцепленными друг с
другом. Как сиамские близнецы. Почему-то прежде он этого не замечал так ясно и бесповоротно.
Но остались вопросы. Вопросы, которые по результатам жизненно-авторской деятельности его занимали. Не так
чтобы очень сильно занимали... Теперь-то! Не сверхважные вопросы. Но все же...
Все же любопытно: в чем он больше обманывался - в авторской или человеческой жизни? Какая жизнь ему
больше не додала? Где он больше наделал глупостей? А если бы не они, было бы как-то по-другому – не так
отчаянно безнадёжно?
Такие вопросы.
О творчестве.
*
«День Маяковского» в библиотеке на Фонтанке. На сцене струнный оркестр. Что-то не без фальши играют.
Какие-то пьески короткие из ДШ, из Мусоргского. Потом по плану мероприятия выйдут артисты, будут читать
стихи Маяковского.
Это потребность такая в выражении своих чувств, переживаний, мыслей и прочего внутреннего содержания.
Потребность выпускать все это из себя в творческом акте. Отпускать самих себя на волю. В музыке, в литературе,
в танце, в пении...
Есть в этом что-то неискоренимо притягательное для некоторых граждан.
Разрешённая общественной традицией возможность выходить на время из себя бытового, повседневного,
привязанного к материальным заботам...
Открывать себя и, одновременно, открывать и обнимать весь мир в каком-то порыве откровенности, открытости
для чистой эмоции, в упоении, в захваченности подобием какого-то восторга от чувственного понимания и
приятия этой жизни во всей ее полноте...
Во как!
И будто ни с того ни с сего! Просто профессия такая. Позволяющая делать это при всем честном народе. Вышел
на сцену – и пожалуйста! «Твори, выдумывай, пробуй!»
*
Фильм про барабанщика.
Надо или не надо доводить себя в искусстве до исступления? Стоит оно того?
Примеры авторов, которые сожгли свои жизни в огне такого, граничащего с безумием творчества.
А есть другие примеры. Л.Н., Рихтер... Другой подход.
Как у ЛН: «Делай то, что должно, и, как звезда, не отдыхай и не спеши».

70

Серов.
Художники живут в мире мазков, цветовых пятен, свето-тени и т.п. по восходящей к чему-то, для чего люди
занимаются искусством.
А литературные авторы живут словами, фразами, метафорами…
Не Бог весть как оригинально, но это бросилось в глаза при близком рассмотрении картин Серова. Прозрачный
мазок. Мазок густой, плотный, широкий, сильный, с бороздками и без, закрученный, ровный и т.д.

Cравнение.
*
Есть такие авторы, которых, конечно, не превозмочь. Кишка тонка, каши мало ел, рылом не вышел, каждый
сверчок...
Но с ними – с этими литературными гигантами - можно повувствовать иногда какую-то солидарную
однонаправленность в мыслях, в понимании чего-то в этом мире. И тогда возникает будто возможность
сравнивания.
Как сравнивают предметы? Укладывают их рядом один вдоль другого.
«Вот они какие – эти авторы!» И начались они давно, и простираются куда-то за горизонт.
Платформа на каком-то полустанке сравнивает себя с железной дорогой! Ну-ну.
*
«Тексты». Может оказаться, что всё это – ерунда, пыль, барахло…
И само по себе и в сравнении с чем-то.
Пока не сравниваешь, все кажется нормальным. Но жизнь, бывает, заставляет сравнивать. У жизни в запасе много
чего, в сравнении с чем, и не такие «тексты» начинают казаться ерундой, пылью и барахлом.

Грибы.
Пьеса Рахманинова для фортепьяно. Будто заново услышанная. Можно ведь! Такое!
И после Рахманинова – сколько такого было! От чего коленки дрожат, и слезы наворачиваются - так бывает
хорошо то, что они написали. Сходу: Шостакович, Прокофьев, Спиридов, Гаврилин... Их не так много, но
набирается.
Не всё подряд и у них, конечно. Но они находят что-то! Или их озаряет! И ничто не мешает! Не мешают всякие
теории о том, что музыка кончилась.
Это похоже на чудо – появление нового автора, будто заново открывающего мир музыки.
И в литературе наверное то же самое.
Те же, у кого не получается, начинают теоретизировать о конце музыки и литературы. И уже начинаешь верить
им, но тут подворачивается, осознается какой-то автор со своей невероятной музыкой или книгой...
Это как в лесу с грибами. Пока не найдёшь хороший гриб, все уныло бредёшь по лесу и не веришь в грибы. И
экология уже не та, и не грибной год, и все уже обобрали...
И вообще, работать больше надо, а не рассуждать!
Не спрятаться.
В литературе некуда прятаться. И не спрячешься. Все явно как божий день. Кто, чего стоит.
Нельзя даже постараться.
Нельзя сконцентрироваться и вымучить хорошую книгу. Уши все равно будут торчать.
Ну, или нельзя спрятаться всему, целиком.
Карандаши.
У него такой «научный» жест. Может быть, виденный в кино. Он бросает карандаш плашмя на рисунок или
схему, которую, что-то доказывая или объясняя, только что изобразил. Это жест торжества, подведения черты
под спором, под дискуссией. «Вот так! Блестяще!? Изящно!?»
Это он неосторожно... Так-то.... Моментально попадает на карандаш некому ироничному писаке. На другой
карандаш.
«Театр материи».
71

Неужели эта неуспокоенность остаётся с ними до самого конца! Она уже смешна и странна, но они продолжают
это как бы творческое стремление, это сомнамбулическое, полоумное бормотание. Ничего не останавливается с
возрастом? Наверное еще не тот возраст.
Это пребывание в ремесле. Безнадёжное. Погруженное в свои фантазии, иллюзии, призрачные надежды.
Их не принимает мир. Мир, какой он есть, их не принимает. Не принимает с их творчеством, непонятным и
чужим. Все и так прекрасно знают, как оно есть на самом деле и не хотят без конца погружаться в переживания
этого. Живут себе.
И все такие мысли будто подсказаны этим видом пригородных пустырей. Они как символ бессилия людей перед
этой жизнью, неспособности сделать эту жизнь разумной, красивой, осмысленной.
Только тонкие духовные штучки, чем-то трогающие их потерянные души.
Что-то важное.
Пушкин, Толстой... К примеру. Кто-то еще... Успевшие сказать что-то важное об этой жизни, о мире...
Это всегда даётся с превеликим трудом.
За это «что-то» иногда принимают остроумные выдумки.
Большинству в этой жизни ничего в голову так и не приходит.
А некоторые стараются, преисполненные ответственности перед судьбой человечества, надуваются от сознания
собственной значительности... Вот не обойдутся без них и всё!
В этом старании всегда есть что-то суетливое.
Будто им кто-то обещал. А время поджимает.
О мастерстве.
*
ТВ. «Фигуристка оттачивала мастерство...»
В авторской работе это что-то сомнительное. Не представить, как это может быть.
Многочасовые тренировки по словоупотреблению?
У фигуристов всё понятно. Есть набор элементов, которые и начинают оттачивать. Знаменитый «двойной тулуп»
или какой-то там ещё «аксель».
А у автора что есть? Что-то, конечно, есть. Требующее каждодневной работы. Но совсем не так и не то.
«Мастера художественной прозы». Так иногда говорят. Но что за этим стоит? Какое содержание?
А как же булгаковский Мастер? У него-то мастерство должно было быть! Отточенное.
Если подумать, то это несколько странно. Просто как-то попривыкли к такому авторскому титулу и уже не
вдумываются в его суть.
*
Как можно специализироваться на литературном мастерстве! Что-то там оттачивать, повышать уровень... Это
возможно и необходимо в музыке, в живописи… Там существует понятие тренинга. Но, в конце концов, и там
наступает момент, когда надо шагнуть куда-то во вне. Оторваться от рутины мастерства, привычности,
утилитарности… Шагнуть к тем непостижимым загадкам, которые стоят перед человеком в этом мире. Перед
человеком в первую очередь, а потом уже перед кем-то специальным, с какими-то навыками автором.
*
Суета литературного мастерства... Когда встречается корявый текст, никто не вспоминает о литературном
мастерстве. Речь в этом случае идёт об элементарном умении выражать свои мысли. А литературное мастерство –
это совсем другая история.
Часто в таких случаях поминают Томаса Манна.
- Ты что, Томас Манн?
- А что такое Томас Манн?
- Даже так!
А в самом деле! При чем тут литературное мастерство! В том-то и дело, что невозможно понять, как он это
делает. Как это вообще делается!
И этому от кого-то научиться невозможно.
*
О чем они говорят! О мастерстве!
По большому счёту - нелепое в применении к литературе понятие. А они им меряются!
ВН и ИБ – к примеру.
У них мастерство возрастает. Куда-то. Смешные!
Не они сами, конечно, - литературоведы некоторые. Мерящие.

72

Два автора.
Два автора. Один - только что приобщённый к авторским занятиям, другой - как бы профессионал.
Оба не Томасы Манны.
Молодой сразу принимается копать – ищет золото. Романтик! Думает, что все можно перелопатить. Профи
смеются с него. Он давно уже ничего не ищет, а только делает вид. Когда это делается хлебом насущным, уже
становится не до шуток…
Профи не может пописывать в стол, не может заниматься таким бесполезным и неблагодарным делом –
напрягать своё естество, пробивая какие-то стены в миропонимании, творить бессмертное, то, что поймут, может
быть, только после его смерти. Ему надо не сразу и не много, но стабильно, по чуть-чуть. Как на производстве:
аванс, зарплата, аванс, зарплата... Премия!
Другой наивно считает, что зарабатывать на литературе нельзя, а можно зарабатывать только на халтуре.
И что? И ничего, и ничего... Каждый при своём.
Имена.
«И даже после таких невыносимых книг, как «Белый пароход» ничего еще не кончается. Так устроена жизнь,
так устроена литература этой жизни.
Все это странно. Даётся только молодостью. Живучестью молодости. Двужильностью молодости. Как
бывает потом, пока неясно. Но вот же - живут! Одни, другие… Пока хватает сил.
Шукшин не пережил свои невозможные, режущие по живому вещи. Отвага ли это или безрассудство
молодости... Это тоже лучше, полезней не знать.
Мы пока и не знаем».
Тетрадная запись 2003 года. И ужасно думать, что никого с тех пор равного этим именам, такого же качества,
силы воздействия, саможертвенности, самосожжения, кровной заинтересованности в благополучии этого
несчастного мира... не появилось.
Вот где ужас!
*
Из старой тетради:
«Необязательный литературный планктон. Он поболтается, поболтается в волнах литературного моря и
осядет на дно. Накопляться».
И часто кажется, что все эти как бы литературные занятия абсолютного большинства авторов имеют значение
только для них самих, как что-то сугубо личное, для личного пользования.
Как попытки зацепиться за вечность.
Удачные или не очень, достойные или нет...
Есть ещё один забавный вариант. Когда считают, что мысль в каком-то смысле материальна и что вся
мыслительная деятельность людей как-то не пропадает зря, а аккумулируется в каких-то сферах, для этого
предназначенных устройством этого не такого простого, как представляется упёртым материалистам, мира.
И не только в каких-то приближенных к Богу, в непредставимости какого-то сверхтонкого, неуловимого
пространства.
Есть ещё понятие коллективного сознания людей в обществе. Это сознание не может не испытывать на себе
влияние той «продукции», которая порождается теми, кто призван в обществе отвечать за культуру.
Люди в общем-то погружены в культурную среду, хотят они того или не хотят. Все что-то читают, смотрят
сериалы, ходят в театры... Эта культурная среда формируется, не в последнюю очередь, литераторами - всей
совокупностью бесчисленных авторов, выплёскивающих в информационно-литературное пространство
свидетельства своих мыслей, переживаний, своего представления о мире. Внося, так сказать, свою лепту в
формирование представлений о жизни уже на уровне коллективного, общественного сознания людей
определённого времени.
И это как-то работает, оказывает своё неявное, но, в итоге, действенное влияние. Что-то даже остаётся в анналах.
Имена некоторых авторов помнятся достаточно долго. Но в большинстве случаев это происходит анонимно,
инкогнито. И конечно, не приносит большинству творцов каких-то лавров.
Для удовлетворения амбиций остаются какие-то сложно определяемые и сложно формулируемые заслуги, в
основном состоящие из перечисления количества изданных книг, премий, почётных званий. Но всё это помнится
и напоминается читающей публике чаще всего некоторым небольшим количеством друзей и родственников
автора. В лучшем случае.
Но в истории литературы, конечно, остаются имена первой величины, первого ряда.
Эти имена известны всем по школьному курсу родной литературы.
Есть, например, сборная команда 19 века – Пушкин, Лермонтов, Толстой, Гоголь, Достоевский, Некрасов,
Тютчев, Островский, Гончаров, Тургенев, Чехов...
В 20 веке - свои первостепенные авторы. Бунин, Горький, Блок, МЦ, Ахматова, ОМ, БП, Маяковский, Есенин,
Тарковский, Шолохов, Твардовский, Грин, Леонов, Платонов, Шукшин, Паустовский, Булгаков, ВК, Бродский...
Список 20 века может быть и обширней, потому что эти авторы почти наши современники. К ним более тёплое
отношение, их всех жалко исключать из этой VIP-компании.
Но конечно, это праздное занятие – составлять такие списки. И чреватое. Можно получить втык за то, что
высказываешься по такому вопросу, не будучи «членом худсовета».
73

В эти списки можно ещё кого-то добавить или кого-то вычеркнуть из них. Но в целом они уже такими и
останутся для будущего.
Эти имена формируют для России основной свод представлений о мире, о человеке, о жизни...
И если продолжится Россия, продолжится в сознании людей и жизнь этих имён.
«Я в будущее вписан как Россия». – есть такая строка у Тарковского по этому случаю.
Вот именно! Если продолжится Россия.

Авторская порода.
*
«...только этого мало...»
Попытка усмотреть новую человеческую породу... Иногда это просится.
Хотя тут можно насмешить специалистов. И не только с Тарковским.
Может быть, при близком – бытовом – рассмотрении все это будет выглядеть смехотворно.
Впрочем, не только с великими, но и с любыми простыми смертными.
Это если при близком рассмотрении! Бытовом. Не принимающем ничего пафосного, торжественного,
привязывающего земного человека к каким-то идейным, сознательно создаваемым конструкциям.
И все же что-то есть. Усматриваешь и «породу», и просто какие-то качества, которые должны быть в людях в том
будущем, о котором мечтали еще персонажи Чехова.
Хотя это, может быть, только что-то авторское и не пересаживается в другую духовную почву. С другим
отношением к миру, к людям...
Авторская порода!
*
Жизнь кругом течёт обыкновенная, можно даже сказать, примитивная... Так ей и положено.
Все принимают это не задумываясь. И растения, и птицы, и кошки, и большинство граждан...
И только представителей авторского племени, одних на всей планете, не устраивает это мирная повседневность.
Им бы всё поражаться этому! Удивляться без конца. Будто что-то их не устраивает.
А и не устраивает!
*
Призвание.
«Чайка».
«Когда я думаю о своём призвании, то не боюсь жизни».
Это чисто авторское! Это можно сказать о любом авторе – хоть из актрис, хоть музыканта, хоть литератора.
Наверняка это от самого Чехова.
Это формула возможности симбиоза автор-человек.
О том же:
«Нет, весь я не умру — душа в заветной лире
Мой прах переживёт и тленья убежит...»
О том же:
«Я свеча, я сгорел на пиру.
Соберите мой воск поутру,
И подскажет вам эта страница,
Как вам плакать и чем вам гордиться,
Как веселья последнюю треть
Раздарить и легко умереть,
И под сенью случайного крова
Загореться посмертно, как слово».
Прослеживается одна и та же мысль.
*
И всё это – авторский эксперимент над живым человеком.
У кого-то есть такое, что авторы и не живут в обычном, полноценном смысле слова. Всё в их жизни поставлено в
зависимость от нужд словесности. Так и есть.
*
Рисуют, пишут, снимают... потому что у них работа такая.
Не чудно ли!
*
74

Биография Чехова.
Талант души, особая душевная организация – вот, что такое автор. Или, по крайней мере, с этого всё начинается.
А потом – как получится.
Много ещё чего нужно для авторской жизни.
*
Им дано ощущать этот мир. Его сокровенное, сущностное...
В этом их предназначение и главная забота.
Это как какое-то оправдание для них. Не для всех и не всегда. Это надо еще заслужить. Не наглостью.
А другим некогда. Ну, или жизнь не позволяет.

Современники.
«Каждый, конечно же, мечтает о понимании, а сам понимает другого с трудом, усилием воли, принуждая себя
уговорами, рассуждениями с привлечением
здравого смысла. Нет того приятия к другим таким же
авторствующим субъектам, которое должно было бы быть в таком общем для всех деле.
Может быть, оно и бывает в случаях, описанных Сальери:
“Я счастлив был, Я наслаждался мирно
Трудом, успехом, славой, также
Трудами и успехами друзей –
Товарищей моих в искусстве дивном”.
Здесь еще примешивается то, что все – современники друг друга, живут, может быть, в соседних парадных, ходят
по одним улицам и не видят друг в друге ничего особо выдающегося.
Ну и любопытство. А вдруг! Ведь всегда ждёшь от чтения чего-то невероятного. Но ни Чехова, ни Томаса Манна
ни разу не попадалось. А к тому, что есть, – стойкое, непрошибаемое равнодушие.
Есть еще и те, к кому сформировано неискоренимо пристрастное отношение. Не принимаешь, к примеру, ни к
каком виде постмодернистскую шваль. Но здесь легко объяснимое, объективное неприятие, без расплывчатости
объяснений в категориях “нравится”, “не нравится”. Они – разрушители, они - зло литературного и просто мира.
Бессмысленно уничтожают все, что можно. Только по велению низости».
Убежище.
«Убежища, равные музыке...»
Почему музыкальным авторам это можно, и никто даже близко не сомневается в том, что это возможно и
достойно, а литературным авторам возбраняется?
Не Чехов.
*
Нет, не Чехов. Совсем не Чехов.
Не может быть Чеховым!
И не просто не может им быть, а еще и боится!
Страшно в такое входить. В то, что было у Чехова. В такое как у Чехова.
Боится быть Чеховым!
Понимание таких странных вещей будто чуть приоткрывает завесу тайны авторской работы.
*
Г. Иванов, «Петербургские зимы».
«Сологуб был назван “великим поэтом”. Это преувеличение, разумеется. В искусстве “великое” начинается как
раз с какой-то победы над “страхом перед жизнью”, которым заранее и навсегда был побеждён Сологуб».
«Блок и Гумилёв. (…) Блок, считавший мир «страшным», жизнь бессмысленной, Бога жестоким или
несуществующим, и Гумилёв, утверждавший – с предельной искренностью – что “всё в себе вмещает человек,
который любит мир и верит в Бога”».
Блок:
«Нет. Я не великий поэт. Великие поэты сгорают в своих стихах и гибнут. А я пью вино и печатаю стихи в
«Ниве». По полтиннику за строчку. Я делаю то же самое, что делает Гумилев, только без сознания правоты
своего дела».

75

«Внешнелитературная жизнь».
*
Осознать и воспользоваться в полной мере возможностями, которые даёт Пр.ру...
Невероятные прежде возможности! Возможности, идеально подходящие для особенностей некоторых типов
авторов. Те возможности, о которых можно было только мечтать в доинтернетовскую эпоху.
Находиться полностью, насколько это возможно, в авторской работе и совсем не беспокоиться о внешней стороне
этой работы! Ничего не мешает. Нет отговорок. Разве что времени не хватает. Но это – в соответствии с
авторскими возможностями, по справедливости можно сказать. Без претензий.
*
Очередное объяснение Пр.ру.
Размещаешь, чтобы не было совсем бессмысленным это прозаическое занятие.
Годы – между бумажными изданиями. 2000, 2002, 2009. А подпитка элементами осмысленных действий нужна
постоянно.
А реакция, эти самые отзывы... Они, бывает что, приятны, но эта приятность почти моментальна, а потом все
остужает пониманием того, что все это, мягко говоря, несерьёзно, дилетантская игра в литературу. И этот выход
из равновесного состояния уже кажется лишним, ненужным всплеском внешнелитературных иллюзий. При
имеющемся понимании литературы, ее места в жизни людей – всегда, а особенно теперь – и вообще, и после Л.Н.
с А.П., в частности.
Поэтому твёрдо знаешь, что суетиться в этих делах – смешить народ.
Объяснил. Если бы еще кто-то спрашивал эти объяснения!
*
Внешнелитературное внедрение.
Всякими первоначальными глупостями они зарабатывают право находиться в литературе и в будущем выдать
что-то своё самое-самое – невиданное. Совсем как В.Н.
«...Какой ценой купил он право, возможность или благодать...»
В эпоху бумажной литературы это было оправдано, другого пути не было, чтобы обрести право на самого себя.
Но в новые времена! Когда никто не мешает делать твоё «самое-самое» достоянием публики хоть каждый день.
Было бы что!
В том-то и дело, что нынешним авторам важно обрести признание в так называемом профессиональном
сообществе. Там происходит распределение материальных благ за литературный труд. Профессиональное
сообщество выдаёт лицензии на писателей.
Беллетристическое чтиво не в счёт.
*
А ведь, в самом деле, Интернет дал то, чего они все эти полудиссиденты, самиздатчики 60-80-х жаждали, за что
боролись, страдали, сидели, высылались из страны. А хотели они, чтобы их читали, чтобы у них были читатели, с
которыми они бы делились своими мыслями, идеями, переживаниями…
Теперь все это совершенно просто. Написал и публикуй на здоровье в Интернете! Хочешь просто отправляй в
бездну Интернета, хочешь - рекламируй, «продвигай» свои опусы. И на разных Интернет-ресурсах. Все
возможности дадены.
Дело за малым – что-то такое написать, чтобы заинтересовать читающую публику. Чтобы затмить гигантов
прежних лет.
Можно доносить до читателя каждую мысль, каждый вздох, каждый чих... Никто и ничто не мешает. Любые
амбиции можно удовлетворить, никто никого не затирает, не оттесняет, не отбирает ни у кого возможность
общаться с читателем, как это было в прежнюю эпоху. Никто не цензурирует, не гнобит, не запрещает…
«Твори, выдумывай, пробуй»!
Казалось бы, золотая эпоха наступила для литературы.
*
По сути, не «публикуешь» что-то в Пр.ру, а прячет! Там можно многое спрятать.
Всё более откровенные и простодушные высказывания.
В этом море слов это совсем не трудно.
Тем более от нелюбопытных глаз.
*
Только «чистое» писание. «Чистописание». Без внешнелитературной составляющей этого занятия. Без этого не
самого интересного довеска авторской работы.
Хотя, может быть, это очередное дилетантское заблуждение – о ненужном довеске. Не знаешь, не чувствуешь.
Представление об этом могли бы поменяться при близком соприкосновении с этой стороной дела.
*
Иногда чувствуешь абсолютное удовлетворение от того, как обстоят «внешнелитературные дела». Хватило бы,
может быть, только «Мира на каждый день». Высказываешься. Никто не возражает. Что-то себе объясняешь.
Предполагаешь, что ещё кто-то заглядывает в эти рассуждения. Совершенно, бывает, субъективные и даже не
стремящиеся к объективности.
Думаешь, что это положение единственно возможное и продуктивное.
Для одного отдельно взятого дикого автора.
Впрочем, по-разному бывает.
*
76

Нет, не чувствуешь себя каким-то ущербным, недоделанным – как это виделось одному знакомому литератору.
Когда-то. Он так - наверное по себе - всё объяснял.
Чувствуешь, напротив, наглую уверенность в своём понимании.
Как бы в отдельно взятые моменты всё ни казалось катастрофически бессмысленным.
А понимаешь то, что ни за кем не угнаться и что делать этого не надо. Понимаешь как мало несомненного.
Понимаешь, как узка эта дорожка. Понимаешь, что всё встречающееся наличное разнообразие – часто только
облегчение пути или вообще беспутство.
А не хватает только мрачной решимости всё претерпеть. Сомнения только в этом.
Никак не прийти к «окончательности отношения».
*
Нет ни особенной памяти, ни профильной образованности, ни беллетристической смелости, ни артистизма, ни
авторской решительности, ни жизненного нахальства, ни отрешённости, ни энтузиазма, ни целеустремлённости,
ни самоуверенности, ни тщеславия…
Устанешь перечислять! А что же есть? Для авторской работы.
Немного.
Есть некоторая настойчивость, есть неясные устремления в поисках понимания себя, мира, в который попал...
Есть какие-никакие представления об авторском деле. Благоприобретённые за годы авторских занятий.
Есть почти ни на чем не основанные надежды… Правда, их и при сильном желании затруднительно отчётливо
сформулировать.
Пожалуй, и всё.
Отсюда и результат.
*
Пр.ру даёт почти полное представление о внешнелитературной жизни. Есть автор, у него есть некоторое
количество читателей. Всё как обычно. Автор пописывает, читатель пописывает.
Автор, конечно, скромный. Но с достоинством.
Как тот капитан буксира из экранизации Конецкого. Что-то там Гафт, игравший этого капитана, говорил про
достоинство не океанских лайнеров.
*
«Литературный пессимизм».
Как из этого сварить внешнелитературную кашу!
*
«Негарантированное писательство».
Это как «зона рискованного земледелия».
Писатель – это печатный результат авторского труда.
Без этого - авторствующий дилетант.
*
Смешно! И через годы, даже десятилетия - всё на том же месте!
«Привычка жить с мыслью о безвыходности. И выходить из этого состояния нельзя и двигаться дальше без
перспективы хоть какой-то публичности, хоть какой-то, не получается».
В части ограниченной публичности – два, три, четыре равнодушных читателя. Унижающих больше, чем
утешающих.
Но это оказалось совершенно необходимым. Это как витамин или что-то в том же роде – без него невозможно
работать.
*
Ф.М. кому-то жаловался на безденежье, на трудные времена, на то, что приходится закладывать вещи и т.д.
Но чем-то ещё, кроме писательства, ему заниматься не приходило в голову.
Может быть, чувствовал своё высокое предназначение, чувствовал в себе высокое призвание...
Это не всем дано. Бывает, что напрочь отсутствует! Не сложилось, не выросло... Амбиций. Даже на то, чтобы
претендовать на должность писателя.
Хотя большинству других Не-Достоевских и Не-Чеховых это не мешало и не мешает.
Если и впрямь пойти в писатели, а не оставался просто автором? Как скоро можно, что называется, исписаться?
Выбрать всё своё содержимое не-мессии.
Или всё как-то не так?
Холодная, злая, ленивая, циничная, равнодушная публика.
И писатель, отдающий себя ей на растерзание.
*
«Внешнелитературная достаточность».
Которая со стороны может кому-то показаться наоборот – «недостаточностью».
*
Литературный суверенитет. Разные бываю суверенитеты. Кулинарный, космический, энергетический…
А тут - литературный.
Самодостаточность. Отрицание глобализации. Полная независимость. Почти железный занавес. Никакой
кооперации и непосредственных идее-обменов.
Автаркия. Так, кажется, это называется.
А ещё - дикостью.
77

*
Грешишь часто на авторские занятия. «Пропади они пропадом эти художества, - думаешь в такие минуты, - если
они хоть как-то могут повредить…»
В разное время составлялись перечень «важного». В нем художества были чуть ли не на последнем месте.
*
Кому ты всё это пишешь? Себе? Так – выходит.
Это утешительная мысль. В какой-то мере.
Этот предельный внешнелитературный минимализм...
Можно не чувствовать себя загнанным в жизненный тупик. Даже на самом деле в нём находясь.
Это относится к любой жизненной ситуации.
*
Праздные фантазии начинающих авторов разбиваются о жёсткие по ощущениям реалии мира литературы.
Который, конечно же, повторяет «большой» мир с его неисчерпаемым разнообразием агрессивности,
шизанутости, усталой нетерпимости…
*
«Жизнь продолжалась, наполненная творчеством, встречами, поездками, размышлениями, выступлениями…»
(«Георгий Иванов в двадцатые годы», Вадим Крейд).
Технология такой жизни. Она только со стороны представляется странной. Её сути не ухватить. Её не
сформулировать. И её нельзя планировать, к нельзя стремиться, так как нельзя представить в подробностях.
Во всяком случае, не у всех это получается.

Еще двести лет....
«Вот я вновь посетил эту местность любви, полуостров заводов...»
«Вновь я посетил сей уголок земли...»
А если пройдёт еще двести лет и наступят времена, изображённые в «Пятом элементе»? Найдётся ли в этом мире
уголок, местность для таких авторов? Будут ли они вообще – эти авторы в той форме, какими они были в 19 и 20
веках?
Чувствующие тоску времён.
Влияние.
Перенял-таки джойсовскую манеру вольного обращения с тем, как, от чего имени идёт изложение фабулы. Речи
автора, персонажей сливаются, переплетаются, вновь объективируются...
И все это без лишних церемоний. И при этом почти никакого ущерба для понимания.
Правда, чтение Джойса только укрепило уверенность, что так можно, сделало такую манеру писаний более
нахальной, несомненной, апробированной. И раньше такое уже практиковалось. Автор и персонаж вели действие
одновременно. Авторская объективная речь перемежалась с закавыченными соображениями персонажей. А то и
от кавычек избавлялся. Только иногда в важных случаях появляются цитаты с указанием на персонажей.
В общем, Джойс попал на подготовленную почву.
Закалка.
Что-то должно происходить. По сути – в том же смысле, что и у Островского.
То, через что проходит автор.
Юнна Мориц:
«Не оттого ль душа моя здорова,
Что нить моей основы так сурова?»
Простые вещи. Которыми надо обладать. А иначе...
Не знаешь, есть они или нет.
Что-то, может быть, есть. Не такое как у Ю.М., но есть. За что-то держишься. Годами, десятилетиями...
Додержаться бы!
На вахте.
«Суровой нитью держится мой дух,
Он как бы недоступен для разрух».
Шарлатаны.
Литераторы, скажем так, вроде как обманывают публику, почти шарлатаны. В сравнении с музыкантами,
художниками и т.п.
78

Ведь для того, чтобы строчить, нужно только умение грамотно писать. Это только общее образование как у всех.
Ничему по большому счету учиться специально не нужно. Не нужны ни музыкальные школы, ни
художественные училища. Садись и пиши! Что многие и делают.
Ничего ведь не надо, чтобы поражать публику своими откровениями!
Или надо?
Что?
Зачем нужны писатели?
Они перерабатывают реальность. Из-под их пера выходят не одни только выдумки. Какими бы выдумками это ни
казалось и ни было на самом деле. Всё – продукт переработки реальности. Сознание и подсознание автора
работает. Даже если он занят чем-то халтурным. Всё равно реальность поглощается, переваривается,
преображается и выдаётся на-гора в виде книги.
Все возможные варианты понимания реальности, её интерпретации находят свой книжный выход.
Непрерывно идёт лихорадочный поиск ещё не опробованных вариантов.
Про реальность они могут и не думать. И не думают. Но их сознание и подсознание незаметно работают.
Балет.
Столько усилий для совершеннейших пустяков! Для чего-то совсем эфемерного. На самом кончике. В самую
последнюю очередь. В полном смысле эфемериды.
Всё остальное, в мире искусства, может быть грубее, весомее, топорнее, пользительней, ценимей в обычной
жизни...
И между тем... На это жизни кладут, с этого сходят с ума, совершают невероятные насилия над своим телом и
душой.
Таков мир, созданный человеком. Который хочет, как Г.Б., творить.
Хочет сам добывать из недр этого жёсткого, грубого, материального мира что-то совершенно идеальное, не
поддающееся рациональному осмыслению, что-то, чего не случалось ещё в этом Божьем мире до сих пор.
Это даже Г.Б. не под силу. А они могут. Это область чисто человеческого. Это то продолжение Бога в
совершенно идеальное, внеприродное, никогда не существовавшее, обязанное появлению в мир только
творящему человеку.
В этом смысле идеальней музыки, конечно, ничего быть не может. Но балетными средствами добывать
идеальное, может быть, ещё труднее. И тем результат этого труда, когда что-то удаётся, поразительней и ценнее.
*
«Ромео и Джульетта».
Romeo and Juliet [choreography by Rudolf Nureyev] - Ballet de l' Opera National de Paris 1995.
Танец с мёртвой Джульеттой. Как бы с мёртвой.
Очень натуралистично.
Интересно с Улановой такая же была хореография?
Ромео должен быть достаточно сильным, а Джульетта достаточно лёгкой.
По очереди умирают.

79

В одном городе.
- У неё все перепутано. Вместо правой руки у неё левая.
- Что это! Какая-то смесь Ахматовой и Хармса!
- А что! Современники. Земляки. Жили в одном городе! И даже где-то рядом.
- Шутишь!
Мужское и женское.
Эти два очень известных поэта 20 века. Никто не может усомниться в подлинности их нежных чувств. У одного
всю жизнь – Лиля, у другого - Мария Фальц.
И ничего подобного не можешь припомнить у их коллег по поэтическому ремеслу – у очень известных поэтесс 20
века. Будто они не способны были на переживания такой же глубины и интенсивности.
Их несло по жизни от одного увлечения к другому. И всё, что они писали о нежных чувствах, представляется по
большей части какой-то имитацией понимания темы, которой они касаются, и желанием приблизиться к
мужскому пониманию вопроса... В общем-то - ничего достоверного.
Можно сказать - чистая поэзия. Имеющая своим источником совсем другую авторскую природу.
Может быть даже, это несравнимые вещи.
Что совершенно, конечно, понятно.
И сравнивать нечего!
Мужское и женское.
Перечная мята.
- Он тоже думает, что будет кропать песенки и потихоньку петь их блеющим голосом до скончания века.
- Может, и будет.
- И медитировать.
- Хорошо! А что ещё?
- Что ещё? Работать в саду. У Нгуена Ням Няма. Выращивать перечную мяту.
- И это неплохо.
- Но почему-то противно.
Впечатления.
*
ТВ. Фильм о Скотте Фицджеральде. Он давал советы молодой писательнице. «Ля-ля-ля…» Какие слова
употреблять. Больше глаголов. Меньше прилагательных. Прилагательные очень точные. А иначе скажут про
текст: «сырой и банальный».
Не очень веришь в такие рецепты.
А ещё утром в «Пока все дома» – некий писатель, достраивающий свой трёхэтажный пригородный дом.
Не старый ещё дядечка.
Что он такого мог написать для трёхэтажного дома? Это удивительно! Классики умирали в нищете. А тут…
Неужели какие-то «Богоданные откровения», переворачивающие историю человечества?
*
«Литературные силы».
Пропитые, разрозненные, старые, злые писатели...
От всего усталые.
Бестолковое их дело.
Их вынужденность.
И ВН! Какой бес гнал его всю жизнь?! Оптимиста этакого! Бодрячка задорного. Куда он убежал?
Да никуда. Всё примерно в том же месте. Только насмешил своего же брата-писателя.
*
Некоторые впечатления проходят без следа.
Литературные чернушники, вроде С., Л., Е.
Будто есть иммунитет против всего этого. И как бы они ни старались, что бы ни говорили и ни писали…
Как у Л.Н., кажется, сказано: «Они пугают, а нам не страшно».
Жизнь проходит мимо них, почти не замечая.
*
У одних авторов находят и находят что-то новое. Из поколения в поколение читателей и литераторов. У
Пушкина, например. Его до сих пор продолжают «открывать».
У других авторов вдруг начинают не находить и того, что у них как бы всегда было.
Такие странные закономерности восприятия.

80

Детские воспоминания.
*
Что-то неправильное, с перекосом...
Бывает, конечно, более зверское, невыносимое, но и то, как это было, достаточно, чтобы перекосить всю жизнь.
Авторство в какой-то мере – продукт этой психической, душевной перекошенности. Чем «правильней»,
спокойней детские годы, тем меньше вероятность связаться с таким необычным для повседневности и не вполне
естественным занятием.
А если оберегать от детских травм? Хотя, как это сделать в реальности! Это редко кому удаётся. И все же! –
если? Какой автор получится? Может быть, Дюма, Жюль Верн, Майн Рид...
Им не можешь отказать в таланте, мастерстве, но это их авторское – беллетристическое - благополучие не
позволяет им заглядывать в зазеркалье этой работы. Как это было, к примеру, с Достоевским, Чеховым,
Толстым...
Занимается ли кто-то анализом детских переживаний именно в связи с авторской психологией?
В связи с «психологией авторства».
*
ЛВ, помнится, очень удивилась, или, можно сказать, изумилась, когда как-то пришлось недобрым словом
помянул что-то из детского прошлого.
Взрослые редко затрудняют себя анализом детских переживаний.
Может быть, это вообще всеобщее Такое упрощение жизни. Такое её понимание. Не заморачиваются.
Для жизненной практики достаточно – и ладно!

В зеркале.
Увидеть себя в кривом зеркале! Может быть даже, не в кривом, а что ни на есть правильном! Только уж очень не
хочешь себя таким видеть. Но вот увидел.
Некто В.Г., воображавший, что написал роман. Из личного романтического опыта.
Ходил с этим романом, отпечатанным на принтере в формате А4, и предлагал ознакомиться с ним коллегам, в
том числе некоторым избранным дамам, его, между прочим, подчинённым. А те насмешки строили за спиной
В.Г. «Вот, - шептались между собой, - дурачок, чем на производстве занимается!»
Когда самому довелось полистать «роман», с ужасом представил, что испытывают «читатели» таких «писателей».
Созерцание внутренностей – хоть каких: натуральных, физиологических или вот таких: духовно-душевныхромантических – вызывает брезгливое отталкивание.
И с ужасом шарахаешься от одной только мысли о повторении всех, в общем-то простодушных, но оттого не
менее мерзких стараний В.Г, чтобы его заметили, оценили или удивились, по крайней мере, его творению.
Подсовывание. То тут, то там. Вкрадчиво, не глядя в глаза. И в то же время с плохо скрываемым торжеством,
мол, и мы не лаптем деланные…
Этот призрак В.Г. долго ещё преследовал.
Садоводство.
Некто Э-н. Он городит свой литературоведческий огород. Как дачный участок застраивает. Благо у него этот
участок есть, и на нём можно что-то строить и что-то высаживать на грядках.
А что остаётся от «садоводов», когда они уходят? Совсем уходят!
Вот именно, что мало что остаётся. От нагороженного.
Это всегда грустная картина. И с реальными садоводами и с литературными.
Надо разобраться.
- Они хотят переделать мир или просто заработать на этом деле?
- Переделать мир хотят только всякие там дилетанты, у тех, кто что-то понимает, так глупо вопросы не ставятся.
- И на том спасибо!
- Но и, конечно, никакие не заработки! В наше-то литературное время!
- А что тогда?
- Ну, допустим, желание утвердить себя в мире людей, занимающихся авторской работой более-менее серьёзно.
Это задача минимум.
- Но не на профессиональной основе?
81

- Конечно, нет. Профессионал должен получать деньги за свою работу. Но сказано же – какие могут быть нынче
заработки с литературы!
- А дальше что?
- А дальше - как получится.
- И что должно получиться?
- Что ты ко мне пристал! Сам у себя спроси – что дальше! Пиво холодное!
- Ну вот, разобрались. Всё очень просто, если разобраться. Теперь понятно.
- Что тебе может быть понятно!
- Весь этот невесёлый расклад.
- Всё нормально. Не о чем переживать. Всё так, как и должно быть. А ты бы как хотел?
- И я, и я, и я того же мнения.
В «Старой книге».
- Графоманишь?
– Да, потихоньку.
Продавец из «Старой книги» рассказал, как его боятся поэтессы – соседки по даче. Если он в доме, они в гости не
идут, а как его нет – приходят пить кофе к его жене.
- А что так?
- Да я их гоняю. Спрашиваю раз одну поэтессу: «С тобой бывает так, что ты не можешь не писать?» - «Да, говорит, - со мной всё время так». – «Значит ты графоманка». С тех пор она меня боится.
Созвучия.
- Как там у Пушкина? «Я в сердцах людей нашёл созвучия своим созданьям». Такие, значит, были авторские
самоутешения!
- Они же и остались.
Писатель.
- Сначала одни дети были маленькие, потом другие...
- Тебе хорошо было бы быть писателем – в голову всё время приходят какие-нибудь глупости.
- Спасибо.
- И ты их не стесняешься.
Поза.
«… только поза – бытовая или поэтическая, смотря по обстоятельствам.
Это у Б. Сарнов сказано о Евтушенко и Рождественском. (Сб-к «Мосфильм». «Ваше слово, товарищ автор».
Искусство, М., 1965., с. 255).
Это присутствует в равной мере и в поэзии, и в прозе. Сплошь и рядом.
Осознание, позиционирование себя в качестве автора, которому внимают читатели, пред которыми надо
представляться. Выступать! Иногда буквально – выходя на сцену.
«И рампа торчит под ногами...»
«Гул затих. Я вышел на подмостки...»
Это присутствует в них уже неискоренимо. Это часть профессии, жизненная необходимость...
Но почему-то в случае Евтушенко не можешь отделаться от впечатления чудовищной неискренности, позы,
наигранности, сюсюканья, пребывания в роли…
Царство истины и понимания.
Юморные рассказы киношников иногда показывают по ТВ. Данелия, Токарева, кто-то ещё. Есть что вспомнить.
Рассказывают, как почти случайно, по-хулигански у них иногда появлялись хорошие идеи при работе над
комедиями. Почти из ничего. Смешно!
Так они работают. И это нормально. По-другому наверное нельзя. И не нужно. В этом замешанном на пустяках
авторском, киношном в данном случае, занятии.
Нет, конечно, можно как Боброва, как Муратова или как Сокуров и тому подобные. Непроницаемо сверхсерьёзно
относящиеся (или относившиеся) ко всему на свете.
И те, и другие, в конце концов, – как перед стеной, закрывающей от человека, от автора подлинную реальность.
Ни тем, ни другим сквозь эту стену не прорваться. Не обрести адекватное понимание. Ни при сверхлёгком
отношении, ни при сверхтяжёлом и ответственно-пафосном. Что-то, конечно, удаётся, что-то брезжит... Но вряд
ли удовлетворяет или удовлетворяло хоть когда и хоть кого из них полностью.
Их всех представляешь в одной общей толпе алчущих познания творцов, столпившихся перед воротами в царство
истины и понимания, огороженное высокой стеной, закрывающей это царство от смертных.
Так разные шутники иногда изображают на карикатурах ворота в рай.
82

Стоят они все вместе и смотрят на ворота. Продолжают надеяться на то, что их пустят внутрь. Выйдет святой
Пётр с ключами и отопрёт дверь.
Когда-нибудь, конечно, впустят и их. В своё, положенное им время.
Кого-то уже впустили. Но впущенный туда уже ничего не расскажет остальным, каково там.
Должностные лица.
- Должностной человек и литература... Это даже на самом невыдающемся уровне немного странно. А чуть
повыше странность будет смешна. «Поэт Осенев» - был такой. Сплошная неловкость. В этой жизни эти
приложения человеческих усилий находятся на разных полюсах. Их не свести вместе. Разве что глобус
располовинить и вложить одну половину в другую.
- А как же Державин? Или Салтыков-Щедрин?
- Ну, нельзя, мне кажется, писать про ангелов, находясь на ответственном государственном посту!
- Почему?
- Ну, как-то не вяжется.
- Все наверное зависит от того кто пишет. Державин и Салтыков-Щедрин дописались до того, что всё написанное
уже перестало казаться смешным.
- Может быть, может быть.
- А тебе-то что переживать! Слава Богу, тебе это не грозит.
- В каком смысле?
- В любом.
- А я и не переживаю.
Айсберг.
По радио «Орфей» передавали выступление какого-то певца.
Отвлёкся от самого пения, от самой музыки. Думал о том, что певец должен быть как айсберг.
Конечно, не в том попсовом смысле, который у всех на слуху: «холодный, как айсберг в океане»!
Тут другое. На поверхности может быть явлена только его часть как артиста, певца, музыканта, всё остальное
скрыто от глаз. Если этого «эффекта айсберга» нет, то публика остаётся равнодушной.
Это же верно для любого рода деятельности. Запас человека - художника, учёного, инженера и т.д. – должен
быть гораздо большим, чем это практически бывает необходимо в повседневности.
Запас знаний, опыта, души, чувственности, интуиции, чего-то вообще постороннего и даже случайного.
Глубина, протяжённость куда-то вовнутрь, какой-то неочевидный, не видимый с первого взгляда объём...
Ответственный товарищ.
О своей писательской профессии и о своих писаниях думает очень серьёзно.
Сохраняет простодушный максимализм неофита.
Задачи ставит себе чуть ли не в масштабах «великих».
Ответственность взваливает на себя… По крайней мере, остро чувствует ответственность.
Чуть ли не за судьбу отечественной словесности!
Не можешь от неё уклониться!
Хотя какой с него может быть спрос!
«Мешали».
Прокофьев и Шостакович. Фигуры первой величины в музыке России советской эпохи.
Почему-то остальные – кто бы ни был – не стали с ними вровень. Все! Тищенко, Щедрин, Свиридов, Денисов,
Шнитке, Вайнберг, Глиэр, Мясковский... Не сделали эпоху. Что-то в них было, но не дотягивали!
Начинаешь рассуждать на эту тему наткнувшись в Контакте на симфонию № 8 Н. Богословского. Что-то будто
кинематографическое. Бодрые, лирические фильмы 50-х, 60-х.
Здесь, с одной стороны, что-то непреодолимое в восприятии публикой этих авторов. Будто на музыкальном
Олимпе количество мест ограничено. А с другой стороны, может быть, – что-то из психологии творчества. Не
могли они почему-то соперничать ни с Прокофьевым, ни с Шостаковичем. Что-то им мешало.
Какие-то рассуждения на эту тему можно встретить в истории литературы.
«В разговоре с Блоком Ахматова передала ему замечание молодого тогда поэта Бенедикта Лившица, "что он,
Блок, одним своим существованием мешает ему писать стихи". "Блок не засмеялся, а ответил вполне серьёзно:
"Я понимаю это. Мне мешает писать Лев Толстой"».
И кажется, что Ахматова первая, кто был вынужден оглядываться на предшественников. Конечно это не так. Что
же до неё писали без оглядки! Но всё же писать безоглядно в 20 веке стало намного сложнее.
83

Можно ли вообще писать без оглядки? Вряд ли. Но можно пытаться бороться в себе с чужими интонациями, с
чужими преставлениями о музыке, о стихосложении, с психологическим давлением от присутствия «других» в
литературе. Претерпевать гениев, с которыми выпало жить в одном времени.
Оттого, что эпоха гениев закончилась, и некому теперь мешать «свободно творить», существование в литературе,
в музыке, может быть, ещё более осложнилось.
И стало страшней, тоскливей, безнадёжней...
Живое дело.
Нет кинематографа? Может быть, это преувеличение. Или даже неправда. Есть актёрская игра. Есть работа души
всех создателей кино. Они пропускают кино через свои живые души.
Наверное и с литературой то же самое. Есть живой автор, пропускающий реальность через себя. Зачем-то он это
делает! Зачем-то они все это делают! Это земное, прижизненное старание... Чего же больше! И можно в этом
живом деле - если оно живое, конечно, - не смущаться великих имён ни в кино, ни в литературе. Можно с полным
правом ощущать себя причастным к большой человеческой работе. Можно сказать, плечом к плечу с великими
предшественниками.
Можно чувствовать, что это живое дело. И что оно оживает всякий раз, как в него вливается свежая молодая,
горячая кровь тех, кто приходит и в кино, и в литературу.
Очарованность.
«Очарованность» - новый ориентир в понимании авторской работы.
Одиночные, одинокие авторские фигуры.
ЮМ, к примеру. Да больше некого и вспомнить!
Остальные, если и в живых ещё, то от прежнего в них мало что осталось. Они как сухие ветки на засыхающем
дереве.
«Роман».
Вспомнился некий самодеятельный автор из одного производственного учреждения. Он простодушно носился со
своим «Романом» (так и написано было на первом листе его труда).
«Роман» воспроизводил какую-то романтическую историю самого автора, был во всех отношениях
беспомощным, да ещё и с грамматическими ошибками.
Несчастный автор подсовывал свой опус то одному, то другому сослуживцу. А то ещё попадались ядовитые
сослуживицы, которые вообще откровенно посмеивались над ним, даже не читая написанного.
Это было совершенно жалкое зрелище!
Жалко и смешно. И другим не могло быть в глазах неискушённой публики.
Которая прекрасно знает, что настоящие писатели живут на Парнасе и ездят на Пегасах, а не в метро.
Авторские судьбы.
Иван Елагин. Эмигрировал во время войны в США.
Потерявшийся во времени и пространстве поэт.
В сборнике о Гамлете его стихотворение:
Вверху хрусталём и хромом
В антракте зажгли звезду.
Раскланиваюсь со знакомым
В четырнадцатом ряду.
А сцена пуста. Не там ли,
Вперёд наклонясь чуть-чуть,
Просил Офелию Гамлет
В молитве его помянуть?
Я страх почувствовал некий,
Что Гамлет просил о том
Уже в семнадцатом веке.
Попросит в двадцать шестом.
И перед этою тайной,
Что столько веков живёт,
Я — только совсем случайный
Незначащий эпизод,
84

И что искусство мудрее
Во многом жизни самой,
И что костюм устареет
Не гамлетовский, а мой.
Что здесь, у самого края
Сцены, живущей века,
Зрителя я играю,
И роль моя коротка.
Впечатление, в какой-то мере подсказанное биографией автора, какого-то авторского одиночества, что, конечно,
объяснимо оторванностью от подлинной жизни в России.
Его мудрые, как бы на все времена и как бы не от мира сего, умные вещи, которые он нам говорит, не
захватывают. От них веет холодом. Они подпорчены тем, что он прожил отдельную, не привязанную к России
жизнь. Отдельную! И значит, он ничему не может нас учить. Это жестоко по отношению к слабому,
одноразовому человеку, но в этом мире по-другому не бывает. Не устоял перед этим миром – ну что же... Такова
твоя судьба. И слова, сказанные тобой особого значения иметь не будут. Они рассеются в вечности и
бесконечности
Его дальняя родственница – Новелла Матвеева.
«В последние годы жизни жила на подмосковной даче, мало с кем общалась. Матвеевой оставлен огромный
архив неопубликованных работ. ...В черновиках, в столе, в набросках лежат десятки песен (мелодии она
записывала своим способом — рисовала гриф гитары и ставила метки на нём); сотни стихотворений, сонетов,
эпиграмм не публиковались по соображениям осторожности или такта; многие песни не записаны вообще, и
сейчас настал черед архивистов: выявлять и публиковать эти древние записи».
Попадаются на глаза такие неутешительные вещи.
Эти авторские судьбы...
Авторское отношение.
*
Есть такое близкое к действительности представление о том, как делаются поэтами? А так! Читают чужие стихи.
Это главное. Приучают сознание к такой форме выражения своих мыслей, к такому подходу к жизни и к
пониманию мира. Входят в мир поэзии, в котором другая форма мышления не принята. И дальше, при наличии
таланта и ума, можно что-то написать. И считать себя в какой-то мере поэтом. Стихотворцем – во всяком случае.
И в музыке тоже так. И в других видах авторства.
Принимают такое отношение к действительности!
*
Отрываешься от обыденного. Музыкой, особого рода чтением, особого рода заботами и мыслями. Во время этих
занятий чувствуешь себя в поезде, который мчится куда-то. Неважно куда, важно, что ты в поезде, а не там том
мире вне поезда.
Позволяешь себя увозить. Другое дело, что далеко не уехать. И приходится возвращаться. Но всё равно держишь
себя в состоянии приезжего, проезжающего, стороннего наблюдателя.

Озарение.
Как открытие, как озарение: «Ничего еще толком не сказано, ничего не написано, ничего еще путём даже не
обдумано! Все только-только… Одни безуспешные и неправильные попытки. Так что поле для деятельности – ого-го! Только работай! Никто не мешает. Никому не мешаешь. Вдруг-да получится!
Зачтётся попытка или не зачтётся - какая разница. Так всё это ясно представилось! Осенило, озарило!
«Чаще всего (есть, конечно, и исключения) у автора времени с избытком, чтобы как следует выразить себя». –
Цветан Тодоров, Вопр.лит., № 1, 2006.
Скромный автор.
*
Он прочитал биография Вирджинии Вулф. Это чтение его как-то неожиданным образом воодушевило.
Ненадолго. На одну дорогу со службы домой.
Он шёл и с удовольствием думал, что он тоже пишет роман.
*
85

Он сумел как-то отвлечься от себя и теперь пишет оптимистический роман.
*
Скромный автор. Ему хочется, чтобы кто-то выспрашивал его о его творчестве. А он бы говорил, говорил…
*
- Ну как он тебе показался?
- Читал с интересом. Но не дочитал.
*
Самый примитивный из породы авторов. Последний в последней шеренге авторского полка.
*
Окапывается в литературе. Каждый день. Пока никто не видит.
*
Громкое понятие - «роман». Ох, уж эти простодушные авторы!
*
- Никак не прославится. Не для себя – для жены!
- А ей-то это зачем?
- Ну как.... Надо!

Тупики.
*
«Может быть, это один из вариантов литературного тупика!»
Приходит мысль, что эти авторские занятия как-то даже и бессмысленны.
Одни идут в это, чтобы стать в строй великих предшественников. Другие просто этим зарабатывают на жизнь.
Есть такие, что ищут таким способом понимание жизни, этого мира, человека, ну и тому подобного.
Не сказать, что это сильно продуктивный способ.
И для всякого очередного автора этот поиск заканчивается личным, индивидуальным тупиком. У каждого он
свой.
Как-то по-другому не бывает.
Может быть, что-то неправильное есть в самом подходе – авторском – к реальности?
До глубокого понимания этого пока не «донырнуть».
*
- Старое. Записал когда-то “Больше всего боишься обессмысливания, которое перечеркнёт всё. Это может
случиться по внешним причинам. Не так это само по себе страшно - не о ценности всей этой писанины
печёшься, боишься опрокидывания представлений о мире, ведь это означало бы полную и окончательную
напрасность. Нечего будет сказать”.
- И что?
- Может быть, уже настаёт этот момент – обессмысливания?
- Почему?
- Не можешь отыскать в ощущениях те крупицы радости, удовлетворения от сделанного, от делаемого, которые
были в прежние времена.
- Так в чём же дело! Кто тебя принуждает!
- Просто действует старая установка, сделавшаяся привычкой, – необходимость работы каждый день. Что бы ни
случилось, есть эта радость и удовлетворение или их нет. От этого уже не избавиться. Это уже что-то
пожизненное. Работаешь. Несмотря ни на что.
- Ну и не жалуйся!
- Я не жалуюсь.
*
«Авторы, творцы... Их ждут жизненные тупики. Дело не в том, что они не понимают. Это нельзя рассказать. Этот
внутренний опыт».
*
Б.Эйхенбаум:
«Второе поколение символистов переживает свой моральный кризис, свою трагическую катастрофу. А
катастрофа требует жертв. И жертвами всегда бывают прежние властители. Блоку суждено было пасть
первой жертвой, потому что был он самым сильным властителем. Устал он быть властителем — стал
жертвой. Заметался в смертной тоске…»
«В смерти Блока и в исступлённых криках Андрея Белого — судьба целого поколения, судьба всего символизма,
изживающего себя среди ужасов нашего: железного века. И трагична судьба эта потому, что не случайна она,
не обрушилась извне, а давно готовилась и надвигалась изнутри».
86

То, что не доходит до обывательского понимания: почему? зачем? как так! Все эти трагедии, жертвы, ужасти!
Почему в этой игре всё это присутствует? Может быть, - присутствовало! В более литературозначимые времена.
Речь же не просто об амбициях, о выталкивании из литературы одного поколения другим. В случае с Блоком
совсем другое. Литературная дорога сама по себе к этому приводит. Это радостное дело, эта игра творческих сил
в человеке…
Если у этих «творцов» на определённом этапе возникают тупики, то что уж говорить о творце всей нашей жизни!
Это наверное безнадёжное дело. Гиблое.
*
Позиция: «ничего не сделать с этим миром».
Отсюда и тупики прозы.
*
Литературно-авторская почва вдруг начинает уходить из-под ног. Автор ощущает, что там уже ничего нет.
Тот «исписался», этот ещё нет. Только пока.
Со времён чтения Пруста пытаешься понять суть этого явления. Это как технический термин в применении к
авторской работе. Как ресурс у какого-нибудь механизма. Кончился ресурс – и всё. Ничего не поделать.
Подлежит списанию.
Реальность, с которой работает автор, рано или поздно подводит его к ощущению какого-то бессилия,
напрасности усилий. Раньше мир держался на молодом задоре, на ощущении молодого всесилия.
И вот это куда-то уходит. И уже будто не удержать этот мир.
Можно побарахтаться, конечно, ещё... И барахтаешься.
«Исписался. Но не так как Бергот. Просто скучно стало. И раньше не тянуло на беллетристику, а с годами и
вовсе она стала непреодолимо скучна».
Но что это на самом деле значит? Что такое в данном случае скука?
Высказался по каким-то вопросам, выдал всё, что мог выдать, а дальше – тупик. И пропадает интерес к вещам,
которые тебе оказались не по зубам. И не въехать уже в новые темы. И времени не хватит, и интереса нет, и
предполагаешь, что всё это зря. Не поднять дальнейшее.
Всё просто. Прозаично просто.
*
Может быть, вопрос о продолжении работы почти никогда не стоит перед настоящими профессионалами. Они
знают или догадываются о том, что в их деле всегда присутствует элемент чуда, возможности чуда.
Те, кто перестаёт верить в чудеса, конечно, в продолжении работы уже не видят смысла. Некоторые начинают
много говорить о невозможности, о ненужности, о бессмысленности работы. Находятся много аргументов,
примеров, объяснений...
*
«Трава забвения».
«Однажды ночью мы шли с ним по горизонтали пустынной Мясницкой – он заходил ко мне в Мыльников, и я
пошел проводить его до Лубянского проезда, ныне Серова, – я попросил его как-нибудь прочесть мне «Облако в
штанах».
Он остановился, посмотрел на меня исподлобья и неожиданно рявкнул на всю улицу, разевая свою львиную
пасть:
– Редчайшая бестактность!
Я струхнул.
– Почему же бестактность! Простите… Но мне давно уже… так хотелось… Почти все ваши вещи слышал в
вашем исполнении… А «Облако» не слышал… не пришлось…
Он взъярился еще пуще.
– «Облако в штанах»! – заревел он. – А почему вы не просите меня прочесть «Хорошо!»? Почему?
В голосе его я уловил горечь.
– Что? Думаете, «Облако» лучше? А я считаю, что «Хорошо!» лучше. «Хорошо!» – лучшее мое произведение. И
вообще, – снова поднял он свой разъяренный голос, – никогда не смейте просить поэта прочесть что-нибудь
старое, вчерашнее. Нет хуже оскорбления. Потому что у настоящего мастера каждая новая вещь должна
быть лучше прежних. А если она хуже, то, значит, поэт кончился. Или во всяком случае – кончается. И
говорить ему 'об этом – феерическая бестактность! Зарубите себе на носу. Фе-е-ри-чес-кая!…
Я понял, что, совсем не желая того, коснулся самого его больного места:
«Все меньше любится, все меньше дерзается, и лоб мой время с разбега крушит. Приходит страшнейшая из
амортизации – амортизация сердца и души».
Это к вопросу о авторских тупиках. У авторов любого масштаба. Может быть, это очевидней, болезненней,
страшнее происходит с гигантами, вроде ВВМ.

87

Искусство фотографии.
Фильм с Н.Портман. Выставка фотографии.
Чуть подправленная цитата, разошедшаяся по Интернету в каком-то корявом переводе.
«Это ложь. Красивые фотографии незнакомых грустных людей. Эти довольные собой идиоты... Любители
искусства... Говорят о чудесном зрелище... Но людям на снимках совсем невесело, одиноко. А благодаря этому
«искусству» мир выглядит таким красивым. Так, что выставка успокаивает. А значит, она враньё. И все в
восторге от этого вранья».
Как это похоже на «Мир…»! Те же фотографии «незнакомых людей» - по большей части «грустных», ну и,
бывает, «одиноких».
И всё это в каком-то смысле ложь. Потому что из этого делают искусство. Пытаются делать.
А ещё навязывают реальности другую реальность – только отдалённо похожую на настоящую.
Нет, всё же «ложь» - это слишком сильное слово. Неуместное. Всё ведь без злого умысла. Скорее от бессилия,
вынужденности, втянутости, растерянности... Надо же что-то делать! С этим миром. В этом мире.
Автор и писатель.
*
«Герой не нашего времени», Лев ПИРОГОВ, ЛГ, № 15, 2008.
«Недавно мне показали любопытное интервью композитора Владимира Мартынова. А именно вот такой
фрагмент:
“– Ни великие культуры прошлого, ни традиционные культуры настоящего не знают фигуры композитора. В
джазе и в роке его роль сведена до минимума. Так что тезис для меня, скорее, оптимистический. Музыка
получает новые возможности, которые блокировало композиторство.
– Например?
– Ведь оно связано с чтением нот. И получается, что музыкант без текста – ничто. А может, он способен
реализовать ещё какие-то свои возможности? В 70-е годы у нас была рок-группа. В ней участвовали мы,
консерваторцы-«нотники», и рокеры без образования. Если у нас убирали текст – мы ничего не могли сыграть.
А когда он появлялся перед рокерами – немели они. Для них текст оказался тормозом – это было открытие”.
“Композиторство”, оказывается, способно блокировать музыку. Где бы взять такого писателя, который
нашёл бы в себе силы увидеть, что “писательство” блокирует литературу?»
*
Что-то хочет изобразить… Так всегда было – что-то обобщённое. Такой подход. Не писательский. Авторский – в
лучшем случае.
Вряд ли Чехов относился к этому занятию так обобщённо.
Читателю такие обобщения малоинтересны.
*
- Он никогда серьёзно не работал как писатель. Так, как Флобер, к примеру. Не говоря уже о Льве Николаевиче!
- И что?
- Отсюда и результат!
- А какой должен быть вообще результат?
*
Вдруг понимаешь, что тебе нет дела до литературы! Литература как таковая, как вид искусства, как вид
творчества не особенно тебя интересует!
Как это ни странно осознавать после стольких лет довольно прилежных авторских трудов! Нет дела до той
общепризнанной, полновесной, имеющей общественное, культурное значение, освящённое славными именами
прошлого словесности... Называешь это «внешней литературой». А то, чем сам как бы занимаешься... Если это и
имеет какое-то отношение к литературе, то условное и с оговорками.
Может быть, дело в том, что за всем этим литературным, словесническим делом всегда виделось,
просматривалось что-то поважнее. Например, мир идей, мир пониманий, которые ждут настойчивого, но не
амбициозного автора. \НР-3
*
Авторство может не пойти по пути писательства. Совсем как это произошло с М.
Скромное, невыдающееся авторство. Не вписывающееся в писательское обыкновение.
Слишком много неприемлемого. И слишком много самоограничений.
Неприятие беллетризма! – например.
*
Автор – вполне законное и достойное самопонимание. Не стыдное по нынешним временам.
Такое звание на земле. Призвание.
88

Не писатель, а именно автор. Писатель – тот, кто пишет книги для публики. Автору это не обязательно. Это не
самоцель. Хотя внешне бывает очень похоже.
*
Совсем не фаталистическое отношение к авторскому призванию. То есть не веришь, что вышел бы на писания
при любом повороте судьбы.
Вспоминаешь «развилки», которые предлагали разные варианты продолжения жизни, и не представить с
фаталистической уверенностью, что при другом выборе, нежели тот, который уже произошёл, с писаниями всё
срослось бы. Не уверен, что хоть и в другом каком-то виде, но писания обязательно бы возникли в жизни.
Может быть при другом выборе, все бы разрушилось или вообще заглохло.

Диссидентство.
Диссиденты в музыке, в живописи, в кинематографе, в литературе... Их превозносили в прежние времена на
Западе во многом потому, что они конфликтовали с советской системой. Западу всё равно кого поддерживать,
главное – двигать Россию к разрушению. Это давнишняя лицемерная и циничная практика, приносившая всегда
свои плоды.
Так вот все эти культурные диссиденты должны наверное испытывать какие-то сомнения в части своих
подлинных заслуг, заслуг по гамбургскому счёту.
Губайдулина, Шнитке, Денисов и прочие музыкальные «авангардисты». Что в тех похвалах, которыми их
осыпали на Западе, можно отнести к их подлинным заслугам, а что просто политическая, антисоветская,
антироссийская накрутка? Вопрос!
Это равно относится к авангардистской живописи, с которой боролся Н.С. Хрущёв в своё время.
Авангардистская литература – это, конечно, нонсенс. С какого-то момента экспериментальные литературные
тексты по мере увеличения в них зауми, абсурда, бессмыслицы, хулиганства просто перестают восприниматься
нормальным человеком, и всё это авангардное, постмодернистское творчество отправляется в мусорную корзину.
К живописи и музыке ещё можно как-то притерпеться, приучить себя, но только не в литературе.
Но здесь присутствует и другой момент. Литераторы-диссиденты, которых кормил и кормит Запад за их
русофобские взгляды, тоже должны призадуматься о масштабах своего дарования. Это же важно для любого
автора – знать себе цену. Чтобы его не выели изнутри комплексы собственной неполноценности.

а2

Авторская работа.
Обобщение.
«Текстопорождающая деятельность» - вот как названа эта работа в одной научной диссертации!
Сверхобобщенно и никакой авторской романтики.
Странное занятие.
*
Что же это такое? Это занятие. Как его увязать с обыденным? Как это вписать в повседневность. Может быть,
это не всем дано? Странное занятие. Даже у тех, кто «увязывает» и «вписывает». Они просто привыкают жить, не
думая об этом. Странное и странное. Занятие. Его странность становится очевидна, когда они соскакивают с
беллетристики в вещи не столь утилитарные и не такие бездумные. Они начинают видеть странность не только
этого, но и вообще всего в мире. Всё это кончается вопросом: «Это хорошая трава?»
*
Над городом тяжёлое темно-серое небо. Ветер и начинающийся дождь.
Среди обеспокоенных пешеходов, ждущих зелёного светофора на набережной Фонтанки, - женщина в чёрном
пальто, с темными стрижеными волосами. С никак из-за ветра не желающим раскрываться зонтиком…
«Стоило того? Стоило», - из какого-то фильма. Пытаешься записать что-то тут же, всё равно что.
Опрокидываешься внутрь самого себя…
Это улавливание на краткий миг изменчивой жизни…
И нельзя построить теорию этого занятия.
89

*
Проникнуться пониманием необходимости авторских занятий. Понять, может быть, как важную общественную
функцию. Как изобретение человечества. Наряду с другими изобретениями.
Сложное, изощрённое, опасное, иррациональное занятие.
Снять то недоумение перед ним, которое не можешь никак преодолеть. И в самом начале и впоследствии. Понять
в очередной раз, для чего все это.
Построить очередную версию. На очередной вечер, на один шаг, на одно преодоление…
*
Смысл. Единое... Не объяснение даже, а что-то по крохам, по элементарным проявлениям, по отблескам
ощущений - собранное... Для оправдания этого занятия. Это важно! Это нахождение сверхсмысла, который
нужно ощущать всегда под рукой, под боком, в нагрудном кармане, как тугамент: «Так! Да! Смысл есть! Не
потерялся!»
*
И постоянно цепляет мысль о том, зачем все эти авторские потуги? Ну, накопит бедный автор еще какое-то
количество текстов, и что! Что-то ещё напишет для равнодушно текущей мимо жизни.
Писания все-таки что-то незаконное, не учтённое законами вселенной. Вселенная и не подозревает, что есть такие
существа, ползающие по ней и что-то там себе выдумывающие про этот мир.
И иногда, как бывает с некоторыми авторами, совершенно без утилизации написанного.
Это уж точно не интересует вселенную – с утилизацией или без оной.
*
Есть, что писать, и, если не задаваться вопросом «а зачем?», то можно строчить ещё хоть сто лет.
*
Опасные авторские игры с жизнью. Избирают такое занятие. Развёртывателей новой, дополнительной
информации о этом мире, о человеке...
Это, бывает, заводит в такие тёмные, не исследованные области психической жизни, о которых заранее ничего
нельзя сказать. В том числе, нельзя сказать, чем эти игры закончатся.
*
Смысл? Распутывание клубка связей, противоречий, закономерностей... этого мира. Насколько хватает
понимания, интеллектуальных способностей, психологической устойчивости...
Это такая работа. Можно сказать, экзистенциальная.
А в общем-то ничего удивительного. Нормальная авторская работа.
Беллетристическая – постольку-поскольку.
*
«Мисс Поттер» - фильм про детскую писательницу Поттер.
«Есть какое-то очарование в рождении первых слов книги, - говорит она. - Никогда не знаешь, куда они тебя
заведут».
Такая увлечённость процессом! Экзистенциальное, пафосное, восторженное отношение к процессу авторства.
Никаких сомнений по поводу «зачем?» Уверенное знание того, что это важное земное дело.
Таким надо родиться. Наверное они такими и рождаются. Толстой, Чехов, Достоевский... Другие великие и не
очень авторы.
Иногда будто проникаешься этим, чувствуешь что-то похожее:
«Совершенно отчётливо: эта работа уже и есть награда за труды. Эти записи, эти мелочи, крохи понимания...
Что с этим сравнится!»
Можно писать о чем угодно. Нужно только терпеливо дождаться мыслей по поводу этого чего угодно.
Иногда долго приходится ждать.
*
Но есть «сомнительные» авторы. Им всякий раз надо психологически готовиться к ответу на вопрос «а зачем?»
Ответ на него не столько логически сформулированный, сколько внутренне прочувствованный.
И решение принимается в последний момент по результатам накопления каких-то душевных ресурсов решимости
и веры в необходимость этого шага.
*
«Словесно-схоластические занятия ерундой».
Есть такое мнение, с которым иногда соглашаешься.
*
Годами – достаточно напряжённая работа. Двухсменный график... Все, на что способен этот странноватый автор.
Больше не может. Больше с него не взять.
А результат? Так себе... Что-то сомнительное.
Обновлённые понимания... Дробные, локальные, не всегда убедительные... Никого не спасающие.
*
Авторские занятия очевидным образом оказывают влияние на мысли, чувства, понимание, поведение и т.п. самих
авторов. Они вынуждены круглосуточно внутри себя жить в ином – литературном – измерении, постоянно
заниматься отвлечёнными от реальности проблемами, мыслями, чувствами...
И, в конце концов, зачастую уже не могут от этого отвлечься в повседневности. Литература выстраивает их
отношение с реальностью. Это отношение сходно с тем, какое оно у их персонажей. Автор уже и сам как
персонаж своих произведений. Тем более, когда пишет от первого лица.
90

Почти всегда, начиная новую работу, автор как в командировку отправляется. Буквально! В книжное
пространство всегда полезно окунуться с головой - приехать и пожить в нем.
И он живёт там, ходит по улицам книжного города, общается с его обитателями, встраивается в предлагаемые
фабульные обстоятельства...
*
Он им сказал, что когда-то хотел стать писателем. Зачем-то сказал. И удивился, что это прозвучало в этих стенах.
И потолок не обвалился.
Но никто не спросил, почему «перехотел». И он не объяснил, почему ничего из этого не вышло.
А в самом деле! Почему?
Теперь, если объяснять, то на главном месте окажется то, что это эфемерное занятие.
Литературы в прежнем представлении о ней как бы и нет уже.
И никто из тех, кто занимается авторством, не сможет рационально объяснить, зачем он это делает.
Хотя, конечно можно наплести что-то банальное из прежних времен, когда литература еще что-то значила в
жизни.
*
«Пробовать выразить невыразимое». Вот и всё, что можно сказать о том, чем должны заниматься авторы.
Может быть, это даже иррациональная задача.
Приходишь к необходимости как бы неопределённости. Как в физике.
Схоластические, авторские вещи, может быть, ещё больше нуждаются в неопределённости. Иначе не свести
миропонимание в что-то хоть как-то обозримое, чтобы жить в более-менее целостном мире. Пусть и не
совсем понятном, но в первом, грубом, приближении предсказуемом.
Нельзя дать полное, исчерпывающее определение того, зачем вообще это занятие придумали для себя люди.
Только общие представления, почти интуитивные, о том, с чем сталкиваешься в жизни. И не свести окончательно
всё увиденное к чему-то окончательному, не противоречивому, не нуждающемуся в дополнительных оговорках,
уточнениях, в подгонке...
*
Алексей Толстой учил Катаева пьесы писать. Основам авторского ремесла.
Ремеслуха!
Надо ли учить таким вещам?
Если до сих пор сомневаюсь, то авторские дела в самом деле плохи. Не видишь непреложного смысла в этом.
Должны быть ситуации, характеры и т.п. Чтобы вызывать читателя или зрителя на эмоцию.
А зачем? – не сказано. И не говорится ими всеми.
*
Если даже ЛН не пригождается… Надо опять и опять оправдывать авторское занятие. Оправдывать перед собой.
Об этих проблемах что-то не слышно. Во «внешнелитературном» мире.
Чистые производственники. Честь фирмы. Система кормлений. Никаких сомнений. И нет проблем.
*
Впечатление.
«Будто что-то важное добавилось в понимание внешнелитературной жизни.
В свете этого дополнительного понимания неплохо бы с чуть ли ни окончательной полнотой осознать давно
очевидную вещь: неколебимую бессмысленность этого рода деятельности.
Может быть, ничего другого и не останется – только любовь к процессу.
Это развёртывание выдумок – судеб, характеров, обстоятельств – на придуманной фабуле, имитирующей
реальность.
И ещё более тормозная, усиливающая чувство бессмысленности вещь – общая внешнелитературная убогость.
Зрелище мерзкого разрушения, распада этого когда-то хоть кем-то оживлявшегося мира».
*
«Как бы не оказаться в дураках! – думаешь. Занимаясь вещами, которых, может быть, уже и нет, вещами которые
многократно отменены, разоблачены, обессмыслены...
Занимаешься. Ищешь в этом сокровенный смысл. И иногда думаешь, что так об этом ещё никто не думал.
Думаешь, что всё это ещё не кончилось. Или вообще еще не начиналось как следует!
Всё, что было, - внешнее, занимательное, развлекательное, почти не затрагивающее сути…
Что-то, конечно, уже сказано. О том, как проходит временя, о человеке, о жизни и смерти...
Но ведь этого так недостаточно, что можно считать, что ничего ещё не удалось сказать! И если человечество не
погубит себя вместе с этой планетой, может быть, когда-нибудь это и удастся. Хоть в какой-то мере.

Записывание.
*
Приходит в голову что-то записать. Без этого ничего не бывает. Должна возникнуть мысль о том, что такое
записывают. Или вообще мысль о том, что можно вдруг ни с того ни с сего что-то взять и записать. Зачем-то.
91

*
Этот автор не знает, зачем пишет. Мир обходился и обойдётся без воспроизведения на бумаге его
неудивительных мыслей. Мир переживёт его молчание. Как он переживает молчание миллионов других, которые
и не подозревают, что можно что-то записывать.
У них всё в порядке. С головой, в том числе.
Это в голове, и в других органах. Как электроны в проводах. Бегают, дают команды различным механоэлектрическим органам. Устройство работает. Зачем ему ещё и рассказывать кому-то, как именно это
происходит?
И деревья ничего не рассказывают. И трава. Дома, небо…
Мир живёт себе тихонько, никого не беспокоит. И только этот автор ходит по душным улицам, среди летящего
тополиного пуха и что-то периодически царапает карандашом в блокнотике.
*
Один из способов о чем-то подумать – начать об этом писать. Иногда полезно просто фиксировать то, как
происходит процесс обдумывания. Это само по себе уже интересно - следить, как всё выстраивается в тексте,
отливается в слова, фразы, предложения...
Логика языка, синтаксис, работа со словом делают невероятные вещи с первоначальным мыслительным
импульсом. Нельзя заранее даже представить, куда может завести эта работа по отображению мысли на бумаге
или на экране монитора.
И бывает, что результат такой словесной работы интереснее того, что в самом начале мелькнуло в сознании и
подтолкнуло к формулированию и записыванию.
Остаётся, правда, невыясненным вопрос «а зачем?»
Может быть, таким вот словесно-текстовым способом человек цепляется за ускользающее время?
Мысли приходят к человеку, и бывает жалко их бесследности? «Было - и в небыль»!
Книги, тексты - как самые очевидные доказательства бытия мысли.
И находятся такие, которые будто не замечают ядовитого «а зачем?» Такие, которые считают, что мысли,
зависающие в пугающе необозримом пространстве сознания, ну, или просто в воздухе прокуренной кухни, нужно
пробовать приземлять на бумагу. «Просто так. Низачем!»
*
Потребность осознания себя, своего положения как разумного существа в этом мире, в котором человек
появляется на какое-то время перед тем, как исчезнуть навсегда.
Это главное у автора во взаимоотношениях с миром. Это отличает автора от не-автора.
А кроме того - потребность запечатлевать, закреплять в чем-то материальном – на «материальном носителе» свои мысли, чувства, ощущения...
Странная, конечно, потребность.
*
Проговаривание всего встречного. Или почти всего.
Укладывание в голове, в мыслях, в понимании, в понятиях...
Работа такая – авторско-шизофреническая.
А еще где-то графоманская.
*
«Пахнуло ванильной булкой из дверей кондитерской лавки».
Влияние чеховской интонации. Неделя чтения Чехова. Он сменил Джойса в метро-чтении.
У Чехова совсем другая интонация.
Мысли, вернее фразы, которыми описываешь на ходу всё встречное-поперечное, поменяли интонацию…
Зачем-то это делаешь – описываешь всё, что видишь. Авторская привычка.
«А как бы это получилось на бумаге, в тексте?» – будто все время задаёшься этим вопросом. Уже на автомате.
*
Если находятся небанальные слова, необыденный поворот мыслей по какому-то поводу, то только тогда это чтото подвергается записыванию. Если слов не находится и мысли обыденные, обыкновенные, неинтересные, то
мимо этого проходишь, будто не замечаешь.
Мир замечаешь только как повод к авторской работе. Такая особенность мировосприятия.
что-то должно попасть под вдохновение, под предрасположенность к острой, вскрывающей смысл мысли. Без
этого ничего не может быть.

Будто кто спрашивает.
«Секрет авторской работы? Терпение и отдача.
Терпение – в противоположность нетерпеливой халтуре. Это когда не ждут, пока что-то дастся, что-то вырастет в
огороде авторской души, когда занимаются бездушными, бессмысленными словами.
А отдача? Надо находиться в этом. Целиком. Не соблазняться ничем другим в этом мире».
92

Рассказывание.
*
Рассказывание в кино, рассказывание словами. С главным посылом: всё уже есть внешним образом, реально, и
надо только всё это изобразить – средствами кино или литературы. Это всё такой сорт кино, такой сорт
литературы. С богатой традицией… Что же во всём этом не устраивает? Не можешь принять само это
рассказывание, это изначальное авторское знание того, что будет. Отсутствие интереса к тому, что можно вот так
держать на ладонях понимания, владеть этим как капиталом. От этого инстинктивно отталкиваешься.
В основе всего не мораль басни, а некий довесок обычных текстов. Это не потайная комната, никто её не прячет –
вот она. Просто надо понимать, что именно вот это и есть то самое главное и интересное. Но кто ж эти загадки
разгадывать будет?
Использование традиционного текста для чего-то странного. Для того чтобы протащить в мир словесности что-то
интересное только тебе самому, упрятать там это. В этом личный смысл писаний.
Помимо рассказывания есть ещё вот такая литература. В ней не показываешь свои познания этого мира, а
открываешь мир тут же, вслед за строкой, за последней буквой…
Невозможность знания, как некой нажитой, владеемой вещи. Проскальзываешь в сиюминутное знание. В тексте –
показываешь, как это проскальзывание произошло, воспроизводишь почти протокольно процесс этого
проскальзывания. Вот и все.
*
Потребность объяснять. И есть еще необходимость показывать.
Потребность понимать и объяснять... А для искусства важно показывать, рассказывать, полупонимая, ничего или
почти ничего не объясняя.
Так и стоишь перед этими вещами, психиатрически чувствуя невозможность их обойти или переступить через
них.
*
«Рассказ – повод для высказывания об этом мире. Только ради этого он и затевался. А вовсе не для того, чтобы
поведать о какой-то фабульной истории. Самой по себе».

Биографические моменты.
*
Т.М. легко пускал в свои писания автобиографические моменты. Это странно до тех пор, пока самому не
захочется вдруг это сделать.
Есть такое, что так и просится в тексты. Чтобы законсервировать там это, сохранить в виде более долгоживущего
текста.
Вернее чтобы хоть как-то что-то сохранить во времени. Вне писаний все это никак не может быть сохранено.
Пропадает сразу же по выходе из текущего момента.
*
Вставить в текст что-то неясное, непросекаемое для случайного читателя, понятное и ценное только для автора.
Воспользоваться служебным положением.
Это щекочет воображение. Делается весело.
Несколько хулиганское занятие.
Но это, конечно, совсем невинно. Никаких больших секретов, тайн, откровений...
Что-то, что на поверку покажется чем-то детским, веселым, ну или не очень веселым, но все же пустяком.
*
Рассказы о soi-même. Не фабульно, конечно, а сюжетно.
Это к вопросу о том, что такое литература.
*
Всегда было недоверие, сомнения в ценности результатов авторского труда. По большому счету, мало в писаниях
несомненного. Хоть у кого. Куда уж с ними тягаться в несомненности какому-то незаметному автору, который и
сам никуда не стремится и так себя понимает!
Это такое авторское свойство. Непреодолимое.
Подпёртое намертво убеждением, что есть более несомненные вещи, чем писания.
Сравнение писаний не с другими писаниями, а с чем-то вне писаний, с чем-то из другой сферы бытия.
Поэтому и результат – внешнелитературный – соответствующий.
*
Смешные причины прежнего неписания: технологический сложности.
Надо было где-то этим заниматься. И негде было.
Надо было перепечатывать. Это были вообще сверхсложности.
Надо было куда-то с рукописями идти. Это вообще что-то непреодолимое.
И лень не чувствовалось какой-то сверхнеобходимости. Так все и прошло.
93

Самое верное здесь: «не чувствовалось какой-то сверхнеобходимости».
Это все покрывает.
*
Как там? «О, сколько жизни было тут, Невозвратимо пережитой!»
Вот именно! Сколько жизни потрачено! Так можно подумать. И времени! Украденного у жизни.
Все приносилось в жертву.
Нет, это слишком громко сказано. Все оставлялось, забывалось, отодвигалось. Ради того, чтобы в любой момент
иметь возможность неприкаянно бродить по улицам, и чтобы голову можно было легко, или сравнительно легко,
освобождать от всего, что не относилось к писаниям.
Отсюда, наверное, и эта как бы неосновательность во всем. Потому что всегда надо легко все забыть и ходить по
возможности необременённым повседневностью, ну или выгадывать себе такие состояния время от времени.
Чтобы быть просто «никем под звёздным небом». Ни тем, ни другим, ни третьим… Никем! Только в этом
качестве что-то случалось понимать в авторском деле.
Это и есть авторское состояние. Полной отрешённости, неучастия, непривлечённости...
Состояние отсутствия при формальном наличии…
От всего отгородиться, ото всюду сбежать...
Для одиноких «печальных прогулок». Вот как это еще называется.
*
Как-то сумел за годы прийти к такому образу жизни. Авторскому!
И не отлынивал от реальности, не отталкивался от неё, от быта, от службы, дающей хлеб насущный, ничего в
жизни не отрицал… Вписал авторскую жизнь во всё это.
Вместил и то и другое в жизнь в определённых пропорциях.
Проскальзывают иногда сожаления по поводу соотношения того и другого в этих пропорциях, но, по большому
счету, с этим уже смирился как с неизбежностью. Находишь этому объяснения и оправдания. Чудо, что это
удалось выстроить и так раскроить реальность.

«Формальная задача».
*
Старая песня. Как с какофоническими методами композиции. Правда, не мешало бы более обстоятельно
разобраться с тем, что это такое.
Ну, а если не вдаваться в подробности, принципиально, обобщённо определять, то формальный подход – это
когда не рассказ, не повесть и прочее, а просто «текст», имеющий признаки литературы, построенный по
определённым правилам. К примеру, по «правилу» случайной выборки и адаптации повседневных записей к
тексту, имеющему традиционный «литературный» вид. Это и будет повесть, рассказ и т.п., но способ его
написания, порождения не будет похож на традиционные способы.
Начинаешь о чем-то таком думать, когда задаёшься вопросами «зачем?», «как от бытовой реальности переходить
к реальности надбытовой, текстовой?»
И отвлекаешься при этом от «пафосных» задач. Так сложилось. Любые пафосные задачи отдают фальшью.
*
Суть писаний: «Абстракции по мотивам реальности».
Почти всё пишется по такому же принципу. Именно – абстракция! «Формальная задача».

Литературные игры.
*
Писания – как игра на сверхсложном инструменте – на человеке. Игра автора на soi-même.
Как нечто из разряда духовных практик. Сложное занятие. С настраиванием на это, с раскрепощением, с
готовностью улавливать что-то будто из воздуха, будто из ничего...
*
Игра выдуманными фабульными ситуациями с вкраплениями импульсного, никак не связанного с фабулой чегото сиюминутного.
Игра в литературу.
Одно здесь как бы интересно - то, что это можно считать чем-то экспериментальным.
Это то, что называется «формальными темами».
*
В качестве не-игры это хоть кому вряд ли нужно. Это именно игра.
94

*
Допускаешь игру с читателем. То есть такой второй - «игровой» - план в тексте. Лёгкий, почти незаметный. Игра
– одним словом!
*
Игры с понятиями «жизнь», «смерть», «любовь», «время» и т.д. Это есть в настоящей литературе. Ради этих игр
авторы продолжают своё дело.
И есть, конечно, «топ-авторы», которые играют в какие-то другие игры. Топ-макулатурщики.
*
Авторство. Такая серьёзность отношения к этому занятию! К этому баловству словесному!
И одновременно понимание, что это пустяки, баловство, игра...
И такая вдруг серьёзность подкатывает! \ФО

Ресурс.
Какой-то внутренний ресурс. Что-то внутри. То, что позволяет и принуждает делать эту бесперспективную
бесплатную работу. Каждый день и на протяжении долгих лет. И страшно, если этот ресурс иссякнет. Несмотря
на усилия по его поддержанию. И обслуживанию.
И асоциальный момент во всем этом. В авторской позиции. Она чуть ли ни монашеская, чуть ли ни
мироотрицательная.
Всё можно?
*
Авторское хулиганство. Вроде как всё можно. Никто не запрещает, кроме самого себя.
Постоянное нахождение в положении полной, ничем не ограниченной свободы самовыражения.
Где-то в этом прячется обман, иллюзия...
*
Авторский эксперимент. Экспериментальный авторский проект.
Ничего не стоит между автором и текстом. Никаких условностей, обязательств, целеполагания...
И старое – «никто не указ».
Возможно ли при таких условиях что-то сделать? Возможно ли вообще что-то делать?
Откуда-то вдруг – сомнения!

Авторская реакция.
*
Постепенно вырабатывается действующая на уровне рефлекса авторская реакция на реальность - эта и
потребность, и способность, и привычка прокручивать все встречное-поперечное применительно к текстам.
Постоянная работа по размещению людей, ситуаций, обстоятельств... в словесную среду. Беллетристический
подход ко всему на свете.
И есть еще один подход, который практикуется параллельно, – схоластический. Освобождение тех же людей,
ситуаций, обстоятельств от всего наносного, мозгового, идеологического... Только человек, как он есть, под этим
солнцем, или под этой луной, или под этим серым питерским небом. Без головных выдумок. По крайней мере,
попытки этого. Очищение жизни от того, что навешивается на него цивилизацией, культурой, социальной
определённостью... Просто человек. Просто повседневность.
*
Как пенки с варенья – с закипающего отчаяния.

Сиюминутное.
*
«Вместилище сиюминутного. В фабульном пространстве».
95

А ведь это можно сказать главное авторское открытие. Открытие практикуемое во всех его без исключения
текстах. Такая технология. Приспособленная к личной психофизике. По-другому – никак.
И записи в блокнотах к этому же. Они переносчики сиюминутного в тексты.
И не особо важна фабульная сторона писаний.
То, что попадает из блокнотов в тексты… Это часть подлинной реальности, доставшаяся, добытая, подобранная
с улиц, из быта, из разговоров, из отношений…
Это не выдумки – одноприсестные - как это бывает. Может быть, для чего-то подобного не хватает
способностей, усидчивости, свободного времени.
Есть то, что есть. В тексты попадает сиюминутное из подлинной реальности, оформленное в фабульные выдумки.
Именно это – «фабульные выдумки» – и есть то единственное по части авторских выдумок. И у этих выдумок
только одна задача – вместить подлинное сиюминутное.
Охота на сиюминутную реальность
Это как некая теория, под авторскую специфику.
*
Как всегда пытаешься запихнуть в текст всё сиюминутное.
В том числе и уже давно ставшее отблеском давнего сиюминутного.
Сиюминутное из прошлого.
Как свет звезд, доходящий через миллиарды лет.
*
Фабульные истории выгибаются, закручиваются под воздействием сиюминутного в чувствах, в ощущениях,
которые бродят в авторе в процессе писаний. Именно! Не мысли, а именно чувственная часть душевного
аппарата автора важнее всего.
Эти волны чувственности... Вдруг поднимающие что-то в душе!
Чувство даёт полноту и объёмность восприятию реальности.
Может быть, тут ближе всего подбираешься к пониманию того, что называют словом «вдохновение». Всплеск
вдохновения – пока длится чувство.
И чувства же направляют слово-мысли по неким силовым линиям, которые будто бы все выстраивают в тексте
наилучшим образом.
Хорошо ли это? Не самообман ли? Эта игра на инструменте чувств человека-автора.
Лелеять чувства... А что делать!
Поэтому так невыносимо состояние бесчувственности. Чаще всего от усталости. Ни одной мысли не
зашевелится!
*
Как мозаичное панно. Из отдельных, написанных в разное время кусков. Что-то связующее эти отдельные куски
появляется во время писаний. Может быть, так несерьёзно, «халтурно», никто больше не работает?
Это, конечно, связано с авторскими особенностями. Таков вариант авторской жизни, который не пришлось
выбирать, не позволяющий засиживаться.
Но в этом усматриваются и какие-то преимущества. Обоснованные.
Больше подлинности. Так как в текст попадает сиюминутное.
Старые запасы подлинных впечатлений. Зафиксированных. Но их очень трудно воспроизводить в живом чувстве.
Только то, что удаётся за счёт качества текстов. Если это качество случается. Это словесный эквивалент
подлинного чувства.
И многовариантный взгляд на вещи.
Инвариантность «подлинных» текстов. Они вплетаются в любую фабульную ткань.
*
Уяснил что-то и тут же нашёл способ сказать об этом… Прямо посреди рассказа! Они на то и пишутся, чтобы в
них помещать важные вещи. Они на то и существуют.
Если вспомнить зюскиндского парфюмера, то рассказ - это то фиксирующее, консервирующее вещество, в
которое помещают запахи для их долговременной сохранности. Без этого все улетучится.
*
Не гнать! Наполнять содержанием! Почти голая фабульная история - отвратительна.
Понимаешь теперь причину неприязни к некоторым опусам. В них недостаёт того, зачем вообще нужны эти
занятия – сиюминутного. Из повседневным записей «по поводу».
И пусть это будет что-то немного странное, непроницаемое, корявое! К нему будешь испытывать какое-то
нежное чувство. Именно из-за сиюминутного.
*
В фабулу вливаешь сегодняшнее, сиюминутное содержание. Тебе дозволено высказываться.
Так-то никто ни о чем не спрашивает. Никому это не надобно. А здесь – дозволено.
Не торопясь, отбрасывая все неважное…
И сиюминутное растворяется в тексте. Бывает, буквально. Только лёгкие следы остаются.
*
Какие-то сиюминутные записи. Оправдываются минутой. Той минутой, в которую они были писаны.
Потом отношение к ним уже может измениться.
И надо успеть! Воспользоваться этой уверенностью в их достоверности, подлинности... Хоть и сиюминутной.
*
96

- В поисках сиюминутного. Такая технология. Может быть, от безвыходности.
- Или лени!
- И раньше так было. Набрасываешь что-то близкое по смыслу. Оно потом как-то само встраивается в текст.
- Авантюрист и халтурщик – к тому же!
*
Смысл всех этих «полотен» - выкладывание сиюминутного. В общем виде – размещение пронумерованных
заметок. Для краткости - №№.
Не рассказывание жизненных историй и нахождение их в жизни, не их собирание...
Вообще – почти полное равнодушие к историям из реальности.
Такой не-чеховский вид автора.
Реальность переплавляется почти до неузнаваемости. Только какие-то элементы, факты, разговоры, мнения,
обстоятельства...
А главное - это поиски понимания этого мира. Свидетельства этого поиска - №№.
Они большей частью сразу попадают в «Мир...» Другая часть – в «полотна». А большая часть так и остаётся в не
распределённых, не использованных №№.
*
Пожаловался в книжке. Пожаловался в книжку. Сиюминутным.
Нет, сначала - в №№. Потом жалоба пошла по инстанциям, а потом только...
А то могут и под сукно положить.
*
Плохо получается что-то не идущее непосредственно от сиюминутного. Поэтому и «полотна» плохо идут. Жалко
на них сиюминутного?
А сиюминутное портится. Если не высказываться с нужной сиюминутностью.
*
Мобилизуешь всё наличное сиюминутное – и прошлое и настоящее – для каждого текста.
Сиюминутное – нечто инвариантное. Всё годится для всего. Ну, или почти.
Это не такая «теория кубизма», внеочередная, не пустая выдумка. Это проверено на опыте.
Странно, что никто до сих пор это не открыл!
*
Оправдание, существовавшие до сих пор, «полотнам», объяснение такой форме авторской реализации: «полотна»
– это просто «вместилища».
До сих пор это устраивало. Простодушно. Неискушённо.
«Полотна» – как возможность прописки сиюминутного.
Сиюминутные мысли, ощущения, наблюдения и т.п. должны быть где-то зарегистрированы, к чему-то
приписаны. Чтобы не быть бомжами.
А рабочие тетради – это что-то временное – ночлежка, общежитие, пересыльный пункт…
«Полотна» в этой системе аналогий – новый населённый пункт, дом, квартира. Приехали, обустроились и живут.
*
«Пространство за ухом». Начал с такой нелепой фразы…
Приплёл еще старую фотографию парка в Старой Русе.
Сходные ощущения. Мимолётные. Необъяснимые. Так случается. Доходишь до такого состояния. Вдруг
улавливаешь в этом мире что-то. Понимаешь, что в этом нет ничего объективно ценного. Всё это только личное,
капризно личное, субъективное.
*
Сериал «Казнить нельзя помиловать».
Конечно, антисоветские выдумки про спецслужбы. Как без этого!
Но и что-то ещё.
Простодушный милиционер хочет что-то важное понять в поведении загадочной женщины Кати (актриса Мария
Кожевникова), которая ему нравится, но которую он подозревает в страшных преступлениях.
А таинственный для него спецагент Катя просто отвечает:
«Женщину невозможно понять».
Фраза по своей отвлечённости и глубине содержания, конечно, не из этого сериала. Вообще не из этого жанра.
Детективщики, и самые известные, Юлиан Семёнов, братья Вайнеры, и другие, попроще, – постоянно
пользовались возможностью для нерядовых высказываний по вопросам мироустройства, напрямую не связанным
с фабулой их детективных опусов. Это сразу бросается в глаза.
Вот и эта фраза из разговора с милиционером – «сиюминутное» авторов фильма. Можно было бы вполне
обойтись без этой фразы. Но захотелось разместить своё «сиюминутное». И вот – пожалуйста!
Наверное для них в этом есть что-то душесогревающее. Очень важно авторски высказаться в этой жизни. А
иначе зачем!
*
«Поэтически», как бы «поэтически», позволяешь себе иногда не углубляться в смысл того, что пишешь. Что-то
оставляешь интуиции, подсознанию, чувству... Доверяешь им на какое-то время.
Конечно, это не может быть чем-то постоянным. Так додоверяешься до полной глупости!
*
97

Какой-то фильм. Проскакивает что-то попутное, не привязанное к теме, к сценарию, к характерам – случайное. И
знаешь, что это чьё-то «сиюминутное».
Кто-то пользуясь «служебным положением» разместил, всунул в картину что-то своё. Протащил контрабандой.
Иногда это бывает чем-то серьёзным, иногда шутливым, ироничным, иногда с издёвкой.
*
Хочешь вместить побольше сиюминутного. Такое глупое желание. Уже записываешь чуть ли ни всё подряд. В
этом уже что-то джойсовское.
А главное всё это чаще всего идёт в графоманские отвалы, а не в дело.
*
Сиюминутно изменчивая жизнь. Вернее впечатления от жизни сиюминутно меняются. Вот эта сиюминутная
сменна картинок бытия и отыгрывание этих картинок на впечатлениях – самое увлекательное.
Кажется будто вот-вот схватишь Жар-птицу понимания за хвост.
*
«Новая работа. Завяз в ней. Может быть, с ней получится так, как с предыдущей, – на девять месяцев! Пока к
этому идёт. Плодятся записи в рабочих тетрадях. Неясен путь. И идёшь по наитию куда глаза глядят.
Отражаешься в этом писании. Со всем своим сиюминутным».
*
Одно, другое из написанного ничто иное как выражение сиюминутного. А совсем не рассказ о каких-то героях, не
рассказывание истории и т.п.
*
И при этом всё как бы измельчается «сиюминутным» - надёрганным из разных записей, написанных в разное
время по разным поводам. Изломы, прерывистость, смена тональности, нестыковки...
И вообще боязнь своего определённого мнения...
Не можешь сохранить непрерывную, цельную интонацию. Такое могло бы быть при других условиях, при другой
системе работы.
Тексты другого качества. Профессиональные.

Психологические нюансы.
*
«Конечно, конечно что-то биологическое... Через какое-то не поддающееся регулированию время – всплеском будто знакомое своей тянущей сладкой болью острое чувство.
Больше замечаешь. Замечаешь не нейтрально, а пристрастно. Все имеет будто непосредственное отношение. Ко
всему примериваешься. Конечно, с сожалением. Но этого краткого мига причастности достаточно для чего-то
другого.
Еще не уляжется всплеск одного, как сразу – встречное волнение. Как если чего-то важного вдруг касаешься
пониманием. Возникает неопределённое ощущение, будто вот-вот начнётся какая-то литература. Это какие-то
взаимоувязанные вещи. И это вдруг обострившееся чувство, и авторские ощущения будто имеют сходную
природу.
Два сорта иллюзий. С которыми пытаешься не расставаться».
*
Авторская работа. Сложнейшая вещь. Сложнее, чем кажется на сторонний взгляд. Все завязано на психической
природе автора. На необходимости увязывать свою жизнь с этой не терпящей механистичности работой.
Реальность нужно пропускать через душу, через сознание, через чувства... Прокачивать. Через живого человека!
И в реальной жизни, и в этой авторской работе с чувствами, с мыслями, с людьми, близкими и дальними, с
мирозданием, с ГБ... Со всем этим надо справляться, все это взаимоувязывать... И не сойти при этом с ума от
отчаяния.
*
Им истерически хочется написать что-то новое. Необходимость истерическая.
Это как с мужской потенцией. Можешь или не можешь? И не важно «зачем?»
Способность писать заложена глубже и всеохватней. Она связана со всем, что составляет человеческую природу.
Это и психика, и характер, и физическое здоровье, и нравственное…
Это и преодоление страха перед жизнью. Она пугает, а ты идёшь навстречу страху и правдами и неправдами,
толчками и взашей заставляешь себя преодолевать свой страх, равнодушие, тупость, бесчувственность…
Способность писать – это и готовность понимать, сочувствовать, видеть…
*
Авторская работа – вся на подсознании. Только так можно обманывать повседневную бытовую пустоту,
свойственную обычной человеческой жизни, и собирать самого себя для чего-то имеющее значение и ценность.
В подсознании накапливается подлинность эмоций, мыслей, понимания, воспоминаний... Все это не удержать в
сознании с первозданным энергетическим напряжением.
98

Иногда подключается подсознание напрямую, но чаще с помощью использования разновременных сиюминутных
записей, в которых консервируется подлинность.
У сознания в авторском деле роль пристяжного. На обслуге, может быть, на какой-то организации текста, на
компоновке и т.п. И то это не всегда удаётся сознанию сделать нормальным образом. Очень часто оно не может
понять, что получается в результате настоящей работы. Сознание способно все испортить.
*
Платонов в статье об Ахматовой:
«Личное душевное и внешнее всемирное неустройство мешает поэту жить с Музой неразлучно».
Можно сформулировать почти то же самое без привлечения «Музы».
Просто необходимо находить уголки покоя в повседневности. Уединения. Если это не удаётся, то никакой
работы.
*
Вдохнуть полной грудью молодость, временной простор, ощущаемый как бесконечность...
Будто бы именно этого не хватает для работы.
*
- Быстро, эскизно…
- Быстро? Эскизно? Ха-ха! Только не в случае с этим автором!
*
Встретишь умную мысль у кого-то и сразу помимо воли начинаешь её преодолевать. Она должна быть как-то
пройдена насквозь и оставлена там, где найдена. Её не тащишь за собой. Своего хватает.
Бывают мысли, сходные с собственными. Это отмечаешь и все равно проходишь мимо. Добавляются какие-то
нюансы, тонкости, но это и все. Живёшь со своим.
*
Чувство дискомфорта при мысли, что есть некоторое количество читателей – три-четыре - знающих автора на
бытовом уровне. У них есть все основания относиться с некоторым скепсисом к авторским выдумкам своего
«соседа по лестничной клетке».
А есть и такие читатели, которые могут узнать себя в некоторых персонажах. Иногда буквально, чуть ли ни один
к одному, или по некоторым мотивам, отдельным жизненным деталям, фактам, словам...
И вот если эта, в общем-то довольно небольшая кучка «личных», знающих автора в лицо читателей, мысль о них,
вызывает иногда такие некомфортные ощущения, то что говорить о продвинутых авторах, о законченных профи!
Как они с этим справляются?
Может быть, если бы этих на «бытовых» читателей было больше, к этому можно было притерпеться, загрубить
ощущения?
И еще стыдно именно перед этими читателями за банальности. Будто бы подтверждающими, повторяющими
жизненную, повседневную банальность автора в бытовой жизни.
*
Всегда как-то привязывались авторская работа и сиюминутное понимание. Если нет прорывов в понимании –
пусть и мнимых, иллюзорных - то и работа не идет. Не можешь обманывать почтенную читательскую публику –
писать из неверия, из отчаяния, из непонимания... \фо
Нужна та самая «энергия заблуждения».
*
Замечаешь, что постоянно пытаешься уходить от как бы естественного для людей отношения к обстоятельствам
собственной жизни. Авторский подход проявляется и тут. Более-менее объективный. Почти со стороны. Почти
посторонний самому себе.
Ведь абсолютно всё в жизни – материал, заготовки для писаний.
Это так стало уже привычно, в такой степени распространилось буквально на всё, на всю повседневность, что
бывает несколько странновато. Иногда. И страшновато.
*
Эта авторская игра... Персонажи, сиюминутное понимание, зарисовки, фразы, словечки...
В это входишь совсем ненадолго. Отрываешься от реальной почвы, и через какое-то время делается страшно.
Достаточно продолжительное нахождение в этом состоянии действует как-то опустошающе.
Торопишься вон. К более-менее привычной реальности.
Такая вот психологическая особенность. Недоавторская. Неспособность надолго погружаться в зыбкий полубред
выдуманного мира.
Только небольшими заходами – и на берег! Отдышаться.
*
Ситуация запертости в самом себе. И надо уметь находить выход.
Есть примеры более-менее успешных поисков устойчивости.
Быть в работе. Вспомнить все самые мудрые слова. Чужие и собственные.
А поможет?
Конечно, трудно бывает.
Для начала «не раскачивать лодку». Отчаянием.
*
Несовместимость авторского состояния отрешённости и необходимости добиваться чего-то в бытовой жизни.
Один неприятный разговор, и от авторского состояния ничего не остаётся. Его сдувает.
99

*
Отрицание необходимости «тупой» воли. В воле есть что-то сверхчеловеческое, бесчеловеческое, что-то, пусть на
время, но исключающее самого человека из его же собственной жизни. Это не человек, а механически
организованная машина по реализации каких-то принятых решений.
Похоже на ситуацию, известную по военным книгам и кино: приказ о наступлении фронта не отменить в один
момент, военная машина будет катиться по намеченному плану, давя и круша, даже если всем будет ясно, что
решение о наступлении было ошибочным.
Что-то ломается. От неумолимой определённости волевого движения.
Отрицание тупой механистичности.
Автор не автомат.
Есть такие состояния, в которых нельзя заниматься писаниями. Необходимо самоочищение.
Нельзя никого обмануть. Нельзя ломать, сминать. Никакие тексты не могут служить оправданием.
*
Сначала любая тема кажется неподъёмной. Психологически. Нет сил в неё входить, держать самого себя в
напряжении, распластываться, закапывать себя в новой работе...
Столько внутренней работы должно быть проделано для того, чтобы писания сдвинулись с мёртвой точки!
Это беллетристические сказки – то, что можно «творить» в любой момент и круглые сутки.
Можно, конечно, что-то тупо писать, но это будет ещё то «творчество»!
И при этом, каждодневную, «тягловую» работу никто не отменял. Как говорил Пикассо, «вдохновение
существует, но оно должно застать нас за работой».
*
Нельзя все обдумать заранее. Глупость, внешним образом очень похожая на вдохновение, поджидает. На всех
путях-дорогах.
*
«Поспи чуть-чуть, а потом пользуйся собой! Хоть весь вечер. Хоть до ночи».

Лихорадка.
Авторская работа, не приносящая ни дохода, ни какого-то физически ощутимого удовлетворения.
Совсем как золотоискательство. Притягивает сам процесс. Лихорадка поисков, мечтаний, ожиданий…
Литературная лихорадка – лучше не скажешь.
Мелодраматические моменты.
Есть большие политические, нравственные, исторические, философские и так далее идеи. А тут - что-то
ничтожное с мелодраматическим уклоном.
Хотя может быть, это не совсем тот самый мелодраматический уклон.
Может быть, это поиски человеком самого себя. А мелодраматические моменты... Что же... Они случаются.
Моментами. Куда без них!
Рабочее состояние.
Состояние лёгкой тревоги, неясной и тоже какой-то почти не уловимой сознательно тоски.
Это самое что ни на есть рабочее состояние. Будто только так можешь чувствовать этот мир, его невидимые
связи, напряжения, зависимости, непреодолимые стены...
Ощущаешь мир как что-то на самом деле объективное, реальное, живущее своей огромной, не поддающейся
разумению жизнью.
Мир куда-то движущийся, увлекающий человека в это движение.
Работа на каждый день.
*
«Синтетический» текст. Синтезирование текста.
Надо писать долго. Каждый день возвращаться к мыслям о том, что уже появилось в тексте, думать, добавлять,
сокращать, заменять... В этом есть особый смысл, неведомый тем, кто пишет в один присест, с колёс.
Здесь дело уже не в литературном мастерстве «художника слова». Что-то другое открывается в этом занятии.
*
Тексты, которые долго пишутся, постепенно приобретают необычные качества, которые в «быстрых» текстах
быть не может. Никакой Тригорин такого не напишет. При долгом писании начинается какая-то алхимия текста.
В него попадают элементы, «ингредиенты» совершенно неожиданные. Из разных сфер жизни, из разных областей
100

знаний, из разнесённых по времени вкраплений сиюминутного. Текст по пути набирается всякого, что не
сфантазируешь заранее.
И прекращаешь работу, когда чувствуешь перенасыщение «раствора». Когда уже ничего не добавляется. И когда
механическим добавлением нового только вредишь.
*
Какой бы вторичной, несамостоятельной, мелодраматической ни была первоначальная задача, в процессе
писаний тексты выправляются в что-то совсем другое.
И у этих текстов больше достоинств, чем у автора. Если у последнего хватает авторско-художественного чувства
не впасть в что-то совсем уж мелодраматическое.
Это получается как-то само собой при достаточно долгой работе над текстами.
*
Начинается новый литературный день. Первые записи в блокноте...
Отдать самого себя на милость собственному простодушию?
Или наоборот: отпустить на волю свое простодушие?
*
Ежедневное выполнение литературной нормы. Не стахановец, конечно...
Вроде как попытка привести авторскую работу к какому-то подобию производства.
И еще привычка к производственной неволе.
*
Вдохновение» – это уже роскошь. Хорошо, когда просто в нужное время не хочется спать, не испытываешь страх
и отчаяние от усталости, когда обдумывание не вызывает отвращения. И когда есть запас такого состояния хотя
бы часа на два.
*
Всё это обобщённо можно считать попытками «раскусить» будни.
Что-то другое редко привлекает. Вся словесность - с таких позиций. Другое – неинтересно потому, что отходит от
главной задачи понимания самой элементарной повседневной жизни.
*
Когда находишься «в работе», она происходит постоянно – на службе, на улице, в транспорте, на горшке...
*
Постоянно в поисках оправдания… В поисках подтверждения, что это не глупость.
Разнообразные оправдания и подтверждения.
Ищешь подтверждения в ощущении каждой минуты, каждого состояния…
Все должно сходиться. Каждый день и в самой толще буден.
*
«Вычитывание».
Будто изобрёл новый, необычный способ писаний. Вгрызание в тему. И только постепенно начинает что-то
брезжить.
*
Особенности авторской работы.
Алхимической. С опорой на сиюминутное.
Стыковка фабульных осколков.
Шарлатанство.
Поэтому и не знаешь, что там будет в фабульном смысле.
*
Из всего дня – только утренние полчаса дороги и, как получится, - вечером.
Больше всего это любишь. Больше всего этого ждёшь. Даже если ничего не происходит, всё равно это лучшее
время. Работаешь и принимаешь мир лучше, чем в другое время.
*
Использование повседневных записей из «рабочих тетрадей», так называемых номеров, в разных работах.
Теоретически всё верно. Номера для всего. Думаешь об очередной работе, даже, казалось, не думая о ней. Работа
идёт непрерывно.
И, в конце концов, ближе к существу именно номера, а то, что формируется в результате решения каких-то
полотнопорождающих задач, - уже вторично.
*
Из хаоса подсознания, из сонного отупения, от бессмысленного созерцания, от бессилия мысли и чувств, от
инерции восприятия и т.п. – к свету, ясности, к мысли, к чувству, к пониманию, к единению с жизнью… Это путь
автора.
*
Из всех записей выбираешь то, что относится к авторской работе. Ниточка темы. Тянется.
И именно такой авторской работы – без экстрима по жизни, из будничной обыкновенности, так как она
составляет главную реальность, которая и должна быть в авторской работе.
*
Смысл? Передумывать одно, другое... Всё это. Как перемывать. Или перекладывать. То есть без конца что-то с
этими мыслями делать, улучшать, ухудшать, развивать, ужимать, изменять…
101

*
Всегда было одно объяснение и один совет: «Надо работать, а там как получится».
Получится или не получится, способен на что-то или не очень – надо работать! Таким как есть.
«Что ещё делать на этом свете!»
*
В самом деле, все запихиваешь в очередные писания. Такова авторская жизнь. Ничего, кроме работы.
Раньше это как-то кокетливо отмечалось, теперь в этом не осталось сомнений и…
И кажется чудовищным шарлатанством.
*
Думать обобщениями. С пол-оборота. При этом импульсом к такого рода мышлению может служить какие
угодно пустяки с улицы. Просто созерцание прохожих.
Вглядываешься до неприличия, будто что-то пытаешься отыскать в зрелище их лиц, фигур, походок, одежды…
*
«На этом месте, проходя здесь, всегда хочется что-то записать. Почему-то».
*
Пишешь то, что успеваешь написать. И на что хватает психологической устойчивости.
Всё взаимосвязано.
Нельзя ускориться, нельзя перепрыгнуть через собственные психологические особенности. Они определяют ритм
и темп работы.
*
Уход в «авторство». На какое-то время. Пока не взвоешь от этого не нового, а дополнительного груза проблем и
ответственности.
*
Л.Н. держал по ночам у изголовья свечку и письменные принадлежности. Чтобы можно было записать
мимолётную, сиюминутную мысль, если таковая случится ночное время.
В наступившие времена он мог бы воспользоваться чем-то более удобным и пожаробезопасным. Например
«iPad»-ом или записной книжкой в мобильнике.
Было бы что записать! Мимолётную мысль, мимолётный сон...
*
«Тихое поприще…» Одно и то же. Если посмотреть номера. Повторы, повторы, нюансы, добавления, изменённые
редакции примерно одного и того же. Как головоломки. Их годами не можешь разгадать. Подбираешься к ним то
так, то этак. Перебор одного и того же. Одних и тех же впечатлений от жизни. Затверженность представлений,
мнений. Сложности, тупики…
Круг мыслей. Будто ищешь выход, тычась в одни и те же запертые двери. Годами! Десятилетиями!
Ходишь по тем же улицам.

Истории.
*
Не записываешь историю, не уточняешь ее нюансы, а будто готовишь какое-то блюда, импровизируя на ходу.
Меняешь рецептурный состав, приправы, способы и приёмы обработки...
*
Смял старую историю как нечто пластилиновое и начал лепить новую.
*
Фабульное оформление чужой жизни. В меру мелодраматической. Пока удаётся избегать чего-то убийственно
чернушного.
Самая простая, если не сказать «примитивная» человеческая жизнь. Плоская, гомофонная... С подлыми
нюансами.
Из этого, конечно, нужно будет как-то диалектически вывернуть.
Вернуть реальности её неопределённость.
*
Истории. Примерно знаешь, как это делается. Из какого сора, из какой чепухи...
В жизни ничего другого нет – сор и чепуха.
Ну, еще, может быть, «жёлтый одуванчик у забора» или «таинственная плесень на стене».
*
Истории с деталями из собственной жизни. Как же иначе! Но всё же насколько возможно неузнаваемо.
Надо и об этом, и о том рассказать!
Или, может быть, только понять? Проследить путь понимания.
Истории. Чтобы понять что-то помимо истории как таковой.
*
102

Что-то локально-фабульное. Это желание увлечь читателя в свои фабульные перипетии... Что-то униженное.
Добиваться интереса читателя!
Как только попадается что-то подобное, не можешь и минуты выдержать такое чтение.
*
Сформулировать кратко, о чём тот или иной рассказ? Боязно. Может пропасть интерес. Это как книжку до конца
пролистать с пятого на десятое. Заглянуть в конец.
Иногда так делаешь. Но это только некий ориентир, к которому предстоит двигаться. И самое захватывающее –
то, что будет в пути.
*
С. Довлатов рассказывал о том, что знал. Но хорошо ли это - рассказывать то, что знаешь?
И наверное для этого нужно особое умение. Умение мир видеть в виде каких-то законченных блоков, готовых для
постройки интересной читателю истории. Умение брать от мира только то, что годится для истории, не зависать
на неудобных для такого текстостроительства деталях, нюансах, неопределённостях...
Мир – как кусок мрамора, из которого нужно вытесать что-то литературоподобное.
Может быть, в этом и состоит литературный талант.
*
Истории. Простодушное рассказывание. Вместилище. Но чего? Беллетризмов? Плодов фабульного
изобретательства? Чего-то в этом роде.
*
Литература: «А вот ещё так бывает».
И этак. И еще вот этак.
*
Записать какую-то историю и испытать беллетристическое счастье.
*
Эмма Герштейн:
«А Осипа Эмильевича волновали больше проблемы прозы. «Ненавидя «описательную» литературу, он
пробормотал однажды горько и желчно: «Скоро люди будут собираться в домкомах, кидаться друг на друга и
тут же описывать».
Так оно и получилось, судя по тому, сколько появилось жизнеописаний более или менее известных личностей.
Все хотят объясниться с этим миром ещё и прозой.

Понимание.
*
Это как главные объяснения.
Изначально всё похоже на прокладывание, прорубание дороги сквозь что-то дремуче-непроходимое. В поисках
понимания. Это всё, о чем думаешь. Совсем не предполагается «выпуск продукции». «Изделия» появляются
позже. Если появляются.
Как запечатывание писем в бутылке и отправление этого послания по воле волн в неизвестность.
Какой-то психологический, интеллектуальный эксперимент. Поиск. Лихорадка поиска. Нескончаемого.
*
Цель? Совсем ничего внешнего. Только понимание. Одного, другого... Всегда находилось то, что нужно было
понять в конкретном тексте. Нужно и можно было понять. Хотя бы попытаться.
Текст – развёртывание этого понимания.
Его чаще всего невозможно выразить как-то с лёту, несколькими остроумно подобранными фразами.
Понимание обозначается, обносится со всех сторон, обвешивается словесным материалом, чтобы его стало
видно. Совсем так, как становился виден человек-невидимка из какого-то ненаучно-фантастического кино, когда
этого невидимку одевали, а на лицо и руки наносили грим.
Понимание, его контуры, нащупываются вслепую.
«Тёмная материя» понимания - в развитие мысли о невидимке.
*
Что-то начинаешь писать, вглядываешься в окружающую жизнь, встраиваешь книжные события в представления
о мире, как-то сшиваешь выдумку и реальность…
Должна получаться общая картина понимания.
Что-то в понимании получается само собой – только потому, что по-другому не бывает, а что-то рассыпается на
части. И уже не связывается воедино.
То ли общее понимание, то ли общее непонимание – не разберёшь, но и то и другое какое-то унылое.
Унылое непонимание.
Может быть, не хватает смелости понимать.
Или наглости?
103

*
Из письма:
«Пытаюсь что-то понимать. Но бессистемно».
А хочется? Системы?
ВН издевался над литературой «больших идей».
Выходит, так и надо? Что-то случайное? То, что случайно попадается на глаза? Без большой пожизненной темы?
Вот ВН и пописывал что-то. В результате все помнят только скандальную «Лолиту».
А важности было!
*
Предполагаешь, что, в конце концов, окажешься бессильным перед реальностью со своей словесностью.
Обломаешь зубы об неё.
И не то чтобы реальность закроется окончательно для понимания, хотя и это тоже... Но к пониманию уже с
трудом будет что-то добавляться. Уровень понимания уже перестанет увеличиваться. А многое, будто бы понятое
прежде, вдруг окажется опять совершенно непонятным.
И жизнь станет как бы авторски бесполезной и бессмысленной.
Ну, до этого ещё дожить надо.
*
Иногда понимание длится только в течение нескольких секунд. И бывает, что даже не успеваешь что-то записать,
как понимание уходит.
И тогда тщетно бьёшься со связками слов, как с не подходящими к замку ключами. Дверь в понимание не
открыть.
*
Иногда кажется, что дошёл до какого-то достаточно высокой степени понимания в этом деле. В
литературопонимании.
На самом деле по-прежнему мало что понимаешь. Но вдруг обнаруживаешь что уровень понимания ненамного
отличается от других.
И тут вдруг удивляет Чехов. И ты удивляешься!
*
С помощью «полотен» думаешь о жизни, обо всём, даже самом повседневном, нескончаемом, неизбывном.
Думаешь «сквозь полотно». Двусмысленно звучит. Но это так. Не можешь не думать о мире через ту работу,
которой занят в данный момент.
Одна работа, другая... Все равно думаешь почти одно и то же, думаешь над тем же.
«Чахнешь» над тем же.
*
Авторы в своих произведениях пытаются объяснить этот мир, эту жизнь, жизнь в этом мире. Понять и объяснить.
Весь мир и его отдельные части, начиная с самих себя. Объяснить себя, свои ощущения, свои поступки,
отношения с людьми и прочее.
Поколение за поколением новых авторов с воодушевлением настойчивостью принимаются за этот мир, добиваясь
от него понимания.
И при этом всем ясно, что вряд ли когда-нибудь можно будет понять и объяснить хоть что-то до конца в этом
изменчивом, сложноорганизованном, противоречивом мире.
Безуспешная погоня за ускользающим, не дающимся пониманием часто удручает, приводит в отчаяние, а бывает
как будто и ничего - довольствуются тем, что получается, и не ждут чего-то ещё.
Авторское познание мира с помощью художественных образов, через изображение, через поэтическое
осмысление жизни позволяет объяснять как бы необъяснимое, помещая целые куски реальности в её словесное
инобытие, и тогда кажется, что уже и не требуется больше ничего для какого-то сверхчувственного постижения
чего бы то ни было в этом мире. Так бывает с отдельными авторами в отдельных произведениях. Особенно
впечатляет это в поэзии.
Когда же этого ресурса, этих инструментов понимания авторам начинает по разным причинам не хватать –
пробуют говорить открытым текстом.
Как это было, к примеру, с Л.Н., и Ф.М. в поздние периоды их творчества.
Бросают беллетристическое баловство. Может быть, боятся, что у них не хватит времени для главного в их жизни
– для объяснения себе и другим своего понимания этого мира.
*
Писания останавливаются, когда не можешь ответить на вопросы, нужные для понимания.
Когда не убеждён ни в чём. Нет лёгкости в вещах, связанных с пониманием. Не на раз, два.
Тупики в жизни повторяются тупиками в работе.
*
Что неослабно хочется от писаний – поисков понимания. Насколько это возможно при схоластическом подходе к
этой задаче. Не художественных образов, не фабульной эксцентрики, не занимательности, а именно понимания.
Понимание на первом месте. Основная часть авторских занятий – поиски понимания. Изображение, описание –
тоже для понимания.
*
Писать и пытаться что-то понять. Другие задачи не ставятся. Как и раньше, в общем-то.
Не возбраняется. Как бы там ни обстояли дела с внешней литературой – живая она или загибается.
104

Всё достаточно просто.
*
Преследуют миражи какой-то новой, невиданной до селе прозы. Всё в ней должно быть как-то небывало.
И при этом чувствуешь, что если окончательно поймёшь, ну, или решишь, что окончательно понял что-то в этом
смысле, то пустота вокруг будто увеличится. Это будет пустота поствмодернистская.
С пониманием тоже ведь осторожно надо быть.
*
Все эти внешнелитературные представления о целях и приоритетах в словесности... Известность, конкурсы,
печатные издания...
С этого в авторской работе все начинают, но, по большому счёты, всё это мало что стоит передв сравнении с
возможностью постигать тайны этого мира, с его вечными вопросами и загадками, с его фундаментальными
понятиями, которые никогда наверное не будут уложены окончательно и без остатка в понимание, - такими как
любовь, смерть, Бог, время, вечность, красота, вера, добро, зло, сознание...
А ещё нечто производное от этих высоких понятий, связанное с пониманием человеческих судеб и отношений
между людьми.
Короче, работы хватит не на одну жизнь!
Так просто! Не гнаться за чем-то внешним, заниматься поисками понимания этого мира!
*
Не ориентировался и совсем нет потребности ориентироваться на то, что хочет читающий публикум. Решаешь
только свои задачи. Главная из которых – поиски понимания.
Никогда и в мыслях не было изучать «общественное мнение». Никакого ориентирования на пожелания и вкусы
кого бы то ни было. Будь он хоть Лев Толстой или Чехов.
В связи с этим вспоминается один престарелый самодеятельный автор, который поучал молодого коллегу, что в
романе должны быть обязательно секс и что-то ещё, что не вспомнить сейчас, для того чтобы публика была
довольна. Шутил так. Смешно же!

«Создатель».
*
Авторство – в какой-то мере модель творения. Из ничего, из первозданного хаоса повседневности... Почти
беспричинно.
Повторяется модель отношений «Создатель – человек».
«Создания» с какого-то момента делаются самостоятельными, дерзкими, безрассудными. Они живут как бы
свободно в предложенных им обстоятельствах фабульной выдумки.
Точно как от ГБ – только начальные, данные при рождении граничные условия, а все остальное - за человеком. В
его руках, в его мыслях, совести, воле, характере...
Так и книжные персонажи сами начинают творить свои жизни. «Творец» даёт только первый толчок, а дальше
всё - сиюминутно, импульсно, неоднозначно, противоречиво, чревато...
А потом ещё некоторые авторы удивляются своеволию персонажей!
*
Выдуманный мир. В любой работе. Все прорастает непонятно откуда. Многое из снов.
Наверное еще никто научно не анализировал беллетристику с точки зрения того, что откуда берется.
Даже и такую как у ФМ. Какие-то детали берут у реальности один в один, но что-то возникает на пустом месте.
Или это только кажется?
Может, это вообще не объяснить. Как с сочинением музыки.
*
Входишь в волшебство текста.
Когда это случается.
Это затягивает. Другое измерение. Ходишь там, живёшь...
*
Неограниченность по времени, покой, все виды свободы, неиссякаемая энергия и интерес…
Почувствовать себя Создателем. Хоть и в таком масштабе.

Поприще.
*
105

В авторской работе всегда всё было не так, как воображалось в самом начале этого поприща. И все равно за
«непреуспеяние» в этом деле ничем не оправдаться. Тем более перед лицом литературной вечности, для которой
все эти объективные трудности и обстоятельства ничего не стоят.
«Достоинство!» Это объяснение утешительное, но, опять же, только внутри самого себя. Можно и дальше
спокойно ко всему этакому относиться. Справедливо считая, что есть вещи поважнее «внешнелитературного»
преуспеяния. Но от упреков в недостаточной старательности все равно не уйти при помощи любых спекуляций.
А вообще «достоинство» - это некое условие осуществления и того, что есть. Это одна из главных составляющих
личных «граничных условий» существования в этом роде деятельности.
Выдумывание все более строгих и непреодолимых граничных условий.
В какой-то сказке была похожая ситуация. Там нельзя было ничего никому говорить. Все должно было решиться
как-то само собой. Если на то будет некая «сказочная» воля.
Ну так то ж в сказке!
*
Работа, если это можно, конечно, называть работой, сколько это будет возможно.
Движение. Или стояние. Или топтание. Или бег на месте. Или движение по кругу. Много вариантов…
Хорошо, конечно, окунуться в фабульную вещь. Ощущения от «фабульной» вещи ни с чем не сравнить. Но это не
часто случается…
Просто работа. Как и раньше – без определённой внешней цели.
Да, так было всегда. Этому учиться не надо.
*
Авторство, как некая духовная работа, труд. А не просто ремесло. Не рукомесло.
Нечто духовное, или, по крайней мере, что-то что называют «чистым искусством», нечто формально-словесное,
языковое, самодостаточное, не нуждающееся в зрительском потреблении...
«Теоретические» поиски в этом направлении...
Очищение этого занятия от того, что к нему налипло от бытовой жизни.
*
Что-то же заставляло Александра Сергеевича ничем другим не заниматься, кроме стихов. Это что-то внутреннее.
То, чего нет у прочих граждан.
Бывали и такие, вроде Тютчева, Фета и других, которые еще чем-то, помимо поэзии, занимались.
А есть вообще просто «авторы»! Те, которые убивают жизнь на казенной службе, почти не высовывая носа.
А вот Александр Сергеевич из другой породы. К тому же еще – дворянин, аристократ! Которому стихотворство
должно было бы быть просто забавой, а не смыслом жизни. А у него как раз наоборот - к этому серьезнейшее
отношение. Не просто как к стихотворству, а как к поискам понимания мира, жизни, истории, человека...
Потребность ко всему этому подступаться со словесностью и считать это главным делом жизни.
И где-то там, если поискать в бескрайнем литературном пространстве, если сильно постараться, конечно, можно
обнаружить одного, двух, может, больше неприметных, ни на что не претендующих –ишек, -очков, который,
вслед за Александром Сергеевичем, тоже считают это главным делом. А все остальное – только чтобы им дали
хоть маленькую возможность заниматься этим.
Чего только не бывает на свете! И без всякого принуждения!

Мотивы.
*
Чеховские выдумки. Чистейшие! - скорее всего. Зачем? Привычка быть писателем и зарабатывать тем на
пропитание?
«Крыжовник» - притча. Если бы это были «случаи», разнообразные, не претендующие на типичность случаи, то
тогда – ради Бога! Но у него столько раз повторяется один и тот же мотив разочарованного в своей жизни
человека, что это напрашивается на тенденцию. Образ, чуть ли ни, «лишнего человека».
Может быть это всеобще-авторское – реализация в писаниях своих лелеемых мотивов и тем. Кого ни возьми!
Другим ничем не объяснить это занятие. Все другие объяснения – вторичны и не так интересны.
Есть мотивы, которые хочется реализовать. Его помещаешь в пьесу, в другой текст, обрабатываешь,
взращиваешь, оживляешь подробностями, фабульными выдумками...
Мотив – изюминка, которую настаивают на фабульной воде. Ну, или на фабульном спирту.
Это еще и то, что названо когда-то «клинком в лохмотьях».
Этим – мотивами, которые хочется художественно оформить, – только и можешь объяснять многие
литературные изыскания авторов.
То, чем живут художники, музыканты и пр,. – это, возможно, что-то другое.
*
«Литература мотивов», - так обо всём этом думаешь. Так самоуверенно, ни с чем не считаясь!
«Полотно» пишется по собственным «мотивам», которым требуется реализация. Мотив укрупняется в тему.
Потом это все срастается в что-то целое. Реализация – по степени одарённости и по трудолюбию.
106

Это вынесено из реальных авторских трудностей и проблем.
На стадии мотивов – что угодно и сколько угодно! А дальше?

Такие правила.
*
Точность детали. Точность детали нужна, потому что мы не можем всего знать, не можем всего предусмотреть.
Мы должны переносить деталь из реальности максимально точно. Неточная деталь может взорвать, разрушить
текст. То, что мы не знаем, надо списывать у природы один к одному.
*
«Не может автор думать, что попало! Чтобы не впасть в пессимизм».
*
Главная забота в писаниях – не допускать очевидных банальностей.
Это так просто, оказывается, сформулировать! Чуть ли ни главный критерий ценности.
А еще бездарней – пафосные банальности.
*
«Соблюдать честность». Можно ли так сказать? Сказать-то можно...
Честность в авторской работе...
Иногда представляется, что это самое важное условие авторской работы. Чтобы все было без обмана. Даже если
ценой этому будет вообще нулевой внешнелитературный результат.
А без честности вообще все бессмысленно.
*
Уж точно знаешь, что не стоит заниматься халтурой.
Её никто и не ждёт от отдельно взятого автора. Его халтура никому не интересна. Тем более ему самому.
Извечное авторское: поиски некой фабульной конструкции, которая бы беспрепятственно принимала в себя все,
что потребуется.
Одного «Мира...», как видно, недостаточно. Это должно быть приближено к чему-то похожему на полотно. В
этом вся сложность. Беллетристика исключена. А что тогда?
Это извечные авторские вопросы.
Как реализовывать сиюминутное?
Как находить ему место в «общеупотребительных формах бытования литературы»?
*
Практическая «безупречность» в повседневной жизни... Как еще сказать? «Нравственный закон», который, как
известно, внутри нас, нравственное начало... Что-то в этом роде.
Конечно, всякое было и бывает. Но это не может стать чем-то сознательно принятым, одобренным,
оправданным...
Как это случилось, например, с Сальери в истории с отравлением Моцарта, придуманной Пушкиным.
То самое: «гений и злодейство - две вещи несовместные».
Без понимания таких вещей в авторе что-то постепенно закрывается.
Что-то закрывает его от неба! Может быть, даже зарывает. Он начинает чувствовать себя как в подземном
бункере, как в могиле, куда ничего не может проникнуть... Божественного.
*
Выковывание, вынашивание «теории» из опыта. Из практического опыта. Какого ни есть!
Ощущение некого опыта. Следование этому опыту. Подключение к этому опыту всех подряд.
У кого-то все это получалось само по себе, без «теории».
Пусть не «теория» а просто понимание, усвоение неких законов...
Может быть, главный из них - это бескорыстие.
Но этого мало. Ещё и необременённость, свобода...
*
Честно переживать этот мир. Ещё один закон, ещё одно правило авторской работы.
*
Замечательное правило от Пушкина: говорить не всё, а только то, что считаешь нужным.
Будто очевидное, но не помнимое непрерывно, открываемое всякий раз заново.
Автор строит этот мир. Свой мир! Ему нет дела до того, что кому-то этот мир может не понравиться.
И автор должен спокойно и жёстко держаться этого правила, как бы его ни подзуживали с разных сторон.
*
ТВ-фильм в честь 100-летия ДШ.
Он говорил, что может работать в любых условиях, и что всё, что ему положено написать, всё равно будет
написано.
Может быть, это справедливо и для всех других авторов.
107

Это не лень, это не пофигизм, не расслабленность, это понимание естественности процесса писания и
невозможности насилия в этом деле.
*
И ещё о Сальери.
Пошлые рассуждения пушкинского Сальери.
«...нет правды на земле...»
Даёт себе разрешение на мерзости, потому что «нет правды на земле». И выше.
Подготавливается.
Это как закрыть себя гробовой крышкой в этой жизни. Отказаться от неба, от чего-то высшего в этом Божьем
мире. Основываясь только на своих убогих рассуждениях. Прикрываясь ими.
Сколько такого в жизни! Все негодяи, воры, убийцы... Убого, пошло решают для себя, что мир несправедлив,
мерзок, жесток, безбожен... А значит, на всё плевать.
Какое-то сверхупрощённое представление о мире, в который он попал.
Для музыканта такое миропонимание вообще удивительно. Он же всё время соприкасается с чем-то
необъяснимым, чудоподобным, почти волшебным. И такой сугубый материализм! Плоский и пошлый.
Наверное и музыка у него была соответствующая.
*
Искусственно драматизированная действительность. С этим не примириться. Не-драматическое, тем более не
трагедиезированное, противостояние – это как бы само собой, но не изобретение драматических ситуаций ради
них самих!
Не добавлять ничего к реальности. Понимать действительные, не выдуманные драматизм и трагедию. Их хватает
в жизни и без наших выдумок.
Невыдуманные драмы. Непридуманные трагедии.
*
При всей беспамятности нельзя повторяться!
Пафос не пропадает годами, но когда под него попадают те же слова, любой пафос становится сомнительным и
смешным.
*
Авторские правила. Законы даже, может быть.
Попробовать отчётливо сформулировать то, что хочешь от литературной вещи.
Это требования к другим и к soi-meme.
Довольно простодушно на самом деле.
Правила запретов. С частицей «не».
Из них, может быть, на первом месте:
«Не старайся».
Не пускать бытовые мусорные разговоры.
Искусственно не драматизировать.
Не пугать зазря…
Ввиду этого – некоторая напряжённость авторского существования…
*
Поддаваться стихии слов, фраз, полёту строк без руля и без ветрил..?
Или всё подвергать жёсткому, удручающему анализу, являть миру образцы логически выверенной, просеянной
сквозь тонкое сито логической безукоризненности?
А может быть, о таких вещах вообще не думать с такой определённостью и разграниченностью?
*
Ещё раз. Не рассказывать истории. А размещать в некоем фабульном пространстве сиюминутное содержание –
то, чем живёт сознание автора.

Главное правило.
Может быть, главное правило авторской работы – это не говорить пошлостей. Воздерживаться от, казалось бы,
очевидных, самих просящихся на бумагу пошлых мыслей, умозаключений. Может быть, переждать, не
выкладывать на бумагу, не делать выводы по сиюминутному цинично-пошлому порыву.
Здесь же рядом, смыкается с этим - неприятие чернухи.
Чернуха – это и есть пошлость, продукт пошлого восприятия действительности.
Если ничего другого не приходит в голову, если ничего другого не чувствуешь к этому миру, то лучше вообще
промолчать. Может быть, перетерпеть. Пока, Бог даст, ни придёт в голову что-то мироспасительное.
Это правило – часть религиозного подхода. Не закапывать человека и мир в целом в своё пошлое
мироотрицающее понимание.
Находить непошлые ответы на вопросы, задаваемые жизнью.
108

Пустота.
*
Этот постоянный перенос внутреннего на бумагу – в тетради. Это приводит к тому, что обычное внутреннее
состояние – пустота. Ничего нет внутри. Все перемещено в тетрадные записи.
Поэтому не можешь писать с колёс. Нужно все время пользоваться заготовками для писаний из тетрадей, чтобы
вспомнить различные состояния, не говоря уже о мыслях и чувствах.
Часть то ли сознания, то ли подсознания перемещена на «внешний носитель».
*
Пустота. Ничего же нет. Звонкая пустота. Нечем поразить. Нечего показать. Сказать даже нечего. И только когда
случаются вдруг чуть ли ни фантастические «подключения»… К чему? или к кому? – неясно. Только тогда что-то
появляется в виде слов.
Но если стереть все это, то не доказать будет даже самому себе, что что-то было помимо пустоты…
А может быть, в слова все и уходит, со словами все и уходит? Освобождаешься словоизвержением. Поэтому так
пусто. Сиюминутно пусто. Все уходит в эту работу. Беззаконную, непредставимую, недоказуемую…
Нет доказательств этой жизни (не считая, конечно, некой суеты в Инт.). Психологически она недостоверна.
Вдруг, вознамерившись, её можно не обнаружить. В наличии.
Авторы в этом смысле самый пустой народ.
*
Надо «накопить» себя.
А если начать писать, еще не успев себя накопить?
Эти, к примеру, умудряются пренебрегать этим правилом – «накоплением себя».
И умудряются лепить свои опусы на раз-два! В один присест!
Или их внутри так много?
Моцарты пера!
Никогда не понять. Не дано.
*
- Исписался? Всё просто! Та авторско-писательская болезнь. Когда говорят, что писатель «исписался». На самом
деле это значит, что автор не может в своих писаниях предложить что-то более-менее спасительное человечеству.
- Так уж сразу и человечеству!
- А как же! Самонадеянность молодости постепенно утрачивается. И автор вдруг понимает, что он разучился
говорить что-то хорошее о этом мире, вот и всё! Не такая уж сложная штука, как кажется. Усталость, равнодушие
к людям и к миру в целом...
- Это всё психологические вещи.
- Ну, где-то - да, психологические. Человеческая испорченность, человеческие слабости... И автору требуется
особая психологическая устойчивость ко всему этому. Мир неизменен. Это автор меняется с годами.
- Утрачиваются иллюзии, романтизм, теряются розовые очки...
- Немного не так. Всё упомянутое - это вторичное. И как посмотреть... Что именно утрачивается? Утрачивается
вера в то, что мир можно сделать лучше. А без веры - одно притворство, неискренность. Это плохой товар. Он
никому не нужен. Можно, конечно, гадости писать об этом мире. Но это ещё хуже.
- Есть ещё один вариант.
- Какой?
- Ровное, беллетристическое отношение к литературе. Без фанатизма.
- Да, беллетристов, это конечно, никак не касается. Но кому такое может быть нужно!
*
Опрощение, обмирщение, превращение в бытового человека. Вот, что значит, кончилась большая работа!
Не автор. Нет широты интересов и поприща. Что-то случайное, от случая к случаю, капризное, подчинённое
множеству условий и условностей.
Какой там автор! Одно недоразумение.
*
Душевные обозы отстали. Наступление близится к концу. Силы на исходе. Прорыв закончен.
Начинается окопный период, накапливание, ожидание…
«Ну, где эти тыловики!»
*
У не-беллетристов рано или поздно возникает проблема: о чём писать? Это мучит, порождает комплекс
непрофессионализма. Хотя нечто противоположное – борзописание, неиссякаемость и неутомимость – само по
себе нечто противоестественное. И отвратительное.
*
Припоэченная пустота. Вот что это. Ненакопленное. Пусто. Ну, не успели ещё.
*
109

Страшно. Будто оказываешься один на один с собственной стопроцентно доказанной бездарностью. Унылой и
плоской. Это когда видишь, что за оболочкой сознания ничего нет. Оно то бывает, то его совсем нет. Пусто. И
будто никогда не было. И будто наполненность, полнота – что-то кажущееся. А не наоборот. Не знаешь – какое
состояние больше соответствует норме.

Писать и править.
*
Совершенно разные состояния нужны для того, чтобы писать и чтобы править. Запросто не переключиться.
Писания - раскрытие, расслабление, распахнутость, сбор словесного материала навалом, как и где придется...
Правка - сосредоточение на некоем одном настроении, перекладывание уже собранного, задачи композиции,
единство ощущения, следование за ощущением, созерцание...
Всегда трудно переходить от одного занятия к другому.
Писать психологически опасней. Тут - открытость, незащищённость... При правке, наоборот, пытаешься
спрятаться, как бы ожидаешь сложностей и защищаешься от них как можешь...
*
Правка. Относительная лёгкость в сравнении с писаниями. Объяснимо. Критиковать, даже и soi-meme, легче, чем
писать. Поиск недочётов, некое распрямление деформаций, искажений. Не шлифовкой с полировкой. Что-то
другое. Перетряска. Так пассажиры, с трудом заполнившие автобус, через несколько минут и колдобин на дороге
утрясаются, находят каждый своё место и уже вроде как не особенно и тесно.
Текст постепенно выпрямляется определённым образом. Как бы он ни был в начале, он незаметно принимает ту
форму, которая соответствует внутренним, может быть даже, подсознательным установкам, настройкам автора.
Текст делается таким, каким и должен быть с данным автором.

Возможности.
Эти крепко сколоченные боевики... В которых всё возможно и ничего не удивительно.
На какое-то время берёшь из них этот дух всё-возможности. Ненадолго. Побаловаться.
Как берут в руки при случае пистолет. Подержать за рукоятку. Потом руки пахнут ружейным маслом. Или даже,
может быть, только кажется, что пахнут.
Так же эфемерно и это ощущение безграничных возможностей. Внушённое. Ничего, на самом деле, нет. Никаких
возможностей, тем более, безграничных.
«Налево берёшь и направо…» На время. Подержать в руках. А потом уходишь при своём. Искать то, что не
потерял. Искать то, что никто не догадывается искать.
Опять в ночь, с неопределённым будущим… Ну совсем как тот герой боевика. Неопределённость – для
возможности снять когда-нибудь продолжение.
В самом деле, много сходства. Неизвестное будущее. Надо затаиться, сберечь себя для какого-то будущего
возможного воплощения. Может быть, что-то удастся. Будущее неопределённо. Его ещё нет. В этом его всёвозможность.
Задачи.
*
- Все скорее отчаянно. Но писать об этом – дурной тон.
- Так не пиши!
- Через это надо протащиться. Для чего-то другого, следующего. Которое, несомненно, есть.
- Задача! Сказать, не говоря!
- Именно!
*
Открытие мира человеку будто с неожиданной стороны. Утешительной.
Уменьшить, сгладить, приглушить его отчаяние, его чувство безнадёжности...
Такая внелитературная задача.
Это как с женщинами. И о жизни, и о женщинах знаешь всякое, но ведь не бросаешь попытки понимать их
поверх и вопреки, казалось бы, абсолютно безотрадных вещей!
*
Всего-то! Автор хочет рассказать кому-то о протекании своей жизни. Не внешней, конечно.
Рассказать о понимании или, наоборот, о непонимании чего-то в этом мире.
110

О недоумении. Это, может быть, даже важнее.
*
Вопросы. Чего хочешь, чего ждёшь от авторской работы?
Сам процесс, завязанный на поиски и словесное оформления понимания. Всего подряд. Что дастся. Каждый день.
Сохранение самого интересного из наработанного, найденного - в текстах «Мира...» Сохранение в каком-то уже
освоенном и в какой-то мере принятом внешнелитературным миром малопрозовском виде.
Попытки «полотен». Только «Мира...» недостаточно. «Полотна»- конечно, более полноценное в традиционном
смысле изделие.
От внешнелитературного мира не мешало бы какой-то справки. Хоть и дурдомовской. Но можно и так.
Достаточно было бы, может быть, одного-двух мнений, которым можно было бы доверять. Это, почему-то
оказывается, самым непростым.
И какая-то сверхзадача у этой авторской работы всё-таки должна быть. Что это и как - пока не ухватить
пониманием.
Может быть, добраться до здравого смысла в литературной кухне? Это развлечение или что-то очень важное в
жизни человека?
*
- Протащить этот мир куда-то. Или сдержать. Или удержать.
- Пока санитары не видят.
- Конечно. Иллюзии возможностей. Так можно это понимать. Но без сверхзадач подобного масштаба как-то не
представлялась авторская работа. Не больше не меньше! Пописывать? Чтобы потом почитывали?
- И что? Получилось? Удержать мир.
- Дело не в этом. Тут важно отношение к авторской работе. Да и что должно было получиться?
- Главное быть на посту? Не дать миру упасть.
- На вахте.
- Понятненько.

О интонации.
*
Прикидываешь, годится та или иная интонация для того или для иного.
Проза начинается с интонации. Как стихи с ритма.
Надо услышать свой голос с нужной интонацией в этом тексте.
*
Искать в музыке интонационную фабулу. На фоне музыки фабульные сложности, кажется, исчезают.
Музыкальное построение. Старая мечта. Интонации, мотивы, темы… молекулы текста. Что-то, что создано для
оценивания и переживания как переживают музыку.
Волны ощущений. Вариации. Щемящие, слёзные настроения. Нахлынут и исчезнут, сгладятся без следа - не
поймать…
А мысль… Она обманчива. За ней пойдёшь, и она обманет, она разочарует.
*
Григорий Померанц:
«Можно, пожалуй, сказать, что все проблемы сводятся к одной — к восстановлению равновесия. И во
внутреннем строе личности, и в развитии цивилизации».
Это кажется о том же - о интерпретация, о интонация.
Поиск вмещающей, всеохватной интонации. Вместо чего-то вещественного, материального, объективно
существующего – поиски интонации. И это кажется самым важным. Это направление литературных поисков
кажется чуть ли не открытием. Вместо субъективного, всегда ограниченного, конечного… выбора «объектов» то, что скрепляет невидимыми силовыми полями весь сущий мир. Ненужность выбора – отрицающего через
ограничение, предпочтение - изменчивое, временное, подверженное сиюминутности. Все, в конце концов,
сводится к интерпретации. Ничего нового не прибавляется, а просто вытягивается из наличного,
существующего...
Найти и затвердить онтологически верную интонацию. Звучит как лозунг. Но это то, что можно сказать в
дополнение к уже сказанному. Интонация скрепляет, оправдывает любую информацию об этом мире. Мир не
хорош и не плох. Мир не нуждается в нашей оценке. Мир можно пропеть. Проинтонировать. Такой музыкальный
подход наиболее верен, так как он берет мир в его цельности, не разлагая анализом…
Г.П. укрепляет в собственных мыслях…
Или это только кажется, что он о том же? «Восстановление равновесия», «внутренний строй личности»... Поиски
в глубине человеческого духа.
«Мы снова, как 2000 лет тому назад, в тупике цивилизации, из которого выход только внутрь, в тот
внутренний мир, где рождаются новые смыслы, в царство духа…»
111

У Г.П., конечно, в тексте другие задачи, он не останавливается на интерпретации, указывает только, что все - в
нас самих, в строе наших мыслей.
Это и отсылка к ЛН, у которого улучшение жизни должно начинать с себя, с организации своей собственной
духовной жизни.
Мир таков, каким мы его мыслим, каким выстраиваем его в своём понимании. Мы творцы этого мира. Тут уж
один шаг до Беркли. Но ведь мысль, одушевлённость – это та реальность, которую ещё только осваивают, о
возможностях и предназначении которых только догадываются.
Найти интонацию, найти нужный строй мыслей, втянуть человеческий мир в это понимание...
Так в истории все и идёт. В соответствии с интерпретацией.
Найти нужную интерпретацию…
Или сначала только интонацию. Интерпретация это уже следующий этап – более осмысленный. А начинать
можно с интонации.
*
Интонационный подход к миропониманию.
Какие-то психологические особенности автора проецируются на реальность. Эта проекция выдаётся за
подлинную реальность. Убеждают, что реагировать на мир надо именно так. Эта реакция выражается
интонационно. Освоил нужную интонацию и мир теперь понимается определённым образом. Фильтруется
интонацией. Те самые розовые очки.
«Третий вагон, первая дверь».
Это, несомненно беллетристическое влияние провозвестницы лёгкой иронической прозы современных женских
авторов.
В. Токарева. Пустяки. Она убеждает своими лёгкими разговорными интонациями, что и весь мир таков, и с этим
ничего не надо делать. Надо только чтобы повезло.
И Т. Толстая в той же компании.
*
Ахматова, Мандельштам, Цветаева, Тарковский...
Главное, что отличает их от всех остальных, будто бы спрятано в интонации.
Интонация даётся особым отношением к миру.
Может быть, за интонацией – уверенность особого рода. Будто они знали какую-то тайну.
То ли поэзии, то ли мира в целом.
Скорее – второе. Что такое поэзия! Частность, мелочь, игра... В сравнении с целым миром, космосом, Вселенной,
Г.Б!
И это совсем не совписовская интонация.
*
«Но если вы котёнок по имени Василий...»
В поисках интонации. Ценность найденной интонации.
Интонация – как свидетельство правильно найденного отношения к действительности.
Интонационно выстроенный мир.
*
Поиски пустяка – интонации. Которая по вновь изобретённой теории – самое важное.
Вот-те и простая задача! С интонацией притащить всё! На блюде.
*
Что такое Бах? Это интонация.
В связи с тем же можно говорить и о вкусе.
*
Преодоление. Интонацией.
Это как правильное, йоговское дыхание?
*
Молитва – это одновременно и состояние поиска и результат поиска интонации.
*
Регулирование отношений с помощью интонации.
Настроить отношения - как настроить интонацию.
*
Составляющие интонации – ритм, темп, интенсивность эмоций…
*
Какой-то старый фильм. Про секретаря райкома, которого играл Зандерлинг. 70-е.
Совершеннейшие выдумки в изображении людей, отношений, проблем! Под заказ, должно быть, но с
творческим, искренним подходом. Будут ли доверять этому зрелищу те, кто не знает ничего о тех временах?
Всё спасает интонация! Внушающая доверие интонация. Её выверенность. И вот перед нами интонационно
оправданный мир. Мир, выметенный интонацией. С подходящей интонацией можно протащить всё что угодно.
Интонация – это своего рода инструмент оправдания фабульной истории. (ФО)
112

Это примерно то же, что у ОМ в статье «О природе слова». Побеждают не идеи, а вкусы. Идеям сопротивляются,
а новому вкусу нет. «Вкус» - это та же «интонация», то есть нечто иррациональное, почти не формулируемое. В
отличие от идей.
«Литературные школы живут не идеями, а вкусами: принести с собой целый ворох новых идей, но не принести
новых вкусов — значит не сделать новой школы, а лишь основать полемику. Наоборот, можно создать школу
одними только вкусами, без всяких идей.
Не идеи, а вкусы акмеистов оказались убийственны для символизма. Идеи оказались отчасти перенятыми у
символистов, и сам Вячеслав Иванов много способствовал построению акмеистической теории. Но смотрите,
какое случилось чудо: для тех, кто живёт внутри русской поэзии, новая кровь потекла по ее жилам. Говорят,
вера движет горы, а я скажу, в применении к поэзии: горами движет вкус. Благодаря тому, что в России, в
начале столетия, возник новый вкус, такие громады, как Рабле, Шекспир, Расин, снялись с места и двинулись к
нам в гости. Подъёмная сила акмеизма в смысле деятельной любви к литературе, ее тяжести, ее грузу,
необычайно велика, и рычагом этой деятельной любви и был именно новый вкус, мужественная воля к поэзии и
поэтике, в центре которой стоит человек, не сплющенный в лепёшку лжесимволическими ужасами, а как хозяин
у себя дома, истинный символизм, окружённый символами, то есть утварью, обладающей и словесными
представлениями, как своими органами».
*
Пишешь интонацией. Тренируешь интонацию. Закрепляешь интонацию.

Повседневное.
Придумать историю наподобие «Кондитерской». И придумываешь. В общем-то, все где-то примерно там и
находится. Большая часть фантазий сходится на «другой жизни».
Здесь некое равновесие реальности и выдумки. От реальности не отрываешься и знаешь опасность такого отрыва.
Да этот отрыв и не интересен был никогда. Интересней вот так – по мотивам подлинной реальности и в то же
время что-то другое.
Что-то же надо из наличной жизни делать.
И это такая форма вырождения литературного творчества. Замкнутость на чем-то узко специфическом, личном,
повседневном. Из этого материала пытаешься строить что-то имеющее человеческий, жизненный и немного
литературный смысл. Пользуешься soi-même именно для чего-то такого.
И не готов к чему-то более обширному, масштабному, публичному, с какими-то большими, общественно
значимыми задачами. Только что-то потаённое, не выходящее из повседневности ни в историю, ни в политику,
ни в идеологию и пр. Это такие граничные условия для писаний.
И это кажется наиболее достойно авторской работы.
Все остальные проблемы... С ними в первом приближении все более-менее ясно. Что об этом писать! В это
пускаются, когда хотят кого-то в чем-то убедить или переубедить.
Но есть области человеческой жизни, где все по-прежнему неясно. И безнадёжно неясно. И никогда не будет
ясно. Вот этим пытаешься заниматься по мере сил. Это то, что никому не удавалось понять, освоить. В общем –
напрасный, конечно, труд. Но только он кажется наиболее достойным.
Стратегия.
- Секрет более-менее приемлемой внешнелитературной жизни: надо находить тех, кому хочется показывать и
читать свои авторские труды, и, соответственно, тех, кто захочет на это смотреть и это слушать. Сравнительно
простая задача.
- Ничего себе простая! Полюбить и стать любимым! Чего проще! А как же быть с несовпадениями?
- С какими несовпадениями?
- «Я за тобою следую тенью, я привыкаю к несовпаденью...»
- А-а. Но я ж говорю: сравнительно простая задача. Намного проще, чем что-то уж совсем в высшей мере, когда
ждут, что появится вдруг из-под их пера нечто, что будет оценено по достоинству всеми и сразу. Так можно всю
жизнь прождать. А к себе надо приучать читающую публику.
- Ну, это какая-то уж очень унылая стратегия.
Состояние.
Стихи совсем перестали «являться». Значит, изнутри что-то совсем поменялось. Другой человек, душа, все
такое...
Формальная привязка к паспортным данным. Совсем как у Заболоцкого: «...лишь именем одним я называюсь...»
Или как в «Квартете»:
113

«Митя без труда мог вообразить себе, к примеру, Питер, где все было таким же и там же, как и при нем. Там
по-прежнему ходил в школу мальчик Митя Егоров, а вернее, там жило их несколько, похожих и разных. Один,
первоклассник с чубчиком, с заплаканными глазами, другой уже в пятом классе, рвал листы из дневника, пытался
курить с плохими ребятами, еще один, может быть, из девятого, неловкий, со странностями, с бескровным
лицом, вдруг срывающийся с места и бегущий по школьной лестнице. Куда? Просто так - на улицу, чтобы,
положим, постоять под дождём. И так далее. Митя всех их когда-то знал, но теперь они были почти
незнакомы, точно так же как и реальные люди, с кем был близок, рядом жил, ругался, говорил всякие
прочувствованные слова, а потом расставался с ними».
Вот и теперь даже не представить того внутреннего состояния, из которого пишут стихи.
Начинаешь исследовать то, о чем нет чётких представлений. Вернее, есть только схоластические представления.
С применением выкладок, кажущихся логическими, с выдумыванием каких-то сомнительных психологических
нюансов...
Ну что же... Автору такое не возбраняется. Это его огород. Еще надо доказать, что его выдумки – это выдумки.
Никто и не станет ничего доказывать. Выдумки и выдумки.
Первоначальное.
*
Некоторые «чувственные» заметки, из которых начинаешь лепить текст... Это обычно самое простое, самое
просящееся на бумагу... Не фильтрованное. Записанное по неконтролируемому импульсу.
И где тут что! То, из чего делают полотна!
Что-то только тогда начинает казаться приемлемым, когда повытрясешь всю пошлую душонку из
первоначальной фабулы.
Пошлость понимания... Тебе кажется, ты что-то понимаешь, тащишь это понимание в слова и в текст... Вот где
опасность!
Игры с чувствами... Здесь тоже как на минном поле. Биологические, животные импульсы... Это кажется чем-то
реалистичным, живым, подлинным... За это хватаешься в понимании и в текстах. Даже не сопротивляясь и не
очень опасаясь. И впадаешь в мелодраматические пошлости, противные и смешные.
Тут один совет – «трясти» текст, чистить его, выворачивать наизнанку, мять его, вымачивать, сушить, пока он
как-то не самоорганизуется. Каким-то чудесным образом.
В авторе всего намешано, а текст на выходе должен быть лучше его.
*
Текст. Это как получится. Если будут найдены лазейки в нечто не всегда и даже чаще всего не формулируемое, в
неясные наплывы мыслей.
Сначала пытаешься это внешним образом очертить словами, окутать, забросать, облепить... Потом в этом
словесном, контурном, наскоро набросанном начинаешь копаться, отыскивая окончательное.
И потом - как проваливаешься в смысл. Неожиданно, случайно.
Если удастся.
*
Пишешь почти всё подряд. А потом выбрасываешь штампованные обороты.
Текст смыкается над тем местом, где только что была выброшенная фраза, отбракованная не по смысловому
критерию, а просто потому, что это банальный, шаблонный оборот, выхваченный на ходу сознанием.
И вот текст внешне цельный, и уже никто не узнает, что в самой его середине была какая-то фраза со своей
смысловой нагрузкой…
Можно и без неё.
Странно, но это вырезание будто и не вредит целому.

Фабулостроение.
*
Сохранение фабульных воспоминаний - это всеобщее. Кто, когда, где, зачем...
Сохранение сюжетных воспоминаний – это чисто авторское.
И бывает почти полное отсутствие фабульного интереса к жизни. Так удобней для авторской работы.
*
Фабульные недостоверные банальности. Они и не могут захватить. В их рамках ничего и не может быть.
Картонные декорации. В них не живут.
*
В фабульных изысканиях отпугивает необходимость натяжки напряжённого вдохновенного слова на всю
болванку будней, которые не могут быть «напряжёнными» в творческом смысле.
Надо притвориться творчески напряжённым на все сто.
Не можешь настроить себя на эту авторскую условность. На обман. Других и себя.
114

*
Фабульные изыскания. Шурфовка, пробные бурения, поиск взрывоопасных предметов...
*
Фабулизация, бытовизм, беллетризм... Во спасение!
Почувствовать хоть какую-то почву под ногами.
Хоть искусственную, наносную, привнесённую, заимствованную…
*
Фабула. То, что можно рассказать. А что можно рассказать? Рассказать можно круг. Должны сходиться концы с
концами. Разомкнутая история уже не может быть фабульной. Где уж ей.
*
Сцены. Самые фантастические, откуда угодно. Хоть из снов, хоть с улицы.
Сны, случайные разговоры…
Фабульные сцены. Чтобы хоть на чём-то держать текст. А что-то сюжетное нарастёт в процессе писаний.
Такая стратегия.
*
Сюжетное наполнение фабульного прорыва. Почти каламбур.
А можно наоборот: фабула пошла, потому что появилась хоть какая-то сюжетная наполненность.
По фабуле что́ мы имеем? Ну, пошли, ну, встретились, ну, поговорили… Потом разошлись по домам, по своим
жизням.
А сюжет – это бесконечность вмещающаяся или не вмещающаяся в конечность фабульного пространства.
*
Сиюминутное, а не по результату хитроумных фабульных действий понимание. Для последнего нужна
неимоверная фабульная воля. Подготовка фабульного эффекта, как результата какого-то хитрого изложения
материала. Умение строить фабульную интригу…
Это скучно. Как все детективы, которые только так и пишутся.
Это как длинные, обстоятельный розыгрыш, долгоиграющая первоапрельская шутка.
*
Не выдумывать фабульные ходы, а просто описать такую возможность жить и работать. То, как это грезится.
Поддержку в таком понимании жизни и работы ищешь у таких авторов как Тарковский, Ахматова... Везде, где
можно.
Ничего выдумывать не надо. Никаких коллизий. Просто работа. Сложности её – это сложности этого мира,
сложности жизни в этом мире...
*
Драматические фабульные конструкции – будь то из реальности или выдуманные авторами - на самом деле
ничего не доказывают и не вскрывают существа жизни, как это обычно считается. Чаще всего это всё на потребу
публике. Для занимательности.
Старая история. «Обслуживание населения» и пр.
*
Опасается провалиться в пропасть непредсказуемой, как жизнь, истории. Инстинкт самосохранения.
Не хватает силы духа? А может быть, это опасение наделать глупости, от которых никто не застрахован.
Нестойкость. Решимость настоять на фабульной остроте сменяется сомнениями и опасениями.
*
Словами объясняют самое примитивное и пошлое, а важное - описанием обыкновенных действий, почти ничего
незначащими разговорами.
*
«Срединные» фабульные решения.
Как в жизни. Ничего ведь ещё пока не ясно. Так, чтобы окончательно.
*
Не пишешь об одном, о другом... Не накопил ещё содержания для фабульного понимания. В одном, в другом – во
многих важных вещах.
Можно ли заниматься темами ККК и ЛВ, поскольку уже ничем им не навредишь?
Сомнительно. Далеко не всё понято. И даже безнадёжно и окончательно не понято.
Только что-то обобщённое, случайное... Впрочем, это же и с другими людьми, с которыми и не возникало
затруднений для хирургического понимания. Как-то не торопишься со своим ограниченным пониманием.
*
«Описывание кратких периодов счастья. Влюблённость - это одного сорта фабулы. Потом описание с сюжетными
нюансами первых лет десяти (выборочно, не подряд) счастливой семейной жизни. Пока дети не подросли и не
стали пьяницами и бандитами. Это идиллические фабулы. Есть и совсем другое - другой период в жизни. Его
почти никогда не решаются идеализировать. Он совпадает с временем взросления детей. Семейные,
межсупружеские сложности накладываются на сложности переходного возраста детей, на возрастные комплексы
родителей: старение, карьерные неудачи, смерти родственников и друзей. Хочешь писать лирическую комедию пиши по первым двум типам фабул. А если драма или чернуха с привязками к боевикам, криминалу, психодетективам и так далее, то тут сам напрашивается третий “период”. Чтобы усилить впечатление ужаса от
изображаемой жизни».
*
115

«Возвращаешься к мыслям о разных временах в жизни человека. Раннее детство, о котором родителям и
исследователям, кажется, известно почти все. Подростковый период. Воспитывание почти заканчивается на
фразах “Ты меня в гроб вгонишь!”, “Все дети как дети...” Опасный, на удачу, на Божью милость отданный период
юности. А дальше уже самому воспитывать надо».
*
Фабула так поворачивает знакомые по жизни обстоятельства, что жизнь высвечивается по-особому, вскрываются
невидимые внутренние связи, мы начинаем понимать то, что прежде не понимали.
И теперь можно что угодно говорить по поводу неправдоподобности фабулы, это уже не имеет значения.
Художественная задача решена.
На этот раз.
*
В общем-то удивляют любые фабульные вещи.
Рассказы, с изложением событий, с разговорами, описаниями природы и людей...
Вот и тому, что читаешь у Ю.М., - удивляешься. Этому рассказыванию о том, что знать со стороны нельзя. Эти
«фабульные выдумки»...
Удивляешься и собственным выдумкам. Постфактум. Когда уже всё каким-то образом выдумалось.

Мысль б/у.
Это – в жизнь, это – в «литературу». Сортировка мыслей. Одними сразу делишься в реальности, другие
припрятываешь для писаний. Иногда только «опробываешь» их в разговоре.
И будто бы употреблённая в реальности мысль уже становится б/у.
Это вполне ощутимая вещь – мысль б/у. Возникает некоторое затруднение при повторе - что в записях после
реальности, что в реальности после записывания.
Как со старым анекдотом, многократно повторенным.
Такой же повтор мысли что-то убавляет в восприятии. Будто мысль не поняли, не оценили, при первом
исполнении, и её настойчиво повторяют, проталкивают. Думаешь, что, наверное, с мыслью, как со старым
анекдотом, что-то не так.
И еще это похоже на выступления эстрадных юмористов. Смешат одной и той же «импровизацией» бессчётное
число раз разные аудитории. Возможность такого никак не представить.
Абзац.
Последняя строка абзаца повторяла излом первой строки следующего абзаца.
Как обломок материка, отделившийся от прежнего протоматерика, Америка - от Африки.
Так и хочется их сдвинуть!
Цельные прежде и все еще тянущиеся друг к другу мысли и образы отделились друг от друга пустотой. Теперь
им предстоит жить на разных смысловых, образных континентах.
«Призвание».
Авторская работа.
«…когда я думаю о своём призвании, то не боюсь жизни».
Понравилась фраза. Она как-то совпала с мыслями последнего времени. То, с чем живут люди. Необязательно это
касается авторов.
Страх – это главный тон, а есть еще бесчисленные полутоны, четверть тоны… страхов, боязней, опасений…
И этого всего можно не замечать за работой, внутри авторских мыслей. Поэтому так стремишься попасть в круг
этого рода забот. Поэтому так жалеешь простых граждан, лишённых всего этого.
«Я теперь знаю, понимаю, Костя, что в нашем деле - все равно, играем мы на сцене или пишем - главное не
слава, не блеск, не то, о чем я мечтала, а уменье терпеть. Умей нести свой крест и веруй. Я верую, и мне не так
больно, и когда я думаю о своём призвании, то не боюсь жизни».
\Авторы\Кр.чт.

Кому писать?
*
Рассуждает о том, что нужно зрителю. Это профессионально.
И это то, что совершенно неинтересно некоторым авторам. Так сложилось.
И трудно представить побуждения тех, кто думает иначе. Не воспитали школой профессионализма.
Кому же писать, если не зрителю-читателю!
Известно кому. Но ему надо писать совершенно невероятные вещи. Ведь это Он!
116

Что ему будет интересно?
В ответе на этот вопрос вся трудность.
*
Чего только ни писал! В простодушии своем.
Из старой тетради:
«Пока не знал, куда деть, к чему приложить, ничего и не было. Путного. Все должно куда-то уходить и находить
там отклик. Ударяться о какое-то дно и эхом возвращаться…
И все же пишешь для ГБ. Но наверное надеешься, что он близко, что до него долетит».
Время надежд. Оно еще не закончилось в 2003 году.

«Система».
*
Осознаешь, что ни А.П.Ч., ни ЛН с ФМ, ни кто-то ещё из мэтров русской литературы как бы и не указ. Ни в чём.
Чувствуешь некую автономность, суверенность, «авторской системы». То есть все так, как и должно быть в
данном конкретном случае – с такой психикой, с личной историей, с миропониманием и отношением ко всему на
свете.
*
Что-то вроде «авторской системы».
Может быть, уже пора? Что-то подумать и об этом. Вернее обобщить старое, давно известное, даже привычное.
Что-то своё. Пусть даже резко выраженное. Противостоящее.
Чтобы было за что бить.
Пора понимать, что делаешь!
*
Из прежних, стойких установок: это вместилище.
Такое понимание всегда было главным.
Вместить разрозненное. Сиюминутное. Накопленное. Накапливаемое.
Служебная фабула должна позволять, способствовать размещению, встраиванию всего что угодно. По первому
требованию.
*
Нечто, по возможности максимально лишённое каких-то неестественных, специально писательских вещей...
Воображаешь.
*
И ненавязывание понимания мироустройства. Рассказ о специфическом, годящемся, может быть, только для
одного единственного автора. Это не должно смущать. Ни минуты!
*
Привычка не вмешиваться в течение мимо текущей жизни. Невмешательство – как авторский принцип.
Незамутненное авторским вмешательством зеркало повседневности. Это перешло с авторской жизни на всю
жизнь в целом. Не вмешиваешься. Почти. Созерцание. Почти в прострации. Часто не знаешь, что делать.
*
«Мягкая» проза. Другого определения трудно подобрать.
Слегка бормотальная – еще одно слово.
Кто-то отрецензировал – «акварельная». Пусть будет.
В процессе писаний всё так смягчается, уравновешивается, убирается почти всё эксцентричное, излишне острое...
Хорошо это или не очень?
Это почти сознательный подход.
«К литературному баловству» - это тоже одна из составляющих подхода.
*
«Правильное» авторское отношение к реальности. Ощущение некой независимости от происходящего, в том
числе, и с участием автора. Как бы готовность ко всему. Ко всякому. Такое отношение к миру. Можно сказать
«объективное».

Чужое.
Берёшь напрокат мотивы чужих персонажей. На время берёшь.
И это будто даже не автор старается для собственных персонажей, а они сами такие нехорошие.
Пока они дойдут куда положено, они, конечно, все это выбросят, потеряют, забудут.
117

Зачем же тогда?
Может быть, потому, что они тоже в какой-то мере люди, им что-то нравится, они пытаются быть на кого-то
похожими, подражают. Неосознанно.
В большинстве случаев долго это не может длиться. У них, как и у реальных людей, все своё. А чужое не
приживается. Побаловались и хватит!
Дело.
Помимо писаний должно быть какое-то настоящее дело. Оно даёт импульс всей авторской чепухе. В сравнении с
этим делом авторская работа и представляется чепухой.
«Дело» даёт то понимание этого мира, которое распространяется и на писания.
А если всю жизнь отпихиваться, отстраняться от «дела»? Вот именно!
Связь с Космосом.
Может быть, без этих галлюциногенных средств обычные граждане не в состоянии прорваться к каким-то
откровениям. Что-то должно раскрывать их сознание для потоков информации из Космоса – или специальные
средства или какие-то психические дефекты в них самих.
Уметь отпускать сознание.
Может быть, авторская работа без чего-то такого – напрасный труд. Пустая живопись. Может быть, это
сальериевская иллюзия – убеждение в том, что можно чего-то добиться в авторской работе только своими
силами, из себя самого. «Усильным, напряжённым постоянством».
А у Пякина наоборот сказано, что всякие галлюциногены наоборот перекрывают связь с Космосом.

Pour soi-même.
*
Оставлять для себя более свободные, не отцензурированные варианты «полотен».
С «Каталонией» такое чуть-чуть было.
«Какая у нас красота со вчерашнего дня. Той ночью выпал большой снег, и ветки деревьев тяжело и тихо гнутся
под ним. Ходишь, как в сказке. Я просто не могу налюбоваться...»
«Откуда вдруг такое слово появилось в голове? Вершки... Я ведь даже не знаю, что это такое, вернее, сколько
это в сантиметрах».
Можно оставлять что-то более пространное, не озабоченное композиционным совершенством.
Писания pour soi-même. Рано или поздно всякий автор к этому приходит. Подобно ВК. Совсем уж не для
публики, а только чтобы сказать что-то от себя, пусть и только для себя. Вернуть, обрести заново
первоначальный смысл этого труда.
*
Что-то пускается в «полотна», что-то в «Мир...», а что-то так и хоронится в рабочих тетрадях.
Есть ещё один вариант. Когда что-то и до тетрадей не добирается. Или попадает в них в виде тайнописи. Да так,
что через какое-то время и не вспомнить, о чём речь.

О «балетомании».
Из старых тетрадей.
«Почему это привязано к любви и почему должно быть привязано к любви? Потому что писать можно в неком
состоянии, когда тебе кажется, что что-то понимаешь, схватываешь в этой жизни… Такое ощущение дает
любовь».
Простодушно верно.
Но ведь это должно когда-то совсем кончиться!
Или не должно?
Прекраснодушие.
Юнна Мориц. Цикл «Рассказы о чудесном».
«Старуха жила и жила. Вся высохла до последней человеческой звонкости, вся сморщилась до последней
серебряной ниточки на плешивой макушке, но в свои восемьдесят шесть лет не отсохла совсем от дерева жизни
так, чтоб отлететь на ветру шелушинкой и растопиться в нашей общей природе. Кто-то в раздаточной
времени помнил о ней и ежегодно выкраивал ей кусочек старушечьей жизни, совершенно не пригодный для более
молодого существа – разве что для котёнка?..»
Думаешь, вот как надо писать!
118

Юнна Мориц очень убедительна. Нашла нужную меру смысла и слов.
Хотелось бы так же относиться к теме. Но тут, можно сказать, совпадение. Буквальное. С некоторыми
жизненными обстоятельствами автора.
И мрачномыслия, соответствующего этим «некоторым жизненным обстоятельствам», на данный момент не
превозмочь. Ну, не может автор быть таким прекраснодушным! И по жизни, и сию минуту.
Что-то похожее, если и бывает, то пробивается с трудом. И не дай Бог прекраснодушные выдумки! Это хуже
всего!
Разве что чуть-чуть – лёгкая прекраснодушная правка.
Дикость.
*
Старая тетрадь:
«Наверное и этому надо будет научиться. Мирному сосуществованию тетрадей и тех двух спящих в комнате.
Доказать себе, а при необходимости и им, что в этом нет ничего странного и преступного».
Этой теме уже больше тридцати лет. Как-то научился. По упрощённому варианту. Тетради отдельно, «спящие»
сами по себе. Не встречаются в жизни. Никаких предполагавшихся сложностей, вызывавших опасения. Или они
есть, но другого рода.
«Спящие» по-прежнему спят.
Иногда только кажется всё это странным.
*
Это такая очевидная странность. Никто, конечно, не будет разбираться в этих всех нюансах авторской жизни и
авторской работы этого странного в своей дикости автора.
Это ЛН заводил себе секретный дневник, чтобы побыть на бумаге с самим собой наедине. Знал, что простой
дневник будут вычитывать, анализировать, интерпретировать... Будут восхищаться, возмущаться, обижаться...
Но этому автору всё это не грозит. Пиши, что хочешь!
Иногда так и делает.

Персонажи.
*
Персонажи ведут себя непредсказуемо. И чем больше их прорабатываешь, чем больше в них живых – из
реальности – черт, тем более самостоятельными они делаются.
*
В общем-то персонажи начинают жить самостоятельно сразу же, как только у них появляется что-то
человеческое.
*
Иногда как воздуха не хватает – нужны разговоры.
А тут Автор как будто не даёт говорить. Все время маячит между читателям и героями, перебивает их,
пересказывает своими словами, сокращает – говорит: «ну, дальше неинтересно».
Герои обижаются или презрительно морщатся. У них отношение к Автору как у арестантов к тупому тюремному
надзирателю. Или, скорее, как отношение членов какой-нибудь делегации в зарубежной поездке к
приставленному к ним агенту КГБ.
*
Литературные герои, персонажи... А ведь в них нет Богоданной души! Они – клоны!
Или что-то всё-таки есть?
*
Наконец по ходу действия он избрал их окончательно в качестве отрицательных героев. А то ведь всех как-то
смягчал. А на них разозлился и «сдал». Всех собак на них навесил. И в утешение оставил им только раскаяние.
*
Реальный человек вязнет в конкретике. Он плохо поддаётся обобщению.
*
Автор. Мудростей и глупостей накопил на нескольких персонажей.
*
- Как их книжная жизнь продолжается? С авторами всё понятно, но они! Скука, рутина реальной жизни!
- Докатился! Уже персонажей жалеешь!
- А что они не люди!
*
Перевод просто знакомых из реальности в разряд персонажей. Не сразу, конечно! Мягко, исподволь...
*
- Ему не жаль делать персонажей окончательно определёнными.
119

- Кто?
- Чехов. Плодит определённости. Сходу. Это иногда кажется так безнадёжно неправильно! Такое обращение с
людьми!
- Поучи, поучи! Чехова!
- Думаю, это от его юморного прошлого.
*
Персонажи думали за него самые умные мысли.
Сам по себе он стеснялся быть таким умным.
*
Наслаждение разговорами персонажей, отслеживанием их душевных движений, реакций, перемен в
настроениях... И ещё многое в том же роде. И другое, и третье - то, что может быть в книгах при полном
погружении в авторскую работу. Это увлекает как ничто другое в этом занятии.
*
Засорение книги второстепенными персонажами.
*
Выращивание себе героя. Лепишь, лепишь… Словами. Как куклу из папье-маше.
Потом вылепишь, и он, как Буратино, навяжется на нашу голову.
*
«Является ли утешением существование где-то Комако, Мари, Лиз..? Существуют ли такого рода утешения?»
*
«Думать о них, постоянно о них думать. Это и само собой получается. Думаешь уже как о живых. И дальше больше».
*
«Опять лирический герой въехал в самого себя, ему расхотелось встречаться с другими героями.
Это его главное состояние, а остальные – случайные и нехарактерные. Всеопределяющее состояние».
*
Поступки персонажей, слова их, равные поступкам, поступки, только в словах и проявляющиеся...
Из этой мозаики складывается картина.
*
Персонажам запретили писать! То есть быть авторами.
Они страдают вместе с их автором. Но ведь смешно же! Кругом одни авторы.
*
- «Один приятель». Всегда можно ввести дополнительную величину в фабульный расклад. Вывести почти
искусственно. Виртуального приятеля.
- Шарлатан!
- Молчи! А то ведь как ввёл, могу и вывести.
*
Стоит что-то «бытовое» написать, хоть чуть-чуть, набросок, заметку, но из живой реальности, так сразу и
персонажи будто оживают, отделяются от неразличимой протолитературной массы.
*
Marie. Иллюстрация к «Квартету».
Они увидят круглое лицо, низкий лоб, жалобные глаза, полные детские губы…
И это для них ничего не будет значить.
Простые вещи, не доступные пониманию. И из этого не вырваться.
*
«Попался!»
«Попался и затрепетал в руках. Образ. Сумасшедшей Лиз. Подвижницы, неугомонной и бесстрашной.
И при этом что-то в ней от несчастной непотопляемой Алисы.
Теперь и будешь знать, что собирать. Разговоры!
Она же поэт! Ну вот, ей можно все странные разговоры и отдать!»
Такие рассуждения по ходу.

Другой подход.
Другой литературный подход. Почти нет описаний – внешности, обстановки, мебели, обоев, одежды... Почти.
Иногда только. С конкретной, объяснимой целью.
Во всяком случае, это что-то необязательное. На это не тратишь время. Все равно, как всё может выглядеть:
высокий, толстый, тонкий, рыжий или брюнет. Так же и всё остальное. Только общие оценки, если требуется.
Не то, что у классиков 19 века. У них - как кино смотришь.
120

Уже предполагалось, что это связано с тем, что книги в те времена заменяли всё – и ТВ, и кино. Описываемое
нужно было как бы видеть, оно должно было всплывать перед глазами в виде картинок. Непонятно, правда,
зачем. К сути всё это могло никак не относиться.
И тут же попадается место из Чехова, которое заставляет устыдиться этих легкомысленных вопросов и оценок:
«На дворе шумела непогода. Что-то бешеное, злобное, но глубоко несчастное с яростью зверя металось вокруг
трактира и старалось ворваться вовнутрь. Хлопая дверями, стуча в окна и по крыше, царапая стены, оно то
грозило, то умоляло, а то утихало ненадолго и потом с радостным, предательским воем врывалось в печную
трубу, но тут поленья вспыхивали и огонь, как цепной пес, со злобой несся навстречу врагу, начиналась борьба, а
после нее рыдания, визг, сердитый рев. Во всем этом слышались и злобствующая тоска, и неудовлетворенная
ненависть, и оскорбленное бессилие того, кто когда-то привык к победам...»
«Что» и «как».
- Давно стало понятно, что в литературе важнее не «что», а «как».
- Вот тебе на!
- Любое «что» обесценивается без этого «как».
- Но «как» при никаком «что» - это как качественное дерьмо.
«Противостояние».
Невозможность длительного, тем более постоянного противостояния. Это противопоказано авторской работе.
Вспоминаешь об этом, увидев мужика под два метра, в камуфляже и с ротвейлером на коротком поводке.
Амбал со свирепым лицом, чернобородый... Держит власть над своей зверюгой. Они оба напряжённые,
напружиненные. Здесь тоже отношения противостояния, сдержанного, затаённого, несмотря на то, что это хозяин
и его пёс.
Конечно, это зрелище! Но это даже не берёшься примеривать на себя: совсем другие взаимоотношения с
действительностью.
Как сказать?
- Глаза.
- Что?
- Что-то такое... Не могу придумать для этого слова. Как сказать?
- Разрез глаз это называется.
- Может быть. Но это очень общо. И условно. И ничего не передаёт.
- Что ж ты хотел!
- Что-то хотел.
Точка развёртывания.
*
А.Ф.Лосев в метро:
«Везде мы видим, таким образом, что сущность вмещает в себя все возможные смыслы в одной точке.
Развёртывая эту точку в ее самовыражении, в ее энергиях, мы получаем то одно, то другое энергийное
излучение».
И поверх книжной страницы – то, что отвлекает, мешает сосредоточиться...
Её узкая рука. С тонкой, прозрачной кожей, с длинными пальцами. Она скрестила руки на груди, охватив свои
локти. Будто мёрзнет. Хочет ужаться, занимать меньше места. И шею прячет в шарф. Виден только её профиль.
В лицо боишься взглянуть. Чтобы не спугнуть её отрешённости.
Можно вообразить, что это и есть пример лосевской точки развёртывания.
*
Начинаешь. В блокноте всего несколько слов. И как хорошо погружаться в глубину этих нескольких слов! Они не
отпускают, пока не выпишешься до самого конца. Это совсем не разбавление этих слов водичкой. Всё
сопутствующее, присоединённое – только для того, чтобы встретиться с теми же словами вновь. Чтобы в их
глубину входить снова и снова. Чтобы воспроизводить вновь и вновь ситуацию их воздействия.

Потрясения.
Для авторской работы потребны какие-то жизненные потрясения. В результате этих потрясений обычный человек
мутирует в автора.
В детстве, в юности... Иногда серия не очень крупных потрясений. Но и их бывает достаточно.
121

Зощенко. У него была война. Хотя попытки писать были и до войны. Но какую-то авторскую уверенность он
почувствовал после фронтовых потрясений.
Наверное что-то потрясающее основы жизни даёт как ответную реакцию и отвагу, и уверенность в том, что
сделан правильный выбор, что понимаешь что-то правильно, что знаешь что-то наверняка.
Это чаще всего, конечно, самообман в общем смысле, но для локальной жизни это очень значимые вещи.
И это не делается под заказ.
Мало кто будет стремиться к этому сознательно и добровольно. И не будет пытаться уходить от чего-то
«потрясающего основы».
Так можно ли обходиться в авторской и человеческой жизни без этого?
О памяти.
*
В памяти ничего не сохраняется. Вернее, мало что сохраняется в том, что называется «оперативной памятью».
Поэтому не можешь работать «с колёс».
Правда, Татьяна Черниговская говорит в своих лекциях, что мозг ничего не забывает. Но где оно всё?
В запасниках подсознания – не иначе.
Ну, или на внешних носителях – в записях рабочих тетрадей. Которые хватило ума вести десятилетиями.
Читаешь некоторые записи двух-, трёхлетней и более давности как что-то совсем чужое, не тобой написанное.
Это и хорошо и плохо.
Такое разнообразие впечатлений, объектов внимания, неожиданных приключений мысли, поворотов в
понимании!
Кажется, что можно начать что-то новое с любого места. Но жалко остановиться. Спешишь по записям. И будто
заново переживаешь уже пережитое. Оно становится «сиюминутным». Подбираешь что-то для текущей работы,
перемещаешь в «полотно».
Это хорошо.
Но основная масса записей остаётся пылиться в «запасниках».
И к тому же это вновь открытое «сиюминутное» часто не всегда стыкуется по настроениям, по интонации, и, в
конце концов, может ничего путного не получиться.
*
«Ирис», Гессе:
«Он проверял свои воспоминания, которые, как полагал прежде, носил в себе разложенными по порядку, и делал
при этом удивительные и огорчающие открытия. Запас воспоминаний был у него много меньше, чем он думал.
Целые годы отсутствовали и лежали пустыми, как незаполненные страницы, когда он возвращался к ним
мыслью».
«С болью и все возрастающей печалью смотрел несчастный назад, на свою жизнь, почти улетучивающуюся и
пустую, не принадлежащую ему больше, чужую, не имеющую к нему отношения, как нечто выученное когда-то
наизусть, а теперь с трудом собираемое по бессмысленным кусочкам».
Не будь многолетних записей, не будь рабочих тетрадей, всё прошлое ощущалось бы именно так, как описано у
Гессе. Было бы совершенно пуст: «пустые незаполненные страницы».
Без «рукописного чемодана», этого внешнего хранилища памяти, не было бы никакой настоящей, хоть чего-то
стоящей авторской работы. Ничего бы не было.
Все забывается безвозвратно.
Жизнь – сон.
Человек постоянно обновляется.
Об это сказано у Заболоцкого:
«Как мир меняется! И как я сам меняюсь!
Лишь именем одним я называюсь,
На самом деле то, что именуют мной,Не я один. Нас много...»
Чтобы в этом убедиться, можно просто полистать старые тетради.
Не раз уже поражало то, как неузнаваемо меняется сознание с течением времени. Десять, двадцать лет - и совсем
другое, даже несколько чужое, постороннее понимание многих вещей!
И тут дело не просто памяти на события, на жизненные обстоятельства и т.п. В авторской работе важнее что-то
более объёмное, цельное, живое... Что-то дающее полноценное ощущение прошлого.
И это, как видно, не просто «дырявая память», и не только индивидуальная особенность памяти.
Вот же и с Гессе такое было, и с Заболоцким! Можно не чувствовать себя таким уж ущербным и не годящимся.

122

Беллетристические пристрастия.
*
Про кого ещё историю придумать?
Встречаются же такие, на кого не жалко историй!
Поразиться их историям.
Знать, что они не новы, и все же с готовностью погружаться в них, идти за ними. Наслаждаться ими. Без конца
перебирать мысленно все их повороты и моменты...
*
«Толстая с глупым лицом».
Или ещё:
«Грубые черты лица».
Наверное это так и описывается. Большое лицо, губы, нос, нижняя челюсть...
Зачем вот только нужно – описывать наружность этого случайного прошедшего мимо прохожего!
Беллетристический конструктор.
Вряд ли он пригодится. Ни дачи, ни беллетристического дома уже не выстроить.

Писания.
*
Уныло, из самого себя… писать.
*
Мера в соотношении холодных изысков и нормального простодушия в тексте.
*
Они будто избавляются от текста, изживают его из себя, роняют в мир.
Это те, кто не «трясётся над рукописями».
Тексты – это продукт их жизнедеятельности.
*
Несколько смешно. Этакое шарлатанство в своём роде.
Случившееся в тексте. Как случившееся в сне.
Делаешь усилия, чтобы понять – было или не было?
Случающееся в тексте. В него въезжаешь, оно нарастает раз за разом, обрастает чем-то из реальности. И вот оно
уже случилось. Почти, да не почти, а окончательно. Потом только добавляешь какие-то детали, будто
вспоминаешь подробности.
*
Так же долго и стихийно вырастает какое-нибудь «полотно». Именно вырастает. Как растение. А не…
Как ещё бывает?
Бывает выстругивание из полена, высечение из камня, ваяние из глины или из пластилина…
Есть готовый материал, и из него что-то получается. Почти сразу.
Материал, даже если он в памяти, - нечто внешнее автору. Его просто достают из памяти и с ним работают.
Отсекают лишнее – как у скульпторов.
А тут «материал» выращивается, наращивается в процессе авторской жизни, авторской работы и пускается в
текст.
Выращиванию текстов... Как корня женьшеня. Месяцами, годами... Сколько нужно!
Текст зреет.
*
Иногда предполагаешь, что «сознательно» писать вообще нельзя. Всё вызревает в недрах подсознания и потом
вылезает как трава из-под земли. Тогда с этим «урожаем» что-то делаешь.
Да и то - решение о том, что с этим делать, опять же должно вызреть вне сознания.
*
Каждый рассказ - как сложнейшее действо. Как путешествие в некую «Зону»! Во всяком случае, не просто так, не
так буднично и рутинно, как заведено у настоящих профессионалов. Как это было, к примеру, у Тригорина в
изображении Чехова.
А тут – на тебе! Событие! Ритуал!
Зачатие, вынашивание, роды! - не меньше!
Смешно даже! Профессионалам.
*
Какая это книга? А вот такая. Как на старой открытке с курортом в Старой Руссе.
*
Неторопливая «Тень». Никой внешней цели. Забавно осознавать, как это появляется из ничего. Из проживания, из
подбирания мыслей то тут, то там, из накапливания фабульных и сюжетных вариантов.
123

Не ново, конечно. Та же технология во всех без исключения текстах.
*
Сомнения в необходимости специально и отвлечённо от всего остального заниматься совершенствованием, так
называемого, писательского мастерства.
И сомнения в том, что умению создавать товарную продукцию надо отдавать слишком много своего авторского
времени.
И сомнения в том, что это хоть кому-то помогало.
Может быть, это сомнения, которые всегда мешали.
Осознаешь их именно как сомнения.
«Совершенная форма», «образец композиционного совершенства» и т.п.
Сомнения в необходимости садово-паркового, дизайнерского искусства в литературе.
Сомнения в том, что нужно специально накапливать навыки, тренировать их, натаскивая себя на
словотворчество.
Впрок.
Жить на писательской кухне безвылазно.
Всё, что нужно для писаний, и так приходит, если как следует отдавать себя работе, погружаться, углубляться в
работу.
Это не должно заслонять, заменять собой главное.
Впрочем, это похоже на манифест сторонников дилетантского отношения к авторской работе.
«В полях — деревеньки.
В деревнях — крестьяне.
Бороды — веники.
Сидят папаши.
Каждый хитр.
Землю попашет,
Попишет стихи».
*
«Монастырь», «Тень», «Автобус»... Или что-то еще… Это ребус, загадка. Её разгадываешь, пока пишешь.

Выдумки.
*
Выдумки про неё. Неважно про кого.
Понимаешь, что это выдумки, что она совсем не такая. Или не совсем такая.
Просто что-то определённое, подуманное о ком-то, но оказавшееся чем-то ошибочным, напрасным.
И всё равно, эта выдумка может пригодиться для кого-то ещё. Подойти к другой.
Выдумка Second Hand.
Ничего не должно пропадать. Даже выдумки, не соответствующие реальности.
*
Ситуация, когда в каком-нибудь мелодраматическом ходе вдруг замечаешь, что он притянут, преувеличен,
навязан реальности.
На это появляется простой ответ:
«Без этой фабульной натяжки, выдумки… не было бы и кино или книги».
Выдумка по законам жанра.
*
Авторские выдумки.
Выдумывают жизнеподобные истории. Каждый под себя, под свои понятия, под своё больное или
изнасилованное воображение профи…
Страсти, слезоточивость…
Потом при случае приплетаются теории.
Которые критики также пишут «под себя».
*
Боишься отрываться от soi-même. Чтобы не завраться. Кому это враньё нужно!
*
«Устыдишься выдумки. Досужей, необязательной…»
*
Вычленить из рассмотрения те литературные выдумки, которые рождаются для удобства литературы. Ей так
удобно! Например, мелодраматическая логика в фабульных выдумках. Или какие-то ещё шаблонные фабульные
решения, необходимые в беллетристике, чтобы публике нравилось, чтобы было красиво, эстетично, гармонично,
симметрично...
124

То, чем не пользуется реальность в обычном своём бытовании. Литературные сказочки.
Надо проверять любой фабульный ход в этом смысле.
*
Писать, осторожно выдумывая.
С осторожностью – скажем так.
*
Л.Н. Его неприятие под конец жизни художеств с выдумками.
Может быть, выдумки должны использоваться только как условный приём для изображения ситуаций, дающих
понимание.
Что-то фабульное – для объяснения сиюминутного.
*
Беллетристическо-сериальные выдумки. Их природа. Как это у них происходит? А у s-m как это происходит?
Тоже вроде как само собой. Не уследить что и откуда.
*
«Сериального» качества выдумки у серьёзных авторов, у классиков.
Наверное в те «классические», «литературные» времена это был способ удовлетворения потребности публики в
чём-то, что в нынешние времена удовлетворяется сериальной продукцией.
И наверное это всё-таки какие-то естественные, насущные и неискоренимые потребности.
*
Лёгкие выдумки. В отличие от тяжёлых. Тяжеловесных…
Натужные выдумки. Изощрённые. Специальные. Чудовищные. Безвкусные. Старательные. Художественные.
Изобретательные. Вдохновенные. Неуклюжие. Нахальные. Беззастенчивые. Безобразные. Бессовестные.
Безбожные. Идиотские. Убогие. Оригинальные. Удачные. Остроумные. Тупоумные. Нелепые… \ФО
*
«Тень». Если она будет дописана, то это окажется показательным случаем выращивания текста из совершенно
нелепой фабульной выдумки.
*
«Все на свете - выдумки. Это я тебе как автор говорю».
*
Есть в жизни совершенно прекрасные выдумки. Они украшают жизнь. И мало кого волнует в таких случаях, что
это именно выдумки, легенды, мифы.
С ними прекрасно уживаются люди. Это украшения жизни, как, допустим, какие-нибудь народные орнаменты,
узоры... Такие вещи существуют ни для чего. Для красоты! От доброго радостного отношения к миру.
*
«Тень». Если она будет дописана, то это окажется показательным случаем выращивания текста из совершенно
нелепой фабульной выдумки.
*
«Всё на свете - выдумки. Это я тебе как автор говорю».
*
Есть в жизни совершенно прекрасные выдумки. Они украшают жизнь. И мало кого волнует в таких случаях, что
это именно выдумки, легенды, мифы.
С ними прекрасно уживаются люди. Это украшения жизни, как, допустим, какие-нибудь народные орнаменты,
узоры... Такие вещи существуют ни для чего. Для красоты! От доброго радостного отношения к миру.
Похоже многие беллетристически настроенные авторы сознательно культивируют подобные выдумки. Тоже
воображают, что украшают тем жизнь. Но это совсем другое. В этом что-то изощрённое и фальшивое.
*
Авторское мифотворчество. Ничего не стоит – соврать, придумать...
Написанное через какое-то время обретает некоторый статус, отличный от просто выдумки. Появляется будто
основание под сказанным, написанным. И вот уже сам автор верит, что так и было на самом деле.
Странная вещь литература.
*
Можно сказать, праздные мелодраматические выдумки. Их всегда боишься. Опасаешься увлекаться ими. Это чтото, что будто бы не должно быть в серьёзном деле. Низкий жанр, балаган.

Ощущение счастья.
Энергия писаний. Почти как «энергия заблуждения». Ощущение счастья. Обманчивое, обманывающее,
убаюкивающее. Заводящее Бог знает куда. И там бросающее.
Когда отрезвляешься от счастья… Выветривается, как винные пары, ощущение счастья.
Наступает похмельный синдром.
125

Как и откуда?
*
Будто обманываешь природу. Или, может быть, высшие силы? Будто бы обманом взял то, что собрано было в
книжке.
Это теперь не принадлежит автору, почти не имеет к нему отношения. Не подступиться. Как к сбежавшему носу.
Каким образом это могло быть написано?! Автор за собой ничего такого не помнит и не знает! Всё уже
написанное, принятое - как!? откуда!?
Особенно теперь. Когда его почти перестали посещать творческие восторги.
*
Готовый текст. Что-то написалось. Чудесным образом. Не логикой, не разумом. Не только ими. А чем-то еще
неподконтрольным, о котором только догадываешься, что оно есть. Это полудикая, самостоятельная часть автора.
Совсем уж отпускать его нельзя, а то оно тебя заведёт неизвестно куда.

«Прототипы».
*
Может быть, этим надо гордиться? Как неким достижением. Вселяешь одного прототипа почти одновременно в
разных персонажей разных текстов.
Нет, какое там достижение! Просто так получается. Наверное потому, что не можешь никак расстаться с живыми
впечатлениями от того, кого отстранённо и немного обидно называешь теперь холодно-научным словом
«прототип».
Вот она идёт по коридору, попадается навстречу, проходит мимо... Даже не оглядываясь!
Взял у неё всё самое лучшее и, совсем как зюскиндовский парфюмер, поместил в некий сосуд, в котором это
лучшее будет храниться наверное дольше, чем она сама в реальной жизни будет оставаться в своём прежнем
качестве.
Её экстракт, её концентрированная духовная сущность... Подлинный материал, добытый в реальной жизни.
Им пользуешься при работе над разными текстами.
И совсем не повторяешься. Ничего внешнего, наружного. Ни разговоров, ни фабульных обстоятельств жизни...
Немного странно встречать её в реальной жизни, абсолютно далёкой от того книжного, текстового мира, в
котором она тоже живёт вместе с персонажами, в которых она как-то проявилась в своё время.
Вот она идет по коридору...
- Доброе утро!
- Доброе!
*
На тему «прототипов» - тех из внешней жизни, кем «воспользовался» в литературных целях.
Имена, имена... Можно и без имён.
Они уже попали в «истории».
Конечно, можно и не догадаться, что это именно они.
Они уже там – в книжном мире.
И при этом... Всегда старался быть осторожным. Живые люди всё-таки!
Не на всех решаешься.
Но и не все интересны.
И считаешь себя вправе. И никто не указ.

Уверенность.
*
Это накапливается. И потом вдруг чувствуется внутри. Эта уверенность. Это накопленное не вдруг.
*
Наверное усвоил какие-то уроки словесности. Или считаешь, что усвоил. Замечаешь это. Или, скорее,
догадываешься. Это нельзя знать наверняка.
Те, кто уверяет других и себя, что знают это точно, те – просто нахальные типы. И у них всё отнимется, в конце
концов, даже если оно и было. Ни в чём нельзя быть уверенным.

126

б1

Ботанический сад.
Весенний наблюдатель.
*
Весной, когда шарфики становятся колючими, а пальто тяжёлыми…
*
В конце тёплого марта вдруг бросятся в глаза почки на голых ветках. Вроде им ещё рано. В их появлении что-то
необычное. Рано? Или не рано? Раз тёплая весна. Ну, не до такой же степени! Сомнениям нет конца.
*
Неуловимый как счастье миг весны. Пока прозрачны деревья.
*
Парк тихий и аккуратный. Деревья уже приготовились к весне. Появилась какая-то прозрачность, строгость.
*
«Какие они смешные - эти деревья! Когда хотят распуститься. Весной. Торопятся. Солнышко пригрело, и они с
готовностью, соревнуясь друг с другом, показывают свои первые весенние украшения, пушистые почки, серёжки,
свежую нежную зелень… Наивные и простые».
*
Деревья в кладбищенском парке ждут тепла, волнуются. Уже и птицы поют, и светло с половины ночи, а
боженька все не даёт им отогреться для весны, не даёт тепла. Распускающего.
*
«Вот и март уже потратили! И апрель пошел в расход! Куда мы катимся!»
*
Бедные скворцы! Прилетели, а им никак весны не начинают. Начало апреля со снегом!
*
Весеннее брожение природы. Что-то происходит.
Зимой ничего не происходило - дремотное ожидание.
Лето - томление, как у нарядившейся женщины. Ну, нарядилась, чего-то ждёт. Потом уже не ждёт, в окно
смотрит. Вот и первые дожди осени. Пора снимать свой зелёный наряд и обряжаться в лохмотья.
Только весна деятельна, торжественна, тороплива. Использует каждый тёплый денёк.
*
«За этими почками глаз да глаз нужен. Раз! – и распустились!»
*
Первая зелень. Тепло и беспокойно.
Как у бритоголового, то ли тифозника, то ли бывшего заключенного, на голом черепе Земли показался свежий
зелёный ёжик травы.
Только выпустили. Из больницы или из тюрьмы.
*
Всякий раз удивляет, что природа к Вербному Воскресенью поспевает, подгадывает эти веточки с пушистыми
почками.
*
Весенние изменения. Зелень гуще и зеленее. Мать-и-мачеху на газонах сменили одуванчики и сурепка. Черёмуха
в полном цвету и благоухании. Готовится к цветению сирень. Ежедневно все на улице меняется. Весна идёт.
Весна, можно сказать, проходит.
В этом неостановимом накатывании закономерных природных явлений есть что-то внушающее лёгкую панику.
Так же накатывает время, наваливается, наползает как ледник и поглощает все, что попадается на пути.
Погребает в своей толще.
*
Звонят на колокольне Предтеченской церкви.
Низкое солнце просвечивает город.
Только кое-где ещё остались чёрный кучи лежалого снега.
Колокола звонят будущей весне.
*
Сила, непреодолимая мощь природы. Очевидное проявление - утреннее пенье птиц. Если конкретнее – соловьёв
по этим дикорастущим кустам «промзоны».
127

Природа отдыхала зимой, дремала. И вот теперь она проснулась под пенье птиц. В рост пошло разнотравье вдоль
дорог. Так и прёт! Мир выспался, гудит своей жизненной силой. И птицы в этом природном хоре – запевалами.
Свежо, чисто, с полной самоотдачей...
*
Наблюдение за погодными явлениями весной – это как просмотр мелодраматического сериала.
Знаешь же, что все кончится благополучно: после временных температурных аномалий с похолоданием, с
торможением и задержками у весны, будет хэппи-энд. И все эти прогнозные перипетии, все эти волнительные,
трудные моменты в жизни природы наконец разрешатся тем, что настанет полноценная весна, переходящая
непосредственно в лето.
Но вот же! Переживаешь! Наступит ли тепло? А листья на деревьях распустятся ли? А сирень зацветёт?»
*
Слава Богу, благополучно кончается весна. Все вовремя и как надо распустилось и зацвело. Весна сдаёт лету
хозяйство природы в полном порядке. Все в природе сбылось.
*
Старая «острота»: «У весны задержка».
Для женщины это означает обычно только одно...
Ну, вот и весна счастливо разрешилась от бремени – летом. Хороший ребёнок получился. Немного плаксивый, но
в целом спокойный. Ласковый.
*
Весна хочет начаться, но у неё не очень получается.
*
Утро. Клара едет на велосипеде.
На придорожных кустах боярышника, на самых кончиках веток показываются маленькие зелёные платочки. И
одуванчики пошли в ход! Хотя ещё только неделю назад удивлялись первым цветам мать-и-мачехи.
Весенний наблюдатель? А Клара при чем? Наблюдаешь за всем сразу?
*
Отражения фонарей дрожали в лужах. Лужи перестали замерзать по ночам.
*
Может быть, PAUSE в весне уже кончилась? Природа нажала на ENTER? Будем посмотреть. По погоде.
*
Апрель. Ясная тёплая погода. Как гвоздями прибитая к городу.
«Баловство-о-о!»
*
Эти кустики, обдуваемые влажным тёплым ветром из вентиляции бассейна, решили не дожидаться всеобщей
весны. Уже рванули в лето.
*
Одуванчики обрадовались солнечному утру. Дружно.
Скоро их скосят.
А там одуванчики уже «сдуваются».
*
«Надо уже внимательно наблюдать за сиренью. Пора!»
*
Май.
Ещё чуть-чуть густоты прибавит зелень, и запоют соловьи на Волковском литературном кладбище. А пока они
стесняются.
*
Драгоценные весенние дни.
*
Скромная, нежная весна и агрессивное, нахальное лето.
*
И вот уже не весна.
*
«Весна кончилась, а лето не началось».
*
Снежная побелка города с самого утра. Но жидковато.
И зима почти отстрелялась.
*
- Задержка у весны.
- Опомнился! Она уже скоро лето должна родить, а ты про какую-то задержку!
*
Неуловимый как boneur миг весны. Пока прозрачны деревья.
*
- Что-то вербное уже начинается: кое-где уже можно разглядеть. И на Фонтанке того и гляди откроется
навигация.
- И чайки как-то по-особому волнуются.
128

*
- Поздняя весна. Все уже соскучились по сирени, а оно во как! Ещё и до черёмухи не нагрелась природ!
- У весны затяжной прыжок. В лето. Парашют откроется в последний момент.
- Хорошо бы!
- Не бойся, не разобьётся!
*
Лето пошло на обгон. Весна замешкалась. И у лета кончилось терпение.
*
Драгоценные весенние дни». Старая фраза. В мартовской полузиме это еще не доходит. Торопишь время.
*
Снег лежит на газонах.
«Солнце тебе даст, лежебока!»
*
«Апрельская весна». Законное понятие.
Есть ещё и «мартовская весна» и «майская».
*
«Распущенность какая-то в деревьях наблюдается!»
*
Утро. Солнце. Май. С города сняли колпак.
*
Ещё немного весны.
«Немного солнечного мая...»
*
- Наверное весна скоро закончится летом.
- Наверное?
- Так всегда бывает.
*
Катастрофически быстро. Наступает 31 мая.
*
Всё. С распусканием покончено. Кто хотел, тот распустился. Ещё чуть погрубеет зелень, и начнётся лето.
*
1 июня. «Лето, блин!»
Весны уже не стало с нами. Мы её потеряли.
*
Клёны почти закончили свою весеннюю работу по приготовлению к лету. Теперь осталось чуть припылить
листья и лето готово.
*
Весна. Чудесным образом устроенная жизнь деревьев. Это разворачивание листочков!
*
Кончается май. Деревья обзаводятся тенью.
*
Весна заканчивается кое-как. Нехотя. Деревья полупрозрачные. Не вошли в силу со своей новой, нежной ещё
зеленью. А сирень только-только ещё начинается. Ну, очень поздняя весна!
*
Фотографировать апрель. Что-то хочется в этом роде. Не можешь допустить того, что всё так быстротечно и
напрасно.
*
Старики весной. «Хорошо… Тепло… Дожили…»
*
Апрель, хорошая погода… И пора накапливать оптимизм.
*
Первая апрельская зелень. Даже на Волковское лютеранское кладбище повеселело.
Прочистилось пространство.
Как раскрашенная фотография.
Ещё только начали раскрашивать. Лёгкой зеленью.
*
Нравится заторможенная весна. «Весна с задержкой».
«Продлись, продлись, очарованье!»
*
Листья клёна немного скомканные. Их ещё совсем недавно выпустили из почек.

129

Осень.
*
Поникшие листья. Деревья потрёпанные, взъерошенные, как курицы, с которых только что слез петух.
А люди смотрят на всё это и утешаются мыслями об урожае.
*
Эти листья побуреют от дождей, дворники сметут их в кучи. Больше у осени ничего не останется в запасе.
*
Засорённость бесснежной земли. Изрыто. Разорённые дачные голубятни с остовами парников. Голые деревья,
прозрачные кусты. Все будто умерло. Будто отлив. Дно морское. Летом все тонет в зелени.
*
Осень. Вот уже и листья можно за клёном подбирать.
*
Торжественная встреча зимы.
Осень полностью закончилась, деревья голые, газоны выметены, улицы просторны.
*
Все делают вид, что осень им нипочём. Ну, осень… Ну, холодно. Ну, туман утром… Что ж такого?
Год стал каким-то маленьким, одноохватным, будто земля стала быстрее вращаться вокруг солнца.

Зима.
*
«Опять нападало!» - о зиме. Так уныло, раздраженно. Выходя утром из парадной.
Об этом есть примечательное место из Чехова:
«Выпал первый снег, за ним второй, третий, и затянулась надолго зима со своими трескучими морозами,
сугробами и сосульками. Не люблю я зимы и не верю тому, кто говорит, что любит ее. Холодно на улице, дымно
в комнатах, мокро в калошах. То суровая, как свекровь, то плаксивая, как старая дева, со своими волшебными
лунными ночами, тройками, охотой, концертами и балами, зима надоедает очень быстро и слишком долго
тянется, для того чтобы отравить не одну бесприютную, чахоточную жизнь».
*
Зима в городе.
Снегоочистительным машинам пока скучно. Они носятся по городу: «А вдруг где-то уже появился снег! Вот они
ему!» И просто так – для моциона – полезно. Размять застоявшиеся шины.
А соль на тротуарах уже набросали.
Рвутся в зиму.
Может быть, им платят «солевые»?
*
На небесах кто-то забыл сказать: «Горшочек, не вари!» Улицы засыпаны грязной снежной кашей.
*
«Зима, снег, холод... И так каждый год! Какое-то безобразие!»
*
У граждан совершенно спокойное отношение к зиме. Мороз, снег, гололёд, сосульки... Ничему не удивляются, ко
всему готовы.
Зима может и обидеться!
*
Снегопад. Город большой, таджиков мало.
Улицы не убраны, и будто конец света.
Непроходимая каша.
И итоги года звучат фальшиво.
*
«И речка подо льдом блестит».
Наверное Александр Сергеевич жил в экологически чистые времена.

Оттепель.
*
Оттепель - как размораживание холодильника. Разморозят - исчезнет снежная шуба - и опять включат морозы.
130

*
Всю ночь гремели водосточные трубы. Оттепель.
*
Нулевая оттепель. «Так же хорошо будет весной».
*
«Погодные» фразы. «Легкий минус». «Погода похорошела». «Нулевая оттепель».
*
Жизнь состояла из одних несовершенств. В оттепельное слякотное то утро.
*
Город в оттепельном беспорядке. По темный улицам осторожно пробирается редкий прохожий.
*
Оттепельный снег. Как грязная шкура зоопарковского белого медведя.
*
«Оттепель. Что-то упало по голове. С крыши».

Цветы.
*
Доверчивость и открытость цветов. Такова их природа. Наивная пыльца, бархатец лепестков, насыщенность
красок. Без колебаний распускаются, как только пригреет солнце. Бесстрашно, в полную силу, ничего не оставляя
про запас. Они все здесь. На виду.
*
Цветы предназначены быть погубленными. Думаешь об этом, вкладывая маленькую веточку сирени в книгу.
Долго вертел веточку пальцами. Потом вложил ее, замученную, истрепанную, занюханную, в середину книги.
Она там сплющится, потеряет аромат, засохнет. Цветы вырастают для чего-то подобного. Тем или иным
способом их губят. Недолгое цветение, аромат, у кого он есть. И смерть в помоечном ведре. Будто это уже не те
цветы, которые несколько дней назад осторожно, бережно нес Ей. Её лицо сияло. Она льнула к букету. Она не
могла удержать улыбку. Потом цветы умерли. Их немилосердно скомкали, сломали несколько раз длинные
стебли, чтобы они не торчали из помойного ведра и унесли в компании с мусором. Жестокое обращение с
цветами. Может быть, они должны умирать на воле, выброшенные на землю какого-нибудь газона. Это им ближе.
Земля, из которой они вышли. Они засыпают на ней. С тихой грустной улыбкой, как у старушек. С улыбкой
спрятанной в морщинах старого лица.
*
И только цветы радуются жизни – утру, солнышку пополам и в очередь с дождиком, лету, теплу и свету.
У них гены такие. Настроенные на радость и оптимизм.
*
На цветы тоже реагируешь неконтролируемой улыбкой. В душе что-то распрямляется, расслабляется.
Дети, женщины в положении, цветы... Как-то само собой.
*
Одуванчики. Целое поле одуванчиков полностью готовых к семяизвержению. Надо только ветра дождаться.
А пока белеют их полупрозрачные головы – как призраки цветов.
В самом деле, впечатление странное - что-то явно призрачное.
*
«Океанариум». Любезная экскурсовод рассказала о том, как тропическая орхидея ловит мух. А в конце добавила,
что мухоловки у них искусственные. «Если кто не понял».
*
Изумление перед цветами. Перед их самоотдачей.

Тополя.
Вырубают тополя. Отпиливают сначала верхние ветки, потом ствол укорачивают сверху вниз до пня. Кто его
знает, почему это делается. Может быть, тополиный пух не нравится. Раньше сажали тополя чаще других
деревьев - быстро растут, улицы скорее озеленяются в соответствии с планами архитекторов и администрации.
Тополя из одного ряда, в этом смысле, с хрущебами: быстро, массово, чтобы успеть к полному построению
коммунизма.
«Просто свое уже отжили»,- ответил перекуривавший рубщик сучьев.
131

Ветер.
*
Ветер всю ночь старался. Надувал город морозным воздухом. Но днём пригрело мартовское солнце (есть что-то
навсегда одвусмысленное в словосочетаниях с прилагательным «мартовский») и все старания ветра кончились
ничем. А ветер так старался. Пружинил оконные стекла, тряс шпингалетами, скрипел рамами, гремел железом на
крыше, завывал в щелях, хлопал форточками, бухал дверями, выламывал ветки деревьев, толкал в спину и в бока
сонные дома, заставляя их подрагивать как самолёты на взлётной полосе... Ветер трудился в поте лица, старался
на совесть, неутомимо, честно. И делал это не по злобе, не потому, что он такой мрачный тип и хочется ему
показать, кто в доме хозяин, а просто работа у него такая.
*
Ветер с залива. Мокрый, с дождём и снегом. То ли с дождём, то ли со снегом.
В Питере два известных погодообразующих ветра: ветер с залива и восточный ветер.
Двухветерная питерская погода.
*
Западный – ахматовский – ветер, «морской свершивший перелёт».
И Лёня Петров не соврал про западный ветер. А потом не соврал и про дождь.
Ветер не холодный.
*
«Ветер восточный. Снег колючий. Замёрзший дождь. По ушам барабанит».
Это питерское – замечать ветер. Куда ж без этого!
«У меня не выяснены счёты
С пламенем, и ветром, и водой...»
*
Восточный небоочистительный питерский ветер.

Ёлки.
*
На купленную нами худенькую, с испуганно прижатыми ломкими ветками полутораметровую ёлочку прохожие
смотрели по-разному. Те, что цокали языками и хвалили, - наверное, жители малогабаритных брежневок и
хрущоб. В нормальной же, полновесной сталинке этот ёлочный подросток будет теряться, жаться по углам,
посмотреть на него весёлые, упитанные дети с руками полными подарков будут приходить только на минутку,
как приходят посмотреть на неинтересную девочку, дочку какой-нибудь маминой приятельницы или дальней
родственницы из деревни.
*
Девочка-ёлочка. Метр семьдесят. Не очень пушистая, не очень нарядная, но милая. В широком внизу платье до
пола. Стройная, худенькая.

Природа.
*
Природа - большой ребёнок. Детская душа природы. Простодушие детское и природное.
*
«…и равнодушная природа...» Растут деревья, лежат камни, надо всем этим – холодное небо, тающие дымки.
Бесшумно течёт река, ветки деревьев бьются друг о друга. Ночами сияют недоступные звезды. Садится и
восходит солнце.
*
Чудо природы, чудо планеты, чудо этого разнообразия живого, чудо красоты...
И человек! Не научившийся жить разумно, в соответствии с чудом этой планеты, даденной ему!
*
«Покорители природы!» «Природа – это мастерская, в которую человек входит как хозяин».
Мастерская, цех, кладовая... И прочие высказывания того же сорта.
Так варвары захватили Рим. Не считаясь ни с чем.

132

Охлаждение.
«У погоды к нам охлаждение…» - будто погода существует для нас. Именно: «у природы нет плохой погоды».
Нет ни плохой, ни хорошей погоды. Вообще у природы нет погоды. Чего ещё у неё нет? Что ещё придумал под
свой обывательский нрав человек?
«Берёзовые ситцы».
Во время прогулки N. заехал с коляской под берёзу на берегу пруда. Прозрачная, нежно-зелёная, как узор на
ситце, листва. Листики с ноготок и серёжки. Всё это свежо и ярко на фоне голубого неба. Д. всё задирал голову и
щурился. N. сорвал веточку с листиками и серёжкой. Д., естественно, зажевал эту красоту, хитро улыбаясь.
Гром.
Прокатился по небу гром. Будто у соседей сверху по старому паркету провезли пианино.
Деревья.
*
Деревья в парке. Хорошо, что хоть с ними всё в порядке. Растут себе. Ничего с ними не делается…
Если мы все друг друга изничтожим, то останутся всё же и эти деревья, и эта река… Звезды… Голубая река и
свежесть зелени… Это утешает… Вспоминаешь об этом, глядя в окно троллейбуса, проезжающего по пыльной,
однообразной, заставленной длинными заборами промышленных предприятий улице Седова…
Нелепые занятия людей… Не столько занятия сами по себе (в них есть какой-то резон), сколько то, как люди
обставляют эти занятия. Сколько нелепостей, ненужных препятствий, бессмысленности в этом. Как они
погружены, азартно увлечены этими нелепостями…
Не будет этих двуногих, с каким облегчением задышит природа. Они не будут гадить, отравлять воздух, воду…
«Только музыки жалко», - поправил бы Лев Николаевич.
*
Деревья. Вот-вот дойдут уже до своего окончательно-летнего состояния. Радуешься за них.
Проходишь по аллее и уже благоговейно задираешь в этом храме природы голову.
*
Деревья уже в лете. То стояли голые, тощие и стыдливо ни на кого не глядели, а то вдруг... Их будто кто-то одел.
Раздали зелёные платья.
Но всё ещё удивляешься лету. Весна только закончилась, и никак не привыкнуть к этой буйной зелени,
изменившей за какой-то последний месяц весь пейзаж.
*
Деревья в сквере. Смыкаются над головой кроны деревьев. Высокие благородные клёны.
Будто не в сквере, усаженном клёнами, а в храме.
В храме природы. Бог природы то грозен, то милостив.
Спокойно взирают они со своей высоты на то, что происходит внизу. Входишь под их смыкающиеся в вышине
кроны как в храм. Поднимаешь голову. В просветах между ветвями видно голубое небо.

Пришкольный участок.
Фруктовые деревья, невысокие, с кривыми стволами. Предназначенные плодоносить. Они погружены в эту свою
природную заботу. Им не до внешней красоты. К ним испытываешь нежность. И вообще от этого вида веет
уютом старых учебников, в которых встречались картинки про пионеров работающих на пришкольных участках.
Правильный, спокойный, уютный мир.
Ботанический сад.
*
Ботанический сад. Это сон, сказка. Это рай. Гармония.
С чего бы это? Архитектура? Запахи? Цветы?
Может быть, всё вместе. Что-то смутное, знакомое, уже пережитое.
*
Из своей полунищей бедности – в общедоступность ботанического сада. Погулять. Узнаем себя во встречных.
Как в зеркале.
133

*
Ничего не знаем… Дуб черешчатый, «клён осиротелый», черёмуха душистая… Жимолость… Не нашей памяти,
не нашей повседневной глупистики дело…
*
«В Ботанический. С прежней тоской. Откликаешься на что-то. Волнением. Будто где-то здесь прячется и
подстерегает кто-то из того времени. Вдруг увидишь за очередным поворотом садовой дорожки!
Ради этого волнения и ходишь сюда».
*
«Это похоже на очередной отчет о посещении. Не можешь не попытаться сказать что-то еще к тому, что уже
было сказано.
Все по-старому. Волнами прибиваются ощущения чего-то очень близкого, щемяще родного. Но это ощущение не
схватить. Думаешь только, что опять и опять можно будет сюда приходить. Погружаться в этот мир, в эти
ощущения, не поддающиеся словесному определению.
Сад портят, без конца перестраивают, “улучшают”... Но вот же что-то не меняется, сохраняется, раз не можешь не
волноваться, приходя сюда. Для повторения пройденного, повторения Б.С.».
*
Люди здесь кажутся неловкими, слегка растерянными, попавшими в непривычную для них среду. Из каменных
лабиринтов… Здесь можно отпустить себя, не надо толкаться и наступать друг на друга.
Хотя такое и случается на тесных дорожках экскурсионных маршрутов по тропической и субтропической
оранжереям.
*
Сирени и барбарисы уже потрачены этим годом.
*
Цветы размягчают. А они тут тренируются в размягчении. Постоянно.
Ботаника. Чудесный мир Создателя. К этому тянутся люди.

Смирение.
Садовник. Или просто садовый рабочий. Смиренность, терпение - монашеские. Цветы, кустарники… Вся эта
латинская премудрость. Тишина. Жизнь этим, в этом… И не думать ни о чем другом. Этому надо учиться.
В поисках смирения.
Не замечая жизни.
Умение довольствоваться тем, что даётся, тем, что есть.
Может быть, это только безосновательное впечатление. Когда ищешь. Возможности смирения.
Сирень.
*
Май. Предстоящая сирень. Её всегда ждёшь. С ней с сожалением прощаешься.
*
Она не трепещет от ужаса из-за того, что её время проходит.
Как музыкант, она сыграет свою партию. Или даже всего одну ноту. И умолкнет. И потеряется во времени.
*
Волнуются под порывами ветра сирень. Кипит.
*
- Ну вот, теперь опять целый год будем жить без сирени!
- Вспомнил!

Красотка.
Неряшливая осень. Поразбрасывала свои яркие одежды. Красотка. Теперь вот, голая, ждёт, пока за ней приберут
и укроют белым снегом.
Чайки.
Что чайки делают зимой? Где ищут волны, на которых можно качаться и над которыми можно летать?
134

«И о погоде...»
*
Парное молоко апрельской погоды.
*
Лирически и погоде.
- Морозный холодок. И ветер восточный.
- И лёд на лужах.
- Не подсказывай!
*
«Вонючий туман». Обыкновенный, природный, оттепельный туман, настоянный на промышленных запахах.
*
В Питере неба не замечаешь. Как серый высокий потолок в узких коридорах. С неба привычно тычет или капает
как с чердака.
*
Хорошая погода. Это поливалка замочила улицы.
*
28.10. Снег посыпался днём. Хлопья. Но даже не забелил асфальт.
Фиксирование даты первого снега. Или летом – даты начала тополиного пуха.
Кажущаяся мемуарная ценность этих заметок. Смешные глупости. Будто когда-нибудь будет возможность что-то
анализировать, сравнивать... Такие пустяки! Графики по годам составлять!
Но все равно фиксируешь. По какой-то иллюзорной привычке молодости.
*
Солнечный детепрогулочный денёк.
*
Самая подходящая для моржей погода. И вода уже холодней не будет (не бывает) и льда нет.
*
«Прогноз непогоды».
*
Новогодняя погода в марте. Белоснежная погода. Все для того, чтобы потом можно было с натуры написать
картину «Дружная весна».
*
Утром было небо, а сейчас полутёмный подвал.
*
Бесхитростная, простенькая погода. Демисезонная.
*
«Осадочное время года».
«Осадочная погода».
*
Зимы непостоянство. Слякотное.
*
Прогноз: «Небольшой дождь».
На практике – целый день сикал по чуть-чуть.
*
Оперативка.
«Я уж не знаю, что там с погодой... В выходные похолодает до минус двух, а потом опять будет халва как
сейчас».
*
По-настоящему погода бывает только в деревне. Есть где разгуляться ветру, дождю, облакам.
А в городе, за каменными стенами, да ещё во дворе-колодце при закрытых окнах – погодную стихию совсем не
боишься. Даже любопытно.
*
Метеорологические разговоры. «Скандинавские холода».
Это, наверное, полегче, чем «арктические»?
*
«Ну, погода и сморозила!»
*
Космос сегодня не работает. Космический театр.
На небе - толстый плотный непроницаемый занавес.
*
«На улице комнатная температура».
*
«Метеосводки грозили грозой. И где оно!?»
*
«Ссыкливая погода. Дождь сик-сик, пись-пись!»
135

*
Метеорологи.
Как они, должно быть, радуются, когда сбываются их прогнозы. Обещали дождь? – пожалуйста дождь… Град,
наводнение…
*
Рассказал погоду. У погодного диктора специально такой нетрагический голос. Сразу начинаешь думать, что
погода – это пустяки, мелочи жизни.
Они так иногда и говорят» «Хорошего настроения в любую погоду».
*
Слегка только «постаревшая» луна была ещё видна в бледном, молочно-голубом небе.
«А Лёня Петров с утра снегом грозился!»
*
Рассказал погоду. У погодного диктора специально такой нетрагический голос. Сразу начинаешь думать, что
погода – это пустяки, мелочи жизни.
Они так иногда и говорят» «Хорошего вам дня и настроения в любую погоду».
*
Прогноз погоды приятно для граждан С-П ошибся! Вместо дождя – солнце. С приятным ветерком. Хуже, когда
прогноз обещает что-то хорошее и ошибается.
*
Сегодня помягчело». О морозе. Помрачнело, похолодало, подморозило, а потом помягчело. Воздух холодный, но
мягкий, гладкий, не кусается морозом.
*
- Ненадёжная питерская погода. Ни в разведку, ни на службу! С такой погодой.
- Ни туда, ни в Красную Армию.
- Ненадёжный товарищ!

Заметки о дожде.
*
Середина лета. Утро. Бодрое утро в приземистом городе СП… А вечером грозовой дождь. Чернота неба над
головой. И матовый свет с запада. К дождю у всех хорошее отношение. И даже кажется - хорошее отношение к
дождям.
*
Анжелика Варум научила всех произносить по-особенному слово «дождь». У нее это звучит: «Дош-шть». Это-то
у неё не отнимешь.
*
«Дождь нас промок до самой тело», - один не совсем русский старик.
*
Как они, должно быть, радуются, когда сбываются их прогнозы. Обещали дождь – пожалуйста дождь… Град,
наводнение… По прогнозу.
*
«Идёт весь день дождь. Большие тяжёлые капли падают иногда на железный подоконник. Город перед
телевизорами». \Кв.
*
«Подожди, малышка! Там дождь, наверное, капает».
Речевые коды, характер, поведение, мировосприятие…
*
- Вдруг опять дождь с градом! С голубиное яйцо!
- Где же ГБ взять столько голубиных яиц!
*
Дождь с ветром. Он старушку с таким зонтом обязательно замочит.
*
Мелкокапельный дождь.
*
Дождь оптом.
*
«Что-то лужи мокрые, наверное дождь был».
*
«Это не дождь это конденсат».
*
Хорошо звучащий дождь.
136

*
Слушать дождь, засыпая.
*
Ночной дождь в два захода.
*
Ещё почти темно, идёт мелкий дождь. Где-то высоко в мрачном дождливом небе курлыкнула чайка.
*
Под капюшоном, в дождь… Идёт опустив голову, бормоча стихи. Он живёт так. Давно уже никому ничего не
говорит.
*
Дождь из Англии. Долетел.
*
- Сказали утром, не будет дождя.
- А это ночной ещё дождь. Мелкоситечный.
*
«Дождь. Первые спасённый червяки. Ранняя весна».
*
Первый снег. Мокрый полудождь.
*
Все ждёт, что Интернет отменит дождь в субботу.
*
Дождь. Всю зиму смоет.
*
Дождь измельчал, но не прекратился.
*
Уверенный такой дождь, хладнокровный. Будто делает какую-то нужную работу. Несмотря ни на что.
*
Дождь уже произошёл.
*
Дождь не сбылся.
*
«Такой дождь смешной! Не смеши мой зонтик!»
*
Дождь только пометил территорию и улетел.
*
Снег и дождь.
Дождь – занудный, дотошный, всепроникающий заместитель снега.
Снег – широкая натура, откровенная. Такими бывают некоторые политики. Он весь вот тут! И ничего не
скрывает!
Нападал в ночь, а потом стаял днем. Без следа.
А дождь будет капать, капать, нудить, нудить...
*
«Дождь зачем-то пошёл!»
*
Питерский прогноз. “И о погоде... Бла-бла! ... «Черника-Форте», «Гипотрин», «Стопдиар»...”
Ну и дождь в сухом остатке.
*
Питерские. Смиренный народ. Наверное благодаря климату. Дожди, дожди... Не знаешь, что ждать. Каждое утро.
И надеяться глупо. Только смирение. Всепогодное. Его достают как зонтик из сумки или портфеля.
*
Туча опустилась на город, насела. Села. И мочит. Город накрыло мокрой серой тряпкой.
*
«Ливнёвый дождь».
*
«У погоды обильное дождевыделение».
*
«Хорошо, что правильные туфли надел! Под дождливую, даже, можно сказать, ливнёвую погоду.
Постепенно перешедший в мелкий и ссыкливый».
*
Во всеоружии зонтика. Питер!
*
Посыпался дождь в лужи.
*
Идет весь день дождь. Большие тяжёлые капли падают иногда на жестяной водоотлив за окном.
Город перед телевизором.
137

*
Дождь пошёл зачем-то. Беспричинно.
*
«С утра из неба что-то капало».
*
Лужи с дождевой водой.

Деревом.
- Спокойная жизнь у дерева в лесу! Стоишь себе! Растёшь! Сто и больше лет!
- Лучше в парке.
- Почему?
- Там больше ухода. Там деревья лечат. Следят за ними...
- И дровосек не придёт!
- Да! А еще хорошо, если бы тебя посадило какая-нибудь знаменитость!
- Пушкин!
- Хорошо! Он и посадил где-то дуб.
- Дубом еще лучше! Они живут тысячу лет.
- И руками Пушкина!
- В парке, дубом и Пушкиным!
- Договорились!
Полевые цветы.
Он подарил ей букет полевых цветов.
Букет сурепки, пастушьей сумки, яснотки белой, цикория, иван-чая...
Ботаника.
*
А призаборные растения всё равно тянутся вверх, к солнцу, к свету. Украшают себя, как могут, цветками и
растут, используя каждый клочок земли. Не унывают. Даже и на пыльных, забросанных окурками обочинах!
*
Посадили на газоне кусты шиповника. Теперь они стоят квёлые, со скрюченными листьями. Можно ли
заниматься пересадками в конце июня!
Недаром узбеки, которые прикапывали кусты, пересмеивались между собой на своём языке».
*
- Вот здесь были одуванчики недавно. А теперь неровно общипанный газон с выгоревшей травой, похожей на
стерню.
- Это и есть стерня. Тут тоже росла трава – дикий родственник культурных зерновых.
- Зануда!

Лето.
*
- Торопливое лето. Ещё одно торопливое лето. Очередное.
- Что?
- Кончилось. Лето почему-то всегда торопится. Лето не замечаешь. Разве что, замечаешь только то, как быстро
оно проходит.
*
Вся та некрасота подзаборная из засохшей прошлогодней травы и кустов теперь потонула, скрылась в свежей
зелени. Пока она не припылилось, на всё это будет приятно смотреть.
*
После праздника весны начнётся рутина лета.
Этого всегда ждёшь, да так и бывает.
*
«Лето покатилось».
138

Каждый год вспоминается эта фраза. Покатилось, покатилось...
*
Лето с теплотой вспоминало весну.
*
- Кленовая аллея. О ней уже нечего писать. Летняя, глубокая, насыщенная… зелень. До осени. Ну, разве то, что
листья окончательно по-летнему запылились.
- Это потому, что ты не Бунин.

в1
Время.

О времени.
*
Время, не существующее само по себе без человека с его введёнными в употребление для понимания этого мира
понятиями. Так же и со счастливыми и несчастливыми числами.
Есть выстроенная последовательность событий. События начинаются, длятся, заканчиваются.
Конечно, нам удобней оценивать события с помощью понятия «время».
*
Время – отвлечённое, придуманное людьми понятие. Есть длительность процессов. И когда речь идёт о времени,
нужно иметь в виду только эту длительность конкретных изменений в материальном мире.
Думаешь об этом занимаясь сожжением сухих веток бывшего абрикосового дерева на огороде.
Попробуй верни время, сделай этот абрикос живым, верни его молодость! Чушь собачья голливудских
сапожников.

Внутренняя жизнь.
Жизнь внутренней жизнью. Это так очевидно, особенно, когда оглянешься назад и увидишь временной отрезок
величиной в двадцать лет. Никаких почти внешних событий, будто прошло не двадцать лет, а год. Наверное, все
было внутри.
Ощущение времени.
*
Мы начинаем чувствовать время. Ощутить протяжённость времени - это высшая точка постижения мира, в
который мы попали. Через перемены в нас, в нашем мышлении, в нашем физическом обличии, в моде, в
архитектуре, в дизайне вещей, в музыке… Ощутить на мгновение, что это такое – этот бесконечный поток,
уходящий в вечность. Ощутить в пустяке, в безделице. Или, наоборот, в том, что человек всегда воспринимает
серьёзно и со страхом, - в быстротечности его жизни.
*
Время жизни сокращается. И время бежит, убегает. Два ощущения времени.
*
Проходит время. Тычет река, в которую «не войти дважды» или даже «единожды». Проходит время устало и
неспешно. Обыкновенно. И незаметно. Как во сне.
*
Ощущение ужаса от мысли о том, что всё скоротечно и безвозвратно. И жаль, и тоскливо при мысли о самом
простом будничном дне. Даже о вчерашнем.
*
Не удаётся прочувствовать непрерывность времени. Ведь в России всё продолжается. Или нет?
*
Не структурированное время. Не за что зацепиться, падаешь, падаешь как в пропасть. Полоса лет в пятнадцать.
Как сон. Ничего не остаётся после пробуждения.
*
Чувствовать себя на двадцать лет - это совсем не то, что знать, что тебе двадцать лет.
139

*
Тянулось одно целое время. Целый кусок длинного времени тянулся и тянулся.
*
Время уходит. Раньше, хоть и заикался об этом, но было в облегчение и в утешение другое чувство – чувство, что
время отпадает, отваливается кусками. Время, хоть и сыплется, хоть и состоит из песчинок времени как пустыня
(«Аравии циферблатные»), но оно же и кусковое, нарублено, как жизнь, кусками, периодами. И, находясь в
каком-то ещё не отпавшем куске, можно как бы не беспокоиться. Теперь всё чаще – струение, песок, пыль
времени… Куски что ли кончились?
*
Молодость. Легкомысленно успевали подумать о многом. Или не думали вовсе. Теперь будто время сжалось. На
самом деле – долгодуманье, зацикленность, полная неспособность к лёгкости.
*
Так в ожидании аванса и зарплаты летит жизнь.
*
Лето всегда именно ускользает. Весна? С ней что-то другое. Может быть, она тает?
*
Раздражает это мелькание времени. А кого оно не раздражает!
*
«Как много вместилось в юность. Потом все, конечно, не так. Странно. Или может быть не странно», - запись
с тарой тетради.
Раннее прошлое более дробное, расчленённое на множество событий.
А вот последние десять-пятнадцать лет проскочили каким-то отвалившимся целым куском.
Что-то было в таком-то году... И не сразу отыскиваешь в памяти, какой это был год. Что-то было, конечно,
важное... Но сходу не представить эту важность, не оторвать событие от череды других, не таких важных,
сросшихся в что-то бесформенное и однообразное.
*
Попробовать считать, что времени по-прежнему навалом, что ничего с временем не случилось.
А куда деваться! Надо работать. Это возможно при чувстве, которое дается только открытым и неограниченным
пространством времени.
*
Полнота ощущения безвозвратно утраченного времени.
Но жизнь, ритм жизни, ее наполнение чем-то содержательным, чтобы время не казалось безвозвратно
потерянным, не меняются.
В этом что-то фатальное.
*
Ничего не говорящая для детей и вообще молодых людей фраза: «Как быстро летит время!»
*
ТВ. Гранину вручают госпремию. Дряхлость не позволила приехать за ней в Москву. Сколько ему? 95?
Думаешь в первом приближении: «Неужели через какие-то 35 лет и ты будешь таким же!»
Оптимист, конечно! И все же это какие-то несчастные 35 лет! Ни о чем! 1982 год. Будто вчера. Вот и старая
тетрадь, которая переписывается в №№, - от лета 1982 года. Те же мысли, те же впечатления... Мало что
поменялось. «И все прошло, прошло, прошло!»
*
Только и успеваешь – подумать.
Какое вдруг понимание каторжной жизни! Одно, другое, третье, десятое... Можно ли так тратиться на всё это!
Наверное есть счастливцы, которые считают, что «да! - можно».
Вот он прожитый день – как на ладони. Плотный, короткий, прошедший безвозвратно.
Только и успеваешь, что подумать.
*
«На сто миллионов лет умнее...»
Пытаешься подумать об этом мире через такой несмешной пласт времени.
Или смешной всё-таки?
*
Ощущение времени.
Раз, два, три, четыре – пятница. Раз, два – понедельник. Раз – Новый Год.
«...Потому что жизнь не ждёт.
Не оглянешься — и святки.
Только промежуток краткий,
Смотришь, там и новый год...»
И ещё из БП:
«...Земную жизнь пройдя до половины,
Я очутился в сумрачном лесу...»
Это не оптимизм такой, это ощущение середины пути. Прошлое усохло, уменьшилось в восприятии, а будущего
пока нет, оно ещё никакое.
Чем старше, чем старее, тем прошлая жизнь кажется короче. Прошлое встаёт в памяти будто яснее и ближе.
140

По ощущениям они сравнялись – уже прожитая часть жизни и та, что ещё осталась.
*
Жаль не сам памятник культуры, не какие-то материальные вещи, жаль тот дух прошлого, который в спрятан в
вещах.
Времена быстро меняются. По закону ускорения исторического времени.
Сто лет двадцатого века – это невероятно много. И ничего не остаётся от времени».
*
31.12. Круг чтения.
«Время проходит!» привыкли мы говорить. Времени нет; движемся мы.
По Талмуду.
Это как раз нужно уяснить физикам, у которых время то замедляется, то ускоряется.
Хотя, может быть, это одно и то же.
Как с солнцем: «солнце встаёт, солнце садится».
*
- Как быстро всё прошло!
- А дальше бывает ещё быстрее.
*
Вспомнить что-то. В подробностях. Если удастся. В незначительных деталях, в пустяках. И будто какое-то
волнение от чувства переживания времени как захлестнёт на мгновение. Лёгкими волнами – нахлынет и
отхлынет.
Рубцов ёмче и художественней об этом сказал:
«Сорву я цветок маттиолы
И вдруг заволнуюсь всерьёз:
И юность, и плач радиолы
Я вспомню, и полные слёз
Глаза моей девочки нежной
Во мгле, когда гаснут огни...
Как я целовал их поспешно!
Как после страдал безутешно!
Как верил я в лучшие дни!»

Отношение к времени.
*
Не форсируют события. Ремонт тянется годами. Что-то культурное откладывается до неопределённого времени.
Может быть, до приезда какого-нибудь родственника или приятеля из провинции.
И с работой тоже никто не поторопит. Сдавать в набор, править гранки… Неспешность жизненная.
*
Никогда не «дрожал над временем». Не впадал в панику от его быстротечности. Оно уходило, сыпалось как песок
сквозь пальцы. Или как колесо катилось. Медленно. Колесо времени. Не замедляя и не ускоряя ход.
«Ну что ж...» - не знаешь, чем продолжить. Просто вздыхаешь.

Будущее.
*
Жизнь развёрнута в будущее. Будущее – почти синоним бесконечного. Поэтому всегда ощущение бесконечности
жизни. Привычка жить в бесконечности. В вечности.
*
Будущее рвётся вперёд из вязкого, тянущегося, нудного настоящего.
*
Впечатление, будто заканчивается время. Кончается настоящее, вот-вот настоящее перейдёт в будущее.
А будущего как раз и нет. И никто не знает, наступит ли оно.
Пустота. Белая, молочная, туманная вместо будущего.
А может быть, оно именно так и должно выглядеть?
*
«Будущее? Привыкнут к новым проблемам. Будут с ними жить».
141

*
Наверное всегда можно подумать, что осталось еще целых десять, положим, лет. Это всегда много.
Или поменьше. Пять лет.
Или еще меньше, но достаточно продолжительно: не совсем завтра.
Так и живут. В относительном утешении.
*
У будущего несомненное превосходство над настоящим. Как у молодости перед старостью.
Будущее-молодость будто обогнало на подъёме прошлое-старость и теперь с улыбочкой и самодовольством
поджидает наверху запыхавшихся предков.
Торопливое, спешащее, неудержимое будущее.
*
«Когда всё ломается и выбрасывается на твоих глазах... Даже если это не твоё. Но это на твоих глазах. И тебе
видно, как всё гибнет, – люди и их мир. Жизнь торопится перевернуть страницу. И эти люди – на краю своего
времени. Будущее не берёт их с собой. Они остаются со своим скарбом посреди дороги. Им нет места. Там
нужны здоровые и бестрепетные. Но они этого ещё не могут принять и понять. Не могут понять, что мир уже не
их». \
*
Не знаешь, что будет дальше. Не можешь придумать ничего удовлетворительного. По молодости и не сильно над
этим задумывались. Впереди простиралось обширное, неопределённое, заманчивое будущее.
Люди до определённого времени живут этим будущим, не детализируя его, не расписывая по пунктам.
Жизнь по пунктам была с самого начала. Потом пункты – школа, институт, квартира, жена, дети, работа и т.д. –
закончились. И что дальше?
Что там - за дымовой завесой неясного, туманного будущего – и знать-то не хочется. Преждевременно.
*
Кризис возраста. «Недостижение».
Будущее уже не отложишь. Всё. Что есть, то есть.
*
Как всё сократится когда-нибудь. Сократится в ничто. Ни одной сегодняшней мысли не останется. И будет
странно и жалко, что всё так странно и жалко. И прошло.
*
Вглядываешься. Пытаешься увидеть что-то будущее таким же точно образом, как видят какую-нибудь
перспективу пейзажную или городскую. Общо, одним впечатлением.
Если бы появилась уверенность в этом будущем! Всеобщем, естественно, а не лично-частном!
*
- Маленькая, едва различимая лазейка в будущее – это их писания. Так им кажется.
- Что они забыли в том будущем!
- Если разбираться, они и сами не знают.

Тайна.
Тайна времени. Её не «обдумать» до конца… Сколько ни вглядываешься в старые фотографии улиц, по которым
ходил когда-то, сколько ни пытаешься осознать даже самое простое, например, то, что эти улицы существуют и
сейчас, сию минуту, это остаётся чем-то непостижимым. Как время. Можно сказать, что это и есть фотографии
времени. И хотя все фотографии разные - разные города, времена - понимаешь, что это фотографии одного и того
же - времени. Запечатлённое время.
Трепет времени.
Им не жалко этого. Прошлогоднего снега. Этих бесчисленных мелочей, из которых складывается жизнь.
Отзывающихся в душе сладкой болью. Это не хочется называть «сентиментальностью» - этим ярлыковым
словом. Но, конечно же, это она самая - чувствительность ко всему, что связано с памятью, с чем-то,
позволяющим или заставляющим ощутить на краткий миг напряженность необратимости времени. Ощутить
«трепет времени».
Единица измерения.
«Вагон – единица измерения времени». Наверняка кто-то где-то уже так сострил. Это же само напрашивается.
Шурик.
142

«Феномен Шурика». Мы видим студента Шурика из кино. И вот он, этот Шурик, артист Демьяненко, уже старый,
обрюзгший, с мешками под глазами. А вот он уже в гробу. Тот самый студент Шурик. Из того летнего, лёгкого,
внешне почти не изменившегося за несколько десятков лет мира. Те же хрущёбы, почти не поменявшиеся моды,
узнаваемые улицы, совсем близкий быт...
Обозреваемая краткость жизни. От сих до сих. И это как на ладони. Вот он целует девушку, дурашливо машет
головой, вот ему ещё жалко птичку, у него молодое губастое лицо... Солнечный мир. Киномир. И наши поспешно
прожитые шестидесятые такими и кажутся - солнечными, летними, яркими, беззаботными. А те будни, в которых
мы просыпаемся, по контрасту со снами и кино, кажутся серыми, непроглядными, как кадры милицейской
хроники из «600 секунд». И всё это бросается в глаза, всё это наполняет душу тихой паникой. Чем мы заняты?
Почему это самое главное - эта моментальность - не заботит нас больше всех остальных проблем…
Что-то отчаянное всегда было во всех ролях Демьяненко. Во всех, кроме роли Шурика.
Чеховское время.
*
Чехов упаковал своё время так, что теперь мы не можем представить реальной жизни того времени. Только и есть
что чеховские картинки, разговоры, типажи, характеры… А те, что прожили свои жизни… И от них - только
слова из чеховских пьес. То, что они могли произносить эти самые слова, веришь. Говорить, даже думать так…
Сиюминутно. Ничего ведь не сказали о жизни, что бы прояснило её. Так-то и мы продолжаем говорить и думать.
И Чехов – подтверждение бесполезности нашего говорения. Жалкой неспособности нашей мысли додуматься до
чего-либо стоящего. К чему новые книги, пьесы, фильмы!
Кого-то это останавливает. А кто-то и не пытается об этом думать. И достраивает проседающий мир новыми
творениями. Они просто живут, просто воспроизводят свою жизнь в произведениях искусства. Не пытаются
объять необъятное. У них есть профессия, они должны работать по профессии. Тут уж хочешь - не хочешь, а
надо. Надо воспроизводить бытовые и умные разговоры, выдумывать образы, сочинять обстоятельства,
биографии, характеры, придумывать композиционные и фабульные штучки, стремиться «найти своего читателя»
и ещё много, много нужных в профессии вещей. Не думая о Чехове, Толстом и пр.
*
Иногда в более-менее благодушном состоянии духа допускаешь, что каким-то образом, в каком-то хоть виде все
эти авторские старания могут кому-то когда-нибудь понадобиться.
Конечно, при условии, что этот мир останется хоть чуть-чуть прежним.
Но вот тут-то и возникают неприятные вопросы.
Не очень веришь в то, что у нас, как у героев Чехова, есть впереди время для улучшения нашего мира - эти
озвученные Вершининым и Астровым временные ориентиры:
«Через двести, триста лет жизнь на земле будет невообразимо прекрасной, изумительной». Вершинин.
«Сел я, закрыл глаза - вот этак, и думаю: те, которые будут жить через сто-двести лет после нас и для
которых мы теперь пробиваем дорогу, помянут ли нас добрым словом?»
Как-то не получается из сегодняшнего дня так же простодушно заглядывать в будущее и загадывать какую-то
«невообразимо прекрасную, изумительную» жизнь.
Наоборот, сломы эпох, крушения вековых представлений о жизни людей на планете Земля, чему был свидетель
ХХ век, поубавили оптимизма. Так что скорее предполагаешь что-то невообразимо худшее и безнадёжное.
Куда уж с таким непредсказуемым будущим этого мира что-то загадывать о судьбе пустяков, вроде свидетельств
существования и поисков понимания сути от какого-то совсем незначительного, безвестного автора!
А вот ещё один разговор о времени.
«Треплев ...О вы, почтенные, старые тени, которые носитесь в ночную пору над этим озером, усыпите нас, и
пусть нам приснится то, что будет через двести тысяч лет!
Сорин. Через двести тысяч лет ничего не будет».
Но это уже и не чеховское время. И даже не совсем человеческое.
Это какое-то несколько легкомысленное, декадентское, надо полагать, баловство.

Точность.
«Завтра с утра…» «Приходите после обеда». «Встретимся во второй половине дня». И так далее.
Советский, Российский стандарт деления делового времени. С точностью до «полу-дня».
Швейцарское время.
143

Зачем нужны дорогие швейцарские часы, когда у любого прохожего можно узнать сколько времени? Это еще
мисс Фицфесенден (Эпифания Оньисанти ди Парерга) заметила.
А еще время можно узнавать по радио, на канале СТО, в компьютере, в автомобиле, на башне городской думы…
Да мало ли. И нужна ли уж нам такая швейцарская точность в определении времени - да еще на протяжении
столетий - которую обещают производители этих брегетов? Да никогда люди не будут жить с такой точностью.
Солнце садится. Пора скот загонять. Летом позже, осенью раньше. Петухи горланят. Опять же коровы не
доенные мычат. И самому на двор хочется. Вот и вся Швейцария. Альпийские колокольчики.
Начало века.
«Она постареет в двадцатые годы». В этом, конечно, ничего провидческого нет. Но то, что такое приходит в
голову, будто даёт ощущение понимания происходящего.
Это ощущение само по себе глупое. Но его привязываешь к текстостроению. Оно призвано как-то помогать
описанию некоторых сущностей.
Итак: «Она постареет в двадцатые годы. Солнечным весенним утром она будет сидеть на кухне и не торопясь
пить кофе. Уже минет толстый кусок двадцать первого века. Это как утепление, прослойка. Вроде бы уютней
себя чувствуешь. С одной стороны эта прослойка, с другой - впереди еще неопределённо много времени. Утро.
Солнце. Кофе. И из её окна хороший вид…» (ВПА).
Дом на Достоевской.
Как и все дома на этой улице - обшарпанный, пропыленный, облупленный…
Обрывки разговоров старушек, стоящих с палочками у темной парадной:
«До войны я знала одного мужчину…» «Когда в сорок первом в этом доме…»
Жизнь дома на протяжении этих шестидесяти с лишним лет. Вряд ли эти старушки могли бы написать об этой
жизни. Сколько ж им лет получается?
Летопись дома. Въезжают и выезжают соседи, умирают, рождаются… Перекрашиваются стены, меняются трубы
отопления, перегорают лампочки… Старятся люди. Все проходит без следа…
Если бы можно было осознанно прожить такой срок в этом месте, видеть все это, фиксировать. Чуть ли не
бесстрастно.
Прошлое.
*
Отдалённое прошлое уже утопталось, уплотнилось, почти окаменело. А в недавнее прошлое проваливаешься,
вязнешь в нем.
*
«Вот мы ходили в бассейн…» Пустяки прошлого. Отпечатывается прошлое, обыкновенное, пустячное, и будто
оно уже имеет какое-то значение, как-то откликается.
*
Вернуться в прошлое можно только в Word`е.
Реальная машина времени. На несколько шагов. Вернуться во времена, когда еще не сказано было неправильное
слово, не высказана злая мысль…
*
Время, протекшее от плоскости живота юношества. Время протекло. Бытовое время.
*
Жалко всякую «уходящую натуру». Человечество с этим живёт. Каждое поколение жалостью оглядывается на то,
что утрачивается на их глазах, исчезает бесследно с лица земли, а потом и из памяти людей.
Эта жалость рассеивается в космосе мироздания. Понятное дело – «как утренний туман».
Почему-то в качестве примера как-то вспомнились хороводы в русских деревнях 19 века. Что-то
полулегендарное для современного человека, известное больше по костюмным фильмам из старого быта.
Это уже так далеко, что кровной и пожалеть некому.
Это как на очень старом деревенском кладбище, заросшем кустами так, что крестов не видно.
Нравы, обычаи, традиции, бытовые вещи, слова, говор...
Что уж говорить о личном прошлом обычного человека в виде альбомов фотографий, магнитофонных записей
голосов ушедших родственников, писем, поздравительных открыток, отслуживших свое документов...
Ушедшее прошлое еще существует в воображении памяти. До него, кажется, можно дотронуться – только
протяни руку.
Все это не удержать, конечно, не взять в будущее...
Вот и жалко.
К этому сколько ни привыкай - за жизнь не привыкнешь.
*
Машина времени. Чтобы побывать в разных временах и убедиться, что ничего не меняется.
*
Проецирование прошлого на будущее. А время имеет свойство обрываться.
144

«Распалась связь времён», - «как сказано в одной прекрасной книге».
Прошлое оборвалось. Прошлое не продолжилось. Будущее не случилось.
*
Схлынула эпоха со всем своим содержимым – с печатными изданиями, модами, техническими устройствами,
понятиями, стереотипами, страхами, ожиданиями, надеждами...
Пришло будущее.
Которому уготована точно такая же судьба.

Мы и не мы.
Катится за окном время. Движется, ни на мгновение не останавливаясь, современность. Превращаясь в прошлое.
И мы оглядываемся. Хватаемся за уползающее в прошлое настоящее.
Это мы. Сколько нас таких?
Есть и не мы. Пространство и время наполнено безоглядными людьми.
Лето.
Сейчас быстро разменяем лето на отпуска, выходные, прогулки, погожие деньки… Разменяем и потратим.
Структурирование.
*
Деление, или, может быть, структурирование времени жизни на важные отрезки.
Дошкольное время, школьное, институтское, один ребенок, второй...
И вот открывается открытый, бесструктурный простор старости. Простор ли?
Никаких разграничений, никаких промежуточных ориентиров до самого того самого, что в самом конце.
Пустыня. Здесь мало людей. Одинокие фигуры. Бредут, ковыляют испуганные старики. Идут к горизонту
времени.
*
Структурирование времени. Секунда, минута, час, день...
Аванс, зарплата... Встроились-таки в структуру времени.
В этом, конечно, есть что-то противоестественное.
С тем и живем.
*
Жизнь по кругу. Утро, вечер, утро, вечер…
Дня и ночи не замечают. Дня нет – только что было утро, и вот уже дело к вечеру.
А ночью спят.
*
Жизнь свою люди как-то привыкли делить на крупные, по меркам отведённого им судьбой времени, куски - на
десятилетия.
«Ему пошёл седьмой десяток» - например. Или: «Восьмой десяток разменял».
И это не просто так. У каждого десятилетия своё лицо. Каждое десятилетие - это новое качество в жизни
смертного человека
И век тоже как-то привыкли делить на десятилетия. Так наверное интересней.
Шестидесятники, «сороковые, роковые...», «святые 90-е» и тому подобное.
Каждое десятилетие – как виток некой временной спирали. Это похоже на извилистую, закрученную
серпантином дорогу в горах. Два соседних участка дороги кажутся совсем рядом, но на самом деле отделены
друг от друга несколькими километрами пути.
Сколько человеку таких витков отмеряно? Семь, восемь? Редко больше.

Диалоги о времени.
*
- Вот уже и не первое мая!
- И вот уже ни сирени, ни мая!
*
- Все на свете кончается.
145

- Особенно выходные, праздники, каникулы, отпуска…
- Лето, грибной сезон…
- Ну, ещё молодость.
- И так далее.
- И это тоже, конечно. В конце концов.
*
- В самом деле! Будто не замечаешь времени! Будто живёшь вне времени!
- Что пользы замечать! Только расстраиваться.

Притча.
- Притча про то, как воробей раз в миллиард лет прилетал на алмазную гору размером с Джомолунгму и два раза,
поводя головой, чистил клюв о вершину горы. Наверное можно все же высчитать, сколько лет будет длиться это
«мгновение вечности». Надо только понять, что физически означает это движение клювом, сколько атомов или
молекул будут сноситься во время этого действия.
- Зануда!
- Ну, почему же! Впрочем...
- Есть разные варианты. Можно еще сказать: «когда погаснут все звезды на небе, тогда пройдет одно мгновение
вечности».
- Ты знаешь, это будет все-таки менее продолжительное «мгновение вечности», чем в предыдущем случае. Не
правда ли?
- Зануда!
Структурирование вечности.
*
Вечные души. Жизнь структурирует бесконечность жизни души. Чтобы не было скучно однообразие вечности.
*
Казалось, это будет длиться вечно, а в действительности вечность свернулась в каких-то два-три года.
*
Слово «вечность». От частого употребления, особенно церковниками («обретёт вечность», «вечное блаженство»,
«вечная память»…), оно кажется нестрашным. Привыкаешь. А попробуй вообразить те 10 миллиардов лет,
которые остались Земле до погасания солнца! Не вообразить, не натянуть воображение на болван этого отрезка
времени. Не перетащить через эту пропасть ничего из реалий сегодняшнего дня. «Десять миллиардов лет от
рождества Христова». «10000000208 лет со дня рождения Пушкина…»
*
Молодость. Впереди была вся жизнь – практически вечность.
Потом было напряжённое преодоление этого кусочка вечности.
И вот уже, очевидная вещь: почти ничего не остается от той будто бы вечности.
*
Уходят от нас в вечность. И от себя тоже уходят туда же. Жизнь посередине вечности.
Хоть что-то определенное можно сказать о вечности. У нее есть середина. Всегда.
*
"Пока мы полагали, что Вселенная имеет начало, роль создателя казалась ясной, - пишет Хокинг в книге
"Кратчайшая история времени". - Но если Вселенная действительно полностью автономна, не имеет ни границ,
ни краёв, ни начала, ни конца, то ответ на вопрос о роли создателя перестает быть очевидным".
А если мы не «полагаем, что Вселенная имеет начало»?
Это самое интересное и головокружительное.
Недавно: «жизнь существовала всегда». Она только сворачивалась или разворачивалась до самосознания
вселенной.
А тут еще один – новый, необычный – подход. «...нет нужды знать начальное состояние Вселенной. Ее, по
словам Хокинга, нельзя ни создать, ни разрушить. Она просто есть».
Наверное физикам было удобно понимать вселенную по частям. Вот они отмерили себе кусок вечности и
бесконечности, занимаясь большим взрывом. Думали, что так проще. Наверное проще. А может быть, и
единственно возможно заниматься наукой. Вычленение задачи. Это всякие там ненаучные схоласты задаются
праздными вопросами о том, что было до того, о том, как это, когда «вечно» и «бесконечно».
А это как понимать и принимать?
«...вернуться назад во времени до Большого взрыва невозможно - его просто не существовало».
А что же Создатель? Не было библейского творения – это полбеды. Еще ЛН не принимал Бога-Создателя. Это
нормально. У Бога и так дел хватает. Наблюдать за этим миром. Зачем ему отвечать за то, что он будто бы создал!
146

Происхождение.
- Может быть, жизнь – из вечности. За вечность чего только не может быть!
- Хороша вечность! Если мы такие еще примитивные! Мы за вечность дошли только до такого вот состояния.
То, как будет.
Пройдёт миллион лет. Не останется ни русских, ни украинцев. Высохнут моря. Что-то еще произойдет на земле.
Невообразимое. Люди еще не жили так долго на земле – не могут вообразить, каково это. Но они знают, что все
на свете сначала портится, разваливается, превращается в прах, потом исчезает с лица земли.
А дальше можно по Чехову:
«Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские
звезды и те, которых нельзя было видеть глазом, словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный
круг, угасли... Уже тысячи веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа, и эта бедная луна
напрасно зажигает свой фонарь. На лугу уже не просыпаются с криком журавли, и майских жуков не бывает
слышно в липовых рощах. Холодно, холодно, холодно. Пусто, пусто, пусто. Страшно, страшно, страшно».
Квартира.
- Мы вселились сюда десять лет назад. Прожили эти десять лет... Относительно легко. Всё еще было пока на
подъёме. А та старушка! От которой досталась квартира... Которой десять лет назад было уже под восемьдесят!
Ходившая и тогда по улице с ходунками! Что эти десять лет для неё?
- Одиннадцать лет.
- Неважно! Что тут скажешь!
- То, что эта старушка могла поместиться со всем остатком положенной ей жизни в эти десять.
- Одиннадцать.
- Тем более! Уложиться. Без остатка.
- Наверное.
- Жизнь разворачивается перед каждым, как свиток. И мы читаем его. И нельзя забежать вперёд. Всё дадут
прочитать и посмотреть.
- Да, всё по порядку. В своё время.
«В поисках утраченного времени».
*
Прустовское утраченное время совсем не похоже на утраченное время, положим, Олеши, Катаева.
Они тоже любили это дело – искать утраченное время.
Кто ж не любит!
У каждого своё и по-разному утраченное время.
Все тратят время.
Вот и этот совсем неизвестный автор - туда же! Со своим неизвестным, да еще и утраченным уже временем.
*
«В поисках потраченного времени».
*
«Гимнаст и Мальчик» Пикассо – 35 млн., «Подсолнухи» Ван-Гога – ещё больше.
Платят за кусочки сохранённого времени.
*
Один-два хода. По жизни. Махаешься вёснами, годами, десятилетиями. В некоем оцепенении. Ждёшь эти
положенные тебе один-два хода. Дождёшься ли?
*
ТВ. «Время исчезает. Все живы…» Время остановлено.
Кажется, будто найден способ, как это делать. Кажется.
*
Цепляешься за уходящее время. Дотягиваешься до давно прошедшего. Ищешь в этом какой-то смысл.
Ищешь то в одном, то в другом объяснения тому, что есть.
*
«Сорок секунд терять на перекрёстке, ожидая зелёного света!»
Терять? Можно потерять что-то, что у тебя было и вот не стало. И сорока секунд на перекрёстке, действительно,
не стало. Но их бы не стало и в другом месте при других обстоятельствах.
Деловые! По недоразумению. В повседневности разве имеет значение, где обыкновенный гражданин теряет своё
время! На перекрёстке, в метро, по дороге на службу... Время всё равно теряется. Время жизни.
147

Но ведь спешат! И авто торопятся, бибикают друг на друга, если кто замешкался впереди.

Времена.
*
Настоящее, безжалостное по отношению к своему прошлому.
Оно еще встретится со своим же будущим! Таким же безжалостным.
*
«Время больших ожиданий».
«Время благих ожиданий».
«Время дурных ожиданий».
*
Время пачкать посуду и время её мыть.
*
Внуки.
Они не замечают стариков. Думают, что им по их стариковству положена старость. Пришли в мир, когда старики
уже были стариками.
Времена? Для старости они всегда тяжелы, а молодости всё по барабану. Вот и всё о временах.
*
«Придёт время...»
А время всё не приходит.

Триста лет.
Неинтересная окраинная улица. Утро. Идет снег. Проносятся машины по дороге.
А тысячу лет назад здесь стоял лес. Да нет, еще каких-то, может быть, триста лет назад!
Было тихо. Только с лёгким шорохом падал колючий снег.
Сроки.
У всего - свои сроки. Но в обыденности сознание и подсознание эту очевидность упорно не принимают как
очевидность. Мир медленно меняется. Что-то уходит на наших глазах. Но как это вместить в обывательское
понимание!
Этот город построен надолго. Но и у него есть свой срок.
Вот у камней гранитной набережной срок службы четыреста-пятьсот. Пока не растрескается, рассыплется,
сотрётся рапакиви плит набережных рек и каналов.
А есть ещё путиловская плита, пудостский камень и другие природные материалы, из которых строили город. У
них срок жизни ещё меньше.
Что же будет потом?
Поживём – увидим.
Тысяча лет.
- Тысяча лет впереди... Этого всем хочется. Тогда хватит времени и досуга... Что-то спасительное найти,
сочувственно понять, оценить...
- Досуг? Смешно! У жизни не ослабевает напряжение. Мир живёт даже сверхнапряжённо. «На грани нервного
срыва». И даже в лёгком помешательстве. Часто - как на корабле в шторм с пробоиной в борту. И представления
о тысяче будущих лет, как о чем-то, что даст возможность неторопливо и вдумчиво заниматься устройством
этого мира, в том числе, за письменным столом, - это все иллюзия, благоглупости...
- Но без тысячи лет вообще ничего не будет!
- Ты как Шура Балаганов, которому для счастья нужна была, уж не помню, какая, но убогая сумма.
- Шесть тысяч четыреста рублей.
- Ну вот!
Можно.
148

Можно идти и думать. Пока еще есть время. О чем угодно думать. О городе, о погоде, о превратностях судьбы, о
литературе, о мире, в котором живёшь... Пока еще остаётся время.
Молодое время.
*
У них есть время сидеть в кафе и разговаривать. Молодое время.
А для сигареты в изящно отставленной ручке есть запас здоровья. Молодого.
*
У них есть время! Самое большое богатство. Оно вмещает в себя все остальные возможные ценности этого мира.
«Не дрожать над каждым днём – вот уж этого навалом».
И не дрожат.
*
На тех улицах всё казалось таким долгим, нескончаемым. Эти старики на скамейках. Они говорили о чём-то
неинтересном для нас. Они появлялись каждую весну. С ними ничего не делалось. Как и с домами, деревьями,
скамейками, песочницами…
Когда что-то менялось всё-таки, это казалось случайным, почти не нарушающим установленный порядок вещей.
Такое это было время. Даже не «молодое» – «детское».

Время – как пространство
Схоластические, конечно, рассуждения о времени. О времени – как своего рода пространстве.
«Возрастное пространство». Когда какой-то временной период помещается в одном ощущении.
Будто перед человеком – физически вполне себе ограниченное пространство.
Прошёл, отмерил шагами всё это казавшееся прежде необозримым пространство. Помещение, ангар, зал – все
годится.
Страшно оглянуться! Что уж говорить о том, что впереди!
Упираешься – взглядом еще только, не буквально, - в совершенно отчётливо ощущаемые пределы. Уже видна та
самая казавшаяся такой далёкой стена, а в ней где-то там - дверь на выход.
Некоторые считают это временное пространство в какой-то мере поддающимся расширению.
Так и говорят: «раздвижной и прижизненный дом». По-разному бывает. А может быть, это не совсем о том же
И все же, раздвигай не раздвигай, из этого дома выходят в конце концов в никуда. И понимаешь, что там именно
то самое «никуда».
«Умники и умницы».
На стене школы на Социалистической неизвестные пачкуны оставили надпись:
«Моложе, чем сейчас, вы уже не будете».
Кому это? Своим сверстникам, конечно. Они, как собаки, видят в мире только себе подобных.
Но и всем прочим. Всем, кто живёт в необратимости времени!
Мистер Блум.
«На 8-минутном поезде приехал на Старую Деревню».
«Что это под ногами? Уже соль насыпали! Раньше снега и гололёда!»
Это мистер Блум разговаривает сам с собой.
Это Блумовское бормотание... Преследует. Хочется всё проговаривать. Всё подряд! Буквально!
Когда эти факты повседневности - отдельными вкраплениями и привязаны к дате, это через какое-то время
может цеплять. Даёт ощущение быстротечности и невозвратности прошедшего. Какой-нибудь пустяк текущей
действительности отошёл в безвозвратность прошлого. Как умер.
Нечто подобное в «Каталонии». Письма на старых открытках о прогулках по городскому саду перед службой или
о выпавшем накануне снеге, под которым гнутся ветки деревьев. Это накануне случилось уже больше чем сто лет
назад. Но все равно накануне.
То, что остаётся.
То, что остаётся от времени. Что-то из «прекрасного».
Музыка, литература, живопись, архитектура, кино, театр...
Всё остальное только обслуживает рождение и пребывание в веках прекрасного.
Призрачные заслуги политиков, деловых людей, чиновников, не говоря уже о простых гражданах. И ничего с
этим порядком не поделать.
149

Можно не замечать.
Циолковский, судя по тому, что он написал в своей книжке, спокойно относился к времени. И наверное не только
в силу своих космическо-философских взглядов, а ещё и потому, что у него было дело, которое всегда было
главнее всего остального в его человеческой жизни. Он не замечал времени в его бытовом измерении.
Время можно не замечать!
Чем-то в этом смысле на Циолковского был похож и Алексей Лосев. Время для них - что-то вроде поезда. Они
вошли в него, поезд довёз их до какой-то определённой станции, и они вышли.
Они вышли, дело, занимавшее их всю жизнь, их понимание, их мысли были при них. Что им до того, что поезд
ушёл дальше уже без них!
Такое простое отношение к времени.
Время в музыке и литературе.
*
Может быть, только музыка может выразить время так, что слушатель через много лет после написания музыки
будто ощущает это ушедшее время.
Шостакович, Рахманинов, Прокофьев, Стравинский, Малер... Музыке это удаётся. Несомненно.
Литература за ними не поспевала. Разве, может быть, что-то, в чем-то, как-то… Т.Манн в «Волшебной горе».
Да и тут отчётливые музыкальные ассоциации. Что-то соотносимое с музыкой. Но это начало века. Это Малер. А
дальше? Авторы не слушали музыки. Не подмешивали музыку к литературе.
*
Малер, симф. № 2, Отто Клемперер.
Может быть, потому, что это именно Клемперер – такое впечатление от музыки. Она будто что-то обобщает в
европейском человечестве конца 19 века (1894 г.).
Здесь, кажется, есть всё чтобы почувствовать то время, будто открывается возможность через эти звуки заглянуть
внутрь того оставшегося в прошлом мира.
Уже писалось о том, что через Малера можно чувствовать ту эпоху на рубеже веков. Он как никто другой
отвечает за то время – конец 19 – начало 20-го веков.
Почему-то именно Малер. Во всей полноте и основательности.
И он будто говорит это людям. Внушает им своё понимание.
А может быть, это Отто Клемперер?
*
Начало ХХ века - это несомненно Малер. Больше, чем кто-либо другой.
Музыка, привязанная к конкретному времени.

Время аквариума.
Какой-то молодой папаша несёт по улице только что купленный в магазине зоотоваров аквариум.
Он проживает такой вот период своего жизненного цикла.
Аквариум, конечно, не серьёзный, любительский.
Петя пережил этот период два года назад. Тоже шёл по улице с таким же аквариумом. В подарок сыну.
Петя как герой фантастического фильма, который вернулся в прошлое и увидел там себя.
И этот «другой Петя» ещё не пережил этих двух лет, идёт озабоченный, удовлетворённый, закончивший важный
этап важного дела. Он ещё ничего не знает про будущее. Он наивнее Пети на целых два года.
Отрезки времени.
Часы. В каждом человеке. Время тикает. Невидимое время. Отмеривающее. Какую-то совершенно реальную
длину. Отрезки прямой. Отложенные на шкале времени.
Время совпадений этих отрезков. Они - рядом. Потом вдруг один отрезок заканчивается. А другие отрезки
продолжаются дальше в будущее. Шкала, ось времени продолжается.
А чьё-то время истекло.

150

г1
Город

Город.
*
Влюблённость в дома и в улицы. Это не запрещено. Это так же как тогда. Сладостно и больно… Чувство
защищённости. Мир, который устраивает. Ощущение безопасности, ощущение «дома». Находишь такие места.
П-кий пер., З-кая улица... Выстраивание мира, не вызывающего отторжения. От этого всегда шло, с этого всегда
начиналось. Это первая забота. Не идеализация, конечно. Что-то другое… «Поэтизируют», так называемый, С-П.
Блока. Или С-П. Достоевского. Поэтизируют и идеализируют.
Этот мир героев Ф.М., пространство их мыслей, их ночных разговоров, их отчаяния и успокоения. Место
обитания их душ. Они не преодолевают город, они освящают эти каменные улицы, обшарпанные парадные,
загаженные подворотни своим здесь существованием. Привычка жить в этом городе.
*
Жизнь в С-П. Жизнь, вызывающая лёгкое недоумение.
Переключаешься от сосредоточенности на внутреннем и вдруг видишь этот город, видишь некоторую
бестолковость его жизни...
Очнёшься от себя и вдруг видишь людей, дома, трамваи, низкое небо...
Вдруг начинаешь всё это разгадывать, о чём-то догадываться. Недоуменно и даже подавленно.
*
У него амбиции всегда были только на четвёрку. Поэтому – Л-д. А не пятёрочная Москва».
«Город на четвёрку».
*
Невский. Кафе, рестораны, бары, сувенирные лавки, так называемые, «бутики»...
Всё ярко, стильно, всюду молодёжь. Туда страшно заходить.
Чувствуешь себя деревенщиной. Старой деревенщиной.

Фаберже.
Ненужная роскошь. Отделка мрамором здания «Фаберже». А может быть, это только кажется, что это ненужная
роскошь. А если бы только нужное, отмеренное, функциональное? Что бы осталось от великих городов? И от
великой архитектуры? Всегда находились те, что «с жиру бесились». Что делать со здравым смыслом?
Меценаты.
Разнообразие архитектуры. В центральных районах. Купчики. Всё - на их кровные. Они отстегивали на то и на
это. Они делали что-то тяжелое, требующее физических усилий и усилий воли, что могут делать только такие
люди - с крутыми бычьими шеями и толстыми пальцами. Крутые, суровые... Работа по держанию этого
расхлябанного, «долбанного» мира в кулаке. К ним испытываешь некоторое уважение.
Жанровая живопись.
Вечер. Неубранный снег на тротуарах. Ходишь как по пляжному, глубокому песку. Ещё не замершее оживление
на улицах. Ездят во всю машины, торопятся прохожие, дети с тяжелыми портфелями неосторожно выбегают на
проезжую часть…
Дерутся и бранятся «поганками» две молодые женщины: продавщица из пивного киоска и пьяная
покупательница. Бытовая сценка. Жанровая живопись. Сумрак старых мастеров. Вечерняя жизнь города. Полная
непроглядных теней, мелкая, бестолковая, вроде потасовки этих женщин, валящих друг друга в грязный снег и
жанрово, нестрашно колотящих друг друга. Желтый свет фонарей. Золото и бурая темень старых голландцев.
Весь этот корявый, задавленный своей немудреной жизнью народец. Средневековье. Старые бытописательские,
жанровые голландцы или фламандцы. Никаких тебе античных или библейских сцен, никакой величественной
классики, крылатых Богов, древнеримских греков, Персеев и Прозерпин, никаких полуголых девиц, задумчивых
Купидонов, бородатых Марсов и Зевсов, атласных, бархатных, золотошитейных драпировок, пышной пены
постельных принадлежностей. Только людское копошение на неубранных улицах. Ничего не меняется.

151

Квартирообмен.
*
«Я ещё вернусь сюда!» Одни грозятся завоевать Париж, а другим по силам и по стечению жизненных
обстоятельств только и придется, что завоевывать Московский район. На белом коне под Московскими воротами,
на улицу Победы, или на Севастьянова, или на Бассейную в дом с мемориальными досками. Не на членовозе с
зеленым светом и сиренами полиции, а на белом коне.
*
Почти винтовая лестница. Каменная, узкая, вьется вокруг квадратной пустоты. Лиговский, 1… Квартира 5.
Маленький одноподъездный дом с входом под аркой. Четыре этажа в шесть окон. Справа и слева дом зажат
двумя другими домами, более полноценными, выше на один или на два этажа, шире в плечах. А этот, посредине,
как маленький, хилый, затолканный новобранец, испуганно стоит в общем строю на призывном пункте между
двумя молодцами, довольными собой, чувствующими себя гигантами в сравнении с этим «недоделанным с
детства». Полная потеря собственного достоинства, он, и так узкогрудый, весь ещё сжался, чтобы его не
вытолкнули из шеренги или назад или вперед - на всеобщее посмешище. Стоит и с ужасом ждет своей участи, то
ли ещё будет.
На третьем этаже дверь открыла хозяйка. Тоже ждет своей участи - участи своей искаженной, тоже
«недоделанной», уже изнутри, квартиры. Вход в квартиру с кухни, ванна и туалет тут же в выгородках на кухне.
«Американский стиль», - объясняет хозяйка. Фанерный тамбурочек, чтобы смежную комнату превратить в
комнату с отдельным входом. Это как некое «природное» уродство постройки, как-то исправленное не очень
грамотным хирургическим вмешательством…
Но вот и таких «призывают», «признают годными к строевой». «Стены толстые. С Лиговки, прислушайтесь,
ничего не слышно». В самом деле, не слышно. Стены толщиной семьдесят-восемьдесят сантиметров. Окна - как
бойницы.
*
Другое жилье, другие люди... Просмотры... Женщины в домашних халатах. Женское дело... Хозяйки... В этом
есть что-то унизительное. И чем жилье «жальче», тем, понятно, унизительней. В чем только ни живут, в чем
только ни бывают прописаны! Всюду живут, во всех тараканьих щелях и углах. Всё это продается, или может
быть оценено с целью продажи. В/К, Б/В, СФ, СФК, ХР, СТ, ПН, 137, 504... *
Люди из 137 серии. А ведь есть ещё и из ХР и БР.

«Специальные люди».
«Люди недостойные этого весеннего дня, этих улиц».
Коломенская, Воронежская, Звенигородская, Черняховского, Гончарная...
Случайные на этих улицах, вычурные, «специальные», вроде этого панка или тех металлистов, люди. Они какимто образом, не по доброй воле, а по болезненно-противной необходимости вынуждены были выползти из смрада
и мрака своих рэпистских, панковых, хэви-металлических и прочих притонов на солнечные тихие улицы с
простыми серо-желтыми потертыми домами, с покорно ждущими своего цветения корявыми тополями.
Храм.
У храма на месте гибели Александра II девочка лет пяти: «Кто его строил? Бог?.. Сколько его строили? Целый
век? Сколько он здесь простоял?..» Вопросы сыплются. Мама и тётя не отвечают даже. Так как девочка задаёт
вопросы без перерыва. Неужели она всё это хочет знать?
Улица Тюшина.
Дома в четыре-пять этажей. Старый фонд. Стоят пока. Изо всех сил. Черные решётки ограждения на крышах.
Блеклая желтизна фасадов. В подворотнях видны заваленные снегом дворы. Флигеля во дворах ещё страшнее,
чем дома с улицы. Середина марта. После снежной зимы на газонах и вдоль дорог полутора-двухметровые горы
снега и сброшенного с крыш льда.
«Как в блокаду», - сказал старческий голос за спиной.
Упоминание блокады заставило воображение работать интенсивней. Мысль заструилась дальше, как вода в
ручье, после того как из него вынут какое-то препятствие, перегораживавшее поток. Вспомнился Шостакович. Но
не в связи с его Ленинградской симфонией, а в связи с недавней записью про его музыку.
«Не выдумывать запредельные музыкальные миры. А что? Быть на земле. Д.Ш. с этой улицы. Противостоя ей,
но не отвергая напрочь. Даже не переезжая на более тихую улицу. Не затыкая уши. Живя во всем этом».
Именно. Музыка этих улиц. Она такая. Это квартеты, это его прелюдии. Улицы, которым не обещана была
вечность, которые незаметно провздыхали целый свой старофондный век. Улицы, про которые нельзя сказать,
чтó им больше подходит - Санкт-Петербург, Петроград или Ленинград? Музыка, списанная с этих улиц.
Каменных, с корявыми по-зимнему голыми липами и тополями. Пропыленные и прокопчённые окна, выходящие
152

на улицу, кривые, перекошенные льдом водосточные трубы. Голубое небо и грязнокоричнево-жёлтые дома. Под
стать им - лица встречных. Музыка домов. И музыка лиц.
*
Несчастный Тюшин – рабочий-металлист, 1866-1934.
Тянет беспокойную лямку носителя названия переулка.
Это как душу не пускать на покаяние.
С названиями улиц по фамилиям людей – хоть какой знаменитости – возникает сходные ощущения.
Время идёт, всё забывается, без Википедии не разобраться, когда и за что улицу назвали. А часто и
переименовали.
Многим из тех, в честь кого назвали улицу в советскую эпоху, не повезло: улице вернули прежнее название.
Суета сует.

Машины.
*
Город и дороги те же, а машины не те. Машины - продолжения людей. (По В.Шкловскому). Несутся по узким,
мокрым, ухабистым дорогам блестящие, огромные и зловещие как гробы на колёсах иномарки. Продолжения тех
боксёрского вида крепышей, что сидят внутри них и куда-то торопятся гораздо сильнее, чем прочие граждане на
«Жигулях».
*
Ночь. Как в джунглях, когда спросонья вскрикнет и фиоритурно запоёт птица. Может быть, на неё жук свалился,
а она подумала, что это змея. Может быть, это змея ползла по ветке, а ветка хрустнула и испугала раньше
времени птицу... Так среди ночи во дворе на несколько секунд взвизгнет и запипикает какая-нибудь машина,
потом другая, другим голосом. На другой ветке.
*
Как черные тараканы тихо расползаются по плохо очищенным от снега улицам бесшумные, обтекаемые
иномарки.
*
«Не заводился шестисотый «Мерседес». «Будь проклят тот день…»
*
«Жирная задница». Вот же оно, то, что называют «жирной задницей». «Крайслер». Широкий приподнятый
полновесный зад. Из старых «Жигулей» на тесной разбитой дороге это хорошо видно.
*
Авто. «Шик. Блеск. Красота…» Смело въезжают в лужи, как избалованные дети богатых родителей смело, не
задумываясь, вышагивают по лужам в новеньких цветных сапожках.
*
Из проезжающих машин с непроницаемо черными стёклами слышен только глухой глубокий ритм вместо всей
музыки.
*
Торопливо, алчно подъезжают к перекрёстку… Это как стихи писать. Вся дурость наружу... Свободный полет.
Орлы. Ястребы-перепелятники. Коршуны… Не видят стыдного. Они как все. Стадо машин на перекрёстке. Стая.
*
«Волга» с криво ухмыляющейся мордой капота. Будто после пластической операции, когда кожу на затылке
стягивают узлом. И глаза-фары как-то напряжённо натянуты на скулы. Старушка «Волга».
*
Торопливые автомобили. Постоянно в какой-то суетливой взвинченности. Понятно было бы: «и куда-то все
спешат такси», но эти – все поголовно, особенно грузовики. Везут народно-хозяйственные грузы. Нервно,
неудержимо. Дорога задаёт этот суетливый ритм.
*
Символы состоятельности. Им не хватает места на проезжей части, от них не пройти по тротуару. А
благосостояние всё растёт!
*
Не убожество это разве? – авто на тротуарах. Свидетельство благополучия, успешности, благосостояния брошено
на тротуаре слякотной, переполненной другими такими же «свидетельствами» бесприютной улице.
Гордое своими достижениями достоинство унижено недостаточным достоинством.
*
Хрустнула ветка под колесом бесшумно подъехавшей пузатой чёрной иномарки.
*
У старика «Жигуль» без сигнализации. И поэтому он не пикает брелком, оставляя машину на тротуаре возле
дома. Просто обходит её вокруг, дёргая за дверцы.
Что он думает о своей ржавенькой машине? Может быть, то, что её хватит ему на его век?
153

*
Робкая «Ока». Боится за угол повернуть. Вообще-то поток машин пережидает, но очень уж несмело. Машины
мимо –ж-ж-жих! Потом ещё. Надо, надо собраться с духом и прошмыгнуть этот опасный поворот. Ух как
страшно! Им хорошо, большим и смелым. А если ты робкая «Ока»!
*
Рычит - без глушителя - как танк. И придаёт глупой смелости водиле этого чего-то чёрного, потрёпанного,
забрызганного грязью.
*
Лимузин. Зрелище, странностью напоминающее кошмар. Вдруг как проедет по улице! Наряду с прочими
обычными авто.
Что-то неестественно вытянутое. Как галлюцинация, ни с того ни с сего посетившая пешехода.
Или как если что-то вдруг случилось со зрением.
*
Опять во дворе кто-то хочет завести своё ведро в раннее воскресное утро. И не может.
Зато не угонят.
*
«Взаимопридурки» наконец встретились посредине перекрёстка Разъезжей и Марата. И теперь мешают проезду,
дожидаясь гаишников.
*
Серьёзная, элитная, дорогая машина может и бибикнуть на беспечного, неосторожного пешехода.
Это будет обидно.
Обидней, чем если бы это было от каких-нибудь потрёпанных «Жигулей».
«Сам такой!» - можно было бы ругнуться в этом случае.
А тут – большой, важный человек в серьёзном авто! Наверное VIP-персона.
Ну, что же... «самолюбивый скромный пешеход, чудак Евгений бедности стыдится, бензин глотает и судьбу
клянёт».
*
«Он на цементной машине. Ему можно и на красный свет».
*
Чёрная «Волга» - это уже не круто. Не смешно, а как-то по-постсоветски немного грустно.
И тупо. Зачастую вынужденно. Но всё равно тупо.
*
- Человеку на авто всегда некогда. Психологически. Он подсознательно хочет показать преимущество колёс
перед бесколёсными.
- А если ты по преимуществу пешеход?
- Лучше тебе подождать на перекрёстке, пока не будешь уверен в своей безопасности. И чтобы не унижаться
перед автолюбителями.
- И если начал движение, не зли водителя - переходи скорей! Нервы у него не железные.
- Во-во!
*
Запищала сигнализация, выскочил хозяин. Что-то надо ему сделать с этим авто-томагочи.
Треснуть его по капоту, пнуть в колесо…
*
Огромный чёрный «Джип». И там они сидят. Недоступно. Враждебность к внешнему миру очевидна. Крепость на
колёсах! В одном шаге от танка.
За это накажут всех. В конце концов, всё человечество.
Хотя тут и без «Джипов» хватает, за что наказывать.
Прости, Господи!
*
Садятся в машины. Чтобы спешить. До этого – пока не совершили переход из пешеходов в автолюбителей – они
вроде никуда не спешили. Но автомобиль ведь для экономии времени, для скорости!
Сели в авто и сразу заспешили, сразу им некогда, сразу включаются в игры взаимопридурков.
Важная вещь - психология.
*
Помяли бока друг другу. Жигулиные.
*
Торопливые автомобили. Постоянно в какой-то суетливой взвинченности.
Понятно было бы: «и куда-то все спешат такси», но эти – все поголовно, особенно грузовики! Везут народнохозяйственные грузы. Нервно, неудержимо.
Дорога задаёт этот суетливый ритм.
*
Авто с разбитой нерусской мордой.
Обидели иностранца.
*
Символы состоятельности.
154

Им уже не хватает места на проезжей части, от них не пройти по тротуару.
А благосостояние все растёт!
*
Автомобили на светофоре. Ждут со зверским нетерпением. И кажется, что только из вежливости не давят
проходящих по зебре.
*
Деликатные, нежные звуки из выхлопной трубы. Странный автомобиль! А по виду обыкновенные «Жигули».
*
Машины пешеходов не боятся.
*
У автомобилей сильно развито стадное чувство.
*
«Ока» резко затормозила на перекрёстке, когда загорелся красный свет.
Внутри машины то-то покатилось и брякнуло, ударившись о корпус.
Что и где там может катиться! Но ведь покатилось! И брякнуло!
*
Старый, потрёпанный, какой-то лохматый от грязи «Москвич» у обочины со спущенными шинами.
Так выглядит военная техника времён войны, вытащенная со дна реки или озера.
Казалось, что сейчас из этого «Москвича» первой серии, похожего на немецкий «Опель», достанут заржавевшего,
облепленного тиной Штирлица.
*
- Может быть, пробки на дорогах – это явление чисто психологическое.
- На взаимопридурков намекаешь?
*
«Бестолковый! Считает, что у него есть машина. Горд собой. Считает, что это вот! – машина!»
*
- Если бы у меня была машина, я бы не переживал, когда бы её кто-нибудь помнёт или поцарапает. Это как с
полировкой мебели. Что же над ней дрожать без конца! Пропади она пропадом! Шашкой её, шашкой!
- Поэтому у тебя и нет машины!
*
«Пешеходы! Будьте умнее автомобилистов!»
*
«Не нравится, когда улицы замусорены машинами».
*
Машины в час пик. Как стадо крупного рогатого скота. Заполонили всю дорогу, мычат... Стадо – оно и есть
стадо!
И надо бы всем автомобилях установить разные – в зависимости от марки, размеров, мощности двигателя –
клаксоны, которые звучат по-звериному: коровы, лошади, ослы, слоны, козы, бараны...
Как раз для полноты ощущений от вечерних пробок на улицах.
*
«Мерседесов» понаставили! По двору не пройти!»
*
«Майбах» с номером 001 в медленной пробке на улице Правды.
Maybach (МФА: ˈmaɪ.bax) — немецкая автомобилестроительная компания, известная, прежде всего[1],
производством эксклюзивных и дорогих автомобилей высшего класса.
Какое крутое унижение!
*
Надя - Ане, показывая на ржавый, разрисованный микроавтобус со спущенными колёсами, стоящий на обочине:
«Обиженная машинка. Развалится скоро».

Новостройки.
*
Новостройки на Юго-западе... Хочется смять всю эту архитектуру и слепить из неё что-то новое, не такое
беспокоящее. Не можешь сформулировать, что именно внушает беспокойство... «Вафельные» панельные
прямоугольники, белье полощется ветром в черных ячейках лоджий, одинаковость, сближенность, почти без
зазоров, быта огромного людского улья. И всё это на пустом пространстве.
«По мшистым топким берегам... белеют дома 137-й серии... здесь и там». Город на болоте.
*
155

Пятиэтажная тоска в этом районе города.
«Как стремительна жизнь
в черно-белом раю новостроек...»
В 1962 году эти хрущевские пятиэтажки и были новостройками.
*
Борьбу с хрущобами нужно дополнить борьбой с тополями – этим наследием казенного, чиновничьего
социализма.

Ледоход.
Ледоход на Обводном канале. Оказывается эта черная угрюмая вода на дне высоких гранитных берегов течет. У
канала повадки реки.
Город в 90-е.
*
«Сколько неблагополучного народа на Лиговке. Простого и неблагополучного. Поэтому и простого, что
неблагополучного. И неблагополучного, потому что простого. Это неразлучная парочка. Стоят, закусывают, на
парапете перехода у выхода из метро. Ненормативная лексика...
У пропойных бабулек - семечки, сигареты, желтая пресса... Но зато вкусно пахнет с соседнего хлебзавода.
Смольнинского.
Бедный, помятый народец со своими беспородными, многопородными или худопородными собаками. Их тоже
надо выгуливать. По дороге заглядывая в урны. Ветер, как судьба, толкает их в спины сырым январским
вечером».
*
«Пытаешься некоторые вещи «подчинить» себе, но не можешь. Например, что-то вроде «МАКСИДОМ»а. Это
брешь в привычной реальности, зияющая рана. «Яркая заплата на жалком рубище». Клоун в торговом зале.
Вызывающий чувство неловкости. Баскин-Робинс из ТВ. Это не начало чего-то нового, что будет разрастаться и
множиться. (Если и будет, то не так). Это что-то инородное, вызывающее отторжение в «организме». Все эти
яркие краски будто сразу же замазываются в сознании какой-то мрачной чернотой вроде битумного лака от
зрелища хмурых потрепанных прохожих на хмурой мокрой улице. Они ещё бредут озабоченно по своим
невеселым делам. Здесь рядом, в здании бывшего исполкома, находятся собес, суд, прокуратура, всякие
социальные комиссии. И народ соответствующий. Преобладание безумных старушек и озлобленных стариков.
«Архитектура» «МАКСИДОМА», открывающаяся взору издалека, после пустого, уложенного цветными
плитками пространства противостоит «привычному городу». Она нахальна и самоуверенна. Это как место
высадки пришельцев. Теперь, как в «стратегии» IBM, они будут завоевывать жизненное пространство. Или же их
заставят «улететь», свернув свою нахальную архитектуру, забрав с собой горилоподобных охранников из
прирученных аборигенов, которые стоят сейчас у входа с самооткрывающимися дверями.
Нет тонкой связи одного с другим. Так - что-то случайное, встретившееся. Выработка отношения к тому и к
этому. А зачем оно? Отношение. Они озабочены своим. А это? Это далеко, как за стеклом витрины. Ещё не
пришло время его бить. Его не так просто разбить. И психологически и просто потому, что оно очень толстое.
Что-то должно разбиться внутри. Маленькое стеклышко, которое бывает в метро или автобусах. За этим
стеклышком чека экстренного открытия дверей или молоток для разбития окна...
Тонкая связь есть, но она очень тонкая».
*
«Диамант». Витрина – весь магазин, видный насквозь. Огромные окна. Демонстрирующие. Можно увидеть все
заранее, даже и не хотя этого, только бросив случайный взгляд из проезжающего «Мерседеса».
Очень полезные окна. И случайный, «автобусно-асфальтовый», народец не станет позориться и тащить грязь на
эти сияющие плиты сплошной огромной многоместной ванной комнаты-зала, с совмещёнными санузлами,
расставленными тут же между «Джакузи»-ями и золотыми рукомойниками. Что ему здесь делать – этому народцу
- какого рожна искать, рвань свою и засаленность выставляя на обозрение яркого света и зеркал?
«Иди-иди, дядя, отдыхай!»
*
Никакого умиления от 90-х! Но наверное есть те, кто какого-то другого мира не видели, это мир их первого
детства...
Это как для бедуина его пустыня.
*
Переехав в Питер, она говорила подружкам, что Ленинград - «жёсткий город».
Анализ и сразу синтез! У них такое часто. Рассказывают об этой жизни массу невероятностей.
Но ведь в самом деле – «жёсткий»!
156

Двоюродная сестра.
Двоюродная сестра из деревни приехала. Они одногодки с ней. Сели в трамвай. На сестру, седую, лет
шестидесяти с виду, в платочке, в невзрачной кофте, контролер даже не взглянул, а ей пришлось доставать
паспорт и удостоверение блокадницы. У неё желтые крашеные волосы, накрашенные губы. Паспорт и
удостоверение у неё наготове. Наверное, часто приходится доказывать свое право на бесплатный проезд.
Мамардашвили.
Он здесь на своем месте - у разрытой теплотрассы, среди ржавых труб, на фрагментарном асфальте, рядом с
рюмочной. Но… весна! Но… солнце! Но вечер ещё не начинался и вообще «ещё не вечер». Бомжеватый, с
ироничной улыбкой Мамардашвили. Лысый большой череп, и сам большой, крупный, лет шестидесяти, в очках.
Умные разговоры с собутыльниками. Но явно уже не профессор. Только мотивы…
С батоном в заднем кармане брюк.
Но ведь с длинным и худым французским! Батоном.
Групповой снимок.
Поворачивает трамвай. В аквариуме окон - люди. Трамвай набит битком. Все от нечего делать смотрят на
единственного пешехода на тротуаре. Как на групповом снимке. Все смотрят в объектив, смотрят на того, кто
рассматривает фотографию.
Желтый дом.
Угловой двухэтажный желтый дом, что на Лиговке у моста через Обводный.
Там заперты их больные сознания. За этими зарешёченными окнами... В окнах никого не видно. Но, кажется,
оттуда кто-то все время наблюдает за миром, за городом, за нами. Им не нужны для этого глаза… Мимо
проносятся машины.
Тусклый свет в окнах. Безжизненность. При таком свете можно, лежа в кровати, что-то тяжело и сосредоточенно
обдумывать. Они этим и заняты. Это их работа. Схоластическое сосредоточенное обдумывание. Тишина и покой
академического института. Теоретики. Яйцеголовые. Мозговая атака. Тяжело и сосредоточенно думают о
простых вещах. Все простые вещи надо передумать. Для этого их всех и собрали здесь. В этих комнатах с
тусклым светом.
Мир устал.
Мир устал. Он не высыпается. Поэтому он зол, раздражен. Надо отдыхать. Сумерки. Беспросветное октябрьское
небо. Тени прохожих. Они отшатываются друг от друга, уступая дорогу. Пронесся, лязгая, трамвай. В его спешке,
в сумраке мокрой улицы, в тенях прохожих - тревога.
Убежать, спрятаться в свет и тепло, в мир кухонь, телевизоров, четырех безопасных стен.
Проспект Просвещения.
Проспект Просвещения. «Так, вот где Ленинград живёт!»
«Питер находится в Ленинграде?» - спрашивает ребёнок. Так оно и есть.
Город Ф.М.
*
«Ты герой Ф.М.?» – «Наверное». И навстречу попадаются по большей части герои Ф.М. Если идти по Апраксину
переулку, потом по Фонтанке до моста, дальше по переулку Джамбула, по Загородному, по Разъезжей. Ну, потом
уже поворачиваешь на Достоевского. Тут уж сам Бог велел. Они расставлены здесь всюду. Потрёпанный
народишко – герои Ф.М. Одна разница – жаркий солнечный день делает их всех и их среду обитания цветными.
Цвета, конечно, блекловатые, застиранные, подпыленные… Но это, без сомнения, они. Это их бледные
потрёпанные лица, их глаза, сосредоточенные на своих мечтах, галлюцинациях, немыслимых планах…
«Петербург Достоевского». Он пахнет кошачьей мочой. В одной книжке сказано, что пахло кошками. Можно и
так сказать. Мягко выражаясь. Пахнет присутствием кошек. Но в этой подворотне… Нет, мягче не скажешь. Не
кошками, в общем…
*
Все дворы в центре почистить, фасады отремонтировать... И никакой тебе достоевщины!
*
157

Декабрьский бесснежный утренне-вечерний мрак. Депрессивный.
*
Фонтанка. Молодой человек самой жалкой наружности. Плохенько одет, с небритостью, превращающейся в
рыжеватую бородку. Углублён в себя. Его будто только выпустили из лечебного психиатрического учреждения.
Может, Лев Николаевич?
А может, Родион Романович. Таким он и мог быть. Углублённый в свои мрачные мысли. Из благородных
побуждений.

Пробка.
Пробки во все концы, во все стороны до самого Невского. Машины в три ряда, как шуга на забайкальской реке.
Шуршат, наползают друг на друга. Движутся медленно и напряжённо. А трамваю нипочём какие-то там пробки.
Он летит по своим рельсам посреди бульвара, весело задрав свои дуги, как резвящийся олень. Летит – аж искры
сыплются с проводов.
Улица Рубинштейна.
*
- До 27-го года она называлась Троицкой.
– Почему её переименовали?
– Ну, надо же было что-то назвать – человек-то был хороший.
*
- Уже пришли? Улица Рубинштейна? Ты здесь живёшь? Ваня, ты реально живёшь!»
*
Ругаться матом! На улице Рубинштейна!
Что-то в этом не то. На других улицах об этом не подумалось.
Что в ней особенного? В этой улице Рубинштейна.

Лимузин.
Вечерами на Рубинштейна, перед сереньким невзрачным домом припарковывают белый лимузин, приписанный к
игорному дому, что вместо кинотеатра «Титаник» на Невском. Казино «Титан» и этакое автомобильное чудище,
постоянно дежурящее недалеко от входа в заведение. «Эх, прокачу!» Но вот кого? Автомобиль производит
впечатление чего-то специального. Скорая помощь для длинных носилок с баскетболистами. Или катафалк с
местами для ближайших родственников...
А в доме на Рубинштейна живёт, наверное, шофёр от этого лимузина.
Ходить не спеша.
По городу надо ходить со скоростью двухлетнего ребенка, смотреть по сторонам, будто видишь всё впервые,
заходить во дворы, топтаться на месте, кружить, возвращаться, интересоваться пустяками. Например,
отражением в луже - облаков и голых веток деревьев.
Просящие типы.
*
Знакомой попрошайке - новый рубль, незнакомым в метро - рваные бумажные деньги. Качество
благотворительности.
*
Если рядом с просящими милостыню играют музыканты, то больше подают. Музыкантам за игру, остальным
потому, что музыка способствует размягчению душ.
*
«Проситель» с седой бородой играет на домре в переходе метро. Правы были его родители, когда в детстве
настояли на том, чтобы он закончил семилетку по классу домры. «Пригодится», - говорили они. И в правду
пригодилось…. Бойко играет он мотивчик из песни «Крепче за баранку держись, шофёр…»
*
158

С палочкой и с какой-то книжкой вроде карманного Евангелия. Просит голосом Аверинцева. Бормочет голосом
Аверинцева. Про хлеб и молоко. В течение полутора часов дважды встретился на этой улице. Работает он здесь.
При повторной встрече не узнал, двинулся навстречу, включил свою бормотальную пластинку про хлеб и
молоко. «Я вам сегодня уже давал». Молча согласился.
В общем-то эта книжица и эти хлеб с молоком неприятно действуют.
*
«Ему, с таким благородным лицом, наверное хорошо подают».
*
Утро. Женщина с ходунками у «Полушки», что на углу Марата и Социалистической.
- Мужчина, дайте на хлеб и молоко. Два дня до пенсии.
Но видно, что лицо пропойцы.
Подошла продавщица из «Полушки» и протянула ей полбуханки ржаного хлеба и пластиковую бутылку с
молоком.
Видишь, что помощь как бы уже состоялась, и можно идти дальше, но у женщины с ходунками ситуация под
контролем:
- Еще на шоколадку! Дай вам Бог здоровья!
Достаёшь из кошелька две монетки по десять рублей. На шоколадку, конечно, не хватит, но утро еще только
начинается.
*
Нищий на одной ноге просит на дорогу, чтобы уехать в Псков.
Несчастные, глупые люди. Даёшь деньги не на бедность, а именно на глупость. От которой никто не застрахован.
Делают люди глупости, делают не переставая!
Что было в том нищем, отчего мысль повернула именно в сторону человеческой глупости, к таким обобщениям?
Что-то было.
*
Кузнечный переулок. Рядом с Владимирской площадью.
Сначала старушки, продающие что-то с дачных участков. Потом, чуть в стороне, - нищенка. С бумажным
стаканом для милостыни.
Тоже продаёт. Что вот только?
Что-то продаёт. Но народ спешит мимо.
*
Думал, она спросит, как найти какую-нибудь улицу, а она на пиво попросила.
*
«Выручи на пиво! Купи адаптер!»
*
Старушка:
- Не дадите мелочи? А то у меня нет ни отца, ни матери.
- Сирота, что ли?»
- Да. Она трагически погибла.
Бабушка-сиротка! Но в таком возрасте – кто уже не сирота!
Но к ней полное доверие. Такое не сыграешь.
Действительно, её состояние достойно 10 рублей.
*
Попрошайки у Владимирского собора. Обычная работа. Судачат. Обсуждают всё, что угодно. На рабочем месте.
*
Конкурс уличных попрошаек. Можно устраивать. На оригинальность.
Пока на первом месте пьяный мужик с разбитым лицом, который просил два рубля, показывая дырявый синий
бахил, объясняя просьбу необходимостью выкупить второй бахил.
*
Вот они на «Мерседесе» проехали. Тоже, может быть, на работу. В офис.
И у них не попросили четыре рубля, которые не хватает на маршрутку. У девушки с хорошей улыбкой.
Её парень сидит на корточках, сжав руками голову. Что им делать! Они заехали к друзьям и теперь им не уехать.
С вечера.
Возьмите пожалуйста, только не огорчайтесь.
А те в «Мерседесе» ничего этого не узнали и проехали мимо.
*
Роется в хозяйственной сумке, чтобы подать этому - в двое моложе её, с разбитым лицом - гопнику.
Он нависает над ней, уже приготовил протянутую руку…
Начинаешь подбирать слова: «Несчастная жизнь, разбитое лицо, неспособность…»
Начинаешь непроизвольно оправдывать эту редко встречающуюся сцену. Подаёт немолодая, простая женщина.
Не отказала, не завопила на всю улицу: «Иди работай!»
Благостные ощущения.
Не хочешь разбираться в причинах виденного. Мелькают несколько вариантов.
Считаешь, что она подала, потому что всегда надо подавать, когда просят.
Подозрение в толстовстве? Нет, её в толстовстве не заподозришь. Что-то помимо толстовства.
159

Или глубже, основательней, раньше толстовства.
В таких вещах перестали в наше пост-толстовское время разбираться.
*
Громкая связь на станции метро:
«На территории метрополитена запрещается заниматься попрошайничеством».
Так грубо поименован этот вид деятельности!
*
У Сенной.
«Молодой человек! Не дадите сколько-нибудь! А инвалидность я не получаю. Нет регистрации».
Спасибо «за молодого человека».
*
«На пару литров бензина» ещё не приходилось подавать.
Такое изощрение просящего типа. Но интонация совершенно та самая – фальшиво-искренняя, артистическая.
*
Попрошайка. Дамского пола. Её «обокрали в метро».
Долго выходил из задумчивости. Этого времени хватило на физиогномический анализ: «Не оригинальная
попрошайка». Потом просто отвернулся и прошёл мимо.
Пройдя несколько шагов, услышал за спиной: «Кудрявый». Но это не помешало новому погружению в свои
мысли. Только зафиксировал напоследок слово-реакцию «Кудрявый». Реакция соответствовала
физиогномическому анализу.
*
Сумасшедшая. Вошла в вагон метро, позвонила в колокольчик и запела сатирическую песню.
«Прорабы перестройки», «концлагерь мировой», «глобализм», «быдло»...
Ей никто не подал.
«Репертуарчик бы... того!»

Княжна Тараканова.
*
Попрошайка и пьяница с Разъезжей. Она так строго, как патронесса, выговаривает своему приятелю, который
замешкался и не подал руки, чтобы помочь перебраться ей через трубу теплотрассы, которая лежит у обочины!
Лет двадцать пять одна знакомая какую-то ленинградскую старушку именовала «фрейлиной». Теперь, конечно,
все фрейлины повымерли, за двадцать-то пять лет, даже если они и в самом деле были тогда. Попрошайка тоже
может быть какой-нибудь «бывшей». Не «царских», конечно, времен. «Испорченность» её - барская. «Княжна
Тараканова».
*
Княжна Тараканова потеряла свою палку. «Что поделать, склероз. Семьдесят четыре года уже». Наверное,
склероз, но ещё и пьянство. Она иногда набирается так, что валится с парапета, на котором слезно и агрессивно
просит прохожих, тут же на асфальт и спит, как обычный подзаборный пьяница. Перекурить свою «работу» она
ходит в подворотню. Всегда в компании с пропойными мужиками, её друзьями, с которыми она делится
выручкой. «Пойдем в уголок, пока чёрт не уволок».
*
Ей кто-то одолжил болоночку, и теперь к её слезливо-агрессивным просительным словам про то, что
задерживают пенсию, добавилось слово «собачка». Нет, она не утверждает, что является кормилицей этой
подстриженной, ухоженной, бело-черной болонкопородной собачки на поводке. Просто проборматывает слово
«собачка». Собачка не «похожа» на старуху. Они не воспринимаются как единое целое. Пропойца, в старой,
грязных тонов одежде, с испитым недобрым лицом и шустрая, из чистенькой квартиры, комнатная собачонка.

Уличные музыканты.
*
Поёт Лозу. И под Лозу, то есть тем же голосом, теми же интонациями. Но тот же текст про то, что жизнь «соткана
из бед» у этого певца, надрывающегося при стеночке в полупустом коридоре метро, звучит искреннее и
правдивей, чем у настоящего Лозы, передаваемого по какому-нибудь попсовому радио с развязными балагурамиведущими.
*
160

Флейтист в переходе метро. Наигрывает что-то латиноамериканское. «Пампасы». Можно с удовольствием и
самозабвением погружаться в эти живые, вибрирующие звуки. Можно всему, целиком, тут же, не сходя с места у
стеночки перехода метро уйти в мир иной, вслед за звуками.
*
Уличный саксофонист. У стеночки. На жалость бьет. Не музыка, а кошачьи жалобы!
*
Переход в метро. Скрипач. Пытается виртуозить. Что-то по мотивам Вивальди.
Почему-то такое редко, можно сказать, совсем не умиляет.
Наверное была в его детской жизни музыкальная школа.
Были какие-то иллюзии у его мамочки или у бабушки.
Так и видишь выпускной концерт в актовом зале ДМШ, заполненном родственниками юных музыкантов.
Светлые лица, волнение, букеты цветов преподавателям…
И вот наступили будни этой жизни.
*
Уличные музыканты. Один бренчит, другой шапкой перегораживает дорогу прохожим.
А вот другие. Они не только бренчат, а еще и поют. Их поезд давно ушёл. Они остались на платформе.
*
Скрипач в переходе на Сенной играет из Шостаковича. Какое-то место из концерта для скрипки с оркестром.
Несколько человек остановились и слушают.
Звучит, в самом деле, непривычно в сравнении с репертуаром уличных музыкантов, которые обычно исполняют
что-то шлягерное из курса ДМШ - то, что ещё не успели забыть.
*
Женщина с гитарой. В переходе. В открытый футляр кто-то набросал уже рублей.
И женщина отчаянно бряцает. И поёт как-то истошно, немузыкально.
*
В переходе стоит у стеночки девица в чёрной куртке, в очках, с тёмными волосами, закрывающими лицо...
Маленькая, совершенно не видная из себя.
Поёт в микрофончик.
Музыкальное сопровождение – в записи.
Поёт что-то не русское, считывая текст с мобильника!
А если бы она пела русские песни, это что-то бы поменяло в отношении к ней?
*
Несчастного вида бард-гитаристка писклявым голосом что-то поёт в переходе. Одна. Никто её не слушает, рядом
нет таких же, как она, «романтиков».
Плакать ей ночью в подушку!

Сенной рынок.
«Не трогайте! Дама, я кому говорю! Это не помойка!»
Действительно, похожа на даму. В аккуратном пальто, в каракулевой шляпке...
Попыталась что-то взять из ящиков, стоящих на большой тележке, на которой подвозят товар и увозят пустые
ящики и отбросы.
Ангел.
За ними сидит невидимый ангел. И записывает. Хорошо, если он записывает тех, кто подаёт. В «положительный»
список. А если у него есть на всех остальных особый «отрицательный список»?
Транспорт.
Самозаталкивание людского фарша в троллейбусную сосиску.
Жёлтая пресса.
Газетные киоски увешаны сиськами. Этого мира не так много, просто им занимаются очень энергичные люди. Их
на многое хватает. «Либидо».
Агитация.
Весёлый Черномырдин на водосточной трубе. Остался от позапрошлых выборов. А это… На бетонной колонне
обрывки плаката с глазами. Одни глаза, с мешками. Говорухина.
161

«Культурная столица».
*
- Никак не удаётся стать по-настоящему культурной столицей.
- Что ты имеешь в виду?
- Много чего.
- А-а-а!
*
«Культурная столица»… А она работает по обеспечению культурной столицы семечками.

Без выходных.
Бомжи. Они работают без выходных. И по воскресеньям что-то ищут, роются, переговариваются друг с другом,
что-то затевают, тащат, собирают… Это днем. К вечеру бомжи как-то выпадают из поля зрения. И бутылки
валяются неподобранными, и макулатуры полно…
Но зато бомжи рано встают. Они не имеют скверной привычки допоздна смотреть телевизор.
Зачем?
Перестройка, рынок, ЧП, Чубайс, торгашество… Зачем? Почему? – Чтобы отремонтировали подвалы, уродливые
социалистические магазины, бессчетные непонятного назначения помещения. Переоборудовать все под офисы,
банки, «бутики», казино, культурные забегаловки, турфирмы, агентства недвижимости и аптеки, аптеки, аптеки…
Тротуары.
Дети не знают, где применить свои ортопедические роликовые коньки в городе с раздолбанным асфальтом.
А здесь первоначальное качество асфальта испорченное «благоустройством» после канавы.
Несправедливость.
Какая несправедливость! Обгонять в пустом, продуваемом из всех окон раздольном «Пазике» переполненную,
набитую под завязку, распаренную жёлтую колбасу вонючего «Икаруса» № 290, едущего на Южное кладбище.
Форма одежды №…
Невский. 14 апреля. Солнце. Тепло. Одни солдаты в шинелях, застегнутых на все пуговицы, в фуражках или
ушанках. Как из другой массовки.
Архитектура.
*
Дома на Московском. С башнями на крыше. 50-е, 40-е. Лепнина. Но скромно. Плоско. Чуть-чуть атрибутики
классицизма. Домам всего лет 40-50. За это время произошел как бы гигантский скачок как бы в эстетических
взглядах. Скачок к функциональности в архитектуре. Какие там башенки или скульптуры на крыше!
Это на глазах одного поколения. Прочистка мозгов. Не смена мышления, а именно чистка, очистка. Убрали
случайное, наносное, навязанное веками архитектурной традиции. Убрали сразу, обвально, безвозвратно.
Эстетика, финансы, новые технологии и материалы, массовость, поток... Все сразу.
*
К «архитектурным излишествам» придирались только при советско-партийной власти. Какой-то
«прогрессивный» партийный начальник хрущёвских времен, которому позволили, запустил эту фразу: «стиль
архитектурных излишеств» и пошло дело. А может быть, она придумана каким-то опять же «прогрессивным»
архитектором. Остроумная фраза. В те времена ничего зря не говорилось. Это было руководство к действию.
Сначала хрущёвские панельные пятиэтажки, потом брежневки, панельные или столь же убогие кирпичные.
Потом жуткие «корабли». Никаких излишеств, никаких кариатид и атлантов, амуров, вазочек на крышах,
«убийственной» лепнины и т.д.
А вот к старому фонду никто «эстетически» не пристает.
*
Были раньше «архитектурные излишества». Теперь можно увидеть архитектурную бессмысленность.
*
Мопассану давила на мозг Эйфелева башня.
162

Интересно, башня Лахта-центра тоже кого-то раздражает?
Наверняка!
*
Запретить «экономным» организациям что-то строить. Чтобы они не портили своими дешёвыми, примитивными
постройками архитектурный облик города.
Такая вот утопия.
Чтобы исчезли все эти ж/б-коробки промышленного назначения, функционально построенные дома эконом
класса, ларьки, киоски…
*
Древнегреческая архитектура закончилась только в середине 20 века. Перепевами двух с половиной
тысячелетней своей истории.
*
Безархитектурный дом довоенной постройки. Ведомственный, наверное. От какого-то завода.
Жёлтый, шестиэтажный.
Распахнуты двери подъезда. Как-то это знакомо. Распахнутые двери – это так по-южному.
Хотя здесь дело просто в бесхозности дома. Некому побеспокоиться на счёт домофона.
*
Агрессивно бездарная архитектура. Можно сказать - никакая не архитектура вовсе.
За всем этим чувствуется какая-то вынужденность, скованность по рукам и ногам. Шагу не дают ступить. По
архитектурной дорожке. Коробка и есть коробка.
*
Двухэтажные наф-нафовские особняки.
*
Замечательной мрачности кирпичное строение. Промышленная архитектура.
И архитектор здания был. В начале 20 в.
А у архитектора была семья. Дети. Дочери.
Революция… И все такое. По полной выкладке.
Дальше всё теряется в неизвестности. Часть истории этого города и её обитателей была стёрта после 1917 года.
По неосторожности. По глупости.
*
- Дом в переулке Джамбула. Нелепо-архитектурный дом. С балконами-лоджиями, украшенными колоннами
коринфского ордера.
- Зато есть, где покурить!
*
Как складки кожи огромного животного – эти «колодцы» в настоящем смысле.
Окна шестиэтажного дома глядятся во двор размером… пять на пять. Это там, где дом поворачивает с Боровой на
Марата.
*
«Люблю такие дремлющие в веках постройки. Кажется, и люди не нужны».
*
Есть «Адмиралтейская игла», а есть «Приморская игла». Или всё же «Приморский меч»?
Ну, не «Приморская же кукуруза»!
«Приморский жезл»!
«Он занесён — сей жезл железный —
Над нашей головой. И мы
Летим, летим над грозной бездной
Среди сгущающейся тьмы...»
Очень похоже.
*
Башней Газпрома можно измерять высоту облаков. Сегодня, например, половина башни потонула в сером облаке.
Неужели облака так низко летают! Всего на высоте каких-то двести пятьдесят метров!

Душно.
Сердце… На душной – не продохнешь, июньской улице. Обещали дождь, а вместо этого эта тяжелая удушающая
атмосфера. Кусок улицы Достоевского от Кузнечного переулка до Разъезжей: Кузнечный рынок, немного жилых
домов, Ямские бани, бюро ритуальных услуг, гомеопатическая аптека… Это с одной стороны, с другой ничего
особенного – потрепанные дома, темные арки, компьютерный клуб, магазин сантехники в подвале, маленький
гастроном на углу Свечного… Ах да, как забыл! – дом-музей Федора Михайловича в самом начале улицы.
163

Азербайджанцев рыночных много. То есть часто. И вон там в пыльном, без какой-либо зелени дворике плохо
старушке. Кто-то её что-то спрашивает, а она не слышит, смотрит круглыми глазами прямо перед собой, ноги её
не держат. Может ещё не помрет, конечно. Таблетку сглотнет, и её отпустит… Но когда-нибудь не успеет…
Улица невзрачная, даром что название громкое – Достоевского. Никто из космоса не увидит этот последний не
дающийся вздох…
Ведута.
Художница за работой… Что-то их размножилось в этом районе… Стоит у стеночки на Кузнечном и рисует дома
на пересечении Марата и Кузнечного. Двухэтажный неказистый домик на Марата, в котором жила еще Арина
Родионовна, за ним и рядом другие дома с какими-то башенками и куполами… И на её пастельном однотонносиреневом рисунке всё это узнаваемо. Это именно то место. Только… Только выглядит все как иллюстрация к
ФМ. Вот и до его дома-музея каких-то сто шагов. Лицо улицы как будто вычищено от всего того, что появилось
после ФМ. Нет ни машин, ни проводов, ни рекламы. Нет и людей. Может быть раннее белоночное утро. Или все
разошлись по делам или в раскольниковой тоске разбрелись по своим углам и некогда им зря слоняться по
улицам.
Приукрашивает ли художница действительность? А нужна ли кому-то эта улица в нынешнем виде? Нужна ли
она как зрелище? Нужна ли она такая - запутанная в проводах, оплетенная, увешанная рекламными
транспарантами, запруженная машинами с нервными водителями и праздными толпами народа?
Интуристы.
*
Они едут в огромном сияющем автобусе. Они как с другой галактики. Как профессор Пруль, который способен
был жить только в воде. Вот и возят их в огромном аквариуме на колесах, показывают наш мир.
*
Ухоженные, чистенькие, белозубые или вставнозубые. Судя по рекламе, они там так здόрово и здоровό живут,
что, кажется, им и умирать не от чего. Знай живи, питайся малокалорийной пищей, чтобы никакого, не дай Бог,
холестерина, жуй orbit sans sucre, чисти зубы пастой «Блэндокс», мажься кремами, мойся спец-мылом и спецшампунем… «…жизнь! Умирать не надо». У них и экстрасенсы, и психоаналитики, и не курят они и пьют мало…
Кажется, они жить должны, пока не наскучит.
*
Ну и мрак! Но город не виноват. Это циклон из Англии. Китайские туристы нас простят.
*
Бодрые, сухопарые импортные старушки…
Зазвонили в колокола Владимирской церкви.
Теперь интуристки будут воображать, что хлебнули подлинной русскости, ухватили кусочек подлинной жизни
загадочной России.
*
Только вышли из гостиницы и сразу кинулись фотографировать всё подряд в ближайших к гостинице
окрестностях.
Самые обыкновенные дома, трамваи, хмурых людей...

Старые капитаны.
Вещь, сохраненная с пятидесятых годов. Трехэтажный нетиповой дом на Черняховской. Лепной орнамент по
периметру фасада, маленькие балкончики с черными прутьями ограждения. Добротная, тяжеловесная вещь
пятидесятых годов.
На дом так пристально смотришь, а потом все оглядываешься на него, удаляясь, что возникает ощущение чего-то
запрещенного и даже неприличного. Сейчас жители покажутся на балконах и начнут возмущаться.
В таких домах живут старые заслуженные капитаны дальнего плавания, которым не страшно умирать. По
нынешней бедности и из презрения к публике они почти не ходят в магазины. Питаются хлебом, маргарином и
чаем. Старые морские волки… Этот опаскудившийся мир, это мерзкое устройство питерской жизни можно
возненавидеть с пол-оборота. Только дай себе волю…. Но, слава Богу, ещё как-то можно прокрасться по этому
городу не мараясь, не бронзовея от омерзения. Ещё можно затаиться от гнусной жизни. В этом старом доме. В
котором живут старые капитаны дальнего плавания… Из книг А. Грина.
Регата.
Международная регата «Кати Сарк». Из России прибыли три барка и два плавучих ресторана. Один - что стоял у
Троицкого моста, другой – у Дворцового. Для курсантов военно-кулинарного техникума.
164

Площадка.
Детская площадка и её обитатели. Дети с надзирающими родителями. Старушки на двух скамейках. Алкоголики
– на двух других скамейках, на тех, что ближе к помойке. Садится солнце. Первыми уходят холодобоящиеся
старушки. Потом одно дитя за другим даст увести себя домой. Алкоголики, в конце концов, тоже продрогнут и
исчезнут куда-то. Темным вечером на детских площадках обоснуются малолетки. После них на детских горках
остаются глупостные надписи маркером.
Весна.
Скоро, скоро все оттает в славном городе собаководов-любителей.
Летом.
Июньское солнечное утро в желтом дворе. Детская площадка ещё пуста. Эти дети… Они неправильно спят. Уже
давно можно гулять. С полнòчи… Время белых ночей.
Патруль.
Солидный человек. Не боится милиционеров в серых уродских костюмах с дубинками в руках. Идет себе.
Гражданин. Опасается, но не боится. У него в левом внутреннем кармане пиджака – паспорт и две ручки. В конце
концов, на его шее – галстук. Милиционеры его и не замечают. Страшноватые патрульщики. Худосочная
деревенщина. Какие им даны инструкции перед заступлением на несение службы по охране общественного
порядка? Кого они хотят поймать? И отличиться.
Гадости.
Делают тихие гадости. Незаметные. Берут на себя это. «Любимый город может спать спокойно».
Впечатление.
Кто-то ранним утром приехал в этот город. Радостно. В этот новый для них город. Все в нем удивительно. Потом
они должны будут вовремя уехать. Чтобы сохранить впечатление.
Улочка.
«Я на какой-то улочке…» Улочка – это начало Боровой. Для барышни это поэзия С-П. Какие-то живописные
неизвестные улочки…
А тут живёшь, ходишь на помойку по этим живописным улочкам. И никакой поэтической неизвестности. И
знаешь, как пройти к ближайшему метро.
Окошки.
Странно выглядящие окошки на боковой – не архитектурной - стене здания. Самопальные окошки.
Прорубленные. Воспользовались тем, что улица как зуб потеряла дом, стоявший там, куда выходят прорубленные
окошки. Вставят зуб, и не будет окошек.
На светофоре.
- Восемь секунд на такую широкую дорогу?! А если хромая старушка?!
– Старушка?! В это время в этой промзоне?!
– А если это безумная старушка?!
– Безумная и хромая?! Г-м! Ну, тогда этого светофора, действительно, мало.
В маршрутке.
Три брюнета вошли в маршрутный автобус. Водитель маршрутки из тех же. Поэтому они чувствуют себя в
родных стенах.
- У вас разрешение на работу есть? Паспорт покажите! Чебурек? – это они подсмеиваются над своей жизнью в
славном городе.
Улицы.
*
165

Выходные. Дачный сезон. Чудесно пустые улицы!
Одинокий прохожий только подчёркивает пустоту улицы.
«Как раньше». Есть мороженое с таким названием.
*
Пустые улицы напоминают Ленинград.
Утренние пустые улицы.
*
На перекрёстках: «Время перехода заканчивается». Таким голосом, как в кино-сказке, когда предупреждают
Золушку о том, что скоро полночь, и карета превратится в тыкву.
Или будто речь идет о переходе в другую реальность, и сейчас закроется переходный портал.
*
Улицы Марата, Джамбула, Рубинштейна...
Фамилии должны устоять перед временем, в борьбе с течением времени. Не дать себя утопить в беспамятстве и
пренебрежении.
*
«Скорая помощь» наконец доехала до лёгкого ДТП на Звенигородской и успокоилась. А то всё трезвонила,
требуя, чтобы ей освободили дорогу.
Все почувствовали временное облегчение.
*
- Люблю пустые советские улицы!
- Вспомнил!
*
- Один два… четырнадцать. Да, много на Лиговке домов. А за ними! А во дворах!
- Ты как не местный?
- А что, похоже?
*
Провинциальные заборы на тихих провинциальных улицах.

Улицы. Переименования.
*
- Весна, что ли, начинается? Бабочка на Социалистической.
- И шмель на Николаевской.
- Тогда уж бабочка на Ивановской.
*
Свечной переулок. Никто на него не покусился. Так он и простоял без переименований.

Новодел.
Заброшенные провинциальные города. Разрушаются от времени, а не от халтурной работы гастарбайтеров.
У разрушений, у руин тоже должна быть некая подлинность.
От новодела, хоть в целом, хоть в разрушенном состоянии, становится мерзко. Будто тебя обманули, глядя
невинно в глаза.
Элитное заведение.
Круто и пусто в этом элитном пивбаре. Все взаимосвязано. Отпугивающе круто.
Такая работа.
Сколько жалкого по своей природной или нажитой беспомощности народа!
Или это такое здесь их скопление - как на сетке фильтра? Накапливаются. В раздатчиках бесплатных газет, в
людях-бутербродах...
Как-то же они остались один на один с неласковой жизнью.
Кушать хочется всем, в том числе, больным и старым. И вот они вынуждены находить себя в такой бестолковой,
но посильной для них деятельности. Бесприютной как и их сознание.
166

Слепая и расклейщик.
Улица. Расклейщик «блядских» объявлений про «дешевый отдых для мужчин» только что воровато и торопливо
делал свою работу и вдруг неожиданно подскочил к слепой старушке с белой тростью, предлагая ей свою
помощь.
«Спасибо. Я не вижу, но всё знаю. Я здесь живу. Это моя улица. Я знаю здесь каждую кочку. Спасибо!»
Хорошо, что она не видит, чем сердобольный молодой человек зарабатывает на пропитание, не видит, чем
увешаны столбы, водосточные трубы, рекламные тумбы, стены домов... На ее улице!
«Информационные технологии»: бутылочка клея, пачка листовок или объявлений, и пошло-поехало!
Разноцветные бумажки. Зеленые, розовые, желтые...
Они должны смертельно оскорблять старых ленинградок.
И если бы только это!
Ультрас.
Эта фанатская психология - когда болеют со зверством за «своих» и не могут оценить футбол как красивую игру,
как зрелище, как проявление определенной ловкости, мастерства, выносливости и прочее.
Враги! Бескомпромиссные! Безжалостные. Будто речь идет не о спортивной игре, а о чем-то жизненносмертельно важном.
Городская скульптура.
*
- Джамбул с одноименной улицы. Его будто забыли увести домой с сумрачной вечерней улицы. Невнимательные
родственники. Оставили старика!
- У него шапка-малахай.
- Это не малахай!
- Ну, просто шапка. С мехом.
- А халатик легонький и грудь открыта.
- Скажи еще, перчаток нет!
- И перчаток.
*
У памятника.
- Матом! У памятника Джамбулу!
- Он все равно по-русски не понимает.
*
«Рассеянный» Каминкера на улице Правды. Таджики смеются с него.
Памятник журналу «Искусство Ленинграда» эпохи перестройки.
*
Памятник Фёдору Михайловичу на Большой Московской у Владимирской площади.
Слишком как-то бородатый. Будто борода в нём - главное для передачи внешнего сходства.
Наподобие Льва Николаевича, где это так и есть.
*
У памятника Пушкину на площади Искусств.
«Красиво стань! Пакет убери! Дай его сюда!»
*
«Мальчики, душащие гуся».
Памятник во дворе на Загородном. Там ещё напротив «Джазовая филармония».
*
Бюст Александра II. Вон он - под дождём. И запоздалые туристы читают надпись на постаменте.

Мосты.
Детские мосты через Мойку. Синий, Красный, Зеленый. Особенно если на гребень Красного или Зеленого
въезжает троллейбус.
Метро.
*
«Шуметь в библиотеке!»
167

Два молодых человека громко разговаривают в малонаполненном вагоне метро. Мешают сосредоточиться на
чтении посетителям этого «читального зала». На колесах.
*
Правила поведения на эскалаторе:
«Держитесь за поручень, не заходите за край ограничительной линии, стойте лицом по ходу движения, не
садитесь на ступени эскалатора...»
Еще одно очень важное с точки зрения безопасности правило забыли:
«Не закрывайте глаза при движении на эскалаторе».
Эта езда с закрытыми глазами так часто практикуется неосторожными пассажирами!
Так хорошо бывает на время, пока самодвижущая лестница поднимает тебя в хлопотливый земной мир,
погрузиться в полудремотное состояние отрешённости от всего на свете!
Держась за поручень, не заходя за ограничительную линию, стоя лицом по ходу движения... с закрытыми
глазами.
*
Фэйс-контроль. На выходе из метро.
Они заблаговременно уплотнили, скрутили, умяли свои недоумения, обиды, лишние вопросы... Спрятали их. Кто
куда.
Все карманы обхлопай – не найдёшь!
Вот и этот... Хотя нет, что-то еще в походке, в едва уловимых микродвижениях плеч, головы – в те несколько
мгновений, со спины, пока он прячет паспорт – можно разглядеть.
Какой-то намёк на не утерянное, не убитое, а только спрятанное от чужих глаз достоинство.
Положенное каждому человеку от рождения.
*
Старушка бросила монетку, но попыталась пройти не в тот турникет, он заверещал.
«Чего он меня забраковал?» - удивилась она, но сразу и спокойно сообразила, что надо делать.
*
Немые своими разговорами с помощью рук мешали читать в метро. Звуковые разговоры, теснота, толчея не
мешают, а мелькание рук непривычно и мешает!
*
Отсебятина сиделицы перед эскалатором:
«Пожалуйста не садитесь на ступени эскалатора. Это не безопасно и грязно».
Звучит непривычно и душевно.
*
- Не бегите по эскалатору!
- Это не бег, это спортивная ходьба.
- Всё равно не бегите!
*
Художественно, драматически, мхатовски… умоляют не бежать по эскалатору.

Задачка.
Народ наливается в метро, а потом выливается из него.
Задачка про бассейн.
Утро в городе.
*
«Кто там верещит не по-воробьиному среди голых еще ветвей?»
Некогда проверять. Надо торопиться на службу».
*
Расползание народа, вываленного метро. В зимних сумерках. Укачанный, нетвердо ступающий, с отвращением
уныло высматривающий свой дальнейший транспорт… потрепанный народ. Простой, метровско-трамвайный,
помятый, взлохмаченный народ. Конторские. Второй, надо полагать, волны…
Это внешнее, поверхностное впечатление или что-то сущностное?
Впечатление жалкого зрелища.
*
Утро. Еще слышны шаги по тротуару на пустых улицах.

168

По рекам и каналам.
Плывут на катере по каналу Грибоедова. И орут. Чтобы получить уж полное удовольствие.
Город ОМ.
Для ОМ Петербург после 21-го года сделался мертвым городом.
Городу все равно, что к нему чувствуют. Его это не волнует. Как-то он существует, как-то все претерпевает.
И восторги, и отвращение, и равнодушие...
Мертвеет для одних, будто заново рождается для других.
Утренняя степь.
Они наверное тоскуют по утренней степи. Эти водители маршруток у «Старой деревни».
Феномен.
«Откровенно продажные», - пытаешься дать определение этому. Чтобы хоть как-то проникнуть в то, как они
понимают этот мир.
И это на каждом столбе! Этот феномен откровенности...
«Куплю задвижки и шаровые краны» - тоже на столбе. Рядом с разрытой теплотрассой. Объявление специально
для рабочих. Которым «задерживают»... Или «недоплачивают»... «А у них семьи, дети!»
Откровенно и нагло - вот что непонятно!
Много чего непонятного! Если походить, да поглядеть.
Университетская набережная.
Прозрачный солнечный вечер. Красоты Невы, Адмиралтейства, Исакия, Синода, домов на набережной на левом
берегу...
И эта красота каждый день! Бесхозно. Безнадзорно. Даром. Просто как большая раскрытая книга – читай, кто
хочет.
Видят ли ее, замечает ли кто или, наоборот, ничего о ней не подозревают, безвылазно сидючи в своих душных
каморках, - эта открытая всем красота все равно в явленном виде присутствует. Каждый Божий день.
Не потребленная. Ну, или мало потребленная.
Одни рыбаки с удочками - весь день здесь на набережной...
Вот один из них поймал окунька.
Пернатые.
*
Помощь суровой зимой для «наших пернатых друзей» – помойки и свалки.
В сравнении с ними те, развешиваемые на деревьях и окнах кормушечки из пустых молочных коробок, – детское
баловство.
Есть еще старушки, рассыпающие голубям дешевые виды крупы возле магазинов.
И уток на Обводном после «Ашана можно покормить нарезным батоном за восемнадцать рублей.
*
- Чайки летают высоко в небе и жалуются, жалуются... Что они здесь потеряли – над улицей Достоевского! Где
море, а где Достоевский!
- Здесь даже свалки поблизости не наблюдается!
*
Бесприютно в вечерних сумерках качаются утки на волнах посреди Фонтанки. Семейно - парами.

Питерское.
*
Местная, совершенно специфическая – питерская, ленинградская, областная, губернская, чухонская холодноватая мрачность.
А ещё что-то вроде простодушной деревенской ограниченности, с которой здесь легко мирятся, не реагируют на
неё и которую почти не замечают.
Это все неискоренимо присутствует, чувствуется в потомках «понаехавших» в Питер после революции.
169

Но в этом же есть и что-то цельное, этнически самоценное, своеобразие чего следует всегда принимать, как оно
есть. Эти дикорастущие человеческие подвиды... Их надо сохранять, чтобы не захирел род людской. Эти гены.
Им – тысячи лет. Они пригодятся. Кто знает, как всё обернётся! Кто еще «понаедет»! Может быть, эти именно –
«чухонские» - и спасут от вырождения.
*
Дачно-грибная утренняя электричка. Эти лица, интонации этих приглушенных разговоров...
Возникает ощущение неторопливости, спокойствия - чего-то типичного ленинградского по ритму, по духу.
Тихое гудение напряжения такого бытия, выраженности в него - это только местное, усвоенное и принятое не за
одно поколение.
Какое-то общее на всех понимания того, что стоит понимать именно в этом месте на планете.
И не важно, кто все эти люди – рабочие, военные, интеллигенция – они все встроены в этот ритм, живут им с
разной степенью осознанности.
Питерское! Ленинградское!

Трамваи.
*
Радостно снуют туда-сюда трамваи. Им только в выходные подновили пути и с понедельника пустили маршруты.
Вот им и хорошо. А как хорошо пассажирам! Нет, пассажиры не такие простодушные.
*
- Мгинская.
- Сюда любят трамваи ездить.
- Да. Особенно шестнадцатые.
*
«И трамваи прекратятся...» С той же интонацией, что и «и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание
упразднится».
*
У него не забалуешь! «Я тебе наеду на себя!» - пригрозил он трамваю. И трамвай не решился.
*
Машины путаются под ногами у трамваев, мешают их фотографировать.
*
Вагон трамвая резко затормозил, будто увидел чёрную кошку на пути.
А потом гнал от этого места, будто эта чёрная кошка напала на него.
*
- Трамвай и авто. Между ними случилась авария. Да-да! Я сам видел!
*
Старушки любят кататься на трамваях. Спокойный, обстоятельный транспорт, не воняет, едет медленно, не
шатается. И всё так знакомо с молодости.

«Старый фонд».
*
Так же и город, кварталы, отдельные его дома тоже не хотят умирать. Хотят, чтобы с ними возились. Объявляли
их исторической ценностью, ветеранами. Тихо сожалеют, что не заслужили в свое время памятные доски себе на
каменную грудь или упоминания в исторических хрониках города.
Простые ничем не знаменитые труженики жилфонда. Без всякого благородного архитектурного происхождения.
Отстояли честно свое, отслужили верой и правдой.
Но еще на что-то надеются, замирая в ужасе перед небытием. Ждут сочувствия, ухода, ремонта, реконструкции,
обновления, а не безжалостного сноса.
Уже полуживые дома с пустыми глазницами окон, с обваленными карнизами, утраченной лепниной, с
облупленными, в трещинах стенами, тяжело придавленными своими ржавыми дырявыми крышами.
*
Здесь стоял когда-то дом, а теперь улица - как челюсть без зуба.
*
Рассуждения о старых дворянских усадьбах в книге про «Вишневый сад». Певцы дворянской старины... Грусть,
«Элегия Масне»... А вот дом на капитальном евроремонте в центральной части города. Не дом - одни стены. Без
перекрытий между этажами, с лестницами, ведущими в небо. Разноцветные обои в бывших квартирах, надписи
170

на зеленых панелях парадной: «Петька дурак» и т.п. Это уже не элегическая грусть, это уже тоска. К грусти по
ушедшему, прекрасному, милому, добавляется ужас от бессмысленности, безвестности, скотоподобности,
ничтожности прошедших в этих коммунальских парадных жизнях. Грусть, тоска, брезгливое отвращение, как при
виде случайно отрытых галереях и норах каких-нибудь насекомых или грызунов. Старые сгнившие зубы
Петербурга. Их пломбируют европейскими материалами.
*
Этот старый дом за высоким забором. Он прячется от времени в глубине запущенного сада.
От времени, которое его таки и там достанет. И за высоким забором. Дадут команду «фас!», и не пожалеет его
никто.
*
Такой слегка несчастный, блокадного вида дом на Достоевского.
И почти тут же Бродский.
«…Что далее. А далее - зима.
Пока пишу, остывшие дома
на кухнях заворачивают кран,
прокладывают вату между рам,
теперь ты домосед и звездочет,
октябрьский воздух в форточку течет,
к зиме, к зиме все движется в умах,
и я гляжу, как за церковным садом
железо крыш на выцветших домах
волнуется, готовясь к снегопадам…»
*
Книжная серия «Улицы Санкт-Петербурга».
Подряд, по номерам зданий. Рябит в глазах от дат и фамилий.
Архитекторов, владельцев доходных домов, разной степени выдающихся обитателей...
Кто за кем жил в том или ином доме.
Это как изучение последовательности наклейки обоев в старой квартире.
*
«Этих улиц я совсем не знаю. Горы какие-то, и все дома, дома... И в домах все люди, люди... Сколько их, конца
нет, и все ненавидят друг друга».
У Щедрина в балете эта фраза - в конце, а у Льва Николаевича не доходя середины.
*
«Надо жить в этом городе».
Это уже прозвучало однажды.
Решаешь, что надо жить в этом городе. Надо! – и всё!
Решаешься жить здесь, в этом каменном городе, а не в зелёном, со свежим здоровящим воздухом каком-то ещё.
Такие бывают.
Выходить каждое утро на эти каменно-асфальтовые улицы... Сторониться машин, поругивать их...
Читать надписи на мемориальных табличках...
Нет, через какое-то время перестаёшь обращать на них внимание.
Ну, Комиссаржевская, ну Фёдор Михайлович...
Уже не впечатляешься.
И это не странно. Это обыкновенно.
*
Красивый старый дом. Заржавевший циферблат на крыше. Из этого дома, из тех окон, выходящих на сумрачный
двор на третьем или четвёртом этаже хорошо ходить в гимназию.
*
Обращаешь внимание на то, что ежедневно видишь на этих улицах, на то, что не замечать нельзя. Неприглядные
грустные старики, бомжи, собаки, ветшающие дома…
К виду домов привыкаешь. Привыкаешь к их странности. Они как те же старики. Их надо капитально лечить, а не
только подновлять их фасады, скроенные по моде 18-19 веков. Это такая порода существ. Они больше людей,
живут дольше. Но они так же беспомощны, как простые старики… Дома, теряющие архитектурные излишества.
Изношенные вицмундиры с отлетевшими пуговицами, позументами, галунами, да и просто с безобразными
дырами. Не говоря уже о том, что изнутри они уж точно безнадёжные старики.
*
Симпатичный дом с деревом, выросшим на крыше.
А там на балконе - дерево. Окна пыльные, заколоченные, разбитые…
Брошенные дома. Они волнуют. Стоят полумёртвые, как деревья зимой.
Где та жизнь, которая в них была?
Эти маленькие окошки и балкончики...
Дом с уютной архитектурой. Но безжизненный.
*
Опять апрель.
171

«Почищенные дворы и первая нежная зелень. Старый фонд похож на своих обитателей. Например, на пьяницу,
который уверен, что бросил пить, помылся, побрился, заштопал старую одежду. Или на стариков, доживших до
очередной весны, почувствовавших прилив сил и вышедших на прогулку на тихую, млеющую, жмурящуюся под
апрельским солнцем улицу. В старом фонде старое же легендарное питерское достоинство. «Рабочие кварталы».
«Архитектурные» - только фасады, обращенные на улицу. Все остальное - кирпич в жёлтой штукатурке…
Конечно же, надо жить здесь. При нынешней системе писаний. Здесь старушки в сквериках, дети, лица,
множество случайного и как будто ненужного...
То, из чего все получается.

Мачты.
Трехмачтовый плавучий ресторан на набережной у Петропавловской крепости.
Силуэты башен и стен крепости, собор, а слева мост над замерзшей Невой… И мачты!
И можно вообразить! Отвлечься на мгновения от общепита и вообразить Бог знает что, глядя на опутанные
вантами мачты в туманном, слегка морозном воздухе сумрачного зимнего утра.
В городе.
*
Городская жизнь - что-то в общем-то недостоверное. Как вся жизнь в «цивилизованной» комфортной среде.
Нельзя докопаться до чего-то подлинного, несомненного в этой жизни. То есть нельзя по городским
впечатлениям понять что-то главное в этом мире.
*
Город мельчит человека.

Воскресенье.
Несколько узбеко-таджиков идут по Боровой. Может, в магазинчик заходили и теперь просто гуляют.
Проходят мимо новенького ограждения, совсем недавно установленного вдоль дороги. Даже асфальт еще свежий
в том месте, где врыли столбики. Вот эти-то столбики один из узбеков на ходу со смехом пошлёпывает по
макушкам. Ровные столбики, твёрдо стоят. Похоже, что это их – узбеко-таджиков – рук дело. Они улыбаются.
Довольны своей работой. Даже гордятся. Оставили в великом городе на Неве, в этой Северной Пальмире свой
трудовой след.
Долго еще простоит их изделие! Как-никак из оцинкованного железа сделанное! Можно и детям будет
показывать.
Сад.
Сад Аничкова дворца закрыт для публики. Высокая внушительная решётка, двуглавые орлы сверху на столбах.
Все строго, чисто, пустынно...
А не пускают в сад, чтобы все было как при царе. «Аутентично» не пускают. Тут публика, а там царский дворец!
Ждёт своих хозяев.
И это как-то всем понятно. Что гулять больше негде!
Улица Садовая.
Одновременность жизни. Одни чемоданы покупают, чтобы ехать в отпуск, другие идут и о чем-то грустно
думают – уж совсем не об отпуске. А эти пытаются всучить какие-то рекламки прохожим. Или распространяют «
в хорошем издании» книги от производителя. Бронзовый от загара парень в камуфляже сидит у стеночки с
костылем. Старушки что-то тут же продают на опрокинутых ящиках. Молодые, старые, веселые, озабоченные,
усталые, любопытствующие...
Страшные и несчастные большие плюшевые белые медведи из Жлобина униженно ждут покупателя.
Гамма.
172

Через дворы можно выйти на Боровую или на Достоевского. Дома в этом месте - в тесной, плотной, абы как,
расстановке, срощенности, надвинутости, спёртости, неожиданности тесных – окна в окна – колодезных закутков,
в прихотливой связанности проходных дворов...
Гамма. Из глубины детства – неровная, наивная гамма на домашнем пианино. Откуда-то с верхних этажей, не
сразу определишь откуда – то ли из тех окон, то ли, эхом, из дома напротив.
Можно вдруг услышать забытое звучание мира детства и побыть какое-то время - пока слышишь эти ученические
звуки - внутри отгороженного, защищённого, кажется, именно этими звуками, духовного пространства – в мире
детских мыслей, ощущений, забот...
Во всяком случае, так кажется некоторым уже взрослым.
«Только детские книги читать,
Только детские думы лелеять...»
Мимо зоопарка.
Не «Зоопарк», а «Зоотюрьма». Как представишь облезлого бурого мишку, без конца вышагивающего по тесной
клетке и мотающего головой!
Мамочка ведёт ребёнка в «Зоопарк»: «Я тебе сейчас попу набью! Ты у меня вообще не пойдешь никуда!»
Окна.
«И комната, где окна слишком узки...»
Видишь такие «узкие» окна в двухэтажных домах в пролетарском районе на улице Бабушкина. Припоминаешь и
другие такие же дома с такими же окнами. В Дубоссарах. На улице Ломоносова.
Там окна были «слишком узки» в туалетных комнатах.
Ну, откуда Анне Андреевне было знать, как повернёт архитектурная мысль в гражданском строительстве в
середине 20 века!
Армяне.
Железная будка «Ремонт обуви» была раскрашена, вернее расписана в живописной манере Сарьяна. Те же
условные деревья, какие-то горы или холмы с преобладанием жёлтого и коричневого, характерного для
армянского пейзажа в реальности и на полотнах Сарьяна.
Может быть, это указание на национальную принадлежность обувного мастера?
Будка была закрыта, и нельзя было проверить. Но это ведь очевидные вещи!
Центр города.
Манежная площадь, площадь Искусств, Михайловский сад, Инженерный замок...
Летняя воскресная прогулка. По хорошей погоде.
Неужели кто-то набирается во всем этом творческих впечатлений!
Этот ухоженный благополучный мир не вызывает ответных мыслей. Он кажется искусственно организованным.
Да, так оно и есть. Чувствуется фальшь в туристкой захватанности этих улиц, набережных, скверов, дворцов,
храмов... Перефотканных вдоль и поперек. Эти места - вот в такое время лета, хорошей погоды, праздности живут показушно и как-то фальшиво. Вместе с матрешками и аниматорами, изображающими Петра и его
царицу...
Но вот выйдешь на набережную Фонтанки. Свежий ветерок разгоняет волну, плывут вереницы прогулочных
катеров, эти питерские сочетания акварельных красок: голубое небо с легкими белыми облаками, желтые,
коричневые разных оттенков фасады зданий сплошной застройки на том берегу реки...
И хорошо! Хорошо в мирной благополучной толпе «гостей города». Можно особо ни о чем и не думать.
Отложить это занятие. Просто жадно всматриваться в эти открыточные виды, напрасно пытаясь сохранить их на
память, общелкивая фотоаппаратом.
Гостиницы.
Гостиница на Социалистической – «Братья Карамазовы». Тут же рядом и улица Достоевского.
Серия названий гостиниц напрашивается. По мотивам произведений ФМ.
«Бедные люди», «Белые ночи», «Село Степанчиково» - для приезжих с села, вроде «Дома колхозника»...
На некоторых названиях останавливаться, конечно, не стоит:
«Бесы», «Идиот», «Униженные и оскорблённые», «Преступление и наказание...
Губернатор.
Можно ничего другого не сделать – только несколько важных дел для города.
1. Переработка мусора. Что-то безотходное. Чтобы не росли горы мусора вокруг города.
2. Полная очистка всех стоков.
173

3. Не давать ломать старый город. Только приспосабливать и реставрировать.
4. Ограничить хаотичную архитектурную деятельность. Там и сям что-то городят, застраивают, сносят…
5. Найти возможность для того, чтобы дворники следили за чистотой на улицах, не только по утрам, а и весь
день.
6. Что-то сделать с безудержной рекламной деятельностью. Баннеры, рекламные щиты, порча бумаги на
рекламки, которые раздают прохожим...
7. Ограничить как-то деятельность «водосточных» красавиц.
8. Найти управу на молодежь расписывающую стены.
Больше пока ничего не приходит в голову.
Вроде простые задачи, но по нынешним временам почти невыполнимые. Это надо всю систему жизни
чиновников и буржуев поменять.
Пожелания новому губернатору.
- Ваши пожелания новому губернатору!
- Убрать «красоток» с водосточных труб.
- Понятно. Чтобы не смущать молодое поколение!
- Нет. Они всё это уже проходили в Интернете. А чтобы не оскорблять советских старушек. Каково им видеть всё
это!
«Стильное» кафе.
Действительно «стильное» кафе! И девушка в нём – тоже стильная. Они в одном стиле - кафе и девушка.
Это, конечно, надо увидеть!
В руках стильной девушки оказалась вдруг стильная швабра. Стильная девушка стильной шваброй прибирает
стильное кафе.
Наверное и прибирает она стильно. Ну, никак иначе! Это видно с одного брошенного на ходу взгляда.
Всё так взаимосвязано в этом стильном зрелище за большими витринными стёклами! Вылизанными до блеска.
Это как только что промытые, ясные, красивые, широко открытые глаза.
Старая запись.
«Фуршет у помойки. Это их привычное место. Стоят группками. С пластмассовыми стаканчиками.
Задворки дома на Разъезжей. Со стороны Достоевской – развалины забора. Облупленные стены соседних домов...
Всё на своих местах. Всё в едином стилеобразующем решении».
Как время бежит! Пятнадцать лет прошло.
Теперь на этом месте всё несколько не так. Развалившийся забор убрали. Вместо него – невысокая железная
решётка. Но фасады домов неупорядоченно сгрудившихся здесь по-прежнему с непарадной части производят
«блокадное» впечатление. Похоже, их облупленность подштукатурили, но выкрасить забыли. И стоят они
пятнистые, где серые после штукатурки, где блекло-коричневые разнообразных оттенков.
А собираются теперь чаще не здесь, а у помойки за домом в начале Боровой. Там есть, где разложить и где
присесть.
Но в общем,.. Как там было? В «едином стилеобразующем решении»? Можно и так сказать. Центр города
медленно меняется. И соответствующий контингент воспроизводится постоянно. Тянет их сюда.
Тамерлан.
*
Перед интеллигентной ленинградской старушкой в окошко сберкассы стоит нерусская женщина со спокойным
щекастым мальчиком на руках.
Ни к кому не обращаясь старушка дружелюбно-ласково произнесла низким надтреснутым голосом: «Тамерлан».
В этом простодушии столько от «ленинградских» времён! Тогда вместо политкорректности был обыкновенный
советский небрезгливый интернационализм. Ну, тот, который показан в фильмах «Свинарка и пастух» и «Цирк».
Правильно ли поняла ленинградскую старушку женщина с ребёнком?
*
«Обыкновенный советский интернационализм». Небрезгливый. Был такой. Во времена комсомольскопионерской юности.
Давно это было и будто недавно.
С тех пор от многого избавились. И многое приобрели, освоили... Словечки, например, разные, обиходные.
«Чёрные», «чебуреки», «хачики», «чурки», «азеры»…
Научились!
Для этого пришлось что-то выкинуть из своей душевной организации, освободиться от лишнего.
А ведь было всё так понятно!
Значит, не всё было понятно. Не до конца.
Осуждение такого словотворчества, воспринимается как какое-то занудство и не имеет нужного эффекта.
174

«А что? Весело!»
И ещё «прикольно».
*
Достоевская-Грязнофасадная. А эти рыночные, с Кузнечного рынка, сами и их семейства, вносят новое,
необычное в звуковую среду: громко, эмоционально и издалека разговаривают. «На своём варварском наречии».
Может быть, это главный раздражитель для аборигенов Грязнофасадной – непривычные стереотипы поведения,
внесение возмущений в привычную звуковую среду, добавки суетности и разболтанности в атмосферу улиц.
Вряд ли скоро произойдёт сближение. По крайней мере, должно пройти не одно десятилетие этого активного
вмешательства в город. Вот вам и вся ксенофобия.

Гости города.
*
Иностранцы? Из бывшего соцлагеря? Одеты как-то бледно-застиранно, и выползают в восемь утра из гостиницы
«Киевская», что на пыльной, изъезженной транспортом окраинной улице Курской.
Иностранцы! В этом нет сомнений. Смотрят сквозь людей, озираются на архитектурные красоты улицы
Тамбовской.
Одеты бедно? А может быть, они переоделись русскими. Чтобы меньше платить в Эрмитаже.
*
Горд перед этим китайцем, что в его городе всё как во всем цивилизованном мире.
Вот и Скорая с пронзительным гудением промчалась мимо. И лампочка на крыше мигает, и AMBULANCE
написано, и свистит громко, а внутри наверняка доктор едет…
Всё как у людей.
*
К открытию очередного китайского ресторана.
Завтракать тоже по-китайски.
Сеть ресторанов по городу.
Они ничего другого есть не могут.
Простого русского… Картошечки, селёдочки…
Они не могут оскоромиться некитайским.
И не обидят их здесь. Не-китайцы.
Мир делится на китайцев и остальных.

Фонтан.
Памятник Джамбулу с фонтаном перед ним. Всё в снегу.
Мальчик - бабушке: «А там фонтан?»
Там фонтан. А про этого бронзового старика в длинном халате с домрой в руках мальчик ничего не знает.
В его вопросе чистота и наивность интонации.
Он не знает всех тех пакостных сведений, которыми напичканы головы взрослых дядей. Пакости эти
моментально предоставляются любопытным в поисковике Интернета на слово «Джамбул».
Мало хорошего. Больше пакостей, неопределённостей и сомнительностей.
Но мальчик ничего этого не знает. Перед ним – просто бронзовый старик с добрым бородатым лицом у фонтана в
снегу.
Старик похож на персонаж фильма Мамина «Фонтан».
Трогательный старик.
Магазины.
*
«Букинистический» в тихом
переулке. Свечном. Как явочная квартира. Все аккуратно, чистенько,
полуподвально. Два посетителя. Больше здесь и не поместятся.
*
Дорогой магазин. Наценка за культуру обслуживания.
Культурно всё, но цены тут же оскорбляют.
*
«Салон свадебного и вечернего платья».
175

И что-то соответствующее в торговом зале видно с улицы.
Надо было бы назвать «Салон Одетта-Одиллия».
*
- Пропустили бы даму!
- Дамы по гастрономам не ходят.
- А по чему они ходят?
- По «бутикам», «Пассажам» и «Ювелирным».
*
Жизнь в «Букинисте». Стеклопакеты глушат шум улицы. Пусто, тихо, запах книг…
Неторопливая жизнь прошлым. Можно не выходить в мир.
*
«Бутик» для самых бедных – это уже и не «бутик», а лавка.
*
Только что были ещё белые стены евроремонта и вдруг – полна коробушка! Натащили женской верхней одежды,
выставили в витринах фотографии таинственных девушек и… И магазин открыли.
*
Магазин для новобрачных. За большим витринным окном – ярко освещённый магазин.
И посреди белого магазинного зала - невеста в белом подвенечном платье!
На всю эту белоснежную красоту – одно чёрное пятно: чёрная маска на лице невесты-манекена.
Но, конечно, не бальная маска из «Летучей мыши», а рекомендованная Роскомнадзором – антиковидная.
И как ни странно в этом выборе чёрной маски что-то есть. Будь невеста в обычной медицинской маске, был бы
наверное отпугивающий, не сравнимо более зловещий эффект.

О транспорте.
*
Удивляешься трамваям, всё ещё ездящим по Марата. После того, как по Лиговке от Кузнечного в сторону
Невского закрыли движение.
Уже и рельсов нет, и деревья с бульвара выкапывают.
И всё только для того, чтобы автомобильному вонючему внутреннему сгоранию было где разгуляться!
*
Самозаталкивание людского фарша в троллейбусную сосиску.
*
Автобус сплюнул на тротуар, въехав в маленькую глубокую лужу.
*
С утра - деловое автомобильное мычание. Пока довольно сдержанное. Ещё не вечер.
*
Упорно отказывает общественному транспорту в своём в нём присутствии.
*
Троллейбус. Тепло и вонюче.
*
Как икринки из автобуса выдавились разноцветные дети.
Автобус отнерестился на конечной остановке автобуса.
*
Автобус из Кронштадта.
Бормотание со специфическим выхлопом. «Что так везёшь, брат! Как дрова везёшь!»
«Тюрьму раскачивают».
Как все за бугром – одни партнёры, так тут он всех братьями именует.

Общепит.
*
Посещают разные кафе. Потом начинают думать, что ж там хорошего. И придумывают! Для самооправдания.
Поэтому столько об этом разговоров.
Кафе с караоке. Что ж там они караокают? «Эх, мороз, мороз...» Или «Вот кто-то с горочки спустился...»
*
Очередь в «Бистро»! Очередь! В «Бистро»!
176

*
Официанты из «Барбарии» перекуривают в подворотне в сторону выхода на Достоевского.
«Такие большие тарелки! С горкой – салаты!»
Общепит он и есть общепит!

Карантин.
*
- Карантин – а они ходят по магазинам!
- Может, у них по плану жизни новые обои!
*
Олимпиада, Пасха, День Победы, чемпионат мира по хоккею, чемпионат Европы по футболу, Евровидение и так
дальше по нисходящей – вплоть до ТВ сериалов.
Всего этого, оказывается, можно лишиться в одночасье.
Совокупное человечество приучается жить с чувством приговорённого. Вот сейчас всё может закончиться – все
эти привычные до обыкновения вещи, среди которых проходила жизнь всё последнее время. У многих, тех, что
помоложе, – с рождения! Они другого не видели и представить не могут. И вдруг им сообщают, вернее, вдруг до
них доходит, что всё это может быть у них отнято. И возможно, вместе с жизнью.
Летние отпуска, театральные премьеры, выставки, фестивали, кино, праздники, пикники, рыбалка...
«И вот сейчас всё кончится...» Внезапно и неисправимо.
Это то, до чего каждый человек рано или поздно должен будет когда-то дожить.
Все будут гулять, ходить на работу, обнимать женщин, встречаться с друзьями... А для кого-то уже придёт
последний срок. Индивидуальный.
*
Важно всё правильно сформулировать.
«Вообще-то жизнь на планете Земля – это чудо. Люди привыкли к этому чуду. Живут в своих судьбах – как в
фабульных обстоятельствах какого-нибудь сериала...»
Понимания нет, пока не попадёшь в те самые слова.
Представления людей двадцать первого века о мире, о жизни в основном сформированы и надёжно закреплены в
подсознании ТВ-сериалами. Так привычно, просто и удобно жить. Всё на своих местах. Жизнь упакованная в
такие как бы разумные культурно-духовные конструкции. Этому подчиняются уже не задумываясь, не
сомневаясь. Это уже в подсознании, и то, что внушено сериальной продукцией, уже ничем не вытравишь из
людей.
Это в сериалах «наши» непременно должны победить, злодеи повержены, злокозненные интриганы разоблачены,
а все недоразумения должны, в конце концов, счастливо разрешиться. А в конце – свадьба или
многозначительный поцелуй главных героев.
А тут жизнь людей вдруг поворачивается к ним совсем другим местом! Это вызывает недоумение.
Нечто подобное изображено в фильме «Плезантвиль».
Там жители чёрно-белого городка из сериала награждаются чудом появления цвета, раскрасившего их мир, А вот
с жителями планеты Земля в 2020 году случилось нечто, что наградой не назовёшь. Чудо наоборот. Но
изумление от радикальных перемен в привычной жизни одно и то же. И мир уже не станет прежним. Тот сериал
кончился.
*
Маленький сквер на углу Марата и Звенигородской. Целый месяц перегорожен полосатыми ленточками.
Сквер проходной. Через него идут, когда хотят срезать угол. В сквере даже скамеек нет. Это раньше они там
были расставлены по кругу. Их убрали, когда устанавливали бюст Антону Девиеру. А теперь и не сквер будто.
Наверняка ленточки вывесили дворники. Согласно приказу губернатора. Глупо вывесили, ни к чему. Но народ не
ходит. Опасается милиционеров из находящегося рядом отделения полиции. И вообще...
«...Идёт охота на волков,
Идёт охота —
На серых хищников
Матёрых и щенков!
Кричат загонщики, и лают псы до рвоты,
Кровь на снегу — и пятна красные флажков.
Не на равных играют с волками
Егеря, но не дрогнет рука:
Оградив нам свободу флажками,
Бьют уверенно, наверняка.
177

Волк не может нарушить традиций —
Видно, в детстве, слепые щенки,
Мы, волчата, сосали волчицу
И всосали: нельзя за флажки!».
*
Идут, идут рядом... И вдруг надо поцеловаться! Срочно!
Что они и делают.
И никакой социальной дистанции!
Это бросается в глаза будто какой-то странностью.
Поживём так ещё немного в масочно-дистанционном режиме и ещё больше будем удивляться!
*
Май. 2020. Парк перед ТЮЗом.
«Нынче вырвалась, будто из плена, весна...»
И люди из карантинного сидения по домам... Вырвались.
*
Может быть, это данелиевское «Ку!» - своего рода пророческий юмор.
Может быть, эта чатланская пустыня и есть тот мир, который образуется после длительного карантина.
*
«Масочный режим.
- В маске можно без зазрения совести зевать при всём народе, не прикрываясь.
- Но вот язык нельзя показать! Или можно?
- Да показывай сколько угодно! Никто слова не скажет!
- И можно улыбаться под маской с каким угодно подтекстом.
*
«Холера».
«Едва успел я приехать, как узнаю, что около меня оцепляют деревни, учреждаются карантины. Народ ропщет,
не понимая строгой необходимости и предпочитая зло неизвестности и загадочное непривычному своему
стеснению. Мятежи вспыхивают то здесь, то там».
Что во времена Пушкина, что сейчас – реакция на карантинные, ограничительные мероприятия примерно одна и
та же.
*
Голос из громкоговорителя на станциях метро. Про необходимость соблюдения масочного режима.
Гулкое эхо – под сводами станционного зала.
Зловеще. Будто объявляют о воздушной тревоге.
*
В маске.
Хотел улыбнуться мальчику в магазине. И улыбнулся. Но мальчик не отреагировал.
Такой вот масочный эффект. Карантинный. Не сразу сообразишь, в чём дело.
*
На кассе в «Дикси» попросили её показать паспорт. Наверное сигареты купила.
Вместо того, чтобы показать паспорт покупательница приспустила маску и продавщица извинилась.
Извинилась за то, что приняла покупательницу за молодую!
Наверное осадочек остался!
*
«Масочный режим». И будто больше стало повсюду красивых женщин. По глазам видно!
Только одни глаза над карантинной маской! Отвлекаешься от всего остального. Одни глаза!
В этом несомненно что-то есть. Что-то особенное.
Надела при входе в метро маску, и сразу вдруг появилось что-то значительное в глазах. Они будто как-то поособенному ожили.
Хотя с чего бы! Будто глаза живут в человеке своей самостоятельной жизнью, более серьёзной, более
возвышенной.
С надетой на лицо маской глаза становятся главными по лицу.
Может быть, потому, что невольно открывается что-то прежде недоступное. Глаза ведь, как известно, – зеркало
души.
И само собой - что-то загадочное появляется в каждой женщине.
*
Реклама на эскалаторе. То были портреты стоматологов с белозубыми улыбками во весь рот, то теперь те же, с
виду, врачи в белых халатах, но теперь их улыбки закрыты медицинскими масками. Будто что-то случилось с их
белыми, ровными зубами.
*
- Мисс изящество этого утра. С не снятыми ещё ограничениями по самоизоляции. Молодая, рослая, довольно
стройная. В изящной чёрной маске и чёрных кожаных перчатках, идущих к её чёрной кожаной куртке. А над
чёрной маской - красивые умные глаза.
- Как у овчарки?
- Красивей. И умнее.
178

- И что потом?
- Ничего. Разошлись, как только перешли Гаккелевскую улицу.
*
Утренняя оперативка.
«Новых больных Ковид-19 не выявилось. Есть подозреваемые».
*
- Беглов его знает, когда этот карантин закончится!
- И Беглов не знает.
*
«Маска, я тебя знаю!» Самое время применять эту старую шутку.
*
«Народ в метро почти не маскируется».
*
27.05.22. «Семишагов».
«В маске её было лучше».
Были видны только красивые тёмные глаза, а теперь...

Трамваи.
*
Радостно снуют туда-сюда трамваи. Им только в выходные подновили пути и с понедельника пустили маршруты.
Вот им и хорошо. А как хорошо пассажирам! Нет, пассажиры не такие простодушные.
*
- Мгинская.
- Сюда любят трамваи ездить.
- Да. Особенно шестнадцатые.
*
«И трамваи прекратятся...» С той же интонацией, что и «и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание
упразднится».
*
У него не забалуешь! «Я тебе наеду на себя!» - пригрозил он трамваю. И трамвай не решился.
*
Машины путаются под ногами у трамваев, мешают их фотографировать.
*
Вагон трамвая резко затормозил, будто увидел чёрную кошку на пути.
А потом гнал от этого места, будто эта чёрная кошка напала на него.

Новые времена.
Наступают новые времена. Наступают люди дела. Деловые люди. Они распоряжаются городом по своему
разумению.
Они управляют нашей жизнью. Мы живём в их мире. Мир не наш.
Это то, что удручает.
В двухтысячных активность хозяев жизни сделалась особенно заметной. Добрались до центра города.
Дорвались.
Тогда как-то особенно поразил вид места, где только что снесли дома по улице Восстания – те, что сразу
напротив выхода из метро на площади Восстания. Пугающий провал вглубь квартала, изнанка дворов...
И справа от Московского вокзала по Лиговке, там, где затем отгрохали «Галерею», всё посносили. Казалось бы
– что такого! Совсем скромные домишки. Собирались расширять вокзал.
Но было жалко.
179

И думаешь о людях, которым не жалко.
Нам жалко старые дома. Безотчётно. Нам бы такое в голову не пришло – ломать их. Мы бы их без конца
ремонтировали, подкрашивали, латали, мы бы их терпели, как терпим родственников.
Но вот появились «люди дела», которые всё здраво рассудили, просчитали и начали избавляться от
бестолкового, от бесполезного, обременительного, хлопотного. Им не жалко.
Они начинали с ремонтов подвалов и первых этажей под офисы и магазины. Это было даже симпатично.
Потом пришли времена других масштабов.
Наверное так было во всегда. С этим не знаешь, что делать. Морщишься и втягиваешь голову в воротник.
ТВ. Фильм «Старшая сестра». Питер 60-х. Времена, когда на улицах было больше трамваев и троллейбусов, чем
автомашин, когда пространство города не заслонялось непроходимым лесом всевозможной рекламы…
Мир старого кино. Только и осталось.
Стеномарание.
*
На отливе окна написано слово «счастье» и нарисовано сердечко. Скромно, округлым почерком.
- Хорошо, что не аршинными буквами, да на всю свежеоштукатуренную и окрашенную стену! Как водится. «Изо
всей дурацкой мочи».
- От избытка молодых эмоций. Переполняет их ощущение этой жизни, и они выплескивают своё молодые,
неудержимые чувства куда попало. Ведь не одно же это хулиганство и вредность. Хотят что-то сказать, сказать во
всеуслышание, немедленно, «оригинально», на своём языке, в той манере, которая принята в их среде...
- Ну, пошло-поехало!
*
- Пишут на стенах!
- Руки бы...
- Да нет. Они просто поняли уже, что этот мир безнадёжен.
- Так сразу и поняли?
*
Делают тихие гадости. Стеномаратели. Незаметно. Под покровом ночи. Берут на себя это.
«Любимый город может спать спокойно».
Поганцы!

Дворец.
Дворец с колоннами дорического ордера – в глубине обширного парка. Перед дворцом пруд…
Вспомнился поручик Лемке, который говорил: «Это одному надо. Понимаешь?! Одному!»
Ну да, ну да...
Но в этой сцене из фильма Михалкова было ещё замечательное продолжение:
Тот же Лемке: «Господи, ну почему ж ты помогаешь этому кретину, а не мне! Господи!»
И простой ответ Шилова: «Потому что ты жадный. А даже Бог велел делиться».
Как давно это было!

д1

Деревня.

Весной.
180

*
Весной тянет в деревню. Посмотреть, как ещё нежится в снежной постели природа. Вытянет ногу, обнажит
плечо, улыбнётся со сна. Опять натянет одеяло, укроется с головой. Но уже не спит. А потом, вдруг сразу сбросит
одеяло, открывает шторы туч, впускает солнце.
Один день природы: от зимы до зимы.
*
Стояли еще недавно совсем голые, прозрачные, отстранённые… А теперь столпились вдоль дорожки, нарядные,
праздничные. Всем выдали новую одежду, весёленькую, подсвеченную утренним солнцем.

Звёзды.
*
Какие жёлтые звёзды. Жирные жёлтые звёзды на небе. На сытом небе. Перезрелые звёзды. Перезрелые, но
мелкие плоды. Дикие потому что.
*
В деревне: пугающая темнота, кромешная, густая, чёрная. Не так страшно только от звёзд. Они все-таки
знакомые, единственные знакомые в этом чужом, далёком от дома месте... Запахи, звуки в тишине и темноте.
Звон собачьей цепи, сверчки под окном, свистящее, похрапывающее дыхание во сне стариков.
Грубая, твёрдая, шершавая жизнь. Шершавые, крашеные известью стены, самодельная мебель, домотканые
ковры над кроватями, все самостройное, самопальное, все своими руками, шершавыми, твёрдыми, грубыми.
*
Человек ночью в деревне встал пописать. Тёплая ночь, сверчки поют. Небо усыпано звёздами. Вот когда
приходит в голову: «А зачем?» Он делает свои дела и спешит к своей подушке. От звёзд и от вопросов.
*
Непостижимость звёздного неба, непостижимость мироздания, устройства этого мира и всё такое...
А тут человек с планеты Земля, при том, что каждую ночь может глядеть в небо, на звезды, вынужден в своей
жизни больше интересоваться бытовыми проблемами и политикой.
Всё это, конечно, отвлекает его от «ужаса бесконечности»...
Но в целом, может быть, просто не очень хочется умнеть?

Птичий двор.
*
Шипун (обеззвученная порода уток) по кличке Папа ухаживает за курицей, отделенной от него сеткой курятника.
Шипит шепотом, водит из стороны в сторону хвостом, кланяется. Куры недоуменно смотрят на него одним
глазом. Папа не понимает. Отойдет в сторону и опять покланяется, постоит: «Что же им, чертовкам, надо? Вроде
все правильно делаю, а они не реагируют». Куриная компания во главе с огромным белым петухом застыла в
серьёзной задумчивости, будто этот вопрос ещё не закрыт раз и навсегда. Шипун, наконец, успокаивается.
Пошипел ещё беззвучно и лег у дверей в курятник. Мимо прошла его законная жена с утятами.
*
В хозяйстве куры и утки важнее собаки. Та только сторож, а они служат на кухне. Ну, или имеют отношение к
кухне… Это уже рангом выше.
*
Круглый, злой и глупый глаз. Курицы. Коричневой несушки.
Такие есть женщины. Кассирши, заведующие чем-либо… Ярко, как бородка у курицы, накрашены губы, глаза
обведены тушью… Глаз круглый, злой и глупый. Как у курицы.
*
Петух и куры. Петух почти совсем не работает – не кланяется каждой травинке, каждой пригодной к
употреблению крошке на земле, как это делают неутомимые куры вокруг него. Он как начальник по надзору.
Ходит с высоко поднятой головой, грудь колесом, и наблюдает за обстановкой. А куры из его бригады,
переговариваясь беспрестанно, работают. Наращивают массу тела.

181

Ко.
После трёхмесячной засухи ожили поля. Обильные дожди. Теперь под сплошной зеленью не видно земли. Всё
это разнотравье месяцы без дождей ждало, когда ему позволено будет выйти на свет Божий. И вот теперь «на
лугу пасутся ко…» Да-да. Второе и третье «ко». Встречается иногда и первое «ко».
Деревня.
*
Эту деревню с её ориентированием на желудочную жизнь никак не привязать к чему-то другому,
существующему одновременно и независимо.
Поскольку это все происходит на одной планете и даже с некоторыми людьми одновременно и там и не там, то
все-таки, может быть, существует какая-то высшая точка, с которой и то и другое как бы уравниваются в
значении, совмещается, сливается...
*
Когда тянешь на подъём велосипед по каменистой, изрытой дождевыми потоками дороге от канавы к дому, вновь
включаешься в жизнь людей, слышишь клёкот, кудахтанье, гогот домашних птиц, лай собак, взвизги и плач
детей, гулкие окрики хозяев во дворах. Мелькают мысли, которые не успеваешь обдумать за те несколько минут,
пока тянется этот подъем в гору…
Этот уголок земли. Пришибленный заботами, важными и глупыми. Мир людей, просеянный неким
фантастическим ситом. Здесь самое мелкое, пылеобразное. В глухом углу с чисто условными, легко
прерываемыми связями с остальным миром. Люди научились, умеют только худо-бедно кормиться на этой земле.
Пройтись с бреднем вдоль берега. Бездарно-бестолково воспитывают детей. Дети понимают, что ничего другого
им ждать не приходится... Мир, лишённый величия, патетики... И эти хозяева в домах. Ходят по
зацементированным дворам. У лампочки над крыльцом вьётся мошкара. Этих хозяев помнишь детьми. Их голоса
срываются молодыми, мальчишескими нотками. У них жены, дети, хозяйство, домашний скот... Как положено. У
них всегда дела. Пока они на этом свете. Иногда дела будто иссякают. Вроде все переделано, но стоит им сделать
ещё один шаг по этой жизни, и дела обязательно появляются. Это нескончаемо. Они опять оплетены паутиной
дел. И крутятся в этом, напрягают свой ум, мобилизуют волю, взвешивают «за и против», стараются... Все
погружены в это, отдают этому все силы и время.
Постороннему эта жизнь кажется полубезумием.
*
«На речку пойдёте? Холодно еще». «На речку идёте?» «С речки идёте?» «Вода мутная?» И т.д.
Девяносто процентов разговоров, которые ведутся с курортниками – о речке.
Они, местные жители, не знают, о чем еще можно говорить с приезжими.
*
Какой, к черту, из него автор! Ему абсолютно неинтересно беседовать с местными о засухе, безденежье,
помидорах, подрядах на тепличные огурцы, о политике…
Эти разговоры, намотанные как бечёвка на катушку, без всякой пользы будут затем лежать в коробке памяти или
тетрадях.
Чудовищное, беспросветное однообразие жизни уже окончательно взрослых людей!
*
Интересно, что здесь росло до кукурузы? В доколумбовые времена.
*
«Дрожащие огни печальных деревень».
Деревня всегда печальная.
Ночь звёзды в лужах, лай собак, тусклый свет из маленьких окон. Летом – сверчки.
«Дрожащие огни». Спея. Огни за рекой.
*
Спим до первых мух.
*
Где-то беспрерывно лает собака. Гудит насос за рекой.
Звякает стекло в маленьком окошке мастерской. Наверное бьётся в окошко летящая на свет ночная бабочка…
Вот она наконец влетела через квадратик вынутого из оконной рамы стекла. Сейчас она начнёт бестолково летать
вокруг лампочки, отвлекая от работы, и её придётся ловить и выбрасывать обратно через то же окошко в темень
ночи.
В детстве ночных бабочек всегда называли молью. Серые, пачкающие руки бабочки.
*
Деревня. Рыбалка, абрикосы, отпускная необременённость...
Но ещё что-то поверх этого, помимо этого.
Эти места. Этот двор. Этот сад-огород.
Эти сумрачные комнаты с низкими потолками.
Это - «выйдешь ночью под звёздное небо».
Эти вещи в доме, эта видавшая виды мебель... Они ещё ничего не успели забыть.
Хоть и не говорят об этом. Не болтают зря.
182

Это разорённая жизнь неодушевлённых предметов.

Маугли.
*
Лохматые Маугли на грязных кривых улицах. Чумазые и тощие. Внимательно присматриваются к незнакомцам.
Не лишены ироничности. Подсмеиваются над взрослыми, особенно такими - городского, москальского вида - в
очках и лысине.
*
Та же улица много лет спустя. «Маугли» выросли. Уехали на заработки в Россию. Их сестры тоже выросли,
обзавелись потомством. У них с детства осталась привычка проводить время за воротами на дороге. Сидят у
калитки на лавочке. И дети – три дошкольных девочки - при них.
«Маугли» – это, конечно, поверхностное суждение. Впечатление от голопузых, загорелых, шустрых, чернявых...
Но вот что... Попали-таки они в какое-то подобие литературы и здесь останутся, пока «в подлунном мире» будет
существовать Интернет.

Дороги.
Продавленные колеи деревенских дорог. Две колеи, а посередине травка. Вид голой земли, чистой, без следов
человеческой цивилизации и вид свежей, плотной после дождя, мокрой сплошной зелени. Планетарное
ощущение земли. Взгляд со стороны. Взгляд на всё это как на нечто, не имеющее отношения к человеку,
существовавшее и существующее без человека. Человек прикасается к этому. Вот и след его повозок,
пробороздивших землю. И это всё уйдёт. Вот бросят деревню, и земля поглотит через несколько вёсен эти колеи
без следа. И человека поглотит. Символ временности человека на земле, символ его случайности, его
«приходящести» и «уходящести» - эта кривая, извивающаяся между холмов или огибающая валуны и деревья,
деревенская дорога. Её непрочность. Это не изощрённая подготовленность цивилизованной, городской, асфальтобетонной дороги.
С ней не надо хитрить. Она бесхитростна, и с ней надо быть таким.
Воейково.
На холмах в Воейково. Белые облака в голубом небе. Смотрим на них вместе с И.С. Хочется что-то сказать.
Соответствующее. Значительное. В голову приходит: «Редеет облаков летучая гряда...» На фоне настоящих неба
и облаков эта литературная зарисовка как-то не звучит. От неё отдаёт библиотечной затхлостью, плоскостью
листа, шершавой архивной бумагой, засушенной, гербарийной мыслью, из которой выветрилось подлинное
настроение. А в городе, вечером, под настольной лампой она, возможно, опять зазвучит. Воскресит в
воображении впечатление летнего дня.
Осенью.
Осень. Мухи и пауки в пустом холодном дачном домике. Пауки дремлют в своих неаккуратно сделанных
пыльных паутинах. Опытные мухи знают паучьи хитрости наизусть. А может быть, они только притворялись
врагами. Разыгрывали спектакль перед дачной публикой, а на самом деле уже давно стали цивилизованными,
заключили мирный договор на пять месяцев с автоматическим продлением, если ни одна из сторон не объявит
заблаговременно о его расторжении.
Насекомые.
Деревня – это царство насекомых. Жуки, пауки, сороконожки, какие-то ещё твари, не поддающиеся описанию.
Ну, это не считая мух, сверчков, муравьёв, кузнечиков, ночных бабочек… Солдатики (клопы, оказывается),
колорадские жуки, жуткие гусеницы, стрекозы...
В этом есть что-то первобытное, как и вообще во всей это жизни у земли, у огорода. Начинаешь догадываться,
что человек - это колонизатор, захватчик. А подлинные хозяева - эти свистящие, шуршащие, гудящие козявки.
Поэзия сельской жизни.
183

*
Мягкое тепло воздуха, призрачное освещение: закат и полная луна… Вся эта «поэзия» сельской жизни
существует только для «отдыхающих». Аборигены живут не поднимая головы в каждодневных мелких и
крупных заботах, расслабляются только за стаканом вина.
Но вдруг, за тем же стаканом вина, однажды с удивлением узнаешь, что все эти прелести деревенской жизни ими
прекрасно осознаются. Конечно, это звучит юморно. Так же точно городские жители могут ни с того ни сего
вспомнить про музеи, театры, большой и малый залы филармонии, в которых бывали только по молодости во
время школьных культпоходов…
«Нет-нет! Универсамы, универмаги и базары – это некультурный аргумент».
*
Поддались фантазиям, мечтам простодушных горожан с иллюзорным представлением о деревенской жизни.
Почти как чеховские персонажи: «Мы будем работать, работать...»
Иллюзия свободы от злых людей, достававших их в городе, иллюзия деревенской идиллии...
С годами все это развеивалось? Может быть. Но уже ничего не изменить.
*
Вообще-то эта вольная сельская жизнь, когда кажется, что всё зависит только от тебя, от твоих сил, желания,
воли - способна порождать иллюзию, что и здесь можно жить, поживать и добра наживать.
В общем-то так и есть. Живут же! Упоминание иллюзии – только в связи с представлениями городской
интеллигенции о сельской жизни.
*
«Домик в деревне».
Деревенская жизнь. Вынужденная в общем-то. Не от хорошей жизни.
И вот всё замирает, утрачивает значение. Череда бессмысленностей. Это очевидно со стороны.
А им так не кажется? За чередой нескончаемых забот и простодушных ожиданий?

Ночи.
*
«В душной южной ночи». Всходит полная луна. Небо светлое. Прошуршал мимо сухими листьями ёжик,
маленький и глупо-бесстрашный.
*
Молодые голоса в темноте. Сумерки. Лето. Чуть веет ветерок. Ему навстречу с удовольствием расстегиваешь
несколько пуговиц на рубашке.
*
Ночью будто слышишь дыхание этого мира. Мощное дыхание. Звездной ночью.
Соловьи в лесу за рекой. Еще какие-то птицы временами. Гул сверчков. Ну и лай брехливых собак по селу.

Всё ясно.
Всё кажется ясно и просто. Ночь – для того, чтобы спать и копить силы для дневных забот. Музыка – чтобы было
веселей за стаканом. В этой ясной системе не нужен даже ТВ или кино, не говоря уже о книгах, искусствах и пр.
Деревянный посконный минимум.
На рассвете.
Старая луна над пыльной дорогой. Застигнута рассветом на небе. Она будто не успела докатиться до горизонта и
спрятаться до следующей ночи и теперь бросила бесполезные попытки убежать, бледнеет и истаивает там, где её
застиг рассвет. Красное рассветное солнце. Не верится, что это благодаря ему уже так светло кругом.
Природа.
Сверчки и лягушачьи концерты. Ничего себе деревенская тишина!
Внутри природы. Её чуть раздвинули для того, чтобы вселить в неё человека.
Странная жизнь. Дом. Кусок земли кое-как огороженный. Всё приблизительно, всё на смекалке, всё с помощью
«очумелых ручек».
Отвоевали у природы пространство для жизни. Временной. Временно.
184

Бадминтон.
Привозили в деревню бадминтон.
«А давай купим в деревню бадминтон!» - «А давай!»
Теперь это кажется невозможной глупостью. Полунищая деревня и бадминтон!
Кривые первобытные улицы и проулки, изрытые дождевыми потоками, заросшие бурьяном… Голопузые дети с
неумытыми лицами сидят в дорожной пыли и с насмешкой смотрят в спины.
На чистеньких, бледнолицых. Идущих играть в бадминтон.
Парное утро.
Деревенские. У них есть паровой мягкости утра. Только для них это паровое, коровье утро.
Время, когда просыпаются «курортники», тоже считается утром. Но это уже совсем не то утро. Оно уже потеряло
первоначальную мягкость и лёгкость. Солнце еще не жарит жёстко и немилосердно, как днём, но оно уже и не
просто «свет».
Небо.
Деревня. Они здесь живут. Сразу под небом. Оно начинается прямо над их огородами.
Ночью небо звёздное, напряжённое каким-то ожиданием.
Днём в хорошую погоду совсем не страшно. Облака проплывают над самой головой так низко, будто ангелы
хотят получше рассмотреть то, что происходит на подконтрольной им территории.
Туча.
Туча-таки дотянулась до земли и накапала из себя. Тряпка какая-то.
В поле.
Бычок в поле. Большие глубокие глаза, доверие к людям, вообще ко всему этому миру.
Маму зовет. Басом.
Пастухи.
«Общественные» пастухи «общественного» стада. Сидят на обочине дороги, идущей через бурое, прожаренное
солнцем, истоптанное, все в коровьих лепёшках «общественное» поле. Они ждут восьми часов, чтобы раздать
коров, которые уже не пасутся, а нетерпеливо оглядываются и призывно мычат в ожидании возвращения к
своим хозяевам.
Ничего идиллического, пасторального. Это почти всегда какие-то плохенькие, небритые мужички, не годящиеся
на что-то другое, кроме пастушьего занятия. Ну еще дети, женщины. Они, сменяя друг друга, выполняют каждый
день эту нужную в деревне работу.
Думаешь о том, что здесь и в прежние века в таком же покорном ожидании, даже в некоторой прострации жили
на земле люди. Ничего не меняется в этом уголке мира. Приспосабливаются к любому строю, к любым
правителям и законам. Почти не интересуются всем этим внешним для них, для их жизни миром. И будут жить
так дальше - по своему простому разумению и как все здесь живут.
И если опять начать «поднимать народ» за лучшую долю, в этом, как и прежние времена, будет слишком много
фальши и глупости. Почему-то так кажется. Что-то обессиливает здесь мысль, волю, желания...
Как-то им все же позволено выживать. Совсем уж не загоняют в что-то окончательно непереносимое.
Это широкое поле, эти неторопливые облака в небе... Эти несмолкаемые до ночи деревенские звуки: мычание
коров, отдалённый лай собак, крики петухов...
Можно было бы посидеть рядом с этими пастухами на краю поля какое-то время, попытаться проверить свои
впечатления, попробовать понять что-то окончательное о жизни...
То-то бы они удивились! Этому вторжению в их суверенный мир!
Небо и Мария.
Как Магазанник, утром выходишь из дома во двор, задираешь голову, смотришь на небо...
Но Магазанник смотрел с улыбкой блаженства. Только еще выйдя от своей Марии.

185

ж1
Жизнь начерно.

Реальность.
*
Реальность, в которой психологически живёшь. То, что называется восприятием, пониманием реальности.
Каждый живёт в своей реальности. Редкие неполные, детальные совпадения с «другими» реальностями… О них
судишь по литературным высказываниям. Здесь чужое восприятие как бы запротоколировано, его можно
осознавать, оценивать, всесторонне рассматривать.
*
Поиски правильного отношения к реальности, к жизни – со всем, что в неё вмещается: с любовью, смертью, злом,
грехом.... Поиски следов этого правильного отношения у других, изучение чужого опыта...

Смысл бытия.
Индивидуальный смысл бытия. Ходить по дорожке в Предтеченском садике, засунув руки в карманы куртки,
втягивая голову в плечи при порывах ветра, и вспоминать то одно, то другое...
Запасной игрок.
Молодой человек. Период в жизни – «запасной игрок». Скромен, сосредоточен, старателен, бескорыстен...
Ещё несколько неопробованных вариантов жизни. У него осталось. До тупика.
О терпении.
*
Маленькие хитрости терпения. Понимаешь краем сознания, отмечаешь про себя, что переживаешь такие минуты,
когда другой на твоём месте или ты сам в другом настроении уже бы рассвирепел. И свирепеешь... Если
искусственно - бывает что натужно, скрепя сердце - не сделаешься терпеливым и не притворишься бодрым: «Ляля-ля...»
*
Заклинание.
«У меня безграничное терпение, у меня безграничное терпение…»
*
Производственные проблемы... Запах кипятка и мороза...
В прежние времена совсем не думал о терпении.
Не думал о том, чтобы применить терпение.
Проблемы, трудности, сложности не воспринимались как что-то, что необходимо перетерпеть, дождавшись пока
они как-то сами собой рассосутся.
Когда в голове всплывает слова «терпеть», «терпение» - это уже что-то направленное не на преодоление проблем,
не на решение трудной задачи, а на то, чтобы как-то переждать, перетерпеть трудные, проблемные времена,
включить запас волевых качеств, стиснув зубы.
Почему так?
Может быть, по той же известной причине:
«Жёстких мышц ослабели узлы,
Как на пашне седые волы...»
Ну, что же, остаётся ещё воловье терпение.
Правда, этом есть что-то тупоумное...

О, системочка!
186

Надо всё восстанавливать. Как восстанавливаешь испорченный файл. Вспоминать слова. Вспоминать понимание.
Будто долго болел. Обнаруживаешь в себе старые, давно освоенные, принятые, затверженные, но, как оказалось,
непрочные вещи. Их надо обновлять, переустанавливать, сканировать, восстанавливать, лечить. Поддерживать
«систему» («О, системочка!») в рабочем состоянии.
Утешения.
*
Не утешить простых граждан. Не утешить материально. А о духовном утешении они и слушать не будут - надают
по шеям. Трудно утешить... От этого бесполезного уговаривания не отчаиваться - самому делается тоскливо. Чего
стоят все утешения?!
*
Как быть? Проявлять стойкость, терпение... Иногда находить, встречать что-то удивительное в этом мире.
Цветы, женщин, детей, книги, музыку, мысль, что-то в природе, в чувствах, в отношениях...
Из этого и состоит жизнь. Другого ничего нет в ней. Надо уметь пользоваться жизнью, чтобы встречать, находить
это удивительное.
Находить такое, открывать в мире – самое большое чудо жизни. Мир так устроен. Куда против этого!
Совсем как у классика:
«...Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе
Грядущего волнуемое море.
Но не хочу, о други, умирать;
Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать;
И ведаю, мне будут наслажденья
Меж горестей, забот и треволненья:
Порой опять гармонией упьюсь,
Над вымыслом слезами обольюсь,
И может быть — на мой закат печальный
Блеснёт любовь улыбкою прощальной».

Страх Божий.
*
«Надо бояться. Бояться надо каждый день. Это не совсем тот страх Божий, как представлялось раньше: страх
загробного наказания, адские сковородки и котлы. Наказания успевают настигнуть на земле. Наказание - за
дверью. Только ослабишь напряжение страха - сразу начинаешь жить как придётся. И сразу же получаешь то, что
заслужил. Тебе кажется, что ты в безопасности? Это тоже наказуемо. Главный страх на сегодняшний день - дети.
Мы, со своими нечистыми, изношенными, искажёнными, уставшими, изверившимися, слабыми душами. И они,
полностью на нас полагающиеся, от нас всецело зависящие. Все от нас, все через нас... Вот где ответственность,
вот где главный страх! Элегически о страхе писать не получится. Страх – это реальность, от реальности. Не до
шуток, не до словесной игры, не до отважной лёгкой иронии при виде надвигающейся опасности. Ни до чего. Все
резервы душевных сил сразу идут в действие. Потому что последний страх - самый страшный».
*
Страх нарушить по своей глупости что-то важное. Преступить. Вольно или невольно. По глупости. По
неизбывной, неисправимой, заложенной в основание цивилизации и культуры глупости человеческой. Если этой
глупости лишить человека, то это будет уже совсем другое существо, другая порода, другой вид, другой класс
существ. Его нельзя будет назвать даже сверхчеловеком. Какой там, к черту, Ницше! Побойтесь Бога! Что-то
совсем другое. Ангелы, может быть.

Вихрь.
Что же это такое было? - спрашиваешь о своей жизни. Так спрашивают о налетевшем, сбившем с ног,
вывалявшем в пыли, унёсшем шляпу и пропавшем вдали вихре. Пронеслось что-то. И уже в прошлом. С вихрями
такое бывает.
Детство.
*
187

Мы прожили свои длинные семнадцатилетние детские жизни, а они свои быстротечные, одним мигом, незаметно
как кончившиеся жизни. Наша - вся непреодолимо огромная детская жизнь и их - моментальная, от юности,
бестолковая, суетливая, в нескончаемых заботах главная человеческая жизнь.
*
Из милого пухленького детского личика проступят взрослые, предписанные генами черты лица.
Нос, скулы, разрез глаз...
*
А вот к ним уже приехали еще быстрее выросшие внуки.
Быстрее выросли – по правилу о чужих детях, «которые растут быстрей».
*
Простоватый папаша с дочкой на руках.
Этот недолгий период жизни и его и её.
Все кажется не бессмысленным.
Ради этого, наверное, живут и рождаются.
*
Сынок и еле поспевающая за ним мамочка.
Опаздывают в кружок дома пионеров.
Счастливое время.

Судьба.
*
Прослеженные судьбы. Хотя бы тех школьных и студенческих знакомых. Может быть, это было бы чем-то очень
важным, чем-то очень показательным. Чуть ли не открытием важных тайн жизни. Все бы как-то прояснилось...
Но может быть, все кругом это знают?
*
«Казалось всегда, что жизнь должна строиться по некой расписанной на небесах фабуле, именуемой судьбой.
А что на самом деле имеем? Не договорили, не дослушали…
Нет композиционной законченности».
*
«Довериться судьбе». Расхожее выражение.
Теперь гадаешь, надо ли было так простодушно доверять судьбе! Или нужно было доверять, но проверять?
Строить судьбу, ковать, идти наперекор, ломать, менять, сопротивляться, не покоряться...
«Быть или не быть, вот в чем вопрос. Достойно ль
Смиряться под ударами судьбы,
Иль надо оказать сопротивленье...»
*
Доверие к судьбе. Это непросто. Что делать с беспокойством? Особенно с беспричинным. Это как идти с
закрытыми глазами по улице. Доверяя чему-то.
*
ТВ. «В конце судьба её была несчастна».
Говорят о судьбе, как о какой-то книге или кинофильме.
Оценивают с точки зрения зрительско-читательского обывателя.
У книги или у фильма бывает счастливый конец. Чего нельзя сказать о жизни человека.
*
Из этих простых детских историй выползла такая хромая судьба!
*
«Истратил уже почти всю судьбу».
*
Характер гнёт судьбу.
*
- Прекратил попытки угадать свою судьбу. Пустил всё на самотёк.
- А как же по-другому! Что мы можем!
*
Ищут постоянно какие-то аналогии, которые могли бы подсказать будущее.
Деды, прадеды, другие родственники, сослуживцы, знакомые...
Везде ищут какое-то сходство жизненных обстоятельств. Боятся неожиданных поворотов судьбы.
А если уже с кем-то как-то... то и... «Не ладно, конечно, но что же делать!»
*
Загогулины судьбы. Не угадать, что у неё по плану. Ропщешь потихоньку.
*
188

«На самом деле всё плохо», - сказал он. Это было неожиданно.
Так обычно не говорится малознакомым людям.
«Или он не считает себя малознакомым?»
«Катастрофы локальных человеческих судеб. По-другому в этом мире и быть не может».
Думаешь об этом уже потом - расставшись с ним.
*
Одноразовые судьбы. Одноразовые жизни. Жизнь, судьба не может сделаться не такой. Как ни сознавай, как ни
анализируй, что там было неправильно, а ничего не изменить.

Поколения.
*
«Оболваненное молодое поколение». Такое впечатление создаётся всякий раз у старшего поколения в
определённом возрасте.
Но может быть, концентрация умных и оболваненных в общем растворе молодёжи как раз и сохраняется. И в
среднем по больнице интеллектуальный уровень сохраняется от поколения к поколению. А?
*
- Что-то фатальное в том, что они такими получились.
- Ничего фатального. Простая закономерность. Они родом из 90-х. Продукт деидеологизации страны.
- Все равно - впечатление такое, что ничего сделать нельзя.
- Времена меняются, но жизнь в России как-то изворачивается в нужном направлении.
- Может быть. И раньше «правильных» были единицы. Над ними смеялись.
- Вот видишь!
- Все равно страшно.
- Сытым поколениям всегда надо было объяснять, как надо родину любить.
*
Эти гибкие, стройные фигуры, молодые лица и голоса, одежда по «хайповой» моде... Все это имеет значение
только для них самих. И с определённым возрастом эта поколенческая определённость размывается и сходит на
нет.
Что-то в этом цветочное.
Молодые лица. И для них мир точно такой же, как и для их отцов в их возрасте. То есть, они почти не замечают
этого мира.
*
Выросли во взрослых и даже теперь уже постарели, и до них дошла очередь ответственности за будущие
поколения. Кроме них больше некому стало ответствовать.
Пафос ответственности, правда, пожиже будет! Все сложнее стало. А избыток пафоса может и навредить.
*
Из раскрытых окон слышится пение. Детский хор. И песня бодрая, и поют дружно.
Это такое поколение? И не одно! Серия поколений. Которым лучше «хором», компанией, ватагой...
Не расстаются с айфонами, с ними ложатся, с них начинают новый день, не мыслят жизни без общения в
соцсетях...
Не чета их «диким» предкам.
*
- У вас умные дети!
- Ну, это оттого, что природа отдохнула. И, так сказать, со свежими силами, бодрая… Как детям не быть
умными!
*
Новые поколения. Постсоветские.
У них будто защитный экран. Которого нет совсем у граждан советской выделки.
Не об стенку горох, а о защитный экран.
*
Они пока не догадываются, что и в этом можно быть нечестным. Как и во многом другом.
Но это придёт, они догадаются.
*
- Всё закономерно. Без чудес. У таких родителей – такие дети. Не «такие же», а именно «такие»!
- В ту и другую сторону закономерно.
- Думаешь, неужели и мы такими будем! Не укладывается в понимании. А ведь деться будет некуда.
- Если вообще доживём.
- Вот она бесчудесная жизнь!
- Или каждому по вере его.
*
189

Утрачиваемое. От поколения к поколению.
Утрачиваются навыки, мастерство, понимание, направления мысли…
Некому передавать.
Каждое новое поколение живёт своим умом.
*
Удивительно живут соседние поколения. Будто взаимно дополняют друг друга. Не хотят повторяться, не хотят
конкурировать на одном культурном поле.
Абсолютное равнодушие, например, к музыкальным вкусам друг друга.
*
У каждого поколения одна главная задача – оставить после себя потомство, воспитать его. Продлиться в будущее
таким образом. А там уже дети тоже позаботятся о следующем поколении будущего.
На большее и не рассчитывают. Дай Бог, с этим справиться.
«Мне моего бессмертия довольно,
Чтоб кровь моя из века в век текла...»
Не всем и удаётся!
*
Они ушли. И, кажется, мы потерялись в этой жизни без них. После того, как они ушли.
И пришли уже те, кто следует за нами.
И мы опять как потерянные.
*
Может быть, это уже почти полностью их мир. Они в нём свои. И легко приспособятся к жизненным
обстоятельствам, возникающим в этом их мире.
Может быть. И дай Бог!
*
- Может быть, в самом деле, всё в порядке, и это только старческое ворчание и мнительность.
- Не чувствую разницы в том, как раньше всё понимал и как сейчас.
- И это тоже старческое – не чувствовать разницы.
*
Смена поколений. Торопливая, слегка истеричная, несколько грубоватая и бесцеремонная.
Со скидкой на возраст маразма.
И потом. В конце концов.
Немного страха, немного нервного смеха... Алкоголь, ненужные слова...
*
Может быть, этому миру уже всё равно, что с ним делают. Он уже на всё готов. Внутренне.
Добьют последних «традиционалистов»... или в леса загонят. И никто уже не будет воспринимать эту жизнь как
что-то скверное. Некому будет.
*
Сложно организованная жизнь прежних поколений. И, как считает молодое поколение - зряшная, бесплодная,
смешная устремлённость «предков» к какому-то материальному благополучию, с его усложнённой организацией
быта.
Действительно ли всё будто бы упрощается? Или это упрощение только в глазах у молодых, которые пока ещё не
представляют «что откуда берётся»?
Отсюда - равнодушие «потомков» ко многим вещам, к которым их «предки» относились трепетно.
Смена поколений сопровождается выбрасыванием на помойку всего, что сменщики посчитают лишним.
Знаменитое выбрасывание «с корабля современности».
*
Новое поколение.
Как они живут, как будут дальше жить без этих книг, картин, музыки, фильмов! Это кажется невероятным.
Но ведь так и будет! Будут жить! Уже живут.
*
Поколения. Ждут своей очереди. В общем, чего-то ждут. Места же мало! Тесно на этом свете. Мир не резиновый.
*
- Новое поколение, новые лица, новые условия жизни, новые возможности, новые интересы...
- Что-то в результате будет!
- А может быть, что-то хорошее. Из небитых.
*
Старая тетрадь 1992 года.
«Наверное это может угнетать – мысль о том, что мы как бы живём ещё в конце 50-х. По уровню жизни, по
качеству, по трудностям и проблемам.
Цивилизация - 92, у нас – 58-59. От этого нас жалко, как жалко родителей, смешных и чужих на фотографиях тех
лет, как жалко всех людей, которые из того времени, жизнь которых уже прокатилась раскатом по небу душным
летним днём».
190

Кто для чего?
Знаешь, если не наверняка, то в первом приближении, из каких бывают лётчики.
«Он родился быть лётчиком?»
Ну, а его детский приятель? Для чего? Чтобы у него на плече спала девушка?
Для чего можно родиться?
Что-то случилось.
Что-то все же случилось? Пусто и тихо. Куда-то всё подевалось. Не стало пути. И «ожидания».
Сладкие ожидания. Почти безосновательные. Так просто - ни почему и ни за что. Как в школьные времена.
Ощущение любовной тоски и сладкого ожидания. Просто так. «А вдруг... А я... А она... А мы...» Может быть,
такая «тишина» - это закон? Хочется принимать меры. Безотлагательные. Страшно, что это может быть навсегда.
Волнение.
Духу не хватает. Жизнь волнует, но к этому волнению страшно приблизиться со своей необязательной, наглой
как папарацци литературой. И это похоже на книжки-раскраски. Черно-белая жизнь. Она ещё безрадостней в их
глазах, в их зверином понимании... Понимаешь что-то о них, и поднимается душащая, слёзная волна жалости к
ним. Как если бы смотрел на жадно лакающего из миски щенка. Он подчинён чему-то природному, мощнейшему,
безжалостно принуждающему к жизненному подвигу. Он, захлёбываясь, лакает. Не помнишь уже самого себя. На
фоне этой жалости. Какие там раскраски, какое там раскрашивание! Ведь они живые. В них спрятано то
природное, Божественное, что не даст им покоя до последнего издыхания.
Всё очень быстро.
*
Быстрая обучаемость. У человека выработалась способность всему учиться с пол-оборота, способность
синтезировать новое знание. Раз, два - и уже готов вывод. Раз, два - и духовный опыт уже в кармане. Ну, а за
опытом следует скепсис, разочарованность, упадок сил... И все уже надоело. Все очень быстро. Приспособлено к
краткому человеческому веку. Человеку вообще близко ко всему. Всегда. Один шаг и... Человек быстро падает.
«Я бы не поверил сам себе...» Слабый, зависимый, сомневающийся, быстро устающий, хрупкий психически
человек. Все как бы однажды и единожды. Неотменяемый опыт.
*
Скоротечность опыта. Скоропостижность. Человек смят жизнью. Штамповка опыта. Бац! Бац! Как тазы из-под
пресса или алюминиевые ложки.
*
Бросаешь, с удивляющим самого себя почти равнодушием, то одно, то другое. Понимаешь, что за этим уже не
угнаться. Потребовалось каких-то двадцать лет на то, чтобы понять, что ничего не успеваешь. Бросаешь как
недочитанную книгу.

Самообман.
Жизнь подменённой жизнью. В пустоту жизни досыпали горсть суеверий, предубеждений, ложных
представлений, несколько упрощённых моделей мироздания, человеческих отношений, человеческих чувств...
Всё это бренчит, как мелочь в кармане.
Самонаставления.
*
Уйти от этого напряжения жизни? И всё остановится. Никто и не собирается спасать от этого напряжения, но все
же принимаешься убеждаешь себя, что другой жизни быть не должно, что надо жить этой жизнью. И именно так
как есть. Без послаблений. Пока Г.Б. дает возможность работать. Надо жить в этом, с этими людьми. Ехать с
ними в одном автобусе, толкаться в тех же магазинах, встречаться на этих улицах. В этой реальности есть всё. И
нигде всего этого больше нет, кроме как на этих улицах. Все, приподнятое хоть чуть-чуть над этим, уже
перестает видеть, слышать и понимать этот мир должным образом. Там больше света, тепла, комфорта,
успокоенности и довольства.
191

Примеривание на себя всяких возможностей. Праздномыслие.
«Надо жить этой жизнью». – «Кто ж тебе не дает? Живи».
*
Надо сознавать то, что это главное время жизни. И это главное утро, главные мысли, главные слова... И что
нельзя думать о них как о не главных и жить где-то в будущем слов и мыслей, которые, может быть. когданибудь придут.

Привыкание.
Нам будто разрешено переделывать, перемарывать только до определенного возраста. Ну, или счетное
количество раз. Мы вдруг замечаем, что некоторые вещи могут остаться, и таки останутся, в нынешнем
состоянии. У нас не будет ни времени, ни охоты что-то менять. Это касается и мелочей и чего-то крупного.
Привыкание к старости. К старческим мыслям. К старческому отношению. К себе и к миру.
Позитив.
«Ведь явно же! Мир не «налаживается», не улучшается, не совершенствуется, как надеялся , допустим, тот же
Лев Николаевич. В мире нарастают проблемы, их не успевают сдерживать, от них не знают, как отбиваться…»
Так неутешительно думаешь, увидев, как утром старательный дворник, залезши в мусорный бак, топчется на
мусоре, уминая его.
И будто это незначительное событие легло последним микроскопическим довеском на чашу весов нашего мнения
о жизни.
Случайно упало не на ту чашу. Ведь виденную картину можно понять и позитивно: старается, мол, человечек,
пытается утащить мир от края хаоса и беспросветности, вкладывает свои жалкие силёнки в безнадёжное дело.
Семья.
Его серьёзность отношения к миру. Всегда не до шуток. А Ей это непонятно. И неясно, кто взрослей, кто мудрей?
Она - как бы знающая, нутром чувствующая, что надо торопиться в этом ускользающем мире? Или Он,
понимающий, что торопиться бессмысленно, что всё равно никуда не успеть? Понимающий, что в наших силах
только попробовать что-то понять, прежде чем время пожрёт твою торопливую жизнь. Весь его жизненный
настрой - в сосредоточенности на задачах понимания, «приведения» мира в умопостигаемый порядок. Попытки,
попытки... Приближение и откат...
Вина.
Способность всегда чувствовать вину. Всегда. В любой ситуации. Все переворачивать своей виной вверх. Она-то,
конечно, всегда есть. В любом конфликте две стороны. Одна из них его... На практике, в большинстве случаев
только эта, его, сторона и есть. Другой стороны не оказывается. Способность всегда чувствовать только свою
вину. Способность жить в мире безгрешных. Непогрешимых. Надо понять как это? И запомнить. Тогда будешь
тоже как бы готов к жизни среди непогрешимых. Они не смогут заставать тебя врасплох.
Мера человека.
Мера человека, мера его достоинства. Тоска по этому достоинству. Умение противостоять обстоятельствам.
Противостоять жалким обстоятельствам собственной жизни.
Об отчаянии.
*
Отчаиваться бесполезно. Об этом каждый раз забываешь в нужный момент. Это почти детская игра, в которую по
привычке играют и во взрослом состоянии. Раньше в отчаянии был смысл: на рёв прибежит мамочка, поднимет с
пола, подует на ваву и всё будет хорошо. А теперь это совершенно бесполезно. Никто не прибежит, плачь - не
плачь. У всех своя жизнь, свои истории. Они тоже когда-то отчаивались или и сейчас отчаиваются. И им тоже
некому помочь. Ничем не помочь старикам, впавшим в нищету, придавленным болезнями, страхами. У них-то
уже не должно быть детского отчаяния. Они-то уж давно должны были понять. Бесполезность отчаяния.
Может быть, это период такой? Период мрачномыслия. Все понимаешь превратно. А как надо понимать?
Кажется, что если поймёшь, то, как бы оно ни было, как бы ни понял, все равно будет легче. Но разве поймёшь.
*
Что может быть страшнее отчаяния старого человека! Это страшнее отчаяния ребенка.
Правда, отчаяние ребенка непереносимей.
192

Главная человеческая жизнь.
Жизнь состоит из детства и предполагаемой, ожидаемой старости, до которой не всегда можно и дожить. Вся
середина жизни - как дурной сон, всю её проели заботы, тревоги, суета, нужные и ненужные опасения,
недовольство, судорожные попытки что-то сделать.
Главная человеческая жизнь: 35-45. Десять лет. Вот он молод, и всё у него ещё только начинается как следует.
Дети маленькие, жена молодая, работу только что поменял, и определённо ничего ещё о жизни нельзя сказать. А
прошло десять лет и всё вдруг стало казаться непоправимо происшедшим. Сыну скоро в армию, жена
погрустнела, работу уже не поменяешь, даже если захочешь. И прожитые годы - как грязное белье, сваленное в
углу ванной комнаты: все вперемешку, никому не интересно... «Ничего не сделано для вечности», - как сказал бы
один теперь уже заграничный приятель.
Временность.
*
Всё временно. И учёба, и работа. И все жизненные трудности. Временно здоровье. И болезнь временна. И всё,
всё, всё... Жить с постоянной мыслью об этом могут только сумасшедшие. Они решились на это. У них появилась
решимость понимать всё окончательно и постоянно.
*
- Переживание временности. Непостижимой. Ощущение временности. Постоянно нависающей, грозящей... Страх
перед будущим.
- Ну да!
- В общем-то преждевременные переживания. Обоснованные, конечно, но напрасные и преждевременные.
- Думаешь?

Диагноз.
Боль. Будто только что узнал диагноз. Так и есть. Простой диагноз: жизнь прошла.
Жизнь без нас.
*
Не уехать. Не уехать туда, откуда не возвращаются. Не уехать просто навсегда. Не уехать даже в командировку...
Как их бросишь? Даже на день. Что с ними будет?
Они начнут жить свободно, раскованно, бестолково. Так как им нравится. Никто не будет регламентировать их
жизнь, она покатится ни шатко ни валко. Жизнь утрясётся. Им будет грустно. Они будут думать, что всё это не
очень удачно. Их понесёт, понесёт куда-то, как листья осенним ветром...
Кто сказал, что это так уж трудно, представить жизнь без нашего в ней присутствия? Всё очень даже
представимо. «Легко».
*
Звуки этого дома.
Разговоры на кухне. Звон кухонной посуды. Невнятным фоном – телевизор...
Так же буднично наверное – как сейчас, как водилось всегда - будут проходить праздники и потом. Когданибудь.
Или выходные.
Никто выходные и праздники не отменит.
Спокойно, неторопливо, без напряга будет проживаться «не-будний» день. От утра к вечеру.
Когда-нибудь и потом.
Без некоторых.
*
Мир проходит перед глазами. Все подряд замечаешь. И это всё будет так и потом когда-нибудь.
И дети, которых родители ведут в детский сад, и туман утром в Приморском районе, и рабочие со смены...
А летом праздник военно-морского флота с кораблями на Неве, грибники на платформе в Семрино...
Всё так примерно и останется. Меняться, конечно, будет, но медленно и незаметно.
*
Будущее.
Так вот истают без следа все свидетельства пребывания, упрячутся в чуланчики памяти кое-кого. Ненадолго.
193

Это будет похоже на эту утреннюю туманную дымку, которую замечаешь на ходу, выйдя из метро.
Останутся спешащие утренние прохожие. Какие-то другие. Смешанные с нынешними. С виду не поймёшь, что
другие.
*
Можно и про soi-même написать. В конечном приближении. Обрисовать. Авансом. Закруглить.
«Тоже мне бином Ньютона!»
*
Может быть, они и не сильно огорчатся. Как пойдет. Так заведено. И не только.
Отстраненность некая. Из-за особенностей возрастания.
В этом же есть что-то больше соответствующее среднестатистической реальности. В ней не так много
экзальтации, киношно-мелодраматических штампов, претензии на исключительность...
*
Сп. Вместо дома, мастерской, огорода, вишнёвых деревьев, виноградников – молодой яблоневый сад. Аккуратно
вскопанная земля, свободно посаженные деревья. От всего прежнего – каменный забор вдоль дороги. Да еще
недоспиленная вишня в самом углу сада под забором. На ней – крупные красные вишни.
Пустое, «освобождённое» место…
Просто новая жизнь. К этому обновлённому месту уже привыкает кто-то следующий.
*
Идёшь от метро по Звенигородской, поворачиваешь на Марата. Идут навстречу люди, чуть накрапывает дождь.
Но ещё август, и дождя почти никто не боится. Дети с мамочками возвращаются из садиков домой. Молодые
люди держатся за руки. Открыты магазины, кафе, автомобили, переругиваясь гудками, еле движутся в будничных
пробках... Вечер пятницы.
И всё это будет таким же или похожим на это и когда-то потом. Ничего существенно не поменяется. Жизнь во
всём её многообразии продолжится. Конечно, и слава Богу!
«Жизнь после нас». Пытаешься заглядывать в будущее. Не в первый раз.
Сегодня подтолкнул мысли в этом направлении рассказ Бунина «К роду отцов своих», который только что читал
в вагоне метро.
«А вокруг дома, в усадьбе, все полно осенней прелести. В розовом саду квохчут сытые дрозды, стоит блаженная
тишина, тепло, кротость, медленно падают лёгкие листья. На дворе сладко дремлют борзые. На жёлтом
соломенном скате крыши сидят, хохлятся против солнца белоснежные голуби. Над людской избой буднично и
спокойно тянется к бледно-голубому небу серый дымок, из ее раскрытых окон приятно пахнет кухонным чадом,
слышны голоса и смех праздных работников, своим куреньем и бездельем раздражающих кухарку, обременённую
большой и сложной стряпней на завтра.
А на деревне, на гумнах ладно выбивают дробь цепы, мерно и однообразно стучат веялки, ровно гудят
молотилки, обещая жизнь долгую, мирную, благоденственную. Все дрожат и наслаждаются каждой минутой
чудесной погоды и дружной, спорой работы».

Душа.
Будто что-то счищаешь с души. Смываешь слезами. Сдираешь раскаянием и желанием всё исправить.
Беспрестанное обновление. Перетряска. Нельзя спрятаться ни в одно из укрытий, ни в одной из оболочек,
которые безуспешно придумывают себе люди. Не можешь укрыть её ни от чего. Душа должна быть
чувствительна. Её нельзя закалять, тренировать на преодоление жизненных трудностей. Она должна постоянно
быть не готова. Она должна изнемогать, кровоточить. Другое дело, что так не происходит. Обыденный человек,
живущий в авторе, волей-неволей пытается колоть душой орехи обыденной жизни. Учится жёсткости,
бесчувственности, нечувствительности... Это вредно для работы.
Грустные истории.
Грустные истории. Кто-то вырастает и уезжает. Все расстаются. Старые умирают, молодые взрослеют. Всё
меняются. Внешне и внутренне. Мир безнадёжно изменяется. Стоят пустые дома, по улицам ходят новые
незнакомые люди. И только дожди такие же, как в детстве. Льющиеся, утешающие… Мы с ними полузнакомы, и
поэтому не вступаем в долгие разговоры. Из окна смотрим на то, как они работают по помывке улиц, по
освежению зелени, по поливке газонов и клумб.
Пивные места.
194

Так скверно на душе, что матерная ругань в пивных местах не коробит, а даже как-то радует. Совпадение
душевного настроя с лексической распущенностью граждан, проистекающей тоже, надо полагать, не от
житейских радостей.
Только единожды.
«То, как почти всё в жизни – только «однажды» и «единожды». Не замечали? Думаешь, как хорошо в этом месте,
приду-ка я ещё раз сюда. А потом прикинешь, что нет, не получится. Через неделю всё изменится. Дела
помешают, уехать нужно будет, погода испортится, забудешь за суетой, а там и лето кончится, а потом это уже
всё не таким будет, и надо будет идти в другое место. Как в том садике у Обводного. Через год уже можно будет
ходить с И.С куда-то подальше, поинтересней, поздоровей, чем в этот садик у дымной дороги вдоль Обводного…
Почти со всем так. Единожды. Ну, или счётное число раз».
Любовь к Гоголю.
«…особое впечатление, детское», - Д.Д.Ш. объясняет свою любовь к Гоголю.
Важная вещь – «особое впечатление», особенно «детское». С этого трудно, а может быть, и невозможно сойти.
Человек краток, одноразов. Его трудно переучивать, перевоспитывать, обращать в другую веру…
Взрослый опыт.
*
Обновление жизни. Какие бы мерзости ни происходили в жизни родителей, дети начинают жизнь заново. Они
видят прекрасный, радостный мир. Ужасы не накапливаются.
Но и не извлекаются уроки из ошибок.
*
Мир узнается заново. Не взять чужого. Надо прорываться через непонятое. Почувствовать мир заново.
*
Взрослая жизнь.
Молодой инженер, молодая девушка, молодой автор, молодой человек…
Одни и те же процессы. Утрата иллюзий? Как-то не совсем так.
Жизнь кажется неожиданной.
Она, оказывается, «взрослой» - утомительной, опасной, опутанной обязанностями, правилами, условностями,
подчинённой каким-то сложнопостигаемым внутренним законам…
Дорастают до её взрослости. Как дорастают до взрослых людей. Видят мир уже с этой взрослой высоты. И
дальше у каждого свой выбор. Посчитать это утратой иллюзий или…
Первое означает что-то вроде разочарования, за которым может последовать что-то мерзкое.
Возможно и другое…
*
С какого-то времени дети иногда уже будто взрослее родителей. Рассудительней, серьёзней, опытней, мудрее,
образованней... Это чувствуется по их словам, суждениям, мыслям, силе характера... Отпочковались.
Серьёзные дети. Взрослыми вдруг оказались. Строгими, даже слегка озлобленными. Будто бы сразу. Родители и
не заметили, как это с ними случилось. Вдруг увидели уже в законченном виде. Такими.
*
Пробуждение.
Она будто проснулась во взрослой жизни от детского сна. Проснулась взрослой. Помнит детство как сон,
счастливый радостный сон.
Она теперь работает в одной конторе. Когда она проснулась, это удивило её больше всего.

Жизнь идёт.
*
«Дядя!» - сначала не можешь сообразить, к кому это?
«Отец!» - рыночный торговец. Хочет проявить уважительность.
Удивляешься.
Как обманчиво самоощущение!
*
«Батька, разменяй по полтиннику!»
Напугал. И как-то огорчил. Уже не «молодой человек».
*
- Земляк! Закурить не будет?
195

«Земляк» лучше звучит, чем «отец».
*
Будто читаем книгу. Год, два… Или сериал смотрим. В одном каком-то состоянии.
Потом надо меняться. Что-то накапливается, и надо меняться.
*
Все их непонятные жизни – как постоянное ожидание чего-то от мира, от людей, от самих себя...
И, в конце концов, - понимание, что ждать больше нечего – только окончания всего этого.
И по-прежнему ждут. Теперь уже уныло, обречённо.

Необременённые.
Необременённые. Сулящие друг другу такую же необременённую, со свободными руками жизнь. Лирическая
жизнь. Это такая условность. На какое-то время должно быть легко и приятно жить. Жизнь заманивает в свои
сети. Добренькая, ласковая...
Очередь.
Три часа в очереди за билетами. Рядом. Нечаянные касания. Присутствие. Привыкание к присутствию.
Привыкание к виду. Привыкание к привязанности, пусть и временной. Привязанность к какому-то делу, к месту,
к времени. Всё это порождает отношения. Они возникают неизбежно. Конвиксия и консорция. Положительная
комплиментарность... Полезные сведения из Л. Гумилева. Бывает, несколько раз в день проходишь мимо дома на
Коломенской с его мемориальной доской… Установленной на средства Татарстана.
Рукой подать.
Наверное, всё мысли уже передуманы. Может быть, такое бывает. Кончились мысли. Ничего нового. Только то,
что уже передумано. Мысли, которые знаешь наизусть. Может быть, и здесь всё очень близко. Рукой подать.
Преступные мысли.
Преступные мысли. Пойманные на месте преступления. Не отвертишься.
Отвёртываешься. У преступных мыслей находится много адвокатов. Им только дай волю, только начни
отправлять правосудие, а не просто, диктаторски, самовластно, самодержавно пресекай преступные мысли! Они
приведут, куда угодно.
И только…
Мрачномыслие народонаселения. Разрушительное мрачномыслие. Готовность к разрушению, к «революции».
Сковырнуть захребетников, казнокрадов, олигархов, издающих «Огонёк»… А пока можно не
самосовершенствоваться... С шуточками, компанейски, перекидывание смешными фразами… Только когда
вспомнишь про детей, которым жить в этом несовершенном, порождающем ненависть и мрачномыслие мире,
делается тоскливо и страшно.
В насмешку…
Ни ум, ни воля, ни опытность, ни неутомимость, ни везение, ни осторожность, ни «закалённость» в жизненных
бурях, ни что-нибудь ещё - не могут гарантировать благополучие, правильность, разумность, довольство и так
далее. Все неверно, зыбко, как бы в насмешку над самонадеянностью человека.
Этот мир.
Признать, наконец, этот мир? Принять его? И не уклоняться? Если нужен новый звукосниматель для
проигрывателя, то надо ехать и искать его? Полгорода объехать в поисках более дешёвых обоев и краски?
Научиться быть благодарным? Уметь уговаривать? Купить машину и научиться её водить? Сидеть на банкетах до
последней капли? Когда дают – брать, когда бьют – бежать?.. Что ещё?
После праздников.
Если утром после праздников тяжело идти на службу, то... В ход идут мысли об истине, о народной жизни... Ведь
дворники давно уже хрустят льдом на улице. Лают выгуливаемые собаки. В утренних сумерках спешат на работу
196

тени совслужащих. А рабочий класс в это время уже трудится. Вот тяжёлое утро, вот народ, и где-то тут в
недоспавшем мозгу брезжит тоскливая истина. Какой же ей ещё быть в такое морозное ноябрьское утро?
«Жалобы турка».
*
«Хочется как-то пожаловаться. Не так как было до этого. Не повторяться в жалобах. Литература жалоб,
жалобных слов и фраз. Списки жалоб.
“Жалоба турка”».
*
«Женщины, как ни крути, вносят в жизнь бестолковость. В эту и без того бестолковую жизнь. Повседневность,
конечно, загоняет людей в свои разного качества обстоятельства... Но женщины бестолковят жизнь ещё больше.
Как воду мутят».
*
- Не радуем друг друга.
- И давно?
*
«Друзья? Чтобы было, кому пожаловаться, порассказать о неудачной жизни».

Пометки на полях.
*
Мы и в одной земной жизни проживаем несколько. И не помним наших прошедших земных жизней так же, как
не помним «реинкарнационные». Это понимаешь, когда берёшь в руки книгу, которую не читал уже лет
пятнадцать-двадцать. Книга вся в подчёркиваниях, в галочках, встречаются какие-то словечки и фразы. И это всё
ты, только пятнадцати-двадцатилетней давности. Как не ты, как не с тобой! Но тут есть вещественные
доказательства: «глупые пометки на полях умной книги». Не отвертишься. Это был ты!
А вот при реинкарнациях доказательств нет никаких. Но может быть, стоит поверить. С помощью силлогизма.
*
Эти оставшиеся от любителей вдумчивого, серьёзного чтения брошюры с подчёркиваниями, с галочками на
полях...
Дополнительные напоминания о тщете.

Забываешь.
Сам себя забываешь. Себя в утреннем трамвае, пытающегося подняться над обыденностью серого
занимающегося денька, над давкой в вагоне. Виснешь, зажатый со всех сторон, на поручне, смотришь через
протёртую рукой прогалину на запотевшем окне и… вспоминаешь одно за другим всё, что знаешь из А.Б., О.М.,
А.А…
Пробует.
Человек пробует жить. Как пробуют твёрдую почву ногой в топи. Идти надо, надо искать твёрдую почву, шаг за
шагом. Надо пробовать жить.
Сетования.
«Спасительный анализ, упреждение, холодное понимание, железное, сияющее, незыблемое знание. Всего
остального просто нет. Как ни тщись, как ни впадай в самообольщения. Всё обман.
«Прекрасный мой сон». Счастливый мой сон. Жалкий никчемный сон. Пустопорожность. Большой обман,
разменянный на тысячи мелких самообманов, самообольщений.
Всего можно добиться, всё подогнать под ответ. Троечник. Как жить?
Жизнь, в которой всё должно доказываться, подтверждаться заново и каждый день, каждую минуту.
Мгновения, которые не могут заполнить всё пространство времени.
Плодим вещи, украшаем быт, обставляем пустоту, согреваем её своим ничтожным теплом.
«Спешил, молился, расточал слова…» Всё обман.
«В тетради шагом марш! И не рыпаться!»
197

О жизни.
*
- Жизнь требует необывательского мужества. От обыкновенных обывателей… Мысли о том, что когда-то
произойдёт… С этими обывателями.
- Это тоже рискованно – жить слишком осторожно.
*
«Жизнь не получилась». – «А у таракана получилась?»
*
«Неэффективность» жизни. Она проходит зря, даром, напрасно, ни к чему, затратно, нерентабельно, с
перерасходом жизненных сил, бессмысленно, неоправданно, неэкономно, неэкономично, бесполезно, ненужно,
бесцельно, нецелесообразно…
*
Жизнь состоялась. Какая-то работа, какая-то квартира, какой-то муж, какие-то дети... Какая-то жизнь. Хоть
какая-то.
*
То удивляются, что снег сошёл, то – что сирень отцвела. И много еще других удивлений. Жизнь – удивительная
штука!
*
Жизнь как сказка, рассказанная самому себе. Под неё засыпаешь, в конце концов.
*
«Жизнь – это работа. Всякая и разная работа. Физическая, душевная, духовная, нравственная…»
*
Можно так и не узнать тайну собственной жизни. Никто не станет ее открывать, и сам не догадаешься. Так все и
окончится – недоумением.
*
«И хотелось бы, может быть, чего-то другого, но бесчудесная жизнь – честнее, умнее, смелее, мужественнее,
правдивее...»
*
- Жизнь – это работа. А то, как протекает работа, – в виде борьбы или сотрудничества – зависит от человека.
- Пошлые сентенции!
*
Жизнь как сон. Всем хочется доспать до утра, до самого что ни на есть рассвета.
Просыпаешься под утро и опять валишься на кровать: «Слава Богу, еще не пора!»
*
С тихим ужасом понимают, что они – такие как есть – такими и останутся, и что другой жизни уже не будет, и
надо с той наличностью, какая есть, жить до конца!
*
Попытки вовлечься в «беллетристическую» жизнь. Наполовину напрасные.
Литературные аналогии. Беллетристика и проза.
Образ жизни. Беллетристический и прозаический.
*
«Жизнь как-то разом, одномоментно испортилась. По глупости, конечно, случайно, не закономерно - как обычно
бывает.
Или глупость, случайность – это и есть главная закономерность этой жизни?»
*
«Что ни говори, а жизнь – это работа. Ее надо делать и, в конце концов, доделать до конца.
Как-то легче от таких рассуждений. Работа – это что-то привычное для человека в этой жизни.
Человек всю жизнь работает. Работа часто совсем заслоняет существо жизни».
*
Жизнь развёртывается в молодости. И все с готовностью принимают это развёртывание: учёбы, семья, дети и все
остальное, чем наполняется жизнь человека. Но потом это развёртывание заканчивается. В один прекрасный
момент все оказывается уже как будто развёрнутым. Нечему больше! И человек чувствует некую растерянность.
А что же дальше?!
*
«Жизнь коротка. Не успеваешь глупости делать. Не все, по крайней мере. Или успеваешь? Ну, не все».
*
Жизнь как кино, как сериал. «Жизнь моя – кинематограф, черно-белое кино».
Жизнь как сон. «Жизнь моя, иль ты приснилась мне!»
*
Пространства жизни все меньше. Это, правда, ощущается только логически, аналитически. Прикидываешь.
*
Следующая жизнь? Это только в компьютерных играх. Да и то – если вовремя сохраниться.
*
198

- Жизнь страшно-пошлая штука. Если в двух словах.
- Неправда!
- Это ты к чему говоришь? Для оптимизма?
*
Жизнь как она есть. Повседневная, бытовая... Не нагруженная идеологическими довесками, головными идеями...
Без тенденций, навязываемых повседневной человеческой жизни.
Этого, конечно, не бывает.
Но ведь в самом деле! Будто людям мало просто жизни.
А ведь и мало! Они всё время ищут выходы, будто бы несущие облегчение, послабление тяготам существования.
Сама по себе жизнь не поддаётся аналитическому пониманию. Её стараются рассматривать сквозь призму
различных теорий – социологических, политических, экономических... Набрасывают на реальность этот идейный
каркас.
И без лирической схоластики не обходится в этом деле.
Иногда кажется, что только её и достаточно.
«...И прелести твоей секрет
Разгадке жизни равносилен...»
*
Сложно организованная жизнь.
Сложно организованная, но простая.
*
«Что-то удалось съесть в этой жизни».
Как достижение.
*
Исследование банальностей жизни.
Переходов из одной банальности в другую.
*
Сплошь и рядом: знание жизни – сериальное.
Сериального качества.
*
Ещё год назад... Старалась жить...
«Стараться жить!»
Тоже некий нюанс в понимании жизни на этом свете.
*
Жизнь-изменщица! Ведь изменяет же!
Ещё спроси: «И с кем?!»
*
На самом деле у человека не так много важных дел в этой жизни.
*
У жизни нет итогов. Всё катится по заведённому однажды много лет назад.
Нет никаких намёков на то, что поиски итогов происходят.
Или они не искались никогда или поиски просто невозможны в этой обстановке не останавливаемой ни на
мгновение повседневности.
*
ТВ. Судьбы ШКИДовцев.
Так же жалки в большинстве своём и судьбы обыкновенных граждан.
С годами пропадает желание увидеться после долгой разлуки с друзьями детства, с одноклассниками. Во всяком
случае, никто особенно к этому не стремится.
Стесняются своих жизней, своих умеренных достижений, стесняются внешности…
*
Сколько делаешь всяких открытий по ходу жизни! Не наскучит! Удивляешься, бывает, чему-то совсем «на
ровном месте».
И при этом в жизни есть одно, два, ну, или несколько запоминающихся мгновений, в которых происходит что-то
существенное с нашей душой.
Говорим о «мгновениях» не в том смысле, что это происходит очень быстро, - как в той песне из кино: жизнь –
это «миг между прошлым и будущим». Хотя и в этом смысле тоже. Но главное другое. Главное - это какой-то
качественный скачок, момент изумления, момент изумлённого узнавания чего-то важнейшего.
Испуг, обида, удивление… Это некоторые простые, житейские вещи, которые служат непосредственным толчком
для события изумления.
*
Известное выражение: «Жизнь сложная штука».
Говорят, будто речь идёт о каком-то сложном агрегате, вроде компьютера.
Сняли крышку и заглянули внутрь. А там! Мама дорогая! Провода, нагромождения бесчисленного количества
непонятных штучек. Глянули на всё это и опять спрятали это под крышку.
«Да, сложная штука!»
*
199

Годами не видимся, не разговариваем, не думаем, не вспоминаем друг о друге. Листаем жизнь через две-три
страницы. Будто хотим подсмотреть скорее, что там буде в конце. Интересно же!
*
Жизнь так устроена. Нешуточно – в конце концов.
В какой-то момент жизнь оставляет человека один на один с самим собой и с тем, что с ним произошло. В
абсолютной беззащитности!
Человек, доживший до такой минуты, как проваливается в понимание своего положения, в котором никто и
ничто уже не может ему помочь.
Наступает ситуация, к которой, оказывается, нельзя было подготовиться!
Почему-то это удивляет. И хочется, как это ни глупо, попенять жизни за такое её устройство.
Удивительно устроен человек!
*
Вместо всякой там литературы и прочей муры – просто жизнь!
Так вкусно живут! Оттягиваются! Пивко, рыбка, разговоры... «За жизнь».
*
«Жизнь - это душевная боль. По нарастающей. После относительной беспечности молодости ощущение
душевной боли становится всё явственней. Постепенно от всего делается больно. Каждая мелочь, каждый пустяк
могут вдруг доставить страдание».
*
«Жизнь теперь кажется ещё грустнее, чем когда-то казалось. И грустнее по-другому, чем казалось.
Не узнать прежних представлений о жизни. Всё не так.
*
Каждый человек глубок, но эта глубина – глубина жизни. Человек сам по себе – прост, почти однозначен… Но за
ним – дверь – его жизнь.
Всегда проходишь через конкретного человека.
*
Можно придумать себе красивую жизнь. И изнутри это так будет казаться.
Как после выступления адвоката в суде.
Но есть еще взгляд совсем со стороны. А со стороны оно всегда видней. С точки зрения всех.
Да еще с прокурорским уклоном!
*
Выхода из этой жизни нет.
Это не всегда понимаешь.
Об этом не всегда вспоминаешь.
*
«Сколько лет, а промчались напрасно...»
Так иногда кажется.
Схоластические обобщения всей жизненной наличности – этих производственных сложностей, этих семейных
проблем...
*
Годами не видимся, не разговариваем, не думаем, не вспоминаем друг о друге. Листаем жизнь через две-три
страницы. Будто хотим подсмотреть скорее, что там буде в конце. Интересно же!
*
Все всё, казалось бы, знают о этой жизни, но всё равно удивляются, когда что-то – самое обыкновенное,
обиходное - с ними случается.
*
Человеческая жизнь сгорает. Сгорает как свеча. Иногда даже будто слышно потрескивание.
Фитиль горит, свеча тает.
*
Рассуждения о цели жизни... Сама постановка вопроса о цели жизни... Всегда берёт оторопь. Что можно по этому
поводу сказать? Равно как и о смысле жизни. Вопросы, предполагающие работу языком. А в результате...
*
Думать о старости и смерти – это и есть думать о жизни.
Жизнь состоит и из старости, и из смерти. Как это ни странно звучит.
*
- Как-то так «неглубоко», поверхностно живёт человек. А глубже не может. И вроде не дерьмо же какое-то, но не
получается.
- Но ведь можно так углубиться, что сам себя потеряешь. Психика человека - тонкая вещь. Кажется, делаешь чтото душеполезное, а на самом деле теряешь себя как человек.
- Все должно быть в меру.
- Тут похоже на физические явления со звуком или светом. Есть диапазон частот, в которых живёт человек, а всё
что вне этого диапазона, уже не воспринимается. Не видим, не слышим.
*
Опустошение настигающее человека. Уходят из его жизни иллюзии, мечтания, глупости молодости...
Вместо них ничего другого не появляется. Остаётся пустота. Всё достаточно просто и объяснимо.
200

*
- Сыграть с жизнью в ничью.
- Как это?
- Ну, как-то так...
- Не смеши! Она любого достанет. Дай только срок.
- Жизнь с нулевой суммой.
- А это как? Болтаешь!
*
- Не делал сверхусилий по жизни.
- Может быть, это только кажется. Г.Б. даёт каждому посильную ношу. К тому же усилия забываются, когда чтото преодолеешь. Всё кажется не таким уж трудным, как представлялось.
*
Вязкая тина необязательной жизни. Все, кроме, может быть, очень целеустремленных людей, вязнут в ней. Этим
наполнена жизнь.
*
- «Разбитая жизнь или волшебный рог Оберона». О чём это? – забыл.
- Вряд ли о том же. По-разному бьются жизни.
*
- «Средство Макропулоса».
- Триста лет прожить? С тоски помрёшь!
*
Жизнь не ритмична и не лирична. (Бахтин).
Это по наивности читателя и поражает, когда он начинает простодушно задумываться, почему книга не жизнь
(опять же по наивности).
*
Привыкают люди. Уже согласны и на это.
Все живут с этим – с мыслью о конечности одного, другого и вообще.
Надеются, что ещё удастся как-то попользоваться этим миром, этой жизнью. Какая бы она ни была.
*
«Жить с размахом». Тоже ведь своеобразная вещь. Некоторым понимание её даётся запросто, по умолчанию, а
другие только смотрят на это со стороны. И не понимают, как это. Это даётся изнутри.
*
Поражающая иногда «одновременность» жизни людей. Весь набор возрастов, обстоятельств, ситуаций. Все
одновременно: и счастье и горе, и радость, и тоска, и молодость и окончательная старость…
Мир переживается одновременно всеми.
Здесь нечему удивляться, но всё равно удивляешься, и самая обыкновенная жизнь на мгновение предстаёт
необыкновенно странной.
*
«Глянцевое» понимание жизни. Жизнь как под толстым слоем лака или под стеклом – засахарена, скорее всего.
Всё то же, что и в обыкновенности, но лишено живого вкуса. Как-то они этого добиваются.
*
В полудрёме представился длинный уходящий в темноту коридор. И будто этот пустой коридор – это наша
прошедшая жизнь. И никого нет!
*
Нельзя упрощать жизнь. Посчитаешь что-то в жизни лишним, отбросишь одну условность, другую… И от жизни
ничего не останется.
К сожалению, об этом только иногда вспоминаешь.
*
Улица. «Там только два дня было минус девять...»
Молодость. Есть время поговорить.
Пережидают эту жизнь. Будто будет ещё.
*
Сложнейшее биологическое устройство жизни. Того же человека... Так, как это устройство придумано природой.
Или всё-таки Богом?
Не скажешь, что духовная составляющая жизни людей хоть в малейшей степени приближена к сложности
материальной природы биологического, живого мира. Примитив! Как прикинешь.
Может быть, это несравнимые сложности?
*
Это настоящая, не лирическая жизнь. Она гудит напряжением, тягомотной лихорадкой выстраиваемого
непредсказуемого будущего. Напряжением злой, немилосердной жизни.
*
«Прямо на всю жизнь!» - говорит кому-то девица с нотками возмущения.
Ей кажется, что это очень много – «вся жизнь».
*
201

Куски жизни. Большие, толстые куски жизни. В них уже заключена какая-та законченность. Пугающая
законченность.
*
Свадьба Н.Н. была умеренно «на всю Ивановскую». Но погуляли. Как положено. Со слезами умиления, с
прочувствованными торжественными речами и тостами, с подарками в конвертах...
Потом жена обманула его, и он развёлся с ней. Двое детей остались с мамой.
Потом Н.Н. женился второй раз. Высмотрел вторую жену в рейсовом автобусе, который водил. Со второй женой
у него тоже теперь двое детей. И новая жена, похоже, его не обманывает.
Напрасно всё это было или нет? Эти усилия, эти старания, чтобы всё было «как у людей», эта трудная жизнь,
которую по сути пришлось начинать заново...
Всё же думается, что жизнь проходит вне и помимо подобных определённых, категоричных суждений и оценок.
Вся эта эмоционально затратная жизнь претерпевается людьми. Они всё терпят. Но в самом конце, если их
спросить, что это было, они ничего связного о прошедшей жизни сказать не смогут.
*
«Устроиться в этой жизни». Само понятие – «устроиться»!
Найти себе уютное местечко и жить припеваючи.
Птички устраивают свои гнёздышки.
Устраиваются на непыльную денежную работу. Устраивают детей в учебные заведения.
Устроенность по жизни.
Что-то смущает во всём этом.

Книжная жизнь.
Жизнь. Было, что почитать. Теперь есть, что вспомнить: длинную книжную жизнь.
Прожил хорошую книжную жизнь.
О жизни совсем кратко.
*
«Вместительная жизнь».
*
«Развалины жизни».
*
«Неизлечимая жизнь».
Это уже есть в Интернете».
«Цианистый калий° пpотивопоказан пpи запyщенной неизлечимой жизни, частых пpистyпах оптимизма,
изменении течения».
*
«Перекосило жизнью».
*
«Длинная бестолковая история жизни».
*
«То, во что разбилась та жизнь».
*
«Умеренно радостная жизнь».
*
«Неловкая жизнь».
*
«Жизнь проходил колхозником».
*
«Жизнь это тебе не баловство!»
*
«А жизнь такая прозрачная! Как глянешь!»
*
«Столько времени потратил на жизнь!»
*
Будто объявили неутешительные результаты ЕГЭ жизни. Пересдача только в следующей жизни.
*
«Лирические кусочки жизни».
*
«Жизнь, разорванная на лирические кусочки».
202

*
«Жизненная тянучка».
Или:
«Тянучка жизни».
*
«Рутинная жизнь».
*
Излечиться от жизни. Полностью излечиться.
*
«Жизнь про любовь».
*
«Дальше жизнь была уже не интересной».
*
Течёт живая бестолковая жизнь.
*
«Лет пять жизнь одна и та же».
*
Им некогда! Странное отношение к жизни!
*
«Неожиданная получилась жизнь».
*
Теоретическая часть жизни кончилась и началась практическая.
*
Жизнь – сюжет. Судьба – фабула.
*
«Подробности жизни». «Пошлости жизни». «Пошлые подробности жизни».
*
Поступок несовместимый с жизнью.
*
Жизнь короткая как отпуск.
*
«Беспорядочная творческая жизнь».
*
«Прикольная жизнь».
*
«А тебе понравилось жить!» - Волк-Басов из «Красной Шапочки». Трагический, с надломом волк.
*
«Дали побаловаться этой жизнью».
*
- Жизнь – это работа.
- Как скучно!
- Как есть.
*
«Надо выстоять. Эту жизнь».
*
- Живёшь в ожидании то аванса, то зарплаты.
- Чем плохо?
*
Жизнь будто насмешки строит над правильностью, придуманной людьми. Жизнь выскальзывает из рук.
*
Маловместительная жизнь. Малогабаритная.
*
Живут, уткнувшись в свою жизнь.
*
- Живут наугад, слепо...
- А как еще!
*
Прожили жизнь кое-как.
*
«Первые сто лет жизни прошли хорошо».
Хотя есть присказка с противоположным смыслом: «трудно только первые сто лет».
*
Жизнь – это сон, только более скучный.
*
«Несвятая жизнь».
203

*
Не все понимают, что жизнь нельзя останавливать. И что её нельзя остановить.
*
На привязи наличной «хоть какой-то жизни».
*
«Даже если у тебя будет пятнадцать квартир, ты дольше не проживёшь».
Рассудительная девушка!
*
«Малобюджетная жизнь». «Малобюджетная семья». Самый прожиточный минимум.
*
Жизнь её проносилась окончательно. Можно сказать «до дыр».
*
Сжёванная жизнь. Пережёванная. Прожёванная.
*
- «Простая жизнь». Она есть! Это не самообман.
- Ну-ну!
*
Ничем не опошленная сложность и жестокость жизни.
*
- Так и не привык жить.
- Звучит по-платоновски.
*
«Жизнь поломатая».
*
Вязкая, тягучая жизнь, непростые отношения между людьми...
Иногда это особенно мучительно.
*
Долгие приготовления к обеду, а потом раз! – в полчаса всё проглотили.
Долгие приготовления к жизни…
*
«Ладно, будем жить в вечности».
*
«Ни о чем не договориться ни с жизнью, ни с временем».
*
Провальная жизнь.
*
«Искать выход из этой жизни».
Двусмысленная фраза.
Что его искать! Он и сам когда надо найдётся.
*
«Всё ещё продолжает пользоваться своей жалкой жизнью».
*
Объявление:
«Даю уроки жизни».
Или:
«Беру уроки жизни».
*
Осмелиться истолковать жизнь.
В этом и проблема - в том, чтобы осмелиться.
*
«Всё это - прикладное к несовершенству нашей жизни… Как бы сказать…. Это всё – ерунда».
*
«Закругление» жизни. Так иногда говорят: «Закругляйся!»
*
Проблемы идут по жизни чуть впереди человека. От самого начала до конца.
*
«Уже никакой другой жизни не будет в принципе!»
Будто делаешь открытие.
*
Жизнь. Чудесные её уголки. Состояния чувственности, привязанности или чего-то большего…
*
Жизнь изменяется, выламывается в что-то другое, непривычное, не принимаемое. От этого тоскливо бывает.
*
- Тянут по жизни свой быт – обеды, сон, аппетит, отношения, покупки…
- А ты бы как хотел?
204

*
Прожил мелкую жизнь.
*
Жизнь, доводящая до отчаяния. Совсем тихая, незаметная, размеренная жизнь.
*
«Жизнь кончается трагедией».
*
«Злоупотребление жизнью».
*
Она решила, что в этой жизни ей пора уже отдыхать.
*
В её жизни так ничего и не произошло.
*
Предварительная жизнь. У этой девушки-курьера. В ожидании светлого будущего.
Каждому по вере его.

Ощущение жизни.
*
Меняются ощущения самого себя, ощущения жизни. Не становишься лучше. Устаёшь. Делаешься равнодушным.
Теряешь ориентиры. Смиряешься. Позволяешь себе...
*
Привыкаешь волей-неволей жить наличной жизнью, в которой, кажется, постепенно все больше накапливается
безотрадного. Вернее, что-то, что раньше было приятным, радостным или терпимым переходит в разряд
безрадостного, гнетущего...
Меняется качество жизненной наличности.
И, похоже, с этим уже ничего не поделать.
Кроме того, наверняка в этом смысле все ещё впереди.
*
Странное ощущение. Знакомое, но всегда мимолётное, редкое. Будто все правильно. Несмотря ни на какие
обстоятельства. Всё принимаешь. Со всем соглашаешься. Отпускаешь поводья.
Сейчас это навеяно скорее всего «Моей жизнью».
Но это и раньше приходило.
Это хорошее ощущение.
*
С годами как-то теряешь почти полностью ориентацию в пространстве жизни.
Кончилась неопределённость будущего, с ощущением которой прошла молодость.
Теперь всё будто отмерено, вошло в берега. Никакой бесконечности.
То рвался в будущее, неостановимо, а то теперь бредёшь как в тумане. Недоуменно.
*
Вышедшие из окружения, пробившиеся к своим, смертельно усталые солдаты...
Наэлектризованные добытым в нелёгком пути опытом, своей солдатской мудростью, со вторым дыханием, с
невыразимым, до последнего атома пронизавшим их ощущением честно выполненного долга, готовым даже и вот
сейчас, в безопасности, сделав своё дело, умереть.
Такое полное, безмерное ощущение жизни, когда все светится смыслом, как никогда раньше.
Такое есть и в науке, и в искусстве, в любом деле.
*
Ощутить свою жизнь. Как раньше. Как впервые. Оторваться от того шлейфа мыслей, переживаний, опасений,
фобий, который тянешь за собой в каждодневной жизни. И опять почувствовать жизнь будто впервые.
Вдруг это почувствовать. Весна, какие-то ранние годы, солнце проглядывает в просветы между деревьями... Или
это осень? Может быть, осень. Солнечный день в лесу. Ветер гонит облака, шумят деревья. Грудь дышит
свободно и весело. Чего-то ждёшь. Хорошего. Тревожно. Чуть-чуть.
*
Горький вкус жизни, горечь жизни. Эта горечь никогда не уходит. Только иногда заглушается, перебивается, не
чувствуется...
*
Сиюминутное понимание своей жизни... Много чего малоутешительного - как нахлынет.
Но по законам психологической природы человека напряжение не может удерживаться постоянно, тогда общая
неутешительность как-то отступает, и наступает некоторое облегчение.
Но ничего по сути не меняется.
*
205

Тогда ещё жизнь была или, скорее, казалась, «тревожна и светла». Потом как-то всё поменялось. Незаметно.
Жизнь временами стала казаться беспросветно мрачной. Не по классику.
Всему своё время.

Перечисление.
Нераскрытые преступленья, невыметенные улицы, непроданные арбузы, недоваренная каша, немытая посуда,
недопетые песни, недорисованные пейзажи, непрочитанные книги, невыясненные отношения, неумолимое время,
несбывшиеся мечты…
Мелкие детали.
«Кажется, уже не хватает только каких-то мелких деталей, чтобы все окончательно решить в отношении этой
бытовой жизни. Это не «Эврика!», не нобелевское, вулканом извергающееся открытие… Это тихий усталый
понимающий взгляд на всё происходящее. И часто отводишь глаза. От ужаса, отвращения, скуки… И чтобы не
впасть в грех уныния». /ЕЕ
Молодость.
*
Что-то хочешь. Что-то хочешь с молодости. Привычка что-то хотеть.
*
Молодость, игра... Как начало шахматной партии. Иллюзии слабого неопытного игрока. Кажется, что впереди всё
будет так заманчиво интересно: «Они так, а я им так, они вот этак, а я им…»
«Ты так ходишь?! Ах, ты жулик!»
И всё так чудесно устроится, пешка превратится в ферзя…
Игра. Азарт.
Как будто в эту игру можно выиграть.
*
Сколько еще не истраченной молодости! Не прокуренной, не пропитой! Сколько еще впереди!
*
У них жизнь продолжается, у них жизнь в самом разгаре.
Так говорят о праздниках.
*
«Здесь в изобилии водилась молодежь».
*
Её молодость, её ряд дней... Летних и прочих. Складывающихся в годы. Которых еще хоть отбавляй.
*
Молодые женихи этой жизни.
*
Жизнь принадлежит молодости. Что поделать! Хорошо, что пока хватает благоразумия и достоинства это
принимать без жалоб и обид. Может быть, еще время не подошло? Для жалоб и обид.
*
Больно за эту молодёжь, за эту их молодость...
За их надежды, за их наивные желания и мечты. Ничего не можешь поделать – больно! Глядя на их весёлость,
раскованность...
Идут с авоськами и пиццами к парку что-то отмечать. Юнцы. Еще маменькины и папенькины.
*
Сиреневый свитерок, молодое простенькое лицо.
Она проживает те двадцать лет молодости, которым потом, когда они пролетят, завидуют, но которые проживают
всегда без сожаления, не замечая их.
И не это даже… Что-то ещё.
Это путешествие по её молодости. В него не поехать. Не то чтобы этого вообще хотелось – дело, опять же, не в
этом…
Только бы «докоснуться» до этого ощущений тех лет! Это уже с трудом – через разные ухищрения - даётся.
Вот как сейчас. Созерцанием. Сиреневого свитера.
*
Несомненно, они одарённей и умнее старшего поколения. Хотя бы потому, что они все такие ранние… Не
скажешь скороспелые – ранние!
Еще, конечно, не поспели. Но уже бочок подрумянился.
*
206

Жизнь в безопасной молодости.
В безопасном отдалении от старости, болезней, смерти...
*
Все они будут и потом. Много потом. Они увидят поздние времена.
*
Спокойное, «философское», отношение ко многим земным благам. Замечаемое в молодых.
И даже что-то в высшей мере...
А может быть, это проявление некой поколенческой ослабленности. Слабая воля к жизни. Не хватает энтузиазма.
*
Молодость. Не замечалась жизнь вокруг. Всё как-то мимо прошло.
Не понять, это общее свойство или оно проявляется только у некоторых?
*
Нравится её молодость. Не сама по себе, а только потому, что впереди у неё еще полно неторопливого времени
жизни. Вёсны, лета...
Жизнь ещё и не думает кончаться!
*
Их молодость... У них на первом месте в повестке дня – нежные чувства. Всё сосредоточено пока по большей
части только на них. Это такое облегчение по жизни! Освобождение от кучи рутинных повседневных забот,
которые будут их одолевать несколько позже. А пока...
*
Детство, юность, молодость – чтобы радоваться. Всё равно чему! Всему! Чтобы успеть нарадоваться на всю
остальную жизнь.
*
Молодые. Они хотят быть главными в этой жизни. Но это они по привычке детства. Ведь сердцевина этого мира
– детство. Всё вокруг детства.
А тут уже такие детины повырастали! С детством в голове. Не понимают, что их время прошло.
Отсюда эти случающиеся эксцессы под лозунгом: «Мы здесь власть!»
*
Встают в жизненный строй.
Пора уже!
Не высыпаются, жадно глядят по сторонам, будто не узнают мир, в котором уже прожили своё детство.
Но терпят. Претерпевают!
Впрягаются. «Но-о! Не балуй!»
*
Они все время в ожидании праздника. Они в жизни пришли как на развлекательную программу или на
кинокомедию. От всего ждут смешных историй, клоунских трюков, хэппи-эндов... С полуоборота включают свою
смешливость.
«Им лишь бы радоваться!» - ворчание на молодое поколение.
*
Школьницы. И эта – в очёчках. Она тоже должна стремиться. Проверять на глупость, конечно, но и не отставать
от подружек. Стараться понять, но сильно не умничать.
Куда деваться из именно такой жизни!
*
Они весело, с энтузиазмом, с интересом начинают жить. В них не вселилась еще жизненная усталость, скепсис,
разочарованность, горький цинизм и прочие унылые вещи. Они стремительно, даже подпрыгивая при ходьбе,
движутся по этой жизни. У них нетерпение. Им надо успеть. Они как-то выстраивают свои представления о этой
жизни. И им самим и тем, кто видит их со стороны, кажется, что у них всё будет хорошо.
Мир обновляется ими.
*
Легкомысленная молодость. Все смерти, которые тогда случались, были ещё «не их» смертями.
*
- Не нравится собственная молодость. Время наивности, глупостей, каких-то неконтролируемых порывов,
невменяемости…
- Глупо, но бывает. И даже довольно распространено.
*
Чего-то друг от друга ждут. Чего-то биологического. Физиологического. Не хотят отстать от сверстников.
Физиологическая нужда держит их в стае. Они здесь все одного сорта. Какими бы ни были они без этой
необходимой потребности. Нельзя быть белой вороной. Полюбасу. Такие здесь не ходят.
*
«Бригантина». Была такая популярная песня времён советской ещё молодости.
«Надоело говорить и спорить,
И любить усталые глаза…
В флибустьерском дальнем синем море
Бригантина подымает паруса…»
207

Молодости не одного наверное поколения, песня ведь написана аж в 1937 годку!
Какая путаница, какая невообразимая путаница получается, в конце концов, в головах детей в результате
романтического чтения, воспитания и т.п.!
Припоминается, как мы были далеки по выходе из школы от реальных проблем, от кипящего страстями мира. И
какое-то время после школы мы жили своими романтическими фантазиями. Оптимисты-максималисты. Сон да и
только!
*
Молодость – это совершенно особое состояние души, особое ощущение самого себя и жизни.
Каково это, бывает, мгновениями вспоминаешь.
Ощущение нескончаемости времени. Некуда торопиться, всё можно успеть. Неясные счастливые полумыслиполуощущения...
Эта особость мироощущения как-то незаметно проходит в человеке. Сходит на нет.
*
«Я-то успела чай попить…» - девочка с парнем куда-то спешат.
Такая завидная лёгкость бытия! Кажется, что мешает и всем быть такими же!
*
«Гаджеты», музыка, моды, характер отношений... Многие вещи уже не догоняешь и не догонишь никогда.
*
Молодые. Ничего лишнего. Ни в чём, нигде.
*
Девочка на роликах. Будто летит над асфальтом. Легко, почти незаметно отталкиваясь и передвигая ноги.
Асфальт хороший. Шла бы пешком – не обратил бы внимания. А тут полет.
И это такое отношение к жизни. Взаимопроникновение «полёта» и мироощущения.
Она бросила взгляд. На лету. Может быть, поняла, что о ней думают.
*
- Чудесная молодость! Чудесные времена молодости!
- Зачем ты говоришь такое?
- Какое?
*
«Они проглядывают из своего текущего в них времени.
И ты заглядываешь через них в своё такое же время».
*
Их порыв осветит мир своим молодым пониманием, радостью, желанием добра...
С молодыми так всегда. Ну, или часто.
*
Что же... это просто молодость. Ничего удивительного!
Горячая пора юности. Куют своё жизненно-бытовое счастье. Сверхозабоченные. Не имеют права на
расслабленность.
*
Ещё ни одной запутанной истории не наслоилось на их жизнь. Как это прекрасно!
*
Молодые. Это их соединение... Инстинктовое. Ничем не обременённое, почти легкомысленное. Лёгкий денёк в
начале лета. И в начале жизни. Ничего тяжеловесного нет еще в их жизни. Ничего такого, что придавливает к
почве.

Доверие.
Доверие к судьбе. Это непросто. Что делать с беспокойством? Особенно с беспричинным. Это как идти с
закрытыми глазами по улице. Доверяя чему-то.
В конце.
Будет жалко всего этого. Сердечко забьётся...
Эпитафии.
«Жил, барахтался в книгах и умер». «Жил, слушал музыку и умер». «Жил, ходил по улицам и умер». «Жил,
смотрел на женщин и умер». «Жил, нюхал цветы и умер».
Но вот: «Жил, ходил в кино и умер», - это почему-то уже кажется снижением образа.
208

Ярость.
А тут иногда что-то вроде ярости подступает. Как у героев Чехова. Которым хотелось «играть в жизни
значительную роль». «Дядя Ваня» об этом. О том, как ничтожны «свершения». И вопрос открыт. Может быть,
навсегда. Пока мы не превратимся в роботов или инопланетян.
Пессимизм.
*
- Лет через тридцать, сорок… Новые поколения стариков и старух населят Россию, и всё будет, как уже было?
– А ты бы что хотел?
– Но это же какой-то пессимизм!
– Какой же это пессимизм! Все обыкновенно.
*
- У них некрасивая, бестолковая жизнь. Получилась. А дети кажутся нормальными. Они радуют.
- Вот видишь!
- Но вот станут они взрослыми. И проживут некрасиво свои бестолковые, суетливые жизни. От которых ничего
не останется.
- Ну, тогда я не знаю!
- Вот видишь!

Отмеривание.
«Полжизни пролетело!»
«Земную жизнь пройдя до половины...»
«... как веселья последнюю треть».
Прикидывают.
Оптимисты!
По кругу.
Включился писатель, выключился чей-то близкий родственник. Выключился писатель, включился конторщик 1
категории. И так далее.
Пожалел.
«Сколько красивых мест и тёплых вечеров пропадает! По жизни».
Тупики.
*
Такая неспешность! Остановился… Куда спешить! Выхода всё равно нет.
*
Все жизненные тупики имеют свойство скапливаться поблизости от самого главного жизненного тупика.
Вот они и подоспели, подтянулись... Это всё определяет в текущем моменте.

Слова.
Как разоряет их жизнь. Как всё рассыпается на глазах. Вот оно ещё держится чем-то. Словами. Может быть,
поэтому они так много и тщательно говорят. Строят словесные замки. Наполняют себя словами и привязанными
к ним эмоциями.
Детская радость.
Какой-нибудь тридцатый или тридцать первый год. Им тогда было по три-пять лет. Шалунишки весёлые.
Взрослые радостно смотрели на них.
209

И потом прошли жизни. Тех радовавшихся взрослых давно нет на свете, а тем весёлым детям осталось ещё не так
много.
«Напрасной была их детская радость?» - в этот вопрос проваливаешься, как проваливаешься куда-то в
кошмарном сне.
По грибы.
Большая новая корзина. С ней стыдно в метро. А на станции «Удельной» уже все свои, как в бане.
Впечатление.
Все ремонт, ремонт… Будто семейная жизнь только начинается. И дети всё маленькие, маленькие. И мебели нет,
как у молодожёнов.
Опыт.
*
Пока этого многолетнего, многословного опыта не было, все казалось, что его полезно приобрести.
Теперь понимаешь, что это и весь опыт. Другого не предвидится!
И если выразить суть этого опыта, то можно сказать, что это опыт «неприобретения опыта».
Это почти знаменитое: «Я знаю, что я ничего не знаю».
*
Этот «опыт» не передать. Его не донести. Его не вынести. За проходную души. На «территории» – ешь от пуза, а
выносить нельзя!
*
«Просмотр» жизни. Просмотр этой жизни. Просмотрел уже пятьдесят... нет, уже гораздо больше, лет жизни.
Ещё не всё понятно. Надо смотреть дальше, будто бы открывая новое.
Хотя какая может быть новизна! И всё же. Вспоминаешь каждый раз, что появился некий опыт.
И он точно привязан к возрасту. К переживанию возраста. Раньше времени его не получишь.
*
Что-то вроде переоценки ценностей. Доживаешь до состояния, когда многое из того, что было важным, перестаёт
казаться таковым. Равнодушно сознаёшь это. А ведь это и раньше было таким же!
Важным или не важным что-то назначается сознанием.
И вот с этим «неважным» прожито много лет.
Совершенно очевидное движение. Чего только? Проходишь какой-то путь.
Будто смотришь из окна поезда. Всё происходит и долго и утомительно, но, в конце концов, очевидно и конечно.
Куда-то приезжаешь. Поезд останавливается иногда, но эти остановки воспринимаются как часть пути. Ты всё
время в пути.
Отмеренный жизненный опыт. Опыт в этом и состоит: даётся проблесками острое ощущение времени,
конечности, движения…
*
Никого чужой опыт не научит. Его даже не сформулировать для других. Вот в чём беда! А иногда и трагедия.
*
Жизнь убегает. Передача опыта не происходит – любой жизненный опыт устаревает быстрее человека.
*
Пользуешься чужим художественным опытом. Для чего ж тогда этот опыт и нужен!
Пользуешься, доверяешь, признаешь за подлинность.
Пропускаешь через себя чужие представления о мире, о жизни. Что-то принимаешь, что-то нет.
Работают люди, бьются. Над тем же. Радуешься этому.
*
Накапливать опыт ошибок.
Такое впечатление, что в жизни накапливаются одни только ошибки.
Накапливаются именно ошибки.
«И Опыт, сын ошибок трудных...»
*
Пока не напластуется что-то в опыте, не поймёшь многих вещей в этой жизни.
Этот механический опыт... Казалось бы! Но его ничем не заменить.
До всего надо дожить. Не понять раньше. Никаким умом, никакой проницательностью.
В какой-то мере, конечно, это иррациональное понятие.
Его не понять запросто. Не пахавшим, не сеявшим…
И есть такие люди с сугубо рациональным подходом к действительности, для них понятие «опыт» лишено
конкретного содержательного смысла.

210

Тишина.
Истинность «такого». Его тишина, покой, гармония…
Его ограниченность. Его окрашенность. Почти монашеская.
Космическая, баховская, природная, книжная тишина.
Конечно, это не мир таков. Мир всякий. Это смотришь на него, думаешь о нем, понимаешь его из «такого» мира.
Из этой тишины и гармонии баховского, толстовского-ахматовского… мира.
А те мерзейшие нарушители «тишины»! С ними тоже приходится считаться. Платишь им дань. Иго.
Но хоть в молитвы они вмешаться не могут! \ФО
Из окон.
Окна на первом этаже. Из одного окна – шкворчание сковородки и рыбный запах, из другого – тупая попса.
Напасти.
Если и не действительные, то настроенческие. Конечно, так уже не однажды было. И продолжаешь жить.
Тупеешь для нового прилива довольства этим продолжением. Как-то душевные раны зарастают. И просто уже не
помнишь ни мыслей, ни ощущений. Плаваешь на поверхности. Пробкой.
Необязательное.
Читать что-то необязательное. Будто кончил курс, получил свидетельство на все времена и можно уже ни о чем
не беспокоиться. Можно уже не по программе – что-то отсюда и из этого чуть-чуть.
Лидия Гинзбург. Воспоминания о 30-х. Смерть Кузмина. Вырисовываются фигуры. Ахматова, Пунин, Юркун…
Заглядывание в их время. И они заняты тем же – чем-то необязательным. Будто жизнь это просто какое-то
ожидание. Просто проживание. Одно, другое, третье. Одно цепляется за другое. И ничего обязательного. Они
проживают свои неспешные жизни. Неспешно. От случайного к случайному. У них ещё уйма времени. Ничто не
гонит их по жизни. Они терпеливо и даже как-то равнодушно ждут от жизни каких-то событий, встреч, мыслей. В
жизни нет ничего обязательного, всенепременного. Вот эта необязательность вдруг поражает. Нет ничего
обязательного. Никто не ждёт ничего от людей. Они тащатся по жизни. Каждый со своим. Государство,
политики, авторы, простые граждане… Ну, утро, ну, вечер, новый день… «Что дальше?» - как говорит один
ребёнок.
Утешение.
Лица. Некоторые. В утешение.
Значит плохо не «в принципе», а как-то так – временно, локально, у отдельных невыдержанных усталых
личностей. Просто их черед пришёл. Претерпевать. Но это же не навсегда! Раз не у всех.
Это большое облегчение – увидеть спокойные, с живым любопытством и интересом ко всему на свете лица.
Усталость.
*
Устал. И - мало того - не доволен международной обстановкой!
*
Усталость – наверное ещё и большое облегчение в этой жизни. Она с чем хочешь примирит.
Разница, конечно, существенная, но усталому человеку всё равно – только ночь или вся вечность без остатка.

«Гости».
«Гости» из «Соляриса». Возобновление без конца. Воспроизводство. С тем же пафосом, почти с теми же
глупостями и пошлостями. Таковы люди. Они даже не успевают вырасти из старых глупостей и пошлостей. Не
успевают - жизнь кончается. И опять, и опять - как грибы после дождя - молодые, задорные, убеждённострастные, все уже знающие....
Уходящие.
211

Моменты ухода. Не поспевают к новому времени, к разрешению новых проблем обновляющегося времени.
Уходят, когда что-то только-только назревает, проклёвывается. Дальше мир уже обходится без уходящих.
Мир будто разворачивающийся свиток. Выявляются неожиданные связи, опосредования, выявляется новая, будто
только сейчас на наших глазах возникающая сложность этого мира.
И мы остаёмся один на один с этими сложности. Должны расхлёбывать эту сложность сами. Без помощи
уходящих.
Человек перед зеркалом.
*
«Каков я с такими мыслями? Именно в этот момент», - спросил он себя и глянул в зеркало.
*
Отошёл от зеркала и опять почувствовал себя внутренним человеком.
*
- Ты посмотрелся в зеркало, когда вернулся?
- Посмотрелся.
- Точно? А то ведь не повезёт!
- Да, точно! Я еще подумал: «Какая отвратительная рожа!»
*
Регина Абрамовна и Зоя Михайловна.
- Я себя ощущаю тридцатипятилетней. Пока не гляну в зеркало.
- И я.
*
Она заглянула в свои прекрасные заплаканные глаза и успокоилась, потом улыбнулась и пошла спать.
*
Остановилась перед зеркалом. Чтобы очередной раз подтвердилось то понимание, до которого довелось дожить.
И чтобы дожать это понимание до полной и безвозвратной окончательности.
Понимание того, что её уже ничем не зацепить в этой жизни.
Зеркало говорит о внешнем, а понимается все это изнутри. Мир из этого нутра – такой. И быть другим для неё
уже не сможет.
То ли мир не сможет, то ли она уже не сможет. Обоюдно и взаимно.
*
Она глянула в зеркало и пожала плечами. Куда денешься!
*
Сохранение неподвижным лица. С таким выражением, какое схвачено перед зеркалом в качестве наиболее
журнально-гламурного. Лицо по мотивам гламурных журналов.
*
Зеркало ничего не говорило о её высоком предназначении.
Зеркало одному говорит, другому сказать нечего.
*
Это самоощущение увидено в зеркале. Сверено с зеркалом.
Привито зеркалом.
*
Девушка посмотрелась в зеркало.
Что, интересно, она там увидела?
*
Тренирует перед зеркалом ямочки на щёчках. Улыбочка! Раз – и ямочки на месте!

Необходимость.
У них у всех есть жёсткая необходимость умереть когда-нибудь. Что же делать! А что делать? Идти на работу. И
потом с работы. И в магазин за кефиром, творожками, картошкой... Ужинать перед телевизором, проверять
успеваемость... Что там ещё? Все как положено.
Утром.
*
Гомункулус. Глядится в утреннее зеркало. Есть такие экспрессионистские картины.
Нет, больше похоже на гиперреалистские.
И освещение такое – резкое, хирургическо-морговое.
И наползает утро трудовых будней.
212

*
Уныло просыпаются по утрам старые материалисты.
*
Бытовой, понятный, умопостигаемый, утренний мир.
Трезвый, ясный, с деловыми весенними голосами птиц, гулом машин. Полудетский мир – потому что дети идут в
школы или в садики, и для них мир не должен быть другим, он должен быть таким, как на картинах Левитана,
Поленова, Саврасова. Им рано даже Тургенева читать, не то что Толстого с Достоевским.
Утренний мир. В нем ощущается подлинность, истинность. До вечера он поменяется. Не сам по себе, а в нас.
*
Хорошее утро.
Чего хорошего в этом будничном декабрьском утре? Что такого может быть в нем лучше, чем было вчера, лучше,
чем обычно? Ничего не находишь.
Но будто какой-то надежды накапали, как облегчительной микстуры.
Вот они – циклы настроений!
Мягче мороз. Разве что. Интересные лица встречных прохожих. Попались... И только!
Нет, все равно не объяснить.
Только что-то независимое от повседневности, подчиненное каким-то внешним по отношению к сознанию
циклам.
Находят умеренно оптимистические мысли. Утешаешься чем-то…
Мысли эти, конечно же, испарятся в течение дня без следа, но пока... Пока еще длится чем-то хорошее утро.

*
Зимнее утро.
«Что за жизнь!» - думают люди, расходясь утром по своим конторам. С омерзением шагая по жиже недотаявшего
снега. Сыро-мокро! Темно! Спать хочется! Вернее, спрятаться бы куда в тепло, да поспать ещё! Но надо брести с
мокрыми ногами на службу. И там что-то делать. А иначе «дядя-начальник денежков не даст».
Это и есть то, что называется «в сторону бытописательства». Или как там ещё: «заметки по ходу жизни».
*
Утренняя замедленность. Правильные действия. Все по порядку, все правильно.
Завтрак, мусор на помойку, карточка, служба...
Ничего нельзя ни пропустить ни отложить.
*
Рутина утра. Очередь из необходимостей.
*
Утренняя уверенность. Хоть в чём. Утром проще как-то быть уверенным.
*
Ясному утру, тёплому, спокойному, с выметенными и политыми улицами, не запруженными пока машинами, –
улыбаешься.
«Это что еще за новости?» - спрашиваешь себя.
Может быть, раньше не останавливал внимание на подобных реакциях, а тут удивился.
Утро. Солнце. Глаза. Улыбка.
А может быть, это и не радость от солнечного утра, это щурятся на солнце глаза, вовлекая в мимическое
движение прищура все мышцы лица. И улыбка возникает уже сама собой.

Лабиринты.
*
«Короткие логические цепочки». Всё сокращается. Неожиданно. При смене первоначального звена,
первоначального направления. Логика поведения, жизненная логика. Всё происходит само собой. Человек пошёл
по коридору. Жизненный лабиринт. Короткие тупиковые ветви. Длинные тупиковые ветви. Наверное, нетупиковых ветвей не бывает. В этой жизни. Выхода ведь нет. Это самое смешное. Есть специалисты по длинным
тупиковым ветвям лабиринта. Они учат, как надо жить. В этом смысл? - дольше бродить по коридорам жизни?
*
Лабиринт.
Дойти, в конце концов, в этом запутанном жизненном лабиринте до самого конца, до самой последней комнаты и
глянуть в этой последней комнате на стену в дальнем углу.
И осознать, что опять оказался в тупике. Убедиться, что ничего не понял в очередной – уже как бы последний –
раз!

213

Странности жизни.
*
N – человек со странностями. По жизни. Некоторые знакомые откровенно подсмеиваются над этими его
странностями. Правильно делают. Странный тип! На них совсем не похожий. Большой оригинал.
Это если не считать его дураком.
*
Никогда не хотел никого побеждать. Не спортивный такой. Ну и по морде получал.
Должно быть, за «неспортивное» поведение.
*
«Так и не узнаешь, что сталось с той молодой беременной женщиной из фильма, который бросил смотреть в
начале третьего ночи», - подумал, опуская голову на подушку странный человек.
*
Чувствуют вначале такое сродство, что ни родственников, ни друзей не нужно. Только они вдвоём! Чужие ещё
недавно люди! Посторонние!
Так длится какое-то время. Иногда очень долго. Спят в одной постели, совсем не стесняются друг друга. Ни в
чём...
Не странно ли!
Если задумываться, так всё может показаться странным.
*
Обращаешь внимание на странное повторение отношений.
Всегда была одна и та же стратегия и с нежными чувствами и со словесностью. Ходить вокруг да около, чегото ждать, надеяться, опасаться... Не предпринимая почти никаких конкретных действий.
С самого начала и в последующем – на всех стадиях и этапах.
Много не надо, но это должно быть чем-то исключительным и безраздельным.
*
Опять о странности жизни. Теперь на фоне его детей. Это странное существование. Одновременное.
Параллельное. Будто независимое. Во всяком случае, нет «вертикали власти», нет безусловного и полного
подчинения. Невыясненные отношения. Как принцип.
Такая странная жизнь.
*
Ещё один странный товарищ.
У него в сумке лежала железная банка из-под кофе, а в ней – дохлая аквариумная рыбка. Она уже слегка
пованивала. Её никак нельзя было просто спустить в унитаз или выбросить на помойку. И похоронить на газоне,
как до этого сдохшего попугайчика, тоже не лежала душа. Рыбка должна была упокоиться в родной стихии.
Так оно и произошло в конце концов. Гражданская панихида была лаконичной. Он открыл вонючую банку на
мосту через Обводный канал и вытряс полуразложившийся трупик Красной Шапочки в воду. Даже
соответствующие минуте слова прозвучали коротко и на ходу.
Вонючие банку и пластиковый мешок, в который была завёрнута банка, нужно было немедленно бросить в урну.
Вот такие ходы обеспокоенной полупсихиатрической мысли.
*
Маленький долготерпеливый. Молодой Акакий.
*
Может быть, это оборотная сторона странностей жизни.
Может быть, у всякой странности есть оборотная сторона.
*

«В. Хлебников интересно охарактеризован в воспоминаниях поэта Николая Асеева: "В мире мелких расчетов и
кропотливых устройств собственных судеб Хлебников поражал своей спокойной незаинтересованностью и
неучастием в людской суетне. Меньше всего он был похож на типичного литератора тех времён: или жреца на
вершине признания, или мелкого пройдоху литературной богемы. Да и не был он похож на человека какой бы то
ни было определённой профессии. Был он похож больше всего на длинноногую задумчивую птицу… Все
окружающие относились к нему нежно и несколько недоумённо"».
214

- Равнение на Перельмана и Хлебникова. В их отрешённости.
- Это надо родиться Перельманом или Хлебниковым. Конечно.
- Но равняться-то никто не запретит!
- Или сочувствовать!
- Тоже годится.

Совет.
- Не знаю, как дальше жить.
- Живи потихоньку. Вот как эта облезлая старая собака, которую такой же старый хозяин ведёт с прогулки на
газоне.
Изменения.
Жизнь изменяется на глазах.
Всё безжалостно меняется: люди, мебель, посуда, мнения…
Просыпаешься в другом городе, в другой стране, на другой планете.
Просыпаешься в другом человеке. Не узнаешь самого себя.
Жизнь торопится измениться! У изменений жизни каждую секунду появляются все новые и новые свежие силы.
Они гребут, гребут в будущее.
Привычка неубедительности.
Для него, по большому счету, неважно, удастся ему убедить кого-то в чем-то, с переводом в свою веру, или нет.
Важна собственная уверенность в правильном понимании.
И будто бы «для судеб мира» этого достаточно.
«Правильное понимание должно быть найдено, а остальное – дело десятое».
Это, в самом деле, сделалось у него привычкой: не настаивать. При любых обстоятельствах.
Доходит, конечно, иногда до смешного. И до не очень смешного тоже доходит. Но что делать! – привычка!
Этакая роскошь!
Апология зыбкости, расплывчатости, нестрогости разделения «правильного» и «неправильного». Именно в таких
выражениях! Так как понятие «истина» слишком серьёзное и неподъёмное.
«И нельзя ломать какие-то убеждения других людей, - считает он. - Это и невозможно сделать с помощью
внешнего воздействия. Процессы в самом человеке должны сделать нужную работу. Если человек открыт этому.
Новое, более правильное понимание должно прорасти в человеке, пустить корни, расцвести, дать плоды».
О временах.
Полная беспомощность, наползающая на людей. Приходит такое время. Это так же неизбежно, как и то, главное
неизбежное из неизбежных.
Жизнь с наказанием в конце.
Жизнь наказуема.
Полёты.
Он жил до какого-то возраста постоянно на подъёме влюблённости. Теперь забылось, когда это прекратилось с
ним.
А так-то - сплошной полет, а не жизнь! На крыльях влюблённости. Полёты, что называется, «во сне и наяву».
И вот полёты прекратились. А он превратился в диспетчера. Или дежурного по аэродрому.
Самое-самое.
Середина самого безоблачного и счастливого времени. Как понимается по прошествии большого количества лет.
Они гуляли у пруда в парке рядом с «Ленфильмом». Заходили в магазины, покупали не очень нужные, но милые
вещи...
Не было неразрешимых проблем, заботы были несерьёзными.
Весь мир был вот здесь - рядом с ними, недалеко...
И ещё была весна. И тёплый с солнцем в дымке ленинградский денёк.
В учреждении.
215

- Вы по какому вопросу?
- По вопросу несправедливости жизни.
- Проходите, пожалуйста!
Авантюризм.
В молодости было больше неосторожного – встреч, поступков, случаев, неловкостей...
Может быть, постепенно, взрослея и старея, учишься уходить от всего такого, обходиться без этого, исключать
возможность возникновения «чреватых» ситуаций...
«Господи, как скучно мы живём! В нас пропал дух авантюризма!» - говорил герой Яковлева в фильме про баню.
Не приключается что-то.
Нельзя, конечно, зарекаться!
О правильности.
*
«Он неправильно живёт. Они неправильно живут...»
Общая неправильность. Круговая порука неправильности.
У каждого своя неправильность.
*
«...Мне не смешно, когда фигляр презренный
Пародией бесчестит Алигьери.
Пошёл, старик.
Моцарт
Постой же: вот тебе,
Пей за моё здоровье».
Это такое отношение к жизни. Есть «правильное» отношение – у Сальери, и есть какое-то такое, как у Моцарта, –
человеческое, обычное, не сверхчеловеческое, не сверхправильное. Не мелочное!
И при этом, в главном Моцарт – это Моцарт. Он не станет никого травить. А «правильный» Сальери убил,
предал. Есть главные вещи и не главные.
*
Наивная вера в то, что можно поправить благосостояние правильностью покупок.
*
Молодой человек. Снисходит к старшему поколению. Добродушно, в общем-то.
Учит правильному отношению к жизни. Юношеская такая мудрость.
И не то чтобы это было неправильно… Даже слишком правильно! Вот только, точно знаешь, что за этой
правильностью мало что стоит. Эта его «правильность» выдаёт непройденность, не проработанность опытом этой
самой правильности.
В молодости кажется, что можно избегнуть того, что не избегли другие.
А вдруг у него получится!
*
Это молодая мамочка. У неё правильная жизнь. Она скромно и со вкусом одета. У неё муж, красота, молодость,
умный и здоровый ребёнок. Девочка. И все у неё хорошо, и все ладно, по-умному, не абы как.
А вот старушка у перехода пошла домой с непроданным зелёным луком.
Что-то неправильное в жизни этой старушке, которая продавала, да так и не продала свой огородный лук.
Это вместо того чтобы сидеть дома перед телевизором. И смотреть «Большую разницу».
Как-то правильности не на всю жизнь хватает.
*
Люди требуют от жизни какой-то правильности. За правильное поведение ждут счастливой жизни. А за не очень
правильное поведение, но не сильно, – чего-то не очень счастливого, но терпимого. По справедливости чтобы.
Пропорционально. Адекватно. Соответственно.
И всякий раз - недоумение, когда ничего подобного не получается в реальности.
«За что!» Или: «А нас-то за что!»
*
«Человек может!» - говоришь это себе почти с облегчением. Как если чудом избегнул некой опасности.
То, что это так, убеждают эти молодые лица. В них усматриваешь какую-то жизненная «правильность».
Лучше не можешь это определить.
Оказывается, «правильность» никуда не уходит из жизни! Она возобновляется в каждом поколении.
Она, конечно, не поголовна - точно так же, как не поголовны испорченность и неправильность.
В этих лицах она есть. Они освещены её светом.
Это радостно осознавать. Будто мир сразу же сделался на порядок устойчивей, разумней надёжней...
*
Агитация за правильность. Выслушана была снисходительно, но непонимающе. Остались при своём.
Это только кажется всякий раз, что можно всё объяснить.
Даже правильность перехода дороги окончательно не объяснить.
216

*
Правильная жизнь. Жизнь по правилам.
Иногда одного запретного слова хватает на годы.
Вера в правильность мира.
Боязнь оторваться хоть чуть-чуть от правильности.
*
Хвастаются правильностями своих жизней.
*
«Все проблемные вещи, конечно же, связаны с какими-то неправильностями в поведении в прошлом или даже в
текущем времени».
Это так ясно стало! Как осенило.
Других объяснений не найти.
Если бы ещё знать, что неправильно!
Не факт, что это можно как-то поправить, сделать правильным, но знать не мешало бы. Чтобы хотя бы
попробовать.
*
Что-то неправильное – в любом виде – запрещено. «Не-з-зя!» Такая порода.
«Нельзя», конечно, исполняется не на сто процентов. По мере сил и изворотливости сознания.
Зажат этими «нельзя».
*
«Круг чтения». 26.09.
Кант:
«… поступать из одного только уважения к нравственному закону есть такой долг, перед которым должно
отступить всякое другое побуждение».
И сходное по внутреннему посылу высказывание Люка де Клапье де Вовенарг:
«Лучшая опора в несчастье не разум, а мужество».
Сходство в том, что оставляют без дополнительного анализа некоторые вещи, мимо которых человек в жизни не
проходит. Не анализируемые вещи. Их надо просто принять и выполнять.
*
«47 ронинов». Нарушение правильности в жизни, несправедливость и т.п. влечёт за собой нарушение мировой
гармонии.
*
Сериал «Научи меня жить. (2016). Следователь и психолог.
- Его семью убили?
- Нет, но он не может этого принять, потому что ему пришлось бы признать, что в этом виноват не
конкретный человек, а просто слепой случай. А значит, жизнь лишена смысла и внутреннего порядка, и
существует только хаос, на который ты никак не можешь повлиять.
- Ты тоже этого боишься?
- Хаоса? Страшнее хаоса тот порядок, который мы создаём».
Они лишены того, что называется «религиозным чувством». Не верят в закономерность всего в Божьем мире.
Они полностью – вне этой проблематики. Которая для них как конспирология для большинства политических
аналитиков.
И вот при всей своей учёной продвинутости они не знают, как жить. Не знают заранее, что можно в жизни, с
людьми, а что нельзя. При всей их психологии!
А кто знает! Кто может знать!
И то, что мы при всём незнании этого мира начинаем «наводить в нём прядок» – действительно страшно своей
непредсказуемостью.
*
Что он хочет искупить своей правильностью?
Чувствуется даже некоторое психиатрическое проседание.
*
«Надо все делать как надо».
Очень простое правило. Утопически-прекраснодушное.
*
Нетерпение к бытовому беспорядку.
По высоким мировоззренческим соображениям. Одно – из другого, одно в другом.
*
- Осуждают «тоталитарный режим» Сталина...
- Осуждают, потому что разрешили. При Сталине сидели бы и не чирикали.
- Я не о том. Я на тему так называемой правильности. Правильности умозрений, кристальной правильности
чистых идей и т.п. Есть либеральный мозг с завиральными идеями. В нём возникает иллюзия правильности. Им
кажется, что если что-то делать как бы «правильно», то проблемы рассосутся или даже не возникнут.
217

Правила жизни.
*
Правила этой жизни. Жизни в этом мире. Они как бы известны. И в то же время общепризнанных правил
правильной жизни нет. Мир настолько разнообразен, представления о жизни у людей бывают настолько
противоположны, что если бы попытались эти правила разработать и закрепить в некоем своде, споры были бы
по каждому пункту. Без надежды на общеприемлемый результат.
То, что есть сейчас в распоряжении культурного человечества, это что-то расплывчатое, противоречивое,
неоднозначное...
Мудрость россыпью. Вроде «Круга чтения» ЛН.
И даже если бы великие мудрецы современности объединились и создали этот кодекс правильной жизни на
планете Земля, с соблюдением его были бы проблемы.
Как, впрочем, и с другими правилами и законами, которым должны следовать люди в человеческом мире.
К этим нормам правильной жизни необходимым приложением должна бы стать вера в то, что эти нормы нельзя
обойти, что нельзя исхитриться и обмануть порядок вещей, и что печальные последствия нарушения правил
неотвратимы.
Но можно вообще не признавать никаких правил, считать, что жизнь им не подчиняется. А посему можно не
придерживаться их, будучи уверенным, что тебе за это ничего не будет.
И упорно воображать, что кому-то это удаётся. Массово.
Наверное удаётся. Но ведь это удаётся только в том мире, который они себе сами выстраивают, который они себе
воображают. В мире без правил.
Или это другие правила?
Другие правила и другой мир!
В этом мире у них всё в порядке. Он их устраивает.
Это тонкие материи. Их так запросто не почувствуешь.
Всё опять упирается в религиозный подход.
В каком мире мы хотим жить, в таком и живём?
*
- «Все принимать». Такое жизненное правило.
- И всё принимаешь?
- Всё, кроме самого неожиданного. Оказываешься не готов к неожиданному!
- Ну, на то оно и неожиданное!
- Что же остаётся тогда от правила!
- Ну, тогда я не знаю... А может, ну его – эти правила?
*
- Надо глупо не бояться. Такое правило жизни.
- А я не могу!
*
Азартно принимать эти правила жизни.
*
Правила против сосулек:
1. Ходить подальше от стен домов.
2. Молиться: «Господи, прости меня грешного».

Рукописный чемодан.
*
Помоечные письма. Наследие некого гражданина 31-го года рождения. Следы пребывания.
Мало собственных ужасов быстролётной жизни! Подбирает ещё и чужое.
Ужас окончательно прожитой жизни.
*
Новое острое беспокойство.
А в самом деле! Как быть? С «рукописным наследством». С этим чемоданом, доверху заполненным ещё в
докомпьютерную эпоху. Что с ним будет в случае чего? Его не гарантированная ничем ценность...
Литературной ценности, может быть, никакой, но некая локальная, ограниченная одной отдельно взятой жизнью
«человеческая» ценность всё же несомненно имеется.
218

И этот рукописный чемодан может однажды оказаться на помойке! Мысли об этом постоянно приходят во время
«оцифровки» некоторых нужных тетрадей.
В этом занятии есть какой-то смысл: цифровая относительная вечность.
Ведь оцифрованные рукописи не горят.
*
Запись в старой тетради:
«Всегда удивляло то, как ловко некоторые старики философствуют, как интересно мыслят! Кажется им это
ничего не стоит. Их ум, память – как старая квартира, полная интересных вещей. Десятилетиями, незаметно
скапливаются они, чтобы потом вдруг никому не быть нужными».
О ком-то отвлечённом писано. Но как это актуально теперь для одного конкретного старичка!
Столько понаписал уже, что он сам не может разгрести. Кому это нужно будет! В случае чего.
Раньше, когда старички для него были отвлеченными понятиями, и в мыслях не было заботился ни о чем
подобном.
*
- Был доволен накопленным - рукописным чемоданом, потом №№. Накопил! Гобсек. Скупой рыцарь.
Лазаревские, своего рода, «зацепки». Теперь нужно как-то «отцепляться». Отстраняться, не трястись над этим,
вырабатывать отношение к этому как к пустякам. Ослаблять зависимость от всего этого «богатства».
- Серьёзный вопрос. Старики к нему всегда относились серьёзно. Тоскливая тема, конечно. При той
разобщённости и неприобщённости друг к другу разных поколений. Тема бесследности.
- Но что-то делать надо!
- Что делать? Что обычно делают.
- На помойку снести?
- Есть один более-менее непомоечный вариант.
- Какой?
- Значит так. Когда окончательно соберёшься на Солярис, погрузи все свои рукописные чемоданы, а заодно всё
накопленное фамильное эпистолярное наследие на тележку, вывези куда-нибудь в укромное местечко да и
сожги. Как это сделал Крис. Тоже ведь собирался в путешествие в один конец.
- Да, красиво всё горело! Похоже, Тарковский тоже о чём-то таком думал.
- Очевидные для земного мира вещи. Куда деваться! На кого надеяться!
*
Никто никогда не докопается, вернее не дочитается до всего, что накоплено в №№, так называемых, «рабочих
тетрадей».
Об этом иногда приходится думать.
Так всё это и останется в непроглядном мраке неизвестности.
Это же немыслимое количество слов! «Букоф!»
Об этом:
«Штрих. Номера. Откровения. Безопасность. До понимания никогда не доберутся, так как никто не
отправится в этот путь. Так всё и сгинет, не увидев солнечного света.
Сколько подобным жалоб встречается у других!
В наше быстролётное время. Да при равнодушной незаинтересованности!
«Пиши, что хочешь. Не возбраняется».
*
Многотомник №№ «рабочих тетрадей».
«Mon pére, ты что обалдел!»
Скажут когда-нибудь.
*
«Архив». Письма, старые документы ККК и ЛВ, рукописный чемодан... Всё это, если не придумать что-нибудь в
своё время, может быть утрачено. Не пригодится уже следующему поколению.
Хорошо наверное тем, кто всё это не собирает и не накапливает. Обходились и обходятся без этого в жизни. Им и
беспокоиться не о чём.
Безотходное проживание.
*
«Оцифровка». Ещё одно придуманное письменное занятие – переписывание старых рукописных тетрадей. Из
«рукописного чемодана».
В какой-то мере что-то полезное для работы. Что-то находишь интересное в тетрадях тридцати-сорокалетней
давности.
И всё же иногда будто пропадает смысл всего этого. В очередной раз спрашиваешь soi-même, а зачем? Что-то
бессмысленное наряду с другими письменно-словесными занятиями. Так иногда кажется.
*
Как-то научиться не жалеть написанное? Те же ежедневные записи из рабочих тетрадей.
Возможно ли добиться такого же спокойного, если не лёгкого отношения, которое выработалось к чему-то
материальному, «весомому и зримому»?
Хотелось бы. А то порой невыносимо. Как подумаешь!
Подборка записей в рабочих тетрадях на тему снов. Иногда нужно что-то под ругой для «полотен».
Думаешь - а ведь и снов жалко!
219

«Скромник».
Не допускал вольностей. И потом медленно этому учился. Очень медленно, с оглядкой и сомнениями.
Атомы.
Физики утешают. «Распадёмся на атомы. Что ж такого! Наши атомы долетят до звёзд!»
Это понятное, достоверное, честное утешение. Оно даже немного утешает. Хоть как-то.
Важные вопросы.
*
Любая судьба – как очередная попытка разгадки тайны мироздания.
Всё положенное по жизни с каждым случается в своё время.
Неминуемо весь ужас жизни подкатывает к каждому.
И каждый переживает это по-своему и как-то решается жить до самого конца.
Ответив себе на какие-то важнейшие в этой жизни вопросы. Или не ответив, а просто закрыв от ужаса глаза.
Что-то всё же наверное открывается в конце концов.
Вот и Л.Н. сфантазировал на эту тему, описывая умирание князя Болконского в убеждении, что не может быть
всё просто так вот! Без тайны! Без тайн мироздания.
*
Выяснить один вопрос для самоуспокоения.
Схоластические вопросы – это только для отживших стариков? Или эти - молодые, весёлые, мобильные, лёгкие –
тоже не минуют этого?
Этот мир – предполагаешь – вдруг да радикально поменяется, и не останется ничего от трудных вопросов! Они
отомрут вместе с последними стариками. Наступит эра безграничной бескомплексной молодости! На все
времена!

"To by or not to by?"
Мыслям о будущем человеке только два дня. Может быть, его и не будет. Но если будет, то он начнется из этих
двух дней.
Начало человека. "To by or not to by?" В этом смысле. Постыдном для человека, которому Г.Б. дал выбор.
Прокофьев "распрямляет" душу, укрепляет.
Музыка. Стихия, не зависимая от маленького слабого человека. Она ему не принадлежит. Он ей служит,
поддерживает в ней жизнь.
Человек имеет к ней отношение. Он стоит рядом. Так же как он стоит рядом с горами, рядом с средневековыми
соборами.
У человека своя жизнь. Сопение мышки в тёплой темноте: "To by or not to by?"
Поиски.
- Как же все-таки это происходит?
- Может быть, должно стать достаточно противно? От всего. В том числе и от самого себя.
- Думаешь?
- Тогда, может быть, все как-то облегчается? Прячет человек сам себя от лица этого мира.
- Поживём, увидим.
- Доживём – увидим.
Старые тетради.
Это кажется невероятным. Эта обыкновенность. Жили не задумываясь. Росли дети, во дворе играли в домино,
лаяли собаки под окнами. Весь мир был какой-то маленький, тесный.
Мир детства. В том кино – «Когда деревья были большими». А тут ещё радикальнее – «когда мир был без
деревьев».
Мир без деревьев.
220

Мир, в котором деревья ещё не посажены. Или они ещё очень маленькие, и они не замечаются в пейзаже. Это
более правильно. А «большие деревья»… Что-то надуманное. Если, конечно, не поверить на слово Инне Гулая.
Всё равно.
«Всё будет только так! И никак иначе!»
«Или вообще никак!»
Это всегда есть. Запасной – универсальный - вариант: «или никак!». Самоубийственный, по сути, вариант.
С этим человеческим обретением никто ничего не сможет сделать. Его не отнять. Он вшит намертво в природу
человека на этой именно земле.
Витамин.
Этот его обычный, моментальный, наивный, безоглядный отклик на чужое внимание!
Чего-то такого не дополучил в своё время.
Витамина В.
Другие.
Молодые. С ними бывает такая возрастная разница, что возникает ощущение жизни в разных измерениях. Всё,
вроде, одно на всех – небо, солнце, архитектура, город, страна, планета – и всё для них уже другое, понимается и
проживается ими по-другому, хоть чуть-чуть, но с неким сдвигом в сравнении с всякими старичками. И чем
больше возрастная разница, тем этот сдвиг очевидней.
Напряжение.
Каково было бы жить без этого непрекращающегося напряжения? На какой-нибудь совершенно курортной
должности. Старшим дворником, сторожем... Или электриком в деревне. Который имеет дело с напряжением
только электрического вида.
А может быть, у человека всегда находятся причины напрягаться? И напряжение всегда находит человека.
Наполняет пустоту в человеке, предназначенную именно для чего-то подобного.
Улицы.
Начинают свои новые жизни. Не подозревая о тех, кто прошёл уже вдоль и поперёк эти улицы, набережные,
скверы, эти дворы и парадные...
Право и лево.
Прошла молодость. И как бы потеряно право писать об этом.
Разве что с налётом умудрённого опытом скептицизма, устало, грустно...
Работа.
Каждый прожитый день завёртывается в словесную упаковку.
Закладываются как в силосную яму – впечатления, мысли, события…
Заготовки? Для чего?
Или просто вешки на пути. Будто так уж важны все эти повороты. «Дороги не скажу куда».
Все бросить...
- Бросил бы все и писал!
- Зачем?
- Как Чехов. Наплевал бы на всякие там «зачем?»
- И что?
- Тогда бы понял «что?» А так ничего не поймёшь! В том числе не поймёшь, что из тебя могло бы получиться.
- А могло бы?
- Могло!
- Что? Шопенгауэр? Второй Достоевский?
Объяснения.
Объяснить, конечно, можно. Но что дальше делать с этим!
По молодости как рванёшь к объяснениям, так все хорошо наобъясняешь! Столько слов наворочаешь!
С годами понимаешь, что объяснения и слова повторяются.
221

И просто надо набираться терпением, чтобы преодолевать эту жизнь дальше. С объяснениями или без
объяснений.
Проснуться.
Словно очередной раз проснулся в этом мире. И на этот раз в этом мире все не так.
Это похоже на черно-белую жизнь в фильме Кончаловского «Романс о влюблённых».
Реальнейшая вещь! Не галлюцинация. То ли истинное лицо этого мира, то ли мир, в самом деле, лишился всех
своих красок, музыки, красоты...
Это свойство некоторых людей делать мир вокруг себя таким. Попадаешь в круг их влияния, и вот!
Эти летние вечера.
Невский, Канал Грибоедова, Михайловский, Фонтанка...
Выходные. Тёплый летний вечер.
Толпы людей, сэлфи, матрёшки, уличные музыканты...
Молодые, по преимуществу, весёлые, беззаботные, шумные...
Как окунёшься в людское благополучие, довольство, молодость...
Середина.
Уют середины жизни. Человек будто упрятан в этой середине от вечности. Чувство защищенности даёт этот
толстый - как, сильно не задумываясь, ощущает человек - слой лет до окончательности.
«Когда это ещё будет!»
Доверие.
Раушенбах с «векторной» Троицей, лексические откровения Короткова-Вашкевича, что-то ещё и ещё...
Входишь в мир то ли интеллектуальных игр, то ли подлинных основ мироздания.
А сколько подобного ещё встречаешь на просторах Интернета! И все претендуют на безусловную истинность.
Тайное знание, готовое открыться любому ищущему понимания устройства этого мира индивиду.
Но вот не хватает доверия, чтобы стать под знамёна хоть одной из этих интеллектуальных конструкций. Не
оспариваешь, даже где-то допускаешь, что так оно и есть, но не входишь в это весь без остатка. Остаёшься в
рамках обывательских, традиционных представлений о мире.
Чего-то не хватает. Доверия. Это такая вещь... Его не на все хватает.
Выходы.
Может быть, важно иметь запасной вариант для всего на свете.
Способность выходить любым – даже самым диким и чернушным – способом из жизненных ситуаций.
Впрочем, может быть, это не какая-то особенная способность, а просто по-другому в жизни не бывает – если
выход «любой». Надо только понять, что это именно «выход». Пусть и в никуда.
Ещё это называется «смирением».
На диване.
Попытки заснуть. На правом боку. И в полузабытьи – представление, как это выглядит откуда-нибудь из космоса.
Голубая планета, точка на ее поверхности, город, улица, дом, квартира, диван. На диване – фигура человека,
лежащего, уткнувшись в подушку.
Человек спит на земном шаре. Именно на земном шаре! А не на диване.
Лёг отдохнуть – снять напряжение, убрать ломоту в глазах при помощи этих кратких мгновений полузабытья.
Чувство.
Было время, когда потребность находиться внутри чувства была главной в жизни. Эта потребность то
ослаблялась, то усиливалась, иногда едва теплилась, но не пропадала, была постоянной. Без малейшего зазора и
паузы. Один объект чувств сменял другой. А иногда они перекрывали друг друга. И всему находилось место и
время.
Потом это как-то ушло. Незаметно и бесследно.
Это как уехать куда-то далеко и, доехав, вдруг не обнаружить какой-то важной вещи, которую неизвестно где,
когда и как потерял в пути.
Каждому.
Может быть, все уже отмерено и будет отвешено поровну. Всякого. Хорошего и плохого.
222

Войти в понимание этого, чтобы быть готовым! Все по прейскуранту. В том числе трагедий, мучений, горя,
ужаса...
Должно только прийти время.
Уфолог.
Может быть, когда-нибудь ему приведётся понять и это.
Наивный уфолог – всё ждёт и надеется. На своих инопланетян. Они прилетят и спасут его. Удивятся на его
удивительную безвестную планету и... Ну и что-то такое сделают. Он и сам не знает – что.
«Если бы знать! Если бы знать!»
*
Никто не предупреждал, что те первые чувства, те первые встречи, поцелуи, объятия и пр. – это и есть то самое, о
чем пишут в романах, вспоминают в мемуарах... Полновесная жизнь без предупреждения.
*
Неповторимость каждого мгновения этой жизни. Какие-то пережитые когда-то минуты, может быть, часы...
Вспоминаемые через тысячу лет как какие-то особенные. По-разному, но особенные. И нежные чувства, и
ошеломление перед чем-то грандиозным в этом мире... Сколько такого наберётся хоть у кого!
И все это никак не понималось как что-то сверхценное и неповторимое. Вся будущая жизнь из тех мгновений с
несомненностью представлялась как что-то того же качества по полноте, первозданности, значительности...
И только то, что все эти счётные мгновения будут такими, как они вспоминаются, – какими-то оазисами в
пустыне остального времени жизни - никак не могло прийти в голову.
*
Может быть, жизнь всем даёт эту полноту и свежесть первых впечатлений бытия, но не у всех хватает ума и
решимости, чтобы понять, что это то самое – несомненное и неповторимое - и другого не будет.
Они смиренно идут по жизни дальше, еще не зная, что все дальнейшее уже по большей части наполовину
бессмысленно.
То, что замечалось не один раз: качество впечатлений от жизни – в любой сфере: в чувствах, в дружбе, в музыке,
в литературе, в понимании – со временем притупляется. Не раскачать уже себя на прежнее – молодое –
восприятие этого мира. Стареет тело, стареет и душа.

Травмпункт.
«А что было бы, если бы он жил в глухой деревне и упал с воза с сеном?»
Обрывки соответствующих месту (районной поликлинике для взрослых, что на Кабинетной улице) разговоров.
И начинаешь отвечать на чужой вопрос. Просто так, от нечего делать:
«В кинодеревне ничего не было бы. А в реальной чернушной жизни с жуткими “кладбищенскими” историями всякое могло бы последовать».
Жизнь поворачивается к лесу передом, а к какому-то очередному невезучему дяде Васе - задом. Вдруг. Однажды.
Помимо воли начинаешь проникаться, пропитываться подобными размышлениями, сидя перед кабинетом врача
в унылом ожидании своей очереди. Насмотревшись и наслушавшись. Всякого.
В том числе про то, что в этой жизни все может быть еще радикальней! Не сразу и сообразишь, что это именно
оно, то самое. «Раз - и нету!»
И приходят родственники закрывать больничный умершего больного.
В первый момент, услышав о таком, будто удивляешься. Не подавая вида. И начинаешь объяснять себе совсем
простые вещи. Например, то, что в жизни бывают такие особые узловые моменты повышенной странности.
«Стыковые», можно сказать, моменты.
- Следующий! – приглашает медсестра, приоткрыв дверь кабинета врача.
Чувственность.
Ощущение жизни, в которой вдруг ожила полузабытая чувственность... И проявления этого - буквально на
каждом шагу! Мир будто преображается. Старый, привычный, бытовой мир делается праздничным, полным
бесчисленных проявлений высокого смысла, наполняется новой жизнью. Все замечается, всему находится
объяснение, возвышающее эту жизнь, а не отвращающее от неё.
Случившееся.
223

Простота, с какой в реальности случаются всякие-разные – плохие и хорошие - события, поражает! Вот оно как
бывает! Непредполагаемо просто и неожиданно. К этому никогда не привыкнуть. Всякий раз будешь удивляться.
Неожиданности и простоте.
И эта безвариантная, бесповоротная окончательность случившееся! Будто дух жизни вышел вон. Чего же проще
чего-то обездушенного, окончательного, неживого... Трупа события.
Отбор.
Не возьмут его в ангелы. Его возмущение пустяками слишком бескомпромиссное и неадекватное: вплоть до
расстрела! Так он всех перестреляет – продавщиц, которые его обманули, автомобилистов «стоп-хамовских»,
перегородивших тротуар... Всем не поздоровится!
Сериальное.
- Маруся, что ж ты натворила!
- Оставь её в покое!
- Если бы она раскаялась, повинилась, расплакалась над своей глупостью...
- Тогда это была бы не реальная жизнь, а сериал.
- Может быть, но тогда всем стало бы легче.
- Напиши сценарную заявку!
Понимание.
Существуют в том понимании русской и всей остальной истории, которую им внушили или до какой они дошли в
самообразовании. И дальше уже живут в этом пространстве освоенной, усвоенной истории. Все им теперь
понятно. Они с этим проживают весь остаток жизни. Как в своей квартире.
Или как в тюрьме своего окончательного понимания.
Наверное это касается не только одной истории, но и вообще миропонимания. Не выйти из которого, как из
камеры. Поэтому так часто – отчаяние, ужас, истерика...
«Мир такой, и другим быть не может!» - скольким подобная мысль испортила жизнь! Нервным, конечно.
Которым все не в масть.
И есть те, кто доволен пока этим миром.
«Зимних сумерек тонкие краски
Удивительно дороги мне.
Сколько доброй, застенчивой ласки
В осветившемся первом окне!»
(К.Ваншенкин).
Такое еще, конечно, бывает от молодости.
Сухопутный моряк.
Старый мариман. Забросил все морские штучки из своей прошлой жизни. Иногда только проскакивает: «палуба»
- вместо пола, «поручни» - вместо перил, «трап» - вместо лестницы...
«Разойтись левым галсом», - дает он себе установку, увидев издали, идущую навстречу девушку.
Жизнь на каждый день.
Только что-то самое необходимое.
Не привязанная к повседневной необходимости работа за письменным столом. С заглядыванием по мере
возможности в понимание...
Ожидания, конечно. Непонятно, впрочем, чего. От этого занятия. Ждёшь и не ждёшь.
И есть стойкое, ясное понимание положения. В котором мало утешительного.
Твёрдые правила поведения и жизни...
Длинная дорога смыслов. Лихорадка записывания, изображения, обдумывания...
Радость удачного слова, нового понимания…
Повседневность.
Будто в самом деле у каждого есть предназначение. Работают, не замечая времени, стараются, что-то устраивают,
будто впереди ещё целая вечность.
Нет, не так! Будто не хотят замечать времени, не хотят думать о жизни и мире, в который они попали. Только бы
не замечать, только бы не задумываться! Гонка! Но предмет этой гонки совершенно ничтожный в сравнении с
жизнью человека.
Это то, что думалось в 2014 году о людях Донбасса. Которые вырвались наконец в своей жизни из
полубессмысленного существования. Появилась в их жизни достойная цель.
224

Удивление.
*
Краткий миг полусна. Удивление: смерть, любовь, жизнь вот здесь, в этот миг, в этой комнате, «avec cette
femme»…
Вот, где удивление, переходящее в холодок ужаса.
Неуловимо краткий миг.
*
Жизнь в обиходе, в человеческом суетном сознании представляется примерно такой, как её рисуют в книгах,
показывают в сериалах, на сцене, то есть чем-то достаточно условным, сведённым к чему-то, что можно назвать
судьбой или биографией. Это какая-то цепочка взаимосвязанных, вроде как логичных событий, описываемых при
желании словами.
Жизнь закономерно куда-то движется. Так же как движется фабульное действие в литературных произведениях
или в кино.
От жизни чего-то ждут. Логики, наверное. В жизни делаются какие-то усилия. Вознаграждаемые, в конце концов.
Желания, сбывки мечт... Свадьба. Богатство. Хэппи энд – хоть в каком-то виде, доступном смертному человеку.
Это присутствует на периферии сознания и, конечно, не фиксируется с полной ясностью. Но с этим простодушно
живут почти до самого конца. Почти!
И всё равно в последнее мгновение вместо понимания - что-то вроде удивления. Ибо понять окончательно такое
не может ни один смертный.
Жизнь со смертельным исходом. Как авария бывает со смертельным исходом.
*
«Звенит промёрзший дол и трескается лёд...»
Планета, к удивлению, всё та же! Трава, деревья, птицы, небо, ветер... Всё на своём месте.
И лёд трескается под каблуком в луже после морозной ночи.

Простейшее.
ТВ. Рассуждения мрачного профессора о конце цивилизации и наступлении эпохи варварства…
И тут же Ахматова. Перебивающая умные и страшные мысли чем-то совершенно простейшим:
«Цветов и неживых вещей приятен запах в этом доме…»
Жизнь идёт. Плохо ли хорошо… Скорее плохо. Но как-то все же удается «перебивать» мрачности «простейшим».
Так устроен человек. Может быть даже, так устроено человечество.
Дни.
Ещё один «проходной» день. День «так себе». Ничем не выдающийся. Тягловый.
А ведь счётный! И можно когда-нибудь досчитаться!
Достоинство.
Ни на ком не виснул, локтями никого не расталкивал, по головам не ходил... Это что-то да значит!
Значит такое возможно! Значит можно и так! И ничего сверхтрудного. В такой жизни.
Фразы и жизнь.
*
Фразы, которые, можно сказать, «испортили» не одну жизнь. И авторскую, и просто повседневную обывательскую, бытовую, человеческую, смертную.
Такие, например, фразы:
«И делаю себе карьеру тем, что не делаю её».
«Нужно быть мёртвым, чтобы предпочесть деньги».
«Радость не в том, что твоя работа пользуется успехом, радость - когда работаешь».
Легко можно продолжить.
Это были какие-то неоспоримые, несомненные жизненные ориентиры. Тут необъяснимая симпатия к такой
идеализации действительности шла навстречу подобным мыслям у других. Это как водится.
И как результат - прожитое представляется как будто несколько бестолковым, несерьёзным, глуповатым даже.
То есть на лицо «испорченная» жизнь.
Приходится утешаться тем, что не первый и не последний в этом смысле с «испорченной» жизнью.
Вот и Бродский о том же:
225

«Лично меня — знаете, что больше всего устраивает? Вполне устраивает! Судьба античного автора, какогонибудь Архилоха, от стихов которого остались одни крысиные хвостики, и больше ничего. Вот такой судьбе
можно позавидовать.
Так и живёшь. Укрепляясь в старой вере.
В ценности глупой жизни.
Глупой в том смысле, который вкладывала Раневская, сказавшая:
«У меня хватило ума прожить жизнь глупо».
*
О карьере.
Стереотипы поведения и миропонимания. Внушённые Чеховым, Толстым, Паустовским, Грином и даже Дюма
(экипировка Атоса, которая сама должно была как-то к нему прийти)...
«Полжизни вспоминается тот поэт из «Мартина Идена», иронизировавшего над одержимостью печатанием.
Всегда был согласен с таким отношением к внешнему в этом деле. Это упрощение облегчало всегда авторскую
жизнь. Но ведь это могла быть и ошибка. Некий фанерный щит, плоский, гулкий, за которым ничего не
находится. И с этим щитом перед глазами прошло полжизни!» \Авторы
А ещё что-то из МЦ и Ахматовой. Максималистское!
А ещё Евтушенко. Вся жизнь - как под девизом в виде двух строчек из его известного стихотворения:
«Я делаю себе карьеру
тем, что не делаю ее!»
А ведь и не делал карьеру! И очень этим гордился.
Так и прожил с подобными несерьёзными установками.
И мировоззрение с годами не поменялось! И мировоззрение ли это?
Может быть, просто заморочил себе литературой голову?
«Нахватанность книжная» - так это выглядело раньше в глазах стариков.
А теперь и в глазах собственного старика – того, что сидит внутри. Который там образовался со временем.
Завёлся.
*
И ещё об одном источнике влияния.
МЦ: «У меня есть судьба. Поэтому – быть может – я так – дотла – лишена честолюбия».
Жизнь под знаком этой и подобных ей мыслей. Это заморочило голову, конечно.
Вдруг находишь такое в старых записях. Как на раскопках древностей. И какая-та маленькая деталь позволяет
судить о целом.
*
Верно запомненный «Мартин Иден».
Поэт Бриссенден:
«Надеюсь, что вы никогда не продадите журналам ни одной строчки. Нужно служить только Красоте.
Служите ей - и к чёрту толпу! Успех? Какого вам еще надо успеха!»
«К чему вам заигрывать с журналами? Пусть вашей целью будет только одна Красота. Зачем вы стараетесь
чеканить из неё монету?»
Надо найти еще только про «бледную самочку» и всё возвратится вполне.
Сумасшедше серьёзно отнестись к этому. К тому, что и без того всю «творческую» жизнь маячило перед глазами.
Продолжить с безумной сверхгордостью именно эту линию авторского поведения.
Да так оно и есть, и ничто пока не сбивало с этого. Стояния.
«Сумасшедше только своё», нужное только тебе».

Агротехническое.
Способность души порождать состояния влюблённости. Это, оказывается, никуда не уходит.
Всходы. Всхожесть. Почва даёт всходы. Другое дело, что здесь уже поле, а не лес. Не положено расти ничему,
кроме неприметных скромных полевых цветочков. Но ведь и не пустыня! Земля ещё не умерла.
Всё упростится.
*
Всё как-то упростится. Это свойство человека. Всё упрощается. Самое сложное, самое непроходимое для
понимания.
*
226

Уход, вернее, смирение с неизбежным уходом тоже дано человеку в облегчение. «Ныне отпущаеши...»
С облегчением. По другим мотивам, чем у евангелиевского Симеона, но так же с облегчением. Всё уже
посмотрел. Всё ли не всё, но увидел.
*
Может быть, человек устаёт от Вселенной, она его утомляет.
Человек смиряется со своим непониманием.
Это как-то облегчает его.
Он думает: «Бог с ней!»
*
То, как этот мир может на глазах, в глазах моментально разрушиться, рассыпаться, разбиться, как зеркало.
В глазах станет темно, и будто этого мира и нет вообще.

Лимб.
Все жизненные неприятности - чтобы чувствовать эту самую жизнь. Обновлять чувство реальности. Открывать
жизнь снова и снова.
От этого обновлённого понимания, правда, становится грустно.
В «Божественной комедии» упоминается лимб.
«На входе Ада находится лимб. Там не мучаются, а просто грустят. Он предназначен для некрещёных
младенцев и добродетельных нехристиан. Здесь автор встречает Аристотеля, Гомера, Платона».
Грусть начинается ещё на земле.
Песня.
Поёт Юрий Гуляев
«Надо, надо, надо нам, ребята, жизнь красивую прожить.
Надо что-то важное, ребята, в этой жизни совершить».
Тот мир, в котором было место для таких слов, для подобных понятий, для таких желаний…
Ещё немного времени пройдёт, и вспоминать об этом с тоскливым чувством напрасности будет уже некому.
В этом тайна быстро меняющегося мира. Прошлое выбрасывается на помойку. Прошлое не пригождается.
Эти простые, даже, можно сказать, простодушные мысли... Конечно, они привязаны к неповторимости того
времени. К тем людям.
То, о чем говорится в песне, возможно, как-то возродится в каком-нибудь новом поколении... Если для России все
пойдёт как надо. Но слова уже будут другие. И голоса, и мелодии...
Будет какая-то другая неповторимость другого времени.
«Это было недавно...»
*
Есть что-то трогательное в утренней бочке с молоком. В том, как стекаются в темноте на огонек люди с
бидонами. Молоко, утро, дети.
*
Однообразно, «под народ», шутящие комсомольские деятели.
*
«Облади-облада». Запрещенная песня. С «матерными» словами.
*
К «Облади-облада» еще присовокупилась куриная лапка - знак пацифистов. Ни с того ни сего вдруг какие-то
пацифистские лапки! Каким-то довеском – совершенно необязательным к полупионерской жизни. Матерные
слова из песни это было понятно, но это… Отголосками атрибутов чужой, заграничной жизни.

О прошлом.
*
Проживание.
«Куда уходит время жизни?»
Это как вести расходные книги. «Делать экономные покупки». Пробовали.
А так-то... своего и для себя времени – по остаточному принципу.
227

Ну, а тратить время только на себя или на то, на что сам пожелаешь... Конечно, так живут. С рациональным
подходом. С аналитическим умом. Но сколько таких наберётся!
А вдруг – много!
*
Прожитые годы. Это как растраченное богатство.
Разорительные годы.
*
Кто-то - какой-то беспризорный ребёнок - неумело отбивает дробь на водосточной трубе.
Это напомнило пионерский барабан, скуку и бестолочь лета.
*
Простые, самые обыкновенные вещи, становясь прошлым, приобретают свойство вызывать тоскливые ощущения
ностальгического характера. Будто какое-то беспокойство шевелится. Неясно где. В душе, должно быть.
*
Старые письма. Опять о них. И о «наследстве» в виде старых бумаг, корочек, плакатов, программок, фотографий,
справок и прочего, вывезенных из обезлюдевшей деревни.
Вдруг становится отчаянно ясно, что ничего, кроме этого жалкого, пахнущего мышами и плесенью архивного
хлама не остаётся от жизни людей.
Ещё что-то предпринимаешь по какому-то сохранению всего этого, хотя и понимаешь, что это невозможно, что
это скорее всего не перейдёт куда-то во времени дальше. За ненадобностью. Никто не потащит это в своё
будущее. Бросит тут же.
Прошлое ужимается до предела. Оно в своём натуральном виде, конечно, не может поместиться в будущем.
У этого начинающегося будущего тоже уже накапливается прошлое, с которым в своё время тоже не будут знать,
что делать. Обрежут, обкорнают, ужмут... Остальное сожгут. Перед отправкой на Солярис.

Эритроциты.
Ему объяснили, как именно алкоголь убивает эритроциты. И после этого объяснения глотать – хлобысть! –
рюмки с водкой! Нет, только органолептически!
Он воображает эти эритроциты… Как они… Ну в общем…
«Нельзя же убивать эритроциты! Незя-а-а!»
Эволюция.
Дали посмотреть на этот мир, подумать о нем, попытаться что-то понять... Упиться разнообразием чувств... Чтото ещё... Многое. Можно насобирать.
К этому подводится все. Без волшебства. Не погружаясь в бессознательное. Но и не так, как это рисовалось
Ивану Карамазову.
Ничего в этом смысле не меняется. Возможно ли такое? Кажется, что возможно.
«Сон женщины».
Недопонимание многих вещей, с которыми люди живут, сколько себя помнят. Не дано. Природой, генами... Ещё
чем-то. По глупости, по легкомыслию...
«Кухара был поражён: из-за такого происшествия столь безупречная во всех отношениях девушка, как Харуко,
понапрасну пожертвовала своей юностью».
Надо еще понимать, что юность имеет особую ценность в человеческой жизни. И что нельзя понапрасну ее
тратить!
Надо обладать способностью к такому ясному, ценностному пониманию.
А если испытывать недоверие к таким, берущимся в готовом виде непонятно откуда представлениям, с которыми
люди сживаются с первых шагов по жизни и не сомневаются в них уже никогда!
А если нет этого дара – понимать важные вещи! А если инерция жизни несет, не давая опомниться!
Какая там юность! И все остальное. Не остановиться! Не спохватиться!
Перемены.
*
Ожидания перемен.
Перемены зреют. Совсем как плоды. Назревают. И вот они уже созрели, висят готовенькие.
Но падают все равно всегда неожиданно.
*
Перемены.
228

Никаких катастроф! Ломается одно, строится другое. Время перемалывает реальность.
Сменяются декорации на житейском театре.
Так не осталось ничего от прежнего на Старой Деревне. Вообще никакой деревни. Только название.
Мемориальная топонимическая табличка.
Как говорил Радзинский: стоны умолкнут, останется нечто основательное.
Это констатация. Безоценочная.
Конечно, обыкновенный одноразовый человек не может такое вынести. Поэтому и век ему отпущен щадящий для
его слабых нервов.

Курьер ЮНЕСКО.
Грустно читать старые – 60-х, 70-х годов – номера журнала «Курьер ЮНЕСКО».
Проповеди о мире, о человеке, о детях…
Сколько после этого случилось на планете трагедий, жестокости, тупости, скотства!
А «Курьер» все тот же, все так же! Как добропорядочный буржуа, либерал, прекраснодушный гуманист...
Ромашковый мир.
- Веришь и всегда верил, что есть такие места на земле...
- Какие?
- Ну, такие... С этими тонкими, узорчатыми переборами домры, с таким ромашковым полем... И ни души кругом.
Птичьи голоса ото всюду...
- Размечтался!
Через сто лет.
Чеховский персонаж из «Скучной истории» мечтал хоть одним глазком глянуть на то, что будет через сто лет. У
него, правда, речь шла о науке.
Но вот как-то не очень хочется это. Страшно. Тогда все уже произойдёт, и останутся одни сожаления. Как у
мистера Мак-Кинли.
И ещё не хочется знать ничего о близких, которых уже не будет.
«Безответные» писания.
Можно представить, как они однажды сойдут на нет. Как что-то другое - такое же «безответное». Как некоторые
другие столь же безответные занятия. Засохнут. Заглохнут. Ведь все происходит незаметно. Оглянешься, и нет
никого ни позади, ни рядом.
Обстоятельства.
Встраиваешься в жизненные обстоятельства. Преодолеваешь, посильно, что-то уж совсем неприемлемое, а в
остальном живёшь как миленький. Этот учёт обстоятельств, соизмерение собственной жизни с ними порождает
уверенность в правильности выбора. То есть обстоятельства почти не оставляют никакого выбора. И
правильность этого выбора получается почти автоматом.
Нажитое.
*
Всяческое в жизни... То, что есть. Нажитое. То, чему поддался или оно было органично присуще...
И теперь вопросы.
Все это для того, чтобы избежать ещё больших зол?
Или это просто подтверждение законности занимаемого места? Которым не погордишься.
Какая логика практикуется жизнью?
Или логики вообще нет?
*
Не всё принимаешь. На некотором - как запрет секретного отдела. Должно пройти сколько-то лет, прежде чем это
вдруг захочется анализировать, думать над этим, даже вспоминать это.
В этом «закрытом» в спецхранилище на самом деле нет ничего секретного. Там разное, но чаще всего что-то
скучное и противное.
Некоторые периоды жизни. Их можно обобщённо и более-менее нейтрально и смягчённо назвать
«бестолковыми». Чтобы хоть как-то примириться с тем, что они – такие - были.
229

У Пушкина об этом сказано более определённо.
«Когда для смертного умолкнет шумный день...»

Чудаки.
Книга Джеймса Глика. «Информация. История. Теория. Поток».
Математики-чудаки. Курт Гедель, Клод Шеннон, Алан Тьюринг...
Чудаки-физики, вроде Эйнштейна... Физики были все сплошь чудаками.
А у этого беллетристического автора М. чудаковатость - только бледная тень, только отголосок чудаковатости
этих учёных мужей.
Чудаковатость выявляется при сравнении их образа жизни, жизненных приоритетов, целей и т.п. с тем же самым
у обывателей.
В том, чем занимается беллетрист М, есть все внешние признаки той ученой чудаковатости. Все похоже, но на
другой почве – на схоластической, а не на научной.
Чудаки-математики в телефильме «Однофамилец» с Жжёновым по сценарию Гранина, в фильме «Всем спасибо!»
с Шакуровым и Соловей. Игра мотивов, романтический антураж отшельников не от мира сего. Живой пример –
Перельман и его не взятый миллион.
«Учёный - это пустынник в большом городе. Он видит будущее и не обращает внимание на сегодняшний день...»
Среди беллетристов-лириков-схоластов почему-то гораздо реже можно встретить чудаков. Наверное это как-то
объясняется.
Не спрятаться.
Никуда не уйти, не убежать, не скрыться... Эта прописная истина. Но и к ней добавились некоторые подробности.
Раньше не учитывавшиеся и, значит, как бы предполагавшиеся в качестве, пусть временного, но укрытия,
убежища.
Это концерты, это писания, ежедневные записи... А значит, и некое воображаемое пространство, живущее по
своим законам, оберегающее, сохраняющее. А ведь и туда не спрятаться!
Нет, спрятаться можно, но уберечься нельзя. Мир един, насквозь проницаем.
Как-то все это стало очевидно. Наверное время пришло.
Сначала.
И все начнётся сначала. Как если выбросить мусор из помойного ведра, настелить на дно свежую бумажку и
вложить в ведро свежий полиэтиленовый мешок. Чисто и аккуратно. Можно жить дальше.
Будто бы.
Люди-книги.
*
Как человека его уже напечатали. Уже ничего не сделать. Как с книгой на магазинной или библиотечной полке.
Какой уж есть, какой уж получился.
Издали. В одном экземпляре.
*
«Жизнь людей можно уподобить книгам. Люди от рождения до смерти пишут с помощью Божественного
провидения каждый свою книгу. Божественное издательство неустанно издаёт их в одном экземпляре. У
простых граждан это не какие-нибудь тома в твёрдых переплётах «под цвет обоев», с тиснениями, на
мелованной бумаге, с золотым обрезом и тому подобное, а маленькие, прошитые железными скобками
тоненькие брошюры, вроде тех, из серии «Здоровье», разноцветных, одинаково оформленных, которые за
шнурки вешают в коридорах лечебных учреждений, чтобы больные не теряли зря времени в ожидании приёма у
врача. Пятьдесят, семьдесят страниц банальных истин о вреде курения, алкоголя, об опасности случайных
половых связей и так далее». («Веревкин»).
*
Размышления о замкнутости. С людьми - как с книгами. Не можешь прочесть всего. В человека вмещается
ограниченное число книг. И людей. Под вдохновение.
Есть не «читаемые» годами люди. Хотя с ними живёшь рядом, общаешься каждый день. Что-то сопротивляется
большему сближению.
Для автора это человеческое свойство вредно.
*
«Летучая мышь» с Юрием Соломиным и Людмилой Максаковой.
«Жена как прочитанная книга».
230

Интересно, что они надеются найти в других книгах?
*
«Неудавшийся экземпляр человека».

Галактики.
Дом, в котором прошло детство, дальше – школа, и ещё дальше - институт, распределение и так далее...
Это всё как разбегающиеся галактики расширяющейся Вселенной. Силы отталкивания, ускоряющие разбегание.
Только этим можно объяснить годы и десятилетия отчуждения между каждым и всеми.
Глупость.
Надо в жизни несколько раз столкнуться с собственной глупостью, чтобы начать опасаться новых ее проявлений
и научиться хоть как-то противостоять ей, избегать ее. Несколько раз! Одного раза мало.
Впрочем, гарантии и тут нет никакой. Не надейся!
Умение.
Думаешь, может быть, умение радоваться жизни тоже придёт со временем. Как и все остальное. Как одно и
другое. Проблесками это понимаешь. Как возможность. Но это понимание ускользает, оставив только
«мыслительный» след в памяти.
След от мгновенно пролетевшей мысли. Такие следы в камере Вильсона от пролетевших элементарных частиц.
И понимаешь, что это вряд ли. Не научиться, «не придёт со временем». И дело не во времени, которого можеттаки не хватить, просто уже не возникнет в одноразовом человеке такой потребности. Не переделаться.
«Консультант».
Посещение «Невской ратуши». Новгородская 20А. Офисный храм. Управленческий Нотр-Дам-де-Пари.
Кабинеты, кабинеты, бесконечные коридоры, впечатляющий простор огромного пространства со стеклянной
крышей на первом этаже...
И молодые, в основном, люди. Им хочется показать себя. Умно, быстро, красиво переделать все дела. Чтобы их
заметили, оценили, выдвинули на повышение...
Пожилой, изрядно потрёпанный «консультант», приглашённый на совещание, случайно затесался среди их
великолепия. Стыдится своего отражения в зеркале, висящем в кабине лифта.
А эти молодые люди, с их серьезностью, с их деловитостью, важностью... Несколько смешноватой.
На взгляд «консультанта».
«Что они могут нарешать!»
И в то же время...
Может быть, это и есть Новая Россия? Может быть, это из них вырастут молодые, честные, образованные, умные,
патриотически настроенные начальники?
Но что-то подсказывает, что все их молодые качества - это ещё не всё, что нужно.
Они не обтрёпаны опытом, не почувствовали, не увидели, не хлебнули того, чем бывает полна эта с виду
разумная и деловая административно-техническая деятельность, - с профанацией, цинизмом, надувательством,
бестолочью, глупостью, шкурными интересами...
Может быть, это и хорошо? Может быть, при них всё пойдёт не так, как шло всегда?
Может быть, они научатся находить всему этом противоядие?
«Консультанту» на секунду и самому захотелось стать таким, как тот встреченный им на входе молодой человек.
Узенькие брючки, не скрывающие носки, длинноносые туфли, пиджак на одной пуговке, короткая свежая
стрижка... И сам весь такой свеженький, как с выпускного.
«Внутренний старик».
Кавабата Ясунари. Короткий рассказ из ИЛ с траурной рамкой вокруг имени. Наверное последний рассказ.
«Голос бамбука, цветок персика».
Стариковское.
Автор перешёл на «внутреннего старика». Как актёры в театре сменяют своё амплуа с возрастом. Переходят на
роли стариков.
А если не готов к этому, если страшишься этого!
Если ещё не накопил в себе стариковского - жизненной уверенности, установки на «сворачивание производства»,
готовности принять неизбежное?
Стариковская смелость перед лицом неизбежного... Страшно переступить эту черту.
231

Ещё бегает стометровку, чтобы успеть на автобус. Наверное это нелепо выглядит со стороны.
А если начать перебирать что-то ещё – нестариковское...
Платонов.
Как чеховско-михалковский Платонов: «Мне 35 лет!» С таким отчаянием!
Для чеховских 44 лет жизни в самом деле много.
А потом с тем же отчаянием: «Мне 45 лет!» Или «Мне 55 лет!»
И так далее.
Отчаяния, что интересно, уже не прибавляется. Градус отчаяния тот же. Может, и понижается.
О смирении.
*
Мысль о том, что надо смириться с тем, что мир так устроен. Что жизнь так устроена.
Примерно понимаешь, как это может быть, то есть как можно смириться. Остановиться уже на чем-то. И не
удивляться, не поражаться, не впадать в уныние и отчаяние.
И потом только ждать, когда же это все закончится.
*
«Нужно еще большее смирение. Бесподобное. Что-то половинчатое не срабатывает и порождает только
сожаления».
Откуда вдруг такие мысли!
О нём думаешь, как о некоем универсальном, самом последнем, окончательном средстве претерпевать,
преодолевать жизненные напасти!
*
Напарываешься ежедневно на какие-то конфликтные или близкие к ним ситуации. Недоразумения, раздражение,
нетерпимость по разным поводам...
Причину, слава Богу, ищешь не на стороне, а усматриваешь её в каком-то неправильном отношении к людям, к
жизни.
И надо бы менять это отношение, но как?
Думаешь о том, что это извращение жизни, когда в ней не прекращающееся преодоление, противостояние, когда
она постоянно – борьба. У разумных существ должно быть хоть чуть-чуть, а иначе.
Монашеское отношение? Смирение? Приближение к этому, стремление к чему-то такому?
Нет, пожалуй, такому не научиться, такое не освоить только по произвольному хотению. Всё-таки для таких
изменений нужны какие-то глубинные сдвиги в человеке, должна появиться откуда-то железобетонная основа
для такой перемены.
И захочешь ли совсем другого человека внутри самого себя! Может, ну его? Проживёшь и так как-нибудь.
«Спокойствие, только спокойствие», - как учил друг Карлсон.
Разве что.
*
- Смирения в них во всех не хватает. Смирение вдруг вышло на первое место, в передние ряды жизненных
правил. Может быть, оно и не спасает, но позволяет сохранить какое-то подобие достоинства.
- Глупости! Какое там достоинство!
*
«Нужно еще большее смирение. Бесподобное. Что-то половинчатое не срабатывает и порождает только
сожаления.
*
Абсолютное смирение. То, о котором можно прочитать у Л.Н. в «Круге чтения».
Его только воображаешь. А попробовать не получается.
*
Смиренно помыл посуду.
Единственное, что всегда остаётся под рукой, – это смирение. Оно всегда в запасе. Спасительное смирение.

Аналогия.
Авторы в какой-то момент, что называется, «исписывается» - есть такое явление - и уже не знают пути.
Так и в общечеловеческой жизни наступает момент, когда уже не знают, что со своей жизнью делать. Все про
себя становится ясно - кто на что способен. Начальная программа жизни худо-бедно выполнена, и теперь не
очень понятно, как быть дальше.
Кто во что горазд. Утро, день, вечер, ночь... Выходные, отпуск, сериал, футбол, сливы на даче...
232

Занятия себе, конечно, находят. Но это уже что-то не вполне обязательное, не жизненноважное. Как работа на
дачном участке.
Но вот и эти дела в первом приближении заканчиваются. Хотя бы на текущий день. И часто волевым решением.
И опять пусто и тихо вокруг.
И никто не знает, что им поменять в своей жизни, чтобы было как-то не так.
Ночные звуки.
Работает воображение. Воображаешь с ужасом этот источник звука. Звук и источник, их соответствие…
Все это похоже на кошмар бездуховной, чисто биологической жизни.
А больше и яснее об этом ничего не скажешь. Такова психика человека. Она не переносит полной ясности.
Хирургической. Или даже в ее крайней степени – патологоанатомической. Или, еще круче, микробиологической.
Жизнь может так смертельно напугать, что после этого уже вообще ничего не захочешь.
«Хрупок человек, мягка человеческая глина».
Короткое замыкание.
*
Никому не скажешь, не расскажешь.
И некому, и невозможно.
Даже то, что именно не скажешь, и то не сказать!
И некому, и невозможно.
*
Усталый и грустный... Устал, и появляется Равнодушие. С большой буквы. То есть всё равно. Это очень удобно.
Утешительно. В человеке предусмотрено это удобство. На те самые случаи жизни. В этом смысле можно не
беспокоиться.
*
Не может теперь, как в том сне, – прижать ее голову к своей, лоб в лоб. И что-то сказать такое...
Соответствующее.
Нет уверенности, что будет такая же ответная реакция. Без какой-то хоть уверенности в это нечего и пробовать.
А тут заранее понимает, что в ответ не будет того, чему можно будет безусловно поверить. Короче…
*
- Вон видишь, папа провожает сына-первоклассника в школу.
- Вижу. И что?
- Его лицо по мотивам лица папочки.
- И что?
- А ты дурак.
*
- Только красота. Даже не задумываясь о выборе. Пусть ошибёшься! И красота почти мгновенна... Всё равно! В
омут с головой!
- Рассуждения достойные князя Мышкина.
*
Они молчат. Будто знают. Они, может быть, будут ждать в конце лабиринта, на выходе. Поплёвывая, бросая
камешки с обрыва. Ничего не скажут, но с насмешкой поглядят исподлобья.

Случай.
- Ты кто? – спросил он с испугом.
- Я твой Ангел-хранитель.
- Ангел! - и ему вдруг стало всё в жизни понятно! И всё показалось так просто, что он удивился.
Напоследок.
Ссора.
*
Всё будто обрывается. Все ниточки. Кажется, что всё надо начинать с нуля. А это невозможно.
Это как парад планет. Или как цветение агавы. Или как «окно в Париж». Или как что-то ещё, совершающееся не
по прихоти, не вдруг, не по заказу, а по каким-то неведомым законам, по неявным циклам, по странным
стечениям обстоятельств.
Это произошло однажды. И кажется теперь чем-то невероятным. В это с трудом теперь верится.
233

Эти ниточки... Они будто и невозможны теперь – после того, как они были оборваны.
Непреодолимые трудности. И это доказывается на пальцах. Доказательства на поверхности.
*
А много ли надо, чтобы вернуть «обиженного» «в лоно»?
Голова на плече и невинный вопрос: «Чего ты такой серьёзный?»
*
Как-то так они помирились, не проясняя ситуацию. Не вдаваясь на будущее.
Микро ссора. Односуточная.
*
Какое-то время помнишь и понимаешь причину ссоры. Потом всё как-то размывается. Это осознаешь даже с
некоторым сожалением. Так как от этой неясности, расплывчатости всего один шаг до чувства вины.

Григориополь-18.
Им по 18. Молодые, ладные, здоровые, бодрые, живые...
Приходится стараться. Втягивать живот, расправлять плечи, распрямлять спину. В виду...
А есть другие цифры. 81 - к примеру. А бывает и 86,5!
Будто дело в самих числах.
Портишься.
Наверное «испортиться» можно в любое время. Испортиться до тихого ядовитого цинизма. Представляешь, как
это может быть. Что-то допускаешь в себе. Чего прежде не допускал.
В душу вползает безобразное равнодушие к миру. Соглашаешься с его мерзостью, принимаешь мир таким и уже
начинаешь считать, что иным он быть не может.
Постепенно пересматривается весь жизненный багаж опыта – с уклоном в разоблачение, в развенчание. Уже
стыдно прежнего простодушного удивления перед чудом жизни, стыдно от прошлой трогательной душевности. И
уже замечаешь по жизни одни только свиные рыла.
Фамилия.
Всплыла в памяти фамилия из 90-х: «Шаргородский».
Суетливые, тёмные отношения с подрядчиками. Откаты там всякие.
И где все это! Навсегда ушли и это время, и его люди. И их никому не жаль. Труха.
Этому не радуешься. Не чувствуешь какого-то облегчения.
Во всём этом присутствует некоторым образом ужас нашей жизни.
Поступки.
*
Поступки расшатывающие судьбу. Всё здесь начинается ещё в детстве. Почти в детском ещё неведении.
Обман, злоба, противостояние, трусость, лень, нечестность, злословие, предательство... Можно продолжать.
Любой поступок, любое слово, любая мысль... находят отклик в будущей жизни. Тут нельзя обмануть некое
всевидящее око, наблюдающее за человеком в его жизни. Рано или поздно и поступки, и слова, и даже просто
мимолётные мысли будут иметь продолжение.
Это о взаимосвязи всего со всем в этом мире, в этой жизни.
Так что нечему удивляться!
Можно не удивляться.
Но удивляешься! Всякий раз.
*
«Внутренние поступки». Они, наверное, так же важны, как и внешние.

Установки.
*
Не жалиться. Стоять до последнего. Терпеть. Прекратить обсуждения...
«Спокойствие. Главное это спокойствие».
234

«Не ссы, Морковкин!»
«Спокойно, Дункель!»
И другие успокоительные лозунги.
Побыстрее бы утро, чтобы можно было применить эти новые полезные жизненные установки!
*
«Не нервничайте, а то яблочко не усвоится!»

Что делать?
- Вот и не знаешь, что делать.
- Что делать? Что обычно делают.
- О чём ты?
- Значит так. Когда окончательно соберёшься на Солярис, погрузи все свои рукописные чемоданы, а заодно всё
накопленное фамильное эпистолярное наследие на тележку, вывези куда-нибудь в укромное местечко да и
сожги. Как это сделал Крис.
- Да, пожалуй, Тарковский тоже о чём-то таком думал.
- Очевидные для земного мира вещи. Куда деваться! На кого надеяться!
Неповторимость.
*
Одноразовое человечество. И Лев Николаевич, и Бетховен – они тоже одноразовые.
Ни повторить, ни продолжить. Что продолжать! Время? Для этого его надо или остановить или зациклить как в
«Дне сурка».
Все в этом мире только один раз. Они принадлежали своему времени, его иллюзиям, его надеждам, его правилам
понимания, его одноразовым открытиям. Второй раз никто не открывает закон всемирного тяготения или закон
Архимеда.
Энтузиасты. Человечеству после них еще предстояло жить и жить, но то, что уже как бы открыто, нельзя больше
закрыть, чтобы вновь открыть.
*
Окончательное совершенство. Баха, например. Это настораживает. Значит, можно дойти и в других вещах до
окончательности. Значит, все это - считавшееся безграничным - на самом деле обозримо. Никакой бесконечности
в человеческих делах быть не может.
Чему-то удивляешься!
*
Бах нам говорит о том, что наша жизнь одноразовая. Какие бы утешительные фантазии мы ни лелеяли в наших
мыслях.
И Бетховен, и Шопен, и Рахманинов... Все по очереди нам говорили о том же – о том, что жизнь на планете
Земля одноразовая. У неё было начало, был золотой век, серебряный, были каждодневные будни и будет скорее
всего конец. Это одна история. Один раз рассказанная. Об одном человечестве. У которого был один Бах. И
другого не будет. И все остальные – однажды и неповторимо.
Никаких других жизней не будет.
В этом весь ужас и вся счастливая тоска этого одноразового мира.
И всё это в музыке Баха.

«Идейные».
«Идейные». Или даже «слишком идейные» - как охарактеризовали однажды героиню фильма «У озера».
Это всегда было важно. Эти монашки и комсомолки… Гайдаровские девушки. И мальчики. Это именно то, что не
удавалось никогда объяснить. Хоть кому! Попытки объяснений, вернее только подступы к этим объяснениям,
вызывали смех.
Смешные попытки объяснить то, что это не дурость.
«Когда мне было три года, я уже знала, что такое коза».
Нежелание и неумение жить без этой «дурости» в голове.
Впрочем, эта сверхтребовательность никак не была реализована на практике.

235

«Литературное кафе».
Молодые люди. Все созвучно: ожидания от жизни, лирическая обстановка, ощущения от своей избранности,
талантливости, приобщённости. Жизнь прекрасна.
Дневники Давида Самойлова.
*
«Патетическое состояние человека и искусства есть переходное от «критического» или отрицательного к
коммунистическому».
Так примерно и ощущалось. Первая реакция на жизнь – критическая, отрицающая. И как хорошо и спокойно
делается, когда от этой реакции каким-то образом переходишь к чему-то дозволенному, рекомендованному, когда
практика социализма будто бы начинает совпадать с его же теорией!
Это было совершенно естественно для людей выросших в этом.
«Жизнь прекрасна, разумна, наша Родина лучше всех…»
*
«Перечитал Гарина. Жалкое и несчастное поколение. Несчастное от сознания собственного бессилия и
ничтожества».
А ведь примерно то же самое мы думаем о поколении 50-е, 60-е.
Тяжело, убого… Может быть так всегда? Заперты во времени, в своей эпохе. Ни просвета. Камера. Бездеятельные
эпохи. Внешняя жизнь – чередой почти не меняющихся буден. Любая проблема почти непреодолима. Всюду
тупики. Так это только случается или это всегда так, и времена не меняются?

Должен.
*
Должен это, не должен другое...
«Должен» - легче. Должен одно, другое, третье…
С тем, что «не должен» сложнее. Не должен, а так получается. Слаб человек.
Если с тем, что должен, не получилось, себя не сильно укоряешь:
«Ну да, не получилось, сил не хватило, но я старался».
Когда делаешь то, что не должен, то оправдаться сложнее. Ведь ясно сказано: «Не-з-з-з-я-я-я!»
Делать легче, чем не делать.
Кроме того, слово «надо» приносит облегчение, так как все в жизни проясняется, отсекается лишнее, становится
как-то спокойно на душе.
*
Терпеливо выполнять то, что должен, легче если в помощь себе призвать Иммануила Канта. С его
категорическим императивом. «Не знаю зачем, но надо».

Гамма.
Этюд Дебюсси начинается с гаммы.
Гаммы сами по себе. Гаммы как таковые.
До, ре, ми, фа, соль...
Это самое начало. Всё только начинается. И в музыке и в жизни.
Родители записали дитё в ДМШ.
Пальцы еще плохо слушаются.
«Труден первый шаг и скучен первый путь...»
До, ре, ми, фа, соль...
Мама и папа.
Они ещё все молоды, Нет пока ни болезней, ни смертей. У них ещё и родители не очень старые.
Они любят компании, у них весёлые друзья. Институтские и по работе.
Дочка в соседней комнате играет гамму. Она старается.
До, ре, ми, фа, соль...
Жизнь, можно сказать, только начинается, жизнь полна прекрасных планов и неясных ожиданий.
До, ре, ми, фа, соль...
Ничто пока не омрачает их существования. Разумная, обстоятельная, правильно понимаемая жизнь.
И даже не представить, что может быть как-то иначе.
236

Если прислушаться, всё это можно услышать в простой гамме до мажор.
До, ре, ми, фа, соль...
В учреждении.
*
- Вы по какому вопросу?
- По вопросу несправедливости жизни.
- Проходите, пожалуйста!
*
Чем только Егоров ни занимается весь день в своём Учреждении вместо решения мировых проблем!
Ему ужасно жалко сознавать, как вопиюще неправильно прошло время. Время одного обыкновенного дня.
Письма, акты обследований, служебные записки, бестолочь малопродуктивных уврежденческих разговоров...
*
Работникам Учреждения можно не ходить в концерты. Никто слова не скажет.

Послушание.
Новый ключик к этому миру: «послушание».
Есть такое кино: «Ключ от всех комнат».
«Послушание» - это всё. Это и семья, и дети, служба, работа, быт, правила, неприятные вещи, смирение, покаяние
и всё, всё, всё.
Всё подпадает под это утешительное понятие.
А оно утешительное! Оно что-то хоть объясняет в этой жизни в каких-то уже освоенных понятиях.
Статистически.
Пожилая пара. Муж говорит жене, указывая на магазин, в котором по идее (и на самом деле – проверено
достоверно) торгуют товарами из Казахстана:
«Из Казахстана там ни х-я нет!»
Жена, может быть, и не согласна, но из осторожности молчит. А то и ей достанется!
Может быть, этот мир постоянно исправляется, поддерживается энтузиазмом, искренностью, иллюзиями,
простодушием молодости.
Раз он – этот мир - до сих пор существует как-то и не рассыпался, и не взорвался!
Простая логика!
А иначе бы брюзжание, недовольство усталых и раздражённых жизнью стариков давно бы поглотило этот мир,
при всём его, конечно, несовершенстве, в желчи, в несправедливых, злобных, напрасных обвинениях...
Но вот всё как-то выравнивается, уравновешивается благодаря новым, неискушённым в жизни поколениям и
остаётся на плаву.
И мир как-то живёт. Начинается новый день, вовремя приходит весна, природа обновляется, появляются дети,
возлюбленные пары не страшатся очевидно мрачного будущего... И вообще солнце светит.
Мир продолжается.
Наверное по статистическим законам.
Дела земные.
«Кр.чт. ЛН. 2.02. О том, что будет и чего не будет делать человек в виду смерти.
«Приговорённый к немедленной казни не станет заботиться об увеличении, сохранении своего состояния, ни об
установлении о себе доброй славы, ни о торжестве своего народа перед другими, ни об открытии новой
планеты и т.п. …»
Как-то не так, конечно. Еще как будут! Если этим занимались всю жизнь. Куда ж от этого деться!
«… но за минуту перед смертью постарается утешить огорченного, поднимет упавшего старика, перевяжет
рану, починит игрушку ребенку».
И это. Наряду с первым. Никому не хочется уходить из мира, признаваясь в том, что он неправильно понимал
этот мир. И первое и второе – единое целое: мир правильный, мир надо сохранить, надо не дать ему упасть,
разрушиться, надо поддержать веру в гармоническое его устройство. Даже в мелочах. Тем более в мелочах!
И не пустяки это – то, чем заняты всю жизнь люди… Нет, конечно же пустяки, но тогда и всё другое – пустяки, а
так вопрос никто не ставит.
Не пустяки – то, что люди впрягаются в что-то созидающее, укрепляющее этот Божий мир. Они живут в
уверенности правильности этого мира или их представлений о правильности его. Этого достаточно.
237

Встреча.
Встретились. Через много лет. Они, уже много жившие... Присутствуют всё ещё в этой жизни. В жизни, которая
стала другой. В жизни другого поколения.
Странно опять попасть в старые, двадцатилетней давности разговоры.
Они, встретившись, будто вернулись на полкниги назад, в начальные главы.
Чтобы перечитать знакомые страницы. С улыбкой.
Некоторые вопросы.
*
«Что ты делал в середине своей жизни?»
*
«У вас есть тайные желания? А мысли?»
*
«Можно или нельзя?» - всегда спрашивал себя.
«Конечно нельзя – раз есть варианты», - всегда отвечал себе.
*
«В чём ещё навести порядок?»
*
«Как может быть все в порядке, когда через 4 миллиарда лет погаснет солнце!»
*
«У тебя было такое?»
Люди умеют находить нужные формулировки.
*
ТВ, фильм «Перегон». Старый чукча в последнем эпизоде:
«Это очень детский вопрос. Если взрослый не может ответить на вопрос, значит этот вопрос очень детский».
*
«То ли отчаиваться, то ли нет?»
Есть выбор? Всегда ли он будет?
*
«Куда девалось то волнение?»
*
«Это про тебя написано на заборе?»
*
«Как можно вообще писать?»
Большинство пишущей братии на подобные непроходимые вопросы отвечают сходу, особо не задумываясь над
ним, - в самом процессе писаний. Бумага, ручка... Монитор, клавиатура... И пошло-поехало.
И только некоторые особо дотошные и тормозные авторы каждый раз, приступая к писаниям, задаются этим
вопросом вновь и вновь, мучительно долго не решаясь предпринять что-то практически.
Этот знаменитый «ужас белого листа».
Есть и ещё вопросы, которые можно не задавать. Их, в общем-то, и не задают. Но они есть.
Такой, например:
«Как можно понимать?»
Или такой:
«Что-то понимая, как можно знать, что ты именно понимаешь, а не заблуждаешься?»

Присутственное место.
*
Служба – это в какой-то мере облегчённый пласт жизни. Игра в производство. При всей увлечённости этой игрой
понимаешь, что это пустяки на фоне настоящей жизни. Все эти бестолковые служебно-производственные
проблемы!
Поэтому всегда несколько удивляет, когда вдруг доходит в общем-то очевидное - то, что участники этих
производственных игр живут ещё и настоящей, не игрушечной жизнью.
Ретивых производственников бесит, что не все играют с отдачей, а больше только присутствуют в
присутственных местах.
Понятно, в связи с этим, почему популярен в производстве термин «команда». «Пришёл со своей командой»,
«порастерял всю команду» и так далее. Это важно. Как в спорте.
Но вот коллега вышел на свежий воздух за ворота родного производства и остался наедине со своей жизнью, со
своими мыслями и проблемами.
238

*
«Запастись ЛН-правилами на весь рабочий день. Не осуждать, не противиться злому…»
*
Может быть, и в отношении службы нужно верить во всепобеждающее добро. Подобно тому, как во всей
остальной жизни верят в победу добра, справедливости, правды.
Хорошо бы!
Но, конечно, как в любой вере нужно своим отношением формировать тот мир, в который веришь. Нужен
религиозный подход и здесь.
*
- Может быть, для этой конторы хватило бы одного авторитетного, умного начальника, чтобы постепенно всё
привести в порядок. Хватает же пока одного ВВП на целую Россию!
- Или Ангела!
*
- Иногда удивляешься самому себе: что я здесь делаю?
- И что?
- Думаю, почему я здесь, а не на рыбалке?
- И часто.
- Всё чаще.
- Чего захотел!
*
Два мобильных телефона, два стационарных, почтовый сервис, казённая и личная электронная почта, Viber,
WhatsApp, Контакт, Одноклассник, Инстаграмм, Телеграмм...
Для удобства общения с условным Охапкиным.
И всё это, конечно, чтобы улучшить качество управления.
Примерно так:
«- Охапкин!
- Вот он я!
- Возьми трубку!
- Зачем?
- Я буду с вами говорить по телефону.
- А-а-а! Пожялуста! Не жалко.
- Ало! Гараж? Заложите кобылу! Кобылу заложи! Говорю.
- Что?
- А, чёрт! Кобылу заложи! Говорю.
- А-а-а! Кобылу!
- Алё! Алё! Как? Не понимаю. А-а! Ты что ж там говоришь-то?
- Я говорю, что кобыла расковалась. Ковать повели.
- Безобразие какое-то! Меня в Москву вызывают, а у них кобылы расковываются! Алё! Дайте отбой!
- Хе-хе! Пожалуйста! Не жалко!
- До смешного доходит! Просто хочется рвать и метать!»
*
Ускоряют бумагооборот. При том, что мозги быстрее и лучше работать не могут. И персонал не добавляют.
Это примерно так же бессмысленно, как учиться печатать двумя руками. Голову не ускорить для того, чтобы на
бумагу попадали толковые мысли со скоростью печатания. Быстро печатать нужно только машинисткам.
*
- Производство? Ну, это совсем не шахматы! Ограниченное количество вариантов, всё можно по полочкам
разложить... Совсем не шахматы!
- Наверное такое производство.
*
Ему всё равно было, где служить, - была бы возможность работать.
С таким подходом неудивительно, что он ни до чего не дослужился и мало до чего доработался.
*
«Больше всего раздражал его молодой задор. Конечно, не прямо из бизнес-школы. Где-то он уже свершил
парочку-другую менеджерских подвигов. Теперь-вот в наш отстающий колхоз заброшен.
Он знает, как обращаться с персоналом, как редактировать газеты, как… Он всё знает. Умеет ли? – это станет
ясно через какое-то время. А пока только молодой задор. Вовсе не заразительный. Раздражающий. Хороводиться.
Двигать дальше эту телегу жизни. И нас, старых кляч, подписывает это делать».
*
Всегда как-то внутренне готовишься к присутственному месту.
Всегда готовишься, но это почти никогда не удаётся сделать как следует. Служба всегда застаёт врасплох.
«Неси своё бремя и знай, что в нём твоё благо…» - Марк Аврелий.
*
- Привык думать и беспокоиться шире службы.
- И это кто-то ценит?
- Неважно.
239

*
«Служебное рвение».
Не обойти это занимающее весь день, все мысли, все нервы, почти все силы препятствие. Проходишь сквозь.
*
Все веселы на службе. Это такое свойство присутственных мест. Все взаимоэлектризируются весёлостью друг от
друга. Веселы, оптимистичны. Стыдно унывать на глазах коллег. Бодрячки.
С трудом представляешь, что есть ещё и другие две трети их жизни. Более серьёзные и болезненные.
Все весело не согласились с тем, что это так. Недоуменно-весело. «О чем это вы?!»
*
Впечатления о жизни помимо производства. Сказать особо нечего.
Кто-то видел Елизавету II «вот как тебя», кто-то знает, где в городе самая длинная каштановая аллея, ещё кто-то
может показать, где на Мойке баня с фонарями. Многие знают длину синего моста под Исаакиевской площадью.
Но расходятся в показаниях.

«Жизни холод».
Ощущение холода жизни. Это, конечно же, внутренний холод. В этом всё дело. Так просто!
Человека с годами уже не утепляют нежные чувства ни к людям, ни к миру вообще, как это было сравнительно
недавно – в его прошедшей молодости. Он не узнаёт мир вокруг. Куда всё подевалось! Человеку кажется, что мир
стал злее, несправедливей, равнодушней, бесчувственней, агрессивней...
Кругом одни такие же, как он, – переставшие чувствовать.
Конечно, можно ещё себя простимулировать на чувства с помощью еды, с помощью горячительных напитков,
ещё чего-то внешнего, искусственно привносимого в повседневную жизнь - только чтобы хоть на время вернуть
себе прошлые ощущения тёплого мира.
О жизненном холоде есть у Пушкина:
«Блажен, кто смолоду был молод,
Блажен, кто вовремя созрел,
Кто постепенно жизни холод
С летами вытерпеть умел;..»
Только дети ещё способны как-то утеплять мир стариков. Наверное что-то в них просыпается на какое-то время
при общении с детьми.
Зарплата.
*
Когда человеку хронически не хватает денег, как это назвать: умеет он тратить деньги или наоборот – не умеет?
*
Уже апрель заканчивается, подгоняемый ожиданием аванса.
*
Несчастливая – тринадцатая – зарплата.
*
Условные единицы денег.
*
«Не хотят быть толковыми за такие деньги. Да у них и по-любому уже не получится».

Жить рядом.
Живут рядом люди. И даже довольно близкие люди. Родственники!
Как они видят друг друга?
Есть внешний план…
Конечно, они не повторяют, как в голливудских фильмах, разные театральные фразы о нежных чувствах! И, если
не приходит такая минута, не говорят резких в разной степени справедливости слов.
Просто живут рядом, говорят что-то повседневное, проходное, «обмениваются информацией», что-то вместе
делают...
Это всё на поверхности. А что в сознании, что в понимании, в устоявшихся оценках?
240

Все эти загадки чужого сознания…
С этим миришься как с чем-то непреодолимым.
Ангел.
- А как же бессмертная душа?!
- Ну, что ей сделается! Она же бессмертная.
Ангел, сопровождающий человека до самой последней минуты. Буквально! По пятам, всюду. И постоянно, в
любом состоянии – эти разговоры!
Может быть, так человеку не страшно?
И может быть, ему так всё насточертеет!
Ангел уже приготовится улетать вместе с душой, у него уже чемоданное настроение, какое-то даже нетерпение.
Нездоровое. А человек все живёт.
Возраст.
*
Возраст подведения итогов, ожидания итогов…
Итоги ожидаются в виде медалей, статей в газетах, интервью, в которых просят поделиться опытом.
Возраст медалей.
*
- Ему будет только 46, когда мне будет уже все сто.
- Ты думаешь тебе будет все сто лет?
- Конечно! И двести, и тысяча, и миллион!
- Ну да, родился и пошёл отсчёт твоей половины вечности.
*
Дамские посиделки. Затронули тему «неудавшихся» детей. «Откуда они берутся? Растут рядом, в тех же
условиях… И такие разные!»
Действительно, загадка жизни.
Срединный возраст. Уже сочувственно и с лёгким ужасом присматриваются к старости. Уже перестали
«баловаться» детьми. Ну, тут на подходе, конечно, внуки…

Память.
*
6 июня 1973 г. разбился во Франции советский «Конкорд», ТУ-144. Другие события того времени...
В памяти ничего нет. Жизнь как во сне. Экзамены в школе, нежные чувства... Все остальное будто и не
существовало.
*
Не то, чтобы их помнишь... Нет, всё же помнишь. Они стоят перед глазами. Наверное, это и значит помнить.
*
Этот Ковид-месяц... Оказывается и такое может остаться в особого рода памяти.
Этот февральский сумрак, эта запертость, это выползание на кухню, эта мокрая тряпка на макушке, эта некоторая
отстранённость и полупонимание того, что происходит, эти полубредовые ночи...
Что-то в этом, оказывается, было. Вспоминаемое с некоторым сожалением.
О многом не самом приятном в жизни через какое-то время вспоминаешь с тоскливой нежностью.
*
«Памяти совсем не осталось! Сны не запоминаются!»

Мир и человек.
*
Прислушаться к этому миру. Почувствовать его, ощутить на мгновение.
В общем-то известное дело: «И равнодушная природа...» И все такое прочее.
Шуршат проносящиеся по дороге авто.
Накрапывает мелкий дождик, но небо кое-где голубое. В дымных тучах.
Придорожная некошеная трава слегка пожухла.
241

Торопливые прохожие. Каждый со своим.
И всё это временно.
И как-то обречённо ждёт будущего. \ФО
*
Банальные вещи, конечно... Что-то не так с человечеством на этой планете. Людям дан такой прекрасный,
красивый, гармоничный, сам по себе, мир, но жить они в нём никак не научатся.
Они его не замечают. Пользуются им совершенно примитивно, себе во вред. И не замечают ни красоты, ни
величия, ни невообразимой сложности и совершенства всего в этом мире. И растения, и животные, и воздух, и
вода, и солнце, и звёзды...
У Пякина: «нечеловеческий строй психики».
Вопиющий контраст между великолепием мира, отданного человеку, и примитивом целей в своей жизни,
которые ставит человек. Его непонимания этого мира и своего предназначения в нём.
*
«Несправедливо? Несправедливо. И такое бывает», - говорит сержант Карпенко персонажу Костолевского в
фильме про армию «Весенний призыв».
Одной фразой обозначены правильные взаимоотношения с миром, и будто преодолеваются жизненные
несообразности одной только интонацией! Без лишних объяснений! На которые наверное сержант и не способен
был. Но в нём это уже было, а герою Костолевского ещё только предстояло это усвоить.

Минимализм.
*
Жизненно-бытовой минимализм. Привычка занимать как можно меньше места в бытовой повседневной жизни.
Стремление к неприметности. Стремление никого не обременять своей персоной.
Впрочем, этот минимализм мало кто способен оценить. Никто даже не понимает, что это такое. И не объяснить!
*
Маленькие радости маленьких людей. Рыбалка, что-то ещё... Пока не придуманное.
Некоторые в этом смысле как-то благополучно реализовались. Рыбалка, шахматы...
Меньше не бывают.
Разве только - ботанический сад.
И будто другого ничего не бывает. Нет и нет. Можно и не подозревать. Жить и жить.
*
«Ни машины, ни дачи!» И это только вершина айсберга.
*
Кажется, что что-то очень надо, а на самом деле, если прикинуть, совсем не надо. И как-то даже концептуально
не надо!
Сокращение жизненных надобностей!

Представления о жизни.
*
Жизнь иногда кажется чудовищно не похожей на те ранние о ней представления, с которыми жизнь прожил.
Может быть, так и есть – это две большие разницы.
*
Нельзя в своих суждениях что-то определять «как отрезал». Нельзя сходу пользоваться словесными глупостями,
шаблонами, стереотипами понимания…
Жизнь другая. Жизнь непонятна.
*
Их представления о жизни... Их не очень много. Каких-то затверженных, окончательных... С ними они живут
жизнь.
Всё о жизни – раз усвоенное – уже почти не меняется со временем.
Иногда это выглядит очень трогательно и проявляется совсем неожиданно.
У этой молодой девушки, идущей к метро по Звенигородской, к примеру, - в том, как она оголила свои плечи. Ей
жарко, хотя августовский вечер довольно прохладный, ветреный.
Голые плечи, худая спина, совсем маленькие груди... Накинутая на неё вязаная кофта сползла с плеч вниз и вбок.
Девушка чуть улыбается. Лицо её слабого розового оттенка. То ли от природы, то ли от непонятного смущения.
242

Эта наивная биологичность, предоставленность этому миру, своим желаниям, мечтам о счастье или о чём-то
подобном. Из не слишком большого арсенала представлений о жизни.

Строки.
«Упоительно встать в ранний час,
Лёгкий след на песке увидать.
Упоительно вспомнить тебя,
Что со мною ты, прелесть моя.
Я люблю тебя, панна моя,
Беззаботная юность моя,
И прозрачная нежность Кремля
В это утро — как прелесть твоя».
«Беззаботная юность моя...»
Важно. Постепенно просыпаются от юности, от молодости... Оглядываются вокруг. С озабоченностью. Иногда с
ужасом. Будто впервые видят этот мир. И надо что-то делать! То ли с этим миром, то ли со своим отчаянием.
Только постепенно созревают для реальной жизни.
А реальная ли она? Может быть, это опять феномен Гуссерля.
Сериал «Вышибала».
«Я хочу начать всё сначала. Хочу учиться. Хочу работать. И самое главное – любить».
Психологически вывернулись из сложной фабульной ситуации.
Находятся подходящие, нужные слова.
Люди должны это уметь в жизни. Каким бы этот словесный выход ни был на самом деле иллюзорным.
Правильные, подходящие слова – как пропуск в дальнейшую жизнь.
Пользование чужими сериально-киношными подсказками!
Место.
«Ломали старый деревянный дом.
Уехали жильцы со всем добром С диванами, кастрюлями, цветами,
Косыми зеркалами и котами.
Старик взглянул на дом с грузовика,
И время подхватило старика,
И все осталось навсегда как было.
Но обнажились между тем стропила,
Забрезжила в проемах без стекла
Сухая пыль, и выступила мгла.
Остались в доме сны, воспоминанья,
Забытые надежды и желанья...»
Доходишь до этого места в стихе и...
Всё самое эфемерное. «Сны, воспоминанья, Забытые надежды и желанья...»
Самое выдуманное людьми. И при этом имеющее такое значение в жизни людей! Это то, что остаётся, когда уже
ничего не остаётся от людей. И что жальче стен, брёвен, окон, стропил...
И опять дочитал до этого места и опять затормозил на нём.
Старый дом, в котором оказался на какое-то время. Его ещё никто ломать пока не собирается, но всё к тому идёт.
В пустоте покинутого дома эти тени былого легко воображаются.
Ободранные, в жирных пятнах старые обои, крашеные масляной краской стены в коридорах и на кухне, трубы
отопления, брошенная старая мебель, старые газеты, журналы, книги...
243

Здесь была живая жизнь со своей историей. Всё как у Тарковского. И детей рожали, и мёртвых хоронили, и в
кино ходили... Теперь от этого остались некоторые недолгие воспоминания, которым суждено так же кануть в
небытие вместе с носителями этих воспоминаний. Вместе с тем стариком с грузовика.
Во всём этом есть что-то непостижимое. Старый, привычный мир разрушается временем на твоих глазах и с этим
ничего нельзя поделать.
Новый мир.
*
Новая реальность – цифровая, всё интернетовское... Никто не знает ещё до конца, как всё это изменит мир.
Привычный пока мир.
Новый мир будет в большей степени информационным.
Сделается ли человек другим? Как он изменится?
*
Новая жизнь вытесняет, выпихивает старую жизнь из жизненного пространства.
Конечно, это закономерное явление, но для тех, кого выпихивают, это кажется странным. Им кажется, что они
ещё ого-го-го! А тут...

«Старый юноша».
Известное понятие, жизненное явление - «старая девушка». А есть абсолютно отчётливо – «старый юноша».
Здесь, правда, совсем иной смысл. «Стародевический» смысл в какой-то мере соответствует понятию «старый
холостяк», а «старый юноша» - это другое.
Здесь намешано старение, смешной юношеский задор, неумение ориентироваться во времени, да и нежелание
ориентироваться и соответствовать. В этом и распространённое психологически объяснимое ощущение себя
изнутри по-прежнему молодым. В условиях кратковременности всего в жизни это так понятно! В общем, в этом
есть, как и у всего в жизни, смешная и грустная стороны.
О смысле жизни.
*
Все в конце концов находят свой ограниченный некими рамками смысл жизни: работа, дети, семья, подруги,
животные, автомобили, дачи…
Уже нельзя сказать, что жизнь бессмысленно проживается.
Чаще всего в этой связи начинаешь думать о том, что каждому человеку даётся попытка понять, куда он попал
при рождении.
При том, что эта попытка почти ничем не кончающаяся.
Естественные науки, история цивилизации, человек, Вселенная, жизнь, природа... Всё это так и остаётся для
среднестатистического индивида на относительно примитивном уровне понимания.
Духовность в человеке, добро, любовь... И здесь в результате - больше недоумения, чем удовлетворительного
понимания.
И тем не менее, в этом объяснении видится и больше того самого искомого смысла, и больше достоинства. В
котором так нуждается в своей одноразовой жизни затерянный в вечности и бесконечности человек.
*
Вариант смысла жизни – одержимость некоей большой идеей.
Это многие выбирали и выбирают.
Нет, лучше сказать – «большим делом». Помня о том, что идеи, абстракции, оторванные от реальности загоняют
жизнь в тупик.

Вчерашние шаги.
*
За спиной кто-то бежит, и кто-то вероятно в этой связи лает.
Шарканье. Приближается тяжело груженный младший школьник.
Угадывается. Специально не оглядываешься.
*
«Это его вчерашние шаги. Того младшего школьника».
244

«Вчерашние шаги»! Это на порядок «ненужней», чем «вчерашний день» и на несколько порядков - чем
«прошлогодний снег».

Прожитое.
*
Людям свойственно постоянно искать объяснение того, что с ними происходит сейчас или происходило в
прошлом. Это естественно. Иногда это делается от скуки, иногда от отчаянного непонимания происходящего.
Скучно бывает. Внутри бытового сознания. Надо о чём-то рассуждать, разговаривая с самим собой.
*
То время, достаточно длинное, может быть, ужасающе длинное, проведённое в этих «звучащих» стенах...
Ещё что-то, так же «преодолённое» в разное время, не принятое, отставленное в сторону как ненужное...
Думается, что всё это остаётся в сознании, в подсознании, в разных видах памяти - сознательной, моторной,
физической, эмоциональной... Вообще, такие вещи остаются с человеком на всё время жизни. Не могут не
оставаться!
Вот и МР будет перебирать воспоминания, оценивать то или иное из прошедшего. Как-то всё это в нём будет
переработано и переоценено, разложено по нужным полочкам.
Может быть, в конце концов, он осознает, поймёт, что всё было не так уж плохо. Примет с какой-то даже
благодарностью. Может быть, даже начнёт о чём-то сожалеть.
Так кажется со стороны. Но может быть, ошибочно кажется.
*
Любое событие, любой эпизод из прошлого вызывает томительно-тоскливые чувства.
Минувшее. В этом слове больше эмоциональной окрашенности, чем в слове «прошлое».
Откуда такое?
Невозможность вернуть его – прошлое-минувшее, пережить заново. Или наоборот переиграть что-то, сделать не
таким стыдным, глупым, противным...
Что-то исправить, на что-то более внимательно посмотреть, воспользоваться чем-то полнее, с большей пользой и
толком...
Не делать одно, другое, зато сделать что-то нужное, не сделанное когда-то...

Смешное.
*
В реальности всё не так смешно. Умеренно смешно. Смешно на грани несмешного.
«Гротесково» смешно.
Ужас переходящий в смешное.
*
Подёргивание реальности, выжимание из неё смешного. Будто бы смешного.
В реальности нет смешного. Человек своей изощрённостью навязывает реальности смешное. Человек без этого не
может.
*
- Замок, шестеро детей… Такие несерьёзные планы на жизнь.
- И что останется в сухом остатке после выпаривания мечт? По жизни?
- Да почти ничего. Как и в области изящных искусств. Тут даже ещё меньше – вообще ничего грандиозного.
Пописывание.
- А замок-то тебе зачем?
- Зачем? Чтобы ничего не выбрасывать. Поколениями.
- Мечта достойная Плюшкина.
- Неважно.

Мгновениями.
245

Осознание текущего периода жизни как периода какого-то подобия относительного жизненного благополучия.
Вот идёт урок в ДМШ. В светлом зале, отремонтированном за лето. Осторожная учительница боится повредить
неокрепшую душу ребёнка. Осторожно подталкивает его и родителя к чему-то более серьёзному в музыке.
Говорит, о том, что надо усиленно трудиться, делать усилия…
Период относительного благополучия. Все живы, здоровы, всё пока более-менее благополучно складывается.
Замечаешь такие моменты. Временами. Ощущение такое вдруг осознается.
Усилия.
*
«Не делаешь усилий. Не даёшь обеты. Не каешься. Не тянешь себя за уши к какому-то совершенствованию.
А может быть, всё это и происходит, но не торжественно, не называясь, без пафоса?
Нет, всё же душевная лень наползает с годами».
*
Не получается жизнь из одних усилий. На смену усилию приходят отчаяние и тупое смирение. Закономерно. Это
знаешь. Хоть графики и теорию сочиняй.
*
«Всё то пережитое с какой-то даже неутомимостью - упорство, мобилизованность, собранность,
сконцентрированность, настроенность на преодоление...
И неважно, о чём конкретно речь. Главное это было, прожито, преодолено, выдержано.
И понимаешь, что это что-то дало. Каждое преодоление что-то даёт.
Что-то в душе сминается, уплотняется, делается жёстким... Привыкаешь делать усилия».

Одновременность.
Плохой день.
Только у девочки, которая идет на скрипку, всё пока хорошо. Она только идёт на свою скрипочку.

«Другая» жизнь.
*
Жизнь не безразмерная, не резиновая. Чтобы можно было помышлять о том, чтобы она вместила в себя ещё
какую-то другую жизнь. О которой иногда думаешь при определённых обстоятельствах.
И речь не о той другой жизни, которую имеют в виду в эзотерическом смысле. Не о той, которая была раньше
или которая будет якобы потом – после реинкарнации.
Но это не менее праздные представления о том, чтобы в текущей жизни пережить что-то как бы совсем не
похожее на то, что есть. И это «другое» должно вместиться в нынетекущее.
Ближе всего к этому подбираешься в авторской работе. Какие-то элементы этой «другой» жизни переживаешь в
писаниях.
*
А вообще... Другая жизнь? Если вдуматься, то это другое всё – от родителей до места жительства. Школа,
институт, жена, дети, образование, служба... Пошло в общем-то. Как в том анекдоте про жену: «Немного люблю,
немного боюсь, а в общем хочу другую».
И всё же... Именно в авторском смысле! Почувствовать другую жизнь. Жизнь чувствами, мыслями другого
человека, из другого человека. Это что-то даёт в авторском смысле.

Время ожиданий.
*
Будто заглянешь. Вдруг покажется на мгновение, что вспоминаются ощущения того времени. Времени
неопределённых ожиданий.
Так это сладостно было!
В самой неопределённости, вмещавшей в себя всё что угодно. Всю бесконечность!
246

*
Совсем молоденькие. Он и она. Идут, держась за руки. Говорят о том, как у них всё будет хорошо устроено в их
доме. Он говорит. А она соглашается.
«Им ещё ничего не надоело! - думает старик, идущий чуть сзади них. - Им ещё не всё надоело. На то они и
молодые!»

Праздники жизни.
Два варианта сходных выражений:
«Праздники жизни заканчиваются».
А можно: «Праздник жизни заканчивается».
И какая существенная разница!
«Праздники жизни заканчиваются» - это почти ни о чём, какое-то полуфилософское, со вздохом, дежурное
высказывание, когда ещё всё в порядке, но уже достаточно прожито, чтобы понять такие простые вещи, о
которых в молодости совсем не думаешь.
С таким же вздохом сожаления в середине лета говорится о том, что лето кончается.
Второе выражение «Праздник жизни заканчивается» - посерьёзней будет. Речь о чём-то индивидуальном,
касающемся конкретного человека. Возраст, болезни и всё такое. Время, отведённое судьбой тому, кто это
произносит, становится как будто более материальным, ощутимым, измеримым. Оно начинает выглядеть вполне
себе обозримым, с очевидными пределами, за которые никто старается не заглядывать.
И иногда кажется, будто слышно тиканье часов, отмеривающих это неумолимое время.

и1
Искусство.
Девочка у окна.
Борис Домашников (1924-2003), "Девочка у окна", холст, масло.
И будто этого достаточно для художника. Можно обо всех амбиционных усложнённостях жизни забыть. Не
думать о них. Будто никого и ничего до тебя не было в живописи. И даже не ждать ничего. Того, что есть вполне
достаточно.
Может быть, большинство авторов так и живут.
В таком отношении к себе, своей жизни, к своим работам есть своеобразная гармония. Её ни на что другое не
променяешь.
Когда-то так понимался и «Квартет». Было, казалось, достаточно его одного. Потом это как-то поменялось.
Без этого станет совсем страшно в этом мире.

247

Живописцы.
*
Картины в магазинчике на Гороховой. То, что видно через окно.
Почему это бездарно, не можешь искусствоведчески точно выразить.
Может быть, потому, что это только приблизительное умение что-то изображать. Только чуть-чуть научились – и
на продажу! И никакой сверхзадачи не ставят перед собой в своём «творчестве».
Хотя можно только и делать, что ставить сверхзадачи, почти ничего не умея и не делая.
*
Ресторанно-кафешная монументальная живопись.
Фрески ресторанные.
*
М.В. Алпатов:
«…живопись Фалька требовательна к зрителю и вместе с тем она внушает ему уверенность в том, что ему
доступна сущность вещей, и это поднимает его».
Зрителю кажется, что ему «доступна сущность вещей». Ему так кажется!
Вдруг в искусстве только это и дано!
Кажимость!
А что же ещё!

Акварели.
Акварели Liu Yi. И будто больше ничего не надо – только это умение, это мастерство изображения мира с
помощью такой непростой техники.
Может быть, талант заполняет всего человека до краёв. Заменяет в нём всё. Ни на что больше места не остаётся.
Бессловесный, самодостаточный талант.
Вот прекрасный мир. И вот прекрасное его изображение. Соучастие в красоте этого мира. Созвучие.

248

Искусство.
Шагал.
Обнажённые Беллы Шагала.
Есть в этом что-то от самой сути.
Может быть, оттого, что здесь ещё речь идёт о библейских героях.
Наивно-бесстыдное, еврейское, библейское...
Как две тысячи лет не чувствовали этого попы! Не смотрели в ту сторону?
Нагромождение красок, фигур, прочего, а в центре – две обнявшиеся фигуры. Символ жизни. Всё окружение, всё
нагромождающееся друг на друга, всё мешающееся, давящее...
Как в жизни. А в центре – её суть.
Может быть, это любовь.

Живописцы.
*
Картины в магазинчике на Гороховой. То, что видно через окно.
249

Почему это бездарно, не можешь искусствоведчески точно выразить.
Может быть, потому, что это только приблизительное умение что-то изображать. Только чуть-чуть научились – и
на продажу! И никакой сверхзадачи не ставят перед собой в своём «творчестве».
Хотя можно только и делать, что ставить сверхзадачи, почти ничего не умея и не делая.
*
Ресторанно-кафешная монументальная живопись.
Фрески ресторанные.

Жизнь искусства.
*
Для европейской традиции понимания искусства очень важно так называемое развитие, важно движение куда-то
– хоть куда! И обязательно чтобы от чего-то отталкиваться, чему-то противостоять, что-то отрицать...
Это еще у Тынянова с Шкловским можно прочитать. Новизна, непохожесть, «новое слово» - любой ценой!
Почему японцы этой дурью не страдают!
*
Сущностные вещи ушли из искусства. А то, что некоторые авторы всё-таки считают сущностными, на самом деле
таковыми не являются.
Профи, которые кормятся с искусства, продолжают важничать и много говорить о том, как искусство необходимо
людям, и как мир испортится без него.
С ними можно согласиться. И соглашаешься: да, и нужно, и полезно. Но это ничего не меняет в оценке места,
которое искусство занимает в жизни современных людей.
Искусство потерялось в этом новом, неузнаваемо изменившемся с «классических» времён мире.
Впрочем, начинаешь уже сомневаться и в том, что в прежние времена с искусством было как-то по-другому.
*
Искусство останавливает, тормозит человека.
Понимаешь это по сущей ерунде. Выходя из Апрашки в сторону Фонтанки, проходишь мимо БДТ. А там афиша:
«Дядюшкин сон».
Какой такой «Дядюшкин сон»? Что за дядюшка? Зачем? Почему?
Торговые ряды, купи-продай, ройся-копайся… И на тебе – отвлечённые от реальности проблемы какого-то там
искусства! На что-то претендующего, чего-то от людей хотящего, прерывающего поток только необходимого в
жизни человека.
*
«Искусство ХХ века по сути – варварская погоня за выразительностью».

Малевич.
*
Объявление о выставке «Мятежный Малевич».
Какие могут быть выставки! Нет уж! Кончилось искусство, так кончилось! И нечего! Что там смотреть! После
чёрного-то квадрата! Уже все похоронили.
А то вот еще: «интерактивная выставка современного искусства»!
По-прежнему желают кормиться с искусства. Ими же закрытого!
*
«На Малевича можно не ходить. Его самое эпохально произведение я знаю наизусть. Могу с закрытыми глазами
описать. А то и сам нарисовать. Он, как никто другой, в искусстве дошёл до самого конца. Просто до конца.
Последняя остановка. Ну, просто дальше некуда. Трамвайное кольцо. И это уже навсегда. Большая, жирная,
чёрная, квадратная точка. Знак. Вроде кирпича для автомобилистов: “Проезд запрещён”. Поворачивай оглобли.
Профессия отменяется».

250

к1
Кажущиеся явления.

Отношения.
Отношения с разными людьми «ведёшь». Анализируешь их состояние, корректируешь манеру поведения,
накапливаешь опыт общения, стремишься всегда «понимать», что происходит, стараешься увидеть динамику…
Все не просто так в отношениях. И народ разный.
Добродушие.
Добродушия в ней только на несколько смешных историй. Пока патефонные пластинки смешных историй не
кончатся, она будет добродушной, смешливой, заводной, без сомнения идущей навстречу собеседнику…
Механизм добродушия. Заводишь. Как патефон. Ставишь одну за другой пластинки. Запас. Тратимый и
возобновляемый. Заезженных пластинок. В тяжёлой стопке.
Собачья тоска
«Собачья тоска». Может быть, собаки чувствуют всё в сто раз сильнее, чем человек. Чем человек в нормальном
состоянии. Если он не болен или не спит или не пьян. Психически неполноценные состояния. Неподдающееся
никакому сознательному регулированию страдание. Мало сознательного - в больном, пьяном, спящем, в собаке.
Ничто не может помешать этому маятнику страданий. До воя. До собачьей тоски.
Попробуй!
«Стратегия безгрешности»: «Ты только попробуй, и мир изменится… В твоих глазах...» Только-то?
А в самом деле, как изменится мир? – по сути или в глазах? «Попробуй, узнаешь!»
Образ мыслей.
Мысли о жёстких тупых вещах. Образ мыслей – жёсткий и тупой. Возможность мыслить жёстко и тупо.
Отмеривать и отрезать – жёстко и тупо. Весь мир жёсток и туп.
Проблемность.
Способность «людей без проблем» снижать серьёзность и проблемность мира в целом. Как во время просмотра
легкомысленного голливудского фильма. «Серьёзность» мира временно откладывается. Мы знаем «про себя»,
«задней мыслью», что ничего в мире не поменялось из-за того, что на нашем горизонте появился «человек без
проблем», но на время мы отвлекаемся от этого, стараемся не подавать вида, что для нас мир «проблемен»,
серьёзен, тяжёл, страшен, даже ужасен. Мы живём мерками, мировоззрением героя какого-нибудь комического
боевика или музыкальной комедии.
Люди из «Мерседесов».
Свежепомытый «Мерседес». Чёрный, блестящий, новьё…
Люди из «Мерседесов». Условно говоря.
Они живут с сознанием своей правильности.
Они правильные. Они стараются быть правильным. Это исходит из них бессознательно. Они должны искать и
находить оправдание самим себе, своему образу жизни. Они должны постоянно доказывать, что это всё по
закону, в награду за их правильность, продуманность их поступков, за понимание жизни, умение жить.
Их правильность распространяется на всё вокруг.
То, что все кругом за пределами их черных, блестящих «Мерседесов» неправильно, – это тоже как бы правильно.
Во всяком случае, закономерно, оправданно, вписывается в общую правильность.
Правильность должна подтверждаться и оправдываться ежесекундно в каждой мелочи.
Это, может быть, особый склад ума, соответствующий набор предпочтений, позволяющий им легко, без насилия
над своей психикой, совестью, природой, не ленясь, с охотой, страстно, самозабвенно и т.д. делать то, что они
делают. Делать свой бизнес. Им не скучно. А остальным, кому лень, кому скучно, кому «облом», - те ходят мимо.
*
251

Это не просто машины, квартиры, счета, дома, букеты, острова… Это жизненные завоевания.
Всё это отвоёвано у мира. Это доказательство их правильности. С этим не расстаться.

«Павелецкий вокзал».
Тоскливое словосочетание. Это метро, своей бесприютностью, соединяющее между собой бесприютные углы
бесприютной Москвы. Механический голос, объявляющий станции: «Павелецкий вокзал».
Бесприютность «вокзальная».
И при этом, вокзал – так себе, не чета Киевскому, Казанскому или Ленинградскому. Киев, Казань, Ленинград! А
тут Павелецкий… Куда с такого вокзала уедешь?
Весь город.
Весь город с его людьми, домами, улицами, набережными, дымовыми трубами, базарами, ларьками, рекламными
щитами, грязными автомобилями, шедеврами архитектуры и т.д. устал жить.
Хулиганы.
«Смягченные» присутствием девушек хулиганы. Размягченные, чувствующие себя немного рыцарями и
джентльменами. Хулиганы. Вблизи барышень.
Кажущиеся явления
*
Это имело обыкновенное, банальное объяснение.
Вроде того, как знаменитый хитроватый прищур Ильича объяснялся близорукостью на один глаз.
*
Умные с виду глупости. И наоборот.
*
Низкая должность как бы молодит его.
*
- Тебе кажется, что ты чувствуешь что-то облагороженное высокодуховностью! Но за этим, как правило, стоит
что-то низкофизиологическое.
- Отчего же «низко»!
*
Толстяк.
Есть мордовороты, и есть трогательно толстые.
*
Весна.
Солнце перестало лениться – рано встаёт.
*
Присматриваешься к оживлённому разговору глухонемых.
Их разговоры всегда «оживлённые». Так кажется. Руками машут, мимикой помогают.
«Лопочут что-то по-своему».
*
Жуёт, жуёт... Кажется, вот-вот проглотит. Нет, все жуёт, жуёт... Orbit White.
«Самая вкусная защита от кариеса!»
*
Диалог.
- Холодно!
- Это только кажется!
И нечем возразить! Ведь, в самом деле, - кажется! Кажется, что холодно. Сколько таких «кажущихся явлений»
можно еще насобирать!
*
Небо было голубое-голубое. Как заставка Windows.
*
В «голодном» мозгу остро запахло мясным борщом.
Ясно, что в мозгу, а не из открытых дверей китайского ресторана
*
Зачесалась левая ладонь. Слегка. На два-три рубля.
*
252

Не столько старик, сколько хромой и небритый.
*
Обманчивое ощущение безопасности.
*
Это как с Маней. Ей только казалось, что можно поймать Чику.
*
В «голодном» мозгу явственно запахло мясным борщом.
Ясно, что в мозгу, а не из открытых дверей китайского ресторана.
*
Окно чистое, будто в нем стекла выбиты.

Запахи.
Пахнуло цветами, и сразу же встретилась женщина с приятным, спокойным лицом. И на какое-то время всё на
этой улице показалось симпатичным – дома, освещённые уже не таким как днём палящим солнцем, люди,
попадающиеся навстречу. Вдруг увиделись над крышами белые клочковатые облака и лёгкое голубое небо.
Проблемы, до того беспрерывно копошившиеся в сознании мигом куда-то исчезли… И это наваждение
продолжалось ещё какое-то время, но потом как-то незаметно все стало на свои места. Задумаешься – почему?
Может быть, от шавермной вони Ямского рынка и сразу же - от вида усталых, томящихся за прилавками, как
унылые звери в узких клетках зоопарка, торговых женщин. Наверное. Другие запахи, другие лица…
Смех.
Бабы на картине Малявина. Они смеются очень уж по-советски. Колхозницы, а не бабы. Или это вообще в
природе русских баб? Смеяться так. Безудержно, нескромно, не по-христиански, не по-крестьянски. Со слишком
развитым чувством юмора – что совсем не предполагаешь в «забитых крестьянских женщинах, живших при
царском режиме».
Проблески.
Нельзя тупо «обмозговывать» реальность, исходя только из неё самой. На неё лучше смотреть из «другой»
реальности. Например из стихов Блока. Совершенно не имеющих отношения к этому миру за пыльным окном
деревенского автобуса, который колесит между бывшеколхозными полями. Этот мир будто «ловится» на
мгновение при переводе взгляда из одной реальности в другую. Понимание – в «зазоре» между двумя мирами.
(Почти по М.К.Мамард.) И все будто видится «спокойней», понятней… Имеющим смысл. И всегда –
«проблесками», на мгновение, при переводе взгляда. При напоминании себе, что есть и «другое», что «это» не
всё, что только безнадёжные «материалисты» пытались жить только в одном из великого множества миров.
Лекция.
«Эффект Доплера». Слышали, может быть? Ну, неважно. Когда стоишь на переходе. Машины, которые едут к
тебе, - жёлтые, а те, что уже проехали и удаляются - те красные. Фары сзади у них красные. «Красное смещение»
- называется. Разлетающиеся галактики. «Эффект Доплера» - если по-научному».
Назидание.
«Человек – хозяин своего настроения», - написано в учебнике по общей психологии. Может быть, это и не
правда, но N. конспектирует это себе в назидание. Для строгости.
Обман.
Его будто кто-то обманул. Показал чудо, а потом сказал, что это простой фокус.
Продемонстрировал, что чудес не бывает. А бывают только скучные фокусы.
«Никаких чудес! Нет и не предвидится! Даже не пахнет!»
Свадьба.
Они будто собираются прожить вместе, по крайней мере, десять тысяч лет. Так это торжественно, величественно,
бескомпромиссно прочувствованно. Обращено в вечность... Несоразмерность событий и их эмоционального
оформления. Касается и других человеческих событий. Что они о себе воображают!
253

Девиз.
«Все делать правильно и честно». Правильно – это уже значит честно. Без хитростей. Без ухищрений. Честно –
это значит, насколько хватит сил. «Правильно и честно». Такой простодушный девиз… Ордена дураков, может
быть?
Сезанн.
Покосившиеся дома с плохо покрашенными стенами: какие-то разводы, пятна разных оттенков. Окна
разнокалиберные… Пусть бы все переделали. А то акт выполненных работ не подпишут.
Есть такой американский детективный сериал про инспектора Монка. Он хотел поднять на картине уроненную
рюмку и вытереть вино, разлитое на белую скатерть.
Неуверенности.
*
То ли плохо закрыт кран, то ли капает время из ходиков на кухне.
*
То ли лисички, то ли солнечные зайчики.
*
То ли оттепель, то ли весна.
*
Автомобильная сирена. То ли деньги везут на зарплату трудовому коллективу, то ли с сердцем у кого-то плохо.
*
То ли это усталость, то ли замученность.
*
То ли похудел, то ли постарел.
*
То ли шотландец, то ли женщина.
*
Диван на улице. То ли выкинули, то ли купили. Выкинули или купили?
*
То ли потерял, то ли украли. Спьяну не разберешь.
*
Красавица, похожая то ли на Мандельштама, то ли на Мейерхольда.
*
То ли Бернард Шоу, то ли Иван Павлов.
*
То ли барбарисный леденец, то ли рубиновый камень на тротуаре. Но не лизать же!
*
Он то ли старее, то ли изношеннее.
*
То ли грузовик, то ли каратист с суперчерным поясом помял эту железную трубу. Откуда бы здесь грузовику
взяться? А каратисту?»
*
То ли женщина, то ли тормоза... Истошно.
*
«Как муж от нее не сбежал, если весь аул у нее ночует», - то ли сериал обсуждают, то ли соседку по коммуналке.
*
То ли здоровье плохое, то ли характер.
*
Не хватает то ли образованности, то ли ума.
*
Думает, что с ней делать: то ли поцеловать в знак примирения, то ли в морду дать, чтобы нервы не трепала.
Сидит рядом и думает.
*
Песня. То ли Рождественский, то ли Вознесенский. Соревнование в проникновенности.
*
То ли Волкова, то ли Зверева.
*
То ли Штейн, то ли Штерн.
*
То ли Геракл, то ли Гераклит.
*
Обрывки фразы: то ли «везде», то ли «в п-де». И то и другое равно возможно.
254

*
То ли соскучилась, то ли проголодалась.
*
То ли мир повернул за ним, то ли мир сам хотел именно туда.
*
То ли мужчина, то ли такая женщина.
*
Не хватает то ли смелости то ли нахальства.
*
То ли знакомый по работе, то ли сериальный актер. Примелькавшийся. Не вспомнить, где видел это лицо.
*
То ли Голландия, то ли Нидерланды.
*
Концерт. То ли стоя приветствуют, то ли торопятся в гардероб.
*
То ли заглянул в урну, то ли плюнул в нее.
То ли и то и другое.
*
То ли «страшно», то ли «странно». Не разобрать почерк.
*
То ли массаж, то ли месседж.
*
Жест. То ли ОК, то ли цимес.
*
Медицинская маска. То ли заразить боится, то ли заразиться.
*
То ли наивные, то ли глупенькие. Как-то так. Наивно-глупенькие – чтобы не сомневаться.
*
То ли змея, то ли кусок шнура сальниковой набивки.
*
То ли пена, то ли сливки.
*
То ли Врубель, то ли Врунгель.
К Врунгелю бывает еще Солженицын.
Ну, и давно отмеченное в каком-то кинофильме: «То ли Врангель, то ли Вранглер».
*
То ли ругает, то ли хвалит. То ли к словам прислушиваться, то ли к интонации.
*
«То ли в Старой Руссе то ли в Великих Луках… Не помню».
*
То ли быть, то ли не быть.
*
То ли Лотяну, то ли Дога.
*
То ли Вивьен Ли, то ли Ивлин Во.
*
То ли шашка прошла в ферзи, то ли пешка в дамки.
*
То ли Сиракузиков, то ли Ферапонтиков.
*
Птичка. То ли камышовка, то ли шалашовка».
*
То ли кофе выпить, то ли поспать.
*
То ли махновщина, то ли малаховщина.
*
То ли по сусалам, то ли по сусекам.
*
«То ли тандыр из самсы, то ли наоборот - самса из тандыра».
*
То ли «ню», то ли только «топлес».
*
То ли развелись, то ли разошлись.
*
То ли «ага!», то ли «ах!»
255

*
«То ли толстуха, то ли такой толстяк».
*
«То ли неумный, то ли просто простодушный – сразу не определить».
*
«То ли Оксана, то ли Олеся».
*
«То ли Терлецкая, то ли Теплицкая».
*
«То ли «киль манда», то ли Катманду».
*
«То ли Геката, то ли Гекуба».
*
То ли оверлок, то ли оверштаг.
*
Блондинка. То ли натуральная, то ли крашенная, то ли парик у неё блондинистый.
*
- То ли восточный человек, то ли ближневосточный.
- Разве можно перепутать!
*
«То ли Заманский, то ли Неведомский».
*
Крашеный долговязый блондин стриженый под горшок.
Похож то ли на Иванушку из сказки, то ли на Леля из другой сказки.

Редкое чувство.
Такое чувство, что все будет хорошо. Редкое чувство… В него можно было бы поверить, если бы оно не возникло
за минуту до обеда.
Счастливые ощущения.
*
«Когда чувствуешь музыку. Когда она вливается. Другие счастливые моменты. Идёшь по улице. Ранняя осень,
положим. Спокойная улица. И можно не спешить. Можно во все вглядываться. Заниматься только внешним,
отвлёкшись как-то непонятно от озабоченностей. Может быть, потому наступает отвлечение, что оказываешься
на этой спокойной улице спокойным днём и отмериваешь себе минуту-другую неторопливости и спокойствия».
\+ДНП

*
Летом можно легче почувствовать себя счастливым. Летом, бывает, что одной только хорошей погоды хватает
для счастья.
А что! Погода хорошая - не гонит с весёлых ярких улиц. Можно не спеша ходить и впитывать в себя разлитые в
воздухе благодушие и беззаботность.
Которые, в конце концов, и концентрируются в счастьеподобные ощущения.
*
Жизнь не обманывает, а вводит в заблуждение.
Солнечной погодой мая, весёлыми, яркими толпами на улицах...
Счастье «так близко, так возможно».
Или наоборот, никакого обмана, никакого коварства! А просто демонстрирует, что счастье «так близко, так
возможно»!
*
Пока небо голубое... А небо голубое. Переменная облачность. И это тоже хорошо. Голубое небо, тонкие перистые
и кучевые белые облака...
Пока небо голубое… Куда как хорошо!
*
Суббота. Весна. Солнечный день. Можно спокойно идти по аллее от ТЮЗа к Загородному. На Сенной рынок.
Можно быть счастливым. Ничто не мешает на данном отрезке пути и времени.
*
Конечно, это ощущение не счастье. Это понимание, что вот такое нынешнее, днями и годами, проживание будет
впоследствии оцениваться как счастливое. Вот это: дорога по утрам в садик, май, свеженародившаяся зелень,
жёлтые дома на тихих улицах…
256

*
Наверное ощущение счастья тоже заложено в инстинктовой природе человека. Не может он так, чтобы
беспросветно. Спрятано это ощущение в самой глубине - уж чего неизвестно. Неконтролируемо спрятано. И не
достать по желанию, не добраться никаким сознанием. Видно, какой-то там есть сбросной клапан. Отрывается
человек от неподъёмных забот, сбрасывает груз, тянущий на дно. Может быть, эта самозащита выработана
человеческой породой за миллионы лет. Нужная для выживания вещь: не копить несчастья.
Это иногда так ясно и ощутимо понятно! Вот оно есть, и вот уже ничего нет. Как не бывало. И удивляется
человек самому себе.
Только и остаётся.
*
Повеяло счастьем. В самом деле, ветерок подул! Может быть, какой-то запах донёс. Или улица как-то особенно
солнцем осветилась. Или что-то близкое увиделось в пустоте улицы. Как есть рекламный ход: эскимо на палочке
– «Как раньше». Кто знает, откуда что берётся!
*
«У Озера». Сцена с Шукшиным и Спиридоновым. Разговор о счастье.
«- Счастье это штука сложная. Каждый понимает по-своему. Вот если меня, допустим... «Товарищ Черных,
что такое счастье?»
- Ну и что, ответил бы?
- Я бы ответил.
- Ну!
- Я бы сказал так: «Счастье – это ясная, осознанная и общественно полезная цель». Цель! Вот, что такое
счастье. Вот... А ведь неплохо сформулировал».
Счастливы были хотя бы тем, что так думали.
Может быть, в этом вообще счастье – думать, что ты счастлив. Понимать, что никаких препятствий как бы и нет
для счастливых ощущений.
Спокойствие, понимаемое, как счастье.
Этому мешает всяческие беспокойства, заботы, мнительность... Нет повода? Ерунда! Счастье чаще всего
ощущается без всякого повода.
Ну, дальше у Шукшина и Спиридонова о том, какими бывают эти самые «ясные, осознанные», да, наверное и
«общественно полезные» - «разве нет?» – цели.
Как-то таким кинематографом приучили к тому, что это разнообразие целей может быть чем-то почти
нераздельным, мыслимым в каком-то сложноорганизованном единстве.
Другое дело, как это прекраснодушное понимание реализуется в практике жизни? По-разному надо сказать.
*
Нащупывание в себе возможности для более-менее счастливых ощущений. Нельзя быть все время в напряжении
тревоги и озабоченности. Хоть что-то должно отпускать. Хотя бы расслабление наплевательским отношением ко
всему и к soi-même, в том числе.
*
Вопрос о счастье.
Март. Хорошая погода.
«Когда же начнётся счастье?»
*
«Щас купим мороженого и щастья прибавится».
*
Страшные выдумки про счастье. Киношные и книжные.
*
Мелькнуло ощущение счастья. Остановился, оглянулся по сторонам, даже вернулся чуть назад...
*
Счастливые ощущения иногда опускаются в душу.
Тот кусочек Социалистической от Загородного до Марата. Тихая, малопроезжая улица, тёплый осенний вечер,
тротуары и газоны засыпаны жёлтыми листьями...
А главное как-то на некоторое время отрываешься от беспокойных мыслей, от забот... Бывает такое. Будто все
эти мысли и заботы где-то далеко. Человек здесь, а заботы далеко. Они есть, никуда не делись, но вот на какое-то
время они так далеко, что сила их воздействия ослабевает и не так беспокоит.
*
Выспался и счастлив. Счастлив не оттого, что нашёл время и выспался, а просто ощущение счастья даётся этим
«выспанным» состоянием.
Такая вот физиология счастья.
*
Заснеженная дорога вдоль серого, казённого, с «егозой» забора.
И откуда здесь, откуда в этом месте, в эту минуту взяться ощущению счастья!
Будто всё как прежде, и в этом мире кто-то есть. Тот, о ком можно думать, встречи с кем можно ждать,
подгадывать... Откуда такое! С чего бы! Само по себе?
По потребности души отпустить напряжение, мрачномыслие? Потому что постоянно, без перерыва находиться в
этом не положено природой человека?
257

Способность быть счастливым.
То есть уметь быть счастливым.
Беспричинно.
*
Счастье… Не оттого, что все хорошо вдруг стало в жизни. И что значит хорошо? Где? Когда? Почему?
«Счастливые» ощущения вдруг возникают, можно сказать, без причины. Или по какой-то внутренней
потребности. Человек не может без этого. И это нельзя контролировать.
Всплеск хорошего отношения к неизменному, такому же как всегда, как вчера, сегодня и полчаса назад миру
вокруг. Всех любишь, как-то все принимается… С благодарностью. «Спасибо! Спасибо!»
*
Счастливые ощущения. Тёплый вечер в начале марта. Солнце пробивается сквозь дождевые, совсем как летние
тучи. Освещает верхнюю часть домов.
Улица Правды. Мама катит коляску, а девочка идёт сама и что-то рассказывает.
Детским голоском.
Хорошо идти так. Может быть, из садика. Беседуя. Не спеша. Комментируя всё встречное.
И можно пристроиться к чужому счастью. Пройтись рядом, чуть позади них немного. Метров пятьдесят. До
перекрёстка с Социалистической.
*
Выужено когда-то давно из какого-то интернетовского форума. Теперь уже автора не сыскать.
«Il n'y a pas un chemin qui mène au bonheur.
Le bonheur est le chemin.
Alors, il faut arrêter d'attendre de terminer ses études, d'augmenter son salaire, de se marier, le dimanche matin, le
printemps, l'été, l'automne ou l'hiver, pour décider qu'il n'y a pas de meilleur moment que maintenant pour être heureux».
«Нет дороги, которая ведёт к счастью.
Счастье – это дорога.
Поэтому не надо ждать окончания учёбы, зарплаты, женитьбы, воскресного утра, весны, лета, осени или
зимы, чтобы решить, что нет лучше настоящего момента, чтобы быть счастливым».
*
Полнота глупого счастья.
*
Послать ей весточку через десятки лет? Как? Наверное только чудесным способом.
Он видел её по утрам. Она шла в школу. А он… Он сделал несколько точных записей о ней. И через много лет
она в этих записях узнает себя.
На минуту – удивление. Мимолётное чувство.
Счастье, его ощущение – мимолётность, почти эфемерность. Его не ухватить за хвост как жар-птицу. Его можно
так мимолётно ощущать.
Ветер счастья.
Такие фантазии.
*
Краткосрочное грибное счастье.
*
Подул тёплый ветерок. И на этой лесной поляне, освещённой солнцем, вдруг совершенно безосновательно
повеяло счастьем.
Такое бывает.
Счастливые ощущения. Ни на чём не основанные. Что хочешь с этим, то и делай.
*
Счастливая родительская пора. Ведут деточек за ручки. Одну - в школу, другую - в садик.
Сёстры что-то лопочут, родители в пол-уха их слушают, думая о своём. Детские их заботы пока легки и
незамысловаты.
Ни родители, ни их чада скорее всего и не подозревают, что счастливее этого времени - этого утреннего
хождения всем семейством по тихим осенним улицам - у них никогда уже в жизни не будет.
*
Какое счастье – брести домой со школы весенним вечером с приятелем, пиная коленкой мешок со сменкой,
разговаривая на компьютерные темы! Так всё безоблачно в жизни этих шестиклассников!
*
Счастливые ощущения. Может быть, они уже ушли навсегда.
Они улавливались. Почти случайно. Ненароком. И осознавались как таковые. С некоторым удивлением. Ведь
раньше ни о чём таком не думалось.
И вот... Будто кончилась эта пора невинного, случайного, ненарошного ощущения счастья.
*
Жизнь наделяет счастливыми минутами. Они, конечно, скапливаются, спресовываются в что-то ощутимое, но это
понимаешь уже потом, может быть, через много лет. И этих минут всегда достаточно мало, чтобы человек не
привыкал к ним, ощущал их именно как краткие мгновенья счастья и понимал бы через время, что это именно
оно и было, и другого не бывает и не будет. Этот минимум по длительности и редкость вообще и даёт ощущение
258

счастья. И особенно, когда все эти минуты уже безвозвратно промелькнут. Тоска по ушедшему времени придаст
ощущению прошлого счастья особую остроту.
Счастье постфактум.
*
Приятное чувство небеспокойства. Это уже где-то рядом со счастливыми ощущениями.
*
Солнечное утро. По дороге едет девушка на велосипеде. Её волосы развиваются на ветру.
Хорошо! Молодо!
И будто можно иметь какое-то хоть отношение к этой красоте и молодости!
Чудак-человек!
*
Свой личный период благих намерений и счастливых ощущений хотят перенести на всех подряд.
Наверное это правильно. Правильней не бывает. Это само по себе внушает оптимизм.
*
Свежепознакомилась со счастьем. Видно. Дня два-три. Горда собой. И не верится как-то.
*
«Идти по улице и думать о грустном. Это так же затягивает, как и счастливые ощущения. Почти одно и то же
состояние.
У Бунина в рассказе «Неизвестный друг»:
«А хочется мне сказать, в сущности, очень немногое: только то, что мне очень грустно, очень жаль себя - и что я
все-таки счастлива этой грустью и тем, что мне жаль себя».

Имена.
«Стюардесса по имени Жанна…»
Она так на неё надеялась, а эта песня все ей подпортила. Оказалось, что в жизни все не так. И никакой «судьбы
неземной». Песня убаюкивала. Все, казалось, уже в кармане. Благодаря магии имени, про которое слагают песни.
Увы! Лучше бы и звали её как-нибудь попроще.
Ну, не Ксюшей, конечно.
«Ксюша, юбочка из плюша…»
Впечатление.
Как по-советски реют красные флаги на башенных кранах! У них, наверное, это что-то необходимое по правилам
техники безопасности, а впечатление - политическое.
Весной.
«Пахнет морем!» А на самом деле – гниющими водорослями, тиной, обломками кораблекрушений…
«Пахнет весной!» А на самом деле… Пахнет оттаявшими собачьими туалетами на каждом шагу, прелыми
листьями, землёй и тому подобным. Но это не меняет дело. Так пахнет весна.
Материализм.
У них души отяжелели. Они не виноваты. Они не так виноваты. Может быть, это материализм. А остального не
существует. Как флюидов и зефира. Существование эфира они допускают. Эфир – это телевизор, это радио. Это
понятно: первичная обмотка, вторичная, возбуждается э.д.с., «Санта-Барбара», «Поле чудес», 102 и 4 FM… А
прочее, как бы душевное… Что с ним делать? «Мучиться? Переживать?»

Уверенность.
*
Природа уверенности. В чем-либо.
Раздражённая уверенность. Уверенность с пол-оборота. Автоматическая уверенность. Уверенность без тени
сомнений. Уверенность как часть психического устройства. Неколебимая, невозмутимая уверенность.
Уверенность, несущая по жизни носителя этой уверенности, как автомобиль пассажира.
Не знаешь – завидовать такой уверенности или опасаться.
*
«Нескромная уверенность».
Уверенность всегда бывает нескромная.
А с уверенностью всегда надо быть скромнее.
259

Ночь.
Ощущение ужаса. Со сна. Что-то взорвалось где-то в соседнем дворе! Визжат женщины. Шипение и треск… Вотвот увидишь весь этот ужас воочию. В виде разлетевшихся этажей, лопнувших труб, пожаров и, наконец,
беспомощных людей или того, что от них осталось.
Схватить на несколько секунд это ощущение ужаса конца света. Понять в эти несколько секунд, что это и как это.
Что это?! Всего лишь летняя гроза. Забарабанил дождь о подоконник. Но еще не сразу рассасывается первое
ощущение ужаса. Так струна дрожит еще какое-то время после того, как её сильно дёрнули.
Игра.
«Жизнь - будто игра».
«Игры, в которые играют взрослые». Книга такая есть.
Но помимо этого… При том, что это игра, отношение ко всему очень серьёзное. Увлекаются до самозабвения.
Никакой здравый смысл не спасает.
Человек серьёзно к себе относится. И как-то жалко им эту Землю, которая может вдруг в одночасье осиротеть.
И останется этот щербатый асфальт, эти авто, дома, заборы, сараи, плодовые деревья…
Эти «ветхие скворешни».
Человечество накопит бесстрашия, безрассудности, безумия… Для неосторожного шага.
Удивление.
Какой-нибудь круто-аналитический взгляд на события – с одной стороны и кухонно-обывательский – с другой.
Как два полюса.
А между ними - весь спектр взглядов на одно и то же событие! Белое, чёрное и все оттенки серого в
промежутке.
Это должно удивлять совершенно стороннего наблюдателя.
Удивляться нужно удивительной природе человека, который порождает такое разнообразие.
Поздравления.
Владеет искренними интонациями, не затрудняется в употреблении трогательных слов… Ласково журчат его
поздравления. Но судить о его искренности совершенно невозможно.
Погода.
Проверяет прогнозы. Чтобы понять, действительно ли кто-то знает будущее или это только важничание.
Догадки.
«А может быть, негодяев в мире стало больше, чем 15 %. И они стали еще большими негодяями. На 15 %».
Грусть.
Грустно-приятно. Такое устроена психика. Если уж не счастливые ощущения, то и не белый эмоционально
никакой шум. Пусть будет грустно, печально, тоскливо...
Есть какая-то необъяснимая притягательность, граничащая с блаженством, в таком состоянии.
Тихая, безнадежная, тянущаяся грусть.
Оптимизм.
*
«Какая разница!» - и сразу начинается пессимизм.
Или это наоборот оптимизм? Самосохранения.
Оптимизм самосохранения.
*
Если не услышишь нотки трагизма, то и не поверишь в глубину оптимизма. Оптимизм должен прорываться
сквозь понимание безнадёжности всего, что с нами происходит, преодолевать мрачность, страх, отчаяние.

260

Несовершенство.
Смешные рассуждения лиса: мир несовершенен: в нём есть курочки, но есть и охотники!
Так и у Иван Иваныча: есть зарплата, но при этом есть дурное начальство и дурная работа!
Без нас.
Кажется, что без нас не разберутся.
«Все пойдёт не так!» «Мир неисправимо испортится!»
Самое распространённое «кажущееся явление».
Биология.
Сталкиваешься вдруг, наталкиваешься на биологическое существо!
Или, может быть, на существо с выключенной на время одухотворённостью.
Вот оно! Нечто только биологическое: живое, копошащееся, сопящее, может быть, жующее, пахнущее...
Но лишённое понимания, не отвечающее, не откликающееся, не способное глядеть в глаза...
И вдруг наползает ужас.
История.
Не сглаженная, не подчищенная, не подправленная, не деформированная пока еще будущая история
разворачивается на наших глазах. Все нюансы, все зубчики, шероховатости, всплески, провалы, нелепости пока
не пропали без следа.
Это и не сама история - заготовка истории!
То, что собирается превратиться в историю, еще только рождается на наших глазах, живет, меняется, исчезает,
возрождается в новом качестве.
И мы на это смотрим. А некоторые даже участвуют в этом своими костями, мясом и жизнями.
И будто почва колеблется под ногами как при землетрясении. Так же страшно и возбуждающе.
Когда эта живая жизнь станет историей, застынет, омертвеет, все, чему нам случилось быть свидетелями,
покажется неузнаваемо другим.
А большая часть, будто бы важнейшего, характернейшего, наинеобходимейшего, историей вообще не станет исчезнет без следа. Планктоном ляжет на дно времени.
Книга.
Три варианта. По мере поступления.
«Закрыл непонятную книгу, и ты уже опять умный!»
«Закрыл непонятную книгу и опять почувствовал себя умным».
«Закрыл непонятную книгу и через какое-то время с облегчением опять почувствовал себя умным».
Медитация.
Может быть, это и называется медитировать - погружаться в какой-то определённый круг мыслей. И кружить,
кружить... Перебирая, как чётки, озабоченности. И не просто, а, так сказать, с лечебно-исправительной целью.
Будто бы.
Будто можно что-то подправить в жизни только этой самой медитацией, этим круговым обдумыванием.
Будто штопаешь. Закрываешь дыру в реальности только с помощью мысли.
Суждения.
- Он не говнистый. Это слишком поверхностное суждение. А суть, может быть, где-то гораздо глубже. Может
быть, в недостатке интеллектуальных способностей, в особенностях психики, слегка деформированной в сторону
асоциальности...
- И хитрожопости!
Умное лицо.
Умеет делать умное лицо. Улыбка у него умная какая-то, что ли! Так сразу и не подумаешь, что он на самом деле.
Пока, может быть, не подойдешь поближе и не увидишь испуг в глазах.

261

Ночные сомнения.
«А вдруг все эти “правильные” вещи – иллюзия! Наваждение, глупость, страх перед жизнью... Вдруг в последний
момент откроется что-то другое – то, что открыто было всегда для многих, всегда удивлявших своей какой-то
“неправильностью”!
Ни в чем нельзя быть окончательно уверенным.
Может быть “неправильность” нужна этому миру! Для ориентации в нравственном пространстве. Для того, чтобы
правильности было от чего отталкиваться».
Ясность.
Еще несколько слоёв завес, мешающих видеть этот мир, спадут с сознания, мутные, грязные окна, через которые
мы смотрим на жизнь, отмоются... И наступит подлинная ясность!
Мифы.
Потом становилось понятно, что многое в жизни, к чему относились с почтением, чему доверяли, в чем и не
пытались усомниться - это просто такое заблуждение, миф, легкий, ненарочный обман...
Так ведь всем хочется, чтобы жизнь прошла не зря! Хочется жизнь посвятить чему-то настоящему, за что
пострадать или даже еще что-то - больше этого - не жалко!
И сколько тихих разочарований!
Готовность.
«За это можно все отдать», - так чувствуешь в некоторых ситуациях.
Чувство полной, несомненной готовности.
Отдашь или не отдашь – это уже другое дело.
Может быть даже, третьестепенное.

Pro et contra.
Для всего в этом мире находится альтернативное понимание. Иногда просто диву даёшься. Исторические
события, жизнь выдающихся личностей, произведения искусства, политические взгляды, религиозные
воззрения... У всего находятся свои pro et contra. Одни и те же факты умудряются трактовать диаметрально
противоположным образом.
Самое поразительное – когда находятся альтернативные представления по каким-нибудь естественнонаучным
вопросам! Здесь! – где все можно подсчитать, измерить, взвесить... Покушаются на законы Ньютона! А над
теорией Эйнштейна просто насмешки строят!
Явка.
Салон красоты. На отшибе. Пусто в освещённом ярким светом зале. За витринным окном видна скучающая
работница. Парикмахерша? Маникюрша?
Может быть, это какая-нибудь шпионская явка! Прикрытие для тайных встреч, а не салон красоты.
Видимость, номинальность, условность…
Барабан.
Кто-то, какой-то беспризорный ребёнок, неумело отбивает дробь на водосточной трубе.
Это напомнило пионерский барабан, скуку и бестолковость лета.
В вагоне метро.
Забилась в уголок полупустого вагона. Едет, прижимая к животу чёрный рюкзачок.
Будто это судьба её. Судьбу везёт! Боится потерять!
А может, кошку? К ветеринару!
«Хирургическая» книга.
Научно-прикладная, 1897 года толстая обтрёпанная книга. От неё кто-то избавился, выбросив на помойку.
Больше тысячи страниц. Всяких жутких вещей. Которые случаются с женщинами – книга по хирургической
гинекологии. Кто-то все это собрал, накопил, изучил... Женского человека как пациента. Инструменты,
приспособления, способы зашивания после операций, жуткие патологии...
И все это существует одновременно со схоластикой мыслей и ощущений повседневности.
Захлопываешь книгу и сразу попадаешь в что-то очень простое, миленькое, приятненькое, существующее совсем
отдельно от этого мира «страданий и бед».
262

Приметы.
*
Люди придумывают утешительные приметы. Приснилось дерьмо - это к деньгам. «Не везёт в карты - повезёт в
любви». Посуда бьётся к счастью. И так далее.
И это, оказывается, имеет своё аргументированное объяснение. Известный специалист по «диагностике кармы»
С.Н. Лазарев говорил, что «унижение привязанностей», правильно воспринятое, идет на пользу.
Не придираясь к оккультной составляющей взглядов этого автора, удовлетворяешься таким объяснением. Тем
более, что другого и не найдёшь.
*
«Так немного вернулся и так сильно не повезло!»

«Заниматься любовью».
«Может быть, то, что в Голливуде называется “заниматься любовью”, это оно – то самое - и есть. То, что всегда
представлялось, пусть и наиболее приятной, но не самой главной частью большого, многокомпонентного
процесса, может быть, это и есть то самое-самое, а все остальное – необязательные довески. В виде слёзных
страданий, вздохов, романсов в лунную ночь, любовной лирики... Короче, баловства, или даже в каком-то смысле
извращения, эрзаца настоящей любви. И литература в этом ряду – один из видов извращения здорового
биологического чувства. Ведь любовь природой придумана для размножения».
Мир на каждый день.
*
Усталость, болезни, неудачи...
«Мир мерзок»!
И трудно сделаться радостным, не раздражённым… По сути, невозможно. В таком состоянии.
«Не переделать, не исправить, - думаешь, - ни мир, ни людей!»
А на самом деле ничего переделывать, может быть, не надобно!
Начнёшь как-то выздоравливать. Или просто отдохнёшь как следует. И будто заново всё в этом «мерзком» мире!
Всё спокойней и обстоятельней, чем ещё совсем недавно.
Вот и солнце выглянуло из-за сплошной пелены питерских туч!
Что раньше? Что первей? Что на что повлияло?
*
Мрачные хождения по улицам. Переносишь на мир тот душевный мрак, в котором пребываешь, ищешь
подтверждения своим мрачным мыслям о жизни и мире в лицах, разговорах людей. Думаешь, а знают ли они,
что мир ужасен?
Мир послушно «меняется» в соответствии с твоим мрачномыслием.
*
Люди меняются – стареют, глупеют...
Восприятие жизни меняется.
И мир меняется. В том числе от нашего восприятия.
Мир стареет и глупеет вместе с нами.
*
Объективные изменения мира во времени... Они несомненны.
Но так же несомненны и возрастные изменения в восприятии окружающей жизни. И не всегда понимаешь, что
именно поменялось, – время и мир сами по себе или наше изменившееся с возрастом восприятие реальности.
Отделение одного от другого до полного понимания, что это за изменения, часто и невозможно.
И нередко - как результат безуспешных попыток стариковского понимания - усталое и равнодушное недоумение.

Мозги.
- Промыли, говорят, мозги. Что ж плохого! Почему считается, что это нехорошо, – если промыли. Что же с
мусором в голове ходить! А тут промыли замусоренные мозги и опять...
- Что опять?
- Есть куда складывать. Красота!
263

Кажется.
«Приё-ывается!» - донеслось и запомнилось одно слово. О чем это она? О какой-то учительнице? О мамочке или
папочке? В каком классе она стала употреблять такие слова?
А бывают такие, что думаешь, что у них, может быть, все получится не так, как у их предков.
Думаешь, может быть, они правы в своём непослушании, в пренебрежении к мудрым советам, к условностям,
которыми по рукам и ногам связаны их родители.
Ведь иногда кажется, что чего уж проще! – жить просто, разумно, бодро...
Это наверное тоже из разряда кажущихся явлений.
«Застава Ильича», «Я шагаю по Москве», «Июльский дождь»...
Им тоже казалось чего уж проще – жить просто, разумно, бодро...
Рептилия.
«Слишком неожиданно всё было. Это проявление. Сволочного. Там, где, казалось, было только идиотское.
И до сих пор не веришь. Будто бездны какие-то открываются. Будто тяжёлая каменная крышка преисподней
души приоткрылась, сдвинулась. И дохнуло, и пахнуло, и ударило в лицо холодной вонью.
К этому надо притерпеться, преодолеть омерзение и страх как перед скользкой, живущей по своим каким-то
неясным правилам рептилией.
И перестать уже удивляться. Сбросить оцепенение. Перестать вновь и вновь прокручивать в памяти “сцены”.
Принять. Как закон природы. Как данность. Не отменяемую и не устраняемую…
Если, конечно, получится.
Закрепить в сознании. Эту лёгкую неуловимую усмешечку, ухватиться за тонкую фальшивую нотку, запомнить
ее как медленную гипнотическую, как театральное представление, повадку, как узор на спине, как едва
различимые приметы особой опасности…
Чтобы опять не попасться, не даться, чтобы вовремя отскочить. На безопасное расстояние...
Только бы это была не плюющая змея!»
Жить в космосе.
Не странно ли! Солнечный шар встаёт над горизонтом! Оранжевый шар появляется в небе по утрам.
Днём его будто не замечаешь. Днём – это только свет. Но когда видишь солнце вот так – огненным диском,
поднимающимся в небе, - тогда только вспоминаешь школьную астрономию и то, что мы обитаем на одной из
планет солнечной системы. И, в общем-то, живём в космосе.

26.
Не вызвала никаких внутренних препятствий, конечно же, несерьёзная игра воображения в предположении, что в
это утро, в эту секунду тебе всего только 26 лет. Почему-то. Откуда эта цифра?
Весь груз опыта, лет раздумий, разочарований и прочего разом как испарился. Нет ничего! Есть только лёгкие,
почти неощутимые 26 лет.
Подозреваешь, что жизненный опыт – это просто побочный эффект старчества. Настолько от всего
освобождаешься по самочувствию!
И вот утро, и как-то почему-то легко. И значит только 26.
Придумывают.
Придумывают дополнительные миры вместо того, чтобы довольствоваться одним единственным, в котором
реально живут реальные люди.
Профессия такая. Есть потребность в таком виде труда – вот и трудятся. Создают выдуманные миры.
Во-первых, есть непосредственный спрос у народонаселения, которое любит погружаться иногда в сказочку, в
выдумку...
Во-вторых, есть структуры, желающие внушать определенные идеи этому народонаселению, которое любит
погружаться в сказочки и выдумки.
То есть, творцы не сами по себе и для себя творят.
А если сами по себе?
То по ним дурдом плачет.
Человек.
Человек относится к себе как к духовному существу. Считает себя духовным существом. Несмотря на все
физиологические проявления биологического существа. Проявления и отправления.
Человек как-то сживается с этим противоречием в себе.
264

Память.
Так мало привычки к самому себе, к своим родственникам, не говоря уже о приятелях, что фабулы вроде
«Знахаря» – с потерей памяти - кажутся вполне правдоподобными. Человек, потерявший память, как бы
начинает всё сначала.
«Жизнь моя, иль ты приснилась мне…» Что-то вроде того.
Легко вообразить себя кем угодно. Та же смутность ощущений и в реальности, и в той воображаемой жизни
после потери памяти.
Миры.
Этот мир существует. Просто его сжирает, как пустыня поглощает плодородные земли, другой мир враждебный, непонимающий, противостоящий во всем…
Но этот мир не выдумка. Просто в нем не можешь постоянно находиться. Или он полосами. Жизненными
полосами. И, кроме того, считаешь, что не имеешь права жить только этим миром. Это как-то не объективно. Вот
и получается, что отдаешь «не-этому» миру большую часть жизни. Такое глупое недоразумение случилось в
самом начале, такая глупая установка. И в свой мир приходится красться тайком, с оглядкой, ненадолго. Если
туда какое-то длительное время не попадаешь, то почти перестаешь верить в его существование.
Впечатления.
Может быть, уже пора насторожиться.
«Понимаешь и не понимаешь что-то в людях, живущих в мире повседневной жизнью.
Будто пережидающих время в каком-то созерцательном оцепенении».
Этот часть тех мыслей, которые иногда приходят в голову по поводу современности.
Все будто ждут чего-то. Это – ожидаемое – наползает как грозовая туча, нависает, внушает тревожное чувство.
Знаешь и не знаешь, конечно, ничего конкретного. Тревожных сообщений, эсхатологических прогнозов в СМИ
сколько угодно. Это ожидание будто сидит в людях. Будто вот-вот будут исчерпаны все возможности
спокойного, плавного, предсказуемого движения жизни. И все будто ждут, что это мирное течение вдруг
прервётся какими-то катастрофическими событиями, которые разорвут жизнь на «до» и «после». Как это сказано
где-то у Симонова.
А ещё у людей преобладает какое-то почти легкомысленное отношение к миру. Они не опасаются своих
ожиданий. Вернее апатично, обречённо к ним относятся. Они наверняка пожалеют об этом в случае чего. Но
сейчас...
Некое всеобщее недовольство разливается по Интернету. И остервенение к своим оппонентам и врагам.
И со всех сторон, от правых, левых, умеренных, красных, черных...
Хорошо, если все это только домыслы и личные впечатления.
Меньше надо по Интернету шарить!
Иллюзии.
*
«Рор-музыка – это иллюзия. Я это понял, когда болел», - объяснил как-то А.К., почему неожиданно прошло его
давнишнее, поглощавшее его увлечение этим видом музыкального творчества.
Болезнь его была, конечно, непростая, серьёзная. Потрясающая основы!
Подступающая к человеку подлинная реальность, неприкрытый ужас жизни в виде несчастий, болезней, ещё
чего-то. Тогда всё начинает видеться в новом, непривычном, может быть даже, истинном свете.
Что же тогда не иллюзия? Та, другая, настоящая музыка, на которую А.К. опять полностью переключился после
болезни? Книги? Нежные чувства?
Может быть, человеческие отношения?
Или и это иллюзия?
Чем сложнее психически устроен человек, тем сложнее ему разбираться в таких вещах.
Иногда вообще без специалистов не обойтись.
*
Живём погружённые в иллюзии. Творим их, поддерживаем их, защищаем... Другого не дано.
Мы ведь ничем не управляем. Нас несёт. Течение, ветер... Наши бестолковые усилия нас тоже несут, как и эти
неконтролируемые нами стихии.
*
«В выходные всё как-то безнадёжней. Меньше иллюзий. Ведь впереди – всё те же будни».
*
Всё, что дарит иллюзии…
Всё это дарит иллюзии...
*
Служебные отношения дисциплинируют, не дают распускаться. Надо держать фасон.
Отсюда – обманчивое впечатление, что в жизни не всё так уж страшно.
265

Заполняешь голову служебными проблемами. А к ним нужно только применить «конструктивный подход», и все
разрешится каким-нибудь приемлемым способом.
Этот подход будто бы применим и к жизненным проблемам.
В этом большая, но наверное полезная по жизни иллюзия.

Воображение.
От ужаса воображения глаза открылись. Распахнулись.
Так выныривают из-под воды – в свой родной, знакомый и безопасный мир. Из мира, напротив, чужого,
холодящего ужасом, непереносимого…
Проснуться. От этого сходного со сном, полусном, на самом деле, и являющегося с остояния, ускользнуть от
ужаса картин, возникающих на экране воображения.

к2
Кино.

Анна Каренина.
«Анна Каренина» Зархи. Все казалось как-то мелко и невыразительно в сравнении с Гриценко в роли Каренина.
Его голос с характерной гнусавинкой наполнил собой весь тот киномир.
Алексей Герман.
*
Они как дети. Побитые жизнью, потрёпанные, заскорузлые дети. И как детей их жаль. «Посадим сад и успеем
ещё погулять в том саду». Предмет их деятельности - «страшные дети». Они - хорошие дети, которые борются с
плохими, страшными детьми. По этой модели можно переосмыслить весь подлунный мир. По ступенькам…
Самый верх. Предмет деятельности - весь «детский сад». С плохими и хорошими детьми без разбору.
*
«Говорливый» Алексей Герман. Он интересен. Но его понимание – это только его понимание. Никого рядом. Это
такой человек. Окислитель. Все скисают рядом с ним. Кому это понравится!
*
А. Герман, ("Ог.", №31,98): «Талантливый материал - это и есть кино. Что нужна завязка, кульминация, развязка я знаю. Что такое коммерческое кино, знают все. А что такое кино, как искусство?»
*
«Мой друг Иван Лапшин».
Тёплое отношение режиссёра к этим людям.
Это тёплое отношение не распространилось на будущее этих людей и той земли, о которой говорил Лапшин:
«Вычистим землю, посадим сад и сами ещё успеем погулять в этом саду!»
Так и жили.
Пока всё не переварили, не объелись, пока не измочалили души, не отбили охоту, не вытрясли до пылинки, не
заставили отказаться от всего, от каждого слова, от каждой мысли, от каждого движения чувства…
*
- «Хрусталев! Машину!» Отвратительная жизнь. Нас в ней нет, мы не сроднились с ней, она нам кажется
отвратительной.
- И когда-то в будущем наша жизнь будет так же казаться кому-то отвратительной.
- И Герман со своим фильмом будет казаться отвратительным.
- Уже!
- Что?
- Эти времена уже настали.

266

Женские персонажи.
Фильмы «Ася Клячина», «Курочка ряба», «Сибириада». Деградация женских персонажей. Савина - Чурикова,
Коренева - Гурченко. Вульгаризация, огрубление. Может быть, в этом большая жизненная правда? Это не
кажется невероятным. Но от этого не становится менее противно.
Подсмотренное.
Серия. «Подсмотренное». «Иван Грозный». Герой Михаила Кузмина, наряженный в женское платье, с маской,
поющий свою зловещую песню. Красивое русское лицо с мягкой улыбкой. Есенин... И тот дьяволизм, кривящий
вдруг улыбающиеся губы, искажающий лицо. Они все здесь подогреты тем же дьявольским огнём, что и царь.
Только у того его душевная выжаренность, чернота - уже на лице, во всем внешнем облике. А эти пока ещё
наружно - херувимчики, обаяшки… По ним девки сохнут...
«Топорами приколачивай!»
Андрей Тарковский.
*
«Неталантливый» Кирилл из «Рублёва». «Не дал Бог таланта…» Будто бы можно знать такие вещи. Про себя как Кирилл, про других - как А.Т.
Момент неистинности. Момент выдумки, неправды. По молодости, должно быть.
Не от Г.Б. - значит неистинно. А.Т. не успел к этому прийти. Его занимали другие проблемы. Они казались
важнее. Дитя. Очень талантливое дитя.
Про то, что человек талантлив, всегда можно смело говорить. Здесь в ошибке не будет ничего против Г.Б.
Это даже не должно быть предметом обсуждения: дал, или не дал ГБ таланта…
Это похоже на кухню в доме творческих работников. То, что они говорят для себя, а не для публики.
Всё вульгарно упрощается. Часто – зло, несправедливо, капризно…
Расталкивание, самоутверждение за счёт других.
*
«Рублёв». Он понял что-то, но на скорую руку. У него вполне конкретная, реальная задача – изобразить на плёнке
какую-то человеческую жизнь. Он вынужден быть определённым, конкретным. Вынужден выдавать на-гора. Это
же и у любого профессионала в искусстве. Вот здесь то и создаётся ощущение, что «на скорую руку». Как можно
с уверенностью что-то знать! А у него персонажи вынужденно что-то знают и понимают. Кирилл, Даниил,
Андрей. Феофан.
«Красота без пестроты». И тому подобное.
Только мнения! Это то, что возможно.
На понимание никогда не хватает жизни, а тут изволь понимать, да еще тут же, в любое время, в любых
обстоятельствах…
*
«Ностальгия». Церковь. Свечи. Женщины, черные без лиц женщины должны были спросить у этой рыжей с
распущенными волосами: «Неужели вы не боитесь… не верить?» Все так давно, так продуманно, так «на века»
неизменно, торжественно, отлажено… Слова падре так уверенны, неотвратимы, стопроцентны, что, в самом деле,
можно испугаться и подумать, что, может быть, всё это существует, имеет смысл, определяет жизнь людей.
*
Мы отражаемся друг в друге. Может быть смысл «Зеркала» в этом. Отражаются поколения друг в друге. Глядят
друг в друга. Повторяются. В бессилии изменить себя, изменить жизнь.
*
Сверхзадача. Сконцентрироваться хотя бы в рамках «Андрея Рублёва» или «Соляриса» на тех мучительных
мыслях, которые настигают человека, художника. Мысли, которые, конечно, в повседневности надо специально
отлавливать, накапливать в словах,
образах, в описаниях чувств, переживаний... Чтобы потом в
сконцентрированном виде вложить в свою картину.
Это старые, вечные вопросы. В 20 веке впервые пытались задавать их с помощью кинематографических средств.
Эта тяжёлая, непрестанная, неблагодарная работа. Которая в общем-то ничем не кончается.
Просто работа по собиранию себя, по концентрации.
Работа – как состояние души.
*
«Вот и лето прошло...» - читает Кайдановский.
Стихотворение своего папы Тарковский подарил какому-то Дикообразу!
Как-то обратило на себя внимание это простодушие. Детское какое-то. И чисто советское. Характерное для того
времени, когда все искусство было под крылышком у государства. Особенно такое затратное искусство как
кинематограф. Все они чувствовали себя под опекой большого, строгого, не балующего государства.
Они, как дети, бывало, дерзят, своевольничают и, в то же время, хотят «родителю» понравиться, что-то ему
доказать. Все время чувствуют себя беспомощными детьми. Они и есть дети – по тому месту, которое они
267

занимают в обществе. Баловство, скоморохи балаганные, шуты, претендующие, как и положено было шутам, на
то, чтобы поучать власть.
Государство – строгий родитель, боится, как бы деточки не опозорили на весь мир. Зато, когда детки сотворят
что-то выдающееся, особенно «на международной арене», тогда гордости родительской нет предела.
В искусстве то вдруг сталкиваешься с чем-то грандиозным - чуть ли ни Вселенского масштаба (в музыке – чаще),
то не обнаруживаешь ничего, кроме баловства, балагана, пустяков...
*
Тарковский. ТВ. Кусочек «Соляриса». И что-то мелькнуло в объяснениях закадрового голоса.
Тарковский - в «своём» - как в коконе, как в невидимом защитном поле.
У него миссия в жизни – реализация тех мыслей, ощущений от мира, которыми он полон. Ничто его не может
остановить. Какое-то послание. Это в нём не давало поднять голову разного рода сомнениям, неуверенности…
Это редко кому даётся.
*
«Андрей Рублёв». Феофан Грек цитировал Екклесиаста.
То, что Тарковским было воспринято в христианстве как данность, которую можно объяснять как угодно, но с
которой сделать уже ничего нельзя. Ни усомниться, ни изменить!
Это и о том, что человек ко всему привыкает, всё принимает в себя, всё пропускает через себя.
Принимает, вынужден принимать какие-то основополагающие представления о мире, в который он попал.
Вот и то, что говорится у Екклесиаста, а равно и какие-то другие церковные и нецерковные представления о
Божьем мире, о древней Руси, о Божественных откровениях, приняты Тарковским за основы, не подлежащие
пересмотру. Во всяком случае, на тот период жизни Тарковского, когда он работал над фильмом. И он на основе
этой данности снял свой фильм. По-другому наверное и нельзя.
Жили с этими откровениями, проникались ими, переживали их, погружались в это, считали чем-то
окончательным в понимании мира. И не подозревали, что всё может оказаться не совсем так.
Это касается и истории России, и, конечно, представлений о Божьем мире, которые даются воцерковлённым
людям в рамках традиционного «библейского проекта».
Есть и продолжение этой фразы: «порабощения человека от имени Бога».

«Дама с собачкой».
*
«Дама с собачкой» Хейфеца. Уже отмечалось, что это не совсем Чехов. Искажённый Чехов. Чехов с
искажёнными мотивами. У Чехова другие мотивы бродили в голове. Мотивы Чехова-ходока. И чуть-чуть от его
фирменного мотива – «скуки-тоски».
*
То, что интересовало Чехова в Гурове, - это совсем не то, что было у Баталова в фильме Хейфеца. Герой
Баталова-Хейфеца уж точно не мог произнести слова: «Низшая раса».
Чеховский пустячок. Преобразили. Додумали.

Смятость.
«Проводы белых ночей». Там говорится о «смятости». Нина и Тамарочка. Драматургический ход.
Драматургически выстроенное произведение (В.Пановой?). Девятнадцать - Нине. Тамарочке больше. Любят за
то, что ещё есть в девятнадцать и что, по большей части, утрачивается потом. Это даже не назвать, не
поименовать. Во всяком случае, в нескольких словах. Нет названия. Наивность, чистота, надежды на что-то,
непонятное, неясное, тоска детского стремления к этому непонятному, неизвестному... Это всё остаётся в
девятнадцать. Это не берут с собой дальше в жизнь. Может быть, это чувство водится только в том возрасте, как
редкий зверёк - в заповеднике.
Добрый милиционер.
Добрый милиционер из кино. «Как в кино». У доброго милиционера только лишь фабульная функция. Он нужен
для сцены, показывающей простодушное возмущение героя Кадочникова, который решается на почти
героический для него поступок - даёт пощёчину негодяю. Милиционер - символ правопорядка, запрещающего
бить человека по лицу. Но фабульно и по жизни пощёчина, даже скорее двоекратная оплеуха, необходима. И это
от всей души. Это хочется сделать и зрителю... Но вот казус - искушённый зритель отмечает, про себя и вслух,
«символизм», фабульную условность появления в кадре милиционера. «Как в кино», - говорит такой зритель. И
268

на многое ещё он реагирует подобным образом: кинолюбовь, кинодеревни, киножизнь... Останавливается на
пороге доверия, остаётся не погруженным в киносон... Символическое, условное искусство. Сочинённая жизнь.
Шелуха.
Снять откровенный - вплоть до порнографии - фильм о жизни в любви. О том тёмном, невидимом, спрятанном в
жизни... А вместо этого… Шелуха от реальности. Вместо весомой, монолитной, вязкой непроницаемой…
реальности. Pellicule.
Памятник.
*
Что остаётся? Или по тому фильму с Черкасовым: «что остаётся людям»? Что от них остаётся? Тепло от
вспоминаний?
Как немного их! – тех, кого вспоминаешь.
Есть определённый тип фильмов, которые останутся памятниками актёрам. Памятник Олегу Борисову и
Анатолию Солоницыну – «Остановился поезд». Или «Парад планет». Опять же О.Б.
Памятник актёрской и личной неповторимости. Памятник творческой, творящей природе. Человеческой
энергетике. И даже, можно сказать, памятник характерам, внутреннему миру. Это уже не ушло. Это осталось
живым. Это памятник и не актёрству даже. Не способности перевоплощаться, не ремеслу, а именно человеческой
сути. Это не всем дано было. У других это не получилось. Человек, сквозящий через условность творчества.
Человек под гримом творчества.
«Парад планет». Напрасно пытался объяснить приятелю, как это потрясающе.
«- ...неразговорчивый... Почему?
- Не знаю. Не о чем говорить.
- Как это не о чем?
- Обо всем переговорено. Все, в общем-то, известно. Устаёшь от слов».
*
«Остров» с Мамоновым. Это ему памятник. Как «Остановился поезд» - памятник Солоницыну и Борисову.
Сохранились.
У Борисова несколько таких фильмов. «Парад планет», «По главной улице с оркестром», «На войне как на
войне».
У Солоницына – фильмы Тарковского.
*
Фразы, которые кажутся гениальными. Запоминающимися, во всяком случае.
Вот фильм с Семиной и Жжёновым. Как там он называется?
«Человек, которого я люблю». Юрий Карасик. 1966 год.
«Хотите чай... Хотите кофе... Прощаться лучше всего за столом».
«Почему-то такая тоска!» - дошло наконец до приятеля.
*
«Не хотите кофе, не хотите чай...»
Это выражение безнадёжности человеческих отношений в одноразовой жизни одноразовых людей, с
одноразовыми нервами и психическими историями.
Если, конечно, эти человеческие отношения развиваются в реальности, а не в мелодраматическом сериале. И ведь
ничем нельзя помочь!
*
Оставили после себя памятники своих киноработ.
Толоконников – Шариков, Хоттабыч.
Андрей Краско – Янычар из фильма «72 метра». Его лекция о русском языке «простому матросу»! А сцена
присяги! «Аркестр-р! Прощание славянки!» И без всякой политкорректности и сверки своих кино-идей с
начальством! Большая удача. И чего же больше! Очень достойно!
*
А вот актёры Корольков и Ивашов. То, как они ничем кончились. Они будто этим своим окончанием испортили
прекрасные произведения искусства. «Три дня Виктора Чернышева» и «Балладу о солдате». Что-то в жизни им не
хватило. Не во всем они виноваты. Но они об этом именно с этой стороны и не думали. Не думали, что это не
просто актёрская игра, что они отвечают за это своей жизнью. Это было всё, что у них было. Остальное - чепуха.

Не про нас.
269

Эти фильмы были не про нас… Мелодрамы. Мы об этом не задумывались. Как во сне не думаешь, положено нам
что-то или не положено. Это теперь - в испорченном виде - мы, конечно, думаем об этом. Думаем, что эти
фильмы были не про нас.
Микеланджело Антониони.
*
Теннис в «Blow up». Символ 60-х. Волнами - движения, моды, увлечения. Молодёжь. Открыли, будто, мир.
Вовлечение в это людей далёких от этого. Вдруг поверивших, увлёкшихся, откликнувшихся… Волна
подхватывает. Потом всё это куда-то ушло.
*
«Профессия репортёр». Отстранённый взгляд на жизнь людей. Посторонний наблюдатель. Только присутствие.
Фиксирование только внешнего, самого внешнего, бросающегося в глаза.
*
«Затмение». «Ветер, шелест листвы в тишине. Одушевлённое. Человек теряется в этом одушевлённом. Ему
слегка не по себе».
В «Blow up» то же самое. Пустынные улицы, парк. «Смятение чувств».
*
«Приключение». «Я писательница вот уже целый год».
Моника Вити. Как в ней просыпается беспокойство, когда она остаётся одна! И здесь ветер в деревьях шумит.
*
«Там за облаками». Глупости переводческие. И всё же что-то всё время подталкивает мысль.
Наверное не в разговорах дело. И не в актёрах. И не в обстановке этого красивого итальянского города. И не в
этих эро-глупостях. Отдающих стариковщиной.
Что-то же даёт толчок мысли. Подталкивает, вытягивает на свет Божий.
Серьёзная, ответственная фраза: «Завтра я ухожу в монастырь».
Антониони уже тешит себя, как хочет и как может. Ему всё дозволено.
*
«Ты с кем сейчас живёшь?» — «Сейчас ни с кем».
Очень всё просто. Надо не терять времени. Заполнять пустоту. Надо всё время с кем-то жить. А то время жизни
пройдёт неправильно. Пережидают жизнь. Спокойно, неторопливо. \Тень
*
Герои проявляли экзистенциализм. Они вели себя экзистенциально. Как герои Микеланджело Антониони.
Задумчиво бродили по пустынным улицам, попадали в «экзистенциальные» приключения.
*
«Профессия репортёр» и «Блоу-ап»... То непонятное что? и как? Из самой материи, из ткани реальности, чуть ли
не из плёнки… Из длинных кадров, из пауз…
Никто не объяснит.
Бергман из того же ряда. Тот же эффект необъяснимости.
Они и сами не смогли бы сказать, как это?
*
Фальшивый интеллектуализм, фальшивый психологизм…
Кусок из Антониони и Гуэрры.
Или это дурацкий перевод?
Заставляют простых актёров, совсем не гигантов мысли, не интеллектуалов говорить нелепые, выспренние
фразы.
А куда деваться! Тому же Антониони!
*
Антониони. «La notte».
Совершенно без киношной суеты. Когда боятся, что публике не понравится. Совершенно не заботясь о
занимательности.
*
«Профессия: Репортёр (1975).
Что было в них? Что-то высшего порядка? Наверняка! В этом редко когда сомневался. Но... Потом высшее в них
куда-то пропадает. Они себя забывают. Но сначала… Это их эдемное состояние. Дарящее ощущение спокойствия
и чего-то сродни счастью. Но это так не называешь. Вообще не об этом, не так думаешь.
К ним испытываешь необычайное доверие. Они будто только что появились в нашем мире. Им хочется всё
рассказать о том месте, в котором они очутились.
В этом они похожи на ангелов. Те тоже являются в нашу жизнь непонятно откуда. Они не похожи на обычных
людей, и нам начинает казаться, что они поймут всё то, что понимаем мы, и что они не будут отталкивать это и
даже как-то посочувствуют простым смертным. Приемлема с их стороны разве что только лёгкая, добрая ирония.
270

Это известный эффект красоты, молодости. Красота всегда отсылает нас в какие-то таинственные, неземные,
может быть, сферы, где только и могут появляться на свет и существовать такие существа.
И вот они являются в наш мир из этих сфер. Иногда им требуется защита, помощь, иногда их к людям приводит
простое любопытство.
Это часто встречающийся фабульный мотив в кинематографе.
Кажется, можно начать жизнь сначала. С такими!
Зачем-то.
Об этом всё уже было сказано. И эта словесная изжитость превратилась в изжитость реальную. Этого ничего
теперь нет. Так думаешь.

Своё кино.
*
«Своё кино». Думаешь об этом, вспоминая всякую кинодрянь, которая, хочешь - не хочешь, оседает в памяти.
Сочинение своего кино. Какое оно? О чем?.. Отталкивание. Условная реальность кино. Плохого кино.
Кинонеправда. То не так, и это фальшиво, натянуто, притянуто. А больше то, что ими не осознаётся, что прёт из
них, и они не стесняясь, не сомневаясь ни в чем, демонстрируют публике свою продукцию. Свои убогие
представления о мире, о людях...
Своё кино. Для чего? Для того, чтобы убедить себя и, возможно, кого-то ещё, что мир можно понимать и любить
в его подлинном обличье, не делая его примитивно условным, карикатурным, комиксовым, притворным. Пустота
на душе после такого, слепленного на скорую руку, кино. Зря прожитое время...
Желание улучшить этот мир, не сходя с места, не вставая со стула? Пониманием, приведением в порядок мыслей,
осознанием некоторых важных вещей...
*
Своё кино.
«- Где?
- Что где?
- А я не знаю что где? Это ведь ты говоришь “где”.
- Когда?»
Только своё! И другое совершенно не нужно! «Вот, что характерно!» Это никогда уже не надоест, к этому не
будешь придираться, к этому никогда не изменится отношение. Это своё!

Кира Муратова.
*
С. Попов. Актёр и сценарист у К. Муратовой. Он есть, и его нет. Для публики. Он маленькая куколка в руках
большого играющего ребёнка - К.М. Лилипутски маленький. Не можешь думать о нем словами «Божественная
тайна», «мятежный человек», «бездны человеческого духа»... Только каким-то писком: «Моя лилипуточка, приди
ко мне...» И всё, вероятно, потому, что рядом стоит гигант - К.М. Которая считает себя обыкновенной. Ну да, она
271

обыкновенная. И есть невероятные великаны. Совсем как у Свифта. Что-то в них есть. От природы. Им совсем не
надо пыжиться, говорить: «Я! Я!»
*
«Чувствительный милиционер». Можно рассматривать ткань фильма. До сих пор это не приходило в голову. А
тут эти повторы, эти неинтонированные голоса, ровные, как ткань с отчётливо видной структурой. Можно
просмотреть кусочек этой ткани, этого будет достаточно…
К.М… Такие как она… Не боятся быть неинтересными. Даже в намёке не возникает мысль об «интересности»,
как авторской проблеме… Здесь вообще нет ориентации на некий средний уровень, на широкие зрительские
массы. И никакая элита так же не держится про запас… Это мыслится вообще-то как-то геометрически… Кубы,
параллелепипеды… Нечто, похожее на кубики, нарубленные из массы рыбного филе. Ровно, кубично. Филе это
уже и не рыба. Зритель – это уже не тот докинотеатровский человек со своей историей, характером и т.д. Это
зрительская масса. Зрительское филе. Его заворачивают в ткань фильма.
*
«Мелодия для шарманки». Такую муку сняла! С детьми. Нельзя так! Это уже не искусство. Это садизм какой-то.
Нельзя искуссничать на таком материале. Искусство в любом случае – баловство. Баловались бы другими
вещами!»
*
Муратова. С первых картин. По-разному, но почти все – такого же «астенического» свойства, как и главная ее
картина - «Астенический синдром».
Всё «так». С ней соглашаешься. Как будто. Потому что, действительно, это необычный взгляд, и вроде как
похоже на реальность. Потом только, отойдя в сторону, избавившись от внушения её энергичной творческой
личности, начинаешь не соглашаться.
Она бросается в своё «астеническое» представление о реальности, не желая ограничивать себя. «С какой стати!»
Нет в ней этого ограничителя. Если не от сверхразумности, мудрости, то хотя бы от понимания, что «так» не
должно быть. Пусть это будет в какой-то мере презренный соцреализм! Все какая-то отдушина в том тупике, куда
она загоняет себя и зрителя.
*
Новелла из «Астенического синдрома».
Сын был так похож на маму, будто родился от неё без посторонней помощи, будто никого больше не было,
только она. Каким-нибудь делением или отпочкованием, а не с помощью папы.
Муратовская толстуха. Толс-туша.
Курит для похудения, пьёт пиво «Оболонь»…
А вот сынок. С её лицом. Добродушный, наивный толстячок.
*
«Астенический синдром». А через полчаса – «Мольба». Какое всё не похожее! Кто прав?
«Астенический синдром». Людской поток в переходе метро. Бездушная живая материя. Немая, не понимающая,
повинующаяся инстинктам…
Миша. Что-то виденное, слышанное. Южнорусское. Шокающее. «Гэкающее». Нет, не получается! Нет такой
букве в русском языке.
Школа. Профанирующе звучащие тексты. И Астрахан-директор, и проза Николая Алексеевича...
*
Повышенная внушаемость.
Жизнь по Муратовой? После «Второстепенных людей» так кажется.
Уродливый мир.
Вдруг кажется, что мир, увиденный глазами Муратовой, на самом деле такой и есть!
Он такой и есть. Его, такого, просто не хочешь замечать. Таким. Мир пластами. Прослойками. Слоями.
А некоторые думают, что Муратова морочит их.
Теперь уже – «морочила».
Они её ненавидели. Или терпеть не могли. Она их раздражала. Даже на отдалённой от них Одесской киностудии.
Из фильма в фильм она их раздражала все больше.
*
Потрепала её жизнь, да и вычеркнула из списков живых. Исключила.
И вот в это солнечное летнее утро её уже не встретить среди прохожих, торопящихся на службу. Она будто не
справилась со своими обязанностями. А кто справлялся! Рано или поздно всякий творец проседает, как сугроб
весной. Что-то надламывается. Иногда катастрофически быстро, иногда катастрофа растягивается по времени. И
какое-то время проходит в растерянном, паническом ожидании катастрофы.
*
К. Муратова, старое ТВ-интервью. Она согласна на то, чтобы её фильмы не показывали. Ей важно снимать.
Наркотическая зависимость от процесса съёмки... Экак хорошо! Хорошо, когда ничего не нужно, кроме процесса
работы.
Обретение вечности!
Вместо повседневного дурного беспокойства.
*
Одна из возможных интонаций для писаний – муратовская.
272

Эта интонация уже и так полуосвоенная, применяемая почти автоматически, вернее, органически. Это что-то
клоунское, сумасшедшее.
Мир «второстепенных». Это тот собачий приёмник из «Астенического синдрома», только сделанный для людей.
И они проживут во всём этом и в конце концов загнутся. И ничего от них не останется. Только их уродство,
тщательно подобранное Муратовой, на плёнке.
*
Занималась только тем, что нравилось. Без тенденции. Неумение себя заставлять делать что-то как бы
общезначимое...
Нелюбовь к бытовым разговорам. Именно потому, что скучно.
Вместо бытовых разговоров – будто «случайные» слова.
«Искусственные» бытовые разговоры. Монологи Ренаты Литвиновой или так же как бы «случайные разговоры»
многочисленных старушек и квазибытовые разговоры персонажей.

Шекспир.
*
«О Шекспире ничего не могу сказать. Могу о Козинцеве, о Смоктуновском… А о Шекспире не могу… О многом
ещё не могу сказать почти ничего».
*
Теория «Гамлета».
Гамлет «медлил». Не потому ли, что не существует ответов на вопросы, которые он сам себе задавал. Обычно
говорят: «готовых ответов». Но ответов вообще нет. Как тут не «медлить»!
«Надо было мочить в сортире», а он медлил!
Бессмысленно, но театрально – как и положено в театральной пьесе.
У Гамлета и получилось то, что получилось, в конце концов, чуть ли не случайно, под влиянием минуты.
*
Вдруг понимаешь, зачем тут Шекспир, Пастернак, Козинцев, Шостакович, Смоктуновский и другие собрались
вместе.
Теперь, через пятьдесят с лишним лет это особенно понятно.
Нет реалий того мира, в котором создавался фильм, нет живого и горячего противостояния разнонаправленных
идейных сил... Все это улетучилось, и осталась старая, знакомая и, одновременно, незнакомая история, увиденная
и по-новому рассказанная этими людьми.
Они собрались практически навсегда. Что-то настолько непредставимое пока должно перевернуть страницу
истории этого мира, чтобы опять появилась возможность у кого-то собраться вместе и рассказать эту историю
как-то ещё, но чтобы это было как в первый раз.
*
«Завтра у нас представление!»
Кто придумал так истерически заорать? – Козинцев или Смоктуновский?
Обсуждали ли режиссёр с актёром такие вещи заранее? Должно же быть оправдание этому возгласу,
одномоментно выдающему натуру нервную, истерическую, импульсивную. Чья это интерпретация характера
Гамлета? – Козинцева или Смоктуновского?
А ещё тут же это нервное постукивание пальцами по барабану - отголоском лихорадочных мыслей.
Да мало ли! По всему фильму – такие, неясно как и кем рождённые, точные и глубокие находки.
При том, что, судя по разным источникам, Козинцев и Смоктуновский не ладили друг с другом и имели разные
представления о работе над фильмом.
Читанный давным-давно Козинцев... У него всё больше что-то обобщённое, мозговое, теоретическое, с
привлечением всего массива исторического и культурного материала по «Гамлету». А у Смоктуновского только
гениальная актёрская практика.
Начались размышления на эту тему, когда вспомнились Рязанов и «Берегись автомобиля!» Там тот же «Гамлет».
И там тоже есть «находки». Будто бы импровизационные.
Не представить, как это может быть придумано заранее, рождено в голове режиссёра.
Подозреваешь, что, всё дело в масштабе дарования, личности актёров. Смоктуновский, Ефремов, Евстигнеев,
Миронов, Невинный, Папанов, Жжёнов... Такая концентрация талантов в одном фильме! Расточительная на
самом деле – по меркам каких-нибудь рационалистов из Голливуда.
Так входят в образ, что все эти запоминающиеся вещи в фильме рождаются сами собой?
Впрочем, даже если это актёрские импровизации, всё равно за всё отвечает режиссёр. И он решает оставлять чтото в фильме или нет.
Вопросы, вопросы...

273

Мордюкова.
Может быть, она попадает своими внешними данными, своими ролями: «Мама», «Комиссар», «Дезертир» (или
как там? – «Затмение»?) в самую сердцевину символического образа русской души, русской женщины и
одновременно России. Она такая. Неостановимая бабища, что-то втемяшившая в башку, гибнущая от этого, но
неколебимо прущая до самого некуда. Потом слёзы, покаяние и какая-то новая решимость на что-то, что может
оказаться ещё страшнее и отчаяннее, чем предыдущее. Впадение, периодическое, в разнообразные напасти, из
которых она выбирается с присущей ей мощью, безоглядностью, ломовым упорством, не жалея ни себя ни
других. Она стоит неколебимо. Пока её, толстомясую, не забьют до смерти. Но это ещё не скоро случится. Мяса и
сил у неё много. Не какие-то там тоненькие берёзки Алёнушки, а именно вот такая – не первая красавица,
мощная, с придурью, самовластная…
Начало.
Потрескивание старой плёнки в тишине. Самое начало. К тишине прислушиваешься. Чтобы – ну, с самого начала.
Питкин.
*
Неожиданно серьёзное. В «Питкине»! Трагический выверт из клоунады всего фильма. В сцене
благотворительного бала. «…Неужели надо обязательно танцевать, чтобы помочь сиротам?» Дело даже не в том,
что эта серьёзность в комедии неожиданна. Кажется неожиданным сам поворот в характере персонажа: поворот к
трагизму. разрывающему маску клоуна, дурачка. Наверное, вне этого момента всё было бы только смешно и
нелепо. Вне этого мгновенного, подгаданного усилия, разорвавшего привычную маску, никакого трагизма не
было бы. Люди услышали голос самой жизни. Жизнь вопит.
*
Полицейские привели Линди туда, где должен был быть Питкин. Просто послушались маленькую девочку. Будто
наступило уже время, когда на всех будет одна душа. Какая-то тень этого мира. Промелькнула.

Другое кино.
Фассбиндер. «Замужество Марии Браун».
Это другая ментальность. Непривычная для нас. С нашим моральным монизмом. Бытовые герои режиссёра
перешагивают через то, что было бы непреодолимо неприемлемо для наших «бытовых» героев. У камеры будто
некий фильтр, отфильтровывающий всю моральную проблематику. Мораль существует только на уровне какихто полустёртых, редко срабатывающих инстинктов. Эти проблемы даже не обсуждают. Их нет. Есть объективная
необходимость того или иного поступка.
Бергман.
*
Сводит физиология, разводит психика. Психика отменяет всякую физиологию. Не до нее становится.
*
«Сарабанда» - фильм не о музыке. Не стоит давать его учительнице музыки для просмотра.
Стариковское. Чужое стариковское.
Делают искусство под свою старость. Не только под мысли, мудрость, размышления и т.п. – это было бы понятно
в старике, но они пытаются старого человека втиснуть в жизнь в полной мере. Их старческие тела, их тупиковые
жизненные перспективы вдруг оказываются искусственно пересаженными в ситуации, какие они переживали в
более молодом возрасте.
Эта ностальгия по годам собственной молодости, зрелости.
Творческие старики пытаются – сознательно или не вполне сознательно – создавать себе такие будто бы
продляющие или оживляющие молодость художественные конструкции.
Это не всегда аппетитно выглядит.
Из последнего: «Перед заходом солнца» Гауптмана. С участием Лаврова. Чуть раньше по ящику – пьеса
«Табакерки». Что-то в том же роде.
«Сарабанда» несколько в другом смысле, тут нет этого откровенного подыгрывания своей старости. Но тоже
нечто стариковское.
*
«Персона». В обеденный перерыв обычно этого не хочется. В обед – «Инспектор Купер». Или что-то в том же
роде.
274

Но вот проскальзывает «Персона», обманув неохоту.
Почему это сразу заставляет включать мысль, чувство? Что есть в этой абстрактной, скорее всего выдуманной
модели мира человеческих отношений? Почему это завораживает? Каждым кадром.
Может быть Тарковский в «Жертвоприношении» хотел примерно такого же.
*
У Бергмана высшие, главные существа – женщины, а в мужчинах нет ничего интересного. Они – статисты, фон,
вынужденные обстоятельства...
Антониони удивляется этому миру, отношениям мужчины и женщины... Он равно увлекается и женщинами и
мужчинами. Но это удивление не проходит, так как проникнуть в сущности не удаётся. Сколько ни вглядывайся,
ни вслушивайся... Сколько ни увеличивай.
*
Бергман. «После репетиции».
Персонаж говорит об искусстве, но его невозможно слушать, нельзя понимать, потому что за всеми этими
культурными разговорами – сексуальные проблемы.
И всё время ждёшь, что эти разговоры кончатся, и они будут говорить и делать то, что напряжённо сидит в их
существах и ждёт только повода выплеснуться.
Да, это все перебивает.
И слишком много и самоуверенно говорит. Будто он абсолютно понимает, как устроен это мир.
*
«После репетиции». Мелькнула фраза, суть которой в том, что актёры ввязывают свою жизнь в сценические
действия, не безопасные для них. Они идут на это. На этот риск. Профессия обязывает.
То же самое ведь и другие авторы!

Кино про баню.
*
Ежегодный неувядаемый «Лёгкий пар». Когда глазами героя, изнутри героя смотришь, на то, как поет героиня
Барбары Брыльской, временно существуя в потоке её пения, думаешь за героя и как бы за себя самого, что «так
оно и есть».
Есть эта женщина, есть институт, школа, ученики, поликлиника, друзья, какой-никакой достаток, квартира,
мама… Кажется, что чего-то ещё - какого-то не такого, какого-то другого - нет и не может быть. До сих пор
кажется. У Рязанова в этом отношении нет сомнений. Он искренен и ни капли не ироничен. Идеал среднего,
мелкого интеллигента. Ведь это так хорошо, так притягательно! Это согревало и согревает. Это тот неизменный
коэффициент, на который не одно поколение множило свою собственную жизнь, чтобы она не казалась такой уж
безнадёжной. Коэффициент счастья, идеальности, доброты, везучести, любви… Формула перехода от
действительной жизни к более-менее разумной и счастливой. Это, в самом деле, кажется так просто. Для этого
ничего не надо.
А мерзкое продолжение истории героев нарушило все сказочные правила.
«Сказочное свинство!»
*
Ругатели фильма про баню, как бы пропагандирующего пьянство... Предлагают запретить показ порочных
привычек – пьянства, курения… Фильм про баню, к примеру, им не нравится. Дай им волю!
Хотя на в этом фильме уж точно перипетии, связанные с распитием алкогольных напитков, всего лишь такой
фабульный приём, чтобы вытащить на свет Божий что-то гораздо более существенное в жизни человека, в самом
человеке. Не понимают это только законченные идиоты или провокаторы.
Всё то, о чём мечтают запретители, должно происходить естественным образом, без принуждения.
И если мир когда-нибудь поменяется, и эти «вредные явления» исчезнут из нашей жизни, то всё равно то
«вредное», не соответствующее новым веяниям, что наснимали в прежние времена, не может исчезнуть так
запросто только с помощью какого-то указания или закона. Мир людей должен поменяться. Люди должны
сделаться другими. «Алкогольная» тематика должна постепенно вымываться из обихода, из представлений об
устройстве жизни, из привычек самих зрителей, для которых снимается кино.
В очередной раз: нельзя насиловать жизнь «чистыми идеями»!
А фильм Рязанова, как и многие другие талантливые фильмы с выпивающими персонажами, ещё поживут.
Наверное пока люди не станут ангелами.
*
Продолжение «Иронии судьбы…» Разрушили сказку. Показали, что после такого прекрасного финала, какой был
в фильме с Мягковым и Брыльской, ничего совместного в их жизнях не произошло! И к тому же показали
мерзость старости.
Если бы этот опыт углубить, сделать не случайным, тогда можно было все повернуть на что-то мощное,
пронзительное… Стал бы виден кошмар человеческого существования.
275

Выжившие из ума актёры (по-другому не объяснишь) пустились во все тяжкие, позволили вытащить свои мощи
на всеобщее обозрение.
Им, конечно, как простым смертным, положено стареть. Но не героям же сказки! Это же надо было понять!
Беззубые василисы прекрасные и царевичи елисеи, красные шапочки на пенсии…

Тянет смотреть.
Как старое, глуповатое, смешное кино, которое видел двести раз, но которое то ли по слабоволию, то ли просто
по имманентно присущей глупости тянет смотреть. Тянет сидеть в этом расслабленном состоянии детской
безответственности, удовлетворения...
Эффект комиксов, комедий Гайдая, семечек…
Эротика.
«У этого фильма с элементами эротики нет социальной сверхзадачи. Из него не следует, например, что надо
больше рожать детей и улучшать демографическую ситуацию в стране».
«Три тополя на Плющихе».
Дождь, который, может быть, шёл и на тебя… Нет, конечно, не шёл… Давно это было… И всё-таки дождь из
прошлого. Прошлогодний снег, дождь двадцатилетней, тридцатилетней давности. Не люди… Что-то
неодушевлённое – дома, облака, дождь… Грустно – это не то слово.
Боброва.
*
«Ой, вы гуси». Три брата. Выживание искусства в тюрьме, в лагере. Гитарные песни. Вколачивание слов. Нет,
наоборот, отдирание их, как каких-то комьев. Непонятно, каково там – внутри этой эмоции, этого выдирания,
этого надрыва.
«Ваш сын и брат». Боброва говорит, что она чувствует себя духовной наследницей Шукшина. Вроде тот же мир,
что и у ВШ, но у Бобровой это безнадёжно, до дна. У ВШ больше лирики, даже в безнадёжности. У Бобровой
ответы просты и естественны. У ВШ подмешано почвенничество, социальные проблемы. У Бобровой нет уже
никаких проблем. Предельная пустота, почти бытописательство. Пронзительное, щемящее бытописательство.
Одна деревня. Только вот семьи «справные» и «захудалые». Братья. У ВШ – деревня-город, у Бобровой –
полудеревня, жизнь в новые времена. То ли город разросся, то ли деревня стала посёлком. В деревню пришли
городские блага в виде общественной столовой (дом престарелых) со своими помоями. Слияние города и
деревни. Пока только в столовой. В виде помоев. Ушёл почвеннический пафос. Поумирали старики.
*
«Ой, вы гуси». «В той стране». Тяжёлые усилия. Сделав эти усилия, убеждаешься в том, что они должны были
быть сделаны. Душа не загоняется в тупик чернухи. Напротив, всё улетает куда-то, может быть, в то холодное
северное небо из фильма. Ничто не задерживается. Это суть народной жизни. Как растения. Проросли, засеянные,
выросли, отдали небу своё тепло и исчезли навсегда. Космический сквозняк унёс все жизни. «…все жизни, все
жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли...»
В этой их такой жизни есть и какая-то защищённость. От самих себя. От психического в человеке. В неё, в эту
жизнь, как проваливаешься.
Эта оглядка на небо с пролетающими облаками, на поля, покорные, смиренные… В этом, может быть,
единственная отрада и героев, и зрителей.

«Чтобы помнили».
Л. Быков. Делать усилия, достигать, тянуться, тянуть некий воз… Без этого жизнь пуста. Это было у них у всех.
Напряжение. Это почти религиозное. По крайней мере, с религиозным здесь общее то, что жизнь человека
мыслится, ощущается, понимается как нечто выходящее за рамки просто временного отрезка, отпущенного на
физическое существование. Они жили с ощущением почти бесконечности. В них сидело некое «осуществление».
… Им нужно было непременно тянуть жилы из себя. У Л. Быкова – два его последних фильма. Осуществиться,
дожать, выплеснуться.
276

Астрономы.
*
ТВ. Передача про космогонию. «Ну, это мы пока не знаем…» Замечательный американский оптимизм в слове
«пока». Будто это возможно – что-то понять. Здоровая психика, нормальная работа. Астрономическая. Весёлые,
наверное, умные девушки со смешками рассказывают про чёрные мега-дыры в каждой галактике. Обыкновенно
выглядящие. Девушки. Ничего особенного во внешности. Бытоживущие.
А вот другой астроном. Герой Олега Борисова в «Параде планет» был другим. Трагизм в каждом взгляде, в
каждом слове. И в самом молчании.
Совсем по Ф.А. Степуну: «Носитель катастрофического сознания». Катастрофа в его глазах. Он будто очнулся
посреди жизни. Звёзды. Бытовая жизнь. Ясная, расчерченная армейская жизнь. И звёзды. Всё перечёркивающие.
Армия своей правильностью – укрытие от бытовой, нелепой, бессмысленной жизни. И звёзды. Все
перечёркивающие.
Не сравнить с физиками, космологами, астрономами из реальной науки - полными жизни, интересов, живущими
на самом переднем крае науки, с ее захватывающими теориями, экспериментами, открытиями, такими, какими
они представляются по книге Виктора Стенджера «Бог и мультивселенная».
А наш отечественный киноастроном смотрит на свою деятельности с кислым выражением лица. Он просто
хорошо учился в школе, поэтому и в астрономы пошёл. Никакие звезды его особенно не интересуют.
Это может быть индивидуальной судьбой, особенностью характера конкретного персонажа Олега Борисова.
«Хорошие ученики мечтают стать астрономами. Открывать звезды. Но всё давно открыто».
Может быть, астрономия на него так действовала. А может быть - бытовая жизнь.
Или это как раз то, что должно быть с человеком. Модель соответствия внешнего и внутреннего, которое должно
быть во всяком, прошедшем через жизнь, узнавшем её с разных сторон. Может быть, это истинное, достойное
человека отношение. Он не свернул в юморное, искусственно оптимистическое или тупо озлобленное отношение.
*
А может быть это схоластическая выдумка киношников, запертых в своем беспросветном, частенько заводящем в
тупики искусстве.
Характернейший и самый очевидный пример – «Трудно быть богом» Алексея Германа. Большей мерзости о
космических путешествиях трудно было придумать. Хотя это скорее всего не о космосе вовсе, а что-то
обобщённое о жизни на Земле и во всей остальной Вселенной. Трудно и глупо оспаривать эту литературнокиношную выдумку, представляющую таким образом жизнь смертного, напрасно дергающегося в своём
ничтожестве человека.
А вот у Стенджера народ бодрый. Нобелевские премии отхватывает. Умный народ. Им интересно друг с другом,
среди своей науки. Дело горит в руках. Они торопятся, что-то успевают, а до чего-то не доживают, но им
постоянно интересно жить в этом мире. И это, может быть, самое правильное отношение к жизни, к науке, к
познанию, к смыслу существования... Вот кому позавидуешь!
А не то, что жизнь по старой схоластической сентенции: «Во многой мудрости много печали...»
Тут важно разделение не на физиков и лириков, а на физиков и схоластиков. Последних на свете большинство.
Они погоду делают. И в первых рядах здесь – литераторы и киношники. Тянет их в унылую тоску.
Схоластика от бессилия, от неприобщённости к знанию, от неприставленности к серьёзному делу.
Может быть, как Кате Кабановой, не хватает всем этим схоластикам систематического широкого образования?
Чтобы видеть мир не только из своей схоластической кельи, кухни, кабинета, спальни, студии, питейного
заведения...
Попробовали бы включить свет в тёмном царстве!

«Время, вперёд!»
*
Маргулис и Шурочка.
На фоне юморной, карикатурной, плакатно-балетной стилистики - кусочки подлинности: Маргулис и Шурочка.
Вне этих отношений - советский полуабсурд, карикатура, утрированность, почти балетная условность... А вот,
смотрят они друг на друга, да говорят на ходу друг другу несколько слов, и это протыкает некую поверхность,
выпирает из плакатной плоскости показанного, изображённого. Как взрослые среди детей – их подлинность на
фоне условности.
Всегда задумываешься над тем, стоит ли воспроизводить этот фон, на изображение которого нужно тратить 99 %
усилий? Как здесь. Огромная декорация, огромная массовка, огромный фактографический труд… Такая рама для
воспроизведения чувств двух человек…
Просится их как-то определить. Простые? Обыкновенные?.. Подлинные. Взрослые - в «стране-подростке».
Единственные, знающие, не упускающие мысли о том, что все в жизни серьёзно. Через пару лет Маргулиса
кокнут, и с Шурочкой ничего хорошего не будет. А пока эта дрожь подлинности, серьёзности, нешуточности. В
них. В их глазах, улыбках, немногих словах…
277

*
Это как памятник эпохе. Памятник жизни тех людей. Вовлечённых.
Этот порыв, длившийся, наверное, года так до 1937.
Прораб Корнеев, бригадиры Ищенко и Ханумов, Маргулис, Шурочка Солдатова…
Жизнь протекает в условностях.
В кино свои условности.
Швейцер-Катаев. Как-то сумели. Может быть, даже лучше и не будет теперь-то уж. Разве что с тенденцией. Но
никогда с любовью. И с неизбывной тоской.
Кому они теперь нужны – эти люди!
*
Что сказать! Про то, как обидели всех их... С их «замесами». Обидели наступившим временем. Обидели тем, что
изоврали, насмеялись, наплевали на их «энтузизизм».
А ведь совершенно точно, знаешь, что это было. И было как-то так, но, конечно, глуше, прозаичней, безнадёжней,
злее, ужасней… Настолько ужасней, что рассказать об этом нельзя.

Вера Панова.
*
Фильм к столетию Веры Пановой. Парень из деревни, шофёр, его поездки по стройкам… Фильм о простоте. У
Пановой всё о простоте. О простом отношении к миру, к жизни, к людям… В этом и стилистика, конечно, 60-х.
Будто один на всех разнообразных режиссёров нашёлся мастер, который прошёлся по их работам мастерской
рукой. Этот мастер – шестидесятые.
Цитата из фильма: «Хорошим быть лучше. Приятней». И простым быть лучше. Не запутаешься. Будет
спокойней. Надо быть проще, бесхитростней. А это предполагает – быть умней, мудрей, добрей, великодушней,
благородней… Тогда только все великолепие «простоты» можно будет оценить.
Впрочем, всё это, может быть, только для своеобразного мира Пановой и применимо. Её «Серёжа», «Евдоким и
Евдокия»… Образцы простой, бесхитростной жизни.
*
Панова. «Евдоким и Евдокия». Дамское утешительное рукоделие. Кокон. Можно плыть по жизни спелёнутым в
нём.
Может быть, это не так уж плохо.

Вонг Карвай.
*
Вонг Карвай. Человечество на новом вздохе. С каждым новым талантливым художником. И не всё еще, кажется,
потеряно.
*
«Любовном настроении».
Нельзя сформулировать, что это и почему?
Тесная жизнь. Люди просыпаются от тупоумия буден…
Не схватить то, как это получается. Минимум всего. Гениальная почти пустота мира. Обыкновенные разговоры,
несложные мизансцены…
Тончайшие художественные вещи.
Они «репетируют» сцены из книги, которую он пишет. А она плачет по-настоящему. «Мы же репетируем!» –
говорит он. Она соглашается, но все равно плачет.
Некоторые моменты по лаконичности и рублености напомнили Акутагаву.
И абсолютная сдержанность отношений. Неколебимая.
И все это погружено в виолончельную музыку.
*
Эта усмотренная у него мера выдуманной внутренней жизни и самых обыкновенных будней. Эти две стихии, в
которых существует человек, автор, никак не сливаются в что-то одно. Скорее – одно в другом. Как и положено
внутреннее во внешнем. Коробочка внешнего мира. А внутренняя жизнь развертывается почти никак не
откликаясь на внешнее, почти не учитывая его реальность. «Мимо».
Это увидено в «Любовном настроении». Хотя, может быть, ничего такого Карвай и не предполагал.
Возможность такой «отчужденной» жизни. Посреди самой обыкновенной жизни. Будто сам по себе. Выгородил
невидимыми стенами себе пространство жизни «сам по себе».
278

Актрисы.
*
Одно только её лицо. Ничего больше. Это не специально. Хотели-то сделать, как положено. Крутили, крутили
фабульные штуки… А осталось только её лицо. Молодое, невинное, чистое.
Это так часто встречается в кинематографе.
Вместо всего – улыбка. Во всех ролях. Магическая улыбка. Она заменяла ей всё. Никто так и не узнает, была ли
она талантлива, было ли за этой улыбкой что-то. И роли её не мешали улыбке, они подбирались к улыбке. Она ею
закрывалась от всего в жизни. Она её оберегала от всего.
*
Она может постареть, измениться с годами. Она непременно изменится. Станет старой, толстой еврейкой,
бессильной перед наползанием плоти на её духовную сущность. Но это все равно будет она. Её можно будет
отыскать в глубине зрачков. И ничего не поменяется в отношении к ней.
Так думаешь, глядя на неё. Она плачет под песню про кусок ягнёнка, который съела кошка… Она плачет о своём,
а песня достаёт это из неё наружу. И будто она плачет от жалобной песни.
То, как она плачет, можно запомнить на всю жизнь. Этого плача будет достаточно.
*
Старость. С психиатрическими гримасами, тиком, с безумием в глазах. Ничего не осталось от героинь ее
молодости. Её старость будто перечеркнула все ее творческие достижения, все те ее невероятно притягательные
образы. Скомпрометированы все те красивые сказочки, которым радовалась публика.
Ничего, в общем-то, неожиданного. Так было и есть - чему удивляться! Но разве скажешь, что все обман, все
иллюзия, все химеры! Только потому, что от красоты остаётся только сморщенная жабья шкурка! Это безверие,
конечно же, преодолимо, проходимо насквозь. Только вот все равно не совместить в одном понимании
прекрасную молодость и жуткую старость.
Может быть, те, кто снимает «продолжения» романтических киноисторий озабочены тем же: пытаются
совместить несовместимое, чтобы понять, как все-таки это может быть.
Вот и появляются: «Курочка Ряба» в новом времени. Или «С лёгким паром-2». Зачем-то.
Это как снять продолжение «Алых парусов» или чего-то в том же роде. “«Алые паруса» 40 лет спустя”.
Разбивают зрительские сердца.
*
Актриса. Их узнаешь. По «сбитой» естественности выражения лица. Особенно если не очень красивая и не очень
удачливая актриса. Она хочет понравиться кому-нибудь. А иначе зачем всё? Напряжение непонимания на лице.
Вообще, актёрство… Внешнее. На поверхности. Поверхностное. Приблизительное.
*
Актриса. Её лицо, её движения, её голос... И как-то всё равно – самая она талантливая как актриса или есть
талантливей. Всё равно! Это чистое вдохновение видеть её в кадре.
Понимаешь теперь некоторых режиссёров, которые никак не могут расстаться со своими музами и годами,
десятилетиями приглашают их из фильма в фильм. Им абсолютно достаточно и того, что в них есть.
*
Пегова. Природа актёрского мастерства. Одним только голосом – такой диапазон в изображении самых разных
персонажей! Взбалмошные полудурочки, несчастные дамочки, железных леди... Посудомойки, начальницы,
милиционерши, адвокаты, секретарши...
Как это всё уживается в одном человеке! Всем по кусочку. Своего внутреннего «Я».
*
Валентина Титова в роли Нины из фильма Басова «Щит и меч».
Снежная королева, холодная бесстрастная, внешне – без нервов.
В каком-то смысле декоративная актриса. Её внешность говорила миру больше, чем она сама как личность и
актриса.
Когда понимаешь природу человека, как-то претензий не возникает.
Басов это хорошо понимал.
*
Фильм «Артистка», 2007.
«- Текст знаете?
- Да.
- Заплакать сможете?
- Ну, попробую».
Ну, работка!»
*
«Пересильд, Страшенбаум, Арнгольц...»
Как специально! К их красоте.
279

*
Чурсина в каком-то фильме.
Может быть, это внешность. От внешности.
А потом они начинают себя такими видеть и изнутри.
*
Проблемы старения. Простая вещь. Они вложили во что-то душу. В то дело, которым занимались всю жизнь.
Потом они сделались другими. Постарели. И уже не находят в себе себя прежнего. Слегка, скажем так,
опошлились. Внутри себя сделались похожими на себя внешних.
И их прекрасные души остались в том, что они когда-то сделали прекрасного. Там их настоящая душа. Не
испорченная жизнью и старением.
*
«Стряпуха». Светличная. Какое чудо только в игре чувств на её лице! Особенно в сравнении с её партнёрами по
фильму. Она будто из другого мира. Занесена.
«И что теперь? И где всё это?» Ничего не осталось. От чуда природы молодой красивой женщины.
И не пустая красота. Что-то в ней было. Глубокое, открытое этой жизни. Не от мира сего.
*
Внутренне жёсткие, если не сказать злые актрисы. Из таких вспоминается Яковлева, Гундарева... Не можешь
превозмочь какой-то настороженности по отношению к ним, всё ждёшь от них проявления их неприятной в
женщинах жёсткости.
Некоторые их роли с отвратительными персонажами... Повариха в «Подранках», например, у Гундаревой.
Значит, что-то находят в себе такое – подобное, внутренне присущее. Жёсткое, злое...
Ну, это известный феномен. Его очень хорошо понимали киночиновники советских времён, не давая актёрам
после ролей вождей играть проходимцев.
*
Играет простых женщин. Непростая женщина.
Такие встречаются. На это всегда обращаешь внимание. Таких не так много.
Смотришь на их игру и думаешь, хорошо ли это – их непростота, когда она в обще-то не требуется?
А может быть, это добавляет что-то к образу: показывает, что «простота» может скрывать в себе непростоту.
*
Ирина Метлицкая. Фильм, где она убивает насильников.
Внутреннее соответствие персонажа и актрисы. Она как у себя дома внутри своей героини.
Эти существа, не поддающиеся этому миру, его правилам.
И начинает казаться, что именно это отношение к миру и привело актрису к ранней смерти.
Как-то связываешь одно с другим, и не хватает уверенности ни принять это, ни опровергнуть как домыслы.
*
«Интермеццо» с Ингрид Бергман.
«Вы очень добры».
«При таком освещении ты похожа на тень».
Не тронула её игра. Её сыгранная невинность. Искусственно изображённая с помощью актёрской техники.
Тогда как в актрисе достаточно ещё природной, неутраченной невинности. Ей только нужно было найти способ
проявиться.
*
Т. Самойлова играла, если так можно сказать о том, что она делала на экране, - лицом, в котором отражался,
проявлялся внутренний строй её прекрасной женской души. Только и всего.
Разве этого мало! Нет, конечно! Даже достаточно!
Но уходила с годами красота и молодость. И в постаревшем лице уже сквозило женское отчаяние, паника.
Вот судьба русской актрисы!
Может быть, не только русской, но западные звёзды как-то умеют скрывать это отчаяние. А может быть, их от
возрастных переживаний отвлекают финансовые заботы. Они не могут расслабиться, распуститься, как русские
актрисы, которым денежные дела никогда не застили глаза. По причине несравнимости уровней доходов от
кинематографа у наших звёзд и импортных. Во всяком случае так было во времена активной работы Самойловой
в кино.
Постарев, русские актрисы в полной мере могли предаваться отчаянию от своей полузабытости, утраты красоты
и молодости, от нищенской жизни. Не все, конечно. Есть исключения, которые находят себя и возрастных ролях,
и в новых временах. И «не берут в голову».
Можно так подумать.

Неподлинность.
«Неправильные» кино-истории. И прочие истории. Они толкают сознание на выстраивание неправильных
моделей этого мира. Приучают к недостоверным ходам мысли. Это скучно неподлинностью.
280

И всегда жаль потерянного времени.
Кинореальность.
*
Вопросы нравственности оттачиваются на бразильских и мексиканских сериалах. Персонажи сериалов слились с
реальными людьми.
*
По «Звезде» - документальный фильм о том, как появились «Жигули» в России.
Обмен денег в 1961. Избыток денег у людей. Нужно было дать что-то для того, чтобы население тратило.
Сложные многоходовые мероприятия, прежде чем заработал завод по выпуску машин по итальянскому проекту.
И тут же по «Культуре» фильм примерно из того же времени начала 60-х: «Строится мост».
На контрасте: подлинная реальность и искусственно драматизированная кинореальность.
Большие экономические процессы и людская повседневность, характеры, случаи, судьбы, самые разные
представления о жизни. И вроде мир один, но насколько на разных этажах этого мир задачи видятся по-разному!
*
Выкраивают киномир по мелодраматическим лекалам. Натягивают реальность на мелодраматические шаблоны,
растягивают, подшивают там, где разлезлось, ну и потом обрезают лишнее.
*
Киногрёзы.
У человека есть сон. А у человечества в массе – эти киногрёзы.
То ли наяву, то ли в том же полусне.
*
Кинообман. Мужественные персонажи, умные, страстные, мудрые, мерзкие, наивные... Не говоря уже про тех,
кто изображает что-то сверхъестественное, всякие там ведьмы, супер-герои...
Те, кто по жизни самые обыкновенные, неприметные - на экране преображаются. Тишина! Свет, камера, мотор!
Все можно сыграть. Поучиться в театральном и сыграть. Притвориться. Создать иллюзию какого-то
необыкновенного мира. Сценаристы подгонят красивые слова, запоминающиеся фразы, которые уйдут в народ
вместе с образами, созданными актёрами.
О них, о этих фразах, непременно вспомнят, когда по телевизору будут говорить о славном пути юбиляра или
уже покойника.
«Щас как дам... больно!»
Таков этот мир. Иллюзорный сам по себе. Но ему ещё дополнительно поставляют иллюзии с фабрики грёз.
Иногда ужасаешься такому положению вещей. Ужасает то, что реальный мир с его проблемами, страданиями,
болью, горем заслоняется выдумками, часто оскорбительно нелепыми и глупыми.
*
Киномир. Галлюциногенные фантазии.
Может быть, мир надо защищать от «творческих» работников. Выдумывающих дополнительные ужасы для этого
и без того ужасного мира.
*
Реальность в книжном варианте предстаёт достаточно усечённой, утрированной... Хоть у кого! Сознательно или
от авторского бессилия, но не пускают реальность в свои писания.
Усечённость кинореальности при экранизации книги ещё большая.
Усечённость книжной реальности, переведённой в кинореальность».
*
Они рисуют мир широкими, не наполненными смыслом мазками. То, что называется «пустой живописью».
По профессии. Близкой по содержанию к профессии маляра. И искусство у них малярное, ремесленническое.
*
Кинокрасивости. И прочие красивости. Мелодраматические, беллетристические...
«Перстень» по произведению Баратынского.
Видно, ничего больше не остаётся человеку. Может быть, ничего иного и нет. И в это впадают авторствующие
субъекты неизбежно. Как кисеёй закрываются все настоящие проблемы этой жизни. Надоедает, видно, автору
пялиться на них в беспомощности.
*
Кино фиксирует какие-то фабульные моменты. Случайно попавшиеся под руку кинотворцу. Скоротечные и
почти случайные.
Но при этом запись этих пустяков на киноплёнке придаёт изображаемому какой-то статуарный, монументальный
смысл.
Раневская говорила о плохо сыгранных ролях или о ролях в плохих фильмах, что это всё равно, что плюнуть в
вечность.

281

Фильм про арапа.
Торжество авторского прекраснодушия. Торжество выправленной по этим лекалам истории.
Жалко подлинную историю? Страшную, запутанную, «нерифмуемую»…
Фильм про Сельму.
Танцующая во тьме. Да мало ли… Истории с таким фабульным «раздраем». Особая психология автора.
Психиатрия, можно сказать. Своеобразное насилие над Божьим миром, навязывание ему такого хаосного
понимания. Это не исследование мира, а умертвление (умерщвление – нечто другое) его и потом препарирование
трупа.
Фильм.
Пытаются строить какие-то «чеховские» отношения, говорят так же как его герои, усложняют все, как они,
пытаются быть неоднозначными…
Авторы хотят изобразить реальность: все происходит не по прямой формальной логике, а сложно – по
внутренним, невидимым связям и душевным движения героев.
Хотят-то они хотят…
О сериалах.
*
ТВ- и кино-мыло. Растрачивание жизни. Будто человечество окончательно что-то поняло. И поняло о себе плохо.
И окончательно. Глобально и всеобъемлюще. Остались непонятыми какие-то частности, пустяки, ничего не
значащие. «Все! Крышка!»
*
Творцы новой реальности – сериальщики. Иногда эта новая реальность похожа на реальную реальность, но чаще
совершенно не похожа и даже чужда ей. Удушающее чужда и порождает чувство безнадежности. Что-то безумно
бессмысленное и напрасное.
*
Сериальное времяпровождение. Сериальный времяпровод.
Не докапываются до души. При всех иногда откровениях. Как бы. Схемы. Психологические, морализаторские,
социальные, онтологические… Не пытаются открыть что-то жизненноважное, а просто надо чем-то заполнить
фабульное пространство.
*
Герои сериала. «Он провёл в их чудной компании 37 серий».
*
«Все хорошо кончается. И в каждой серии», - достоинство сериала.
*
У них в комедийном сериале все в норме, все даже хорошо. Ну, или временные трудности, с которыми как раз к
четвертой серии должны справиться.
Было бы так в жизни!
*
Сколько серьёзной актёрской игры, глубоких и затратных переживаний, душевной работы, усилий искренности!
И все это потрачено зря. Такие лица прожиты впустую!
*
Сколько пустых усилий! Сериальных.
*
Она десять серий не прощала его!
*
Таланта актёра, исполняющего главную роль, может не хватить на всю пустоту сериала. Не заполняет он этот
заэкранный мир – так он велик и гулко пуст.
Просчитался актёр, влез в это...
А у зрителей только впечатление пустоты и останется.
*
Сериалы – как second hand мелодраматических ходов.
Они бывают такого помоечного качества, что не верится, что кому-то этого добра может быть жалко. Утильсырье.
Можно набраться всякого. До этого, правда, никогда не доходит. Но как атмосфера, как мелодраматический дух...
Как мелодраматическое отношение к реальности! Этим можно увлечься на какое-то время.
Погрузиться в кружение вокруг нежных чувств, чувствительных ситуаций, обстоятельств...
*
Этот сериальный артист уже примелькался на экране, но фамилию еще не заслужил.
*
282

Мелодраматические сериалы. Кому-то они нужны.
Может быть, подружкам состоятельных хахалей?
Подружек - с актёрскими амбициями. А хахали с лишними деньгами.
*
Весь романтизм и мелодраматизм сконцентрирован теперь в сериалах.
Концентрат. Витаминный.
Его и употребляют в таком виде. И производят в промышленных масштабах.
Для подъема жизненного тонуса публики, живущей в блеклой, нервной, изнуряющей реальности.
*
Женский сериал. Здесь у самых злых находятся мягкие места, и, в результате, разнообразных по душевным
качествам персонажей как-то удаётся перевоспитывать.
«Что ж... Зачем нам другое искусство! И, в конце концов, люди не звери. Эти самые мягкие места у них у всех
имеются».
*
«Прямо с утра впускать в дом сериал!»
*
Сериальные пешки в фабульных играх. Не жалко. Не затрудняются с ними. Могут морду набить, убить, заразить
болезнями... Расходный материал криминальных сериалов. Бомжи, охранники, бандитские шестёрки,
милиционеры... Тратят их без счета. Именно, что пешки. Ни биографии, ни мамы с папой, ни фотографий с
детского утренника...
*
ТВ-сериал. Опять плюнули в вечность.
Вечность уже вся заплёванная.
*
Бесчисленные сериалы. Выдумки, выдумки... Одна нелепей другой. Им не хватает живой реальности для своих
поделок. Живая реальность, настоящие человеческие проблемы им скучны.
Их спасают только живые актёры, которые оживляют глупые выдумки чем-то подлинным – из подлинной
человеческой жизни актёров. Среди них попадаются такие, которые способны оживить любую сериальную
мертвечину.
Ну, может быть, не любую.
*
- Сериальная халтура. Они и не пытаются делать шедевры. И в мыслях нет. Просто на этом подобии искусства
зарабатывают.
- А тут Эйзенштейн с его манерой работы, с его подробнейшими сценариями-партитурами...
- Может быть даже, это у него чересчур. Не стоит оно того. Нужно больше доверять естественности,
натуральности актёрской природы, каким-то импровизационным вещам, озарениям свыше уже на съёмочной
площадке, а не пытаться все пропускать через рациональный подход.
- Халтура и начинается с таких рассуждений, с таких послаблений.
- Ой, да это вообще параллельные реальности! Они вообще никогда не пересекаются.
*
Сериальная индустрия. Вдруг поражаешься! Столько людей занимается такой дрянью! Годами! Всю жизнь!
Сливают свои мысли, чувства, время, жизнь... В кинопомойку.
*
Феномен сериалов. Особенно сериалов, которые пролистываешь на мониторе компьютера. Бегло проглатывая
фабульные выдумки. Как это отражается на восприятии мира? Добавляет что-то или забивает голову ерундой?
Позволяет пользоваться чужим опытом?
*
- Сериальная дребедень... Когда-нибудь... Если всё в мире рухнет, если наступит конец света... Как все это будет
смотреться? Вот о чём создатели этого мыла должны думать! Только представь!
- Может быть, ностальгически будет смотреться.
*
Сериалы кормят постаревших актрис. Создаются мелодраматические полнопрофильные сериальные миры, в
которых находится место для возрастных персонажей. Мамочки, тети, бабушки...
А куда деваться!
*
«Сериальная» убеждённость. Многословная, театрально-страстная, неколебимая...
*
Сериальные изобретатели фабульной чепухи. Перемалывание жизни актёров, режиссёров и пр. Перемалывание в
труху. Вместо мучительных поисков понимания – сериальный беллетризм!
К сожалению, это по нынешним временам и называется быть профессионалом.
*
Поработаешь как следует, потрудишься на производстве и не только, и тебе в конце дня дадут посмотреть
сериальчик. В котором всё правильно, всё логично, и «наши побеждают»...
*
«Сериальные симулякры».
283

Википедия: «Симуля́кр (от лат. simulo, «делать вид, притворяться») — «копия», не имеющая оригинала в
реальности. Иными словами, семиотически, знак, не имеющий означаемого объекта в реальности».
*
Влияние сериально-киношной продукции на публику слишком очевидно. Но не анализируется, не учитывается
никак. Как ни странно. Может быть только голливудскими сапожниками.
*
Мелодраматические сериалы пробуют учить правильным отношениям. Может быть, у них есть такая тайная
задача. Помимо прочего.
Учебники жизни.
Или письмовники жизни.
Или решебники. Для жизненных задач.
Для повседневных жизненной практики.
Учат правильности, которой людям так не хватает в их реальной, не сериальной жизни.
*
Киношные, сериальные, беллетристические фокусы...
Надо же тем, кто имеет дело с этим, как-то находить оправдания этому занятию, превратно представляющему
действительность, порождающему иллюзии.
Или они не думают об этом так глубоко?
*
«Сразу видно – сериал! Совсем не экономят экранное время».
*
- Ладный, сделанный крепкой рукой сериал. Никакой расхлябанности, и в то же время мягко, спокойно.
Успокоительное действие.
- Случается.
*
- Много слов тратишь. В обычной – не сериальной – жизни столько люди не говорят.
*
Сидят за сериалами. Чтобы не думать. Чтобы не пускать внутрь себя страх и тоску.
*
Сериальщикам не нравится, что жизнь такая скучная. Обывательская! Они пытаются сделать её более
занимательной, запутанной... Экзистенциальной!
*
Сериальщики отвязные. Бес в них играет.
*
«Всего одна пошлость на несколько серий. Хороший показатель».
*
Сериал. Смотрит иногда, когда хочет побыть с людьми, рядом с их заполошными, бытовыми проблемами...
Погрузиться ненадолго в легкомысленное, упрощённое отношение к действительности, забыть на время свои
беспокойные мысли, перевести дух...
В общем-то это, конечно, стариковское развлечение. Временное укрытие от немилосердной реальности,
наступающей со всех сторон.

Расходный материал.
*
Сериальные пешки в фабульных играх. Не жалко. Не затрудняются с ними. Могут морду набить, могут убить,
заразить болезнями...
Расходный материал криминальных фильмов. Бомжи, охранники, бандитские шестерки, милиционеры... Тратят
их без счета. Именно, что пешки. Ни биографии, ни мамы с папой, ни фотографий с детского утренника...
*
Страшная сцена из «Неуловимых мстителей». Папаша - дрожащим от ужаса голосом:
«Ку-у-да Гришку дели!»
Еще один сорт расходного киноматериала – дети бандитов.
*
Поубивали только второстепенных героев.

284

Киносчастье.
Сыграла небывалое счастье.
Зачем нам небывалое? Это как обман. Уже не хочешь обмана. А она своей актёрской игрой вводит нас в
заблуждение.
«Рисует превратную картину жизни».
Хуциев. «Бесконечность».
*
Никто сразу не решился назвать это гениальным. А через какое-то время решили, что это вообще бездарно».
*
Предлагают этому немилосердному миру свои жалкие представления о мироустройстве, свои никому не
интересные мысли.
«…струна звенит в тумане; с одной стороны море, с другой Италия; вон и русские избы виднеют. Дом ли то
мой синеет вдали? Мать ли моя сидит перед окном? Матушка, спаси твоего бедного сына! урони слезинку на
его больную головушку!..»
И все-таки только это – никому не интересное, жалкое, бедное, бледное… Потому что невыносимо то другое –
уверенное, торопливо столбящее все под себя, стоящее твёрдой ногой в любом вопросе…

«Застава Ильича».
*
Почти 50 лет прошло. Реалии той жизни скоро сотрутся. Они уже почти пропали. До многого через некоторое
время можно и не докопаться. И вот наш мир существует будто с чистого листа.
Но что это? Вот же! У героев фильма те же проблемы, что и у нас! Легковесное отношение к жизни, споры о
ценностях этого мира... И новые поколения по-прежнему порождают новых сволочей! И как с этим жить? И быть
или не быть?
И будто надо непременно заполнить всю шкалу разнообразных типов, заполнить все вакансии: кому быть героем,
кому сволочью, кому обывателем... И всё уже было. Чтобы повториться.
*
Несколько нарочитая стилистика фильма... Отчетливо ощущаемая с первых кадров сознательная стилистическая
заданность. Не можешь сказать, как это им удалось и кого здесь больше, – Шпаликова или Хуциева.
Они сняли «своё кино». «Организовали» свой киномир, со своей системой ценностей, со своими базовыми
понятиями, со своей манерой общения, способами самовыражения... Обозначили в созданной ими
кинореальности главные ориентиры, придерживаться которых они предлагали своим современникам и в
реальности настоящей.
«Мы не такие, мы совсем-совсем даже другие. Вы обязаны поверить, что мы совсем другие. И с нами нельзя как с
ними, по отношению к кому мы другие».
Это желание так понятно и сейчас!
И может быть, настанет время для столь же пристрастного, бескомпромиссного, завидного порыва к
осмыслению себя, страны, истории, жизни и у сегодняшнего кинопоколения.
*
«Застава Ильича». Ещё с тех времён тянется эта «свобода духа»! Эта расскованность и бесцеремонность в
обращении некоторыми священными для России вещами.
Это всегда было опасно для тех, кому ничто не свято. Интеллектуальная лёгкость, беспафосность,
необременённость по жизни... Французское кино новой волны. Стильные плащи, улыбчивые красивые подруги,
кафе, сигареты, лёгкие разговоры...
Интересно, что отрицательная роль досталась Андрею Тарковскому.
Он раскаянно чешет затылок, оправдывается после своей пошлой выходки.

«Три дня Виктора Чернышёва».
Будто бы срез жизни 60-х. Детали узнаваемые: комсомольское собрание, картошка… Будто бы. Но жизнь
осталась обиженной. Она молчит в сторонке, глядя на такое её изображение.
«Птицы» Хичкока.
285

Фиксация психических особенностей, выносимых в творчество. Там эти психические особенности окончательно
закрепляются осознанными действиями. Как необходимость, как благо.
Что только не попадает в творческий котёл! Каких там только ни встретишь отклонений и необычностей. Авторы
воспроизводят свой психиатрический мир. Строят мир под свою психиатрическую историю.
«Обручальное кольцо».
«Умер режиссёр «Обручального кольца». Это Интернет-известие воспринято с нехорошим, вырвавшимся
непроизвольно смешком. Это соединение более чем серьёзного – смерти человека – с представлением о этой
сериальной продукции, ориентированной не иначе как на бесконечность. Сколько стариков не дожило до
окончания сериала! И вот его халтурное дело прервалось таким неожиданным и бесцеремонным образом.
Смерть, вечность, сериалы!
Как-то неравнодушен к сериалам. Будто нет других проблем!
«Парад планет».
«Почему физик! Химик», - сценарная находка. Ею можно гордиться. При всей её внешней скромности. Она
отсылает к шестидесятым – временам сверхпопулярности профессии физика.
Научились лёгкости, иронии, умностям. Класс специалистов.
Но ничего не меняется в реальности. Что бы кто ни придумал в художественных сферах.
Человечество научилось литературе. Но словесным мастерством уже никого не зацепить.
«Фантазии Фарятьева».
*
Провинциальный городок.
Провинцию жалко как старую деву. Умна, красива… Никому не нужна и неинтересна.
Здесь все развивается по каким-то своим законам. Это полностью самостоятельная и самодостаточная система.
Ей почти не нужен внешний – большой – мир.
Это действующая модель мира. Она работает. В ней есть все, что по минимуму необходимо для зарождения и
поддержания духовной жизни. Модель мира именно в этом смысле.
Воссоздание почти лабораторных условий для того, чтобы можно было наблюдать человека, его духовную жизнь.
Здесь все, относящееся к духовности, представлено в неприкрытой и откровенной обозримости.
И все это на фоне простенького города. Это, вероятно, очаги высшей духовности. Все-таки. Другого и не бывает.
Такой именно город нужен был для ясности и прозрачности рассмотрения. Вот он – пустой, ясный, обозримый.
Нет в нем больше ничего. И искать не стоит.
*
Сумрак старых советских мастеров. Не умеют делать вид, что все в порядке. Не проезжают мимо… Того и
этого… Так понимают своё дело.
*
Сейчас разучились такие вещи смотреть и понимать. И, в обиходе, вроде как не нужно. И не найти нужного
настроения. «И зачем нам чужие болячки!»
В восприятии жизни и искусства образовалась дыра. И она все растёт.

Английская мелодрама.
*
Английская киномелодрама. Это какая-то отдельная реальность. Как Гжель, Палех или Хохлома.
Свои неизменные представления о мире, неизменные способы изображения реальности.
*
«Джейн Эйр».
Лубок. Английский лубок. Обитатели цветочного города. Пастораль. Все логично, как вышивание крестиком.
Весь набор, весь сладчайший набор для женского сердца мелодраматических штучек. Не жизнь, а миниатюра на
крышке шкатулки для пуговиц.
*
Какими в английской мелодраме бывают зима, холод, тяжёлый быт, неустроенность?
В том-то и дело, что в жизни всё не так мило, как в том фильме по роману Остин. С зелёными лужайками,
старинными особняками, лошадьми для верховой езды… И хорошей погодой.
Разве что английский туман – для красоты вида.
Или дождь – чтобы спасти от простуды молодую девушку.
*
286

Замечательно!
-У него нет профессии.
- Он что джентльмен?

Лунгин.
*
«Дирижёр».
Мир, в котором распались все старые правила, по которым люди жили веками. Мир перестаёт узнаваться. Его как
подменили. Его никак не собрать в что-то привычное. Нет ничего твёрдо и ясно установленного.
*
«Остров».
То, как человек не может дознаться до необходимой для понимания глубины. В жизни столько лишнего.
Мешающего. Выталкивающего на поверхность.
В отзывах пишут: притча». Чтобы вывести показываемое за рамки обыкновения. Чтобы не смущать самих себя.
«Притча» - она и есть притча. Чуть ли ни библейская. Что-то подчёркивающее вненаходимость экранной истории
по отношению к миру повседневности.
Лишнее – все эти фабульные хитросплетения с войной. Наверное можно было что-то не столь экзотическое. А
впрочем…
Художество. Всё-таки.
*
«Проказник…», - монах Сухорукова. Это совершенно определённый тип представлений о монашестве и о
духовной жизни. Равно как и тот другой монах в изображении Дюжева.
Всё как у людей. Разнообразие.
*
Как-то Лунгин сумел в «Острове»... И лица, и разговоры, и сцены...
Художник, поднявшийся над этим миром. Всё знает, всё понимает.
Есть у Лунгина и другие фильмы, где он пользуется какими-то стереотипными представлениями. Тогда – фальшь,
халтура, мерзость.
*
«Ученица Мессинга». Интересные вещи. Если им, конечно, можно доверять. Говорится о том, что мало что
можно изменить в «предначертанном» по судьбе. Что это? В этом что-то есть или это киношные выдумки?
Вот и «Остров». Серьёзнейшие вещи! Доверять им? Это правда-истина или опять же что-то сфантазированное на
тему и по мотивам?
Откуда это к Лунгину – совершеннейшему либерасту! – пришло? Будто он этими монашескими, церковными,
религиозными вещами всю жизнь интересовался!
Такие вещи нащупываются вслепую. Они не даются с наскока. А тут всё будто абсолютно точно, полновесно и
полноценно. И Мамонов, и Сухоруков, и Дюжев, и Раппопорт. Да и те, похожие на непрофессионалов,
второстепенные персонажи. Будто с улицы.
На первом месте, конечно, Мамонов.
Не представить эту кинокухню. Может быть, она бы разочаровала. Но если не знать, то кажется, что это всё
снизошло к ним свыше. Чуть ли ни Божественным откровением.
*
«Остров» с Мамоновым. Дело не в каких-то сверхъестественных способностях отца Анатолия. Тут главное – то
понимание, с которым он живёт. Так крайняя степень понимания. И ничего лишнего. Только правильное
понимание этого мира. Понимание того, что важно, а что не очень. И эта минимизация всего повседневного,
дающая возможность сосредоточиться на правильном понимании, чтобы давать правильные ответы людям,
которые воспринимают эти ответы как что-то, исходящее свыше через посредство отца Анатолия.
*
Экскурсовод с Валаама. Зашла почему-то речь о кино.
«”Неуловимые мстители”... Там о наследнике российского престола… Наследник показан… смешно и гадко».
Про «Остров»: «Очень хороший фильм, очень нужный, очень вовремя».

«Близкая даль».
С Жанной Прохоренко. Она прожила жизнь в советском кино. Девчонка, молодая женщина, зрелая…
287

Обычно такого рода фильмы кажутся теперь чем-то напрасным. Все ведь зря. И эти характеры, и эти судьбы, и
эти коллизии – нечто эфемерное. И начинаешь сомневаться в том, что эта сгинувшая Атлантида существовала на
самом деле. Нет ни страны, ни людей.
А ведь были! Какая-то страна была! И люди какие-то были!
Были прекраснодушные режиссёры, сценаристы, актёры…
И прекраснодушные зрители.
Кто-то еще сохранился до сих пор: фильм зарегистрирован на торренте 3 года 4 месяца, скачан 1190 раз.
Может быть, это остатки, пережитки прошлого - те, кто испытывает
сочувствие к этому зрелищу,
запечатлённому на киноплёнке.
И это в них уже ничем не вытравить. Это своего рода вера. Вера без церквей, без служб, без служителей…
Благородство.
«В нем не хватает благородства».
Кому об этом скажешь! Засмеют.
Благородство, порядочность... Понятия, которые многое бы проясняли в нашей жизни.
Они начисто выведены за скобки производственной, деловой, повседневной жизни. Приучила советская эпоха.
Приучила жить по критериям идеологической, административной, финансово-экономической и т.п.
целесообразности. А всякие там отжившие дворянско-мелкобуржуазные, абстрактно-человеческие, вшивоинтеллигентские понятия перестали употребляться.
Разве что в кино.
Ну, да. То, что с иронией именовалось когда-то «моралью с экрана».
В фильме «Высота», с Рыбниковым и Инной Макаровой как раз об этом говорилось:
«Столько в наших анкетах разных вопросов - нужных, а ещё больше ненужных. А надо бы ещё одну графу
завести: "ПОРЯДОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК/НЕПОРЯДОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК" - а ненужное зачеркнуть».
Так то ж в кино!
Шестидесятники.
Разбросаны там и тут кино-памятники ушедшему времени. Один из таких памятников ушедшим ощущениям,
мыслям, предпочтениям, реакциям на действительность – «Не самый удачный день». Это наряду с «Июльским
дождём».
Как быстро после 1953 года оправились, распрямились, сделались почти совершенно нормальными!
Хотя бы и только киношники. Они, кажется, даже вырвались вперёд в этой нормальности.
Диалоги.
- И почему жизнью управляют одни дураки!
- Может быть, потому, что умным это скучно?
Это в связи с фильмом о Шерлоке Холмсе.
Разговор Ш.Х. со своим братом, Майкрофтом, кажется:
«- Не умничай!
- Детство вспомнил: «Не умничай, Шерлок! Здесь умный я».
- Да, я всегда был умнее.
- Я всегда считал себя идиотом.
- Мы оба считали тебя идиотом. Сравнивать было не с кем. Пока родители не отдали нас в школу.
- Да, это была ошибка.
- Страшная! О чем они думали?
- Возможно о том, что нам нужны друзья.
- О да! Как выяснилось, тебе не чужд этот вид отношений.
- А тебя он не привлекает? Никогда?
- Если даже ты кажешься мне туповатым, представь, каково мне с остальными! Шерлок, я живу в мире
аквариумных рыбок».
Примерно представляешь, о чем говорит брат Ш.Х. По аналогии. И в связи с этим задаешься тем самым
вопросом: почему жизнью управляют дураки, а не умники, вроде Ш.Х.? И не находишь ответа. Разве что такой
экстравагантный, звучащий как цитата из того же кино: «Умникам скучно. Скучно заниматься проблемами
аквариумных рыбок».
Мелодраматический триллер.
Любовный мелодраматический триллер. Все решается мелодраматическим счастьем в самой последней серии, в
самой последней сцене.
Смелость.
288

Отвязная, безрассудная фабульная смелость. Ее открыли благодаря сериальным беспредельщикам. Там все
возможно. Слепили, подогрели актёрской игрой и подали под музыкальным соусом.
Жажда профессиональной востребованности. У актеров. И не-брезгливость. Они не боятся «плевать в вечность».
Да ее, считай, и нет.
У кого-то было о полезности второплановой литературы в общем литературном движении. Второсортная
литература – как питательная почва для больших талантов.
Все это имело смысл в прежние времена. Когда было это самое движение. Сейчас ощущение, что все
остановилось. И чего-то ждёт. Все чего-то ждут. Жуткого.
И вот Поли-Эн уже секретный агент. Вместо ангельской таинственности – таинственность сексота. Это еще не
худший вариант. Хуже, мерзее – беспросветный натурализм.
Фон Воляпюк.
«По-г-года!» В смысле «порода»... Они понимали это всегда. Ещё до появления генных инженеров.
Суждения.
«Я - следователь» с В. Кикабидзе. Сценарий Вайнеров.
«Мир разумен и добр». Почему-то думаешь, что это не авторское благодушие. В опусах Вайнеров, Юлиана
Семенова частенько встречаются отсылки к чему-то, что по специфике жанра не должно там встречаться. Но в
советских детективах это сплошь и рядом. Что-то оценивающее как бы с философской высоты жизненные
ситуации.
Вот и эта фраза персонажа, процитировавшего слова своего друга.
Может быть, в таких «жёстких», «силовых», «насильственных» профессиях должны быть люди с такими
убеждениями. Может быть, они должны постоянно себя преодолевать в случаях, когда бывают вынуждены
применять силу, принуждать, наказывать...
А может быть, это прекраснодушие, которое бы мешало им быть настоящими профи.
И в обычной жизни, наверно, полезно исходить из предположения, что «мир разумен и добр».
Рябинина Настя
«Я Рябинина Настя, вступая в ряды всесоюзной пионерской организации, торжественно клянусь...»
Абсолютная ценность детской чистой красоты. И внешней и внутренней. И с этим уже никто ничего и никогда
не сможет поделать. Никакой ядовитый цинизм не справится с этим кристаллом чистоты. Это - пусть маленькое,
незаметное, может быть даже, нечаянное - событие уже состоялось в человеческой духовной истории. И
неважно, что того мира уже не сыскать, что он сгинул под обломками страны Советов.
Эта запечатлённая детская чистота! Только за нее еще Бог прощает человечество. Только ею еще мир держится.
Роль.
*
Актёр неубедительно, скажем так, сыграл роль ЗК. Как они не стесняются! Ведь будут же смеяться! В камере.
Они, наверное, только и смотрят эти бесконечные милицейские сериалы. Подскочит какой-нибудь урка по кличке
Кузя к экрану, выставляя перед собой средний палец, и весь зайдётся от злобного презрения: «Лушпайки!
Прошмондовки! Плоскодонки!»
*
Радуешься, когда неприятный актёр, которого знаешь только по отрицательным персонажам, вдруг получает роль
положительного героя. Эта положительность вдруг словно усиливается, делается более надёжной, весомой. И все
из-за того, что тот шлейф отрицательных впечатлений накладывается на положительную роль. Герой будто
становится полновесным. Ему дано знать жизнь всесторонне: и с её мерзкой стороны, и с положительной – по
нынешней роли. Такого положительного героя не проведёшь, не обманешь.
*
Визбор. Роль фронтовика в «Июльском дожде». Не стоило ему браться за это. В 1966 году! При живых
фронтовиках. Которым было еще только едва за 40. Неловко как-то. Подставляться. Так нельзя.
Не можешь отделаться от ощущения фальши, неловкости...
И сейчас еще, через семьдесят с лишним лет, это актёрство в фильмах о войне воспринимаешь с
настороженностью, а тогда это должно было быть еще острее.
Не всякий фильм, не всякая роль, даже и в те времена, вызывает такую реакцию. А вот именно нечто такое –
«тонкое», сверхпроникновенное, от души, на полутонах... Фильм «Освобождение» - пожалуйста. Там это вроде
иллюстрированной истории войны. Не лезут в самую душу актёрскими средствами.

289

«Полторы комнаты или сентиментальное путешествие на Родину».
Фильм о Бродском. Бродский говорит с родителями об успехах в школе. Была математика, были задачи про
трубы и про поезда. И Бродский с беспечностью человека не от мира сего говорит, что он не решил ни одной из
задач.
А мама его что-то – про то, что надо закончить школу, а сын – про то, что и так как-нибудь все образуется. Он
будет писать, ему дадут Нобелевскую премию.
И вот уже все свершилось, жизни прожиты, все встретились за гробом, и, в самом деле, какие пустяки эти задачи
про трубы и про поезда!
Фрейндлих кладёт Ёсе варёную картошку на тарелку, и он ест её ножом и вилкой.
«В доме».
Ученик пишет роман, а школьный учитель его наставляет.
Ученик пишет как бы роман. Материал для романа - наблюдения за отношениями в семье своего одноклассника.
Попутно - чувство к взрослой женщиной – матери этого самого одноклассника.
Что-то будто бы на тему семейных отношений, на тему будто бы любви и будто бы литературы.
Если прикинуть - нелепые выдумки,
Они так и лепят свои романы, а затем фильмы по этим романам. И другого представления о авторской работе,
похоже, у них нет.
Они думают, что если строго следовать правилам, то все получится.
Увлечь фабулой, хорошо, доходчиво выразить мысль, найти эффектные тропы…
Сделать так, предусмотреть это, и ни в коем случае не делать этак!
Думают, что можно разгадать секреты Страдивари, наплодить скрипок, прославиться и обогатиться. На большее
они не замахиваются.
Такой коммерческий проект, бизнес-план.
В литературе у них есть «непревзойденные образцы», и надо только тщательно изучить секреты старых
«мастеров пера».
Интересно смотреть на актёров. На то, как они вкладывают свой духовный и жизненный опыт, желание, страсть в
это киноизделие в стремлении превратить неправдоподобную выдумку в что-то жизненное.
Может быть, в этом и есть то, что называют «талантом», но понимания того, чем они занимаются, к чему
прикладывают талант, у них нет?
В странном мире мы живём!
Семейный сериал.
Сериал из семейной жизни. Рассказы N. о своей семейной жизни.
«Зрители» – сослуживцы из его конторы – давно знают, что это за «кино», и ждут соответствующих мизансцен,
диалогов, реплик, «закадровых» комментариев ко всему этому воображаемому зрелищу.
То, как он это преподносит, делает его простые истории чем-то почти художественным. Жанровая окраска,
единые стилевые моменты... Он не забывает об этом.
На самом деле все, конечно, не так. В жизни все не так. Никакого единства жанра и стиля. Каждый день поразному. Но зрители ждут продолжения сериала, и N. идет им навстречу. Он отбирает из всего многообразия
ситуаций то, что подходит к его сериалу, ничего не придумывая от себя. Подрабатывает реплики, диалоги,
расставляет нужные акценты... Совсем как настоящий автор сериалов.
Действующие лица: он, его жена, дети, его тёща, их соседи, их кошка, их приятели и еще какие-нибудь болееменее случайные, проходные действующие лица.
Как-то N. втянулся в эти нечастые – под настроение - представления в театре одного актёра!
Но все это, слава Богу, не зло, по-доброму, разве только чуть легкосатирически. Никакой чернухи.
В подходящем, не приедающемся жанре лирической комедии. Есть такое определение для не очень смешной
комедии.
Как яблоки бывают "с кислинкой". Иногда это то, что требуется.
«Звуки музыки».
Авторы вложили в своё создание всё свое прекраснодушие. Зажмурились, позабыли обо всем на свете и сделали
это. Как-то им это удалось!
И пусть весь остальной мир будет каким угодно, пусть они сами бывают какими угодно!
Их мелодраматическое зрелище заслонило реальность своими яркими музыкальными картинками. Ни просвета
не оставило. Они вычистили свой киномир от неоднозначности реальности.
Это как молитва.
Надо сосредоточиться, чтобы молитва «прошла». Отвлечься от того, как оно есть в слишком разнообразной
жизни, отвлечься от разнообразных самих себя.
И надо хоть чуть-чуть верить, что в этом есть смысл!
290

Может быть, они, как Фёдор Михайлович, думали о том, что в мире должно быть что-то, что оправдает людей
перед Г.Б. И поэтому доверились своему безудержному прекраснодушию, отбросив прочь всякие эстетскоснобистские сомнения.
«Только так и не иначе! А там хоть не рассветай!»
Такое кино.
Играют на российском материале.
Россия - как закоренелый символ империи зла.
Изощряются в актёрском мастерстве, в режиссёрских находках...
Абстрагируются от реальности. Пользуются стереотипами. Не задумываясь.
Внутри себя они просто «хорошие» парни.
И есть плохие парни. Из России, из Китая, арабы, афганцы...
Куросава.
«Красная борода». Что-то, что создано и существует вне времени, вне сиюминутного, не считаясь ни с чем, кроме
того понимания мира, которое исповедует автор.
И гори все остальное ясным синим пламенем!
Чудак, конечно. Как и эти врачи, которые живут в кадре.
«Полустанок».
«Полустанок» Бориса Барнета с Меркурьевым.
Протягивали ниточку: Гражданская - Магнитка – Отечественная – сегодняшних планов громадье – светлое
будущее, которое доверяется смышлёным, добрым и доверчивым детям из фильма.
И вот мы в том будущем, на которое надеялся герой Меркурьева. И что?
Профукали страну, пообрывали все ниточки!
Профукали такое великолепное прекраснодушие!
Книга Роми Шнайдер.
Что-то она там рассказывает крупным шрифтом разреженными строчками в своей книге воспоминаний.
Можно просмотреть вклейки с её фотографиями и не прочесть ничего, кроме заглавия.
Просто рассматривать её лицо. Пытаясь что-то понять в той непостижимости мира, в котором вдруг появляются
такие существа.
Зачем ей что-то говорить, высказывать какие-то мнения, вспоминать про школьные годы, про любовников,
режиссёров, у которых она снималась! Что она такого может сказать! В дополнение к тому, что уже сказано без
всяких слов!
Что нам все те, не прочитанные нами истории из её автобиографии, все её экранные и заэкранные истории,
которые, вероятно, имеются в её книжке!
Когда в её лице будто уже видишь то невообразимое число возможных и невозможных воплощений её женской
сущности, которые только могут пригрезиться на этой земле.
А фильмы с её участием! Что нам до фабулы, до тех перипетий, в которые она попадает по воле авторов фильма!
Они все – эти профессионалы, эти мэтры кинематографа, жаждущие славы, места на Олимпе киноискусства они просто не знали, что с ней, с её непостижимостью делать в этом мире!
Пусть бы ничего и не делали! Пусть было бы только её присутствие в кадре! То как она щурит глаза, улыбается,
подносит к губам бокал с вином, произносит незначащие слова! К примеру такие: «Просто живу».
Это из фильма «Старое ружье» с Филиппом Нуаре.
«- А вы чем занимаетесь?
- Просто живу.
- Вот так? Да?»
И такое вот «декоративно-цветочное» отношение к ней никак не роняет её человеческое, женское – или какое там
еще - достоинство. Она не становится в наших глазах безмозглой куклой, манекеном.
Просто смотришь на неё и понимаешь, что в этом мире есть важные, главные – мирообразующие - вещи, а есть
что-то совершенно второстепенное.
Кинопьесы.
Арбузов, «Таня». Фабульные перипетии с чертежами какой-то сверхвыдающейся драги, с чудесными встречами и
прочими нереальными вещами.
Примерно то же самое у Розова в «С вечера до полудня» (реж. Худяков): дипломатка из Бразилии, не
состоявшийся чемпион мира, какие-то сложно-выдуманные отношения...
И при этом необычайно интересно смотреть на игру актёров, которые придали глубину этим далёким от
реальности фабульным выдумкам.
291

В обоих случаях: Яковлева, Волков, Гафт, Филатов, Савельева, Марцевич...
Что же это за фабульные изделия такие, что их непременно надо сразу же подправлять, наполнять жизнью,
подлинными интонациями, страстями, слезами!
А может быть, этот вид искусства по-другому не существует? И эта концентрированная, драматизированная
жизнь не может без привычки производить другое впечатление! Было бы попроще, не так вычурно, было бы «как
в жизни», и это был бы уже не театр, а что-то еще.
Герой.
- Это плохой или хороший герой?
- Плохой.
- А почему его жалко?
«38 попугаев».
Создали свой мир. Этот мир, конечно, никто не анализирует так, как, положим, мир «Войны и мира».
Этот «попугайский» мир по-своему цельный, и как-то отражает реальность. Причём, на грани сверхсерьёзных
вещей!
Отражает какую-то степень понимания. Какую-то степень приближения к пониманию.
А вот пафос ЛН. Стал он ближе людям?
Актёры равностарабельны и в том, и в другом материале. Освящают своими способностями и тот, и другой, и
какие-то еще миры. И масштаб потрясенности можно сравнивать.
Гулая.
*
Фильм про деревья.
«- Опомнился. Я уж вымокла вся.
- Ну, хоть согреешься.
- Лёнь! Ты можешь мне правду сказать?
- Ну, могу.
- Только правду. Ты со мной время проводишь только потому, что на Зойку злишься?
- Нет.
- А почему? Только правду!
- Ну почему? Почему? Потому что вот ты мне нравишься.
- Врун несчастный.
- Ну, зачем мне сдалась ваша Зойка!
- Ведь она же красивая.
- Красивая. А что разве это самое главное?
- Ну а ты-то понимаешь это? А? … Все-таки плохо, когда человеку все сразу приходит.
- Что все?
- Что! Счастье!
- А как оно должно приходить?
- Как… Постепенно. И очень долго. Так чтоб на всю жизнь хватило. А то вспыхнет как спичка – ни ответа, ни
привета».
Так и Гулая... Вспыхнула как спичка…
*
«Тучи над Борском».
Может быть, именно здесь истоки того, что с ней случилось.
«Омой меня, Господи! Омой меня, Господи!..»
«Дай, Господи! Дай, Господи! Дай, Господи!.. - с нарастанием отчаяния в голосе. - Да! Дай! Дай!..»
И дальше: «Дай, дай, дай, дай, дай…»
Это отчаяние человека, попавшего в безвыходное положение. И она сама виновата в этом. Поэтому помощи
ждать неоткуда. Надо пройти сквозь это во что бы то ни стало.
Отчаяние и героини и ее собственное отчаяние – она согласилась играть в этом агитационном фильме.
Согласилась влезть в свои девятнадцать лет в немыслимой сложности вопросы, о которых понятия не имеет.
Может быть, она почувствовала эту сложность, но отступать уже было нельзя.
Может быть, это невольное кощунство и испортило ей жизнь.
Ищешь всегда причины для всего, ищешь логику во всем.
*
«Пристань на том берегу». Постарела душевно. Больше, чем физически. Постарела, чтобы соответствовать своей
героине. Эта роль – это ее «вместилище». Вместилище сиюминутного. Вместилище горечи, прошедшего со
съемок «Деревьев» десятилетия.
От нее, прежней, - глаза, чуть улыбки, интонации голоса и экзистенциальное отношение к жизни.
292

Ситуация то ли героини, то ли Гулаи, то ли Нагибина: ее готовность к какой угодно жизни. Это - схваченное
наиболее обобщенно, без внутреннего авторского подсознательного подправления в оптимизм и украшательство
- понимание судьбы женщины, ее отношения к реальности, в которой она живет, которую преодолевает. Это то
самое знаменитое: «прожить хоть какую-то жизнь».
В общем-то это пугающее отношение. Эта подчиненность такому отношению, смирение с этим отношением.
*
«Долгая счастливая жизнь».
Гулая. Её будто обманули в этой жизни.
Кто её обманул? Люди? Жизнь? Заманили и бросили?
Она не Ангел. А кто? Просто женщина.
Она была такая убедительная в проповеди «правильной» жизни, в стремлении всех притянуть к этой
«правильности».
И вот не получилось.
Испортила она то, что было сделано ею в кино, то воспарение правильности, с которой у неё всё начиналось в
кино? Или это уже нельзя было испортить, что бы там с ней ни случилось в обыкновенной жизни?
Над этом уже приходилось задумываться. Ника Турбина... Да мало ли! Испортили по неосторожному неведению.
Или, скажем так, подпортили.

Ольга Яковлева.
Она где-то посередине между реальностью и воображаемым миром.
Её круглые колени под коротким кукольным платьем.
Это отмечаешь про себя, но мысль и чувство не формулируются.
«Мари из порта»
Фильм с Жаном Габеном. Парикмахер, рабочие, официантки, матросы… Что называется, простые люди. Не
«занесённые» культурой. Люди будней. Люди каждодневных забот.
Это как удобный фон для изображения чувств - того высшего, что им доступно при их воспитании и образе
жизни.
«Свой среди чужих…»
Это будет больше говорить не о Гражданской войне, а о том кинематографическом порыве, который собрал
вместе Михалкова, Солоницына, Шакурова, Богатырева, Пороховщикова, Кайдановского, Райкина, Калягина...
Кинокамера запечатлела их человеческое и актёрское естество в их игре.
Игре в понимание, в кинематограф, в отношение к миру, в проблемы, в характеры…
Они здесь во всем великолепии своего молодого желания. Сделать хорошую вещь. Добротную.
Имеющую к чему-то отношение.
Для современного зрителя теперь-то уж точно неважно - к чему.
Михалков и Кончаловский.
*
Кончаловский и Михалков считают себя способными что-то понимать в истории и современной жизни России и
объяснять это народу. Делятся мудростью.
В этой мудрости всегда чувствуется какой-то потолок и стены.
Понимают они жизнь и Россию совсем по-разному. Но примерно знаешь, что от них ждать.
Их творчество... В нем недостаёт глубины. Исключение, может быть, – «Ася Клячина». Такое старое не
проверенное впечатление.
Эти моменты: «потолок» и «отсутствие глубины» очевидным образом связаны друг с другом.
*
Тарковские и Михалковы-Кончаловские. Каковы папы поэты, таковы и дети-режиссеры.
Некое соответствие.
Михалков.
*
«Высокое искусство» желает быть продано. Вступает в грязь рынка.
293

Статья: «нужны ли поэту деньги?» Или: «зачем поэту деньги?» «Высокое» искусство и деньги. И тут же – без
зазора – мысль о Н. Михалкове. У него есть любимое занятие – охранять своё искусство от посягательств. Только
он должен зарабатывать на собственном «высоком» искусстве.
Высокое искусство желает быть продано. Хоть сто порций!
*
Старые претензии.
Н. Михалков. Ему легко таких играть. Он сам в какой-то мере такой.
«Удобства этого мира. Мир под себя…»
Он был бы прав, если бы не было другой правды, более глубокой, более проникновенной, более уязвимой…
Его правду у него никто не отнимет. Он просто не позволит. Она, эта правда, как место в трамвае. Какая-то она
больше бытовая, горлопанистая, с кулаками…

Кончаловский.
*
«Романс о влюблённых» на одном полюсе, «Глянец» - на другом. Корректируешь представления о целом после
каждого опуса. Обобщаешь сразу с учётом новой информации. Это обобщение не в пользу Кончаловского.
Начинает представляться, что у него все было случайное, или под чьим-то влиянием.
«Ася...», «Дворянское гнездо», «Дядя Ваня», «Романс...», «Сибириада»... Ни на чем не мог сосредоточиться.
То, что в Америке, вообще не рассматривается.
У него так и не случилось что-то, за что бы он отдал жизнь. Как это было с Тарковским.
Типа занимался киноискусством в чистом виде. Не касаясь по-настоящему реальности. Проходя мимо.
Особого смысла не было никогда. Талант был. Способность погружаться в тему, в чужие проблемы... Но почти
всё – только имитация. Видимость. Киноискусство.
*
Жизнь совсем не поменялась за почти сорок лет. По крайней мере, внешне. Тот же народец, те же улицы, дома.
Героиня Купченко. У неё очень важная работа. Она должна стать семейной женщиной. У неё должен быть муж,
дом, достаток.
Чтобы были дети и все последующее. Она ради этого появилась в мир. Поэтому она говорит: «Я так тебя ждала».
С этим человеком к ней все и приходит. Теперь происходит то, ради чего все напряжённо выстаивалось. Та самая
важная работа.

Фантазии.
Фильм с Мастрояни и молодой девицей, в которой он подозревает свою дочь.
Эротические фантазии режиссёров, сценаристов, писателей...
Ничего общего с реальностью. Только то, что всякие фантазии – продукт психической деятельности.
Не понять, хорошо это или плохо. Это всеобщее. И для чего делается – понятно. Им всем жалко уходящей жизни,
хочется вместить в обычную жизнь несколько. Чем больше, тем лучше. Ну и просто сделать себе и публике
приятность.
«Молодая жена».
«Девка с переживаниями», - так «отстранённо характеризовал персонаж фильма свою жену, которую играла Анна
Каменкова.
Так – с оттенком пренебрежительности - в народной жизни относятся к таким как героиня Каменковой: со
сложностями, с посторонними мыслями, с «переживаниями», не имеющими прямого отношения к повседневной
беспросветной заботе о добывании хлеба насущного.
В этом и непонимание, и нежелание разбираться в этом непонимании.
Заранее не принимают, не приветствуют все эти сложности, как что-то излишнее, ненужное в тяжёлой
простонародной жизни, когда совсем не до баловства.
Мультик.
«Ёжик в тумане». Изображение, звук, музыка, диалоги... «И взрослые дяди делают такое! Занимаются этим!
Поисками в этом!»
294

Не игра.
Она не играет. Она показывает один из имеющихся у неё вариантов самой себя. Этот вариант живёт на экране.
Может быть, это её любимый вариант, но все равно это не вся она. И здесь не нужно какое-то натужное старание
по созданию образа. Она легко в этом образе живёт. Даже с удовольствием. Как же иначе!
До кинематографа.
Подробная «зрительная художественность» рассказов Чехова. Обязательное подробное описание внешности
персонажей, обстановки, нанизывание каких-то еще зрительно-фабульных подробностей происходящего...
И внешность описывается не просто как-то обобщённо, а с разнообразными зрительными подробностями, вроде
цвета волос, толщины шеи, формы ушей, упитанности или худобы, особенностей растительности на лице,
которые совсем не требуются для понимания фабульно-сюжетной сути описываемого в рассказе.
Думаешь, может быть, это вообще по тем докиношным временам было очень необходимо. Театр, да еще
литература такого качества обеспечивали потребность публики в чем-то таком, чем сейчас для неё является кино
и ТВ. Рассказы и повести – кинофильм, роман-эпопея – сериал...
«Теорема» Пазолини.
Изображение на экране мира, в котором людей на каждом шагу подстерегают сексуальные озабоченности.
С виду нормальный мир: дома, лужайки, деревья, птицы слышны... Но по воле автора этот обыкновенный мир
приобретает навязанный ему какой-то сильно сдвинутый в сторону физиологии смысл. Фабула, изобразительные
акценты, музыкальное оформление – все заставляет зрителя погрузиться в искусственно зацикленный на
интимных страстях мир.
Конечно, это обман. Выжимки реальности. Концентрат страсти, полученный переработкой повседневности.
И конечно, по прихоти автора. Понимаешь, к чему все это. Это втаскивание в «особенности» конкретного автора.
Что бы там ни говорили кинокритики и сам автор, которые приплели в свои объяснения антибуржуазные,
христианские, мифологические, философские мотивы.
Обман зрителей, обман актёров, которых использовали.
Обман искусства будто бы искусством.
Обман Г.Б. будто бы человеческой жизнью.
Фильм "Сёгун".
"Он думал, что у него карма остаться в живых, и он предал всех".
Тут не угадаешь. Один скажет себе в минуту смертельной опасности: "Карма значит такая - умереть", - и умрет не
предав. А другой скажет, что у него карма выжить ценой предательства.
Тайна бытия.
Не такой уж, как показалось вначале, наивный фильм о старом поэте - развратнике, пропойце, воришке...
Соединение несоединимого. Такой фабульно-драматургический ход. Мысли старика, его отношение к жизни
вдруг как-то увлекли некого респектабельного родственника старого поэта.
Показавшаяся наивность фильма - в какой-то его будто бы невразумительности. Чувствовалось, что создатели
фильма - все, кроме, может быть, сценариста, очень далеки от того, о чем снимается кино. Они не знают, как это
изображать, как переживать... Следуют канве фабулы, но не заполняют пустоту живописи. Знают или чувствуют,
что в этом что-то есть, но с чем это едят, не понимают.
Зато они могут играть самих себя. Может быть, это то, что и требуется. Им это легко. Старик-поэт не понравился
бы им и в реальности, как он не нравится им по фабуле кинофильма.
Тайна поэтического мышления, поэтического подхода к реальности, тайна существования в мире поэтических
фантазий, разрывающих привычную картину повседневности... Она, эта тайна, есть. Но обыкновенным,
будничным людям, которыми окружён старик, не дано её постичь в этой жизни.
Жена респектабельного родственника особенно враждебно настроена против старика и совершенно справедливо
считает, что её мужу вредит общение с поэтом: муж начнёт думать не о том, о чем положено думать деловому
господину. А вдруг ему откроется некая тайна бытия! О которой никто в «бытовом» мире не хочет думать. Это
страшная тайна. И она враждебна привычному, уютному, повседневному существованию.
«Поезд в далёкий август».
Про оборону Одессы.
Война – работа. Та же, что обычно в мирной жизни, только сложнее, строже, жёстче, безжалостней. Работа по
выживанию страны.
Фильм даёт какое-то представление об огромной, неподъёмной махине войны, о процессах, которые
одновременно и все сразу закручиваются войной.
295

Это и война как таковая – с задачами управления войсками в сложнейших условиях, с задачами снабжения
продовольствием, оружием, организацией транспорта, медицинской помощи...
Это и нечеловеческие усилия по поддержанию жизни города, который противостоит смертельному врагу,
пришедшему убивать и разрушать.
Тут и то, без чего невозможно на войне, - необходимость посылать людей на смерть, заглушая в себе нормальные
в обычной мирной жизни психологические реакции.
Привычка к фильмам о войне. Там показывается только часть реальности войны, наверное самая главная часть –
то, как именно воюют, идут в атаку, берут высоты, форсируют водные преграды... А тут удалось как-то
представить войну со всеми её составляющими.
Это все как бы в воспоминаниях главного персонажа, которого играет Джигарханян.
«А вы могли бы жить на таком полустанке долго?» - неожиданно спрашивает женщина, которая едет в поезде с
героем Джигарханяна.
Пустяки уже этой, через двадцать лет, мирной жизни. Которые не совместить с прошедшей войной.
О которой не рассказать.
Разговоры о кино.
*
ТВ. Когда-то очень давно. Диалог Сокуров-Ковалов.
Сокуров: кино много о себе возомнило, ему далеко до подлинного искусства, это больше игра.
Ковалов, немного потерянный перед напором Сокурова, говорит о том, что в России превалирование слова над
изображением, люди не умеют видеть.
И еще интересное у Ковалова: есть поэзия - это кино, нет поэзии - нет кино.
Сокуров занят другими проблемами.
*
«Кинодеревни». «Как в кино, - любили говорить в ККК.
Деревенские красоты, лирические взаимоотношения персонажей, деды Щукари, трактористы-гармонисты...
Сравнить «Приезжую" или что-то в этом роде с фильмом «Ой, вы гуси».
Кино-реализм ощущается совсем не так, как, положим, «реалистическая» живопись.
*
Чешский фильм по Гашеку. Они будто забыли, что в романе Гашека смешное. Точно знали, что есть смешное, но
вот, что именно, - не помнят. Хохмят, потому что вроде как комедия. Записались в комедиографы и
добросовестно делают свою работу. Но улавливают у Гашека только самое топорное.
Этакая провинциальная второсортность. У многих так - у чехов, румын, немцев...
*
Образ жизни. Образ мысли. Образ жизни сознания. Визионерство. Подглядывание и подслушивание. Видимость.
Проявление внутреннего через внешнее.
Всегда что-то коллективное. По договорённости или без неё – по «сапожному мастерству».
Что-то все же чаще всего притягивает людей друг к другу и к действию определённым образом.
Все происходит как бы само собой. Возобновляемый бесконечно процесс. Не остановиться. В это вовлекаются
все новые и новые люди. Они входят в этот хоровод, подчиняются его ритму, его стилю, его мироощущению…
*
От реальности - только слабо похожие тени.
Как «Сеятель» Остапа Бендера.
Условная психология, выдуманные положения и действия, бестолковые разговоры, нереальные ситуации…
«Киса, скажите как художник художнику…»
*
- Одинокие, закусившие удила творческие дамы. Муратова, Кожушанная, Боброва… Они въехали однажды в
своём творчестве во что-то непереносимое.
- Это их крест. Они не могут мимо пройти.
- Так проходит их одинокая жизнь.
- У некоторых уже прошла.
*
- Этот уход от реальности в мистику, в мерзости психически больного воображения...
- Ты про голливудских сапожников?
- И не только! Особенно отвратительны дополнительные воображаемые ужасы, которые выдумывают киношники
к уже имеющимся в жизни ужасам. Этих, последних, будто бы не хватает!
- Но если это срабатывает! Просто зарабатывают деньги.
- На испорченности людей! Как будто нет в жизни действительно важных проблем, в которых неплохо бы
разобраться. Но нет! Этим не хотят заниматься!
- Поучи их, поучи!
- Впрочем, и мелодраматические выдумки вызывают отвращение.
*
Разговоры, действия, поступки… Это одна система. Киношная. Угадывается реальность под наслоениями
внешнего.
296

Это кино. Поиск внешних проявлений. Внутреннего.
А вот рассказывание. С мыслями героев. С краткими репликами. С обмолвками. Ведь всё скрыто. Мало что
можно просто сделать простым внешним показом, хотя это кажется самым объективным способом передачи.
*
Пытаются как бы воспроизводить реальность. Все эти разговоры, бытовые глупости, страсти, сложности
драматургии, фабульные изобретения…
А реальность может быть только в глазах актёра! Такого актёра, как, предположим, Олег Борисов.
*
МЦ. «По существу все поэты всех времён говорят одно».
Переносишь это, может быть не совсем обосновано, на кинематограф.
В хорошем кино всё самое ценное, самое значительное сводится не к фабуле, не к воссозданию эпохи, не к
словам персонажей, не к поступкам и т.п.,, а к изображению, оживлению на экране чего-то очень простого,
близкого всем во все времена. Интерес к фабульному исчезает, о нём забываешь. Ради каких-то штришков
интимной человечности, тончайшей материи духовности, ради наиплотнейшей близости с ушедшими в прошлое
людьми.

Страсти.
Плакат с Чулпан Хаматовой на стене дома. В некоем фильме её по роли истрахивают в какой-то жуткой
обстановке. Половой акт показан без всякого сю-сю, как это бывает в мелодрамах со вставными «постельными»
сценами. Тут никакой постели и близко нет. Чулан какой-то! И Чулпан отрешённо смотрит своими грустными
красивыми глазами в пространство над собой. Претерпевая. Участвуя в мероприятии только как тело. Это тоже
«вставной номер». Но с другой разновидностью полового акта. Может быть, для разнообразия. Кому что
нравится.
И при этом всегда кажется, что без этого подглядывания за физиологией процесса можно было бы обойтись. Но
ведь не обходятся! Думают, что это нравится публике? Или им самим нравится.
Или такой след в искусстве хотят оставить?
А Хаматова? Отказалась бы! Но нет, не отказалась. Претерпевает. Наверное хочет в своей актерской практике
пройти и через это. Пополнить творческий багаж.
И это кино. На нынешнем этапе своего бытования.
Впрочем, киношники давно подняли плану в драматизации жизни, в накале человеческих страстей... Без этого
они уже не могут нормально высказываться, это стало некой нормой.
И это не считая того, что по законам драмы реальность и должна сгущаться, конфликты должны возникать на
ровном месте, а иначе, кто ж на это пойдёт смотреть! Получится тягомотина сильно «авторского» кино.
К этому еще подталкивает и «техническая» особенность киноискусства.
Так на театральной сцене говорят неестественно громче обычного, чтобы быть услышанными на галёрке, а
действие состоит из почти клоунских реприз. Как цирке, где коверные клоуны должны свои реплики
выкрикивать что есть мочи.
Нечто похожее и с изображением человеческих эмоций в кино. Нужно преувеличивать все в естественном
человеческом поведении по сравнению со среднестатистической реальностью, а иначе, опасаются авторы, можно
не достигнут нужной степени выразительности, и нужное воздействие на зрителя не состоится.
В этом присутствует что-то мировоззренчески расшатанное, неряшливое. Не приучили себя к строгости. Эта
творческая, художническая разболтанность кажется им единственным способом существования в искусстве. Они
будто открыты всем ветрам. Думают, что иначе на них не снизойдёт.
Нет, от этого они никогда не откажутся. Это значило бы плыть против течения. Против мейнстрима!
Ренуар. Последняя любовь».
Просто, без всякой актёрской усложнённой игры показывать молодую девушку. Просто как биологическое,
живое, с «нежной бархатистой кожей», с какими-то несложными, но настороженными, опасливыми
переживаниями по поводу неопределённости будущего... Такой вот набор, интересующий художника. И на таком
материале – памятник молодости девушки, женщины.
Ренуар: «В жизни и так много неприятного, чтобы я еще умножал это. Нищета, смерть...»
Инопланетяне.
Перебили всех инопланетян, построили на завоёванной планете свой мир и теперь показывают на Рождество
трогательные фильмы про Санту, улыбаются детям, рассуждают о вечных ценностях, навещают в приюте
престарелых родителей, помогают бедным...
Наверно можно сочинить такую историю. И в ней не будет ничего необычного. Такое на Земле случалось не
однажды.
297

Гром небесный.
Мишель Мерсье... Другие... Они все. Своим актёрством снимают как что-то необязательное в своей жизни – то,
что к ним приходит с их ролями, то, что накладывается на большую часть их жизни их актёрским занятием. В
жизни уже необязательно повторять все эти страсти, все эти выдуманные авторами фильма невероятные
душевные бури, смертельные чувства... В своей обычной жизни можно, кажется, обходиться без всего этого. Не
всем это, конечно, удаётся. Кто-то почти перестаёт различать игру и жизнь.
Игра и не игра. Игра в большую, внешнюю, главную человеческую жизнь, находясь в то же самое время в другой
игре – предписанной актёрством. Внешняя игра и внутренняя слились в одно неразличимое целое.
«Невечерняя».
Маша со своей безумной «Невечерней» не смогла пронять Виктóра-Басилашвили! Ничего в его жизни не
поменялось. Не убедила! Хотя казалось бы... Вот ведь для Протасова-Баталова это было так ясно, так
непреодолимо!
А Виктóр? Слегка удивился, претерпел это пение... И ничего! И ничего! Это поражает.
Это отсылает к чему-то более масштабному, всеохватному, имеющему отношение чуть ли ни к судьбам
человеческой цивилизации. Показано, как то, за что одни готовы отдать все блага мира и саму жизнь, для других
– совершеннейшие пустяки! В этом ощущается что-то, имеющее фатально роковые последствия для людей на
этой планете. С этим не знаешь, что делать! И от этого можно впасть в отчаяние.
«Своеобразие».
Солоницын в «Мужиках». Он прекрасно знал, как это.
Если они из этого поднимались, то поднимались очень высоко в своей работе. Большое дело в актёрской
практике – пройти эту школу. Может быть, большинство из них такие. Познали «своеобразие» этой жизни таки
способом. Это знание – пропуск в мир понимания жизни как таковой. По крайней мере большинство так думает.
Неосторожно живут и чувствуют, что другого пути нет. Живут, не жалея себя.
И, конечно, то же самое можно сказать не только об актёрах.
«Лурджа Магданы».
Фильм Тенгиза Абуладзе и Резо Чхеидзе, 1955г.
Сцена в суде. Народ смеётся с дурачка, который рассказал правду, сам того не желая. И только Магдана серьёзна.
Она понимает этот мир глубже и трагичней своих односельчан. Она выбрала такое отношение к жизни, которое
не всем по плечу. И на суде речь идет не просто о краже осла, а о чем-то высоком, сверхсерьёзном, требующем
для своей защиты всех сил от человека.
«Обратная сторона луны».
Не потянули на полноценную утопию. Что-то анекдотичное. А ведь могли бы прикинуть, как все это могло бы
быть по-серьёзному. Почему-то боятся позитивных фантазий. Утопических. «Гостья из будущего» не в счет.
Только что-то мрачное, катастрофическое – вроде Лопушанского или «Терминатора».
Слово на экране.
*
«Иллюзионист».
Говорят о необыкновенных «свойствах сердца», которое не может забыть детскую любовь. Пустые, конечно,
слова. Кино-производственные. Надо же публике как-то объяснять словами сложные вещи, случающиеся в
жизни!
Что же делать! Все то - глубоко спрятанное, сверхсерьёзное, неперносимое, что имеется в человеке, - вот так
только в этой жизни и может проявляться. Тем более в таком грубом искусстве, как кино.
*
«Почему ты такой грустный?» - звучит в сериале или еще где. Техническая фраза. Для того, чтобы появился
повод что-то фабульное вытащить на экран или на страницу книги. На самом деле в жизни чаще всего никто
ничего такого «грустного» не замечает. Или это не грусть, а усталость или просто особенность физиогномики.
Фабульно-сериальные разговоры. Как бы по технологии фабульного творчества. По-другому ничего не достать из
человека, из отношений, переживаний и пр.

298

«Расписание на завтра».
То, что можно было вместить в маленький рассказик, в пронзительную миниатюру - потому что тут не о чем
особенно трепаться - они развернули в сложноорганизованное кинозрелище со всякими полезными для
воспитания подрастающего поколения сопутствующими моментами.
А главное было – это история про мальчика, написавшего стихотворение, посвящённое девочке, которая в школе
не замечала его. Мальчик погиб на войне, а выросшая во взрослую тётю девочка едва помнила этого влюблённого
в неё мальчика. Героев фильма, конечно, все это поразило, но на фоне лирической, детской, назидательной
задумки фильма все это как-то смягчилось, уменьшилось в масштабе. Поразило, но ведь совсем не так, как такое
должно потрясать на самом деле.
Под лёгким фабульным повествованием только приоткрылась жуткая правда об этой жизни. Которую не описать
лирическими средствами.
И это грустно, как все на свете.
«Городской романс».
Музыка Каравайчука. Музыка даёт особенное настроение фильму. Фильм вспоминается с музыкой. Такое редко
встретишь.
Сергей Соловьёв.
*
«Семейное счастье» по Чехову. Из киноальманаха «От нечего делать». (1969).
Персонаж Бурляева. По словам Соловьёва он увидел его в «Андрее Рублеве». А если покопаться, может быть,
режиссёр фильма «Служили два товарища» увидел у Соловьёва а своего пьяненького прапорщика, которого
застрелил поручик Брусенцов.
Такое вот это приблизительное, случайное киношное дело.
Нет, «Товарищи» были раньше – в 1968. Это Соловьёв, похоже, схитрил. Прапорщик Карелова практически один
к одному персонаж Соловьёва. Просто чеховский герой перенесён во времена Гражданской войны.
А если посмотреть на Тихонова, как на перенесённого через столетие Болконского?
Соловьёв наверное и о таких вещах мог подумать. С его манерой, с его стёбом, балаганом, постоянным снятием
пафосных моментов в его фильмах... Да, наверняка подумал! И ему этот «перенос» представился забавным. И все
это с невинностью на лице! Ведь это само напрашивается! Недаром актёрам после ролей Ленина с трудом
подбирали дальнейший репертуар. Это же зрительская психология, от которой никуда не деться. А с другой
стороны, что же ему молиться на «Войну и мир»!
*
Вдруг почувствовать эту чеховскую лёгкость. Может быть, прежде всего лёгкость отношения ко всему.
Пародия на жизнь. Соловьёв берет из Чехова именно его сатиру на мир людей. Другой бы прошел «мимо», а
Соловьёв именно это и ищет. Выискивает. И находит.
Это как экранизация анекдота в «Городке».
*
Мерзеющий от фильма к фильму Соловьёв.
В каком-то его фильме, кажется, «Чёрная роза — эмблема печали...», повзрослевшая после пионерского детства
героиня Друбич делает важное открытие: «все дерьмо, кроме мочи». Ей приоткрылись мерзости жизни! О, ужас!
Мерзкая «правда жизни»!
Что потом? В том-то и дело, что ничего потом. По крайней мере, у Соловьёва.
Сначала «пионерский» ужас, потом балаган «Чёрной розы...» и «Ассы».
«Communication tube» и всё такое прочее. Вот где главный ужас!
Растерянность, потерянность «художника» перед временем.
Виноват ли Соловьёв?
Время, мол, было такое! Разоблачительное. Время «правды жизни». Мерзостей правды жизни.
Прикажете сочувствовать?
Не получается.
Продолжение темы «правды жизни».
«К какому выводу в конце концов пришли Вольтер, Юм и Кант? — К тому, что мир есть госпиталь для
неизлечимых». Артур Шопенгауэр
Все они были безбожники. У них мир существует сам по себе, подвешенным в черноте космоса. Материалисты.
С одной стороны существует эта самая «правда жизни», говорящая о том, что мир мерзок, а населяющие этот мир
люди неизлечимы. А с другой стороны есть «религиозный подход». Это когда, зная обо всех мерзостях, считают,
что это Божий мир, и его нельзя хоронить ни при каких обстоятельствах, даже зная все те мерзости «правды
жизни», которые творятся в этом мире.
Не давать закапывать этот мир никаким «правдолюбцам».
Вера! Одна надежда на веру. Если её нет, хоть в каком-то виде, жизнь обессмысливается.
Безбожный мир лишён смысла.
*
299

Друбич у Соловьёва. Может быть, это он её испортил. Постепенно. Все его фильмы – по нисходящей во все
больший стёб и пошлость. И главное – непонятно, зачем это нужно! Будто есть какая-то доблесть выискивать и
делать достоянием публики с помощью актёрской игры всякие гадости. Это даже не чернуха, это какой-то
фекальный реализм.
*
Претензии к бедному Соловьёву!
Но ведь нельзя принимать мерзости нашей жизни за её суть, считать мерзости «правдой жизни». Да ещё
художественно оформлять эти мерзости в своей авторской работе.
Существует такое понятие как «религиозный подход».
Но нужна хоть какая-то вера в то, что мир не безнадёжен.
*
Ст. тетр. 1989-90.
«ТВ, С. Соловьёв, о своём фильме “Чёрная роза...” “Новое – жанр. Какой же жанр? Жанр жизни. Какой же
жанр жизни? Жанр маразма”. Довольно самокритично.
Демонстрируют всё, что умеют. Уже не 100, а немеряно дней после детства».
Соловьёв стал неким наглядным примером художественной деградации. Всё у него по нисходящей.
Та заложенная в нём творческая художническая пружина, которой при Советах не давали распрямиться, с
началом перестроечных времён полностью освободилась от каких-либо ограничений.
Кончился СССР, и он выстрелил в искусство со всей своей дури. Выстрелил в себя как художника и в публику.
Какая бы Советская власть ни была рутинная, задавленная, изуродованная чиновниками, она держала авторское
самовыражение в правильных, разумных, художественных рамках.
Началась перестройка, и «художники» освободились от всего, что мешало их свободе.
И, как известно, из этого ровно ничего не вышло. Даже удивительно, до чего всё ничтожно в сравнении с
временами «тоталитарной несвободы творческой личности»!
Все «пружины» распрямились и теперь бесполезно болтаются в пустоте. И некому больше их сжимать для нового
выстрела.
Может быть, то, что как бы мешало «творцам» в прежние времена, на самом деле было частью художественного
процесса? Было, по крайней мере, от чего отталкиваться, что преодолевать.
Наверное художник должен всегда чувствовать сопротивление среды. Это тренирует творческую волю и
изобретательность...
И что теперь делать? – не знает никто.

Виктория Фёдорова.
*
Уехала, бросив то, что только от неё и останется - фильмы «О любви», «Двое», «Преступление и наказание»...
Ради чего? Ради новых жизненных впечатлений? Наверное.
*
Нельзя в одном образе прожить жизнь. Это понятно.
Виктория Фёдорова в фильме «О любви».
Она с грустной улыбкой смотрит оттуда на свою последующую жизнь.
*
Всё, что встречаешь в Интернете о Виктории Фёдорове, неизменно приводит примерно к одному и тому же
набору мыслей.
Её замечательные роли. «О любви», «Двое»... И пошлые обстоятельства последующей жизни. Эти эмигрантские
дела, отец-адмирал... Её мамочка...
Все те американизмы, начиная с книги «Дочь адмирала», истории с пуделем, даже ни в чём не повинный
«модельный бизнес» и прочее – всё это подпортило первоначальные впечатления от неё и её жизни «в образах».
В её ролях было что-то, что называется, «в высшей мере». А она каким-то обыденным, если не сказать пошлым,
продолжением себя в жизни за кадром испортила это первоначальное впечатление.
И вообще... Как обманула жизнь этих глупцов и глупышек, уехавших в заморские края!
«Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный, что над (...) когда-то поднялся. Как журавлиный клин в чужие
рубежи...»
Как-то всё это не принимаешь, не допускаешь... Не срастается что-то в восприятии, разбивается...
То же и с некоторыми знаменитостями, которые умудрились испортить о себе впечатление и никуда не уезжая.
Не понимали и не понимают, что помимо их лично-частной, бытовой жизни – «жизни в жизни» - есть у них
главная – «творческая» - жизнь. И главная забота в этой жизни – сохранение во времени своих творческих
достижений. Это важнее всего остального. Редко у кого это получается. Тут и пошлости личной жизни, и
алкоголизм, и случающиеся с ними провалы в политические мерзости...
300

А в результате - как-то перестаёшь их принимать. Принимать «в комплексе»! И с тем и с другим, и с пятым и с
десятым!
Жизнь их всех перепошлила.
И где тут лазейку найти, чтобы это их «последующее» не заслоняло их «первоначальное»?
Не знаешь.

Мюнхгаузен.
«Замечаешь, что Мюнхгаузен (в воплощении Янковского-Захарова-Горина) начинает как-то раздражать. С
годами. Завиральные истории фон барона, трансцендентные, экзистенциальные идеи не захватывают больше.
Вытащили поэтический взгляд на реальность в эту самую несказочную реальность, и получился дурдом.
Общепоэтические представления о мире смотрятся красиво только в условной, полудетской, может быть, как раз
в театральной, среде, где люди не живут, а играют в жизнь. Резвятся!
Почему-то перестает это быть интересным. Видны дыры, натяжки, фальшь всего этого балаганного изображения
реальности.
Как-то не на все времена получилось.
А может быть, это пройдёт? Опять проникнешься...».
«Чудо на 34-й улице».
Неожиданно непростой фильм в американско-голливудской обертке. «Чудо на 34-й улице» (1994). Фильм про
веру. В Санта-Клауса ли, в Бога ли... Прошли, балансируя как на канате, рискуя свалиться в банальности того или
иного сорта, которых уже достаточно наплодил голливудский кинематограф.
Люди понастроили церквей, понапечатали Библий, и при этом не в состоянии выйти из реальности в что-то хоть
немного приближенное к тому, о чем говорится и в церкви, и в Библии.
Парадокс с религиозными чудесами. Их не выпускают из книг, из Библии. Ну, разве что дозированно:
благодатный огонь, плачущие иконы, святые мощи... Да и то как-то не настаивая, попутно... Хотите верьте,
хотите нет. Никаких других, новых чудес не пропускают к выявлению и оценке реальностью.
Боятся повредить хрупкий сосуд веры?
Хохмачи.
Брагинский, Горин, кто-то еще в том же роде... Но эти на первом месте. Несколько культовых фильмов,
определивших эпоху в культурной жизни страны. В полном смысле слова, без всякого преувеличения.
Подавляющее число граждан вобрали в себя эти ситуации, смешные идеи, словечки, фразы, миропонимание,
отношение к жизни... Так устроен был тот «двухпрограммный» мир. Да еще – как в анекдоте: «Я тебе
попереключаю!»
И вот то, что сделали эти, конечно, талантливые люди, вдруг стало определять духовное содержание
подавляющего числа зрителей-граждан обширного государства. Не Чехов, Не Толстой с Фёдором Михайловичем,
а эти хохмачи! Такое информационное устройство этого мира. Исделалось.
Хорошо ли это? Огромный кусок 20 века заполнили своими легковесными, профессионально остроумными, но
никак не определяющими существо этого мира творениями. Пустячки, хи-хи-ха-ха.
Опять же, конечно, ни Рязанов, ни Захаров и пр. ни в чем не виноваты. Разве что в том, что делали вид, что это не
пустячки. Гордились собой. И да, у них работа такая. Одни делают деньги – это банкиры, финансисты. А они
делают мировоззрение. Эти хохмачи! Утешают, веселят, успокаиваю... А под конец даже и пугать начали.
Почувствовали свою силу.
Человечество не справляется с такими пустячками. Въезжает и вязнет в них и уже не знает, как из них выбраться.
И надо ли? Может быть, так - весело, карнавально - и встречать все, что положено в этой жизни?
Начинаем проникаться всем ужасом тех антиутопических фантазий, которые создаёт Голливуд как бы в развитие
этой тенденции «смеховой» культуры. «Пятый элемент» и пр. показывают нам мир будущего, в котором, кроме
маскультурной жвачки, уже ничего не осталось. Мы уже сейчас постепенно начинаем жить в таком мире. Он во
всей красе явлен с экранов ТВ, в концертных залах. Попса повсюду.
То, что Кургинян демонстрировал нам своей перевёрнутой пирамидой. «Свободное» творчество на пару со
свободой потребления этого творчества... «Козел на саксе», «Поезд на Чаттанугу», «джаз на костях»...
Либеральное: «А чё?»
«Нет низких жанров». И т.п. Выпустили на свободу, на волю.
Халтура.
*
301

Кино-халтура. И они принимают эту халтуру. Играют, вдохнув в неё своё актёрское мастерство, а главное –
естество, если оно у них есть. Отливают халтуру в какую-то бронзу.
*
Несмываемые мерзости. В киношной продукции. Наплевали-таки в вечность. Исплевали ее.
*
Актёр противно изображал страсть. И где натренировался? В жизни или на съёмках?

Раневская.
*
«Красота это страшная сила!»
Дала вдоволь над собой поиздеваться.
*
«Лев Маргаритыч».
Трудно там делать что-то стоящее. Высекать Божественный огонь из повседневной рутины, каким этот мир
кажется, если его не собирать, не обследовать, не обдумывать, не перебирать у него все косточки, не
выворачивать его на изнанку...
Мир не поддаётся запросто художественной обработке.

Интонация.
«Молдова-фильм». Из жизни секретаря райкома. 70-е. Зандерлинг.
Совершеннейшие выдумки. Будут ли им доверять те, кто не знает ничего о том времени?
Интонация. Выверенность интонации. Внушающая доверие интонация. Интонация может протащить все что
угодно. Интонационно оправданный мир. Выметенный мир. Выметенный интонацией. И будто бы реально
существовавший.
Мир, которого нет. Фантастика людей, отношений, проблем… Социальная утопическая фантастика…
Нет таких людей, таких отношений, проблем…
А что есть? Интонация!
«Родная кровь».
«Воспитательное значение фильмов… Старое советское кино… Нынешнее поколение…» - тезисы доклада
какого-то чиновника от кино.
Показали по ТВ сто раз виденную «Чужую родню». Евгений Матвеев, Вия Артмане...
Можно еще и еще смотреть на это. Слышать латышский акцент Артмане, неповторимые интонации Матвеева...
Слушать эту «латиноамериканскую» музыку...
Удивляться этой мелодраматической выверенности! Без фальши и патоки...
«- Ты чего?
- Выдающийся я идиот в своей жизни – вот что. Скажи, пожалуйста, куда это меня все заносит? Ведь домой
шёл! Лежал бы я сейчас на печи без всяких мыслей. Заместо всего этого – вот... сижу здесь. А в терем тот
высокой нет хода... Вот скажи – дурак я или нет?
- Дурак, конешно.
- Точно! Видишь! Непорядок в танковых войсках... Ну? Гасить электричество?
- Гаси!»
Режиссёр фильма – Михаил Ершов, композитор – Баснер.
Как-то не особенно интересуются подобными вещами. По народной традиции...
«Воспитательное» ли это было кино или само это по себе – общечеловеческое, нормальное, не придуманное,
естественное, живое?
А их самих – создателей этих легендарных советско-воспитательных фильмов - интересно, кто воспитал до такой
нравственной интенсивности?
Забастовка сценаристов.
В США забастовали сценаристы. Оставят народ без сериалов! Какое несчастье!
Немыслимая вещь! Пока не разберёшься, пока привыкнешь к новому пониманию.
В обществе потребления существует производство, удовлетворяющее потребность публики и в кинозрелище.
302

Внешним образом это очень похоже на искусство. Хотя многие считают, что это только имитация искусства.
И «это» нашло своё место в системе потребления.
Может быть, произошло только то, что кино просто встало в общий строй с другими искусствами. Ведь никого не
удивляет, что живопись, музыка, архитектура, ювелирное искусство... просто работают, обслуживают
определённые потребности человека. Не претендуя на что-то высшее в духовном смысле. Просто работа, просто
ремесло.
Производство. Конвейр. Цеха. Склад готовой продукции. Отдел кадров. Планово-экономический отдел. И так
далее.
Забастовали работники сценарного цеха. Выпуск продукции задерживается. Предприятие несёт убытки.
Вот сидит сценарист за рабочим столом и не творит! Не создаёт нетленные образы. Ждёт повышения зарплаты.
Горин-Рязанов.
«Они были… в… черных костюмах и черных полумасках. – На белых лошадях! – неожиданно подсказал
Бубенцов».
Чем дальше, тем труднее извлекать смешное из трагического и даже из обыденного. Из реальности.
Эволюция как бы. Уходит лёгкость.
К этому относишься с пониманием и даже с уважением.
«Обычный месяц».
Производственный фильм с уклоном в лирическую драму. Мелодрама у персонажей Лаврова и Фатеевой не
получилась.
Этот уклон, кажется, перевесил производственные моменты.
Чувственные отношения, но зажатые, спрятанные, насколько это возможно, от посторонних. Они такими и
остались. И это всегда смотрится сильнее, чем сцены со срывом отношений в объятия, поцелуи, постель...
И не поймёшь – что на фоне чего? То ли чувства, то ли производство.
Из-за «уклона» в какой-то момент думаешь, что чувства, просто человеческая жизнь, одноразовая между прочим,
важнее всего остального. Хотя и от производства никуда не деться. Это основное наполнение обычной
человеческой жизни.
Но и без того, что называют человеческим счастьем, все обессмысливается. Эта унылая производственная лямка
до гробовой доски... Хотя, конечно, люди ко всему привыкают.
Проблемы внедрения «информационных технологий» - если говорить по-современному. Самое начало. 1976.
И не можешь выкинуть из головы, забыть, как все это плохо кончилось. И с целой страной, и с этим конкретным
заводом. В незабвенном 1991 году. Или даже еще раньше.
Но остались фильмы... И будто внешне жизнь ничем не поменялась. Даже технологически, кажется, не очень
далеко ушла вперёд. И персонажи, и чувства, и любовные треугольники, чреватые супружескими изменами...
И все так же то производство заслоняет человеческую жизнь, то человеческая одноразовость вдруг даёт о себе
знать, делая все остальное неважным.
«Пароль не нужен».
Губенко, Нахапетов. Их умная сдержанность... Они своими актёрскими, человеческими средствами порождают,
может быть, мифы. Это не те – древние – мифы про циклопов и богов с Олимпа, это современные мифы.
В данном случае – мифы советских представлений о событиях Гражданской войны.
Актёры должны быть убедительными. Они молоды, привлекательны, у них героические роли. Они
выкладываются. Им придумали хорошую историю.
Воображение Юлиана Семенова, актёрство, психо-физика актёров – все вливается в миф. Которому доверяет
нынешняя публика - так же как древние доверяли своим мифам.
В искусстве без этого не бывает.
Мир, история, пропускаются через творческую обработку.
Это не прервать, это не остановить. И зачем! Не один миф, так другой.
В некоторых исторических темах хотелось бы, конечно, поменьше пафоса и мифотворчества. Больше
сдержанности. Это и достойней, и правильней, и ближе к оригиналу.
Но для таких советов нужно быть «членом худсовета».
Режиссёры.
*
Он будто оскорбляет женщин, которых снимает в своих фильмах, своим своеобразным отношением к миру.
Женщина ждёт любви, биологии, физиологии, а ей предлагают всякие заумные эстетские заменители, приберегая
то, в чем отказывают женщине, для другого сорта отношений.
И будто искусство подменяет собой здоровую, соответствующую человеческой природе и мирозданию жизнь.
И пудрят, и пудрят мозги! Протаскивая своё уродство в этот мир, как только могут.
Иногда их жалко.
303

*
Режиссёр неловко, утрированно-шаблонно показывает актёру его персонажа.
Делает из живого актёра неживого героя. Большой актёр и в таком фильме, с таким режиссёром не провалится, но
не всем же быть большими. Вот и ходят по экрану зомби вместо живых людей.

Фантастика.
«Звёздные войны», «Пятый элемент», «Валериан» и пр.
Кажется, всё так и будет. Какого бы уровня технический прогресс ни достиг, природа человека всё сделает
абсурдным. В безграничном космосе, где места хватило бы всем, всегда будет недоверие, подозрительность,
глупость, жадность, зависть, жестокость, непонимание...
Понятно, что это проекция человеческого мира на фантастические представления о космическом будущем
человечества.
На планете Земля уже тесно некоторым. Человек рвётся в космос. Доберутся и до космоса.
Или не доберутся? С таким неумением жить даже на своей родной планете. И это останется только глупыми
самонадеянными фантазиями.
И инопланетяне будут смеяться над ними.
Может быть, они уже смеются.
«Любовь Серафима Фролова».
*
«Я Ромку теперь за миллион не возьму. Я гордая!» - персонаж Лужиной. Пришла с фронта, увидела там жизнь в
подлинном её обличии, почувствовала отношения людей в их истинном, достойном такой жизни качестве. А тут
этот Ромка, таскающий в дом случайных баб!
Да, скоро сказка сказывается...
Шепитько сняла в 70-х продолжение жизни таких героинь – «Крылья». Черно-белая жизнь, упластовывающая всё
прежде живое, трепещущее... Превращающее всё в кусок спрессованного прошлого.
Эти три красавицы на один фильм. Лужина, Сёмина, Прохоренко. Можно совсем растаять...
Страшно представить их отражение в реальности.
Обратное отражение – реальности в зеркале кино – как бы красит эту реальность.
А если вот так – в духе жёсткого гиперреализма, с горечью о прошедшей молодости и утраченном идеальном
взгляде на жизнь... Жизнь, которая не красит, превращает этих женщин в старух.
Но пока длится эта сказочка о прекрасных женских судьбах...
«Ты свободна, нет у тебя никого. Или есть?»
Так просто: есть или нет. Свято место... Человеческий выбор невелик. Почти нет этого выбора. Есть – есть, нет –
нет. И надо со всем этим что-то делать. Осуществляться в каких-то формах этой жизни.
И страшно оказаться не реализованным именно в этом чисто человеческом плане.
Цивилизация размывает такие вещи, делает все относительным, кажется, что можно чем-то пренебречь, прожить
и так. И живут. В результате получается что-то, если не несчастное, то все-таки уродское, жалкое.
*
Вот же ж! Никто никогда не даст этому фильму 1968 года никакую премию «Оскар». И десяткам других таких же
советским фильмам, снятым с желанием сказать что-то важное, первостепеннное о России, вообще о нашей
жизни.
Они будто открывают нам человека. Того человека, которого задумал Бог.
Не многие об этом знают. Но кто-то знает.
Они собирают понимание этих людей от Бога по крохам, где только могут. И потом несут в свою работу. И это
там остаётся. На годы, на десятилетия.
Может быть, наступят такие времена, когда опять начнут уже другие авторы искать того же. И они будут
сознавать, что у них есть товарищи в прошлых временах. И это будет им помогать. И они будут радоваться этому.

Замещение.
Может быть, вообще литература, её функции в жизни переместятся в этот малохудожественный сериальный
кинематограф. Там этот нескончаемый поток сиюминутного, повседневного – как золотоносная река. Крупицы
чего-то, если не золотого, то ценного и интересного можно выловить. Попадается живое, подлинное, имеющее
304

отношение к искусству. Это может быть фраза, разговор, оценка, взгляд на вещи, фабульный мотив, пейзаж,
лицо, мелодия, голос...
А все остальное – в отвалы пустой породы.
Поворот.
Горин с его «откровизмами» в фильмах Захарова...
Замечаешь, где у него поворот.
Поворот замечаешь у многих современников. Тут не нужны, как с авторами прошлого, особенные старания при
изучении их творчества. С современными авторами как-то проще. Знаешь самое главное – тот мир, ту среду,
которая их вдохновила. Не претендуя, конечно, на окончательную полноту знания, но это и не так важно.
Трудно обмануть и обмануться. Все шито белыми нитками. Чувствуешь их почти как самого себя.
Поворот у них случается тогда, когда они находят предел своим способностям в поисках понимания. Они этот
предельный для них уровень понимания выкладывают на общее обозрение.
Профессия этого требует.
Если бы это не подавалось как «откровизмы» высочайшего качества, не произносилось актёрами как что-то
запредельное в достижениях человеческого духа, с этим можно было бы легко примириться, это не коробило бы
всякий раз.
«Хорошо сказано!» - часто повторяет Жванецкий на телевизионных встречах, обращая внимание на качество
своих «откровизмов». Это та же история.
Они своё бессилие в дальнейших поисках понимания выдают за что-то в высшей степени окончательное в
предельное по ценности для людей.
Это их «поворот».
Новая волна.
Они смотрят на мир через рамку киноэкрана. Накапливается кинематографический материал...
Они живут в мире кино. Бесчисленные киноленты их предшественников. Одно им нравится, другое нет. Какие-то
идеи ими подхватываются, на какие-то идеи их наталкивает то, что они видят у других. Обычное творчество. Но
мир уже не тот реальный мир, в котором они живут и делают все остальные вещи, кроме кино. Это мир
кинематографа. Вся реальность, пока она не вошла в киномир, не рассказана киноязыком, для них не существует.
Они мыслят готовыми кинообразами. Они продуцируют не мысли и чувства, а что-то уже привязанное к тому,
что однажды увидено на экране. Что-то и они добавляют в это. Поиск не прекращается. Мир перерабатывается
под кинозрелище.
У них у всех есть избранные кинорежиссёры. Они пытаются смотреть на мир примерно так, как они. И при этом
находить что-то новое, то, что до них еще никто не находил.
Потом этот мир «новой волны» как-то исчерпал себя. Эта молодая компания распалась, разошлась кто куда.
Наверное мир кино усложнился. А кино стало более коммерческим. Их стало слишком много. Они потерялись в
этом половодье.
Они кажутся теперь очень молодыми, наивными, простодушными... Носились со своим кинематографом! Дети!
Будто это самое важное в жизни. И по-прежнему есть чудики, погруженные во все это. Есть киноинституты, где
во всем этом копаются, выстраивают какую-то внятную историю кино, пишут статьи и книги...
Авторское кино. Сейчас это так называется. Эта линия тянется со времён неореализма и «новой волны». Может
быть, с еще более ранних киновремён. Работают. Что-то творчески зажигают.
Это не разочаровывает, когда находится новое имя, когда все будто заново. На секунду забываешь о
киноискусстве. Какое-то чудо просто искусства, что-то говорящего человеку.
В общем-то все угадано правильно, в Интернете находишь примерно то же, до чего додумался самостоятельно:
«(фр. Nouvelle Vague) — направление в кинематографе Франции конца 1950-х и 1960-х годов. Одним из его
главных отличий от преобладавших тогда коммерческих фильмов был отказ от устоявшегося и уже
исчерпавшего себя стиля съёмки и от предсказуемости повествования. Представителями новой волны стали,
прежде всего, молодые режиссёры, ранее имевшие опыт работы кинокритиками или журналистами. Они были
против далёких от реальности коммерческих фильмов и нередко прибегали в кинематографе к экспериментам и
радикальным для того времени приёмам».
«Посредством критики и интерпретаций пионеры французской новой волны заложили фундамент для
концептов, которые позже (в 1970-х) были объединены в кинематографическую теорию под названием «Теория
авторского кино». Согласно этой теории, режиссёр должен быть автором фильма и принимать участие во
305

всех этапах производства фильма, чтобы выработать свой собственный стиль. Таким образом, фильмы
должны стать более индивидуальными и не подвергаться оценке по отдельности, но в свете всех работ
режиссёра в целом».
«Четыреста ударов» Трюффо. Этот галоп... Этот почти бесфабульный показ... И слов не так много для
говорливого французского кино. Эти длинные прогоны бегущего мальчика...
Под музыку чем-то напоминающую Овчинникова...
Овчинников! Ага! И сразу вспоминаешь о русской «новой волне» – о наших шетидесятниках.
Шпаликов, Данелия, Кончаловский, Хуциев... Тарковский!
«Нюркина жизнь».
«Я тоже поживу и буду знать».
Героиня Варлей смотрит на жизнь как на что-то цельное, обозримое – с началом, серединой и концом. И будто
все как на ладони. И ты видишь всю возможную перспективу жизни, и можешь выбрать правильную стратегию.
Конечно, это навязано конкретному персонажу – Нюрке – авторами. В реальности так не живут. Но в советском
кино приветствовались такие образцы для изображения на экране. И ничего. в самом деле, плохого. Наоборот,
этот плод авторского творчества за сценарным столом, как бы представляет очень мудрый подход к жизненному
творчеству. Хорошо так обзорно, разумно, здраво окидывать взглядом себя в этом мире, строить свою жизнь подоброму, с правильными установками.
Это еще и киношный способ подачи материала, привязанный к необходимости уложиться в определённые рамки
по длительности. История должна закончиться примерно через полтора часа, как в этом случае. У сериала более
расширенные рамки, но все равно история должна закруглиться в определённый отрезок времени. Весь
изображённый мир должен быть собран в что-то компактное, более-менее внятное, доступное для понимания.
Должен быть продемонстрирован законченный взгляд на мир, на человека, на жизнь. Другой фильм – другой,
отдельный, со своими особенностями вариант миропонимания. Но опять же все должно быть закруглено, все
концы спрятаны.
«Молодо-зелено»
С совсем молодым Олегом Табаковым. Это памятник времени. Памятник не Советской власти как таковой,
памятник тому пониманию жизни, которое пытались сформулировать в фильме, закрепить средствами искусства
как бы на века.
Они умерли раньше коммунизма. Переверзев уже давно, Табаков только что.
Шереметева, слава Богу, жива.
Те, кто делал фильм, думали о том, какие люди должны жить в этих построенных персонажами фильма городах.
В прекрасном будущем.
Олег Табаков – это «Современник». Это искреннее желание найти такие ходы в жизни, чтобы сохранить молодую
искренность, доверие к жизни, не разочароваться до антисоветчины...
Всем обычным, не травмированным чем-либо безнадёжного состояния людям хочется радостной, здравой,
доброй человеческой жизни. Кто может такого не хотеть! Конченные циники, надорванные изнутри люди...
Очевидная связь разочарования в самом себе и разочарования в жизни, в стране, в людях, её населяющих. Под
это приплетаются политические причины и объяснения.
Может быть, во всем диссидентстве нужно видеть именно это – их собственную слабость, неумение
противостоять, гнуть своё, как бы все вокруг ни складывалось.
Жизнь разумная, без истерики, честная, совестливая, без внутреннего разложения...
Для этого совершенно необходимо религиозное чувство.
Мирра.
Ей бы у Ф.М. играть. А она все показала в этом слабом режиссерски, недостоверном фильме. Все выплеснула. Ей
нужен был классический высокотрагедийный текст. Это была бы театральная или киношная бронза. Вместо этого
несчастный фильм. В котором неловко все, кроме сцен с нею. На неё интересно смотреть. Её почти не-актёрство,
актёрство на грани подсмотренности в реальности. Красота Лили Брик и какая-то дебильная изуродованность...
Трагики.
«Великий трагик», «великая трагическая актриса»... Если вдуматься, то в этом поименовании есть что-то
странное. Штамп времён старого «рутинного» театра.
«Великий комик» - это уже из эпохи кино. Амплуа комика. С комиками все более-менее ясно. Смех - это
насущная потребность человека. Как еда, одежда, кров, здоровье... Смех может стать самоцелью. В этом нет
ничего противоестественного. Не то что в случае с трагедией. Тем более если речь идет об амплуа трагика.
306

Это как профессиональные плакальщицы. Профессия такая - пугать людей, заставлять их содрогаться от ужаса,
обливаться слезами, трепетать...
Какую же потребность публики обслуживали трагики? В чем смысл этого сдвига именно в трагедию, в это, в
общем-то, однобокое, воспроизведение жизни, не похожее на разнообразную реальность.
А без надрыва нельзя? А посмеяться?
Кино и реальность.
*
Самый конец одного нелепого фильма. Наряду с глупо комикующими актёрами случайно в кадр попал кусок
подлинной реальности. По широкой дороге, вроде московского Бульварного кольца, несутся машины. На
большой скорости проносятся грузовики с народно-хозяйственными грузами. Деловой, спешащий, что-то
строящий, о чем-то хлопочущий реальный мир. А тут эти актёришки, не умеющие делать подлинное искусство!
Ряженые, лоботрясы и бездельники, живущие за счёт этого ревущего, смрадного, «тупого», неостановимого мира.
Живая, настоящая реальность и стыдоба отвязного пустого балагана!
*
У него лицо мелкого бандита 40-х, 50-х годов. Его увидел помощник режиссёра, хотел пригласить в массовку
фильма про тюрьму. На роль молодого бандита. Но бандитский типаж как зыркнет на киношника по-настоящему,
как раздвинет зловещий рот с черными провалами выбитых зубов… И все вопросы моментально испарились.
*
Мерзость деполитизированного мира. Такой мир в украинской сериальной продукции после 2014 года.
Вычищенный с хлоркой мир. Другое измерение реального мира.
Это похоже на «Плезантвиль».
Никакой идеологии. Одни, как бы, общечеловеческие ценности. Средний класс, бизнес, вопросы семьи и брака,
мелодраматические или криминальные интриги...
*
Сначала киношники создают свои истории по мотивам реальности.
Делают конфетку. Чтобы, конечно, её захотела съесть публика.
А вот истории, которые вернули обратно в повседневность. Из них изъяли весь привнесённый киношниками
налёт рыночности.
Та же фабула, но не как нечто исключительное, с исключительными персонажами и событиями, а что-то чуть ли
ни из уличной повседневности. И специально ничего не надо делать. Убрать штампы красивого кино.
*
Ругают «Ликвидацию». А она так всем нравится! Одесским колоритом, игрой актёров...
Но реальные оперативные работники, ветераны правоохранительных органов ругаются. Говорят – враньё.
И они по-своему правы. Многое наврано для занимательности. Художественное кино - это же такое балаганное
дело. И это не зеркало и не юридически выверенный документ. Есть и такой жанр полудокументального кино на
милицейско-детективном материале.
А тут снята занимательная история просто по мотивам реальности.
Образы, характеры, разговорный жанр, лихо закрученные фабульные перипетии...
«Вот такая картина маслом!» - одна только фраза Гоцмана чего стоит!
А вообще, требовать буквального совпадения кинозрелища с реальностью - это уподобляться товарищу
Огурцова, требовавшему от клоунов Бима и Бома из «Карнавальной ночи», чтобы они свою репризу превратили в
выступление на собрании трудового коллектива, разбирающего персональное дело работника, совершившего
аморальный поступок.
*
«Люди и звери». Киномир и просто мир вокруг этого киномира.
Не может быть, чтобы не происходило какого-то взаимопроникновения.
Этот человеческий, художнический, авторский порыв... Этим всегда отличались фильмы Герасимова.
Это не всем дано понимать.

Роль.
*
Татьяна Иваницкая. Таня из «Адъютанта его превосходительства». Одна роль в кино. Одна такая роль. Такой
наполненности, такой полноты! Красота, искренность, положенность, выбранноть, свершённость,
неслучайность…
Сплошь – слова, которых не бывает, которых не знает Microsoft Word.
Такая полнота подлинности. Будто она ненадолго шагнула из реальности на экран и вернулась назад.
Будто она в самом деле дочь полковника Щукина, и ей, в конце концов, пришлось уехать после Гражданской
войны в Париж. И только поэтому мы ее больше не увидели в кинематографе, а не по какой-то другой причине.
307

И будто так не сыграешь. Не притворишься такой настоящей.
*
Что-то надо ещё написать о ней.
«Иваницкая Татьяна. Таня из «Адъютанта…». 1969. Одна роль в кино. Одна такая роль. Такая полнота.
Красоты, искренности, положенности, выбранноти, свершённости, неслучайности…
Сплошь – слова, которых не бывает, которых не знает Microsoft Word.
Такая полнота подлинности. Будто она в самом деле дочь полковника Щукина, и ей, в конце концов, пришлось
уехать после Гражданской войны в Париж. И только по этой причине мы ее больше не увидели, а не по какой-то
другой причине. И будто так не сыграешь. Не притворишься. И она настоящая».
Придала подлинности изображаемому на экране.
И не в последнюю очередь тем, что сыграла практически только эту роль. Не мелькала потом на экране.
Не просто роль. Это попадание в судьбу человека, женщины. Судьба, которая пронизывает перипетии истории,
поперек времени, границ, обычности, борьбы, войны...
Это одна из зацепок за тот главный образ - женщины на все времена, сквозь все времена.
Она из тех, кого не надо в этой жизни жалеть. Они не совместимы с жалостью. У них как-то все по-другому в
жизни. Достоинство перед этой жизнью. Будто то, что они проживают является вечностью, достаточной для них.
Для их достоинства.
Они испытывающе глядят на своих временных спутников. С чуть ироничной улыбкой.
*
В некотором смысле она – образец отношения к авторской работе. Не суетилась, не старалась, не толкалась...
Сделала что-то значительное и эти запомнилась. И будто ничего больше не надо в этой жизни. Этот творческий
аскетизм, минимализм, эта жертвенность своей судьбой ради той творческой работы, в которой она
поучаствовала.
Образец жизненного достоинства.
Не у всех такого на всю жизнь хватает.

«Человек с Земли».
О бессмертном человеке. Отношение к подобным фабулам... Это захватывает. Но остаётся чувство, будто тебя
тонко и искусно развели. И дело не в сути того, о чем речь в фильме. Дело в том, что все может быть так или
иначе, и еще миллион вариантов реальности возможен. Но бедное человечество не может ничего достоверного
узнать о своём прошлом и настоящем. Очередная версия, очередной голливудский трюк. Профессионально
сработанный.
И все же это как-то двигает мысль с насиженного места. Мысль о этом мире уходит от схоластической вековой
неподвижности.
Хвалят за книжное или киношное воплощение фабульной идеи. Американско-голливудский подход.
Рационалисты.
А вообще, они очень уж легко въехали в сложнейшие вопросы, над которыми человечество билось веками и
тысячелетиями. А им все на раз-два.
Голливудские сапожники.
*
Постельная сцена в американском фильме. Занимаются любовью так, будто это что-то невиданно особенное для
человека, никогда не бывавшее с людьми. Как Адам и Ева, только что откушавших запретного плода. Столько
американские актёры вкладывают в эту сцену отпущенного им Богом таланта, страсти, самоотверженности,
желания во что бы то ни стало сказать что-то новое именно в этой компоненте голливудского представления об
успешном фильме. На «Оскара» тянут.
*
Фабульные картинки. Плоскость. Холст. Его проткнёшь – за ним пустота.
Такая пустота - после мастерски сделанных голливудских приключений. Калейдоскоп картинок. Комиксы! И
пустота - в итоге.
Об этом говоришь, потому что есть представление о чем-то другого качества. Не просто холсты, не плоскость, не
тонкий слой экранной ткани, за которой чернота... Что-то другое по ощущениям. При том, что все будто бы то же
самое – и холст, и плоскость экранной простыни...
*
Какой-то фильм со Сталлоне.
«- Я сидел, одинокий, в своей квартире и мечтал о такой девушке, как ты.
- Это самое чудесное, что я когда-либо слышала».
Это и есть голливудские сапожники. А если им это скажешь, они возмутится: «Что ж такого! Если так и бывает!»
*
308

Не веришь этому страданию на лице актрисы с выщипанными в ниточку бровями.
*
«Город ангелов».
«Как тебе это?» - они наверное патентуют свои фразы. И чем больше патентов, тем выше класс голливудского
киносапожника.
«Я бы отдал весь мир за аромат её волос».
Это все вопросы для «Места в человеке».
«Вечное блаженство» - непонятное, чужое, космичное, холодное… Взамен всего земного, разнообразного,
тёплого, смертного, больного до слез…
*
Голливуд. Наигранный темперамент называют высоким профессионализмом.
*
«Как ты это делаешь?» – ещё одна голливудская фраза.
*
Голливудское «творчество». Изощрённое в своём профессиональном подходе к любой мелочи.
Внешне – на полной самоотдаче. Они действительно выкладываются!
Почему же потом - ощущение пустоты. Лопнувший мыльный пузырь. Большой, яркий, захватывающий… И
ничего в остатке. Как галлюцинации.
Мало того, что это не принимаешь. Это не принимаешь и на сознательном уровне. Не запудрить мозги. Несмотря
на всё их изощрённое старание.
Может быть, пустота на всех уровнях? Режиссёрская, сценарная, актёрская…
Часто думаешь: «Какая бездна напрасного труда!»
*
В этих голливудских ситуациях - человек с фантастическими способностями.
Тот шаг вперёд по отношению к этому, условно говоря, «голливудскому» направлению массового искусства.
Вообще без тормозов и ограничений! Если уж они строят всё на китче, почему бы не строить его в этом
направлении - к беспредельному!
Выправление всех псевдореалистических ситуаций, вписанных в абсолютно нереалистические жанровые
фильмы. Перелопатить все фабулы такого рода и исправить их. Сверхчеловек, так сверхчеловек. Он может всё.
Легко! Разрешить ему.
Конфликт в этом случае может быть основан на простом неуспевании сделать для этого мира всего, что в силах
этого сверхчеловека. Зла много, а он один.
*
Голливуд раскачивает, раскачивает воображение, но так ему и не раскачать.
Что-то чужое, упакованное, воспринимаемое только отдельными частями, мотивами.
*
Они ничего не создают. «Блокбастеры»? Эта киностряпня разве может быть зачтена в качестве создания!
Имитация. Создания, жизни, чувств – всего. Тщета.
А ещё они из той орды содом-гоморщиков, за которых всех накажут. Когда у ГБ кончится терпение.
*
В театре должны стрелять ружья на стенах. Если уж они туда повешены.
В голливудских боевиках должны взрываться аквариумы. Если уж их показывают. А иначе зачем? Много, много
аквариумов. Законы жанра.
*
Протолкнулся на российский экран. Этот американский кино-Сорокин. И теперь его мучительно будут
переваривать голодные и падкие на запретное, но со слабыми «желудками» отечественные кинолюбы.
Плюются, но смотрят! Чтобы приобщиться.
*
«Медиума» насмотрелся что ли? Это там без конца супруги обмениваются поцелуями. Чуть ли ни каждую фразу
– специального американского киношного приготовления – подцеловывают.
*
Умильные американские фильмы про рождество. Явно же второй сорт по голливудским меркам.
Создатели этого. Как они относятся к такому творчеству? Как к халтуре на пути к чему-то более продвинутому?
Их детский восторг от рождественских чудес, всякие детские глупости про эльфов и Санту…
Короче, верят они в предполагаемые обстоятельства или просто ждут случая, чтобы пробиться к блок-бастерам из
чего-то второсортного?
*
Когда слышишь остроумные разговоры в американских фильмах, сразу же вспоминаешь, что на Голливудских
кинофабриках есть цех сценариев, а в нём участок диалогов. Там платят отдельные деньги за изобретение
остроумных диалогов.
Они приукрашивают действительность. В жизни нет такого количества неутомимо остроумных домохозяек,
полицейских, ковбоев, бизнесменов…
Иногда к этому спокойно относишься, но бывает, что и с раздражением.
*
309

Принимаем их киноусловности за их реальность. А отечественные киноусловности бросаются в глаза и кажутся
непереносимыми.
*
Дополнительно уродуют мир своими фантазиями, своими мерзкими героями…
*
Голливуд. Они считают, что чем остроумней диалоги, тем лучше. «А не поддать ли юморку!» Как «не поддать ли
парку!» Или «угольку».
Не думают о том, что люди в жизни не такие остроумные, и что этот КВН в более-менее серьёзном фильме
вызывает недоверие к их изделию.
Кроме того, есть еще понятие «художественное единство» фильма, которому может иногда вредить безудержное
юморение.
*
«Вслед за кем-то, может быть, вслед за жизнью… Последнее даже верней. Чтобы ничего не выдумывать.
Ничего дополнительного, лишнего, пустоцветного… об этом мире. Как вышивка по канве.
Не решаешься кроить по живому. Выдумывать дополнительные, добавочные ужасы об этом мире.
Набрасывание фабульной канвы. На это нужна решимость. Смелость. Эти не рождённые ещё герои ничем ещё
не заслужили свои несчастья, коими их одним росчерком пера награждают. Как с этим быть? Не пожалеешь их
с самого начала, как жалеть потом?»
А ведь это то, чем и заняты так называемые профессионалы от искусства голливудского толка. Они не
занимаются жизнью и её реальными проблемами, они выдумывают свои миры и занимаются их проблемами.
Время, мозги, чувства тратятся на пустышки».
*
«Они придают жизни не свойственный ей и не нужный динамизм. Голливудские сапожники – одно слово!»

Бурков.
«Все будет “ля-ля”!»
Как они думают о том, что от них останется? Утешает ли их то, что они наснимали?
Бурков не успел подумать ни о чем таком. Некогда было.
Или успел?
Ну, с фильмом, где у него это «ля-ля», все в порядке. Как и почти все у Буркова.
«Теория кино».
«Важности! Было б чего теория! Хоть бы и литературы! Баловство! Теория баловства?
Если бы у американцев голливудских спросить, так те с кино выгоду имеют. Вот у них теория! Коммерческого
кино. На каких струнах человеческой психики играть, как правильно увлечь, заинтересовать, потрясти зрителя.
Под это подогнать социологические исследования. Для точности дозировки идеологических, мировоззренческих
стереотипов, рассчитанных на разные слои населения. Возрастное, религиозное, гендерное, расовое и так далее
адресное распределение “художественных посланий”.
Это все можно, да это все и так есть, и всем этим давно пользуются голливудские творцы “высокого искусства”.
Вот им такая теория нужна.
Но когда заговаривают о теории кино как о высоком искусстве! Тут уж... Эта теория прикладывается к чему? О
чем эта теория? Высокие тонкости? Художественные чудеса? Неизъяснимые словами. Так все это в теорию не
упрячешь! Каждый художник заново открывает этот мир в своих творениях.
Может быть, достаточно чего-то не со столь важным названием. Обзор художественных приёмов, описание
технических средств для достижения тех или иных задач и так далее. Только чтобы знали, что такое уже было,
чтобы не открывали заново давно известное.
И опять же все это – баловство. Авторские игры, интересные только самому автору и тем, кто живёт примерно в
тех же пустяковых проблемах.
Скоморохи, балалаечники, гусляры... На потеху публики. Зачем им теория! Только все испортят. Теоретики!»
«Транзит».
С Ульяновым и Неёловой.
Жена главного героя (голос Володиной):
- Что успел сделать до сорока пяти, то и есть. Если ты не гений, само собой.
- Само собой, - согласился главный герой.
И жена, и он сам согласны на «не гения».
Пьеса Леонида Зорина. Многоумная. Не без натяжек.
310

Когда что-то лирическое пытаются пристроить к реальной жизни, к такой вот провинциальной жизни –
немилосердной, непреодолимой, с дымящимися в морозном воздухе трубами металлургического комбината –
всегда возникает впечатление «выкраивания».
Выкраивают из жизни мелодраму. Предаваться совсем уж вольным фантазиям не хотят – тогда был бы чистый
беллетризм, чистая мелодрама, которая им претит, а вот так-то – будто бы увидено в жизни... Какой-то
невиданный зверь. Живущий в глубинке. Чего не бывает!
Неёлова в своём амплуа: «Фантазии Фарятьева», «Осенний марафон». Заводится с полуоборота. По заказу
драматурга-сценариста. Будто Ульянов-Багров ей мог что-то такое сказать, будто она могла что-то такое в нем
увидеть! Он и по жизни не гений.
Мельницы.
Безудержные кино-беллетристы голливудского толка. Что-то придумали и тут же реализовали. Идея должна
работать, приносить доход.
Это как вода, льющаяся на колеса мельницы. Мельница должна крутиться, зарабатывать денежки.
И при чем тут реальность с её тупиками, с её подлинными страданиями, с её проблемами, требующими решения!
А при чем тут беллетристы!
Экранизация.
Два рассказа какого-то советского «выдатного писменника».
Одна из экранизаций - с Лавровым и Малеванной - про встречу друзей юности на какой-то парт-хоз конференции.
Налёт совковости. Как короста. Это бросилось в глаза. Как грязь. Русская классика этого не знала. Там были
чистые вещества. Негодяи и праведники, сомневающиеся и безрассудные, одержимые и пассивные... Но они были
из цельного металла, без совковой патины, без налета бытовизма, без некой приспособленности к
двойственности бытия, без этой пришибленности, подстриженности моральным кодексом строителя
коммунизма.
Это какая-то совписовская ложь, имитация, подделка. Они все вымазаны советским бытом так, что не видно
того, чистого металла, из которого делаются души.
И общение их не разбивает этой корки, этой засохшей грязи.
С ней, с этой грязью можно было бы смириться, принять к сведению без последствий, если бы хотя бы во время
этой беседы, которая должна бы быть в высшей мере, они разрушали бы эту грязную оболочку. Но нет, они
полностью выдерживают свои совковые правила.
Не происходит очищения. Они переродились, у них отбиты души. Происходит разговор не душ, а чего-то
имитирующего души.
Они не расслабляются и уже, наверное не способны расслабиться.
Пустые разговоры, которые и близко не лежат с потребностью что-то понять в этом мире.
Это наверное реалистично, но до чего же тоскливо.
Сытое писательство. Нежелание говорить обо всем в высшей мере! Многозначительная пустота. Манекены,
выполощенные и выхолощенные духовно.
Похоже, сам автор не подозревает, что здесь нельзя никого обмануть.
«Позови меня в даль светлую».
Персонаж Любшина: «Включишь телевизор, постановку какую-нибудь посмотришь...»
Показаны такие непереносимые люди. Как пример. Пожалуй, это поднято надолго, не только на то «застойное»
время. Хотя киношниками, которые всегда несколько либерасты, эта легка ирония, да и не лёгкая, а лёгкое
издевательство над этим человеком, это, может быть, мыслилась как некий укор тупиковым условиям жизни
советского человека.
Теперь все это благодаря, конечно, Любшину гранится, переливается нюансами, недоговоренностями, намеками,
иронией, тоской до слез...
«О любви». 2017.
Природа этого, кажется, непереносимого чувства... Что это на самом деле?
Фильм как бы о любви. На самом деле о фальши в человеческих отношениях.
Изображают невиданные страсти в позах из камасутры.
После такого зрелища начинаешь сомневаться во всем.
Человек научился превращать что-то естественное, натуральное во что-то насквозь фальшивое. С помощью
искусства.
Драма, кино, литература...
Им кажется они творят свой мир. Почти равные Творцу. Они и творят свой мир. По своему подобию.
Это как с застольными тостами. Пьяный человек что-то пытается объяснить своим сотрапезникам. Как он хорошо
к ним относится.
311

Все стало можно. У них в руках оказалось искусство.
злоупотребление инструментом искусства!
Или они просто забыли, как это и что это?

И что все это – снятое – как не своего рода

«Глаза».
*
Главный герой сначала как-то не убеждал, но под конец один только его голос уже стал казаться гениальным.
Сиплый, подростковый, зажатый голос обиженного ребёнка.
Съёмка. Все очень просто.
Они попытались схватить какие-то тонкости, которые, может быть, только литературе под силу. Что-то
получилось. Движение руки, глаза из-за плеча, походка...
Удалось спасти от грязи кусочек человеческой жизни. Может быть, в этом большой смысл искусства.
Даже Крючкова, которая сначала раздражала своей узнаваемостью, своими актёрскими штампами, в конце
концов стала значительной, глубокой, неодномерной.
И зрителю предоставлена возможность еще раз убедиться, что это есть, что это можно увидеть, что об этом
нельзя забывать.
Ситуация с неузнаванием. Антииолантовская. В этом что-то такое, что вдруг поражает наповал. И это не
показалось мелодрамой, хотя ею и является.
Все сглажено, конечно, закруглено, опущено в скороговорке, будто боятся, что перебьют, а может быть, именно в
этой мгновенности - подлинность. В жизни все тоже мгновенно и не очень объяснимо.
*
Понятно ли это было без «изобразительного ряда, чисто умозрительно, почти теоретически, на уровне фабулы?
Сомнительно. В том-то и дело!
*
Кажется, что не важен оптимистический финал – эти «санки на крыше».
Не важен без того главного, в возможность чего верится с трудом. В этом человеческом мире.

Пустяки.
Чувствуешь, как «обгоняешь» их. На этих детских, слащавых, штампованных американских фильмах. Про
Рождество, про Санту, про Зубную Фею, про милые семейно-воспитательные сложности киноамериканцев…
«Обгоняешь». Все же. Как? Не объяснить.
Душевно как-то? Впусканием окончательного простодушия. Несовместимого с повседневным напряжением этой
жизни.
Обгоняешь в бесполезных для быта пустяках.
«Всё – пустяки», - хочется сказать так размашисто и спорно. Чтобы оправдаться.
Но есть, конечно, в жизни и не пустяки.
А может быть это полезные пустяки? Душелечебные?
Кино-игры.
Европейский кинематограф 50-х, 60-х, 70-х... Французы, итальянцы – все равно. Это кажется какой-то
полудетской игрой. Выглядящие как взрослые, имеющие потребности взрослых, возможности взрослых и так
далее – они совсем как дети. И играют они друг с другом. И отчасти с публикой. Но главное - друг с другом.
Соревнуются. Играют азартно, жестоко... Следят за каждым шагом соперников.
Но это детская игра в искусство.
Бывают редкие исключения, когда они принимают в расчет только самих себя, забывают о том, что занимаются
высоким искусством, забывают о своих друзьях-соперниках, о женах-любовницах, о жюри киноконкурсов...
Это очень редко случается.
Случалось.
«День моих сыновей».
Строят самолёты – нечто очень сложное, трудное... А тут какие-то халтурщики изображают в кино жизнь этих
людей, которые строят все это сложное и трудное, так примитивно, пустяшно...
Фильмец.
С серьёзными лицами, с психологическим надрывом, по системе Станиславского... пошлят на экране, показывают
мерзости.
312

Детективы
Детективы советских времён. Даже много раз виденные. Тянет опять и опять их прокручивать, погружаясь в то
простодушное - на экране, конечно, - время. Время правильных людей. И преступление наказывается в конце
фильма, и милиционеры неподкупные и справедливые. Никаких чернушных фабульных окончаний, как стали
делать – конечно, более реалистично – в конце 80-х, в 90-х годах.
А драмы там всякие и пр. часто вызывают беспокойство, принуждают к эмоциям, которым не всегда есть
желание поддаваться.
Тем более, что часто берутся за все такое по разнарядке или по чернушным предпочтениям.
Дай им возможность порешать социальные проблемы, покопаться в человеческих неурядицах, позагонять
зрителей в унылое недоумение не перевариваемых размышлений!
И еще, конечно, все это субъективно, и у многих проблем нет решения.
Не считая того, что все это балаганными средствами. Этакое профессиональное баловство...
Остроумие.
*
«Весёлые ребята». Водовоз:
«Хлеб с солью — психоз у этого мерина».
Это похоже на хулиганство сценаристов. Простому водовозу у них известно такое «ненародное» слово как
«психоз»!
*
А иностранный магистр Граф Калиостро еще и отменно по-русски шутит:
«Седалища не хватит, господин Федякин!»
Это отмечаешь для себя как дополнительный эксцентрический момент, который позволяет себе сценарист. Горин
в данном случае.
Выделяешь это даже при том, что создатели фильма наделяют остроумием всех персонажей подряд, что, конечно,
в порядке вещей для комедии, а кузнец Степан говорит с латинскими фразами.
Все такое будто позволяет ощутить живую ткань искусства, которым, слегка забавляясь, играя, занимаются
живые люди,

«Красные горы».
Что-то неправильное в этом сериале. Что-то не сериальное. Будто взяли какую-то реальную историю, выдернули
ее из жизни и показали в подробностях. Ничего в этой истории не меняя в угоду мелодраматическим требованиям
сериального или романного искусства. Просто рассказали, не приукрашивая. Со всеми возможными
человеческими глупостями и зверствами времени.
Короче, все умерли. Все, кроме тех, кому еще не пришло время.
Мыло.
Телевизионное и киношное мыло...
Растрачивание жизни.
Будто человечество окончательно что-то поняло.
И поняло о себе плохо.
И окончательно.
Глобально и всеобъемлюще.
Остались непонятыми какие-то частности, пустяки, ничего не значащие.
«Все. Крышка».
«Доктор Рихтер».
*
Много говорят о сексе, но это одни разговоры, ничем не подтвержденные. Они навязаны актерам сценаристами.
Без них сериал прекрасно бы обошелся. Но им же надо как-то оживлять побочными линиями этот медицинский
детектив.
Это такой сериальный шаблон. Во многих сериалах. Методичка у них, что ли, по изготовлению сериалов! По их
наполнению.
И много об адюльтере. Легко, лихо, как о чем-то совершенно нормальном, естественно-природном.
*
313

Персонаж Серебрякова... Его не прекращающаяся боль в ноге делает его таким невыносимым для окружающих.
Какая же боль у тех, кто все время выискивает в жизни одни гадости? Что у них болит?

Быстрицкая.
*
«Добровольцы» с Быстрицкой, Ульяновым и т.д.
Нет на все эти психологическо-киношные проблемы своего Лосева, который бы все нам объяснил до косточек.
Почему все это тянется за нами с детства, хотя совсем не похоже ни на нашу жизнь, ни на жизнь наших
родителей, ни вообще на реальную жизнь?»
*
Раньше казалось — отними революцию — и всё испортится. Гайдар — это что-то военно-революционное. Плюс
дачная тишина «Голубой чашки». Без революции казалось нечестным. Это было, как будто ты собираешься жить
только в своём уютненьком мирке, и тебя не касаются страдания простых людей под гнётом капитала.
Ушла политика в прежнем виде. С теми пережитыми и пренебрежительно отброшенными временами. Но то, что
первоначально за этим стояло, никуда не делось. Это всё переместилось в какие-то другие вещи, которые и
раньше были, но попутно, не так обострённо.
«Дальние страны».
«...и заводы и колхозы — всё это части единого целого. <...> ...Васька <...> вдруг как-то особенно остро
почувствовал, что ведь и на самом деле всё — одно целое. И разъезд № 216, который с сегодняшнего дня уже
больше не разъезд, а станция «Крылья самолёта», и Алёшино, и новый завод, и эти люди, которые стоят у
гроба, а вместе с ними и он, и Петька — всё это частицы одного огромного и сильного целого, того, что
зовётся Советская страна.
И эта мысль, простая и ясная, крепко легла в его возбуждённую голову.
— Петька, — сказал он, впервые охваченный странным и непонятным волнением, — правда, Петька, если бы и
нас с тобой тоже убили, или как Егора, или на войне, то пускай?.. Нам не жалко!
— Не жалко! — как эхо, повторил Петька, угадывая Васькины мысли и настроение...»
«Необходимость ощущения счастья. Это заложено в человеке», — смешные, наверное, в наше время изыскания
в книгах Гайдара.
«...Натка сдёрнула синий платок, чтобы ветер сильней бил в лицо и трепал, как хочет, чёрные волосы».
«Добровольцы» с Быстрицкой. И это тоже и о том же.
Это так понятно! И до некоторых пор не вызывало сомнения. Что, опять же, глуповато по нынешним временам.
«Успокоились вы, ребята», — совсем как сказала бы Алиса, одна леворадикально настроенная подруга юности.
(«Иегова»).

Театральное.
*
«День театра». Слишком много в жизни стало балаганно-зрелищного. Грезы, иллюзии, сны наяву, наваждения...
Слишком большую власть они взяли над людьми! Эти «властители дум»!
*
Целая жизнь, принесённая в шлейфе на пустую, гулкую театральную сцену.
Как когда-то в гастрольном спектакле «Сорок первый» со Стриженовым и какой-то неизвестной молодой
актрисой.
Они приносили на пустую сцену и уносили с неё всё, что нужно в данный момент по мизансцене. И этого было
достаточно.
Доподлинный костюм, причёска, грим – все, что можно принести на сцену и унести с неё.
А не какие-то бутафорские ухищрения с условными декорациями и сверхусловными костюмами.
Пусть бы вышла на сцену совершенно живая женщина – накрашенная, теряющая шпильки, разбрасывающая
вещи, с настоящими бриллиантами и т.п.
314

Как надоела балаганная условность, тусклость декораций, пропыленность малоношеных костюмов!
Невыносимо, когда видишь бессильные попытки что-то дать обобщённо, символически. Притворство, обман,
поза, манерничание...
В общем-то это по сути отрицание театрального искусства.

«Штирлиц».
Такой детский по нынешним временам фильм. Игры взрослых дядей. Вроде пейнтбола.
Впрочем, судя по сериалу «По законам военного времени», это какое-то общее свойство спецслужб - заниматься
интригами и межведомственными распрями в то время, как судьбы государства висят на волоске. Они живут в
своём мире. Пусть хоть второе пришествие, хоть ядерная война – они будут заниматься своими подковёрными
играми.
Актёрство.
*
Актёрская игра. Показ своего внутреннего содержания. Без этого нутра ничего не получается. У их брата.
Они своим внутренним содержанием способны оживить все что угодно – и серьезную умную вещь и пустышку.
*
Кого только ни приходится изображать актёрам! Крутых бандитов или милиционеров, гениальных сыщиков,
музыкантов, учёных, супергероев, волшебников, царей и министров, даже Г.Б.!
А что за кадром? Ведь никаких сверхспособностей! Только видимость, притворство, имитация. Тоска смертная!
*
Актёр поведал публике на какой-то ТВ-передаче о своей единственной в жизни выдающейся роли - роли оцелопа.
*
Авторы, актёры... Те, кто влезает в «творение» - в творчество.
Опасность слова. Словесности. Пустяки – будто бы! Слова, имеющие неожиданно серьёзные последствия.
Слово-мысли – скорее. Одно без другого не бывает. Так что: выбирай выражения и думай осторожно!
Словесническое минное поле.
То же и у актёров. Сколько несчастных судеб!
Удивляются. А по сути – чему удивляться! Занятие довольно противоестественное. Жизнь не реалиями,
проблемами обычного мира, а выстраивание какого-то своего, выдуманного, бывает, по неосторожному
недопониманию бесовского мира. И уже не могут бросить своё ремесло. Это заманивает.
*
Мерзляев. Кого бы ни играл! Мерзость в голосе, в выражении лица. Склонность к такого рода образам.
В «Противостоянии» ещё можно было ему сочувствовать. Но там тот случай, когда Мерзляев на нашей стороне.
Мерзляев, но это наш Мерзляев.
*
Актёрская приручённость к чужим словам. Они знают, как произносить такие и всякие другие слова.
Они знают, как быть в таких состояниях, с таким градусом эмоций, с таким отношением к людям, к миру и так
далее!
Это актёры!
Что это в них - знание людей? Или знание себя? Или всё вместе? С разделением своего естества на части.
Или просто ремесло профессиональных притворщиков?
*
Актёрская игра. Чем они более самозабвенно, с большим пафосом играют, выворачивают своё нутро, тем сильнее
должна быть «отдача» после пафосного выстрела. Для душевного равновесия. Чтобы не свихнуться.
Они должны в обычной жизни демонстрировать нечто противоположное пафосному содержанию ролей.
*
Всеядные, неразборчивые сериальные актёры. Готовы кого угодно изображать. Бегают из сериала в сериал. То
они бандиты, то милиционеры, то жертвы. На все их хватает. Универсальные. Все подвластно их способности к
перевоплощению.
В наше халтурно-сериальное время безработица им не грозит.
*
«Лебединая песня (Калхас)».
«Светловидов. А ведь какой талант, какая сила! Представить ты себе не можешь, какая дикция, сколько
чувства и грации, сколько струн...»
Это и есть актёрство. Струны должны быть!
*
315

Кино и театр. Авторская схема благодаря актёрам оживает, обретает глубину и многозначность. В неё вливается
живая жизнь. Любая мелочь актёрской индивидуальности делает результат авторского замысла многомерным,
непредсказуемым, неожиданным.
Конечно, режиссёр, как повар, должен всё это организовать, дать этому проявиться, не испортить ничего из
составляющих этого блюда, сохранить все полезные качества и особенности.
Тут нужен искусный повар.
*
Пара мерзких ролей и все! На актёра уже смотреть без неприязни не можешь.
Такое вот примитивное, обывательское отношение к киноискусству и актёрскому мастерству!
*
Ален Делон. Что-то подловатое всегда чувствовалось в лице этого красавца.
Может быть, есть роли более всего подходящие к разным актёрам.
У Алена Делона такая роль – это роль Гоше в фильме «Красное солнце».
Википедия о том же, правда, про другой фильм:
«Наконец-то Ален Делон нашёл своего героя. Человека с двойным дном. Падшего ангела».
*
Любимые актёры.
Их любят, несмотря на штампы.
Их любят, может быть, и за штампы.
И, может быть, только за штампы. Ждут только их.
Услышать эти интонации, эти тембры, эти нотки, эти паузы…
*
Фантастически задуманные герои. Вроде Фауста или Воланда.
Их невозможно сложно осилить. Смертному. За такое берутся ещё полными сил и уверенности в себе.
Обычно плохо справляются и с бытовыми образами, куда уж тут лезть со сверхъестественным!
Это возможно только как игра, с иронией к себе и к своим замыслам. Всё остальное - дерзость, граничащая с
глупостью.
*
Наверное в театр стоило ходить только на актёров. На Олега Борисова, к примеру.
Актёр своей внутренней значительностью способен вытянуть любую режиссёрскую и драматургическую
глупость. Ну, или почти любую.
*
Роли раздают по лицу. Личные качества написаны на лице. И это почти непреодолимо для многих. Не преодолеть
ни им самим, ни их предубеждённым работодателям.
Что-то примитивное получается. Кино и так примитивное искусство, но такое кино, в которое их приглашают
исходя из «личных» впечатлений, еще более примитивно.
От человека, от актёра мало что остаётся.
Впрочем, все-таки есть актёры, которые выбираются из кинохалтуры, не позволяют ей себя поглотить. Им
хватает таланта и терпения для этого.
*
Брачные, межбрачные, междубрачные, помимобрачные, сложнобрачные отношения в артистической среде.
У них всё время с этим проблемы. Наверное из-за психической вовлечённости в чужие, выдуманные киношносериальные страсти своих персонажей. Их озабоченность, их сознательный, активный интерес к поискам
достойных их партнёров. И вечные провалы, неудачи в этих поисках. И несчастные судьбы. И разбитые жизни.
А по ТВ без конца мусолят их биографии, перемывают их косточки, копаются в не очень чистом белье.
*
Неловко – как-то по-еврейски – но совершенно искренне и совершенно оправданно он сыграл патриотизм.
Не сыграл – нашёл это в себе, легко нашёл, достал из себя, вытащил, открыл на всеобщее обозрение,
разоблачился…
*
Актёры. Из высокого искусства попадают в какие-то кинопустяки. Бывает, снявшись однажды в чём-то большом,
серьёзном, можно сказать, вечном… потом чаще всего всю жизнь пробавляются чепухой. Жизнь разносторонняя.
А они актёры. Они на работе.
*
Маковецкий. Иногда его специфичность кажется избыточной, нагнетённой специально.
Так и есть. Всё это он отыскивает в себе. Легко. А режиссёры и рады.
*
Какие только сериальные, киношные глупости ни освящаются хорошей актёрской игрой!
*
Лишённое идейности - хоть какой-то! – творчество... И всё рассыпается, расползается по швам,
обессмысливается.
Политический, религиозный, национальный... Хоть какой-то идейный стержень! Но только не что-то
обывательское, всеядное, не брезгливое...
Такими часто видишь актёров с клоунскими предпочтениями. Их абсолютная, бывает, отвязанность от каких-то
ориентиров, ограничительных рамок... Они готовы обсмеять что угодно. Хохмачи!
316

*
Сериальные актёры. Папа Кеши, мама Филиппа...
Работают лицом. Какая-то значительность будто угадывается за их лицами-масками.
Может быть, и даже наверное, никакой значительности там нет. Имитация значительности.
Но вот же – срабатывает! Приглашают из сериала в сериал.
*
Характерный голос Яншина, которым озвучен мультфильм про девочку и бегемота.
Вспомнились Полонская и Маяковский.
Бедный Яншин. С его знаменитым голосом.
*
Актёр. Его уже узнаешь на экране, но узнать фамилию пока желание не возникает.
*
Андрей Краско. Только выучил его фамилию, как он умер.
*
Актёры. Вроде Маковецкого. Они своим видом, подтверждаемым своим внутренним, душевным строем,
усложняют любое кинодействие.
В человеке всего намешано, его душа находится в постоянном неуверенном поиске, она выкручивается,
изворачивается…
Под фактуру Маковецкоо сделано столько фильмов непростого содержания!
*
Фильмы с Аленом Делоном. Он все гнёт свою линию. Как сказали рекламщики с ТВ: «разбивает женские сердца
одним взглядом, а мужские одним выстрелом». У его персонажей одна манера обделывать земные дела.
Некоторое однообразие. Однострунность.
*
О. Даль. Добродушия в нём не хватало. Оттого совсем ранние роли, когда он играл молодых, наивных, невинных
мальчиков, кажутся теперь с фальшивой нотой. Роли – на одной актёрской выучке.
И всё же... «Старая, старая сказка», «Плохой хороший человек», «Операция “Омега”»что-то ещё. В конце концов
– впечатление о себе оставил хорошее.
*
Они кажутся беспомощными. Эти актёры, всю жизнь игравшие в полицейских боевиках, и вдруг оказавшиеся в
какой-то классической драме или просто в приличном фильме.
Они не знают, как это играть, они не знают этих чувств, они никогда ими не жили. А тут деться некуда - надо.
Эти «боевиковые» актёры стесняются быть не самими собой, стесняются выражать сильные чувства, стесняются
«переживать». Для них всегда их актёрское ремесло было чем-то отдельным от него как духовного существа.
«Ничего личного, только бизнес» - можно и так применить эту знаменитую фразу.
До сих пор их профессия не требовала от них каких-то «высоких материй», душевных переживаний,
выворачивания себя наизнанку в перевоплощении... Оттого они чувствуют себя неловко.
Как школьники, которым надо впервые объясниться в любви.
*
Всё-таки хороший, глубокий, серьёзный актёр может вытянуть любую сериальную чушь.
Ну, тут, конечно, и толковый режиссёр не лишний. И сам по себе, и для того, чтобы к нему в сериал соглашались
идти хорошие актёры.
*
Актёры для умных ролей. Бывают такие.
Для умных персонажей.
Для изображения умных персонажей.
*
«В актёрах всё это уже сидит! Раз они это всё так хорошо изображают! Подают изнутри, из себя.
А у кого не «всё сидит», тот и актёр считается неважный.
Но ведь сидит же! От этого не отмахнуться.
*
Театральные декорации, костюмы, реквизит... То, чем пользуется в театральных постановках изо дня в день,
таская по городам и сценам.
Всё это мёртво-фанерное, бутафорское оживает на представлении с помощью актёров.
Их тоже возят по городам и сценам. В одном вагоне – декорации и реквизит, в другом - актёры.
И актёры, отвлекаясь от самих себя, начинают жить на сцене, говорить придуманные кем-то умные, смешные,
трогательные слова, изображать эмоции... И не только изображать, но и жить чувствами своих персонажей,
плакать, страдать...
А после спектакля актёры едут в гостиницу и там ужинают, отдыхают, расслабляются разными способами...
Вспомнишь вдруг куклы Карабаса-Барабаса. Вот ведь у кого все его артисты - Мальвина, Пьеро и пр. - были как
реквизит, только живой. Директор театра с ними обращался довольно бесцеремонно. Когда не было спектакля,
они просто висели у него на гвоздиках. Реквизит он и есть реквизит – то, что нужно, чтобы сделать
представление, за которое публика заплатит денежку.
Многоразовое использование актёра. Использование его человеческого материала, его природы...
317

Наверно от этой многоразовости и актёрские штампы. Неизбежные. И актёрские и жизненно- поведенческие.
Такова театральная жизнь.
Странствующие комедианты... Довольно странная профессия, если вдуматься.

Мелодрама.
*
Убожество чистой, беспримесной мелодрамы. Невыносимое зрелище. Это актёрство со вздохами, с
потупленными взорами, со страстными раздеваниями перед камерой...
Иногда это зрелище спасает молодая, свежая, неиспорченная красота. Она сама по себе компенсирует и неумелое
актёрство, и убожество фабулы, и режиссёрское балетоманство...
В красоте уже присутствует та глубина, идущая непосредственно из некого средоточия мироздания, которая,
наверняка отсутствует в ней самой – в обладательнице этой красоты.
Её красота как окно в тот Божественный мир высокого, до которого почти невозможно добираться в этой
повседневной жизни.
*
Авторы - изобретатели невероятных отношений, красивых ситуаций, остроумных диалогов и т.п. – того, чем
заполнены кино- и книго-мелодрамы. Этим только они и заняты. Обманом простодушных потребителей их
продукции.
*
- Мелодрама – это всё сплошь жизненная неправда.
- На то она и мелодрама. Что бы ты хотел? Как же иначе!

«Ёлки».
Тошнотворные новогодние комедии...
И среди них - «Ёлки». Один, два, три...
Мерзость глянцевой не-реальности, конечно…
Но с этим все же миришься как-то.
Они очень хотят быть с Европой, как в Европе, хотят быть Европой…
Показывают, какие мы трогательно хорошие. Показывают русское представление о хорошем. Как бы даже
говорят, что мы в чем-то лучше Европы.
И чему-то их учат, к чему-то в себе их приучают. Хотят, чтобы они пригляделись к нам, чуть-чуть нас поняли,
чтобы они приняли нас и «наше».
Боевики.
Целый пласт американского кино про доблестных ЦРУ-шников можно уже не смотреть, если в них показывают
супергероев, борющихся с злокозненными арабами и прочими террористами, вынашивающими коварные планы
против человечества и «демократии».
Какие могут быть террористы в современном мире! В век всеобщей, глобальной прозрачности всех финансовых
потоков, с возможностью отслеживания передвижений людей, оружия, размещения баз подготовки боевиков и
т.п.!
Понятно, что с терроризмом всерьёз не борются. И больше того, все эти, так называемые террористы, - это, по
сути, бойцы иррегулярных армий денежных мешков и известных всем государств, преследующих свои
сатанистские цели.
Поэтому уже не можешь без иронии и раздражения видеть важные, пафосные лица президентов, генералов,
отдающих приказы шварцнегерам, брюсам-виллисам, сталлонам и пр.!
Тем более что всё это стряпают по насквозь заштампованным сценарным рецептам голливудских сапожников.
От этого зрелища омерзение возникает как бы по двум причинам: и оттого, что тебе пытаются внушить
превратные представления о реальности, и оттого, что делается это халтурными средствами.
Смех.
ТВ на кухне. Фильм. Во время чистки картошки. На слух.
«Советский девичий смех», - такое определение вдруг выделилось из жиденького потока попутных мыслей.
Реальная вещь! Отдельная, узнаваемая, характерная... Ненаучная, конечно. Для личного пользования.
318

Девичий смех из советских фильмов 70-х годов.
Братья.
«Братья Карамазовы» Пырьева.
Братья: Дмитрий, Иван, Алексей, а также Валентин Никулин.
«Допрос».
Фильм конца 70-х с Калягиным в главной роли.
В памяти до сих пор его фирменные интонации, когда он яростно допытывается у подследственного о виновнике
гибели Руты Балодис.
Фильм-разоблачение. С момента выхода фильма на экраны не возникло желание пересматривать его, хотя в те
времена фильм произвёл сильное впечатление. А тут почему-то всплыли в памяти имя Руты Балодис и страстный
голос Калягина:
«Ну, вспомните хотя бы Руту Балодис!»
А ведь и в любом деле надо так же тратить себя, добиваясь чего бы то ни было в этой жизни! С нервом, с
криками, уговорами, запугиванием...
Так наверное устроен человеческий мир. Всё - с боем, с психическими затратами, отчаянием... Пока, бывает, за
горло кого-то не возьмёшь!
И это не с одним только криминалом, а и на производстве, в науке, в политике – всюду. И бывает так же яростно
и так же непримиримо. И смертельно опасно.
Всюду надо преодолевать непонимание, непорядочность, тупость, равнодушие, лень... Чтобы сделать что-то
достойное в этой жизни.
Волшебная лампа Аладдина.
Аладдин. Его отношение. Его интонация! Безнадёжная:
«Убей!»
И тонко всё чувствующий и понимающий джин!
- Великодушно прости, но я должен тебя убить
- Убей!
- Я твой друг, но я раб лампы.
- Да-да, конечно.
- Я раб лампы, но я твой друг.
- Так раб или друг?
- О-о-о!
Опера.
«Красотка» с Ричардом Гиром и Джулией Робертс.
Как персонаж Гира мог повести свою подружку на «Травиату»! Какой неделикатный!
На второстепенные роли выбирают певцов худшего качества. Чтобы было понятно, почему они второстепенные.
И в опере, и в реальной жизни у них, как правило, всё худшего качества. Как дополнительное подтверждение
разумности порядков человеческого мира.
На первый взгляд.
«Осенние свадьбы».
Советский фильм с Теличкиной в главной роли.
Создатели фильма уловили интересный психологический нюанс. Вместо утешений героини Теличкиной – её
вовлекают в чужую, разумную, добрую жизнь хороших людей. Нахождение в этой среде, с этими людьми
помогает персонажу справиться с болью от потери, обрести внутреннее равновесие, найти выход в будущее
самостоятельно, не дожидаясь помощи со стороны.
Это добро, которое есть в людях, проявивших к ней участие, только и спасает её. Показывает ей, что мир не
столь ужасен. Хоть он и отобрал у неё любимого человека.
Как-то у них это получилось.
Непростой фильм. С некоторыми претензиями. Но вряд ли он был встречен бурными овациями и вставанием
зала.
Успех.
ТВ. Режиссёр Елена Гликман говорит о том, что успех нельзя угадать. Нельзя постараться для успеха. Вернее,
постараться можно, но старание не гарантируют успех.
Ждут успех, угадывают, стараются, пытаются понять, как надо нравиться публике.
319

И тут же другой кинодеятель, продюсер фильмов Веры Глаголевой, объясняет, что есть коммерческие проекты, а
есть авторские. Когда хотят успеха работают на коммерческое кино, когда хотят высказаться, занимаются
авторским кино.
Вот это убивает! Как можно откладывать высказывание на потом и заниматься чем-то для коммерческого успеха!
Или как можно заниматься таким авторским кино, заранее предполагая, что оно не понравится публике!
В лешему публику! Если есть потребность высказать сиюминутное. Не может быть, чтобы это не было
интересно. Если, конечно, у автора есть что-то за душой.
А заниматься угадыванием или даже сознательным изучением того, что хочет публика, - это тоже
антихудожественно. Известно, что хочет публика. Лёгкости, развлечений, чего-то далёкого от обыденности,
которая всем и так надоела в реальности.
«В то же время, в следующем году».
Фильм 1978 года. Пьеса – по сути.
Откровенные разговоры. Пытаются воспроизвести якобы откровенные разговоры. Но это всё из обыкновенной
бытовой жизни. Что они знают об откровениях!
И как на этих бытовых разговорах можно продержаться вместе столько лет!
Или, может быть, всё это только наполнитель отношений. А главное в этом то, во что погружён этот наполнитель.
Та среда, связующая всё вместе.
Скорее всего это такая голливудская выдумка, довольно изящная, но совершенно условная. И вряд ли на неё
можно ориентироваться в понимании отношений и нежных чувств.
«Сад желаний»
Три сестры. Каникулы в деревне у бабушки. Лето. Деревня. Природа.
Вот-вот должна начаться война. Неспроста эта яркость красок, это безоблачное небо, эта беспечность людей и
природы. Страница ещё не перевёрнута. И даже летящие под музыку Баха над аккуратной зеленью полей
немецкие бомбардировщики будто так просто летят. Не сюда.
Всё ещё в целости и сохранности. Земля, дома, поля, души и тела людей...
Сёстры. Первые нежные отношения. Только ещё слегка, самую малость эротически окрашенные. Как и должно
быть.
Зрителю дана возможность побыть рядом с юными, воспитанными в строгости довоенной школы девушками,
вслушаться в их разговоры, поучаствовать в их дурачествах, узнать о их бесхитростных надеждах и мечтах,
поучаствовать в их огорчениях и радостях...
Фильм сняли в 1987 году. Он прошёл незаметно и никого не прославил. «Не составил эпохи», как говорится.
Может быть, и не стремился.
Теперь, конечно, видишь в нём все те шитые белыми нитками перестроечные разоблачительные тенденции. Но
тогда этот фильм показался искренним, «переживательным», трогательным... И даже его тревожный второй план,
связанный с репрессиями, не казался уж очень навязчивым. Всё-таки это был фильм о беззаботной молодости, о
радостном узнавании жизни, о надеждах на счастье...
Фильм показали публике. И нельзя сказать, что исполнительницы главных ролей проснулись знаменитыми. И
потом они не записались в артистки. Эти съёмки были для них чем-то лёгким, приятным, без последствий.
Как если в каникулы перед выпускным классом поработать пионервожатым в лагере.
Не самое, конечно, лучшее время наступило для актёрской профессии. Надвигались хаосные 90-е.
Но тогда ещё этого никто не мог знать. И было почему-то немного обидно за создателей фильма. И за зрителей.
«Невероятно, - думалось, - но этому миру нужно что-то другое! Что-то, во что даже вдумываться не хочется, так
это неинтересно».
Киномузыка.
*
ТВ. Урсуляк в документальном фильме о Таривердиеве говорит о том, что композитора все хотели затащить в
свой фильм. Потому что музыка Таривердиева сразу наполняла пустоту фильма любого качества:
«любую пустоту можно заполнить музыкой Таривердиева».
Наверное это очевидные вещи, а не какое-то там сиюминутное открытие.
Не жалко.
Музыка, заполняющая все пустоты. Она не оставляет пустого места. Создается ощущение полноты,
монолитности.
*
Музыкальное сопровождение действия фильма.
Как часто это сопровождение прикрывает «пустую живопись»! Костыли для халтурного кинозрелища.
Да и сама музыка часто халтурная.
Это как-то парами ходит. Тандем. Что-то сляпали – и ладно!

320

О войне.
Ветераны должны быть оскорблены снимаемыми сейчас фильмами как бы про войну. С их нелепыми,
фантастическими выдумками, бездумным враньём и глупостями.
«Мало им что ли действительных, реальных, подлинных подвигов, совершавшихся на войне!» - могли бы
воскликнуть действительные, реальные, подлинные герои, пережившие войну.
Не устраивает кинопроизводителей подлинные военные истории реальных людей, их реальные подвиги, не
придуманный героизм, им надо ещё поддать жару, чтобы публика, не дай Бог, не заскучала!
«Военный, приключения», - краткая аннотация некоторых подобных фильмов. Они хорошо идут под поп-корн.
Конечно, ветераны, в большинстве своём, делавшие на фронте просто будничную работу войны – ходили в атаку,
держали оборону, лежали в госпиталях, хоронивших друзей и родных - могут показаться на таком фоне совсем не
выдающимися, не такими отважными, не такими мужественными и героическими. И медалей у них не столько, и
сами они не такие плакатные.
Вспоминаешь этих людей по кадрам кинохроники 60-х, когда собирались ветераны на День Победы.
Обыкновенные дядьки, потрёпанные, седые, ещё не сильно старые... Внешне – ничего героического. И только
сияние орденов и медалей на простых цивильных пиджаках – как отсвет тех прошедших лет, как доказательства
причастности их к великим усилиям народа, преодолевшего невозможное.
Но вот настали новые времена, пришли киношники, которым что война, что детектив, что криминальный боевик
– всё едино. Просто разновидность жанровое кино! Почему бы не замутить киношку про войнушку! С
автоматами, гранатами, танками, немцами на мотоциклах...
А то, что при этом они совершенно бестрепетно прикасаются к теме, которая замешана на крови, смерти, горе и
страданиях миллионов людей, их мало волнует.
И некому, получается, рассказывать о настоящей истории той войны, без выдумок, без развесистой клюквы, без
ряженых, без антисоветских пошлостей и мифов о том времени, в котором нынешние «творцы» не
удосуживаются хоть как-то разобраться.
Примерно об этом же в материале блогера Даниила Таганая «Российские фильмы про войну. Горькая правда
или плевок на подвиги?»
«Что можно говорить, если 90 процентов фильмов последних 26 лет про войну сделали всё, чтобы выставить
нашу страну военных лет максимально уродливой.
Даже если в фильмах нет упырей из НКВД или особистов, там есть тупые быдло-командиры, либо бандиты в
тылу, а простые люди показаны жадными, агрессивными, все живут в постоянном страхе. И сейчас уже
невозможно увидеть в Советском Союзе тех лет что-то хорошее. Только чёрные тона: нищета, невежество,
трусость, страх, лагеря, жирные орущие НКВДшники, вечные доносы, допросы, унижения. В каждом фильме.
По поводу и без».
Олег Даль.
Олег Даль. Его роли в бытовых драмах. Играл своих современников, определённого типа, конечно.
Этакий… В черных очках, пижонистый, крутой…
Как сам он, наверное, в жизни. Играл самого себя.
Памятник пижонам 70-х.
Но ведь как-то и не устарел совсем!
Тем и интересен.
*
Может быть, в кино уже изобретён стандарт качества, позволяющий фильмам не устаревать.
«Вариант “Омега”». 1975. Олег Даль. Всё на месте. До сих пор!

Марита.
«11 октября 2017 года ушла из жизни Кавжарадзе Лика Виссарионовна».

321

Два портрета. Первый – времени съёмок «Древа желания», другой - один из последних.
Никогда не поймёшь этого. И не примешь. Не хватает разума, мудрости, философичности, еще чего-то, чтобы
вместить это в понимание.
*
«Древо желания». Финальные кадры. Закадровый голос.
«Этой весной я побывал в нашей деревне и пошёл взглянуть на то место, где некогда жила Марита. Вокруг всё
заглохло, всё было безмолвно. На месте прежнего дома виднелись одни развалины. Ни единого дерева не
осталось во дворе Мариты. Только на месте былого очага само собою выросло и вспыхнуло пламенем
гранатовое дерево. Предо мной, словно улыбался и лучился как лицо Мариты, только что расцветший огненный
гранатовый цветок. Я смотрел на этот алый цветок и не верилось мне, что Марита не украшает больше нашу
землю. Трудно было поверить и в то, что это великолепное цветущее дерево могло вырасти среди пыли и мусора
само собой. И в самом деле, откуда приходит в мир красота? Куда она уходит? Где теряется? Почему
исчезает или только на время скрывает от нас своё лицо? Кто знает!»

Фантастические сериалы.
*
На фантастические сериалы не хватает фантазии. Одна-две серии - и фантазия иссякает. Начинается
вымучивание. Интерес к такой игре пропадает.
А как со стороны кажется, можно развернуться! Методически, ничего не пропуская, перебрать всю жизненную
наличность.
А если любую уже существующую в кино или в книгах фантастическую идею встроить в реальность? Заиметь
рычаг, с помощью которого можно перевернуть верх дном весь мир!
Тут-то и вылезает вся абсурдность нафантазированного таким образом мира.
И эта абсурдность - ещё одно доказательство того, что в реальности невозможны праздномысленные сказочные
чудеса. Иначе мир изменится. Может быть, он даже погибнет. Ему будут виртуально навязаны новые сказочные
проявления, которые он должен будет переварить, узаконить, перелопатив все остальные, уже существующие,
«законные» законы, чтобы свести концы с концами.
До сих пор фантастика строилась на принципе нерушимости существующей физической картины мира. Если
случалось что-то глобальное, то оно каким-то образом рассасывалось почти бесследно. Ничего инородного не
должно было оставаться в теле реального мира.
Сказочная фантастика, если её «применить» в реальности и переосмыслить мир, подстроить его под
фантастическую идею, всё поменяет в мире до неузнаваемости. Вот где можно и нужно пофантазировать. Иногда
такое даже пробуют снимать.
*
В продолжение рассуждений о «фантастических сериалах». На которые не хватает фантазии…
Можно зацепить и кое-то из увиденного на улице.
К примеру, те псы, что обманывают стариков у перехода на Московской площади. Фантастические проекты. Ни
казнить их, ни розгами пороть, ни голыми отправлять по городу, чтобы не повадно было, - не надо.
Надо сделать так, чтобы они не могли больше обманывать. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Вот такая
праздная фантазия. Исправительная. Гуманистическая. И проследить за ними, что из этого выйдет. Но проследить
не бегло, а внимательно, чуть ли не за каждым. Как будет меняться их жизнь.
И как мир начнёт меняться.

Жанры.
*
«Как в кино». Мелодраматический кусок жизни. Жизнь, поделенная на жанровые куски. Мелодраматический
сериал - у одних, криминал – у других, производственная драма – у третьих... А еще чернушный минисериал...
Трагифарс...
Ну и под конец... Даже не сформулировать.
*
322

Идеальная среда для развития лирического киносюжета. Нет проблем ни с жильём, ни с работой, верные друзья,
дача, симпатичные родственники, невредная тёща, умные дети... Действие наполнено забавными фабульными
недоразумениями… Не жизнь, а лёгкие заморочки. Какая же может быть лирика при наличии серьезных
проблем! Или пусть будут, но они должны решаться просто и смешно.
*
Семья из лирико-комедийных фабул: мама, папа и дочь лет десяти. Модель состоявшейся семьи. Модель семьи.
Фабульная модель. Как начальные, граничные, условия в физике. Начиная с трёх членов. Потом уже следует сам
физический опыт. Дальше этого упрощения не идут. Или идут при решении других фабульно-сюжетных задач.
Проживание за жизнь всех жанров. В жизни оказывается место всему.
Понимаешь вдруг, что дальше некого момента в жизни может быть только «драма» или «трагедия», что твои
лирические и даже эксцентрические комедии уже пережиты. И так далее. С нарастанием мрачности. Вплоть до
чего-то антихудожественного, чернушного…
*
Когда жизнь выстраивается с нарушением жанра, который стихийно, неосознанно вначале, а потом все больше
сознательно выбирается людьми, их это пугает.
Смена жанра в процессе жизни. Из миленьких, лирических, молодёжных комедий, из мелодрамы, из
простенького, обывательского бытописательства попадают в дурное мыло, а то и чернушный сериал...
Или в драму. С разными особенностями и оттенками. С той или иной степенью мрачности и драматичности. Это
чаще всего. Это самый «жизненный» жанр.
Есть и другие жанры – боевик, триллер, трагедия... Но это уже что-то искусственное, выведенное в лабораторных
условиях кинопроизводства и театра.
*
«Левиафан».
Старая история. «Так не бывает!» «Как в кино!»
Реальность и кино.
В «авторском» кинематографе, хоть русском, хоть импортном, – все неправдоподобно беспросветно мрачно.
Почему-то.
А в лирической комедии наоборот – всё неправдоподобно легкомысленно и упрощённо. По законам жанра.
И «деревни такой не бывает», и полицейских таких, и врачей, и чувств, и отношений...
А тут прицепились к Звягинцеву! С его дефектом восприятия реальности!
Надо было не заметить.
*
«Лирическая комедия». А если «лирическая драма»? Или «лирическая трагедия»!
Интересно было бы взглянуть.
Есть уже «оптимистическая трагедия»!
*
Примитивные фабульные ходы в духе «лирических» комедий.
Определение «лирический» не зря пришпилено к слову «комедия». Это знак второсортности, на которую идут,
заранее с ней соглашаясь, авторы таких комедий.

«Против ветра».
Может быть, они не разбираются в жизни, но они профессионально разбираются в отношениях. Наверное этого
достаточно для хорошего кино.
Совершенно случайный фильм. Уже не помнишь обстоятельства, при которых увидел его.
«Против ветра», 2000, Италия. Реж. Питер дель Монте.
Клара - психиатр, её сестра Нина – актриса. Между ними Лео – мешковатый бестолковый пьяница.
И всё это убедительно. Не пониманием, не формулированием, не окончательной ясностью, а изобразительно,
жизнью лиц, движений. Даже слова не важны.
Что-то не давало оторваться от зрелища. И как при прослушивании музыки мысли шли параллельным потоком,
отталкиваясь от изображения, отрываясь и уносясь вовсе куда-нибудь, потом возвращались и опять спутывались
с тем, что происходило на экране.
Фраза из фильма. Нина: «Я привыкла к мысли, что после нас ничего не останется».
Фраза внушает доверие. Может быть, потому что она прозвучала в фильме, внушающем доверие.
Подбираешь фразы где попало.
Продолжаешь жить своими мыслями, и чужое как та музыка встраивается на какое-то время в сознание.
Думаешь о том, как это возможно «привыкнуть к мысли, что после нас ничего не останется».
Вот она уже привыкла... И что? Или это она так думает? Или просто что-то сказала случайное.
То сиюминутное от сценариста, которое режиссёр захотел вставить в «полотно» фильма.

323

Старое кино.
*
«Советские фильмы как фактор гармонизации миропонимания некоторых слоёв населения в постсоветскую
эпоху».
Звучит как тема диссертации.
Советские кинодетективы, в которых нет и в помине «оборотней в погонах» и закон всегда побеждает
преступление, производственные фильмы, просто что-то мелодраматическое, лирическое или даже
драматическое…
В этот мир с облегчением погружаешься. Это мир устоявшихся понятий, взаимоувязанных без очевидных
противоречий.
Пусть даже мир таков только в головах создателей этих фильмов. Идёшь на этот самообман, так же точно, как
обманываешь себя мелодрамой, боевиком и т.п.
*
- Старый фильм «Женщины». Неожиданно вспомнился. Он приучал зрителей к «правильным» отношениям. Это
раз вошло и уже никуда не вытравится.
- Но и не продолжится! Не продолжится такое понимание сути вещей.
- Может быть, не страшно. Как-то примериваешь эту киноправильность к реальной жизни стариков...
- И что?
- Им нравилось. Как-то наверное это и на них отражалось, на той жизни, которую они прожили. Прожили же!
- Этого хватило чуть ли ни на одно только поколение.
- В массовом характере – так и есть.
- Но не сошёлся же клином свет именно на этом фильме. Всё, что там, откуда-то же пришло в фильм. Из жизни?
- Наверное. Только в жизни это стихийно. Не разобрано на сознательное понимание.
- А может быть, это как-то продолжится?
- Тебе хочется?
- Жалко!
- Жалко – это да!
*
Старые фильмы. Варианты оценок.
- Так не было.
- Было и так.
- Но было и не так.
*
«Семья Журбиных».
Простодушная уверенность в своей правильности, в своём понимании устройства жизни.
Была такая уверенность.
И при этом:

«Кино — это, как раз то средство, которое в зримых образах и в музыке, сопровождающей фильм,
входит непосредственно в бессознательный уровень психики, пока расслабленное сознание отдыхает,
услаждаясь зрелищем; а эстетизм или антиэстетизм персонажей произведений искусства —
средство воздействия на формирование нравственности и автоматизмов подражания; т.е.
искусства охватывают 3 - 1 приоритеты иерархии средств управления и оружия; а каждое
поколение деятелей искусства — действительно “инженеры человеческих душ” по отношению к
последующим поколениям в обществе в целом».
*
«Вторая весна. (1979). Фильм с А. Кузнецовым. Конец войны, однорукий полковник приезжает в деревню искать
какое-то месторождение полезных ископаемых. Жизнь деревни, простые нравы, народные характеры...
Сколько на это было затрачено творческих, искренних, самоотверженных душевных сил в советском
кинематографе! Сколько таких фильмов снято, сколько глубокого чувства отдали этому искусству, сохранявшему
для будущего настроения, мысли, чувства людей живших на земле, делавших свою работу, радовавшихся,
огорчавшихся, страдавших от несправедливости и лишений и всё-таки веривших, что всё делают правильно и что
всё, в конце концов, не напрасно.
Думаешь, что эту веру совсем не нужно привязывать только к идеологическим вещам советской эпохи, тут всё
намного глубже, основательней и коренится в характере, мировоззрении, отношении к миру, душевном складе
людей, живших и раньше на этой земле и без всех идеологий правильно всё понимавших.
Это правильное понимание и запечатлено в тех старых фильмах, созданных в большинстве своём искренними,
серьёзно думающими о жизни людьми.
Потом пришли другие времена, и весь тот духовный, творческий труд оказался не нужным. Его объявили
фальшивым, лицемерным, не имеющим художественной ценности.
Это как с армией и другими силовыми структурами государства в перестроечные времена. Военные своё дело
знали, могли бы стоять насмерть сколько угодно времени – хоть до светлых времён всеобщего коммунизма. Но
кремлёвская перестроечная сволочь сдала государство со всеми её составляющими. Ничего не пожалела - ни
армию, ни науку, ни производство, ни искусство. Сдала всё подчистую!
324

Все физические и духовные муки народа, его жертвенность, проявленные при создании невиданного до этого в
истории человечества государства, которое должно было основываться на идеалах добра, справедливости,
человечности оказались напрасными. Всё пустили прахом, выкинули на помойку».
*
Советские, «правильные» фильмы – вроде этого с Нифонтовой и Симоновой – приносят облегчение. Ненадолго.
Вправляются мозги. В нынешние времена всё оказалось вывернутым наизнанку.
Человека, выросшего в другом мире, уже трудно переделать. Тут даже не нужно докапываться до истины. Чужое
– оно и есть чужое. И наоборот.

«Океан».
Фильм с Т. Самойловой.
«Он больше никогда ко мне не придёт», - стоит перед зеркалом и снимает удлинения на ресницах. А потом и
парик. (Уродующий её).
И это похоже на закономерное завершение некой киноистории о судьбе женщины. Трилогия. Первые две части
трилогии - «Летят журавли» и «Анна Каренина».
Что-то общее в её героинях. Пожизненная привязка их только к вопросам нежных чувств.
И вот эта, так сказать, трилогия прослеживает своего рода личностную деградацию персонажей Т. Самойловой.
По мере утраты красоты, женской привлекательности, чистоты и невинности молодости всё в этом характере, в
этом женском типаже деградирует, опошливается.
Удивляешься, как сама актриса решилась на такую роль, в которой так беспощадно показана судьба её персонажа
и её самой.
Совсем коротко.
*
«Аварийка! Опять поехали вампиров ловить?»
После фильма «Ночной дозор».
*
«Ну, еще она любит фильмы про добрых привидений».
*
Режиссёр «Любовника». (Тодоровский). Умеет вытащить гадость из человека.
А есть те, кто будто не замечают этого в человеке.
*
ТВ-фильм о Марлен Дитрих и Ремарке.
«Она сделала аборт от Джеймса Стюарта».
Не «родила», а «сделала аборт»! И никто не поражается!

«Новое» кино.
Придумывают лёгкие сериальные разговоры. Этакий bavardage. Как пинг-понг. И думают, публика будет визжать
от восторга.
Тут ещё известная вещь, на которой все они неосознанно учатся - болтливость голливудского кино.
При том, что они не могут не быть уязвлены величием советского кинематографа. Их же постоянно сравнивают с
их знаменитыми, значительными, а бывает, великими предшественниками.
Но они идут своей дорогой. И это даже хорошо. Надо их уважать за это. Но очень уж они из другого времени. И
их очень трудно принимать безусловно.
Они часто по-детски смешны в своих потугах, неловки, глупо и совершенно необоснованно нахальны...
Не отстоялись ещё, кашу не сварили, не съели пуд соли...
И что от них останется через какое-то время!
Чернуха, подражание западным образцам и по форме и по содержанию, следование либерастской конъюнктуре со
стереотипным показом в исторических фильмах российских ужасов, о которых они понятия не имеют, что-то
отстранённое о жизни с её реальными заботами, холодная бесчувственность «чистого киноискусства» и тому
подобное, что только и видишь на экранах последних десятилетий, – точно не останутся.
И только потому что это не нужно людям ни в какие времена. И тогда их жизнь окажется на помойке.

325

«Реализация».
Сериал сначала казался просто чернухой. А потом, когда бандитов и продажных полицейских стали крошить
пачками, понятно стало, что посыл этого сериала был другой.
Сериал о том, что всё на этом свете временно. Всё, начиная с рюмки водки в бандитском ресторане и кончая
загородным домом и коробками, набитыми ворованными деньгами, сегодня есть, а завтра не будет. Причём
легко, без затей, внезапно – как только бывает в криминальных сериалах. Не жалеют сериальный контингент.
Правильный подход. Показывающий очевиднейшие вещи, которые в азарте наживы не понимают люди.
Ещё хочется вставить в текст слово «понты», но никак не придумать, как это сделать.
«Дайте жалобную книгу».
«Если день был по доброму начат...»
Не то чтобы это было плохо, это даже мило.
Это всё получается, когда живут и работают в искусстве в рамках дозволенного. Соблюдая правила игры. То
нельзя, это...
И ведь можно логически доказать, что это правильно. Да и без доказательств – правильно!
Это родом из 60-х. И там и останется. Памятником эпохе. Мемориальной доской.
Может быть, это даже хорошо. Достойно. Простодушно, искренне «по-доброму»...
«Такая короткая длинная жизнь».
Цепляешься за Анну Каменкову. Во всех возрастах, во всех ролях. В ней есть что-то, что ценишь выше актёрства.
Даже не можешь сказать, какая она актриса. Цепляешься за то характерное в ней, сидящее в ней, стойкое, не
изменяющее ей вместе со слабыми человеческими силами. Эта её сердцевина.
Простенький сериал 75 года – женское рукоделие. Она играет именно то главное, что в ней есть – некую
сосредоточенность на том богатстве, которым обладает её душа.
Вот откуда у могут быть иллюзии такого рода! Они поддерживаются таким вот несерьёзным – кино-сериальным
- способом. Иллюзия возможности существования таких людей.
Думаешь, что с ней ничего не может произойти. Ни с ней, ни с тем богатством, которым она обладает.
«Перегон».
«Ты задаёшь слишком детские вопросы, если взрослый не может на него ответить», - старый чукча из фильма
«Перегон» Александра Рогожкина.
Фрагментарность. Мозаичность. Только то, что происходит перед камерой. Никаких домыслов.
Фильм понравился бы Алексею Герману старшему.
Кинофразы.
*
«Бу-бу-бу!» - это универсальная реакция на излишний пафос.
*
«В сорок лет жизнь только начинается».
Оптимистическая фраза. По заказу кинозрителей для утешения жён.
*
«Это сарказм?» - фраза подобранная этим молодым мужчиной в каком-то голливудском болтливом кино.
Частенько вспоминаешь голливудских сапожников с их фабричным способом написания сценариев.
*
«Ну, это нормально», - присказка героя Машкова из фильма «Охота на пиранью».
Без нужной интонации фраза не работала бы.
Ещё одна знаменитая фраза персонажа Машкова из «Ликвидации»:
«Картина маслом».
*
Фильм «Свой» 1969 года с Олегом Ефремовым и Аллой Покровской.
«Вы мне звонили. Не отпирайтесь!»
В наше телефонное время это так очевидно просится в остроту! Но всё уже придумано до нас.

Стреляйте в пианиста.
Фильм Франсуа Трюффо. Приземлённый мир и всё такое, а тут проскальзывают разговоры в высшей мере. На
бытовую жизнь будто наложено что-то, объясняющее происходящее. И от этого становится как будто легче.
326

«Забалтывание» - можно и так сказать. И в общем-то, это то, чем люди постоянно занимаются в жизни.
Простой мир. Разговаривают, сидят в кафе, спят с женщинами, ходят в кино или на работу…
Всё - как и бывает в жизни.
Бессмысленная фабула, но актёры своим нутром сообщают этому зрелищу какую-то значительность.
Но вот фильм кончился, мы не видим грустных глаз Азнавура, не видим улыбки его подруги и, оставшись
наедине с идиотским финалом, начинаем недоуменно искать в себе пережитое при просмотре.
«Сказ про то, как царь Пётр арапа женил».
После чтения Ключевского как-то понятней стали показанные в фильме отношения царя и русской знати.
Боялись царя! Жутко боялись самодержца! Видно памятны были времена Ивана Грозного, который не считался
ни с чем, прореживая аристократию на Руси.
Музыка Шнитке хорошо соответствует всем этим тревожным, неуютным обстоятельствам петровского времени.
И одиночество Петра, непонимание его окружающими, даже самыми близкими, и опасения за судьбу начинаний
по преобразованию России...
Создатели фильма точно уловили все эти моменты.
Шербургские зонтики.
*
«Шербургские зонтики». Музыкальная, мюзикловая ткань, наброшенная на реальность.
*
Удивительное окончание «Шербургских зонтиков». Без душераздирающих сцен. Как в жизни. Незаметно,
умиротворённо.
«Всё, что ни делается, всё к лучшему».

Дарвин.
ТВ. Беллетризированный рассказ о теории Дарвина и о нём самом. Со всеми присущими художественному
изделию особенностями, главная из которых – определённость.
Автор не садится за работу без решения для себя окончательно каких-то вопросов – в данном случае научного
свойства.
Научная теория с художественной убедительностью! Вместо аргументов – актёрские интонации, акценты,
театральные перевоплощения… С таким актёрским багажом доказывается всё что угодно. Был бы
соответствующий заказ.
Ещё о времени в кино.
Обращаешь внимание на один интересный эффект, который возникает при просмотре фильмов прошлых лет,
особенно таких не стареющих фильмов как «По главной улице с оркестром».
Борисов, Лазарев, Гафт умерли, Борисов так очень давно, но их персонажи по-прежнему относительно молоды,
ещё чего-то хотят от жизни – места заведующего кафедрой сопромата, музыкального успеха, у них сложные
отношения с родственниками, друзьями, подругами... Они бегают по утрам трусцой! Их жёны чего-то ещё от них
хотят.
Их киножизнь продолжается. В то время как...
От этого уже не можешь отвлечься. И это заставляет как-то чуть по-другому – острее и, одновременно,
отстранённее - воспринимать все эти фабульные и сюжетные перипетии киноистории.
Французское кино.
*
Французский вариант «Осеннего марафона». Специально нашли физиогномически ничтожного актёра на
главную роль. Плюс французский рецепт. Постельные откровенности. В твёрдой уверенности, что без этого
ингредиента блюдо не получится.
*
По законам французского кино.
Они создали свой мир.

327

В преддверии.
Фильм 1988 года. Совсем неважно, какой именно. Подбираются уже к чернухе 90-х. Ещё что-то теплится от
риторики советских времён. Но это уже выглядит анахронизмом, натяжкой, почти фальшью...
Эта неумолимость в надвигании нового немилосердного времени «святых» 90-х! Пустота, разобщённость,
отчаяние, ощущение какого-то общего жизненного тупика...
Как после этого выжила Россия – непостижимо!
«Мой муж инопланетянин».
«- И вообще ты плохой. За весь день ни разу не назвал меня своей козюлькой.
- Кем?
- Противный тип. Отвратительный.
- Ты моя козюлька.
- Не так. Нежно.
- Ты моя козюлька».
И дальше про Мосгаз. Тоже хорошо.
Ребята-киношники запросто, с юмором показывают нам без всякой психологической и психиатрической зауми то,
какие мы внутри – под покровом сознания.
Правда, они ничего не объясняют, впрочем, так же, как и именитые профессора-мозговеды.
Но ведь и что тут можно объяснить! И что нам с этих объяснений чуда психики человека со всеми его
«сознательными» этажами и «подсознательными» подвалами!
Мы наслаждаемся лицезрением красивой женщины, с такими забавными проявлениями её обычно скрытой от
людей душевной жизни.
И думаем при этом, какая великая вещь искусство, с его дилетантским, несерьёзным отношением к будто бы
серьёзным вещам, по которым серьёзные дяди защищают диссертации, читают лекции, пишут статьи и книги...

к3

Книга разговоров.

Разговорный жанр.
*
«Жизнь у неё интересная...» Будто говорят о книге или кино. Пишут книгу разговоров. Строят замки из песка.
Совершенствуются в разговорном жанре. Зачем нужны книги, когда есть разговоры.
Два друга идут по парку с бутылочками пива и рассказывают друг другу свои ненаписанные книги. Всё у них
уходит на рассказывание своих книг, которые они никогда не напишут.
Очевидность человека. В словечках. Нужны только «случайные», неожиданные разговорные слова, чтобы вдруг
почувствовать и понять эту очевидность.
Неинтересные среднестатистические подробности. Поданные сверхсерьёзно. К словам нельзя относиться
серьёзно. Интересно подсматривать за тем, как в разговорах проявляются спрятанные обычно ходы мысли.
Иногда достаточно обрывка фразы... «Одень «капишон»! Всякий раз поражаешься этому ощущению
проникновения во внутренний мир. С чего бы вдруг? Приоткрывается. Чужое. Наполненное. Прихотливое.
Разнообразное.
«Лирические подробности жизни». Приходится преодолевать неприязнь к «среднестатистическим
подробностям». И именно так. Через лирические подробности. Заманить себя в беллетристику чужой жизни.
Знать жизнь - это значит знать содержание нескончаемых застольных разговоров, излияний, откровений... Поэмы
чужих жизней.
*
328

В реальном, не выдуманном, не книжно-сериальном разговоре всегда мало логики. А больше сиюминутных
настроений, хотений, застарелых мнений, с которыми никто не думает расставаться...
*
Показывает спутнице свои черные туфли на высоком каблуке:
«”Шарль Жордан”. Тысячелетней давности. Но такие пикантные!»
Сохранять чужие разговоры в относительной вечности Интернета!
*
У Л.Н. смазка во взаимоотношениях – хорошие чувства к людям.
В быту это часто заменяется просто разговорами.
Использование природной расположенности человека к разговорному жанру.
*
Словесно обрабатывают жизненные впечатления в разговорах друг с другом. Перемалывают, пережёвывают,
наводят порядок, раскладывают по полочкам...
*
Умение поддерживать военно-морские разговоры.
*
Он очень медленно рассказывает свою историю.
Рассказывает, рассказывает... Выстраивает картину во всех подробностях и деталях, разворачивает перед
воображением одного единственного слушателя.
И кто это его так покорно слушает? У кого хватает терпения? Приятель?
Кто ещё может молча и так терпеливо слушать?
Это тягомотно изложение обстоятельств совершенно бытового случая!
Внимает молча. Даже не перебивает.
Застрелиться можно!
Прочь! Прочь! Бежать! Подальше!
*
Осадок от лишних слов. Наболтанных за день. И не просто слов, а лишних слов.
*
Говорятся весёлые вещи. Они сближают. Жалобы слушать неловко.
*
Короткие суетливые разговоры. Речь идёт о потустороннем. Разговоры с опаской, с оглядкой, но возбуждённые,
лихорадочные.
*
Мамочка и ребёнок, уехавший от неё на самокатике.
- Кирилл! Остановись!
- Почему?
Ценность чужих мимолётных интонаций. Это всегда необъяснимо интересно.
Не только смысл, но и интонация участвуют в коммуникации. В повседневности, может быть, интонция даже
важнее.
Но, к сожалению, интонацию не зафиксировать на бумаге.
*
«Возвышенно-мрачные разговоры».
*
«Не наговорить бы лишнего! Это как дырявый мешок. Пока не растрясётся…»
*
Электричка на Оредеж. Дачные разговоры.
Петров – приезжий и бездачный, он не может при всем желании поддержать эти разговоры.
Дачники тоже приезжие. Из окрестных деревень. Во втором поколении.
И ещё женско-старушечьи разговоры. Роды, болезни, шарлотка, салат из свёклы...
*
Словесно обрабатывают жизненные впечатления в разговорах друг с другом. Перемалывают, пережёвывают,
наводят порядок, раскладывают по полочкам...

Разговоры.
*
«Замесить густой разговор».
«Отделались разговорами».
«Смятый какой-то получился разговор».
«Разговор не получился».
«Работа, состоящая из деловых разговоров».
329

«За разговорами и жизнь прошла».
«Женские разговоры».
«Детские разговоры».
«Разрешённые разговоры».
«Воспитательные разговоры».
«Бытовые разговоры».
«Галантные разговоры».
«Мобильные разговоры».
«Научные разговоры».
«Производственные разговоры».
«Политические разговоры».
«Несерьёзные разговоры».
«Одесские разговоры».
И так далее. Можно вспомнить что-то ещё.
Часть из этих фраз – «авторская». Такой есть вариант употребления слова «авторский». Говорят, например, об
«авторских» игрушках. То есть что-то «авторское» - это не ширпотреб, не валяется где попало, не принадлежа
никому. Задумано, написано «автором»!
Впору заявлять об авторских правах.
*
«Умные разговоры».
«Поднял интеллектуальную планку в разговоре».

Графин.
«Хрустальный графин там продают, - пенсионер на лавочке. Ему очень хочется быть интересным, полезным
компании на лавочке. - Дешёвый хрустальный графин».
Интервью с футболистом.
Это так же занимательно как интервью с футболистом. Очень занимательно. «Получил я, значит, мяч, обработал
его, прошёл по левому краю, обмотал одного, другого и навесил пас в штрафную площадку набежавшему
Ёлкину. А он как даст по мячу!»
Достоинство.
«Если ты уйдёшь, у меня достоинство есть». Стоят на солнечной стороне улицы у стены дома. Прикидывают. Не
верится в то, что у неё есть достоинство. В обычной жизни достоинства не бывает. Слова. Литература.
Актёрство... Но чернушный театр реальности заставляет играть другие роли. Те, в которых нет никакого
достоинства.
Больной.
Разговоры о больном. Два типа отношения. Один – «успокоительный»: «Ну, он не будет залёживаться, ему чтонибудь сделают... Больно, конечно... Что-то камневыводящее...» Второй подход – «пессимистический»: «Ну, это
серьёзно... Опухоль... Хорошо бы, конечно, если это только камни... Надо перетягивать канал, соединяющий
почки, чтобы не перекинулось на вторую почку... Надо жить на одной почке...»
Германский язык.
Две женщины, неопасные, лежащие в стационаре только в периоды весенних обострений, а сейчас выпущенные.
Обсуждают в голос в полном автобусе какой-то виденный накануне фильм. «Откуда он знает германский язык?»
Взахлёб. Неожиданно столько слов. Все как у обычных. Только громко говорят. И громко говорят глупости.
Озвучивают свои недолеченные мысли.
Графики.
Эта бедная цыпочка со второго примерно курса принуждена строить графики. «Сложные?» - «Иногда попадаются
сложные, но бывают средние». Даже если средние, всё равно это как-то неправильно. Противоестественно.

330

Блин, короче…
«Блин... Короче...» - неказистая девушка, волнуясь, что-то рассказывает красавцу в черной майке. Влад
Сташевский слушает её, снисходительно улыбаясь.
Негр.
Торговка и негр на Сенной.
- Что такое? Что ты хочешь?
- Бутыльку открыть.
- Давай сюда, девочка моя, - смена интонации от чуть испуганной и раздражённой - к ласковой.
Разговор.
«…есть?» - «Ёк!» - «Вообще?!»
Мама и сын.
«Что ты делаешь!» - стесняясь прохожих, говорит мамаша и краснеет пятнами. У сына хитрая, шкодливая
физиономия... Но что он там делает, осталось за кадром…
Усталая, испуганная, отчаивающаяся мать. Необязательно пространно, необязательно много говорить.
Коньки.
«У Кирилла едут, а у меня не едут. У него скользят», - говорит с обидой, «надувая» губы. Действительно не
скользят. Роликовые коньки. Может быть, по причине дешёвой «нефирменности».
Халтура.
«Я вчера работал... На халтуру ездил...»
Разговор. Кажется, что мир становится понятней благодаря тому, что мы узнали, что один из двух подвыпивших
мужиков вчера ездил на халтуру. Какое-то облегчение испытываешь, будто сделал онтологическое открытие.
Ещё одна тайна мироздания покорилась тебе.
Цыганки.
Цыганки, встреченные у перехода. «Граждане пассажиры, скажите, сколько времени?» - спросила одна из них и
засмеялась. То ли она так остроумничает, то ли, в самом деле, заговорилась. Фраза прозвучала зычным вагонным
голосом, каким они работают в поездах: «Граждане пассажиры, мы сами не местные... Дай вам Бог здоровья...
Поможите, кто чем может!»
Клиентура.
«Ты мне клиентов отпугиваешь». Старушка продаёт семечки у перехода напротив метро. Она отгоняет от себя
ещё более старую старушку, неопрятную, всклокоченную, с непониманием на лице, наверное, свою мать.
Названия.
Дети. Девочки лет восьми-двенадцати, два мальчика лет восьми. Идут шумной ватагой. «У мужиков это
называется залупой, а у собак... Сейчас вспомню...» - «А ты откуда это знаешь?»
Женские разговоры.
*
Женские разговоры. До мельчайших подробностей и изгибов доходят. До количества порошка, засыпанного в
стиральную машину.
*
Им кажется, что, разговаривая, можно что-то исправить, улучшить в их жизни. Заговор от сложностей жизни.
Так оно и есть.
*
Женские проникновенные разговоры. Женщины на остановке. И другие женщины… На другой остановке… Или
на кухне... Или в очереди... Другие разговоры... И какие они одинаковые! Как легко находят и всегда будут
находить общий язык!
331

Разговоры в марте. «Тебе в шубе не жарко? Не пора ли уже без шубы?» - «Скоро надо будет снимать. Я вчера
днём запотела». Не «вспотела» - «фу, как вульгарно, не эстетично, и потом воняет, а именно - «запотела». Как
оконные стекла или, ещё лучше, как поллитровка, принесённая с мороза.
*
Плетут как длинную нить свою жизнь. Плетут, в том числе, и разговорами. Сшивают, вплетают в жизнь чудеса
словотворчества.
Плетут, соединяют, вплетают…
Или рвут, разрывают, разрубают…
Отпиливают!
*
Теория женских разговоров.
Им представляется это главным лекарством от жизненных бед.
Многочасовая молотилка, мельница смыслов, мнений, историй, фактов, домыслов...
Разговорный блендер. И разговорные смеси. Душелечебные.
Их на это хватает!
Но и у них наступает когда-то ощущение перебора. А за ней и опустошённости.
*
«Разговорная» женщина в переполненном автобусе, едущем из села в районный центр.
Они все здесь, эти простые колхозницы, в какой-то мере «разговорные», но эта – феномен. Ей бы проповеди
читать или в парламенте парларить!
В общих чертах ясно было, о чем она говорила, - об отношениях дочери и зятя. Но все эти бесчисленные
подробности событий бытовой жизни остались, конечно, не очень понятными. Только вкрапления русских фраз,
употребляемых местными жителями для подчёркивания и усиления особо важных мыслей, позволяли улавливать
общий смысл.
Ехать было около часа, а женщина почти не замолкала всю дорогу.
Вот когда открывается то, что разговоры – важнейшая, чуть ли не главная, духовная потребность их жизни!
Это укладывание всего духовного добра по полочкам происходит именно в разговорах...
*
Разговорные чипсы. Разговорные семечки. Не остановиться.
*
Подружки.
У них не бывает неловких пауз в разговорах. Их несёт. Они и просто дыхание друг друга готовы слушать в
мобильнике.
*
«День рождения? Тебе предметы подарили или деньги?»
*
- Он красивый?
– К нему привыкнуть надо.
*
«Как надо идти на работу, меня аж тошнит».
*
- Он мне детей подарил.
- Ну и как подарок?
*
- Он уже старый.
- Он уже и раньше был не новый.
*
- Ну что наговорилась по телефону?
- А тебе-то что!
Этого разговора еще не было.
*
- Я ему говорю, что у меня голова не Дом Советов. А он мне отвечает, что это старческое! Вот нахал!
*
Подруги. Разговоры.
Всё разложат по полочкам. Ничего не останется валяться в неприбранном виде.
*
Они много разговаривают. Наверное от растерянности перед течением жизни. Забалтывают жизнь, проблемы,
озабоченности...
Забалтывают, выбалтывая.
*
Они как-то очень быстро наговорились. Странно быстро. Ненормативно быстро.
*
«Салатик, желе… Поприкалывались с ней, посидели…»
*
Говорят об управлении автомобилем.
332

Смеются над педалями газа и тормоза.
*
«Я тебе говорила, что я купила ананас?»

Ванна и кафель.
Говорят о ванне, туалете, кафеле... Бывшая романтическая красавица. Прошло одно время, пришло другое.
Пришло время говорить о кафеле с каким-то невзрачного вида облезлым господином, прогуливаясь по
маленькому, загаженному собаками парку позади ТЮЗа.
Очки.
Автобусная остановка. Два алкашных гражданина средних лет.
- На х.., типа, сука-б-ть…
Можно подойти к ним. Профессор Хиггинс с блокнотом.
И понять, что разговор, почему-то невозможный без «б» и без «х», шёл об очках.
- Тут пассажиры ходят, а он поехал! - на некоторое время отвлёкся один из них, глядя в след машине,
проехавшей по тротуару.
И ведь на чистом русском языке! Хотя мог бы внести соответствующее случаю разнообразие в свою лексику. Это
было бы воспринято окружающими сочувственно.
«Кутирье».
«Кутирье», - сказал один бомж другому. Потом ещё раз повторил для твёрдости: «Кутирье». У бомжа, знающего
это слово, самое что ни на есть пропитое лицо, опухшее, в щетине, с кровоподтёками. Всё про образ жизни – на
этом лице. «Кутирье», - ещё раз донеслось издали. Значит, не послышалось.
Не сомневаются.
«Ещё будет бабье лето…» - они не сомневаются. Они живут с усвоенными привычными понятиями, пользуются
ими, ориентируются среди них как в знакомой с детства, родной местности. Они не сомневаются. Они не
сомневаются в реальности понятий, с которыми живут. Они живу в устойчивом мире понятий. Они никогда не
сомневаются.
Случайные разговоры.
*
«Такой настойчивый! Хочу! – и все! Как мочевой пузырь!»
*
- Я, смотри, лаваш купил.
- Ну, ты прям деловой!
*
«Николай Григорьевич! Какими судьбами! Извини, Николай Григорьевич, забыл твою фамилию».
*
«Значит, давайте решать вопрос».
*
«Алкоголики - это больные люди, а пьяницы - это просто безалаберные».
*
«Убери своё ведро, урод, бля!» - шофёр грузовика по поводу «Запорожца», замешкавшегося перед светофором на
перекрёстке.
*
«До чего люди поганые! Слышишь?» - остальное было не разобрать. Кондуктор и водитель автобуса.
*
333

Мальчик и мама. Мальчик куда-то влез и испачкал руку. «Прости меня. Прощаешь?»
*
Папа даёт советы, как плавать в бассейне: «Подплыви к бортику, отдохни...»
*
«Надо в школу лечь пораньше. Потому что будем с тобой кататься», - бабушка, озабоченная гололёдом, - внукупервокласснику.
*
Начало «мудрых», «философских» разговоров: «Я не знаю, долго ли мы ещё протянем...»
*
«Что он сегодня в Шумахеры записался?» - контролёрша о водителе автобуса, который дёргает автобус, резко
тормозит.
*
«Я не пойду туда садиться», - махнула бубликом в сторону полного вагона метро. Она самая красивая среди
подруг. Она имеет право покапризничать.
*
«Оно даже слегка лимоном отдаёт», - разговор трёх бомжей по пути к парфюмерному киоску.
*
«...убивать, воровать, блядовать...» - попрошайка-старушка, видимо, убеждая в оправданности именно своего
выбора.
*
Дворничиха метёт прелые прошлогодние листья, присыпанные снегом. «Говорят, на том свете есть жизнь...
Вот как листья сгниём и всё».
*
«Я нищий пенсионер!» - раздражается, наконец, старик на не дающего ему проходу коробейника, у которого в
мешке «куртка, не дорого, из Германии».

*
- Мин нету?
- Нету, - дворничихи метущие под аркой.

*
«Маркова и Калинина! Где вы спрятались? За вами бабушки пришли», - вахтер в школе.
*
«А ведь ты еврей, Ковалов, еврей. Ведь еврей? Скажи, Ковалов! Скажи! Ведь ты еврей? Я знаю».
*
- Я на вас жалобу напишу.
– Пиши, - не испугались они.
*
«Мама, я муху убил. До крови».
*
«Халтуру получил, пьяный спит».
*
«Я сам как плотник».
*
- Почему мы такие, а не такие?
334

– Такие, такие…
*
«Не подтачивай моё здоровье».
*
«Гаси компьютер!»
*
«Разве Шнитке живой?»
*
«А Лариска Таньку так приревновала!»
*
«Да, сучка может увести. Эта сучка может. Млекопитающие разных пород. Природа!»
*
«Смотрю, стоит у стены, платье такое красивое, и вдруг как запоёт: «Степь да степь кругом...» Так смешно
стало».
*
«Читверг, читверг…» – он так и пишет. По лицу видно.
*
«Срывают и ходят по дублёнкам. У нас ведь в раздевалке тесно».
*
«У меня круг знакомых знаешь какой! Лёня этот...»
*
- Алёша, дай ключ входной.
– Там Наташа дома.
*
«Первого числа, когда Ленка приедет...»
*
«Ты злая идиотка, а не мама!»
*
«Проникновение в психологию, х-ё-моё, стыц-п-здыц...»
*
«Ну, где там что?»
*
«Так-то оно, бл-дь, конечно, не х-ево».
*
«С ним как встретишься, так нажрёшься».
*
«Каждый заслуживает то, как он живёт».
*
«Ты посмотрела б, какие у меня колготки, блин».
*
«А план там продают?»
*
«Ельцин... Чубайс живёт с его дочерью».
335

*
«Показывать будешь дома, а здесь предъяви».
*
«Люди понимают, что если не они, то кто?»
*
«Несостоявшийся зять... Хе-хе».
*
«Катя, возьми Аню».
*
«Надо написать контрольную на четыре, и будет годовая четыре».
*
«Я человек полный...»
*
«Курит! Воняет как от паровозной фабрики!»
*
«Обслуга... На подносах... Салаты-х-яты...»
*
- Аэрогеодезия?
- Да.
– А сокращённо как?
- Аэро-Гео-Дезия.
– Больше не сократить?
- Нет, знаете ли...
*
«У тебя, говорит, мечта, бл-дь, есть? Что подарить-то тебе, с-ка-бл-дь, на день рождения?»
*
«Машина как не наша».
*
- Он её любит, а дальше я ещё не читала...
- Этот наверное умрёт, и она останется с ним.
- Я тебе позвоню.
*
- Он в проводах разбирается.
– Электрик что ли?
*
«Явлинский? С одной стороны он абсолютно прав, а с другой он демагог, каких ещё поискать».
*
«Ну, милочка, что же ты хотела?! Так не делается».
*
«Жрать хочу как свинья».
*
«А я вчера проснулась, короче...»
*
«Думал, будет напряг, а они сами рады...»
*
«Але! Будьте добры... Ой, извините, не ваш голос».
336

*
«Ал-лё!.. Это не вы. Мне нужен был другой».
*
«Ты где х-яришь-то?»
*
«Это происходит, когда температура достигает, независимо в кельвинах или градусах, нескольких тысяч».
*
«Я грущщик по жизни. Помочь донести?»
*
«Ветры Сахары дуют на Молдавию».
*
«Собаки, зараза, не понимают, что часы перевели! Будят, собаки, в пять часов».
*
«Поганая! Ты доведёшь, что срок мотать буду».
*
«Вам на один номерок? У вас билеты или отношения?»
*
«Антонова из Снегурочки сделалась снежной бабой».
*
«Молодось».
*
«Что такое гедонизм, харизма и конформизм? Три дня репу чесал…»
*
«Зачем? - допытывался он. – Чтобы что?»
*
- Мокрым предметом выключал свет и…
- Каким мокрым предметом?
– Зонтом.
*
- Откуда моль взялась? Опять летает…
- Она вылетела из дырки в твоём свитере.
*
«Он еврей, но хороший еврей».
*
- У тебя «Ношпы» или «Алахола» нет? Ты не принимаешь?
– У меня есть «Фурацилин».
*
«Я не обедаю, я не обедаю… Наберёт в столовой булочек… «Вера Николаевна, это все ваше?» – «Ну, я ведь не
обедаю»
*
«Никто не хочет рубль хорошей мелочью?»
*
«Бежевая шляпа, коричневое пальто, голубые туфли! Представляешь!? Я чуть не умерла».
*
«Девяносто девять процентов разговоров о «бутылке» ничем не кончаются. Такой мужик пошел непьющий, не
кончающий!»
337

*
«Я сейчас переживаю за кошек 19-го дома. Ты их подкармливаешь?»
*
- Кем она работает?
– Вором на хладокомбинате.
*
«Вон два идут. Идём подвалим!»
*
«Я не читаю стихи, в которых упоминаются Шекспир и Эйнштейн».
*
«Это не ротвейлер, это просто какая-то собака…»
*
«Ты спишь? Ты спи…»
*
«Влип по пьяне, а потом еле отмазался».
*
«С тобой сейчас чё в таком виде разговаривать?»
*
«Я устроюсь в сварочный цех. Я устроюсь в сварочный цех. Я устроюсь…»
*
- Кем вы работали до пенсии?
– А, ерундой. Заведующей канцелярией.
*
«Я не какой-то там онанист, чтобы влюбляться. Я просто трахаю. Что мне делать больше нечего – влюбляться!»
*
«Ты тонкий знаток чего?»
*
«Ты веришь в суперклей?»
*
«История такая: набомбасился я, значит, в Бомбей…»
*
«Это последняя маленькая. Ты так сказал. Ты хозяин своему слову или тряпка! Ты. Так. Сказал».
*
«Девушек не принимаю. Будут парней водить, много готовить и стирать».
*
«Блин, как я рада».
*
«Давай мы успеем на трамвай!»
*
«На какие вопросы отвечает сказуемое».
*
«Шо вы хочите? Ето? Ну, ложите, ложите!»
*
«Тридцать первого бывает мая?»
338

*
«Ты видела их? Какое небо и земля! Правда?»
*
«Яйца. И пораньше приходи!»
*
«Возьми её за ручку, Даша, и идите домой. Бабушки вам откроют».
*
- Он съел, наверное, что-то.
– Не знаю, съел или выпил…
*
«Спокойно! Яблочко не усвоится».
*
«Завязываю. Даю слово. Только не бей!»
*
- Галя, ты ела суши? Тебе понравилось?
– Ела.
*
«Начинаем мало есть».
*
«Настя, нам уже ничего не нужно».
*
«Слушай! Зае-ал! При всем уважении».
*
«Демократы!» – о ком это он плохо подумал?
*
«Любую. Но только не эту. И не ту!»
*
«Что же жаловаться на дуру другой дуре? Ну, или дураку?»
*
«Это такая компьютерная ходилка, вернее стрелялка. Ну, там ещё надо мир спасти».
*
Оценка обоев: «Добротные, выглядят как не дешёвые».
*
- Сынок, дай закурить!
– У меня слишком слабые для вас.
*
«Зина, у тебя есть лишняя тряпочка, чтобы ты мне её подарила?» - это еще не Одесса, но уже Тирасполь.
*
- Это не по-мужски».
- Что не по-мужски?! А если под дых?!
*
- Ваша жена русская?
- А что это не видно?
– Я на глаз не умею определять.
*
339

«Мужчина, дайте два рубля, чупа-чупса очень хочется».
*
«Она мне должна проставиться водкой с курицей. Конкретно».
*
«Потом поехали кошку отвозить на процедуры, что б она сдохла!»
*
«Как будто не пятница, а штаб революции».
*
«Купи не-пельмени».
*
«Я салом не страдаю. Вот караси! С ладошку! Не больше».
*
- Вы не правы.
– Ну, конечно! А кто ж ещё прав?
*
«Как пишется «спортокиада» или «спортакиада»?
*
В трамвае. «Сделай мат потише!»
*
- Есть улица Грибоедова?
– Нет. Хватит ему целого канала. Зачем ему ещё и улица!
*
- Почему не спишь?
– Жду.
– Чего?
- Когда спать захочу.
*
«Ты дура потому что. Понимаешь?»
*
«Вот блин! Я думал, что вечер, а это утро».
*
«Привет! Как жизнь? Ты бабушка? Нет!?»
*
«Куринную грудку и три крылышка».
*
«Зая! Не морочь мне голову!»
*
«У меня есть одна идея фикс», - сказала парню его шепелявая подруга. Выбирала бы слова!
*
- Девушки! Заберите меня с собой! - ещё не успел переодеться, только ещё топчется у дверей бытовки.
Дорожный строитель.
- Нас! - вдогонку подправляет его приятель.
*
- Чей каша?
– Мой.
А надо было ответить: «Моё».
340

*
«Тут как ни хоти, все равно не сможешь».
*
«Я схожу пива попью, а ты разогрей ням-ням».
*
Кроссворд. Угадывание: «Кляча, наверное. Если «я» в конце».
*
- Как дела?
- Отличненько! Ы-ы-ы!»
*
«У весны задержка». Шутку не оценили. Не поняли. Обидели пошляка.
*
- Я с работы всегда иду пешком.
- Ты ж больная.
- Ты зато какая?
*
«Дай я ему дам!»
*
«Рот закрой-да!»
*
- Ты посмотри, как бегаешь!
- Мне так удобно».
*
В мобильник: «Папуля, привет! Тебе пива к футболу купить?»
*
«Кате много лет. Недавно исполнилось восемнадцать. Я не буду говорить сколько раз».
*
«Моршанская, ты что куришь?! При ребёнке!»
*
«Впереди паровоза побежали на те же грабли наступать».
*
«Это брехня и ложь!» - Гиви.
*
«Как говорится, дважды три – шесть».
*
ТВ. «23 года коту насмарку».
*
«Он уже все буквы знает, считает до десяти и дальше…»
*
«У меня такая же история. Три внука и все мальчики».
*
«Будьте россиянином! Немного не хватает. Мне стыдно… Дай вам Бог здоровья!»
*
- До звёзд миллионы световых лет. Представляешь!
- Да, не ближний свет.
341

*
«Мама, я хочу бананчик», - мама умилится этому ласкательному «бананчику» и купит оный.
*
«Они даже не подозревают, какие бывают люди высшей марки».
*
«Им никогда не доказать, что мы дураки».
*
«Как правильно: с годами теряют фигуру или, наоборот, приобретают?»
*
- Я давно мечтал выучить это стихотворение.
- Ну и мечты!
*
«Я не пойму, что вам надо, мадам!» Ленинградки! Лениградские старушки.
*
«Тише! Она слушает Шопена!»
*
- Несправедливость.
- Несправедливость? Может быть, наоборот, это то, что заслуживаешь?
- Все равно обидно.
*
«Так больше не смейся!»
*
«Слышишь, какой у меня голос! У меня его просто нет!»
*
«Зашиться ей надо. От болезненного пристрастия. К шопингу».
*
«Скоро сороковник!» - со вздохом, не шутейно сказала двадцатидевятилетняя Марина.
*
«Мне абсолютно фиолетово». Англичаны давно бы уже вставили это словоупотребление в свой Оксфордский
словарь.
*
«Склероз – это хорошая болезнь. Каждый день узнаешь что-то новое».
*
- Тебя хоть собаки любят!
- Меня только собаки и любят.
*
- То ли эстет, то ли пижон.
- Ферт!
*
«Знаешь, какая песня меня удивила? “Потому что нельзя, потому что нельзя, потому что нельзя быть на свете
красивой такой”».
*
«Гори оно медным тазом!»
*
- Боже, какая тоска!
- Боже, какой ты депрессивный!
*
342

- Ну, удиви, удиви нас!
- А вот!
Не удивил.
*
- Что-то голова болит!
- Может быть, уже пора голове болеть?
*
«Щас снегопад пойдёт».
*
- Напускное благодушие.
- Хорошо не «благородство».
- А что труднее напустить?
*
- Похожа на Марусю в детстве.
- Ты что видел Марусю в детстве?
*
- Он ещё что-то хочет от женщин.
- Что от них можно хотеть!
- Ты спрашиваешь! Забыл что ли?
- Я не спрашиваю, я возмущаюсь!
*
«Всего доброго!» - и прерывает ненужный ей разговор с неинтересной, надоедливой старушкой.
*
«Хватит! Одних вас слышно. Балалайки вы».
*
- Тебя что обидели?
- Кто!
*
- Давай!
- Нет!
- Ты ничего не понимаешь.
*
«Смотри! Полная луна! Давай подойдём к ней поближе!»
*
«Эротика – это ещё мягко сказано!»
*
- Тили-тили! Повторяй!
- Тили-тили!
- Трали-вали!
- Трали-вали!
- Молодец!
*
- Грустномордый яйцеглист.
- Что это?
- Это поток сознания.
- Ну и сознание у тебя!
*
«Как её фамилия? Но не Позёмкина - точно. Позёмкину мне не подсказывай! Как-то по-другому. Поземкину я
знаю».
*
343

- Дождь мелкий.
- Дождь мелкопакостный.
*
«Он, короче, поддался на её чары».
*
«Я тут подумал смешное!»
*
«Дай рублей двести налички!»
*
- Я за трезвую жизнь!
- А если органолептически?
- Ну, если только...
*
- Ты на таракана стал похож.
- На себя посмотри!
- Я же по-дружески!
*
- Тебе так идёт причёска! И цвет волос - ну, точно твой!
- Я вообще красивая!
*
«Кто в ажурных чулках, в мини-юбке и на высоких каблуках – тот дура».
*
«Хорошо у нее все закругляется!»
*
На платформе в Семрино: «Было бы жорево и порево! А порево там всегда есть».
*
«Что сможешь, то и сделаешь, – не больше!»
*
- Неожиданности кончаются.
- Как они могут кончиться!
- Неожиданно.
*
«Ты что все спотыкаешься! Хочешь упасть!»
*
«В духовке нажарю ему, блять! Ой, прости, Господи, мою душу грешную! Котлеты...»
*
Диалог.
- Вау!
- Фу!
*
- Я не сплю, не сплю!
- Спишь! Ещё как спишь! Что я не слышу!
*
«Девочки, идите сюда!» - и косяк возрастных «девочек» - уборщиц из управления – потянулся по коридору в
сторону кладовой, где им должны выдать мешки с запасом туалетной бумаги.
*
Улица. «Привет, Дашенька моя сладкая!»
*
344

Вокальные звуки умеет издавать? Это хорошо.
*
«Электронно я с вами».
*
«Тяжёлый год…. Погода одна чего стоит!»
*
- Поплакать, что ли, от всего этого?
- Утром!
- И что?
- С самого утра!?
*
«А мама ничего! Мама ничего! Мама - и на вид, и так!»
*
Улица: «Ты узнала что-нибудь на тему близости?»
*
Улица. «Если ты не собиралась есть сардельки...» Кусочки чужой жизни. Самые мелкие кусочки земных дел.
Как-то в них вовлекаешься... Попутно.
*
«Есть субординация, и вы пользуйтесь субординацией!»
*
«Лиза, зараза! Вылези из-под стола!»
*
- Мне приснился кошмарный сон.
- Что?
- Приснилось, что сегодня не суббота, а уже воскресенье, и завтра надо будет идти на службу.
*
- Мусульманцы.
- Христарадничают.
- Это вряд ли! У них это по-другому должно называться.
*
«Они, бл-дь!..» - и дальше не знал, что сказать.
*
- Едешь в Париж?
- В Парижополь!
*
Две девочки: "Мне здесь всё нравится!" - "А мне всё-всё!"
Ей всё нравится в два раза больше.
*
Полупьяный тащит пьяного: «Что ты меня позоришь! Что соседи скажут! Скажут, что я связался с пьяницей. Иди
ровно! Пить не умеешь».
*
Девочка проводит для мамы экскурсию по «Дикси»: «А здесь у нас сладкая комната».
*
«С праздником поздравил! Пьяный что ли?»
*
«Не совсем интеллектуал. Нет, ну совсем не интеллектуал!»
*
345

«Сейчас как залужу, да как припаяю!»
*
«Миша, Сашу слушайся! Саша, посмотри за Мишей!»
*
«Алё! Ты купил то, что надо? Твою мать!»
*
- Это наверное Диля идет.
- Какая Диля?
- Ну, та, что была объявлена на той водосточной трубе.
*
«Сегодня было столько машин на улице! Одни машины!»
*
- Узбекские заробитчане.
- Как! Может быть, украинские?
- Ну, это было бы уже «масло масляное».
*
- Денег-то хватит?
- Если не будем ничего покупать, то хватит.
*
«Дикси».
- Пакет?
- Нет, солнышко.
- Товары по акции?
- Нет, зайчик.
*
Ведут разговорный подкоп под своих ближайших родственников. Заговор.
«А чё! Ну, реально обидно!»
*
- От солдата пахло керосином.
- Ну и что?
- На весь вагон!
- А-а!
*
- И-к!
- Шампанское?
- Овсянка.
*
«Все штаны в коте!»
*
Ругает супруга за то, что он пробует немытые фрукты, только что купленные на Сенном рынке:
«Я к тебе в Боткинские бараки ходить не буду!»
*
«Надо ему харю почистить». Милиционеры. Привычка к насилию.
*
ТВ. «Она ещё в хорошем состоянии», - о жене, которой только еще 31 год.
Как об автомобиле. Б/у, но в хорошем состоянии.
*
«Нечего здесь вежливость проявлять!»
*
346

«Смотри в центр, не шевеля глазами». Ей в изни недостает культурных занятий. Сейчас она запала на оптические
эффекты.
*
«Это ты сама по себе Родригес или по мужу?»
*
- Где-то здесь ёлки продавали. Не скажете?
– Когда?
– Да недавно. Недели три назад. Как раз перед Новым Годом.
*
- У неё наполеоновские планы.
- У кого?
- У бабушки.
*
«Она медсестра. Это востребовано. Так как сейчас много болеют».
*
«Ничего о вас никому не говорил. Чтобы не распространять плохое».
*
- Интересно, Мищенко храпит во сне?
- Не задавай постмодернистских вопросов!
*
Улица. «Наточка, аккуратно! Там какашки».
*
- Они думают, что они берут меня за душу!
- Разве не так?
- Где они и где моя душа!
*
Бабушка и внучка - обе на самокатах. Бабушка жалуется на ходу: «Я кататься умею, а тормозить нет».
*
На Сенном. «Хочешь купи, хочешь не купи».
*
- Рай! Марина говорит, знаешь чё?
- Чё?
*
- У метро раздают календарики со схемой метро.
- Думай, что говоришь!
- А что?
*
Рынок. «Дорого! Почём хочешь?»
*
- Наплевать!
- На что?
- На все!
- Это неконструктивно.
- Наплевать!
*
«Ой, это так здорово! Спасибо вам большое!»
Лёгкий голос. Лёгкость интонации. Это и внутренняя лёгкость. Лёгкость в общении. Лёгкость в хороших, добрых
чувствах к людям.
*
347

«- Как живёшь?
- Хорошо.
- Молодец!»
Очень лаконичный вариант. Непроницаемый, круглый, не дающий зацепиться ни за что. Ни за юмор, ни за
жалобы. Общение двух бильярдных шаров. Ударились слегка и раскатились по своим жизням.
*
– Je crois en l`amour éternel.
- Вот как! Везёт дуракам на разные веры!
- Почему же вам не везёт?
*
- Как её зовут?
- Ингрид.
- Ладно, хоть не Индира!
*
- Человек – переменная величина.
- В чем же его переменность?
- А ты что, сразу возражаешь!
- Я не возражаю. Пусть будет переменная!
*
Кишинёв. «Пяца чентралэ».
Продавец персиков.
«...сладкие, как я! У меня четыре жена. Одна говорит: ты сладкий как мёд!»
*
- Можно движок прозвонить?
- А что с ним?
- Он делает так: «У-у-у! У-у-у!»
*
- Улица Днепропетровская есть, а города с таким названием уже нет.
- Может ещё будет.
*
«Ты все сделал? Нет?! Козел! Всё, не обижайся, что я тебя козлом назвал. Урод!»
*
«Великолукский». О сосисках.
- Вкусные?
- Не оторваться! Начинаешь кушать - не оторваться!
*
- Дуры ходульные!
- Где?
- Вон пошла одна! Пошпилила на шпильках!
*
Урок физкультуры: «Максим, живее! Виктор, неси мяч! Как варёные мухи!»
*
- Дать, что ли, зарок не смотреть тупые сериалы?
- Сериальное дерьмо?
- Да.
- Дать!
*
- Встретились как-то женщина-вамп и мужчина-мачо. Однажды.
- И чё?
- Не знаю. Что-то.
- Что, остроумия не хватает?
*
348

Улица. «Низы не могут, верхи не хотят», - из разговоров двух «узбечек».
Наверное прихватили ещё советской школы».
*
- Не сколько жизнь ломает, сколько водка доламывает.
- Кто это сказал?
- Какая разница! Кто-то.
*
- Поду.
- Поди!
*
- Субботник – богоугодное дело или нет?
- Ну, большого греха нет.
*
Служба. «Ты ещё курить или уже работать?»
*
- Красивая как Мария Шарапова.
- Вот даже как! Она что, эталон красоты для тебя? Подумаешь - Афродита Милосская!
- А ты что, злисси?
*
- Спи тихонько!
- А я как сплю!
*
- На многое, конечно, можно наплевать. В первом приближении.
- А во втором?
- Чревато.
*
- Покусанная девушка.
- Где!
- Вон идёт. В разорванных во многих местах джинсах. Хи-хи-хи!
- Ах, вот ты о чем! Это твоё ветеранское остроумие?
*
«Петичка! – позвала она, будто хотела сказать что-то ласковое. – Не храпи!»
*
Водитель автобуса заворчал, когда его попросили остановиться через пятьдесят метров после
остановки.
- Сумка тяжёлая.
- Не купите столько!
*
«Экзамен по математике? А ну скажи что-нибудь по-математически!»
*
- Ты не можешь его любить. Он тебя всё время раздражает.
- Почему же! Не всё время.
*
«Я знать про это ничего не хочу и не желаю».
*
«Такая потрясайка! Во-още!»
*
- Почему нет воды?
- Это всем известно.
349

предыдущей

*
- Ахматова родилась при Александре III Освободителе и дожила до времён правления Леонида Застойного.
- Это Александр II был Освободителем, а III кем-то другим.
*
Мамочка детсадовской дочке:
«Я не знаю, это не в моей компетенции».
*
«Смотреть вперёд… Не смотреть на то, что прошло», - разговоры пьяных мужиков. Их тоже волнует, беспокоит
прошлое.
*
- Надо было выбирать жену попроще!
- Что! Ещё проще?!
*
- Он мне детей подарил.
- Ну и как подарок?
*
- Вы не туда звоните.
- Вообще не туда?
*
- Не считая детей, двор тихий.
*
- Один едешь?
- С женой! Куда ж эту Хавронью!
*
- Что я себе на пузырь не заработаю!?
*
Отчёт по телефону: «Выспался, взял пивка, теперь иду к своему приятелю…»
*
- Что-то у него с лицом.
- Ничего у него с лицом. Просто мордастый.
- «Сметливый». Такое название корабля.
- Можно ещё название придумать: «Смекливый».
- Главное чтобы не «Ссыкливый».
*
Подъехала машина. И лавочник, вышедший к ней навстречу, заорал по-азербайджански что-то интонационно
похожее на: «Есть совесть!? Совесть у тебя есть?!»
Далее последовала непереводимая игра слов.
*
- У него еврейские корни.
- Это как?
- Папа еврей.
*
- Нашёл шапку?
- Валя нашла.
- Видишь, какая Валя умная!
*
«Коля дома?.. Ой-ой-ой! На работе?.. Ой-ой-ой! А где его работа?.. Ой-ой-ой!»
*
- Купи завтра яйца!
350

- На днях покупал! Куда они делись? Едите вы их что ли!
*
«Она профессиональный покупатель. Ты с ней не спорь!»
*
Улица.
«Ты прям работаешь или так..?»
Тут надо уловить интонацию!
*
- Что случилось?
- Ничего. Просто меня разозлили на себя.
*
«Ты своей красотой передо мной не тряси!»
*
- Ой!
- Что случилось?
- Упал!
- Зачем?
*
- Как вас зовут?
- Геннадий.
- А по отчеству?
- Неважно.
- А всё-таки?
- Абрамович.
*
- Вы что в больнице работаете?
- Нет. С чего вы взяли?
- У вас же волосы зелёные!
- Прикольно, папаша! Ха-ха!
*
- «Весёлые прилипалы»!
- Что?
- Раздражают!
- Это ксенофобия.
*
Объясняет по мобильнику на громкой связи:
- Я иду по Достоевского в сторону метро «Владимирская». Как я вас узнаю?
- Я такая дама. В шляпе. Вся в коричневом.
*
Улица. Подростки лет по пятнадцать.
«Лиговский, прям пи-дец, близко!»
Как-то попроще не получается высказаться. И, похоже, им не хватает эмоциональной окрашенности
высказывания. А это для них важно.
*
- Сегодня Прощёное воскресенье. Прости меня!
- За что? Что ты ещё натворила?
*
- Яйца купи?
- Едите вы их, что ли!»
Подумал, что его не слышат и повторил: «Едите вы их, что ли!»
Это такая давнишняя домашняя острота. Затупилась уже слегка. От частого употребления.
*
351

- Давай!
- А я дам!
*
«Я сейчас живу в комнате как будто Раскольникова. Меблировка 18 века...»
Рассказывает своей девушке».
*
«Вообще, он культурный человек. У него мама картограф».
*
- Ты что, из деревни?
- Нет! С чего ты взял! Я из села!
*
- Ты пользуешься дезодорантом?
- Зачем?
- Чтобы от тебя не пахло.
- А пусть не нюхают!
*
- Что я такого сказал! Спросил только, где она ходит!
- Нет, ты спросил, где она шляется!
- А я что говорю!
*
- Алё!
- Ало.
- Алё!
- Ало!
- Это Миша?
- Ало!
*
«Дела? Как колючки».
*
- Что же ты промолчал всё совещание!
- Не хотел выглядеть умнее других.
*
Звонок. «У меня личный по работе вопрос».
*
- Вот же какие люди!
- Что?
- Насвинячили!
-Это не люди, а туристы.
*
Автобус. «Ну, он восстанавливается. Встаёт. Ему уже разрешили курить».
*
Улица. «Хочешь купить квартиру и сдавать её?»
Это из серии «накоплю миллион и не буду работать».
*
«Одни считают, что мужчинам нравится это, другим, что другое… И все они правы».
*
- Когда ведёшь машину, ты думаешь о том, на сколько румбов надо поворачивать?
- Как это?
- В смысле «лево руля, так держать»!
*
352

- Давай рыбок купим.
- У нас еще старые не сдохли.
*
«Я шестьсот лет не была в поликлинике и вообще, кроме роддома... А он ещё, значит, прикалывается мне!»
*
«Ты почему на меня орёшь!» - а оглянешься – никто кроме него, орущего в мобильник, не орёт.
*
«Это не стихи, это списки членов инвентаризационных участков. Да? А издали похоже».
*
- Как он бреет такое худое лицо!
- Щёки надувает.
*
- Она даже не знала, что такое Лувр!
- Ну и что? Просто она в детстве не читала «Трёх мушкетёров».
*
- Мутные воспоминания.
- Может быть, смутные?
- Может быть.
*
- Она к нему неравнодушна.
- Как!
- В отрицательном смысле! Ха-ха-ха!
*
«Либо жить, либо умереть. Надо определяться!»
*
- Что-то я волнуюсь. Зачем-то.
- И зачем?
*
«Порыла? Ну, шуруй, шуруй!»

В метро.
*
Станция метро «Адмиралтейская».
- Посейдон почему-то едет на четвёрке коней.
- То есть, почему не на тройке? Наверное потому, что он не русский.
*
Объявления по громкой связи в метро про «досмотр физических лиц».
- Додумались! Уже обращение «граждане» их не устраивает!
- Бывают и не граждане. «Физические лица» - более юридически точно.
- Все равно противно.

Праздник.
- Сегодня праздник.
- Какой?
- Большой праздник. Работать нельзя.
353

- Какой праздник?
- Ну там… гадюки еще выползают...
Футбол.
- Играли?
- Играли.
- Ну и как?
- Как-то так.
- Проиграли?!
- Уступили, а не проиграли».
Детские разговоры.
*
«А ты тоже так умел? Раньше. Когда я ещё не рождался зимой?»
*
«Если бы у нас была собака-девочка, мы бы её назвали Рая. Правда?»
*
«Ура! Скорая помощь приехала».
*
«Нельзя достать – расстояния много».
*
«Осторожно! Корова! А то она на нас сейчас замычит».
*
«Атомная американская бомба».
*
«Щас как сяду, и у тебя вырастут маняшки».
*
«Вдруг пришла русалка, поцеловала его в самое сердце…»
*
- Я бы хотела быть голубем.
- А я хотел бы быть снегирём.
- Да. Это красивая птичка.
- Она прилетает зимой.
- Ты будешь ждать до зимы?
*
«Мама! Красиво он набулькал!» - о прогулочном катере, проехавшем под мостом.
*
- Хочешь молока с хлебом?
- Нет, хочу пепси с чипсами.
*
Настя, лет четырёх: «Я их кóтом искусаю». Белым, пушистым котиком из Жлобина.
*
Первоклассники делятся воспоминаниями: «А у нас в саду был Яблоков. Знаешь, как мы его звали? Яблоко
несчастное. Ха-ха-ха!»
*
«Тётя Оля добрая. Тётя Наташа средняя. И добрая и злая».
*
«Ещё маленькая минуточка».
*
«Я всех раньше вырасту».
*
«А потом, когда будет денежкоф, купишь киндер?»
*
«Я больше вас знаю, что это ромашка».
*
- Мне папа купил мороженое.
– А у меня папа Андрей.
*
- Мы сейчас зайдём к дяде Жене, а потом - домой.
- А как дядю Женю убивали?
- Кто его убивал! Его не убивали!
- Ножом.
- Так, порезали немножко.
354

- Плохая тётя?
- Да.
- Жена?
- Ну да.
- Она притворялась хорошей?
*
- Маша, скажи Ма-ша!
- Мария.
*
- Осторожно – лужи!
- Я буду плыгать. Ладно?
- Не надо прыгать!
*
- Марина, кто выше?
– Не знаю.
– Вот видишь, я выше.
– У меня метр сорок два.
– А у меня метр сорок три.
– А у меня метр сорок четыре.
– А у меня…
*
«Вечноколючее дерево».
*
- Я буду кушать. Честно! Купи-и-и!
- Ты будешь кушать без апатита.
– Я буду…
- Не спорь.
– Я не спорю. Купи-и-и!
*
«Тут уже вспахали, будут сеять урожай».
*
«Я не девочка, я Катя».
*
«Я умею не падать», - Валя Непряхина.
Ей ещё только пять лет. Полезное умение для её возраста.
*
«Ты плохой, ветер!»
*
Детская площадка «Ленгаз».
- А где Олеся?
- Дома.
- За что?
*
- Когда она придёт? Поздно?
- Она придёт раньше, чем поздно.
*
- Скажи «ракета»!
- Ракета.
– Твой папа – начальник туалета.
- А ты скажи «подвал»!
- Не скажу!
- Ну, скажи!
- Подвал.
- Тебя скелет поцеловал.
- А теперь ты скажи «подвал»!
- Подвал.
- Тебя Спайдермен поцеловал! Ха-ха-ха!
*
Магазин. Девочка обращает внимание мамы на яркие цветные школьные пеналы
- Мама, у меня такое есть. Да?
*
Дети на улице. Самостоятельные. Отбились от рук или сами по себе такие. Стоят перед «Зоомагазином».
- Мы зайдём в этот собачий магазин, увидим рыбок.
*
- Раньше в России были цари.
355

- Нет, раньше были драконы.
- Раньше драконы, а потом цари.
- А после царей мы уже?
- Нет, после царей были генеральные секретари, а потом уже мы.
*
«Ваня, а ты не умеешь кое-как».
*
«Я тебя ранил по попке».
*
«Вдруг пришла русалка, поцеловала его в самое сердце…»
*
«Крейсер Аврора-оборотень».
*
«Папа, я липкий».
*
«Вот одна девочка шла, шла… Такая была живая. А пьяный дядька на машини… Рулит, рулит. И…»
*
«Какаш-к-а». Повторяет. Хочет.
*
«Мама, не надо меня вставать», - девочка на качелях.
*
- Какой-то звук пролетел надо мной.
- Звук?
- Нет, жук.
*
«Ты женщина-попка».
*
«О чем мозги мои мечтают?»
*
«Мои мозги все думают и думают».
*
«Я выше тебя катаюсь».
*
«Можно я её за хвост поглажу».
*
«Не притворяйтесь милой!» - наверное из какого-то мультика:
*
«Не бойтесь! Я добрый зайчик».
*
- Ваня, кончай бегать! Иди в комнату!
- «Не главничай!
И это не оговорка, так, наверное, говорят у него в садике.
*
«А которые у нас на изо сидели китайцы, это не китайцы, а японцы».
*
Мальчик показывает на стеклянный ящик с мягкими игрушками, которые почти невозможно захватить тремя
клешнями и вытащить с помощью подъёмника:
«Это хитрая игра. Нечестная. Для того, чтобы тратили деньги».
*
«Сотэ с разножкой», - прибежали с занятий в танцевальном кружке.
*
- И овал лица заметно подтягивается, - вероятно какая-то ТВ-реклама.
Поднабрался и теперь обыгрывает это у зеркала, морща рукой щеки и рот.
А что! Весело!
*
- Уки а гоову! Я говою!
- Это ты в садике будешь говорить!
- Пиф! Пиф!
*
«А лазать по деревьям полезно?»
*
- Садик сегодня не работает.
- А работа?
- Работа тоже не работает.
*
356

«Знаешь, как делают хлеб? Сено… Потом этот друндулят…»
*
- Куда попадает Нева?
- В Балтийское море. В Балтику.
- С него пиво что ли делают «Балтика»?
- Ха-ха. Очень смешно!
*
«Мама, ты же старше меня, ты должна быть умнее!»
*
«Из России с любовью…» – и смеются. Подростки, а уже так сложно шутят!
*
«Вожатые у нас проглоты, чванятся с полдником по полчаса».
*
Две девочки лет по десять. Худая, у которой есть юношеский велосипед, спрашивает у толстушки:
- А ты сколько весишь?
*
Сочинение фабулы приключенческо-романтической истории.
- Корреспондент приехал в джунгли и полюбил эту девушку. У неё мать негр, а отец русский, то есть белый… У
них отравленные стрелы, они отравили их...
*
Улица. Девочка со смехом рассказывает маме:
«Теперь еще одно стихотворение: “У Лукоморья дуб срубили...” Ха-ха-ха!»
*
Две девочки с ранцами идут по Социалистической. Азиаточки. Как близнецы. Но по разговору, похоже, не
сестры.
- Я тебя спрашиваю: покупаешь или нет?
- Откуда у меня деньги!
- Я с тобой не дружу!
*
- Это кайфово.
- Это не фига не кайфово, это классно!
*
Мамочка это, что ли? Забрала из садика трёх поколенных детей, одетых в зелёные жилетики со
светоотражающими полосами.
- А я не плакала.
Не слышит. Разговаривает с другим ребёнком.
- Я не плакала! – говорит чуть громче.
Ждёт похвалы.
Не слышит мамочка. Ещё раз:
- Я не плакала! – ещё громче.
*
Из отчёта о питании в детском садике:
«Суп гороховый с сухариками».
И ещё.
- Чем вы в ясельках занимались сегодня?
- Запеканку ели.
*
«Одну маленькую минутку!».
*
«Дай попитьки».
*
– Дай шарик.
- Видишь - сплю.
- Потом будешь спать.
- Когда?
- Когда кончишь давать шарик.
*
– В в садике ходите на горшок или в туалет?
- Да.
- Куда? На горшок или в туалет?
- В унитаз.
*
- Папа, дай асетку.
- Не дам.
- Ты плохой.
357

*
Им встретилась собачка, лежавшая у ног хозяина.
Девочка спросила:
- Собачка... Она хорошая или злая?
- Не знаю, - ответила мама.
*
Вытирает глазки. Даёт маме ручку. «Ты меня любис?»
*
«А что ты с такой палочкой не ходишь?»
Было не разобрать, что ответила бабушка.
*
- Папа, знаешь, кто на меня залез?
- Кошка?
- Нет, не кошка. На меня залезла Наташа!
*
- Ска-и! Я – че-я-ек или не че-я-ек?
- Да, человек ты, человек!
Девочке наверное чуть больше двух лет, её в микроскоп надо рассматривать.
*
- Я пИсать хочу.
- Не терпит отлагательства?
*
Музыкальные занятия. Пальцу, берущему не ту ноту:
«Я тебя сейчас откушу, и не будет тебя».
*
- Спокойной ночи, малыши.
- А также папыши и мамыши.
*
«Клёвый аквариум…»
Он уже ростом с маму. Мама в пол-уха слушает его ещё детские разговоры.
Ей ещё рано волноваться.
*
«Ну ладно, ты не жаба, ты жабка».
*
Детское.
- Фиги, факи, кулапи – это признаки любви.
- А теперь другая мода: это признаки развода.
*
«Кто скажет слово или звук – тот беременный паук».
*
Мальчик спрашивает у папы: «А бывают гонки задом наперёд?»
*
Поколенная девочка – маме на выходе из «Дикси»: «Пока-пока, магазин!»

Ужины.
*
- Мама, дай!
- Ты не будешь ужинать.
- Буду.
- Не будешь.
- Буду.
- Я тебе не верю.
- Буду. Дай!
- Придём домой, тогда дам.
- Тогда не буду.
- Ну и не надо.
*
- Я буду кушать, честно… Купи-и-и…
- Ты будешь кушать без апатита.
– Я буду.
358

- Не спорь.
– Я не спорю… Купи-и-и!»

Девичье.
*
- Надо мужика с джипом найти.
- Сложно.
- Вон! Уезжает.
*
- У них на свадьбу ушло миллион рублей! Свадебное путешествие – только пятьсот тысяч!
- С платьем?
- Да. Платье из Италии. Две с половиной тысячи евро.

Лампа.
- Мне лампу неоновую… Такую длинную. Совдеповскую.
- Отечественною?
- Я и говорю…
Получка.
- Куда ты снял такую сумму, мудила! Тебя же сегодня же вечером обыщут.
- Ничего, не обыщут.
- Рассказывай сказки!
Анекдот.
- Вы что наш человек? –
- Как это? –
- Ну, как Эйнштейн, допустим…
Леди Джейн.
- Скажи «Леди Джейн». Ну, скажи: «Леди Джейн». Я тебе тоже ничего не буду говорить… Скажи «Леди Джейн».
- Леди Джейн.
Палочка.
Старушка с палочкой и девочка трёх лет сидят в трамвае напротив друг друга.
- А какая у тебя палочка?
- Обыкновенная, вот какая.
- Обыкновенная?
- Будешь старенькая, будешь тоже с палочкой ходить.
- Да. Мама мне купит палочку.
Через окошко кассы.
- Я ей говорю подожди немного…
- Да-да. Да, да. Да.
- А она - «Я с работы»…
- Да-да. Да, да. Да.
- Подумаешь барыня какая!
- Да-да. Вот сука какая! Да-да...

F6.
359

- Что случилось?
- Я f6 прозевал.
Это знаменитый Сушков. Действительно прозевал. Даже N. видел этот f6.
Инженерши.
- Что, Танюша, мечтаешь?
- Да. Думаю, как там будет захлопка, если маховик уходит в сторону?
Алфавит.
- В – как галочка, С – как доллар, К – как русское…
Малолетки.
- …два дня в неделю.
- Но там же надо раздеваться?!
- Только верх. Станцуешь и всё.
Галантный разговор.
- Нона Викторовна! Ведь весна уже кончилась.
- Что?
- Весна кончилась, а вы все цветёте.
- Говорите громче, я плохо слышу.
Полуфилософский разговор.
- Как всё противно!
- Да. И голова болит.
Оскорбление.
- С вашей полнотой…
- Что я толстый?
- Конечно.
- Вы меня оскорбляете.
- Чем же?
Облигации.
Выплаты по облигациям 51-го года. Старики.
- Ну что будем делать? В ресторан пойдём?
- В аптеку.
Комплимент.
- Что ты такой мрачный?
- А ты что сияешь?
- Сияю? Спасибо.
Гадание.
Девица и тётка за ларьками у метро:
«Придёт к тебе во сне сегодня твой суженый-ряженый. Ты встань и скажи: семьдесят семь».
Две сестры.
Танька ходила в театр и смотрела «Две сестры». - «Чехова?» – «Да, Чехова».
У этой Ани много вопросов.
«Вы живете в России, где у вас Ельцин есть?»
«Я буду делать купальник (два холмика из песка). Или очки. Или…»
«Дядя Сеня, а песок в пупок не попадет?»
360

«А той речке сколько лет?»
«А день рождения когда кончится?»
Дед и внук.
- Когда ты вырастешь, построишь мост, его назовут твоим именем. Мост имени Олега Тарасенкова.
- А ты его сторожить будешь?
О чём говорят.
*
Две девочки лет тринадцати разговаривают про нахимовцев. Девушки постарше – о «задержке».
*
«Два дурака найдут, о чём поговорить. Особенно два пьяных…»

Машина.
- Сдай на права и купим машину.
- На какие шиши?
- А мы купим маленькую и подержанную.
- Очень маленькую и сильно подержанную.
В автомобиле.
- Бабке всё равно, - о старушке, переходящей дорогу в неположенном месте.
- Зато нам не всё равно.
Тема.
«Сколько стоит эта тема?» – а продавец и не переспрашивает, он все понимает. Его эта смысловая глубина
вопроса не раздражает, может быть даже, она ему нравится, может быть это его языковая среда. Он и отвечает без
запинки что-то вроде следующего: «Двадцать пять рублей – за один погонный метр».
Экстремист.
«Автомобили надо усмирять как диких зверей. Да? Старая идея. Предупредительные проколы шин.
Предупредительные разбития окон и фар. Предупредительные процарапывания позорных надписей.
Предупредительная засыпка сахара в бензин. Наконец, казнь в виде смятия под прессом. Ну, и ещё что-нибудь.
Жёсткая дрессура. Этого дикого, несущегося по улицам стада. Никаких штрафов – этого либеральничания с
миндальничанием. Только карательные меры».
Западный ветер.
«Я это с годами понял…» Им есть кому всё это рассказать. Сколько откровенных разговоров шелестит на ветру,
тает в воздухе! В теплом влажном воздухе. Весь день дул мокрый западный ветер.
«То, что видел западный ветер».
Вопрос.
«Где он ещё постоянную бабу найдёт?»
В его мире для всего подобраны точные слова. Никаких словесных и понятийных излишеств. Все названо
правильно.
Такой человек.
Неразговорчивый.
Как собака.
Всего два слова: «Гав-гав!»
Даже одно.

361

Ситечко.
- У вас есть ситечко?
– Что?
– Ситечко.
– Какое?
- Ну, помните? Такое, какое Остап Бендер украл у мадам Грицацуевой, а потом отдал за стулья Элочке Людоедке.
– Не помним.
– Ну, как же так! Ситечко для чаинок? Си-теч-ко! В носик!
- Ах, такое! Нет, такого нет.
Погода.
- Ну, погода-то всё же хороша?
– Погода хороша, хотя могло быть и потеплее. Но погода это что-то другое…
Хотелось смягчить его сердце хоть одним положительным впечатлением. Но Петр Саныч не поддался.
Радио в автомобиле.
«Радио для шофёров». Безудержный трёп, фальшивый смех, натужные темы...
Не хочешь, чтобы с тобой так разговаривали. И не можешь поддерживать такой разговор.
Командировка.
*
Муж едет в командировку.
- Ты там не увлекайся!
- Чем?
- Ничем.
*
Напутствие:
«Поселят в гостинице, постарайся спать на боку».

Диалог.
- Я ж упаду на улице.
– Не упадёшь.
– Упаду.
– Не упадёшь.
– Упаду.
– Мы тебя поднимем.
Жизнь.
«Жизнь не борьба. Или, может быть, и борьба, только правильно ли это? Это неправильно».
Бытовые разговоры.
Выберутся из ссоры бытовыми разговорами… Но ведь ссора в том и выражается, что не хотят вести бытовые
разговоры.
Ослышки.
«Я так испугалась! Как ты думаешь, мир спасётся?» - ослышки. Всего лишь.
Не могут же на улице беседовать ангелы.
Или могут?
У магазина.
- Если упаду, тебе будет жалко шампанское или меня?
- Дай подумать!
362

***
- Красивая ты баба.
– Я не баба.
– А кто ж?
Петруччио.
Нелады с женой и дочкой: «Приходят и – раз! – телевизор на другую программу. Дверями хлопают. Поэтому я
такой злой».
Звонок.
- Позвоните Воробьеву!
- Как его зовут?
– Борис Александрович.
– Борис Саныча, пожалуйста… Боря, здравствуй, это М-ко…
Свиньи.
«Старики недовольны. Говорят, зачем им свиньи? «Всё равно помрем, - говорят. Не надо нам свиней!»
Представляешь? И всего остального им не надо».
Ссора на два квартала.
- Поссорились и два квартала не говорили друг с другом.
– Шесть месяцев!
- Смешно-о-о.
Слова.
- Нельзя в детстве говорить такие слова!
Что-то ей говорил.
- Что ты мне говорил!
«Что я ей говорил!?»
- Что я тебе говорил?».
Варвара.
- Приснилось, что Варвара звонила.
- Чего бы ей звонить?
- Забыла. И не успела удивиться.
Детская поликлиника.
«За свою зарплату, за три копейки я еще должна с вами ругаться!?»
Хамские отговорки. Оттачиваются годами, совершенствуются. Тщательно отбирается каждое слово. Чтобы от
души и остро, точно и оригинально. Почти художественное произведение.
Небабские разговоры.
«Бабские» разговоры. А чем лучше «мужиковские»!
«Ну что! У тебя всё есть. Руки есть, ноги есть!..»
Кажется, что жизнь вот-вот наладится.
Люся.
- Люся беременная. Но никто не видел её парня. Курортный роман.
- Но он хоть не негр.
- Ты что расист?
Фу-фу!
363

Витрина мясного магазина. Девочка увидела поддон, с горкой наполненный куриными сердцами.
«Фу-фу! Давай сюда больше не будем заходить!»
Лекарство.
- Как его принимать?
- Три раза в день.
- До или после еды?
- Как вспомнишь.
Монастырь.
- Попова ушла в монастырь.
- Как! Попова?!
- Попова.
- Бросила курить и ушла в монастырь?
- Да не та Попова!
- А какая?
- Другая.
Смешная история.
- Рассказать смешную историю?
- Расскажите!
- Однажды я опаздывал к поезду. Раннее утро. Проспал. Тормознул машину. Чёрная «Волга». А в ней левачил
негр.
Она не засмеялась.
- Представляете: чёрная «Волга», а в ней чёрный человек. Ранним полутёмным утром… Это в нашем городке!
Но она все равно не рассмеялась.
Буквы.
«Е и Ё – тоже братья».
Есть такое бабушкино мнение.
А кто ж еще у неё «тоже братья»? Не иначе как И и Й.
Дорогая.
- Она вся такая дорогая!
- Какая?
- Какая-то норковая!
Сумка.
- Ты понимаешь, что тебе еще рожать надо!
- Да она лёгкая!
- Дай сюда!
Дочери еще только лет тринадцать, но мама строга и неумолима.
У них есть главное дело в этой жизни. Надо же понимать!
Диалог о Турции.
- Как ни приду - на кухне гора грязной посуды!
- И кто ж это не моет за собой?
- Это задача с тремя неизвестными.
- Ну, теперь-то, когда два неизвестных уехали в Турцию, задача должна упроститься?
- Да уж с одним неизвестным как-то полегче будет.
- Справишься! А ты сам почему не поехал в Турцию?
- Зачем мне это баловство!
«Мобильные» разговоры.
- Видишь зелёненькое здание?
- Эрмитаж, что ли?
- Ну, короче, стой там! Мы подойдем.
364

После школы.
- Ты не кушал?
- Угу.
- Вообще ничего не ел!?
- Угу.
- И не надо.
Знаменитости.
Рассказывали, кто каких знаменитостей в жизни видел. От самых великих до «бесфамильных» актеров сериалов.
Это были иногда захватывающе интересные истории.
Ростропович, Юрский, Андрей Петров, Хиль, Белинский... оказывались вдруг на тех же улицах, дворах, в
соседних парадных...
Их – знаменитостей – не много, они живут в другое время суток и поперек повседневной реальности. Не так-то
просто их повстречать! Каждая встреча - событие.
И какое-то даже украшение жизни простых смертных. Будто откололась и попала в руки блестка от мимолетной
звезды.
Улица.
«Бегом на травочку! - своим мелким, в жилетиках, пинчерам, должно быть. - Бегом!»
Теперь от этой старушки останется этот пустяковый разговорный след в относительной «электронной» вечности.
И, может быть, никаких других следов не останется.
Серьёзный разговор.
- И что дальше?
- Во мне достаточно жестокости, чтобы ударить тебя.
Летом.
- Июльская тоска. Во все времена. Что-то именно в июльской тоске есть специфическое.
- Это как чернила для второго класса.

***
- Почему жизнь становится всё противней? Вот уже и сирень отцвела.
- Как!
- Вот так!
Фигура речи.
Улица. «Всё через жопу!» Но видно было, что она не имела в виду буквально этот орган. Это была просто фигура
речи. Несколько эмоциональная, экстравагантная...
Нежное создание, в общем-то! Скорее всего она хотела сказать: «Как-то все неправильно в этом мире!»
Левой.
- Почему-то при ходьбе громче стучит левый каблук.
- Шаг у тебя революционный.
- Это как?
- Ну, так: «Левой! Левой!»
- А-а! Это где «клячу истории загоним»?
Рынок.
*
- Вот, пожалуйста, нектарын, мандарын...
- Рылом не вышел.
- Что?
- Дорого, говорю, для меня.
*
Выбирает дыню.
365

- Подберите мне! Если вы в этом что-то понимаете.
- Я вчера вечером одну кушал.

Коллега.
- Что ты о нем можешь сказать?
- Что? У него красивая дочь.
- А еще?
- Ну что еще? Ей однажды стало дурно во время донорской кровосдачи.
- И все!
- А что же еще?
Спасибо.
- Хоть бы спасибо сказал!
- Я и сказал! Ты просто не услышал.
- Очень тихо сказал. Может быть, еще и про себя - подумал только?
- Думаешь, Бог не услышит?
Тапочки.
- Не прост человек. Не просто его существование в этом мире!
- С чего ты взял!
- Он не может прожить без домашних тапочек.
- Может! На спор!
- Ты можешь. Но некоторым трудно.
Космос.
Пенсионер – другому такому же глубокому пенсионеру что-то на ходу рассказывает. Не бытовое.
Воодушевлённо.
Некуда ему сунуться со своими космогоническими прозрениями!
«Дикси».
*
- АОС! Для мытья посуды! Купите по акции!
- Я этим не занимаюсь.
- А сударыня? Сделайте ей приятное!
- Сама сходит.
- Сама сходит? Хорошо.
*
- Вот это купись?
- А ты знаешь, что это такое?
- Это сёк.
- Это не сок.
- Сёк!
- Не размахивай лопатой, Вероника!
- Сёк!

Ночью.
Что-то ей смешное сказал ночью. Когда не добудился.
Разговор о счастье.
- Ненасытные люди! Им все счастье подавай и подавай!
366

- И что?
- Ну, в самом деле! Все мало и мало!
Третий ребёнок.
Разговор о детях – как о способе укрыться от трудных времён, которые случаются в учреждении.
«- Первый ребёнок – по любви, а второй...
- По производственной необходимости?
- Можно и так сказать.
- А третий?
- Третий? Тут уйдёшь, и неизвестно, что будет».
Звери.
- Волки, тигры и прочие хищники плохо относятся к человеку. Как к еде, в общем-то, относятся.
- К еде и плохо?
- Ну, значит, хорошо относятся. Как к еде.
По-военному.
«Это надо сделать немедленно…» – военмор о чем-то говорит своей женщине. Неважно о чем.
Важно, что - «немедленно!» Не «быстренько», не «скоренько», не «срочно» и т.п., а именно «немедленно!»
У него выработалось это умение находить однозначные, «строгие» слова. И не только на службе.
«Научные» разговоры.
Есть научные разговоры с математическими выкладками, описаниями теорий, фамилиями и формулировками
законов. Разговоры с определённым, строго обозначенным предметом разговоров!
А есть схоластические беспредметные разговоры, от которых только эмоциональный эффект, как например, от
разговоров о вечности и бесконечности - с провалами в «ужас бесконечности». Никакого научно-полезного
результата.
«Здрасти!»
«Буна зиуа!» - поприветствовали они продавщицу фруктового лотка. Веселые молодые люди приняли ее за свою.
А в ответ лотошница что-то недовольно пробурчала.
Может быть, ей понравилось бы «здоровеньки булы»?
Перечисление.
- Денег нет, тараканы на кухне...
- Сын двоечник...
- Не подсказывай!
Хиромантия.
- Вот книга по хиромантии... Не хочешь! Ты что, не веришь в хиромантию!
- Всего не охватить.
- Ты же веришь в другие глупости, должна и в эти верить!
- Отстань!
- Наверное нельзя во все глупости на свете верить? Да?
- Иди в баню!
Поговорили.
- Но ты не говорила!
- Отстань, дурак!
- Сама дура!
Поговорили. Но они не обиделись друг на друга. Что это? Такое отношение к словам? Или просто такие
отношения?
Мотопрогулки.
Байкеры с табличкой «Эх, прокачу!» у Казанского моста на Невском.
- Прокатиться не хочешь? – спрашивает муж.
367

- Нет, не хочу. Я жить хочу, - отвечает жена.
Приметы.
- Приметы – серьёзная вещь. Вернулся утром за зонтом, и вот - весь день шел дождь!
- Так может быть, это везение!
- Да? И то правда!
Антенна.
Надо было соединить два куска кабеля от спутниковой антенны.
- Нет ничего специального?
- Нет. Соединим по-русски.
И скрутил сначала экранирующую оплётку, а потом и срединный провод.
- Можно было сказать более политкорректно: «Соединим по-рабоче-крестьянски». Хотя в отношении одного это
политкорректно, в отношении другого – не очень.
- Что, думаешь, рабочие с крестьянами обидятся?
О кафе.
«Мы будем заниматься элитными кафе».
Неужели они так решают сразу, а не в результате некоторого «кафейного» опыта? Сразу решают стать
культурными цветочницами. Минуя этап продавщиц «фиялок»!
ЖКХ.
- Grand merci beaucoup!
- Pas de quoi!
Вот какие культурные работники встречаются сфере ЖКХ!
И главное – без запинки, сходу, будто это не какая-то остроумная заготовка, а что-то повседневное, на
автопилоте.
О гостиницах.
- Распиливает ночную тишину тоненьким как ножовочное полотно храпиком.
- Все тебе надо замечать!
- Как же не замечать-то! И захочешь...
- Тоненьким – это хорошо! Бывает и не тоненьким!
- Разве что.
Паспортный стол.
- У вас упало.
- Спасибо.
- Вы замужем?
- Уж и не знаю…
- Как это?
- Девять лет как не живём вместе, уехал и ни звуку.
Разговор совсем не для этого казённого учреждения, не для этой очереди перед окошком паспортистки. Здесь в
таких нюансах не станут разбираться. Замужем можно быть или не быть. Других вариантов, как и в заполняемых
здесь бланках, быть не может.
Шоколад.
- Всё по 10.
- Всё по десять!
- Я, я, натюрлих!
- И всё просрочено?
- Вас?
Болезнь.
- Один слесарь с Приморской говорил, что «если человек хочет жить, то тут медицина бессильна». И дальше –
иллюстрация этой сентенции. Про то, как некий Толян болел туберкулёзом. «У него лёгкие были как
368

простреленные. Жена отказалась от него в больнице. А детям сказала, что папка умер. А он раз! – и через год
живее всех живых».
- Ты слегка приукрасил, конечно, речь слесаря!
- Зачем! Ничего не приукрашивал! Так и было!
- Остроумный слесарь.
- А то!
Разговоры с курами.
«Была нахалка с пелёнок! Как была цыплёнком, то всегда лезла!»
Обида.
- Проглоти обиду!
- Не глотается что-то.
- Глотай, тебе говорят!
Комиссия.
- Где наши передовицы?
- Ушли. Стесняются.
- Ну вот, ушли! Наши женщины не выносят публичности.
- Да. Не хотят быть публичными даже в таком виде, даже чуть-чуть.
Школа злословия.
- Противно кашляет!
- Нельзя так говорить!
- Это еще почему?
- Это увеличивает зло в этом мире.
- Как!
- Злые мысли, необъективные суждения – этого достаточно.
- Почему же необъективного?
- Потому что – субъективного! Из субъективного мнения рождается что-то объективно негативное - злые мысли
о людях, о мире в целом.
- Что же молчать!
- Лучше помолчать! Не выпускать из себя негатив во внешний мир.
- Копить его в себе, что ли!
- Ну, если не можешь контролировать злые мысли в самом себе, то не распространяй их на окружающих!
- А как же «школа злословия»!
- Кто сказал, что это хорошо? Ничего хорошего!
- Зато весело!
Одесский разговор.
«Будьте вы мне здоровы», - сорвалось с языка это что-то одесское. Кишинёвское, во всяком случае.
Игривость подсознания. Которое любит подшучивать над небрежным человеком.
Сказанул в разговоре с почти одесским человеком.
Если понимать – конечно, неловко получилось. От склонности к подыгрыванию собеседнику.
Перекур.
- Некоторые современные девушки, оказывается, ходят на перекур с красивенькими портсигарами со
встроенными зажигалками. Очень удобно! Ты знал?
- Все равно дуры!
Желание.
Трамвай № 3. Идет мимо Марсового Поля, по Садовой в сторону Сенной площади.
- Можно загадывать желание.
- Почему?
- С одной стороны Михайловский сад, с другой – Михайловский замок, и ты – Миша. А я посередине между всеми
вами.

369

Киевское шоссе.
- «Не врубился в Канта», - так сказал бы Биркин. Надо же чтобы и Биркин что-то сказал!
- Да, пора уже ему что-то сказать. А то время идет...
Выбор.
- Или зарплату надо прибавить или...
- Или что?
- Или есть надо меньше.
- Одно из двух?
- Вроде того.
- Трудный выбор.
- Какой тут выбор! Тут и выбора никакого нет. Кто ж тебе даст выбирать!
Разговоры с Ангелом.
*
- Вот хромает старый автор, так и не выбившийся в писательские люди. Усталый, равнодушный...
- А надо было? Выбиваться.
- Может быть, и не надо было. Может быть, это важно, что писательский хлеб ему не нужен был никогда. И не
нужен сейчас. И хорошо то, как и что есть.
- Экий жизненный минимализм.
- Отстань, дурак!
*
- По лицу видно, что гений.
- Как это? По лицу можно определять только явных не-гениев!
*
- Как это?
- Это как если у тебя праздник, а тебя никто не поздравляет!
*
- Как представишь её лицо, торчащее из-под одеяла!
- И что?
- Ну, представь! Ты входишь в спальню, а там такое!
- Что?
- Лежит - одна голова видна. И смотрит!
- На кого?
- Ах, тебе это не объяснить! Говорю же! Смотрит! Голова!
*
- Хотят куда-то далеко уехать.
- Почему далеко?
- Если бы не далеко – пошли бы пешком. А тут ждут трамвая.
*
- И вообще... Ездить в отпуск в Турцию - это пошлость.
- Ну ты радикал!
*
- Длинные, бестолковые диалоги!
- И что?
- Ты хочешь, чтобы все это читали?
- Ты хочешь меня обидеть?
- Нет, но как-то захотелось навести порядок в свете взятого в библиотеке Олеши, который справедливо писал, что
тексты должны быть «одноприсестные» - для современных читателей и современного образа жизни.
*
- Ты умеешь засыпать?
- Что в этом хитрого! Это все умеют.
- Не все. А я умею. Хоть и не знаю, как это происходит.
- Никто не знает.
*
- Света Мебельная. Только вот граф не Крестовский, а Звенигородский... Так просто и понятно!
- Тогда что? – Матрена тоже Звенигородская?
- Ну, Матрена уже известная и неповторимая личность. Она может быть и так как есть.
- Дурдом!
*
- На самом деле никаких понедельников в природе не существует.
- И вторников?
- И вторников!
370

- И пятниц?
- И суббот с четвергов. У природы. Или у Г.Б. Есть жизнь звезд, галактик, миллиарды световых лет... А тут какието паршивые дни недели! Представляешь?
- Не представляю.
- Вот именно!
*
- Почему люди не остаются такими, как дети? Ясными, солнечными, любопытными... Почему они портятся от
времени?
- Что за наивные вопросы! Жизнь такая.
- Какая? Жизнь как жизнь. И почему она должна портить детей?
- Но ведь портит! Все люди портятся от жизни.
- Все равно странно!
- Ты лучше таких вопросов не задавай никому!
- Почему?
- Они пугают людей.
- И тебя?
- Мне можно.
*
- Подлости в этом мире легче живётся.
- Думаешь?
- «Слаб человек, мягка человеческая глина». Как еще человечество выживает! Удивительно! Может быть,
подлость, предательство, мерзость человеческая, зло – одним словом – противоречит каким-то неочевидным, но
действенным законам мироздания? Закон сохранения мира не позволяет злу брать верх. Несмотря ни на что.
- Все может быть.
- А ты не знаешь?
- Как тебе сказать...
*
- Я не обязан всем нравиться! Знаешь соответствующую поговорку про рубль?
- А может, это неправильное отношение к вопросу. Надо нравиться! Чтобы не портить картину мира в глазах
окружающих.
- Как это?
- Не портить самим собой. Таким несовершенным! Таким не нравящимся!
*
- Всё от нестрогости!
- Какой-такой нестрогости?
- От нестрогости жизни. Позволяют себе много!
- А тебе как хотелось?
- Да, никак! Я просто объясняю.
- И что? Если ввести радикальные строгости жизни, то можно помочь этому миру?
- Во-первых, не ввести, во-вторых, не поможет. Но мир несколько улучшится.
*
- Хочется окончательно расплакаться, чтобы...
- Чтобы что?
- Чтобы всё. Чтобы окончательно.
- Не получится.
- Что же, значит, жизнь должна и дальше оставаться такой несчастной?
- Спрашиваешь! У всех несчастна, а он спрашивает! Ты что, лучше других!
- Но как же тогда?
- Никак. Или ладно! Поплачь!
*
- Жизнь вконец опошлилась.
- Не выдумывай!
- А может быть, она такой и была всегда, но так не воспринималась.
- Тут - какой подход выбрать. Жизнь такая разнообразная! Кто на что обращает внимание.
- Наверное. Наверное, это кажущееся противоречие. Многогранность, многоуровневость жизни надо понимать и
принимать как есть.
- Ну вот! Сам все понимаешь!
- А если подобрать строгие формулы для описания этого психологического феномена – принятия, переработки
внутри человека этого разнообразия жизни?
- Зачем?
- На бытовом уровне все это совершенно понятно. Человек виртуозно, без запинки все это понимает, и это не
вызывает почти совсем никаких психологических трудностей. Духовное – это духовное, низкое – это низкое. Есть
главное, есть остальное.
- Ну вот! Чего ж еще!
- Да, конечно. Но знаешь... Бывает противно.
371

*
- Страховщики на Марата.
- Страхуют-то они от чего?
- Ну... От разного в жизни. От несчастных случаев...
- А от несчастной жизни?
*
- Изнутри человек вот такой.
- Не говори гадости!
- Такой, такой!
*
- Все хитрят.
- Не все!
- Ладно, не все. Это и удивительно!
*
- Главное в красоте женщины – это в старости не выглядеть идиоткой.
- Только выглядеть?
- Ну да, дурость идет изнутри. Зачем им только красота даётся!
- Куда она уходит? – вот вопрос. Эта ирония в глазах, блёстки ума, весёлости, понимания... Куда-то все это
бесследно пропадает.
- Будешь тут иронизировать, блестеть глазами, веселиться, когда видишь своё отражение!
- Ну, не так буквально!
- Бывают редкие исключения.
- Внутренние.
- И я о том же.
*
- Они идут рядом, держась за руки. И будут так идти... И если когда-нибудь кто-нибудь из них не обманет
другого...
- То что?
- Что? Вот Наталья Геннадьевна радуется, что муж возвращается домой с дачи после трёхдневного там
пребывания. Радуется и не может удержаться от того, чтобы не сообщить об этом своим коллегам по службе.
Простодушно. Просто так! Потому что у неё хорошее событие намечается. А ты еще спрашиваешь «что?»
*
- Жизнь превращается в кошмар.
- Так нельзя говорить.
- А как можно?
- Твоё восприятие жизни сместилось со временем в сторону мрачности. А жизнь – какая была, такая и есть.
- Ах, оставь ты меня со своими прописными истинами!
- Как хочешь.
*
- Как правильно: «картошка в мундирах» или «картошка в мундире».
- В мундире.
- Но много ведь картошек! Должно быть много и мундиров! Каждая в мундире.
- Спроси у дяди Вили!
*
- Им за сорок. И они уже полные и окончательные реалистки.
- Насчёт полноты... В фитнес, конечно, не ходят.
- Какой фитнес! Они с ночной смены идут!
- И курят!
- Откуда ты такой правильный взялся! Только ты не обижайся!
- Я не обижаюсь.
*
- Молодой человек. Совсем новенький человек. Густые черные волосы, гладкая кожа, острые глаза, упругая,
лёгкая поступь... Не курит, не сильно выпивает... Торопится на службу. Карьера не ждёт.
- И что прицепился!
*
- Непонятно, как можно экзистенциально врать, подличать!
- Это как – экзистенциально?
- Это значит - сознательно. Выбирая раз и навсегда сторону зла. Жить осознанно жизнью морального урода,
монстра... А как же дети, женщины, чувства! Не понять.
- Ты ещё вспомни про театр, музыку, сериалы!
- Я серьёзно! Сознательное зло! Знать, что делаешь злое, подлое, нечестное, мерзкое... И сознательно идти на
это! Находить себя в этом! Вот, что странно в людях.
- Это мне надо бы удивляться!
- А ты не удивляешься?
- Удивляюсь.
372

- Но не очень?
- Очень! Что, пристал!
*
- Очень уж они приземлённые!
- Они бы с тобой поспорили.
- Наверное.
- Может быть, так вообще нельзя говорить о людях. Так определённо и закончено. И пользуясь ярлыками.
- Но ведь есть совсем очевидные вещи! Интересы, образ жизни...
- И что? Все это недоказуемо. Человек не может быть ни полупустым, ни вообще пустым. Чем-то он себя
заполняет по полной.
*
- Неразгаданные тайны... Их преобладание в жизни людей... Поговорка о том, что все тайное становится явным,
врёт.
- Просто лень ими заниматься.
- Нет, тайны уходят вместе с людьми.
- Кому они нужны – эти тайны!
*
- Саксофонист входит в первый вагон. Его можно видеть каждое утро на 6-минутном поезде. Через пару станций
доберётся и до нас.
- Может быть, ему заранее дать денег? У меня как раз есть пятьдесят рублей в кошельке.
- Заранее нельзя! Он оскорбится как артист. Он не нищий. Он хочет не подаяние, а вознаграждение за своё
искусство, за творческий труд.
- Продать талант хочет?
- Вроде того.
*
- Бледное казахское лицо.
- Почему казахское? Просто восточное.
- Видишь, она вышла из магазинчика на Разъезжей, где торгуют казахскими продуктами.
- И совсем она не бледная.
*
- Большеглазая мышка, крашенная под блондинку.
- Может быть, она не крашенная!
- И не мышка?
- Только большеглазая. Глаза – это да. Глаза не теряются на лице.
- Ну, хоть в чем-то согласен!
- Это ты специально так.
- Как?
- Чтобы она тебя не касалась! Прошла и прошла. Тебе, будто, какое дело!
- Все ты знаешь!
*
- Нуждаются в помощи. Все. От пианино фирмы «Jul.Heinr.Zimmermann» до…
- Не надо только шутить!
- Почему же?
- Можно шутить над нуждающимся в помощи земным миром, над галактикой и даже вселенной, но нельзя быть
неосторожным с некоторыми вещами! Даже и без шуток, но с игрой ума, с лёгкостью равной в этом случае
легкомыслию, нельзя просто так говорить... О них. Нельзя болтать, словесничать!
- А что тогда?
- Можно только молитвенно думать.
*
- Когнитивный диссонанс. Случился.
- Что случилось?
- Ну, заскок, понимаешь!
- А-а-а!
- И всё потому, что ругался днём.
- Зачем?
- Нужно было. По работе. Я как поругаюсь, так что-нибудь не так бывает.
*
- Она ещё хочет цвести.
- Цвести и пахнуть?
- Только не надо! Без этого!
- Что я сказал!
- Просто цвести. Это видно по её пёрышкам, по раскраске лица...
- Ты так говоришь, будто речь идет об индейцах. Или попугаях.
- Не зли меня!
*
373

- Марья Ивановна с Иваном Никифоровичем так и прожили совместную жизнь в недовольстве друг другом.
- А ты бы что хотел? Драмы? Трагедии? Тогда ступай в сериал!
*
- Как всё гнусно на этом свете!
- Грустно?
- И то и другое: и гнусно и грустно! Ты прав.
*
- Надо молиться за этот мир!
- Поможет?
*
- Вот так мы и живём. Не принимая друг друга. Внутренне.
- Для наружного применения?
- Посмейся!
- Но ведь так и есть. Если внутренне друг друга не употреблять, что остаётся?
- Что?
- Для наружного применения!
*
- Не умею быть умным.
- Тут одного умения мало.
*
- Приснилось, что нашёл пачку денег.
- Недаром у тебя левая ладонь чесалась!
*
- Это такое брезгливое отношение к мерзостям жизни.
- И помогает?
*
- Надо спокойно ко всему относиться.
- Это к чему?
- Ну, хотя бы к рыбалке. Начиная с рыбалки.
- Начать и кончить.
*
- Можно ли всё обдумать окончательно?
- Что всё?
- Ну, всё-всё! Чтобы ни просвета не осталось в сплошной стене мыслей.
- А зачем? Что в результате?
- Не знаю... Чтобы было спокойней!
- Спокойней?
- Спокойней оттого, что там не останется ничего необдуманного.
- Нельзя!
- Совсем?
- Думаю, что нельзя. Не пробовал. Не знаю.
*
- Как принимать мир таким, каков он есть?
- А каков он есть?
- Таков. Со всем, что в нём есть хорошего и плохого.
- Так и принимай! Куда деваться!
- Принимать плохое?
- Что, трудно?
- Не понять, как это вообще возможно! Соглашаться со всем подряд?
- Нет, наверное.
- А как тогда?
- Кто ж тебе скажет! Терпи!
*
- Может ли человек в самом себе сменить птичку?
- Какую птичку?
- Жаворонка на сову. Или наоборот – сову на жаворонка?
*
- Пустое кафе. Мужчина у окна неподвижно смотрит на чашку кофе перед собой. Может быть, некоторым тоже
свойственно такое.
- Какое?
- Ну... Приходить вот так и сидеть. Будто в ожидании кого-то. Каких-то чудес от жизни.
*
- А нечего было обманывать её!
- Я!
- Ты!
374

- Это каким же образом?
- Заманил!
- Куда?
- Ну, значит, обманул в ожиданиях.
- Да, пожалуй, в чем-то обманул.
- Вот видишь!
- Но это же сплошь и рядом! Так жизнь устроена.
- Теперь будешь устройство жизни обвинять!
*
- Оглядываешься!
- И что?
- Так ведь не к лицу и не по летам!
- Это не я оглядываюсь.
- А кто?
- Это кто-то ещё совсем не такой старый внутри меня.
- Что он там делает?
- Живёт.
*
- Если бы можно было просто испариться!
- Что за разговоры!
- А что? Так иногда кажется просто! Когда глядишь на тёмное морозное небо.
- Звёзд не видно. Сплошная облачность.
- Что-то проглядывает. «И кажется такой нетрудной, белея в чаще изумрудной, дорога не скажу куда…» Только
вот...
- Что?
- Без всей этой лабуды! Промежуточной.
- Просто испариться. Торопишь события.
- Да. Ну, или... Если не торопить события, то что-то вроде той же «другой жизни» из НР.
- В книжку захотел!
*
- Ушастый старик.
- Я его знаю.
- Давно?
- С детства.
*
- Ему наверное нравится его жена.
- Она всем нравится.
- Что ты хочешь сказать?
- Ну, не всем, но многим.
*
- Пока ещё не поздно: «Господи, прости меня грешного!»
- А ещё не поздно?
*
- Хочется сказать что-то гадкое.
- А ты не говори!
- Не могу!
- Потерпи!
*
- Принципиальный пешеход – говоришь? Отгораживающие понятия. Выгораживающие.
- Ну, да.
- В некотором смысле – глупость. Неумение справляться с реальностью.
- Но надо же что-то делать с этим миром! Не твоим!
- Так беспомощно!
*
- Надеешься на чудо? Надеешься, надеешься!
- Надеешься на чудо, надеешься, надеешься…
*
- Эта улыбка уже не для тебя.
- А я доверчивый.
- И напрасно.
- Всё равно. Это выше моих сил.

375

Огороднику на заметку.
Теоретическое объяснение действия средства для борьбы с медведками.
Разноцветные зёрнышки, чем-то обработанные, сыплют в лунку при посадке семян огурцов или помидор.
- Медведка их употребляет. У неё начинается понос, она выходит на поверхность покакать. Тут их замечают
пролетающие птицы и съедают.
На кассе.
*
Кассирша из «Ашана»:
«Спасибо за понимание. Хоть вы и не поняли».
Виновник лёгкого нервозного недоразумения, случившегося на кассе, уже отошёл в сторону, и эта реплика
произнесена продавщицей спокойно и вполголоса только для неё самой. Для обозначения ситуации, вслед
ситуации.
*
Догадливость под вечер не работает. Тупится.
Поздно придуманный остроумный ответ продавщице гастронома.
Под вечер и остроумие запаздывает по фазе.

Шахматные скамейки.
*
Сеанс одновременной игры на одной доске. Такое бывает на шахматных скамейках.
*
«Лошадью ходи».
*
«Куда ты пошёл? Ах, ты туда пошёл!.. Ах, ты жулик!»
*
«Лёша, как это ты, дурак-дураком, а в шахматы хорошо играешь?»
*
«Шахматное»: «На всякую случку».
*
«В детстве надо было развиваться».
*
«Старогоршковость трижды усиленная», - термин «скамеечных» шахматистов.
*
«Я знал одного умного человека, он тоже плохо играл в шахматы».

Понятия.
- Для них еретик хуже грешника.
- Еретик – системный грешник.
- А если греховодник?
- Ну, это из другой оперы.
Фантазёры.
- Увидеть мир через, положим, двести миллиардов лет. Такое желание никакой джин, никакая золотая рыбка, тем
более щука, которая «по щучьему велению», выполнить не сможет. Вот где подрывается доверие к сказочным
персонажам! А хоть и не к сказочным! А и ко всем, кто в мире сказочно-мифологических условностей обладает
как бы всесильностью.
- А может быть, просто подождать нужно? Эти двести миллиардов. И чудес никаких не понадобится.
Смешно.
376

- Как тебя зовут?
- А вот так, - и он, сложив губы трубочкой, присвистнул.

*
Сказал пошлость. Как воздух испортил.
Молчание.
*
- Зачем что-то вообще говорить!
- Как это?
- Ты что-то скажешь, она – что-то в ответ.
- Молчать, что ли?
- Какой-то производите словесный, разговорный мусор!
- Ну, молчи, молчи!
*
- Опыт молчания. Чем меньше говоришь, чем меньше отвечаешь на реплики, пропускаешь реплики почти
самонасильно... тем спокойней себя потом чувствуешь. Разговоры что-то расшатывают в психике.
- Может быть, тебе уже пора? Того...
- Может.

«Несерьёзные разговоры».
*
«Соли насыпали. Вот так же и море не замерзает, деточка».
*
- Я не уверен в своей гениальности.
- Опять что ли?! Ты очень самокритичен. Нельзя же так!

Экология.
- Почему в канализацию нельзя лить горячую воду?
- Погибнут червячки, которые не станут комарами, которыми питаются лягушки, которыми питаются аисты. И
тогда уменьшится рождаемость.
- Старая клоунская привычка? Да?
- Ну, почему же! Примерно так и есть. Почти. Это, конечно неаппетитно, но что делать!

к4

Книжная полка. Имена.

Марк Аврелий
*
Добрался и до Марка Аврелия. А там и до Плиния Старшего, с Младшим заодно, недалеко.
«Как быстро все исчезает: сами тела в мире, память о них в вечности!»
Память в вечности. Точка, на прямой. Память, какая бы ни была. В вечности! Что с ней делать в вечности? Тянуть
по вечности хвост памяти? Память и вечность! Только людское: «Веч-на-я-а-а па-а-мя-а-а-ать!»
Пустые разговоры.
*
377

Не прост, не спокоен, импульсивен, страстен.

Акутагава Рюноскэ.
*
Схема. Нужна для того, чтобы сразу приступать к сути. Схемы есть у А.Р.: музеи, клубы, сидения, гости,
посещения чего-либо и т.д.. Схема – нечто, охватываемое одним взглядом, с ясной идеей, ощущаемое как целое,
то, что можно подержать в руках. А не тонуть в чем-то неопределённом.
*
Правильно угаданный А.Р. Что-то взрывное, на пределе, на взводе. Под оболочкой лихорадочного, уже немного
взвинченного спокойствия. Нетерпение гранаты. Жаждущей поскорее исполнить своё предназначение.
*
Автор «изнутри». Не знаешь, как он выглядит. Слышишь в темноте его голос. Вернее, видишь его глазами и
слышишь ниоткуда, или скорее, из себя его голос. Сидишь в нем, как в танке и смотришь в амбразуру. Все видно,
но как-то вынужденно - что покажут. Понимаешь его изнутри. Здесь нет деклараций, стремления кого-то в чем-то
убедить. Следование за мыслью, за взглядом, за интонацией, за отношением, за пристрастиями...
*
Законченность, жёсткость спрятанного под чем-то неопределённым, обычным и, вроде как даже, необязательным,
внешним. Новелла длится до тех пор, пока не почувствуется эта жёсткость. Иногда это проявляется в какойнибудь финальной фразе, в авторской оценке, сомнении, сетовании, предположении. Этого оказывается
достаточным, чтобы мгновенно изменить восприятие всего предыдущего текста.
*
Робость перед таинственным миром. Это скорее всего что-то национальное. Отношение к миру. Такое
отношение.
Охватывающее.
Предполагающее
безоговорочную
почтительность.
Без
европейской
самонадеянности. Мир таинственный, многослойный, непостижимый. Человек знает только кусочек этого
бесконечного мира. Знает все о временах года, о растениях и животных, которые его окружают, знает своё
ремесло, знает правила, по которым должны жить люди… Это человеческий мир. Но есть еще мир таинственных
сил, есть непознанные механизмы, движущие все в этом мире.
*
Герои Акутагавы, не стыдящиеся своего «литературного» сознания. Для нас эта литературность – признак того,
что автор далёк от реальной жизни, не знает её. А для японцев наверное это не так.

Ахмадулина.
*
Эту строчку она уже должна понимать по-другому. Строчки для красного словца. «О господи! твой худший
ученик...» «Ученик Г.Б?» «Онтологически неверно», - как сказал бы учёный сосед.
*
«...Пустить на волю локти и колени...» Это хорошо. Это описание весны всем понятными, простыми образами.
Это хорошо. Столько лет, и всё хорошо».
*
Письма Беллы.
Белла Ахмадулина - Борису Мессереру.
«Потом я вспомню, что была жива,
зима была, и падал снег, жара
стесняла сердце, влюблена была в кого? во что?
Был дом на Поварской
(теперь зовут иначе)... День-деньской,
ночь напролёт я влюблена была в кого? во что?
В тот дом на Поварской,
в пространство, что зовётся мастерской
художника.
378

Художника дела
влекли наружу, в стужу. Я ждала
его шагов. Смеркался день в окне.
Потом я вспомню, что казался мне
труд ожиданья целью бытия,
но и тогда соотносила я
насущность чудной нежности - с тоской
грядущею... А дом на Поварской с немыслимым и неизбежным днём,
когда я буду вспоминать о нем...»
Может быть, прежнее чтение Б.А. что-то внушило тогда, еще в 60-е, когда вырезались её портретики в подборках
стихов в «Юности». Что-то уже живёт с тех пор как что-то уже собственное, неотъемлемое.
У неё очень знакомый почерк. Угадывается психотип, к которому относишь и одну очень близкую подругу
молодости. Её зовут Алиса. Она к поэзии не имеет никакого отношения. Но она же, благодаря именно тому, что
её близко знаешь, помогает понять и Б.А.
Этот знаменитый слог Беллы... С придыханием. Теперь видишь, как он соответствует почерку.
Если бы не это факсимильное воспроизведение писем, не было бы и этого впечатления.
Пустяки писем. «Милому Боречке...»
*
Интонации с замахом, но... Замусоренное воплощение. Эта её знаменитая «витиеватость». И бессчётные
«случайные» слова...
*.
«Случилось так, что двадцати семи
лет от роду мне выпала отрада
жить в замкнутости дома и семьи,
расширенной прекрасным кругом сада.
Себя я предоставила добру,
с которым справедливая природа
следит за увяданием в бору
или решает участь огорода.
Мне нравилось забыть печаль и гнев,
не ведать мысли, не промолвить слова
и в детском неразумии дерев
терпеть заботу гения чужого.
Я стала вдруг здорова, как трава,
чиста душой, как прочие растенья,
не более умна, чем дерева,
не более жива, чем до рожденья.
Я улыбалась ночью в потолок,
в пустой пробел, где близко и приметно
белел во мраке очевидный бог,
имевший цель улыбки и привета.
Была так неизбежна благодать
и так близка большая ласка бога,
что прядь со лба - чтоб легче целовать я убирала и спала глубоко.
Как будто бы надолго, на века,
я углублялась в землю и деревья.
Никто не знал, как мука велика
за дверью моего уединенья».
379

Вдруг начинаешь придираться к тому, с чем прожил уже чуть ли ни полвека. То, что раньше умиляло, как любая
мелочь умиляет в любимой женщине, теперь кажется позой, чуть ли ни чем-то постмодернистским. Это когда
совершенно определённо знают всё о своём ремесле. Это знание, которое, конечно же, именно поэтическое. Оно
внедрено на уровне подсознания, сделалось чем-то неотделимым от внутреннего человека. И в случае Беллы
Ахатовны воспринимается как что-то женское, трогательное, миленькое...
*
Письма Беллы.
«При «Доме творчества» есть коровник – я проведала. На меня он произвёл тягостное впечатление. Но
растрогало, что коровы были ко мне доверительны, и всех их зовут почти так, как меня: дико, чужеземно. Все
мы здесь чужие, хоть и отечественного происхождения, и молоко и прочая днём по мере сил, им многие
питаются».
Алисина интонация, Алисины отношения с реальностью.
Они и внешне похожи.
Странно об этом думать. Соотносить людей с такими разными судьбами.
Бессловесная Алиса. Что она может о себе сказать! За неё будто говорит Белла.
«Воспоминание о Ялте»
«В тот день случился праздник на земле.
Для ликованья все ушли из дома,
оставив мне два фонаря во мгле
по сторонам глухого водоема.
Еще и тем был сон воды храним,
что, намертво рождён из алебастра,
над ним то ль нетопырь, то ль херувим
улыбкой слабоумной улыбался.
Мы были с ним недальняя родня среди насмешек и неодобренья
он нежно передразнивал меня
значеньем губ и тщетностью паренья.
Внизу, в порту, в ту пору и всегда,
неизлечимо и неугасимо
пульсировала бледная звезда,
чтоб звать суда и пропускать их мимо.
Любовью жёгся и любви учил
вид полночи. Я заново дивилась
неистовству, с которым на мужчин
и женщин человечество делилось.
И в час, когда луна во всей красе
так припекала, что зрачок слезился,
мне так хотелось быть живой, как все,
иль вовсе мертвой, как дитя из гипса.
В удобном сходстве с прочими людьми
не сводничать чернилам и бумаге,
а над великим пустяком любви
бесхитростно расплакаться в овраге.
Так я сидела - при звезде в окне,
при скорбной лампе, при цветке в стакане.
И безутешно ластилось ко мне
причастий шелестящих пресмыканье».
Алиса и Белла похожи во многом, кроме того, что Б.А. проявилась как либерастка.
Рассказ о недоразумении на почте, когда «тётка почты» что-то не хотела брать.
380

«Но я не расстроилась нисколько, только обратила внимание на ещё какую-то, неведомую мне подробность
советской жизни-бреда».
Сразу делает либерастско-диссидентский вывод. Советская власть виновата, что много дураков на свете.
«...я не смела спросить прохожих, как мне пройти к искомому месту (я помнила его некоторые приметы). Две
местные девушки, с брезгливым любопытством, оглядев меня, сжалились над юродивостью моею, указали мне
путь».
В точности Алиса. Слегка или не слегка юродивая. По-другому – «с прибабахом».
Может быть, во всем виноват тон её «лирического героя». Она под него подстраивается и в бытовой жизни.

Ахматова.
*
У неё есть «неконцертные» стихи. Открытый текст.
«De profundis… моё поколенье мало меду вкусило и вот…» «…интриги, чины, балет, текущий счёт, на ветхом
цоколе дворянская корона и ржавый ангелок сухие слезы льёт».
Пережила нищету, горе, страх за близких.
Переучилась для сов.жизни. Дворяночка. До немыслимой простоты всё упростила в своей жизни. Только поэзия,
только слова. Всё остальное неважно.
«Этот дождик, солнечный и редкий, мне утешенье и благая весть».
*
«И будто ответом на всякие глупости - Ахматова:
«Тянет свежестью с Москва-реки, в окнах теплятся огоньки…»
Какого еще надо?! Не своротила горы, не перевернула землю, не взорвала мир. Сказала только то, что можно
сказать об этом мире».
*
Как подтверждение того, что интонацией можно преодолеть этот мир. Ничего, кроме интонации. Какие-то
смысловые моменты, метафоры, красоты… - всё это неважно. Важна интонация, с которой, кажется, можно
пройти этот мир насквозь.
*
Сохранение своей поэтической сущности в обстоятельствах бытовой жизни. Это главное, может быть. Трудно
сказать, откуда к ней это пришло. Продукт ли это советской эпохи или она бы к этому и так пришла.
Да нет, без Советов не обошлось. Так жизнь далась. И жизнь дала…
Уроки классики. Авторские уроки. Только в этом. Хотя этому, конечно, не научиться.
*
Пишет о себе. Проводы земной жизни стихами. Как Мария Лухан - куплетами. Только о себе.
*
«... как по земле с котомкой ходит лихо...» Остался только этот вычищенный стихами образ поэтической души.
Телесное уже почти не принимается в расчёт. Чистое поэтическое слово.
*
У неё непостижимая, потрясающая уверенность в том, что и как она пишет. Не только в словах - это само собой,
а и в интонации! И в отношении к миру! Она уверена в правильности своего понимании этой жизни!
*
«И кажется такой нетрудной...» Вот, что у нее хорошо – это спокойное, добытое годами трудной жизни
понимание!
И, может быть, это не одни только слова.
Да и неважно, что это было для неё самой, – просто слова, поэтическо-стихотворный ход или реально нажитое.
Для читателя, с его верой в поэзию, – это выражение жизненной мудрости, которой нужно пытаться
соответствовать и в своей жизни.
*
«Звенела музыка в саду
Таким невыразимым горем.
Свежо и остро пахли морем
На блюде устрицы во льду.
Он мне сказал: "Я верный друг!"
И моего коснулся платья...
Как не похожи на объятья
381

Прикосновенья этих рук.
Так гладят кошек или птиц,
Так на наездниц смотрят стройных...
Лишь смех в глазах его спокойных
Под лёгким золотом ресниц.
А скорбных скрипок голоса
Поют за стелющимся дымом:
"Благослови же небеса Ты первый раз одна с любимым".
Ирония, лёгкая отстранённость. Именно кошки. Которая только сама и знает, что ей нужно.
Или не знает толком. Но ей известно, как это бывает с другими. И слова из этой сферы человеческой жизни она
знает: «любимый», «прикосновенья», «объятия».
Кошка. Изучает повадки хозяина. Или того, кто считает себя ее хозяином.
Это общеженское, не подозревающее, что оно общеженское.
Общеженское незнание.
Не литература, а психологический тест.
И это принимаешь спокойно.
«Лишь смех в глазах его спокойных».
Приучено спокойно. Понимаешь и принимаешь то, с кем имеешь дело.
«C`est la femme». Как «c`est la vie».
*
«И над цветущею черешней...» Сомненья взяли. Откуда в Комарово черешня! Если не Комарово, то что? Где этот
самый «воздух вешний», морской свершает перелет? Может и не Финский залив, а так – какое-то воспоминание о
чем-то другом!
Потом-таки вспомнились жалкие, кислые как бы «черешни», которыми однажды угостил знакомый дачевладелец.
Да, не придумано это для рифмы: «нездешней - черешней»! Все по правде. И в Комарово водится черешня.
Здесь всё своё – местное, со своим достоинством и традицией, и другого никто не желает. Не приучен. Не видел,
не пробовал, не подозревает, не принимает... Не без некоторой гордости.
*
«Анти-Ахматова».
Спокойно к этому относишься. Это не способно ничего изменить. У нее есть такие стихи, такие строчки, такие
слова! Всю ее переносишь именно в эти строки и в эти слова. Не замечая, не вдаваясь, не думая обо всем
остальном.
«Есть в близости людей...»
«Там есть прудок, такой прудок...»
«По земле с котомкой ходит лихо...»
«Многое еще наверно хочет...»
«И кажется такой нетрудной...»
«Подумаешь, тоже работа...»
Наверное, допускаешь, что всякого может быть намешано. Человеческое, самое разное, женское, что-то бытовое,
профессионально-писательское... Но за всем этим видишь и то главное, что есть в поэте – её авторскую
сверхпотребность в понимании, в переживании этого мира, то есть то, для чего и нужна словесность. Все это
можно видеть только в строчках, в словах. И дальше можно уже ничего не принимать в расчёт. Никакие
«малаховско-гузеевские» бабские разборки.
*
«А мальчик мне сказал, боясь,
Совсем взволнованно и тихо,
Что там живёт большой карась
И с ним большая карасиха».
Это изначальное, полудетское ощущение жизни.
Её стихи вспоминаешь с облегчением.
Может быть, никто не понял это облегчительное свойство ее поэзии.
Во всяком случай, совсем не так звучат стихи ОМ и МЦ.
И это такая немного игра. Чисто женская. И ее чудесная женская душа! Еще не запинанная, еще не измочаленная
не только литературной жизнью.
*
М. Ардов, «Улыбка и мурлыканье».
«У Ахматовой никогда не было и быть не могло никаких политических иллюзий. Она никогда не была «советским
писателем», она всегда была великим русским поэтом».
Так легко рассуждает. «Русские поэты» прожили эпоху, будто прошли через загаженное нечистотами, заражённое
чумой место в истории России. Пережили мрачные времена бессмысленного тоталитаризма, уцелели...
Достаточно ли того понимания, которое им даёт их принадлежность к поэтам, к русским поэтам?
382

Они воображают, что живут в вечности, вне разнообразия времён.
Как бы они себя понимали, не будь 1917 года? Пописывали, издавались, выступали в салонах... Упокаивались,
когда придёт их время, на литературных мостках Волковского кладбища...
Но 1917 год пришёл. И не позволил им пописывать как раньше. Время помешало им жить по-прежнему.
Они не приняли этого нового времени, мало приспособленного для их поэзии, для их образа жизни и мыслей.
Что поделать! Не только поэты, не только такие поэты, жили в России.
Поэты часто живут трудно.
Но вычёркивать советское время из истории России!
Это, по сути, была внутренняя эмиграция. Одни уехали в реальную эмиграцию, а они остались, не принимая этой
жизни в России нового времени.
То, что в 1991 году всё советское устройство жизни рухнуло, не означает, что эмигранты – и «наружные» и
«внутренние» - оказались правы в своём убеждении, что 1917 год – это бессмысленное зло, нечто, что надо
изъять из истории и забыть как страшный сон.
Выход? Отвлечься от чисто политических моментов в их поэзии? Пожалеть их? Принимать только то, что
действительно вне времени, что останется для будущего как русская поэзия?
Уже согласились с тем, что они не были «советскими» поэтами. Это определение накладывает определённые
политические требования, которым они не соответствовали.
Советское время – это еще и время соревнования систем. Ну, не захотели они участвовать в этом соревновании. И
они, рождённые в капитализме, не видели в нем большого зла и поэтому не сочувствовали социализму. Еще в те
времена, при их жизни, когда острота политической борьбы снизилась, к этому стали относиться
снисходительней.
Тем более сейчас.
При этом нельзя считать, что они с победителями – с этой либерастской кодлой ненавистников России.
По мере политизации общества их опять потащат на баррикады. С одной или с противоположной стороны.
Просто русскими поэтами им не дадут быть.
*
«Там есть прудок...»
Они в полноте этого мира находят себе такой уголок, куда можно забиться и там оставаться, сколько потребуется.
Это та последняя, тупиковая глухая комната в каком-нибудь подземном лабиринте. Может быть, это
единственное реальное убежище в этом мире, в этой невообразимой жизни, то место, где только и можно понастоящему прятаться, где можно чувствовать себя в безопасности. Все остальные убежища – совсем не то.
Это убежище по суть – в самом себе. Там никто искать не будет, а если и будет, то что там можно найти! В
потёмках. Чужой души.
Это, конечно, иллюзия. Иллюзия спрятанности. Как и все на свете, конечно, иллюзия. Но эта иллюзия наиболее
реальная и «отвечает требованиям безопасности».
*
«Налево беру и направо, и даже, без чувства вины, немного у жизни лукавой и все - у ночной тишины».
Тонкая поэтическая материя. Её еще не так просто добывать!
Есть такая песенка:
«Мой Лизочек так уж мал, так уж мал,
Что наткать себе холстины
Пауку из паутины
Заказал, заказал».
И не все поэты знают, что и как можно «подслушать у леса, у сосен молчальниц на вид...»
*
Запечатлела момент.
«Я говорю сейчас словами теми,
Что только раз рождаются в душе.
Жужжит пчела на белой хризантеме,
Так душно пахнет старое саше.
И комната, где окна слишком узки,
Хранит любовь и помнит старину,
А над кроватью надпись по-французски
Гласит: "Seigneur, ayez pitie de nous»*.
Ты сказки давней горестных заметок,
Душа моя, не тронь и не ищи...
Смотрю, блестящих севрских статуэток
Померкли глянцевитые плащи.
Последний луч, и жёлтый и тяжёлый,
Застыл в букете ярких георгин,
И как во сне я слышу звук виолы
И редкие аккорды клавесин».
383

А упоминание цветов усиливает впечатление непостижимой краткости всего происходящего. И мы не можем
удержать что-либо в этой жизни, как не можем уберечь от увядания цветы. Вот они еще в полной силе красоты,
свежести, радости полноценной жизни. А вот уже все это куда-то ушло.
*
«...морской свершивший перелёт...»
Поэтическая мысль обрывается чуть ли ни сразу. Ее нельзя протянуть до самых крайних пределов понимания
происходящего в поэтическом тексте. Поэтическая неопределённость принимается как данность – на полуощущении, на полумысли. В поэзии это допустимо. Еще и обижаться будут или презирать за дилетантский
подход, если усомнишься в чем-то.
«Здесь всё меня переживёт,
Всё, даже ветхие скворешни
И этот воздух, воздух вешний,
Морской свершивший перелёт...»
«Воздух вешний» - это понятно, но почему «свершивший перелет»? Что там на другом берегу Финского залива?
Вешняя страна? А в Комарово весны еще нет?
И это не «заметки крохобора», это попытка понимания поэтических процессов. Как появляется поэтический
текст? Как он воспринимается?
На Старой Деревне выйдешь из метро в ветреный день, ощутишь этот воздух в лицо с залива, так сразу и
вспоминаешь про этот морской перелёт.
*
«Поэма без героя».
«Кто, когда и зачем встречался,
Кто погиб, и кто жив остался,
И кто автор, и кто герой, И к чему нам сегодня эти
Рассуждения о поэте
И каких-то призраков рой?»
Все кружева словесности – оправдание, заговаривание вины, неумение заглушить укоры совести…
Н.Г. Это понимаешь почти сразу – из краткого биографического очерка. Куда от этого уйдёшь? Эта вина-невина…
«Когда в тебе пятно единое… Единое… Случайно завелось…» Почему-то уверен в этом. Ведь это так по-авторски
понятно, так реально, реальней самых реальных вещей.
Бедная она бедная. Такой стимул к авторской работе! Справедливый, впрочем. Каждый сам себе судьбу
выбирает. Даже не делая этого. И не думая об этом…
«Я зеркальным письмом пишу,
и другой мне дороги нету –
чудом я набрела на эту…».
Да, это документ! Откровенней и ясней не скажешь. В литературе. Это значит, что и нигде и никак.
И это не похоже на книгу, изданную в 77 году. Олухи! Это не игры, это не бирюльки!
*
«… и все у ночной тишины».
Неслучайность фразы. С большими авторами это так и бывает.
То, что не совсем понятно простым смертным.
Неслучайность. За ней следует несомненность.
*
«Трагический тенор эпохи». Может быть даже, просилось – «кенар». Но не стала так уж сильно насмешничать.
Но ей Блок с его романсовой театральной откровенностью не мог нравиться. Ей, конечно, ближе были
сдержанность и интеллектуальность ОМ. Он, как и она, не подставлялся излишней душевной вывороченностью.
Да у них этого и не было. Больше холода в душе, сдержанности, трезвости. Не позволяли себе и на миру и внутри
себя распускаться, как бывало с Блоком.
*
Кажется невероятным, что Ахматова, человек из других времён России, из других времён литературы, дожила до
середины 60-х, пережила целую эпоху после революции. Прошла через совсем не её времена.
*
«Звенела музыка в саду таким невыразимым горем...»
Надтреснутые с самого начала нежные чувства.
Она способна только на такое качество отношений. Никогда не расслабляется. Ни в стихах, ни в жизни.
Ни в понимании мира, ни в понимании самой себя.

384

Евгений Баратынский.
«Болящий дух врачует песнопенье.
Гармонии таинственная власть
Тяжёлое искупит заблужденье
И укротит бунтующую страсть.
Душа певца, согласно излитая,
Разрешена от всех своих скорбей;
И чистоту поэзия святая
И мир отдаст причастнице своей».
<1834>
Красиво! Ничего не скажешь. Но на практике всё это раздельные вещи – «болящий дух» и словесность в виде
«песнопенья».
Бывает, никакие средства не помогают.
Хотя иногда кажется, что именно песнопенье помогло. Но кто его знает. Так в болезни пользуются разными
средствами и выделить из них именно то, которое дало спасительный эффект, затруднительно.
С «болящим духом» скорее всего дело в неких самоизлечивающих свойствах того же духа. Здесь что-то
цикличное. Проходит время, необходимое для проделывания какой-то внутренней душевной работы, и душа
возрождается. И кажется, что без всякой причины. Такое свойство человеческой души. Она не может быть
постоянно угнетена и неизменно стремится к обновлению.
Это потом к этому процессу самовосстановления души авторы привязывают песнопения. Внутреннее песнопение
возрождённой души резонирует с какими-то внешними источниками песнопений. И пожалуйста:
«Гармонии таинственная власть
Тяжёлое искупит заблужденье
И укротит бунтующую страсть.
Душа певца, согласно излитая,..»

Белый.
*
Сатирический пасьянс. «Серебряный голубь». Вот и не угадать время по «Серебряному голубю». Каково оно
было? Не угадать. Как по лубку. Не угадать, как по карнавальной маске не угадать выражение лица. И не потому,
что мало примет времени. Может быть, и не мало. Несовпадение тех, девятьсот девятого года, ощущений автора
и наших нынешних, всезнающих представлений о времени. В нем, кажется, должно было уже всё быть. То, что
вышло на свет Божий в семнадцатом. Где оно всё? Где оно всё было? Олитературенный мир. Лубок. Трактирная
вывеска. Как они себя понимали? Вопрос без ответа.
*
«Сатирик». А раньше представлялся каким-то философствующим лириком или лирическим философом.
Теософом. А ему, оказывается, больше нравилось быть сатириком. Вторым Гоголем. Чтобы о нём говорили, что
он вырос из гоголевской шинели. Из той, надетой скульптором на печально повесившего нос Гоголя,
длиннополой шинели.
*
«Петербург». Кажется, что мысль вот-вот поскользнётся на этом паркете.

Битов.
*
Странное чтение. Сатира? Вязнешь в тексте. Бормотание его – это стиль, а не то, что казалось раньше, - не
небрежность, не пренебрежение, не лень и т.п. Он такой от природы. Творит свою многовариантную реальность.
*
Тяжеломыслие. Напряжённое, уязвлённое… Какая-то скрюченность текста. Слова будто выдавливаются с
превеликим трудом.
Он, кажется, хочет поведать какую-то страшную тайну, мнётся, копается в мусоре слов, бормочет что-то и ничего
толком не говорит. То ли не помнит, что это за тайна, то ли она не страшная и ему уже как-то неловко за неё.
Нагнетание значительности. Изломанная, будто бы не с проста, форма изложения. Церемонные раскланивания с
читателем, объяснения чего-то, что не вызывает никаких вопросов и не требует непременных объяснений.
При этом встречаются куски текста будто бы от души. Умные и интересные мысли. Открытый текст.
385

*
С каким трудом, должно быть, даются ему очередные писания. Ничего ведь нет, кроме этих невнятных
воспоминаний о 60-х, 70-х...
Хотя так и должно быть – только «невнятные воспоминания»! Но уж больно натужно у него все, самому себе не
интересно… Но надо писать. Профессия обязывает.
*
Заметка в Интернет-новостях: «3 декабря 2018 г. умер Андрей Битов выдающийся русский писатель».
Много важности в нем было, конечно, но он хоть что-то из себя представлял.
Впрочем, впечатления от него – более чем десятилетней давности.
А получать новые впечатления в наше время от таких авторов всегда опасаешься. Боишься в высказываниях на
разные темы, даже самые нейтральные, напороться на либерастскую пургу.
Ну вот, он и отошёл в мир иной.

Блок.
*
«...и мнёт ковыль...» Сознание автора парит в четверти метра над землёй, а не ступает. Лёгкая поступь.
Неосновательная. Не мнущая ковыль. Образы лёгкие, растворяющиеся как туман при попытках их схватить и
«привести в стойло» здравомыслия, ясности, ощутимости. Может быть поэтам другими быть нельзя?
*
«Не пропадёшь, не сгинешь ты, и лишь забота затуманит твои прекрасные черты...»
Что это? Вера такая? Или точное знание? Знание, основанное на понимании этого географического места, этих
людей, порождённых этой географией, выросших в ней?
Или это просто поэтическое прекраснодушие?
Ну, не сболтнул же он это от минутного воодушевления!
*
«Протекли за годами года,
И слепому и глупому мне
Лишь сегодня приснилось во сне,
Что она не любила меня никогда...
Только встречным случайным я был,
Только встречным я был на пути,
Но остыл тот младенческий пыл,
И она мне сказала: прости.
А душа моя — той же любовью полна,
И минуты с другими отравлены мне,
Та же дума — и песня одна
Мне звучала сегодня во сне...»
Это напоминает заготовки для красивого оформления чувств. Темплеты.
Эстрадная песня – из той же породы.
Исследование новых понятий. Осваивание. Подбор точных слов.
Это и лаборатория по исследованию проявлений подлинных чувств и подборка красивых фраз для выражения
чувств или чего-то подобного в реальном человеке.
Конечно же, все это больше словесное творчество, чем реальность.
*
«Вдруг под ветром взлетел опадающий лист...»
Взахлёб спешит поэтически высказаться. Даже в ущерб обычному словоупотреблению. С небрежным
выражением смысла. Но всем, конечно, понятно. Ему хочется. И так сказалось. Чем это берет? Не можешь
сформулировать. Может быть, интонацией. Этим накатом поэтических картин.
Страдаешь от несовершенства чужих стихов.
Нужно строчки считать. Безупречные. Как ОМ считал. Построчно ценить поэтов.

386

Бродский.
*
Он отмахивается от впечатлений, от их многообразия. Как и всякий человек. Как и всякий поэт. Как и всякий
большой поэт, в конце концов. Даже поэт со знаком нобелевского качества. Отмахивается статьями, усталыми
упоминаниями одного, другого, третьего. Отмахивается, чтобы не быть подавленному этим многообразием, этим
кишением реальности. Это так понятно. В мире тщеславных людей. Многообразие мира, событий, книг, городов,
архитектурных памятников, людей...
*
Вот уж кто абсолютно не принимал участия в действительности! Умение не видеть, не знать, не помнить, не
отвлекаться.
Умение жить только в мире поэзии. Даже не в мире литературы – мир литературы это уже слишком широко,
непредсказуемо, перемешано с грязью и вонью реальности.
Читаешь больше для того, чтобы уловить, прочувствовать (понять это нельзя) это его умение жить и работать в
состоянии вненаходимости, отрешённости, непричастности.
Власти им брезговали. Он до сих пор вызывает брезгливое чувство. Богоизбранный пасынок. В мире и там, где
родился. Он уплыл мимо всех и от всех. У него брали интервью на ходу. Маленькая Богоизбранная лодочка с
косым парусом.
«А они океанские лайнеры?» Вроде того.
*
«Вообразить себя поэтом». Не стихотворцем, не версификатором, а поэтом по состоянию души, образу мыслей и
жизни. То, что высокомерно не допускал И.Бр.
Как он в своей ревности стремился поотцеплять всяких недостойных, уцепившихся за борта поэтической лодки.
В которой было место, может быть, только для него и ещё для двух-трех.
Произвол, несправедливость, поэтическая вольность...
И все же: правота именно поэзии. Может быть, И.Бр. отвращался от беллетристической болтливости и ни от чего
больше?
*
Проповедь не поэзие-центризма, а стихо-центризма. Упор на язык, на звуки, на рифму, на концентрацию,
словесную экономию и пр. «...любая реальность стремится к состоянию стихотворения - хотя бы ради экономии».
«...конденсированный вариант реальности».
*
Проза поэтов. Хоть Бродский, хоть Б.П. Избыток подробностей. Будто в подсознании у них – доказать наглядным
примером, что поэзия более экономный вид писаний. «Вот видите, сколько слов затрачено, а стихами все было
бы проще».
*
Эстафета спокойствия и достоинства, восходящая к Ахматовой.
«Примерно этому — а не навыкам стихосложения — мы у неё и учились».
Умение входить в такое состояние, в такое отношение и находиться в нем – может быть, самое драгоценное. Во
все века.
Удобно из этого состояния задавать вопросы. Самому себе, ГБ…
Понимание того, что спешить и стараться бесполезно и бессмысленно.
*
Стихотворение «Сретенье», написанное незадолго до высылки.
Сретенье
Анне Ахматовой
Когда Она в церковь впервые внесла
Дитя, находились внутри из числа
людей, находившихся там постоянно,
Святой Симеон и пророчица Анна.
И старец воспринял Младенца из рук
Марии; и три человека вокруг
Младенца стояли, как зыбкая рама,
в то утро, затеряны в сумраке Храма.
Тот Храм обступал их, как замерший лес.
От взглядов людей и от взоров небес
вершины скрывали, сумев распластаться,
в то утро Марию, пророчицу, старца.
И только на темя случайным лучом
свет падал Младенцу; но Он ни о чем
не ведал ещё и посапывал сонно,
387

покоясь на крепких руках Симеона.
А было поведано старцу сему
о том, что увидит он смертную тьму
не прежде, чем Сына увидит Господня.
Свершилось. И старец промолвил:
“Сегодня,
реченное некогда слово храня,
Ты с миром, Господь, отпускаешь меня,
затем что глаза мои видели это
дитя: Он - Твое продолженье и света
источник для идолов чтящих племен,
и слава Израиля в Нем”. - Симеон
умолкнул. Их всех тишина обступила.
Лишь эхо тех слов, задевая стропила,
кружилось какое-то время спустя
над их головами, слегка шелестя
под сводами Храма, как некая птица,
что в силах взлететь, но не в силах
спуститься.
И странно им было. Была тишина
не менее странной, чем речь. Смущена
Мария молчала. “Слова-то какие...”
И старец сказал, повернувшись к Марии:
“В лежащем сейчас на раменах Твоих
паденье одних, возвышенье других,
предмет пререканий и повод к раздорам.
И тем же оружьем, Мария, которым
терзаема плоть Его будет, Твоя
душа будет ранена. Рана сия
даст видеть Тебе, что сокрыто глубоко
в сердцах человеков, как некое око”.
Он кончил и двинулся к выходу. Вслед
Мария, сутулясь, и тяжестью лет
согбенная Анна безмолвно глядели.
Он шел, уменьшаясь в значенье и теле
для двух этих женщин под сенью колонн.
Почти подгоняем их взглядами, он
шагал по застывшему Храму пустому
к белевшему смутно дверному проёму.
И поступь была стариковская тверда.
Лишь голос пророчицы сзади когда
раздался, он шаг придержал свой немного:
но там не его окликали, а Бога
пророчица славить уже начала.
И дверь приближалась. Одежд и чела
уж ветер коснулся, и в уши упрямо
врывался шум жизни за стенами Храма.
Он шёл умирать. И не в уличный гул
он, дверь отворивши руками, шагнул,
но в глухонемые владения смерти.
Он шёл по пространству, лишённому тверди,
он слышал, что время утратило звук.
388

И образ Младенца с сияньем вокруг
пушистого темени смертной тропою
душа Симеона несла пред собою,
как некий светильник, в ту чёрную тьму,
в которой дотоле ещё никому
дорогу себе озарять не случалось.
Светильник светил, и тропа расширялась.
Удивляешься не теме стихотворения, а именно тому, что это последнее стихотворение, написанное в России.
Человека высылают, у него по тем временам фундаментальные изменения в жизни.
Раньше уезжали навсегда. Он и уехал навсегда.
А Бродский пишет стих на библейскую тему!
Это должно бы быть главным сожалением авторов, которым не дано в этом мире понимать такие вещи.
Не какая-то там примитивная завись к «священному дару», к «бессмертному гению», а именно к этой
способности жить только своими авторскими, поэтическими задачами, держать их постоянно на рабочем столе
при всех обстоятельствах.
Есть вообще совершенно бытовые вещи.
Есть абсолютно советские папа и мама, для которых отъезд Ёси – главное и неизлечимое уже горе их жизни.
И есть авторская, поэтическая работа, которая идёт своим чередом поверх повседневности разного качества и
значения.
Реальность или мешает или способствует поискам ответов на вопросы, которые сам автор ставит себе в этом
мире.
И вот это о том же:
«В 1964 году ... я попал за решётку... В третий, по-моему раз. И меня повезли на север со сроком пять лет и так
далее, так далее, так далее. И я к тому времени уже писал стихи и в общем... стихи для меня... и в общем
чувствовал себя лучше всех и вся. По крайней мере порядком выше всех и вся. И оказался... Я помню купе...»
*
Попробовать читать Бродского не как стихи. Преодолеть внутреннюю раскачку. Удастся ли!
«Жизнь начинается заново именно так — с картин изверженья вулкана, шлюпки, попавшей в бурю. С
порождённого ими чувства, что ты один смотришь на катастрофу. С чувства, что ты в любую минуту готов
отвернуться, увидеть диван, цветы в жёлтой китайской вазе рядом с остывшим кофе. Их кричащие краски, их
увядшие рты тоже предупреждают, впрочем, о катастрофе».
Неприятно вдруг от ритма. И от клацанья - в замок соединённых рифмой строк. Будто друг к другу
приговорённых. Будто у домашних птиц по-одинаковому вырван кусок хвоста, чтобы хозяева их узнавали по
этой особой примете.
Курятник мыслей может существовать и без этого мучительства.
«Каждая вещь уязвима. Самая мысль, увы, о ней легко забывается. Вещи вообще холопы мысли. Отсюда их
формы, взятые из головы, их привязанность к месту, качества Пенелопы, то есть потребность в будущем.
Утром кричит петух. В новой жизни, в гостинице, ты, выходя из ванной, кутаясь в простыню, выглядишь как
пастух четвероногой мебели, железной и деревянной».
*
«Джаз предместий приветствует нас,
слышишь трубы предместий,
золотой диксиленд
в черных кепках прекрасный, прелестный,
не душа и не плоть -чья-то тень над родным патефоном,
словно платье твоё вдруг подброшено вверх саксофоном».
Автор не уточняет кого «нас», и платье просто «твое».
Он входит в это поэтическое пространство. Со своими обитателями, своим пейзажем, шумами, запахами, со
своими поэтическими законами цвето-звуковосприятия. Входит вместе с кем-то. Вместе с каким-то лирическим
героем. Не называемым. И отвлекается от внешнего мира.
Мы точно знаем, что нам показывают. Внутреннее кино. Авторское. Никакой реальности. Есть только
приблизительная и условная связь внутреннего поэтического мира с миром реальным – с этим «парадизом
мастерских и аркадией фабрик».
*
1962 год.
«Добрый день. Ну и встреча у нас.
До чего ты бесплотна:
389

рядом новый закат
гонит вдаль огневые полотна.
До чего ты бедна. Столько лет,
а промчались напрасно.
Добрый день, моя юность. Боже мой, до чего ты прекрасна».
И те уроды посадили его за тунеядство!
Отчётливо ощущается вековой гул русской поэзии на глубину, по крайней мере, ста пятидесяти лет. Тут и
Пушкин, и Блок, и Ахматова...
*
«Рыжему-таки сделали биографию», - можно так зло сказать.
Ему не дали побыть самим собой, сделать – если бы он это захотел - себе биографию самостоятельно. Тянули,
толкали…
Но и тут не сказать, куда тянули и толкали, нужно ли это ему было? Пожалуй, что и не нужно. Хороший парень
был и без того. Рыжий такой.
*
«В деревне Бог живёт не по углам, как думают насмешники, а всюду...»
Важно осторожно пробираться по мыслям и словам...
Хотя какая там осторожность! Не уберечься от глупости, от непонимания, запала опрометчивости...
А у И. Бр. все получается. На удивленье. Такое качество понимания!
Он будто один такой на всю ту эпоху.
Это не детский лепет площадных шестидесятников. Которые по жизни были заняты обслуживанием населения.
При всех их «достижениях»!
У И. Бр. совсем другие интонации, другой взгляд на мир, на самого себя, другой уровень понимания... Он не
культработник.
*
Он это серьёзно!
«В деревне Бог живёт не по углам,
как думают насмешники, а всюду...»
Это скольжение, проскальзывание в сущностные вещи. Вместе со словами, вслед за словами. У поэзии такая
способность. Не объясняя все до винтиков, не раскладывая по полочкам. А сразу – и уже где-то очень близко.
*
Он сторонний наблюдатель. Смотрит на все со стороны. И как атеист, и как городской житель, и как интеллигент,
и как иудей.
Это их Бог – русский, деревенский, мало имеющий к нему к простому «очевидцу», случайному здесь прямого
отношения.
Его не принимают в эту компанию. У них свои дела.
Он такой же наблюдатель, как и сам Бог. Все это видит вместе с Ним.
Из-за его плеча.
*
«В деревне Бог живёт не по углам…»
Деревенское, будто неспешное, упорядоченное, кажется на века, существование в этом глухом деревенском углу.
Бог и человек… Кажется, и того, и другого сослали сюда из шумных, бестолковых городов. Чтобы они в тишине
поразмышляли над мироустройством.
Бродский создаёт такую словесную конструкцию, в которую вписан человек и Бог, и которая в немногих словах
позволяет представить их сосуществование в этом смиренном месте.
Не можешь не думать о том, что в словах всё дело. Будто только благодаря им мир таков, каким он начинает
видеться за этими словами.
И предоставленная для понимания реальность трактуется Бродским прямо набело, без предварительной
подготовки и теоретических выкладок.
В этом будто бы незамысловатом, из случайных наблюдений наброске на материале жизни северной деревни
угадано что-то существенное, неизменное, не по прихоти, а вынужденное. И чуть ли ни до второго пришествия.
Почти предельно упрощённое существование. Только самое необходимое для выживания.
Тоже, наверное, чтобы можно было не отвлекаясь думать об этом суровом земном мире.
Почему он так неласков к человеку?
*
Бродский понимает важные вещи. Это редко встречаешь.
А в чём-то он капризный литератор – злой, равнодушный к чужому, не относящемуся к его литературной вере.
Эта молодая, чисто спортивная злость, задор, безжалостность сохранились в нём до самого конца. Он так и не
понял, как это бессмысленно.
*
И.Бродский сделал, что мог, при своём таланте, в своём положении. Это самое ценное в нём. Он не свернул в
«стихотворность». Остался верен поэзии, поиску своего пути, независимости. Чего же ещё! Всё хорошо.
Может быть, это в нём от Ахматовой. Или они просто совпали.
*
Готовая фабула.
390

Бродский. «Любовь»
Я дважды пробуждался этой ночью
и брёл к окну, и фонари в окне,
обрывок фразы, сказанной во сне,
сводя на нет, подобно многоточью,
не приносили утешенья мне.
Ты снилась мне беременной, и вот,
проживши столько лет с тобой в разлуке,
я чувствовал вину свою, и руки,
ощупывая с радостью живот,
на практике нашаривали брюки
и выключатель. И, бредя к окну,
я знал, что оставлял тебя одну
там, в темноте, во сне, где терпеливо
ждала ты, и не ставила в вину,
когда я возвращался, перерыва
умышленного. Ибо в темноте —
там длится то, что сорвалось при свете.
Мы там женаты, венчаны, мы те
двуспинные чудовища, и дети
лишь оправданье нашей наготе.
В какую-нибудь будущую ночь
ты вновь придёшь усталая, худая,
и я увижу сына или дочь,
ещё никак не названных, — тогда я
не дёрнусь к выключателю и прочь
руки не протяну уже, не вправе
оставить вас в том царствии теней,
безмолвных, перед изгородью дней,
впадающих в зависимость от яви,
с моей недосягаемостью в ней.
Февраль 1971.
Действительно, гигант. Совсем не похож на совписовских авторов. Он на все времена.
Его стихи трудно наверное учить наизусть. Может быть, и не надо. Стихи ему нужны именно для того, чтобы
сжимать в самый минимум осмысленный поэтический текст. Это была его фишка – преимущества стихов над
прозой. Стихи со своей условностью больше подходят для компактного, концентрированного выражения смысла.
Позавидуешь. Многие и в прозе пробуют так-то. Некоторые даже нарочито «поэтизируют» прозу, делают её
похожей на стихи с помощью отбрасывания как бы лишнего для понимания, оставляя только что-то для
пунктирно угадываемого смысла.
*
Интересно, у Бродского были комплексы по поводу его Нобелевской премии? Дана она за литературные
достижения или просто для того, чтобы досадить Советскому Союзу?
Может, конечно, быть, что он был настолько уверен в себе, в своём непреходящем значении, что и тени каких-то
сомнений не возникали в нём. Гений! – и всё тут!
Но скорее всего он решал гораздо более существенные и важные задачи в своей авторской жизни. Думается, что
он вообще игнорировал эту проблематику. Перед ним стояли такие увлекательные, тысячелетиями не решаемые
человечеством задачи, что отвлекаться на такие пустяки, как самоупоение по случаю какой-то там премии, было
ему совершенно неинтересно.
Из нобелевской лекции:
«Поэт, повторяю, есть средство существования языка. Пишущий стихотворение, однако, пишет его не
потому, что он рассчитывает на посмертную славу, хотя часто и надеется, что стихотворение его
переживет, пусть ненадолго. Пишущий стихотворение пишет его потому, что язык ему подсказывает или
попросту диктует следующую строчку. Начиная стихотворение, поэт, как правило, не знает, чем оно кончится,
и порой оказывается очень удивлён тем, что получилось, ибо часто получается лучше, чем он предполагал,
часто мысль заходит дальше, чем он рассчитывал. Это и есть тот момент, когда будущее языка вмешивается
в настоящее...»
391

Это только одна из интереснейших тем для размышлений об авторской работе.
Большие авторы всегда - в лихорадке поиска. Авторская работа и просто человеческая жизнь подкидывает
столько труднейших вопросов, что жизни, как правило, не хватает для ответов на них.
*
Всегда казалось, что он вне процесса. Один на один с Богом, Космосом, Великой Пустотой, Вечностью…
Он, конечно, ткёт свою ткань по известным технологиям, но это и всё его заимствование.
Непереносимость стихотворных текстов. Обман и самообман. Ничего не поделать. Что-то лишнее, ненужно
возведённое, наряженное, суетное, деланное… Земное – в конце концов!
*
Бродские стихи. Попытки понимания.
Этому явлению в авторских занятиях ещё не находилось и не искалось объяснение или хоть какой-то
комментарий. Что это? Каким ветром надуло? Некая стихия. Стихия стихов! Ниоткуда. Но как-то это уже
узнавалось и понималось именно как стихи.
Примерно то же самое бывает с нежными чувствами. Откуда-то всё это знается! В точных определениях.
Это любовь, а это стихи. Ни с чем и ни с кем не сообразуясь. Рождение и того и другого будто из ничего.
Поверишь в реинкарнацию.

Булгаков.
*
«М. и М.» – нечто дырявое, как кружево. Кажется, что вот дыры чем-то заполнятся и будет вещь.
*
Любимый автор «технической» интеллигенции.
*
«Свежесть осетрины», печатание-непечатание, критик Латунский, даже «квартирный вопрос», который, как
известно, для некоторых - «самый важный в жизни»… Не слишком ли все это несущественно!
*
Гофман, Булгаков… Упрощение авторской задачи. Открытым текстом - о тайном, об оборотной стороне
человеческого мира.
Трансцендентное, выведенное в быт. Оттого так странны его герои, его книги.
*
«Бег» – фреска по замыслу. Поэтому – размытость, контурность, приблизительность.
*
«Мастер…» Нельзя расстараться и написать один гениальный роман. Трудно представить реального автора в
ситуации, обрисованной М.Б. Чехова, к примеру, Льва Николаевича…
Нормальная профессиональная жизнь. Без надрыва и истерик. Со своими, конечно, трудностями… Но не так же,
чтобы убиваться из-за своего романного опуса!
*
М.Б. Чистая условность. И «Иван Васильевич», и «Собачье сердце», и «Роковые яйца», и «Мастер...»
Всё просто. Игра в литературу.
Даже нет видимого намерения что-то изобразить «под реальность».
Может быть, здесь та же история, что была с живописью после изобретения фотографии. Сразу появились
импрессионисты и пр., для которых фотографическая точность изображения реальности перестала быть
художественной задачей.
Литература до этого дошла несколько позже.
Перестали гнаться за фотографически точным изображением реальности.
Но в литературе это и по-другому всё. Прямых, буквальных аналогий с живописью тут быть не может.
И всё же есть очевидные вещи. Наряду с продолжением линии, условно говоря, Л.Н. начинается что-то совсем
другое.
У М.Б. в почёте были Гоголь, Гофман. Может быть, это они помогли М.Б. решиться на его фантастику.
Показали, так сказать, дорогу.
*
«М. и М.» Чувствуется какая-то недоработка. Может быть, времени не хватило. Торопился. И от этого
впечатление мелкости, суеты. Какие там квартиры, ГПУ, валюта, осетрина! Печатание – не печатание! Связал всё
это с вечностью. Будто ГБ больше делать нечего, как заниматься этой человеческой ерундой.
*
ТВ-фильм. «Михаил Булгаков. Биография. Роман с тайной».
Столько глупостей наговорено! Несчастная судьба, страдания и пр. Что может быть несчастного в авторской
жизни! В принципе! Какие жалкие глупости! «Трагедия одуванчиков, которых никто не сдувает!»
392

М. Чудакова с её ненавистью к Советам, какие-то мелкие глупости либерастского толка в высказываниях других
участников, глупые поползновения мистифицировать биографию М.Б., много просто балабольства по поводу и
без повода.
Их послушать, так М.Б. считал, что в России поселился дьявол с приходом Советской власти. Если уж на то
пошло, то можно говорить о том, что все эти годы были годами изгнания дьявола из людей, их лечение.
Как у Пякина: переделка людей под человеческий строй психики из дьявольского.
И в какой-то мере это удалось. В войне победили люди именно такого склада психики. Что бы ни говорила всякая
либератрасня. Вроде М. Чудаковой.
И вообще... Старая пестня: «мозг нации» много о себе понимает. Как всегда, во все времена. Исстрадались,
бедные, от злокозненного Сталина. А страну им не жаль! Пониманьице у них, даже у больших имён, утлое.
И ничего в этом смысле не меняется.
*
М.Б. и есть то запретное средство, которым соблазняют праздных людей. Средство, которое никого не может
излечить.
*
Пилат, Воланд... Смешно, когда из этого делают литературоведческие выкройки и по ним шьют что-то
претендующее на наукообразие.

Бунин.
*
Начало «Жизни Арсеньева». «Всё и все, кого любим мы, есть наша мука, - чего стоит один этот страх потери
любимого!» Зачем он пишет это? Не утерпел?
Душа. Она, в самом деле, живёт в любви. Это её среда обитания.
Без любви душа никуда не исчезает. Она остаётся. Но её не чувствуешь. Она не болит. Она ничем себя не
проявляет. Будто и нет души.
Орган любви. Настоящий. А не то, что в обиходной анекдотической действительности имеют в виду в подобных
случаях.
*
И.Б. вёл нищенский - от одного почти случайного заработка к другому – авторский образ жизни. Стихи продавал
построчно, выступал на вечерах за гонорары, что-то то тут, то там издавал. Ничего не изменилось. И нынче все
так же: случайные заработки, подёнщина, вечера, семинары с кормёжкой, спонсоры и меценаты, к которым надо
идти на поклон.
*
От И.Б. ощущение, ассоциирующееся со словом «железный». У него не письмо, а чугунное литье, так все прочно
и закономерно.
Мир И.Б. «Отбор» в этот мир. Не все темы годятся для «чугунного литья». Не всё годится для его «чугуннолитейной» прозы.
*
«Чистый понедельник». И.Б. в 44 году. Воспоминания или выдумки, полуреалистические,
полунафантазированные. Воссоздание давно исчезнувшего, бесконечно далёкого мира. И той его сердцевины,
той главной движущей силы невыразимой притягательности - атмосферы отношений мужчины и женщины. Всё
это утрачивается с годами, стирается временем. А может быть, этого никогда и не было. Но вот под пером автора
– родилось. И в этом мире можно пожить. Он всегда воспроизводим. Снял книгу с полки и всё.
*
Бунинское «прозябание» в уездном сонном городишке. Его герои были лишены и того призрачного,
привнесённого, внушённого школой и институтом советских времён ощущения нужности производству,
социалистическому отечеству…
*
«Без роду-племени», 1897 г. Попахивает «Нивой», но хорошо. Властно, свежо, сильно. Наивно. И всем ветрам
открыто. И грустно. Кажется, что та жизнь все так же шумит где-то там на глубине 1897 года.
*
«Это как зажечь еще один костерок в бескрайней ночной степи: в наивном желании осветить мир».
Если бы прочёл такое у кого-нибудь, то оставался бы равнодушным к этой мысли до тех пор, пока не вспомнил
бы небольшую в алом шероховатом переплёте книгу И.Б. «Любовь», где собраны рассказы о любви, начиная с
первых и кончая самыми последними, может быть, датируемыми сорок пятым, сорок третьим годами.
Что можно сказать? Эволюция. Это естественно. Но что-то еще?
Чтение всего этого – такое же безнадёжное, по сути, дело, как было когда-то и их написание.
Легкие, схематичные, графичные, может быть, в какой-то степени карикатурные, однотонные последние
рассказы. И полновесно живописные, мрачноватого колорита – дореволюционные. Последние – занимательнее,
острее, тоньше. Ранние больше оставляют памяти. Где-то в середине – лучшее.
393

*
«Жизнь Арсеньева» Все в прошлом. Промытая, вроде бы та же бунинская живопись. Промытая – она понимается
лучше. Лирик. Арсеньев. Поэт уездного городка, летних пыльных улочек с одноэтажными домами с открытыми
окнами, полусонной жизнью, праздностью, бродяжничеством, созерцанием какой-то обалдевшей, взморенной
жарким летом российской жизни, с её базарами, пристанями, пароходами, гостиницами, суетой, криками… Все
время будто идёшь в жаркий день по базару, от солнца не скрыться, больно глазам, мысли нет.
*
«Ворон».
«Мы рядом, близко друг к другу, стояли у окна, в которое свежо пахло водой и городской мокрой пылью, и,
казалось, только смотрели и слушали с пристальным волнением. Потом мелькнули последние дроги с каким-то
громадным красным баком на них, сердце у меня забилось сильнее, лоб стянуло - я взял ее безжизненно висевшую
вдоль бедра руку, умоляюще глядя ей в щеку, и она стала бледнеть, приоткрыла губы, подняла вздохом грудь и
тоже как бы умоляюще повернула ко мне светлые, полные слез глаза, а я охватил ее плечо и впервые в жизни
сомлел в нежном холоде девичьих губ...»
Как у него получается – столько рассказов о чём-то подобном и всё будто в первый раз!
В самом деле! Это же возможно человеку в его одноразовой жизни пережить в полной мере только единожды!
Откуда тогда всё это?
Разве только, если воспользоваться снами!
*
«В Париже».
«Она подняла висевший у неё на поясе блокнот и записала на нем кусочком карандаша. Руки у неё были очень
белые и благородной формы, платье поношенное, но, видно, из хорошего дома».
Несколько простодушные заметки.
И это:
«Он давно не был так оживлён, как в этот вечер, благодаря ей, и последняя мысль возбудила в нем некоторое
раздражение. Да, из году в год, изо дня в день, втайне ждёшь только одного, - счастливой любовной встречи,
живёшь, в сущности, только надеждой на эту встречу - и все напрасно...»
Тоже – нет слов как простодушно!
Бунина любят сравнивать с Чеховым.
У Чехова было много написано, помимо прочего, на социальные, условно, говоря, темы. Он всё время что-то
хотел от России, от её порядков, от её обитателей...
У Бунина эти темы утратились, развеялись, сгорели в огне революции и Гражданской войны. В этом главное и
разительное несходство между Буниным и Чеховым.
Разные им времена достались.
И что осталось Бунину в авторской работе после того, как он покинул Россию? Да то же, что и многим другим
эмигрантским авторам. Осталось что-то ностальгическое о дореволюционной России, об ушедшей молодости...
Об одиночестве людей, выброшенных из полноценной, активной жизни, об эмигрантской бесприютности и
тоске...
Остались литературные, словеснические этюды на тему нежных чувств. Эти тонкие, изящные, изысканные
наблюдения за отношениями между мужчинами и женщинами.
Ближе к середине рассказа «В Париже» вспомнил, что уже читал его лет сорок назад. Вспомнил и то, что в
рассказе всё плохо заканчивается.
И по-другому не могло быть в рассказе, написанной в оккупированном немцами Франции в октябре 1940 года. И
весь Бунин «Тёмных аллей» таков.
Эти переборы историй нежных чувств... Напоследок.
Заканчивается всё в его жизни. Сначала – Россия после 1917-го. Потом относительно авторски активный период
«Жизни Арсеньева. И окончательно в 40-х - «Тёмными аллеями».

«Косцы».
«Мы шли по большой дороге, а они косили в молодом берёзовом лесу поблизости от неё - и пели.
Это было давно, это было бесконечно давно, потому что та жизнь, которой все мы жили в то время, не
вернётся уже вовеки.
Они косили и пели, и весь берёзовый лес, еще не утративший густоты и свежести, еще полный цветов и запахов,
звучно откликался им.
394

Кругом нас были поля, глушь серединной, исконной России. Было предвечернее время июньского дня… Старая
большая дорога, заросшая кудрявой муравой, изрезанная заглохшими колеями, следами давней жизни наших
отцов и дедов, уходила перед нами в бесконечную русскую даль. Солнце склонялось на запад, стало заходить в
красивые лёгкие облака, смягчая синь за дальними извалами полей и бросая к закату, где небо уже золотилось,
великие светлые столпы, как пишут их на церковных картинах. Стадо овец серело впереди, старик-пастух с
подпаском сидел на меже, навивая кнут... Казалось, что нет, да никогда и не было, ни времени, ни деления его на
века, на годы в этой забытой - или благословенной - богом стране. И они шли и пели среди её вечной полевой
тишины, простоты и первобытности с какой-то былинной свободой и беззаветностью. И берёзовый лес
принимал и подхватывал их песню так же свободно и вольно, как они пели».
«Конечно, они «прощались, расставались» и с «родимой сторонушкой», и со своим счастьем, и с надеждами, и с
той, с кем это счастье соединялось:
Ты прости-прощай, любезный друг,
И, родимая, ах да прощай, сторонушка! говорили, вздыхали они каждый по-разному, с той или иной мерой грусти и любви, но с одинаковой беззаботнобезнадёжной укоризной.
Ты прости-прощай, любезная, неверная моя,
По тебе ли сердце черней грязи сделалось! –
говорили они, по-разному жалуясь и тоскуя, по-разному ударяя на слова, и вдруг нее разом сливались уже в
совершенно согласном чувстве почти восторга перед своей гибелью, молодой дерзости перед судьбою и какогото необыкновенного, всепрощающего великодушия, - точно встряхивали головами и кидали на весь лес:
Коль не любишь, не мил - бог с тобою,
Коли лучше найдешь - позабудешь!
и по всему лесу откликалось на дружную силу, свободу и грудную звучность их голосов, замирало и опять, звучно
гремя, подхватывало:
Ах, коли лучше найдешь - позабудешь,
Коли хуже найдешь - пожалеешь!
В чем ещё было очарование этой песни, ее неизбывная радость при всей ее будто бы безнадежности? В том,
что человек все-таки не верил, да и не мог верить, по своей силе и непочатости, в эту безнадежность. «Ах, да
все пути мне, молодцу, заказаны!» - говорил он, сладко оплакивая себя, Но не плачут сладко и не поют своих
скорбей те, которым и впрямь нет нигде ни пути, ни дороги. «Ты прости-прощай, родимая сторонушка!» говорил человек - и знал, что все-таки нет ему подлинной разлуки с нею, с родиной, что, куда бы ни забросила его
доля, все будет над ним родное небо, а вокруг - беспредельная родная Русь, гибельная для него, балованного, разве
только своей свободой, простором и сказочным богатством. «Закатилось солнце красное за темные леса, ах,
все пташки приумолкли, все садились по местам!» Закатилось мое счастье, вздыхал он, темная ночь с ее глушью
обступает меня, - и все-таки чувствовал: так кровно близок он с этой глушью, живой для него, девственной и
преисполненной волшебными силами, что всюду есть у него приют, ночлег, есть чье-то заступничество, чья-то
добрая забота, чей-то голос, шепчущий: «Не тужи, утро вечера мудренее, для меня нет ничего невозможного,
спи спокойно, дитятко!» - И из всяческих бед, по вере его, выручали его птицы и звери лесные, царевны
прекрасные, премудрые и даже сама Баба-Яга, жалевшая его «по его младости». Были для него коврысамолеты, шапки- невидимки, текли реки молочные, таились клады самоцветные, от всех смертных чар были
ключи вечно живой воды, знал он молитвы и заклятия, чудодейные опять-таки по вере его, улетал из темниц,
скинувшись ясным соколом, о сырую Землю-Мать ударившись, заступали его от лихих соседей и ворогов дебри
дремучие, черные тони болотные, носки летучие - и прощал милосердный бог за все посвисты удалые, ножи
острые, горячие...
Еще одно, говорю я, было в этой песне - это то, что хорошо знали и мы и они, эти рязанские мужики, в глубине
души, что бесконечно счастливы были мы в те дни, теперь уже бесконечно далекие - и невозвратимые. Ибо
всему свой срок, - миновала и для нас сказка: отказались от нас паши древние заступники, разбежались
рыскучие звери, разлетелись вещие птицы, свернулись самобранные скатерти, поруганы молитвы и заклятия,
иссохла Мать-Сыра-Земля, иссякли животворные ключи - и настал конец, предел божьему прощению.
Париж. 1921»
«Срединная, исконная Россия». Можно ли было не трогать её революцией? Бунин ропщет. 1921. Он только что
всё бросил и уехал в эмиграцию. Ему безумно жаль ту канувшую в небытие Россию.
Так можно ли было? Ответ понятен – нет.
395

С одной стороны - иллюзии быстрых социальных изменений, обещанных коммунистами. С другой стороны –
избыточное, излишнее административно-карательное рвение чиновников. С третьей стороны – необходимость
ограничения враждебных советской России сил – той прослойки скептически настроенных, не желающих
перемен, довольных тем, что было, граждан. Всё это вылилось в насилие 20-х, 30-х годов.
А как надо было? Теперь никто не скажет.
И ведь закончились 30-е, и пришёл 1941 год! Это что-то да значит. Этим годом могла закончиться Россия. Всякая
– и советская, и бунинская. Пушкинская, толстовская, чеховская... Кадетская, троцкистская, большевицкая,
славянофильская, сменовеховская...
Может быть, без той немилосердной суровости 20-х и 30-х годов не устояли бы, не отстояли бы Россию. Была бы
сомневающаяся на каждом шагу, тянущая страну в разные стороны, руководствуясь только собственными
сиюминутными интересами, расхлябанная масса граждан.
Всё то, что имелось уже в 1917 году после февральской революции, когда наступило в России безвластие! Уже
тогда всё могло закончиться. Но проклятые Буниным большевики собрали страну заново. И в 1941 году не дали
ей пропасть.
И, слава Богу, «срединная, исконная Россия» никуда не делась. Живёт.

О подлинности.
Статья Ф Степуна «Иван Бунин».
О «подлинности», о том, что Бунин занимался не перепевами чужого, а только своими мыслями,
представлениями, чувствами и не изменял себе, своей подлинности, не подменял себя.
«Если бы мне сказали, что среди современных русских писателей есть люди, превосходящие в том или ином
направлении Бунина, я бы не стал спорить. Я согласился бы, что есть умы более широкого охвата, есть
искусники упорнее Бунина, ищущие новых и своеобразных путей художественного творчества, есть поэты
большей пророческой силы и есть, наконец, кисти более яркие и размашистые. Не согласился бы я лишь с одним
— с тем, что у нас есть таланты, равные Бунину по своей внутренней подлинности и по совершенству своих
проявлений. В этом смысле Бунин мне, действительно, представляется почти единственным и в этой своей
единственности всем нам, в особенности же поднимающемуся в Европе русскому писательскому молодняку,
особенно нужным и ценным мастером».
«Всем нам кажется, что мы хорошо знаем, что такое подлинность и что мы подлинное всегда отличим от
неподлинного. Такое представление, конечно, — величайший самообман. Если бы мы опытно знали и логически
осознавали грань, отделяющую подлинное от неподлинного, мы бы не ошибались постоянно так страшно и в
себе, и в других, как мы ошибаемся».
«В неподлинность и произвол потому легко соскальзывают люди, утверждающие свое «я» вне связи с истиной,
или люди, утверждающие его на чужой истине. Для проблемы духовной жизни, и, прежде всего, для проблемы
художественного творчества, второй случай важнее первого. Типичный для современной Европы, а отчасти
(пусть в меньшей степени) и для России, как советской, так и эмигрантской, процесс вытеснения первичного
искусства умелым писательством связан прежде всего с той легкостью, с которой современный образованный
человек сливает свое творческое «я» с любой, а потому и чужой истиной, с чужой идеологией, с чужим
социальным заказом. Всё, что мы ощущаем и называем литературной модой, веянием, направленчеством,
тенденцией, манерой, — всё это, в большинстве случаев, творчество на чужой счёт, раздувание своего «я»
мехами чужих, не личным опытом добытых, не своею жизнью взращенных и оплаченных истин».
«Неподлинность» - это то, что давно уже утвердилось в писательстве. Писатели «выходят в жизнь», хотят быть
современными, подхватывают разные, пусть и трижды полезные и злободневные, идеи, тащат всё это в свои
книги. И это невозможно читать. Потому что за текстом не ощущается авторского человека с его подлинными
озабоченностями, мыслями, ощущениями. Нет человека, который появился в мир, проживает жизнь, думает о
смерти, о Боге, о том, что имеет отношение к его личному существованию на этой земле в его краткой жизни.
Эта подлинность всегда присутствовала в больших авторах.
Из заметок о Бродском:
«Всегда казалось, что он вне процесса. Один на один с Богом, Космосом, Великой Пустотой, Вечностью…
Он, конечно, ткёт свою ткань по известным технологиям, но это и всё его заимствование.
Непереносимость стихотворных текстов. Обман и самообман. Ничего не поделать. Что-то лишнее, ненужно
возведённое, наряженное, суетное, деланное… Земное – в конце концов!»
Примерно такие же мысли много раз возникали и в отношении других авторов.
В этом видишь главное, например, у Арсения Тарковскоо:
396

*
«И звёзды брезжущие на лету над мокрыми сентябрьскими садами...»
Всё-таки главное в этом деле – это авторски существовать один на один со вселенной. Если не брать выше.
Только та женщина из его стихов... Молчит где-то рядом.
И ещё: ему не тесно. Он один.
*
«Стол накрыт на шестерых...»
И еще многое другое в том же роде. Он не думал о второстепенных, не относящихся к сути своего занятия
вещах. Это его главное отличие. С ним чувствуешь, что это занятие никогда не отомрёт. Будет обновляться,
возрождаться с каждым новым автором. Таким же по пониманию своего дела. Увлечённых сутью.
Все-таки у него особая интонация. Нет публичной суеты. Суеты излишней публичности. Так можно писать
всю жизнь. «Не привлекаясь, не участвуя».
Степун сравнивает Бунина с его современниками.
«Установить справедливое отношение к России кануна революции людям моего поколения нелегко. С
уверенностью можно сказать лишь то, что время между революцией 1905 года и войной 1914 года войдет в
историю, с одной стороны, порой подлинного расцвета и углубления русской культуры, с другой — порой явно
нездорового, исполненного ядовитых соблазнов, утончения русской интеллигентской духовности. Молодому
писателю было в ту пору нелегко внутренне справиться с богатством наступавших на него идей; еще труднее
— отстоять себя от внешнего подчинения им. Слева наступала на него политика: Маркс, пролетарий, община,
Пресня, Дума; справа — эстетика: Ницше, Соловьев, соборность, Бодлер, Малларме, Ибсен, «оркестра»... Этого
столпотворения идей и теорий, проповедей и провозглашений не выдерживал почти никто.
Годы, в которые креп и развивался талант Бунина, были, поэтому, годами более или менее опасных срывов
почти у всех значительных русских писателей. Это были годы, когда Леонид Андреев, инстинктом
наталкивающийся на «проклятые вопросы», которые ему не удавалось увидеть при свете разума, безоглядно
губил ложными надуманностями свой настоящий талант; годы, когда Максим Горький марксистской схемой и
ницшеанским афоризмом подстругивал волжского босяка под европейского пролетария; когда Арцыбашев, как
бы в предчувствии увлечения «физкультурой», превозносил блуд и Аполлона, а Михаил Кузмин писал свои
стилистические замечательно сделанные повести, светло журчащие, как струи версальских фонтанов, и всё же
отравленные тонкими ядами какой-то камерной хлыстовщины; когда такой подлинный и такой высоко
даровитый поэт, как Сологуб, после замечательного «Мелкого беса» писал ненужные «Навьи чары»; когда
Андрей Белый чертил мистическую геометрию своей «Эмблематики смысла»; а умнейший и ученейший Вячеслав
Иванов, творец не только глубокомысленной, но и верной теории религиозного символизма, проповедовал, идя на
поводу у Георгия Чулкова, сумбурную теорию мистического анархизма. И даже единственный Александр Блок, в
непонятной аберрации внутреннего зрения, сливал образ «Прекрасной дамы» с образом «Незнакомки».
Почти всех перебрал. Всё верно.
Но может быть, та самая подлинность, о которой пишет Степун, стала оцениваться как что-то первостепенное
только после революционного разлада в России, после разделения в явном и непримиримом виде мыслящих
людей на разные враждебные друг к другу лагеря.
Степун пишет об этом уже в 30-е годы после Нобелевской премии Бунина - тогда, когда острая фаза
противостояния отошла в прошлое и пора было задуматься о чём-то в творчестве писателей, что останется
последующим поколениям.
В самом деле! – что остаётся от автора после его ухода? Только что-то по-настоящему подлинное, только то, что
написано не для читающей публики, а для чего-то высшего в этом мире, о чём люди только догадываются, но на
что не перестают ориентироваться в своей жизни.
Это бунинское одиночество 20-х, 30-х, его рассказы этого периода, его «Жизнь Арсеньева».
Чудо, что нашлись собратья по перу, которые, как оказалось, понимали и ценили такие вещи. А ведь могло и не
случиться.
Ф. Степун:
«Не мне, еще школьником читавшему Мережковского, участнику «Мусагета»[3], сотруднику «Трудов и
дней»[4], члену религиозно-философского общества и редактору «Логоса»[5], близко знавшему большинство
символистов и никогда не бывавшему на «реалистических» «Средах»[6], отмежевываться от «мистиков» и
«декадентов» начала столетия. Я этим миром был, в свое время, страстно захвачен и от многого из того, что
он мне дал, и поныне не отказываюсь. Но эта моя «добрая память» о прошлом не мешает мне видеть, сколько в
нем было неподлинного и какое количество малосамостоятельных людей и талантов было им искажено и
извращено. И та свобода и самостоятельность, с которыми Бунин прошел и мимо всех эстетических
нарочитостей декадентства, и мимо всех политических утробностей общественности, представляются
поэтому мне поистине замечательными. Этой царственной свободе, укорененной в твердом, инстинктивном
397

знании того, что ему, т.е. его таланту, потребно и что не потребно, он, прежде всего, и обязан всем тем, чего
он достиг.
А достиг Бунин, в известном смысле, абсолютного, ибо он достиг, по своему, непреложного. У него, как у
всякого писателя, есть вещи сильные и слабые, в нем свыше зачатые и им самим задуманные, но у него нет ни
одной внутренне лживой или пустой страницы. Всё, что Буниным написано, — серьезно, точно, предметно. Всё,
что Бунин описывает, он знает так же хорошо, как свою комнату, как своё лицо в зеркале. Как ни вслушивайся в
Бунина, в его повествованиях никогда не услышишь полого звука. Даже в самых сжатых его миниатюрах есть
благородная тяжесть; все они на вес так же солидны, как на глаз. В этом чувствуется высокая проба какой-то
человеческой честности. С этой честностью связано и целомудрие Бунина: боязнь красивости, риторики,
умствования. Его музыкальное и искусное писательство ни в какой мере и степени не «орнаментальная» проза.
...
Бунин, естественным образом, не разрешает в своих произведениях «мировых задач», не развертывает в них
«психологических бездн», не решает «социальных вопросов».
...
Бунин не написал ни одной вещи, в которой чувствовалось бы, что он поставил своему таланту непосильную для
него задачу, чтобы он занёс над ним по каким-либо посторонним побуждениям кнут насилующей воли или
искажающей идеи. В отличие от многих своих собратьев по перу, Бунин, всю жизнь служа своему таланту,
никогда не заставлял свой талант служить себе, не пытался при его помощи «выйти в люди». Он, думается,
всегда знал цену себе и своему дарованию, но он никогда, даже и подсознательно, не выставлял своей
кандидатуры на роль «духовного вождя», «властителя дум», «общественной совести» или даже просто
любимца публики. За всем этим Бунин никогда не гнался, вероятно, потому что инстинктивно чувствовал, что
он и без того идет впереди.
В его творческом облике всегда гармонически сочетались вера в свой творческий путь с полным отсутствием
мелкой самоуверенности».

Вагинов.
*
У Вагинова, действительно, можно найти многое. Излом и надлом. И его некая небрежность, сваленность,
набросанность... Всё это как-то успокаивает в отношении собственной небрежности, сваленности и
набросанности.
*
Мотивы из К.В. Вообще-то это читается с трудом. В холодном мае достаточно холода и без этой неуютной прозы.
Однако - мотивы... Фабульные и сюжетные.
И другое. Бахтиновские схемы взаимосвязи автора-героя-читателя. Утрированная проза. Кажется, что авторский
мир, да и сам автор, помещаются в игрушечной табакерке. Так рисуют примитивисты. Не возникает мысли о
сопоставлении этого мира и реального. Мир на ладони.

Евгений Винокуров.
Сборник 64-го года. 9 копеек – на обложке, 5 нынешних рублей - из ящика «малоценки» в «Старой книге».
Установка – поднимать над бытом, возвышать, воспитывать, учить чему-то возвышенному. Типичная интонация
совписовских времён.
Но в этом иногда проскакивает другое. Простое. Будто нет этой самой обязательной возвышающей установки.
Будто забылся. И понесло его, понесло…
«Весна. Мне пятнадцать лет
Я пишу стихи.
Я собираюсь ехать в Сокольники,
Чтобы бродить с записной книжкой
По сырым тропинкам…»
Вот, оказывается, как это бывало с ними.
Попадаются стихотворения.
*
«А где-то в людном мире который год подряд…»
Невозможно в голос читать.
398

Вознесенский.
*
Метр. Маэстро.
Сколько слов потрачено!
Для них рынок начался уже давно. Их фабрики по производству предметов искусства пыхтят без остановки с
пятидесятых годов. Без выходных. Ремонты, реконструкции, замены устаревшего оборудования, расширение
производственных площадей, обновление продукции происходят без остановки производства. Не дай Бог.
И все-таки его не пустили к чему-то высшему. Он тёрся под дверью, маялся, как некто, вызванный «на ковёр» к
начальству и забытый.
*
Обыгрывание, игра. Как с мячиком – так, этак, подбросит, надавит, кинет, приладит к какой-нибудь части тела
(груди женщины, Вильгельм Тель, яйцо…), вывернет наизнанку, подожжет, краску соскребет ногтем, оденет на
палец, как Образцов куклу и т.д. - на сколько хватит фантазии. Так происходит с каким-нибудь словом,
понравившимся ему, фразой, фактом, каким-нибудь случайным совпадением смыслов, звучаний слов… Простым
смещением, сдвигом смыслов, предметов, из чистого интереса, играя, обыгрывая, забавляясь.
*
«Часы» - «трусы».
Поэтов оцениваешь – принимаешь или не принимаешь - по интонации.
Здесь отвращает именно этот неубывающий задор и «социальность» шестидесятых.
Не постаревшие мальчики.
Лермонтов – мальчик-старик, Вознесенский и Евтушенко – старики-мальчики.
*
2003 год, если что:
«Юбилей Вознесенского... Трудно формулировать. Что-то незначительное. Почему так? Непонятно.
И другие из той же обоймы. Евтушенко, Ахмадулина...
Может быть, трудно после ОМ, МЦ, Ахматовой...
Благополучные какие-то. Как Мирей - после Пиаф.
Лёгкие... Как воздушные шарики.
Самое страшное, что с ними может случиться, – лопнут. Так ведь это только раз, да и то когда ещё будет!
Постжизненно, постпоэтически».
*
Когда Вознесенскому исполнилось 75, его показали в новостях.
У него был инсультный вид.
Журналюшкам трудно было формулировать его достижения.
На него Хрущёв кричал, не давал говорить.
Он снялся в фильме «Застава Ильича».
Он сочинил тексты к «Юноне и Авось».
Он написал слова песни «Миллион алых роз».
Он изобрёл новый вид изо-словесного творчества.

Гайдар.
*
А.Г. «Голубой чашки» и А.Г. ужасов Гражданской. Неразорванное время. Его жизнь вместилась в это
неразорванное время. Это же очень быстро. Каких-то двадцать лет серьёзной жизни. Не успеть усомниться.
Хватило запаса той самой «энергии заблуждения». На одном дыхании. И не только это. Ещё что-то. Что-то в
человеке. В природе человека. Пока не пройдена некая черта, пока не сломано что-то. По-видимому, он не
перешёл. «Так не притворишься».
*
Проницаемая проза Гайдара. Всё ясно и обозримо от начала до конца. Как аквариум.
Это своеобразный, неповторимый опыт. Авторского пути. В поисках некого - выкроенного из пространств
физической, духовной, социологической и прочих реальностей - мира, где человек мог бы сохраниться как
человек.
*
399

Статья Бориса Минаева о Гайдаре. Ог. № 6,2002. «Просто я очень люблю книжки Аркадия Петровича. Хотя
дети мои их уже не любят».
И не полюбят теперь уже. Он останется только для немногих. «Задействованных». «Затронутых». По стечению
биографических обстоятельств. Другим уже не объяснить это. Что-то можно ещё схватить в нём. Что-то
общечеловеческое, общелитературное, но чуть ли ни самое главное уходит и уйдёт безвозвратно. Политическое.
Политическое, внедрённое временем, ничем не вытравливаемое, родное до боли как детство. Статья Б.М. Есть
еще такие же. У которых нежность к книгам А.П.Г. Несмотря ни на что.
*
Гайдар… Другие из того времени. Им не было позволено многое: сомнения, непонимание, усложнённости,
проявления слабости, недоговорённости…
Как они умудрялись ещё заниматься этим делом!
*
Гайдар. Четыре тома. СС. Странная покупка. Для чего? Для этого.
«Как в астрологии - воздействие космоса, расположения звёзд, планет. Что вошло при рождении, то и останется.
Всегда ищешь только этот «гайдаровский» набор. От внешнего вида, до… «Чуть не подумал «до политических
взглядов. То-то и оно, что времена меняются и вместо политики появляются другие формы проявления их
активной природы.
Но они-то прежние. Их узнаешь. В любом воплощении.
«Золотая луна сияла над нашим садом. Прогремел на север далёкий поезд. Прогудел и скрылся в тучах
полуночный лётчик. А жизнь, товарищи ... была совсем хорошая!» 1936 г. «Голубая чашка».
«Крупная капля дождя упала ей на лицо, но она не заметила этого и тихонько, улыбаясь, пошла дальше.
Пробегал мимо нее мальчик, заглянул ей в лицо. Рассмеялся и убежал». 1935 г. «Военная тайна».
Раньше казалось - отними революцию - и все испортится. Гайдар – это что-то военно-революционное. Плюс
дачная тишина «Голубой чашки». Без революции казалось нечестным. Это было, как будто ты собираешься жить
только в своём уютненьком мирке, и тебя не касаются страдания простых людей под гнетом капитала. Ушла
политика в прежнем виде. С тем совковым коммунизмом. Но то, что первоначально за этим стояло, никуда не
делось. Это все переместилось в какие-то другие вещи, которые и раньше были, но попутно, не так обострённо.
«Дальние страны». «...и заводы и колхозы - все это части единого целого. (...) ...Васька (...) вдруг как-то особенно
остро почувствовал, что ведь и на самом деле все - одно целое. И разъезд N 216, который с сегодняшнего дня
уже больше не разъезд, а станция «Крылья самолёта», и Алёшино, и новый завод, и эти люди, которые стоят у
гроба, а вместе с ними и он, и Петька - все это частицы одного огромного и сильного целого, того, что зовётся
Советская страна.
И эта мысль, простая и ясная, крепко легла в его возбуждённую голову.
- Петька,- сказал он, впервые охваченный странным и непонятным волнением, - правда, Петька, если бы и
нас с тобой тоже убили, или как Егора, или на войне, то пускай?.. Нам не жалко!
- Не жалко! - как эхо, повторил Петька, угадывая Васькины мысли и настроение...»
«Необходимость ощущения счастья. Это заложено в человеке», - смешные, наверное, в наше время изыскания в
книгах Гайдара.
«...Натка сдёрнула синий платок, чтобы ветер сильней бил в лицо и трепал, как хочет, чёрные волосы».
«Добровольцы» с Быстрицкой. И это тоже. /Иег.

Гоголь.
*
Зрелость автора «Тараса Бульбы». Это в чем-то серьёзней и мощнее Пушкина. Это больше, серьёзней,
современней, «через голову», Ф.М. и Л.Н., не говоря уже о всех прочих. Это безжалостней к человеку. Потому
что ни в грош не ставится человеческое. Тёпленькое, милое, добренькое, с мамками и няньками человеческое.
Это религия. Это христианство. Это космос. Это неуют истины. Это продуваемая насквозь, неприкрашенная
правда о жизни на земле…
Ничего такого, конечно, у Гоголя не найти. У него про горелку, курени, побитые горшки, материнские слезы,
рыцарский козацкий дух... Это те реалии, гоголевские или российские, времён Бульбы, которые не суть важны
для понимания чего-то общего, охватывающего, и в то же время, пронизывающего до основания. Как в Библии не
суть важны реалии того библейского мира. Мы от них отвлекаемся, воспринимая только существенное для нас. И
400

даже это по тексту Гоголя: «жидовины», «татарва», «ляхи», «поганые»... - так «в конечной инстанции», так
равнодушно к тому, как это выдумано современной цивилизацией, «крючкотворами-бумагомараками» и
«гречкосеями»! \
*
Присутствие Гоголя. Лёгкое присутствие. Он уже настолько в нашем литературном мышлении, что чтобы это
почувствовать, надо в него войти и выйти, как надо войти и выйти из комнаты, чтобы почувствовать запах.
*
Гоголь близок ХХ веку, некоторым авторам ХХ века, своим «конструктивным», «формальным», можно сказать,
подходом к авторской работе. То, что стало очень распространено в ХХ веке: разработка темы по заранее
определённой фабульной конструкции.
«Старосветские помещики» – еда,
«Мёртвые души» – реализация идеи, чисто конструктивного, формального приёма…
«Нос», «Ревизор»…
Условность фабулы. Берётся – и делается. То, чего нет у Толстого, Тургенева, Достоевского.
Такая манера. Изобретатель «фабульных ходов».
Но всё это в нём, конечно, не главное.
Некоторые фабулы, считается, ему подсказывал Пушкин.
Гоголю, видимо, так было проще.
Существование в фабульных рамках. Разработка сюжета в рамках фабулы.
Многие этак не могут.
*
«Тарас Бульба».
«Лекарства ли или своя железная сила взяла верх, только он через полтора месяца стал на ноги; раны зажили, и
только одни сабельные рубцы давали знать, как глубоко когда-то был ранен старый козак. Однако же заметно
стал он пасмурен и печален. Три тяжелые морщины насунулись на лоб его и уже больше никогда не сходили с
него. Оглянулся он теперь вокруг себя: все новое на Сечи, все перемерли старые товарищи. Ни одного из тех,
которые стояли за правое дело, за веру и братство. И те, которые отправились с кошевым в угон за татарами,
и тех уже не было давно: все положили головы, все сгибли -- кто положив на самом бою честную голову, кто от
безводья и бесхлебья среди крымских солончаков, кто в плену пропал, не вынесши позора; и самого прежнего
кошевого уже давно не было на свете, и никого из старых товарищей; и уже давно поросла травою когда-то
кипевшая козацкая сила. Слышал он только, что был пир, сильный, шумный пир: вся перебита вдребезги посуда;
нигде не осталось вина ни капли, расхитили гости и слуги все дорогие кубки и сосуды, -- и смутный стоит хозяин
дома, думая:"Лучше б и не было того пира". Напрасно старались занять и развеселить Тараса; напрасно
бородатые, седые бандуристы, проходя по два и по три, расславляли его козацкие подвиги. Сурово и равнодушно
глядел он на все, и на неподвижном лице его выступала неугасимая горесть, и, тихо понурив голову, говорил он:
"Сын мой! Остап мой!"
Запорожцы собирались на морскую экспедицию. Двести челнов спущены были в Днепр, и Малая Азия видела их,
с бритыми головами и длинными чубами, предававшими мечу и огню цветущие берега ее; видела чалмы своих
магометанских обитателей раскиданными, подобно ее бесчисленным цветам, на смоченных кровию полях и
плававшими у берегов. Она видела немало запачканных дегтем запорожских шаровар, мускулистых рук с
черными нагайками. Запорожцы переели и переломали весь виноград; в мечетях оставили целые кучи навозу;
персидские дорогие шали употребляли вместо очкуров и опоясывали ими запачканные свитки. Долго еще после
находили в тех местах запорожские коротенькие люльки. Они весело плыли назад; за ними гнался
десятипушечный турецкий корабль и залпом из всех орудий своих разогнал, как птиц, утлые их челны. Третья
часть их потонула в морских глубинах, но остальные снова собрались вместе и прибыли к устью Днепра с
двенадцатью бочонками, набитыми цехинами. Но все это уже не занимало Тараса. Он уходил в луга и степи,
будто бы за охотою, но заряд его оставался невыстрелянным. И, положив ружье, полный тоски, садился он на
морской берег. Долго сидел он там, понурив голову и все говоря: "Остап мой! Остап мой!" Перед ним сверкало и
расстилалось Черное море; в дальнем тростнике кричала чайка; белый ус его серебрился, и слеза капала одна за
другою».
Все помнят и говорят о том, что «демократическая», разночинная литература началась с Гоголя. Но как-то
недостаточно говоря о поэте Гоголе. Поэтинейшая проза. В полной мере.
А ещё «Мёртвые души» автор называл поэмой. Неспроста.

Гончаров
*
Гончаров будто устал от гонки, плюнул на всё и заговорил просто и от души. Больше для самого себя, чем для
заносчивых и ревнивых собратьев по ремеслу.
Вот ведь даже Чехову показалось, что «ничего в нём нет».
401

Суета сует. Топчемся на месте. Гончаров, может быть, это уже давно понял. Ничего другого ему не оставалось
делать: нет у него ни особенных мыслей, ни великих идей… Ну да, и Бог с ними!
Всё возвращается на круги своя. Блуждания и Л.Н., и Ф.М. и т.д. и т.п.
*
«Обрыв». Гончаров много успел понять. И эти Веры, Марфиньки, Татьяны Марковны… Стоит человек над
обрывом. Стоит посреди России. Внизу течёт Волга. Верховья. Еще нет той чуваше-татарской шири. Русская
Волга. Стоит человек посреди России. Серое небо осени, голые деревья.
Глупости, которые совершают люди. Потому что они родились и им надо что-то делать, как-то жить. Их
переполняет тоска. Эта тоска гонит их по жизни друг к другу или прочь друг от друга. Гонит от одной глупости к
другой. Они работают, вздыхают, разговаривают…
А вот уже современное время. И кто-то там в темной комнате спит. Может быть, этот сон - это такая защитная
реакция на жизнь.
А рядом другой персонаж в этой комнате чего-то будто хочет, куда-то карабкается, куда-то забирается, в какие-то
мозговые сложности…
И этот персонаж недалеко ушёл на этом поприще от тех, кто жил во времена Гончарова. В его романах – во
всяком случае. У этого персонажа и свой ритм, и своё бренчание, и свой умеренный холод души. И та же вековая
безысходность. И глупости, глупости… И роман пишет, как Райский! И никак не кончит.
Впрочем, жизнь не терпит объяснений «до оснований». Многие вещи лучше не объяснять, а чувствовать.
Переживать чувством. В этом самое главное отличие жизни человека от жизни сумасшедшего или фанатикаосновокопателя. Жизнь – на то она и жизнь, что в ней есть неразложимые моменты. Не разложимые и не
объяснимые. Можно описать проявления этих моментов, но не «разъять». «Как труп».
У Гончарова много персонажей-схем. В них-то и нет неразложимых моментов.
Да и у кого из авторов нет таких схем? У ЛТ? У ФМ?
*
И. Гончаров:
«Стыжусь вспомнить, как я, воображая себя страдальцем, проклинал свой жребий, жизнь. Проклинал! какое
жалкое ребячество и неблагодарность! Как я поздно увидел, что страдания очищают душу, что они одни
делают человека сносным и себе, и другим, возвышают его... Признаю теперь, что не быть причастным
страданиям, значит не быть причастным всей полноте жизни: в них много важных условий, которых
разрешения мы здесь, может быть, и не дождёмся. Я вижу в этих волнениях руку Промысла, который,
кажется, задаёт человеку нескончаемую задачу — стремиться вперёд, достигать свыше предназначенной цели,
при ежеминутной борьбе с обманчивыми надеждами, с мучительными преградами. Да, вижу, как необходима
эта борьба и волнения для жизни, как жизнь без них была бы не жизнь, а застой, сон... Кончается борьба,
смотришь — кончается и жизнь; человек был занят, любил, наслаждался, страдал, волновался, сделал свое дело
и, следовательно, жил!»
Они говорили друг с другом. Литературные круги, круг литераторов... Понимали друг друга, говорили на одном
языке. И не искали другого языка. Не искали другую аудиторию. У них своя игра в этом мире. Может быть, в
русском мире. Мире русской литературы. Не играешь в эту игру – пожалуйте на выход. Никто переживать не
будет.

Глеб Горбовский.
Интернет:
«Умер сегодня замечательный поэт - Глеб Горбовский.. (4.10.1931 - 26.02.2019)
Наверное один из последних тех самых, поэтов-шестидесятников.Совершенно неповторимый, не любимый
властями за эту неповторимую честность своих стихов... Кто любит поэзию, понимает, какой величины был
этот поэт».
***
Превратиться в мелкий дождик,
зарядить на много дней...
И на город толстокожий
тихо падать меж огней.
Или трогать гриву леса,
еле листья шевеля.
Или нежностью небесной
гладить сонные поля.
Слиться с речкой безымянной,
целовать людей...
Устать.
402

А затем в рассвет туманный
поредеть
и перестать».
На Горбовского нашлись несколько старых записей. Нелюбезных.
«Несчастный не-поэт. Бедолага, запавший на рифмованные тексты. Недоразумение. Грустный, как скрип двери
в старом доме… Старческое скрипучее остроумие… Зачем?
Не дотянул как-то до чего-то значительного. И всё вроде как надо. Не хуже других. Как же так!»
Как-то не понравился однажды. И вот он умер.
И теперь это интересное стихотворение. Окончание хорошее: «поредеть и перестать». Это очень верно - о
смерти. Когда перестают.

Горький.
*
«Дети солнца» Леонида Пчёлкина по Горькому. Смоктуновский, Демидова, Симонова, Лазарев, Ступка,
Гундарева…»
Драма. Разрешено говорить все, что в обычной жизни они не решатся говорить. Будто автор загипнотизировал их
и заставляет говорить, говорить… Они совсем не думают этого - того, что им написано в ролях (предписано по
роли). Им вообще ничего не хочется говорить и думать. Но вот их накачивают словами, красивыми и умными
фразами и они говорят, говорят… Они будто отбывают драматургическую повинность, барщину. Вне этих слов
жизнь их движется туда же, куда двигалась без помощи слов. Но вот они вынуждены высказываться - развлекать
почтеннейшую публику.
Конечно же, в изображённом не узнаешь реальности. Есть только добросовестная актёрская игра. Они делают
все, что могут для этого текста.
У этих известных актёров уже очень много штампов, нажитых за годы актёрства. По этим штампам
вспоминаются их прошлые роли. Они накладываются на текущую роль и, естественно, не совпадают с ней.
*
«Сознательная авторская работа – глупость. Строить образы, разрабатывать композицию, поднимать жгучие
вопросы, развивать актуальные идеи…
Сейчас с таким предубеждением думают о пьесах Горького. «Варвары», «Мещане», «Дети солнца», «На дне». Не
уберёг он свои тексты.
На празднике Достоевского в библиотеке на Фонтанке надо было угадать автора цитаты о Ф.М. Угадывание
происходило больше по описанию автора цитаты. Это было сделано для облегчения процедуры получения приза.
Про Горького, автора критического высказывания о Ф.М., на билете было написано что-то вроде: «зачинатель
социалистического реализма». Саму цитату уже можно было не читать.
Испортил он себе творческую биографию. Как-то допустил. Поддался.
*
«Егор Булычов и другие». Другие пьесы.
Все думали, что все это было создано на века. Что и через сто лет с его видением России будут считаться,
пользоваться его произведениями как первоисточниками...
Подпустил туда – выдумки или не выдумки – что-то из политической жизни. Вроде как реалии времени. Такие
реалии, о которых теперь сожалеет Россия, пытается стыдливо забыть. Как о заблуждениях молодости.
Как о преданных идеалах молодости. В этом главная стыдоба!
Суть заблуждения была сформулирована в перестроечные годы: Россия, казалось, открывала двери всему
человечеству в светлое будущее, а на самом деле...
Устыдились! Теперь в пору стыдиться этого стыда.
Но тут еще предстоит длинный путь переосмысления, отделения представлений о более-менее справедливом
обществе от того морока социального переустройства жизни через насилие, через ломку, через безоглядное
выкидывание на помойку прежней жизни, истории, традиций, верований. Через предательство самих себя как
цивилизации со своей историей...
А что Горький?
В любом случае, даже если Россия опять вернётся к «светлому будущему человечества», эти «приметы времени»,
эти «положительные примеры», разбросанные по его пьесам, будут вызывать отторжение своей нарочитостью,
притянутостью, навязанностью идеологическими предпочтениями автора.
Мы-то теперь знаем, что за всем этим стоит. Какая бездна разочарований! Знаем, как все невероятно сложно и
непонятно. До сих пор. Знаем, что тот «заход» оказался тупиком, из которого только еще предстоит выбираться.
Может быть, впадая в новый виток заблуждений.
*
403

«Дачники». Телевизионный спектакль 1979 года.
Горький вызывает раздражение. Своими концентрациями интеллигентских разговоров, стенаний, жалоб,
прозрений, глупостей...
Он знает, как писать пьесы, как продолжать лучшие традиции русской литературы, как поднимать вопросы... То
есть литература у него уже в кармане.
Как и у постмодернистов конца ХХ века. Которых уже всему научили в литературном институте. Имени М.
Горького. Все эти измы, лишние человеки, тенденции... Осталось только играть, забавляться этими
литературными прибамбасами, обыгрывать их так и этак...
А может быть, раздражает прекраснодушие предреволюционного модного писателя. «На дне», «Дачники»,
«Мещане»...
Детский лепет в сравнении с грозной надвигающейся реальностью 17-го года, Гражданской войны, всех
последующих лет.
Невольно все это смотришь и слушаешь, имея на заднем плане современные представления о том времени – то
чего совсем не знают ни персонажи, ни сам автор.
Не угадал. Чехов умер. И с ним умер его театр. Чехову продолжатели не нужны. Это жалкое зрелище. На фоне
времени и реальности.
Никто мир этим не лечит и лечить не может.
Мир поставили в угол, наказали розгами. И все эти стенания интеллигенции улетучились без следа. Все эти
красивые слова и чувства... Барское баловство. Или «мелкобуржуазное».
*
Книга В.Березина из серии ЖЗЛ - «Виктор Шкловский».
Отрывок из мемуаров В. Каверина.
«Первый съезд открылся трёхчасовой речью Горького, утомительной, растянутой, — он начал чуть ли не с
истории первобытного человека. <…>
В длинной, скучной речи Горького на съезде общее внимание было привлечено нападением на Достоевского.
Мысль, с которой Алексей Максимович возился десятилетиями, была основана на его беспредметной ненависти
к самой идее „страдания“. В письме к М. Зощенко (25.3.1936) он писал: „…никогда и никто ещё не решался
осмеять страдание, которое для множества людей было и остаётся любимой их профессией. Никогда ещё и ни
у кого страдание не возбуждало чувства брезгливости. Освящённое религией ‘страдающего бога’, оно играло в
истории роль ‘первой скрипки’, ‘лейтмотива’, основной мелодии жизни. Разумеется — оно вызывалось вполне
реальными причинами социологического характера, это — так!
Но в то время, когда ‘просто люди’ боролись против его засилия хотя бы тем, что заставляли страдать друг
друга, тем, что бежали от него в пустыни, в монастыри, в ‘чужие края’ и т. д., литераторы — прозаики и
стихотворцы — фиксировали, углубляли, расширяли его ‘универсализм’, невзирая на то, что даже самому
страдающему богу страдание опротивело, и он взмолился: ‘Отче, пронеси мимо меня чашу сию!’
Страдание — позор мира, и надобно его ненавидеть для того, чтоб истребить“.
Как ни странно, что-то ханжеское почудилось мне в этом нападении. Его очевидная поверхностность была
поразительна для „великого читателя земли русской“ — как подчас шутливо называл себя сам Горький: „С
торжеством ненасытного мстителя за свои личные невзгоды и страдания, за увлечения своей юности
Достоевский… показал, до какого подлого визга может дожить индивидуалист из среды оторвавшихся от
жизни молодых людей 19–20 столетий“ (I съезд советских писателей. Стенографический отчёт. М., 1934).
Избыточная правильность в организации жизни.
Социальные преобразования такого масштаба и радикальности создавали иллюзию, что и всю жизнь вообще и
человека можно полностью перелопатить, построить новый мир. Иллюзии, иллюзии... Тут даже с социологией не
получилось, а замахиваться на человеческую природу, на жизнь в целом, на этот созданный не нами мир! Тут еще
долго надо будет голову ломать над этим совокупному человечеству. Если оно захочет этим заниматься.
*
Всегда возникало какое-то странное волнение при чтении «Клима Самгина».
Будто какое-то холодящее душу узнавание.
Знаменитая фраза про мальчика.
«Да – был ли мальчик-то, может мальчика-то и не было?»
Как страшно! И всё это человек. И всё это он в себе носит! И всё это есть каждую минуту, только не видишь
этого, или не хочешь видеть, или боишься видеть.
Нужно ли так-то? Так ли это? Обнажено, определённо до скелета, до схемы.
Это балансирование на грани подлости.
Перекос ли это в понимании людей или сверхобъективность?

Гофман.
Гофман (в изложении Габриэль Виткоп-Минардо) сам о себе:
«...низменное окружение тянет его вниз».
404

Слова Гофмана. Оказывается и такие, как Гофман, способны думать так упрощённо. Не по-чеховски, можно
сказать. Думалось всегда, что такое под запретом у больших авторов. Будто бы им должно было бы хватать мощи
их личности, чтобы уходить от такого примитивного хода мысли в жизненных ситуациях. Будто бы они должны
быть по-любому выше.
Грибоедов.
Грустный, «вазир-мухтаровский», Грибоедов. Еще и музыка. Музыка все расставляет по своим местам.
Несомненностью. Мерило. Даже в не связанных с музыкой случаях.
Грин.
*
Излишества стиля. Стиль излишеств. Много лишних слов. Словесное рококо. Причудливые изгибы,
пропадающие и вновь возникающие непонятно откуда и зачем линии, наплывы, завитушки, хвостики и тому
подобное. Здесь не вполне это. Но все же... Очень много слов для каких-то несущественных, излишних, но
стильных, стилеобразующих деталей. Ненужная обстоятельность. Но она здесь от любви к делу. Как есть люди,
которые влюблены во все морское, связанное с морем, так он влюблён во все писательское.
/
*
Пустота в его мире. Пустой город. Один-два героя, остальное - манекены и декорации.
*
Детско-юношеское чтение. Это прочитано было однажды и впиталось, разошлось по авторской крови, как
допинг. В этом уже невозможно открыть ничего литературоведческого. Сплошные нежности, не интересные
посторонним.
«Я услышу, как звучит её голос, говоря «ты». И я почувствую силу её руки, - ту особенную женскую силу,
которая, переходя теплом и молчанием в наши руки, так электрически замедляет дыхание».
*
«Алые паруса». Свежесть этюда... Этой книги боишься. Боишься её сверхмерности.
«... вы, как и большинство, слушаете голоса всех нехитрых истин сквозь толстое стекло жизни; они кричат, но
вы не слышите».
Боишься её и, в то же время, боишься за неё. Боишься, что её обидят вместе с написавшим её автором.
*
Герои Грина, ведущие «торжественную жизнь».
Это главное, что нащупывается в «осознанных», «устоявшихся» писаниях Грина. Вектор усилий. Если понимать.
Не полусонные будни, не мерзости реального мира... Но и не тот, как бы романтический, полный отрыв от
повседневности.
Поиск выхода из повседневности в эту «торжественную жизнь».
И это кажется таким возможным!
*
«Это даже не обыкновенный театр, это театр кукол. Неловкие, с застывшими глянцевыми лицами куклы».
Ориентированность на таких авторов как А.Г. Их влияние, с которым сжился так, что уже не замечаешь этого.
Куклы, театр... Это было и раньше, это во многом и сейчас. Никуда не ушло.
«Полотна», конечно, не такие отвлечённые от повседневности, как у А.Г. На такое, как у А.Г., не решаешься, но
некоторая спрятанность от грубой реальности имеется в наличии.
Может быть, правильнее это называть не влиянием, а нахождением близких по мировосприятию, «своих»,
авторов. Туда же – Паустовский, Бунин...
*
Что стоит за его писаниями? Его беллетризм совсем не простодушен. И это не прошлое и нынешнее
изобретательство, евростандарт, эрзацы... Какие слова еще употребить? Сапожно-плотницкий талант, который
непременно надо продать.
«...объяснения этого рода сами нуждаются в объяснениях».
«Натуралист Вайторн», некие Рибо и Бишер. Может быть, он сам их выдумал, а может быть, это натуральные
натуралисты, психиатры, врачи и пр. Мода на них приходит в провинцию, тем более в провинцию литературную,
беллетристическую, позже и держится прочнее, основательнее. Столичные и не знают, кто это такие. А местные
интеллигенты, которые стремятся «быть в курсе», «не отстать от веяний» - в недоумении. Приезжие из столицы
либо вовсе не интересуются этим, либо это уже давно отошло у них, как отходит летом сирень или черника в
лесу. Вышедшие из моды философы, психиатры, литераторы, натуралисты...
«... начал испытывать сильнейшее желание удалиться. Оно было непроизвольно. Не могло быть ничего хуже
такого состояния, ничего томительнее и тревожнее среди весёлой музыки и яркого света».
Порыв. Убегание от веселья, шума,.. Может быть, он неосознанно усваивал такие формы поведения. Откуда-то
это должно было браться.
405

*
Конечно, понятно, почему гоняли А. Платонова и А. Грина. В сравнении с привычной всем русской классикой
то, что выходило из-под пера Платонова и Грина, было очень уж необычным.
Раздражал способ построения фразы, словотворчество, словосочетания, не принятые в классической литературе.
Всё это казалось небрежным, невразумительным, косноязычным, малограмотным. Это критика «классицистов».
Вся прочая критика - чистое хулиганство (мягко выражаясь) вообще лежит вне литературоведения. Обвинения в
формализме, в социально-политических грехах...
Ругали за язык персонажей: «так выражались приказчики или ещё кто-то в том же роде в пьесах Островского,
Чехова...»
Ну да, куда такое годится: «... я ушёл в область спутанных очертаний».
*
Совсем не реалист Грин. В этом его тоже укоряли. В 20-х, 30-х годах ХХ века, в России писать такое!
Какое ему дело было до реальности! Даже странно.
И, может быть, в этом что-то есть. Можно даже принять это в качестве оптимальной авторской позиции.
Рассуждая следующим образом: за реальностью всё равно не угнаться, и кому она вообще нужна в
беллетристической интерпретации! Сколько ни причитаешь по поводу понимания, всё это понимание мало чего
стоит.
Из тупика непонимания, неполного понимания, бессмысленного понимания, бесполезного понимания не выйти.
Впрочем, вместо непонятого, непонятного реального мира Грин изображает столь же непонятный и
малообъяснимый свой собственный мир.

Лев Гумилёв.
*
Гумилёв, «Конец и вновь начало».
Его послушать, так в жизни вообще не существует ничего, к чему стоило бы относиться с пафосом. Все, чем
объяснялись всегда действия людей в жизни, - это вывески. Прикрывающие пассионарность. Которая только и
заставляет действовать людей. А смысловое, идеологическое прикрытие пассионарности - что-то достаточно
случайное. В жизни людей и народов всё может таким образом повернуться, а может этаким. И пассионарность
может быть приложена к чему угодно. Суть идей, за которые умирали люди, не имела значение. Это замешанное
на биологии начало в человеке толкало на пассионарные подвиги.
Гумилев был с юмором.
*
Гумилёв - с мемориальной доски на Коломенской... Показался каким-то несчастным.
Каким он и был наверное все детство и молодость.
Но теперь, после чтения книжки «внутреннего предиктора СССР» по социологии, в которой нелестно отозвались
о теории пассионарности, эта несчастность, обиженность Льва Николаевича как-то бросилась в глаза.
«Если же метрологическую состоятельность научных исследований не удаётся обеспечить ни осознанно, ни
бессознательно, то наука вырождается в графоманство, а построенные графоманами теории-концепции
оказываются наукообразным вздором, жертвами которого могут становиться целые общества и региональные
цивилизации, если псевдонаучные теории-концепции входят в систему образования, в результате чего на их
основе строится практическая деятельность во всех сферах жизни общества (тому примерами — марксизм,
гитлеризм, теория “пассионарности” Л.Н. Гумилёва)».
Лекции на ТВ 90-х... Симпатичный старик. Заслушаться можно было.

Джойс.
*
Почитаешь Джойса, и все уже начинает казаться джойсовским, все оценивается с той же дурацкой ядовитой
интонацией, от какой тошнит soi-même. Конечно это «наведение» джойсовского восприятия мира достаточно
быстро проходит, рассеивается, но что-то все же на бумагу успевает попасть.
*
Вообразить, что у бедных ирландцев это и все их литературное достояние. Все, что есть у этого народа!
И весь остальной мир им не очень интересен.
Джойс будто описал магический круг, из которого они уже не могут выйти, – так и живут в этом пространстве
города-книги.
406

Вполне возможная ситуация. Таков выбор некоторых народов. Как в Румынии-Молдавии – их тарафы, для
других, более диких, еще что-то подобное. Часто это как раз музыка. Испания, Аргентина, Бразилия... Что-то их
специфическое. Они в этом находят свой Путь. В высшем понимании слова.
*
Эти потоки сознания довольно простодушны.
Стремление к какой-то дополнительной полноте изображения.
Будто холст с двух сторон исписывает…
Или фанеру.
*
«От первого лица» надо все время что-то обо всем думать. Голова не должна выключаться. Это сложно. Да и
хочется просто не понимать что-то, не знать, не замечать… Быть рассеянным и легкомысленным.
Джойс очень просто подошёл к этой проблеме, механически соединив «думание» героев с внешним,
объективным их видением. И первое и третье лицо попеременно.
*
Наверное умный, наверное талантливый, образованный и т.д. – Джойс. Но как-то мерзковато находиться в его
книге, в пространстве его сознания. Вернее в «потоке» его сознания. Мерзкие персонажи, не отличимые от
автора. Мерзкие мысли персонажа-автора.
Может быть, читать это как чужие рабочие тетради. Воспринимать как исходный, первозданный жизненный
материал!
Этот массив текста... Ему наверное было лениво приводить его в употребимый для читающей публики вид.
Может быть, Дж. даже гордился собой – своей непроваренной сложностью. Равно как и посейчас гордятся собой
те, кто осилил этот кирпич.
Этот тотальный перевод реальности в литературу.
Что он хоте доказать самим фактом опубликования своего труда?
Все-таки наверное это литературный курьез.
Останавливаешься в понимании на этом.
*
Хочется и что-то хорошее сказать о нем.
Джойс в какой-то мере раскачивает, расшатывает авторское сознание. Расширяет представления о дозволенном в
литературе.
Почему бы, например, ни соединить явь и сон! И при этом не сильно утруждаясь ясностью изложения. Читаешь и
диву даёшься. И так можно! И это невообразимо что является высокой литературой!
Почему Джойсу можно, а другим авторам нельзя!
*
Хотелось возмутиться: «Зачем!»
Зачем это разрушение традиционных форм литературы?
Так как это делал Джойс, к примеру.
«По предложению Стивена, при одобрении Блума, оба они, сначала Стивен, а затем Блум, в полумраке
помочились, причём бока их соприкасались, органы мочеиспускания были сделаны взаимно незримыми путём
ручного кругоохватывания, а взгляды, сначала Блума, а затем Стивена, устремлены к светящейся и
полусветящейся тени на экране.
Сходным ли образом?
Траектории их сначала последовательных, а затем одновременных струй не были сходны; у Блума длиннее и
ровнее, в незавершённой форме раздвоенной предпоследней буквы латинского алфавита, как у того, кто в
последнем классе (1880) мог достигать наибольшей высоты по сравнению с объединёнными силами всех
конкурентов из школы в 210 учащихся; у Стивена выше и с присвистом, как у того, кто в последние часы
истекшего дня ещё более увеличил чувствительное давление в пузыре за счет мочегонных средств».
И так далее в том же духе.
Никто не сможет убедительно объяснить, зачем он это делал!
Продвинуть литературу на какие-то новые высоты, не известные ещё ни Толстому, ни Чехову? Сомнительно.
Скорее всего Джойс сразу решил, что это им не по плечу.
Надоела старая литература? Вполне вероятно. Традиционная литература закончилась. Что же делать! Ну, так,
займись чем-то другим! Пойди работать кочегаром на котельную!
Зачем выбирать именно литературу для такого способа самоутверждения!
Никому не может надоесть традиционный лес. Кому не нравится – пожалуйста, на выход.
Нет, начинают вырубить лес! Вместо леса появляется степь, потом пустыня – эти варианты постмодернистского
леса.
Открыть что-то новое в понимании мира? Сомнительно. Такими пафосными вещами они не занимаются. Это
задачи для тех, кому не надоел традиционный лес.
Получается что из баловства.
Короче, дурдом плачет.
«Какие различные проблемы представились каждому из них в связи с незримым слышимым параллельным
органом другого?
407

Блуму: проблемы возбудимости, набухания, твердения, чувствительности, величины, гигиеничности,
волосатости.
Стивену: проблема священной целостности Иисуса обрезанного (1 января, праздник, когда предписано быть у
мессы и воздерживаться от работы услужения, за вычетом непременной) и проблема того, подобает ли
божественной крайней плоти, плотскому обручальному кольцу святой римско-католической апостольской
церкви, хранимому в Калькате, обычное почитание или же четвертая степень поклонения, воздаваемая, по их
отделении, таким».

Книжная полка. Имена.
Достоевский.
*
Много и тонко о себе понимающие герои Ф.М.
Они всегда искренни. Они на гребне, на острие сиюминутного ощущения и понимания. Они все до одного
искренни. Ни одного лицемера. Никакого коварства. Даже негодяи искренни в своём негодяйстве.
*
Откуда он берет такое? Грушенька и Катерина Ивановна: «поцелую – не поцелую». И тому подобные эпизоды.
Не только в «Карамазовых», но и во всех других книгах.
Это по структуре похоже на кошмар (или, наверное, на приступ эпилепсии). В кошмаре все примерно так же. Все
– вдруг, все – как обвал, непоправимо и страшно. А в начале-то все так умильненько: «Давай, милая барышня, я у
вас ручки поцелую… Ой, какие у вас ручки, какие ручки…»
*
«А что если так, а если этак...» И чем страшнее, чем кощунственнее, чем бессмысленней мысль, тем больше она
притягивает. Купаются мысленно в подлости, садистских и мазохистских измышлениях... Реальные поступки
людей куда как менее ужасны, чем их мыслительные эквиваленты. После первого шага в направлении этих
мыслей, по их воплощению наваждение пропадает, кошмар кончается. Просыпается отчаяние, душу грызёт
раскаяние, удесятерённое памятью о мыслях и планах, которые предшествовали поступку. Раскольников.
Раскрываются бездны... Но и они тоже мыслительные. Мысли «до», мысли «после». Чем не сумасшествие.
*
Сумасшествие – переживание ночных кошмаров наяву.
Заговаривание, забалтывание кошмара-сумасшествия. Тихие уговоры, нудное раскладывание мира по полочкам.
И потом что-то лопается, как пузырь. В мозгу. И все летит в бездну голого, неприкрытого безумия.
*
«Подросток». Это похоже на мыльную оперу своей нереальностью, накрученностью. Это и не психология. Здесь
нет психологических различий. Душа автора попеременно вселяется то в одного героя, то в другого. И все они
живут «в высшей мере». Но у них есть, конечно, свои фабульные роли, которые они, хочешь - не хочешь, должны
исполнять. Носители идей. Это похоже на культ-массовую игру: надо донести какую-нибудь посудину с водой до
определённого места и не расплескать. Вот они и носят свои идеи, пытаясь не пролить. Никакой реальной
психологии. Царство условности.
*
Сериал. Каждый вечер. Несмотря на скучные выдумки про какие-то письма, интриги и пр., это завораживающее
зрелище. Именно нереальностью, небытовизмом, необыденностью поведения и речей героев.
Есть «неподвижные», не изменяющиеся герои. Васин, Крафт, Стебельков. Они как красные или черные кружочки
на кривой дорожке из детской игры с кубиком и фишками. Черный – плохо: откатываешься назад. Попадаешь на
красное – все хорошо. Герои-символы, герои - фонарные столбы, картонные человечки. Просто носители зла или
носители каких-то ограниченных, но все же знакоположительных черт.
*
Ф.М. реалистичен, когда его герои в напряжении душевных сил говорят друг другу острые слова бытовых ссор.
Реализм в передаче этих отношений напряжённого противостояния, но не какого-то там высшесферного, а
бытового, почти кухонного. Горячка, домыслы, несправедливые оскорбления, стремление досадить во что бы то
ни стало. Это почти нынешний «разговор» двух петербургских дамочек в продовольственном магазине,
обзывающих друг друга «поганками».
*
Улавливание «в воздухе». Идеи. Она витает. Её надо поймать, развить, исследовать литературно-эмпирически.
Довести до ума идейку. До ума и до безумия. Так чтобы чертям тошно стало. От идейки. Угадать. Уловить.
Увидеть. Развить. Всесторонне рассмотреть. На этом принципе сделаны романы Ф.М.
*
«Дневник писателя». Что-то такое же и у Александра Исаевича. Учителя жизни. Хочется им высказаться
открытым текстом.
408

И что-то зощенковское. Какая-то, тонким налётом, маска. Подделывание под некий условный, утрированный
образ читателя, который, вдруг, да не так поймёт автора. Гримаса. Лёгкое кривляние. Ёрничанье. «Федька,
Михалки сын, челом бьёт и по скудоумию своему дерзостному просит нижайше и почтительнейше словцо
молвить...»
А вообще, «Дневник писателя» - это примерно то, чем занимаются все авторы на определённой стадии.
Возникает потребность «делиться жизненным опытом».
«Геометрическая прогрессия опыта».
*
Втискивание себя в «нервно-паралитические» состояния. Сочинение действительности. Сочинение
психологических обстоятельств. Человек сложен, противоречив. Но по-другому. В реальности.
Наслаждаемся придуманной, сочинённой сложностью. Отнюдь не проникновение в психологию человека, а
продукт творчества Ф.М. Игра воображения. В определённых рамках, конечно. В рамках возможного вообще для
человека. Творческий метод. Решение человека как уравнения. В рамках граничных условий. Все варианты
решений. В том числе и невозможные в реальности. (Но возможные в кошмаре).
*
У Ф.М. все друг о друге знают дословно, будто есть какие-то железные по достоверности признаки для тех или
иных суждений. Вроде капелек влаги на листьях Ваньки Мокрого перед дождём.
*
«Белые ночи». Какая музыка разговоров!
*
«Бесы» – как судорога, как отражение в кривом зеркале, вытянутое, неожиданное в каждом изменении точки
зрения.
*
ФМ. Его каторжный опыт. Его «женский» опыт. Его «игорный» опыт. Его «падучий» опыт.
Надо через что-то пройти. Тогда появляется вольность обращения со всем в этом мире. Не страшась. Узнаешь,
что почём.
*
«Вам без нас никак нельзя, Родион Романович».
Нельзя потому что это та жёсткая направляющая сила, которая только и может вести дальше по жизни.
Без этого можно только тем, кто ни в чем этаком не сомневается: Лужин, Свидригайлов и пр. Им дозволено.
Они перешли черту и их это не смущает.
Жёсткая, почти механическая сила. Грешники, вроде Раскольникова, грешники с совестью, отдают себя во власть
этой государственной, юридической карающей силы. Это первый шаг на пути покаяния. Потом еще будет,
конечно самое трудное – внутреннее, мучительное никогда не кончающееся искупление. Но вот этот первый шаг
к наказанию - по слепым и равнодушным грубым и несовершенным, каким есть, законам человеческого мира –
это как пропуск в дальнейшее раскаяние. Никак иначе!
Надо пострадать! И это накладываемое извне, даже и физическое, страдание воспринимается с некоторым
облегчением. Это страдание заглушает внутренние мучения, отвлекает от них.
*
Упрощённая душевная жизнь современных людей в сравнении, как посмотришь, с персонажами ФМ.
Или это надо только поддеть современника, чтобы из него полезла достоевщина?
Не вообразить.
Еще в показе человеческой гнусности как-то преуспели. А где те, что перекрывают любые гнусности этого мира,
где такие персонажи как князь Мышкин или тот же Аркадий Макарович со сложностью своих переживаний!
Даже говорить не о чем.
Может быть, все дело в том, что ФМ и то и другое по законам романописания вытаскивая из жизни на свет
Божий, усиливал, выставлял в более явном виде?
*
Притвориться Достоевским.
Раньше - в эпоху самого передового учения - Ф.М. считался мракобесом. Но те воды давно отшумели. Теперь это
музей, школьная классика. Сейчас и он – «конструктив». На фоне окончательной беспросветности. И
притвориться оптимистом, даже в той мере, какая была дана Ф.М., и то кажется уже отдохновением души.
*
«Подросток». Эти подробные описания жизненных обид... То, на что никогда не понять и не принять.
Зачем? Кого-то укорить? Устыдить? Показать, как это бывает? Не дать пропасть даже таким неприятным
мемуарным подробностям?
Или вообще беллетристические цели?
Находить своеобразное наслаждение в таком копании в обидах прошлого!
За всем этими детскими страданиями – глупость взрослых, глупость устройства жизни... Только и всего. Глупость
неизбывная.
Создавать литературный памятник этой глупости?
Для этого нужен другой досуг. «Романно-кирпичный».
*
Чернуха у Ф.М.
409

Надо находить в этом копании в потёмках душ Смердякова, Опискина и пр. какой-то высший, может быть,
христианский, смысл.
*
Гоголь и ФМ. Они, оказывается, так близко были друг от друга! На соседних ступеньках.
Подражательные ранние повести ФМ. Животрепещущая литературная реальность.
«Бедные люди» - «Шинель», «Двойник» - «Нос».
У Бахтина – пародирование. Подражание, потом пародирование. Это в духе героев самого ФМ.
Фома Опискин – Гоголь.
*
Расил Ильясов противопоставлял Ф.М. и Л.Н., становясь на сторону Ф.М.
«Ему было трудно. Он зарабатывал. А Л.Н. – барин – пописывал».
«Отойти от литературы и жить помещиками». (Фет, Толстой ~ 1878).
*
А.Труайя. Биография Ф.М. «Отметка резкая ногтей»:
«Бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершенно спокоен; в эти минуты я люблю и нахожу, что
другими любим, и в такие-то минуты я сложил в себе Символ веры, в котором все для меня ясно и свято. Этот
символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее
и совершеннее Христа, и не только нет, но с ревнивой любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того,
если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне
лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной».
Это означает следующее: считаешь мир таким, а не другим (у Ф.М. это мир по законам Христа), и никакие
доводы не могут поколебать это твёрдое всепобеждающее убеждение. Как бы там ни было на самом деле, с этого
убеждения не сойдёшь. Мир должен быть таким, даже если он в действительности не такой. Пусть всё летит в
тартарары, но на этом будешь стоять.
Независимо от реального устройства мира, Ф.М. будет стоять на том понимании мироустройства и на том
отношении между людьми, которые впервые предложены Христом.
Вот примерно о том же:
Вера.
...
То, что называют словом «вера». (…) Что-то похожее на молитву. Страстную, жаркую, самозабвенную,
покаянную, с отчаянием и долгожданным облегчением. Раскаялся, повинился земной грешник. Не надеющийся,
даже не думающий о каком-то там спасении. Он весь - ниц, распластавшись, превратившись в ничто. Для него
не существует ни будущего, ни этого мира вообще. Есть только его покаянное облегчение от предания себя в
руки Божии.
Забываешь обо всем, только бы вытащить из себя виновнось. Не избавиться, а осуществить порыв в этом
направлении, отделить себя от этого другого себя, совершившего грех. И имеешь в виду при этом не оправдание
перед Высшим существом, не «спасение», а выпрямление своей души, которая отклонилась от того понимания
мира, которое в тебе выработалось и которое для тебя важнее чего бы то ни было.
«Христос вне истины» означало бы отрицание Г.Б. Ни много ни мало. Это балансирование на грани веры и
безверия прослеживается в героях Ф.М.
*
Крестовский. Детективно-бытовые тайны. И только ими заняты персонажи книги и её читатели.
Не то у Ф.М. У него жизнь, изображённая в книгах, разрешает бытовые тайны совсем равнодушно, между
прочим. Тайны раскрываются, ничего не облегчая, не принося никому никакого удовлетворения.
*
«Братья Карамазовы». Открытая дискуссия о существовании Бога. Ведущий - папаша Карамазов,
противостоящие стороны – Иван и Алёша.
Ф.М. разрешил своим персонажам прямые высказывания по этому сверхсложному вопросу в беллетристической
дискуссии. На это надо было решиться!
Фильм Пырьева.
Пырьев хороший режиссёр. Сейчас так не снять. И таких актёров не найти: Прудкин, Ульянов, Лавров, Мягков,
Валентин Никулин. Не смогут нынешние подняться на такое. С современным опытом «постмодернистского
дискурса», что называется. Мелко плавают.

410

Евтушенко.
*
«Нас в набитых трамваях болтает,
Нас мотает одна маета,
Нас метро то и дело глотает,
Выпуская из дымного рта.
В шумных улицах, в белом порханьи
Люди, ходим мы рядом с людьми,
Перемешаны наши дыханья,
Перепутаны наши следы,
Перепутаны наши следы.
Из карманов мы курево тянем,
Популярные песни мычим,
Задевая друг друга локтями,
Извиняемся или молчим.
По Садовым, Лебяжьим и Трубным
Каждый вроде отдельным путём,
Мы, не узнанные друг другом,
Задевая друг друга, идём,
Задевая друг друга, идём».
1957.
Это когда он еще был простым пешеходом, ездил в трамвае и на метро.
Место и время отражается в строчках. Потом могут настать новые времена, поменяется место.
*
Д.Д.Ш. Симфония № 13 на стихи Евтушенко. Слушаются только потому, что это атмосфера музыки ДШ. Слова
не имеют уже значения. Сомнительность слов легковесных поэтов.
Он – Е.Е. – резко рванул во властители дум. Куда там до подлинной глубины! Какие бы правильные слова ни
говорил.
*
Евтушенко... Как, интересно, его определят?
Налёт публичности на них на всех – на Рождественском, Вознесенском, Евтушенко.
Социальный заказ, «отклик», «в ногу со временем», «в духе времени», «отражение эпохи»…
Они не сделали главную поэтическую работу. Бог не дал им одиночества на этой земле. Они не поговорили с
вечностью один на один. Они говорили с толпой, а не с вечностью. Почему-то так случилось.
Теперь вот стихи есть, а поэзия?
*
Евтушенко читает лекции в Америке. Профессор поэзии! «Абсюрд». Профессионализм дошедший до упора.
Вдоль и поперёк изъездил поэзию. «Страну Поэзию». Никаких тайн не осталось, никаких белых пятен. Только
мастерство, высококлассность, мастер спорта международного класса по поэзии...
Поэзия, потонувшая в словах... Изучение других поэтов как возможных соперников. Классификация поэтов.
Внесение их в реестр. Гегель в поэзии. Всех обобщил, втиснул в систему. Свёл к обыденному, рассказываемому
на пальцах...
Эволюция поэта. Её конечная точка - молчание. Ведь скучно, когда все знаешь. Но нет, он же профессионал! Это
его хлеб. Он же должен скакать из конца в конец. Рейнджер. Пока сил хватит.
*
«А. Вознесенский. Из поэта превратился в деятеля культуры и искусства. Вместо стихов какие-то инсталляции.
А у Евтушенко альбомы фотографий.
Выхолощенные поэты. И говорят, говорят. Закрываются словами. Они всегда много говорили. Но сейчас это
говорение особенно жалко. Покинутые музами.
Как наутро просыпаются знаменитыми, так наутро можно проснуться не-поэтом…
«И покинутым музой... Покинутые музой. Как наутро просыпаются знаменитыми, так можно наутро
проснуться не-поэтом, обыкновенным мужчиной, стариком. Испарилось безбрежное море. Еще корабли стоят
у причалов, на сваях, врытых в песок. На бывшем берегу высится слепой маяк. Старик-сторож сидит на берегу.
На нем тельняшка и помятая капитанка. Поэтическая. И пустыня. В голове ровный шум и треск, как в эфире
после кончившей радиовещание станции».
*
«Но у него была семья…»
Болтун!
О таких вещах болтает почём зря! В стихотворческом раже!
Как бы поэтическая и гражданская смелость.
Не прочувствованные слова, не прочувствованные на своей шкуре. Громко, задиристо…
Не оправдано собой.
411

*
ТВ. Рассказ Е.Е. о БП. Что-то такое: «Снег медленно падал, как падает белый хлеб, покрошенный в аквариум…
БП сцеловывал снежинки с лица Ивинской».
Интервью с изысками. Ощущение стыдной фальши.
А главное – аквариумных рыб нельзя кормить хлебом - они сдохнут.
*
Волков взял интервью у Евтушенко.
Старик. Оправдания. Суетливые несколько. Кто этим не страдает! В таком возрасте. Высказываются на
совершенно не высокодуховные темы. Бытовое снижение. Интервьюеры вынуждают. У них в таких темах
главный интерес. Жареным чтобы пахло.
«Евтух». Гордится некоторыми своими стихами. Демонстрирует их. Это американская привычка: доказывать
своё выдающееся значение. В англоязычной стране. Да и просто во времена, когда поезд Евтушенко и иже с ним
ушёл.
***
Идут белые снеги...
Идут белые снеги,
как по нитке скользя...
Жить и жить бы на свете,
но, наверно, нельзя.
...
И я думаю, грешный,
ну, а кем же я был,
что я в жизни поспешной
больше жизни любил?
А любил я Россию
всею кровью, хребтом ее реки в разливе
и когда подо льдом,
...
Совписовское, конечно. Ещёё чем-то гордился! Как гордятся коллекцией старого оружия на стене.
«Хорошо сказано», - это любит Жванецкий повторять. Может быть, это важно?
Талант - это результат. Строчки, фразы, мысли... Что-то должно быть предъявлено.
*
- Умерший Е.Е. Он не поумнел с возрастом. Такой же остался «вдохновенный». Это в нем совписовсекое, да еще
и шестидесятническое.
- Ты всегда был слишком строг к нему. Придирался.
- Придирался. Верно. Но это что-то неподконтрольное. В старых советских фильмах такой типаж был у
предателей. Тот гармонист, например, из «Большой жизни», был очень похож Евтушенко. Поэтому – что-то
всегда настораживало в нем. Улыбочка, зловещий блеск прищуренных глаз...
- Ну, это вообще несерьёзно!
- Да, несерьёзно.

Жванецкий.
*
Это серьёзно. Ничего серьёзней и значительней сейчас, кажется, нет. Не видишь и не слышишь. Серьёзней,
пронизывающей, приближенней к чему-то истинному.
То, как всё это он понимает… Такой способ внешнего пищеварения. Мир переваривается не внутри тебя, а
внешним образом. Он захватывается тобой с помощью особого вещества твоего творчества, обволакивается,
парализуется и переваривается. Такое устройство у него. Он весь – во вне. Это не просто привычка, это
особенность его творческого организма. Может быть, правда, благоприобретённая особенность.
Другая особенность – он умеет так осмысливать и описывать словами этот мир, что это не кажется странным и
неловким. Что у другого вызовет затруднение и сомнения в правильности, в законности, нестыдности… им
преодолевается легко и естественно.
*
У комиков на эстраде – постоянная маска. Не знаешь, какие они на самом деле. Жванецкий добился такого
счастливого состояния, когда всё самое главное, свежерождённое попадает по назначению. Непосредственно.
Другим надо всё своё рассовывать как прокламации по потаённым местам. Или, опять же под маской, вываливать
публике свою правду как бы ненароком. Сколько непроизводительного труда! Примеров много. Как нужно
412

копать, напрягаться, ловчить, чтобы поймать то, зачем некто написал так много слов! А ведь некоторые вообще
романы целые пишут! То ли хотят что-то рассказать, то ли спрятать.
*
«Дежурный по стране». Словесное лечение. Именно! Решений проблем нет и быть не может. Есть возможность
чего-то вот такого – того, что демонстрирует Михаил Михайлович. Словесно-интонационные прикрытие. Ничего
не меняя в мире, никак на него напрямую не влияя.
Делается легче. Будто тебе что-то объяснили. Так и есть.
*
Очередное «дежурство по стране». Настороженно слушается. И в какой-то мере опасения оправдываются.
Он и сам говорит в ответ на вопрос о стенах, которые встают между людьми в наше время – через 25 лет после
падения Берлинской стены. Одна из новых стен – стена между прежними друзьями.
Вот он и сам теперь как-то отделен некой стеной. Его уже не можешь слушать с прежней симпатией.
Он молчит о самом главном. Умно, может быть, разумно… Может быть, хочет склеить как-то или, может быть,
не разрывать окончательно, то, что, на самом деле, разорвалось в 2014. Еще не было такого опыта – склеить,
срастить, примирить в таких ситуациях.
Всякие душевные колебания, нюансы, половинчатость, психологические искания и пр. в данном конкретном
случае воспринимаются с омерзением.
Он почти не меняет тематику, и интонации все те же. Что-то опять смешное подмечает в жизни, зрители
аплодируют, аплодируют…
Смешное. На фоне смертей! Там, откуда он родом, в той стране, которая не может не ассоциироваться и с ним.
Его страна. В ней происходят страшные вещи. И он никак не реагирует на это. Он молчит и отшучивается. Это
чудовищно непоправимо. Здесь не перехитришь! Можно все испортить навсегда. Пустить коту под хвост лет
шестьдесят творческой биографии. Весь юмор перечеркивается кровью женщин, детей, стариков. Все
обессмысливается.
Все, что за ним числится - душевная глубина, остроумие, житейская мудрость, прекраснодушие, оптимизм… - все
перестаёт иметь ценность, если ты стоишь в толпе озверелых палачей или не пытаешься сказать им, что они
палачи.
Это может стать одной из важнейших потерь. Если, конечно, все так, а не иначе. Но ведь молчит!
Хочет одухотворять публику в Киеве. Он уже в сентябре, кажется, говорил, что такого контакта с публикой, как
на каком-то концерте в Киеве летом 14-го у него не было.
*
Он все-таки шутит по привычке, по писательскому амплуа. И видит в ироническом отношении какое-то спасение
для всех. Такое у него представление о мире. Может быть, не самое неправильное, раз ему Г.Б. дал возможность
дожить в бодрости и здравом уме до такого возраста.
После 2014 он несколько растерян. Пытается переварить происходящее. Горьковато шутит.
Только и можно сейчас зло и горько шутить.
У него усталые, грустные глаза. И киевлян не развлекал, а пытался привести в нормальное состояние. Может
быть, такие общие на всех люди, как он, не дадут окончательно потерять общий язык. Он из своей в общем-то
мудрости понял это.
Совершенно серьёзно пожелал мира на «нашей общей бывшей земле».
*
Суета старческого остроумия. Профессия такая. Не уйдёшь же на пенсию, если этот юмор кормит. Но суета! В
таком возрасте! Бодрый старик.
Почему-то вдруг это стало бросаться в глаза.
*
Жванецкий на очередной передаче высказался про ваучеры. Мол, разве плохо стало! Еды полно, одежды... И все
благодаря Гайдару с Чубайсом. Умнейшие экономисты!
В репризах прежних, особенно советских времён, хохмы по поводу элементарных материальных благ
воспринимали одобрительным ржанием. Но теперь-то это - заезженная пластинка!
Обретение хозяев у больших и малых производств считалось чем-то некритичным в 90-е. Подумаешь! Порядок
на частном предприятии наведут! И так далее. А что до богатства... Большинство населения и не представляло,
что на самом деле происходило с их страной. Да и по советской привычке особо не интересовались жизнью со
стороны накопления богатств. С них демократии было довольно. Свободы!
Но ведь уже наелись с тех пор! Диким капитализмом! Который и начинался с ваучеризации всей страны.
Теперь малейшее смещение в сторону либеральных, либерастских умонастроений и пониманий вызывает
стойкую непереносимость. И тогда никакое остроумие, юмор, лирический талант, духовность и душевность не
спасают. Либерастская червоточина портит весь вкус. И пованивает.
Вот и думаешь, испортил Михал Михалыч себе творческую – авторскую - биографию под конец или нет?
*
Жванецкий. Тема устала. Или форма устала. Или от строя его мыслей устал. Знаешь, куда приведут его мысли.
Это как давно знакомое помещение. Замкнутость закрытого, ограниченного пространства. Запертость.
*
«Те по пять вчера...»
Может быть, они подсознательно желают, чтобы ничего из старого сатирического материала не кончалось. Это
же их хохмаческий хлеб. Они уже не могут видеть мир иначе, чем в их юморной интерпретации.
413

*
«Очередной» Жванецкий.
Настороженное отношение не проходит. Многое – хорошо, но многое режет слух. Алкогольные агитации, к
примеру. Понимаешь, что такова российская действительность. И то понимаешь, что негодяи могут быть какими
угодно трезвенниками. И то, что жизнь нельзя подчищать отрицанием и выкорчевыванием чего-то в ней только
по голому принципу. Но все же... Очень уж он настойчив в этом вопросе.
И пошловатое отношение к отношениям. Тут его история. Но так, как у него, это не принимаешь. Или не всё.
Такой он человек. Со своей историей, из своего времени. Он не может уже в восемьдесят с гаком сделаться
каким-то другим. Надо пользоваться тем, что есть.
*
Жванецкий всегда писал совсем не из юмора. И не из сатиры. А из какого-то сосредоточения на странной,
сложной, противоречивой природе человека, человеческого мира.
Реакция на этот мир не обязательно - смех.
Это смех, похожий на плач.
Если брать в рассмотрение, учитывать только это в Жванецком, закрывая глаза на некоторые граничащие с
пошлостью его откровения, и снисходительно относиться к случавшимся либерастским высказываниям, то всё
вроде и в порядке – лучше не бывает. Тогда Жванецкий, можно сказать, - звезда первой величины на небосклоне
русской литературы.
С первым из упомянутого как-то миришься, приписывая это особенностям происхождения автора, но вот
политические несовпадения, особенно в последнее время, не дают прорываться к прежнему, сформированному в
прежние, не такие политизированные времена, отношению.
С удивлением понимаешь, что политические предпочтения начинают определять всё в отношении к человеку, к
автору, заслоняя все его «художественные» достоинства. Они попросту обесцениваются.
По сути идёт война, а в условиях войны что-то как бы чисто гуманитарное, «общечеловеческое, «и нашим и
вашим», что-то как бы «на все века», «для вечности» - вызывает только отторжение. И это ничем не перебить.
Тем более теперь – постмортно. К сожалению.
*
Всегда хотелось, чтобы Жванецкий как-то погрустнел что ли.
Погрустнел, как Райкин в старости.
Ещё при жизни Жванецкого, конечно, хотелось этого. Глядя на него - искромётного, азартного в своём
остроумии...
Может быть, он и погрустнел.
Теперь он так вспоминается.
Или он всегда был грустным? Незаметно. Внутри себя.

Зощенко.
М. Ардов, «Улыбка и мурлыканье».
О постановлении 46 года.
Зощенко недоумевал – за что! Письмо к Сталину:
«...меня самого никогда не удовлетворяла моя сатирическая позиция в литературе. И я всегда стремился к
изображению положительных сторон жизни. Но это было нелегко сделать — так же трудно, как комическому
актёру играть героические образы».
«...меня самого никогда не удовлетворяла моя сатирическая позиция в литературе. И я всегда стремился к
изображению положительных сторон жизни. Но это было нелегко сделать — так же трудно, как комическому
актёру играть героические образы.
Прошу мне поверить — я ничего не ищу и не прошу никаких улучшений в моей судьбе. А если и пишу Вам, то с
единственной целью несколько облегчить свою боль. Я никогда не был литературным пройдохой или низким
человеком, или человеком, который отдавал свой труд на благо помещиков и банкиров. Это ошибка. Уверяю
Вас».
Александр Мелихов в статье «Ошибка Сталина» пишет:
«Однако никакой ошибки не было: Сталин и не предполагал, что Зощенко трудится на благо помещиков и
банкиров — достаточно было того, что мироощущение Зощенко не совмещалось не только с
коммунистическим, но и ни с каким другим пафосом:
«Жизнь, на мой ничтожный взгляд, устроена проще, обидней и не для интеллигентов».
Это же можно взять девизом для всего «цеха сатириков».
Но справедливость этого чувствуешь, и не принадлежа к указанному цеху. Вообще ни к какому цеху не
принадлежа.
Жизнь без пафоса – это и есть подлинная жизнь. Когда к вопросу освещения жизни подключаются журналюги и
писатели, вместо реальности появляется нечто искаженное до неузнаваемости.
Мелихов:
414

«Зато его герои, пропустив над головой все идеологические цунами, не позволили идеократии проникнуть в
глубину бытия. Можно сказать, что именно они в гораздо большей степени, чем интеллектуалы, подготовили
явление демократии и либерализма».
Здесь какая-то сшибка в понимании: потребность «проникнуть в глубину бытия» увязана с «демократией и
либерализмом». Будто именно либерализм имеет патент на проникновение в «глубину бытия».
То, что сатирики разрушают любое общество, это так.
Впрочем, любое ли! Может быть, это грозит только таким консолидированным, пафосным, идеологизированным
системам, отгороженным от других систем, каким был Советский Союз? В западном мире сатирикам отведена
своя ниша, своя полочка в чулане, рядом с литераторами, гуманистами, философами, религиозным деятелям...
Там все это давно - удобные вывески, маски, декорации, которыми от случая к случаю прикрываются те, кто
управляет этим миром, совершенно не считаясь с содержательным наполнением того, что производят те же
литераторы или философы.
И Россия сейчас сделалась в этом смысле почти такой же. Прививка к сатире имеется. Теперь сатириков не очень
сильно опасаются. Терпят, хоть и полно возмущённых голосов, поминающих о сталинских временах.
Итак весь мир движется к либеральному беспафосному обществу, с размытыми границами добра и зла. Россия
сопротивляется.
Вот суть вопроса отношения к Зощенко, к Жванецкому и пр.
А ведь и тот и другой серьёзные люди. Они не просто хохмачи. Они показывают уродство мира, вскрывают
противоречия в жизни...
Мелихов:
«Чтобы победители Гитлера вослед победителям Наполеона не принесли с Запада нового декабризма, Сталин
почти сразу же после войны развернул борьбу с «низкопоклонством перед Западом».
«В этом и заключается одна из важнейших функций всякой культуры или субкультуры — в изображении своих
врагов смешными и отвратительными (по контрасту с собой). И сегодня мы имеем полную возможность
тешить себя уверенностью, что все талантливые, а особенно гонимые сталинизмом творцы относились к
антизападной кампании с полным презрением. Однако Зощенко принял участие в этой кампании хотя и без
успеха, но, скорее всего, по зову сердца. Его скепсис носил тотальный, экзистенциальный характер и относился
ко всему роду человеческому, а отнюдь не к одной лишь шестой части суши. Он готов был осмеивать всякого,
кто стал бы воображать о себе слишком много».
«Политики слабо разбираются в экзистенциальном, все они живут под низким, социальным небосводом».
У Ардова: слова ОМ о Заболоцком:
«Это вроде Зощенки, который пишет памфлеты невероятной силы, а выдает их за душеспасительное чтение».
Серьёзные сатирики. Это уже и не профессия. Это внутреннее мироощущение. Точно – что-то психическое! И
критиковать такой подход тоже неправильно. Понимать это как болезнь своего рода. Никого нельзя заставить
быть здоровым. Особенно в литературе. Тем более ни Гоголь, ни Чехов, ни Зощенко, ни Жванецкий специально
ничего не перевирали. Писали, как видели, как понимали.
И еще раз. Настали новые времена. Бури поутихли. Сатирики знают свой шесток. Будут знать, если еще не знают.
К. Райкин, М. Ефремов, Д. Быков и вся остальная «густопсовая сволочь»! На них уже сейчас почти не обращают
внимание. Лают в подворотне – пусть себе! Прошли те времена. С постановлениями ЦК. В России, правда, к
этому еще не все привыкли.
«Литератор! Знай своё место!»

Кавабата Ясунари
*
Зачем он писал? Его цель загадочна. Он совсем не похож на обычного литератора. Зачем ему это понадобилось?
Просто писать книги. Как бы про то или про это. Про старение, например.
Первоначально было: «зачем он пишет книги, занимается таким идиотским ремеслом, тогда как ему дано нечто
большее?» Может быть, это важно: должно быть дано больше?
*
Кукольная жизнь «Тысячекрылого журавля». Все так придумано и имеет своё предназначение, как на рисунке
древнего художника. Сложноорганизованный, но все же кукольный мир. Живописный, картинный…
*
Они будто играют в детские игры.
«Летнее солнце ещё не взошло»… - Словно в дороге… проговорила Фумико, помешивая маленькой щёточкой в
маленькой чашке. – В дороге. В гостинице, да? – Почему в гостинице? Может быть на берегу реки или в горах.
Эх, надо было взять не кипяток, а холодную воду, будто из горной речки…»
*
Использование. Ученическое.
Замкнутый мир его повестей. Этому хочется научиться.
В мир повести входишь, забывая на время реальность, не сравнивая её поминутно с книжным миром.
415

Это даже в голову не приходит!
Вот эта «отвлечённость» и не даётся. Тащишь и тащишь что-то из реальности, из сиюминутности…
Дурная бесконечность живой реальности.

Камо-но Тёмэй. «Записки без названия».
*
Поэты. Изначально предполагается, что они всё знают о человеческих чувствах, о возможных реакциях и мыслях
по разным поводам человеческой жизни. Все фактические обстоятельства жизни будто им всем известны,
трактуются примерно одинаково. И дело стало только за тем, чтобы найти как можно более адекватную,
интересную, оригинальную и т.д. словесную передачу всего этого. Они соревнуются на поэтических турнирах
именно в этом. Нет ничего нового под луной. Новы только слова, сочетания слов, с помощью которых
выражается эта неизменность.
«За мной нет многих поколений предков, которые сочиняли бы стихи, и сам я не такой уж выдающийся поэт. Да
и обстоятельства таковы, что меня не признают первоклассным поэтом. Так что включение даже одного
стихотворения – честь для меня», - радовался я. Покойный Тикусю (Накахара Ариясу) это услышал. «...Вы
правду так думаете? Если так, то вас обязательно ждёт милость богов на этом Пути. Потому что именно
это и есть истинное понимание Пути».
Поэтический «Путь». С заглавной буквы! Как Дао».
*
«Один человек рассказывал так.
«То, что называется Симидзу – Источником чистой воды – на Заставе встреч – Аусака, это то же, что и
колодец-источник Хасирии, все так думают. Однако это не так. Симидзу находится в другом месте. Сейчас
там нет воды, да и людей, знающих это место, не осталось. Старый монах Эндзицубо Адзяри, один знает это
место. Так-то оно так, но только нет и людей, кто бы разыскал его, чтобы узнать об этом. Передавали, что,
увидевшись со знакомым, он сказал6 «Когда я умру, больше не будет никого, кто бы его знал, вот чем
кончится»...»
Вот они куда-то приезжают, где-то поселяются, и начинается поэтическая работа. Строят свой поэтически
понимаемый мир. Оазисы поэзии образуются там, где они появляются. По-другому им неинтересно.
Такие были «поэтические» времена. Примитивная, дотехническая жизнь. «Гуманитарная» - можно сказать.
Схоластика поэтической интерпретации действительности.
Поэзия пронизывала собой жизнь. По крайней мере, жизнь привилегированных слоёв. Будто и дел им больше не
было! А ведь и не было!
*
Усложнённые, суховатые, технические заметки по поводу стихов. Несколько искусственная среда сочинителей
стихов – профессионалов и полупрофессионалов («левый министр Готокудайдзи» и пр.). Странно после этого
всего читать совершенно от мира сего, совершенно реалистичные стихотворения.
«Проходят годы,
Я не отдал долг.
В Оямадо,
Наверное,
Никто не одолжит семян».
Кусочек крестьянской жизни.
Может быть, в те времена это все было так приближено одно к другому – простонародная жизнь и жизнь «левых
министров».
Какие-то вещи, которые они своим академическим подходом не могут испортить.
Стихи – как драгоценные камни, все остальное – оправа для этих камней. Хотя нет – еще прозаичней: коробочка,
ящичек, шкатулка для драгоценностей.

Катаев.
*
«У Катаева...» - «Ах, у Катаева!?» - «Да, у Катаева написано, что все гимназисты писали романы или стихи. Вот
какой уровень образованности давала классическая школа! А теперь что?»
*
В начале века была сухая тёплая погода. Это впечатление вынесено из Катаева. Юг России. Каменная Одесса.
Лето. Пыль. Жёлто-коричневые дома, высушенная каменистая почва. В начало века можно заглядывать только
416

через это летнее одесское окошко. А может быть, это свойство воспоминаний детства? Они все почти
односезонные - летние. Лето, свет, тепло, свобода... И это такое близкое лето, такой близкий юг.
*
Бросаются в глаза, а стало быть, раздражают элементы совковости в «Святом колодце», в «Венце». Очерковая
совписовская болтливость. Вкраплениями. Чем более ранняя вещь, тем больше. Дань. Совписовский задор.
Положительность мировосприятия. Хочется почистить его, соскрести эту испятнанность.
*
Нечто ворчливое, капризное, злоязычное… Поверхностное, анекдотичное, стариковское и не стариковское,
неумиротворенное, сводящее счёты, страшащееся прошлого, даже в виде воспоминаний и поэтому как-то
пристрастно о нем вещающее. Какое-то раздражение, сердитость, будто его обманывал кто-то всю жизнь, до
самого времени «новой прозы». Семьдесят лет обманывали. Ну, теперь хватит. Надоело. Хочу мовизма.
*
Он пытался ухватить это. Это что-то. Мысли об этом перебивают все другие мысли, в том числе и гадкие. Это та
главная, внутренняя, последняя, ни на что не меняемая тема. Она была, конечно, не у одного только В.К.
Тема, слышная только в тишине. То, ради чего затевалась ими вся их литература. Они не сразу это поняли.
Отсюда всё остальное, внешнее, никому, по большому счету, не нужное.
В.К. долго прожил с пониманием того, что эта тема – главное. И много успел. Это не просто мемуарная проза.
Это постоянная нацеленность. На разгадку существования, на разгадку времени.
*
«Гений и злодейство…» В применении к В.К.
Значит, не такой уж он и злодей. Что бы там не навешивали. Значит, как-то прокрался он через то тёмное,
негодяйское, злое, несправедливое, что сидело в нем, что он позволил в себе существовать. Прокрался-таки к
своему «мовизму».
Это такая хитрость. Удивительная для понимания.
*
«Уже написан Вертер». Время, когда нет законченных судеб. Нет по-андерсеновски отдельных судеб для каждого
зёрнышка, для каждой горошины из стручка. Линии судеб оборваны. Люди привыкали жить в новом мире, с его
новыми понятиями, словами, именами, законами, отношениями.
*
- Прижизненный Катаев!
- Это смешно звучит. Это какая-то метонимия!
- А в самом деле, Катаев успел напечатать всё своё, можно сказать, бессмертное. Неожиданно бессмертное.
«Кубик», «Трава забвения», «Венец», «Вертер»...
- Писатели еще до окончания социализма перестали держать строй.
- Это же хорошо!
По прочтении жизнеописания в книге Сергея Шаргунова из серии ЖЗЛ.
Суета сует в общем-то, конечно. Такие старания всю жизнь! Совписовские! Чтобы закончить мовизмом, который
наверное можно было обрести и без тех хлопотных и часто унизительных стараний автора, встроенного в систему
ценностей и предпочтений советского писателя, орденоносца, Героя Социалистического труда, секретаря Союза
Писателей, лауреата...
*
«Кубик» Катаева. С «Кубика» начался интерес к Катаеву.
Не можешь передать в точности те впечатления от этого рассказа из случайно попавшего в руки номера «Нового
мира» за 1969 год.
Что-то в этом чтении было, в самом деле, неясное, необъяснимое словами.
И, кажется, был рад этой неясности, упивался этой неясностью.
Его «фрагментарный» стиль. Выборочные, разбросанные как попало кусочки прошлого, высвеченные вдруг с
осязаемой достоверностью.
Он не тонул в своих вещах, не захлёбывался в них.
Он будто почувствовал, что всему этому в России пришло время.
Настало время оглянуться назад.
И этот его способ писания тем хорош, что не претендует на цельность, суперреализм, на окончательную
определённость. Поэтому такое доверие к нему.
Почему-то удивляешься тому, что всё это так хорошо понималось Катаевым.
Или не понималось? Чувствовалось?
Он будто всех обманул. И стариков и молодых.
Нашёл нужные слова, нужную интонацию...
«Святой колодец», «Трава забвенья», «Кубик» и вся та остальная, «мовистская», «поздняя» проза.
Этого будто ждали. И всё равно прозвучало неожиданно для того времени. Никто из его современников не успел
должным образом оценить это.
Среагировали, но неадекватно. Многие ругались, Шкловский обиделся...
Почему-то уверен, что после «мовистских» вещей Катаева ничего лучше в русской прозе не появилось.
Будто время русской литературы остановилось на Катаеве.
*
417

У В.Ш. и у БП были претензии к ВК. Небезосновательные, скорее всего. Это проскальзывало в мемуарах то тут,
то там.
Ревнивые отношения между «писменниками». Ревнивые, завистливые, нетерпимые авторы... Куда без этого!
Но, что удивительно, ни то, ни другое нелестное высказывание ничего не меняет в отношении к «ВК. От слова
совсем! - как сейчас любят выражаться блогеры.
Впечатления от его «мовистской» прозы ничем не перебить.
Этот мир юга России начала прошлого века. Южное, сухое лето, нежные чувства...
Это душа его писаний. И всё остальное неважно.
*
Сначала «Трава забвения», потом – «Уже написан Вертер».
ВК не сразу пришёл к тому, чтобы рассказать историю девушки из совпартшколы с такой удивительной для
совписовских времён прямотой - скорее всего, с окончательной.
Он будто разделался с этой историей, беспокоившей его много лет.
В «Вертере» ВК уже не церемонился. Он вытряс всё, что у него имелось на эту девушку.
Куда уж окончательней! Прозвучало даже слово «сексот», к которому в советские времена известно как
относились.
Вульгарный сексот, хоть и не без некоторых переживаний по поводу содеянного!
«Она оплакивала свою погибшую любовь, оплакивала своего Митю, ещё не зная, что он жив, и её сознание
мутилось, угасало и, угасая, уносило её в тёмные области пересечённой местности, где почти бесшумно и
почти невидимо двигался бронепоезд, рассыпая из поддувала раскалённые угольки, а Митю уносило в обратную
сторону все по тем же заржавленным рельсам трамвая, и уже не слабый отпечаток пальца на мокром
акварельном небе сопровождал его, а полная луна над призраком маяка».
«В «Траве забвения» девушка из совпартшколы дожила до хрущёвско-брежневских времён, а в «Вертере её
прикончили в «гараже».
«Пол был покрыт растертыми ногами остатками таблеток веронала и кусочками пастельных карандашей —
бледно-лиловых, бледно-розовых, бледно-голубых, бледно-зелёных, напоминавших детство, «Пир в садах
Гамилькара», и неподвижно надвигающуюся бурю, и неподвижные молнии над Голгофой с тремя крестами, и
неподвижно развевающиеся одежды удаляющегося Иуды, и полуоткрытые двери гаража, где уже заводили
мотор грузовика. И туда по очереди вводили четырёх голых людей — троих мужчин и одну женщину с несколько
коротковатыми ногами и хорошо развитым тазом. В одном из мужчин было действительно нечто лосиное.
Двое других были уже безлики.
Появились новые обстоятельства биографии девушки из совпартшколы. У неё оказался «мещанский почерк», и
была она «питерской горничной из богатого дома, пошедшая в революцию».
Но при этом лирическая подоснова этой истории, связанная с юношеской пожизненной влюблённостью то ли
автора, то ли его лирического героя полностью не пропала.
Теперь уже и не поймёшь этого. Да при «мовизме» ВК тем более!
Но ведь помнил о ней! И через весь 20 век!
Так, видно, устроен изнутри человек. Что-то пробивает его, несмотря ни на какие жизненные обстоятельства и
впечатления.
Ещё вопрос для выяснения? Почему Заремба из «Травы забвения» выжила? Может быть, для того, чтобы
попробовать понять на контрасте времён, что стоило того, а что нет? Но разве можно это выяснить!
«Пламенные» пережили своё время и встретились в другой эпохе в полностью изменившемся мире.
Понимать всё прошедшее пафосно, как в фильмах 50-х годов или вот так – буднично, попросту... Жизнь укатала
всех – и правых и виноватых, и белых, и красных...
Дожила девушка из совпартшколы до поликлиники 60-х годов. Разговоры про выпавшие зубы. И никакой особой
признательности у новых поколений они совсем не чувствуют. Они потерялись в новом времени, как и другие
старики, не такие пламенные, как они. Можно легко усомниться, обидеться, удивиться жизни и самим себе.
Удивиться новому времени, которое всё поменяло в жизни. Удивиться ходу времён. Кто бы мог подумать!
418

Откуда ВК знал будущее этих людей? Или оно обыкновенное – такое же, как и у всех прочих? Оглянулся по
сторонам, представил себе, перенёс своё представление на пламенных...
«Но прошло ещё очень много времени – тому вперёд, – и они встретились в центральной поликлинике возле
кабинета зубного врача, перед массивной ясеневой дверью с начищенной медной шишкой, среди квадратных
колонн из искусственного мрамора и декоративных растений в фаянсовых горшках на теплом толстом
подоконнике громадного окна, из которого открывался вид на ветхие особнячки Сивцева Вражка и на мягкий
голубой силуэт высотного здания с вышками, обелисками и приземистым шпилем.
– Здравствуй, Викентий.
– Здравствуй, товарищ Заремба. Ты заметила, что мы с тобой встречаемся раз в семнадцать лет? Ты
полностью?
– Полностью.
– Я тоже полностью, и даже уже на пенсии. Персональный пенсионер. Вот, брат. Делаю себе новые мосты.
– Я то же самое. Больше половины зубов потеряла.
– А тем не менее здорово прибавила. Сколько ты тянешь? Килограммов семьдесят?
– Зачем уточнять?
– А была хрупкая девушка, мечта поэта.
– Хрупкой никогда не была. Была тонкая, но плотная. И все-таки я утверждаю, что на обоях было написано:
«Смерть контрреволюции». Хоть что хочешь, а было».
«Однажды я увидел её на мраморной лестнице поликлиники; она шла вниз с одышкой, располневшая, почти
седая, с толстыми ногами, обутыми в тесные туфли на высоких каблуках, которые, очевидно, причиняли ей
страдание.
– Здорово, парень, – сказала она печально. – Как живёшь? Ты уже дедушка? А я уже бабушка. Вспоминаешь ли
ты когда-нибудь нашу молодость? Ну, топай, топай.
Сколько раз я брался за перо, чтобы исполнить совет покойного моего друга и старшего товарища Сергея
Ингулова и написать роман о девушке из совпартшколы. Может быть, это был единственный настоящий
сюжет, алмаз, который стоило, не жалея времени и сил, огранить, превратив в сверкающий бриллиант. Но
каждый раз я чувствовал своё бессилие, тема была во много раз выше меня, и её нельзя было обработать так
себе, в старой манере, которой она никак не поддавалась.
Девушку из совпартшколы нужно было писать совершенно по-новому, небывало и, как сказал бы Осип
Мандельштам, «на разрыв аорты». А я ещё к этому не был готов».
В «Вертере» ВК это «разоблачение» уже было неинтересно. Там вообще всё сразу и кончилось в начале 20-х. В
«гараже».
«И туда по очереди вводили четырёх голых людей — троих мужчин и одну женщину с несколько
коротковатыми ногами и хорошо развитым тазом».

Кафка
Его присутствие в жизни. Неустранимое. До него всё это, конечно, тоже было. Но сейчас мы как бы знаем, к чему
всё это привязывать. Это не просто в воздухе висит, как топор в накуренном помещении. Впечатления этого рода
сразу распознаются и квалифицируются нужным образом именно как «то самое». Безошибочно.
«Вот уже я так возрос, так поднялся по служебной лестнице, что мне уже доверили телефон десятого
заместителя районной администрации. Я записал номер телефона в новую, специально по этому случаю
приобретённую записную книжку. Записал красным фломастером, очень тщательно и красиво. А фамилия у
этого начальника восхитительная: Рык!»
*
«Превращение» и «Тюрьма». Человека как перед стеной – перед непроходимой мыслью.
Патология.
Иллюстрация сознания человека, для которого есть непреодолимые, как стены в физическом мире, мысли.
Каждая вещь, может быть, - избавление от очередной непреодолимой мысли. Тупо, однообразно.
Машина для казни, муха… Мысль должна ожить в образах, чтобы больной успокоился.
«Замок». Наиболее обстоятельное изложение очередной непреодолимости. Невозможность. Для конкретной
судьбы, может быть, это так и есть. У каждого своя стена когда-то найдётся. И он её не перейдёт. Ф.К. описывает
эти непреодолимые мысли, идеи… Убеждать бесполезно. Так же как в случае с реальными большими. «Ведь она
есть - эта мысль, вот она передо мной! Я её вижу. Куда от неё деться?»

419

Михаил Кузмин.
*
Дневники 1934 года. Видишь, что в этом есть смысл – в этих писаниях из буден, из времени, предоставленного
тебе.
Времени, тающего с лёгким потрескиванием, как свеча.
Вовлеченность в этот процесс отрывает от того, что есть.
*
Михаил Кузмин:
«Часто приходится играть роль, воображать себе, что «делаешь дело», творишь, «имеешь успех», «ведёшь
красивую жизнь», чтобы внедрить это в собственное сознание, только тогда и сам будешь верить, и другие
поверят. Лёгкая, весёлая и счастливая жизнь это не безболезненный самотёк, а трудное аскетическое
самоограничение и самовоображение, почти очковтирательство, но только так жизнь может быть активна и
продуктивна. Боюсь только, не отлетит ли тогда от жизни то, что называется жизнью, и не впадёт ли она в
производственный кризис».
Наверное о таких сложных, неоднозначных, мучительных вещах авторы способны думать только на страница
дневников, в записях для себя. А в том, что становится достоянием публики, следов всех этих сомнений, тревог,
усложнённостей не найти. По указанным М.К. причинам.
Но ведь это самое интересное в авторе – жизнь его сознания, его мысли, переживания, его размышления наедине
с собой, в таком вот полностью раскрытом, совсем не «концертном» виде»!

Кушнер.
Новые стихи в журнале.
«Хорошо, что ни яхты у нас, ни виллы.
Хорошо, что ни Фалька, ни Ренуара.
Хорошо, что не мраморные перила.
Ни шофёра, ни горничной, ни швейцара.
Даже автомобиля, спасибо, нету,
Цветника под окном, подъездной аллеи.
Каково бы нам было оставить эту
Жизнь, блаженные прихоти и затеи!..»
Все когда-то кончается. И терпение. Как воздух в замкнутом пространстве. А там - в засаде - ждёт фортуна,
предлагающая на выбор или-или. Альтернатива терпению. Кончается терпение у Кушнера. Он стоит в очереди, а
терпение кончается. Он встаёт на цыпочки, чтобы увидеть что творится впереди него.
Лермонтов.
*
«Герой нашего времени». Для российского варварства тех времён это удивительно. За этим уже ничего не может
следовать. Это конечное. Больше и основательней ничего не сказать. Что-то менее конечное, не так помальчишески максималистское, предполагающее компромисс человека с сущностью жизни, нечто срединное,
половинчатое, в полнакала - это пожалуйста. А так-то, с этим, что в «Герое…», действительно, незачем жить.
*
Чеканный Печорин у Анатолия Эфроса. Не надоедает смотреть. И, особенно, слушать... детский печоринский
лепет. Жестокий мальчик. Чеканность. Сколько надо приложить усилий в последние сто пятьдесят лет, чтобы
этого достичь! Это и возможно только через годы. Когда уже и косточки авторские истлеют.
*
Пока не начнёшь что-то вспоминать наизусть, доставая каждое слово, каждую фразу из памяти, многие вещи,
затверженные ещё в школе, как-то не ощутимы.
«Но я люблю — за что, не знаю сам —
Её степей холодное молчанье,
Её лесов безбрежных колыханье,
Разливы рек её, подобные морям;
Просёлочным путём люблю скакать в телеге
420

И, взором медленным пронзая ночи тень,
Встречать по сторонам, вздыхая о ночлеге,
Дрожащие огни печальных деревень».
Лермонтов здесь совсем не похож на своё время. Это в общем-то что-то из ряда вон. Очень ясное зрение, не
замутнённое неопределённостью поэтического обихода многих современников Лермонтова и тех, кто писал в
России после него.
«Дрожащие огни печальных деревень...»
Деревенские неяркие, редкие огни посреди вселенского мрака. «Дрожащие»! Кажется, точнее не скажешь.
Та же тема у Блока:
«И низких нищих деревень
Не счесть, не смерить оком,
И светит в потемневший день
Костер в лугу далёком…»
Те же впечатления, что и у Лермонтова, и то же отношение к этим впечатлениям. Светящаяся точка во мраке
ночи, и щемящее чувство ко всему этому огромному пространству, погружённому в непроглядную тьму, в
которой еле различим дрожащий, мерцающий огонёк.
Только начиная с Пушкина, а затем и Лермонтова в России постепенно перестали стесняться такого
«демократизма» в выражении «открытым текстом» отношении к своей стране и к людям, населяющим её.
И такое отношение, пожалуй, впервые в русской литературе так отчётливо обозначенное Лермонтовым, представляется единственно достойным мыслящей, совестливой части российского общества и в девятнадцатом
веке, и в двадцатом, и в двадцать первом.
Понимание этого уже никогда не уходило, сделалось эталонным и поддерживалось всеми порядочными людьми
России – литераторами, музыкантами, учёными, художниками...
Оно позволяло в разные времена, при всём трудном, часто тревожном и даже угнетающем понимании состояния
дел в России, ни от чего брезгливо не отворачиваться, не опускать в бессилии руки, не считать, что «эта страна»
безнадёжна и её надо отдать на растерзание, на перевоспитание, переформатирование, считай – на разрушение,
чтобы построить на освободившемся месте что-то другое, более «цивилизованное», не «лапотное», что-то по
европейским образцам... Есть такие «умные» головы в России!
«Люблю дымок спаленной жнивы,
В степи ночующий обоз
И на холме средь жёлтой нивы
Чету белеющих берёз».
Тут совсем рядом оказывается Чехов и его «Степь». Это прямая отсылка к Лермонтову.

Ли Цинчжао.
Перевод М. Басманова
***
Вижу снова простор голубой,
Над беседкою тихий закат.
Мы совсем захмелели с тобой,
Мы забыли дорогу назад.
Было счастье — и кончилось вдруг!..
В путь обратный пора нам грести,
Только лотос разросся вокруг,
Всюду лотос на нашем пути.
Мы на весла
421

Дружней налегли,
Мы гребём,
Выбиваясь из сил...
И в смятении чайки вдали
Улетают с песчаной косы.
(Мелодия «Жумэнлин»)
«Маленькая статеечка в ЛГ к 900-летию. Два стихотворения.
Одно из них... О прогулке на природу. Лодка, двое. Они возвращаются. Спешат.
«Было счастье – кончилось вдруг».
Кажется все таким знакомым. Счастье, покой продлеваешь до последнего мгновенья, и когда решаешь, наконец,
что больше медлить нельзя, - остаётся только спешить, грести, «выбиваясь из сил». Знакомо почему-то. Кажется,
что эти двое возвращаются не в средневековый китайский город, а в нынешний асфальтовый, пыльный июльский
город.
«С прокалённой улицы вдруг вбегаем в тёмный прохладный подъезд. Успели. Стоим, не разжимая рук. Еще
минуточка. Молчим. Плохо соображаем, как пьяные. Она вздрагивает от холода. Мурашки на руках. Прощание.
Её шаги по лестнице. Хлопок двери где-то верхних этажах.
На улице, щурясь, наслаждаясь теплом, медленно иду. Спешить не надо.
Смятение прошло. А вот последние строки. О смятении:
«И в смятении чайки вдали
Улетают с песчаной косы».
После этого стихотворения трудно объяснимым образом появилась уверенность: поэзия – это ритм жизни. Поэзия
– из ощущения истинного ритма жизни. В смятении, в опьянении чувствами, внутренне будто бы
запрокинувшись в ярчайшее небо, – и все же на секунду, на миг бросить взгляд в этом запрокидывании, падении
и увидеть самое главное – материализацию ритма. Здесь – чайки, смятенные чайки. Суметь это увидеть, и
понять, что это то самое и есть. В этом вся поэзия.

Мандельштам.
*
Рассказ К. Чапека про автомобиль и поэта. Совпадение представлений К.Ч. и О.М. о поэте. Он вовсе не
рассеянный чудак не от мира сего, он замечает больше других. «Лирическая лень» противопоказана поэту. Его
хлеб - память, наблюдения, анализ.
*
«Египетская марка». Жизнь вывернутая наизнанку. Не искажение. А заглядывание. У действительности есть её
словесная подкладка. О.М. умеет вывернуть действительность наизнанку и показать эту «внутренность». Так
кажется.
*
О.М. Совсем разный: в стихах и в том, что о нем «навспоминали». Все эти вспоминальческие маленькие
хохолки...
*
«Бессонница, Гомер,…» Да мало ли…Не думаешь о том, какими стихами это всё написано. Совершенно всё
равно. Ну, просто никаких проблем в этом смысле.
Существуют же в незыблемом каноне японцы. А нам будто жалко расстаться с этими игрушками
формотворчества.
*
При всей его внешней, жизненно-бытовой ничтожности, как он несокрушим во всем, что касается его
поэтического дела! Не собьёшь ничем! Можно убить, но нельзя ни на миллиметр сдвинуть с того, что и как он
делает. Какие там соблазны!
*
ОМ. Поэтический ли это талант? Литературный? Или какой другой?
Или смесь таланта и понимания?
Талант понимания. Понимания того, что очень просто всё в этой жизни испортить. Испортить главное –
испортить сделанное. То, ради чего они все старались.
Это на тему: «папиросу можно взять, а от жизни придётся отказаться». На эту самую тему.
*
ОМ. И другие… Многие, на самом деле. Будто случайны именно в этом пространстве, в этом времени. Не
сливаются с ними. У них некая поэтическая миссия, и ей полностью подчинена вся жизнь. Не считаясь ни с чем!
Их нельзя утилизировать как культурное и художественное явление. Не привязать к обыденности.
422

Обычных – обыденных – людей это всегда раздражало.
*
«Дано мне тело — что мне делать с ним,
Таким единым и таким моим?
За радость тихую дышать и жить
Кого, скажите, мне благодарить?
Я и садовник, я же и цветок,
В темнице мира я не одинок.
На стекла вечности уже легло
Моё дыхание, моё тепло.
Запечатлеется на нем узор,
Неузнаваемый с недавних пор.
Пускай мгновения стекает муть
Узора милого не зачеркнуть».
Сложности поэтической материи. Нужны или не нужны они этому миру?
Или эта усложнённость понимания спасительна в некоторых случаях и в какой-то мере?
Зачем-то же такое пишут!
*
«...похитить важные бумаги для неприятельского штаба».
Поэтический подход к прозе повседневности. «Важные бумаги»! Столько в этом полунасмешки, полунедоумения
и удивления перед несуразностью, мягко говоря, человеческого мира!
Поэта не собьёшь. Может быть даже, у него одного из всех самое правильное отношение к внешнему миру.
Только никто с этим не соглашается.
*
Наверное в жизни он раздражал бы. Или даже вызывал стойкую неприязнь. Он как сумасшедший. Он смотрит
сквозь обыкновенных смертных, почти не замечая.
Цепляешься за его стихи. Они «правильные». Они как компас, показывают в правильном направлении. Но этот
компас будто не есть что-то общее с ОМ. Будто это что-то не зависящее от него. Само по себе.
*
Он скулил и ныл все 20-е и 30-е годы.
Возможно ли было по-другому – слабому, капризному, избалованному... Поэту по жизни! В эпоху жестких
социальных преобразований!
Только шалить, только отгораживаться от действительности в какие-то совершенно отгороженные от жизни
сферы... Может быть, как Хармс, как Пришвин или Грин.
Опять и опять... Попробовали построить здание социальной справедливости. Но начальство и интеллигентскомещанская прослойка предали идею. Сдали красную эпоху. Сделав напрасными все жертвы.
ОМ погиб вообще бессмысленно.
*
«Я скажу это начерно, шёпотом,
Потому, что еще не пора:
Достигается потом и опытом
Безотчётного неба игра.
И под временным небом чистилища
Забываем мы часто о том,
Что счастливое небохранилище Раздвижной и прижизненный дом».
Начинаешь сравнивать несравниваемое. ОМ и некого Карташова. Почему у одного это так, а у другого - как
опилки жуёшь?
Стихотворный хаос. Нарываешься. На разное.
Может быть, в самом деле – «опыт»! Что-то только со временем выстраивается в понимании литературы.
Доработаться до такого!
Если бы так! На одном трудолюбии!
«...учить щебетать палачей...»
В некотором смысле ОМ из тех юродивых авторов, кому ничего не жаль за идею.
Левша. Как тип отношения к реальности.
*
Некое соответствие поэта как просто земного человека и его стихов.
Автор – природные наклонности – его работы – его образ жизни... Крепко связанная цепочка. Единое целое, в
конце концов. Нельзя заменить что-то по произволу, чтобы не изменилось все остальное.
Влияние его работы на его личность, которая развивается на основе природных наклонностей. В конце концов,
всё вроде как случайное, варьируемое закрепляется во внешней по отношению к личности автора оболочке – в
образе жизни.
Образ жизни становится постепенно некой подпиткой, источником, организующим моментом в его работе.
423

Образ жизни – не просто некая сумма привычек, житейских понятий, стереотипов поведения… Это система
психологических, мировоззренческих предпочтений.
Но в общем-то, все замыкается на творчестве. Если оно продолжает с годами оставаться творчеством, а не
способом зарабатывания денег.
*
«Дано мне тело…» К примеру. Может быть, и что-то другое, столь же запоминающееся, так же у всех на слуху.
Вот ОМ сказал, и этого будто бы как достаточно. Это «сказалось».
Может быть, в этом моменте «сказанности» и состоит весь смысл этого занятия. Пытаться сказать. Даже не
совсем понимая сказанное - «сказать».

Надежда Мандельштам. Воспоминания.
*
Как у многих других, и у неё пытаешься найти что-то, что приблизило бы хоть как-то к объяснениям загадок
авторского сознания, к пониманию сути того занятия, той поэтической работы, которая много лет происходила
на её глазах.
Догадываешься вдруг с совершенной ясностью, что дело не в жёсткой и безжалостной погоне за модернизацией
стиха, и не в каких-то невероятны открытиях в стихотворной технике. Все это меньше всего заботило ОМ.
Но если все же что-то в этом роде как будто удаётся, и поиски вслепую приводят к чему-то совсем новому, не
практиковавшемуся до селе, тогда автор будто заходит за некую невидимую стену, оказываешься как в
зазеркалье. И уже оттуда, со стороны, видит этот мир со всем, что в нем есть материального и духовного...
Видит авторские копошенья…
*
«Воспоминания» Надежды Мандельштам. Следователь НКВД у неё – «Христофорыч». Замечательно!
И еще есть: «сходить с ума и ждать конца мира».
Мысли о конце мира подстерегают. Как только прижмёт до невыносимости, вспоминается обещанный
неоднократно конец мира. Последняя надежда на послабление, на избавление, на торжество милосердия хотя бы
в таком – «уничтожительном» - виде.

Томас Манн.
*
Ничто так не притягивало, не влекло каким-то тоскливым, отчаянным чувством. Точно как Касторп: случайно и
надолго, на полжизни. Начинаешь читать с усилием, это кажется чудовищно ненужным, неинтересным. И
кажется, что предстоят какие-то гнусные события, из которых герою придется выбираться до конца
повествования.
Ни одна другая книга не вспоминается так часто.
Музыкальные воспоминания. Так же вспоминается Малер. Ощущениями от его слушания. Ничего конкретного музыка. Загадка. Что ж там такое "закодировано", что не можешь этого забыть. Какие-то моменты описаний
санатория, обедов, прогулок, мадам Шоша... Не понять никогда. \
*
Конец первого тома «Волшебной горы». «Tu es en effet un galant qui sait solliciter d`une maniére profonde, à
l`allemande». Касторп говорит о любви, мадам Шоша воспринимает его как ухажёра, волокиту, который умеет
добиваться своего с основательностью, d`une maniére profonde, которая свойственна немцам. Для неё l`amour - это
нечто художественно-спортивное, где можно добиться каких-то выдающихся результатов, набрать очки.
И это знание о ней не мешает, тем не менее. Никому.
*
Мотивы ТМ. «Кто-то уехавший, как мадам Шоша. И кто-то ждущий, чуть ли не годами, как Касторп».
И вот этот: «…работать в присутствии Тадзио, взять за образец образ мальчика, принудить свой стиль
следовать за линиями этого тела, возвести его красоту в мир духа…»
Тадзио или кто-то ещё; или что-то ещё, фотография, мимолётная встреча… Словами это описывается только
приблизительно, огрублено. Та же функция у музыки.
*
Простой автор. Очень даже простой. Простодушный. Но им, его руками, его мозгом создалось нечто…
Можешь, кажется, без конца находиться в этом уголке памяти – в том месте, где хранятся воспоминания,
ощущения от этой книги. Сюда заглядываешь иногда. Там что-то неопределённое. Санаториум, Касторп, мадам
Шоша, время, пустота…
424

*
Моделирование «Волшебной горы». Опять и опять. Попытки уловить то странное чувство, которое осталось от
романа. Что это было?
Жизнь, реальная жизнь прокатывалась где-то далеко от санаториума. И прошли годы. В созерцании, в ожидании
мадам Шоша, в предвкушении, в опасении… Жизнь прошла.
*
Стенания Ашенбаха, Ганса Касторпа… Их источник неясен, но они привлекают, в них погружаешься, как в
неясные мысли о жизни, которые так же тоскливы, тягучи, непреодолимы…
*
Безжалостность, жёсткость Т.М. Сгорание от внутреннего огня. Что за этим стоит? Мелодраматизм удален из
организма этой прозы бесследно. Это даже смахивает на какой-то патологический дефект. Как дальтонизм или
отсутствие слуха.
Внешне всё как у обычных авторов. Кого он только ни обманывал этой обыкновенностью! Нетерпеливых. Этот
загадочный автор.
*
Томас Манн и Малер... Почему? Наверное их навсегда соединил Висконти.
*
Венеция у Т.М. и у М.Пруста. Мир М.П. зыбкий, рассыпающийся, не фиксируемый. Город - нечто
фантасмагоричное, что может меняться по каким-то мистическим причинам. Мир Т.М. - это люди на фоне
неподвижного, каменного, со строгой структурой города.
*
Письма Т.М.
Будто входишь в дом, где живёт Она. Но тебя никто не знает, никто не замечает, и ты просто сидишь в уголке,
смотришь, слушаешь разговоры и ждёшь, что появится Она или просто заговорят о Ней.
Она – это не только мадам Шоша, это и всё волшебство книги. Допускаешь, что далась она Т.М. как что-то
случайное. Он попал в полосу Божественного света.

Маяковский.
*
Беседы Дувакина с Бахтиным. «Фальшь», «казённость», усмотренные Бахтиным у Маяковского.
Бахтин и Маяковский – непримиримые современники.
Странной кажется эта непримиримость в таком мирном, мягком человеке как Бахтин. Он просто разведёт руками:
«Ну, не принимаю. Что тут поделаешь!» А для нас и тот, и другой сосуществуют в литературе совершенно
неустранимо. Каждый в своём.
Упрёк Бахтина: как В.М. мог? Что он не видел и не знал?
Это можно было видеть и знать только с самого начала, как он сам, как Ахматова, положим, и остальные,
находясь вне приятия и сочувствия тому миру, который возникал в 17 году. Только вне его. В.М. не шёл от
реальности в своём «воспевании». Он шёл от своей идеологической истории. Ни от чего больше. Все в
реальности до поры до времени подтверждает, оправдывает путь человека.
О антиподах Маяковского тоже можно сказать, что они шли не от реальности, а от своих историй, своих
ощущений реальности. Никакого взвешивания на каких-то весах, никакого стремления к объективной оценке у
них не происходило. Их загоняли в их идеологические углы, из которых они уже не могли видеть происходящее
и мыслить его по-иному.
Другое дело, что одни из этого противостояния оказались вроде как правы, ведь вся затея с пролетариатом
оказалась глупостью, механицизмом, пережитком XIX века… И разводом в тёмную.
*
«Дешёвая распродажа».
«Будет
с кафедры лобастый идиот
что-то молоть о богодьяволе...»
Некоторым представителям поколению начала 21 века показалось забавным именно это:
«лобастый идиот».
Что-то случайное, совсем не главное... Зацепилось, застряло в памяти. Конечно, не так, как думалось Владимиру
Владимировичу.
«...Каждая курсистка,
прежде чем лечь,
она
не забудет над стихами моими замлеть.
425

Я - пессимист,
знаю вечно
будет курсистка жить на земле.
Слушайте ж:
все, чем владеет моя душа,
- а её богатства пойдите смерьте ей! великолепие,
что в вечность украсит мой шаг
и самое моё бессмертие,
которое, громыхая по всем векам,
коленопреклонённых соберёт мировое вече,
все это - хотите? сейчас отдам
за одно только слово
ласковое,
человечье...»
Может быть, это и нормально? И от совсем уж великих со временем мало что остаётся. Не утянуть в будущее
весь этот воз – все, что ни наплодят авторы за свою жизнь.
В будущем мало места.
А может быть, с учётом финиша литературной гонки, это все будет больше цениться?
Создадут музей литературы.
Разве Эрмитажу прибавишь что-то равновеликое Рембрандту, Ренуару, Леонардо!
Вот же как-то смирились с этим! И в литературе не мешало бы что-то подобное.
*
1930 год. Все совпало. Ощущение разбитой жизни.
Лиля, которая никогда не даст ему то, что ему нужно, – конечно, так как он это понимает.
Пустота вокруг. Вдруг обнаружившаяся.
И то понимание своего положения – положения поэта, литератора, артиста, клоуна, скомороха, шута и т.д. – в
этом серьёзном, грозном, суровом, равнодушном мире.
И дело не в разочаровании в революции – как иногда это понимают. Тут осознание незавидного места поэта в
мире вообще. По большому счету. Кончились иллюзии молодости, когда с их братом носились, лелеяли,
превозносили, даже ругая, в том богемном, далёком от реальности дореволюционном времени. Теперь им
показали их подлинную цену в мире, который с трудом выживает, в поте лица работает, рвёт жилы...
А что остаётся на долю «называющих все по имени, отнимающих аромат у живого цветка»! Балаган?
Наверное, если бы Брик или кто ещё были рядом, может быть, он проскочил бы этот провал, нашёл бы какие-то
новые ориентиры, перетерпел... А так одно, другое, третье... И ему будто открылась подлинная картина этой
жизни. И он «всему придал значенье».
*
«Трава забвения».
Он вышел сбоку и, сделав строевой шаг с левой ноги вперед, громко сказал, как бы подавая самому себе команду:
– Раз-з-з!
Но это не был счет шагов, а первый слог его знаменитого «Левого марша»:
«Раз-ворачивайтесь в марше! Словесной не место кляузе. Тише, ораторы! Ваше слово, товарищ маузер».
Это была его программная вещь, и с особенной энергией он отбивал ее твердый революционный ритм, точно
гвозди вколачивал в голые доски сцены.
«Левой! Левой! Левой!»
Потом он, не передохнув, прочитал от начала до конца свою громадную, совсем недавно написанную, но уже
известную нам с Олешей анонимную поэму «150 000 000», потрясшую нас своим неистовством:
«Выдь не из звездного нежного ложа, боже железный, огненный боже, боже не Марсов, Нептунов и Вег, боже
из мяса – бог-человек!»
Чугунно шагая по эстраде, он сделал такой жест, как будто вдруг выхватил из кармана на бедре пистолет и
направил его в зрительный зал:
***
«Пули, погуще! По оробелым! В гущу бегущим грянь, парабеллум!»
426

Затем его голос загремел яростно, и он не произнес, а как-то проскрежетал:
«Самое это! С донышка душ! Жаром, жженьем, железом, светом, жарь, жги, режь, рушь!»
И когда он дошёл до стиха:
«Мы тебя доконаем, мир-романтик!» - то нам с Олешей показалось, что он смотрит прямо на нас своими
прекрасными грозными глазами, и мы даже немного подались в глубь ложи, прикрыв глаза, как от слишком
яркого света.
«Вместо вер, – продолжал греметь Маяковский, – в душе электричество, пар. Вместо нищих – всех миров
богатство прикарманьте!»
И тут впервые до нас полностью дошла безусловно самая страшная, беспощадная, кровавая строчка во всей
мировой революционной поэзии, которая, когда мы читали ее глазами в книге, как-то ускользала от нас, а
теперь неожиданно раскрылась во всей своей невероятной силе, обрушилась на нас, как взорванная стена:
«Стар – убивать. На пепельницы черепа!»
И это В.К. вспоминает уже в 60-е годы! Когда давно схлынуло прежнее ожесточение революции и Гражданской
войны. Не странно ли самому В.К. всё это было!
«Революционная поэзия». Поэзия, искусство... Пробует завести читателей вглубь идеи. В самые её дебри. Туда,
куда обычная человеческая реальность никогда не добирается.
И много здесь было от поэтической, словесной, литературной игры. Шутки шутить с реальной жизнью!
Это самомнение поэтическое! Пусть и высококлассное, сверхгениальное, оправданное сотнями великолепных
строк.
Поэтически, словеснически – прекрасно! Какой полёт поэтических образов, живущих своей жизнью вне
приземлённой человеческой реальности!
Но... Но как легко можно заклевать В.В.М.! Что и делали его осторожно выбирающие выражения недруги и при
его жизни и впоследствии.
Этакая иезуитски-товарищеская критика: «Зарапортовался товарищ!»

Юнна Мориц.
*
Я вас люблю, как любят всё, что мимо
Промчалось, не убив, когда могло.
Я вас люблю и вами я любима
За то, что не убили, а могли,
Когда была я в поезде бомбима,
Лицом упав на битое стекло,
И чудом вышла из огня и дыма
В пространство, где горели корабли,
Горели танки, самолёты, люди,
Земля и небо, кровь лилась из глаз.
Я вас люблю всей памятью о чуде,
Которое спасло меня от вас.
Мой ангел в той войне был красным, красным,
И пять мне было лет, а нынче сто.
Я вас люблю так пламенно, так страстно,
Как дай вам Бог не забывать – за что».
Наверное это на тему, которую так горячо стали обсуждать после выступления в бундестаге школьника из
Уренгоя, – на тему отношения к немцам.
То, как это звучит у Юнны Мориц, можно считать своеобразным эталоном отношения к этой теме для России.
«Я вас люблю и вами я любима
За то, что не убили, а могли...»
427

«Я вас люблю всей памятью о чуде,
Которое спасло меня от вас».
А как еще! Как же иначе! Напоминают Германии то, что она натворила в 20 веке.
История человечества одноразовая. Преступления, ну, или глупости народов уже ничем не исправишь. Так с
этим и будут жить, сколько Бог даст.
«Я вас люблю так пламенно, так страстно,
Как дай вам Бог не забывать – за что».
Ничего другого не придумать.
Может быть, до тех пор, пока еще большие злодеяния не свершатся на этой земле?
*
«Я тихо шла по золотому следу...»
Это наверное тоже впечаталось в авторскую «программу».
Хотя, может быть, это и совсем другая история.
Но ведь в те времена - когда происходило это «впечатывание» - думалось, что это та же самая история!
Это на тему универсальности авторских законов.
Есть ли они?
*
«Гранёными стаканами табак
На рынке продавали в те века,
Когда на фронте и в тылу никак
Не мог мужской народ без табака,
И женщины курили: велика
Нагрузка - трое суток у станка,
Огромны пять минут, где медсестрички
Вытаскивают раненных в бою,
Сгорая под обстрелами, как спички,
А враг из пушек бьёт по воробью По медсестричке!.. "Вредные привычки"
Берите в данном случае в кавычки,
Где водки стопка и куренье табака "Привычки вредные" Бессмертного полка!
Стакан махорки стоил девяносто
Рублей в Челябинске на рынке в те века,
Где я, ребёнок маленького роста,
Ловлю ладошкой крошки табака,
Пока в кулёк пересыпает два стакана
Какому-то счастливцу продавец!..
Щепотку этих крошек из кармана
Я дома вытряхну тайком, чтоб мой отец
Не заподозрил, что в его махорке Щепотка крошек из моих ладошек,
Моя любовь отечественной сборки!..
"Привычки вредные в победные века Махорочного дыма облака
И песни "вредные", где - образ табака,
Его подмога в те победные века.
Берите в данном случае в кавычки
"Привычки вредные" Бессмертного Полка!»
Будто позволили заглянуть в чужую жизнь.
По идее так должно быть в каждом стихотворении, но чувствуешь такое не всегда.
Может быть, потому, что она говорит о «вредных привычках». Это как-то неожиданно.
Из неправильного мира с «вредными привычками» она говорит с будущим, уже существующим вокруг неё.
И её ничего не смущает. Ни во «вредных привычках», ни в том её мире прошлого, из которого она смотрит на
нас. Это её мир. Она не агитирует за него. Она просто смотрит на нас.
*
«Молодая картошка».
«Старуха жила и жила. Вся высохла до последней человеческой звонкости, вся сморщилась до последней
серебряной ниточки на плешивой макушке, но в свои восемьдесят шесть лет не отсохла совсем от дерева жизни
так, чтоб отлететь на ветру шелушинкой и растопиться в нашей общей природе. Кто-то в раздаточной
времени помнил о ней и ежегодно выкраивал ей кусочек старушечьей жизни, совершенно не пригодный для более
молодого существа – разве что для котенка?..»
428

Цикл «Рассказы о чудесном».
«Вот что людям нужно от литературы!»
Хорошо бы, да мрачномыслие и всё такое прочее не даёт. Ну, не все могут быть такими прекраснодушными!
Что-то похожее, если и бывает, то пробивается с трудом – так, как это и бывает в обыкновенной жизни.
И не дай Бог прекраснодушные выдумки! Это хуже всего!
Разве что чуть-чуть – лёгкая прекраснодушная правка.
Мрачномыслие и прекраснодушие.
Всё от природы автора зависит. Вот где разделение на «дано» и «не дано».
И, может быть даже, дело ещё глубже. На том уровне глубины, где спрятано самое главное, из чего вырастает
автор.
Правилами это можно, конечно, обнести. Рассказать самому себе, как всё устроено в авторской работе. Но если
там ничего нет – на нужной глубине – то ничего не получится, как ни старайся. Сознательно таким вещам не
научиться.
Вот когда понимаешь, в какое сложное дело ввязался!
Чистая духовность. Жизнь духа.
Бог не нисходит свыше на автора. Автор ищет Бога внутри себя. Если он там есть. Если не ушёл. Если автор ещё
пользуется его доверием.
Правильное отношение к миру. Этому автор должен пожертвовать себя.
Это вообще «жертвенное» дело.
*
ЮМ. Всё просто. Она больше и уверенней всё понимает в этой жизни, в этом мире. Чему удивляться! Но
удивляешься!
*
Только дошло, почему Мориц как-то отдельно от той четвёрки – Вознесенский, Евтушенко, Рождественский,
Ахмадулина. Плюс Окуджава. В этой пятёрке, может быть, только Рождественский наверное не был либерастом.
Так что яростная патриотка Ю.М. совсем с ними ничего не имела общего.

Набоков
*
Автор должен запрещать экранизацию вещей вроде «Лолиты». В книге все авторские фантазии не выходят из
своего умозрительного состояния, другое дело кино или театр…
Литературная фантазия, словесный мир и это! С позволения сказать!
*
«Лолита». Так откровенно пишет человек, который чувствует своё абсолютное одиночество в пределах земного
мира. Ему не перед кем стыдиться. Вокруг никого нет.
*
Привычка никого не принимать в расчёт. Он один на всем литературном свете. Последний классик. Ни с кем
можно не считаться. Кроме тех, кто, как и он, – в литературной вечности.
И при этом самоутверждался до старости. Кто-то его ужалил в юности за это место.
*
Яновский с Поплавским достроили представление о ВН. Они сработали на понижение образа.
*
Он пишет в абсолютной пустоте. Его эмиграция и наложенные на неё плохие отношения с остальным
литературным эмигрантским миром позволили ему воспринимать себя в качестве единственного писателя в
стране западных варваров. То есть вообще единственного. Все остальные – парикмахеры, таксисты, канцелярские
служители… Кто угодно. А он единственный словесник, профессор именно литературы, писатель… Среди нолей
он – единица.
Один на всю камеру «тискает» романы.
А уж то, что он перешёл в англоязычные авторы, и вовсе сделало его недосягаемым для литературной шушеры.
«Чик-чик, я в домике». Один на один с литературной вечностью.
*
Барственные глупости. Такой подход. Необычный. С ним не приходилось сталкиваться.
Но еще и вот что. Барственность запроданная. Он объясняет животрепещущие вещи простым «ковбойцам». И в
этом напоминает героя Плятта из фильма «Весна», который консультировал «по научной части». Он знает этих
учёных, то есть этих писателей как облупленных и может в два счета доложить все их тайны, грехи и слабости.
Непочтительность чисто барская. Так рассуждают о деле, которое изначально недостойно аристократа, но
которым он вынужден заниматься, поскольку хамы (коммунисты) вынудили его к этому. Литература – это
наименее стыдное занятие для аристократа, живущего в сложные времена. Не в таксисты же идти!
*
429

В.Н. объясняет некоторые простые вещи. Без него не решился бы понимать и объяснять их самостоятельно. Не
смог бы даже представить, что их вообще можно понимать, что их нужно понимать и объяснять. В самом деле,
многое можно не понимать. И тем более не объяснять.
*
В.Н. напоминает человека, который после того, как изучил классическую литературу, больше не интересуется
книгами других авторов. У него сложилось о них (общее и заочное) представление.
Когда говорят, что «сложилось впечатление», когда закрывают тему, - это уже полупрезрение, высокомерие.
Послесловие или, кажется, предисловие к русскому изданию «Лолиты». Там, где он говорит о своём русском.
Не последняя тема у В.Н. - существование самодостаточных людей.
Для автора это возможно через достижение безупречности в авторском мастерстве.
Авторское мастерство. Это предмет гордости и, в то же время, где-то на самом последнем краешке, молнией –
«изъян». Несрабатывание. Холодом веет от мастерства, от избытка метафор, от оригинальности фабул. Он словно
идеальный имитатор гениального автора. Почти идеальный. Так как в нем не хватает одной микроскопической
детали, одного ферментика. И это делает всё будто безжизненным.
*
Чем больше думаешь о В.Н., тем больше ужасаешься. Какой мрак создал этот В.Н. под конец своей литературной
жизни!
С его авторской историей, с его семейной историей, с историей его покинутой родины, с его характером, с его
отношением к миру, к жизни, к литературе! Он - такой как есть - берётся за такую, мягко говоря, тёмную
историю! Тащит всего себя со всеми своими историями в этот паучий мрак именно этой истории! Не убоявшись!
Что на него нашло! За что он так с этим миром! Так ли уж жесток был этот мир с ним, что ему захотелось так ему
отомстить! Таким проклятием!
К этим мрачным мыслям в отношении В.Н. приводят все рассуждения, которые вначале были как бы на тему
литературы, а потом разрослись до мыслей о чем-то чудовищном, ужасающем, инфернальном, выходящем за
рамки просто человеческих историй, даже и с патологическим уклоном. До истории борьбы добра и зла, света и
тьмы на этой Земле.
На что он надеялся?
Неужели он не побоялся остаться в истории литературы именно с этим!
С его равнением не меньше, как на русских классиков!
Профессор литературы! Все испортил. И даже чудную историю из детства!
*
Мёртвая бабочка на лесной дороге.
И сразу вспомнился ВН. Его папенька-депутат Думы каких-то созывов, гувернёры, коллекция бабочек, дом в
Вырице...
И всё это порушили в 1917. Известно кто.
Не свезло прожить жизнь в этом своём мирке, отгороженном от остальной не такой благополучной России.
Помешали бабочек ловить. На родине.
ВН так со своими бабочками всю жизнь публику смешил. В шортах и с сачком в руках – на какой-то фотографии.
Уже где-то сказано об этом. Про то, что «каждое лыко в строку».
Профессор литературы, «Лолита», бабочки... Всё одно к одному.
Но вечность от него ускользнула.
Условная, конечно, вечность. Литературная.
Ему даже не посочувствуешь как следует.
Не он первый, не он последний. Так прожили. Отгородясь от всего. Литераторой. И бабочками.
Даже не сомневаясь и не мучась.
Мёртвую бабочку уже почти растащили по частям муравьи. Только крылья – чёрные с белыми пятнами –
остались.
Судя по картинкам в Википедии – «Переливница Ивовая».
ВН сразу бы определил.
*
«История энтомолога В.Н. С безжалостностью натуралиста наколол бабочку и поместил в футлярчик.
Неспроста, конечно. Он по-своему любил «природу». Энтомолог! Всякое лыко в строку. Человеческие дефекты.
У каждого они есть. У него - энтомология. А ведь некоторые вещи нельзя исследовать. Хотя бы потому, что
можно разочароваться. Не найдя «унутре» ничего, кроме «унутренностей». Это не запретная тема. Но с ней
нельзя так-то. Нельзя проводить анализ, протравливать кислотой... Это можно наблюдать только в живой
природе, а не в зоологическом музее. У В.Н. любопытство исследователя. Он равнодушен, сдержан, рассеян. Ну
что вы от него хотите!» \Авторы

Нагибин.
*
430

Въедливый Нагибин. Пишет о людях так уверенно, будто это не живая жизнь в дневнике, а художественное
произведение.
*
Жалкость. Когда относительные «успехи» не поспевают за изменениями в ожиданиях и представлениях о
приличии… Подведение итогов. Как у Нагибина в дневниках. Он пытался быть откровенным. Наверное, ему это
удалось. Это такой выбор: «пойдёшь направо…» Он пошёл направо. Или налево. Куда-то пошёл. Сделал выбор.
Всегда глупый самонадеянный человеческий выбор. Выбор откровенности. Позволяешь себе быть
«откровенным». Пускаешь себя по этому пути. Разрешаешь себе. Не плывёшь, как раньше, не барахтаешься, не
пытаешься, а «откровенно» идёшь на дно самого себя и своей жизни. Подтверждаешь то, что не нуждается в
подтверждении, то, что всегда было самоочевидно – «биологию» человека. Это всегда с тобой, от этого никуда не
деться. И все же…

Ксения Некрасова
*
Книжка Ксении Некрасовой. Всего лишь книжка - чего-то настоящего, не раздутого, не навязанного. При этом
думаешь о том, как мало вообще несомненного в литературе.
У неё есть. Книжка несомненного. Свидетельство несомненного. Не затхлая библиотечная серость, километры
рифмованного железобетона, а именно несомненное, живое, тёплое и через столько лет после её смерти!
*
Ксения Некрасова. Издание с фотографиями рукописей её стихов.
Ни почерка, ни грамотности, ни рифмы с метром... Одна поэзия.
*
Спокойная обыкновенность жизни. Черпание уверенности в возможности и правильности такой жизни в книжке
К.Н. Не потому что у неё была спокойная и обыкновенная жизнь. А потому что её жизнь состояла из одной
работы. Из поэтической работы. Всё остальное или не давалось в руки или было не нужно ей самой. Возможность
такой жизни - жизни уже кем-то прожитой и пережитой - и даёт то ощущение уверенности в необходимости и
доступности всякому чего-то подобного. Жить, сколько и как позволит Господь. И не жалеть ни о чем
постороннем.
*
Высокая схоластика поэзии. Не кажется уже, что это такое уж нелепое стыдное занятие. А всё убежавшее куда-то
дальше – в изощрённо сложную жизнь ума и чувства - всё это потеряется когда-нибудь, растеряется, затоскует,
заплачет и, может быть, вернётся назад. К высокой схоластике поэзии.
*
Похожесть по субъективным ощущениям: Ксения Некрасова и Билли Холидей. Внешняя грубоватость.
Внешность тела. Они кажутся неуклюжими, большими, некрасивыми, Их поэтичности, душевной тонкости,
тонкоорганизованности будто приходится преодолевать внешность. И не только внешность телесную, но и то,
случайное, дарованное Богом через судьбу, не мелодраматическое, по сути внешнее, с чем рождаются и живут до
смерти: происхождение, страна, что-то другое, всегда играющее определённую роль в жизни поэта, музыканта.
Это все - то и другое внешнее - дано им для каких-то испытаний, а может быть, для того, чтобы придать их
творчеству дополнительную трогательную красоту судьбы, неповторимость, выстраданность.

Окуджава
*
«Последний троллейбус». Почему это нравится? Потому, что мы в это вжились, мы среди этого выросли. Надо
прожить, как Б.О., жизнь или 30-40 лучших лет из этой жизни, пока появится это ощущение вживлённости.
Дерево, уходящее корнями вглубь почвы. Поколению, не жившему этим или просто в этом, ничего не объяснить.
Одно на всех время. Одна на всех плавильная печь.
*
Он конечно не «отражал» мир, а тянул его туда, куда мир, по его понятиям и ощущениям, должен был идти. Так
было всегда. Что можно отразить? Наши будни? Что с этими отражениями делать?
Может быть, он и занимался объяснением, что с этими отражениями делать, как их пережить?
И вот сейчас мы брошены. Не то чтобы мы не знали, не понимали всё тех же вещей, о которых столько
говорилось всегда… Но ведь этого всегда и было недостаточно. Как-то так получается в человеческой жизни.
Хрупкой, мягкой, податливой… Нам нужны утешения. Как маленьким детям – родительские утешения. На
уровне ощущений. Чтобы прятаться в ощущение безопасности, укрытости… От отражений.
*
431

Он писал из любви к этому миру.
«…Пешеходы твои – люди невеликие,
Каблуками стучат, по делам спешат».
«Люди невеликие». Это хорошо сказано. Утешающе.
«Самолюбивый скромный пешеход…» и вот теперь: «Пешеходы твои – люди невеликие…»
Обыкновенная смертная жизнь. Объяснение невеликих людей. Оправдание их скромного существования.

Паволга.
Умная, мягкая, женственная...
А потом отвлекаешься на малопонятную книгу о Хайдеггере. Цитата из него:
«... мы всегда движемся в определённом понимании бытия».
Чудесный мир. Она в нем живёт. И пишет об этом. И по-другому писать не может. Для нее мир таков. Он и есть
таков.
Не все справляются с этим, не дотягивает до такого понимания, такого ощущения, такого отношения.
Ещё одна цитата. Фраза, вырванная из контекста:
«...мы подвержены искушению понимать себя...» Дальше есть продолжение: «...исходя из такого
бытийствующего, которым мы вовсе не являемся...»
А достаточно было бы только первой части предложения. Это многое объясняет. Мы-таки «подвержены
искушению понимать себя».
И вот опять Паволга. «Записки на запястье», «Детский человек», Цикл «Мой прекрасный папа»... Всюду разлито
доброе, умное, мягкое, женственное отношение. Этому не научиться. С этим надо было родиться, прожить
«детским человеком» с тем «прекрасным папой». И должно все получаться.

Пастернак.
*
«Снег идет…»
Какой должен быть глубокий покой для этого! Завидуешь покою. Может быть, его нельзя организовать. Он
должен быть уже. К нему приходят жизнью. Это почти религия. Как религия, по-настоящему, как вера, - это
состояние души. Религиозный душевный покой. Вера останавливает время. На часах - вечность. Время, снег...
Движение в темпе покоя. Не медленней и не быстрей, «с ленью той или с той же быстротой». В темпе
душевного покоя, в темпе созерцания. Остановившимся взглядом, прислушиваясь к времени. Кажется, что такие
состояния бывают только «минутами» в жизни. Концентрированный покой. Покой, сконцентрированный в
музыкальном произведении, в стихотворении. Туда приносят, собирают по жизни, по крупицам «покой».
Накапливают его. \Зима
*
«Снег идет...»
1957. В разгар проблем с «Доктором Живаго». А тут вроде как и нет ничего этого, не существует вообще. А есть
дом, за городом, окно с геранью, есть человек, который смотрит в это окно на то, как идет снег. Есть ритм жизни,
ритмы природы, её замедленность, вековая, которым никак не могут помешать проблемы человеческого мира.
Какие проблемы! Вот за окном вековечная жизнь происходит! «Снег идет, снег идет...» И нас всех не будет и
проблем наших, а снег будет идти. В положенное время. Покрывать землю, деревья, дороги, пешеходов... Какихто, конечно, совсем других прохожих, незнакомых прохожих. Вот что важно в этот и в любой другой момент
осознавать.
Просто в пустом загородном доме человек смотрит в окно на снегопад.
*
Стихи про снег.
Не знает, как проходит время. А кто знает! Но обычно так и остаёшься с этим незнанием. БП своими
вопрошаниями что-то добавляет к этому простому непониманию. Так всегда в поэзии, в литературе, в искусстве.
Не устраивает простое формулирование мысли: «не знаем, как проходит время». А с БП вдруг из незнания будто
открывается окно в какое-то непонятное пространство, в котором все такие простые вопросы как испаряются,
становятся неважными.
Связываешь БП и Алексея Лосева: движение мысли от чего-то только звукового, фонематического - до сути
предмета на пути к идее. Поэзия останавливается на полпути к этим идеальным вершинам. Тут не важна голая
суть, важен субъективный подход – с нюансами, с индивидуальным голосом, с необычными привязками и
перевязками мысли.
*
«Достать чернил...»
432

Шарлатанство. Выдумывать немыслимую архитектуру стихотворного текста!
Все присоединено к первой строке:
«Февраль. Достать чернил и плакать!..»
И это хорошо:
«Где, как обугленные груши,
С деревьев тысячи грачей...»
Но ведь шарлатанство! Морок!
Что-то птичье. Слагаются стихи. В предощущении весны.
И зачем-то это учится наизусть!
*
«И чем случайней, тем вернее слагаются стихи навзрыд».
Порыв души. Почти физиологическая потребность. Погоня не за особенным, мучительным, требующим
выражения смыслом, а жажда вылиться во вне с какой-то интонационно-ритмической определённостью. При
которой осмысленность слов - будто даже и какая-то помеха. Осуществить этот порыв, эту потребность.
Возникающую с неодолимость, может быть, каких-то физиологических процессов.
И все равно о чем!
*
«Девятьсот пятый год».
«Ездят тройки по трактам,
Но, фабрик по трактам настроив,
Подымаются саввы
И зреют викулы в глуши».
Еще чеховское полупренебрежение «творческой» интеллигенции к материальной реальности с ее вонючими
фабриками, дымными заводами, кровопийцами купчиками и буржуями.
А вообще Россия все на том же месте. Не знает, что благородней – идти в радикалы или найти что-то еще в этом
мире, но не такое противное как бизнес. Любить, работать, строить, писать, учить, врачевать, защищать...
Еще не перевёрнута страница, выбор еще не состоялся.

Платонов.
*
«Чевенгур».
Здесь в каждой фразе почтительная неуверенность, страх перед внешним миром.
*
Можно брать жизнь такой, как есть. Платонов, как кто-то про него сказал, берет «с нуля».
20-е годы. Все виделось в новом свете. Что-то небывалое! В истории человечества! Социальная революция
самого радикального свойства! «А вдруг получится! - рассуждали простые граждане. - Еще чуть-чуть врагов
покрошим – и получится! А вдруг!» Это граждане. Их интерпретация. У государства, конечно, другие
рассуждения, но государству положено не сомневаться. И карать сомневающихся.
*
Какая-то фрагментарность в восприятии мира. Какие-то пустоты в понимании жизни. И персонажи эти пустоты
вдруг будто с удивлением обнаруживают и начинают как умеют заполнять. С применением своеобразных
платоновских фраз.
И думаешь, уж не сам ли автор с этими пустотами, с этой фрагментарностью понимания.
*
А.П. осуждал «ботаников». Паустовского, Пришвина... Грина. Из Старого Крыма!
А если они своей психофизикой, своей жизненной историей вытеснены на обочину литературы, времени, жизни «боевой и кипучей»! Их можно было, конечно, мобилизовать и поставить в строй... Но чем дальше от того
времени, тем это кажется глупей и бессмысленней.
Как-то время, может быть, примиряет, сглаживает противоречия... В веках. Так кажется. Устаёшь от времени.
*
Платонов в ЖЗЛ. Описания его жизни и творчества. Впечатление чего-то в конец безрадостного, ненужного ни
ему, ни людям. И такое напряжение сил! Такая энергетика! Что-то сидело в нем. То, что в любые времена, в
любом положении не принимает жизни, как она есть.
Его собратья по отношению к жизни – Кафка, Филонов, Ван Гог...
*
Литературная полемика легко превращалась в полемику политическую, упиралась в нее, въезжала... А за
политикой всегда было мировоззрение. И получалась какая угодно полемика, но не литературная. Никакого
литературоведения! Платонов и не знает, что это такое.
Главная темы для споров: конкретное время и человек, задачи времени и автор.
Как-то не красило картину – традиционно расейское – споры за литературу проходили в кабаках и забегаловках.
433

А. Варламов, ЖЗЛ, «Платонов».
«Вслед за тем настала очередь Михаила Пришвина. Казалось бы, чем он мог Платонову не понравиться? Он-то
уж ничего не упрощал, не облегчал, да и общего в их взглядах на русский космос было немало, даром, что ли, это
одна из любимейших тем литературоведов, пишущих про Платонова и Пришвина через запятую. Однако в
рецензии на пришвинскую повесть «Неодетая весна» Платонов написал о её авторе даже жёстче, чем о Грине
или Кассиле, Панфёрове и Паустовском, прямо обвинив старейшего советского писателя (как Пришвин
несколько кокетливо любил себя называть) в «елейной сентиментальности», «самодовольстве и благоговейном
созерцательстве», в «нечаянном ханжестве», в «дурной прелести наивности» и «просто в глупости». Платонов
отрицал пришвинскую «лживую натурфилософию» ухода от действительности, обличал писателя в эгоизме и
нежелании «преодолевать в ряду со всеми людьми несовершенства и бедствия современного человеческого
общества», укорял в бесплодном поиске «немедленного счастья, немедленной компенсации своей общественной
ущемлённости в… природе, среди „малых сих“, в стороне от „тьмы и суеты“, в отдалении от человечества,
обречённого в своих условиях на заблуждение или даже на гибель, как думают эти эгоцентристы».
Это и есть политико-мировоззренческая полемика вместо литературоведческой. Платонов хотел, чтобы все были
похожи на него.
То, что сейчас уже в порядке вещей, и никого не смущает в Пришвине, Грине, Паустовском... Платонов не
принимал абсолютно.
А ведь у каждого своя биография, свои особенности вхождения в мир и в литературу. И никого нельзя переделать
под себя. К чему тогда все эти критические нападки! Это расталкивание собратьев по перу локтями!
Эту сторону литературной жизни не понять никогда.
«Переключился бы на другую программу» и читал бы то, что ему нравится! Или не читал вовсе!
*
Выработка своего языка. В одиночестве, в провинциальном, культурном одиночестве. Сам по себе. Никто не указ.
Особенно в то время.
Может быть, это заблуждение. Может быть, это заблуждение психопатского свойства.
Свой язык! Не смущаясь изобретает свой язык, свою систему понятий и определений. Свою психологию. Свои
нравственные законы. Свою этику поведения.
*
А. Варламов, ЖЗЛ, «Платонов».
«... определённая стратегия либо по меньшей мере продуманная линия поведения».
Это по поводу того, что Платонов как бы прикидывался «ничтожным существом».
Может быть, здесь то же самое, что и у Зощенко, – голос «народа». Голос «простонародного» человека.
У Зощенко этот голос в сатирическом ключе – полуобразованные кухаркины дети, рассуждающие галантерейно и
пр.
У Платонова всё серьёзно. Он знал это сознание и пытался воспроизводить, оправдывать. Пытался отслеживать
изменения в нём. Но скоро только сказка сказывается. Не прорастало это сознание в что-то замечательное, билось
в падучей непонимания или выдавало, всполохами, какие-то дикие фантазии миропонимания. Так Платонов и не
дождался нового человека, выросшего из его персонажей. И он покинул этот мир Двановых для чего-то другого.
Это было, наверное, очень тяжело. Переваривание каши послереволюционных идей и представлений.
Он не мог сразу их бросить. Ему хотелось «без обману». Не хотел бросать близкую ему среду. Надеялся, что
вырастет прямо в ней, прямо из неё что-то культурное. У кого на это хватит терпения! Тем более, когда придёт
понимание, что всё это ложный посыл. Неприглядное, наводящее тоску, разочаровывающее зрелище. Своей
медленностью, а скорее всего маугливой невозможностью.

Сергей Потехин.
Несколько стихотворений, выбранных из большой подборки, найденной в Интернете.
***
Вы напрасно за мной ходили:
Я с нуждой — не разлить водой.
У меня штаны худые,
И карман у меня пустой.
У меня голова дырява,
Даже имя свое забыл.
На окошке цветок деряба,
За окошком — бурьян да пыль.
434

Все меняется в этом мире,
Не меняюсь лишь я ничуть.
Дохнут мухи в моей квартире,
Не найдя ничего куснуть.
Сам с собой не найду я сладу,
Не могу по-другому жить.
Мне хотя б на штаны заплату,
Мне хотя бы карман зашить…
КОЛЫБЕЛЬНАЯ
Спи, моя желанная.
Выцвела заря.
Ветром с поля бранного
Убрана зола.
Разлетелось, каркая,
вороньё.
Смотрят звёзды яркие
на жнивьё.
И пока до полночи
далеко,
Пьют из речки белое
молоко.
Спи, моя хорошая,
О былом скорбя,
Никогда не брошу я
Камушком в тебя.
В сны твои наведаюсь
я тайком —
Нежным, незапятнанным
васильком.
Из венка небесного
упаду,
Как тебе предписано
на роду.
Спи, моя любимая,
И прости меня.
В сердце голубиная
Песня-воркотня.
Взмыли сизокрылые
в облака
И забыли милую
на века.
Кабы я покинутым
не бывал,
Эту колыбельную
не певал.
Спи, моя бесценная,
Время лечит нас.
Ты — моя Вселенная
В этот звёздный час.
Что мне птицы-вороны
и цветы?
По любую сторону —
только ты.
Повторился осенью
месяц май.
Спи, моя курносая,
435

баю-бай.
И написано о нём хорошо.
«Фамилия его - Потехин. И внешность подстать фамилии - потешная. Но недавно попались на глаза его стихи,
и я опешил: ещё один Есенин живёт на Руси, только нет у него всероссийской и мировой славы. И живёт он не в
столицах, а в полуразрушенном доме, где нет никаких удобств, включая электричество, хотя ему в своё время
предлагали квартиру. Не то чтобы бомжует, просто сам себе выбрал такую жизнь. Как потом я прочитал в
одной из статей о нём, он хочет не одиночества, а уединения.
Потехин с Есениным полные тёзки: оба - Сергеи Александровичи. Но роднит их не это. Вот, бывает, читаешь
стихи, и вроде всё в них на месте: и рифма, и метафоры, но видно, как поэт тяжело и натужно трудился,
подбирая эти рифмы и метафоры. А есть стихи, чистые, как родниковая вода, они выбиваются откуда-то из
недр и текут себе свободно и естественно, как всё в природе. Словно и не поэт их писал, а слова сами, помимо
чьей-то воли, складываются в рифмы и образы. Такова, на мой взгляд, поэзия Сергея Есенина и Сергея Потехина.
У него вышло несколько поэтических сборников, его публиковали региональные и центральные газеты и
журналы. Но особой известности он не обрёл. Да ему она и не нужна. У него есть свой мир, в котором ему
уютно. (Борис Рубежов).
О чём это говорит? А о том, что литература не особенно и нужна нашим современникам.
Нет, конечно, ещё много тех, кому она жизненно необходима, но статистически из таких не набирается
критическая масса для того, чтобы интерес к литературе, к поэзии возродился и приблизился хоть как-то к тому,
как это было примерно до середины прошлого века, когда одновременно жили на этой земле Есенин, Ахматова,
Маяковский, Цветаева, Пастернак... Уму непостижимо - какие имена!
«И что теперь? И где все это?»
Как-то народ отошёл от литературы. И грустно думать о том, чем он её заместил в своей душе!
Да, конечно, у него Сергея Потехина «есть свой мир, в котором ему уютно». И всем другим «авторствующим
субъектам» так же уютно в своём мире, наедине со своими мыслями, образами, в сладком полусне как бы
литературной жизни.
Это как такая маргинальная политическая партия. Или секта! Любителей литературы. Поэзии! Они в этом живут.
Этим живут.
При всём понимании реального места литературных занятий в этом мире, что-то мешает смириться с этим,
ищешь, лихорадочно, отчаянно ищешь выход из такого положения вещей. Бунтуешь.
А может быть, надо просто работать? Как Потехин.
Вот же:
***
Вырос в поле
Глупенький
Василек
Голубенький.
Не понять ему
Никак,
Почему же
Он Сорняк.
Всё просто. И как-то утешительно. От найденного слова. И чего бунтовать! Что этим добьёшься!
«...Глупый вопрос, откуда берутся стихи, давно нашёл в душе Потехина достойный ответ. С небес... Может,
Земля, шевеля многочисленными облаками, посылает на Серёгу особые импульсы, которые он преобразует в
слова. Как бы то ни было, Потехин знает, что стихи сочиняет не он. Ему надо только улавливать токи,
приходящие будто ниоткуда...» (Борис Рубежов).
Хочешь, непременно хочешь приписать это занятие по высшему, заоблачному, космическому, вселенскому
ведомству. Тогда бы всё как-то объяснилось. И отпали бы сами собой «глупые вопросы».
«Еще к нему часто ездят поклонницы, в том числе чухломская поэтесса известная, член СП, которая собирает
Потехинские тетрадки - он за ними особо не следит, часто дарит всем подряд, издала несколько книжек его».
(Борис Рубежов).
436

То, что он над рукописями не дрожит, раздаёт свои тетрадки (если это так), очень даже понятно. В его положении
это чуть ли ни единственный способ сохраниться во времени. «И под сенью случайного крова загореться
посмертно, как слово».

Пришвин.
*
Такое впечатление, что М.М. Пришвина никто не учитывает. Будто его и не было. Проходит по разряду пустяков
– что-то детское и про природу.
Только вот Платонов ругнул его в своей критике.
*
М.М.П. (Дневник, 1908 г.):
«Я стал «Завет» с ними читать... И понимание мне открылось, что тут какая-то своя наука... Что этой
наукой никому из нас в голову не приходило заниматься... За этими огромными книгами с медными застёжками,
за славянскими буквами скрывается особый недоступный мне трепет души... И в этих апокалипсических словах
скрывается что-то, соединяющее Мережковского и мужика... Но как они непохожи друг на друга!..»
«Когда собрались, перешли в столовую пить чай... Давила пустая комната... Картин я не заметил... Философов
по-прежнему в углу курит... Все курят. 3. Н. Гиппиус тоже с папироской... Похожа на актрису. Мережковский
принимает капли Боткина и говорит о вечности плоти... об искуплении... о воплощении... рассказывает о какомто теологе, который признает две плоти во Христе, одну бросили в общую яму, другая воскресла...»
Духовные искания. А бывают еще социально-экономические и какие-то еще. Оторванные от реальности. От
повседневных потребностей обычной жизни. Живущей вообще безо всяких исканий. Так тоже можно.
Ищут ответы на отвлечённые вопросы. Которые сами для себя и выдумывают.
«Схоластическая» интеллигенция. Ничего, конечно, другого не умеют. Вот и накручивают! Надо же чем-то
занимать свой досуг. Болеют за свою несчастную родину. Страдают.
На их фоне счастливы только люди дела – учёные, инженеры, художники, архитекторы...
*
ММП пишет о природе. Это его главная тема. И надо ей соответствовать. Приближаться по мысли, по настрою,
по чувству... к величественной природной стихии. Соответствовать объекту творчества.
И он так и писал, и чувствовал, и жил...
*
Он во всем старается найти что-то для «света радости».
«Светлый прудик тихий, обрамлённый осенним цветом деревьев, как затерянное начало радостного источника
встретился мне на пути. Тут с разноцветных деревьев: клёнов, ясеней, дубов, осин – я выбираю самые красивые,
будто готовлю из них кому-то цвет совершенной красоты.
Источник радости и света встретился мне на пути, и все ясно мне в эту минуту, как жить мне дальше, чтобы
всегда быть в свете и радости». (Дневник, 1918).
«27 сентября. В осеннем прозрачном воздухе сверкнули белые крылья голубей – как хорошо! Есть, есть радость
жизни, независимая от страдания, в этом и есть весь секрет: привыкнуть к страданию и разделить то и
другое». (Дневник, 1919).
«14 марта. В блеске, в славе встало солнце, и засияло морозно-весеннее лучезарное утро... итак, братья, любовь
сказывается только в деле: дело – это слово любви. Любовь молчалива и разговаривает только делом».
(Дневник, 1920).
«31 мая. Я встал на рассвете, мелочи бросились на меня и стали грызть, но, посмотрев на последние звезды, я
овладел собою и унёс в комнату свет звёзд, вот это действие звёзд, что от них почти всегда что-то уносишь с
собой. Я овладел собою, и мне ясно представилось, что я в жизни был счастлив и мне надо за неё благодарить.
Так, при всяком приступе отчаяния нужно вспомнить, что был счастлив и стоило помучиться из-за этого, а
если чувства не хватит для этого, то поможет рассудок: состояние отчаяния, значит, или конец,– но конец
неизбежен,– или же оно временное и за ним последует радость...»
(Дневник, 1920).
*
Что-то от Розанова, так почитаемого ММП, - его «дневниковые» книги – «Незабудки», «Глаза земли». Конечно,
совсем не в розановском духе. От Розанова – освоенная «фрагментарность», а так-то – небо и земля!
ММП прожил жизнь «восхищённым человеком». Никакого жизненного цинизма и усталости от себя такого –
«восхищённого – до самого конца.
437

Эта внутренняя – «позитивная» - установка определила все в его авторской жизни. Вне этой установки, может
быть, он уже и не мыслил себя. Она наиболее полно соответствовала личным свойствам и предпочтениям. Что ж
от неё отказываться!
Раз уж он работает на такой литературной фабрике, так ему подходящей, что же искать чего-то другого!

Пруст.
*
Авторский тип М.П. На какое-то время, на одну часть «Поисков…», – занятость только чем-то одним. Это не
европейская классика 19 в., не Л.Н., положим, с Ф.М. и пр., которые писали широкими, развёрнутыми,
многофигурными полотнами, которые вели переплетающиеся, пересекающиеся «линии» героев. У М.П.
сосредоточенность на одном.
Сначала литературоведение выводит «классические» формы, а потом появляются авторы, которые на все эти
университетские премудрости не обращают внимания.
*
У него непонимание принято за аксиому. Поэтому такое доверие к нему, к его догадкам. Потому что он знает, что
это только догадки. Нет ничего достоверного.
*
Сохранение одной и той же интонации в описании книжных событий до смерти Альбертины и после. Интонация
началась с первых строк. Альбертина «умерла» в самом начале.
*
Никаких загадок мироздания, кроме, условно говоря, девушек. «Под сенью девушек в цвету». Может быть, он
прав.
Последние известия. «Что происходит в мире?» - «Сегодня по улице шла одна девушка...»
Жизнь по М.П. И нет больше никаких проблем.
*
«Он сидел рядом с Жильбертой, уже раздававшейся (потом он, должно быть, делал ей детей не переставая)...»
Интересный оборот. Не проваренный, не пролитературенный. Та живая нитка, на которую сшит роман. Автор
ещё не знает, как поступить с героями. У него есть предположения. Он может в несколько фраз обрисовать это их
предполагаемое будущее. Но это уже и как бы заготовка будущих частей романа. Вычеркнуть несколько слов и
готово: «Он делал ей детей не переставая». Это литературное заглядывание в будущее. Описание ещё не
произошедшего, может быть даже того, что автор, зная о своей болезни, и не надеется увидеть. Но он рисует этот
мир, которого ещё нет. Это и захватывающе и как-то больно.
*
То, чем, помимо прочего, озабочен М.П.: мы полностью меняемся. Нас, прежних, уже нет. Нигде. От нас прежних
остаются привычки, проблесковые воспоминания... Короче - ветер. Порывами.
*
Те же самые ходы мыслей в 19 и в 20 веке. Это делается очевидней, когда одни и те же мысли подаются с
привлечением разной, присущей только своему времени, атрибутики.
«Когда мы говорим, то всегда воображаем, что нас слушают наши уши, наш ум. Мои слова дошли бы до
Жильберты искажёнными, словно по дороге к моей подружке им надо было пройти сквозь движущийся занавес
водопада, неузнаваемыми, нелепо звучащими, обессмысленными».
Рассуждения о искажении слов и мыслей при передаче от одного человека к другому. Это всегда поражает.
Поражает то, что слова и мысли, пока они ещё в наших головах, - это одно, а стоит им достигнуть чужого
сознания, превращаются в что-то другое. Только раньше говорили об искажении смысла водопадом, а теперь
сказали бы «испорченный телефон» или что эфир забит помехами.
*
Обнаружение «нехудожественных» мест. Обнаружение подлинных, неприкрытых чувств.
Нехудожественных - значит не смоделированных, а перенесённых, пересаженных, как цветок, из почвы
реальности в художественную почву.
*
«Когда разговор зашёл о том, как я дрался на дуэли, она отозвалась о моих секундантах так: «Первый класс».
Вдруг проскальзывает что-то из подлинной жизни. То, о чем он совсем не пишет. О каких-то событиях реальной
человеческой жизни. Понимаешь, во-первых, что даже такие значительные события, как дуэль, автора не
интересуют; во-вторых, понимаешь, насколько это своеобразное чтение… Для него существует только
психологическая реальность». \Темы
*
Вряд ли МП что-то там «обрёл». В последней книге. Дописал до старости. Вдруг. Лысеющий Роберт…
Только у автора те же заботы: противоестественные наклонности Альбертины.
Дописался до точки. Впору начинать другую жизнь.
438

Может быть, он понял, что других забот он уже не зацепит. И все закончилось.
Страннейшее чтение.

Пунин.
Он написал книгу о своей жизни. Ни один писатель не сфантазирует.
Юность. Россия до 14 года.
Война и революция.
20-е.
Совершенно своеобразные 30-е.
Блокада.
Самарканд.
Остаток 40-вых.
Лагеря и смерть.
Это фабульные повороты. А в содержании… Его женщины, своеобразие отношений с женщинами.
Художественная и литературная истории России в первой половине 20 века; путь. Мытарства интеллигентской
души в революции и при Советах. Общечеловеческое: жизнь, потери, разочарования, чувственность, воспарения
духа, претерпевание, ошибки, предательства, смерть…
И общеинтеллигентское – мифотворчество, отслеживание любых душевных движений…
Всё это сопровождается

Пушкин.
*
«Жёсткая» жизнь у А.С. Дуэли, кодекс чести… Бытовая жизнь, почти никак не связанная с литературной жизнью.
В литературе он живёт в вечности, а бытовой жизнью - в начале 19 в.
*
- А вот Пушкин! Да-с! Пушкин… То недостижимое «несомненное»…
- Несомненного подавай?! На меньшее не согласен? А где ж его взять?
- Там же где и Александр Сергеевич.
*
«Графиня, ценой одного rendez-vous..» Интересно, вышел кто-нибудь из «Пиковой дамы», как из «Шинели»?
Затаённое, страстное, петербургское, кромешное…
*
«Капитанская дочка». Это может быть только русским – ничьим иным. Это как в детской игре: тепло, теплее,
горячо… Это привязка в пространстве и времени – к России. Это насквозь российская история! Макро и микро
история.
Марья Ивановна – из «Капитанской дочки», Марья Гавриловна – из «Дубровского».
Оренбургские, Самарские степи. Это, наверное, сердцевина Российской истории последних веков. Россия – это
ведь Русь плюс башкирцы (обобщённо). И это уже стало родным. В чистом виде было бы нечто западнославянское, чужеевропейское.
Без примеси «татарщины» Россия не Россия. Наша татарско-русская родина.
*
«Станционный смотритель бросил на землю подаренные ассигнации и растоптал их...» Откуда берутся
подробности?
*
Зрелость мысли. Некий уровень был достигнут им сразу – ещё в начале 19 века. Потомки всегда должны быть как
бы умнее предков. С Пушкиным это не получалось. На протяжении 19 в. попадались совершеннейшие
литературные дети. А Пушкин будто подвырастал постоянно, и оказывался всегда вровень со всеми.
*
Каково это: «Я сел тотчас и стал писать»?
Это то, что не доступно пониманию простого смертного автора.
*
«Быть может, это все пустое, обман неопытной души и суждено совсем иное...»
Милашкина поёт медленно. Так медленно, тягуче рождаются в сознании Татьяны ее мысли. Усталые, уже почти
тоскливые, а не радостные мысли.
439

«Быть может, это все пустое, обман неопытной души и суждено совсем иное...»
Сама себя оценивает. Объективно. Автор поделился с ней этой объективностью.
«Была бы верная супруга и добродетельная мать...»
Вариант судьбы. Наиболее вероятный. Но тут случилось что-то необычное. И они принимают с одинаковой
готовностью и то, и другое!
*
Некий «пушкинист»:
«Пушкин в результате болезней потерял способность иметь детей, кобелиную функцию (кобель в перевод с
арабского "делать беременной"). Принял роль воспитателя детей императора».
Чего только не накопаешь в Интернет-помойке! И ведь некоторые готовы поверить чему угодно!
А как же Надя Рушева!

А как же Ахмадулина!
«А Пушкин пил вино, смеялся,
Друзей встречал, озорничал.
Стихи писал, не знал печали,
Дела его прекрасно шли,
И поводила всё плечами
И улыбалась Натали».
Заговор простодушных? Жизнь как во сне?
И все бы не просыпаться, так будят!
Разбивают представления о этом мире. Пытаются. Стараются.
И тем не менее... Можно всегда вспомнить про «религиозный подход». И ничего не поменяется.
Так же как ничего уже не поменяется для Нади Рушевой.
*
«Песни западных славян».
Всё выдержано в единой интонации, в одном простонародном колорите. И фабулы в народном стиле.
Этому больше поражаешься, чем просто стихам.
Будто уловлен сам дух народный, его потаённые страхи, предрассудки, логику миропонимания...
Жутковатый и в то же время простодушный мир народного сознания.
И какое правильное понимание этого мира! Это от Мериме или от Пушкина?
*
«Когда я бедным помогала…»
Чувствуешь какую-то неловкость. Будто за А.С. это дописали в советское время, чтобы сделать его более
«прогрессивным». Социальный заказ.
*
«Руслан и Людмила»? Это про то, как старик Черномор украл девицу и у себя дома показывал ей разные фокусы.
*
«Прогулки с Пушкиным» Синявского. В поисках ключа к пониманию А.П. Нанизать его на одну идею, найти
сквозную идею. Пронизать его одной идеей. Связать воедино бакенбарды, стихи, ногти, лицейство… Создать
идею, которая вобрала бы и объяснила всё без остатка.
*
Легкомысленные предметы... И беззаботно предаваясь им, А.С. вдруг прозревает что-то глубокое, подавляющее,
мертвящее душу.
Совсем как его Моцарт.

«Сцена из Фауста».
*
Как-то пропускается мимо осознанного внимания то, что на том «корабле испанском трехмачтовом, пристать в
Голландию готовом», помимо прочего, находились «мерзавцев сотни три».
440

Бес лениво и без запинки объясняет, «что там белеет», а Фауст ни на мгновение не усомнившись в словах Беса,
выносит приговор: «Всё утопить».
Есть в таком разбрасывании человеческим материалом, конечно, что-то анекдотическое. Элементы «черного
юмора» - сказали бы в наше время.
Но есть и что-то другое - печать той полосы в истории человечества, которая тянулась с незапамятных времён и
не закончилась ещё и в эпоху Пушкина.
Некоторая лёгкость в вопросах жизни и смерти. Телесные наказания, публичные казни, дуэли, кровавые заговоры
и мятежи... Проще все было, первобытней!
И что значит, наконец, «мерзавцы»? Какой смысл вкладывал в это определение Бес? А Фауст, не переспрашивая
и не уточняя, соглашался с ним: «Всё утопить!»
Кто ж там плыл на том «корабле испанском трехмачтовом»?
Примитивные, грубые мариманы - в татуировках, бронзовые от загара, любители пожрать, выпить, подраться,
задрать юбку, при случае, в очередном порту...
Тяжело работающие, однообразно живущие... Суровые, туповатые, ограниченные...
Но это какие-то легендарные пираты уже! У обычных моряков бывают жены, дети, старенькие, требующие
заботы родители... Или для этой категории работников морфлота такие были редкими исключениями? А жизнь
отбирала самых оторв, отпетых морских волков? Ведь под парусами они могли плавать, не заходя в родную
гавань, месяцами, годами...
Да, наверное все они были не очень приятные в общении для таких интеллектуалов, как Фауст и Бес. И все равно,
почему же сразу «мерзавцы»! И почему сразу топить!
Кому адресовать эти вопросы? Бесу? Пушкину? Или, может быть, пушкиноведам?
*
«Ты с жизни взял возможну дань...»
Здесь то ли у Фауста, то ли у Беса фантазия убогая. Разменял Фауст целую бессмертную душу на какую-то
мелочь в виде девиц, славы, «мирской чести»... А влюбиться он мог и без дьявольской помощи. Это под силу
всякому.
И Фауст! С его простодушием школьника: «О, пламя чистое любви!» После такого опыта, как общение с
нечистым!
*
«В глубоком знанье жизни нет».
Ещё бы! Какие-такие знания, когда Фаусту чудеса отвешивают сколько угодно.
«Хотел ты славы - и добился...»
Чего бы Фаусту переживать о том, что он бросил научную работу! Кому она нужна, эта наука, когда ему по
щелчку пальцев все приносят на блюдечке. Невольно заскучаешь. Главная скука – эти самые чудеса. Все в
привычной жизни лишается прежнего смысла. Начинаешь жить в мире с нарушенными законами естества. Это
как если из всей наличной литературы читать только сказки и фэнтэзи.
«Вовочка в тридевятом царстве».
«- Вы что же, за меня и пальцы загибать будете?
- Ага!»
Тут даже человеческие отношения и высокие чувства подвергаются профанации.
«...хотел влюбиться - и влюбился...»
И тут же:
«Не я ль тебе своим стараньем доставил чудо красоты!»
Бедная Гретхен! Доставленная к месту свидания стараниями какого-то беса!
Как те, что на заборных рекламках: «У нас, у вас».
Чем она лучше «дев веселья»! И о какой влюблённости вообще может идти речь в этих обстоятельствах!
Все это достаточно условно для реальной реальности.
Какое-то всегда возникало недоверие к этой фабуле Гёте. Концы с концами в ней не сходятся. Как бы глубокая,
продуктивная на первый взгляд идея разлезается, как непрочная ткань.
*
Но вот последнее: «Всё утопить» - вполне уже достоверно. Закономерный результат общения с нечистой силой.
*
«...Да модная болезнь: она
Недавно вам подарена...»
Мефистофель – как либерастский политик или блогер – сходу извращённо интерпретирует любые события в
Божьем мире. И всё это изрекается на голубом глазу, будто речь идёт о давно всем известных вещах, не
подлежащих никакому сомнению!
«Болезнь ... подарена». Кем? Известно кем! Хозяином этого мира!
«Видите, какой Он коварный! Какие у него подарки!»

«Моцарт и Сальери»
*
441

«Моцарт и Сальери» на фоне Реквиема. У Пушкина что-то легковесное, пустяковое в сравнении с монолитом,
сложноорганизованным музыкальным массивом Моцарта.
Моцарт у Пушкина и у самого Моцарта в Реквиеме совершенно разные по масштабу, наполненности, сложности.
Может быть, потому, что почти все построено на приятельских разговорах, а это обычно - некие пустяки, не
способные добраться до глубин того, чем живёт творческая личность. Да еще и Моцарт! Только самое
поверхностное, пустячное, то, что можно рассказать словами.
И он держит дистанцию. Не пускает внутрь себя. По-другому и не бывает.
Тем более такие разные системы миропонимания как Моцарт и Сальери. Последний даже не знает, что «гений и
злодейство - две вещи несовместные»!
*
«Учтиво поклонившись» - это так характерно для той эпохи сословий, этикета, феодальных условностей...
Замечали такие вещи. Это было важно и для самых просвещённых, самых выдающихся, самых, казалось бы,
свободных духом людей на все времена, каким должен был быть Моцарт! Мерялись гордостями.
Ваше превосходительство, ваше величество, ваше степенство... Ваше вашество!
*
Монолог Сальери «Все говорят, нет правды на земле...»
Человек, который всё понимал в жизни до поры до времени. Но вот столкнулся с чем-то совсем другим,
враждебным ему, о существовании чего он и не подозревал. Он на 99% остался в прежнем своём понимании
(яд,..) И все же 1% его уже за пределами прежнего понимания.
Он просунул нос за разрисованный холст. Ему не хочется смириться с тем, что вся его предыдущая жизнь –
нелепость, недоразумение…
Он не хочет ничего менять в своём миропонимании. И вот - устранил источник беспокойства.
Но понимание уже необратимо. Нельзя уже «не понимать».
И ещё. Ко всему прочему у Сальери отсутствует весёлый, можно сказать, моцартовский, взгляд на вещи. Отсюда
– трагический пафос осюжеченной судьбы. В мире, где так мало несомненного.
Ребёнок, которого обманули, отобрали любимую игрушку.
Ребёнок-старик, который видит другого ребёнка, избежавшего, непонятно как, общей участи. Детская, злая,
эгоистическая зависть. Зависть к обладателю несомненного.

Рильке
*
Это не профессия. Это фантастическая природа. Почти нечеловеческая. Почти Божественная. Как у героев из
древнегреческой мифологии.
*
Несколько, пусть и непонятных, не понимаемых, не воспринимаемых в чтении строк из Р. Это поэтическое
бормотание делает самую главную работу. Оно порождает в душе тот поэтический шум, то движение в
поэтическое никуда, что присутствуют и в его стихах. Этого достаточно. Мир угадывается по этому шуму, как
угадывается близкая река по шуму воды. Уже не боишься сбиться. Мир обретает ясность и проходимость.
*
«Картины». Это то, что даёт надежду. Увидеть мир таким. Написать его таким. Литературе всегда не хватает
именно этого. Она вынуждена скользить по поверхности фабульного понимания мира. Бессильно.

Розанов.
*
150 лет Розанову. Скромные похвалы в ЛГ. Сложноформулируемые заслуги. Посравнивали его с другими
философами Серебряного века и сделали вывод, что В.В.Р. хоть читают и издают.
На фоне общей тщеты. Не возьмут в толк, что всё – тщета. Популярные и не очень – всех постигнет одна участь.
Жизнь катится телегой. Всех не увезти в будущее. Да и те, что остаются, - на правах почётных приживалок.
*
Дико, странно читать розановские записки 1916 года. За год до крушения всего его мира и какое наивное,
смешное тщеславие! Может быть, в некотором отдалении от 1917 это не казалось бы так смешно и жалко, но тут
- в двух шагах от конца! Какая там литература!? Какое выстраивание своего мира?! Когда грядёт новый мир,
который камня на камне не оставит от мира прежнего.
Видно, надо всегда жить предкатастрофно, не поддаваться собственным прекраснодушным глупостям.
*
442

Можно уточнять некоторые собственные сиюминутные записи (номера) в той же манере, что и В.В.Р.:
«За чтением Розанова». Или: «После прочтения Розанова».
«Как ни страшно сказать, вся наша "великолепная" литература в сущности ужасно недостаточна и не глубока.
Она великолепно "изображает"; но то, что она изображает, - отнюдь не великолепно, и едва стоит этого
мастерского чекана».
Это то, что часто приходит в голову. В литературе, в кино, в театре, в живописи... слишком много того, что не
стоило бы затраченного на художества времени. Из последнего:
Думаешь, ну, к чему всё это! Вся эта беллетристика! Эти неинтересные подробности обыкновенной жизни. Эти
отражения реальности! Тем более, что она – эта реальность – почти никогда не смотрится в зеркала. А если
смотрит, то не узнает себя».
«Литература вся празднословие... Почти вся...»
Литератор. И его рассуждения – литераторские, учительские, профессорские. От В.В.Р., как от профессора, ждут
готовых ответов. Для конспектов. И он обязан их иметь. Соответствовать.
*
Розанов. «Мимолётное».
Как-то мерзко. Эти «жиды» и «жидки», разбросанные по тексту. Какое-то ковырянье в бестолковых вопросах,
которые, кажется, возникают от физиологических проблем – от несварения желудка или ещё чего-то старческого.
Брюзжание, недовольство, поддевание без особой нужды…
*
«- В наказание Бог наградил её бородавкой.
- До того ли Ему? Думаю, Бог не этим занимается».
Опять начитался Розанова. У него мысль становится, определяется, очерчивается в процессе писаний.
Розанов пристраивает свои мысли к реальности.
Подкожный старичок.
Безосновательно хочется от него больше благодушия и примиренчества, что ли. И чтобы он допускал в жизни и
что-то возвышенное. У него к возвышенному слёзное отношение. Розанов о чём-то таком пишет холодно. Он
ядовитый, язвительный, злой…
*
Розанов жил литературой. Считает это главным делом в этом мире.
А это, может быть, не главное дело. Или вообще никакое не дело.

Рубцов.
*
«И тихо ответили жители: «Это на том берегу»… Чистота звука, ясность смысловая… Пойди поищи ещё
такого же!
Натыкаешься на скомканность, выверты, тяжеловесность, ненужную закрученность… На что только ни
натыкаешься в Стране Поэзии! Так устроены разнообразные авторские души. Конструкции, которые требуют
подпорок, сложных нагромождений… Изломы и нелепости архитектуры…
И вот Рубцов простой и естественный.
Душа тех мест России. Самое полное, точное воплощение того, в общем-то невыразимого, что можно ощущать.
Некий эквивалент того материального и духовного, что есть в природе, в материальной среде, в людях.
*
«Непраздные» стихи Н.Р. Это не продукция поэтической фабрики, это не конвейер, который нельзя
останавливать, чтобы не терпеть убытки.
Стихи вырастают. Они вырываются неудержимо.
Ими выматываешь муку из души, от них освобождаешься.
*
А Рубцов, разве не словесностью преодолевал весь ужас жизни! То-то и оно, что словесностью! А это не очень
надёжный способ.
ТАЙНА
«Чудный месяц плывёт над рекою», Где-то голос поёт молодой.
И над родиной, полной покоя,
Опускается сон золотой!
443

Не пугают разбойные лица,
И не мыслят пожары зажечь,
Не кричит сумасшедшая птица,
Не звучит незнакомая речь.
Неспокойные тени умерших
Не встают, не подходят ко мне.
И, тоскуя все меньше и меньше,
Словно Бог, я хожу в тишине.
И откуда берётся такое,
Что на ветках мерцает роса,
И над родиной, полной покоя,
Так светлы по ночам небеса!
Словно слышится пение хора,
Словно скачут на тройках гонцы,
И в глуши задремавшего бора
Все звенят и звенят бубенцы...
*
ЗАЧЕМ?
Она совсем еще ребёнок —
И ясен взгляд, и голос тонок.
Она совсем еще дитя —
Живёт играя и шутя.
— Давай походим темным лесом!
— Давай разбудим соловья!
Там у дороги под навесом
Моя любимая скамья.
— Давай сбежим скорее в поле!
— Давай посмотрим на зарю!..—
Я подчиняюсь поневоле
И тоже что-то говорю.
Но чувства борются во мне,
Я в жизни знаю слишком много,
И часто с ней наедине
Мне нелегко и одиноко.
И вот она уже грустна,
И вот уже серьёзней встречи,
Совсем запутает она
Клубок моих противоречий!
Зачем же мы ходили лесом?
Зачем будили соловья?
Зачем стояла под навесом
Та одинокая скамья?»
Кажется, что есть на самом деле этот мир прекрасных, поэтически чутких душ.
И уже почти не веришь в жуткую бытовую реальность, в которой жил реальный автор.
*
Когда он уходит от как бы «поэтического», когда вырывается из шкуры литератора, живущего своим временем,
живущего местом, в котором родился...
Когда его одолевают сомнения во всем. Буквально!
Тогда прорывается это что-то «обеспокоенное» - именно что «не-поэтическое» - у каждого серьёзного автора.
А вы как думали! Баловаться с вами тут будут! Впереди вечность!
«Я люблю судьбу свою,
Я бегу от помрачений!
Суну морду в полынью
И напьюсь,
444

Как зверь вечерний!»
Сколько было здесь чудес,
На земле святой и древней,
Помнит только тёмный лес!
Он сегодня что-то дремлет.
От заснеженного льда
Я колени поднимаю,
Вижу поле, провода,
Все на свете понимаю!
Вот Есенин – на ветру!
Блок стоит чуть-чуть в тумане.
Словно лишний на пиру,
Скромно Хлебников шаманит.
Неужели и они –
Просто горестные тени?
И не светят им огни
Новых русских деревенек?
Неужели
в свой черед
Надо мною смерть нависнет, –
Голова, как спелый плод,
Отлетит от веток жизни?
Все умрём.
Но есть резон
В том, что ты рождён поэтом.
А другой – жнецом рождён...
Все уйдём.
Но суть не в этом...»
*
«Город».
«Тот город зелёный и тихий
...
И мухи летают в крапиве,
Блаженствуя в летнем тепле...
Ну что там отрадней, счастливей
Бывает ещё на земле?
....
Сорву я цветок маттиолы
И вдруг заволнуюсь всерьёз...»
Простодушный Рубцов.
Он вроде Васильева из Васильева. И судьбы одинаково трагичные.
Строки.
«Сердце проще вдруг забилось». А дальше: «Словно выпил я вина».
«...плач радиолы...» Почему «плач»! Кто теперь ответит!
«Город». 1969. И страшная погибель в 1971.
Эта разительность между стихами и ужасом бытовой реальности.

Умберто Саба
*
Лист.
«Я словно этот лист, который чудом
на ветке удержался и на ней
трепещет много дней.
Скорей отвергни. Пусть не огорчится,
зардевшись нежно, возраст твой счастливый,
445

во мне будивший детские порывы.
Скажи: прощай. Я не могу проститься.
Что жизнь? С тобой расстаться мне страшней».
(Пер. Ю.М.).
Надо иметь счастливую возможность сказать так:
«...Скажи: прощай. Я не могу проститься.
Что жизнь? С тобой расстаться мне страшней».
Это разобщение людей... Повод найдётся.
Растраченная способность любить. Утраченная. Отнятая обстоятельствами одноразовой жизни.
Нежные чувства – это спасение, это лекарство от всех ужасов жизни.
Но здесь есть тысячи препятствий, не всё в жизни можно превозмочь.
*
Совсем простые, понятные, ничуть не занимательные темы. Воспоминания, детство, страхи, переживания
возраста, наблюдение за повседневностью...
Это то, что давно усвоено, принято как основа писаний.
Близко к тому, что проходит под девизом: «Люди только обедают».
Это скучная в обычном понимании литературная материя. Этими темами никого не увлечь.
Подумалось об этом, когда встретилось стихотворение «Кухня для бедных».
Это же заложено почти сознательно в названии сборника «Рассказы для бедных».
По какой-то прихоти читаешь с конца - в начало.
Последние темы стихов, понятно, удручают. Болезни, старость, тяжёлые воспоминания...
Проходишь это и движешься к чему-то более отрадному, молодому. Так лучше.
*
«Последние стихи Лине.
«Когда мысль о тебе провожает меня
в темноту, где скрываюсь от ужасов дня, каменею от нежности в этот момент, застываю от нежности, как монумент.
А потом возвращаюсь к истокам своим,
где развеяны слава и молодость в дым,
и другие заботы меня теребят.
Но при мысли, что ты постоянно со мной,
утешаюсь во всём, что случится со мной.
О, великая нежность, безбрежная, вечная,
нечеловечески безупречная!»
(пер. Ю.М.).
Это нравилось тогда ещё. Это было очень давно. С трудом можно что-то вспомнить.
Строка «...где развеяны слава и молодость в дым,..» в сборнике стихов почему-то зачёркнута.
Такая бесцеремонность!
Правка под определённого читателя? Присвоение себе такого права?
Может быть, тогда, в 70-е, слова о славе и молодости казались случайными, проходными и не имевшими
отношения к тому «определённому читателю»?

Солженицын
*
Говорят о Александре Исаевиче. А он не останавливает, не поправляет, не пытается, кажется, направить мысли и
разговор на кого-то другого из великих. Будто признает всё то славословие в свой адрес. Может быть, так и есть.
Гордится же он своим «Красным колесом», в котором нет ни одного просвета в фактах, все прочитано,
проанализировано и оприходовано.
Л.Н., Ф.М, А.П.Ч... Они все уже потому «позади» него в понимании, что не пережили лагеря и вообще
сталинских времён. Так и есть. Этого никому уже не превзойти. И все-таки ждёшь от него великодушия. Хотя бы
к Л.Н. У него в «Круге чтения», 16.12.: «Любовь опасное слово. Во имя любви к семье совершаются злые
поступки, во имя любви к отечеству ещё худшие, а во имя любви к человечеству самые страшные ужасы».
Сидеть бы ему при Сталине на одних нарах с А.И.
*
446

Уверенный в себе. Оттого, что он так ясен, определёнен, конкретен и безбоязнен, его писания не подавляют
беспросветностью. Он не утешает, не боится огорчить. Его субъективность вызывает уважение и интерес.
*
Литература как «не баловство». Выбирают то, что ближе по духу, оправданней по очень веским, понятным
причинам. С этой точки зрения «словесность» - почти ругательство.
Литература, в которой на первом месте не слова. Слова, следующие за смыслом. И даже не в том дело. У
Солженицына. Просто слова в такой прозе, у таких авторов, при таком вообще миропонимании не являются
проблемой. Или это не литературная, а общекультурная проблема. Поскольку мысли надо выражать с помощью
слов, есть некие простые, здравые правила их употребления. Слова надо употреблять. Как одежду. А все
излишества, как с одеждой, так и со словами, - это баловство. Добротность прозы. Как добротны, прочны,
функциональны, недороги, долговечны какие-нибудь мужицкие изделия. Сапоги - просится. Конечно же, их надо
делать не из иноземной амброзии. Они должны пахнуть козлом. Сапоги. Кирпич - из местной глины. Песни и
сказки - от бабушек. И так далее. Это разумно, здраво, спокойно, навсегда.
*
«Матренин двор». Русский и, в общем-то, совписовский реализм. Русский - потому что идет от русской
литературы конца 19 в. А совписовского в нем? Может быть, от заданности, притянутости соцреализмовского
оптимизма. После беспощадности реализма, бытовщины, но не скажешь, все же, чернухи, после всего этого несколько предложений про праведницу. Оптимистическое подведение баланса человеческого существования.
Нехитрая мораль: мир ещё не сковырнулся благодаря праведникам. Не то чтобы это было плохо... Но как-то, в
самом деле, общё, искусственно. И не очень понятно. И тогда и тем более теперь. За рассуждениями о
праведниках не стояло ничего, кроме смутного воспоминания о жизни, которая уже сгинула в революцию.
Выпотрошенное интеллигентское, вроде того, что было у Л.Н. или у Лескова, религиозное сознание. Деланность.
Самособирание себя в качестве религиозного или близкое к этому, человека, для которого рассуждения и мысли
о праведничестве совершенно естественны. Опять же, это не упрёк А.И. Это какие-то несущественные, внешние
вещи. В этом, кстати, чувствуется и что-то лагерное. Эта притянутость на сознательном уровне того в
интеллигентном человеке, что иначе как сознательно, почти по самопринуждению, как зарядка и гигиенические
правила, не сохранилось бы в человеке в лагерной жизни. Принуждение к мысли, к творческой работе, к
человеческим душевным качествам... Всё это воспитывается ежедневной самотренировкой. Сохранить себя в
качестве духовного существа на сибирских морозах можно было только таким «автоматическим»,
«механистическим» способом. Как устав. Он не нуждается в рассуждениях. Его надо исполнять. Наверное можно
изобрести и «духовный» устав. Список правил, которые, если их выполнять, пусть автоматически, механически,
не позволят угаснуть духовности в человеке. Долгая тренировка, правда, может привести к тому, что будет
чувствоваться формальная установка на «культурность» и в условиях, когда «культурность» может сохраняться и
органически, без насилия над собой, не по уставу. В нем эта «культурная» установка чувствуется во всем.
Наглядный урок, учительство, демонстративность. И ещё лагерное - жёсткость, непреклонность, независимость.
*
Крутой беллетристический замес. «В круге первом». Надо захотеть так писать. Такая задача. Полотно. Панорама.
Диорама. Вынужденность такой литературы. Она предписана судьбой. Лагерной судьбой. Так и никак иначе.
*
У него нет тянучки из себя, нет размазни «вольняшек».
*
После «Круга первого», после «Ракового корпуса» он уже не кажется озлобленным, старым, едким, каким
представлялся после «Матренина двора». И на Шаламова, истёртого до костей лагерями, он не похож. Он молод,
бодр, у него много дел на земле. Он ещё хочет «обустраивать Россию». Его, в самом деле, надолго хватило.
Может быть, его смягчила ссылка. Как его героев: «Как нам повезло, что мы попали в это чудное место».
*
Беллетризм. Может быть, это дань традиционной литературе. Компромисс. Надо же было как-то утвердиться. И
смягчить беллетризмом ту жёсткость по отношению к режиму, которая выразилась в «Архипелаге». Смягчить.
Но ещё и завоевать читателя на первых порах беллетристикой?
*
Бородатые Л.Н. и Ал. Ис. Дожили до серьёзного возраста.
А.И. пободрее будет... «Бодрый старик». Связь этих людей. Как жестокая насмешка Вершителя судеб. За
прекраснодушие, за благостность Л.Н.. Наказание двадцатым веком. За то, что слишком скоро сказка
сказывается.
Только вот к А.И. не ездили за советом со всей России, как ездили к Л.Н. в Ясную. Неверие. Поклонение, если и
было, то какое-то казённое, трудно дающееся для души. Странно. И жалко.
Нельзя отрываться от страны. Чужесть.
Он как отец, которого не видели с младенчества. Другие воспитали. Надо заново узнавать и сердцем относиться к
нему.
*
Солженицын должен был обижаться, но он, конечно, агрессивничал на каждое сравнение ГУЛАГ с чем бы то ни
было. И неважно – сравнение в его пользу или принижающее. Это, в самом деле, должно оскорблять. Этот не
выдуманный, как у Данте, адский опыт – разве можно его сравнивать хоть с чем-то?! Хоть когда и где
написанным. Даже немецкие концлагеря – это не так подло как ГУЛАГ.
Сравнивают – значит не понимают, значит все опять повторится, значит все зря.
447

Тарковский.
*
Ар.Т., издавший первый сборник стихов только в 1962 году. В 55 лет!
Ориентация только на себя. Темы, язык, мировоззрение… Никто не указ. Не надо работать на публику. Подряд.
«Я надену кольцо из железа...» «Русалка»…
А перед внутренним зрением пейзажи, дома, люди из фильмов его сына. Киноиллюстрации к стихам. И стихи
делаются понятней потому, что представляешь их мир именно таким, как у Ан. Т.
«…ещё любил я белый подоконник, цветок и воду, и стакан гранёный...»
*
«Бабочка в госпитальном саду». И хоть что говори, а это есть и это не отнять, не закопать! Этого не отменить! И
все остальное – внешнее – может не волновать. Тот случай несомненного. Его предполагаешь. Критерии его
зыбки. Но оно, явившись миру, уже неуничтожимо. Не можешь представить, как бы это можно было сделать.
Может быть, это то, на что должен надеяться всякий автор. То, к чему должен по мере сил стремиться.
Но вот же – сам он должен это осознавать или это должны понимать другие? В случае Тарковского с его
«поздними» публикациями это важно. Что-то же должно было поддерживать в нем веру в себя.
*
«...жизнь тревожна и светла». Хорошая формула. Сбалансированная, выверенная, без надрыва, преувеличений и
фальши.
Невозможно проникнуть в тайну этой закрытой фразы. Вещь в себе. О жизни в двух словах. Нет такого средства,
чтобы попасть внутрь ее понимания. Приходится смириться.
*
«...только этого мало...»
Он ощущает себя совсем отдельной единицей мироздания. Он не привязывался, судя по биографии,
ответственностью ни к кому. Жил индивидуальной судьбой. Были только временные попутчики. Он и относился
так к людям – даже к самым близким. Это чувствуется в стихах.
«Жизнь брала под крыло, берегла и спасала...»
Жизнь как соревнование судеб. Он со всеми соревновался. Может быть, и с родственниками.
Может быть, это наложено на него поэтической, авторской индивидуальностью. Мир таким образом
представлялся ему в его авторском амплуа. Это отношение переносилось и на реальную человеческую жизнь
носителя авторского начала.
«Я свеча, я сгорел на пиру...»
*
«Стол накрыт на шестерых...»
И еще многое другое в том же роде. Он не думал о второстепенных, не относящихся к сути своего занятия вещах.
Это его главное отличие. С ним чувствуешь, что это занятие никогда не отомрёт. Будет обновляться,
возрождаться с каждым новым автором. Таким же по пониманию своего дела. Увлечённых сутью.
Все-таки у него особая интонация. Нет публичной суеты. Суеты излишней публичности. Так можно писать всю
жизнь. «Не привлекаясь, не участвуя».
*
«Над мокрыми сентябрьскими садами...»
Не абстракции. Конкретика этого мира. Материальность, одушевлённая поэтическими представлениями.
Когда это замечаешь у кого-то, сразу будто понимаешь, над чем надо работать.
И забываешь о том, что литература уже как бы кончилась.
*
«Я человек, я посредине мира...»
Это удаётся не все время. У А.Т. были бесстрочные годы.
Такое бывает во времена особого просветления в понимании мира. Но это – оазисами в пустыне бренной жизни.
И будто знаешь, что есть правильные мысли, правильные слова для понимания, даже вспоминаешь эти слова, но
не можешь погрузиться в это понимание и эти слова до полного, будто сиюминутного открытия их заново.
*
«...день промыт как стекло...»
Эти поэтические усилия по прояснению, по уточнению, по обработке этого мира...
День и с ним вместе будто и целый мир действительно промыты как стекло. Усилиями поэтической мысли.
Но только, конечно, в пространстве стиха.
«Только этого мало».
Поэтические провидческие усилия только ненадолго справляются с этим миром.
*
448

На что-то еще наталкиваешься. Будто бы случайно. На самом деле, какое-то все же понимание накапливается,
прорывается через упакованность человека в глухое непонимание. Наталкиваешься на новое в понимании. Его не
получишь запросто. Оно кажется случайным и чудоподобным.
Строки:
«И если впрямь земля болеет нами,
То стала выздоравливать она».
Он сам по себе. Будто бы вне времени и места пребывания его на Земле. У него есть его миссия – поэтическая
работа. Все остальное не существенно. Тех, кто рядом заняты будто бы тем же делом, он почти не принимает в
расчёт.
Это как-то бросилось в глаза. Его отрешённость. Наверное оттого, что он полжизни проходил в переводчиках.
Привык жить на отшибе. Делал свою работу.
То есть его строки не встают в какой-то ряд аналогий. Они неожиданны. Этого ни в ком нет.
Есть смысл учиться только вот таким вещам: учиться оставаться один на один с миром, понимать его
самостоятельно. Будто ты первый и единственный пока человек на планете.
*
«...над мокрыми сентябрьскими садами...»
Выстраивание интонацией отношения к этому миру.
Интонационный покой.
Никакого «отражения» реальности, или описания её... А просто обретение возможности для человека-автора
какого-то достоинства перед лицом этого непостижимого мира с его «мокрыми сентябрьскими садами».
Интонационное достоинство слабого, мало что понимающего в этом мире человеческого существа.
*
Тарковский… Не просыхающее желание понимать, осознавать видимое, чувствуемое... Делать свою поэтическую
работу.
Поэтическая работа! Вот главное! Это покрывает всё остальное в жизни.
Работа осознания. Осознавать и себя самого, и всего вокруг, с чем имеешь дело.
Это один подход. А есть и другой – совершенно непонятный. Некая вынужденность… Надо что-то писать, надо
печататься, делать писательскую карьеру…
*
Два стихотворения с упоминанием прошедшего, миновавшего лета.
«Вот и лето прошло…» «…понапрасну ни зло, ни добро не пропало…»
И еще:
«…о том, что лето миновало, что жизнь тревожна и светла…»
Такое написать! Высшие проявления схоластического миропонимания. Кажется, большего не добиться от
литературы, от поэзии, от словесности.
Музыка своего рода.
Да, дальше на этом пути только музыка заходит.
Тоже схоластическая стихия.
*
4.04.32. День рождения Андрея Тарковского.
Утром показывали «Сталкера».
Сцена с Натальей Бондарчук, когда её персонаж начинает понимать, что с ней не всё так просто. Самоубийство и
так далее.
И как-то вдруг напомнившие эту сцену строки:
«...И кажется, она была жива,
Жива, как прежде, но её слова
Из влажных "Л" теперь не означали
Ни счастья, ни желаний, ни печали,
И больше мысль не связывала их,
Как повелось на свете у живых.
Слова горели, как под ветром свечи,
И гасли, словно ей легло на плечи
Все горе всех времён. Мы рядом шли,
Но этой горькой, как полынь, земли
Она уже стопами не касалась
И мне живою больше не казалась...»
*
«...женщина в платке, спадавшем с плеч над медленной водой...»
Она, как мираж, всю жизнь виделась повсюду. И все другие женщины не могли сравниться с этим миражом. И
чем больше времени проходило, тем это видение было более явным, неизбывным.
Такое углубление в образ одной единственной женщины давно умершей, но продолжавшей жить в памяти, в
переборах воспоминаний!
«И кажется она была жива, жива как прежде...»
*
«Гортани и губам хвала
449

За то, что трудно мне поётся,
Что голос мой и глух и груб,
Когда из глубины колодца
Наружу белый голубь рвётся
И разбивает грудь о сруб!»
Самое невероятное, удивительное в поэзии – происхождение таких образов. Откуда! Как!
Из снов?
Так же невероятно то, что показывают иногда нам в снах.
*
«Свеча и близорукий взгляд...»
Отрешённость. Отстранённость от всего на свете, кроме того поэтического дела, которое взял на себя. Этих
попыток проникновения в понимание совершенно внутренних вещей. Причём сугубо личных, имеющих
отношение только к тебе, не вполне понятных другим.
Это настойчивое занятие столь странными вещами!
Такую выбрали себе работу на земле. И почему-то все в человеческом сообществе спокойно это принимают. Не
говорят, что это напрасная растрата сил и времени.
Нет, кое-кто говорит, конечно. Предлагает пойти на завод или на шахту. В старые времена могли и привлечь за
тунеядство.
И всё-таки это занятие не переводится в жизни. Люди каким-то боком понимают, что в этом есть смысл.
Физики-теоретики наверное пребывают в таком же положении. Мало кому можно объяснить практическую
пользу от их труда.
Поэты заняты внутренним космосом, внутренним пространством, событиями, открытиями духовном
пространстве, физики – внешним пространством, космосом как таковым.
Поэты, конечно, страннее. Предмет их изучения вызывает вопросы у очень уж простых граждан.
*
«И звёзды брезжущие на лету над мокрыми сентябрьскими садами...»
Всё-таки главное в этом деле – это авторски существовать один на один со вселенной. Если не брать выше.
Только та женщина из его стихов... Молчит где-то рядом.
И ещё: ему не тесно. Он один.
*
А.Т. мягче ОМ. И здесь сказывается разница в судьбах, в происхождении, в разных жизненных обстоятельствах, с
какими сталкивались поэты.
«Жизнь брала под крыло,
Берегла и спасала.
Мне и вправду везло...»
Это так. У ОМ и происхождение, и характер, выкованный постоянным противостоянием среде, в которой ОМ как
русский поэт нерусского происхождения вынужден был работать. Тут и революция, и Гражданская война...
У А.Т. со всем этим попроще, благоприятней. По крайней мере, в начальный период, когда он рождался как поэт.
Поэтическая манера, отношение к миру, к жизни... у АТ всё это мягче, спокойней, не такое колючее и дёрганное
как у ОМ.
Поэзия подстраивается под фабульные обстоятельства судьбы автора. Так всегда было и есть.

Первые свидания.
*
«Свиданий наших...» Вот они (Он и Она, а не только Он) уже остались в этом мире через столько лет. И останутся
наверное еще долго. Может быть, останутся пока не погаснет русское солнце. Часть его души осталась в этом
мире. Ощущение, что это главная часть полного человека. Та не уничтожимая часть. Тот каркас его существа.
*
«Свиданий наших...» Как молитва. Что-то душеспасающее, душепронизывающее...
Что-то настраивающее душевное состояние, приводящее его в соответствие гармоническим законам этого мира.
*
«Одни на целом свете...»
Это такое чудесное, необъяснимое свойство «атомарных» людей. Способность замыкать вечность и
бесконечность, сворачивать их в это ощущение достаточности этого «одни». И «на целом свете»!
*
«...как сумасшедший с бритвою в руке».
Бормочет. Наружный человек. Того внутреннего поэта.
*
«Свиданий наших...» Комментарии к нескольким строчкам. Можно наверное и к остальным.
450

Написал же Бродский книжку про стихотворение МЦ.
*
«И если впрямь земля болеет нами, то стала выздоравливать она».
Есть смысл учиться только вот таким вещам: учиться оставаться один на один с миром, понимать его
самостоятельно. Будто ты первый и единственный пока человек на планете.

«Как сорок лет тому назад...»
Всё думаешь, как это могло бы быть. И вспоминаешь про 40 лет. Про то, что это значит этот сокрушительный
срок для одноразового человека.
Время уже совершило свою разрушительную работу над нами.
Это не сбывшееся 40 лет назад. Вернее, возможное. Но возможное просто как один из вариантов пути.
Молодость – время выбора возможных вариантов. Чем старше, тем выбора меньше.
Выбирали. Легко.
«Как сорок лет тому назад,
Я вымок под дождём, я что-то
Забыл, мне что-то говорят,
Я виноват, тебя простят,
И поезд в десять пятьдесят
Выходит из-за поворота.
В одиннадцать конец всему,
Что будет сорок лет в грядущем
Тянуться поездом идущим
И окнами мелькать в дыму,
Всему, что ты без слов сказала,
Когда уже пошёл состав.
И чья-то юность, у вокзала
От провожающих отстав,
Домой по лужам как попало
Плетётся, прикусив рукав».
Может быть, этот выбор на поверку оказался бы таким же грустным. Скорее всего любой выбор в конце концов
воспринимается как грустный. Как в том еврейском анекдоте.
Но вот у Тарковского все эти воспоминания, вся концентрация на том поворотном моменте в судьбе держали в
напряжении его поэтическое самосознание. Когда не остаётся больше никаких вариантов, помимо воли
фокусируешься на таких моментах.
И может быть, это – то топливо, которое давало возможность существованию его поэзии столько лет.
Наверное у каждого такое есть. В разном виде. Туда же подмешиваются и другие, не реализованные
возможности, которыми полна молодость. И всё это иногда всплывает в памяти и начинает беспокоить.

Твардовский.
*
Уроки русского. Чтения.
А. Твардовский. Отрывок из поэмы «Василий Тёркин» («Гармонь»). Читает Норштейн. Очень хорошо.
Кто-то из литературных эмигрантов (Набоков, Бунин -?) хорошо отзывался о «Теркине».
В самом деле, что-то удивительное. Пока не исчезнет окончательно «русский мир», это будет хорошо.
*
«День прошёл, и в неполном покое
Стихнул город, вдыхая сквозь сон
Запах свежей натоптанной хвои Запах праздников и похорон.
Сумрак полночи мартовской серый.
Что за ним - за рассветной чертой
Просто день или целая эра
Заступает уже на постой».
1966.
Случайные стихи, ни на что особенное не претендующие. Первая строфа – в дневнике 1951 года.
451

Может быть, так открывается что-то полнее, острее, ярче.
*
Табаков к дню Победы читает по ТВ «Василия Теркина». Слушаешь, заслушиваешься.
И хочется почему-то защитить Твардовского от «высоколобой» поэзии, от зауми, случавшейся у ОМ, БП и т.п.
Может быть, и не нужно никого защищать, только вот... Надо!
Сложные, шифрованные ОМ и БП. Но это в них до поры до времени.
У Ахматовой в войну были совсем простые стихи. Ещё проще, чем ей свойственно.
Может быть, и ОМ с БП опростились бы, когда увидели бы, пожили той жизнью, которую увидел, прочувствовал
Твардовский. Окопно-блиндажную, бомбежно-обстрельную, медсанбатовскую, на самом краю жизни.
Упростились бы. Позабыли на время свою высоколобую отрешённость, отложили бы до лучших времён.
Война бы их затормозила.
А если нет, то быть им последними либерастскими сволочами, не достойными великой русской литературы.
Впрочем, это примитивные рассуждения. Но ведь хочется защитить!
Тех авторов, которые увидели простые вещи и отложили свою вечность. Чтобы раствориться в этих временных
вещах, оставшихся в полях боев. Которым жизнь и не обещала никогда никакой вечности. Ни довоенная, ни та,
которой они жили на войне.

Телешов.
«Между двух берегов». В антикварной, купленной по случаю брошюры.
Из любопытства. Посмотреть, прикинуть, понять... почему он не Чехов.
И легко находится.
Много случайного, лишнего, интересного, может быть, только самому автору... Вместить все, что пришло в
голову в период работы над рассказом. Чтобы не пропадал материал.
Смешные словесные «находки»... Необязательные.
Но самое очевидное - «тенденция»! Есть такое слово. Прогрессивная такая себе «тенденция». Как бы улавливание
духа времени и вопросов, волнующих передовую общественную мысль.
«Удивляюсь... Понять не могу... Очевидно, русские – не хозяева жизни. Все вы какие-то несчастные,
безвольные... Точно у вас у всех есть в запасе еще несколько жизней: не удалась одна – не беда: будет другая, и
третья, и пятая...»
«Всякому становилось больно за свою надломленную изъязвленную жизнь; всякому грезился свой Иерусалим,
который он и оплакивал».

Тасибоку Исикава.
Краткость пятистиший и трёхстиший. Это уже принято. Это не от болтливой сиюминутности, как с телеграфной
ленты реальности, а уже ответно, эхом, отражённым собственной глубиной звуком. В таком литературном мире и
проза не может быть многотомной: Кавабата Ясунари, Укутагава Рюноскэ.
Портрет Исикава Тасибоку в начале его книжки. Мальчик. Прожил двадцать семь лет. Пробегая глазами то тут,
то там, не можешь вообразить, чего же ещё? Что ещё может быть в стихах, что же ещё могут называть поэзией?

Лев Толстой.
*
Петя Ростов. Его характеристика из какого-нибудь школьного сочинения: добрый, честный, трогательный,
чистый... Как это, на самом деле, ни о чем не говорит. А у Л.Н. - изюм, которым он угощает гусаров, изюм,
которого у него много и ему ещё пришлют.
*
Л.Н. с его стремлением к ясности, к анализу... Ещё бы ему любить поэзию, где все так зыбко, неопределенно, «в
процессе».
*
Темы «достойные» Ф.М. - у Толстого. «Отец Сергий», «Живой труп», «Крейцерова соната». Будто бы. Как бы...
Драматургическая интерпретация действительности. Диктует жанр. Иногда кажется, что ничего больше.
452

*
Толстого можно перебить, если не испытывать почтительный страх перед ним. Его хочется перебить, сбить с его
«вещующего» тона, с его размеренности и уверенности, с какой он раскрывает перед заворожённой публикой
великолепие картины жизни. «Вот, видите, друзья, как оно всё устроено», - учитель, торжествующий
проповедник. И что-то от наивности изобретателя, объясняющего публике устройство своей машины, терпеливо
и пылко отвечающего на самые каверзные вопросы.
*
Толстовское «а на самом деле». Сцена у кн. Багратиона: обсуждение итогов дня. Батарея Тушина. Канувшая в
небытие правда. Жерков, не доехавший, куда надо, штаб-офицер толком не доехавший к Тушину… В каждом,
даже самом простом деле, поступке и т.п. есть это - «а на самом деле…» Иногда мы знаем, как на самом деле, но
чаще не знаем. Время ушло.
*
Все, кто писал о Л.Н., все с легкой иронией относились к тому, как он объяснял устройство человеческой жизни.
Его объяснения казались наивными, непригодными для практической жизни. Отношение к нему - как к
уважаемому старичку, который отстал от жизни, заговаривается, увлекается…
Стоит вспомнить одно только толстовство! Л.Н. напрашивался на насмешку и даже сам помогал насмешникам:
вспомнить хотя бы фразу Л.Н. «энергия заблуждения», подхваченную Шкловским.
*
«Война и мiръ». Толстому казалось, что еще ничего не сказано. Да, так оно и было. И вот оно уже сто пятьдесят
лет как сказано. Так пишут один раз в истории языка, культуры, страны… В первый и последний раз.
*
Позднышев, будь его воля, наверное, и лето бы отменил. Особенно такое, что начинается с установлением теплой
погоды в России 21 века. Оно ему и в дурном сне не могло привидеться. Все эти голые ноги, руки, едва
прикрытые груди, попы, молодые задорные пупки…
*
Л.Н. будто впервые увидел всё в этой жизни. Увидел, кто где находится в этом мире. И сказал об этом.
То самое «остранение» Шкловского. Л.Н. рассказал обо всем из положения человека, который жил, жил, да так и
не привык к этому миру. Он ему кажется странным. Он не привык к нему и не хочет привыкать.
*
Прокофьев. Опера «Война и мир» с Нетребко. В музыке что-то тревожное. Это ощущение жителей 21 века от
книги Л.Н.
Фраза из оперы: «Совестно говорить об оставлении столицы».
Роман Л.Н. - одно из самых значительных, значимых мест в русском мире. Это как восемнадцать лет в жизни
человека. Или, может быть, семнадцать, школьных еще, лет.
Пережить внутренне эту архаичную, привязанную к школьному образованию историю. Здесь наслоились и
впечатления, накопленные советской школой. Эти сочинения пионеров и комсомольцев про графинюшку Наташу
Ростову, князя Болконского, графа Петра Кирилловича Безухова. Все как-то срослось, переплелось, вместилось в
одно восприятие. Перевязались времена, судьбы, эпохи, культуры... 1812, время написания романа, двадцатый, а
теперь уже и двадцать первый века...
*
Выкручивание своих природных, можно сказать, естественных реакций на мир людей с помощью чужой
книжной мудрости. Подрезание своих эмоций, мыслей, движений души... под гребенку чужой мудрости поучений самого Л.Н. и других умных людей, собранных под обложкой «Круга чтения».
И все во взрослом, даже уже окончательно взрослом состоянии!
Конечно, это смешно, со стороны глядючи, но ведь для чего-то Л.Н. старался, собирая эти мысли на каждый
день!
«Пусть будет приятно старику!»
*
4 том.
«- Ха, ха, ха! - смеялся Пьер. И он проговорил вслух сам с собою: - Не пустил меня солдат. Поймали меня,
заперли меня. В плену держат меня. Кого меня? Меня! Меня - мою бессмертную душу! Ха, ха, ха!.. Ха, ха, ха!.. смеялся он с выступившими на глаза слезами».
Действительно все представляется удивительно просто при таком подходе, при таком понимании. Минутами
человек на такое способен.
*
ЛН писал помимо основного дневника, еще и запасной, тайный, настоящий дневник. Опасался, что при том
внимании к его персоне, какое было в его жизни, написанное только для себя будет сразу делаться общим
достоянием. Хотел спрятаться хоть куда-то, где он был бы совсем один.
И способ спрятаться – писательский! Прячется в слова, в дневниковые записи, в «тетради»...
Писатель «от и до»!
Правда, в самом конце решил спрятаться в реальности. Но тут ему спрятаться было еще труднее.
*
Объяснения.
«”Анна Каренина” - глазами психолога, психиатра, физиолога…
Всему взамен - гнусные физиологические объяснения!
453

“Физиологический” роман...»
Не закончить мысль...
Может быть, дело в том, что ЛН сам под конец жизни, можно сказать, отрекся от своих великих романов, увидел
в беллетристике что-то пустячное в сравнении с основательностью и достоверностью научного подхода?
Впрочем, ЛН и науку не жаловал.
У него всю жизнь – попытки прорыва ко все большей и большей подлинности.
«Романная», художническая подлинность его перестала устраивать.
Ему хотелось говорить с современниками и с будущими читателями открытым текстом высшей подлинности.
Мы – те самые «будущие» его читатели – не очень проникаемся хотениями позднего ЛН, совсем ему в этом
вопросе не сочувствуем.
Доверяем его романам больше чем сам автор.
И ищем там подлинность более подлинную чем та, что обнаруживают в человеческой жизни и в литературе
психологи, психиатры, физиологи...
*
«Образная система» «Войны и мира». Андрей, Наташа, Пьер…
Большая бронза Льва Николаевича.
С тех пор и мир и автор обмельчали. 19 век. Это было как освоение Сибири или Дикого Запада. Одно дело
первопроходцы, совсем другое – городские обыватели последующих времён.
*
«Уход Толстого» теперь воспринимают почти как анекдот. Чуть даже менее смешной, чем Анна Каренина и
поезд.
А ведь уход из дому, эта неприкаянность, смерть на железнодорожной станции, в какой-то старческой
прострации... Не сумевши никого ни в чём убедить... Всё будто порастеряв в этой жизни. В этом мире! Который
при всём как бы преклонении, ничего не понял из того, к чему пришёл ЛН. Плохо это или хорошо, умно или не
очень – неважно. Главное, что старика не поняли, ему не посочувствовали, его убеждениями не прониклись...
Терпели его. Ждали, когда он уже угомонится.
Эта покинутость, эта непонятость, эта неумиротворённость... В самые последние часы, в самые последние
минуты.
Все чужие!
«Этих улиц я совсем не знаю. Горы какие-то, и все дома, дома... И в домах все люди, люди... Сколько их, конца
нет, и все ненавидят друг друга». /Цв.
У Щедрина в балете эта фраза в самом конце, а у ЛН - не доходя середины.
*
У Ключевского:
«Толстой, как большинство романистов с талантом, хороший художественный прибор, а вовсе не художник.
Творчества в нем не больше, чем в луже, отражающей лунный вечер, только грязи значительно больше».
«Толстой и Сол[овьев] стали философами только потому, что один начал размышлять, когда перестал чтолибо понимать, а другой начал понимать, когда перестал размышлять».
«Гр[аф] Толстой -- предсмертная худож[ественная] гримаса дворянства».
Вяжется к Толстому. Использует его как источник для общественно-исторических обобщений. Относится как к
общественно-историческому явлению. Не видя в Л.Н. просто человека, который занимается авторством – так уж
получилось у него! Л.Н. идёт своим авторским путём, следует своей авторской логике. Но Ключевский почему-то
именно что вяжется к нему, предъявляет претензии.
С Л.Н. многие так поступали – делали из него характерную фигуру для рассуждений. Использовали как некий
символ эпохи, литературных явлений и пр.
В.И. присвоил ему звание «зеркала русской революции», В.М. предлагал выкинуть его с парохода современности.
Тот же подход. Не признают человека, автора-человека, что-то обобщают в нём, выпячивают и машут как
дубиной в интеллектуальных разборках. Любят пользоваться Л.Н., впрягать его в свои рассуждения.
*
- Л.Н. Строго поучает. Как начальник.
- Как отец нации.
*
Анна Каренина. Есть женщины, которые будто созданы только для того, чтобы пропасть. Пропасть, как Анна.
Они не могут остановиться. Их что-то несёт. Какая-то внутренняя гибельная сила.
«Они не умеют остановиться».
Фраза звучит со старинными, толстовскими, интонациями. Калька с французского.
*
Детская страсть Л.Н. к самоулучшению, к самосовершенствованию.
Только в детстве такое страстное желание быть хорошим.
*
Толстой и правда. Взгляд на всё это несколько с другого боку.
У Акутагавы, «Вальдшнеп»:
454

«... всегда упрямый Толстой был человеком, не признающим за другими никакой искренности. Человеком,
который во всём, что делают другие, подозревает фальшь». (Мысли Тургенева).
Л.Т. - вытаскиватель правды на поверхность жизни. Чуть ли ни разоблачитель. Его известное «А на самом деле».
А для Тургенева всё это правдорубство не более, чем мнительность. Может быть, так и есть.

Тургенев.
*
Тургеневский роман. А в них тургеневские барышни. Это не так забавно. Забавны тургеневские мальчики,
тургеневские мужчины. Невиннейшие. Их жизнь пишется в один присест. Элегия. Умозрительность красивого
жеста. Книга вытанцовывается из этого жеста. Как бы несовременность барышень не так поражает - барышни
всякие бывают и всякие нужны - гораздо интересней встречать тургеневских мужчин. Они как отмерены раз
навсегда. Тургеневским аршином.
*
Школьная классика. Внешний мир изменился, а этот книжный мир существует. И кажется, что автор тоже
существует. Его голос.
«Записки охотника». Из задания по чтению на лето. Но те, кому это задано на лето, с неохотой входят в этот мир.
Они не знают, что этот мир существует. Для них это чтение просто вроде тяжёлой работы, которую можно и не
делать.
*
Тургеневские чтения.
«Образ молодой девушки носился передо мною, сердце перестало прыгать, но как-то приятно сжималось».
«Перед утром я проснулся на мгновенье, приподнял голову, посмотрел вокруг себя с восторгом - и опять заснул».
В нескольких повестях исчерпан весь интерес к литературе. Потому что это начинает казаться самым главным. И
о нем нельзя говорить без конца. Во-первых, по нынешним временам, подумают, что больной. Во-вторых, нечего
говорить. Как на ёлку не навесишь игрушек больше, чем нужно для красоты, да и из соображений прочности
веток их достаточно.
Удивительная художническая ясность сменяется иногда чем-то невразумительным.
*
Его Виардо-стремительная бесприютная судьба.
*
«Беллетристические» ходы у И.С.Т.» Тема литературоведческой диссертации.
*
И.С.Тургенев. «Без глянца».
Николай Васильевич Берг (1823–1884), поэт и переводчик:
«В Москве жил в это время (1851 г. – Сост.) дядя Ивана Сергеевича, Пётр Николаевич Тургенев <…>. Недурное
имение давало ему возможность жить довольно открыто и собирать к себе по вечерам, в иные дни, кружок
знакомых, – более всего видной и хорошо устроенной молодёжи. Делалось это для двух взрослых дочерей. <…>
На этих вечерах иногда присутствовала его племянница, Елизавета Алексеевна Тургенева, девушка 15–16 лет,
сирота. <…> В числе прислуги Елизаветы Алексеевны находилась дворовая девушка Феоктиста, которую все по
тогдашним обычаям называли Фетисткой. В первую минуту в ней не усматривалось ничего ровно: сухощавая,
недурная собою брюнетка – и только. Но чем более на неё глядели, тем более отыскивалось в чертах её
продолговатого, немного смуглого личика чего-то невыразимо привлекательного и симпатичного. Иногда она
так взглядывала, что не оторвался бы… Стройности она была поразительной, руки и ноги у неё были
маленькие; походка гордая, величественная. <…>
В один из своих приездов в Москву Иван Сергеевич Тургенев заглянул как-то к кузине, от нечего делать.
Фетистка произвела на него сразу очень сильное впечатление. Он сделал в скором времени еще визит Елизавете
Алексеевне. Фетистка еще больше ему понравилась. Он стал бывать у кузины часто – и влюбился в её горничную
по уши. <…> Немного нужно было думать тогдашнему богатому помещику, чтобы додуматься до
прозаической мысли: «А что, если я куплю эту девочку?» Теперь это звучит как-то странно и дико; тогда не
звучало… никак; не казалось диким даже и образованному русскому человеку, знакомому с Европой и её
условиями жизни. Не было дико и для изящного поклонника и друга Виардо-Гарсиа; а если и было то, то всетаки не до такой степени, чтобы он в те страстные минуты отказался от своих прав. Довольно скоро Иван
Сергеевич повёл с кузиной «прозаический» разговор, которого она с часу на час ожидала и потому достаточно к
нему приготовилась. Кузен услышал от неё такой куш, что, несмотря на свою влюблённость, был несколько
озадачен. <…> Потолковали еще немного, и дело кончилось на семистах рублях: цена большая, так как дворовые
девки продавались тогда рублей по 25, 30 и не шли далее 50. Последняя цифра даже считалась
«сумасшествием»… Деньги были тут же отданы, а на другой или на третий день Фетистка, обливаясь
слезами, перебралась на квартиру Ивана Сергеевича, который ей признался тут же, что «очень её любит и
постарается сделать счастливой». Что он её любит, Фетистка давно знала, но в счастье с ним не верила. Ей,
455

как рабе, надо было примириться поскорее со всеми охлаждающими мыслями и делать то, что прикажет
«новый барин». А новый барин накупил ей сейчас же всяких богатых материй, одежд, украшений, белья из
тонкого полотна, посадил её в карету и отправил в Спасское; а потом поехал туда и сам.
Прошёл идиллический год… может, и меньше… новый барин Фетистки начал сильно скучать. В предмете его
страсти оказались большие недостатки; прежде всего страшная неразвитость. Она ничего не знала из того,
что не худо было бы знать, находясь в таких условиях жизни, в какие она нечаянно попала. С нею не было
никакой возможности говорить ни о чем другом, как только о соседских дрязгах и сплетнях. Она была даже
безграмотна! Иван Сергеевич пробовал было в первые медовые месяцы (когда с нею почти не расставался)
поучить её читать и писать, но увы! Это далеко не пошло: ученица его смертельно скучала за уроками,
сердилась… Потом явились на сцену обыкновенные припадки «замужних женщин», а вслед затем произошло на
свет прелестное дитя».
Иван Сергеевич Тургенев. Из письма к И. И. Маслову. Спасское-Лутовиново, 18 июня 1865 г.:
«У меня в 1851, 2 и 3 годах, в Петербурге и здесь жила девушка, по имени Феоктиста, с которой я имел связь.
Ты, может быть, слыхал о ней. Я впоследствии времени помог ей выйти замуж за маленького чиновника
Морского Министерства – и она теперь благоденствует в Петербурге. Отъезжав от меня в 53 г., она была
беременна и у ней в Москве родился сын Иван, которого она отдала в Воспитательный дом. Я имею
достаточной причины предполагать, что этот сын не от меня; однако с уверенностью ручаться за это не
могу. Он, пожалуй, может быть моё произведение.
Сын этот, по имени Иван, попал в деревню к мужику, которому был отдан на прокормление. Феоктиста,
которая ездила к нему в прошлом году, тайком от мужа, не умела мне сказать, где лежит эта деревня и какого
она ведомства. Она знает только, что до этой деревни было вёрст 50 и что зовут её Прудище. Имеет она
также причины предполагать, что какая-то дама взяла ребёнка к себе – которому в деревне житье было кое, и
что эта дама попала в больницу. Из этого всего ты можешь заключить, что голова у этой Феоктисты слабая.
Теперь она опять едет в Москву (заехала она сюда, чтоб на меня посмотреть – муж её отпустил на месяц в
Богородицкий уезд) – и я направил её к тебе с тем, чтоб ты помог ей в её разысканиях. Если этот Иван жив и
отыщется, то я б готов был поместить его в ремесленную школу – и платить за него».
«Теперь это звучит как-то странно, дико; тогда не звучало... никак...»
Может быть, в понимании таких вещей остаёшься безнадёжно отсталым от такого простодушного обыкновения?
Что это, если не простота нравов!
И.С., написавший трогательные вещи. Трогательные и холодные.
И будто только тут понимаешь, что так пишут люди, познавшие в жизни хирургические вмешательства в эту
жизнь.
Как-то их психо-физики на всё это хватает!
Они будто поднялись так высоко на гору Парнас, что облака скрыли от простых смертных то, что там
происходит.
И вот этот «безглянцевый» И.С.
Жизнь – какая угодно! А литература... Литература это совсем другое! Это что-то трогательное, гуманитарное,
слезоточивое...

Тынянов
*
Какие бы гадости ни говорили в наступившие времена о декабристах, всему этому противостоит книжка
Тынянова «Кюхля». Это впечатление о том времени и о пушкинских друзьях-декабристах ничем не перебить.
Тынянов ушёл от академической науки в беллетристику – по сути. Это необычно.
Он почувствовал тщетность научных изысканий. Ему захотелось взглянуть на то время как бы вживую.
*
Тынянов к концу «Пушкина» стал печален, ласков, будто чувствовал, что расстаётся и с Пушкиным и с
читателями навсегда.

Хармс.
456

«Здоровое мужское начало». Даже слишком.
До неприличия гадкая книга Хармса «О женщинах и о себе».
Для автора, проходящего по ведомству «детских» писателей», эта книжка сработала на понижение образа.

Ходасевич.
Ходасевич «Встреча». Стихотворение следовало оборвать на словах: «…Кто грезится прекрасной англичанке в
Венеции?..»
Но он этого не сделал и ещё наговорил чего-то необязательного в пять раз больше сказанного. Зачем? Чтобы
побольше пробыть в стихии стихотворения, поэтического образа, впечатления...? Зачем-то.
В час утренний у Santa Margherita
Я повстречал её. Она стояла
На мостике, спиной к перилам. Пальцы
На сером камне, точно лепестки,
Легко лежали. Сжатые колени
Под белым платьем проступали слабо...
Она ждала. Кого? В шестнадцать лет
Кто грезится прекрасной англичанке
В Венеции?..
Та же история со стихотворением Михаила Кузмина.
«Каждый вечер я смотрю с обрывов
На блестящую вдали поверхность вод;
Замечаю, какой бежит пароход:
Каменский, Волжский или Любимов.
Солнце стало совсем уж низко,
И пристально смотрю я всегда,
Есть ли над колесом звезда,
Когда пароход проходит близко.
Если нет звезды — значит, почтовый,
Может письма мне привезти.
Спешу к пристани вниз сойти...»
На этом хочется остановиться и не продолжать.
Может быть, это из-за того, что с момента знакомства со стихотворением имел дело с этой его укороченной
версией. И будто его продолжение уже кажется излишним, не добавляющим ничего к тому настроению какой-то
отрешённости, созданному первой половиной текста стихотворения. И больше того – опасаешься за это
настроение, боишься, что оно может разрушиться, замениться каким-то другим настроением.
Наверное это потребительское отношение к чужим литературным произведениям и не очень вежливо по
отношению к авторам, но они, думаю, не обидятся, ведь это всё - для внутреннего потребления и никому особо
не вредит. Так кажется.

Цветаева.
*
Жуткая статья М.Ц. о О.М. Жутко попасть под такой каток беззащитной, одержимой, бескомпромиссной, всю
жизнь бившейся в падучей поэзии. Бескомпромиссность несправедливости. В этом такая поражающая, как
сумасшествие, ограниченность. Это, наверное, чувствовали все, кто с ней встречался. При всей её гениальности,
невообразимой гениальности, пиковой гениальности - не видно вершин, как ни запрокидывай голову, - тут же
сумасшедшая ограниченность. Самое щадящее объяснение - раздражение измученного человека, который
отталкивает от себя, брезгливо втаптывает в грязь всё, что как бы противостоит ему. С этим никогда не знаешь,
что делать. Просто закрыть за собой двери и целый вечер нанизывать ругательства. Нет ни мыслей, ни чего-то
вообще разумного. Только чистая эмоция ругательства. Это больше чем стена непонимания. Это лицевая и
изнаночная стороны одного целого. Они никогда не встретятся, никогда не поймут друг друга. Литература - как
жизнь на коммунальной кухне. Должна быть привычка не принимать в расчёт все гнусности такой жизни.
*
Театр. От стихотворения к стихотворению. Пусть и специфический театр - с ограниченным набором ролей,
которые на себя примеривает единственный актёр - МЦ.
*
457

Тут не скажешь «безрассудство». Потому что до такого нельзя додуматься. Будь ты трижды рассудительным.
Такие вещи надо знать. Их надо понимать. Их надо заранее опасаться. Но мы все же говорим: «с безрассудством
поэта».
*
Мысль по поводу какого-то, неважно чьего, текста:
«Каждый может написать такое и так, если всю жизнь писал такое и так».
О том же:
Непостижимая разница авторского потенциала. Надежда Мандельштам пишет о МЦ.
НМ хорошо все понимает. Доверяешь каждому слову. Присутствуешь, сочувственно, в сознании НМ.
И в то же время… За МЦ то невероятное, что никогда не постичь простым смертным – её стихи. Можно все
понимать, быть абсолютно принятым читателем и… оставаться на земле. А можно быть - физически, на бытовом
уровне - на земле, а в поэтической, в авторской сути где-то на недосягаемой высоте».
*
«Минута: минущая, мишень...» Нагромождение поэтических смыслов, которые нет возможности разложить по
полочкам понимания. Их схватываешь – эти смыслы – в общем-то непонятно как.
*
«Ах, как мне кажется могли вы рукою полною перстней и кудри дев ласкать и гривы своих коней!»
Она пользуется отстранённым от себя понятием «дева». Да еще в связке с «конями». Её это не смущает. Это
какие-то общие представления. И она их употребляет автоматически. Её ничего с феминистической точки зрения
не смущает. В мире есть «девы», как есть женское начало, как есть специальное назначение у всего женского в
этом мире. Это то, чем пользуются в конкретном смысле обитатели этого мира. Девами, конями... А МЦ как бы в
стороне от этого. Как сторонний наблюдатель. Есть девы с кудрями, и есть поэт МЦ. Это не считая того, что есть
еще и кони с гривами.
*
Сгущение мысли. «Повесть о Сонечке», «Мой Пушкин». Записные книжки. Да вся её проза!
Это, конечно, от поэзии.
И ещё одно «конечно» - от переполненности смыслами.
*
Напряжение каждой строки МЦ.
Культивируемое каждым обращением к бумаге напряжение.
Без него и не пробует. Ей и не нужно без напряжения, и неинтересно.
*
Помимо голого смысла – музыка. Это особенность её поэзии.
Гибкость, музыкальность, прихотливость языка... Музыкальная виртуозность. Подражание музыке.
*
«...с этой безмерностью в мире мер».
Строила свою жизнь. Дружба, любовь, дети... Революция, смерть, слом привычного мира...
Она жила всем этим, постоянно находясь внутри своего поэтического призвания. Не выходя из него ни на
мгновение.
И именно поэтического призвания, а не стихотворческого! Только со стихами иметь дело проще, чем с поэзией.
Таких сколько угодно.
Переплавляла весь окружающий мир в себе, в этом своём необычном для смертных призвании. Все бросала в
этот плавильный котёл. Пока жила, так было.
*
«Вы, чьи широкие шинели...»
Это зачтётся. Не может не зачесться. Бог все видит! Такой единичной, неповторимой подлинности,
предназначенности... где Он еще встретит!
*
Одержимая своей поэтической работой.
И эта почти необходимейшая для неё отстранённость от внешнелитературного.
Когда думаешь о том, что ею двигало...
Каторга повседневной бытовой жизни. Это и мешало, и по-другому с ней быть не могло.
Напечатают – хорошо, не напечатают - дураки. И, конечно, присутствие знаменитого пушкинского: «пишу для
себя, печатаю – для денег».
Обречённость при таком подходе на пожизненную нищету.
Писать для себя и для чего-то высшего, не связанного с земным безобразием.
Таких больше не бывало.

Фет.
458

«Простодушный» Фет. И простодушен именно потому, что не стесняется своего простодушия. Откровенно
простодушен.
«Непогода - осень- куришь…»
«И душою подкупленной веришь, что, как мир, бесконечна любовь».
Не литератор. Не писатель в обычном смысле. Он въехал в поэзию по устремлению сердца. В этом его максимум,
недоступный другим – всем желающим по произволу голого хотения. Ему надо было выразить поэтически
самого себя, свои состояния. Может быть, так и повелось. Привычка быть поэтом.
В его простодушии есть что-то державинское.

Чехов.
*
«Чехов. Человек мал. Мир бесконечен и страшен. Надо находить себя в нём. Ничто глобально-социологическое
не поможет. Что-то другое. Понимание. Терпение чеховских героев. Успокоение словами. Драма. Говорение.
Слова».\
*
Всё это достаточно невесело. В том числе перечитывание грустных комедий Чехова.
*
«Дядя Ваня». Про то, что человек жизнь прожил в некоем иллюзорном мире. Наступила ясность положения. Но в
этой ясности жить нельзя. То есть нельзя вести бытовую жизнь. Надо как-то опять уйти от ясности. Это и
происходит. Куда денешься!» \
*
«Постановщикам нравятся мотивы из Чехова. Их-то они и видят перед глазами во время работы над пьесой...
Пафос трудолюбия, страстного - словесного, правда, - стремления к труду - это вообще что-то недоступное для
понимания по сегодняшним временам». \Др
*
«Чайка». Странная, короткая, непонятная, на чистых эмоциях пьеса. Комедия! Как её можно вообще ставить! При
том, что всё в ней непонятно для чего. Один только мотив Нины-чайки. И всё. И не только обедают люди. Они
ещё и предаются страстям, говорят разные трогательные слова.
А ещё удручает театральное, похожее на цирковое. Маски, типы, схемы, карикатуры вместо людей. Специфика
театра. Все второстепенные персонажи - маски и схемы.
И не второстепенные… Все
приходят к поражающему, если смотреть со стороны, однообразию,
предсказуемости поведения. Тригорин в 4 действии - о рыбалке, Аркадина - о своём успехе на театре, Треплев - о
своей любви и литературных неудачах, Нина вообще будто проспала, а не прожила эти два года между
действиями, настолько она не изменилась внутренне. Один и тот же человек, только двадцать минут назад, в
третьем действии, она была счастлива, а тут её обидели. Но эмоционально, внутренне человек один и тот же. У
театра, поистине, невозможные трудности. Словеса развешивать - сколько угодно, а изобразить на сцене в те дватри часа живых людей - это почти невозможно». \Др
*
Монолог Нины Заречной. Декадентский текст. Что в нем? Что тут играть? Какой-такой сокровеннейший смысл?
Здесь надо играть молодость, богатство нераскрытой души, незнание себя, слепоту молодости, смутное чувство,
которое неровно, волнами вырывается из груди при помощи совершенно особого голоса. В голосе всё! Вся игра,
весь материал, вся «телесность» роли. Непроизвольные, (ненарошные) краски голоса. От того же незнания себя,
своего тела. Одно сплошное обещание, целиком только будущность.
*
«Упорное нежелание видеть в жизни что-то драматическое. Или вернее будет - драматургическое. Вскрывающее.
Выявляющее. Люди только обедают, а не так как у Чехова только собираются обедать, и вместо обеда
рассуждают, выясняют отношения, стреляются, скандалят, философствуют». \
*
Вишнёвый сад, дачники... Всё это несколько навязано. Все на самом деле незаметней, грубей и проще. Не так
драматично. Вон у Астрова вырубили лес в половине уезда. «И ничего, и ничего».
*
459

Чехов оставил после себя «формы», в которых людям предлагается осмысливать свою жизнь. Это не конечное
что-то, а только лишь форма. И слова с их как бы конечным смыслом – тоже словесная форма. И грим, и
костюмы, и слова роли – суть только формальные, оболочковые вещи, одевшись в которые человек-актёр может
обдумывать, обчувствывать жизнь, мир вокруг…
*
Четыре пьесы Чехова. После перечитывания остаётся прекрасное чувство от знакомства с этим миром. Это как
воспоминания о хороших людях. Какие уж там критические заметки! Чушь! Он создал мир. А то, какими
средствами он это сделал, неважно. Он поднял эту работу душевными усилиями, невероятным душевным
напряжением. Оставил после себя этот мир. Боль этих людей. И ещё думаешь, что, слава Богу, с Чеховым все в
порядке. Всё на своих местах.
*
Специфический мир Чехова. Условный реализм. Холодность юмориста. Он, к тому же, врач. И он молод. При
всем блеске рано проявившегося и развившегося таланта он ещё очень молод.
*
«Остров Сахалин». Пишет такую пространную книгу! Как будто у него впереди профессорская вечность. Или
«академическая». Неважно. Вечность, а не какие-то там смешные четырнадцать лет.
*
Так и пишут. О сиюминутном.
И Чехов. «Вместилище» сиюминутного. Может быть, это то новое в литературе, что удалось ему. Хотя возможно
есть и другие кандидаты на приоритет в этом.
Теперь это первооснова писаний.
Чехов и не мог ни на чем остановиться. Каждая вещь – в становлении, в переосмыслении, в новых попытках
понимания… Сиюминутных.
*
Чехова почитать. Посмотреть, как он разруливает мелодраматические ситуации.
Экранизация «Володя большой, Володя маленький».
Что-то чисто чеховское, со всей его проблематикой: провинциальная скука, «искания», попытки куда-то
вырваться…
«Тара... рабумбия... Тара... рабумбия!» - Володя маленький.
И Чебутыкин в «Трёх сестрах»:
«(Тихо напевает.) Та-ра-ра-бумбия... сижу на тумбе я...»
Может быть, в то время была такая популярная песенка.
*
Подробная, без изъятий бытовая биография Чехов.
Прежние представления: лирический персонаж, интеллигент, скромный, сомневающийся…
Его долгие шутливые отношения с Ликой, не кончившиеся свадьбой. Наверное, думалось, по причине
деликатности, робости, нерешительности в отношениях с противоположным полом. А вся жизнь его – тяжёлый
нескончаемый труд сначала литературного подёнщика, потом совестливого, отдающего себя полезному для
русской культуры и для народа делу писателя. Забота о благосостоянии семьи, жертвование собой, своей жизнью
для других. Последнее как раз не изменилось в понимании Чехова.
И в целом – по жизни как-то так бочком, бочком…
И потом – несправедливость, несчастье, невезение – его чахотка…
Кому-то понадобилось вычистить биографию Чехова от всего, не соответствующего образу скромника,
труженика, народного классика, годного целиком и без изъятий для школьного литературоведения. И вот тебе на!
Появился полный Чехов. Знающий о жизни все.
И Лика… Лирическая история с лирическим полушкольным Чеховым. В этой истории настоящего Чехова только
десятая часть. Как если бы он был просто персонажем собственного рассказа.
И вот товарищи школьники. Некоторые. Которые жизнь строили по Чехову, а оказалось, по лирическому,
школьному, совписовскому Чехову! Жизнь в неподлинной реальности! И уже никак не поменяться. Придётся
жить такими, какими создало их лирическое воображение.
*
Чудесное прекраснодушие чеховских персонажей! Сколько они успели наговорить!
Как от этого всего грустно делается!
«Трофимов.
Вся Россия наш сад. Земля велика и прекрасна, есть на ней много чудесных мест».
Или вот это, от того же Трофимова:
460

«Трофимов. Твой отец был мужик, мой - аптекарь, и из этого не следует решительно ничего.
Лопахин вынимает бумажник.
Оставь, оставь... Дай мне хоть двести тысяч, не возьму. Я свободный человек. И всё, что так высоко и дорого
цените вы все, богатые и нищие, не имеет надо мной ни малейшей власти, вот как пух, который носится по
воздуху. Я могу обходиться без вас, я могу проходить мимо вас, я силен и горд. Человечество идёт к высшей
правде, к высшему счастью, какое только возможно на земле, и я в первых рядах!
Лопахин. Дойдёшь?
Трофимов. Дойду».
Какие иллюзии! Чеховские персонажи только и делали, что распространяли иллюзии в образованных классах!
В том числе морочили голову «искупительным страданием»!
«Трофимов. Вся Россия наш сад. Земля велика и прекрасна, есть на ней много чудесных мест.
Пауза.
Подумайте, Аня: ваш дед, прадед и все ваши предки были крепостники, владевшие живыми душами, и неужели с
каждой вишни в саду, с каждого листка, с каждого ствола не глядят на вас человеческие существа, неужели вы
не слышите голосов... Владеть живыми душами - ведь это переродило всех вас, живших раньше и теперь
живущих, так что ваша мать, вы, дядя, уже не замечаете, что вы живете в долг, на чужой счёт, на счёт тех
людей, которых вы не пускаете дальше передней... Мы отстали по крайней мере лет на двести, у нас нет еще
ровно ничего, нет определённого отношения к прошлому, мы только философствуем, жалуемся на тоску или
пьем водку. Ведь так ясно, чтобы начать жить в настоящем, надо сначала искупить наше прошлое, покончить
с ним, а искупить его можно только страданием, только необычайным, непрерывным трудом. Поймите это,
Аня».
Наверное все это внесло свой деморализующий вклад в души интеллигенции в 17 году. Какая-то часть ее
восприняла эти призывы к страданию буквально, согласилась с виновностью!
Ну что же, старого не воротишь.
И мы живём на развалинах чеховского прекраснодушия.
*
Писал о людях отстранённо и холодно. Насмешничал. Никакой этакой лирики. Бордельная жизнь отучила. И
если был пафос, то непреднамеренный. Он вырывался на волю. Иногда скрытый за маской персонажа. Ну, это как
водится.
*
«Дуэль» со Стриженовым:
«- Она тебя любит?
- Да любит. Насколько ей в ее годы нужен мужчина».
Чехов точно врач! Ставит диагноз вместо досужих психологических рассуждений.
В тексте у Чехова все то же:
«- М-да... - промычал Самойленко, не зная, что ответить. - Она тебя любит?
- Да, любит настолько, насколько ей в её годы и при её темпераменте нужен мужчина».
У Чехова немного другая интонация. Он же юморист! Иронист.
Киношники часто придумывают свою – не чеховскую – интонацию.
*
«Вишнёвый сад», постановка Театра на Таганке, 1976. Высоцкий – Лопахин.
Капиталист, предприниматель Лопахин. И господа, которые ничего не делают. Ведь они - господа!
Правильные акценты. Исторические, психологические, социальные... Реалистические портреты.
Лопахин, как и все буржуа, неприятен господам своим голым прагматизмом, своим образом жизни, напористой
деловитостью...
Школьное литературоведение всегда было на стороне господ.
У Чехова бизнесмены – просто богачи. То есть они всегда отрываются от их дела. Они-то работают:
предпринимают, организовывают производство... Но у Чехова никакого сочувствия к их делу нет. Они только
портят пейзаж и воздух, шумят, вырубают леса, угнетают... Так что у Чехова пафос осуждения тоже преобладает.
Сад - под топор!
*
Может быть, это неприятие интеллигентскими господами всего производственного, материально-технического,
пугающего, дымяще-коптящего, громыхающего, непонятно как устроенного, нечеловечески-зловещего не в
461

последнюю очередь внушено и поддержано русской классической литературой. Беллетристы! Схоластики! Что
Толстой, которому неприятны были железные дороги, что Чехов, пугавший читателей ужасами заводов и фабрик.
Постановка «Вишнёвого сада» в театре на Таганке озвучена действительно каким-то неприятным звуком где-то
там в шахтах «сорвавшейся бадьи».
*
Чехов приучил читателя к тому, что почти в каждом своём рассказе он поддевал что-то непустячное – что-то
философски надбытовое, умудрённое жизненным опытом... Так как у А.П. - то есть попутно, не вдаваясь и как-то
на удивление уместно - у других авторов не встретить.
Читатель приучился находиться в чеховской тематике, привык жить с подсказанными Чеховым вопросами к
этому миру.
Конечно, надо оговориться, речь идёт о читателе-современнике самого Чехова. Думать так о нынешнем читателе
- вдаваться в неоправданное прекраснодушие.
В этом смысле грустно думать вообще обо всей русской классике.
*
Чехов. Текст пьесы, хоть какой, - как либретто оперы или балета. Это как голая фабула без содержания. Все самое
важное привносится актёром и режиссёром. Глубину вещи сообщает пьесе живой актёр. Добавляет и
собственный опыт, и собственную глубину. Если таковая имеется.
*
«Володя большой, Володи маленький».
«Если бы она могла предположить, когда выходила, что это так тяжело, жутко и безобразно, то она ни за
какие блага в свете не согласилась бы венчаться».
Одно только очень подходящее слово: «безобразно»!
Все-таки на что-то литература способна! Автор говорит то, что никто никогда не скажет в других
специальностях.
Что-то говорит, напоминает, вытаскивает на свет Божий! Никто, конечно не слушает. Это теряется, прячется
между страниц, в глубинах книжных томов, которые годами никто не перелистывает, и они все стоят во мраке и
тишине книгохранилищ!
Не о Чехове, конечно! А хоть бы и о Чехове!
Фантазия ли это авторов? Или это что-то сверхподлинное? Часто не можешь сказать об этом определённо.
Бывает, авторы, как в этом случае, добираются до чего-то самого сокровенного, что и сам человек не улавливает
в своей жизни. Не улавливает, потому что не может найти нужных слов для того, чтобы сказать об этом что-то. А
вот находятся некоторые авторы! Случайно – не случайно, но им это удаётся. Каким-то немыслимым способом.
*
«Володя большой, Володя маленький».
"Бог есть, смерть непременно придёт, надо о душе подумать. Если Оля сию минуту увидит свою смерть, то ей
не будет страшно. Она готова. А главное, она уже решила для себя вопрос жизни. Бог есть... да... Но неужели
нет другого выхода, как только идти в монастырь? Ведь идти в монастырь - значит отречься от жизни,
погубить ее..."
Думают просто! Что им! Просто думать надо боятся только авторам, чтобы не впасть в примитивное понимание
жизни. А персонажи имеют право».
*
Чеховское отношение к нежным чувствам, к женщинам и т.п. Оно не менялось с периода работы Чехова в
юмористических журналах.
Вот именно! «Юмористических»!
*
Чехов будто все время рассказывает о том, как несчастны люди. Это его главная, сквозная тема.
Об одних несчастьях говорит сочувственно, о других с насмешкой, сатирически или вообще «хирургически».
Описывает разнообразные виды несчастий – семейные, амурные, психиатрические, по глупости, по молодости,
по необразованности, из-за лени, по причине социальной забитости, по испорченности, по глупости…
Особая порода несчастных – это женщины. Цивилизация, эмансипация, всякие идейные течения, начиная с 19
века, дезориентировали их. Они ринулись в мир ложных, непроверенных, откровенно вредных идей, запутали
себя, испортили себе и близким жизнь. Так что от этого ужаса несчастий не расхлебаться.
Впрочем, и без эмансипации хватает в жизни всякого, чтобы делать их несчастными.
Куда в этой земной жизни без этого.
И, пожалуй, даже соглашаешься с грустным доктором в его диагнозе, поставленном человеческому родуплемени.
И тем более умиляешься тем страницам его рассказов, в которых его персонажи испытывают счастливые
ощущения. В детстве, наедине с природой, в нежных чувствах, в описании женской красоты...
462

Или вообще в минуты необъяснимого принятия этого мира таким, как он есть с его несчастьями и счастливыми
ощущениями вперемешку.
Это тоже есть в Чехове. Это его способ преодоления общей человеческой несчастности.
А наверное других способов нет.
*
«Убийство».
«Партия пришла в рудник и расположилась на пристани. Говорили, что нагрузки не будет, так как погода всё
портится и пароход будто бы собирается уходить. Видно было три огня. Один из них двигался: это паровой
катер ходил к пароходу и теперь, кажется; уже возвращался, чтобы сообщить, будет работа или нет. Дрожа
от осеннего холода и морской сырости, кутаясь в свой короткий, рваный полушубок, Яков Иваныч пристально,
не мигая, смотрел в ту сторону, где была родина. С тех пор, как он пожил в одной тюрьме вместе с людьми,
пригнанными сюда с разных концов, -- с русскими, хохлами, татарами, грузинами, китайцами, чухной, цыганами,
евреями, и с тех пор, как прислушался к их разговорам, нагляделся на их страдания, он опять стал возноситься к
богу, и ему казалось, что он, наконец, узнал настоящую веру, ту самую, которой так жаждал и так долго искал
и не находил весь его род, начиная с бабки Авдотьи. Всё уже он знал и понимал, где бог и как должно ему
служить, но было непонятно только одно, почему жребий людей так различен, почему эта простая вера,
которую другие получают от бога даром вместе с жизнью, досталась ему так дорого, что от всех этих
ужасов и страданий, которые, очевидно, будут без перерыва продолжаться до самой его смерти, у него
трясутся, как у пьяницы, руки и ноги? Он вглядывался напряжённо в потёмки, и ему казалось, что сквозь
тысячи верст этой тьмы он видит родину, видит родную губернию, свой уезд, Прогонную, видит темноту,
дикость, бессердечие и тупое, суровое, скотское равнодушие людей, которых он там покинул; зрение его
туманилось от слез, но он всё смотрел вдаль, где еле-еле светились бледные огни парохода, и сердце щемило от
тоски по родине, и хотелось жить, вернуться домой, рассказать там про свою новую веру и спасти от
погибели хотя бы одного человека и прожить без страданий хотя бы один день».
Интересный момент.
Яков Иваныч «…видит родную губернию, свой уезд, Прогонную, видит темноту, дикость, бессердечие и тупое,
суровое, скотское равнодушие людей, которых он там покинул…»
И при этом «зрение его туманилось от слез».
Видит он то же, что и автор – «скотское равнодушие людей», но отношение к этому у него своё – такое, что
«зрение его туманилось от слез».
Это попадание в сознание других людей, часто совсем чуждых автору. Да что людей! – животных! Его
«Каштанка», «Бололобый»…
Это разнообразие мира в сознании других существ. Как это назвать? Объективизм?
Есть авторы, которые с сочувствием могут относиться только к авторскому сознанию, считать его самым
достойным и ценным. Таким авторам в конце концов все остальное не очень интересно. А у Чехова что-то совсем
иное.
В «Каштанке»:
«Каштанка съела много, но не наелась, а только опьянела от еды. После обеда она разлеглась среди комнаты,
протянула ноги и, чувствуя во всем теле приятную истому, завиляла хвостом. Пока ее новый хозяин,
развалившись в кресле, курил сигару, она виляла хвостом и решала вопрос: где лучше -- у незнакомца или у
столяра? У незнакомца обстановка бедная и некрасивая; кроме кресел, дивана, лампы и ковров, у него нет
ничего, и комната кажется пустою; у столяра же вся квартира битком набита вещами; у него есть стол,
верстак, куча стружек, рубанки, стамески, пилы, клетка с чижиком, лохань... У незнакомца не пахнет ничем, у
столяра же в квартире всегда стоит туман и великолепно пахнет клеем, лаком и стружками. Зато у
незнакомца есть одно очень важное преимущество -- он даёт много есть и, надо отдать ему полную
справедливость, когда Каштанка сидела перед столом и умильно глядела на него, он ни разу не ударил её, не
затопал ногами и ни разу не крикнул: "По-ошла вон, треклятая!"»
Вот это: «великолепно пахнет клеем, лаком и стружками» - примерно то же самое, что и в «Убийстве»:
«…видит родную губернию, свой уезд, Прогонную, видит темноту, дикость, бессердечие и тупое, суровое,
скотское равнодушие людей, которых он там покинул…»
Что Каштанка, что Яков Иваныч… Они одинаково чужды автору, но он способен оценить мир из их сознания,
найти ему сочувственные слова.
*
«Моя жизнь». В экранизациях «серьёзного» Чехова слух режет морализаторство. Что-то искусственное,
вынужденное.
Возможно, это актёры не могут такое играть органично. А может быть, это вообще нельзя сыграть. Недопечённая
реальность. Прямая авторская проповедь, в которой Чехов не мог себе отказать.
*
«Моя жизнь».
463

«Никаких глубоких общественных течений у нас нет и не было, — говорил доктор громко. — Мало ли чего не
выдумала новая литература! Она выдумала ещё каких-то интеллигентных тружеников в деревне, а у нас
обыщите все деревни и найдёте разве только Неуважай-Корыто в пиджаке или в чёрном сюртуке, делающего в
слове «ещё» четыре ошибки. Культурная жизнь у нас ещё не начиналась. Та же дикость, то же сплошное
хамство, то же ничтожество, что и пятьсот лет назад. Течения, веяния, но ведь всё это мелко, мизерабельно,
притянуто к пошлым, грошовым интересикам — и неужели в них можно видеть что-нибудь серьёзное? Если
вам покажется, что вы подметили глубокое общественное течение, и, следуя за ним, вы посвятите вашу жизнь
таким задачам в современном вкусе, как освобождение насекомых от рабства или воздержание от говяжьих
котлет, то — поздравляю вас, сударыня. Учиться нам нужно, учиться и учиться, а с глубокими общественными
течениями погодим: мы еще не доросли до них и, по совести, ничего в них не понимаем».
Трудно вообразить кого-нибудь из ныне живущих молодых людей, интересующихся подобными вещами. И так
простодушно.
Допускаешь, что в чеховской России эта волна интереса к общественным вопросам только начала подниматься. И
она поднималась вплоть до 1917 года, и потом резко пошла на спад. Вернее, после 1917 началось что-то совсем
другое по сути.
И в конце концов наступили беспафосные времена. Обывательские по преимуществу.
Эти милые глупости, которые говорила Должикова Мария Викторовна… У России было еще конечное
количество лет до 1917 года, и можно было себе русской образованной части общества позволить порассуждать
так же простодушно, наивно, прекраснодушно…
А с другой стороны, что прикажете делать? Идти в революционеры, в бомбисты?
От этой растерянности, которую демонстрируют персонажи Чехова, от этих рассуждений чеховских идейных
барышень, от этого томления духа, от незнания, к чему себя приложить, как-то легко представим переход в
революционеры. Из молодого максимализма, от избытка требовательности к себе. Всего несколько
неосторожных шагов.
Сейчас такие тоже есть, но это единицы на фоне обывательского подавляющего большинства.
Живут себе… Массово. Прибавилось профессий, занятий. Есть, чем заполнить время жизни. Чего же еще!
Казалось бы.
Уйти от ощущения бессмысленности? Или, может быть, уйти от этих праздных рассуждений? Не знаешь, откуда
они к Чехову прибились. Не может быть, чтобы просто нафантазировал.
Смена персонажей к середине 90-х годов. От юморения раннего периода к таким вот общественно значимым
проблемам.
*
«Страдальцы».
«Лизочка лежит в постели. Её белый кружевной чепчик резко вырисовывается на тёмном фоне красной
подушки. На её бледном лице и круглых, сдобных плечах лежат узорчатые тени от абажура».
«Сдобные плечи»! Восхитительно! И все равно пытаешься покритиковать.
Эта изощрённая изобразительность... Говорит она что-то простому читателю?
Это интересно с художественной точки зрения. Но кто это оценит по достоинству! Это вызывает восхищение у
некоторых авторов. Чистая живопись, чистое художество.
И к тому же те «некоторые авторы» - другой литературной веры.
Ничего специального! Ничего изощрённого! Минимум художественных, изобразительных средств.
Литературный минимализм.
Прошли те времена, когда книга заменяла кино и ТВ. Что-то изобразительное, что-то зрительное - только если
нужно для фабульных задач. Не более. Авторское сознание даже никогда на этом не сосредотачивается.
Но в данном случае: «сдобные плечи»! Это многого стоит. Можно ничего больше не говорить. Точность образа
обеспечена.
*
«На пути».
«Иловайская удивлённо вглядывалась в потёмки и видела только красное пятно на образе и мелькание печного
света на лице Лихарева. Потёмки, колокольный звон, рёв метели, хромой мальчик, ропщущая Саша, несчастный
Лихарев и его речи — всё это мешалось, вырастало в одно громадное впечатление, и мир божий казался ей
фантастичным, полным чудес и чарующих сил. Всё только что слышанное звучало в ее ушах, и жизнь
человеческая представлялась ей прекрасной, поэтической сказкой, в которой нет конца.
Громадное впечатление росло и росло, заволокло собой сознание и обратилось в сладкий сон. Иловайская спала,
но видела лампадку и толстый нос, по которому прыгал красный свет».
Здесь Чехов уловил что-то вообще иррациональное. Сумел поймать в слова.
Такое иногда замечаешь в людях. И не знаешь, как объяснить, как описать, как определить. Это проходит мимо.
Чехов это как-то сумел. Этот морок в человеческой жизни. Иллюзию какого-то необыкновенного мира прямо тут
посредине обычного, всякого в своём разнообразии мира.
*
Полотна пьес Чехова. Совершеннейшие выдумки! Зачем они нужны были? И Чехову, и драматургии. Просто для
освоения этого рода писаний? Для размещения сиюминутного? Выгодней, чем просто рассказы?
464

Драматургические страсти. По мотивам реальности. Во всем этом мало общего с действительными отношениями
между людьми.
Но что-то же мучило его. В «Чайке», в «Трёх сёстрах»!
Это тайна творчества. Создать такое! Не вписывающееся в рамки литературного, драматургического
обыкновения. Его пьесы разгадывают до сих пор. Каждой постановкой. Каждым новым режиссёром.
Конечно, это что-то иррациональное. Не поддающееся ни пересказу, ни полноценному объяснению.
У этого нет ни предшественников, ни последователей. Это что-то стоящее особняком в истории театра.
И речь идёт о необъяснимых вещах.
С чем-то подобным имеешь дело в «Волшебной горе» Т.М. Тоже что-то завораживающее, и никак не понять,
откуда что берётся.
*
- Мы все воспитаны на чеховских письмах с его правилами интеллигентного человека.
- Точно все?
- Нет, конечно. Определённая часть.
- Вот именно! А в его рассказах жизнь представлена совсем обыкновенными людьми. Которые писем Чехова не
читали.
*
«Холодная кровь». Длинно, на десять страниц, как видно, кого-то разоблачает. Порядки на железной дороге!
Когда поймёшь тенденцию, делается скучно и тоскливо.
У Чехова это одно и то же.
*
«Мальчик всматривался в знакомые места, а ненавистная бричка бежала мимо и оставляла всё позади. За
острогом промелькнули черные, закопчённые кузницы, за ними уютное, зелёное кладбище, обнесённое оградой из
булыжника; из-за ограды весело выглядывали белые кресты и памятники, которые прячутся в зелени вишнёвых
деревьев и издали кажутся белыми пятнами».
Вот как это называть!
«...весело выглядывали белые кресты и памятники...»
Это не оригинальничание, это не «облако, похожее на рояль», не изобретение новых художественных средств.
Которых должно быть достаточно много на одно изделие, чтобы оно имело литературную ценность.
Такое как-то сознательно не сделаешь! Нет, ну, конечно, сознательно! Но какое должно быть для этого сознание!
Здесь угадывается та авторская уверенность в том, что ты делаешь, какая была, к примеру, у его друга Левитана.
Или у Моне с Ван-Гогом. Художественная уверенная правота.
*
«Егорушка лежал на спине и, заложив руки под голову, глядел вверх на небо. Он видел, как зажглась вечерняя
заря, как потом она угасала; ангелы-хранители, застилая горизонт своими золотыми крыльями, располагались
на ночлег; день прошёл благополучно, наступила тихая, благополучная ночь, и они могли спокойно сидеть у себя
дома на небе...»
«Когда долго, не отрывая глаз, смотришь на глубокое небо, то почему-то мысли и душа сливаются в сознание
одиночества. Начинаешь чувствовать себя непоправимо одиноким, и всё то, что считал раньше близким и
родным, становится бесконечно далёким и не имеющим цены. Звезды, глядящие с неба уже тысячи лет, само
непонятное небо и мгла, равнодушные к короткой жизни человека, когда остаёшься с ними с глазу на глаз и
стараешься постигнуть их смысл, гнетут душу своим молчанием; приходит на мысль то одиночество, которое
ждёт каждого из нас в могиле, и сущность жизни представляется отчаянной, ужасной...»
«За кашей все молчали и думали о только что слышанном. Жизнь страшна и чудесна, а потому какой страшный
рассказ ни расскажи на Руси, как ни украшай его разбойничьими гнёздами, длинными ножиками и чудесами, он
всегда отзовётся в душе слушателя былью, и разве только человек, сильно искусившийся на грамоте,
недоверчиво покосится, да и то смолчит. Крест у дороги, тёмные тюки, простор и судьба людей, собравшихся у
костра, - всё это само по себе было так чудесно и страшно, что фантастичность небылицы или сказки
бледнела и сливалась с жизнью».
Может быть, это то, что и называется сиюминутным. И А.П. сумел найти возможность поделиться этим с
людьми.
Чего же ещё! Вот же он ни о чем таком – теоретическом, многоумном – не думал! Просто писал себе.
И дело не в самом писании. А в том, что он сумел выразить словами самого себя, запечатлеть в словах свои самые
сокровенные мысли, своё самое затаённое понимание этого мира...
Показал, рассказал как бы виденное, слышанное... Но в этом виденном и слышанном больше его самого, чем
того, что он видел и слышал.
*
465

«Чайка» - как известно - комедия! Почему не трагедия? Или драма, наконец! А все потому, что автор так
относится к тому, что происходит на сцене. Не видит ни трагедии, ни драмы. Комедия человеческой жизни,
человеческих отношений... У автора лёгкое, комедийное, беспафосно отношение к этому зрелищу. Запросто обо
всём рассуждает. Не драматизирует! Хоть что! Не хочет во всём этом видеть трагедии.
Сорину всего 62! А он представлен старческой развалиной, его катают в кресле. И ему же объясняют, что бояться
смерти – это легкомысленно.
Сорин. Вот хочу дать Косте сюжет для повести. Она должна называться так, "Человек, который хотел".
"L'homme, qui а voulu". В молодости когда-то хотел я сделаться литератором - и не сделался; хотел красиво
говорить - и говорил отвратительно (дразнит себя), "и всё и всё такое, того, не того"... и, бывало, резюме
везёшь, везёшь, даже в пот ударит; хотел жениться - и не женился; хотел всегда жить в городе - и вот кончаю
свою жизнь в деревне, и всё.
Дорн. Хотел стать действительным статским советником - и стал.
Сорин (смеётся). К этому я не стремился. Это вышло само собою.
Дорн. Выражать недовольство жизнью в шестьдесят два года, согласитесь, это не великодушно.
Сорин. Какой упрямец. Поймите, жить хочется!
Дорн. Это легкомыслие. По законам природы всякая жизнь должна иметь конец.
Сорин. Вы рассуждаете, как сытый человек. Вы сыты и потому равнодушны к жизни, вам все равно. Но
умирать и вам будет страшно.
Дорн. Страх смерти - животный страх... Надо подавлять его. Сознательно боятся смерти только верующие
в вечную жизнь, которым страшно бывает своих грехов. А вы, во-первых, неверующий, во-вторых - какие у вас
грехи? Вы двадцать пять лет прослужили по судебному ведомству - только всего».
И Костя Треплев взял да застрелился.
Люди только обедают в жизни. А у него персонажи через одного стреляются. То Треплев, то Иванов.
Дядю Ваню пощадил. Да и то дал побаловаться с револьвером.
И малаховские скандалы разыгрывают постоянно.
Нехорошо всё это.
Чехов не дожил до активного пользования понятием «чёрная комедия. Может быть, это тот самый случай.
*
«Три сестры» внушают чувство безысходности. Всё идёт к упадку, ухудшению… И идёт незаметно, в результате
неприметных изменений, по чуть-чуть.
На каждом шаге этого движения к худшему персонажи находят, чем себя утешить. Находят что-то
оптимистическое – как Кулыгин. Или спасаются пофигизмом – как Чебутыткин. Вершинин, сёстры, Тузенбах
утешают себя рассуждениями о прекрасной жизни в будущем – лет через двести.
Иногда только все к ужасу своему начинают что-то замечать и понимать.
Воображают, какой бы должна быть жизнь на земле. Тузенбах:
«Какие красивые деревья и, в сущности, какая должна быть около них красивая жизнь!»
Это наползание неизбежного – через весь текст.
Движение к развалу, к растерянности, к отрешённости…
И вдруг покажется, что жальче всего этой еловой аллеи и клёна, которые собирается вырубить Наташа. Чтобы
цветочки, цветочки…
Ещё надо одолеть «Вишнёвый сад» - ещё одну пьесу, внушающую чувство безнадёжности. И там тоже
собираются рубить невинные деревья – вишнёвые.
А в «Дяде Ване» - вообще о вырубке лесов в России!
*
«Чайка». «Три сестры». Попытки выразить невыразимое.
Это главное в драматурге Чехове. И это то, чем отличаются его пьесы от пьес многих его коллег.
Всё остальное, помимо этих попыток, - и у Чехова, и у других авторов – только что-то прикладное к настоящей,
подлинной литературе.
*
Иногда возникает желание, ни больше ни меньше, как преодолеть Чехова!
Пробраться сквозь строй его бесчисленных персонажей.
В них всегда присутствует какая-то жёсткая, будто бы объективная – от всезнающего автора-творца –
определённость их характеристик и поступков.
Из-за этой определённости не можешь отделаться от чувства безнадёжности, возникающего при чтении Чехова.
И юморного, и драматического и трагического – любого.
При том, что тут безнадёжность не реальная, не сама по себе в буквальном смысле слова, а именно авторская –
чеховская, навязанная автором всему его книжному миру. Безнадёжность, идущая от особенностей
мировосприятия самого автора, но и безнадежность от «жёсткого» подхода к тому, что и как Чехов изображает в
выдуманном им мире.
466

Кажется, персонажи у Чехова лишены собственной, независимой от воли автора, жизни. Он заставил
разыгрывать выдуманные им сцены, не оставляя ни малейшего просвета в жёсткой определённости
предписанного текстом.
Думаешь – откуда это в Чехове? Возможно, это последствия в какой-то мере ремесленной работы молодого
Чехова в юмористических журналах. Это специфическая литература – репризная, почти цирковая, клоунская.
Насмешить как угодно, любой ценой. Читатель и не ждал живых людей, ему нужны были маски, куклы,
петрушки, арлекины, коломбины...
Вот именно! Чехов в чём-то напоминает одного длиннобородого владельца сказочного кукольного театра. Разве
что плёткой не грозил своим артистам.
Чеховская безнадёжная однозначность должна угнетать и персонажей, и читателей.
Жёсткая однозначность отделяет героев его произведений от живых людей, с которыми всякое может случиться.
Пока они живы.
Это воспринимается именно как авторское насилие. Оно непреодолимо, пока мы находимся в авторском тексте.
И персонажам, и читателям вместе с ними просто некуда деться.
Конечно, Чехов, как и любой другой автор, писал как мог. Он такой, какой есть, и с этим ничего нельзя сделать.
Пытаешься всё же преодолеть Чехова, вернее безнадёжность изображаемого им мира.
И это преодоление тоже в какой-то мере сказочное. Воображаешь, что куклы из сказочного театра восстанут
против своего хозяина, убегут куда подальше и перестанут жить в судьбах, навязанных им унылым автором.
И тут же думаешь, а что с ними будет дальше? Научатся ли они жить одни без своего автора? Или всё таким
безнадёжным и останется.
*
Правильно. Из простого здравомыслия в пьесах Чехова можно недоуменно ничего не понять, не разобраться.
Например, в этих нерешаемых авторских проблемах Тригорина-Треплева-Заречной.
И не понимают!

Варлам Шаламов.
Записные книжки Шаламова. Вряд ли это были какие-то заготовки к полотнам. Ясно, что из него лагеря вытрясли
душу. Он просто не готов был к обычному литературному баловству. Его писания – просто авторская привычка.
Ну, «Колымские рассказы» - это уже совсем над литературой, вне её. Там о другом, не о литературе.
Сказать о жизни, его окружавшей, он уже ничего хорошего не мог. Обывательское болото после экстремального
лагерного опыта вызывало злость, презрение, отвращение, сарказм, издёвку, даже с передергиванием.
Его уязвлённость, конечно, даёт новое качество зрения, ощущений, понимания...
Блатные слова. Половина из них – совершенно в обиходе у граждан.
Евгений Шварц.
Шварцевская книга, «исписанная до половины».
«От ветки к ветке, от капли к капле, от облака к облаку доходят до пещеры в Черных горах человеческие
жалобы, и книга растёт. Если бы на свете не было этой книги, то деревья засохли бы от тоски, а вода стала
бы горькой».
Хоть записаны. И то было бы легче человеку.
Вместо Бога – книга, записывающий аппарат.
Бога отменили. В его пустом доме беспрерывно работает записывающий аппарат. Хозяин уехал в ссылку.
Козинцев комментирует эту цитату про чудесную книгу:
«Такими книгами представляются мне «Дон Кихот» и «Гамлет».
Это перевод запредельного в нечто литературно-воспитательно, в образное...
Тут усматриваешь привязку понимания к требованиям конкретного времени.
Но сходное отношение и у Фёдора Михайловича, который считал, что за «Дон Кихота» Г.Б. простит грехи
человечества.
Виктор Шкловский.
Подозреваешь, что от ВШ мало достоверной литературоведческой пользы. Это, действительно, поэтическая
проза, привязанная к литературоведению.
И это, может быть, самое интересное и у ВШ и вообще в литературе.
Тема авторской работы. При том, что автор живёт в реальном мире и подмешивает реальность в литературу. Но
извлечь какую-то пользу в практике литературной работы из теоретических изысканий ВШ – сомнительно.
467

Он показывает, как работает автор, удивляет тем, что увидел в книгах исследуемых авторов... Но то, к чему
формалисты стремились – рассказать, как делается качественная литература – невозможно. Да и само понятие
«качественной» литературы вещь не формализуемая.
И «Теория прозы» ВШ – это только о том, что вычитал конкретный читатель Виктор Шкловский в книгах других
авторов. Может быть, это и правильно.
Экранизации Шолохова.
«Тихий Дон» интересно снять имея в виду понимание Шолохова Палиевским.
Обретший язык народ. Не со стороны кто-то его описывает, а он сам о себе говорит.
«Если сравнить шолоховский мир со знаменитыми произведениями о расколотом надвое народе, о гражданской
войне, как стали впоследствии называть, — будь то «Хроника времен Карла IX» Мериме с братоубийством,
романтический «93-й год» Гюго, «Шуаны» Бальзака или — еще дальше — вселенские видения Мильтона и Данте,
по-своему переживавшие национальный раскол, — то нетрудно убедиться, что здесь впервые вышел в
определяющее лицо народ и получил голос. Эта точка зрения в самостоятельной плоти еще не являлась, хотя и
присутствовала среди других или угадывалась в запасе».
«...у Шолохова впервые явилась сама масса, поднимающая других. Как будто литература, достигнув «дна»,
качнулась и пошла наверх, увлекая за собой то, чего не видели и вседостигающие пушкинские лучи. В этом
смысле Шолохов — писатель, предсказанный Толстым: «счастливы те, кто будут участвовать в выплывании, я
надеюсь» — после «изучения народа» и Достоевским: «Решетниковы ничего не сказали. Но все-таки
Решетниковы выражают мысль необходимости чего-то нового в художническом слове, уже не помещичьего,
хотя и выражают в безобразном виде». Шолохов сумел поднять проблему централизующей связи прямо от
необразованной, известной только по пересказам сверху массы и вымерять ею всех, никого не обойдя этой
неожиданной проверкой. Может быть, в других видах искусств в России и были прорывы, например, у Глинки в
загадочном создании Сусанина, но в литературе это произошло впервые».
Самое низовое сознание. Чуть приподнятое над уровнем крестьянской рабочей лошади. Жизнь домашним
хозяйством. Природа. Праздники. Охота. Рыбалка. Строевые смотры. Свадьбы. Война.
И посреди всего этого - Аксинья с Григорием. Что-то переросшее этот быт.
Это то, что было у Сергея Герасимова.
А у Сергея Бондарчука тот же эффект за счёт того, что актёры – иностранцы нерусские. У них лица инопородные.
Бедный Бондарчук! Это напоследок –то!
Конечно, это не всё, что есть в Шолохове. Это только одни догадки и намётки.
И при этом сомневаешься, что по нынешним временам кто-то заинтересуется такой литературой. Так же, как и
прежде не заинтересовался Шолоховым литературный мир.
У Палиевского и об этом сказано:.
«Почти всем нам известно, что в нашей литературе есть писатель мирового значения — М. А. Шолохов. Но мы
как-то плохо отдаём себе в этом отчёт, несмотря на достижения критики.
Не видно то новое, что внёс Шолохов в литературу, возможно, из-за его презрения к форме — не к форме
вообще, а к собственной оригинальной форме и стремлению выделиться. Кажется, что это сама жизнь,
сумевшая мощно о себе заявить; удачно, конечно, и спасибо ей за то, но собственно об искусстве тут говорить
нечего... Не всегда понятно, что в этом, может быть, и есть высшее искусство, отчасти забытое.
Интересно, что наиболее заметные писатели XX века молчат о Шолохове. Словно бы он для них не существует.
Бунин, например, уж на что внимательно следил и о многих писал: о Горьком, конечно, прежде всего, об Алексее
Толстом, о Катаеве, о Твардовском, о Маяковском целая глава; о Шолохове ни звука. Хемингуэй, интересно
разобравший Платонова и даже отозвавшийся на «Судьбу человека», об основном, что связано с именем
Шолохова, как будто не слышал. Ничего не говорят о нем ни Фолкнер, ни Элиот, ни Камю; чуть раньше Уэллс,
Шоу, Андре Жид, Томас Манн, Брехт... кого ни вспомнишь. А сколько и как продуманно сказано друг о друге.
По всем правилам Шолохова и быть бы не должно. Откуда было ему взяться сразу после взлёта русской
литературы XIX — начала XX века, особенно после Толстого, Чехова, Горького. Такие сосредоточения бывают
не часто, и именно для того, чтобы светить вперёд, указывать дорогу. После них можно ожидать
разворачивания материала, вскрытия земных пластов, выхода из пещер разных новых и неведомых, не имеющих
даже языка — но чтобы тут же был совершён новый мировой поворот, когда не усвоен прежний, это и
предположить трудно; а если он произошёл, то его можно просто не увидеть».
Шукшин.
*
468

Страшилки, рождённые усталым, раздражённым, испуганным, отчаявшимся сознанием. Вот из этого и лезет
чернуха.
Иногда не страшилки, а «мороки». У Шукшина много такого. «Срезал», тот рассказ про 50 рублей, да почти все,
если с натяжкой. Какое уж у него сознание под это все было? – Бог весть, но что-то с ним было-таки не в порядке.
Уязвлённость какая-то. Сосущее уныние, тоска, общая нерадостность. Неспокойный был человек и автор. Он да
Рубцов. Какие-то похожие. Горемычные. Вот где рана не заживающая. Все эти сорока-шестидесятые».
Шпаликова и Венечку не так жалеешь. Не так остро и с переносом на время нынешнее, на самого себя. Может
быть потому что у ВШ и НР это все на фоне поселковщины с деревенщиной. Кто знает.
*
«Живёт такой парень. Программный для Шукшина фильм.
«Хорошие парни» и чистая публика. Образованность и необразованные. Что главное, что не главное. В чем
счастье?
*
«Ваш сын и брат». Трудно, бывает, раскачиваешь себя на такое кино. Трудно входить в это шукшинское
напряжение. Но потом уже не можешь оторваться.
Это навсегда ушедшая жизнь. Еще как следует не оплаканная. Не дают плакать. Хочется в морду давать.

Эренбург.
«Оттепель». Поминутно спотыкаешься на ровном месте - о плоскость советского беллетризма. «Дозволенного
цензурой». Совписовская литература.
И это при том, что примерно в то же время – «Люди, годы жизнь»!
Интересно, что за уйму времени с момента написания книги, ничего в российском производстве не поменялось.
Одни и те же детские задачи: воспитание в трудящихся сознательности, добросовестности, старательности.
Недотыкомские производственные проблемы. И не кончается же это!
«Твёрдо верить», - из лексикона героев «Оттепели». Это так созвучно с эпохой! Твёрдо верящие «твёрдые
ленинцы».
Потоки сознаний героев книги. Это не совсем мысли нормальных людей. Даже с поправкой на «советских».

к5

Книжная полка. Разное.
П.А. Вяземский. Записные книжки.
*
Описание «настоящего барина».
«Граф Лев Кириллович был также замечательная и особенно сочувственная личность. Он не оставил по себе
следов и воспоминаний ни на одном государственном поприще, но много в памяти знавших его. Отставной
генерал-майор, он долго жил в допотопной или допожарной Москве, забавлял ее своими праздниками,
спектаклями, концертами и балами, как в доме своем на Тверской, так и в прекрасном своем загородном,
Петровском. Он был человек высокообразованный: любил книги, науки, художества, музыку, картины, ваяние.
Едва ли не у него первого в Москве был зимний сад в доме. Это смешение природы с искусством придавало еще
новую прелесть и разнообразие праздникам его. Брат его граф Алексей Кириллович имел в то время в Горенках
замечательный и богатый ботанический сад, известный в Европе, и при нем равно известного и ученого
ботаника Фишера. Москва в то время славилась не одним барством, а барство славилось не одной азиатской
пышностью. Граф Лев Кириллович был истинный барин в полном и настоящем значении этого слова:
добродушно и утонченно вежливый, любил он давать блестящие праздники, чтобы угощать и веселить других.
Но вместе с тем дорожил он ежедневными отношениями с некоторыми избранными: графом Растопчиным,
Карамзиным, князем Андреем Ивановичем Вяземским, князем Андреем Петровичем Оболенским, графом
Михаилом Юрьевичем Вьельгорским и другими».
469

Есть и другие места, где с умилением описываются настоящие, истинные баре.
Князья, графы, министры, сенаторы, генералы... Породистые. Уважаемых аристократических фамилий.
«Утончённо вежливые», высокообразованные...
В начале 19 века ещё и богатые. Деревнями, крестьянскими душами меряли богатство.
«Правильные». Так просится их определить по впечатлениям от чтения П.А. Вяземского.
Они жили в своём мире. В мире, в котором они, в самом деле, были цветом нации, элитой. И в их глазах этот мир
был «правильным».
Это продлилось наверное каких-то лет сто. Примерно с середины 18 века, со времён Екатерины по середину 19. А
потом всё это великолепие выродилось, обеднело, сделалось потешным, сошло на нет... Ни богатств, ни
значительности, ни особых свершений на жизненном поприще. В большинстве своём. Аристократы смешались с
разночинцами.
Началась эпоха Фёдора Михайловича. У него тоже встречаются и генералы и князья. Например, генерал Иволгин,
сдающий комнаты жильцам. Или тот же князь Мышкин.
За Фёдором Михайловичем незаметно пришло чеховское время.
А там уж и до революций - всего ничего.
Как-то всё быстро пошло со сменами эпох в России. Не успеешь опомниться – мир меняется до неузнаваемости.
*
Анекдоты от П.А. Вяземского. Это похоже, наверное, на то, чем занимали себя посетители салона Анны
Павловны Шерер. И контингент тот же, что и у Вяземского: посланники, сенаторы, князья, графы, генералы,
известные и принятые в обществе люди...
Отличие только в несколько сатирическом преподнесении всего этого Львом Николаевичем.
*
«N.N. говорит о немцах: в числе их хороших качеств и свойств, которые могут почти вмениться в добродетель,
есть и то, что они не знают или, по крайней мере не сознают скуки. Этот общий недуг, эта костоеда новейших
поколений не заразила их.
В других местах скука доводит людей часто до совершения дурачества, а иногда и преступления: немца
(говорим здесь вообще о среднем состоянии, о бюргершафте) если, паче чаяния, и дотронется скука, то он
выпьет разве одну или две лишние кружки пива молча, с толком и с расстановкой; но вообще скука для немца
(если уж быть скуке) не в тягость, не в томление; нет, она для него род священнодействия. Он скучает, как
другие священнодействуют -- с самозабвением, с благоговейной важностью. Так покорные и преданные
племянники слушают, в Москве, у старой тётки, мефимоны и длинную всенощную. На то и пост, и племянники
стоят у тётки, не давая замечать в себе ни усталости, ни нетерпения, ни ропота. В этом отношении у немцев
вечный пост.
Посмотрите на них, когда соберутся они послушать Vorlesung какого-нибудь преподавателя, закалённого в
учености и скуке. Скука, крупным потом, так и пробивается на лбу чтеца и слушателей; но ничего: никто не
осмелится, никому не придётся зевнуть, или охнуть, или уйти до окончания длинной рацеи. То же и со
слушателями какой-нибудь глубоко учёной и головоломной симфонии. Разве два-три человека из слушателей
способны понять в этих музыкальных и громких алгебраических задач, а прочим это тарабарская грамота. Но
они и не пришли веселиться: дело в том, что музыка из важных; вот они и сошлись соборно
посвященнодействовать».
Интересно, какие А.П. имел в виду «учёные и головоломные симфонии»?
Ещё же ни Брукнера, ни Малера не было!
Шуман? Шуберт? Брамс?
Вагнер, кажется, симфоний не писал. Одни «головоломные оперы», над которыми впоследствии издевался Марк
Твен.
Кто ещё? Фантастическая симфония Берлиоза? Так он француз.
Неважно. Тут, видно, дело в том идущем из 17, 18 веков отношении аристократической публики к музыке как к
чему-то для услаждения, для отдохновения... Светские салоны и пр.
Интересно его отношение к Бетховену. К Моцарту. Гайдну.
«Соборно священнодействовать» на концертах научились, в конце концов, и русские. Это стало главным в
музыкальной культуре.
Серьёзное отношение к «серьёзной» музыке.
Но князюшке это ещё не нужно было.

М.Л.Гаспаров.
*
Примечательное равнодушие учёного-филолога к тому, чтó написано, и интерес к тому, как это сделано.
Будто все содержание литературы давно всем известно, наскучило, приелось, несёт ненужное волнение.
470

Тогда как наука требует холодного спокойного отношения ко всему на свете и, прежде всего, к предмету
исследований.
Примечательное и даже замечательное отношение! Можно позавидовать. Как завидуешь иногда чему-то
неиспробованному.
*
Он вроде филологического короеда. Грызёт литературные произведения, прогрызает насквозь оболочку стишков.
В этом на дилетантский взгляд будто что-то бессмысленное.
Что делает короед? Пропускает через себя древесину, проедает бесчисленные лабиринты в дереве. А зачем?
Ответ, конечно, очевиден, но, тем не менее, эта работа всё равно кажется почему-то бессмысленной.

День поэзии.
*
Поэты. Старые, молодые... Литераторы. Что за жизнь! Побирушная. Жалкое, конечно, зрелище.
Пытаются о чем-то «на тему» рассуждать. Что-то читают из своих карманного формата книжиц. Какие-то
невразумительные - на свежем воздухе, в ясный день, среди пенсионерок - стишки про какие-то странные
переживания.
*
Молодой поэт, автор НЛО. Языком и идеями соответствовал этому заумному изданию. Нечто, выдаваемое за
поэзию. «Прагматическая поэзия». Морочил голову пенсионеркам, которые его сразу не полюбили.
Что он мог им сказать? При своей пустоте молодости, дерзости, при своих заумных и завиральных идеях.
Когда, не выдержав враждебного непонимания пенсионерок, поэт ушел, ведущий сказал, что в этом нет ничего
удивительного. «Это все - протестные настроения». Сначала не хотят кашки, которой кормит мамочка, потом не
хотят слушать то, что говорит школьная учительница, потом что-то еще. Ну и, наконец, приходят в литературу и
пытаются выбросить всех с корабля современности.
*
А что должно быть за душой? Может быть, тупой авторский, творческий и, одновременно, жизненный опыт?
Или, может быть, некоторые всё и так схватывают на лету? Предполагаешь, но не веришь в такое.
Не было такого, даже у Пушкина с Лермонтовым. Было гениальное, вундеркиндовское постижение чего-то в
понимании этого мира - моментальное, точное, первое, о многом говорящее... Но дальше – работа, напряжённая,
с сомнениями, с минутами неверия в себя, с мучениями...
А еще ведущий сказал, что, по его мнению, как члена жюри какого-то поэтического конкурса, сейчас больше
высококачественных поэтов, чем было в 19 веке. Они «знают поэтическое ремесло лучше, чем их
предшественники». И таких несколько десятков!
Дико прозвучало. Будто дело в ремесленных навыках!
Эти «несколько десятков» - как некое свидетельство поэтического качества эпохи. Как достояние времени. Есть
чем гордиться. Не стыдно перед предшественниками и потомками.
А еще есть всякие новые сверхвыразительные художественно-поэтические средства - инсталляции, перформансы
и прочее.
«Значит с поэтическим производством у нас все в порядке?» - надо было бы спросить.
Но вдруг навалились уныние и даже страх. Будто средь белого, ясного июльского дня вдруг налетели черные
тучи и закрыли все небо.
*
Они выдавливают себя по чуть-чуть на страницы сборников. Как зубную пасту выдавливают из тюбика.
Выдавливают из себя. Из себя внутреннего. И наверное там можно встретить что-то интересное, необычное,
умное, трогательное, «дающее право»...
И все же осознаешь, как беспомощен стал мир. Его теперь некому защитить.
Слово без веры в него – в это слово - утратило свою власть.
Не верят теперь ни в Бога, ни в черта, ни в литературу.
И остались средства выразительности. Которым место в литературном музее.
Осталось неприятное ощущение от разговоров, от сказанного и не сказанного, от излишне сказанного и от
недоговорённого.
И оттого, что туча заслонила небо.

Книжный мир.
*
471

Книги, книги... По всем углам. Среда обитания. Молчаливые, скромные, скрывающие под обложками свои
богатства – мысли, идеи, истории, тайны, пакости, заблуждения, жалобы, откровения...
Старомодные, по нынешним планшетно-айфоновым временам, хранители мудрости.
Их пускаешь под свой кров. Бывает, приносишь как бездомных животных откуда только можно. Предоставляешь
им уютные, безопасные для них уголки в тепле и сухости. «Пусть живут!» Жалеешь их всех. Что бы в них ни
было написано.
«451 градус по Фаренгейту»! Да, примерно такое же отношение.
*
Они лежат стопкой на столе, стоят на полках... Немым укором. Хотят внимания. Телесные оболочки их текстовых
душ.
А сами эти души научились прятаться на жёстких дисках компьютеров. Они хранятся там тихонечко. Их не
видно и не слышно. И никакого немого укора. Или есть?
*
«Буквоед».
Штабелями, штабелями, завалами… В помещении бывшей «Парфюмерии». Яркие цветные наряды. Как на
карнавале. И старых знакомцев не узнаешь и испугаешься от этого многоцветия и столпотворения.
*
Уже пугает такое количество книг. Подавляет. Неодолимое количество.
Их оставляешь уже просто из «родственных» чувств. Все-таки столько лет вместе.
*
Может уже пора читать накупленные книги?
А не покупать новые.
Самое время.
*
Не прочитанные книги. Залежи! Полки гнутся! И не прочитаны за годы с момента покупки!
Перед ними уже просто теряешься. Доходит, наконец, что ничего не понимаешь в этой жизни!
Откроешь что-то новое, на всякий случай, случайно, заглянешь...
Поразишься новому, неизвестному - тому, что накоплено человеческим сознанием помимо того, что тебе
известном только в общих чертах.
И этот неизвестный мир только приоткрывается на волосок и на мгновение. И сколько такого ещё абсолютно
закрытого, спрятанного под обложками нетронутых книг! И мимо этого придётся пройти.
Странная штука жизнь.

Когда можно не читать.
*
Миллер, «Клиши». «Это была одна из тех эрекций…»
Эпос!
*
«Видел фильм по этой книге. А читать её нет необходимости. Это же не «Анна Каренина»!
*
«Никто не будет проверять, прочитал он “Дон Кихота” или Джойса! Ведь правда?»
*
ЛГ. Рекламная заметка о некоем Снегирёве и его новом романе «Плохая жена хорошего мужа». Как написано в
заметке, в серии рассказов под одной обложкой речь идёт о современных «буржуа» с их заморочками.
«Мир рассказов Снегирёва – мир сегодняшней московской средней буржуазии: шубы, тойоты, няньки,
заграницы, рестораны, спортзалы, йога и ЗОЖ. Ему не нужны ни открыточные пейзажи, ни всемирноисторические события на фоне, чтобы сказать то, что он хочет сказать. (В действительности писатели
слишком часто пишут о всемирно-исторических событиях и бог знает каких пространствах, только чтобы
скрыть нищету собственной мысли.) Снегирёв чувствует себя в своём материале как рыба в воде, и именно он
даёт ему свободу для высказывания – высказывания глубоко трагического, но и неожиданно гуманистического.
Тут должны прозвучать все приличествующие случаю слова – тонкость, наблюдательность,
изобретательность, стилистический такт, – вот они и прозвучали, только они всё-таки кажутся какими-то
ходульными, чуда они не объясняют. Того чуда, которое из раза в раз удаётся Снегирёву: из повседневности
московской жизни, из бытовухи и того, что называется отношеньками, – вынырнуть вдруг по ту сторону
сиюминутности, поставить читателя на холодный ветер экзистенциальной тоски и почти сразу утешить
лёгкой, неуловимой иронией».
472

«Что ж, Снегирёв – ставил он себе такую задачу или нет – создаёт в новом сборнике объёмный, панорамный,
подробный и в высшей степени искусный портрет современной буржуазии. И если вам показалось, что жизнь её
тосклива, беспросветна, бессмысленна и жалка, то вам не показалось. Другое дело, что делать с этим знанием.
Снегирёв не выносит вердиктов и не делает выводов. Но читатель имеет право их сделать».
Вот так. Вряд ли за такое возьмёшься.
Так называемые «мелодраматические сериалы» лепятся из того же жизненного материала. Стоит ознакомиться с
краткими описаниями таких сериалов, чтобы в этом убедиться.
«Жuзнь Аль6uны мeняeтся в одuн мuг: под yгpозой apeстa мyж-олuгapx 6pосaeт eё, пpuxвaтuв с со6ой всe
дeньгu. Всё, что остaлось от сyпpyгa, — двоe дeтeй u pоссuйскaя фa6puкa нa гpaнu 6aнкpотствa. Тeпepь
Аль6uнa вынyждeнa зa6ыть о pоскошной жuзнu в лондонском осо6някe u вспомнuть то, что eй говоpuлu нa
6uзнeс-кypсax. Только нaчuнaть жuзнь с чuстого лuстa в пpовuнцuaльном гоpодкe 6eз гpошa в кapмaнe eё нuкто
нe yчuл».
«Кupa зaмyжeм зa yспeшным 6uзнeсмeном-кpaсaвцeм Дмuтpueм Вuшнeвскuм, y нux пpeкpaсный дом u 6ольшue
плaны нa 6yдyщee. Онu пpuмepнaя u счaстлuвaя сyпpyжeскaя пapa. Но этa uдuллuя ― лuшь кapтuнкa, котоpaя
скpывaeт нeлю6овь u тaйны в сeмьe 6uзнeсмeнa. Кupe пpeдстоuт paсскaзaть мyжy, почeмy u зaчeм онa
о6мaнывaлa eго много лeт. Авapuя стaновuтся точкой нeвозвpaтa нe только для Кupы u Дuмы, но u для дpyгой
пapы ― слeдовaтeля Игоpя Бондapя u eго жeны Рuты. Рaсслeдовaнue пpоuсшeствuя свeдeт Игоpя u Кupy.
Пытaясь paзо6paться, что пpоuзошло нa сaмом дeлe ― ДТП uлu пpeднaмepeнноe y6uйство, онu вынyждeны
6yдyт yзнaть гоpькyю пpaвдy о своux 6лuзкux u paскpыть со6ствeнныe «скeлeты в шкaфy». Но это окaжeтся
вeсьмa нeпpосто».
И так далее. Нечто надуманное, примитивное по фабульным обстоятельствам и психологическим мотивировкам –
на стандартные 2-4 серии телевизионной мелодрамы. И достаточно пробежаться по кратким описаниям этих
сериальных изделий, чтобы решить, что смотреть такое будет невозможно. По сути это своего рода антиреклама.
Рецензия на книгу Снегирёва вызывает такую же реакцию: можно не читать.
Когда хочется возразить.
Заметка писателя Анатолия Королева. 20.02.16. «Назад к Мюнхгаузену».
Хорошее начало:
«Вспомним легендарное кредо Пушкина: не продаётся вдохновение, но можно рукопись продать. Проще говоря,
поэт не может писать на потребу кошелька. Муза брезглива и убежит от дельца, зажав нос, прихватив заодно
и вдохновение.
Поэт или писатель становятся поварами. Отныне их цель приготовить отменное блюдо. Так художник
становится пленником сервилизма.
Сервилизм весьма ёмкое по негативным оттенкам понятие — тут и раболепие, и лакейство, и искательность.
Я же прочитываю слово более нейтрально: покладистость, удобность, гибкость взаимной угоды, наконец,
комфорт партнёрства».
А потом странные вещи:
«Если обозначить какой-то край литературного поиска, то, на мой взгляд, этот контур провёл Андрей Белый,
написав «Петербург». За черту вызова Белого не шагнул никто. Всё написанное позже оказалось внутри черты.
Тот же «Доктор Живаго» или «Котлован» не вышли за линию гениальной отваги канонического шедевра».
Не касаясь фигуры Белого, которого он назначил главным и последним достижением русской литературы... Он
считает, что бегство от шаблонов, то есть формотворчество должно преобладать, а иначе не стоит труда! Зачем?
Куда надо бежать по этому пути? Форма – вещь естественная, данная нам природой. Её нельзя в этом мире
сделать какой-то другой. Разве что вывернуть наизнанку. Как и мир вокруг нельзя сделать не таким, какой он есть
со своими физическими, химическими, биологическими и так далее законами. Нельзя форму мять до
бесконечности. Варианты, если не исчерпаны, то по-всякому когда-нибудь будут исчерпаны. И что потом?
Тем более немедленно не соглашаешься с подзаголовком: «Почему современная русская литература не может
стать феноменом мирового масштаба».
Это тот же «сервилизм» с оттенком «лакейства» и «искательности», который Королев не приемлет, но на этот раз
перед невразумительным «мировым масштабом».
«... атаки на шаблон, попытки эстетического напора в русской литературе поддерживались на протяжении
века и только с возвращением рынка лишились всякой поддержки».
«Полянка артхауса исчезла. До горизонта раскинулись урожайные поля ширпотреба. В лидеры вышли книги,
ориентированные на прибыль. Бал стали править беллетристы и беллетристика».
Интересно спросить автора, а как же ЛН, которого он считает высокой литературой, думал ли ЛН о таких
подсобных вещах как поиски нового слова в искусстве романописания или об «эстетическом напоре», когда
писал «Войну и мир»?
Остальное у Королева не вызывает возражений:
«Природа явления осталась прежней: изданный массив — не важно, продан он или нет, — не имеет никакого
значения для искусства литературы».
А дальше про закрытые магазины! Он связывает это с коммерциализацией литературного творчества. Так ведь
магазины больше нужны беллетристике. Литературе вообще мало что нужно!
473

Про интернет - похоже на правду:
«Атомарный код жизни в век интернета взял верх над желанием стать островом, зажечь маяк и лелеять
одиночество диалога с великой книгой. Мы превратились в островки фейсбука — вот архипелаг новой свободы.
В таком повороте бытия своя правда, но эту азбуку Морзе между островками потерпевших кораблекрушение
никто не считает литературой».
И много красивых фраз и ходов: рукописные книги, передаваемые по рукам, Мюнхгаузен...
Пеняя литературе за шаблонность и беллетристичность, он почему-то вдруг вставляет озабоченную фразу:
«Стратегия рынка опасна для качества нашей частной мысли и для зрелости общественного мнения».
Что ему до этих-то вещей, когда пафос статьи: отсутствие в литературе достойных мирового уровня по
эстетическим канонам произведений!
Короче, наговорил всякого-разного.

«Лишние» книги.
Борьба с июльско-воскресной тоской с помощью вытирания пыли на полках.
Роешься со стремянки, переставляешь, пролистываешь... Что-то откладываешь поближе для более тщательной
проверки и, может быть, прочтения.
Ну, и отбор книг, которые готов отдать в чужие руки по сравнительно недавно появившейся системе передачи
«лишних» книг. Их можно принести в библиотеку и оставить при входе на специальном столе, откуда их заберут
заинтересованные граждане. Есть такая возможность. Как бы лишние, нечитабельные...
Отобранных книг было бы больше, но еще надеешься. На что-то. Или просто лень. Облом.
Это не скупость. В этом присутствует противное чувство напрасности.
Книгам по тридцать-сорок лет. Некоторые разочаровали при чтении, до других так и не добрался.
Большинство из них – памятники иллюзиям молодости. Не реализованным начинаниям.
Но еще не решил - сдаваться или не сдаваться?
Медленное чтение.
*
«Алтарные врата отворены, и в темноте светилась и медленно клонилась нагота…»
У ЛН периода нравоучительства всё против понимания таких вещей.
Почему надо одно противопоставлять другому? Почему одно должно обессмысливать другое? Обессмысливать
земное существование человека! Со всем, что ему присуще, со всем, что ему дано в этой жизни!
*
Переводной текст. Как тряпка. Не прожуёшь.
*
«Надо только вчитаться в хорошую книгу!» Так долго жил с этим рецептом, вылечивающим от плохого
настроения! Но где её взять – «хорошую»? Как вчитаться?
Который раз вспоминается Т.М. Так было хорошо преодолевать его "Волшебную гору". После неё все казалось
пресно и пусто. Жид, Хаксли, Стиль... Их словно выстроили по росту. Нет, просто поставили рядом. И все так
очевидно!
*
Те, кому не нужно читать книги. Нет необходимости. «Обходимость» такая.
Это то «лишнее», без чего мир можно просто «свернуть» как свиток и сдать на вечное хранение.
Куда вот только?
*
«Многое уже не взять в чтение. Невозможное, выматывающее беллетристическое чтение. Слишком легковесно,
разрежено... Не хватает интеллектуального воздуха, задыхаешься».
*
Тип читателя – «мазохист». Любит книги, унижающие его. Интеллектуально.
*
Уэлс, Свифт… Это примеры наиболее яркие. Есть и другие, в том числе и русские. То, главное, чем их можно
объединить, - это мрачномыслие. Непобедимое мрачномыслие! Все у них безнадёжно, из рук вон…
Невольно возникает желание этому как-то противостоять. Как чему-то неистинному.
Это вроде несварения желудка. Не «пошёл» у них мир. Не разжевать, не проглотить, не переварить.
*
Мысль о том, какую чепуху иногда приходится читать! И чепуха, в самом деле, кажется вопиющей, оттого, что
через плечо текст книги виден хорошенькой девушке, которой все эти изложенные в книге старческо-мудрые
проблемы могут показаться смешными. И вы сами вместе с этим текстом и этими проблемами.
Такой, например, текст:
474

«Вы по прошлым жизням обожествляли любимую женщину и ненавидели её одновременно. Вы пропитаны
ненавистью к женщинам. Малейшая обида со стороны женского пола включает в Вас рефлекс ненависти».
*
Хаос в книгах некоторых авторов… Не то чтобы слабых, но как-то будто «не пробившихся к подлинному
пониманию». Страшно в их «хаосных» книгах. Это не мир таков, это они воспроизводят в своих книгах хаосные
потёмки своего сознания. Им он даже нравится – тот мир, который они создали. Они любят свой страшный мир.
Может быть, они не подозревают, что вне его есть еще мир, - подлинный.
Хотя... Они запросто могут поспорить на счёт подлинности тех или иных миров.
*
«Все бросить и пытаться читать Хайдеггера. Все бросить страшно. И страшно, что Хайдеггера. Остаться в мире
один на один с Хайдеггером!»
*
Утрачено доверие к любым историческим книгам. Что-то полезное выносишь из них, конечно, но берёшься за
чтение с неохотой - боишься напрасно потерять время на что-то недостоверное.
Там не отделить правду от выдумки, полуправды, натяжки, недоговорённостей, подтасовки...
Если уж Солженицына в этом обвиняют!
Вообще, в случаях с такими агитационными по целям написания книгами должно быть полное доверие к автору.
И это совсем недавнее прошлое! Что говорить про более отдаленное время в истории России!
*
Почитать что-нибудь, сложное, скучное... Чтобы сон нагнать.
*
«Черпали воду ялики, и чайки
Морские посещали склад пеньки,
Где, продавая сбитень или сайки,
Лишь оперные бродят мужики...»
Удивительно, что можно впитать все подряд, – все, что попало в разное время в поле зрение. И оно там как-то
все разместилось в понимании, в сочувствии, в приязни... Не сильно противореча друг другу! И никому там не
тесно. Как это было в реальности при их жизни.
*
Две такие разные книги в дорогу!
Стивен Хокинг, «Краткая история времени», и Г. Субботина, «Марсель Пруст».
Захватывающая дух сложнейшими проблемами наука – с одной стороны. И совершеннейшие пустяки биографии
неудобоваримого автора конца 19-го - начала 20-го веков.
Мир звёзд, вечности, бесконечности и мир переживаний амбициозного, странноватого беллетриста.
Что-то даже не поддающееся сравнению, настолько из разных сфер жизни.
Но вот как-то ведь совмещаются! В одном читателе из вагона метро. С утра – одно, после службы – другое. Не
такое головоломное.
*
Листовка на водосточной трубе у института печати на Джамбула. О том, что надо читать какую-то феминистку,
написавшую 21 книгу! Жуть!
Каково это – написать 21 книгу? Да еще и на такую тему! Бесовского, можно сказать, содержания. В какую
клоаку выкинута жизнь женщины! А могла бы хороших детей нарожать!
*
«Диалектический материализм» - легкомысленная книжка. Учебник для попугаев.
По ощущениям, оставшимся от «освоения» - что-то обездушенное, начётническое, рассчитанное для
зазубривания, а не для появления интереса к постижению.
*
ТВ. О книгах. Издательница говорит, что «существует потребность в семейном романе».
Издательница чтива. Книг, обслуживающих какую-то потребность человека. Есть «общепит», а это «общечит».
Потребность в определённом жанре литературы, а не в ней самой.
И как-то все это излагается по-доброму, ласково, доходчиво, убедительно... Не можешь не соглашаться... Но ведь
неправильно же!
*
Опыт чтения неинтересных книг: «Это что-то удушающее».
*
- Открылся портал в мир героев Чехова.
- Какую утром в метро книгу читаешь – такой портал и открывается. Лосев, Гаспаров, Бердников, Баркова...
*
В изысканиях психологов иногда что-то узнаешь из реальности, но в целом это как марксистско-ленинская
философия – не пришей не пристегни.
Вот всякие схоластические авторы, которых не хватило на что-то научное, и сочиняют свои беллетристические
истории. Понимания они, конечно, не добавляют. Но публике нравятся. Хоть кто-то с ней говорит попросту о их
жизни.
*
475

Старая клеёнчатая, ещё советских времён обложка для книг. Пользуется ею не столько для того, чтобы поберечь
книгу, а чтобы в метро не видели, что он читает Чехова из голубого собрания сочинений. Стесняется какой-то в
общем-то старомодности своего выбора. И вроде совсем уже не школьник!
Чтение Чехова. Это что-то да значит. В современной жизни. Какие-то несовременные формы жизни.
Отсылающие, может быть, в 19 век.
*
Случайное чтение.
Что в этом чтении? Чужие судьбы, чужие переживания, чужие мысли...
Случайность этого чтения. Встретились и разошлись. По своим вечностям.
*
«Сидим на кухне и читаем письма крепостного художника 19 в. Кривощёкова.
“За ужином нам дают суп или щи, что было за обедом, потом размазню, тоже не бедное наше блюдо.
Отужинав, идём возиться или что-нибудь делать, что заблагорассудится”».
Хорошее чтение. Неторопливое, непрестижное...
Все там, где должно быть.
Эта кухня, это чтение... Они потерялись во времени и в пространстве.
*
Б. Поплавский, В. Яновский, В. Набоков. Чтение одного качества. И их герои будто должны знать друг друга,
встретиться на улицах и в кафе. (Хотя у первых двух это улицы Парижа, у В.Н. – Берлин).
Стилистические подсказки, стилистические веяния...
Оказывается литература – что-то вроде домашнего рукоделия. Может быть, у классиков их литературная
продукция и похожа на заводские изделия, но в отношении указанных авторов так не кажется.
Литература домашней выделки. Литературный промысел. Малое предпринимательство.
Не хватает только потребовать лицензию на этот вид деятельности.
*
Раздражение от расшатанной по произволу прозы. Именно по произволу!
Впрочем, если доверяешь автору, и когда кажется, что по-другому было бы хуже, то принимаешь и
расшатанность.
*
Нет интереса к книгоглотательству. Наоборот, какое-то сопротивление этому.
Впечатление мертвокнижности. Когда-то эти, будто живые сущности, теперь представляют собой нечто
омертвевшее, высохшее... Не прожевать, кусок застревает в горле.
Что-то с книгами? Или с самим собой?
*
Жёстко закрученный Paul Valery. Тяжёлое, как раскручивание пружины, чтение. И чуть ослабил
интеллектуальное усилие - пружина вырвалась из рук и вернулась в своё первоначальное состояние.
*
Книга Борисова о Рихтере. С ней было жалко расставаться. В ней неожиданно нашлись так необходимые
объяснения некоторым вещам, о которых и сам часто думал. Вопросы твои не пропали в тишине пустого
пространства, а нашли того, кто готов был попытаться на них ответить.
И вдруг понимаешь, что готов доверять этим ответам.
Редко кому доверяешь. Доверяешь, не уставая, не скучая...
*
После некоторых книг думаешь, что чудом избежал несчастья. «Не попадись эта книга - и пропал бы».
*
Толстые книги Лотмана. В них входишь, как под своды храма. Храма литературы… Ну, или под своды
публичной библиотеки.
Погружаешься на какое-то время в литературную проблематику. Причём, попадаешь в средоточие живых
литературных проблем.
Посещаешь храм-библиотеку. Подавленный грандиозностью и толщиной человеческих знаний.
*
Читать и доходить при этом до некого эмоционального напряжения. Нет, не до восторга – это не подходящее
слово. Но всё же... Какая-то «вцепленность» в книгу! Такое бывало.
*
Полезно читать то, что не по нутру. Когда заставляешь себя читать то, что не нравится.
Это такой своеобразный источник новизны впечатлений. Ломаешь свои стереотипы.
*
Евгений Винокуров, сборник 64-го года. 9 копеек. За 5 рублей из ящика «уценки» в «Старой книге».
Установка – поднимать над бытом, возвышать, воспитывать, учить чему-то надбытовому… Это типичная
интонация совписовских времён.
Но в этом иногда проскакивает и другое. Совсем простое. Будто нет этой самой обязательной возвышающей
установки. Будто забылся. И понесло его, понесло…
«Весна. Мне пятнадцать лет
Я пишу стихи.
Я собираюсь ехать в Сокольники,
476

Чтобы бродить с записной книжкой
По сырым тропинкам…»
Вот, оказывается, как это бывало с ним!
Попадаются другие интересные стихотворения.
Хрущёвская, ещё, вольница, свобода. Непричёсанная».
*
«Что утешает? Катаев, «Волшебная гора», Кавабата Ясунари, Толстой, Паустовский, Шкловский, Мандельштам,
Тарковский...
Это ясно и надёжно осознается. В этом есть какая-то странность.
На мысль об этом – такую странно ясную и уверенную в себе - наталкиваешься неожиданно.
Утешительная мысль. Её неоднократно пробуешь, примеряешься к ней.
Странность еще в том, что вдруг приходишь к какой-то твёрдой окончательности. Натыкаешься на такую
возможность в этой жизни!
Мысль не нова. Но до сих пор она не фиксировалась так определённо.
*
ТВ. Передача об Алле Андреевой – жене Даниила Андреева.
Думаешь, что так и живёшь в мраке неразумия и неведения. Строишь мир из самого себя… Ничего не знаешь
про других людей, про их духовный труд…
И другое.
Невольно сравниваешь читанные днём страницы жизнеописания Набоковых вот с этими тоже своего рода
жизнеописаниями автора «Розы мира» и его жены.
Поражаешься тому, как по-разному можно относиться к нашей общей для всех жизни, к этому единому на всех
миру!
Как непримиримо к разному прикладываются усилия этих людей к жизненному творчеству, какие разные у них
задачи и цели!
Да! Ещё чуть не забыл К.И. Ретардова! Тоже утешительный автор».
*
ТВ. Передача об Алле Андреевой – жене Даниила Андреева.
Думаешь, что так и живёшь в мраке неразумия и неведения. Строишь мир из самого себя… Ничего не знаешь
про других людей, про их духовный труд…
И другое.
Невольно сравниваешь читанные днём страницы жизнеописания Набоковых вот с этими тоже своего рода
жизнеописаниями автора «Розы мира» и его жены.
Поражаешься тому, как по-разному можно относиться к нашей общей для всех жизни, к этому единому на всех
миру!
Как непримиримо к разному прикладываются усилия этих людей к жизненному творчеству, какие разные у них
задачи и цели!
*
Особенности чтения. Многословием забивается сознание. Оно не в состоянии пропустить через себя поток слов и
смыслов. Только вот такой вид чтения – медленное, порциями, а не книгоглатательский.
Тут, правда, ещё важно, что читать. Беллетристику, конечно, можно и запойно читать, детективы разные,
приключения...
«Мартин Иден» был прочитан за ночь.
«Мастера и Маргариту» тоже дали на одну ночь.
*
В «Круге чтения» есть у Л.Н. о том, что не нужно читать лишнего. Читать надо только тогда, когда своих мыслей
не хватает.
Так всегда и было. Чтение продолжалось, пока под воздействием этого чтения не возникали какие-то
собственные соображения.
Наверное это правильно. В этом и есть главный смысл «медленного чтения».
А как же анекдот про чукчу, поступающего в Литературный институт?
«Чукча не читатель, чукча – писатель».
*
«Лягу, почитаю что-нибудь скучное и засну».
*
Одних книги находят, других они достают.

Пелевин.
*
477

Пелевин. Наружное тепло. Что-то неприятное, фальшивое. Так грели в 90-е хлеб в продуктовых киосках, а
разломишь его - мякиш холодный.
- А вдруг это Пелевин? Так это запросто... Стоит себе с приятелями на улице.
- Может быть, ты его с кем-то путаешь?
- Может быть.
Стоит озабоченный чем-то наружным. Сверху горячо, а внутри – так себе, прохладно. Но пока не переломишь,
думаешь, что хлеб-то - свежайший, только из печи.
Внешняя забота. Успевает ограждать себя от окружающих - жестами, взглядом, выражением лица.
Неприступность, уготованность самого себя не для этих назойливых прохожих, а для чего-то происходящего в
своём кругу, со «своими», с понимающими с полуслова, почти родными, на кого не жалко растрачивать
драгоценную творческую и душевную потенцию.
Уверены в себе. А в чём можно быть так уверенным?
Готовые, как те голливудские безработные режиссёры или актёры, на всё - пусть только им дадут шанс
проявиться. Без запинки сделают своё дело. Они уже всё знают. Знают, как устроено кино, литература, театр.
Нужны только деньги, работа и реклама. Творческие проблемы - миф дилетантов и бездарей. Никакого
творчества нет. Нет души. Нет и Г.Б. Ничего нет. Есть умение профессионала. Механический будильник. Завели
– так будь любезен крути стрелки, звони и бей вовремя.
*
Мотивы у Пелевина.
«…он с Эдиком мастерил для других фальшивую панораму жизни…»
«… участники изнурительного рекламного бизнеса вторгались в визуально-информационную среду…»
Знакомые мотивы, знакомое понимание.
И при этом - молодой задор. Так всё объясняет, будто открывает что-то мирообразующее.
*
«Не кто-то, а что-то» управляет миром. Это важное открытие усмотрено у Пелевина.
Он так думает.
Может быть, так и есть.
Мы встроены в этот мир. Который управляется чем-то обезличенным, слепым, бездушным и бессмысленным. На
это «что-то» у разумных людей нет возможности как-то воздействовать.
Нас несёт, нас влечёт, нас уносит... Мы барахтаемся.
У Пелевина это подаётся на фоне абсурда других идей и само воспринимается как абсурд.
Это постмодернистские, разрушительные сами по себе воззрения.
Они очень соблазнительные.
Такие в современной литературе ориентиры.
Они выносят постмодернистский приговор нашему миру.
Будто имеют на это право.
И конечно, это больше напоминает своей обречённостью бессильные проклятия. Одновременно – и литературе и
миру в целом.
Пелевин и прочие представляют в литературной истории России какое-то бесплодное время.
И в литературной истории уж точно пройдут «без шума и следа, не бросивши векам ни мысли плодовитой,
ни гением начатого труда».
Так простодушно об этом думаешь.

Переписка.
Алексей Лосев и Ольга Позднеева. Переписка 1909-10 годов.
Читаешь эти нежные письма, написанные сто с лишним лет назад молодыми людьми 15-17 лет...
Клялись в любви. Потом Лосев решил, что этого ему пока не нужно.
Рассудочность, конечно, будущего «доктора философии».
Или просто логика нежных отношений?
И то, наверное, и другое.
Что-то вспыхивает, какие-то нежные впечатления, привязанности. Рефлексивно можно развить это в то, что
можно называть и называют какими-то другими словами – увлечением, любовью.
А что это было на самом деле? Тут-то и понимаешь бессилие как-то достоверно словами объяснить человека.
Объясняют словами. Сначала одними словами, но проходит время, и уже возникают, достаются откуда-то новые,
другие слова. И так далее. На все находятся слова.
Но человеческая жизнь, чувства, состояния человека все время как-то ускользают из словесной обёртки.
478

Приходится оправдываться за прежде сказанные слова. Тоже с помощью слов. Слова находятся.
Клялись в любви. Но это было увлечение? Глупости!
Увлечение не вылилось в любовь. Или любовь оказалась увлечением.
Молодая игра в нежные чувства... И в слова.
Сказки.
*
- Не ешь меня.
- Это еще почему?
- Сейчас пост, а я на сметане мешён.
*
«Емеля» – сложная сказка. Запутанная, многообстоятельственная...
Некоторых современных детей она не трогает.
*
Два Иванушки-дурачка из разных сказок и один Емеля-дурак.
*
- Два Иванушки-дурачка из разных сказок и один Емеля-дурак.
- Что с ними не так?
- Встретились.
- Где это? В сказочном пространстве?
- А интересно было бы!
*
Литературная сказка.
«Мэри Попинс вышла замуж за Гарри Потера, и у них родились дочка Алиса и сын Маугли, которого они
потеряли в лесу».
*
ТВ. Сказка. Баба-Яга:
- Что тебя сюда привело, Иван?
–Дело государственной важности».
Это юмор такой. На Бабу-Ягу произвела впечатление фраза «государственная важность».
Будто и она член этого государства. Жительница отдалённых окраин. Представитель исчезающего малого народа.
Притеснённого маловерами из материалистов.
*
Гарри Потер, Смешарики, Телепузики… Новое пополнение компании Буратино, Чипполино, Незнайки и других
весёлых человечков».
*
- В сказках бывает Елена Прекрасная, а ты Елена Прикольная.
- Ещё бывает Елена Премудрая.
- Ну, это не про тебя!
- Сам дурак!
*
Трогательный момент в сказке.
Что-то полупонятое, на полудогадке... Доскочил! До двенадцатого венца...
«Тем временем царь кликнул клич: всем добрым молодцам, холостым, неженатым, съезжаться на царский двор.
Дочь его, Несравненная Красота, сядет в тереме о двенадцати столбах, о двенадцати венцах на самый верх, на
третьей вышке и будет ждать: кто с одного лошадиного скока доскочит до неё и поцелует в губы, за того
наездника, какого бы роду он ни был, царь отдаст её в жёны».
И еще красивей:
«Он разогнал Сивку-бурку, гикнул, ахнул, скакнул – двух венцов только не достал. Взвился опять, разлетелся в
другой раз – одного венца не достал. Еще завертелся, закружился, разгорячил коня и дал рыскача – как огонь,
пролетел мимо окошка, поцеловал царевну Несравненную Красоту в сахарные уста, а царевна ударила его
кольцом в лоб, приложила печать. Тут весь народ закричал: – Держи, держи его!»
Зачем вот только!
Почему-то в детстве навёртывались слезы на глазах когда воспитательница дочитывала до этого места.
Непонятно, необъяснимо.
И запомнился этот момент ещё с одной подробностью: Красота Несравненная заплакала после того как
доскакнувший на своём коне до двенадцатого венца и поцеловавший царевну в сахарные уста Ивашка
неожиданно пропал.

479

Виктор Топоров.
*
Доблестный Виктор Топоров. Был такой литературный критик.
Именно «доблестный». Не храбрый, не отважный, не героический… А доблестный. В этом слове нечто от
«блеска». Блеска сабли. Что-то почти бездумное, импульсивное, упреждающее, не дающее ни себе, ни врагу
времени для раздумий. Лёгкое, разящее, неосновательное… Холодное оружие. Времена кавалерии, доблестных
походов, рейдов, атак, бросков, сшибки, ловкости, горячности, устремленности, самозабвенности, азарта,
легкомыслия, игры, баловства, презрения к опасности…. Лихость. Второе слово. Лихой рубака. Лихой Топоров.
Вот это, например:
«Литература всё очевиднее значит хоть что-то лишь для самих литераторов. Поэзия — для поэтов, критика — для
критиков, проза — для прозаиков, фантастика — для фантастов. И ни для кого кроме».
В этом он не далёк от истины. Что ж делать!
*
Теперь понятно это его «знание жизни», понятно, откуда оно. Двенадцать лет «Сайгона», да по полной
программе, да чуть ли не в каждый день… Такую школу ничто не заменит. «Знание жизни» из первых рук.

Умные книги.
*
Такое непонятное чтение, что он перелистнул две страницы вместо одной и продолжил чтение, какое-то время
даже не замечая этого.
Но потом все же честно вернулся назад, чтобы продолжить своё унылое, в полуобмороке путешествие по этой
словесной пустыне почти полностью недоступного пониманию текста. Зачем-то.
*
Сын и мама.
- Ты можешь прочитать умную книжку?
- Могу.
- А ещё умней?
- Ну да.
- А самую умную?
- А Гуссерля? – поинтересовался папа, услышав разговор.
*
Некто Джеймс Фрей написал книгу «Как написать гениальный роман».
Знает же! Чего ж не написал? Встал в один ряд с Львом Толстым, с Томасом Манном!
Только на другую букву.
Есть анекдот про экстрасенса-провидца.
Некто стучит в дверь такого экстрасенса, а тот спрашивает: «Кто там?»

Учебники.
*
Некоторые предложения из упражнений в учебнике по русскому языку С.Г. Бархударова.
Чем не традиционная японская поэзия:
«Воздух изредка дрожал,
Как дрожит вода,
Возмущённая падением ветки».
Или еще:
«На дворе сыро и туманно,
Как будто пар подымается
От пахучего навоза».
Надо только предложения разбить на строчки.
480

И предварительно проставить нужные буквы, пропущенные в словах, и расставить знаки препинания.
*
Вырисовывается будто бы просвет – не человеческий, конечно, но, можно сказать, «экзистенциальный»...
Набрался словечек и понятий от чтения учебника «Экзистенциальная традиция в русской литературе ХХ века».
Филологи. Интеллектуальная смелость. Как бы.
Понятийный аппарат, почерпнутый умными тётками из книг, написанных чуть ли не кровью. Все теперь
оприходовано, расписано по параграфам, привязано к системе…
«Катастрофичность бытия, кризисность сознания, онтологическое одиночество человека…»
Там, где реально рвались жилы в нечеловеческом напряжении попыток постижения, у них филологическая
дисциплина.
Еще понятия: «суровый рок», «идея Бога», «безграничный Предел», «неискоренимая зараза греха»,
«отчуждение», «мир без Бога», «отчаяние», «Ничто»…
Просвет. В понимании. Раз умным тёткам не страшно…

Учёные книжки.
*
Книжки по эстетике, по литературознавству, искусствоведению, пытающихся объяснить механизм, основные
элементы, связи и т.д. в творческом деле напоминают влюблённых в своё дело гидов-сторожей из какого-нибудь
гигантского замка или пещерного города, со множеством переходов, тайных лесенок, дверок, лифтов, лазов и т.п.
Эти хранители тайн искусства помешаны на всем этом деле, могут день и ночь водить вас по всем
хитросплетениям галерей, коридоров, переходов, лихорадочно объясняя гениальную выдумку создателей всего
этого.
Время от времени они выводят вас на какой-то балкон или к окну, откуда виден знакомый и ясный привычный
нам мир.
И это самые торжественные моменты. Гид заранее объявляет номер: «А вот сейчас за этим поворотом будет
комната, откуда виден город, который ниоткуда больше не виден». Или что-то в этом роде. И вот мы на этом
балконе. Оглядываемся, восхищаемся, а потом опять даём себя увести в лабиринт, чтобы выйти где-нибудь еще.
Так у литературоведов и прочих -ведов можно блуждать по переходам и немыслимым галереям построений
учёной мысли, чтобы в конце концов выйти на свет Божий и услышать нечто знакомое, понятное и простое,
подобное виду на окрестные поля с какого-нибудь окна какой-нибудь восточной башни рыцарского замка.
*
Научно. Профессионализм узкоспециализированный. Все крохи подберут. Все объяснят. Расскажут, как это
работает. Не оставят места полулирическим умозрениям дилетантов.

Что-то экзистенциальное.
*
Книжка про экзистенциализм в литературе.
Так всё расписано, будто речь идёт о каких-то действительно важнейших научных открытиях в миропонимании
человечества. Такие, например, какие были сделаны Бором, Резерфордом или Гейзенбергом.
Здесь свои имена: Кьеркегор, Ницше, Кафка, Сартр... Заканчивается этот ряд на Мамлееве!
Один сковырнул, другие ещё и пошло-поехало. Прогресс! А в литературе.
Достижения! Кто скажет о жизни более безотрадные вещи.
*
А вот вместо «Экзистенциальной традиции в русской литературе» попадут в руки «Записки кавалерист-девицы».
И так хорошо и легко читаешь это! С облегчением. Будто удалось отогнать дурной сон.

«Шерлок Холмс».
Это психологическая фикция, пустышка для развлечения публики? Наверняка. Как и большинство детективов
вообще.
481

В любом из них заложен некий придуманный трюк. То ли психологический, то ли вообще мистический, когда
авторам не хватает терпения и знания деталей уголовных историй, и они прибегают к каким-то
сверхъестественным штукам.

л1
Литературная реальность.

Земная слава.
Ненаучно-фантастическая фабула. «Ему показывают «тот» мир. Показывают суть вещей, которая «там» - на том
уровне - уже ясна. Ясна, конечно, относительно - именно на том уровне. Но он так глуп, что после возвращения
оттуда захотел стать чем-то вроде «великого» писателя, писать неслыханные, поражающие публику своей
пророческой глубиной вещи.
Несоизмеримость: знаний, к которым его приобщили в «том» мире и земной убогости! Но его воображения
хватило только на земную славу. Как же! - все по складам читают, а он уже шпарит без запинки. Первый ученик!
Исчезновение литературы.
*
«Чудеса? Это как-то не совсем в традициях русской литературы. Может быть, разве что от южной, малоросской
её части... Гоголь, Булгаков... Тот же Олеша, у которого “Три толстяка”. Впрочем, это бесчудесная сказка».
*
А вообще литература – достаточно капризная вещь. Она не совместима с чудесами. Она моментально испаряется.
Исчезновение литературы. В случае каких-то чудесных событий, как-то: нахождение чемодана с долларами,
клада, встреча с НЛО, открывшиеся вдруг сверхспособности... Все сразу обессмысливается. Отвлечение от
литературы. Отречение от литературы. Легко находятся вещи, которые поважнее литературы.

Нутро.
Страшное нутро жизни. Вспарывание. Как вспарывают подушку или живот. И все вываливается. Все нутро… Это
самый огрублённый, верхний фабульный ход. Дальнейшие различия - в зависимости от того содержания, которое
вкладывают в это нутро. И как на всё это смотреть.
Пародия.
Пародия она и есть пародия. Ничего нового. Отправляются от того же места, что и пародируемый объект. Идут
таким же путём и приходят туда же... Только по дороге смешно.
О поэзии.
*
Поэзия – это покой, ожидание. Все уже произошло. Можно, если хочешь, рассказать об этом. Напряжение и
порыв - до того, как что-то будет доверено знать.
*
Поэзия. Те же слова. Поэзия в прозе и в стихотворной форме. Те же слова. Что и в обычных прозаических и
стихотворных текстах. Те же. И другие. Что-то появляется. Что-то вроде особой интонации... Без этого стихи
смешны. Стихи без поэзии.
*
Поэтическая размягчённость. Хочется махать в воздухе руками, становиться на цыпочки, говорить протяжным
поэтическим голосом, на душе неспокойно…
*
482

Поэзия - идеальное средство говорить о своём идеальном мире посреди реального, бытового мира. Разрешённый
способ противостояния «миру гирь и мер». «А что? Я ничего и ручки вот!»
*
Поэзия – добывание достоверности. Поэтическое слово становится достоверностью высшего порядка несомненным. «Просто словам» - не верят. Верят «поэтическому слову».
*
Поэзия не как искусство, а как выражение молодости, чистоты и красоты души. Может быть, этого достаточно?
*
Поэты. Их тексты, конечно, требуют более интенсивной технологии, чем прозаические. Надо приложить массу
старания и изобретательности, чтобы сказать что-то осмысленное стихами.
Оправдано ли это? Бывает за этими усилиями - пустота. Сил больше, а смысл...
А тут ещё надо обязательно, чтобы это были не просто стихотворные тексты, а поэтические!
Но ведь пишут! Стараются! Борются с пустотой.
*
Все же поэзия – это что-то «кромешное».
«Это выжимки бессонниц, это свеч кривых нагар...»
Эти сборники, дающиеся с таким трудом! Это непрестанные попытки поймать в слова невыразимое! Это
полусумасшествие.
Такой сорт духовной алхимии.
*
Сложная материя поэтической работы. Только чуть-чуть погрузишься... С помощью Гаспарова. Только чуть-чуть!
А есть такие, кто все это держат в себе постоянно! А весь остальной свет равнодушен к этому, живёт не ведая.
И будто нынешняя поэтическая жизнь примитивней той, какая была при Ахматовой, Цветаевой, Мандельштаме...
Ну, или сложности нынешнего мира не такой высокой сложности.
*
«Поэзия. Весь мир будто на кончике пера. И все возможно. Смешение разных видов радости. Радостей от разных
источников. Все одно в другом…»
*
Очередная попытка сформулировать сущность поэзии.
Неприкладные тексты. Что-то поверх наличного бытия.
Поэзия это тот дух, который обитает в теле стиха. То ли слова порождают поэзию, то ли поэзия присоединяется к
слову.
*
«Не утруждайте скорбный ум обзором тьмы нечистоплотной...»
Продолжение разговора о смысловом содержании поэтических текстов.
За употреблёнными словами смысл, едва наметившись, обрывается. Но все звучит красиво.
Есть редкой глубины строчки. Встречаются у разных авторов. Это ещё ОМ подмечал. Где-то, кажется у его жены
в воспоминаниях, говорилось о том, что ОМ выискивал у разнокачественных авторов хорошие места.
*
В поэзии открыли очень ценную для шарлатанов вещь. Можно половину из того, что пишешь, не понимать.
Самовыражаться таким образом. Не давая себе труда быть понятным для простого, не продвинутого читателя.
Просто поэзия! Которой пытаются выразить невыразимое. То, что нельзя сделать каким-то более рациональным
способом.
Пишут не углубляясь, не добиваясь ни от себя, ни от публики полного понимания написанного. Очень удобно.
У некоторых больших авторов такое небрежение к ясности, понятности поэтического текста завораживает,
увлекает, даже очаровывает. Но чаще всего это раздражает и вызывает недоумение.
И это у «больших» авторов прошлого! Что уж говорить о современниках! Мимо их стихотворных ребусов
проходишь совершенно без сожаления.
Как мимо лохотронщиков.
*
Что это? Неясно. Может быть, это поэзия?
Если не очень понятно, но как-то цепляет, значит это должно быть что-то поэтическое. Отсылающее в
иррациональное, не объяснимое нормальной, обычной логикой.
*
«Может быть, поэзия это попытка ухода от банальности других взглядов на мир.
То, что не произносится просто так, - поётся. То, что нельзя без тоски и отвращения воспринимать в прозе, то
принимается в поэтическом виде.
Поэзия – это совсем и не стихи, как принято считать.
Поэзия это такая полевая материя, которая пронизывает мир и даёт совсем другое – не обыденное, не банальное,
не пошлое – понимание.
Если это поэзия, конечно.
Поэзию нужно ждать. Выжидать. И в нужный момент накидывать на реальность её сеть. Из той самой
поэтической материи.
Не у всех хватает терпения и понимания, что по-другому не бывает».
*
483

«Поэтические опилки». Раньше с опилками ассоциировались только некоторые прозаические произведения.
Оказывается, и для иных стихов, точнее определение не сыщешь.
*
Как бы поэтическая лабуда. Имитация – по большей части. Ремесло стихосложения. И весь мир – условность,
продукт для переработки.
*
П.А. Вяземский, Записные книжки.
«Полевой написал в альбоме г-жи Карлгоф стихи под заглавием: "Поэтический анахронизм, или стихи в роде
Василия Львовича Пушкина и Ивана Ивановича Дмитриева, писанные в 19-м веке". И какие же это стихи в роде
Дмитриева! Вот образчик:
Гостиная - альбом,
Паркет и зала с позолотой
Так пахнут скукой и зевотой.
Паркет пахнет зевотой! Что за галиматья! А какое отсутствие вкуса и приличий, литературное
бесстыдство в глумлении подобными стихами над изящными и образцовыми стихами Дмитриева. А есть люди,
которые смотрели, есть такие, которые смотрят и ныне на Полевого как на критика и на литературного
судью. Полевой был просто смышлёный русский человек. Он завёл литературную фабрику на авось, как завёл бы
ситцевую или всякую другую мастерскую. Не очень искусный и совестливый в работе своей, он выказывал товар
лицом людям, не имеющим никакого понятия о достоинстве товара. Опять, как русский человек, надувал он их
немножко, как следует надувать русских потребителей. Почему же и нет? Это в порядке и шло благополучно.
Товар по мастеровому, и покупщик по товару. Так вообще идут две трети всякой торговли».
Что, собственно, не устраивает Петра Андреевича? Вполне себе поэтично и интересно. Почитал бы он стихи из
ХХ века! А то: «Падение нравов!» Нет, не так: «какое отсутствие вкуса и приличий, литературное
бесстыдство»!
Эти стихи в ХХ веке могли быть написаны кем-то бесспорно талантливым. Напоминают, например, Ахматову. Да
и «Паркет и зала с позолотой Так пахнут скукой и зевотой» - вполне образно и оправданно по смыслу.
Средствами поэзии передаётся именно то, что хотел автор. И именно средствами поэзии!
*
Бродский говорит об Одене, что тот обладал «лингвистическим даром». Это несколько неожиданно.
Но и выражение «поэтический дар» – столь же как-то неадекватно сути человека, занятого литературным
творчеством.
«Поэтический дар» – нечто неопределённое, закрытое...
«Лингвистический дар», наоборот, - что-то слишком конкретное, суженное, примитивизированное и даже, может
быть, намеренно вульгаризированное. Для обострения ситуации высказывания.
*
Поэт? Эта его борьба с Лебядкиным в себе...
*
«Поэты смыслов» и «поэты-словесники». Можно ли так их различать?
*
«Поэзию не обманешь.
И поэзия не обманывает.
Стихи – могу, поэзия - нет».
*
- Так же путанно, «темно», «не по простоте», только в рифму, и все они писали.
- Нельзя ничего по-совписовски в лоб!
- Почему? Всякое случается. Здесь не может быть однозначных правил.
- Может быть, но это запутывание затягивает.
- Но это же не нарочно! Значит, что-то по-другому нельзя было сказать. Это такая борьба с реальностью за
обретение смысла и понимания.

Стихи.
*
Идти и рассказывать себе маленькие стихотворные истории. Про Царское Село, про «суетливую нежность», про
«большого карася»...
*
Говорить красиво, многозначительно, непонятно, в рифму, куплетами – это и называется стихами.
*
484

Поэтичные стихи. Поэтические стихи. Или так: «в стихах не хватало поэтичности». Не хватало поэзии. Стихи без
поэзии.
Открытие в области литературоведения: «в стихах обязательно должна быть поэзия».
*
Стихи – это претензия более высокого порядка, чем проза.
*
Приблизительность смысловая. Стихового словоупотребления. Случайность… Даже у лучших.
Или «полуслучайность». Это уже можно воспринимать как похвалу. «Полуслучайность» - это когда будто
случайно и, в то же время, невероятно точно. Чудесным образом.
Какая-то игра, словесно-рифмо-метро-ритмическая. Эквилибристика.
Но только находясь в заданности этих условий игры, можно иногда сотворить что-то невероятное, что
невозможно вне этого игрового пространства.
*
Стихи - будто заговоры. Отношение к ним, отношение к слову - как к чему-то имеющему волшебную силу.
*
Маленькая тёплая жизнь.
Стиховая необходимость для рассказа о ней.
И никакой потребности в ритме, рифме в напористом стихотворном тексте.
Только одно душевысасывающее желание: заново перебрать этот мир. С обновлённым чувством.
*
Для стихов нужна какая-то уверенная правда. Все должно быть эмоционально понятно.
*
Потребность в такой форме выражения. Для передачи ощущений. Сиюминутных.
Будто подстраиваются под подлинные природные ритмы, интонации, под гул времени и пространства.
Реальная вещь! Ведь не зря появилась эта потребность у человечества. И именно как подражание чему-то уже
присутствующему, работающему в этом мире. И будто без этого не передать во всей полноте ощущения от
жизни, от этого мира.
*
Чудо стихов, в которых оказалась поэзия. Чудо поэзии и именно в виде стихов. Ритм, рифмы… Эти стихотворные
средства – как подтверждение истинности, закономерности, ценности содержания текста.
Проза в этом смысле простоватая скромница. Её благородные качества – при их наличии, конечно, - не сразу
угадываются под обыкновенной, без специальных словесных затей внешностью.
*
Довольно смешное и странное занятие: рифмовать. Это ещё ЛН заметил.
Соединение смыслов, заложенных в поэтическом высказывании, с помощью такого постороннего смыслу
средства как рифма. Это сильное средство поэтического внушения.
Проза себе ничего такого не позволяет. Она не облегчает себе смысловые задачи.
*
Когда стихотворческая профессия заслоняет то, для чего было придумано это как бы литературное занятие...
Надо выдавать очередное «ля-ля». Без особой на то потребности и необходимости.
Только иногда и у них прорывается что-то будто оторванное от живой души, от сокровенности внутренней
авторской жизни.
Часто это не очень оптимистично.
И не очень понятно, зачем это не проза.
*
Проскальзывает по лестнице строк намыленный рифмами смысл, проскальзывает и исчезает.
*
Стихи, вернее настоящая поэзия, - это как сны для психоаналитика. Смело можно догадываться.
*
«В стихах хороши их торжественность, почти праздничность, уверенность, впечатывание, знание
окончательного, напружиненность, вытянутость в струнку…»
*
Верлибр. Или как говорят эти халтурщики – «верлибры». От этого слова веет самонадеянной бестолочью одного
знакомого халтуряльщика. Стих, ковыляющий на одной ноге. К верлибру чуть ли не отвращение. И именно из-за
этого типа, оседлавшего этого литературного ослика, и скачущего на нем без стыда и угрызений совести.
Впечатление патоки. Не от жанра, а от психологической подосновы типов, пытающихся своё липкое сладенькое
варево выдать за поэзию.
*
Он то на гитаре учил аккорды, то на балалайке бренчал…
А то захотелось ему вдруг версификаторства. Чего-то стихового.
Будто это особое дыхание. Все сцеплено, ладно, беспрерывно…
И будто бы все спасение в словах, в их потоке, в их смысловой связанности. Потянуть за ниточку слов. А на
другом конце, как рыбка, - что-то осеняющее, заставляющее верить, понимать, соглашаться, смиряться, видеть
мир, не вызывающим недоумение, страх, отчаяние.
*
485

Стиховое качество – возможность углубления в смысловую ткань стихотворения, и при этом, не натыкаясь на
несуразности, неточности, приблизительность...
Стихи бывают как минное поле – того и гляди во что-то вляпаешься.
*
Интересно «переживать» стихи. То за одну строчку зацепишься, то за другую.
В хороших стихах находишь отражение мира – на какую бы тему они ни были написаны.
Будто узнаешь мир, который и сам таким видишь. Но и открываешь его с неожиданной стороны.
*
Стихи, вернее настоящая поэзия, - это как сны для психоаналитика. Смело можно догадываться.
*
Читаешь наизусть чужие стихи. И кажется, что оказываешься на какое-то время в каком-то подобии творческого
процесса. Переживаешь чужое творчество. Вспоминаешь стих, пробираешься по тексту. Выстраиваешь
логические связи по тексту. Замечаешь многое, что проглатывалось некритично при просто чтении. Находишь
слабости, натяжки, непроваренности…
Даже и у самых-самых. Оказывается, это очень живое дело!
*
Стиховая форма для некоторых тем кажется совсем не подходящей. Всё-таки стихи – нечто искусственное,
прихотливое и уже на этом шаге как бы говорящее об условности переживаний, о которых пишут. Это снижает
доверие к тексту, к его идее.
Это можно расширить на всю литературную продукцию. Всё-таки литература – это игра, баловство. Известно же,
что «когда говорят пушки, музы молчат». И когда у человека реальное горе, никакие слова не помогают. Тогда и
музу близко не подпускают. Как родственников - в реанимацию. Пусть посидят в коридорчике, подождут, пока
автора не отпустит до такой степени, что ему на ум придёт писать стишки.
*
Неловкий, хромой, колченогий поэтический смысл. На это, конечно, можно закрыть глаза. При желании.
Что часто и делают.
*
Выковыривает стихи из подсознательных импульсов.
*
Поэтическое слабоумие. Приступами.
*
Вместо Пушкина и Лермонтова:
«Пусть бегут неуклюже
Пешеходы по лужам...»
*
Песенка.
«Что мне снег, что мне зной,
Что мне дождик проливной,
Когда мои друзья со мной!..»
Легкомысленное занятие. Сопрягать смыслы с помощью совпадений окончаний слов!
Так и есть.
Наверное это и смущало в стихах Л.Н.

Поэзия и остроумие.
Упрощение - от поэзии. Это она предлагает свои красивые простые решения. Ничего не нужно ни знать, ни
искать, не нужно мучиться, когда под рукой поэзия…
Или остроумие. Острőта взрывает любой конфликт. От всех авторских сложностей, философии, проклятых
вопросов и т.п. – в несколько удачных сочетаний слов, в несколько строф.
Поэзия и проза.
*
У поэта есть его поэтическое ремесло. Поэзия прячется, иногда теряется в ремесле. У чернорабочих прозы ничего
этого нет. Только сиюминутное, на пустом месте, из ничего.
*
«Романы, полные конфликтов, бытовых разговоров, каких-то “прямолинейных” высказываний, пристёгнутых к
фабульному повествованию иногда просто только для того, чтобы они были... Для полноты картины.
Композиция, образы, характеры, фабульные сложности... Еще много чего.
И поэзия… Где ты никому ничего не должен! Беззаботный как поэт».
486

*
Кажется иногда, что в поэзии меньше глупостей, чем её бывает в чем-то прозаическом.
Во всяком случае, в поэзии глупость не сразу замечаешь. Она может прятаться в неопределённости, в неявности
поэтических смыслов. И как-то поддаёшься поэтической магии, шаманству и прощаешь поэтам логические,
смысловые, фактологические ошибки. Упрятанные в ритмизованное, рифмизованное поэтическое бормотание.
Если в прозе все должно быть логически выстроено, продумано, взвешено, увязано и так далее, то в поэзии все
это необязательно.
И вот в этой смысловой выстроенности, увязанности, понятности, необходимых прозаическому тексту, часто
негде спрятаться со своей глупостью. Здесь сразу видно, если автор «не догоняет».
*
Понимание в подробностях, с логическими выкладками, взаимоувязками и т.п. – это проза. Она без этого не
может существовать. Но есть еще как бы поэтический подход, где все это необязательно, где можно схватить чтото с лету, не утруждаясь деталями, подробностями... Поэты могут себе такое позволить, им это не возбраняется.
*
Поэзия – понимание другого уровня. Поэзия только, конечно.
*
Почему в поэзии все так лаконично? И почему проза так не может?
Поэтическое обобщение, концентрация впечатлений... Все равно непонятно.
Может быть, беллетристика – это как сериальное подобие искусства – для времяпровождения, для долгого
неторопливого рассматривания, созерцания изображений мира в книге.
Никаких обобщений и концентрации. Неторопливое пережёвывание. Жизнь, ну, или выдуманное подобие жизни
почти on-line.
*
Тоска по поэзии, по стихам. Можно меньше ломать голову. Всё может изливаться как-то почти само собой.
Минуя логику, упорядоченность, некую правильность, без которых в прозе было бы глупо.
Где её взять - эту поэзию?
Ни поэзии, ни нежных чувств. Может быть, это как-то связанные в жизни вещи.
*
Бродский. Апология поэзии, а на самом деле - поэтических текстов в стихотворной форме.
И Бродский довольно активно проводит эту защиту. Активно и даже агрессивно.
Оправдывается нападением.
Будто кто-то покушается!
И при этом...
Стиховая лаконичность... Можно, конечно, и так считать...
Но ведь одновременно и очевидная избыточность - хоть чего поэтического, по большому счету, - как формы
выражения - стихового текста!
Туда же и то, как часто не могут наговориться в стихах, стихами!
Ну, и, конечно, смысловая приблизительность, известная необязательность в вопросе достижения точного, а не
приблизительно подходящего по смыслу, словоупотребления. Оправдываемая «поэтичностью» замысла.
Это как в повседневной разговорной жизни: «Но всем же понятно!»
Поэтические вольности. Шалости. Простительные.
Но иногда раздражающие. Портящие впечатление.
Это признаётся ими самими – поэтами:
«Бывают странными пророками
Поэты иногда…
Косноязычными намёками
То накликается,
То отвращается
Грядущая беда.
Самим неведомо, что сказано,
Какой иероглиф...»
(Михаил Кузмин).
*
Из «Автора»:
«В описании дикой природы
Имелась учебная цель,
Будто в школу пошёл
И пишу сочиненье:
Рассказ про ручьи и капель...»
Вспомнился Бродский.
А ведь это какое-то насилие над обыкновением сознания человека, над его бытованием!
Насилие – думать только стихотворно, ритмами, рифмами, метафорами, вывороченными поэтически смыслами...
487

Хотя иногда страсть как хочется!
Наверное у таких как Бродский эта страсть не затухающая.

Почти ничто.
«Дано мне тело...» И в лоб ничего не сказать. Можно по-другому, но все равно никогда – «чётко и ясно», никогда
«в лоб».
Поэзия – умение говорить «не в лоб». Может быть, только и всего. Говорить то же самое, но не открытым
текстом, не напрямую…. «Ничего не сказать «в лоб».
Потому что нет никакого лба. Это почти ничто. Слова только приблизительно обозначают то место, где
находится это ничто. Или нечто. Невидимое. Можно все облепить словами. Будет видна поверхность «этого». Как
в фильме про человека-невидимку.
Возможность и необходимость фабульных вещей. Именно! Чтобы не пытаться даже говорить прямолинейно. На
то она и литература, чтобы ничего и не говорить прямо. Так как это невозможно.
Музейное стекло.
Читателю не нравится, когда авторы отмеривают им реальность. Порционами. Это, порой, мучительно. Хочешь
прорваться сквозь частокол авторских слов к подлинной реальности и не можешь. Реальность - под музейным
стеклом и «руками не трогать».
Прошлое.
*
«Литература возвращает прошлое». Его надо возвращать. И не потому, что оно такое хорошее было, а чтобы
можно было что-то проверить. В нынешнем понимании.
Понимаешь, когда сравниваешь.
Кажется, что сравниваешь. Кажется, что понимаешь.
Тут возникает очередные сомнения. И вопросы.
*
Использование прошлого. Запутывание прошлого. Впутывание прошлого в что-то как бы новое. Использование
прошлого в виде декораций для новой пьесы. В самом деле, не идти же опять в институт, чтобы сидеть на
лекциях. Или на работу в тот город молодости. Ну разве что ненадолго.
Двойственное отношение к прошлому. Как и у всех, наверное. Хочешь его пережить вновь, но не буквально.

Темы.
*
Начало темы. Это всегда испытание. Надо заставить себя сделать первые шаги. Как заставляешь себя входить в
холодную воду. Заставить себя всё бросить на берегу. Одежду, книги, ощущение безопасности обывательского
бытия. Нырнуть, оторваться от твёрдого дна, преодолевать течение, стараться не отчаиваться, доказать себе, что
«ещё можешь».
Ну и показать что-то в плавании. Доплыть хотя бы.
*
«Формальная тема». Все равно, о чём писать. Мир со всех сторон и в любое время одинаков. Если ты хочешь
говорить о мире, а не рассказывать байки, «не вдаваясь».
*
Три книги. Троекнижие одного знакомого автора. Вариации на тему... Пожалуй, все-таки – на несколько тем. На
несколько важных вопросов.
Может быть, в этом нет ничего плохого. В такой поглощённости. Что и как ещё может успеть смертный? Будь он
трижды гений. Только что-то самое-самое. У всех. К этому или приходишь, или проходишь, как Л.Н., отдаляясь
всю жизнь, но это есть. Это маленькое, смертное «за душой».

488

Без Бога.
*
Интересно, что когда они что-то такое серьёзное напишут, то примешивают мистику. Им кажется, что это
«просто продиктованные строчки». Кем-то продиктованные! И тогда уже «Ай да Пушкин!» Или: «Сегодня я –
гений!»
Наверное в этом деле не мешает поддержка свыше. Для большей уверенности в своём труде.
И при этом...
«Диктуют свыше...» Как бы Божественно просто это ни было, как бы гармонично ни казалось... Это все-таки не
имеет отношения к тому - к «высшему». Говорят для красного словца, от нескромности, ещё по каким-то
причинам. Им так кажется.
«…и просто продиктованные строчки ложатся в белоснежную тетрадь».
Кто там – наверху – знает такие слова! И мысли, и чувства! Кому это там интересно! Кто там возьмётся
диктовать!
Но ведь всё равно пишут и пишут о том, что «диктуют», надиктовывают, шепчут…
Такое складывается у них впечатление. Так иногда все пригнано слово к слову, интонация к интонации, образ к
образу, что начинает казаться, что это сделано чудесным, нечеловеческим способом. Про музыку и говорить
нечего. Как? Откуда? Не иначе как из заоблачных небесных сфер. Больше неоткуда.
*
- А вообще, литература никому не нужна. Кого-то она греет, кто-то её использует. У литературы нет Бога. Она
существует в мире сама по себе.
- Может быть, тогда воспользоваться общим Богом? Мы же не язычники какие.
*
«А ведь, в самом деле, некого вспомнить.
Бог покинул русскую литературу.
Такие есть голливудские антиутопии. Показываются бредущие по разрушенному атомной войной городу
одинокие, унылые фигуры. Убогие тени с тупой тоской в глазах.
Это такая склонность к обобщениям».

Диалог.
- Живая литература. Совсем нет ощущения тупика. Как у них. Этого просто нет. Что-то брезжит всё время.
Миражи, глюки? Глупость?
- Живая литература? Но не дерево же, не дуб какой-нибудь, могучий и вечный.
- Да-да, скорее что-то вроде плесени или лишайника, которые способны выжить в местах с неблагоприятной
обстановкой.
Беллетристика и проза.
*
Беллетристика и проза. Условное, конечно, разделение. И не научное, не литературоведческое. Всё ведь может
быть и беллетристикой и прозой одновременно. Но вот же разделяешь одно и другое, совершенно отчётливо
понимая разницу между этими понятиями.
И это не одни только праздные выдумки. Это разделение, можно сказать, в обиходе у тех, кто рассуждает о
литературе. «Ах, это одна только беллетристика!» - говорится в некоторых случаях. И имеется в виду что-то
лёгкое, игровое, прикладное, ширпотребное, развлекательное, не глубокое, поверхностное и т.д. «Чтиво» - одним
словом.
Всё дело наверное в отношении автора к своему занятию, в понимании, зачем он что-то вообще пишет. Это
главное.
*
Бездумная беллетристика. Легкочитаемая. От неё не устаёшь. Она даже бодрит. Книги, которые бодрят, беллетристика. Настоящая литература, требующая подключения всего в человеке, всего человека, требующая
самоуглубления, чтобы находить быстрее нужные знания, ассоциации, воспоминания, опыт и так далее утомляет. Она трудно даётся. Чтение – напряжённая работа.
*
«Паустовский – беллетрист!» Как неприятное открытие. Кем же он должен быть! И Бунин, и Лев Николаевич, и
Фёдор Михайлович...
Ну и вот Паустовский. В него не приходилось заглядывать лет тридцать.
«Повесть о жизни». Из юношеского чтения.
Нечто разреженное, разведённое на бытовых разговорах и описаниях. Это поразило. Открытием.
Беллетристика и проза.
489

О «прозе» начинаешь задумываться под воздействием прозаических текстов поэтов: Цветаева, Пастернак,
Мандельштам... Следом – Катаев, тоже начинавший поэтом.
Потом бесподобное «литературоведение» Шкловского, Бахтина, Лидии Гинзбург...
Но больше – поэты. Продирающиеся к пониманию таким непривычным для них способом и средствами.
Надо ли по-прежнему писать беллетристику? С ее имитацией реальности.
*
Рассуждение о крови, о судьбе, о предопределениях, о совпадения... И другие несерьёзные рассуждения. Ими
пользуются как беллетристическим наполнителем текста.
*
«Пренебрежительное отношение к беллетристике. А ведь это не совсем уж собственный выбор – беллетристика
или нет. Это то, к чему автор готов, на что способен, к чему склонен по своей внутренней природе. Именно!
Различия здесь внутренние. Здесь и отношение к жизни, и образованность, и понимание сути авторского труда...
Короче, беллетрист и тот, кто пишет то, что называют прозой, и оценивают как что-то художественнолитературное, - это птицы разного полёта».
*
Бройлерная технология писании романов. Эротическо-криминальные добавки…
*
Беллетризм. У этого занятия нет сверхзадачи. Беллетризм любой ценой. Чтобы оказаться в работе?
*
Выкраивает чувствительные истории. Беллетристический кутюрье.
*
Фабульное тупое писание... Неразрывно привязанное к писательству. В этом иногда усматриваешь что-то
абсурдное.
Дюма! Беллетристическая жуть!
*
Стивен Кинг в яркой обложке. В руках молодого человека.
Стал бы теперь читать беллетристику? Переводную!
Как оценить – плохо это или хорошо написано? Кого хвалить или ругать – автора или переводчика?
Но главное – беллетристика! У которой несколько другие задачи. Не совсем литературные.
*
Много беллетристического, фабульного вранья - чего-то необязательного, на потребу.
Или даже просто в качестве наполнителя. С совершенно, похоже, не литературными целями. Хотя кто их знает!
Это всё ужасно скучно и противно.
*
Не принимаешь уже беллетристики. Всю эту занимательность – что бы там ни было!
Некий «легкофабульный» писатель...
Старое наблюдение: будто воздуху не хватает.
Это ощущение усиливает то, как издаются книги. Текст с большими интервалами, с огромными полями. Больше
пустоты, чем чего-то смыслового. Разреженность смыслового наполнения.
И это считаешь за какие-то принципиальные вещи!
Осознаешь, насколько то, что пытаешься делаешь, не похоже на такую беллетристическую продукцию.
И при этом не можешь защитить свой выбор, свою позицию при помощи связных, логичных выкладок.
Просто по-другому неинтересно.
После всего написанного в 20 веке!
*
ЛН:
«Мне кажется, со временем вообще перестанут выдумывать художественные произведения. Будет совестно
сочинять про какого-нибудь вымышленного Ивана Ивановича или Марью Петровну».
Такое уже давно просится. Беллетристика, конечно, никуда не денется, но с литературой что-то подобное должно
произойти. Со временем.
*
Рельсы этой жизни. С них не сойти.
Для этого, наверное, люди и выдумали беллетристику. Чтобы забывать на время о рельсах, по которым катится
их жизнь.
Конечно, такое использование печатного слова не решает ни одной проблемы, не отвечает ни на один
жизненный вопрос. Вопросы не обойти. Сквозь них надо продираться. Что все и делают.
Ну, это старая история. Где человек с его проблемами, а где «книжонки-книжулечки»! Так что пусть себе читают!
Пока поезд идёт.
*
Беллетристика – это, в каком-то смысле ключик от этого мира.
Если ты, конечно, не литературовед или кто-то в этом роде, кому положено по его земной профессии разбираться
в этом запутанном деле.
Беллетристу, кажется, проще: написал гениальное произведение - и всё в порядке. Никто ни о чём лишнем не
спросит, написал и написал.
Наверное дверей туда не так много.
490

Но для беллетристики важно было не упустить время.
Беллетристика - это молодость, самоуверенность, слепая вера, энтузиазм, энергия заблуждения…
*
Беллетрист не слышит никого. «Так надо!»
*
Впадают в беллетризм. Пытались что-то понять, о чем-то рассказать… Но впали в беллетризм.
Это издержки профессионализма. Надо строчить. Понял – не понял, а читатель, или, скорее, издатель, ждать не
может.
*
- Поверхностные идут в литературу, а глубокие и основательные - в науку. А он слишком умный для беллетриста.
И ленивый для учёного мужа.
- И что ему делать?
- А зачем? Что-то делать.
*
«Тщета беллетристики. Вместо инструмента духовности какие-то пустячки».
*
Не беллетрист. Не его дело книжки писать. Заполнять библиотечные полки.
Это работа такая! Только и всего. Дело привычки.
*
ТВ. О Фрейде.
Фрейд, его последователь... Они будто знают страшную суть человека. Его звериную натуру. И из этого исходят.
Это для беллетристики непригодно. Ну, разве что в небольших дозах.
Большинство авторов вообще обходятся без «теории человека». Выдумывают его. Созидают. Как боги.
*
Роман. Какие-то необычные отношения с необыкновенными женщинами. Все это из области мечтаний и
воображения. И дальше этого почти ни шагу.
Впрочем, все беллетристы поступают так. Из бестолковости и обыкновенности нашей жизни строят невесть что.
Такое у них занятие.
*
Биологи, генетики, психиатры, физики, астрономы...
Подбираются к тайнам жизни с разных сторон.
И беллетристы – туда же!
Открывать беллетристические тайны!
*
Не глубоко погружаешься в литературу.
Может быть, у неё и нет большой глубины?
Беллетристические лужи!
*
Придуманные страсти, придуманные ужасы... Дополнительные к тем, что уже присутствуют в жизни.
Почему так это не нравится! Восстаёшь против этого. Не можешь принять как литературную данность.
Не принимаешь то, в чём слишком много беллетристического. А эти страсти и эти ужасы – почти непременный
атрибут беллетристики.
*
«Легкомысленная» беллетристическая литература.
Никак не выразить всю незначительность породы авторов, которые тратят на неё свои жизни.
И как незначительны они перед той реальностью, которая нависает над человеческой жизнью!
Эпифиты! Не паразиты, конечно, но «квартиранты», приживалы.
Как то, что они производят, бесполезно и даже вообще «не о том» в применении к той реальности, которая
нависает над человеческой жизнью! И которая ждёт от авторов понимания, объяснения и какого-то, может быть,
напрасного, но самоотверженного порыва к улучшению этой жизни.
*
Беллетристическое любование этим миром.
Беллетристический способ переживания реальности. Будто дверь открылась. Приоткрылась – может быть.
И назавтра не вспомнить, отчего вдруг такая округлённость.
Такие сложные отношения с беллетристикой.
*
Романы, повести… Скуловоротные. Упражнения в древнем, архаическом ремесле. В изготовлении одежды из
шкур или домотканого полотна. Это до невероятности абсурдное занятие. Композиция, образы, художественные
идеи, выкройки, лекала, блестящие пуговицы…
Вся эта школьно-литературоведческая мануфактура. Абсолютно отжившая. Последнее, что принимаешь в этом
виде творчества – Толстой, Шолохов, Томас Манн, ещё несколько имён. Остальное – беллетристика или
детективы, то есть и не литература вовсе.
Даёшь право на существование пожалуй ещё только рассказам. Это то, что не далеко отрывается от души – как и
поэзия – а значит, имеет всегда ценность – ценность души человека. В этом меньше ремесленничества.
491

Впрочем, и в рассказах и в больших формах важно суметь преодолеть литературу, суметь сдвинуть границу
литературы дальше во времени. Островки, оазисы живой литературы. Вдруг, из ничего, из полной безнадёжности
– что-то открывается в авторе.
А так-то - нечего подать этим ежегодным Букерам и пр. Плодят макулатуру.
«Моя жизнь в макулатуре» - вот как это называется. Вынужденно всё это, конечно. Надо же что-то делать, как-то
жить, куда-то брести. Но при этом совершенно необязательно важничать, юбилеить, упиваться своим значением,
своими достижениями… Можно скорбеть, сетовать, стыдливо разводить руками, можно надеяться, можно робко
пытаться…
*
Старые беллетристы любят выдумывать себе старческие же романы.
*
Высокомерные высказывания Бродского в отношении прозы. Какая по сути несправедливость! Меряться
значительностью, сложностью достижения художественного результата!
Стихотворец знает, что ему делать. Писать стихи, то есть сочинять что-то в рифму и в ритме.
Впрочем, беллетрист тоже знает, что ему делать: писать какой-то рассказ. И чтобы было написано по формуле,
озвученной однажды Алексеем Толстым:
«Ясно, просто, художественно, убедительно, умно, во всеоружии культуры и занимательно, занимательно,
чёрт возьми! Ибо скучная книга скучнее скучной жизни».
А если не беллетристически! Не ставя себе непременной целью занимательность! Попробуй поймай эти миражи
прозы!»
*
Невозможность беллетристики. Что-то не срабатывает уже в этом плане. И всегда, если задуматься, не
срабатывало. Никогда и в мыслях не было заниматься беллетристикой. Что-то беллетристическое как бы
случалось, но это в первую очередь были реализации каких-то формальных идей, а не беллетристика рассказывание чего-то занимательного, захватывающего, мелодраматического, потребительского и т.п.
*
Небеллетристическое отношение к писаниям.
Работа в словесно-смысловом поле, разгадывая, вытаскивая полезные для понимания смыслы на поверхность
сознания, находя их в неожиданных местах, воспроизводя всю эту словесно-смысловую вязь на бумаге.
В поисках понимания этого мира.
*
«Наполнить текст беллетристической жизнью».
Такую задачу ставишь.
Пробуешь нащупать нужную пропорцию чего-то беллетристического в прозе.
*
Смешные литературные поделки. «Безыдейный беллетризм».
Не передать словами, до чего это убого!
*
«Вовка со школы придёт…» - фрагмент «полотна». Не вспомнить к чему и о чём.
Все возможные фабульные осколки. Даже фантастические. Тем более фантастические. Приберегаются до поры до
времени.
Авторы, только тем и заняты.
Придумывают какие-то необычные отношения с необыкновенными женщинами…
И всё это из области мечтаний и воображения.
И дальше этого, глубже в реальные жизненные обстоятельства - почти ни шагу.
Впрочем, все беллетристы поступают так.
Из бестолковости и обыкновенности нашей жизни строят невесть что. Такое у них занятие.

Литературная реальность.
*
Отмеренное время нахождения в литературной реальности. Потом становится страшно. Торопишься вон.
*
Выгораживают в рассказе кусок пространства реальности. Вычищенной от всего лишнего по мнению автора.
Только сумасшедшие и полусумасшедшие тянули в свои книги всю непроходимую мерзость реальности. «Всякие
там кафки...»
*
Описание простых повседневных, бытовых событий. Вдруг это - самое элементарное - видишь в виде словесного
описания. Будто это какая-то важная ценность.
Прорисовываешь мелкие детали на полотне жизни.
492

«Он, проходя мимо, слегка задел какого-то гражданина, но справедливо посчитал, что ничего страшного, и не
стал извиняться. Не мушкетеры-чай! Это те были шибко нервные. Чуть что –дуэль».
*
Они безоглядно бросаются в поверенные своей собственной «теорией кубизма» безудержность, отпущенность,
расхристанность… Вооружённые филологическим сверхзнанием.
«Филологическое сверхзнание». Профессиональные знания переносятся на мир. Это само просится. Другого же у
них нет. Это та почва, на которой они стоят. Их хлеб. Рукомесло. Тем более литература! Что-то настолько
обобщённое по отношению к жизни, вмещающее все остальное. Как бы. И сомнений нет! Да и повода для
сомнений практически не возникает.
*
Литература или реальность. Художества или повседневность. «Железо» или писания.
По-разному можно определять эти противоположности, с которыми постоянно сталкиваешься.
В том-то и дело, что, выбрав что-то одно из этого, нельзя противоположное однозначно называть чепухой. И там,
и там чепухи более чем достаточно.
Это понятно тем, кто не выбрал одну только сторону со всей ее чепухой, кто живёт на стыке этих двух сред,
поминутно переходя из одной в другую и обратно.
Есть серьёзная жизнь людей, тяжёлая, грубая, материальна, тягловая, повседневная...
Это не отбросить, от этого не отстраниться. Тут и реальное дело, которое надо делать, тут и просто каждодневная
жизнь, берущая порой за горло...
И все же... «Когда я ночью жду её прихода...»
Так и есть: «Что почести, что юность, что свобода – пред этой гостьей с дудочкой в руке!»
Это совсем не выдумки, не преувеличение. Примерно так даже у самых незначительных авторов.
И никак нельзя сказать, что одно что-то перевешивает, подменяет другое.
И выбирать как-то даже и не приходится. То одно накатит, то другое.
*
Это мгновение перехода от реальности к словесности, момент перевода реальности в слова...
Этот переход кажется таким элементарным, простым... А что такого! Есть реальность, и есть слова. Взял да
сказанул что-то о реальности, которая находится перед глазами.
Если, конечно, сразу находятся нужные слова.
Материальная реальность переходит как бы во что-то нематериальное, в свой словесный эквивалент.
Но не запросто, а обязательно с элементами игры. И с реальностью, и с литературой. Посредством слов.
Выстраивание новой реальности по представлениям автора.
Даже просто словесные иллюстрации к картинам реальности содержат что-то добавочное, идущее от автора. Это
может быть что-то выявляющее эмоциональное отношение автора к изображаемому – страх, радость, уныние,
отвращение... Или какая-то интеллектуальная реакция – ирония, насмешка, издёвка...
Это очевидным образом - литературная добавка к безвкусной самой по себе реальности.
Так же как приготовление сложных кулинарных блюд не происходит без использования специй, соли, других
вспомогательных продуктов, положенных по рецепту.
В этом и состоит игра. Ну, или искусство. Литературной кулинарии.

О конце литературы.
*
Может быть, в самом деле, существует конец литературы. Авторы, как первопроходцы дошли уже до края земли.
Дошли до седого прибоя холодного океана. Можно повернуть назад. И вообразить, что ты продолжаешь
литературу. Чудачество. Всё в нашем воображении. И начала, и концы, и продолжения... Они уже скакнули в
человеческом воображении в самый конец, в самый тупик. Показали эту дыру в пространстве литературы, с
помощью которой можно делать эти скачки. Их холодной смелости, их хладнокровию поражаешься. Им это
ничего не стоило. Это такая порода, такая бестрепетная генерация. В том числе и «генерация П». Романтический
лес старой литературы, первопроходцы в звериных шкурах, туземный фольклор, невиданные красоты... Всё это
отменилось вдруг, стало смешным. Переловили последних редких животных, рассадили их по зоопаркам. Мир
стал понятным и обозримым. Как больничная палата. Всё уже было, всё уже произошло. Можно только
повторить. Уже ничего в этот психиатрический набор не добавится. Не хватит воображения.
*
Нескромные задачи. Конечно, их всегда пытались решать. Но в ХХ в. особенно много и особенно рьяно. Многим
хотелось дойти до конца. До северного и южного полюсов. Полет в стратосферу, погружение в Марианскую
впадину, покорение Эвереста, космос, физика, таблица Менделеева, чёрный квадрат, какомузыка...
Вот и до конца литературы уже тоже дошли. Заглянули в конец книги. «Человек это звучит гордо». Как же
останавливаться на полпути!
Всё оказалось по силам. Перелопатили мир для книги рекордов Гиннеса. Все дела переделали.
*
493

Так вот, постепенно, незаметно и отомрёт литература. Проснёшься однажды, а её нет как не бывало. И дырка в
быту быстро затянется, как затягивается ряской поверхность омута после утопления некого предмета.
*
Движение, прогресс в искусстве… Движение предполагает точку, откуда идут, какие-то промежуточные пункты
и, наконец, пункт назначения. Нельзя идти без конца. ХХ век. Всем показалось, что уже пришли. Особенно
стремительные, в самом деле, пришли. К черным и прочим квадратам, к тишине за инструментом или, наоборот,
листопрокатному шуму. Пришли. Что дальше?
Рахманинов, к примеру… И другие, кто ещё не пришёл.
Попытка существования на фоне этого «прихода». Попытка какого-то ответа на «приход». Нет, они не спорили с
одержимыми. Они жили, стараясь не замечать, не принимать в расчёт. Да и не их дело отвечать.
*
Жизнь идет без литературы. Прекрасно обходится. У жизни ровно спокойное настроение, психическое здоровье
никто не расшатывает всякими ненужными выдумками. Ремесло литератора никого уже не может прокормить.
Оно отмирает наряду с какими-нибудь другими устаревшими профессиями. Или с литераторами происходит
трансформация, а их занятие модернизируется. Они удовлетворяют спрос в занимательном, быстроглотаемом,
как гамбургер, чтиве. Они работают в лит-Макдональдсе. Но если вам нужно что-то этакое из элитной
интеллектуально-литературной кухни, тогда вам в другое место. Есть спрос – есть и предложение. Клиенты
останутся довольными. Быстро, качественно, по высшему разряду. Пятизвездочная литература.
*
Может быть, в это уже больше не войти. Это как социальные иллюзии. Наелись этого. Не поднять человека на
что-то идеологическое. Без веры в возможность таких вещей ничего не будет. В какую-то из иллюзий надо
верить.
Может быть, все поняли, что литература в этом мире ни при чем.
Эта власть слова… Исчезла болезненная психиатрическая зависимость от слова. Слово ничего не значит. Слово
выбросили на улицу. Как барахло надоевшего шарлатана, пропойцы, шута горохового.
*
Литературная традиция – строить вавилонские башни. В восторге от своего умения, упорства, творческих
озарений… Когда-то должны были догадаться, что у этого занятия есть естественный предел. На стотысячном
романе. Поняли и задумались: «А зачем?» Поняли, что до небесного Бога не достроят.
*
Наверное мир продолжит тащить за собой литературу. Как часть культурного наследия.
Мир будет отучаться от литературы и, в то же время, бросать её не будет. На всякий случай. Еще долго
литературу будут «проходить» в школе. Незнамо зачем.
Литдеятельность останется как основа для изготовления кинопродукции, мемуаров, докладов…
Может быть, с литературой всегда таким образом обстояли дела. И только изнутри она казалась какой-то более
значительной и более полезной.
*
«Литература должна куда-то идти. Пока идут люди.
Нельзя куда-то забегать, будто бы вперёд, нельзя отбегать надолго в сторону и оставаться на месте нельзя. Как-то
куда-то следует идти.
Хоть и в обозе.
То ли в наступление, то ли в отступ».
*
«Нет, конечно! Нет – какой-то новой сказочке для взрослых. Никаких выдуманных чудес, нагоняющих туман
недостоверности на эту простую суровую жизнь. Ни к чему это. И скучно. Это уводит от самого интересного в
жизни – от попыток понимания её.
Наверное в этом состоит нескончаемость литературы. Задача понимания никем не снята и вряд ли будет снята.
Открываются только какие-то грани этой жизни. Приоткрываются. На короткий миг. Но желание пережить это
еще раз и по-новому не должно исчезнуть».
*
Конец литературы. Глухая тишина или что-то похожее на кошмарный сон, бред, Кафку…
Может, её уже-таки и нет? Просто об этом еще не догадываются. Или догадываются, но не решаются увериться в
этом окончательно. Жить-то надо будет и после этого.
Жить, болтать, к чему-то относиться серьезней, чем к остальному. Просто серьезно.
*
«Может быть, мы уже оказались в том самом давно предугаданном постлитературном мире? В мире, в котором
литературы уже нет. Тексты какие-то по инерции выпускаются на свет Божий. Кто-то еще по привычке «творит».
Вдохновляется и творит. Есть такой род деятельности. Еще как бы не отменённый, но уже не живущий, а
имитирующий жизнедеятельность. Пишут и пишут! Строчат, можно сказать».
*
«Так мог бы и Чехов ехать в метро утром на службу. Или в поликлинику. Все равно. В наше время, когда
настоящей литературой нельзя прокормиться, и ничто к ней не поощряет, кроме каких-то общекультурных
глупостей, доставшихся нашему времени в наследство из прошлого, может быть, от чеховских времён.
494

Сериалы! Вот знамя нашего времени! Можно порассуждать о том, что для публики это легче усваиваемый
культурный продукт, чем словесность. Для которой нужна обстановка, сосредоточенность, подготовленность... А
тут – диван, пульт, минимум усилий...»
*
Двухтомник «Писатели чеховской поры». Лейкин, Потапенко, Тихонов, Авилова…
А сейчас? Чья пора? Пелевинская? Сорокинская? Виктор-Ерофеевская?
То-то и оно!
«Ихняя, голубчик, ихняя! Ейная!»
Мёртвая литература.
Литературы мёртвая пора.
Или у мёртвых не бывает никаких-таких «пор»?
Просто вечность небытия.
*
«Барт: “Блеск классического ума проявляется тогда, когда дело доходит до отношений между словами, а не до
самих слов: это искусство выражения, а не искусство изобретения”.
“«Блеск классического ума!” Зла не хватает! Меряются прошлыми веками, золотым, серебряным,
классическим...»
Пишет, рассуждает, пишут, рассуждают... О литературе! Как о чем-то живом. Уже в его времена это было
сомнительно, а теперь это кажется совсем уж анахронизмом. Именно читая такое, начинаешь яснее понимать, что
литература кончилась.
Это как с галантным веком. Можно, конечно, надеть напудренный парик, рейтузы, камзол, башмаки с пряжками...
Даже шпагу сбоку можно привесить. И ходить так. Ряженым. Но это все равно будет чем-то отжившим,
маскарадом, реконструкцией, перформансом...
Или аналог того киномира Константина Лопушанского про Землю после ядерной войны. Развалины городов,
бредущие в лохмотьях полубезумные люди... Воображающие, что жизнь продолжается, тогда как у человечества
уже не хватит душевных сил для возрождения. Вот и эти безумные авторы! Что-то бормочущие про стиль, про
словесность, про Нобелевские премии, про романы, про разные виды письма... О дискурсе!
Резвится в этом материале, пересыпают свои тексты именами великих или просто знаковых... Тогда как над всем
этим книжным миром уже нависла тень смертной истомы. И нет средства это преодолеть».
*
Какая там литература! Просто индивидуальная специфическая авторская деятельность. При этом те, кто пытается
встроить себя во внешний литературный поток, тянущийся от классиков и от века, выглядят достаточно жалко и
смешно одновременно.
Литературное мастерство! Как краснодеревщики: «под старину».
*
Отдыхаем от теории литературы. После бурной литературной жизни столетней давности. Теперь просто
пописывают. Без всякой теории.
Может быть, одновременно закончились и литература, и её теория.
*
Они бы не приняли такую «критику» в свой адрес. Для них в их деле все более-менее.
Хоть кто! Прилепин, Шаргунов... Или либерасты...
«Литераторы!» - вот правильное название.
Но что бы они сказали по существу?
То, что во все времена уже не однажды хоронили литературу? Что смерть её уже не раз объявляли?
Или то, что им некогда заниматься абстракциями? Что им писать надо? Работать!
У них на литературной кухне не прекращаются процессы. Литературно-кулинарные. Литераторские.
И это нормально. По-другому они не могут. По-другому не бывает.
И время покажет, кто чего стоит, какой повар вкуснее готовит.
*
Ночь. Выключен свет. Автор силится заснуть после творческого запоя.
Явление гуманоида. Какой-нибудь бред о спасении цивилизации, о помощи братьям по разуму и т.п. Выполняют
все условия. Решаются все проблемы (в том числе и личные). Исчерпываются сомнения, разрешаются
конфликты, исчезают мрачные мысли, драматизм жизни, неизвестность будущего и т.п.
А с ними вместе исчезает потребность авторства.
Вот такое счастье-несчастье.
*
Может быть, у Чехова было именно то, что ждёшь от современной литературы...
Все-таки ждёшь! Можно же и её попробовать оживить. Казалось бы, ничего не мешает!
Ждёшь, что начнут говорить о реальных проблемах этого мира. И так же страстно, с тем же надрывом, как
бывало, в рассказах и пьесах Чехова.
Но нет, все же жизнь изменилась безвозвратно. Теперь о том же говорится нон-фикшн. А эти традиционные
формы добывания понимания... Сомнительно, чтобы они были востребованы в той же полноте и нужности как в
чеховские времена.
*
495

- Литература почти ничего не значит в современной жизни. В реальности ей осталось настолько малое место!
Попросту смешное занятие.
- Шутовское. Скоморошье. Юродивое.
- Если бы! Юродивые, шуты... К тому, что они говорили, хоть как-то проявляли интерес. Если доверять, конечно,
драматическим произведениям Шекспира и Пушкина. Современные же авторы вообще никто и звать никак.
- Так ведь всё уже было сказано до них! Гигантами прошлого. Может быть, больше и сказать человечеству
нечего. Нового.
- И тебе не страшно?
- Страшно? А, пожалуй, и страшно! Но что же делать! Надо привыкать. Осиротели мы без литературы.
- Смеёшься!
- Нет, правда...
*
«Может быть, литература не языковая, не словесная проблема. Если она в живом состоянии, а не в
зомбированном.
Умирает не литература, прекращаются попытки что-то понять, что-то объяснить себе и другим. Прекращаются
попытки выхода за пределы литературного мира в реальность. То ли видят бесполезность этого, то ли это в самом
деле бесполезно. Тогда уже и вся словесность бессмысленна».
*
Может быть, литературы и нет. Нет ничего единого и живого. Нагромождение чего-то ужасного, ненужного,
лишнего, не несомненного, случайного, только по формальным признакам годящегося в словесность…
Больше всего, конечно, хочешь, чтобы этот дурной сон мёртвой литературы прошёл. Доказать её нужность, её
насущность, её особую незаменимую роль в жизни. Это та единственная живая летопись, которая может остаться
от времени, те «свидетельства», о которых говорил ФМ.
Книга, где хотя бы формально всё это можно было бы проговорить. Закончить эпоху цинизма.
*
«Человечество всё же дошло, доехало, дошло, дожило до чего-то конечного в искусствах.
Всё оказалось ближе, чем могло предполагаться. Совсем близко.
*
«Смерть романа, рассказа, повести <…> Все выдуманное, все “сочинённое” — люди, характеры <…> все
отвергается» (В. Шаламов ); «Романы бесполезно читать, потому что этот вид условности перестал
работать» (Л. Гинзбург ). А. Ремизов жаловался: «Не могу я больше начать роман: “Иван Иванович сидел за
столом”» (Автор: М. Свердлов).
А может быть, это ещё всеобщие возрастные трудности. Авторско-возрастные. С какого-то закономерного
предела движения авторского самоощущения. Рано или поздно игры в литературу перестают устраивать.
*
А ведь вслед за литературой, музыкой и театр с кинематографом подтягиваются. Впадают в ничтожество. Общий
на все изящные искусства упадок! Один на всех.
Конец привычной цивилизации. С её музыкой, литературой, кино... Как-то всё синхронно получается. Такое
ощущение.
*
«Литература никому не нужна. Всё уже было сказано. И всё бесполезно. Не работают слова.
Человечество живёт чем-то другим.
От литературы, конечно, что-то осталось в обиходе. То, что у Л.Н. в описании высшего света называлось “mots”.
“Билибин любил разговор так же, как он любил работу, только тогда, когда разговор мог быть изящноостроумен. В обществе он постоянно выжидал случая сказать что-нибудь замечательное и вступал в разговор
не иначе, как при этих условиях. Разговор Билибина постоянно пересыпался оригинально-остроумными,
законченными фразами, имеющими общий интерес.
Эти фразы изготовлялись во внутренней лаборатории Билибина, как будто нарочно, портативного
свойства, для того, чтобы ничтожные светские люди удобно могли запоминать их и переносить из
гостиных в гостиные. И действительно, les mots de Bilibine se colportaient dans les salons de Vienne, и часто
имели влияние на так называемые важные дела”.
Вместо чего-то цельного, осмысляющего реальность как таковую, дающего какие-то ориентиры для жизненной
практики – просто отдельные остроты, упаковки, прокладки... Утилитарное отношение к литературе. Цитаты из
классиков, словечки, mots... Это и всё для чего сгодились века писательского труда. Никому они в целом уже не
нужны. Человечество как-то переросло это баловство».
*
ТВ. Сюжет о самиздате.
Фэнтэзи, фантастика, детективы, женские романы... Жанровая, как бы, литература.
Некоторые прямо так и говорили, что это развлечение, что они, конечно, уважают классику, но к Толстому
относятся сдержано. Вот такие нынешние писатели! Реклама, поглавное издание чтива, денежные переводы
поклонников... Зарабатывают, строчат... И никого ничего не смущает.
Так что всяким маргинальным авторам из Пр.ру, которые всю эту технологию не признают и ориентируются на
русскую классику, ловить нечего.
*
496

«Эссе доцента Литературного института имени А.М. Горького Сергея Арутюнова – о современной отечественной
поэзии». (ЛГ, 09.03.21).
Про то, что нет поэзии.
Ему в комментариях кто-то возражает. Вспомнили Юнну Мориц. Но в целом, похоже, так и есть.
И это не излишняя придирчивость к творцам. Это констатация прискорбного факта.
Что-то важное, главное ушло из этого дела. Ушло то, что давало жизнь этому занятию. Поэзия, литература не
поднимает уже ни авторов, ни читателей.
С причинами и последствиями этого нужно, конечно, разбираться. Понимания полного ни у кого нет.
С.А. подтвердил то, что и так было очевидно. И что теперь с этой очевидностью делать? При том, что понимание
положения, в каком находится литература, почти ничего не меняет в работе. Она несколько тормозится, но не
останавливается. И не может остановиться. Это внутренняя работа. Она уйдёт только вместе с сознанием».
Но что же всё-таки делать? Куда идти?
Странно только то, что С.Арутюнов - доцент Литинститута!
*
«Литература умерла. То, что мучительно пытаются ещё протащить культуртрегеры (Kulturträger букв. —
носитель культуры), может быть, из лучших побуждений, - это уже совсем не то, что было совсем недавно –
каких-то, может быть, 35-40 лет назад.
Бродский, Катаев, Тарковский – последние из могикан.
Сейчас – просто авторы. Что-то пишут, говорят на творческих вечерах, вспоминают байки...
И, может быть, нынешние авторы не менее талантливы, чем Томас Манн, к примеру, или кто-то ещё, но время
литературы прошло. Эта забава человечества прискучила всем, ничего нового не может уже принести. Что бы там
ни говорили! Литература, музыка... Finita la commedia.
И ничего нельзя сделать. Очарование прошло».
*
Времена настали. Теперь как никогда очевидно, какие это всё пустяки и баловство – эти словописания. Это и
раньше казалось, и во все времена, а тут и яснее ясного.
Вот и у Г. Иванова об этом. «Петербургские зимы».
Ну, он-то был, конечно, известной мрачности автор.
«Я не читал ваших стихов. Но, какие бы они ни были, — лучше бросьте. Ни ваши, ни мои, ничьи на свете — они
никому не нужны. Писание стихов — глупое баловство и потеря времени…»
«Искусство — одна из форм лжи. Тем только оно и прекрасно. Правдивое искусство — либо пустая
обывательщина, либо кошмар. Кошмаров же людям не надо. Кошмаров им и так довольно».
Подробнее на livelib.ru: https://www.livelib.ru/quote/42695776-peterburgskie-zimy-georgij-ivanov
Но в конце 20 и в начале 21 веков – после мировых войн, после атомных бомбардировок и концлагерей, когда
воцарились вообще циничные и лицемерные порядки на планете – от литературы уже ничего не осталось живого.
В этом уже никто не сомневается, кроме беллетристов.
*
В.О. Ключевский.
«В каждом из нас есть более или менее напряженная потребность духовного творчества, выражающаяся в
наклонности обобщать наблюдаемые явления. Человеческий дух тяготится хаотическим разнообразием
воспринимаемых им впечатлений, скучает непрерывно льющимся их потоком; они кажутся нам навязчивыми
случайностями, и нам хочется уложить их в какое-либо русло, нами самими очерченное, дать им направление,
нами указанное. Этого мы достигаем посредством обобщения конкретных явлений. Обобщение бывает двоякое.
Кто эти мелочные, разбитые или разорванные явления объединяет отвлеченной мыслью, сводя их в цельное
миросозерцание, про того мы говорим, что он философствует. У кого житейские впечатления охватываются
воображением или чувством, складываясь в стройное здание образов или в цельное жизненное настроение, того
мы называем поэтом.
Неожиданно натыкаешься в труде историка на рассуждения о сущности искусства. В.О. бесхитростно объясняет,
зачем искусство необходимо человеку. Куда как просто: для «обобщения наблюдений». Для сгущения
наблюдений до понимания.
И тут задаёшься вопросом: разве когда-нибудь исчезнет потребность в понимании, в «обобщении наблюдений»,
чтобы упорядочивать хаотическое разнообразие впечатлений, чтобы «уложить их в какое-либо русло, нами
самими очерченное, дать им направление, нами указанное»?
Значит, искусство, литература – это внутренне присущая, неотменяемая потребность человеческого сознания.

497

И может быть, пора покончить или, по крайней мере, не придавать такого большого значения высокомерному
противостоянию амбиций авторствующих субъектов в выяснении вопроса, кто из них больший новатор в деле
продвижения искусства к каким-то невиданным до селе образцам творческой выразительности.
В конце концов, в любом искусстве всегда ценились и будут цениться не какие-то формальные вещи, а
способность автора добираться в своих работах до ещё небывалых, неизведанных вершин человеческого духа.
Литературе не хватает подлинных откровений. Человечество духовно постарело, сделалось неподъёмным,
«опытным», утратило веру в чудесность устройства этого мира...
Может быть, настали времена, когда вообще такие вещи навсегда отменены и ждать их нет смысла?
Ждут не нового Толстого или Чехова, ждут того, кто поймёт что-то сущностное в этом изменившемся, новом
мире. Поймёт и убедит людей в том, что его понимание приближено к чему-то истинному.
Когда такой автор появится, это все сразу почувствуют. Тем удивительней это будет, что все уже как бы
перестали надеяться на это и ждать. А некоторые поторопились отменить литературу, музыку и прочие
искусства.

О «напрасности» литературы
Что-то на стихи потянуло.
Бывает.
Борис Корнилов:
«В Нижнем Новгороде с откоса
чайки падают на пески,
все девчонки гуляют без спроса
и совсем пропадают с тоски.
Пахнет липой, сиренью и мятой,
небывалый слепит колорит,
парни ходят —
картуз помятый,
папироска во рту горит.
Вот повеяло песней далекой,
ненадолго почудилось всем,
что увидят глаза с поволокой,
позабытые всеми совсем.
Эти вовсе без края просторы,
где горит палисадник любой,
Нижний Новгород,
Дятловы горы,
Ночью сумрак чуть-чуть голубой.
Влажным ветром пахнуло немного,
легким дымом,
травою сырой,
снова Волга идет как дорога,
вся покачиваясь под горой.
Снова тронутый радостью долгой,
я пою, что спокойствие — прах,
что высокие звезды над Волгой
тоже гаснут на первых порах.
Что напрасно, забытая рано,
хороша, молода, весела,
как в несбыточной песне Татьяна
в Нижнем Новгороде жила.
Вот опять на песках, на паромах
ночь огромная залегла,
дует запахом чахлых черемух,
налетающим из-за угла,
тянет дождиком,
рваною тучей
498

обволакивает зарю,—
я с тобою на всякий случай
ровным голосом говорю.
Наши разные разговоры,
наши песенки вперебой.
Нижний Новгород,
Дятловы горы,
Ночью сумрак чуть-чуть голубой».
На эти стихи есть романс Свиридова. Его пела Елена Образцова.
В романсе, правда, не весь текст стихотворения. Не все подробности, собранные, схваченные, необходимые
Борису Корнилову. Только самое лирическое.
Наговориться наверное не мог.
Волга, Нижний... А хоть бы и не Нижний! Но Волга! Вечера, ночи, запахи, звуки… Уже полузабытые.
Это те самые, упрятанные в молодость ощущения, которые можно оживить только таким вот стихотворноромансовым способом.
И даже вдруг покажется, что ничего из этого не кончилось. И не кончалось. И возобновляется беспрерывно. Как
только появляются такие мальчики как Борис Корнилов. С такими мыслями, с таким чувством жизни...
А теперь немного к вопросу о «напрасности» литературы, к мыслям такого рода, которые иногда одолевают.
Литературу, конечно, трудно защищать. Особенно в нынешние времена.
А тут будто все такие вопросы, все такие унылые мыли моментально отпадают. Делаются странными.
Отбыли своё на земле Корнилов, Свиридов, Образцова...
И думаешь от том, что вот уж кому показалась бы дикой мысль о напрасности литературы.
Или той же музыки.
Совет.
«Роман, говоришь, писать? Предприимчивость, говоришь, литературная? Вот как? Романное чтиво? Высокий
облагораживающий беллетризм? Да, конечно, вас не напугать. Вас ещё рано пугать. Непуганых».
Пустота.
Им нужна деятельность, какая-то общественная вовлеченность. Они не надеются на то, что их авторские труды
гарантируют им их общественную ценность на все времена. Они подстраховываются. Они боятся бесполезности,
ненужности. Они боятся пустоты вокруг. Им надо громокипеть. Они не могут жить тихо и незаметно, как
простые смертные. И не смеют оставаться один на один с собой. И с необходимостью переносить пустоту и
одиночество творения. Они, конечно, делают своё дело, но вот так – наскоками. Выбегут на некоторое время и
опять спрячутся, пока их не пожрала пустота.
Сны по заказу.
Потребность в этом несуществующем мире. Как сны по заказу. Не обычная бестолочь обычных снов, а этот,
волевой, в который погружаешься в полном сознании, не отрываясь от себя самого, осознаваемого, а не
беспомощно барахтающегося в волнах подсознания. Контролируемый, рукотворный, key-бортный мир.
Иллюзия.
Такое иллюзорное ощущение: чем больше растёт «Текст», чем больше над ним работаешь, чем больше и чаще
погружаешься в его стихию, тем ближе должна быть разгадка «гармоничного» письма. Гармония кажется чем-то
нарабатываемым, воспитуемым, обретаемым. Ещё, ещё с сотню, две, три килобайт и что-то произойдёт со всем
этим массивом текстов. Он мгновенно вдруг весь поменяется, как это бывает с некоторыми веществами.
С киселём? С обойным клеем? С яичницей?
Истории.
Мир без каких-то мистических вещей. Без фантастических выдумок, без жанровых условностей… Без чего ещё?
Без накручивания фабульных усложнённостей, чтобы как бы потрясти условного читателя. О, эти истории,
неинтересные ни им самим, ни Г.Б.!
Не заставить.
Нельзя заставить себя продуктивно авторски мыслить. Как нельзя заставить себя спать. Как бы ты ни желал
оказаться сию минуту в нужном тебе состоянии - то и другое получается как-то само по себе. Всегда граница
между явью и сном, между бытовым и авторским сознанием проходится незаметно для тебя. Состояние сна и
состояние «авторского понимания, уверенности в своих возможностях…» даются тебе чудесным образом. Ни с
499

того ни с сего. Нет никогда уверенности, что вот сейчас ты заснёшь или вот сейчас ты найдёшь в себе те самые
мысли, а к ним ещё и те самые слова, которые можно будет потом оценить как нечто относящееся к литературе.
Где она?
Литература ещё дальше. Она… Даже не скажешь, где она? Она является. За хорошее поведение маленьким детям.
А разъярённые взрослые весь дом перероют, но ничего не найдут. «Надувательство!» – возмутятся они, хлопнув
дверью.
Эфемерное дело.
Минуты, времена, когда вся эта литература вдруг бледнеет как привидение при свете дня, становится маленькой
и прозрачной, не принимаемой в расчёт и потом совсем пропадает. Такое вот эфемерное дело. Сон.
О литературоведении.
*
Литературоведческие ищейки проникают во все щели. Поймают - и в участок. Допросят с пристрастием,
классифицируют, снимут отпечатки пальцев. Потом либо отпустят как не представляющего опасности, либо
продолжат работу с пациентом.
Тотальное литературоведение. Занаученная литература. Всеобщая литературоведческая продвинутость.
*
Следствие по делу…
Литературоведение похоже на следствие по делу… Есть свидетельские показания, есть документы, признания и
т.д. А автор выкручивается, путает следы, признается, а потом все отрицает, отмалчивается…
А потом его судят. Прокурор-критик изничтожает, адвокат – последователь-поклонник превозносит, замазывает
грехи, смягчает противоречия. А сам подсудимый иногда буйно весел, наблюдает всю эту вокруг него
пушкиниану и смеётся, подзадоривая и врагов, и друзей, веселит публику, издевается над постными судьямиакадемиками из академий.
*
Мотивы из Лотмана. Двойник, зеркало, окно, отражение – то, «что создаёт поле широких возможностей для
художественного моделирования».
Литература ХХ в. научилась находить выходы из тупиков исчерпанности старых прямолинейных форм.
Вводится игра. Продвинутая теория и литературная практика движутся навстречу друг другу. Взаимопитаясь.
Впрочем, может быть, в понимании и этого есть новый литературно-теоретический тупик. Уже и это поняли, и
это освоили.
*
Они не выходят за рамки литературоведения. Живут в кругу не просто литературных, а именно
литературоведческих тем, событий, случаев. Жизнь в литературе. Не выходя в жизнь. Почти натуральное
хозяйство. По большому счету их ничто другое не интересует.
*
Это похоже на то, как если научный профессор отправится школу и начнёт там поражать всех своими
познаниями и умениями. По прочтении классиков.
Литература – это своего рода детство. А если в литературу приходят из литературоведения или из других
университетских наук? Во всеоружии. Вот так, например: «…ничком опрокинулась лестница наверх», «за окном
сумерки сочиняли вечер», «в город входил вечер. Вечер без заката. Закат не любил родиться в дождь». (Из
сборника «Русский разъезд»).
Сочинение метафор. Они знают, как сделана литература. «Как сделана «Шинель». Есть такая работа В.
Шкловского.
«Сделанность», прикинутость… Как ещё обозвать? Пообидней. Интеллигентские духовные рукоделия? Ну, Бог с
ними.
*
Хочется ругнуться по поводу свежепрочитанных «Прогулок с Пушкиным» А. Синявского. Литературоведение.
Чистое умозрение. Строят теории, пытаются разгадать авторов.
Отсюда такие высказывания:
«Это совпало с переизданием в 1963 году «Проблем поэтики Достоевского», в 1965-м — изданием «Творчества
Франсуа Рабле», раз и навсегда перевернувшими наше представление об устройстве литературной вселенной».
(Из предисловия Натальи Ивановой к публикации переписки М.М. Бахтина с В.Н. Турбиным (1962—1966).
Но не о ней и не о этой переписке речь. Другое. Обратил внимание на фразу о литературной вселенной.
Литература для них – вселенная. Вторая вселенная, другое измерение. Они в нём живут. Жители этого другого
измерения, конечно, знают друг друга. Народу здесь не так уж много. А реального мира они опасаются.
Авторы, беллетристы живут немного ближе к реальности. Далеки от неё, но все-таки ближе, чем литературоведы
и критики.
Эти последние – учёные мужи. «Масса солнца составляет три октиллиона тон. Два октиллиона свечей...
Учёный – это пустынник в большом городе» и так далее.
500

Неудивительно, что в их головах порой рождаются такие чудовищные конструкции, как у А. Синявского, более
чем своеобразно интерпретировавшего творчество и личность Пушкина.
Но они все собой очень довольны, кучкуются по сходству теорий, борются с враждебными им идеями...
И всё это не выходит за стены их академических и не очень учреждений.
Но слава Богу, Пушкин остаётся Пушкиным, его читают, заучивают наизусть, восхищаются им, из поколения в
поколение размышляют над строками его стихов... И, удивительное дело, ничего с высокой оценкой и творчества,
и личности Пушкина не делается, несмотря на появление в печати интепретационных мерзостей некоторых
литературознавцев, вроде А Синявского.
А может быть, зря наехал на них всех из-за одного такого – несчастного - случая!
Сложное отношение. Ко всем жителям «литературной вселенной».
С одной стороны, может быть, это повод очередной раз пожалеть о том, что не хватило вовремя
заинтересованности и решимости войти в этот мир.
А с другой стороны, не представить, как можно жить только такими отвлечёнными, словесническими,
литературо-исследовательскими вещами.
Притяжение и отталкивание.
Этот литературоведческий мир... Бахтин, Тынянов, Шкловский, Гинзбург... К нему даже больше уважения, чем к
беллетристам. У литературоведов ищешь концентрированные ответы на многие вопросы, с которыми имеешь
дело в писаниях. Но не принимаешь, конечно, буквально. Живёшь своей головой. И по-другому не можешь. Это,
в общем-то, чужое, «подглянутое». А брать чужое, нельзя. И, к тому же, можно попасть в неловкую ситуацию.
Ведь не всё знаешь об этом мире. Только заглядываешь иногда.
Но тут уж – в случае с «Прогулками...» А. Синявского - нет сил терпеть! Диву даёшься! Зачем? Почему? Что за
гнусная книжка! Он не находит в Пушкине вообще ничего достойного! Это какой-то анти-Пушкин! Как имеются
анти-Ахматовские и анти-Маяковские книжки других как бы литературоведов.
Что ими движет? Этими мастерами извращений!
Вот и А. Синявский ни одного живого места не оставляет.
Тут надо было назвать не «Прогулки с Пушкиным», а «Гадости о Пушкине»!
Прогуливаться, мирно беседуя, что-то обсуждая, можно с приятелем, с человеком, к которому чувствуешь хоть
какую-то симпатию. Тут же что-то насквозь враждебное, перевирающее на каждом шагу, ругательное, не
приемлющее товарища по прогулкам ни в чём.
Напоролся! Без этой книжки можно было прекрасно в этой жизни обойтись! Сколько достойных авторов! Нет же
– вляпался!
*
«Шкловский, Тынянов, Эйхенбаум, Бахтин...
Все эти литературоведы, всё это литературоведение...
Всё это, находящее применение только в узком кругу избранных литературоинтересующихся граждан. И не
имеющее продолжения в живую жизнь.
Конечно, серьёзные люди не будут посвящать этому жизнь!
Даже не знаешь, как точнее назвать это занятие!
Баловство, игра, пустяки...
Да и сама словесность, литература...
Но ведь занимаются! Этим, давно ставшим смешным, делом! Строят писательские карьеры, выступают на
творческих вечерах, участвуют в конкурсах, получают премии, ездят в творческие командировки...»

Школьное литературоведение.
*
Ф.М., Н.В… Навязывание публике своих героев, своего мира… Будто нет и другого мира… Навязывает
школьное литературоведение. Принуждение к высокой литературе... А зачем этой, в шубке, придерживающей
воротник, чтобы уберечь тонкую изящную шейку, все эти «ужасти» про Башмачкина, про Свидригайлова или про
Карамазовых, даже про Безухова? Да ни за что это им не нужно. И не уверит их никто, что они должны как-то
поменяться, чтобы быть «на уровне» этих Ф.М.-героев, или каких ещё героев.
Зачем это им, благополучным, оптимистичным, правильным, гармоничным, красивым, живущим в ладу со своей
совестью, не подверженным Ф.М.-страстям?
*
Литературоведческая разборка. На части. Как агрегат. Открутят образ, промоют в керосине, оботрут ветошью и
отложат в сторону. Потом ещё что-то отвертят. Отсоединяемое. По винтику. Ползают под брюхом, все в тавоте,
пытаются то там, то тут что-то отодрать…. «Многоуважаемый шкаф…» Любят Гаева и его шкаф. Любят этот
шкаф интерпретировать. Делают это без конца. А в школе этим занимаются, используя «Сад» как муляж. У
биологички есть муляж человека, а тут литературный муляж. Учебное пособие. Чтобы милым деточкам было
понятно, как это делается. Раз и всё. Не больно. На муляже. Уж проехались по «садику» вдоль и поперёк. Ничего
недосказанного. Бедный Апчехов! Работа у них такая. Откручивать, что плохо висит. Или торчит.
501

*
«Перекопанные» классики. Живого места не осталось. И не запретишь ведь! Ни школьное, ни профессиональное
литературоведение.
Это как если труп завещать науке. Но эти несчастные авторы разве завещали?
*
Будто удивляются, что «образ Онегина» или образ Печорина» не пригождается в реальной жизни. «Вот какие
учителя обманщики!»
*
И Грин, и Паустовский стойко стали проходить по разряду детской литературы.
Впрочем, и вся классика тяготеет к детству. Наверное потому, что в школе «проходят».
*
Может быть, это только видимость. Как школьные познания из литературы. На пятёрку… Преждевременное, со
школьных выпускных экзаменов закрытие проблемы. Того, этого… Чехова, Толстого… От самоуверенности, от
жизни в бытовом потоке… И не успевают за жизнь дорасти до этих надоевших авторов. Пройденных, «сдатых».
Не успевают стать вровень с ними, вжиться в них, ощутить их живое присутствие во времени.
*
Школьные представления о героях «Войны и мира». Князь Андрей Болконский, граф Пьер Безухов, графиня
Наташа Ростова...
В нашем окончательно разночинном мире!
Ничего не меняется. «Чудак Евгений…»
Это так на самом деле. Не видишь разницы.
Во всяком случае, школьным представлениям это совсем не мешает. Безболезненный перенос. Никакой
аристократической специфики. На то она и советская школа. Адаптировала классику. Сделала её родной.
*
Школьная классика. Хоть Пушкин, хоть Достоевский, хоть «Война и мир», хоть пьесы Чехова...
Совершенно невозможные для понимания школьников вещи.
Всю классику сделали чем-то детским.
Хотя и многим совсем взрослым это не по уму.

Написанное.
*
О нём думаешь, как о «втором» прошлом. О нём вспоминаешь так же подробно, как о реальном прошлом. То чего
у них нет. В этом их не утешить.
*
Вот что-то написал. Будто чиркнул спичкой в темноте. Что-то угадал в самом себе, в своей или чужой жизни….
Будто. И больше не чиркаешь. Не то пожар сделаешь. Нечего тут освещать. Пожаром. Сиди и не чиркай.

Реализм.
*
Прокофьев. «Ромео и Джульетта». Надо знать, верить, что этот мир существует, чтобы так о нем писать». Может
быть, это ответ. Мир авторской фантазии должен где-то существовать – пусть только в воображении автора. Это
должен быть именно мир, а не холодные пустые абстракции, как у математиков. Они и сами об этом говорят.
Говорят о том, что то, чем они заняты, не поддаётся воображению. Как ни напрягайся. И соответственно на
подобных абстракциях нельзя строить литературу.
*
Реализм. Имитация реальности. Вернее, только определённого ощущения реальности. Суетной, бестолковой,
каждодневной, видимой реальности.
*
Заврались. И не одни только фантасты, а и простой брат-«бытовик». Врут напропалую. Искажают своими
завиральными фантазиями лицо жизни. Не докопаться до того, что есть на самом деле. Просто так не докопаться,
а они ещё и наврут с три короба. Ну, каким словом это назвать?!
*
С появлением ТВ-сериалов, с их книжной и даже более изощрённой обстоятельностью и степенью подробности
изображения, появились сомнения в необходимости больших, толстых, картинных, подробных, традиционных,
как бы «реалистических» романов.
502

Так в 19 в. живопись не стала соревноваться с фотографией в создании максимальной иллюзии при изображении
реальности.
За литературой должно остаться только то, что принадлежит только ей, что за неё никто больше не сделает.
Остаётся сформулировать – что это такое!

Кружева.
Чудесно выпиленные истории. Как полочки из-под лобзика для ванной комнаты. Самый мелкий масштаб.
Отслеживание самых лобзиковых поворотов. Почти кружева. Одни только кружева. Отсюда недалеко и до
кружевной пены.
Предисловия.
Фабульная белиберда вроде предисловия в роману В.Н. Рукопись найденная под кроватью, на помойке, в поезде,
подброшенная в редакцию, забытая в овощном магазине...
Нетерпение.
Пусто. Хочется сиюминутной наполненности, в то время как «ещё не требует поэта к священной жертве
Аполлон».
Совписовское…
*
Началось с попыток объяснить разных конкретных авторов. Но если писать такое «чисто конкретно», то можно
подумать, что это придирки. К бедным старательным авторам. А ведь всё это настолько распространённо! Одна
совписовская школа.
*
Совписовское «прозрачное» письмо. Опасно что-то скрывать за словами. Чувства и мыслей героев и автора
простые и ясные. А если они сложные, то автор так просто и ясно пишет: «его обуревали сложные,
непередаваемые словами чувства», «мысли его путались». Он не мог чувствовать и думать что-нибудь
экстравагантное, неслыханное и не узнаваемое и не квалифицируемое в первое же мгновение по прочтении.
*
«Проповедничество». Как бы. Доказательство здоровой, нормальной версии человека. На грани банальности.
Стирание пыли с общепринятых, неизменных истин. В этом столько совписовского!
*
Впечатление сытого середнячка, добротного, но банального. Оказывается, надо и этого опасаться. Опасаться
неглубины, поверхностности, банальности, общих мест, стилистической несамостоятельности, случайности.
Подцепленность, как в случае с дурной, достаточно распространённой болезнью, манеры письма, её
искусственность, холодность, «прикинутость». Боязнь сболтнуть «лишнее». Это и есть совписовское.
*
Воспоминания из сытости и довольства о трудных временах.
*
«Совписовское», отличительное: присутствие пафоса - надо, не надо. Такое было понимание роли литературы и
искусства.
*
У Ардова. Интересно читать о писательских отношениях, пока они не сделались совписовскими разборками.
Советская действительность изменила характер отношений «творческой интеллигенции».
Когда все загнано в какие-то регламенты, нет экономической самостоятельности и независимости, когда одна
кормушка...
Это все меняет в писательских делах. Никакой романтики!
Слаб человек, мягка человеческая глина.
А поэты тоже люди.
*
Выверенная, не позволяющая себе «растекаться», «впадать»… литература советских времён. Напряжение.
Дурного свойства. Шаг в сторону…

503

Живая жизнь.
Отвратительно пахнуло живой жизнью. В искусстве это отвратительно. В искусстве это нестерпимо. Есть же
какие-то законы литературно-поварского искусства. Ну, не едят такое с нормальной психикой, в нормальном
состоянии. Что с этим можно поделать!
«Легкие платья из ситца…»
- Надо писать романы, рассказы...
- Вы думаете, всё это будет читаться?
- Я думаю – всё это следует писать.
Ярмарка невест.
*
Дилетантов отпугивает ремесло, рукомесло... Для них существует только экстаз, вдохновение, полет, упоение…
И никуда – без предельной искренности, вывороченности духовного нутра…
А литература и вообще искусство – это ещё и в какой-то степени притворство, поза, нахальство, самолюбование и
другие мелкие страсти и привычки… Продажа. Рынок. Ярмарка. Пусть даже и невест. Место встречи с
потребителем...
*
«Книга как некое произведение искусства, как фокус... Как ловкость слов. Неинтересно! Неинтересно как
товарная продукция. Не все должно быть на продажу. Все-таки русская классика в этом смысле сместила
приоритеты. Тот же ЛН меньше всего думал о том, как понравиться публике. Рано как и ФМ.
Рассуждения литературоведов, спецов в теории прозы.... Все это одна говорильня. Они спецы, это их хлеб говорить разные разности на тему литературы. А она-то для другого предназначена. Не для того, чтобы автор
играл с ней: замедления фабулы, перебивки, ложные ходы, перевертыши, ловушки...»
*
Дом книги. Буйство новых книг.
Что из этого останется?
Не может ведь остаться всё!
Или многое.
Не может не остаться ничего!
Или может?
Останется!
Останутся, если останутся, один-два автора. От всего буйства.

Занятие.
Живём обычной жизнью. Наматываем на некий клубок события, поступки, факты, чувства, мысли… Живём так,
будто у нас будет ещё одна жизнь кроме этой. Не придаём значения многим вещам.
Наматываем действительную жизнь, а потом разматываем, отматываем в искусстве кое-что. То ли нам скучно, то
ли хотим приукрасить что-то в действительности. Чем ещё заниматься в этом мире?
Литературные герои.
Неисчерпаемость литературных героев. Это как бы предполагаешь заранее. В реальности человек вроде бы тоже
неисчерпаем, но что-то подсказывает, что он конечен, окончателен, обозрим в реальном времени… Это «что-то»
– его физическая конечность, его «цикличность» – то, как он из парения в заоблачных высях устало вдруг
опускается в животное состояние. Это всегда неожиданно, но неизбежно. С литературными героями такого
может не случаться. Конечность книжная выводит из обозрения всего героя. Он бесконечен за рамками конечной
книги. И его существование в мире книги никогда не кончается, в отличие от человека из жизни. Литературная
жизнь продолжается как бы вечно. Она повторяется, воспроизводится по нашему желанию. Ни об одном человеке
из реала не можешь думать так же долго, непредсказуемо, в динамике, в изменении…
«Да-да. Вы сове-шенно п-авы. И особенно в отношении героинь! Они непостижимы, таинственны, они всегда
ускользает...»
Критики.
*
504

Критик в статье как бы выстроил всех в шеренгу у стены. Причём они оказались здесь в том виде и состоянии, в
каком их застал критик. И теперь он ходит вдоль строя как тот начальник немецкого лагеря из фильма
Бондарчука и даёт по морде через одного.
*
Критики – как юристы. Они то в роли адвокатов, то в роли обвинителей. Какую они себе роль выберут? Пафос,
ораторские приёмы – одни и те же. И это именно роль. Натягивание маски. Они берутся за роль. Схема роли,
нюансы, подробности – додумываются попутно. Такая работа.
*
Критик. Почему в других видах человеческой деятельности нет такого же специального человека, как в
искусстве? Или есть? ОТК, например? Но ОТК – это неотъемлемая часть производства, а критиков от искусства
никто не уполномочивал, никто не включал в штатное расписание. Они сами навязываются.
«Важный участок борьбы за эстетическое воспитание масс», - сказали бы в середине ХХ века.
*
И они верят в объективную литературную истину!
*
Они принимают всех их, потому что они все с ними как бы одной профессии. Не станешь же признаваться в том,
что занимаешься чепухой! У тех и у этих такая профессия. Пишущая. Есть плотники, токари, а они – писатели.
Одни делают сараи, другие – детали. А писатели делают литературные произведения.
С музыкой, с изобразительным искусством все не так вопиюще абсурдно, как с литературой.
Пошлость романа – это те сто или девять кошачьих жизней, как у Толстой, кажется.
А есть только одна! И только однажды. Остальное – Голливуд. Только отсвет, нечаянные совпадения.
Отсылающие.
Все остальные, всё остальное - уже как бы и не настоящее. Куклы! Муляжи!
Или допускаешь некое переселение душ. Или, может быть разные проявления, воплощения одной и той же души.
Одновременно. Прижизненно.
Книги случаются все реже и реже. С ними и должно быть так.
Это из разряда литературных фобий. Не можешь изменить к этому отношения.

Уголовная хроника.
Смерть некого писателя. К смерти имеет отношение его сын. Наркоман, хулиган… От этого уже не отмыться. Вся
прекрасная авторская жизнь испорчена навсегда. Так думаешь, так понимаешь… И думаешь и понимаешь с
ужасом… Какое чудо - не вымазанные в жизненной грязи писания! Это не можешь переступить, по крайней мере,
мысленно.
Можно и теперь испортить жизнь своим писаниям. Всё вдруг сделается враньём и мерзостью. Если испортить
что-то во внешней жизни. Здесь всё важно. Жизнь и литература должны остаться одним целым.
Отписки.
Вместо тайны – юмор. Или запугивание. Или выжимание слезы… Ждёшь ответа на серьёзные вопросы, а
получаешь юмористические отписки. Вот вам и литература.
Новое.
Новое появляется чуть ли не от лени. Модернистам было неохота выписывать, вылизывать свои творения…
Упрощенческая лень. В литературе предел упрощений – что-то вроде розановских «опавших листьев» и т.п.
Предельная приближенность к мысли. У художественной прозы нет таких уж больших возможностей для
трансформации. Наверное уже всё успели попробовать.
Здесь граница традиций такой прозы совпадает с границей искусства вообще. Уже шаг от этого предела, и это
уже не проза и не искусство. Как просыпанный типографский набор. Сломали его, и он лежит большой
муравьиной кучей. Проза рассыпанная.
Анекдоты.
*
Анекдоты происходят из умения рассказывать. Фабульный талант. Анекдот - это костяк фабулы. Только то, что
выражает суть. Сама какая-нибудь история в жизни - обширна, со многими необязательными элементами,
деталями… Из всего этого собирают анекдот с помощью фабульного таланта. У кого его нет, тот и уже
рассказанный анекдот расскажет так, что он перестанет быть анекдотом. Он станет чем угодно в зависимости от
обстоятельств анекдота - чернушной историей, драмой, трагедией и совершенно не обязательно чем-то смешным.
*
505

Анекдоты, подобранные к разным случаям и ситуациям реальности помогают обрисовать эти ситуации и случаи
более ясно, выпукло, очевидно. Некоторые запутанные вещи с помощью анекдота делаются совершенно
понятными, высвеченными. Они каким-то образом выявляют спрятанную суть, сущность каких-то явлений –
бытовых, политических, исторических, социальных...
Анекдот в этом смысле великое дело. Помимо тог, что это бывает смешно. А в нашей российской жизни куда
вообще без анекдота!
*
Старушка делятся с приятельницей изысканным анекдотом. Про Наташу Ростову и Соню.
В нём не хватает соли и перца.
Старушки-то из филармонического общества!
А может быть анекдоты, в которых отчётливо чувствуешь и соль и перец, – это уже особенность нашего грубого
и прямолинейного времени, требующего сильных средств, чтобы рассмешить. В прежние времена, судя по
мемуарным запискам и дневникам наших предков, анекдоты в прежние времена были более мягкими, тонкими,
основанными на нюансах смыслов.
Услышав такой анекдот, не будешь смеяться до слёз и даже прыскать от смеха, а просто улыбнёшься одними
губами.
А как же иначе на концерте симфонической музыки в филармонии!
*
Анекдоты про прозаиков.
«Приходит один прозаик в магазин и спрашивает…»
Наверное можно таких насобирать. Как есть анекдоты про чукчей, дистрофиков, евреев, блондинок...
Прозаики – тоже ведь своеобразный контингент. Если их узнать поближе.
*
- Мы здесь не бабочек ловим!
- «Как ВН», - надо добавлять.
*
Изменил литературе с женщиной.
«На бабу променял!»

Достраивание.
Нам не хватает реальности. Искусство достраивает жизнь. Человеку необходима эта полнота. Это не удвоение
мира, это именно достраивание. Искусство – это реализация в материальной среде внутреннего человека.
Как бесконечно разнообразно пытается человек представить в искусстве отношения людей! Ничтожная часть
этих воплощений может как-то отвечать реальности, остальное – творчество. И получается «человек
достроенный». Сочинил себе вторую реальность. Раз в первой всё так бедно.
Тщеславие.
Тщеславное существо. Мир будет рушиться, а человек будет думать о… О чепухе. О литературной славе, о
продвижении по службе…
Они хвалятся, и ему тоже хочется показать им... Это умное, проницательное, небывалое творение. Похвалиться.
Будто это должно перевернуть жизнь.
Выстраивание.
Выстраивание. Романной ли, киношной ли… жизни. Всё равно – выстраивание.
А вот она не выстроенная жизнь. В виде трёх оранжевожилетных дворников, прочёсывающих утреннюю
морозную улицу до последнего окурка и горелой спички.
Их жизнь, конечно, имеет продолжение и какое-то предсуществование. Их протекающая сию минуту жизнь
вставлена, конечно, в какую-то рамку, погружена в что-то обрамляющее, подпитывающее, подкрепляющее,
укрывающее, оберегающее… И примерно представляешь себе, что это такое, как это протекает каждый день. Но
разве это расхлебаешь в что-то имеющее смысл, в что-то вызывающее что-то ещё помимо тошноты?
Литература и реальность.
*
Почти бессмысленное занятие. Пытаться переносить реальных людей в литературу. Не «почти», а совсем
бессмысленное. Разные это стихии. Несмешиваемые. Только как-то химически протравив, чуть не разложив на
части, можно что-то подмешивать из живой жизни в литературу. Из этой протравленной реальности в общем-то
506

уже все пойдёт в дело. Это уже некая эманация реальности, её информационный слепок, а не живая больная
плоть.
*
Будто ищешь точку совмещения этих миров, а она все ускользает. Хочешь вместить мир в словесность и,
одновременно, найти что-то из образного, художественного мира в мире реальном.
А есть то одно, то другое, и единого мира не получается. Из одного надо полностью выйти, чтобы войти в другой.
*
Совписовская установка: всегда искать возможность и любым способом выбираться из безнадёжности. Хоть как.
Хоть словом, хоть обрывком мысли.
Может быть, это онтологически неверно - идеологическая выдумка, предписывающая мелодраматически
выправлять реальность.
«Конструктивный подход» - другое название того же самого.
Ведь не может же все быть окончательно плохо в самом передовом в мире обществе!
Так и жили: мухи отдельно, котлеты отдельно.
*
Конвертирование реальных ощущений в книжные выдумки. Это если задаваться вопросом о смысле писаний.
*
Приподнимание действительности поэтическим к ней отношением. Не только поэтическим – просто авторским.
Автор, хочет – не хочет, а упорядочивает мир, причёсывает хаос. Безумные, необъяснимые проявления этой
жизни под авторским пером делаются будто бы доступными для какого-то сожительства с ними.
Непонятное отсортировывается, ранжируется, помещается в контейнеры и откладывается в запасники до более
подходящего момента.
*
«Сказки, мелодрамы, мелодраматические сказки... Усечённый мир. Мир с предусмотрительно обрезанным
будущим. Мир, который не пытаются помыслить целиком. Только до свадьбы, до счастливого
мелодраматического конца.
Такая специализация в искусстве. Если это можно назвать искусством... Уже и не знаешь...
Когда цель – сделать приятное, красивое, убаюкивающее...
С этим ничего, конечно, не поделать. Это как бороться со слониками на комоде или с лебедями на ковриках.
Но как, понимая все это, что-то пытаться делать? И ведь делают! Преодолевая реальность.
Но не настолько, чтобы мелодраматически убить её. Но и не давая реальности убить автора и то, что он делает.
Короче...»
*
Почти мистическое отношение к писаниям. Эти вечные оглядки на дозволенность или сомнительность некоторых
высказываний, ожидание наказания за словесническую неосторожность...
Не просто так все в писаниях!
Чувствуется причастность к не вполне понимаемым явлениям реальности.
*
Литература – как бы порождение жизни. Это очевидно.
Потом литература отходит, отрывается от жизни. Бывает что абсолютно. И живёт собой, внутри своих проблем.
И добавляет проблем в реальную жизнь, в этот первоисточник для литературы, усложняет жизнь еще и своими
проблемами, удваивает, утраивает реальность, деформирует её, вносит совершенно фантасмагорические
нюансы...
*
«Вся литература – это только бледные комментарии к мимолётным чувствам и к эфемерности музыки.
Музыки всегда жалко. А чувства... Им так и положено».
*
Подражание жизни. Скомканными фабулами. \ «В поисках Анны».
*
Стремление побольше оставаться в быто-схоластическом пространстве реальности. В нем только и может
существовать литература. Все остальное из реальности – сфера точных наук, техники, коммерции, социологии и
т.д. – не впихивается в литературное пространство, противоречит ему по духу.
Наверное поэтому у технарей почти не возникает никаких поползновений к схоластике искусства.
*
ЛГ, № 1-2, 2014. Татьяна Воеводина:
«В современном чувстве жизни будущее – свалка. Что такое свалка – физическая? Это то, чего как бы нет. Мы
убираем в доме, а всякую ненужную дрянь выкидываем на большую мусорную свалку. Мы, гламурные чистюли, не
замечаем, не хотим знать об их существовании. Их для нас как бы нет. То есть они где-то там есть, но
психологически их нет. Их нет в нашей нынешней картине мира».
Это про вычёркивание из сознания всего непонятного, враждебного, неудобного, слишком уж усложняющего
картину мира... Того, с чем не знаешь, что делать, как уложить в уже как-то сложившиеся представления о мире.
Это про выбор, отбор того, что годится в литературу, что может быть освоено словесностью, а что никак и
никогда.
Это неразрешимые мысли о том, что делать с жизненным уродством. Что надлежит учитывать в картине мира, а
что можно выбросить на помойку или вообще не замечать.
507

И это про то, что «освоено» словесностью или пока не «освоено». И, может быть, никогда не будет освоено.
Расширять область «освоенного» или воздержаться? Все подряд учитывать в картине мира или есть какие-то
запреты в этом смысле?
Каждый отвечает на эти вопросы в «рабочем порядке».
*
«Как можно для себя решить, что авторские дела самые важные в этой одноразовой земной жизни! Да ни в
жисть! Что такое эти книжки, эти холсты с красками, эти километры плёнки и т.п. в сравнении со страданиями
живой плоти!
Не своей, конечно! Только бы своей – это куда ни шло, а то ведь чужой! Близкоживущей, зависимой о тебя,
завязанной на тебе, но чужой! На которую у тебя нет никаких прав!
То есть, сознательно - в результате некого осознанного предпочтения - этого выбора между писаниями и живой
жизнью сделать нельзя.
Но ведь все равно как-то делаешь!»
*
Платонов. Сшибка реального дела и «литературного баловства». В 20-е уходил от литературы в мелиорацию...
Не хватало силы духа и какого-то «надмирного» понимания места поэта в этом мире.
Это очень сложное понимание.
*
Сохранение в жизни неврозов, стрессов, мировой скорби и всего прочего психолого-психиатрического в
человеческой жизни. Только ради литературы, без чего она вообще до сих пор не существовала.
Да и музыка, театр, кино... Все искусства, озабоченные человеком. В человеческой жизни должен быть конфликт,
раздрай, неудовлетворённость... Достоевщина.
*
Словесная обработка реальности. Не описание, не отражение, а активная обработка: протравливание, очищение,
распиливание, выкраивание, ковка, полировка... В общем, все, что бывает при обработке чего-то материального.
*
Чехов не долечил Россию. Психотерапевтически. Потратил на 30 томов слов, но не смог.
И другой доктор - Толстой - сколько ни бился, тоже толком ничего не успел.
История курьерским поездом въехала в ХХ век, в 17-й год и во все последующее.
Думаешь, а вообще, что такое литература в обычной жизни стран и народов, в жизни людей? К чему и зачем?
*
«Исполнение» реальности. Жизнь в литературном исполнении.
Исполнение не искажает жизни, её связей и т.д. Хотя и трудно узнать в литературе привычную реальность.
Реальность, мир, наша жизнь – все те же, только как бы в другом измерении. Можно не узнать.
А если следовать случайным, необдуманным схемам, то можно и «структуру», взаимосвязи порушить. Это как
законы физики. Они должны соблюдаться. По авторскому произволу их нельзя нарушать…
Один из вариантов «исполнения» реальности - создание каких-то «намеренных», «нарошных» вариантов
реальности. Например, «утешительных». Или «воспитательных», «морализаторских» и т.д. Будет ли серьёзный
автор заниматься чем-то подобным? Разве что вещь потом вдруг может оказаться «утешительной». Случайно.
Это у киношников голливудского толка с чётким жанровым подходом к реальности такое бывает. Триллер,
фильм ужасов, боевик, мелодрама, драма, лирическая комедия, просто комедия, чёрная комедия, семейное кино…
И в рамках жанрового искусства все оказывается возможным. Любые нарушения естества.
*
Буквальность реальных людей… Она не даёт возможности лепить, ваять. Останавливает. Ведь надо – по живому.
И подробности живого человека мешают. Много подробностей. Не годящихся.
*
Не интересуется литературой как искусством! Воображает, что так было и с ЛН, и с ФМ.
«Да мало ли! Глупости! Просто мир! Просто жизнь в этом мире! Без важничанья и ухищрений».
А ведь такое понимание, такой подход по нынешним временам - уже что-то смешное, непрофессиональное...
*
Авторское мифотворчество. Столько чепухи! Запутывается ясное биологическое, научное понимание
человеческой жизни. Делают красиво.
*
Исправление реальности литературой.
Или что-то противоположное – вещи, работающие на ухудшение, развращение, разрушение мира, на увеличение
зла в мире.
Иногда ни то, ни другое. Просто нелепые праздные выдумки. Но и это можно приплюсовать к злокозненому
отношению к миру. Увеличение хаоса, абсурда, нелепости, зла, глупости. Это ли нужно этому миру и людям!
*
Концентрация смыслов, чувств, событий... в художественных изделиях. Обман своего рода. Искажение
реальности. Которая «не лирична и не ритмична».
Понимаешь ЛН, который под конец жизни недоумевал по поводу беллетристических выдумок.
*
Разгадывают людей, пробуют, пытаются... Почти ничего. Тогда останавливаются на том, что есть, дополняя
неясные места выдумками. Это и называется литературой. Промежуточный результат работы понимания.
508

А бывает очень нахальная литература. Вернее авторы. Они делают вид, что все знают, что очень во всем уверены.
И строчат! И чешут! И лепят! И заливают!
*
Казалось бы, чем больше они продвигаются в изучении искусства, в освоении открытий их предшественников,
тем дальше они от подлинной, нетронутой реальности.
Но «непродвинутые» вещи, в кино, в литературе – где угодно – вообще невозможно выносить.
*
Домыслы тоже годятся для литературы. Даже не знаешь, чего в ней больше – чего-то подлинного или домыслов.
Во всяком случае, авторы не смущаясь и даже с удовольствием работают с домыслами - с этими вариантами
понимания этого мира.
Одной скучной, «плоской» реальности автору недостаточно.
К тому же считается, что в мире, созданного им текста автор – сам себе и царь, и бог.
Это такое ни с чем не сравнимое, близкое к восторгу ощущения хозяина собственноручно созданного мира.
*
Оставлять в текстах следы пребывания людей... Размещать в текстах реалии из жизни знакомых, родственников,
коллег по службе. Что-то буквальное, привязанное только к конкретным людям. Фамилии, кусочки подлинных
биографий, событий, слов...
Так и было всегда. Хотя обычно старался этого избегать. А тут... Почему нет!
Своего рода подразнивание реальности.
Метки реальности на текстовом полотне.
Как метки на белье, отправляемом в прачечную.
В этом есть что-то щекочущее нервы.
*
Он пишет книгу, состоящую из одних рассуждений. Там всё спрятано. В рассуждения.
Там нет, чуть ли ни принципиально, ничего из фабульной жизни.
Что это? Отрицание реальности?
Она жестоко мстит за это. Неприятием - своим собственным. Отрицанием - в свою очередь.
Но что можно поделать! Забавлять читателя фабульными сказками? Ему как-то не хочется.
Он и не умеет, впрочем.
*
Бессилие литературы перед реальностью.
Или литературное бессилие автора?
Всего понемногу.
Литература не в состоянии передать полновесно эту жизнь. Которую автор пытается схватить, обрисовать,
запечатлеть...
Что-то угадывается, но тут же возникают сомнения, которые разрушают понимание, и автор опять ни с чем.
*
Как надо понимать эту реальность, чтобы браться за её олитературивание?
«Поместить в книгу»!
Как в клетку зоопарка.
Мир на ладони. Мир с ладони. Мир в кулаке.
Вот так его, вот так!
Можно просто к этому относиться. Как, например господа беллетристы. Не поддаваться излишним сомнениям.
*
Раздражающие беллетристические выдумки.
Расцвечивают этот мир небывальщиной. Украшают или, наоборот, уродуют.
Есть те, кто больше уродует. Добавляют зла в этот мир.
Одни раздражают выдумками, другие нет.
Раздражают, когда пытаются создавать иллюзию, что это подлинная реальность и другой не бывает.
*
«Литература полностью отделена от реальности».
Так и записать.
Полная отделённость, изоляция, брандмауэрная стена между миром литературы и реальным миром. Они никак не
взаимодействуют.
Разве что в голове автора как-то могут встретиться.
*
Сдвиг по фазе. Между литературным самосознанием людей и реальностью.
Всё литературное - как некая оболочка, шлейф. Тянется за реальностью.
Всегда несовпадение.
Жизнь в реальности.
Почти никогда не можешь вовремя находить соответствия между реальными и литературными ситуациями.
*
Устыдиться выдумки. Досужей, необязательной…
*
Литература, искусство в целом заслоняют собой реальность.
509

Даже такая малость как мультфильм «Маугли». Перед глазами будто ширма с нарисованными зверьками. И это
будто бы и есть мир.
Так же и всё остальное – самое большое, самое великое, самое правдивое и подлинное. Прежде всего – это чьё-то
чужое, не твоё сознание.
Ты видишь мир как сквозь мутное стекло.
*
Упёрся в бесчудесность этой жизни. И из этого всё и строится. Никаких волшебств: Шамбалы, йоги,
сверхспособностей, чудесных превращений… Это как неверие в заморские лекарства. В чудесные исцелительные
средства. Ничего нет, ребята. Есть врукопашную, из быта осмысляемый мир. Может быть даже – он не поменялся
со времени Толстого и Чехова.
И каждому по вере его.
*
Такая литература. Для «обслуживания населения». Реагирование на спрос.
Сложно сказать что-то о мире таким искусством. Это не входит в задачу.
*
Не пускаешь жизнь в повседневные записи в рабочих тетрадях. Почти не пускаешь.
Считаешь, что это не дневниковые записи, а материал для каких-нибудь будущих новых работ.
А то, что думаешь обо всём, с чем сталкиваешься по жизни, часто представляется таким безотрадным, таким
безнадёжным, так мало пригодным для чего-то литературного!
И как тут быть!
*
«Вся эта литература - что-то затеняющее реальность. Побочный продукт жизнедеятельности».
*
«И говорить, в общем-то, ничего нельзя, и нельзя ничего сказать. Но как выйдешь из метро мартовским утром...
Со снежком, с буднями в полный рост... Вспомнишь одно, другое, третье... С чем не знаешь, что делать... И,
начитавшись в дороге Чехова, видишь одно средство облегчения – как-то выразить эти ощущения в тексте. Но
нельзя снимать с жизни шкуру, так запросто, заживо... А как это сделать более-менее без надрыва, достойно, не
всегда представляешь.
*
- В жизни сплошные тупики, а в литературе у тебя должно быть все в порядке? Такой простой! И к тому же, кому
такой только литературный порядок надобен!
- Ты будто опомнился.
*
«Это не деланная, не отрепетированная перед зеркалом наивность в её лице. Это внутренняя наивность. Такое
первозданное отношение к миру».
И тут же:
«Что же делать с литературой?»
Почему-то увязывается одно и другое. Мысли перетекают одна в другую.
Мир продолжается.
Думать, понимать, описывать, восхищаться, удивляться...
А всё сказанное, пусть и «великими», - не в счёт. Значит, не всё сказали. Раз не проняло. Раз не доходит. Раз всё
будто зря.
Надо опять пробовать что-то сказать о этой жизни.
*
Авторская работа. Не прекращающиеся попытки перевода реальности в литературу, в слова. Перемалывание
реальности. Это лежит на поверхности. С этого начинают, продолжают и заканчивают авторскую работу. Это то
понимание литературы, способа её бытования, её главной задачи, с которым проживают всю авторскую жизнь.
Описать реальность, передать средствами слова какие-то сущностные вещи, дающие представления о жизни.
Передать ощущения от жизни.
Выстраивание фабулы. Её повороты, обрывы, скачки...
Это, может быть, главное ощущение от жизни. Жизнь неожиданна.
Иногда кажется, можно изобразить что-то буквально, как бы один к одному.
Отсюда такая страсть к сбору фактологического материала.
И всё равно жизнь неузнаваема в литературном тексте.
При этом автор не может не отбирать годящееся в литературу. Когда пытаются как бы не выбирать, получатся
мерзость натурализма.
*
Думаешь про фабульные схемы на фоне реальных проблем. Улавливаешь вдруг несоизмеримость того и другого.
Реальные проблемы, реальные люди, реальные отношения…
Всё в большинстве своём корявое, неприглядное, не сводимое к плоскости книжного листа. Об этом тяжело,
неудобно и, бывает, противно думать.
*
О мире ничего нельзя сказать сразу, одним махом, в лоб…
Его можно только выедать, протравливать текстами, чтобы он под их влиянием проявлял себя сам. Как бы.
Конечно, всё это, может быть, только самообман, самообольщение.
510

*
Противопоставление искусства и жизни.
Где-то в мемуарах отмечалось, что при встрече Толстой и Горький не касались в разговорах литературы, а
говорили о жизни, о мужиках, о голоде...
И по-другому не могло быть у таких авторов.
Это уже потом, в ХХ веке литераторов больше стали интересовать чисто профессиональные вещи. То, например,
«как сделана “Шинель”».
А в наше время, о чём бы говорили Горький с Толстым?
*
«Литература? Литература – это что-то излишнее для них, в их жизни. Зачем им эти тонкие материи! Они усталые,
они с работы, забот полон рот...»
*
Авторы рафинируют жизнь. Не специально, конечно. Просто по-другому ни у кого не получается.
*
Искусство, литература не хотят заниматься настоящей реальностью. Не знает, как это делать.
Может быть, это то единственное, что по-настоящему нужно от всех этих «творческих» вещей.
Человеку нужно узнавать себя в зеркале искусства, литературы, увидеть, каков он. А иначе – зачем?

Побасенки.
*
«Вдруг поразишься тому, до чего искусство упрощает реальность! Не замечаешь, не замечаешь этого, не
осознаешь в полной мере, а тут как упрешься носом! На каком-то вдруг подвернувшемся примере.
Какое бы оно ни было, это искусство, все равно - упрощение, примитивизация жизни. Литература, театр, кино...
Даже музыка! Никуда не деться!
“Побасенки!” - и без гоголевского же опровержения такого нелестного понимания.
Книжные, киношные, все вообще “художественные” решения проблем реальности всегда обманывали и будут
обманывать публику».
*
Начинаешь вдруг рассуждать об уважении к литературе. Ни с того ни с сего. Может быть, от бессилия перед
какими-то повседневными проблемами. И приплетаешь к ним вдруг литературу! И в этих рассуждениях
отказываешь в литературе в уважении. Будто не человеческое устройство жизни виновато в этом бессилии, а
почему-то литература.
Такие вот необоснованные претензии.
*
Никак не придумать, что бы такое было написано, что способно было бы перекрыть значимостью реальность.
«Побасенки, живущие в веках»...
Не эти, так другие, но что-то будет признано выдающимся и будет жить «в веках».
И при этом, что такого было написано, что бы значимостью перекрывало просто жизнь?
Открывают одно, другое, объясняют третье и десятое...
Еще и впечатления от жизни, от времени, от событий, от мироздания...
Но ведь ничего, кажется, достоверного! Жалкий лепет!
Дальше что?
Не могут, несмотря на столько тысячелетних усилий разобраться с нравственностью, с правилами жизни на
земле... Навести порядок в общечеловеческом общежитии.
Писаки! Побасенки!
*
Отказываешь в уважении! Не считаешь, что литература призвана заниматься какими-то серьезными жизненными
вопросами. Что она способна ими заниматься. С пользой и результатом. Ее предназначение – пустяки,
схоластика, лирические семечки, в лучшем случае, философские вздохи...
Так наверное и есть. Для решения проблем есть науки, есть еще какие-то рациональные инструменты.
А литература - что? Побасенки!
А дальше – по накатанной.
«Побасенки!» - из монолога по Гоголю из фильма «Весна». С убедительными интонациями Николая Черкасова.
А там и до первоисточника доберешься:
«Побасенки!.. А вон протекли века, города и народы снеслись и исчезли с лица земли, как дым унеслось все, что
было, а побасенки живут и повторяются поныне, и внемлют им мудрые цари, глубокие правители, прекрасный
старец и полный благородного стремления юноша. Побасенки!.. А вон стонут балконы и перилы театров: все
потряслось снизу доверху, превратись в одно чувство, в один миг, в одного человека, все людивстретились, как
братья, в одном душевном движеньи, и гремит дружным рукоплесканьем благодарный гимн тому, которого
уже пятьсот лет как нет на свете. Слышат ли это в могиле истлевшие его кости? Отзывается ли душа его,
511

терпевшая суровое горе жизни? Побасенки!.. А вон, среди сих же рядов потрясенной толпы, пришел удрученный
горем и невыносимой тяжестью жизни, готовый поднять отчаянно на себя руки -- и брызнули вдруг
освежительные слезы из его очей, и вышел он примиренный с жизнью и просит вновь у неба горя и страданий,
чтобы только жить и залиться вновь слезами от таких побасенок. Побасенки!.. Но мир задремал бы без таких
побасенок, обмелела бы жизнь, плесенью и тиной покрылись бы души. Побасенки!..»
И нечего возразить! Принимаешь безоговорочно. Эту сторону. «Уважительную».
Иногда такое случается и самостоятельно. Над страницей какой-нибудь книги. Или на концерте! Кажется, что
важнее этого конкретного «художества» ничего на свете быть не может.
Есть что-то в литературе, что необходимо людям. Вот именно: «без таких побасенок, обмелела бы жизнь» и все
такое.
Душа человека рассказывает о своем недолгом пребывании на земле. Рассказывает себя. О себе.
Может быть, это важно. А проблемы... Они не решаются ни с литературой, ни без оной.
*
Старый вопрос: пустяки вся эта словесность или что-то жизненно важное для человека?
Вот как Пушкин занимался тем, чтобы переменилось отношение к этому занятию. Может быть, Пушкин один из
первых начал пробивать эти перемены.
Интересен или не интересен роман! Какие пустяки! Песенки!
У этого занятия определились другие цели. Как и в музыке. Не одни только забавы.
«Румяный критик мой, насмешник толстопузый,
Готовый век трунить над нашей томной музой,
Поди-ка ты сюда, присядь-ка ты со мной,
Попробуй, сладим ли с проклятою хандрой.
Смотри, какой здесь вид: избушек ряд убогой,
За ними чернозём, равнины скат отлогой,
Над ними серых туч густая полоса.
Где нивы светлые? где тёмные леса?
Где речка? На дворе у низкого забора
Два бедных деревца стоят в отраду взора,
Два только деревца. И то из них одно
Дождливой осенью совсем обнажено,
И листья на другом, размокнув и желтея,
Чтоб лужу засорить, лишь только ждут Борея.
И только. На дворе живой собаки нет.
Вот, правда, мужичок, за ним две бабы вслед.
Без шапки он; несёт подмышкой гроб ребенка
И кличет издали ленивого попёнка,
Чтоб тот отца позвал да церковь отворил.
Скорей! ждать некогда! давно бы схоронил.
Что ж ты нахмурился?- Нельзя ли блажь оставить!
И песенкою нас весёлой позабавить?..»

Поиск реальности.
Стереотипно-писательское: рассказывать случаи из жизни. Все сводится к поиску в реальности, годящегося к
пересказу.
Описанная реальность.
«Про неё уже писал… И про него…» Скоро во всей округе не останется ничего и никого неописанного. Странное
ощущение, к нему никак не привыкнешь. Ходить среди персонажей. Встречать их каждый день. Знать про них
это.
«Нерастворимая» реальность.
Ничего не пишешь о семье NN. Так как всё, что пытаешься думать о них, кажется таким неистинным,
поверхностным, будто ненастоящим.
Что же это такое? С ними. У них. Какой-то распад... Предыстория новых сломов и душевных крушений.
Когда-то писал о важности способности растворять весь мир, всех людей, все события, приобщать их, вживлять в
себя. Всё – только некий материал для чего-то. Всё запускаешь и перемалываешь… Теперь вот выяснилось, что
не растворяются многие вещи...
512

Книжный мир.
Пытаешься понять. Разбираешь мир анализом. Потом на основании добытого таким образом понимания строишь
какие-то мыслительные модели этого мира.
А в результате смоделированный мир оказывается чудовищным. Он саморазрушается. То есть разрушается мир
вокруг автора чудовищной модели. Может быть в этом объяснение всего, что происходит с людьми.
И когда просто живёшь, и когда строишь книжный мир, сталкиваешься с одними и теми же опасностями.
Гётевский Мефистофель, булгаковский Воланд… Это просто приём или выбранный вариант объяснений мира?
Надо знать творимый мир. Всего лишь! \ФО
Тщета.
Беллетристическое многословие. Обстоятельная тщета. Восьмичасовый грим. Спецэффекты…
В ИК мелькнула фотография Ролана Быкова в роли Хрущёва. Никому не нужный фильм, никому не нужные
усилия, зря потраченное время жизни… Тщета в чистом виде.
Или тупая однообразная работа переписывания реальности или столь же тупое описание пригрезившейся
псевдореальности.
Столицы.
Дневники Эйдельмана. Вся литература – в столицах. Там сформирована необходимая среда для литературных
людей. Концентрация творческих идей… Там они консолидируются, противостоя всему остальному миру.
Который только отвлекает, мешает чистоте и правильности литературных взглядов на мир.
«Чайная ложка».
У неё есть вторая – главная, может быть, - жизнь. А пока Она – за большим витринным окном. Сидит в «Чайной
ложке» и делает все, как и положено, - пьёт чай из ложечки. Наклоняется к чашке, дует, надо полагать, в ложку,
осторожно пьёт, вытягивая губы. И никого не замечает. Она – внутри своей первой жизни. Ни о чем не
подозревает. Как и мы все не подозреваем о внешнем нам мире.
А что произошло? Ничего особенного. Мимо большого витринного окна кафешки прошёл автор, взглянул
мельком на свою героиню. У неё как у актрисы на съёмках случилась пауза в работе. Время для самоуглубления.
В голове – мысли о том, что сейчас было в её второй жизни, о том, что будет… Всё надо по десятому, по
двадцатому разу переуложить в сознании, согласиться с чем-то, от чего-то наотрез отказаться, выстроить всё по
порядку… Так что она не просто дует в чайную ложку. В «Чайной ложке».
За неё-то автор уже спокоен. Она уже на месте, уже дома. Осталось ещё весь остальной мир освоить, успокоить у
автора на груди.
Измы.
Кажется еще совсем недавно обнаруженный на отечественной почве, но уже успевший попасть в учебники по
теории литературы постмодернизм. Это, может быть, самое последнее, понимаемое как свершившийся
литературоведческий факт, событие. И то, что это событие как бы уже произошло, подсказывает нам, что
кажущаяся неподвижной литературная река всё же живёт, в ней что-то происходит, в ней есть куда-то течение.
Это не столько обнадёживает, сколько показывает, что мы всего лишь в обычной литературной и человеческой
ситуации: мы в середине процессов, смысл и значение которых не можем понимать и оценивать заранее. Так
всегда было, так есть и сейчас. Из этого процесса вычленено и как бы уже выпало из живого движения то, что
определено понятием «постмодернизм». Выискиваются его ошибки, его слабости – совсем как в прежние времена
с другими «измами». И даже то, что очередной «изм» критикуется и в нём находятся почти детские глупости,
тоже внушает определённый оптимизм. Ведь глупости действительно кажутся детскими, наивными, смешными.
И предполагаешь, что ничего не кончено, что будут и ещё глупости – до них надо просто терпеливо дожить.
Не кончены человеческие глупости. Все наперечёт - социальные, философские, политические, религиозные,
литературные… Глупости в самом разгаре. Всё ещё впереди. Ведь не умнеем. И только успеваем поражаться
своей, мягко говоря, наивности, стоит нам только отойти на шаг от одной эпохи к другой.
Культурный слой.
Накапливание поэтического богатства. Культурного наследия. Поколениями. Армиями. Полчищами.
Прослеживаешь биографии. От сборника к сборнику, от публикации к другой. А там уже седина, старость,
юбилеи, формулирование заслуг и, наконец, то самое «поэтическое наследие».
Накапливание поэтов. Накапливание историй поэтов, истории поэзии, литературы, просто истории… Всё это
непрерывно накапливается. Ложится на дно ракушечником. Культурным слоем…

513

«Полотно».
Сворачивают к «Полотну». Регулярно. Как они решают, что уже можно, что материала для «Полотна»
достаточно? Решаются. Как-то. Не иначе как зажмурившись. «Кушать-то надо». Как комбайн, двигаясь по полю,
время от времени выдавливает из себя тюк спрессованной соломы. Так же регулярны и неостановимы
беллетристические романы.
Мир.
Нечего противопоставить этому миру. Он всё подминает под себя. Он как многоголовый змей – одну голову
рубишь – десять взамен. Нечего противопоставить этому миру. Одни сетования. И глаза от ужаса широко
открыты.
Политики, самодовольные и самодостаточные, бизнесмены, погруженные в подсчёты прибыли и способы
выживания, серая масса производителей, попугаистое племя развлекателей… Всё это – во времени. Растёт,
вздувается, вспучивается, лопается пузырями… Мир катится. Ложись – не ложись ему под колёса, куда-то он
прикатится. Сам не знает куда. На планете он уже не помещается. Какая уж здесь литература! Нечего ей сказать.
Её никто и не спрашивает.
Героини.
*
Выдуманная история. Совершенно выдуманная героиня. В неё через некоторое время верит и сам автор. И.Б.,
например. Но ведь - выдумка! Фабульно удобная выдумка. Фабульно и сюжетно. Сотворение. Из реальных
первокирпичиков – новая сущность. Автор имеет дело и с «артистическими натурами» - теми, кто согласен на
актёрство, на характерность, на определённость. Есть и такие. Но это героини других жанров. Мемуаров, к
примеру. Всех остальных надо выдумывать, творить, воссоздавать… Их нет в реальности в том книжном,
беллетристическом виде. А хочется.
*
Ей там хорошо - в книге. Её и остальных героев вспоминаешь внутри книжного целого. Там её жизнь прекрасна.
Она написана, она пропета, она живописана, она лирически прочувствована.
Только как часть очищенного, гармонизированного книжного мира эта жизнь и хороша.

Жалость.
Не жалеют своих героев. Наверное у них как у ФМ есть право на это. Здесь так: или внутреннее право или
натуральное списывание с подлинной реальности. И только пошлые жанровики ничего не понимают. У них кровь
– что клюквенный сок.
Химеры.
*
Их, может быть, в реальности-то нет, но это ничего не меняет в отношении к ним. Это религиозное чувство.
Религиозный подход. Нет таких в точности. Но есть религия.
«Но поэт, казначей человечества, рад
Душеизнурительной цифре затрат,
Затрат, пошедших, например,
На содержанье трагедий, царств и химер».
«Царства», «химеры», миры, выдуманные герои...
Поэт дополняет реальность своими галлюцинациями. Мир без продуктов его творчества ему не интересен.
Страннейшее занятие! Страннейший образ жизни! Страннейшее отношение к жизни!
*
Как было бы изумительно, если бы все те бесчисленные «книжные» женщины оказались не простыми авторскими
выдумками и мечтами, а в самом деле когда-то существовали на этой земле. Пусть бы они не были списаны
напрямую с реальности, а взяты из неё в чем-то существенном, главном, вместе с основным извивом их судьбы и
характера! А то ведь жалко их – если им не удалось пожить реальной жизнью.
Вот и ВН с его Ниной из «Весны в Фельдене»...

514

Подглядывание.
«Семейно-бытовая» сторона жизни. И производственная. А тут еще кто-то из литературы подглядывает за всеми
этими сторонами жизни. Соглядатай.
Сходство.
В писаниях, как и в любовном акте, есть что-то не поддающееся разумению. Это соединение несоединимых
вещей, объединение, слияние их в какое-то целое – вдруг, чудесным образом…
Разуму никак не удаётся отследить всю цепочку причин и следствий процесса этого сближения, затем соединения
и слияния. Вот нечто «до», а вот нечто уже как результат. А промежутка нет.
Литиндустрия.
*
Профессия. Как любая другая. Работа для заработка. Не то, по романтическим представлениям, служение
искусству. Или ещё что-то в том же роде. «Единого прекрасного жрецы». Производство продукции.
Определённого, специфического свойства. При этом меркантилизм авторов прошлого, Пушкина, к примеру, не
так задевает. Он кажется вынужденным. Средством реализации своего призвания. Чуть ли не единственным.
Призвание идёт впереди денег, а не наоборот.
*
- Он кто? Писатель! Работает на фабрике слов?
- Может быть, на мануфактуре?
- Ну, тогда уж скорее – в кустарной мастерской.
*
Уже не знаешь, где реальность, а где нагромождение вымыслов литиндустрии. Делают литературу из
умозрительных страшилок. И не скучно им!
*
Пишешь и иногда удивляешься, что все идёт как бы само собой. Есть одно в работе, и что-то еще другое
«продвигает» понемногу... «Вошёл» в текст и – вперёд!
Технология. Как бы простая технология. Производство. На разных стадиях. Одно - на сборочном конвейере,
другое - на этапе проектирования и материальной подготовки производства.
Одновременно некий авторский «отдел подготовки производства» изучает, накапливает впечатления, отбирает,
фиксирует, планирует... Идет работа. И всё на службе этого производства, почти ничего лишнего...
Фабрика!
А раз так, уже почти нет сомнений в том, что это необходимо, что это полезно и законно.
*
Они как на производстве. Это со стороны кажется, что всё плохо, а им, участвующим в выпуске продукции,
кажется, что всё ещё поправимо. Ну, да, идут сложные процессы, трудности возрастают… Но… Что же им
увольняться что ли? С родной литературной фабрики?!
*
Мануфактура.
Разливать в романные бутылки - слова. Накопленные, отстоянные… Бутылировать. В подвалах…
*
Встраивание молодых авторов в профессиональное литераторское сообщество. То, что всегда казалось
необязательным.
Молодые литераторы приходят на литературную фабрику и начинают делать карьеру. Вне фабрики, вне
дружного или не очень дружного коллектива они не мыслят своего литературного существования. Отвоёвывают
своё достойное место в литературном сообществе.
А есть дикие кустари, которые посчитали, что всё это необязательно для них и вообще.
Надо проходить школу литераторства, осваивать накопленное их предшественниками. Всё как положено. Хотят
быть профессионалами. Сразу. Даже при том, что ещё не нажили никаких достоинств.
Может быть, это даёт возможность спокойно трудиться на ниве литературы, делать карьеру. Это как фабрика
звёзд.
А если без всего этого? Когда сами вещи говорят за автора? Если в них что-то есть, то все эти
внешнелитературные усилия вроде как не очень нужны.
Но, похоже, такого не бывает. Самые гениальные всё равно пробивались в первые ряды, не игнорируя «цеховых»
правил. Может быть, надо к этому было относиться более прагматично. Как Чехов, к примеру, который начал
печататься для заработка. Не священнодействовать в гордом одиночестве и изоляции.

Объяснение.
515

История перестала быть безопасной. Нельзя надеяться на неё.
Может быть, в этом ощущении кроется причина всеобщего упадка литературы. Ненадёжность будущего
обрывает мысль. Ничем нельзя располагать.
Стиховая стихия.
Пока они поймут, что в жизни не всё так просто, уже успеют столько стихов произвести! Формулируя простоту.
Возражения.
«Бесполезные мысли. Никому не нужны.
Самые правильные мысли ничем не помогли.
Камень, брошенный в омут: расходящиеся круги на какое-то время.
Никто никого не слушает и не слышит.
И о мире ничего существенного сказать нельзя.
Мысль в слове делается одномерной…»
Суждения.
Возможность суждений.
«Критика способности суждения», - есть такой труд Канта.
Возможность образных суждений. Возможность художественных суждений.
Произвол творчества. О нем не думают. Его не замечают.
Нужно производить суждения. Жизнь требует производства суждений. Без них ни шагу.
Словесные картины.
При «трезво-критическом» прочтении можно встретить какие-то будто и лишние слова, фразы, предложения.
Задумываешься, почему их написал? И понимаешь, что они нужны по каким-то внесмысловым причинам.
Рассказ.
Локальность рассказа. В неё попадаешь как в капкан. Надо долго уговаривать свою клаустрофобию. Чтобы
решиться поведать миру очередную маленькую локальную истину.
Вот жизнь их началась и теперь к этому вот пришла. Как-то. И это оправдано, это объяснимо. Как любая другая
банальность жизни.
Думаешь всё про рассказ ВН. Будто принимаешь его за средоточие литературы. И из этого средоточия всё и
видится так тускло-уныло.
Определение.
Литература – умение сказать о мире такое! Поразить воображение. Открыть этот мир. Открыть то затаённое,
важное, что в нём есть.
Даже если по тексту – сплошные выдумки.
Литературная система.
Нет ощущения русской литературы, а есть ощущение некой литературной системы - системы литературных
промыслов.
Старая аналогия с золотоносными участками, которые надо разрабатывать, добывать презренный металл.
И ощущение, что лит.система, повторяющая внешнюю реальность, только для коммерции и существует. Раньше
была еще и идеология. Сейчас, кажется, ничего не осталось, кроме коммерции. Даже «изыски» и те
предполагают в конечном итоге выход на коммерческий успех.
Ответ.
Для кого? Неужели действительно для ГБ? Можно дать апофатический ответ. Через отрицание. Не для публики, к
примеру. Еще ряд «не».
Оправдание.
«Литературная борьба имеет смысл и оправдание, только когда надо бороться с халтурой в этом деле. Халтура,
попса, бестолочь выедает из жизни настоящее, подлинное и заменяет на мерзкий обман».

516

Мемуарная литература.
*
Мемуары писали во все времена. Актёры, политики, фрейлины, музыканты, наместники, генералы…
Все подряд хотят сохраниться в макулатуре.
*
Передумал всю свою жизнь. Как дрова перепилил. Вот теперь, извольте видеть! – мемуарная поленница.
*
Мемуарист. Написал о своей жизни. О том, что она была.
*
Мемуары. Собрал весь биографический мусор. Все сгодилось.
*
Мемуарный автор. Он уже успокоился, утешился, упокоился, а его суетливые мемуары все выдаются в
библиотеке. Это немного странным кажется. Что-то напрасное, несообразное с представлениями об этом авторе.
Будто все должно было закончиться одновременно с его жизнью. Его книги, его жизнь, его рассуждения на
разные темы... Задиристый и доверчивый. Одновременно. И все зря.
Этого больше всего должен опасаться автор. Вступать на путь известности и не быть уверенным, что у его
прижизненной известности будет продолжение.
*
Надо еще заслужить право писать... нет, не писать, а публиковать мемуары, сборники статей, эссе с поучениями
на разные жизненные, политические, мировоззренческие темы. Надо состояться в чем-то, тогда и к мемуарам
появится интерес у публики. Вроде простые вещи, но некоторые авторы считают, что им по выслуге лет службы в
литературных войсках дастся это право – поучать подрастающее поколение, обращаться со своей мудростью в
будущее.
*
Им что-то срочно надо сообщить миру! Обязательно! Непременно! Это сообщество людей, которые уверены в
ценности самих себя, своих жизней, своих мыслей и чувств. Все, что с ними происходит, они должны поведать
всему миру, поместить в мемуар. А еще это похоже на пользование служебным положением в личных целях.
*
Мемуарные мелочи о великих и выдающихся. Отчаянно цепляются за уходящее время, за память, за
воспоминания... Страшатся неумолимого движения времени, сминающего все подряд, равнодушного ко всему
земному. Пусть и трижды выдающемуся.
*
Сверхбережное отношение к детским воспоминаниям. Относятся к ним как к чему-то имеющему мировое
значение. Не просто камешки, подобранные по дороге, а драгоценные реликвии. И им кажется, что если хоть
один камешек в наборе моментов воспоминаний будет заменен другим, случайным, то это уже как бы музейный
муляж вместо подлинника.
*
Ссохшиеся до неузнаваемости мемуарные представления.
Ссохшиеся мемуары.
*
Профессионально занимается воспоминаниями. Каково! «Профессиональный мемуарист»!
Что такое воспоминания? Зачем это людям?
Жалко прошедшей, проходящей жизни? Хочется, чтобы что-то хоть от прожитых лет осталось?
Прошлогодний снег. Опавшие листья. Проплывающие мимо облака.
Тоска уходящего времени. Ухватиться хотя бы за эту тоску!
Это неизбывная тоска.
*
Всё казалось, что будет ещё время для «мемуарной» жизни. Всё накапливал «свидетельства» прошедшего –
фотографии, документы, вырезки из газет, памятные вещицы, письма, заметки...
И вот теперь кажется, что со всем этим в жизни всё как-то не так устроено.
Никакой торжественности, всё более прозаично. И даже тоскливо.
*
Насмешничал в отношении мемуаристов. Всегда забавляло, как трепетно относятся они к любой мелочи из
«летописи» их жизненного пути. Подбирают всё до крох!
А тут как прикинешь и у soi-même накапливается всякого. И оно прибавляется постоянно! И будто есть, что ещё
сказать об одном, другом, третьем. Некуда складывать!

Физики и лирики.
*
517

Наверное, все эти учёные мужи считают бытовое человечество глупым, а всех этих лириков-схоластиков
недоумками. Ведь последние ищут в мире то, чего не теряли.
*
Есть мнение, что все в мире описывается с помощью математики. Наверняка это верно для мира дочеловеческого - физико-химического, биологического...
Здоровый научный интерес к этому миру... Мир как интересная головоломка...
Учёные начинают свою научную работу с определения граничных условий. В бесконечно разнообразной
реальности они отмеривают свой научный огород.
То, что никак не может попасть в их учёную разработку – это схоластические понятия: нравственность, совесть,
любовь, понимание добра и зла...
Они и не пытаются. Но у любого занятия есть своя логика.
И только бытовая повседневность, в которой живут эти теоретики, удерживает их от логического продолжения
своей теории: от исключения из реальности всяких таких, не подверженных математическому описанию и учёту
явлений человеческого мира.
Это тоже в обиходе подхода к решению математических и физических задач – пренебрегать чем-то
несущественным.
Хотя, наверное, они вообще об этом не думают.
Или думают, постольку-поскольку живут с простыми смертными, спят с женщинами, меняют пелёнки своим
малолетним детям, хоронят родственников...
*
Физики, желающие быть схоластами. Или казаться. Отдыхающие от физики в схоластике. Притворяющиеся
схоластиками. Или их прибивает к схоластике от лени, от нежелания горбатиться на науку.
Не докопаться до ответа. Не так уж важно.
*
Кажется, что маятник качнулся в другую сторону. Теперь уже физики, астрономы и т.п., со своей амбиционной
страстью к научным открытиям в бесконечном и непознаваемом, кажутся такими довольными собой и
суетливыми! Особенно в их постоянной нацеленности на Нобелевскую и пр. премии.
В обычных схоластиках кажется больше достоинства. Сочиняют себе стишки. Схоластические простенькие
глупости, с одной стороны, против образованных, с высоким IQ, напряжённых, серьёзных глупостей.
Маятник предпочтений, симпатии...
Так мир и живёт: каждый при своем. Может быть, дополняют друг друга разного сорта глупостями.
*
Физики и лирики. Кто легче переносит эту жизнь? Чья система мировосприятия устойчивей? А кто легче
поддаётся отчаянию?
Физики живут в материальном мире.
Лирики... Вернее сказать, схоласты живут в мире конечных схоластических категорий. Смерть, любовь, добро,
зло, свобода...
Они будто всегда на страже всяких таких вопросов, не имеющих окончательного понимания и решения в земных
условиях.
С одной стороны – на страже, а с другой лучше бы от них подальше держаться, а заниматься головоломками
сугубо материального, умопостигаемого мира. По примеру физиков. Это не так опасно для психологической
устойчивости человека.
Впрочем, куда и они уйдут от лирической схоластики этой жизни!
*
Эти споры физиков и лириков, науки и схоластики... Нельзя, чтобы кто-то из них вышел победителем.
*
ТВ. Учёные мужи рассуждают об астрономии. О «темной материи, «темной энергии», о «кротовых норах», о
разнообразии вселенной…
Интересно, захватывающе, слушал бы и слушал – так любопытно, так необходимо именно такого…
Иногда.
После этого, бывает, стыдно возвращаться к схоластическо-лирическим занятиям, которые в повседневности
почти полностью заполняют собой сознание.
В литературе бытовое человечество переживает свои плохо формулируемые, совершенно ненаучные сложности и
проблемы, отвлекаясь от существования каких-то других проблем.
И ещё вопрос – какие проблемы головоломней?
Одновременность их существования. При том, что они никогда не смешиваются и по своей природе не могут
смешиваться друг с другом, существуя совершенно раздельно.
Но бывает, что в сознании одного и того же человека.
*
«Физики и лирики». Тема сочинения. Для учеников девятого-десятого класса эта проблема была как-то вне их
понятий, она ещё совсем не различалась ими.
Про сочинение Егорова Аллушка сказала: «Это не сочинение а научная статья». Егоров передрал всё из какой-то
статьи, отысканной в читальном зале. Потому что собственных представлений по этому вопросу он не успел ещё
накопить.
518

Это продолжение дискуссии шестидесятников абсолютно не затрагивало интересов школьников. Поняла ли это
Аллушка? Огорчилась ли он?
Это ещё и о том, как ученики разочаровывают своих учителей. Учителей и родителей.
Конечно, им некогда ждать. Когда ещё эти не набравшиеся понятий и понимания ученики созреют до такой
степени, чтобы с ними можно было о чём-то говорить!

Прототипы.
Прототипный буквализм. У некоторых авторов прошлого. У Чехова, к примеру. Упрощали свою задачу. Только
чуть перетасуют знакомых, родственников, просто встречных-поперечных, дадут другие имена...
Что интересно, у нынешних авторов никто ничего такого выяснять уже не будет. Никто не углубляется в такие
подробности. Мало кого интересуют прототипы героев этих бесчисленных тискальщиков романов.
Подозреваешь, что их вообще нет. Как-то обходятся. Со времён Чехова многое переменилось.
Литературный лесоповал
Валят деревья. Коротышки и нахалы ходят вокруг, пыхтят, сопят, острят, храбрятся, а дерево стоит.
Одни валят деревья, другие только и умеют, что лихо, с этакой удалью мастерски рубить сучья и сшибать листья.
А тот грыз деревья до бессознательного состояния, до молочной мути в глазах.
Лев Николаевич - тот, привалившись плечом, валил дерево, а потом все ходил вокруг и горевал, мудрствовал,
плакал…
Никто не знает, как работали Пушкин и Чехов. Они смеялись, избегали высокословия.
Тоска.
- Тоска!
- Что так?
- Они увеличивают количество макулатуры в мире!
- И что?
- Они увеличивают количество макулатуры! Увеличивают!
- Ладно-ладно! Мне пора. Увидимся. Удачи!
Лишние слова.
Равновесие в фразе, в тексте. Это чувствуемые вещи, которые трудно объяснить. Вдруг добавляешь какие-то
будто бы лишние, добавочные, вторичные слова. Рождаемые по наитию. И ощущение фразы, текста меняется.
Неуловимо.
Доверие.
Любовь к поэзии сродни вере. Доверяешь поэтическому слову, поэтическим образам, Поэтическому пониманию
реальности, поэтическим смыслам, поэтической картине мира…
Так же и в вере! Доверяешь! Все на доверии. Нельзя что-то любить, что-то допускать внутрь собственного
душевного мира без полного доверия и приятия. Доверия ничем не заменить. Это или есть или его нет.
И не объяснить, зачем это нужно. И не объяснить, как это заполучить в свою жизнь.
Старое.
Умберто Эко. «Шесть прогулок в литературных лесах».
Был такой товарищ когда-то - Ларин-Бендер. (и так и этак литературоотсылающая фамилия).
Он говорил об отсталости русской литературы, о том, что русская литература недостаточно
интеллектуальна. В ней нет, вишь ли, того, что встречается в книгах интеллектуальных западных авторов:
второго дна, многоуровневости, многозначности, нет отсылок к мировой истории литературы и т.п.
Действительно, где все это у ЛН, ФМ, АЧ! Все только тут и сейчас.
Думаешь, а нужно ли все это? Эта смесь беллетристики и литературоведения. Разгадывать головоломки
Джойса, Пруста, того же Умберто Эко и пр.
А еще всякие штучки, которые как бы придуманы «культовыми» авторами Запада для того, чтобы книга
захватила читателя. И в этом сомневаешься. В необходимости этого. Литературные фокусы, штукарство...
А может быть, кому-то и нужно. Их литература без головоломок и мозговывертов не устраивает. Вполне
допустимая вещь. Без этого им все пусто и пресно в литературе.
519

Постмодернизм.
*
«Постмодернизм? Если упрощённо, то это когда за беллетристику берутся вдруг законченные литературоведы,
профессионально, по-научному знающие, как надо писать. Литературную кухню они познали вдоль и поперёк.
Но им это, конечно, не помогает».
*
Постмодернизм - это когда уже знают, как надо. Когда художник и теоретик сосуществуют в одном авторе. Когда
«шибко грамотные». Теоретическая подкованность предшествует факту искусства. Уже знают, как надо
поддевать искусством. «Творят» и видят себя со стороны в качестве творца!
*
Придумали ли что-то очередное – пост-постмодернизм? Вполне могли. Уже и этому научились. На всякий чих
придумывать «теорию кубизма». Теоретические выкладки употребляется сознательно, самопоименовывается,
чтобы сделаться каким-нибудь небывалым «измом» и записаться в историю искусства и литературы.
*
Постмодернизм, неоклассика, неореализм... Говорит о том, что все важные, значимые определения уже
придуманы однажды. Остались одни повторы, которые же надо как-то именовать.
*
Постмодернистское отношение к жизни, к миру, к людям, к ГБ, ко вселенной...
«Постмодернистско-пофигистское отношение», - так сложнопроизносимо.
«Все дерьмо! А что не дерьмо, то моча!»
Такое же, как отношение к литературе. Правда, никто бы не знал, что они постмодернисты без этой игры в
литературу. В других областях их определили бы как-то иначе.
*
Наверное всех постмодернистов вдохновил Ницше. С его радикальным подходом к жизни. Радикальней,
наверное, некуда.
Дальнейшее должно было бы быть чем-то заживляющим, исцеляющим человеческую культуру от радикализма.
Не тут-то было!
Нашлись и другие могильщики культуры. Которые дружно начали добивать её. В разных культурных областях.
А ведь продолжать ту же линию, тянущуюся от Ницше, - это же такой махровый провинциализм!
Это в провинцию всякие новые веяния добираются много-много времени спустя. Ведь всё остальное – это уже
перепевы разрушительного радикализма Ницше.

Ковка.
Ковка текста. По какой-то технологии, не оформленной сознательно. Ковка, перековка, сплющивание,
перегибание, опять и опять...
Вот только вопрос – зачем?
О чтении.
- Всем некогда читать друг друга. Ну, найдётся что-то стоящее в этом чтении... И что дальше с этим делать?
- Что?
- Это как если тебе в трамвае дадут счастливый билет. Недолго радуешься, а потом… «Съесть его, что ли?» Вся
прекрасная, выдающаяся, невероятно гениальная, пророческая литература ничего не меняет в этом мире.
- Где?
- Фосфоресцирует. Как планктон. А корабль мироздания плывёт, рассекает тяжёлую гладь океана.
- Какого океана?
Писание.
*
Если отвечать, если объяснять, то это игра. Для объяснений - это игра.
*
«Пишешь, в общем-то, как Бог на душу положит. По разным соображениям. Главное, конечно, это то, что так и
надо писать. Надо писать, никого не принимая в расчёт, только от себя.
А довеском к этому – то соображение, что в наше время «лито-литературы» никто никого не читает и читать не
собирается.
Послания в никуда. В чёрную дыру космоса, в котором все эти плоды одиноких бдений сгорят без следа.
К этой мысли можно привыкнуть, она не будет угнетать. Да уже и почти…»
520

Заметки.
Книга Ирины Емельяновой «Пастернак и Ивинская».
Б.П.: «Писались стихи. Это самое главное. Если пишутся стихи – значит, правильно живёшь».
Недурно. Тонкая организация поэтического производства.
ТВ. Вселенной 13,5 миллиарда лет. За эти 13,5 миллиарда лет из космической пустоты появилось сознание.
Теперь вселенная сама себя осознает.
Это очень поэтично.
Над этим научным, строгим, суровым пониманием вселенной лёгким дымком вьётся совсем уже неуловимое и
непонятно откуда берущееся поэтическое понимание.
Музыкальное и поэтическое понимание. Довеском к этой осознающей себя вселенной. Сверхпониманием.
Может быть, еще и религия – тоже одно из проявлений поэтического понимания.
И философия где-то до этого дотягивается.
Мыслящий, тот самый, тростник.
Америка.
- Может быть, дело и в мастерстве, а не просто в том, чтобы человек был хороший.
- Пора, пора уже...
- Что?
- Пора уже Америку-то открывать! Пора! Ацтеки с делаварами заждались. Все глаза проглядели.
Рифмы.
«От сессии до сессии \ живут студенты весело...» «Сессии» - «весело». Рифмические открытия 20 века.
Невиданная в 19 веке смелость! Новаторы! Модернисты! Ура!
И вот все это новаторство дожевано в 60-е, 70-е годы 20 века. И потом еще немного последних «гигантов», вроде
Бродского.
Не оставляет ощущение, что вся эта область человеческой деятельности – отработанный материал. И нет этого
уже. И самые интересные люди уже никак не будут уже этим заниматься и относиться к этому с осмысленным
интересом».
Облако и поезд.
«Длинный, тяжёлый, шумный грузовой поезд...»
К чему это? А вроде как к тому же, к чему и Тригорин про «облако, похожее на рояль».
Ни для чего. Для каких-то будущих творений.
В случае с Тригориным это имело какой-то смысл.
Чехов нарочно выбрал такую неизящную авторскую находку, чтобы показать, какая всё это рутина!
Двигатели.
Они все хотели «продвинуть» литературу. Но она - литература - не продвинулась. То ли силёнок у них не
хватило, то ли это такая не очень продвигаемая вещь.
И ничего.
- Гламурных дамочек пытаются затащить в мрачные, утробные, бредовые обстоятельства книг Федора
Михайловича! Или в такую же по атмосфере музыку Дмитрия Дмитриевича!
- И что?
- И ничего.
- Их там только не хватало!
Иллюзионисты.
Они все - фокусники, иллюзионисты. Почти никто не разоблачает свои иллюзионные фокусы. Как можно! Это же
подрыв доверия к ним и к их книжным иллюзиям!
Вот разве что у Ахматовой: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи...»
Редко такое. Не пускают за кулисы. Не саморазоблачаются. Стоят до конца: они творцы, их осеняет свыше, то,
что они пишут, - это священные тексты, это сама подлинность, сама реальность!
521

Литература.
- Дурная бесконечность литературных занятий.
- Так уж и бесконечность!
- Нацеленность, беспечная и простодушная, куда-то, в общем-то, в бесконечность.
- Обычное дело. Литература - она такая.
- Процесс, предполагающий некую длительность.
- Горение!
- Ну да.
- Или незаметное тление.
- Похоже.
- Ну, или просто дрова собирают.
- Хворост! – скажи уж тогда!
*
«Железный век литературы».
Что бы это значило?
«Бронзовый век»... А до него ещё и «каменный».
«Золотой», «серебряный»...
Всякое сравнение хромает.
*
Литература обращает нас к тому, что мы есть сами по себе. Литература занимается существенным в человеке.
*
Добывание литературного мёда…
Ну, что-то из себя-таки выдавливаешь, но мёд ли это?
*
Это и словесная игра и смысловая. Слова и смыслы неотделимы друг от друга.
Интересное занятие. Удивляющее иногда. Не результатом, а такой возможностью.
Удивляешься словесности, литературе как такому особому явлению в человеческом мире.
Только догадываешься, а не вполне понимаешь, что это такое и как это работает. В этой «непознанности
явления» содержится жизнеспособность словесности. Тайна её всегда будет волновать новых авторов.
Будут и те, кто разочарованно решат, что ничего не понимает в ней и замкнётся в своём усталом непонимании.
Так всегда было и наверное всегда будет.
Это познание человеческого мира, его интереснейшей сферы. Она до сих пор – тайна за семью печатями, кто бы
что ни воображал, какие бы «исчерпывающие» теории не предлагал, закрывая тему.

Информация.
*
Умный автор в научно-популярное книге пишет о теории информации. Тут вся ее история - от древности до
наших дней, когда будто бы всю реальность поймали в сети понимания. С оговоркой, конечно, - ту реальность,
что существует в логике и подчинена законам причинно-следственных связей.
И речь не идет, само собой, о «грязи и трясине повседневного мира».
Это понимание полезно для человеческой цивилизации. Без него она бы не смогла существовать в ее нынешнем
виде.
Но вот, устав от головоломно умного чтения, переключаешься на пустяки случайно попавшего в руки
схоластического беллетриста. И как-то вдруг обнаруживаешь какие-то не заполненные умным чтением места в
картине мира. Понимаешь, что есть еще что-то в этой жизни, о чем ни в какой учёной книжке тебе не расскажут,
что-то, что учёные мужи не уловили в свои учёные сети.
Вот оно – незатейливое, простоватое, даже банальное... И как бы даже странное в сравнении с предыдущим
чтением. До того странное, что сначала сомневаешься, имеет ли оно вообще право на существование. Какие-то
пустяки выдуманных отношений, чувств, странные и спорные объяснения реальности...
И это все существует, каждый день порождается сознанием безвестных авторов, живёт в виде текстов, чтобы
становиться впоследствии при случае пищей для сопутствующих чтению переживаний и мыслей «по поводу».
И к этим совершенно ненаучным порождениям схоластического воображения беллетристических авторов,
существующим поперёк всякой правильности и вопреки научной логике, иногда испытываешь совершенно
отчётливые нежные чувства.
И при этом сознаешь, что на фоне того выверенно-научного, полезного, ясного, нужного человеческой
цивилизации чтения все эти беллетристические пустячки выглядят как отходы, как бы интеллектуальной,
деятельности человечества: осколки, стружки, смётки, словесно-беллетристический мусор...
Информационный мусор – можно сказать.
Почему же так неотвязно тянет копаться в этом мусоре?
522

*
Мир вязнет в несовершенстве. И беллетристика – продукт несовершенства этого мира. Она описывает эти
несовершенства, любуется ими, находит им оправдания или, наоборот, возмущается и дает рецепты их
искоренения...
В правильном мире всё приблизительное, случайное, «флуктуационное» - беллетристическое, одним словом, исчезнет за ненадобностью.
А пока: «Какие-то пустяки выдуманных отношений, чувств, странные и спорные объяснения реальности...»
Все эти беллетристические выдумки непрерывно возникают, потому что человек живёт hic et nunc. Человеку надо
разбираться с этим миром до тонкостей, в деталях, а не обще-теоретически. Человека интересует, как ему быть
немедленно, а не потом когда-нибудь – в правильном, устроенном «по уму» мире.
Вот и тычется он в то, что подсовывают ему такие же примерно беллетристические неучи, как он сам.
Не дожидаясь. И не особенно веря в то, что мир доживёт до своей правильности.
Может ли беллетристика ему в этом помочь – это уже другой вопрос.

Разговор из «Чайки».
Тригорин не нравился себе как писатель. Можно и так.
Не нравиться себе, влачить жалкое авторское существование.
Люди вообще вынуждены мириться сами с собой. Ну и писатели тоже люди. Где им для себя брать других
писателей!
Как-то надо жить дальше с такого качества писателем внутри себя.
Нелюбовь.
«Любил, любил литературу и разлюбил».
Терминологически неопределённо. Что именно любил и что разлюбил? Как это? Сходу не понять.
«Презирает» литературу! Это тоже еще как-то понимать нужно.
Можно все же предположить по аналогии с чем-то другим – с какими-то другими предметами любовных
ощущений - как это может быть.
Просто не хочешь больше об этом думать.
Голая суть.
«Совершенствование текстопорождающей деятельности». В Интернете можно найти упоминания о
диссертации на эту тему. Полное название диссертации: "Совершенствование текстопорождающей
деятельности студентов при изучении риторики".
В автореферате сказано:
«Гипотеза исследования. Продуктивность (фактор количества) и результативность (фактор качества)
текстопорождающей деятельности студентов повысятся, если:
1) усилить внимание к рефлексивной деятельности в учебном процессе и к управлению ею с целью достижения
оптимального результата в текстопорождении...»
Точно сказано: «Текстопорождающая деятельность»! Без отвлекающих нюансов, довесков, уточнений, пафоса!
Голая суть!
«Деятельность». Этим словом можно что угодно поименовать.
«Текстопорождение». Что ж еще! И вдохновенные писания великих литературных авторов, и студенческие
рефераты, и казенная переписка в каком-нибудь учреждении – что ж это всё, как не продукты
«текстопорождения»!
Одновременно и точно и несколько с пренебрежением. Учёная-диссертантка, метящая в доктора наук, наверное
имеет право на такое строго научное отношение.
В том числе, и ко всяким беллетристическим опусам, появляющимся на свет в результате «текстопорождающей
деятельности» лирических авторов.

Что-то музыкальное.
Можно вообразить что-то музыкальное. А льющиеся потоки слов, не всегда до конца осознаваемых, можно
уподобить потокам музыкальных звуков. И плывёшь в этих словесно-смысловых потоках, по этим волнам с не
всегда ясным и отчётливым, с зыбким смыслом...
523

Потом вдруг осознаешь, что Чехов так никогда бы не писал.
И что делать? Глупость ли это, халтура, бездарность? Или так надо. Пусть он там себе... Хоть и Чехов!
Классика.
*
Классика становится классикой, когда хотя бы одно поколение прорастет сознанием в образ мыслей, в
понимание, в мировоззрение автора. Сольются во что-то единое, взаимоподпитывающее - читатель и автор.
И тогда трудно будет сказать: то ли читатель пошел за автором, то ли автор угадал и воплотил в текст то, что
хотел читатель.
*
Ориентация на русскую классику. Она позволяет понять, почувствовать, что разрешено и что не разрешено в
литературе. То, что в ней есть о человеке, то и должно быть. Никаких невообразимых выдумок по части природы
человека, выдумок сериальной психологии, отношений, конспирологии, священных тайн мироздания... Люди
только обедают. Русская литература уже один раз открыла человека, и то, что в нем пытаются дооткрыть, это уже
не всегда и человек.
«Уже написан Вертер». Равно как уже написаны «Война и мир». И «Идиот». И Библия уже есть.
Смешное «кладоискательство» в литературе!
Это не означает то, что человек, отношения, общество, мир уже не интересны. Они проявляются... \ФО
*
«Классики, Л.Н., А.П., Ф.М., другие… Они превратились в какие-то абстрактные ценности. Как драгоценные
предметы утвари монархов в Оружейной палате.
Все знают о ценности «великих», но из жизненного употребления они выведены».
*
Из старой тетради:
«Может быть, со времён классиков потерян навык. Примерно так, как в академической науке. Обмельчал
народ».
К мыслям о изменениях в литературе. Почему мельчает автор?
Задачки стали потруднее. Слишком много противоречивой информации приходит из окружающего мира.
Слишком много разочарований у человечества. Как всё это переварить и что-то сказать спасительное,
утешающее, положительное о путях продолжения этого мира?
Автор мельчает перед масштабом задач.
Классики жили в более простом мире, были наивны, оптимистичны, энергичны, свежи...
По сути они только открывали этот мир во всей его сложности и противоречивости.
Они для своего времени сделали всё, что можно было. Как-то обрисовали мир человека. Но конечно, не смогли
что-то сделать для его улучшения.
А на современных авторов свалился 20 и уже большая часть 21 века. И ужасы, творимые людьми, только
изощрились.
Теперь старые утешения не срабатывают. Не хватает «энергии заблуждения».
Короче, на лицо - общий на всех мировоззренческий тупик.
Литература – неотъемлемая часть жизни. Её оптимизм может прийти только из реальности. Но там по-прежнему
всё беспросветно».

Юные преступники.
«ТВ-фильм. Или сериал. Какие-то юные преступники. Нюансы их поведения и психического состояния...
Равно как и вся остальная книжная или кино-беллетристика на такие драматические или даже трагические темы.
На изощрённом опыте прошлых литературных и киношных достижений!
Времена ФМ прошли. Вся эта психология кажется чем-то напрасным.
Дать себя погрузить в мутную среду чужеродных мыслительно-чувственных процессов и фантазий!
Не хочется. И просто не хочется - по состоянию души - и тем более после ФМ с ЛН не хочется.
Переизбыток желающих «погрузить».
Что нового они могут предложить?
Только потому, что у них такая профессия.
Гораздо интересней все такое не в виде беллетристики, а в научном или научно-популярном виде.
Чем же тогда должна заниматься литература и кино? Это вопрос!»
Текст.
*
Это «текст» был прожит. Не просто написан, а прожит!
524

Да и все остальное - в разной степени полноты погружения - но тоже как-то проживалось.
И теперь туда - в этот «текст» и в некоторые другие - возвращаешься мысленно как в реальное прошлое.
*
Когда читают это просто как литературу! Как просто литературу! Того ли хотел автор!

Спасение мира.
Может быть, это поэзия должна спасать от ужаса жизни. Может быть, поэтическая красота и есть то, что должно
спасать мир. Спасать мир от наползающего ужаса жизни.
«Красоту» тут, конечно, надо толковать расширенно: красота, изящество, утешительность, спасительность
поэтического взгляд на мир, поэтического понимания зрелища жизни.
Расширенная формула:
«Поэтическая красота спасёт мир от ужаса жизни».
Не буквально, конечно, спасёт от несчастий, смерти, разочарований – куда от всего этого деться! - а спасает от
поспешных, разрушающих душу выводов в отношении данного человеку для жизни Божьего мира. А это уже
немаловажно.
Шахматы.
Некоторое сходство ощущений от литературы и от шахмат.
В шахматах нужно уметь способность отпускать сознание в некий полет шахматной мысли. А если зажат в своих
«старогоршковых» комбинациях, то тогда… Тогда уж чего ждать!
И от шахмат и от писаний.
Настоящие игроки знают это изнутри себя, а все остальные - из наблюдения за игрой настоящих игроков.
Все остальные – болельщики.
Интернет.
Сайты для размещения продуктов словесно-художественного творчества.
Свежая прозаическая выпечка, пирожные «Сю-сю»...
Частушечная форма.
«Много звёздочек на небе,
Только месяц не взошёл;
Много парней на беседе,
Только милый не пришёл!»
Простонародный частушечный задор может вдруг сделаться чем-то серьёзным, жалобным...
И это разделение на две отчётливые смысловые части!
Соединение которых в едином стихе, даёт то необыкновенное новое качество, которое можно назвать поэзией.
Поэзия - из столкновения, сочетания, взаимодействия смыслов! И будто из ничего! Из соударения!
Ну, это, конечно, известные вещи.
Не так ли бывает и в японской традиционной поэзии! Там тоже есть это столкновение, сочетание, взаимодействие
разнородных смыслов.
«с чистого неба
звёзд не ухватишь рукой
как ни старайся
даже в объятьях моих
мыслями ты не со мной».
Признание.
Известность, не говоря уже о славе, - достаточно трудно пробиваемая вещь. Публика не стремится поскорее
вдохновиться каким-то неизвестным соискателем известности. Равнодушие, скепсис, закрытость публики можно
бесконечно долго и безрезультатно пробивать.
Когда это, наконец, происходит, такое впечатление, что признание даруется публикой соискателю славы чуть ли
ни по капризу. С барского плеча! От сытого благодушия. От послеобеденной благорасположенности.
Представляешь какого-то пьяненького купчика из какого-то старого фильма. Купец «гуляет» себе в трактире, и
вдруг под впечатлением от игры или пения трактирных музыкантов, вспоминает что-то сентиментальное, может
быть, детское. И вот на этого бородатого и сурового мужика что-то находит, он пускает слезу, обнимается с
нищими музыкантами, благодарит их и дарит им ассигнации.
525

Всё-таки...
«Всё-таки в музыке, кинематографе, театре, литературе и т.п. очень много напускного, воображульного, мнящего
о себе больше, чем оно того стоит.
И не может быть по-другому в деле, которое живёт за счёт подачек, спонсоров, сложных умозаключений
начальства по поводу полезности этих занятий. Всегда надо кого-то уговаривать, убеждать, упрашивать... Тут,
хочешь - не хочешь, выработается привычка всё раздувать, преувеличивать значение, говорить всякие умные
слова в доказательство сверхнужности этого занятия.
Оно, в самом деле, и полезно, и сверхнужно. Но не всё подряд, и не в той степени, как это пытаются внушить
сами авторы.
Больше развлекаловки, пустопорожности, втюхивания...
Смокинги, бабочки, белоснежные манжеты, красные ковровые дорожки, дамы в вечерних туалетах, интервью,
мемуары...»
Мучительство.
Автор мучает то ли мозговыми, то ли биологическими извращениями персонажей. Это не они мучаются, это
мучает их автор! Им хочется нормальной жизни, простых нежных отношений, без надрыва, без чего-то
душераздирающего... Простой, обывательской, человеческой нормы! А тут автор придумывает им всякое! И это
будто правда жизни!
Читателе- и персонажемучительство какое-то!
Пустяк.
- «Я пью за военные астры...» Стихи прозвучали, и всё!
- Чего же ещё?
- И всё! Понимаешь! «...Весёлое асти-спуманте или папского замка вино». Отзвучали... И опять тишина. На
секунду удивился кто-то. И опять пусто и тихо. Нет никого. Такой вот пустяк!
- Пустяк?
- В пустоте и тишине...
- Может быть, имеет значение впечатление, которое остается от поэта. Послевкусие.
- Значение для чего?
- Ну, тогда вообще не знаю.
Усложнения.
Поэтически усложняют жизнь. Виртуально-поэтически её усложняют.
А потом поэзия реально усложняет им бытовую жизнь.
На службе.
Текстовые откровения... Не обязательно там должно быть что-то действительно стыдное. Там может быть даже и
самое невинное и простодушное, но всё оно – самое невинное и простодушное - уже заведомо «открывающееся»,
«подставляющееся»...
После погружения в авторскую стихию, после этого демонстрирующего себя простодушия и невинности надо
входить в стихию совсем другого рода.
Присутственное место! Здесь всё - «в рамках», почти всегда закрыто и спрятано... Отложено для другого времени
и места. Сфера почти исключительно деловых отношений. А всё личное, экзистенциальное, животрепещущее...
благоразумно оставлено дома. Здесь - только функциональная часть человека.
Этот контраст, не раз отмечаемый, между разными мирами... Ему не перестаёшь удивляться.
Печатание.
«Что хочет Масик?» - «Масик хочет книжечку!»
«Всё не так, ребята!»
Общее мнение: «Как-то все они перестали с определённого времени “выдаваться”. Нет “выдающихся”, не говоря
уже о великих». Какое-то писательское войско без командиров. Толпа писателей.
Во времена Чехова тоже казалось, что перевелись великие. Один Лев Николаевич доживал в Ясной Поляне.
И все-таки сегодняшнее литературо-ощущение более безнадёжное.
Время, которое будто бы должно все расставить по местам, ничего не расставляет. Сколько их уже прошло перед
глазами - умных, хорошо, остроумно, оригинально, интересно писавших и пишущих! Но ни Толстого, ни Чехова!
526

Вот N.N. с его интереснейшей книгой. Он может высказываться о том же Чехове или о Л.Н., иметь своё
интересное мнение обо всем на свете, может быть, даже приближенное к истине... Но куда с этим мнением ему
сунуться! Кто его мнение учтёт!
Когда кто-то появится, мы, конечно, всё это сразу почувствуем. Он – этот появившийся – может нахально
повторить всё за теми, кто был до него, но харизмой не вышел, никто его ни в чём не упрекнёт. На радостях.
Это хитрая штука! Её нельзя формализовать.
Так что есть некая проблема – «комплексная» - для тех, кто пришёл в этот мир «творить».
Новая реальность.
Создают новую, не существовавшую прежде реальность. Только внешне похожую на настоящую реальность. А
нутро – насквозь выдумка. Не проверить – соответствует это нутро подлинной реальности или это тебе морочат
голову.
Не было ни таких людей, ни их мыслей, разговоров, драматических отношений... Сочинили новую реальность. И
до подлинности можно не добраться.
А то ещё могут так заморочить голову подлинной реальности, что она будто признает и эту сфантазированную
реальность за подлинную! Всё вообще запутается.
«Поэтические чтения».
«Бога у богинь оспаривают...» Что-то сомнительное. Те самые мнимости, которые с иронией воспринимают
простые граждане, когда им приходится с этим сталкиваться. К примеру, на какой-нибудь лекции в сельском
клубе, куда забредают, бывает, экзальтированные дамочки из «облконцерта» с поэтическими вечерами,
посвящёнными МЦ, АА... Они пытаются раззадорить совершенно неискушённую публику какими-то совершенно
иллюзорными с точки зрения людей, живущих на земле, вещами.
Так и живут. По отдельности. Не встречаясь в одном понимании.
Соловьиные песни.
Пишут стихи! И не подозревают, что литературе давно пора кончиться.
Так вновь с весной соловьиная пара вьёт гнездо, разорённое в прошлом году вороной.
Поют, вьют гнездо, высиживают птенцов...
И опять какая-то ворона невдалеке противно кричит.
Но соловьи то ли не помнят, что было в прошлом году, то ли это уже другие соловьи на том же месте. Они
продолжают свою ответственную и радостную работу.
С глупым, конечно, удивлением горожанина понимаешь, что это у них не может кончиться и прекратиться. Какие
бы жуткие вороны ни каркали поблизости.
Золото.
Писательский «старатель». Таких сразу узнаешь. Зачумленные своей «лихорадочной» деятельностью. Намывают
песок литературы высокой пробы. Ревниво следят за конкурентами с «соседних участков». Вдруг они нападут на
золотую жилу! И выйдут в миллионщики!
Гимназическая история.
«Отечественная история. Курс средних учебных заведений, мужских и женских, с приложением хронологической
таблицы и трёх карт». Составил С. Рождественский. С.-П. 1896 г.
Святослав: «Волею или неволею мы должны сражаться. Да не посрамим земли русской, но ляжем костями.
Мёртвым срама нет. Если же побежим, то срама наживём, да и не убежим. Станем же крепко».
«На востоке Владимир воевал с камскими болгарами и победил их. Болгары были тогда могущественный народ;
главный город их Булгары развалины которого видны и теперь в Казанской губернии) был центром северовосточной торговли и имя его было славно на всем востоке. Когда после победы над болгарами, дядя Владимира,
Добрыня, осмотрел павших в битве болгар, то сказал князю: «они все в сапогах; такие не будут платить нам
дани, пойдём искать лапотников». Владимир заключил с болгарами мир, причём последние клялись не воевать с
русскими до тех пор, пока камень не будет плавать, а хмель - тонуть в воде».
Этот тон рассказчика... Без всякой наукообразности, изложение простыми словами, с множеством исторических
анекдотов...
Это напомнило книги и лекции Льва Гумилёва. Думаешь, может быть, он и усвоил, перенял эту манеру рассказа о
исторических событий из таких учебников. Других в 20- годы, когда учился Гумилёв, и не могло быть.
И может быть, так и надо. Чтобы что-то оставалось в памяти школьников.
А какое пространство для вольной интерпретации событий прошлого! Ведь очень мало достоверного. Все –
полулегенды, домысливание, те самые анекдоты...

527

Судьба писателя.
Уехал жить за границу, чтобы там создавать свои ностальгические шедевры.
Единое.
Строили заводы, плотины, воевали в нескольких войнах, запустили человека в космос... Много еще чего
происходило и в стране, и в мире.
А где-то в архивах пылились, истлевали бумаги с рукописями романов «Котлован», «Чевенгур», романа о Москве
Ивановне.
Потом все это достали из архивного мрака. Чтобы на какое-то время занять этим мысли новых поколений.
Конечно, что-то несоизмеримое... Но все равно, почему-то удивляешься, что никто не относится и к тому, и к
другому, и к третьему как некому единому целому. Ведь все-таки жизнь едина, мир един... Небо, солнце, другие
звезды, время...
Не могут или не хотят свести всё в что-то понимаемое вместе?
Что-то будто лишнее. Досадное недоразумение. Случайное. Довесок. Не достойный сведению с главным.
Впрочем, что здесь «лишнее», а что «главное», не всеми понимается одинаково.
Может быть, к этому надо относиться как к баховскому контрапункту? Но ведь должно получаться что-то
гармоническое. Для музыки.
А может, эпоха была не музыкальной? Или был «сумбур вместо музыки». Или такая музыка. Соответствующая.
Да еще стремящаяся навязать всей остальной жизни это соответствие.
Душа интеллигента запутанная, сложно организованная штука.
И вот вопрос отношения к платоновскому творчеству... Что это? Кривое зеркало? Или, наоборот, самое что ни на
есть нормальное зеркало, отражающее все в истинном виде? Пародия? Продукт больного воображения с
элементами художественной гениальности? Судорога какая-то авторско-человеческая? Все вместе - по чуть-чуть?
Много, что не сводится воедино в этой жизни. И задача такая не ставится. Разные сферы жизни пытаются и
стараются не замечать друг друга. Живут своими проблемами, своим пониманием.
Это физики озадачивают себя созданием «теории всего». А в повседневной жизни от такой задачи можно
свихнуться. Особенно если пользоваться при этом неприспособленным для таких головоломок слабеньким
схоластическим мозгом.
Бумажные книги.
«Книги-таки отомрут». Думаешь об этом немного не доходя «Библиофила». Кто-то в урну сгрузил не принятые к
сдаче книги. Какая-то старушка – из тех, кто обследуют урны в поисках алюминия - перебирает книги,
некоторые уже – на земле в снегу.
Другая – культурная - старушка консультировалась с продавцом «Библиофила», что можно принести. С Чеховым
и Тургеневым культурная старушка еще не готова расстаться. Предлагала Мельникова-Печерского, Грина,
Куприна в зелёной обложке...
Еще пройдёт какое-то время и книги будут не для чтения, а только неким украшением быта, сохранятся у
закоренелых консерваторов и у коллекционеров, то бишь библиофилов.
Лирика.
Как утлый корабль, может быть, с алыми парусами, преодолевающий бурное, немилосердное море бытовой
жизни.
Плывёт, качаясь в волнах.
Что делать?
- Что же у них так всё и закончится?
- Как?
- Свадьбой.
- Что же... Это свойственно человеку. Физиология. Что ещё человеку делать!
- Да мало ли! Вот Савва Ямщиков боролся с некультурными чиновниками. Человек знал, что делать.
- Но таких и должно быть мало. Считанные единицы. Знающих, что им делать. А не то будет не протолкнуться.
Фантастика.
*
Только прочитав книгу Стенджера «Бог и мультивселенная», начинаешь понимать насколько схоластически
простодушны писатели-фантасты. Очень уж всё легко у них в их опусах. Раз – и уже в окрестностях Магелланова
Облака. Или в созвездии Андромеды. Только бы побыстрее добраться и пофантазировать о тамошней жизни. Не
принимая в расчёт, какой невероятный скачок в познании, в техническом прогрессе должен произойти, прежде
чем человечество отдалённо приблизится к таким вещам. Если приблизится вообще.
528

Только перечисление актуальных проблем, над которыми трудятся тысячи физиков: тёмное вещество, черные
дыры, странная материя, проблема монополей... Это только более-менее понятно сформулированные проблемы, а
есть еще то, что только брезжит в умах учёных мужей.
А ведь нужно все это еще схватить мыслью, проверить-перепроверить, добиться хоть какого-то минимального
понимания. И чем дальше, тем понимания кажется меньше. Все усложняется, обрастает связями, законами,
правилами, нюансами... А ведь потом еще надо дожить, доработаться до практического использования открытых
знаний!
Странным образом на все это, похоже, не жалеют средств, времени, жизней... Какая-то даже бешенная страсть к
познанию именно физических и астрофизических вопросов. А ведь это так, кажется, далеко от повседневных
задач человечества.
Правда, фантастика не в последнюю очередь ценится тем, что с её помощью можно разбираться в вечных или,
наоборот, самых что ни есть актуальных вопросах реального мира.
И получается, в будущее утягиваются все застарелые проблемы этого мира.
И все это в предположении, что человечество ничуть внутренне не поменяется.
*
Когда-то уже давно. ТВ. «Культура». «Круглый стол» о фантастике.
Ведущий:
«Разговор получился значительней и глубже, чем сами фантастические произведения, о которых собрались
поговорить».
Социальная фантастика всегда была самым интересным в книгах фантастов. Фантазии на тему будущего этого
мира. Проекция проблем настоящего на будущее.
И вывод:
«Выхода нет. Его не могут придумать даже фантасты, которых вообще – по определению – ничего не должно
сдерживать в их выдумках».
Не получается. Только что-то мрачное, распадное, «деструктивное», катастрофическое...

О юморе.
*
Юморение.
Разболтанное юмором сознание. Лихорадочный поиск смешного. Это извращает восприятие действительности.
*
«”Старик. Умом понимает, что это женщина, но не чувствует”. Шутка такая.
Замечаешь, что с юмором, со смехом, “продлевающим жизнь”, вдруг “осложнились” отношения?
Не вдруг, конечно.
Лев Николаевич в «Круге чтения» советовал быть осторожным с остроумием. Чья-то или, может быть, самого
Льва Николаевича, мысль о юморе: “под соусом труп”.
Здесь немного о другом, но смысл тот же:
“Осуждение остроумное – под соусом труп. Без соуса отвратился бы, а под соусом не заметишь, как
проглотишь”.
Подмечают смешное, стараются воспринимать жизненные ситуации с иронией, смешком, и по возможности с
остроумием - как получится. Такая общая установка. Это считается хорошим тоном. Это не подвергаемое
сомнению жизненное правило. Полезное в быту.
А что? Это будто та же реальность: с ней от шутки ничего не сделалось. Все то же, но только при другом –
юморном - освещении. И уже не так страшно.
Никогда в этом не было сомнений, да вот появились.
А вдруг это не отражение реальности, пусть и в юморном виде, а нечто, подменяющее суть вещей остроумной, но
пустой оболочной!
А вдруг всё это - маленькие или большие юмористические иллюзии!
А вдруг!
Впрочем, иллюзии нас сопровождают в жизни постоянно, а с юмором они или без него – это все равно иллюзии.
Но в том-то и дело, что всё анекдотическое, все прошедшее сатирико-юмористическую обработку легче
принимается в качестве глубинной жизненной мудрости.
Все что угодно, хоть и толстовский “труп”, можно протащить в жизнь по юморным соусом.
Жизни проживают, проверяя себя и свои поступки на остроумных фразах Жванецкого! Черпая в них основы
миропонимания. И ничуть в правильности этого не сомневаются и даже гордятся тем, что оказались в правильной
компании.
Эти опасения и сомнения попахивают, конечно, занудством. Занудные такие сомнения.
Тем не менее, есть и такие, кто ещё строже относятся к юмору:
“Осмеивание ужасного! И вот оно уже не такое ужасное”.
Логика в этом есть.
529

Такая характерная черта некоторой категории граждан – насмешки строить и не сомневаться в своём праве на
это. То, что называется, “ничего святого”.
Здесь находится развилка на пути к пониманию этого мира.
Одни считают, что раз находится способ, чтобы сделать страшное не страшным, то и слава Богу.
Другие не считают, что это правильно – заслоняться от проблем насмешкой и острословием.
На бытовом уровне все эти навыки ухода от навязчивых проблем, давящих мыслей можно приветствовать. Это
как лекарство для больного – пока не выздоровеет. Но не все же время глотать эти юмористические пилюли!»
*
Лев Николаевич был очень серьёзным гражданином. Всегда. Поэтому все у него тяжеловесно и нешуточно.
Вроде как не до юмора ему было всегда. Такие темы поднимал!
Фёдор Михайлович был с едким юмором. Ядовитым, пародийным. Фома Опискин и всё такое...
Антон Павлович, может быть, в этом смысле являлся литературным дополнением к Толстому.
Начав с юмора и сатиры он так и не отделался от юморного уклона.
«Через месяц Беликов умер. Хоронили мы его все, то есть обе гимназии и семинария. Теперь, когда он лежал в
гробу, выражение у него было кроткое, приятное, даже весёлое, точно он был рад, что наконец его положили в
футляр, из которого он уже никогда не выйдет. Да, он достиг своего идеала! И как бы в честь его во время
похорон была пасмурная, дождливая погода, и все мы были в калошах и с зонтами».
Весельчак. Не может без этого.
От Чехова ретивые критики требовали, помимо веселья, ещё и высоких идей. Вот он и поддавал их. Привешивал
к веселью ещё и высокие идеи. И весело и с идеями.
« - То-то вот оно и есть, -- повторил Иван Иваныч. -- А разве то, что мы живём в городе в духоте, в тесноте,
пишем ненужные бумаги, играем в винт -- разве это не футляр? А то, что мы проводим всю жизнь среди
бездельников, сутяг, глупых, праздных женщин, говорим и слушаем разный вздор -- разве это не футляр?»
*
Думают, что остроумием можно поддеть этот мир, схватить его за самую суть.
«В начале было слово».
Не зря считают, что как раз слово, язык, речь – это то, что вытянуло человека из биологического естества в
человеческое качество. Поэтому такое напряжённо-трепетное отношение к слову - к присяге, к клятве, к
«честному пионерскому» или «честному купеческому»...
Слово преобразует этот мир.
Но вот остроумие – смешнословие... Стремление весь мир видеть в юморном виде, всюду находить смешное,
нелепое, пародийное, потешное, напрасное, зряшное, не соответствующее предназначению...
Стремление сдвинуть представления о действительности и тем самым саму действительность с их законного
места куда-то в сторону. Расфокусировка изображения реальности.
Профессиональные юмористы!
Находятся и всегда будут находиться потребители такого творчества. Это наверное в природе человека. Есть
такая потребность. Невинная большей частью. В развлечении. В отвлечении. В забытьи. Этому, наверное, должно
оставаться место. Но только до определённых границ. Это не должно претендовать на всеохватность и глубину
понимания мира.
Может быть, это смешная, кривая и нелепая тень действительности. А тень, как известно, должна знать своё
место.
*
- Сатирический подход... Может быть, это большой мировоззренческий обман, ошибочная литературная и
жизненная стратегия. Ведь без любви ничего хорошего не бывает! Занимаешься мерзостями вроде бы для того,
чтобы способствовать их устранению, а на самом деле – это бессмысленное занятие, пустышка, увеличение
несообразности в этом мире...
- У тебя и к юмору есть претензии?
*
- В лице его было что-то неуловимо благородное.
- Как же ты уловил?
- Ну, ты понимаешь...
- Не понимаю. Это что, для эксцентрики?
- Может быть.
- Но зачем! Столько усилий, чтобы поиздеваться, поиронизировать над этим миром!
- Каких усилий! Никаких усилий!
- Легко, значит. Все равно – зачем? И писать об этом! Фиксировать мысль на ёрнических моментах!
- Ну, что такого!
- КВН.
- Это плохо?
*
- Эти страшные, самолётные, катастрофные происшествия... И не только. И все другие. Не связаны ли все
несчастья с легкомысленным бесовским смехом?
- Ещё что придумаешь!
- Любят повеселиться. Неудержимо тянет в эту область. Насмешки, издёвки со смешками, чёрный юмор, стёб...
- А что такого!
530

- Казалось бы!
- Но в самом деле! Что ж мрачными ходить! Уже везде будешь искать причины несчастий.
- Должны же они быть!
- Вот и находишь.
- Может быть, это одно из проявлений неправильного отношения к миру. Так предполагаешь только, конечно. А
там - кто знает!
- Насмешил!
*
Юморение. Хоть кого. Шифрин: «Постельные тона...»
Зачем? Просто потому, что профессия такая – смешить?
Разрушение основ мира, в котором живёшь беспрерывным его осмеиванием, выворачиванием на изнанку,
протравливанием едкой издёвкой... Зачем?
Претит юморение само по себе. За ради самого юмора. Смешить!
Это издержки профессии.
Искажение природы бытия.
Реальности придаются не свойственные ей черты. И все только чтобы какое-то время веселить праздную
публику!
Чехов с самого начала был в этом бизнесе. Только постепенно сделался ещё и другим. Равно как и Жванецкий.
Но родимые пятна развлекателей остались.
*
«Айболит-66». «Это даже хорошо, что пока нам плохо».
Можно пойти дальше от юмора. Во что-то разрушительное.
Всё зависит, как говорит Пякин, от «реальной нравственности».
Бывает развинченная нравственность. Тогда человек обходится без нравственных тормозов.
*
Известный шутник Бернард Шоу:
«Точка зрения, будто верующий более счастлив, чем атеист, столь же абсурдна, как распространённое
убеждение, что пьяный счастливее трезвого».
Остроумец! Что-то наскоро, поверхностно уловил, сильно не углубляясь в суть явления, и выдал на-гора нечто
претендующее на остроумное понимание. Хотя при таком подходе это получилось и не умно и не остроумно, а
по-хамски оскорбительно.
Это похоже на «Конкурс капитанов» в КВН. Стараются быть весёлыми и находчивыми, а на поверку выдают
какие-то ходульные представления о действительности, основанные на предубеждениях и стереотипах.
Из той же компании мерзостные «стэндаперы»!
Юмор на потоке.
*
Деревня «Нижние Тазы».
Как-то не удерживаешься от насмешки над этой жизнью. Грех. Но не удерживаешься.
Иногда в насмешке что-то мрачное.

Клетка.
Подслушанный разговор.
«- Они все бьются в клетке своей человечности. А можно еще сказать: “в клетке своей нравственности”.
- А я не бьюсь. Я тихо сижу».
Мысли, которые как бы проламывают реальность, превращают её в бред. Слова, мысли подобного рода начинают
соотносить с реальностью, вовлекать их в дальнейшие мыслительные конструкции, уводящие вообще в
чистейший постмодернистский, сюрреалистичный бред.
«Клетка человечности»! И мир представляется как в каком-то бредовом кошмаре. А люди в нем - дикие звери,
вот-вот готовые вырваться на волю и всех растерзать.
Есть авторы, которые с радостью цепляются за такое и с этого живут. Умножая новым бредом тот, что уже
имеется в наличии.
Дети в храме.
«Владыку Антония Сурожского спросили: «Что нам делать с детьми в храме, они нам мешают молиться?» А
он ответил: «Когда вы начнёте молиться, они вам перестанут мешать».
Наверное так в любом деле. От «творческих» работников такое иногда слышишь. Они не имеют детей, чтобы
целиком отдаваться своему творчеству. Может быть, это еще то творчество! Если ему мешают дети, мешает
обычная человеческая жизнь.
531

Их время.
«Минута: минущая: мишень!»
Их жизнь продолжена книгами. Они всё ещё переживают свои мысли, чувства в своих книгах и через много лет
после ухода из этого мира. Их время не кончается.
Или ещё так:
«И под сенью случайного крова
Загореться посмертно, как слово».
Философия.
Беллетристические стенания, претендующие на наличие в них философской подосновы.
Беллетристика тоскует по философии. Ей не хватает философии…
Философия в беллетристическом быту.
Как «химия в быту».
Русская литература.
Жанровость и вытекающая из неё изобразительная условность как-то не приживаются в русской литературе. Она
слишком серьёзна для этого. От неё всегда слишком много ждали. Она не может быть пустяком. Она не
занимается условными сказочками как бы про нашу жизнь. Условность должна стать безусловностью для того,
чтобы что-то стало русской литературой.
Без игр.
«Пугаешь себя воображением.
“И даже больше того! Все безнадёжней еще больше, чем представлялось”.
К литературе, это, впрочем, относится не совсем. Литература – это игра. В неё играют. А если по глупости не
играешь, а серьёзничаешь - твои проблемы!
Есть более пугающие вещи, чем литературные игры.
Вдруг представляется мир вне этих и других – всяких – игр. Мир на полном серьёзе. Мрачный, лишённый
человеческого тепла, бесчувственный, равнодушный и холодный как космос.
И в это человек проваливается рано или поздно. Бросив свои детско-школьные забавы.
Конкретней ничего нельзя сказать и помыслить. Это какие-то неясные образы. Как тени».
На эскалаторе.
«”Не спать!” - шутливо крикнул ей бывший сослуживец, увидев, как она, опустив голову, о чем-то думает, стоя
на эскалаторе. Он ехал вниз, она – наверх.
Не спит, конечно, а грустно думает. Обо всем сразу. О недописанном кляузном казённом письме, о племянниках,
которые подросли и перестали слушаться тётю, которая их, по сути, вырастила...
И о том, что и так не очень интересная ее жизнь пошла под гору...»
Такая зарисовка с натуры.
Натуралистические описания, натуралистическое понимание... Оскорбительный, по сути, характер описания.
«Оскорбительное понимание» - так тоже можно оценить.
Можно или нельзя – так-то? С чужой жизнью! Зачем!
Это почти по Шекспиру.
«Каналья сатирик утверждает, что у стариков седые бороды, лица в морщинах, из глаз густо сочится
смола и сливовый клей и что у них совершенно отсутствует ум и очень слабые ляжки. Всему этому, сэр, я
охотно верю, но публиковать это считаю бесстыдством...»
Чужая жизнь. Работа, которая всегда была у этой дамы на первом месте, служебные сложности, какие-то неудачи
в личной жизни, наконец, возраст... Ничего весёлого из этого и не могло получиться. При любом раскладе. Как у
миллионов других.
И ведь всегда придерживался стереотипов правильности отношения к людям, согласно которым в высшем
смысле все внешнее в человеке и его жизни - это не главное. К чему-то подобному приучали в прежние, еще так
памятные времена - школой, литературой, советским кинематографом...
Но вот читанный в вагоне метро Платонов. Он будто расшатывает эти стереотипы правильности. И уже
начинаешь под несомненным влиянием его жёсткого письма что-то такое натуралистически описывать.
Вытаскивать художественно-зрительные подробности про «лица в морщинах» и «слабые ляжки» - условно
говоря.
Платонов виноват.
Песни.
532

«И я улыбаюсь тебе...» Инна Гофф, Марк Бернес. Тут же недалеко Ваншенкин и его «Я люблю тебя жизнь...»
Там же Винокуров, «Серёжка с Малой Бронной...» Да мало ли!
Они просто очень старались. Выразить себя, своё отношение, выразить время, напряжение времени...
Время еще не успело их смертельно обидеть. Да их бы и не обидело. Как некоторых. С либерастским замесом.
Это разные породы людей. С разным идейным содержанием в голове. А то, что в голове, вообще трудно
поддаётся изменению.
Слеза.
- Слезу украл.
- Какую слезу?
- Ту, что скатилась по ее круглой щеке и упала на подол платья.
- У кого?
- У одной артистки. В сериале.
- Как же это можно сделать!
- Сам не понимаю.
Достоевщина.
Иконой - об печку!
Есть такие поступки, после которых только и остаётся – следующим номером - шаг из окна на пятнадцатом
этаже. Вернее даже - это равнозначные вещи. Что-то саморазрушительное в человеке вдруг прорывается на
белый свет. Человек внутри себя доходит до такого отношения к этому миру. Бывает, что мгновенным
закипанием. Срывается. Позволяет такое себе. Впадает в такое.
Иначе, как психиатрией это не объяснить.
Лопается струна.
Драматизация.
*
Всегда вызывало какое-то несколько простодушное удивление то, как некоторые авторы уж совсем
неправдоподобным образом драматизируют изображаемую жизнь, безжалостны в собственным
беллетристическим персонажам, выдумывают необыкновенные страсти, сказочных злодеев и так далее. Это
всегда казалось нарочитой выдумкой, чем-то искусственно привнесённым в книжную реальность.
И конечно, так оно и есть: и «искусственно», и «нарочито» и нереально... Этому есть разные объяснения. На
первом месте, конечно, то, что художественный текст должен подчиняться определённым законам, следование
которым позволяет авторам успешно впечатлять публику. Это касается и беллетристики, и драмы, и театра, и
кино.
Но к этому подмешивается еще и какие-то психологические, а бывает и психиатрические вещи, не связанное с
законами, описанными в теории словесности.
Удивляет то, как легко «жестокие» авторы обращаются с жизненным, человеческим материалом!
Находишь этому неожиданное объяснение.
У каждого такого автора в жизни произошли какие-то нерядовые, может быть даже, трагические события, в
результате которых он будто обретает право судить об этом мире наотмашь. Тут-то он и начинает
воспроизводить с помощью своих выдуманных персонажей, живущих в выдуманном, драматизированном мире,
то болезненное, мучительное, что есть в его уязвлённой авторской душе. Это становится своеобразным способом
психологической разгрузки. Непременно нужно вытащить на всеобщее обозрение своё когда-то пострадавшее,
или, может быть, до сих пор страдающее, сознание, чтобы не оставаться с ним один на один внутри себя.
Такие авторы знают цену этому внешнему обывательскому, воспроизводимому ими миру! Знают цену его
милому спокойствию, разумной сдержанности, его лиричности и благостности! Их уже не обманешь!
Этот мир их не пожалел. И они не жалеют.
*
Драматургическая обработка действительности. Нахождение драматургических узелков в самой обыкновенной
повседневности, выискивание их, вытаскивание на всеобщее обозрение. Переакцентуация любых событий в
драматургическом ключе.
*
Искусственно драматизированная действительность. С этим не примириться.
Драматическое, и даже трагическое противостояние – это само собой, от этого иногда не уйти в жизни.
Но не изобретение драматических и трагических ситуаций самих по себе!
Не добавлять ничего к реальности!
Понимать её действительный, не выдуманный драматизм и трагедию, которых хватает в жизни и без наших
выдумок.
Невыдуманные драмы.
Непридуманные трагедии.
*
533

Википедия. «С детства Евгений Шварц болезненно переживал трагические страницы литературы и старался
пропускать в книгах «опасные места». В своих произведениях он старательно избегал безысходности, даже в
драме «Одна ночь» (1942) о блокадном Ленинграде он даёт зрителям надежду. В «Обыкновенном чуде» устами
Эмилии озвучена позиция автора: «Стыдно убивать героев для того, чтобы растрогать холодных и
расшевелить равнодушных. Терпеть я этого не могу»[14].
Это как раз то, что думаешь по поводу искусственной драматизации. Зачем! Убивать, мучить, строить козни..!
Выдумывая соответствующие фабульные обстоятельства.
И при этом тому же Шварцу приходилось этим заниматься. Но тут, возможно, была не чистая выдумка и
произвол, а что-то, что захотелось запечатлеть из реальной жизни.
Там же в Википедии:
«В 1930 году происходят перемены в семейной жизни писателя: он оставил первую жену и вступил в брак
вторично с Екатериной Зильбер (урождённая Обухова), с которой познакомился в мае 1928 года. Оба они были в
браке на тот момент, однако расторгли брачные узы, чтобы быть вместе. “И я чудом ушёл из дому. И стал
строить новый. И новее всего для меня стало счастье в любви. Я спешил домой, не веря себе. До тех дней я
боялся дома, а тут стал любить его. Убегать домой, а не из дому”, — писал об этом периоде Шварц[19].
Екатерине Ивановне Шварц посвятил впоследствии пьесу “Обыкновенное чудо”. Его первая супруга Гаянэ стала
прообразом мачехи из “Золушки”».

Смех.
Что-то дьявольское в её утреннем, но после бессонной тусовочной ночи, смехе. Таких замечаешь, чтобы сразу
решить: «Мимо!» Не берёшь совсем в расчёт, не учитываешь их существование в этом мире. Будто их нет. Они
никогда не станут предметом анализа, размышлений, жалости или еще чего-то, что положено персонажам.
Прошёл мимо – и нет их. Пусть живут где-то, пусть существуют. Эти напрасные люди.
Да мало ли еще другого, других!
Такое вот допущение неполной картины мира, неполноты в коллекции образцов представителей рода людского.
Непрофессиональный, можно сказать, подход. Но тут нужно понимать, о какой профессии идет речь. И так ли уж
ценно быть в таком деле тем самым профессионалом?
Думать надо.
«Разоблачение приёма».
В тексте параллельно с чем-то фабульным раскрывается то, откуда что взято. С точными датами, именами,
обстоятельствами...
Беллетрист без обмана.
Утопия, конечно.
Это ахматовское: «Когда бы вы знали, из какого сора растут стихи...»
Проза ничуть не лучше.
Беллетристическое шарлатанство. В общем-то.
Самопредставления.
ТВ. Что-то о Чехове: «Все поверили в то, что они такие, как герои Чехова».
То же можно сказать и о Фёдоре Михайловиче, и о Льве Николаевиче, а еще раньше о Михаиле Юрьевиче,
Александре Сергеевиче. Да мало ли!
Всегда наблюдалось некое соответствие героев литературы и самопредставлений читателей. Сменилась
литература - сменились и самопредставления.
Отшумевшие в 80-е, 90-е годы постмодерновские авторы... Уж какие тут самопредставления! Дурдом!
Литературовед Леонид Быков высказался по этому поводу в дискуссии о постмодернистах:
«Было бы справедливо после Страшного Суда (как кто-то там предложил) отправлять художников жить в те
миры, которые они сами и насоздавали».
(«Быт и нравы постмодернистов». Статья первая, Владимир Богомяков 10/05/02)
О нынешней литературе в этом смысле вообще ничего нельзя сказать. Будто её нет.
«Золотой век»
Для Пушкина, когда, по сути, в русской литературе все только начиналось, весь мир словесности открывался как
новая, необжитая обширная земля открывается перед путешественником. Неосвоенное, непознанное
пространство! И жить и писать в этом неописанном еще мире захватывающе интересно. Литература – как великое
открытие человечества. Не приземлённая дидактика, не буквально понимаемая общественная польза, а
534

художественный мир – свободный, открытый, продуваемый ветрами живой реальности, ветрами истории,
фольклора, открытий в человеке...
И как все это великолепие в каких-то полвека скатилось к мрачным безднам Фёдора Михайловича, Льва
Николаевича времен «Воскресенья» и «Крейцеровой сонаты»! И дальше – ко всем тем мерзостям, которые были
понаписаны уже в ХХ веке.
Неверие в человека, в то, что этот мир можно спасти... Все это при Пушкине только еще начиналось,
проклёвывалось. Пушкинская молодость, его природная гармоничность натуры позволили ему находить
приемлемые решения, преодолевать мрачномыслие. Но как же быстро закончился этот «золотой век»!
«Портрет постмодернистов в интерьере».
Фотография, сделанная на какой-то встрече, может быть, на поэтическом вечере. Седые, лысые, располневшие,
мешковатые поэты... Один из них что-то читает по книжке. Другие слушают. Как на производственном
совещании какого-нибудь заводоуправления.
Поэты!
Будь они инженерами, шофёрами или кочегарами такого впечатления убогости не возникло бы.
Но они же претендуют на избранность. Хотят зацепиться в истории, а не стать в конце концов планктоном,
который уляжется на дно сплошным обезличенным пластом отжившего.
Они будто вымаливают у времени милости. Своими тощими сборниками по 500 экземпляров тиража.
Хотят остаться в энциклопедиях, в библиографиях, в учебниках, в антологиях... Хотя бы.
Не хотят ничего знать о том, что их время прошло.
«Мы самые, самые последние! Пожалуйста!»
Скромности им не хватает – вот что!
Как соли. В заливной рыбе.
Артель.
Людей, может быть, и раньше такое устраивало: «писатель пописывает, читатель почитывает». (Оказывается,
Салтыков-Щедрин!) Какие проблемы! Книжные магазины, библиотеки... Хранилища человеческой мудрости! Все
при деле: поэты, прозаики, сатирики, издатели, книгопродавцы, литературные критики, филологи, школьные
учителя...
Можно с удовольствием существовать в этой специфической среде, гордиться собой и своим делом.
При этом к.п.д. литературной деятельности, ее реализацию в жизни никто никогда не поминает, и она никого не
заботит. Не то чтобы «артель “Напрасный труд”»... Но все-таки много откровенной халтуры под лозунгом
«культурного обслуживания населения» и «подъема культурного уровня».
Да и не халтуры... Тени великих! Обитающие на тесных полках книгохранилищ и лавок библиофилов...
Окололитературная среда вместе с самой литературой живут своей жизнью. И все время вынуждены доказывать
свою полезную нужность.
Иногда не веришь, что все их жизни имели хоть какое-то значение в историческом, общечеловеческом смысле в
этом разнообразном мире.
Кажется, что, несмотря на все потуги, эта бесчисленная авторская толпа ни до чего полезного не докопалась.
Пописывали...
Чувственные переживания, схоластика, развлечения...
«Шифровки».
«Шифрованные» стихи ОМ, БП. Будто в каком-то затруднении сказать что-то просто и ясно. Будто при этом
пропадёт вся поэзия стихотворного высказывания.
Бывает, что, в самом деле, не можешь что-то сказать обычными, повседневными словами. «Замазанными в
повседневности». А надо что-то сказать! Душа просит! А повседневность претит! Вот и накручивают,
шифруются.
А скажешь попросту – и ты уже будто опускаешься на более низкую орбиту – в поэзию более низкого сорта,
адаптированную под представления простодушной публики.
Но ведь сказать об этом мире что-то новое уже почти невозможно. Особенно, когда живёшь в нем безвыходно, и
не можешь и уже не хочешь никуда из него выходить, а привычка как-то все понимать вокруг – это пожизненная
обуза...
Все уже сказано – радикально и не очень, сказано не однажды, в разные эпохи, разнообразно достойными
авторами. Можно повторять других, можно повторять soi-même, работать со словом...
А можно вот так – прибегнуть к этому шифрованному баловству.
Случается.
Уверяют друг друга, что всё самое умное уже сказано. Но случается поэзия! Будто странноватая дама без
возраста, вроде Мэри Поппинс, проходя мимо и услышав такие разговоры, лукаво улыбнётся и произнесёт
несколько строк какого-нибудь стихотворения. Ну, например эти, из Ахмадулиной – по погоде:
535

«В тот месяц май, в тот месяц мой
во мне была такая лёгкость,
и, расстилаясь над землёй,
влекла меня погоды лётность.
Я так щедра была, щедра
в счастливом предвкушенье пенья,
и с легкомыслием щегла
я окунала в воздух перья...»
И все умники вокруг почувствуют себя немного неловко. Будто простой стишок, будто этот нетрудный
поэтический текст с прозрачным смыслом покажет мир таким, каким его прежде еще никто не видел.
Это спокойная и мудрая, слегка насмешливая демонстрация возможностей поэзии!
Найдутся и в эту минуту такие, что скажут: «Ну, так это Ахмадулина! Что вы хотели! А так-то...»
Но и они почувствуют какое-то облегчение на душе, оттого, что все-таки возможности поэтического
человечества в обновлении смыслов, в открытии этого мира еще не исчерпаны.
Надо просто уметь дотягиваться до всего такого. Стараться.
И в музыке так же - новые мелодии всё из тех же семи давно известных нот!
Школьная классика.
Кургинян у Соловьёва напомнил о том, что после 1917 года дворянское воспитание стало достоянием всех
молодых людей в Советском Союзе. Это всегда обращало на себя внимание. Вся русская – дворянская, по сути,
гимназическая – литература по наследству перешла всем советским школьникам. Толстой, Тургенев, Пушкин,
Лермонтов... Со всеми дворянским, если не великосветским, содержанием.
Это всегда казалось несколько странным. Графинюшка Ростова, князь Болконский, лишние люди... Их мысли,
переживания, проблемы... Дуэли, наследства, дворня, поместья, служба, Баден-Баден...
Предлагалось советским школьникам - пионерам, комсомольцам - входить в круг этих проблем, примеривать их
на себя, сживаться с ними, вмещать в свои представления о жизни...
То ли это так было задумано, то ли по-другому не могло быть – надо было строить образование на том материале,
какой был. В общем, советские люди унаследовали дворянскую, буржуазную культуру, поскольку другой и не
было. И это не могло не сказаться на духовных процессах, которые происходили, которыми жили в советское
время. Как-то, во что-то это преобразовалось в конце концов.
Как-то не встречался анализ этих уникальных обстоятельств истории русской культуры.
Такое образование, по сути, готовило всех поголовно в интеллигенты. Как при всем этом быть с рабочими,
колхозниками, дворниками, парикмахерами, сидельцами в лавках? Сдали экзамены про образ Онегина или
Лариной и прощай, русская классика? Или что-то все же оставалось? Как сон о другой жизни.
Наверное это «прощай!» относится не только к тем, кто не пошел после окончания школы в интеллигенты.
Может быть, здесь та же история, что и с дифференциальным и интегральным исчислением, которыми не
пользуются 99% инженеров после ВУЗа. Тем более сейчас! Зачем эти премудрости нынешним менеджерам на
производстве!
Ну и Толстой с Тургеневым! Туда же.
А может быть, все не зря было?
Хочется думать.
Откровенность.
«Публика – как женщина. Ей надо угождать. Очень часто это кажется унизительным и противным. Однако
вдохновляешься, находишь какие-то лазейки в самом себе и начинаешь думать, что это унижение – самое
лучшее, что вообще может быть, что вообще бывает. По сути, это и есть лучшее. Ничего другого от женщины и
от публики нельзя ждать… Есть разные, легко объяснимые исключения. Они всегда конкретны, локальны,
временны».
Журнал.
Интернет-журнал. Как бы литературный. Всё можно. Поражающе, удручающе всё можно. Всё!
Но после экскурсии по содом-гоморровским литературным притонам, устроенным на страницах подобных
изданий, встретишь на улице молодую женщину с простым добрым лицом и подумаешь о том, что она и весь её
мир живёт и не подозревает ни о чем подобном из того, чем перепачкано сознание авторов этого журнала. Живёт
себе!
И как наваждение спадёт.
Обида.
536

Кто-то сообщил о смерти знакомой детства В.Б. Диагноз был какой-то скоротечный.
И сразу вспомнился давнишний эпизод, когда глупо, необдуманно обидел её. Вырвал из ее рук цветы, которые
предназначались не ей. Вырвал и выбросил в окно. Похоже, эта мальчишеская выходка помнилась всегда, – так
это моментально было вытащено на свет Божий из запасников памяти.
Варвара заплакала. Она была длинной, неунывающей, с бойцовским характером общественницей, а тут
оскорбилась и заплакала! Это удивило, будто ожидал от неё чего-то другого – агрессии, яростной атаки.
Что так её оскорбило? Наверное то, что не увидел за её нехрупкой внешностью девчоночью потребность
нравиться, получать цветы от тайных поклонников, потребность в каких-то романтических событиях, имеющих к
ней отношение...
«Может быть, это важнейшая обида в её жизни! Непрощённая обида! И уже навсегда», - додумываешься теперь
даже до такого!
Влезать в такие области не по прихоти жанра, не по голливудской изощренности, а из собственной живой пока
жизни – страшно.
А продавать собственную жизнь в розницу – рассказами, или мелким оптом – повестями и романами? Это как?
Как прикинешь... Вот именно: «О, сколько жизни было тут, невозвратимо пережитой...»
Вот и вспомнил Вареньку Б.
«Сетелитература».
*
«Нет гениев!» - сетуют в Сети. Будто в наличии гениев весь смысл. Ну были гении – Лев Николаевич, Антон
Павлович, Фёдор Михайлович... И что было легче? Да абсолютно так же! Ну, или только чуть-чуть легче. Гении
ради гениев?
«Нет хороших текстов», - так скромно, без претензий любят называть свои опусы.
Нет хороших текстов - как нет новых лекарств. К старым уже привыкли – они не действуют. А новых нет. Не
хватает. Для новых версий старых болезней.
Может быть, и лечиться не хотят. Заражаются.
*
«Авторы в Сети. Как миллионы сперматозоидов. Бегут, отталкивают друг друга, торопятся… Хотят
оплодотворить собой литературную яйцеклетку».
*
Цитата из Д. Быкова:
«К интернету я как к форме легитимизации литературного процесса отношусь отрицательно. “Я выложил в
сеть своё произведение”, — то есть, как бы опубликовал, к такой публикации я отношусь очень плохо, это не
интересно. Это скопление дурных подпольных инстинктов. Графоман любой ужасен, а когда этот графоман в
своей тусовке еще что-то значит, то это вообще ужасно. А как вы знаете, своя тусовка есть у всех, даже
самый бездарный текст соберёт поклонников. Так что это трагедия».
Экий! Себя-то он к графоманам не относит!
А вообще, Быков и Ко чувствуют, что особо никому не нужны. Ни в бумажном, ни в цифровом виде. У них
сдержанная паника. И им уже ничем не помочь.
Странно, что они не говорят о «конце литературы», не обвиняют во всех своих бедах наступившие времена.
Не они такие бездарные, а времена наступили неблагоприятные для выдающихся литературных гениев. Равных
по масштабу фигурам ушедших классически эпох!
*
Авторы Пр.ру. Энтузиасты как бы литературного творчества.
Когда чувствуешь их энтузиазм, когда находишься внутри их энтузиазма, возникает противоречивые чувства.
С одной стороны энтузиазм это хорошо, это похвально, это заражает, это мило, это трогательно, это внушает
какой-то общий мировоззренческий оптимизм.
Но с другой стороны их так много этих наивных энтузиастов, их трудов уже размещено несколько миллионов.
Они как насекомые, летящие в ночной темноте на свет. Литературы! Вьются, кружатся, бьются о стекло лампы
накаливания, обжигают крылья...
Можно сказать, вся эта масса авторов создаёт белый шум, не выстраиваясь во что-то стройное, гармоничное - в
то, что можно анализировать, что можно оценивать как что-то имеющее смысл, тянущийся из прежних времён,
когда всем казалось, что литература является чуть ли ни стержнем духовной жизни цивилизации.

Божье наказание.
*
Кажется, что можно не успеть написать что-то спасительное для этого мира.
537

Может также оказаться, что уже всё поздно, и никому это вообще не понадобится.
И может быть, уже давным-давно поздно. И только сумасшедшие, для которых время остановилось в момент
начала их болезни, продолжают жить в неведении. Они живут в своём литературоцентристском мире и не знают,
что мир безнадёжно переменился…
Но есть и полусумасшедшим, которые, понимая безнадёжность этого предприятия, все же продолжать этим
заниматься. Вот им-то и кажется, что можно не успеть.
*
Может быть, Г.Б. накажет за болтливость.
Словесные моря, реки, озера, лужи… Можно утонуть в беспрерывных потоках.
Прорехи в том вместилище словесности, через которые и хлещут слова, – это газеты, журналы. А тут еще
профессионалы и любители открывающие шлюзы потокам книжных слов...
А есть еще и Сеть! Это еще один океан. И даже уже – «океанище». Совершенно бездонное вместилище.
И льются, льются потоки слов!
Может быть, это уже и есть наказание? Наказание болтливостью. За болтливость.

2003.
Вспомнился этот писатель. Автор. Достигший как бы больших успехов во внешнелитературной деятельности. Но
какой ценой! Страшной «церебральной» ценой. Вместо лёгкого, может быть, словесника, или чего-нибудь столь
же порхающего, судьба превратила его в создателя текстов, по которым надо ползти, которые надо преодолевать
усилием воли.
Усилием, неестественным насилием над собственным естеством он вытолкнул себя на другую, заказанную ему
судьбой, орбиту.
Вот он на этой орбите. Достиг почти невозможного. Этого хватило бы для обычного человека чуть ли не на всю
оставшуюся жизнь. Примеров тому множество. Но ему-то! Ему-то нельзя останавливаться. Он должен ставить
задачи и решать их.
В авторе должно быть что-то невероятное, фанатичное, упёртое. Обычно говорят еще и «целеустремлённое». С
этим проблема.
Такой способ существования как нельзя лучше подходит для занятий наукой. У науки есть свои очевидные, почти
реальные горы.
В литературе невозможно ставить конкретные цели и тем более достигать их.
Литература – погоня за тем, чего нет сейчас и, возможно, не будет никогда, за тем, чего, может быть, нет вообще
- в природе и в не-природе, в нашем мире или в анти-мире...
Молчащие музы.
Что-то есть в грязной, тяжёлой, мужицкой, неподъёмной, тупой, выматывающей работе, что нельзя преодолеть
никакой самой высочайшей духовностью. Все равно это будут – лютики-цветочки.
Об этом знали поэты, уходившие добровольно на войну. Может быть, потому, что этим совершался, если Бог
давал, переход на более высокий уровень духовности. Путь к ней - через грязную работу и никак иначе. Это так
объяснимо, если понимать мир как нечто цельное и закономерное. А если к этому относиться не так, то тогда все
обессмысливается. Тогда духовность – выдумка, фикция, профанация...
Сомнения.
Может быть, не зря вся эта литература – побоку! Зачем смущать невинные души – вполне и благополучно
материальные - всякими надуманными сомнениями из шибко умных книг!
«Мысль изречённая».
Знаменитое - то, что «мысль изречённая есть ложь». Какая же ложь! «Изречённое», произнесённое – это просто
другое. Это уже не то, что было, когда это звучало в голове.
Написанное на бумаге - так вообще сильно третье.
Все другое. Другая местность. Можно не узнать и заблудиться. Материальность письменного слова все как-то
меняет. Слова на бумаге дают новый толчок мысли. Сразу становится очевидным, насколько всегда важно не
только «что», но и «как». Дрожание эмоционально окрашенного смысла в почерке, зачёркивания и исправления –
следы борьбы слов за место в тексте и так далее.
Впрочем, это по большей части уже осталось в прошлом. Рукописный период практически закончился.
А что можно сказать в этой связи о набранном на мониторе?

538

Секрет.
«В шахматах, в картах... В общении с женщинами... Везде, короче. Везде и во всем так: кажется, глядя на
других, что это легко и доступно. Во всяком случае, возможно.
Вот и с литературой, думаешь, примерно так же. Впутываешься в это дело...
Ан нет! Здесь есть очень хитрый секрет... Хитрый секрет есть в любом деле. И если ты не наткнулся на него до
сих пор, то считай, что еще ничего не понял».
Сокращение.
В «Доме книги» есть однотомник «Войны и мира»! Сокращённый вариант!
Комментарии и критика тут же.
«Учителю и ученику».
Кто это интересно сократил?
Уполномоченный по сокращению?
Уж и не знаешь, какими словами возмутиться.
Не так давно каких-то сомнительных личностей можно было встретить на выходе из станций метро. Они
торговали дипломами о высшем образовании.
Но их гоняла милиция, а здесь все законно и открыто.
Будто и не обман, не профанация, не издевательство!
Мало того! Полная бессмыслица!
Экономят время? А зачем вообще тратить на это время! Чтобы что? Чтобы вместить в голову несколько имен
персонажей да пару полуанекдотических фабульных моментов из романа?
Кого надеются обмануть? Экзаменаторов? Пожалуй.
Будто заговор, негласная договорённость тех, кто в государстве отвечает за образование, и теми кто это
образование жаждет получить. В век космических скоростей, IT- , нано- и тому подобных технологий!
Им некогда. Надо пройтись по культурке, как пробежаться по музейным залам на экскурсии, что-то забросить в
оперативную память. На время ЕГЭ. А потом оно само куда-то улетучится. После обновления системы.
вычистятся паразитные файлы.
Литературный мусор! Он и есть мусор.
А ведь и не объяснить уже зачем это вообще нужно – чахнуть над этими книжными кирпичами! Столько много
«букоф»! И раньше это было трудно объяснить, а теперь и подавно. Иногда кажется, что совсем некому.
Границы писаний.
*
Принимать в расчёт или нет? Унылых, постаревших в некрасивости женщин, беспризорных, детей, на которых
не хватило человеческого тепла, забытых и ненужных... Да мало ли!
Кто способен проглотить этот мир без остатка, без отбора и перебора – съедобно – не съедобно? Кто в себя
вместит этот безграничный мир, не брезгуя, не отворачиваясь, не страшась до смерти, все понимая и все
учитывая? Это так же трудно, как единая теория в физике.
Но речь идет о вещах больше приближенных к человеку, к его психиатрии, к его будням, к его поминутным
мыслям, чем какая-то отвлечённая почти школьная физика. Школьная физика – это только часть целого, причём,
не самая пугающая и подавляющая.
*
То, что довольно часто приходит в голову при столкновении с жизненными реалиями, но к чему никак не
подступиться и что не удаётся переработать пониманием.
Вот оно почти точно сформулировано:
«В современном чувстве жизни будущее – свалка. Что такое свалка – физическая? Это то, чего как бы нет. Мы
убираем в доме, а всякую ненужную дрянь выкидываем на большую мусорную свалку. Мы, гламурные чистюли,
не замечаем, не хотим знать об их существовании. Их для нас как бы нет. То есть они где-то там есть, но
психологически их нет. Их нет в нашей нынешней картине мира».
Это про вычёркивание из сознания всего непонятного, враждебного, неудобного, слишком уж усложняющего
картину мира...
Того, с чем не знаешь, что делать, как уложить, «интеллигентски» приемлемо встроить в уже сложившиеся
представления о мире.
Это про выбор, отбор того, что годится в литературу, что может быть освоено словесностью, а что никак и
никогда.
Расширять область «освоенного» или воздержаться? Что надлежит учитывать в картине мира, а что можно
выбросить на помойку или вообще не замечать.
А хватит ли душевных сил и психологической устойчивости?
Каждый отвечает на эти вопросы в «рабочем порядке».
*
«Мир...» И не только. Что можно было написать, написано. Осталось только то, что не будет написано. То, что
написать нельзя. Есть какие-то границы писаний.
Или нет?
539

Вопросы - в связи с мемуаром Гиппиус о Розанове, который позволял себе многое.
И в связи с мерзостями из книги Вл.Исаак. Соловьева о Бродском.
Вот уж точно за сто лет литература нон-фикшн шагнула так далеко, что дальше некуда.
*
Правильно или неправильно? – не можешь окончательно решить.
Что-то всё же не замечать, опускать, относиться как к объектам, которые надо учитывать, как учитывают
фонарные столбы, но которые полезнее обходить?
Не пропускать через себя в полной мере. Пусть они, как знают, пусть с ними хоть что…
Правильно это или неправильно?
Может быть, это праздные вопросы, ведь реальная практика всё расставляет по своим местам.
*
Проблема отбора: о чем писать, а о чем нет? Старая история.
Как Пушкин решал эту проблему? Запросто!
Аверинцев в юбилейной ЛГ, 2.06.99., говорил о том, что Александр Сергеевич всегда соблюдал дистанцию между
собой и читателем, говорил не всё, а только то, что считал нужным.
Замечательное правило: допускать в опус только то, что посчитаешь нужным, нимало не смущаясь тем, как к
этому дозированию информации отнесётся читающая публика. Она-то может ни о чём не догадываться, но
некоторым простодушным авторам эта недостаточная откровенность будет казаться чем-то нечестным.
Это только в наше время сделалось проблемой. Сверхреализм, или лучше сказать сверхнатурализм... Можно
такого понаписать и гордиться этим. Правдорубством. Бессмысленным чаще всего. Все зависит о цели писаний.
Разнообразие целей с трудом поддается систематизации.
В. Астафьев, «Веселый солдат». Будни войны. Реальность, вводимая в литературу. Сплошным мемуарным
куском. Несколько простодушный. Это сразу чувствуется. Деревенская самостоятельность, самостийность. Всё –
своим деревенским пониманием. Это - без всяких претензий и укоров. Как есть.
Истории бывалого. Густой замес беспросветных мерзостей. Попадается.
Может быть, слишком густой. И не скажешь, что преувеличивает. Так воспринимает жизнь. Там где у него
наворочено что-то невероятное, жуткое, у других всё более-менее обыкновенно. Хотя речь об одних и тех же
событиях. Все дело в восприятии действительности.
Может быть, это называется «чернушным» восприятием. Хотя к В.Аст. это вряд ли относится.
О чем бы этот другой автор думал в том астафьевском санитарном поезде, что бы замечал, что бы осталось в
памяти через много лет?
Есть такая душевная авторская функция - исправлять, подправлять реальность. Это то самое писание о том, что
хочешь. За любыми событиями, поступками, словами, эмоциями стоят разнообразные люди. Их принимаешь, как
есть. Ничего умнее, мудрее не придумать. Из этого исходишь. Как в жизни. С одними имеешь дело, других
сторонишься. И каждый проживает свою жизнь.
И все же... Лирика из чернуха?
Отбор. Человеческий, авторский. Выбор.
*
А есть те, что ничего не говорят о том, как именно им удалось отгородиться от всего неугодного в мире.
Это умение не замечать ненужное… Не замечать «обслуги», «быть выше». Белоручки, «мечтатели и
романтики»…
«Благородные классы». Это привычка, не успевшая исчезнуть. Привычка быть «чистой публикой».
Раньше это просто не нравилось, теперь понимаешь, что это мировоззренческий дефект.
И литература заражена этим.
*
К разговору о реальности, разрывающей лирические истории.
Работа над «ДНП».
«В это вплетается реальность, и это нехорошо. Противоречивая реальность... С множеством индивидуальных
пониманий происходящего. Лирическая история не лепится. Рассыпается в руках. Реальность ЛДНР мерзеет день
ото дня. Она перестаёт вписываться в какие-либо нормальные представления. Вся Укро-реальность. В ней уже
присутствует элемент чего-то надчеловеческого, внечеловеческого. Это как писать о концлагерях. Что-то
запредельное по степени отдалённости от человеческого. Здесь никакие человеческие, цивилизационные законы
уже не действуют.
И литература в таком случае отменяется. Вместе с человеком».
*
Разные медицинские ужасы из передачи по ТВ. Черви-паразиты и пр.
Или что-то еще – такой же степени подробности, углублённости.
Неаппетитность темы в данном случае не главное.
Да и любая специальная наука. Доскональная, добросовестная. Рисующая мир не приблизительно и лирически, а
со всеми его потрохами…
Это с одной стороны.
И схоластические ограничения самонакладываемые человеком. Жизнь только какими-то приблизительными,
адаптированными к повседневности мыслительными блоками. Да еще и раз и навсегда сформированными,
опробованными и не подлежащими изменениям. Бывает – пожизненно.
Как по-разному в этом мире можно все понимать!
540

Дополняют ли эти разные миропонимания друг друга, как дополняют друг друга разные виды муравьёв?
В чьих-то хоть понятиях есть эта необходимость все где-то обобщать, понимать в целом?
*
Вспоминаешь то одно, то другое литературное изделие, когда воспроизводят драматургически преувеличенные в
своей экстремальности ситуации. Всё это, конечно, присутствует в реальности, но это почти не принимаешь в
расчёт. Воспринимаешь только то, что как-то приближено к чему-то повседневному, среднестатистическому...
Прощаешь реальности её крайности.
Конечно, так не практикуется в обычном литературном производстве. И даже делается как раз наоборот – чем
больше драматизма, страстей, ужасов, тем лучше. Публика в восторге, а что ещё надо!
Хорошо, если что-то взято прямо из жизненных реалий. Это несколько уводит в сторону от того, что должно
являться предметом художественной литературы, но к этому относишься с уважением. Здесь, по крайней мере,
никто не врёт и не рисует превратной картины действительно в угоду своим сиюминутным авторским
представлениям или вообще отвязанным от всех мыслимых ограничений, в том числе нравственных, фантазиям.
Хуже нет, чем искусственно драматизированная действительность! Или изобретение каких-то невиданных в
своей изощрённости дополнительных ужасов! Этого хватает и обычной повседневной реальности! И всегда
можно при желании отыскать ждущий понимания интересный в этом смысле жизненный материал. С избытком!
Но ведь «художникам слова» этого всегда мало! Кто бы ответил на всё тот же простой вопрос: «А зачем?»
Для художественной драматизации? Да тот же Ф.М.! Иногда поражаешься - откуда что берётся!
С этим не примириться. Упорно считаешь, что нельзя ничего такого добавлять к реальности!
А надо понимать её действительный, не выдуманный драматизм, её подлинный трагический смысл и из этого
исходить.
Неискоренимая «правильность». Противопоказанная авторской работе. Чернушные выдумки добавлять к картине
существующего мироустройства, даже для «разоблачения» несовершенства этого мира, всё равно не хочется. Не
поднимается рука. Бессмысленное занятие. Будто в самом деле увеличиваешь количества зла в этом мире.
Понимаешь, что эти самоограничения - конечно же, явный авторский дефект, затрудняющий авторскую работу. И
довольно глупый при таком занятии. Но с этим не можешь ничего поделать.
*
- Вместить всё. Смерть, несчастья, несправедливость, быстротечность времени, мерзости этого мира…
- И не страшно?
- А как ещё!
*
Отвращение, непонимание, отталкивание от густо замешанной жизни. Будто в жизни обнаруживаешь много
лишнего.
*
Необдуманные высказывания по поводу границ писаний...
Дом на Марата, куда однажды, уже и не вспомнить когда, относил письмо, попавшее в почтовый ящик по
ошибке. Оно предназначалось какой-то женщине, у которой сын сидел в тюрьме.
И вот этот дом. У арки курит бритый наголо парень. Сразу подумалось: «Наверное отбыл срок, вернулся домой».
Вряд ли, конечно. Парень довольно молодой, а та история с письмом была давно.
И всё же... Всё же во внешности парня было что-то, что заставляло делать предположения о его тюремном
прошлом. Что-то во взгляде, с каким он смотрел по сторонам, на прохожих. Он будто ещё не привык ко всему
этому вольному миру, присматривается к людям.
Тюрьма надламывает человека. Переламывает его жизнь. Накладывает своеобразную печать на всё что ещё
осталось от его жизни. На всё начинают смотреть не так, как это было до тюрьмы, не так, как смотрят на мир
люди, не испытавшие ничего такого.
Что-то позитивное, что-то на перспективу в этой новой для них жизни даётся с трудом. Нужно заставлять себя
что-то хотеть, что-то заново выстраивать в своей жизни. Для одноразовых людей это очень трудно.
Думаешь о таких вещах, которые будто не касаются тебя в твоей довольно обывательской жизни.
И будто подходишь к тем самым границам писаний.
*
- Весь этот громоздящийся, полунепонятный, непостигаемый… мир. Что они из всего этого оставляют? Какой
принцип отбора? Алгоритм просеивания. Отсев. Они давно должны были прийти к необходимости отсева. Как
это они для себя решают?
- Кто они?
*
541

Темы, за которые не берёшься. Считаешь, что они надуманные, что заниматься ими – значит признавать, что
человек перешёл какую-то окончательную черту, и возврата уже нет.
А они? Они употребляют эти темы или бессмысленно, как малые дети, или считают, что человек может в
течение жизни переходить эту черту туда и обратно.
Может быть, у них нет другого выхода. Что-то же надо делать!
*
«Дети. Их страшно брать в литературный оборот. Вот всё, что можно сказать по этому поводу».
*
«Надо принять пороки и зло в свою систему мира, чтобы о них писать.
И пожалуйста вам - Сорокин, Ерофеев и пр.
А что дальше? Застрелиться и не жить?»

Плоть искусства.
Е. Мравинский:
«Вечером - вспомнил и проиграл "Иллюзии" Асафьева. Весь спектакль легко и с обычной скорбью вспомнился...
Ушедший, как и все многое, иное... Что до музыки - то вся она функционально и драматически великолепна, являя
прекраснейшие образчики "формы" (понимая сие синтетически). Не хватает лишь... подлинного таланта
создавать материал...»
Надо создавать материал: мясо искусства – музыки, в данном случае. То же и в литературе. Одного понимания
недостаточно. Нужна плоть, живая, тяжёлая, может быть, обременительно тяжёлая, грузная, но материальная.
«ДНП».
В это вплетается реальность, и это нехорошо. Противоречивая реальность. С множеством индивидуальных
пониманий происходящего. Лирическая история не лепится. Рассыпается в руках. Реальность ЛДНР мерзеет день
ото дня. Она перестаёт вписываться в какие-либо нормальные представления. Вся Укро-реальность. В ней уже
присутствует элемент чего-то надчеловеческого, внечеловеческого. Это как писать о концлагерях. Что-то
запредельное по степени отдалённости от человеческого. Это можно уже рассматривать как что-то вне рамок
цивилизации. Здесь никакие человеческие, цивилизационные законы уже не действуют. И литература в таком
случае отменяется. Вместе с человеком.
Чернуха.
*
Два понятия, появившихся в последние 15-20 лет: «глянец» и «чернуха».
Обиходные понятия. Не теоретизированные. Хотя кто знает. Может быть, уже строчат диссертации. А может
быть это недолговечные слова, и их сменят какие-то другие. И академики не успеют их как следует раскрутить.
*
Чернуха - это в какой-то мере не просто специфическое, замешанное на патологии, нарочитое,.. восприятие мира,
это описание действительности в которой "они" живут. Этот мир построен их сознанием, их знаниями о мире, их
пониманием и пр. Искажённое ли это понимание? Наверное. Мир дикости, тяжёлого труда, добывания
пропитания с яростью и беспощадностью. Эти люди из диких племён, из средневековья, из лагерей, из зоны.
Чернуха получится сама собой - из описания этого мира с их точки зрения, если принять за основу их
мировосприятие и во всем ему следовать. Чернушные варианты поведения, решения проблем, отношений с
людьми, понимания правил и законов этого мира и так далее.
*
Мужья их пьют, охладевают к стареющим жёнам, жены страдают, курят, пьют, плачут, жалея себя.
Их жизнь проходит в горьком недоумении.
Это если вкратце.
*
Чернуха – нечто бессмысленное. Вытаскивание на свет Божий жизненного уродства. Конечно, и уродство имеет
право на существование. Но нельзя на этом строить ни жизнь, ни искусство. Всему свое место. Это не очень
справедливо. Но такова жизнь.
*
Чернуха. Она была возможна и вместо «Трёх сестёр». Частично, элементами, она уже там была. Истерика,
совершенно чернушно-реалистическое раздражение героев, бытовая жизнь... Увеличительное стекло при
рассмотрении бытовой жизни, усталость героев, возрастная и от тяжёлого быта, истерические невменяемые
женщины, неумение переключиться от усталости, тяжести быта... На что переключиться? Это не называется.
Подразумевается. «На что?» - «На то, что в жизни есть прекрасного. Природа, дети, искусство, любовь...»
542

Переключение обычно не удаётся... Чернуха – неумение переключаться, но уже не в жизни, а в искусстве.
Неумение или сознательное, жанровое «очернушивание»...
Говорят о реализме в этой связи, пытаются доказать, что чернуха - это и есть наиполнейший реализм. Их не
переубедить. \Авторы
*
Зацепить самый угол, тупик этой жизни. Не чернушный, а еще живой, теплящийся, на что-то еще годный...
Чернуха – это, когда людьми переходится некая невидимая, но вполне отчётливая черта.
Вопрос – как жить? Чем жить? Гуманитарные вопросы. Зацепленность каким-то житейским чудом за эти
вопросы. Эта зацепленность не позволяет утонуть в бытовом море.
Есть сознательная, сформулированная для себя отвязанность. Так решили и на том стоят, из этого исходят.
Глупость ли, глупое ли бессилие…
Можно на этом социальном этаже создать собственную семейную историю, эпопею, сагу… Подобную всяким
литературным эпопеям.
Чернушное дно – это глубочайший, беспросветный тупик. Жизнь прямая и примитивная. Как палка. Беззаконная,
отвязанная…\Сон.
*
Чернуха. Попытки взять что-то из жизни и пересадить в искусство. Непереваренная жизнь. Перенесясь в
искусство, она сгущается. И поэтому впечатление от чернухи еще тягостней, чем от реальности.
*
ТВ. Та чернуха, показываемая в разных шоу...
Показывают жалкое и убогое.
Показывают, что человек жалок и убог.
Не можешь отделаться от мысли, что в этом есть что-то заказное, целенаправленно убивающее человека в
человеке.
*
Страшный обман разочарования. Жизнь, может быть, так устроена. Обманно. И от неё не спрячешься в
литературу. Жизнь, устроенная с издёвкой. Жизнь, выкорчёвывающая прекраснодушие. Литературное
прекраснодушие в особенности. Все должно быть страшно и пошло. Как тюрьма. И может быть, литературное
прекраснодушие – это самообман, искажение реальности, а чернуха и есть ее реальное лицо. Тупая,
самодовольная харя.

Вопросы.
*
Вывалить всю правду о этом мире в «свободный доступ»!
Думаешь, это возможно?
Думаешь, это что-то изменит?
Думаешь, мир это переживёт?
Все возможно.
*
Все те «чеховские вопросы»... Возможен ли их перенос на современную жизнь? Вряд ли. Это отдаёт академизмом
школьного литературоведения.
Литмир рассыпался. Ни литературы, ни читателей в прежнем качестве.
Кто бы мог подумать!
*
Нужно постоянно заниматься всеми этими вопросами, прояснять их.
На что-то особенное в этом прояснении надеяться, впрочем, нельзя.
Но работать надо. Куда деваться! В этом смысл авторского существования.
*
В своё время что-то написал. Простодушно-авторски. Дальнейшему мешали всегда вопросы. Зачем? Как так?
Много ответов. Один – из них - «тащить» мир. И, одновременно, держать оборону.
Но все это уже не простодушно, а усложнённо.
*
«Литературные» рассказы. И Чехов, и Бунин, и все остальные ни в чем не сомневались. Есть публика, есть
писатель, есть рассказы. Чего проще!
А тут на каждом шагу сомнения! Зачем?
*
Есть и главный вопрос.
Он возникает перед авторами неотвязней и чаще любого другого вопроса.
А зачем? Вот так просто! Пусть кто-то объяснит!
543

Зачем вся эта литература! Эти подробности чужой выдуманной жизни, эти малодостоверные психологические
выкладки, как бы объясняющие сложные отношения между людьми, эти разговоры, эти страсти и драмы...
Эти просиживания днями и ночами над вымучиванием словесного изображения человеческого мира!
И речь не идёт о литературном ширпотребе. С этим «творчеством» всё более-менее понятно:
На него есть спрос, естественно, будет и предложение. Вот и корпят! Им не до вопросов «а зачем?»
«А зачем на фабрике люди работают?»
«Надо!»
Но есть же какая-никакая уважаемая, достойная литература!
Литература, очищенная от потребительского, утилитарного отношения, свободная от обслуживания потребности
народонаселения в книжной продукции.
А она зачем? Всё-таки!
Вразумительного, убедительного, приемлемого ответа на вопрос ещё не придумали.
*
Они будут писать, живописать, снимать, ваять… Потому что есть такие профессии. Ни почему больше. Потому
что это их социальная ниша. Общество, жизнь создали, допустили существование таких профессий.
Музыкальное объяснение. Бетховен: «Почему я пишу? То, что в сердце должно обнаружиться, и поэтому я
пишу». Рахманинов: «Сочинять музыку – неотъемлемая часть моего существования…»
Может быть, писание – это тоже что-то вроде сочинения музыки. По крайней мере, здесь много от музыки. Идея,
несколько первоначальных фраз. Разработка, отбор, работа на подсознании…
Главное – нет или почти нет анализа. У композитора ведь не спрашивают, почему он написал ту или иную
мелодию. Так захотелось, так чувствовалось, такая возникла потребность.
На определённой стадии работы появляется какая-то логика, которая помогает все довести до конца, то, что
нужно оставить, лишнее убрать…
Движение от чистой эмоции. Возникает ощущение, которое находит своё выражение в нескольких фразах.
Иногда эти фразы доводятся до чего-то законченного, оформленного, иногда нет. Несколько фраз, несколько
образов, их взаимодействие… И нечто, что за словами, поступками. То, что является самым главным в музыке, в
литературе.

Люди без литературы.
*
Люди без литературы. Живут без помощи литературы. Не прибегая к ее помощи.
Не держат ее внутри. Не наполняют себя ею. Обходятся...
*
Они не интересуются книгами. Значит, не интересуются вопросами понимания. Всего подряд – людей, политики,
времени, природы, мира в целом...
Эта мысль удивляет своей простотой. Они все проходят мимо «Библиофила»!
Ужин, телевизор, что-то еще в том же роде... Еще, конечно, дети. С ними не до книг – это известное дело.
И все же... они не интересуются книгами! Книжной премудростью, мыслями людей живших до них...
Им не с чем сравнивать. Они не встречаются в веках. Мыслями.
*
Они совсем не думают о литературе и других отвлечённых от повседневности вещах. Это как бы и странно было
бы. Они не видят в этом смысла и не ищут его. Как-то обходятся.
А погружённость в эти предметы разных-всяких авторов... Не есть ли в этом что-то вроде наваждения? Которым
авторы морочат и себя самих и читателей.
И при этом будто ищут что-то. То, чего не теряли. То, чего, может быть, и нет на свете.
Люди придумывают себе смешные и непонятные большинству здравомыслящих граждан занятия, как бы
отрывающие их от сугубой повседневности. Все эти увлечения мистикой, эзотерикой, оккультными науками,
астрологией... Литературой!
В самом деле! Как может жизнь ограничиваться такой примитивной, грубой видимостью этого мира, который
открывается, может быть, с балкона какой-нибудь серой панельной пятиэтажки! О таком мире и сказать нечего.
Это же с тоски умереть можно!

О прозе.
*
544

Им надоела серьёзная, с философией, психологией, многоуровневая, глубокомысленная проза. Считают, что если
сейчас и возможно что-то в литературе, так это нечто с основным упором на «художественные» достоинств - на
языковое мастерство, на словесные изыски, словесную эквилибристику, выкрутасы, небывалости…
Они считают, что после классики всё с претензией на «шибко умное», с покушением на большой стиль,
провидческое, якобы открывающее новые невиданные горизонты человечеству и т.д. должно восприниматься,
как воспринимаются лже-Мессии.
И не берут на себя такое.
И.Х. уже побывал на планете Земля и в ближайшее время возвращаться не намерен.
Вот и у них к литературной реальности такое же отношение. Не безосновательное, надо сказать.
Они верят в классику! Верят в то, что всё самое главное о этом мире уже однажды было сказано классиками. Раз
и навсегда. А до второго пришествия человечество не скоро еще доживёт.
Они считают, что о достоинствах прозы можно и нужно судить только с «художественной», словеснической
точки зрения. А умности пусть остаются неуёмным полусумасшедшим маргиналам, алхимикам от литературы,
кующим свои сомнительные тексты в своих мрачных углах тёмными ночами.
*
Чехов не мудрствовал, не изобретал что-то невиданное, какую-то необыкновенную прозу. Писал себе рассказы.
По формальным признакам – ничего особенного. Занимался больше тем «что», а не «как».
У него были, конечно, представления, как надо писать. Он иногда их высказывал начинающим авторам. Но это
были самые элементарные вещи.
Но вот литература въехала в ХХ век. И что мы видим? Какие совершенно замечательные прозаические изыски!
Шкловский, Розанов, Катаев, Бабель, Платонов...
И вообще что-то особенное - проза поэтов: МЦ, ОМ, БП.
Не потерялись в ХХ веке и те, кто писал более-менее традиционную прозу: Бунин, Паустовский, Грин, Гайдар,
Шолохов, Шукшин...
Из нерусских – Томас Манн, Кавабата, Акутагава.
Это как бы личный список пристрастий. И наверняка это и не все, достойные упоминания авторы. Кто-то назовёт
еще пару десятков.
Но это уже, как говорится, в другой жизни.
Как-то больше уже не прибавляется. Не вмещаются. Наверное это объяснимо с помощью психологической науки.
Но ведь и того что есть, с чем довелось встретиться, достаточно для того, чтобы пожизненно находить утешение
в литературе.
*
Одно, другое... Из написанного... Что-то традиционное, рядовое, не за что зацепиться...
Что написал, то написал. То, на что оказался способным.
И при этом существует на свете «Египетская марка»! Что-то немыслимое! Можно сказать – некий ориентир, один
из ориентиров в представлениях о прозе.
Но конечно, не может быть и речи, чтобы следовать этому ориентиру. Равно как и всем другим таким же
ориентирам.
Просто знаешь, что они существуют. В качестве демонстрации возможностей прозы.
И только чтобы не изводить себя унылыми образцами ширпотреба.
*
ВК учит:
«В прозе Пушкина, Толстого, Бунина из действия возникает изображение, здесь мастерство самого высокого
класса. Найдёшь этот секрет, и проза становится лёгкой, окрылённой…»
Будто бы! Будто ищешь какие-то там секреты! Глупости! Думаешь совсем о других вещах.
*
Миражи невиданной, чудесной прозы. Именно – миражи! Потому, что никто не может сказать, что это такое –
такая проза.
Кто в таких вопросах по нынешним временам будет разбираться!
Это к тому, что литература устроена как-то не так, как это представлялось прежде.
*
«шаркающей кавалерийской походкой...» и пр. То, что никогда не привлекало. Что-то все же сугубо
беллетристическое. Недаром М.А. был таким целеустремлённым.
Словесные находки... Это и ВК, и Олеша... Тоже не казалось чем-то обязательным.
С ними не споришь, не пытаешься что-то доказать. И всё же...
И они все не смогут никогда сдвинуть с упёртости в своеобразие собственных представлений, согласно которым
всё должно быть ориентировано на посконную повседневность, привязано к ней. Умение вытягивать из
повседневных ощущений, разговоров, мыслей асфальтовых людей проблесковое понимание того положения, в
котором оказались люди в этой жизни. Сейчас, раньше, всегда.
В этом мало кто преуспел. Избранные авторы. ВК, ТМ, АР, КЯ...
*
«Среднехудожественная проза».
Есть же, в самом деле «высокохудожественная» проза! Не говоря уже о «малохудожественной»!
*
Достоинство прозы. Это тоже надо понимать. Благородство прозы.
545

Первое, что приходит в голову, - Иван Бунин.
Экономия слов. Даже ради эксперимента – не болтать! Скучно!.
*
«Трехэтажность», многоуровневость, многослойность прозаических текстов... Это не придумать, не изобрести
сознательно. Это возможно, если в работе отдаёшься в распоряжение чему-то глубоко внутреннему. Наверное
всё-таки, подсознанию, хотя чувствуешь в этом слове некоторую условность и поэтому какой-то подвох!
Это что-то внутреннее, пусть и подсознание, уводит, увлекает автора Бог знает куда.
Иногда из этого получается что-то интересное.
*
Начинаешь догадываться о причинах популярности среди некоторых авторов эпопейных жанра.
В эпопею, как войдёшь, так там можно и оставаться годами. И с персонажами сживаешься, и их продолжать
более просто в фабульном времени и пространстве.
Персонажи - как театральная труппа, с которой можно разыгрывать новые пьесы по мере надобности.
Главное, чтобы пьесы были «жизненные», то есть, чтобы в них всё было так, как бывает в жизни.
Встретились, поженились, дети, школа, институт, встретились, поженились, поехали на БАМ, дети, школа...
И так далее. Из поколения в поколение.
*
Лев Николаевич, другие романисты 19 века...
Они занимались воспроизведением как бы широкополосной многоуровневой, многокомпонентной модели
реальности. Если можно так сказать о таком типе писаний.
В больших вещах у них было не рассказывание какой-то линейной законченной, уже заранее известной автору
истории, а воспроизведение как бы подлинной реальности, в которой всё ещё находится только в становлении, о
которой ещё ничего неизвестно, которая выстраивается, изменяется, вырастает на глазах читателя. Как и что-то в
настоящей жизни, романные события читатель должен прожить вместе с персонажами.
И авторы, бывает, в процессе работы сами не знают, чем закончится их эпический опус. Сама книжная
реальность начинает строить саму себя, персонажи живут, руководствуясь своей суверенной логикой, которую
автор не всегда умеет преодолеть.

Мера условности.
*
Автор и реальность. Тема философского трактата.
Как ощутимо некое противоречие, контраст, ступенька, сбой при столкновении с реальными людьми событиями,
реальными предметами...
*
Смысл прослеживается пунктиром. Не все слова, как это бывает в бразильских сериалах, нужно воспроизводить,
чтобы понять смысл.
«Пунктирный смысл».
В сериалах нужно занять побольше времени. Его наполняют разговорной жвачкой, почти не несущей смысл.
*
Условность в литературе, в кино, в театре...
Иногда это как впервые обнаруживаешь
Вопиющая условность, возмутительная!
Об этом многозаходно и не раз писалось.
Из целостного, первозданно нетронутого человеческого материала берут только то, что могут. Иногда только то,
что может позабавить. Или мелодраматические моменты. То, что потребляется публикой.
Сладкие сказочки. Конечно, это способ прятаться от самих себя и от своей жизни – в жизнь чужую, красивую,
изящную, удачливую... Успешную! - есть такое противное слово.
С этим ничего не сделать. Может быть, и не надо ничего делать.
Что-то романтическое, умеренно драматическое или, по авторской самонадеянности и глупости, - претензии на
натурализм и что-то совсем уж трагическое... В этом всегда - что-то напрасное. Близко не подступившее к
реальности в её полноте.
И только авторское бессилие заставляет роптать и пытаться вообразить что-то иное.

546

О поэтическом смысле.
*
«...профиль, кем-то обведённый...»
Кажется, им свыше дано разрешение на некоторые неточности, шероховатости смысла... А иначе они продолжали
бы работу над текстом.
Кажется, что у поэзии есть своя небесная канцелярия. Что-то вроде департамента по делам поэзии при... Уж не
сформулировать при чём. Здесь есть своя бюрократическая структура, которая отслеживает поэтический
бумагооборот. Секретари, столоначальники, цензоры, ведущие специалисты...
Кто-то из них и даёт поблажку.
Чтобы не сорвать план по выпуску поэтической продукции.
*
«...Как журавлиный клин – в чужие рубежи...»
Это слово «рубежи». Оно понимается как следует, несмотря на то, что в обычной речи слово «рубежи»
используется в другом контексте. Рубеж – граница, линия, разделяющая что-то. Можно говорить «переехать за
рубеж», «на рубеже веков». То есть это что-то линейное, одномерное, куда нельзя вместиться. Тем не менее к ОМ
никто не придирается в связи с этим.
Это поэтическое размывание, сближение смыслов... Слова используются с некоторой приблизительностью.
Ассоциативные связи между понятиями позволяют поэтический смысл накидывать как сеть на предмет
изображения. И в этом даже усматривается какая-то поэтическая доблесть. Отсюда начинаются «тёмные» стихи
того же ОМ. Ассоциативные связи настолько отдалённые и тонкие, что диву даёшься, когда стиховеды извлекают
понимание из этих стихотворных текстов.
*
«...и мнёт ковыль...»
Сознание автора парит в четверти метра над землёй, а не ступает. Сверхлёгкая поступь. Неосновательная. Не
мнущая ковыль. Образы лёгкие, растворяющиеся как туман при попытках их схватить и «привести в стойло»
здравомыслия, ясности, ощутимости.
Может быть поэтам другими быть нельзя?

Литературные типы.
*
Во Франции XIX века не было и не могло быть чего-то похожего на наших бесконечных, сменяющих друг друга
Онегиных, Базаровых, Чацких и пр. лишних и полулишних людей.
Во Франции другого сорта герои. Ни одного и близко похожего нет! Ни у Гюго, ни у Флобера и пр. Они им без
надобности.
И если есть в литературных героях что-то хорошее, что-то положительное, то это за счёт их индивидуальных,
личных качеств, а не «под идею», не от общественной потребности.
Однако... Не глядим ли мы на наши типы глазами критиков и прочих истолкователей, теоретиков магистрального
пути развития литературы, больше всего ценящих преемственность, логику общего движения.
Во Франции, не похоже, чтобы стремились рассуждать подобным образом. Хотя кто их знает!
*
Ф.М. придумал «карамазовскую силу». «Смердяковщину», кажется, не успел. За него литературоведы
постарались.
Повывелись во времена Ф.М. «лишние люди». Но «обломовщина», кажется, еще процветала.
В начале 20 века появились «мелкие бесы».

На пенсии.
В слегка напряжённом от раздражения утреннем ноябрьском, сыром, с дожде-снегом мраке... Когда еще все
книги в этом городе спят в тепле и тишине на пыльных полках, кому-то вдруг понадобилось делать дежурным по
книжной армии этот увесистый том голубого СС Чехова.
Что-то начинаешь кому-то растолковывать про интонации в книгах у разных авторов.
А литература... Она напоминает старушку, которая уже давно на пенсии. Литературная старушка на заслуженном
отдыхе. Прошло её время. Ей некуда спешить. Она еще может подремать в это мрачное осеннее утро. Тем более,
было бы из-за чего беспокоиться! Какой-то безвестный авторишка! Что-то там рассуждает о вещах, в которых
почти ничего не смыслит.
547

Литература еще дремлет. Снится ей славное прошлое. Давно умершие авторы. Какие гиганты состояли при ней
когда-то! Можно только грустно вздохнуть.
Наверное средство Макропулоса закончилось, а рецепт его потерян.
И теперь весь мир брошен на произвол судьбы. Помощи и пользы и раньше немного было, но все же... А нынче и
подавно. Почётная пенсия. Но что ей до этого почёта! В ее вечно полусонной прострации.
«Ась!»
«Продажная» литература.
*
«Вообще беллетристику не читаю!» - гордое заявление.
А ФМ, а ЛН? Для высоких образцов беллетристики делается исключение? Вряд ли.
Заметка в Интернете. «Тиражи книг и умеренная тупость бестселлеров».
Там, конечно, все больше о продаваемости книг, а не о разнице между прозой и беллетристикой.
Автор заметки под ником Мент:
«...рассуждения о безднах бытия и сознания на фиг основной массе не сдались. А что сдалось?»
«А ещё, и здесь принципиальное отличие книг от шаурмы и газонокосилок – для продажи литературы нужно
постоянное присутствие имени автора или названия его произведения в ментальном культурном пространстве.
И тут простой рекламы недостаточно. Тут надо вклиниться в информционно-интеллегентскую тусовку и
зарекомендовать себя.
Недостаточно просто лезть везде с рекламными предложениями – ну прочтите меня, я умный и тонкий, вам
будет интересно. Хотя иногда и реклама на ТВ, и банеры в метро в десятки раз повышают тиражи. Тут
главное такое мягкое присутствие – когда в интеллектуальной среде из уст в уста, из статьи в статью
ненавязчиво так и интеллигентно передаётся: «Вы не читали Мулькина-Паразитского? Как же? Это новое
слово! Это неприлично не читать такого автора!»
Такой тихой сапой въехал в мировую литературу Коэльо с его странными и туповатыми притчами. Такое дитя
сначала явного, а потом и неявного пиара – Борис Акунин».
Реклама! Без которой и читать никто не будет! Что же это за литература! Если её нужно пропихивать рекламой!
Как «Орбит» или «Сникерс»! Да не пошли бы они! С такой литературой.
Вот то-то и оно! С такими рассуждениями, конечно, далеко не уйдёшь.
Зато при своём! Как Атос.
*
Разочарование в литературе? Можно и так это сказать.
Её беспомощность. При том, что претензий у неё выше крыши. И важничающие авторы. Были бы скромнее перед
лицом этого мира, этой жизни! Перед космосом, вечностью, бесконечностью! Куда там! Мнят о себе! Создатели!
И замешанность на деньгах. Зажатость между желанием сказать что-то в высшей мере и необходимостью
говорить то, за что платят деньги.
И еще шуты, обслуживающий персонал.

Натурализм.
Нельзя оскорблять искусство натурализмом. Натурализм – вообще что-то бессмысленное. Сам по себе он не
нужен. Не нужен как кусок реальности, вырванный из реальности. Не нужен натурализм и искусству. Оно не для
того придумано людьми. Хочешь натуральной реальности – иди на улицу. Наоборот, реальность нуждается в
облагораживании, очеловечивании, нуждается в том, чтобы саму реальность поднимали до чего-то идеального.
Литература в новые времена.
*
Современную литературу совсем не чувствуешь. Будто её вообще не стало. Будто люди вообще перестали
интересоваться этим способом сохранения себя во времени. Не интересно вдруг сделалось. Побаловались –
хватит!
На самом деле «писменников» очень много. Но ни за что не можешь внушить себе, что эта масса авторов с их
бесчисленными текстами – это и есть та самая русская литература. С её славными именами, с её легендарным
прошлым!
Человечество разочаровалось в литературе. Не верит авторам, их мудрым мыслям... Без этой веры и литературы
не может быть.
*
Такое впечатление, что вся литература – религиозная, философская, эстетическая, культурологическая, не говоря
уже о беллетристической, короче, вся замешанная на схоластике литература – устарела безнадёжно в свете новых
548

веяний. Мир научился не учитывать, обходить, игнорировать все эти изобретенные людьми усложнённые
схоластическими мифами варианты миропонимания.
Эти умности и прежде не спасали человечество, а теперь и подавно просятся в архив.
Появились такие грубые, но эффективные инструменты для манипуляции сознанием людей, что всякие там
традиционные тонкие штучки почти обессмыслились.
Кто-то, правда, еще пытается делать вид, а может быть, в самом деле не замечает, что наступили новые времена.
*
Уныло ничего не происходит в литературной сфере, так сказать. Ни имён, ни значительных вещей.
Несколько более-менее известных имён. Больше никого не знаешь.
И есть ещё мерзопакостные либерасты.
Но тут политика. Что бы и как бы они ни написали, читать их омерзительно. Из всех щелей, из каждой строчки,
каждого слова лезет их либерастская слизь.
Вот и получается - не о чём говорить.
Как это ни грустно.
И как это ни говорит о конце времён вообще.
Вдруг уже понимаешь, что никакие книжки не помогут человечеству. Эта попытка – улучшить нравы жителей
Земли с помощью литературы – провалилась.
*
Современная музыка, современная литература. Может быть, они отражаются друг в друге как в зеркале. И о
состоянии литературы можно судить по состоянию музыки. Последнее проще и быстрее. Что-то стоящее
открывается сразу, не надо тратить много времени на то, чтобы одолеть какой-нибудь опус. Всё видно, вернее
слышно, даже по небольшому кусочку музыкального текста.
Впрочем, наверное и о литературном тексте можно судить по небольшому отрывку. Так и делаешь.
И вот... Ни музыки, ни литературы!
Может быть, время пришло?
Или ещё не пришло?
*
Старое.
Сборник «Антология литературного авангарда ХХ века». «LOCUS SOLUS». «Амфора»,С-Л, 2006.
Морис Бланшо, 117: «Обычно так вежливо и изъясняются, когда умирает какой-нибудь писатель: смолк голос,
мысль рассеялась. Какое же настанет безмолвие, когда уже никто больше не заговорит столь импозантным
образом – речью произведения в сопровождении ропота его репутации».
В целом, конечно, что-то невероятно чуждое. Они предполагают это к прочтению. Кем?
Постепенно из литературы отсеивались и наверное окончательно отсеялись все значительные умы. Нет никого
уже в литературе, кого можно было бы поставить рядом, сравнить с великими тенями прошлого. Гиганты духа,
мысли, чувства, веры... уже не поддаются иллюзии нужности литературной деятельности, очень уж это
неэффективное приложение человеческих сил. Отсюда и результат – «безмолвие».
*
Проверка «Нового мира». Давненько не брал в руки.
Необязательные стихи Д.Б. Гонит его профессия. Надо печататься. Но читать невозможно. За всей этой как бы
лирикой проглядывают его политические мерзости. Как он вовремя не понял, что так нельзя в России, в русской
литературе!
Ну ладно! Будем жить дальше. И без «Нового мира».
*
- Пелевин, Сорокин, Быков... Что-то их объединяет в восприятии. В них отражается наше подлое время. Они идут
навстречу этому, не сопротивляясь. С каким-то любопытством и сатанинским легкомыслием.
- Ещё Виктора Ерофеева забыл.
- Ну да.
- А вообще, ругаться нехорошо. Пусть себе!
- Пусть.
*
Убеждаешься ещё и в том, что у литературы не стало «смотрящих». Некого, оказалось, признать за такового.
«Трава забвения». Всего-то сто лет прошло. И осталась одна Ю.М.
«Я был поражён, что этот самый Бунин, счастливчик и баловень судьбы – как мне тогда казалось, – так
глубоко не удовлетворён своим положением в литературе, вернее – своим положением среди современных ему
писателей.
В самом деле: широкому кругу читателей он был мало заметен среди шумной толпы – как он с горечью
выразился – «литературного базара». Его затмевали звезды первой величины, чьи имена были на устах у всех:
Короленко, Куприн, Горький, Леонид Андреев, Мережковский, Фёдор Сологуб – и множество других
«властителей дум».
Он не был властителем дум.
549

В поэзии царили Александр Блок, Бальмонт, Брюсов, Зинаида Гиппиус, Гумилев, Ахматова, наконец – хотели
этого или не хотели – Игорь Северянин, чьё имя знали не только все гимназисты, студенты, курсистки, молодые
офицеры, но даже многие приказчики, фельдшерицы, коммивояжёры, юнкера, не имевшие в то же время
понятия, что существует такой русский писатель: Иван Букин».
ВК (или И.Б?) не упомянул МЦ, ОМ, БП.
А прозаики! Шолохов, Платонов, Шукшин, Паустовский, Леонов...
Какое количество первоклассных имён!
И вот повывелись.
И это не преувеличение. Это не то, что было в прежние времена, когда культурная среда жаловалась на упадок
словесности. А ведь жаловались на это всегда! И при Пушкине, и при Чехове с Толстым.
Нет, теперь это что-то окончательно другое. Какая-то литературная пустыня!
При том, что, судя по книжным магазинам, авторы не переводятся.
*
«Алмазный мой венец».
ВК и таким, как он, хоть что рассказывай про ненужность и умирание литературы, словесности, они просто
скажут, что ты дурак и слушать не станут. Для них все те чудеса словесности, которыми они взахлёб
восхищались, никогда не прекратятся.
Тем более это был их хлеб. А как хлеб может прекратиться! Только вместе с цивилизацией на планете Земля.
Так они думали.
Но вот пришли новые времена, и эта их деятельность на ниве словесности несколько маргинализировалась. Ею
по-настоящему теперь занимаются только малокорыстные энтузиасты. Имеется в виду что-то настоящее, а не
литературный ширпотреб.
Стараешься не думать об этом, заставляешь себя отвлекаться от мыслей о таком положении вещей.
Отвлекаешься! И может быть, этого отвлечения в первом приближении достаточно для продолжения работы.
Ведь чудеса словесности и «праздник, который всегда с тобой» даже новые времена отменить не в состоянии.
ВК и его друзья ещё не подозревали о существовании таких проблем, с которыми столкнулись последующие
поколения русских литераторов. Им казалось, что всё только при них и начинается. Раз мир обновился, значит и
всё содержимое этого мира тоже.
Командор думал о своём бессмертии, «которое, громыхая по всем векам, коленопреклоненных соберёт мировое
вече...»
Так думать было хорошо, красиво. Никто и не сомневался ни в чём.
О, если бы они знали, чем всё это закончится!
Один из немногих ВК дожил до конца великой эпохи. Он увидел свою «девушку из совпартшколы» уже совсем
дряхлой старухой. И начинались новые времена.
Читаешь ВК и думаешь о персонажах его книги как о больших детях. Во всяком случае, их молодой энтузиазм,
вера во всесилие и нужность высокодуховного слова были такими искренними, неколебимыми, наивными, почти
детскими.
Они всегда чувствовали себя и были на самом деле в каком-то смысле детьми в сравнении с теми, кто не
стишками занимался по жизни, а делал серьёзную, взрослую работу, необходимую для поддержания
существования этого мира. Талантливые, весёлые, немного избалованные дети, которым было по жизни дано
право заниматься только своими художествами.
Была такая возможность у государства. В совписовские времена, разумеется.
Теперь такого уже и в помине нет. Теперь все литераторы стали индивидуальными предпринимателями и должны
крутиться кто как может, чтобы прокормиться со своих писательских трудов. Впрочем, и при советской власти
писателям приходилось крутиться. Но в новые времена всё стало гораздо прозаичней и жёстче, ведь по законам
капиталистического рынка выпускаемая продукция должна продаваться. А что у нас продаётся из печатной
продукции как бы художественного назначения в товарном количестве с обеспечением рентабельности ИП?
Детективы, фэнтэзи, мелодраматическая беллетристика... И поэтому сейчас могут процветать только те, кто
обслуживает как бы литературные потребности народонаселения с помощью именно такого рода изделий.
550

Но это уже совсем другая история. Не имеющая к ВК и к его друзьям юности отношения.

Лирическое миропонимание.
Прилепин защищает в статье какого-то арестованного губернатора. Высказывается. Но не просто так, а в
литературной, художественной манере. Рисует эмоционально-психологический образ. Лирически защищает.
Ипрессионистически.
Наверное юридически выверенными словами, понятиями, аргументами ему трудно что-то поведать.
Так ему «каэтся».
Это похоже на речи адвокатов перед присяжными в каких-то американских юридических фильмах.
Литература о войне.
Вот, где не игра. Вот, где жизнь, подлинный ужас этой жизни пытаются передать! Это не беллетристика, не
«бормотальная проза»…
Другого способа рассказать о том, что прошло перед их глазами, прокатило через них, кроме литературы, не
находится. Война сломала их жизнь. Они уже не способны психологически вернуться к сознанию обывателя, чтото там пописывать, баловаться литературкой. У них миссия поведать, попробовать, по крайней мере, о этой
стороне жизни. Рассказать об этом за миллионы тех, кто уже никогда не сможет этого сделать. Рассказать о этом
опыте земной жизни человечества.
Перемены.
Как после 17-го удалось всё переменить в России!
Маяковский после 17-го сильно изменился. «У меня растут года…»
В то же время Ахматова, Мандельштам, Цветаева... Они будто не переменились. Вместе со всей Россией.
Остались при своём.
От чего это зависит?
А вот уже наше время. Евтушенко, Рождественский, Вознесенский... Жили-жили в ногу со временем, и ничего
или почти ничего. На глазах тают, как старые сугробы весной.
Не хочется быть несправедливым. И жалко их.
Их будто кто-то обманул. Пообещал что-то несбыточное.
О ком это?
*
Старая тетрадь:
14086. «Толстовской выделки роман... Но для начала надо ещё быть наследником и хранителем каких-то
ценностей».
О ком это?
Скорее всего о совписовских изделиях.
Авторы совписовской эпохи были вынуждены оставаться всю жизнь в определённых властью рамках понимания.
Вместо понимания жизни в её полном, ничем не ограниченном естестве им давались идеологически выверенные
схемы, которым они должны были следовать.
В какой-то мере они обслуживали идеологию. Чаще всего абсолютно искренне. Но это рамочное творчество,
конечно, не помогало осуществлению того, на что могла быть способна литература.
И, конечно, весь ужас состоял в том, что оценка качества литературных произведений отдавалась на откуп
партийным чиновникам, «поставленным» на культуру.
Это всё известные, довольно тоскливые вещи.
Самые большие величины ХХ века. Кто-то, конечно, сумел остаться вне этих регламентирующих рамок.
Шолохов. Он начинал в 20-х годы, когда ещё гайки не были закручены.
То же и Булгаков. А «Мастер...» вообще писался бесцензурно.
Платонов! У него опять-таки многое из написанного – «в стол».
Солженицын. Тот написал подпольную книгу. Но его специфическая внутренняя направленность на отрицание
грандиозного по свершениям периода российской истории, его непонимание происходившего на его глазах не
дали ему стать вровень с гигантами русской словесности.
А все остальные, писавшие в России... Они, в общем-то, что-то пытались понимать в тех условиях, в которых им
довелось жить. У них было самое трудное положение. Ругаться они не могли, так как считали, что «идея верная».
Но и не замечать вопиющие мерзости также не имели права. И, в конце концов, не знали, что со своим
пониманием делать.
551

Те, что эмигрировали, почему-то тоже не смогли ничего выдающегося написать. Хотя им-то никто не мешал!
Будто изнутри они были всё так же несвободны, как и до эмиграции.
А может быть, это общемировая тенденция, связанная с деградацией литературы как культурного явления?
Военная проза. Бондарев, Кондратьев, Быков... Война расковала сознание. Они порой доходили до глубокого
понимания.
Но тут важно то, какие кто делает выводы в отношении понятого.
Главное в русской литературе всегда было и есть это то, что нельзя отказываться от России. Нельзя её
закапывать.
Как бы в разные периоды это ни казалось очевидным, Россия никогда не была безнадёжно больной.
Либерасты это не понимают и не принимают, хоть тресни.
Но их не жалеешь, а вот совписовских авторов жалко. С их искренностью, с их добросовестностью, с их
простодушным желанием освятить своим творчеством доставшуюся им эпоху.
*
Всё-таки не договорил.
Не «осветил тему».
Есть продолжение в той же старой тетради. Другим номером.
14088. «Это скучно. О чем говорить в классической романной форме? Все уже переговорено. Мусор незначащих
слов...»
Речь по-видимому шла о каком-то эпопейном «кирпиче», размером с «Войну и мир».
Наследники русской классики. Как бы. «Толстовской выделки роман». Объём текста, многофигурность,
исторический охват, грандиозность изображаемых событий...
Вместо князей и графов – секретари райкомов, генералы, передовые инженеры, председатели колхозов, знатные
передовики производства...
И непременно – лирические моменты, нежные чувства, семейные отношения... Вплетающиеся в эпопейное
повествование. Всё как в жизни. Романы и должны быть такими.
Только вот это не Толстой и не Томас Манн. Почему-то.

Разговоры о литературе.
*
«Романы надо вовремя писать. В определённом возрасте это занятие делается смешным».
*
«”Словесность” Бродского... Может быть, она именно в этом смысле – фразистом. Задача – «как сказать?» По
сути сказать что-то новое уже невозможно. Можно сказать “как?” И это всё».
*
- Можно ли испортить что-то из уже написанного?
- А есть ли что портить?
- Ну, допустим, что есть.
- Весь вопрос в том, имеет ли какое-то значение то, что происходит с тобой, в твоей жизни, к тому, что уже
написано?
- Я об этом и говорю. Написанное... Это как вздох. Оно уже что-то отдельное. Того, кем это написано, уже нет. И
всё же...
- И всё же ты сомневаешься?
- Сомневаюсь.
- Правильно сомневаешься. Спокойным быть нельзя. Можно всё испортить. Если, опять же, есть что портить.
*
«Ненужная, излишняя эмоциональная окраска каждой, даже пустяковой, фразы. Это странно. Это раздражает.
Будто перерасход чего-то важного».
*
- Заниматься только подлинными чувствами – литературно малопроизводительно.
- А какими же ещё! Выдуманными?
- Но тут никакого автора не хватит!
- А работать по-другому – это все равно, что петь «под фанеру». Беречь себя.
- Бывает, бережёшь свидетельства подлинных чувств, опасаешься пускать их в словесность.
- Это уже проблемы совсем другого плана.
*
- Знакомить героев или нет? Такой сумасшедший вопрос.
- Сумасшедшего автора.
*
- Профессоры литературы и прочие. На что они нужны? Не от мира сего, неприспособленные к жизни...
Интеллигенты! Гвоздя не забьют, раствор не замесят! Книжки пишут, которые кроме их брата профессора никто
552

не читает. Исследуют что-то. Что там исследовать! Кому эти исследования нужны! Для чего государство их
кормит!
- Для людского разнообразия. Для породы.
- Не могут же здесь быть какие-то высшие соображения! У рабоче-крестьянско-бизнесменовского государства!
*
«Где-то обрывается интерес к литературе. Из страха».
*
- Вот у тебя здесь: «Пиво и уколоться - это две большие разницы».
- Ну и что?
- Нельзя.
- Почему нельзя?
- Ни к чему. Нельзя пускать в литературную игру ничего, что бы не было сверхнеобходимо. Нельзя втаскивать в
литературное баловство что-то нешуточное. У тебя это так… шутки-юмор. Нельзя! Воздержись. Играй с какимито более безопасными вещами!
- Да что такого!
*
- То, что современные авторы (любые) не могут создать что-то долгоиграющее, может быть, это только что-то
кажущееся. Мы живём в разреженной атмосфере чего-то несомненного. Каких-то более-менее значительных
произведений так мало в этом почти безвоздушном пространстве внешней литературы. Их концентрация
ощущается только ретроспективно. Время отсеивает всякую мелкоту, остаётся какой-то крупняк. Короче, рано
еще судить современность.
- По нынешним временам это очень оптимистический взгляд.
*
- Одно трудолюбие. Только на нём далеко не уедешь. Никаких чудес. Может быть, их и нет в жизни?!
- Нет, конечно. А все литературные чудеса - они и есть литературные. Что с ними делать? Радоваться им в
библиотеке? Только-то.
- А может быть, это как хорошо построенные дома и другие вещи. Они составляют основу жизни. И без этого
жизнь бы совсем развалилась?
*
- Попытки понимания чего-то общего в литературе. Понимание пути. Ни много ни мало! От чего литература
ушла, к чему пришла... Хочется какого-то понимания. Чтобы не совсем вслепую.
*
Надеяться на художественные открытия в литературе? Это не понять. С чем это едят? Никто никогда ничего в
этом смысле не знает, пока это не произойдёт.
*
- Пустая она женщина!
- Нет, нельзя так писать! Не надо пускать случайности жизни в книги!
- Что там еще может быть, кроме случайностей жизни!
*
Кажется, только 20 веке стали так беззастенчиво приплетать к реальности что-то мистическое.
Обычных реалистических средств для выражения своих мыслей перестало хватать?
Традиционный реализм не допускал «сверхзнаний». Понятно же! - их нет ни у кого из смертных! А почему бы не
выдумать их! С беллетристическими целями!
Это по аналогии со сходным явлением в кинематографе можно называть «жанровой» литературой.
Ещё совсем, кажется, недавно вопрос не стоял так дико.
Впрочем, о ком из этих «жанровиков» стоит всерьёз говорить!
Понятие «авторский труд» сделалось многозначней. Не все водящие пером по бумаге остались верны литературе
как виду духовной деятельности. Большинство занимается Бог знает чем.

Интерпретация.
Интерпретационное преодоление сложностей жизни в этом мире.
Кто-то сказал: «Чехов ко всему относился с усмешкой».
Можно так же утверждать, что нет серьёзных вещей. Хотя с этим трудно согласиться.
А можно так: серьёзные вещи преодолеваются «юморным» к ним отношением.
553

Не «стилистические открытия» и прочее из литературоведческой кухни притягивают к Чехову, а что-то всё-таки
«интерпретационное» по отношению к миру.
Кого будут помнить? Того, кто убедительно покажет как надо преодолевать эту жизнь.
Из прежде написанного.
«Да, надо утешать народ. Хотя бы даже и таким способом. Великие гуманисты - те, кто изобретают для
человечества очередной выход из очередного тупика. Одно условие - выход должен быть «гуманистическим».
Надо ввести награду, вроде Нобелевской премии, за поиски лазеек для гуманизма. Лазейки надо искать! Все
понимают, что дело в интерпретировании. О мире нельзя однозначно сказать, что он плох или хорош. Но это
все же периодически говорится людьми. При этом то, что мир плох, принимается без доказательств, а для
утверждения, что мир хорош, нужно обоснование. Вот за новизну и качественность этого обоснования и надо
награждать». («Авторы»).
О русской классике.
«Русская классика описывает эти проблемы».
Что-то заинтересовало в этой услышанной на улице фразе, произнесённой молодым человеком. Что именно?
Необыденная точность формулировки.
Будто говорится не о литературе, а о компьютерной программе.
Программа, логика, алгоритм...
Это похоже на рассуждения программиста.
Некая вынужденность в употреблении слов. Других нет. Или он их не знает. И надо как-то выразить мысль. С
помощью подручных, знакомых слов.
Какие проблемы описывает классика – дослушать не удалось.
То ли язык формирует мировосприятие, то ли специфика мировосприятия влияет на язык.
Скорее всего, его программистские рассуждения показались бы наивными, самонадеянными, даже смешными.
Всё-таки это какая-то другая порода людей. Может быть, людей будущего, которые научатся не усложнять жизнь
вещами, которые не поддаются логической интерпретации, которые нельзя формализовать и запрограммировать.
Они не ценят такие вещи, эта сфера бытия остаётся для них закрытой для понимания.
И невозможно их убедить в обратном. Зачем им весь этот «головняк»!
Может быть, зря беспокоимся? Может быть, каждому своё? Пусть живут в своём упрощённом мире!
Хотя есть сомнения в том, что это безобидные вещи. Ведь и они – эти бестрепетные программисты - будут
участвовать в строительстве будущего из настоящего. И что ещё там, в результате, будет построено – одному
Богу известно.
Не разрушать.
У обычного творчества, совестливого, Богобоязненного, умного, мудрого есть сверхзадача и правила, не
позволяющие переходить черту, не скатываться к «творческой» вседозволенности.
Остаётся только то, что не разрушает этот Божий мир.
Выдумать можно что угодно. И выдумывают! По разным соображениям. В основном потому, что профессия
такая, и надо деньги зарабатывать, чтобы кормить семью.
И не думают, и не заботятся о том, что будет с человеком, с этим миром под воздействием такого «творчества».
А сверхзадача у настоящего творчества должна быть – сохранение прекрасного, чудоподобного мира, который
дан человеку. И мир сохранить и самому сохраниться.
Не ломать, не разрушать, не портить, не ухудшать мир!
*
«Не разрушать». Это сложно. Это важно. С этим надо считаться во что бы то ни стало.
В конце концов, не разрушают же ничего романсы Рахманинова!

Сравнение.
Почему-то захотелось посравнивать.
От Чехова у Жванецкого - бесконечное выдумывание юмористическо-сатирических ситуаций. В них всё вроде
похоже на жизнь и, в то же время, абсолютная выдумка. Вариации на заданную тему – на тему только слегка
забавной, а по сути – грустной и мерзкой жизни.
Профессионалы! Кормятся со своих выдумок. Надо выдавать новые выдумки на гора. Смешить, пропесочивать
сатирой... Раз за это платят.
И совсем другой подход:
«Тогда я начинаю понимать...»

Ждут. Ждут этой самой «истомы», ждут «раската стихающего грома», ждут, пока не почудятся «и
жалобы и стоны» «неузнанных и пленных голосов»...
554

Ждут понимания, за которым только и бывает что «просто продиктованные строчки ложатся в
белоснежную тетрадь». Но никак не раньше всего этого. Ждут, пока стихи вырастут, «как жёлтый
одуванчик у забора, как лопухи и лебеда».
Ожидание может длиться месяцы, годы... Как это было с Ахматовой, с Мандельштамом...
«Как и жить мне с этой обузой,
А еще называют Музой,
Говорят: «Ты с ней на лугу...»
Говорят: «Божественный лепет...»
Жёстче, чем лихорадка, оттреплет,
И опять весь год ни гугу».
Конечно, они не просто сидят и ждут, пока их озарит свыше! Идет внутренняя работа. Они живут смертной
жизнью, читают книги, спорят, сплетничают, интригуют...
И что-то накапливают в себе... Потом это как-то к ним приходит. Будто действительно нисходит, озаряет...
Почему же у господ сатириков по-другому! Потому, что у них другая работа? Почти графоманская - в сравнении
с поэтической
Обыденность.
*
Всегда хотелось, чтобы «литература начиналась тут же, не сходя с места, на улице, в быту…» Это общее,
удобное желание и героев и авторов. С недоверием относишься к литературе, не имеющей ничего общего с
реальностью «на каждый день». Желание притянуть словесность к самой что ни на есть обиходной
реальности. А иначе зачем?
Это еще и на тему объяснений смысла дальнейшей работы именно для авторов, мягко говоря, не приобщённых к
внешней литературе. И у которых в персонажах - «асфальтовый», «трамвайный» народец. Ни одного дипломата,
генерала или академика.
В этом нарочитом следовании за реальностью «на каждый день» - высший безобманный принцип. Как бы. А
иначе нечестно. Граничные условия не соблюдены.
*
Схоластика бытия. Ну, или быта.
Не вырваться из тесных рамок схоластических мыслей, схоластических рассуждений…
И ведь почти нарочно держишь себя в рамках обыденных, каждодневных, бесчудесных рассуждений. «Нельзя
отправиться в Америку». Запрет на чудесные события. Люди только обедают и ходят по улицам. Все достаточно
обыкновенно. Нечудесно.
Даже в выборе жанра жизни ты не волен. Нельзя. Запрет на детектив, мелодраму, лирическую комедию… Почти
все запрещено. Все должно ухитриться и втиснуться между всеми «характерными» жанрами и чернухой. То, что
как бы не запрещено – нечто похожее на «напряжённый иллюзионизм» той линии в русской литературе, что
проходит через значимые точки: А.С., ЛТ, АЧ, И.Б…
Напряжённые и тесные рамки бытовой, бытийной схоластики. Не можешь себе позволить ни шага за рамки этой
добровольной тюрьмы.
Можно еще и Канта приплести к этим рассуждениям. «Долг», «категорический императив»… Существование в
ввиду основополагающего условия: «все уже было, все уже придумано, мир неизменен, прогресса нет, вообще
ничего нет. Кроме звёзд над головой и нашего долженствования. Вот и перебираешь каждый Божий день
схоластические чётки одних и тех же мыслей, образов, представлений…
Схоластика бытия.

Автопортреты.
Сначала пишешь как бы «от себя», а потом правишь написанное, притворяясь умным, мужественным, каким-то
еще.
Сам собой вырисовывается образ автора.
Автопортрет в словесности.
Автор, конечно в своём произведении несколько приподнимает себя в сравнении с тем, какой он на самом деле. В
книге он и остроумный, и находчивый, и высокодуховный, и трогательный...
Это что-то аналогичное автопортрету в изобразительном искусстве.
Не раз отмечено, что художники себя несколько приукрашивают, добавляют в своё изображение больше
одухотворённости, мужественности, физической красивости и т.д.
Придумывает себя для публики.
А как иначе!
555

Библиотека.
*
Это в публичной библиотеке их жизнь и слава приобретают такой потрёпанный вид.
*
Суета издания бумажных книг. Проталкивание своих опусов. Желание понравиться читателям.
Надо обязательно считать себя достойными что-то внушать публике.
А ведь самое достойное – это нечто постмортное. Обнаруженное и напечатанное. Так, чтобы вообще без суеты.
Тогда уж точно автора нельзя будет ни в чём обвинить. Ни в корысти, ни в суетливом желании прославиться.
Авторы... Они столпились в библиотеке на книжных полках. Не продохнуть! Это довольно унизительно для них.
Какая-нибудь Донцова подпирает собой ФМ.! Тут же Гребенщиков со своими козлиными песнями...
Не представить soi-même в таких условиях.
*
Из библиотеки.
Несколько часов, проведённых в книжном озере. Не скажешь даже – «море». Озерцо районной библиотеки. Но и
то «нахлебался». Берегов и здесь, как в море, не видно. Сколько авторских душ вопиет, умоляет, как те аидовские
души, вывести их из царства теней, актуализировать – прочитать, проникнуться их идеями, посочувствовать их
мыслям… Это подавляет…
А потом у рынка встречаешь кавказцев, идущих домой, неся в пакетах свою какую-то специфическую снедь,
громко о чем-то говорящих друг с другом. Они живут в простом мире. При всей хлопотливости их жизнь
достаточно проста: деньги, еда, благосостояние семейства... Проста в сравнении с суетной неуспокоенностью
«мыслительно-книжной» жизни, в которую только что окунулся. Мир, в котором всё помнится, где всё
наработанное такой – книжной - жизнью никуда не уходит и, если превращается постепенно в «чернозём», то
очень и очень медленно. Книги, книги… А в книгах все авторы, авторы… И каждый что-то говорит. О своём. И
будто стоит неумолчный гул как на том же рынке с кавказцами.

Откровения.
Существуют большие сомнения. Есть, конечно, и маленькие, но есть и главные, основные, серьёзные,
непреодолимые...
Предполагаешь, что их можно было бы развеять какими-то открывшимися вдруг возможностями понимания.
Что-то невиданное и неслыханное. Пронизывающее до самого дна пониманием. Да где ж такое взять! Это какоето схоластическое праздномыслие – ждать чего-то подобного от литературы. В ней никогда не было ничего, что
могло бы перевернуть жизнь людей с ног на голову. Или, наоборот, – с головы на ноги? За какие бы неохватные,
эпопейные темы ни брался тот или иной автор!
И тем удивительней находить что-то поражающее воображение. Но это не то, что можно назвать «откровением»!
Есть какие-то совершенно особенные имена. И погружение в то, что они нам оставили после себя, иногда похоже
на гипнотический транс. Понять рационально то, как это получается, невозможно. Что-то - поверх слов,
разговоров, фабульных ходов, авторских суждений...
Всё это существует в виде букв, слов, предложений - как нечто более-менее материальное, зримое, ощутимое...
Так существует мозг человека. Но никто не может сказать, как в этом материальном мозгу появляются
нематериальные мысли.
И тут бы окончательно снять все претензии на откровизмы, которые предъявляешь литературе! Понять
окончательно, что литература только так и работает! Её работа тихая, незаметная, подспудная...
Вот это, например.
«Тянет свежестью с Москва-реки, в окнах теплятся огоньки…»
И какого ещё надо! Своротить горы, перевернуть землю, взорвать мир? Или сказать только то, что можно сказать
об этом мире?
Волнами. Любовь и запахи. Неуловимо… Так улавливаешь и впечатления от текста. Пробежишься глазами по
написанному, и как ветерок проснётся.
\Р.с.ан
556

Претерпевание.
АА, ОМ, БП, МЦ... Их отношение к Советской власти... Наверное там всякого накопилось. Нелестного.
Но мерзко становится, когда за них всякие литературоведческие шавки начинают сводить счёты с Советской
властью, выхватывая то одно, то другое из их мемуарного наследия. Они ведут себя как сторожевые псы.
«Лают псы до рвоты».
Для самих авторов это слишком мелко. Они живут в практической вечности. В веках. Перерастают любое время.
Время, власть... могут их обижать, их преследовать, портить им жизнь. О любом можно так сказать.
Но власть есть власть. В любые времена. В любом воплощении. Нельзя принимать правила игры тех, кто в
данном конкретном времени осуществляет эту власть. Это просто люди. Понятия не имеющие о вечности. Хоть и
относительной.
В общем-то власть в государстве это нечто безликое, существующее в виде некой тенденции. Можно сказать –
«молох власти», «каток власти»...
А можно чувствовать и понимать гул огромной страны, в её движении по земной истории. И даже больше, чем
земной. Можно чувствовать Россию, все её тысячелетия. И это чувство не даст опускаться до выяснения
отношений с конкретной властью, с какими-то чиновниками, правителями, которые чем-то там в разное время
командовали и командуют в стране.
Противны причитания обиженной творческой интеллигенции. Великим это как-то простительно. Но не их
непрошеным защитникам.
Вот это, например:
«Так получилось, что встречи Ахматовой с Булгаковым часто были связаны с трагической судьбой поэта Осипа
Мандельштама, погибшего в лагере. Анна Андреевна намеренно отразила эту связь и в стихотворении,
посвящённом памяти Булгакова. Слова "Ты так сурово жил и до конца донёс великолепное презренье" восходят к
мандельштамовскому переводу строк из 10-й песни "Ада" "Божественной комедии" (1307 — 1321) Данте
Алигьери (1265 — 1321), помещённому в исследовании "Разговор о Данте" (1932 — 1933): "Как если бы уничижал
ад великим презреньем". "Великолепным презреньем" наградил Булгаков ад советской жизни, в котором ему, как
и Ахматова, пришлось пребывать до самой смерти».
«Ад советской жизни»! – ни больше ни меньше! Что они могут знать об аде!
Отделяя Ахматову, МЦ, ОМ от страны, от её истории, подвешивая их в пустоте антисоветских взглядов, они
делают ничтожными и их жизнь, и их литературу.
Вот и Кушнер о том же:
«Времена не выбирают,
В них живут и умирают.
Большей пошлости на свете
Нет, чем клянчить и пенять.
Будто можно те на эти,
Как на рынке, поменять.
Что ни век, то век железный.
Но дымится сад чудесный,
Блещет тучка; я в пять лет
Должен был от скарлатины
Умереть, живи в невинный
Век, в котором горя нет.
Ты себя в счастливцы прочишь,
А при Грозном жить не хочешь?
Не мечтаешь о чуме
Флорентийской и проказе?
Хочешь ехать в первом классе,
А не в трюме, в полутьме?
Что ни век, то век железный.
Но дымится сад чудесный,
Блещет тучка; обниму
Век мой, рок мой на прощанье.
Время — это испытанье.
Не завидуй никому.
Крепко тесное объятье.
557

Время — кожа, а не платье.
Глубока его печать.
Словно с пальцев отпечатки,
С нас — его черты и складки,
Приглядевшись, можно взять».
Известная проблема: как защитить Пушкина от пушкинистов и великих авторов от их литературоведческих
интерпретаторов?
*
Ахматова.
«Я почти пятнадцать лет не писала стихов». С середины 20-х практически до 40 года».
Памяти М.А. Булгакова.
«Вот это я тебе, взамен могильных роз,
Взамен кадильного куренья;
Ты так сурово жил и до конца донёс
Великолепное презренье.
Ты пил вино, ты как никто шутил
И в душных стенах задыхался,
И гостью страшную ты сам к себе впустил
И с ней наедине остался...»
«Великолепное презренье»! Это она зря. Нехорошо. Думается, что всё не так.
Как-то по-другому претерпевают время.
Не то что снисходить... Может быть, отстраняться по возможности. Быть независимым...
Легко, конечно, сказать!
Ахматова, в общем-то, нашла, выстроила какие-то более-менее приемлемые, не убийственные отношения ко
временем. Посильно, конечно. В меру своих человеческих сил. И как-то сумела сохранить достоинство.
Страдательное достоинство.
Стишки.
Вирши на заказ. Только потому, что ты можешь складно сочинять рифмованные тексты. Вроде того, чем
занимался Быков в «Огоньке». И ведь гордился собой!
Тут даже не фальшь, а просто что-то бессмысленное. Профанация поэтического труда.
Как есть актёры, которые способны сыграть что угодно. С одинаковым вдохновением и прочувствованностью
будут изображать и негодяев и праведников. И быть довольными своим профессионализмом.
С актёрами всё так и должно быть, но лицедейство в литературе, всеядность автора, отсутствие ответственного
отношения к миру вызывают отвращение.
Вернее, эта как бы безыдейность на самом деле просто идейность особого сорта. Идейность профанации,
цинизма, небрезгливости, пошлости и т.п.
Литература - это не только мастерство в обращении со словом. Словесническое искусство – это только
инструмент в авторской работе. А главное в ней всё-таки отношение к миру, к человеку в этом мире, вообще
какие-то мировоззренческие вещи, которые позволяют правильно понимать реальность.
Литература не терпит цинизма, злодейства, равнодушия...
Те, кто кормится с этого словеснического занятия, должны об этом знать.
Здесь как с верой. Можно считать, что ты обойдёшься без веры, и ничего страшного с тобой не произойдёт. Так и
есть – не произойдёт. И всё же вера даёт какое-то новое, более высокое качество прежнему человеку.
И в литературе, если хочешь ею заниматься, должно быть всё то же религиозное отношение к писаниям. То есть
отношение к литературной работе как к чему-то закрытому, непостижимому, малообъяснимому, но требующему
от автора подчинения её внутренним установлениям, принимаемым на веру.
Ещё людей, читателей можно обмануть, но не литературу в её высшем понимании. Можно сколько угодно быть
мастером словесной эквилибристики, но если за душой ничего нет, то вся эта квазилитературная деятельность
будет напрасной потерей времени.
В общем-то всё сводится к известной формуле про «гений и злодейство». Это серьёзнейшие вещи. У тех, кто не
понимает и не принимает этого, налицо очевидный авторский дефект. Ничего нельзя сделать с таким
отношением. Только имитация, только внешний блеск - в лучшем случае, при наличии способностей.
Мимо.
*
То, мимо чего можно и нужно ходить мимо. Как раньше был список «отвратительного».
Правильно ли это? Брезгливо не замечать?
*
«Мимо». Возможно ли? Не есть ли это ошибочная, дефектная авторская позиция?
558

«Мимо» – это не «исключение» неугодного из подлунного мира, а игнорирование.
Выдумка! Гриновская!
Конечно, мы живём не в нашем мире. И если точнее: «Мы живем в их мире».
И никуда не деться. Не в сказке.

О сатире.
*
Сатирик. Подмечает гадости. Это его хлеб.
*
Старший охранник у гостиницы «Эрмитаж» распекает мелкого охранника или, может быть, «парковщика» в
зелёном жилете: «Ты понял!» Строго так это. Обидно. И по виду старший охранник – мордоворот.
Какого-нибудь сатирика-юмориста заинтересовала бы эта сценка. Он бы «развил» эту тему до какого-нибудь
рассказа с юморным, сатирическим, карикатурным уклоном.
Зачем! С годами отношение к чему-то подобному делается неприязненным. Ведь жалко людей! Зачем же
фиксировать эти своего рода несовершенства, микроуродства реальной жизни!
Такого сколько угодно вокруг. И иногда доходит до кафкианского абсурда. Но зачем об этом писать! Поржать?
Всё чаще склоняешься к тому, что это бессмысленное занятие. Думаешь о бессмысленности сатиры! Ничего она
не улучшает. Что бы они ни говорили в своё оправдание сами сатирики.
*
И при этом хочется иногда как-то воспроизвести бюрократический, с важным видом начальский полубред
одного знакомого казённого учреждения.
«То ли это система в целом, то ли особенность этого кусочка системы?» - спрашиваешь себя.
Все это можно поддеть, гиперболизировать, выпятить совсем абсурдное...
Хочется что-то с этим сделать в знак протеста...
Но это скучно.
Скучна сатирическая деятельность Чехова, Жванецкого и пр.
Тем более что для того, чтобы это поддеть надо полубред довести в сатире до полного бреда и абсурда.
Поиздеваться дополнительно над этим миром.
Есть еще позиция Огурцова Серафима Ивановича, который призывал не ёрничать, не хохмить, а «прямо и
откровенно говорить о недостатках, отдельные проявления которых еще имеются в нашей жизни».

Баловство.
*
Области словесных игр, по духу напоминающие те, в которые играли авторы сартровского толка.
Старые, смешные, экзистенциальные авторские игры. К ним, конечно, не можешь относиться без юмора, но всё
же играешь. Словами, понятиями, смыслами, описаниями чувств…
*
Кто бы мог подумать, что придёшь после стольких лет стараний к такому неутешительному пониманию
авторских занятий! «Баловство», «игра»...
То, что было как-бы не очень серьёзное предположение и говорилось почти шутейно, теперь представляется чемто очевидным и не подлежащим сомнению.
Почему так случилось? В самом деле, что это – возрастное послабление воли, желаний, терпения или суть этого
занятия?
Литература, авторские занятия при таком понимании уже совсем не защищают, не спасают.
*
Авторская работа не может происходить вне обстановки относительного благополучия – бытового,
психологического, домашнего... Как только что-то пойдёт не так, всю эту литературу первую выбрасывают за
борт.
*
Авторская работа не может происходить вне обстановки относительного благополучия – бытового,
психологического, домашнего...
Как только что-то случается… Не мелочь, а что-то серьёзное, всю эту литературу первую выбрасывают за борт.
И когда-то всё это баловство словесное прекратится самым натуральным образом. Это неизбежно.
Автор живёт с мыслями об этом и продолжает работать. Пока есть такая возможность.
559

Литературные войны.
*
ЛГ. Хаосная газета. Орган кромешников. Прибежище людей ядовитых, уязвленных, унылых, недовольных почти
всем, с чем сталкиваются в жизни, не любящих и друг друга. Их представления об идеальном устройстве нашей
жизни так же унылы и безрадостны. Сборище осликов Иа. Злые идиоты, а не авторы.
И вот они существуют. И вынуждены пользоваться такой газетой, такой литературной средой, таким
литературным домом. Может быть, они думают, что ничего другого при их жизни и не будет.
Может быть, эта злобная литературная среда поддерживается поколением за поколением. Сами по себе они
привлекательны – как мы все наедине со своими мыслями, но стоит нам прийти в наш дом, мы делаемся злобно
недовольными: отметками детей-школьников, капризами маленьких детей, ворчливыми женами…
Наследуемая литературная среда. Со времен Пушкина. Вечная борьба, толкотня, ругань…
*
Бродский. Статья об Ахмадулиной: «слишком мало свидетельств того, что искусство сегодня стало менее
плотоядно».
Простое понимание мира профессиональной литературы (и искусства в целом). Взрослое понимание, далёкое от
обывательских простодушных представлений. Понимание механизма жизнедеятельности производства
искусства. Понимание естественного и не отменимого по произволу закона.
При Советах всё такое пытались отменить, не знать, не замечать, опускать, как буржуазный пережиток.
Литературный организм, состоящий из живых авторов, всегда сопротивлялся и не подчинялся.
Съедаются по гамбургскому счету. А не как-то так обидно и по-всякому как на кухне литературной коммуналки.
*
Отрывок из Гр. Померанца. Что-то о интонации.
«Кедров (или Березин, или Дубов, или Елкин) думают, что бесцеремонность только средство, что цель свята
(так и Ленин думал). Их окрыляет вера, что светлое будущее метаметафоры (или евразийской цивилизации)
затмит “Братьев Карамазовых”. Но в моей голове возникло мнение (и я его придерживаюсь лет тридцать), что
стиль полемики важнее предмета полемики, что именно стиль создает цивилизацию, а не граница по Большому
Кавказскому хребту. И задача России — сохранить культурное наследство и по мере сил развивать его, хотя бы
и так, как Набоков. Но беда в том, что Кедров и прочие наследуют у Набокова не гений, создавший “Озеро,
облако, башню”, а бесцеремонность, с которой Набоков разделывался с Достоевским, Пастернаком,
Цветаевой…»
Газетная ругань (ЛГ, к примеру). Они так яростны, будто ведут последний и решительный бой, будто все им уже
настолько ясно, что можно как на фронте сказать словами героя «Белорусского вокзала»: «Вот - мы, вот – враг. И
наше дело правое». Но нет же этого. Говорят о полупонятных, зыбких вещах. И нет смертельных врагов.
Литература все же, а не война! Или это только кажется? Что не война.
*
Ругаться вредно для писаний. А не ругаться – разваливается мировосприятие, и можно, Бог знает, до чего дойти.
Так что всё вообще противно сделается. Надо находить какую-то середину.

Литературный лес.
Иногда бывает очень спокойно. «У себя». Тишина в литературном лесу. Тише воды, ниже травы. Если нагнуться,
раздвинуть траву, то можно их увидеть. Они гордо и важно ходят друг перед другом. Маленькие
экранизированные или мультиплицированные Пушкины и Достоевские. Тишина в лесу. И самое время не
шуметь, а уйти в свою книжку, «к себе», и жить там.
Литература и кино.
*
Плохо, когда в фильме чувствуется литературная подоснова. Голливуд любит такое. Там только за тем пишут
романы, чтобы их потом экранизировать. За счёт этого в основном писатели и выживают.
Болтливость кино – чисто литературная.
*
В экранизациях могут быть невнятные персонажи. Это те, кто по фабуле должен появиться в кадре, но на
разработку которого времени у киношников нет.
560

В книге так не всегда получается. К каждому должно быть какое-то отношение, с каждым – отношения.
Каждого надо пропустить через себя, даже если по тексту на него отведено не так много времени.
Автор должен понимать его досконально, во всех нюансах. Даже если всё это понимание не пригодится и
останется за кадром.
Обычно это получается как-то само собой, а не в результате осознанной принудительной работы.
Персонаж вызревает. Постепенно автор просто начинает чувствовать его, так же как он чувствует и главных
персонажей. Что-то аналитическое, объясняемое словами даже вредит делу.
Так в жизни чувствуешь людей, и редко прибегаешь к анкетным формулировкам, чтобы его охарактеризовать. По
жизни этого не требуется.

«Прививка».
«Черные, хачики… неприятно общаться…» - молодой человек так легко и непринуждённо такое произносит!
Он же не учился в одной группе с Арутюняном. И он не читал Айтматова. Он вообще ничего не читал.
«Прививочного»!
Ни Толстого, ни Достоевского, ни Чехова, ни Бунина...
Кого он только не читал!
Грина, Паустовского, Хемингуэя, Манна, Гессе, Кавабату, Ахматову, Цветаеву, Шкловского, Катаева,
Мандельштама, Бродского, Розанова...
Он даже Дюма не читал. Не слышал ни о Гюго, ни о Флобере, а также о Мопассане, Стендале, Прусте, Ромене
Роллане...
Недочтение. Это тяжело и страшно в них понимать. Но таким как он не объяснить, почему это может быть
тяжело, почему может быть страшно! Они не привитые!
Старые споры с А.К. Каким должен быть человек, занятый искусством? Не привилось. Не подействовало.

м1
Мелочи понимания.

Правило.
Правило хождения по скользкому асфальту: «Надо делать маленькие напряжённые шажки».
Смешные вещи.
Удивляются или с недоверием относятся к такому оптимизму. Не объяснить. Не объяснить, что и откуда? А если
объяснять, то выплывут смешные вещи. Которые ничего не объяснят.
Надо.
*
Надо быть готовым умереть сию минуту за свое прекраснодушие.
*
Надо научиться жить в изобилии книг. Как научились жить в недоступном изобилии вещей и продуктов, так и с
книгами надо научиться? Это сложно. Книги порождают озабоченность. Они не освоены. Здесь невозможно
сказать: «Хватит!»
*
Надо проще… Романтические рассуждения, доморощенный психологизм и тому подобное. А надо проще – «понаучному».
*
Надо не обращать внимания, что нет денег.
*
561

Надо стирать носки. Новое видение мира? Но носки-то всё равно надо стирать. Мир, в котором надо стирать
носки. От них не отделаться. «По-любому». Фундаментальный закон.
*
Надо беспокоиться обо всех по очереди. Никого не забывая.

Мелочи понимания.
*
Плохо работаем: коммунизм до сих пор не построен.
*
Быт, кроме того, что страшен и скучен, он ещё и мстителен.
*
Мир устроен лирически только в лирическом французском кино.
*
Можно легко ошибиться в человеке. Подумаешь одно, а он ни то ни сё.
*
Шахматы – деревянная игра, преферанс – картонно-бумажная.
*
Человек – это волна. Она перекатывается, перекатывается, её гребень движется, движется… И всё это кончается
пеной на песке.
*
Нельзя уследить за двумя вещами: 1. Рождение анекдота. 2. Появление на стене или на заборе неприличной
надписи.
*
Люди легче жизни. Разум как поплавок держит людей на поверхности. Вместо трагедии - фарс, барахтанье кверху
попой.
*
Слаб человек. Слаб человек перед сильным. Слаб и перед слабым. Только по-другому. И всегда слаб перед самим
собой.
*
«Н.Н. не стал учёным, потому что не умел красиво писать всякие там лямбды и омеги».
*
Люди одиноки, потому что им кажется, что им нечего будет сказать наедине с другими. Они боятся этого
замешательства, этого разочаровывания больше, чем одиночества.
*
Разумное так случайно, непредсказуемо, стоит таких больших усилий, превращается в абсурд так быстро!
*
Когда у незнакомых и малосимпатичных поначалу людей обнаруживаешь общеупотребительные привычки и
пристрастия - такие как курево, хоккей, рыбалка и т.п. - тогда начинаешь к ним относиться спокойней.
*
Мир построен на пожирании одного другим. Бесконечные цепочки пожираний. Таков этот мир. Если его
озвучить, то станет слышен непрестанный хруст костей.
*
Человек живёт не в реальном мире, а в своём, психическом.
*
Не умный, а просто как в лотерее выпала ему умная мысль.
*
У каждого продукта должно быть хоть одно достоинство: или высокое качество или, на худой конец, низкая
цена.
*
Она не глупая, она просто думает, что она умная.
*
Все достижения человечества в гуманитарной сфере мгновенно обессмысливаются, как бы исчезают, если вас
вдруг обхамят. Проверено не однажды.
*
Это работяга. Ему можно и сплюнуть на ходу. Никто не удивится, никто очень уж не поразится и не возмутится
неэстетичным поступком.
За этим психологическим фактом, возможно, стоит период истории государства Российского после 1917 года.
*
Серп, свастика, крест… Пристрастие к перекрестиям. Какое устройство человека! Кресты с отогнутыми по
определённым правилам концами делаются символами разных вер.
562

*
У хороших машин выражение фар умнее.
*
Сверхоптимизм рекламы. Насилуют своим оптимизмом.
Вообще, реклама – это такая изощрённая форма насилия.
*
Мелочи понимания... А потом все эти понимания – большие и мелкие – будут помножены на ноль.
*
Чтобы допустить живот, нужно быть более непосредственным.
*
Разоблачение фокуса еще пошлее самого фокуса. Еще более убого и скучно.
*
Метаморфозы. Человек разумный. Человек спящий. Человек храпящий.
*
Это не доброта и не отходчивость, это хладнокровная неискренность.
*
Опереточное слово «наследство» в реальности имеет иногда жуткий смысл».
*
Сдержанность и спокойствие надо начинать с терпеливого пропуска машин на перекрёстке.
*
Бывшие обезьяны поняли, что все они – братья.
*
Сумасшествие – это как домик в пространстве сознания. Туда можно, при случае, спрятаться и запереть двери.
*
Это бессмысленно изучать еще и изнутри. Как камень.
«Пилите, Шура, пилите!»
*
Законы, как и замки, существуют только для честных людей.
*
Если в дремотных мыслях вдруг появляются посторонние персонажи, которых и в мыслях не было, знай, что ты
уже спишь.
*
В пиджаке, галстуке, но без штанов. Сразу теряется значительность.
*
Курят. Хотят унять волнение молодости.
*
«Дипломатия без соплей? Она, может быть, и должна быть без соплей. Сдержанные сопли - только для СМИ.
Дозированно. С тщательным – дипломатически выверенным - выбором выражений».
*
Для мудрости всегда еще и мужества должно хватать. Не бывает мудрости без мужества.
*
«Вонючая жизнь». Это не ругательство, это так и есть. И такими словами! Жизнь всегда воняет. И напоследок
особенно.
*
Что-то сначала полно значения. Потом как со сном: выходишь из-под его воздействия. И всё – «сон пустой».
*
«Это другое чувство. Совсем для других ощущений. В других частях тела».
*
Можно обходиться без одного, другого, третьего... Достаточно сказать самому себе: «ОК».
*
Можно сочувствовать Перельману, не взявшему миллион, а можно сочувствовать решению Перельмана не брать
миллион. Две большие разницы. Небо и земля. Вернее наоборот.
*
Более-менее серьёзной простуды бывает достаточно, чтобы мы начали понимать, как мы почти ничем не
управляем в своей жизни в этом мире.
*
Очень часто не хочется понимать. Недаром существует выражение «отказывается понимать».
Панически не хочется понимать.
*
Упражнения. Польза от этих упражнений хорошо описывается фразой: «Хуже не будет».
*
Этот мир запретных желаний и страстей проявляет себя на этом сайте.
Дырочка в этот мир запретного.
*
Должен быть запас «подкожной» психологической устойчивости.
563

Не у всех её хватает.
И жизнь, бывает, сдирает её вместе со шкурой.
*
Мама ведёт дочку за руку. Дочка о чем-то болтает. Рассказывает о происшествиях в детском садике. Делится
новостями.
«Они – мама и дочка - уже полностью, совсем из другой жизни! Совсем-совсем!»
*
«Люди ждут друг от друга чудес. Напрасно».
*
Жизнь сложнее оптимизма. Она сложнее и пессимизма. Это к недостоверности, в целом, наших представлений.
*
Для «лайков» под некоторыми сообщениями еще нужно иметь моральное право.
*
Все имеет свою цену в материальном мире. Здесь ничего не придумаешь нового. Еда, одежда, дома, роскошь…
По себестоимости. Не больше.
*
Путешествия нужны не для того, чтобы больше увидеть и узнать о жизни, а для того, чтобы избавиться от
иллюзии, что где-то может быть жизнь не такой как там, где ты живёшь постоянно.
*
Надо было сначала устать от чего-нибудь, а потом ложиться спать.
*
Макароны из твёрдых сортов пшеницу получаются, если их слегка не доварить.
*
Если кто-то там стучит за окном, значит это кому-нибудь нужно.
*
Одно не случилось, потом другое...
А можно и бывает: одно случилось, потом другое...
Разный подход. Разные проявления реальности.
*
Намёки, которые никому не интересны как намёки, как некий род остроумия или тонкоумия.
От этого один шаг к скудоумию. В тому известному лакейскому «á propos».
*
Быт и работа заменяют полного человека. Подменяют.
*
«Человек создан как животное. Иначе он не носил бы очки. Неухудшение зрения было бы предусмотрено».
*
«Я уже все понял. А если и не понял, то не пойму никогда».
*
Толстяки всегда были самыми послушными. Они в детстве всю кашку доедали.
*
Понять, что такое ум…
И будто можно в результате поумнеть.
*
Сложность. Всего. Нет ничего простого. С ужасом это осознаешь. Не сделать и шага. В осознании сложности.
Даже простого прямохождения!
*
- Такой мороз, а слеза катится!
- Слеза солёная.
«Такой мороз, даже слеза не катится».
*
«Умные словесники по «Культуре». Приятно понимать всё, что они говорят. Даже какие-то полунамёки. Приятно
понимать, следить за их мыслями и приятно понимать, что ты понимаешь».
*
«У него зубы на примерке», - догадываешься, что директор из деликатности не расспрашивает его о делах.
Понимание простых вещей. Зачем? Отмечаешь, что деликатность продолжает существовать и всё.
*
- Путешествия, как известно, нужны не только для того, чтобы больше увидеть и узнать о жизни, о мире, а ещё и
для того, чтобы избавиться от иллюзии, что где-то может быть жизнь не такой как там, где ты постоянно живёшь.
- Это что-то древнекитайское. Лао Цзы или Конфуций...
- Нгуен Ням Ням.

564

Самозванцы.
Обилие самозванцев на Руси. По сию пору. О чем это говорит? О том, что народ в России верит в себя, верит, что
в нем сидит Богоизбранность. Он всегда готов к открытию в себе замечательного происхождения, особых
свойств… Тот же Иван Васильевич Бунша. Как пионер, по первому зову - готов соответствовать.
Опера.
Хлопья «оперного снега». «Оперные мужики», «оперная привычка подглядывать и подслушивать». Много чего
оперного.
Мозг.
Срабатывание мозга. Он работает только непродолжительное время. Поработает, а потом только обслуживает
бытовую жизнь. И ничего от него не добиться.
Дойти.
Заработать право на понимание. На неутешительное понимание. Это не всем дано. Не все до этого доходят. Не
все хотят так далеко идти. Чтобы дойти.
Лишнее.
В человеке, в «физическом» человеке, столько лишнего! Понавешано. И впереди и сзади. И ему самому так тяжко
носить все это. По жаре.
«Крыша».
О чем говорит появление понятия «крыши»? То же, что и появление фильмов про полицейских, вершащих
самочинно правосудие. Жизнь так устроена. Её только в известных пределах можно всунуть в рамки
упорядоченности, законности, правильности…
Самурай.
Рассказ про то, как самурай в японском театре Но сдвинул брови. Восторг публики был неописуем.
«Так вот вы должны писать так же, - говорил не очень понятные вещи преподаватель живописи в детской
художественной школе. - Нужно схватить какую-то мелочь, которая всё оживит».
Мечты.
*
«Намечтанное в пустой холодной комнате никогда не сбывается». Именно намечтанное, помечтанное и не
сбывается. То есть в таком, как в мечте, виде. В каком-то ещё, неожиданном, непредсказуемом – это пожалуйста,
не возбраняется.
Мечтатель, отнимающий у действительности замечательнейшие ситуации.
«А впрочем, жизнь богаче мечты», - это довод оптимиста.
*
Двухэтажный домишка в размер мечты.
*
«Мечты портят реальность. Нельзя портить реальность мечтами»

Женская доля.
Мама ведёт дочку в садик… Все изыски, сомнения, ошибки, заблуждения, духовные обретения, все проблемы,
сопряжённые с понятиями «истина», «правда», «смысл жизни», всякие там «быть или на быть», «что делать?»,
«кто виноват?» и так далее в философии, литературе, истории… будто и не касаются женщин. Есть некая
«женская доля».
Они просто ведут по утрам детей в садик.
Ярость.
565

В ярости, в гневе есть что-то наркотическое. Это «что-то» разливается в крови и от этого делается как-то
гаденько приятно. Наслаждение от этого отпускания себя самого на свободу дикости и безудержности.
Наказание.
«Высматривание» наказания за «определённость», за уверенность, за, якобы, «точное знание» чего-то… Где, как
«посмеются»? Иногда понимаешь только потом, что наказание и насмешка уже произошли. Такое вот шаткое,
несерьёзное отношение к миру.
«Будущее хочет любить».
БХЛ», - «молодёжные» надписи на стенах. Кое-где саморасшифровываются: «Будущее хочет любить»…
В ящике для овощей вовсю пустила корни картошка. «КХР». «Картошка хочет расти».
Степень.
«Мухи не обидит», - сверхмирность. Степень такая. Миролюбия. Доброты. Дальше в шкале жестокости резкий
скачок – «курицу не зарежет».
Мулаты.
*
Никто ими уже не умиляется. Не посылает их учиться в Нахимовское училище.
*
«Сейчас таких Паттерсонов, черных как баклажан, в каждом дворе».
Период такой – однообразно злых шуток.

О понимании.
*
«Все подвергнуть пониманию» - установка такая. Довольно легкомысленная.
*
«Законченность» понимания. Как порок. Как ущербность. Как тупик.
Обычное понимание – это состояние. Понимание проходит точно так же, как проходят другие состояния
человека.
Но что делать с «законченностью» понимания?!
*
Теряется нить понимания. Как-то теряется. Уже, может быть, даже на другой день.
Понимание - это не только какой-то мыслительный, логический вывод на основании информации. Это сложный
рассудочно-чувственный процесс, в котором участвует весь человек. Человек меняется, в нем все меняется, и
понимание, которое было ещё совсем недавно, как испаряется.
*
И будто понимание может быть взамен всего.
Взамен всего – одно только понимание! Будто бы.
Облегчительное, усталое понимание, покрывающее всё на свете.
Понимание истории, человеческих отношений, жизни, смерти, музыки, литературы, красоты, веры...
Проблесковое, конечно, понимание! Но уж какое есть.
*
Вдруг лихорадка будто важных мыслей! Принимаемая за понимание.
*
Человечество тоже пишет какую-то книгу. И по той же методе, что и простые авторы.
Поиск объяснений всему на свете. Поиск упорный и безостановочный. И без надежды на окончательный
результат.
Попытки добыть понимание.
*
Жизнь сознания и просто жизнь человеческого существа проходят, как это ни странно на первый взгляд, почти
совсем отдельно друг от друга.
Учёба, семья, дети, работа, обязанности по жизни и т.д. – это одно, а понимание себя, понимание смысла
происходящего, понимание делаемого человеческим существом по принуждению жизни – это нечто, идущее
параллельно, но все-таки независимо от просто повседневной жизни.
566

Процессы понимания, осмысления, бывает, прерываются на время, замирают по разным причинам. Наступает
период как бы безмыслия. Но потом всё вновь возобновляется, чтобы продолжить свою работу внутри человека.
Эта работа необходима, хотя необходимость её нельзя объяснить в двух словах.
Это как что-то сугубо теоретическое, фундаментальное в науке по отношению к чему-то прикладному.
*
Это, условно говоря, лосевский подход. Мыслимая реальность рассыпается на множество понятий, связанных
друг с другом, но первоначально не предполагавшихся даже как существующие. Начинаешь в чём-то
разбираться, и все это вдруг вылезает, вырастает, как грибы. И все это говорит о том, что надо быть осторожным
с пониманием. Хоть чего. Хоть самых будто бы простых вещей.
Здесь, конечно, рискуешь впасть в кажущуюся неопределённость. Но нельзя нарезать реальность примитивными,
грубыми понятиями, нуждающимися в бесчисленных уточнениях, в подгонке к реальности!
Грубо понятый мир. Этого сколько угодно.
*
Старое, привычное понимание даёт вдруг новый побег мысли! Совсем как у ствола дерева, или даже у пня, вдруг
проклёвывается и идёт в рост новая ветка. Будто – в уточнение чего-то давно известного. Или, может быть,
просто нюанс, оттенок, не меняющий ничего по сути.
Оказывается, это было такое несколько корявое, осложнённое дополнительными смыслами понятие! И без этих
добавочных побегов оно неполно и не может соответствовать действительности.
*
Открытия в этой жизни, даже самые неприятные, в конце концов приносят успокоение. Тем, что вдруг что-то
становится понятным в этом мире. Нет прежнего страха неизвестности.
*
Нужно иметь нахальство, чтобы что-то понимать. Иногда к нахальству подталкивает тебя профессия. И
необходимость содержать семью.
*
Расширение и углубление понимания. Находятся какие-то промежуточные понимания разных вещей, связанные с
главным пониманием. Удивляешься вдруг открывающимся нюансам понимания.
Иногда это – цепочки стереотипных банальных ассоциаций.
*
Будто, если понять что-то, в любом виде: в положительном или отрицательном, это что-то даст. Существенное,
важное, облегчающее...
*
Простейшие вещи приходится объяснять! В этом главное затруднение. Сложнее всего объяснять простейшие,
азбучные, первоосновные вещи. Попробуй объяснить, зачем человеку ходить на двух ногах! Или почему надо
что-то понимать? Если такое приходится объяснять, значит это бесполезное занятие.
*
Одни пытаются что-то понимать. Другим достаточно что-то делать, оставив понимание на потом. Поют, снимают
кино, рисуют, строят... Отапливают!
*
С пониманием всегда сложно. Эта раскоряка, что в голове принимается за понимание...
Сегодня оно – понимание, завтра – пустопорожние домыслы, игра воображения, бред...
*
Понять на всякий случай.
Не хочется, но на всякий случай нужно. \ТЧНБ
*
Сложности устройства этого мира открываются так же, как проявляются из темноты очертания предметов,
освещённых фонарём. И только этот кусочек реальности, попавший в луч, понимается, все остальное – покрыто
мраком.
*
Понимание затрудняется необходимостью объяснять сложное, реальное, живое целое с помощью слов. Тянется
цепочка слов – как нить из клубка. Мысль то и дело рвётся...
*
Л.Н. добирался в своих духовных поисках до недоступных простым смертным глубин и вершин. Несложно
наверное сейчас, после него, воспользоваться какими-то как бы понятыми нами вещами из его книг. Все дело в
происхождении этих знаний, этого духовного опыта. Одно дело наткнуться на эти знания в книгах, а совсем
другое самому побывать в тех местах, где мир «открывается» человеку с той или другой стороны.
Подлинность духовного опыта. До многих вещей нужно добираться самолично.
*
«Как ты смеешь понимать! Кто ты такой, чтобы понимать?»
*
Г.Б. дал очень мало понимания. Как-то так получилось. И при этом, может быть, в шутку, сопроводил это
отсутствие понимания беспокойством, осознанием этого отсутствия понимания. Странно как-то. Есть место, в
котором должно быть понимание, но его там почему-то нет. Схема выходов есть, но самих выходов в месте,
указанном на схеме, нет. Не знал бы, что понимание вообще бывает, было бы проще.
*
567

Можно и так на это посмотреть.
Не желают жить в подлинной и полной реальности. Все что-то выдумывают! Желают понимать! Хотят жить в
понимаемой реальности. И своим пониманием её искажают, упрощают, примитивизируют. Выдумывают
понимаемую реальность.
*
Эти попытки в этой жизни хоть как-то приблизиться к пониманию...
Надо «объясниться положительней» - как говорится в старых романах.
Но как это сделать с помощью такого достаточно грубого инструмента как слова?
Как что-то сказать о этом мире, не утратив трепетности полусмысла-полуощущения – того, с чего обычно
начинается зарождение понимания?
*
Бывает, что глупо все понимать. Понимание и формулирование своего понимания.
Внешним образом - вроде как от умности, но вот родилось на свет понимание в виде законченной фразы, и
понимание это оказывается глупее глупого, тупого, не умеющего двух слов связать.
Пусть и не умеющего - но и застрахованного своим неумением от глупости такого сорта.
*
Понимание. Не сказать, что долгожданное понимание. Но все же понимать, наверное, лучше, чем не понимать.
*
Дерзко? Нахально? Нет, это многократно нащупанное понимание.
Его именно «нащупываешь» в темноте и неизвестности. Угадываешь его контуры, определяешь местоположение
в пространстве. С добыванием понимания по-другому и не бывает. И какого-то ещё «открытия» в понимании
чего-либо уже не ждёшь. Принимаешь так и не иначе.
*
Умопостигаемое. И что-то ему противоположное. Другое. Остальное.
Кто сказал, что всё должно быть понимаемо?
*
С какого-то момента начинаешь сложно о чем-то думать, усложнять картину мира.
Что-то в прежней картине мира перестаёт устраивать. Хочется прорваться куда-то, где будет большее понимание.
К другому качеству понимания.
Много хочешь!
*
- Осторожно надо относиться к своему пониманию, а то...
- А то – что?
- Можно впасть.
- Куда?
- В глупость. Во всяком случае так уж сходу не стоит гордиться своим каким-то исключительным пониманием.
Безоглядно.
*
Каждый день надо всё снова передумывать, перепроверять, что-то заново решать, понимать заново, казалось бы,
давно известное и неоспоримое, перестраивать отношение ко многим вещам или подтверждать неизменность
чего-либо, что и не должно меняться.
Понимание в человеке – это живой, не прекращающийся никогда процесс.
*
Простые и понятные вещи тоже нужно понимать. Доводить их до полного, окончательного понимания.
Возобновлять понимание. Перепонимать периодически.
Понимание – это такая штука… Его устаёшь нести. Тем более, если нужно одновременно понимать множество
вещей. Что-то считаешь понятным и уже не тащишь за собой по жизни, оставляешь где попало. И только иногда
требуется освежать понимание.
Есть полезное понимание, потому что бывает и «бесполезное понимание».
*
Вспышки неожиданного понимания.
*
Что такое? Просто живёшь в соответствии с сиюминутным пониманием. Не растворяешься без остатка в
текущем, привычном, обволакивающем, трансовом…
А то вдруг как очнёшься для нового понимания. Или что-то тебя неосторожно разбудит. И ты видишь всё вокруг
в другом свете, чувствуешь отношения и связи этого мира другими. И будто такими, какими они есть на самом
деле…
Это непривычно для тебя. Это пройдёт. Это должно пройти.
*
Лихорадка понимания.
В понимание как прорываешься.
На мгновение.
*
Выбирают облегчённые варианты понимания жизни…
Никаких тебе Фёдоров Михалычей и Львов Николаичей!
568

Или все-таки не выбирают?
А тогда как?
*
Понимание каких-то пронизывающих насквозь, сущностных вещей...
Что-то сверхопытное. Проглядывающее на фоне обыкновенного, видимого, привычного…
Давно ничего нового не открывалось в понимании. Не выпадало ничего.
Или мозги были неподготовленными. Ни одного открытия. Все старое, не раз думанное. Тупиковое чаще всего.
*
Забываешь о том ощущении глубины понимания, которую иногда удавалось достигать на короткое время.
Относительной конечно, глубины понимания.
Во всё остальное время будничной, полусонной жизни не можешь, как ни стараешься, «донырнуть» до неё.
Не можешь сформулировать задачу понимания, не видишь проблем. Все плоско и мелко, скучно, проходимо
насквозь, утомительно…
*
Нельзя понимать что-то по чуть-чуть.
Но всё равно куда-то движешься. Что-то со временем добавляется к пониманию.
Хоть и считаешь, что нельзя понимать по чуть-чуть.
Что-то, из чего складывается понимание, незаметно накапливается, а потом – своеобразный скачок.
*
С усилием, по кусочкам, по мелочи... что-то понимается. И тут же в изнеможении от проделанной работы
отваливаешься от понимания.
*
«Нащупывание... Понимание находится ощупью».
*
Литературная идея может сама по себе угаснуть, отмереть. Об этом состоянии судишь не по каким-то постоянно
действующим настроениям, а по этим провалам в понимание этого таким образом. Пунктирное понимание.
Случающееся состояние равнодушия, омертвлённости».
*
Одни люди пробуждают иллюзию понимания жизни, другие, наоборот, загоняют нажитое понимание в
очередной тупик.
*
Живёшь, чтобы понимать. Важно успеть что-то понять. Почему-то это считаешь важным. Другого смысла не
находится. Не получается находить.
*
Не успеваешь высказываться. Разнообразие проявлений этого мира остаётся будто не замеченным для
понимания.
Нет, просто не успеваешь.
*
Как-то пугает странная мысль о том, что всё-таки каждому человеку в жизни должно, в конце концов, открыться
Понимание. Понимание с большой буквы. Понимание о себе, о этом мире... Рано или поздно.
Жил, жил без такого особого понимания и вдруг...
Вот это понимание, которое всю жизнь прятали от человека вдруг как нагрянет!
И что тогда делать с ним!
*
«Стоит что-то понять, как ты окажешься сумасшедшим.
Это такое состояние, когда начинаешь вдруг понимать то, что окружающие не понимают.
И не верят в то, что ты понимаешь.
И ведь точно понимаешь!
Можно ли доверять самому себе?
Сомнения не развеиваются». \Авт.
*
Все премудрости философов, мыслителей, учёных... С чем-то из этого или соглашаешься или не соглашаешься. И
надо быть готовым для оценки того или иного высказывания.
Это что-то из Декарта-Мамардашвили, которые считали, что человек или знает что-то или не знает. Пониманиезнание входят в человека целиком и сразу. Человек как проваливается в понимание. Если ты что-то не знаешь сам
из себя – не поймёшь должным образом из посторонних объяснений.
Что-то уже должен сам понимать или догадываться. А полноценно усвоить чужое невозможно.
До всего нужно доходить своим разумением.
Примерно о том же у Пруткова:
«Многие вещи нам непонятны не потому, что наши понятия слабы, а потому, что сии вещи не входят в круг
наших понятий».
Только войдя в определённый круг понятий, начинаешь что-то понимать.
А когда строишь свои понятия, ищешь своё понимание, а тебе вдруг навязывают чужие понятия и понимания?
Не сразу даёшь затащить себя в круг чужих понятий.
*
569

Потерянная, было, мысль нашлась в старых тетрадях.
«Поймёшь, поймёшь до конца. Человек живёт для этого».
Понимание, хоть в каком виде, всё равно приходит к человеку. Он даже и не хочет этого понимания, а оно всё
равно приходит. Стоит у изголовья. Иногда внушает ужас, иногда успокаивает как сиделка.
У понимания работа такая.
Что-то наверное понимаешь и в последнюю минуту.
Л.Н. много об этом думал.
*
Живёшь, чтобы понимать. Важно успеть что-то понять. Почему-то это считаешь важным. Другого смысла не
находится. Не получается находить.
*
Может быть, это такой мир и таково мышление человека. Он не может сказать об этом мире ничего окончательно
достоверного. Только что-то в процессе, что-то по пути.
*
Задача: «Изучить до понимания».
*
Открывающееся понимание. Хоть в чём! В чём-то одном! Хотя бы в одном!
Это понимание, вдруг да, даёт понимание во всём остальном. Такое предположение. Ни на чём, правда, не
основанное. Может быть, такое понимание – инвариантная вещь. Ключ от всех дверей. Понимаешь, каково это –
находиться внутри полного понимания. Может быть, это помогает понимать и всё остальное, что нуждается в
понимании.
*
Будто бы соприкасаешься с подлинным пониманием. Так иногда кажется. Проблесками.
«Проблесковое понимание».
*
Происходит как будто наполнение сосуда, ёмкости. Надо что-то наполнить, прежде чем появятся какое-то новое
понимание или новая потребность.
И это надо понимать.
*
«Чем «великие» отличаются от прочих? Особым, повышенным пониманием.
«Художнические» вещи тоже, как ни странно на поверхностный взгляд, тоже связаны с пониманием. Это тоже
проявление понимания, это тоже своеобразное понимание, доступное немногим.
Мир открывается пониманию. И только удивляешься неравномерности распределения способности понимать.
Нужно ещё и сильно хотеть понимать. Часто совсем не хочется!
*
Другая – чужая - жизнь. Встречные. И будто необходимо понять, как это, каково это?
Понять не непременно, но это понимание должно, кажется, что-то дать.
Понять другую жизнь.
*
Смело что-то знать.
И понимать.
И просто смело знать, и смело считать, что знаешь.
Это одно и то же или это разные вещи?
*
Подкрадываешься к пониманию.
Нащупываешь понимание.
Натыкаешься на понимание.
Приступообразно понимать.
Приступы понимания.
И можно нечаянно понять.
*
Понимать одно, другое, третье... Тысячи вещей!
«У меня не выяснены счёты...»
*
Опять будто приоткрывается дверь к пониманию. К тайне чужого сознания.
«Ах, вот оно как!»
Увы. Старое. Давно понятое. Но с этим пониманием нечего делать в быту. В повседневности. Это добавляет
сдержанности, осторожности, безнадёжных, обламывающе грустных мыслей и ощущений.
«Ну, да Бог с ними».
*
Желание понимать. Опыт понимания. Умение понимать.
Бывает, что ни одного, ни второго, ни третьего.
*
Мгновенное, эйфорической вспышкой что-то понимание. На мгновение.
*
570

Имеешь суждения по разным вопросам и поводам.
Можно ли считать это за понимание?
*
Повторяешь давно известное, давно сказанное, давно понятое... Может быть, немного другими словами.
Будто это должно добавить ещё немного понимания. Какие-то его нюансы.
*
Осторожно начинаешь понимать. Осторожно пытаешься формулировать. Здесь можно напортить резким,
похожим на озарение будто бы пониманием. Чем медленнее продвигаешься с уверенностью в понимании, тем
лучше.
*
Это только схоластически все понятно.
«Схоластическо-журналистски».
«Лирико-схоластически».
*
Что мы понимаем в устройстве нашей жизни!
Что мы вообще можем понимать?
Придерживаемся только каких-то опорных точек, каких-то ориентиров в житейской мудрости. Но достоверно
ничего понимать всё равно не можем.
Одно в жизни никак нельзя, другое можно, что-то нужно обязательно, а что-то совсем необязательно...
Так и живём.
Может быть, понимаем что-то главное – помогающее выживанию.
*
Может быть, очередное «понимание» - это очередной мираж.
Миражи захватывают, волнуют... После них – как какое-то похмелье.
*
Кажется важным что-то понять в этой жизни. Пусть и какой-то пустяк, мелочь.
Пусть даже это понимание не приносит никакой практической пользы и ничего не меняет в жизни.
При этом самоценность понимания почему-то часто нуждается в дополнительном подтверждении и объяснении!
Говорят же иногда: «бесполезное понимание». Так бывает. И всё же даже такое бессильное, бесполезное,
напрасное понимание лучше непонимания.
Понимание проясняет сознание. И страшащий своей непознанностью мир уже кажется не таким опасным,
пугающим. Наступает на какое-то время эйфорическое облегчение. Даже в самых плачевных обстоятельствах. Ты
что-то объяснил самому себе, ты что-то понял.
Это не всем дано в жизни. Так и уходят из неё в ужасе непонимания. Себя, мира, прожитой жизни, людей....
*
Преодоление. Собственных несовершенств, слабостей, ограниченности...
Как-то доскакиваешь, пусть на мгновение, до каких-то недоступных прежде вершин понимания.
И вот, хоть мгновение постояв на вершине, потом помнишь это ощущение. И возвращаешься на вершину уже с
любого места. Мысленно.
*
Нажитое самолично в понимании совсем не похоже на то, что имеется у других – в их понимании. Редко что-то
совпадает.
*
Как оглянешься вокруг - ничего определённого в этой жизни! Любое понимание со временем размывается,
расползается...
Странный какой-то мир. Иллюзорный, миражный...

Добыть понимание.
*
Пилит мыслями проблему, вгрызается в нее тупыми мыслями, ломая зубья слов...
Можно рвать проблему словами, можно аккуратно выпиливать лобзиком...
Добывая понимание.
*
Мысли прогрызают норы в проблемах Мысль – нечто линейное, нитевидное, а проблема – это объем,
пространство. Мысли могут изгрызть, источить проблему. В труху. Как мыши. Говорят же: «интересные ходы
мыслей!»
Поль Валери пишет о повторении себя. "Художнику необходимо уметь подражать самому себе. Таков
единственный метод создания произведения, который не может быть ничем иным, как борьбой с
превратностью, непостоянством мысли, энергии, настроения."
571

Это и есть интересный ход мыслей. В границах проблемы. Все – только в границах. Ходишь за автором по этим
ходам. Изучаешь проблему.
*
Понимание как правило не достигается какой-то одной пронизывающей мыслью. Даже пусть несколькими
мыслями. Понимание того, что нужно понять, как-то проступает, если накидывается текстовое полотно, с целым
набором мыслей, образов, заметок, нюансов, еще чего-то вроде как отвлеченного...
Понимание проявляется – как впечатление от всего текста.
Думаешь, что это понимание. Ну, какое-то понимание появляется.
Бывает, и целого текста недостаточно, чтобы что-то понять.
И другого пути для понимания нет. Человеческое мышление так устроено. Мысль всегда линеарна, а понимание
трехмерно.
*
Нащупывание понимания. Как в темной комнате. Очертания предметов угадываются, но с уверенностью
понимать ничего нельзя.
*
Это узнается только изнутри. Так человек живёт. Он и не может что-то такое узнавать про запас.
Всё – по мере поступления.

О праздниках.
*
«Праздники невыгодны. А это самый невыгодный праздник».
*
Существуют фобии, которые уж точно не наследственные, а приобретённые. Как результат, по всей видимости,
определённых детских историй. Мы, как известно, «родом из детства».
Праздники, дни рождения. Конечно, не полное неприятие, а просто невосприимчивость к ним, отношение к ним
как к чему-то, без чего можно обойтись, как к какой-то рутине. Рутинизация праздников!

Внутрь.
Наливают. Внутрь. Примерно одно и то же. По формуле так точно одно и то же. В мировом масштабе. От полюса
до полюса. И запах пробивающийся сквозь любое качество, и обжигающий вкус на языке для всех одинаковы. В
миллиардах глоток, желудков, голов, печеней… И послевкусие сходное. Так устроен мир.
Неприятное.
Что-то неприятное. Оно долго находится в переживании. Как в переваривании. В переработке. Это бесплодное
занятие.
Неприятное снимается, только когда жизнь начинает двигаться дальше. Оно стирается, бледнеет или замещается
новым неприятным.
Смешно и жалко.
Обстоятельства.
Достоинство тоже смешно. Вернее оно только и смешно.
Отсутствие достоинства - жалко. А достоинство смешно.
Все или смешно или жалко.
Несомненность.
Волшебников нет, а волшебные слова есть.
Походка.
Учится ходить так же быстро. Имитирует ритм, темп, особенности походки двух девиц, идущих впереди.
Получается! Как ни странно. Легко! Не отстаёт. Даже может и обогнать. Тогда как, если переходил на обычный
свой шаг, расстояние сразу увеличивалось. Неужели дело в походке!
572

Надо чуть раскачиваться, будто слегка подпружинен, вовремя учитывать неровности раздолбанного асфальта и
забывать, у какой ноги обычно болит колено.
«Не умный».
*
Можно ли, как Форест Гамп, быть способным понимать свою «неумность»? Он боялся, что сын в этом смысле
окажется похожим на него. Может быть, это кинематографические выдумки? Ведь если ты уже стесняешься
своей глупости, осознаешь её, то это уже нельзя назвать глупостью, это что-то другое.
Может быть, правильное название - «не умный»? Ну, так это же можно сказать и большинстве людей.
*
Упрощённые – по уму – представления о мире.
Вернее, упрощённое – по уму - воспроизведение представлений о мире. Большей сложности в воспроизведении
добиться от себя не можешь – мозгов не хватает.
Так проще. Не запутаешься.

Смешное.
- Помнишь?
Кинематограф. Три скамейки.
Сантиментальная горячка.
Аристократка и богачка
в сетях соперницы-злодейки...
- Смешно.
- Правда! Смех вырывается. Идешь, идешь... По дороге. И как вспомнишь!
- И часто?
- Что?
- Он вырывается?
- В том-то и дело что не часто. А вдруг. Обычно как-то не так. Хотя ОМ написал, действительно, смешные стихи.
- Ну и что?
- Может быть, просто приходит время вырваться смеху. Смеховая потребность души. Может быть, таковая
существует?
- Как там дальше? «...самоотверженно как брата любила лейтенанта флота»?
Впечатления.
Впечатления в конце концов сминаются. Происходит как с осадочными породами. Они оседают на дно,
накапливаются, спрессовываются. В сплошную массу. Не разберёшь чего.
Психологические усложнённости.
*
Это отклонение от обычности может раздражать. Как умничанье.
Вот он выстроил свою жизнь. Хитрым способом. Не по общим правилам. Никому не удавалось, а он вот – легко!
Он раздражает не этим своим умением, а тем, что он бестолково считает, что умеет.
И что это вообще возможно.
*
«Иногда надо остановиться и посмотреть телевизор. Иначе...»
*
Пытается извлекать из себя одни и те же ощущения. Может быть, для дальнейших попыток понимания.
*
Запаса грустных мыслей не хватает. На преодоление тоски и опустошённости.
*
Не хочет знать об этом мире ничего лишнего.
*
Мягкие предпочтения. Мягкие же антипатии.
*
Отвращение должно вызреть.
*
Окапываем свои сомнения новыми сомнениями. Окучиваем их как картошку.
*
573

«Накапать себе целебных, душелечебных слов. На ночь».
*
- Физиологическая тоска!
- И такая бывает?
*
«Невыносимая избыточность ума. Может быть, это реальная вещь. Поэтому, если ее некуда девать – эту
избыточность, её заливают алкоголем. Регулируют, значит».
*
«Чего это весело было утром? Может быть, это какая-то физиологическая закономерность! Управляющая
человеком. Ведь нечего вспомнить! Весёлого».
*
Мечтает найти кошелёк, чтобы проявить честность и отдать кошелёк потерявшему.
*
Произнёс это и умилился собственной толковости.
*
Не любит неожиданные звонки от родственников и с облегчением вздыхает, когда содержание звонка сводится к
просьбе купить кефира по дороге с работы.
*
«В конце концов, все это должно как-то преобразоваться в состояние тупого, заторможенного терпения. Без
анализа, без всплесков непереносимости от пребывания в логическом тупике. А иначе...»
*
«Чему бы порадоваться!»
*
Сознание затянуто злыми мыслями.
*
«Сознание правоты – где его взять? Где вообще его берут?»
*
Люди удобно устраиваются в своей психологии.
*
И отпускают тяжёлые мысли. В этом отпускании - что-то естественно-природное.
Не удержаться ни в радости, ни в такой вот удрученности.
*
Сладить с новостями. Сладить с лирической тоской. Сладить с тянущими в разные стороны бытовыми и
служебными обстоятельствами. Много разноплановых задач.
*
Не в первый раз приходит мысль в голову. На нее не обращаешь внимание. Но она настойчива!
*
Защищают себя кто как может. В меру своего понимания, умственных способностей, привычек, характера...
Некоторые совсем не такие злые, какими кажутся. А просто так глупо и зло защищают свою беззащитность.
*
Шаркает, сутулится... Вдруг понимаешь, что это не случайный набор особенностей, а внешнее проявление,
отражение чего-то внутреннего. Это такое отношение к жизни!
*
Спрятанность за откровенностью.
*
Предполагать сложность человека. Предполагать примитивность человека. Два подхода.
*
С ужасом разговаривает сама с собой.
*
«Мы не успеваем со своими переживаниями за всем тем, что достойно переживания и что преподносится нам
средствами информации. Не поспеваем. Нас разрывают на части требованиями участия, которые звучат ото
всюду. Нас не хватает».
*
Специально скромнее одевается. Чтобы не было стыдно спускаться в метро.
*
- Всегда легче не объяснять.
- А что?
- А послать!
*
«Привет Наде!» - и сразу испуг! «Наде ли!»
*
«Я себе покажу!»
*
Чёрноюморное: «Ты опять выздоровел!» Что-то подзуживает на такое.
*
574

«Выплакать все поскорее. Как вытошнить. А то не полегчает».
*
«Хитёр человек! Выдаёт свои физиологические потребности за что-то высокодуховное. Богоданное!»
*
Что-то непреодолимое. Отыскивается. В себе. Действительно, не преодолеть некоторые вещи. Разве только, если
отправить душу на переплавку.
*
«Какие все делаются сложными со временем! Опытные, битые, тёртые калачи, учёные, усталые, недоверчивые,
осторожные, боязливые... Можно и не узнать старых знакомых».
*
Неизбывная иллюзия, что можно что-то продлить, что-то еще прикупить у судьбы, набраться времени, набить
карманы, еще куда-то успеть и еще идти, идти...
*
Дисциплинированность, безукоризненная правильность так укоренились в нем, что ему, чтобы оставаться в
рамках обычной человеческой нормальности, приходилось почти насиловать себя и таки совершать
предосудительные поступки.
*
Как марионетка – висит на невидимых нитях привычек, установок, заблуждений, иллюзий, жизненных
обстоятельств…
*
«Таким грустным и помереть можно».
*
Не изобрести какой-то «новый» взгляд на мир. Не завести себя другого.
*
«Никак не добиться от себя мужества».
*
Тяжело переносит всякую «психологию».
*
«Ты что, обалдела!» - еще можно ей сказать в некоторых ситуациях, но никак не: «Ты что, охренела!»
Лексические ориентиры во взаимоотношениях людей.
*
Мания увеличенности.
*
Несовершенства мира. На каждом шагу. Каждая пивная бутылка или окурок, брошенные на асфальт, говорят
именно об этом.
Ну, конечно, не всем говорят. Только некоторым.
*
Изнутри он не выглядит таким старым.
*
Произнёс несколько слов для обозначения территории своей компетенции. Пометил территорию своих смыслов.
*
Что-то приходится знать. Иногда в это неприятно входить. В эту необходимость.
*
«Что-то все они меня раздражают. Наверное со мной что-то не в порядке».
Такой порядок рассуждений должен быть всякий раз. Бывает, но не всякий…
*
Спросили дорогу… «Хоть кому-то я нужен», - потеплело как-то у него на душе.
*
Никак было не вспомнить фамилию известной актрисы, о которой известно, что она обладает феноменальной
памятью.
«Ну, та еще... Которая играет в том фильме... Как его?»
*
Рассеивается вся их правда, сознание своей правоты, слезы высушивает ветер, ужас и отчаяние прячутся в тупом
ощущении безнадёжности. Они еще могут поплакать. Но это их не спасает от безнадёжности.
*
То, как сминаются, вдавливаясь друг в друга впечатления, чувства, ощущения... Это жизнь мнёт человека, его
душу со всем содержимым. Через какое-то время не узнать прежнего – ни мыслей, ни чувств. Так психически,
духовно устроен человек.
*
Навязывание своей истерической воли.
*
Обманчивое чувство у простодушных и плохих игроков: «Вот сейчас возьмусь, соберусь и выиграю!»
*
«Какая тоска! Если бы имел вредные привычки, обязательно ими воспользовался бы: закурил, напился, в карты
проиграл…»
575

*
Двойное дно обнаруживаешь у собственных мыслей.
*
Романтизм перестал накапливаться.
*
«Тебе надо пытаться уменьшать своё своеобразие. Это полезно. Хотя бы в бытовом плане».
*
Они не хотят мыслить, они хотят ощущать. Им больше нравится воспринимать мир через чувства.
И это не пустые декларации. Начинаешь с ними разговор и как в дремучий лес попадаешь.
*
«Дикси».
«Пакет не нужен? Карта дисконтная имеется? Товары по акции приобрести не желаете?»
Ошалеть можно! Еще и недовольна, когда тихо отвечают!
У нее у самой уже почти истерика.
*
Жизненные «коридоры».
Уже предполагаешь непременный тупик. Еще не подошел, еще не видишь его, он, может быть, за очередным
поворотом, но он уже рядом.
Это как-то угнетает.
*
Научиться отпускать свои желания. Они далеко не убегут. Пусть попасутся на воле немного.
*
Унылая. И это новое, необычное, с выдумкой платье не помогло ей.
Этак и всегда. Со всеми. Что-то внешнее никак не может по-настоящему, ощутимо что-то поменять в жизни.
*
Если не произносить некоторых слов, обозначающих что-то напрямую, то кажется, что не так страшно.
*
Отпускать душевное напряжение можно по-разному. Можно наверное делать это глушением переживаний,
отключая сознания с помощью медитативных техник, например, многократным повторением каких-то
утешительных слов.
А можно научиться находить в реальности приемлемые варианты развития трудных, беспокоящих ситуаций.
Варианты самые разные – вплоть до самых крайних. Главное - внутренне принять какой-то вариант, согласиться с
ним, подготовиться к нему психологически.
Еще это называют иногда «отпустить ситуацию».
*
Патологический халявщик.
*
Ходят по краю подлости. Внутренне они уже готовы к ней. Они уже мысленно не раз примеривали на себя тот
или иной соответствующий поступок. И даже готовятся к этому. Подбирают нужные слова.
«А что я мог сделать!» «Ничего личного, только бизнес».
*
Шизофрения несгибаемой воли.
*
«Благородство не по карману», - это как девиз. Девиз-отмазка.
*
Не может набраться сердечности для тоста.
*
Может быть, какое-то самоочищение происходит при раскаянии, размягчении, покаянии, добромыслии...
Чувствуется чуть ли они обновление души.
*
В будни как-то поспокойней. Все при «деле». «Дело» отвлекает. «Дело» заслоняет своей «важностью» всё
остальное. В какой-то мере этому идёшь на встречу. Прячешься в «дело».
*
Не злопамятный, отходчивый... И понимает, с кем имеет дело. Знает тот диапазон между добром и злом, между
чёрным и белым, в который они вписываются. Если не выходят за границы этого диапазона, то и претензии не
долго сохраняются.
*
Замечаешь, что никогда не успеваешь применить эффектные театральные реплики в обычной жизни.
А так бы хотелось!
Но в том-то и дело, что жизнь это не театр, где всё расписано заранее, где выстроены мизансцены, расставлены в
нужном месте и времени актёры. И всему этому предшествуют неоднократные репетиции.
Куда простому человеку тягаться с театральным или кино героем!
*
Крики, отстаивание своего мнения на повышенных тонах...
Вступаешь в эмоциональный, психологический контакт с неприятными людьми.
576

Это не есть хорошо. Неприятно. Мерзковато.
*
Очень стеснительный и одновременно разочарованный в женщинах.
Такое сочетание.
*
Страх. Ползучий. Шизофренический. Не хозяин в своей голове, в своих чувствах… Не уговорить самого себя.
*
Психология – загадочная вещь. Так всё можно перемешать, скомкать, превратить в чувственно-мыслительный
компост, что не узнаешь, того, что было изначально.
*
Хорошо, когда уже плачешь. Это значит уже прошёл определённый путь, дошёл внутри до плача. Отпускаешь
soi-même. Это большое облегчение. Прошёл определённую черту. Что-то внутри качественно поменялось. Это
что-то окончательное – по крайней мере, на данном отрезке времени.
*
Отпускать душевное напряжение можно по-разному. Можно наверное делать это глушением переживаний,
отключая сознания с помощью медитативных техник, например, многократным повторением каких-то
утешительных слов.
А можно научиться находить в реальности приемлемые варианты развития трудных, беспокоящих ситуаций.
Варианты самые разные – вплоть до самых крайних. Главное - внутренне принять какой-то вариант, согласиться с
ним, подготовиться к нему психологически.
Еще это называют иногда «отпустить ситуацию».
\Нед.
*
«Надо понять, как вянут цветы. Такая психиатрическая задача».
*
- Коробочки любит?
- Да. А что?
- Ничего. Наверное интроверт.
- Так уж и сразу!
- А что? Любит замкнутые объёмы. Подсознательно хочет спрятаться в них.
*
«Запастись спокойствием? Будто это возможно!»
*
Всегда возникает определённое чувство неловкости при окончании телефонного разговора.
Если это, конечно, не какой-нибудь конкретный деловой разговор.
Всегда это ожидание окончания разговора. Кто будет инициатором? Скажет: «Ну, ладно...»
И каждый раз как-то это случается, несмотря на опасения.
*
Гнут человека и так и этак, воображая, что внутри него есть некий каркас – психология.
Иногда такое загнут! А что? В человеке чего только ни бывает!
*
У него есть еще в запасе роль обиженного.
*
Все дома. Все друг друга раздражают. У всех свой ритм жизни. У всех друг к другу свои претензии.
*
Накапливается на дню несколько неловких разговоров или даже фраз, слов, микропоступков… Тех, которые
надолго оставляют неприятный след. Мелочь, пустяк – но от ощущения не избавиться. Не самоуговориться.
*
Кучи неоформленных и неустранимых беспокойств. Вся служба состоит из этих бесчисленных неубывающих
беспокойств. Ну и вся остальная жизнь. То добавляются новые беспокойства, то некоторые старые теряют
актуальность. Каша постоянно варится. Психиатрический процесс постоянно идет.
*
«Нескончаемая мука беспокойства».
*
Первое раздражение за день. Потом будут ещё и ещё.
«До десяти на день».
Это похоже на нормы отбраковки некоторых видов продукции на предприятии: не больше стольких-то дефектов
на единицу измерения.
А если больше? Не пропускать бракованный день в будущее?
*
Сгустки не переваренных эмоций. Что с ними делать?
*
«Волнами. То мерзко, а то вдруг ничего. Как погода. Небесная канцелярия. Где она в человеке?»
*
«Маленькое тошнотворное чувство».
577

*
Хочется ругнуться. И ругаешься. Очередной раз напоровшись на неприятие, на еле сдерживаемое раздражение,
на отвращение…
Хочется ругнуться такими словами: «Мерзкие жабы!»
Но ругаешься не так художественно. И непечатно.
*
«Это такой психологический приём – жёсткая уверенность в себе, в своём мнении».

Обиды.
*
Будто обидели.
Химизм психологического состояния. Из отчаяния выпадает в виде осадка – обида.
Остаётся ровное уныние. Покой своего рода.
*
«На что бы еще обидеться?»
*
Обиды. На пустяки обижается, но сам ищет фундаментальные причины обид, прячущиеся за пустяками.
«Обида пустяшная? Обида пустяшная! Обида пустяшная...»
В какой-то мере в этом есть смысл. Это как искать и находить какие-то глубинные вещи, заложенные в
подсознании, по пустячным внешним признакам этой скрытой жизни подсознания.
*
Все обиды жизни припомнил!
А ведь потом придётся как-то выкручиваться из обид!
Обиды обновляют отношения, делают их строже. Вынужденно соблюдается дистанция. Ничего лишнего,
неосторожного не позволяют себе... На какое-то время прячутся какие-то привычные пошлости обиходной
жизни.
*
Умение обижаться – это не так уж и плохо. Значит, человек непосредственно, искренне переживает. И у него
неагрессивная реакция на неприятные ситуации.
*
Обида – это жертвование внешним, отказ от внешнего ради внутреннего. Это просто выбор. Может быть, выбор
слабого. Уход в обиду, а не в ответную ненависть и агрессию. Да! Уклонение от борьбы.
Можно ответить тем же – ударить, обозвать или плюнуть... Можно выплеснуть стакан воды в лицо оппоненту, а
можно предпочесть уход, неприятие агрессии. Это своего рода независимость, неподчинение чужой воле - пусть
и пассивное.
В таких случаях всегда мало выбора. Да и любой из них неоднозначен.
*
Смертельная обида на старость.
Смертельная обида на жизнь.
Одна обида обгоняет другую, они устраивают соревнование между собой.
*
Обиды останавливают течение жизни. Жизнь замирает в момент обиды и находится в этом состоянии, пока обида
не разрушится временем.
*
Что это изобретено им вместо обиды? Как это назвать? Как это описать, определить?
Отряхивание. Вдруг будто птица сорвётся с громким хлопаньем крыльев. Тяжело, грузно. С привычного места. В
неизвестном направлении. Чтобы не попасть под прицел. Чтобы не быть сцапанной острыми когтями. Только-то.
Обида – это когда не улетаешь. А когда упорхнёшь, будто ничего и нет. При первом же чувстве опасности...
*
Агрессия – вперёд к конфликту, обида – назад.
Может быть, нужно находить какое-то равновесие?
*
- Какие-то обиды, накопленные за детство. Это, конечно, реальная вещь... Но всё познаётся в сравнении.
- Ты что, будешь с ним обидами меряться?
- Не буду. Но всё же... Одно дело просто родительское давление, объяснимое и вполне разумное. А другое дело
то, что иногда бывает.
- Меряешься всё-таки!

578

Моральные сложности.
Непонятно, откуда подобранное высказывание:
«Моральные сложности бывают только у негодяев».
Не можешь понять, что это: нечто глубокое – такой прорыв к мудрости - или это просто рядовая глупость?
Может быть, у негодяев вообще не бывает никаких моральных сложностей.
Или только у окончательных, полных негодяев их нет?
А есть ли таковые?
Юморение.
Разболтанное юмором сознание. Лихорадочный поиск смешного. Это извращает восприятие действительности.
Новости.
*
Вчерашние хорошие новости уже не могут успокоить. Новость - скоропортящийся продукт.
Хотя есть долгоиграющие новости. Новости длящиеся, длящиеся... И все хорошие, хорошие...
*
К вечеру накапливаются новости. Любые – плохие и хорошие. Плохие к вечеру обязательно кто-то переварит в
какое-то объяснимое понимание, от которого становится легче. И вроде как совсем плохих новостей и нет.
*
Накопление неутешительных новостей. Яндекс выдаёт всякие гадости про то, что на Россию накладывают
очередные санкции, дебильные новости с Украины...
А ту и Стенджер добавил:
«Будущее. (...)
5 млрд. лет спустя. Прощай, Земля. Наше Солнце расходует последнее водородное топливо и становится
красным гигантом, испепеляя Землю. В течение следующего миллиарда лет Солнце сжимается до белого
карлика».

Представления о мире.
*
В какой-то момент представления о мире могут вдруг по разным причинам невероятно расшириться и
усложниться. На какое-то время. Потом это куда-то уходит. Без следа.
Дело наверное в том, что в этой сложности невозможно существовать бытовому человеку, и он подсознательно
стремится уйти от потрясшей его скромный мозг картины мира и с облегчением возвращается к привычным для
себя представлениям.
Поэтому вся эзотерика, оккультизм, конспирология, инопланетяне и прочее чаще всего не приживаются в
бытовом сознании. В конце концов, с утра надо идти на службу! И что с этим «тайным знанием» делать на
утренней оперативке!
Поэтому от всего этого с облегчением просыпаются: «Слава Богу, все это был только сон!»
Может быть, это и есть душевное народное здоровье? Никакая зараза не пристаёт.
*
Иногда вдруг удивишься вдруг открывшейся сложности устройства этого мира. То есть как бы знаешь, конечно,
что мир невероятно сложен, но вдруг обнаруженный уровень этой сложности или сложность, которую в данном
месте и не предполагал, вдруг поражает.
Приоткрывается что-то, обычно скрытое от глаз простых обывателей. Скрытые пружины, связи, движения... И
это микрооткрытие даже как-то подавляет. Понимаешь, что отстал от жизни, что жизнь на твоих глазах уходит
куда-то в будущее, и её уже тебе не догнать, как ни старайся.

Умные.
*
579

Может быть, они такие умные, что сходу, с первого взгляда распознают дураков! Может быть, дураки для них
как открытая книга!
*
Они умные. Они намного умнее своего окружения.
При этом об их уме мало что знаешь, скорее предполагаешь его.
Предполагаешь, что у этого высокого ума есть какие-то непредставимые свойства. Опять же, эти свойства только
предполагаешь, ничего не зная наверняка.
Предполагаешь невероятную уверенность в чем-то. В том, например, что они что-то поняли в жизни, в отличие от
остальных живущих без этого уверенного понимания.
Хотя природа уверенности может быть и «фоновая», то есть на фоне глупых, в сравнении с глупыми.
*
Умные? Чтобы хоть чуть-чуть понять, что это значит, надо о-го-го! как покорячиться мозгами.
*
Нельзя вообразить себя мыслителем, если ты таковым не являешься, – воображения не хватает.
*
Умная с детства.
Её однажды похвалили умной, вот она всю жизнь теперь старается.
*
- Трудно таким.
- Каким?
- У кого голова не Дом Советов.
- Глупым?
- Зачем! Просто не очень умным.
- А в чём разница?

Жалость.
Жалеют тех, кто и сам себя жалеет, кто готов к чужой жалости и даже ждёт её, и даже напрашивается на неё.
Тех, кто спокойно относится к посторонней жалости, понимая, что ничем помочь в некоторых случаях нельзя,
того и не думаешь жалеть этой бессмысленной душевыматывающей жалостью.
Мука мученическая жалеть беспомощных детей! Здесь жалость нужна для того, чтобы смертельно пугать людей,
заставлять их становиться на колени, сознавать свою ничтожность и бессилие. Жалость такого рода ставит
человека на место.
Улица.
«Я очень много у неё взяла, много намотала на ус». Разговорные подарки. Веселят усталого путника после
рабочего дня.
Проблемы.
Одни напасти и проблемы заслоняются другими. Более серьёзные, но отдалённые, не так остро чувствуются,
прячутся за близкими и острыми пустяками.
Есть «системные», «хронические» напасти и проблемы. С ними уже живёшь и живёшь.
Логика.
Фрида Вигдорова, «Девочки. Дневник матери».
«Ты знаешь, мама, почему я положила голову к тебе на колени? Чтоб ты не плакала».
Это логика сна. Там тоже скрыты связи между событиями, между мыслями. Во сне все логично – никаких
сомнений. А проснёшься и не можешь отследить эту логику.
О непонимании.
*
Тайна непонимания между людьми. Что разделяет людей? Что-то же делает непонимание между людьми
реальной вещью. Это цвет кожи, возраст, национальную принадлежность нельзя изменить, но то, что касается
чего-то умственного, касается идей и теорий – ведь все это как бы в эфире, в атмосфере, в которую погружены
люди. Это что-то нематериальное. Но подчинённое законам, открытым людьми. Тут и логика и гносеология, и
психология и т.п. Вся эта интеллектуальная атмосфера одна на всех, все дышат, казалось бы, одним и тем же
воздухом. И не понимают друг друга!
580

*
Наука как бы раскладывает всё по полочкам. Так терпеливый родитель наводит порядок после игр детей.
Но начинается новый день, и люди опять всё разбрасывают, всё переворачивают верх дном. Они так устроены.
Они обречены на то, чтобы не понимать.
Искусство воспроизводит ситуации непонимания.
Весь смысл искусства – заявить о своём непонимании. Всё остальное – блеф. Ну, или заблуждение.
*
Иногда убеждаешься в том, что не понимаешь каких-то вещей. То одно не понимаешь, то другое.
Из того, что все другие легко понимают и спокойно с этим живут. Пользуясь пониманием.
Многое в жизни понимаешь как-то «вдруг». И непонимание открывается тоже как-то неожиданно. Вдруг
понимаешь, что не понимал! Да и сейчас еще не очень понимаешь.
Там, где ещё недавно не подозревал объекта для понимания, вдруг что-то оказывается! Требующее понимания.
Которое вдруг не оказывается.
И это часто совсем простые вещи.
Внезапно прозреваешь. Видишь себя как со стороны. Такое иногда удаётся.
И это понимание «непонимания» очень важная вещь.
Это как догадаться о собственной глупости, с которой прожил полжизни.
И вроде не поумнел, а только увидел со стороны собственную недалёкость.
Не понимать таких элементарных вещей!
*
Это как с книгами по Концепции Общественной безопасности.
Всё в открытом доступе, но полноценного, применительного к практике понимания этому нет.
*
Как ни старайся, не пробить брешь непроницаемости для понимания многих вещей в жизни. Какие мозговые
усилия ни прикладывай! Только иногда кажется, что что-то вдруг проглянет, наметится. Именно, что покажется.
А потом все опять заплывает тупым, безсильным непониманием.
*
Очень многое в жизни не понял, не заметил, пропустил... Но считал, что всё правильно.
«Правильно или неправильно?» Это тоже входит в список непонятого.
*
Понять, как устроена литература, искусство в целом, как формируются предпочтения публики и пр. - толком так
и не удалось. Только общие слова и понятия, не раскрывающие сути.
Успех у читателя, потребности людей... Что и как читатель начинает считать высшим достижением в литературе,
в искусстве...
Авторское целеполагание, усердие, страстное желание преуспеть на ниве, жизненный эгоизм, нахальство,
самоуверенность... Многое другое...
Всё это осталось неосвоенным, не понятым, не принятым на вооружение.
И в общем-то, отсутствие желания считаться с этими, большей частью общепринятыми, но так и не понятыми
вещами. Что-то сугубо своё и ничьё больше.
Всё это можно сказать и о других вещах этой жизни. Об отношениях, о воспитании, о дружбе, о службе...
Будто кем-то перекрыта возможность для понимания главного во всём этом.
Только мелочи понимания.
*
«Жёсткое непонимание». И такое бывает. Тупое, жёсткое, непробиваемое, железобетонное непонимание.
*
Василий совсем не понимает какие-то бытовые, можно сказать, элементарные, общеизвестные вещи.
Это непонимание в свою очередь не понимается его папашей.
Так и складывается взаимное непонимание поколений. Каждый в отдельности что-то не понимает. Так и живут.
Что-то не понимая.
*
«Можно посмеяться над этой жизнью. От вынужденности. Так как ничего не удалось понять в ней. Ничего не
удалось объяснить. И время ушло. И ничего не изменить.
Такие признания в непонимании периодически повторяются. Ничего не меняется. И это не кокетство, не
приёмчик, не такой текстовый ход, это правда.
Думаешь, может быть, это что-то всеобщее? Просто у кого-то имеется иллюзорное представление о том, что все в
жизни понятно».
*
Это замечаешь, но сходу не понимаешь, что с этим делать, и откладываешь понимание на другое какое-то время.
Чаще всего это время никогда не наступает.
*
- Для понимания физики у него не хватает воображения.
- Только воображения? Только физики?

581

Мелочи непонимания.
*
Мелочи непонимания? Или всё-таки не мелочи?
*
Читатель! Только на две трети книги наставил одобрительных галочек «нотабене», а все остальное в книге
оказалось непонятным. Галочки туда не долетели.
*
Понял в жизни только самый минимум. Самое примитивное.
Или все же не понял и того? Засомневался в последний момент.
*
- Жалко, что все это останется не понятым. Непонятным и не понятым.
- С тем человек и живёт. Еще бы не жалко! Все на свете жалко!
- Но это жальчее. Это как если перед носом у тебя дверь захлопнется. И ты ничего не увидишь.
*
Раньше было суетливое, озабоченное непонимание, теперь – угрюмое непонимание.
*
«Любовь – это такое физиологическое недоразумение».
*
«Ржёт на всю улицу! Чему так можно радоваться! Не представить. Не припомнить из личного опыта.
Может быть, дело не в качестве радостного события.
Может быть, они всему так радуются.
Может быть, у них есть только два варианта душевного состояния: обыкновенное и радостное, которое именно
так проявляется. Так и никак иначе. Без полурадости, без каких-то оттенков и градаций».
*
Экспрессионисты, абстракционисты, дадаисты, какофонисты и прочие авангардисты всех мастей. Во всех видах
художественного творчества. Не ставившие себе задачу украшать окружающую среду.
И вопрос: зачем? Зачем эти усилия, чтобы сказать что-то чернушное об этом мире? Выразить что-то как бы
адекватное ужасу жизни? И тем самым удвоить этот ужас?
Вытянуть на свет Божий будто бы сущность этой жизни? А на самом деле свою обеспокоенность, свой страх?
*
Габен: «Не знаю, что со мной!» А она ему говорит, что всё уже оплачено, и он может делать с ней всё, что
положено.
Ей уже заплатили за это! За хватания! За пользование её выпуклостями и впадинами.
Заплаченность! За пользование живым существом! За услуги физиологического использования! Это никак не
удаётся понять до конца.
*
Подсознательная хитрость бывает? Или это уже не хитрость, если она подсознательная?
*
«Платная медицина? Да, культурно! За деньги пациентов – любой каприз. Но что же делать с самой медициной!
Не гарантирующей ничего, кроме комфорта».
*
Всегда вызывает какое-то глупое удивление то обстоятельство, что по утрам люди идут и едут в
противоположные стороны. Одни – туда, другие – обратно. Почему нельзя работать там, где живёшь!
*
Некоторые понимают. А у некоторых защита от понимания.
*
Время, красота... Новый-старый набор из не вполне понятных вещей. Наряду с вечностью и бесконечностью.
Список можно продолжить. И это уже не совсем мелочи. Непонимания.
*
Вопросы.
«Почему все так?» – вопрошаешь.
Наверное ответ какой-то есть. Где-то он есть. Но его не знаешь. Не знаешь, где он. И только бесполезно
вопрошаешь.
Или то же самое, но по- другому: «Почему все не так?»
*
Почему ГБ не мог создать более совершенное во всех отношениях существо?
Или человек, в самом деле, еще просто не успел усовершенствоваться? Сделал всего несколько шагов от
обезьяны.
К тому, что вообще возможно на основе этого обезьяньего материала.
*
- Никогда не узнать, что значит идти вот так - летним жарким днём по улице и осознанно светить длинными
красивыми ногами, только немного прикрытыми укороченной юбкой.
582

- Чего захотел!
- А если спросить...
- Что? Хотела бы она узнать, что ты про всё это думаешь?
*
Не понимает, как можно быть умнее, чем он есть.
*
- Настаёт время, когда требуется объяснить необъяснимые вещи.
- Но как? Они ведь необъяснимые!
*
Скользкие. Не ухватиться за них пониманием.
*
- И литература не так устроена, и служба, и карьерная лестница в ней, и семейные отношения, и воспитательный
процесс, и отношения... Короче всё не так, ребята!
- А как?
- В том-то и дело, что не знаю!
*
«Это не хочется объяснять. Оно странное, непонятное, но объясняться с этим, и пытаться понимать не хочется.
Пусть оно остаётся непознанным».
*
Что-то можно не понять в жизни и вовсе.
Есть в жизни некоторые не дающиеся пониманию вещи...
Если прикинуть, их очень много. За что ни возьмись!
Неоднократные попытки понять в них что-то, увериться в их понимании ничем не кончаются.
Делаешь напрасные и наверное безнадёжные попытки, и осознаёшь, что сколько ни будет отпущено времени на
это, всё равно не успеть прийти хоть к какому-то их пониманию.
Так с этим и уйдёшь. Из необъяснимой реальности. Как уходили отцы, деды...
*
- Не понял устройство музыки, поэзии, шахмат, женщин, детей...
- И женщин! Как же тогда...
- Всюду только самые азы с пятого на десятое.
*
Человечество.
Глупость покрывает всё. Мозгов не хватает на то, чтобы разобраться в своей жизни, чтобы построить мир болееменее долгоживущий…
Полу-ум, недо-ум…
Чего-то в людях, в цивилизации не хватает, чтобы понять мир как целое, понять, что для выживания совершенно
необходимо оставлять в этом мире место для доброты, милосердия, жалости, совести, любви…

Мифы.
*
Романтическая, мифотворческая интерпретация событий собственной жизни. Человек иначе не может. Он хочет,
чтобы мир был настроен этически на деяния человека, чтобы он карал и миловал. Природа, Бог, какие-то
неведомые, но всемогущие силы… С пол-оборота выстраивает теории, объясняющие все с ним происходящее.
*
Мифы о реальности. В лосевском смысле. Они позволяют пользоваться мозгом не думая, думать не задумываясь.
Если пользоваться готовыми заготовками понимания, стереотипными мыслительными конструкциями для
объяснения реальности. Иногда наталкиваешься на это с особой отчётливостью.

Правда.
Поэтическая интонационная правда. Не истина, а именно «правда». Истина – это слишком пафосно.
Сиюминутная, как погода этого дня, этого утра, правда.
Солнце так светит именно сегодня. Вот и правда.
«Введение в языкознание».
583

Отрываешь взгляд от страницы и сразу – другая книга, книга улицы, книга прохожих, книга повседневных
забот... Разнообразие слов... Разнообразие людей, лиц, возрастов, характеров, написанных на лицах, судеб... И
как все слова необходимы в языке, так же и все люди, все их многоликое разнообразие необходимо этому миру!
Воспроизводство разнообразных жизней. Мир, не вычищенный от своеобразия людей. Не глянцевый, не
отобранный... Некрасивый, даже неприятный...
И мягкие, и твёрдые, и сильные, и слабые, и робкие, и решительные, глуповатые и интеллектуалы... сволочи и
герои, маргиналы и обаяшки, старые, средневозрастные, молодые, образованные и простые как три копейки...
Нет ли такого однозначного, ясного, твердого, никак не обходимого закона в необходимости всех их без изъятия
в этой жизни?
А то ведь перебирают! Отсеивают, отшивают, гонят, отпихивают... Хотят, будто бы, сделать мир из одних
персонажей ЖЗЛ. Не задумываясь, легко и без тени сомнений.
О глупости.
*
А ведь не боятся вдруг сделать что-то глупое, проявить спрятанную, иногда глубоко внутри, иногда не очень,
глупость, с которой каждый живёт. Слишком безоглядно доверяют себе. А ведь глупость подстерегает на каждом
шагу. Чуть зазевался и – пожалуйста! Она полезет из всех щелей.
*
Глупость – как некий всплеск. Гражданин держится, держится, а потом как скажет что-нибудь, не подумавши!
Человек, как ни старайся, не может контролировать свою глупость. Она все равно проявит себя.
Так что: «Осторожно – глупость!»
*
Не скажешь, что глупая. Глупыми называют тех, что путаются под ногами, занимаясь не подходящим для них
делом, ничего в нем не понимая. А эта и не глупая. Она на своём месте. Которое ей полностью соответствует. И в
голову не придёт назвать её глупой. Так сразу.
*
Алиса застала его молодым и глупым.
Постепенно благодаря длительному общению уровень глупости в людях выравнивается, как уровень воды в
сообщающихся сосудах.
*
Может быть, человеком управляет его глупость. Других объяснений для многих вещей уже не находишь.
Начинаешь перебирать... И видишь, что именно глупость ведёт человека по жизни. Глупость в разных формах и
видах.
Глупость – это универсальная вещь. Она проявляет себя почти во всем – в жадности, в жестокости, в злобности, в
хитрости, в лени, в зависти, в подлости, в трусости...
Когда всё вышеперечисленное понимаешь именно таким образом, будто даже и легче становится. И людей
переносишь снисходительней. С большим пониманием. Ведь что же можно поделать с тем, что досталось им, в
том числе и тебе самому, от природы! Не переродиться же!
Может быть, человек, пока не переберёт разные варианты глупостей, жить нормально не может.
Как со стрельбой из пушки: недолёт, перелёт, а только потом, может быть, попадание в цель.
Вот именно – «может быть». Но может и не быть.
*
Их молодое довольство собой. Самозащитное, конечно. Перед непонятно-опасным миром.
И по молодой глупости.
Глупость - некая ограниченность в понимании вещей. Неспособность понимать глубже, дальше, сложнее...
Глупость молодости надо пережить.
И, конечно, нельзя сказать, что это интеллектуальная глупость. Именно что - глупость молодости! Без понятия
пока, в какой мир они попали.
Милые детские глупости... Даже умиляющие. Иногда.
*
Простой парень. Принцип максимальной простоты. Чтобы не растеряться и не вляпаться в глупость. Простота
всегда проще, удобней и защищает от нечаянных глупостей.
*
Если начать перебирать в памяти все глупости, через которые пришлось пройти в жизни, то аж дух захватывает
от стыда и удивления. Но как-то из всего этого выкарабкивался. Из глупостей – имеется в виду.
Не умнел, конечно... Что-то другое. Как-то отделял себя от сделанных глупостей тем, что начинал понимать, что
это были именно глупости.
*
Глупость – это интеллектуальная распущенность, интеллектуальное неглиже.
*
«Надо не бояться собственной глупости!» - провозгласил он, наверное имея в виду что-то очень умное и
глубокое.
*
Вспоминаешь одно, другое... Глупости! Всё почти вспоминается как глупости. Милые, но глупости.
584

Ничего пафосного, что можно бы было «преподать», чем можно было бы похвалиться, выдать за какой-то
положительный итог, за исключение в общем неблагополучном опыте.
Все как-то портится чем-то последующим. Не найти живого места.
*
Глупый. Ум свой собирает по частям. Накапливает, набирается ума для какого-то прорыва в понимание. Одним
прыжком.
*
Глупый. Ум свой собирает по частям. Накапливает, набирается ума для какого-то прорыва в понимание. Одним
прыжком.
Часто не допрыгивает.
*
Пора бы уже перестать удивляться глупости в этом мире. Поголовной, всеобщей, неискоренимой, повсеместной,
всепроникающей, изощрённой, неистощимой...
В том числе собственной глупости.
Пора бы... Но все равно удивляешься.
*
Переделала все возможные глупости по жизни и теперь более-менее спокойно живёт. Претерпевает.
*
Разрешает своей жене делать глупости.
Ей не разрешишь!
Глупость – то, что выбивается из здравого повседневного смысла.
Может быть, надо человека делить на части – отделять глупости от всего остального.
Делать поправку на глупость.
Вообще, человека даже нужно разбивать на части. Человека нельзя воспринимать как что-то однородное. Человек
– аналитическое явление. В нем много намешано. Разных систем. От самых низких до Божественно высоких.
*
Глупость часто проявляется в состоянии психологической неустойчивости человека.
Глупость – это такой примитивный инстинктивный способ уходить от опасностей, прятаться от сложностей мира.
Прячутся в глупость.
Как прячутся в безумие и, в том числе, в пьянство.
*
«Мозговая глупость».
*
«Молодая здоровая глупость».
*
Степени различения.
«Очень умная»
«Умная».
«Очень не глупая».
«Не глупая».
«Не очень умная».
И так далее.
Впрочем, не так много осталось. Степеней.
*
N.N. настораживал своей глупостью.
Он был глуп как-то необычно, можно сказать даже – оригинально. Особенности его глупости ни на что не
похожи, ни у кого больше не встречаются.
*
Глупость, как вирус, подхватывается мыслью в недрах подсознания и выносится на всеобщее обозрение.
А вообще, где базируется глупость? В подсознании скорее всего. А в сознании она уже проявляется Кажет своё
лицо.
*
«Жизнь с какого-то момента истории перестала быть полностью стихийной. Она всё больше делается
организованной – покоряется организующей всё и вся человеческой глупости.
Самой разной по масштабу. От простых мелкобытовых глупостей до глобально-конспирологических».
*
Глупо? Да. Но глупость невозможно преодолеть разумными доводами. Наоборот, глупости всё подчинено психика, эмоции, ощущения... Словесная логика тоже не действует.
*
В человеке глупости много. До старости хватает, не кончается.
*
Глупость сама по себе проявляется, легко выходит наружу. Для чего-то не глупого в жизни нужно делать усилия.
Это ещё у Мамардашвили было написано.
*
Глупость в форме уныния.
585

Это довольно распространённое проявление глупости.
*
Они не ответили на глупость, и сразу… Их молчание подчеркнуло глупость, сделало её очевидной.
Может быть, они не нашли сразу, что ответить. Глупость их застала врасплох.
*
Доумнел до осознания своей глупости.
*
Глупость не позволяет стать циником.
*
Собственных глупостей не избежать – сколько ни изучай чужие глупости.
*
На одну тему.
«Игра глупого ума».
«Простые, не обременённые мозгами».
«Выглядит солидно, но по понятиям - без ума».
«Заподозрил в глупости».
*
«Глупый. Каждый день о чём-то думает - ни до чего додуматься не может. Глупый наверное!»
*
Он глуп, может быть, по-другому. Нашёл себе уголок глупости не занятый другими. И теперь находится в
режиме ожидания. Может быть, его кто-нибудь посетит. Однажды. Составит компанию.
*
Может быть, они все глупые, дураки, идиоты, недоумки, шизики, психи ненормальные...
А мы возимся с ними! Пытаемся взывать к сознательности, к здравому смыслу!
Диагноз! Диагноз! Если бы у них была соответствующая справка!
А то ведь, общаясь с ними по-серьёзному, мы сами уподобляемся им!
Но таких справок не дают».
*
Из одних глупостей – в другие. Из огня - да в полымя! Возрастные глупости. Разновозрастные. До самого конца
не перестают делать глупости.
*
Иногда понимаешь о себе, что глуп. Ну, или, можно сказать, не очень умный. Об этом догадываешься по
косвенным признакам. Смотришь как будто со стороны. Понимаешь каким-то промельком в сознании.
Так и живёшь с тем, что дала природа. А куда деваться!
*
«Он позволял себе думать глупости».
Можно и так о нём сказать.
А можно не позволять?
*
- Слаб человек. Прежде всего головой.
- Глуп, что ли?
- Не без этого. Отсюда все его сложности. Не справляется с жизнью в этом мире.

Нити понимания.
«Нити понимания завели его в здоровый глубокий сон».
Или:
«Настойчивые попытки добиться понимания некоторых вещей утомили его и завели в сон».
Или:
«Он потерял нить понимания, когда настойчивые поиски завели его в сон».
Короче заснул без понимания.
Планета.
*
Все понимают неправильность жизни на земле. На Земле. На планете Земля. На ней все так запутано, переплетено
противоречиями, что для того, чтобы просто жизнь не остановилась в ожидании правильных решений людей,
необходимо хоть какое-то – пусть приблизительное и грубое – но понимание. Для немедленного принятия
неотложных решений. Так что это не специально, а вынужденно загрубляют понимание. Так и живут.
*
Дали попользоваться этой планетой. Поселили в этом прекрасном солнечном мире. И что из этого получается!
586

Пока ничего хорошего.
*
«Безумие “деловых” людей. Такую планету изгадили!»

Математика.
- Отталкиваются от математики. На самом деле – от точного, логического, рационального в мире. Часто в пользу
неопределённого, боязливого, неуверенного, ленивого, попустительского существования. Так и живут. С
гордостью говорят о непонимании математики, кокетничают этим. Демонстрируя на самом деле некую
ущербность. Разве нет?
- Дай подумать!
Разговор.
Улица. «А он не выходец из мусарни? Или его крышевала мусарня?»
Не знаешь этого мира. Со всеми его мерзостями. Хотя вроде бы хорошо, полезно, интересно все такое знать и
понимать. Но не знаешь и даже предпочитаешь не знать!
Сохраняя в себе узкий спектр представлений и пониманий низовых, бесхитростно живущих людей.
Знать все подлости этого мира – значит в какой-то мере принимать, впускать их в себя. Это знание должно быть
как-то прописано, встроено в более-менее приемлемом варианте в жизнь сознания и не вызывать рвотного
чувства. К этому знанию надо притерпеться. И продолжать как-то жить с перестроенным с учётом уродства
этого мира пониманием!
Это все продолжение разговоров о тонкой, ранимой психике человека. С чем-то он не может примириться.
Разочарование в жизни может принять неприемлемые формы. И логические доводы не помогут. Картина мира
окажется безнадёжно испорченной. В одноразовом человеке.
Разрушится вера в тот простой, бесхитростный – Божий - мир, в котором предпочитают жить миллионы обычных
людей, наивно не знающих подлое устройство этого мира.
Как-то надо ходить мимо этого подлого знания. Сжирающего человека.
Театр.
«Брезгливое отношение к театру. Всегда не нравились ощущения от живых эмоций актеров.
Эта приближенность к актерскому аппарату для чувств! Слезы, истерические голоса, истошные крики...
Неприятно присутствовать при чужих переживаниях.
Понятна, наконец, причина холодного отношения к театру, причина избегания театра. Там в зале, в кресле
посреди зала, когда никак не сбежать от этих неприятных ощущений... Телевизор с чем-то подобным всегда
можно выключить, а тут на тебя наваливаются выдуманные, взвинченные темпераментом чужие страсти! И
никуда не деться!»
Литературное понимание.
Литература в новые времена. Зачем она? Добавлять схоластическое понимание, переставляя слова?
Добывать смыслы с помощью ограниченного набора слов?
Нет, конечно, дело не в словах. Не в ограниченном запасе слов.
Ограничен запас схоластических понятий, скрытых в словах.
Один и тот же набор с незапамятных времён – жизнь, смерть, человек, добро, зло, свобода, любовь, воля, Бог,
вечность...
С понятиями, описывающими реальность худо-бедно разобрались.
И добавить вроде нечего. Из века в век!
Это похоже на шахматы с ограниченным количеством фигур и неизменными правилами игры.
И слова, и понятия - только инструмент, с помощью которого добывают понимание.
Жизни всегда не хватает дополнительного нового или обновлённого понимания.
Понимания не хватало во все века.
Понимания жаждут. Человечеству нужно, чтобы ему объяснили, как все устроено на этом свете.
И где тут литература? Может литература добавить что-то новое?
Может, не может... Над пониманием должны трудиться все.
Вот и литература... Своими средствами – пусть и такими халтурными – схоластическо-беллетристическими.
Своё понимание.
587

Лосев говорит о глубинах понимания, недоступных очень многим – почти всем. Еще бы! С таким академическим
багажом! Библиотека в 15 тысяч книг, 350 работ, 90 с лишним лет жизни за плечами. На плечах.
«Общий объем «Истории античной эстетики» составил 8 томов в 10 книгах».
«К 2000 году библиография печатных трудов А. Ф. Лосева насчитывала около 600 наименований, не считая
статей в учебниках и энциклопедиях».
И все же, все же... Это как-то не уязвляет. Не меряешься, понимая, что каждому своё. И наоборот, дорого своё
понимание, понимание добытое своей жизнью, своим, каким ни есть, знанием и опытом.
Что-то своё. Свои радости понимания.
О глубине.
*
Есть такое понятие - «художественная глубина».
Эта глубина даётся пониманием. Ничем другим.
Ощущение глубины вдруг возникает, если в авторе открывается поражающее читателя понимание чего бы то ни
было.
Понимание достигается теми самыми «потом и опытом».
И для подлинного понимания необходимо время.
Талант хоть и ускоряет процесс понимания, но все равно понимание обретается только со временем.
Будто обязательно что-то в человеке - какой-то сосуд - должен быть наполнен.
*
О глубине. Она не даётся запросто. И для неё нельзя расстараться. Вот такие дела.
Бородин. Симфония № 1, ми-бемоль мажор. В этом та разумная глубина, которая много говорит о жизни.
Достаточная глубина для правильного ощущения этого мира.
И можно, конечно, «закопать» публику чем-то как бы с большей глубиной. Именно что «закопать»!

«Деструктивное» понимание.
Представляешь, как, может быть, придётся принять, согласиться с чем-то окончательно депрессивным в
понимании людей, устройства жизни на планете Земля, мира в целом... Материала для такого подхода – хоть
отбавляй!
И всё осознание «методологической неправильности» такого деструктивного подхода к пониманию может не
помочь.
«Но что же делать!» - вопрошаешь неизвестно кого. И часто не можешь предложить самому себе ничего
позитивного. С тем и живёшь какое-то время.
Всеми силами пытаешься обходиться без такого понимания, без такой оценки, однако «слаб человек, мягка
человеческая глина», и, хочешь - не хочешь, может прийти минута, такого понимания, что лучше бы не понимать
никак, отказаться от понимания.
Но Бог пока милует. И не понять окончательно, что это, - так «правильно», «божески» устроен мир или это в
природе человека заложено – уходить от понимания, которое не оставляет этому миру шанса.
О разгадках.
*
Простая логика.
«Разгадки никакой нет. Её нет в реальности, не может быть и в тексте».
Вроде бы понятно, но ведь снова и снова пытаются это обойти. Пробуют хоть в тексте сделать с этим миром чтото этакое. Раздвоить этот мир. Своим книжным, головным, человеческим, авторским пониманием.
Но ведь как-то надо жить!
Хоть с каким-то пониманием.
*
Конечно, не все так просто.
Если слово «разгадка» употреблять не механически, то эта разгадка – это нечто, навязанное реальности
человеком, который пытается что-то понимать в окружающем мире.
Вот он что-то понял и говорит о разгадке. Он из сплошной, нерасчленённой массы темной, закрытой для
разумения реальности вытащил своим пониманием какие-то отдельные вещи. Вытащил тем, что он назвал
пониманием, посчитал как понимание. И потом уже связал эти единичные понимания в что-то общее. «Разгадал»!
«Эврика!»
Но в единой, сплошной, нерасчленённой реальности нет ничего общего с интеллектуальными усилиями человека.
Понимание, всякие там «разгадки» чаще всего навешиваются на реальность, навязываются ей.
В практике человеческой жизни в этом, конечно, нет ничего страшного и неправильного.
588

Это кажется странноватым, только когда пытаешься влезть со своим несовершенным пониманием и в эту сферу –
когда пытаешься формулировать то, как человек вообще что-то понимает, как он описывает словами своё
понимание понимания.
В общем, это запутанная история. И попытки что-то окончательно объяснить в этом вопросе слегка отдают
занудством Алексея Фёдоровича Лосева.

Распространение понимания.
Понимание некоторых вещей обретаешь в чем-то незначительном. И потом это понимание относишь к другим более серьёзным вещам.
Выбрасывание ненужных, отслуживших своё предметов. Пустяки, мусор! Но они ведь наказываются - ни в чем
не повинные, кроме утраты своей нужности, - этим выбрасыванием! Какие-то камни, привезённые когда-то с
моря, увядшие цветы, исписанная бумага, старые журналы... Шизофрения какая-то, конечно.
И вот эту малость, пустяки переносишь на что-то несопоставимо более масштабное.
Например, на уничтожение отношений между людьми. Между друзьями, родственниками, целыми народами...
Ненависть - тоже разрушение, выкидывание на помойку чего-то важного в жизни людей, вдруг оказавшегося
ненужным.
Давний запрет ненависти... Даже слова такого.
Всегда казалось, что это хоть как-то может помочь.
«Корпоративщики».
Когда слишком пристально во что-то всматриваешься...
«”Корпоративщики”. Им мозгов уже не жалко. Они считают, что для их работы и для их жизни им их
достаточно.
А ведь так оно и есть! Логично. Как это ни кажется ужасно, когда понимаешь это за них. Омертвение
полноценного человека. Только часть его используется».
Когда слишком пристально всматриваешься, тогда и получаются такое понимание, которое так вот выражается.
Есть какое-то более щадящее, мягкое, снисходительное понимание повседневной, обыкновенной жизни.
Нетребовательной, простодушной, будничной, совсем не героической, знакомой всякому и каждому и по себе, и
по родственникам и знакомым.
Когда же делают из обычной жизни «социологические» обобщения, как бы обрывающие все в человеке до голой
сути, то это звучит по меньшей мере несправедливо.
Этим балуются сытые депутаты, чиновники, некоторые творческие работники... У них это прорывается. То
быдлом обзовут, то скотобазой, то бездельниками...
И вроде похоже на то, что есть... Режут правду-матку... А на самом деле в этом какое-то хамское непонимание
целого человека. В котором много чего... И всё не лишнее. И всё такое, как есть. И другими если и могут быть, то
не сразу и как кому откроется это другое. А пока, конечно... Ну, не жалко им своих мозгов!
О красоте.
*
Зачем красота? Зачем красота нет-нет, да встретится. Встретится и поразит в самое сердце. Зачем? Чтобы мы не
сомневались в её существовании, чтобы мы увидели, что она существует в реальности. А то ведь перестаёшь в
это верить. И нужны опять и опять доказательные чудеса. Как Христу нужно было без конца исцелять,
воскрешать, очищать, чтобы поддерживать в людях веру. Наверное, это такое свойство людей – недоверие. Надо
вновь и вновь твердить одно и то же, показывать одни и те же чудеса, чтобы люди не впадали в отчаянное
неверие. Со времён Моисея - чуть отвлечёшься, ослабишь узду, и всё идёт прахом. Опять поклоняются идолам,
«делают неугодное в глазах Господа». А пора бы уж научиться, как себя вести. Но нет, даже один, да ещё и
Богоизбранный народ, не прошёл испытания верой.
*
Красивые лица вдохновляют почти так же как музыка.
Может быть, вообще всякая красота.
Это наверное потому, что красота и музыка отсылают к совершенству этого мира.
Без напоминаний мы в этом постоянно сомневаемся.
*
«В красоте есть непостижимое». Оттого, что сказаны эти слова, становится легче. Фраза приносит облегчение.
Она снимает беспокойство. Есть чем защититься от этой самой непостижимости – пусть даже таким
примитивным способом.
Красоту видишь, она даётся, её принимаешь, хоть и с оговорками.
Красота разная.
589

К ней подкрадываешься. Но она не даётся. В неё погружаешься. И это всё.
*
«Чудеса все-таки есть в этой жизни! Чудо красоты. Вдруг столкнёшься с ней где-нибудь на улице или в метро.
Уже и не помнишь, что такое может быть, а тут – вот же она! Хоть и мельком. И рассмотреть не успеешь. Больше
почувствуешь. И никакого разделения на внешнюю и внутреннюю красоту. Одно нераздельное целое.
Чудоподобное. Думаешь, раз они существуют, значит, Г.Б. что-то же такое задумал, создавая этот мир! Не просто
же так! Можно было бы и обойтись! Обходятся же каждый день. Живут как-то. Довольствуясь тем, что есть. Не
помня, а потом будто и не зная, что на свете есть красота. Ходит по улицам, стоит рядом в общественном
транспорте...
У Абуладзе в “Древе желания” есть что-то подобное».
*
Красота вытягивает из этого мутного потока негатива, в который погружен мир. Красота и дети.
Находятся минутки.
Может быть, действительно «красота спасёт мир»?
*
Красивые люди, вещи, ситуации, музыка, слова... Одно к другому. Мир – для красоты! Мир - под красоту!
Но тогда что же делать со справедливостью в этом мире? Справедливость – как бы нечто равновесное. А тут
очевидный сдвиг у этого мира в сторону красоты. А что с некрасотой делать?
*
Иногда очень ясно понимаешь, что вся подлинная красота идёт изнутри.
Красота светится внутренним светом. Оттуда она идёт во все видимые места.
У жизни есть такие вот неочевидные правила внутреннего устройства.
Внутреннее, идущее изнутри не может заменить никакое внешнее – косметическое - улучшение.
Это самая важная вещь почти никак не учитывается в человеческом обиходе. Самая простая и важная.
О ней никак не договорятся люди.
*
Красота – награда Г.Б. Красота идёт изнутри. Если что-то внутри меняется не к лучшему, то и красота уходит.
Это простое объяснение. Оно необходимо для повседневного понимания.
Внешняя красота – следствие внутренней.
*
Красота. Духовная. Как она проявляется во вне? В чём она? Может быть в глазах?
Глаза оживляют лицо духовностью…
А если глаза как два аквариума с мутной водой?
Или если они как два эмалевых голубых пятнышка?
*
- В молодых красивых лицах больше логики.
- Может быть, красоты?
- Нет, именно чего-то связанного с логикой! Не могу объяснить.
*
Красота женская, красота детских лиц.
Непостижимость того и другого.
Загадка.
Неиспорченность внутренняя?
Ходят мысли где-то вокруг да около.
*
- Понять невечность красоты! Вот, что требуется! Вот, что важно!
- А понять сначала красоту не хочешь?
- Может быть, это одно и то же.
*
- Какая красивая!
- Люди вообще красивые.
*
Человек способен порождать красоту. Человек творит красоту. В любом деле можно творить красоту.
И при этом сам человек и мир в целом – самые разнообразные.
В мире существует красота, созданная людьми. И будто бы она должна быть целью человеческого мира.
Оазисы красоты в пустыне безобразия.
Не хватает, может быть, творцов для чего-то большего.
*
- Самолёт К. – С-Пб. И дети не плакали и мамочки были красивые.
- Мамочки с маленькими детьми всегда красивые.
*
Красота женщины. Одно из чудес этого мира. Одна из его тайн.
Что-то спрятано внутри неё. Внутри них! В женщине – красота, в красоте – что-то не поддающееся объяснению.
Красота – как проводник этой необъяснимости в мир людей.
Что в них? Обещание будущего?
590

Будто мир вот только сейчас открывается заново и именно с этого обещания! Которое даёт красота. В каждом
красивой женщине – это обещание. Кому? Наверное этому несовершенному миру.
Для чего она в мире – красота? Не может быть, чтобы только для привлечения человеческих самцов!
*
Тайна красоты. Тайна тайн в этом мире.
Тайна красоты прячется где-то внутри. Там, где и положено быть тайнам. Это то, что скрыто от всех.

Оркестр.
Люди, может быть, и должны быть вот такими – как оркестранты. Собранными, сосредоточенными, серьёзными,
безукоризненно послушными...
Есть дирижёр, он ими распоряжается. Какая там свобода! Абсурдное понятие в обычной жизни.
Зато какие красивые лица!
Дисциплина! Самоограничение свободы!
Может быть, это та самая, знаменитое «осознанная необходимость».
О фальши.
*
«То, что кажется отвратительным».
Фальшь с надрывом. Что может быть мерзее!
*
Дежурные любезности, от фальши которых передергивает.
*
В «шикарных» букетах есть что-то неискреннее, фальшивое. Тратятся. Наверное им это легко.
*
Рекламный плакат с улыбающимся Познером. Чему можно так улыбаться? Публике? Почитателям? Кому-то ещё
во внешнем мире?
Не веришь в то, что есть что-то или кто-то в нашей жизни, чему Познер может так улыбаться. И внутри него вряд
ли найдётся что-то, чему можно так улыбаться.
Фальшь! Несоответствие улыбки и того, для чего или для кого предназначена эта улыбка.
*
«Нормальный» прохожий смотрит мрачно, враждебно, недоверчиво.
Это только аферисты светятся своими искусственными улыбками, обдают вас фальшивым добродушием.
*
Женские интонации...
Раздражающая умильность в её голосе. Нарочитая, искусственная предупредительность и кротость православноцерковного свойства в каждом слове.
И больше никаких претензий! К несчастной женщине.
Чувствительность к фальши. И особенно к фальши, проявляемой через манеру речи. Ничего с этим не поделать.
А у той сюсюкающий дефект речи.
Мужчины любят ушами. И не любят точно так же.
*
«Упредить фальшивые интонации. Только бы их не услышать! Самому что-то спросить, сказать…»
*
Если хоть капля фальши попадает в текст, читать его уже нет сил.
*
Фальшивое волнение. Отдающее фальшью. Как бы волнение.
Обдающее фальшью!
*
- Фальшь парадно-показного города. С матрёшками, сувенирами, катерами на реках и каналах, сэлфи, уличными
проникновенными музыкантами... Место и время для беззаботности.
- Слава Богу, это не город фальшивый, а только некоторые его обитатели.
*
- Жизнь не очищаемая от фальши.
- Может быть, очищенная от фальши уже и не жизнь будет?

591

Понимание в старости.
*
Под старость в какой-то момент люди начинают понимать, что больше, полнее, глубже того, что они уже узнали
о мире, о жизни, им не узнать.
В этом уже не остаётся никаких сомнений.
Дальнейшее познание как-то пробуксовывает. Будто человек доходит до самого конца в том, что доступно ему в
земной его жизни.
Иллюзии всей предыдущей жизни развеиваются. В том числе – иллюзии какого-то более-менее
удовлетворительного понимания того мира, в котором он прожил жизнь.
Понимают только то, что это и всё, что доступно человеку в земной жизни. И придётся теперь пользоваться
накопленными этими запасами. Не обновляемыми, почти не пополняемыми.
И речь не идёт просто о каких-то фактах, с которыми приходится сталкиваться по жизни. Такого хватает: что?
когда? сколько? почему? где? Это «дополнительное» знание будто уже ничего существенного не прибавляет к
пониманию мироустройства как такового.
Что-то в общих чертах люди, конечно, поняли... Но на дальнейшее познание им не хватает уже ни физических, ни
психических сил. И устали от этого процесса, и чувствуют, что ничего большего уже не добьются от своего
духовно-интеллектуального аппарата.
Серьёзные есть вопросы, на которые человек не знает и не узнает ответа.
И времени уже будто совсем не остаётся.
И что с этим делать? С этим куцыми познаниями! С этим недопониманием! С этим непониманием!
Можно впасть в отчаяние.
Но на отчаяние тоже нужны нестариковские силы.
И из этого положения начинают исходить. С тем и живут. Будто пережидают: может быть «там» всё станет как-то
понятней.
*
Понимание было и тогда, было и раньше, но теперь оно страшно.

Объяснения.
Нежные чувства объясняют химией. Объясняют, но ничего объяснить не могут.
Сознание объясняют взаимодействием чего-то там в мозгу. Объясняют, но ничего путём объяснить не могут.
Объясняют переход от чего-то материального, телесного, физико-химического к идеальному. Объясняют,
объясняют, но ничего объяснить не могут.
О доброте.
*
Мальчик из музыкальной школы.
«То ли добрый, то ли умный», - подумал о нём.
Потом попадается на глаза подборка от 14.02 на тему добра и ума в «Круге чтения».
«Разум может проясняться только в добром человеке. Человек может быть добрым, только когда в нем
прояснён разум. Для доброй жизни нужен свет разума, для света разума нужна добрая жизнь. Одно помогает
другому. И потому, если разум не помогает доброй жизни, это не настоящий разум. И если жизнь не помогает
разуму, то это не добрая жизнь». Китайская мудрость.
И уже пробуешь понять, как с этим у этого мальчика? С чего он начал? Что к чему подстраивалось?
*
Доброта идет не от характера, не от жизненных обстоятельств. Это дар. Доброте не научиться.
Может быть, доброта – это как внешняя красота. Где ее взять, если она не дана была!
Хотя всё же, может быть, обстоятельства жизни сдвигают иногда человека в сторону доброты. Человек
принимает её в себя, существует в её лучах. Не долго.
С этим ничего не поделать.
*
Гораздо важнее то, что они не дуры. Может быть, это самое важное. Это даёт какой-то внутренний свет. И
доброта к настоящему уму прикладывается. Почти непременно.
*
«Мир не без добрых людей». Как звучит! Какие нюансы! Довольно пессимистические.
Понимание этого мира как мира, в котором добру отводится случайное, скромное место. Не отказывают миру
совсем уже доброте. Случается и с ним, что попадаются добрые люди, но в целом – довольно унылое впечатление
от мира и от людей.
*
592

Они злые. Ум без доброты ничего не значит. Зло – что-то неправильное. Ум не может никак компенсировать,
перевесить эту неправильность.
Не хватает ума, чтобы быть добрым. Это очень распространённое явление.
А чего ж ещё не хватает! Именно ума!
*
- Как Незнайка озабочен добрыми делами.
- Или как Иванушка из сказки «Морозко».

Неминуемое.
Ожесточение войны. Вдруг поймёшь, как это может быть.
Это простое, непреодолимое, спокойное иногда даже весёлое предпочтение гибели - каким-то тупиковым
ситуациям, случающимся в жизни. Это тоже в природе человека – такое предпочтение.
Может быть, в этом слабое место ЛН. Если это сидит в человеке на уровне инстинктов, генов, подсознания – как
угодно, но неконтролируемо, непреодолимо, не выкорчевываемо, то тогда весь пафос смирения, непротивления,
всепрощения и т.д., не будет работать, его невозможно будет применить к реальным людям. Или, по крайней
мере, к части людей.
Есть в них непримиримость, на которую не действуют никакие доводы рассудка.
И, может быть, эта часть натуры человека и должна оставаться при нём. Ведя его к неминуемому.
Вот тут одновременно и понимаешь и не понимаешь.
Старик и девочка.
Старик, умевший разговаривать с детьми. Он целиком владел их вниманием. Умение что-то внятно рассказать,
доступные пониманию фразы, сказанные тихим голосом…
- А капустницы вредные, плохие.
- Они не плохие, они какие есть.
Это так ясно становилось! Хоть кому.
Вот и девочка тоже из благодарности делится со всеми своей нажитой мудростью:
- Самое страшное – это желтуха… И сердце.
Это такое удивляющее иногда умение находить самые простые и нужные слова для этого мира.
Никаких открытий каких-то особых секретов, все очевидно!
Может быть, надо очень глубоко что-то понимать?»
Открытия.
*
«А ведь в быту почти никто не думает о прогрессе! Не хочется как-то! Не возникает потребности».
*
«Качество – это в общем-то количественная по сути вещь. В мороженом и колбасе количество непременно
переходит в качество».
*
Бывшие обезьяны поняли, что они все – братья.
*
Монашки ходят в макси.

О пошлости.
*
«Бытовая пошлость». Нонсенс. Бытовой пошлости не бывает. Её не увидеть, не выделить из сплошного потока
жизни. Пошлость бывает на фоне чего-то. На фоне высокого, высшего… А быт – это нечто данное целым,
неразъёмным куском. Он такой, какой есть. Он другим быть не может. Сколько смысловых довесков на него ни
навешивай.
*
Пошлеешь от страсти.
*
593

«Пошлый ум», - не вспомнить, чья это фраза. Она годится для Миллера - автора «Истории России». Его ум, всё
время сворачивающий на пошлости.
«Пошлоумный» - если так можно выразиться.
*
Сказал пошлость. Как воздух испортил.
*
«Глубоко пошлая».
*
Жизнь пошлее литературы. Тут и говорить не о чем. И в массе и в единичных примерах.
Автору еще надо постараться перепошлить реальную жизнь.
Свадьба молодящегося семидесятилетнего бывшего президента Аргентины (вроде бы) и тридцатишестилетней
мисс Вселенной образца 84 или 87 года. Мисс Вселенная - теперь ТВ-ведущая.
Может быть, в книге были бы приведены какие-нибудь «смягчающие обстоятельства» и пошлость ситуации
была бы не столь очевидна.
Впрочем, пример не вполне себе рядовой по нынешним временам. Всего лишь тридцать четыре года разница!
*
«...было не оторвать взгляда от её женственной фигуры».
Пошлее ничего не мог написать! Этот неизвестный автор...
Пошлость литературная – это особого рода пошлость. Она не бросается в глаза. Она угадывается. Часто её не
отличить от простой глупости.
К ней примыкает вся пронизанная пошлостью попсовая культура.
И будто эти «творческие» виды пошлости не сравнить с бытовой, повседневной, откровенной пошлостью, а на
самом деле это всё родственные явления.
Пошлость часто не замечают. Может быть, потому, что в ней в полном смысле живут. Не выходя на свежий
воздух. Привыкают к атмосфере пошлости.
«Анекдотическую» пошлость, самую общеупотребительную, замечают только когда анекдот попадается
особенно грубый и не очень смешной. Тогда пошлость вылезает на передний план и будто только тут замечается.
*
Варенька из Чехова. Старая, больная женщина. Бывшая Варенька.
Это на грани пошлости. Позволил себе.
Если идти этой дорогой...
Пошлость натурализма в изображении и понимании явлений жизни.
А как надо – не знаешь.
*
Из такого пошлого себя – что можно написать! Литература – это такая вещь, которую непросто обмануть. Всё
пошлое нутро скажется.
*
Стишок про виноградники Шабли, который цитировал Дозорцев. Утончённые, «интеллигентские», можно
сказать, пошлости.
Может быть, своеобразный протест домашних деток «из порядочных» против излишней опеки мамочек, строгих
и правильных. Такие стишки – верх проявления дерзости.
Какие-то представления о приличиях от мамочки всё же пристали к ним намертво.
А вот Чучелов не мог бы такое рассказывать. У него в обиходе был совершенно невинный стишок про зонты и
понты. Чучелов совсем не был пошляком.
И всё же... «Правильные» родители... Часто в детях вызревает протест против правильности.
*
Пошлеют с возрастом. Будто неизбежно! Не остаётся проблем достойных обдумывания, лелеянья. Не въехать по
жизни в более высокую проблематику, не суметь заинтересовать себя ею, а потому почти неизбежное скатывание
в пошлость. Ничего другого не остаётся: голову-то надо как-то поиспользовать.
Наука, философия, религия, социальные проблемы – всё это альтернативы умственной пошлости, пожирающей с
неизбежностью обывателя.
Обывательский образ жизни, обывательское мировоззрение...
*
Неустранимая пошлость бытия.
Борьба с пошлостью в одной отдельно взятой душе.
Такое впечатление, что безуспешная.
*
- Никак по-другому не сказать – только пошло. Так иногда кажется.
- Так ты промолчи!
- Легко сказать.
*
- Разнообразие жизни. В ней всегда есть место пошлости. Надо ли её – жизнь – вычищать от пошлости?
- Смешной вопрос.
- Может быть, это как тот холестерин. Все его считают вредным, но у него своя функция в организме.
- Ну-ну!
594

*
Некоторые авторы... Их прекрасные души. Есть всё же души из драгоценных материалов. Они не поддаются
коррозии, порче. Время, наша пошловатая действительность их не берёт.
«Вирус пошлости». Это из последних, навеянных последними новостями образных выражений.
Как-то им это удаётся.

О мышлении.
*
Стереотипность мышления... Такого сколько угодно.
Наверное по-другому нельзя. Это как рельсы для понимания окружающего мира.
И будто не ошибёшься!
А в самом деле как? Ошибёшься? Заблудишься? Без этого.
*
«Мысли стали надолго вязнуть в голове. И копошатся, копошатся там. Спасения от них нет. Думаешь, что это
что-то возрастное».
*
«В этой мысли нет мостика между тезисами. Внешне всё красиво, а вдумаешься – пустота. Преодоление пустоты
в два прыжка?»
*
Разнородные мысли, как голоса из конкурирующих радиостанций, мешают, перебивают друг друга,. сменяют
друг друга на полуслове. Есть такие эстрадные номера у пародистов-имитаторов.
Авторские размышления гасятся служебно-производственными глупостями.
И тем сильнее и безнадёжней по мере приближения к месту службы.
*
Про чужих, посторонних тебе думаешь более решительно.
Проскакиваешь запросто границу безопасного думания.
С чужими это легко.
*
Мысль сменила галс.
*
«Красивая мысль».
Сочетание элементов мысли, оцениваемое как «красивое».
Красота вместо истины!
А может быть, это – красота и истинность мысли – как-то связаны? Изнутри.
Соблазнительно так думать.
Остроумцы и сатирики так и думают.
*
Умные мысли не сразу приходят к нему в голову.
Это почти то же самое, что не приходят вовсе.
*
Не пускаешь мысли в голову. Нечего им там делать!
*
Торопишь мысли. Но они никуда не торопятся. Им все равно.
*
Беспокойство переместилось в другую мысль.
*
Удачно выбрался из неосторожной мысли.
*
Иногда хочется именно так думать. Есть сомнения, но всё равно ничего поделать не можешь. Легко поддаёшься
такому.
В мысли будто прячешься, позволяешь им накрывать себя. Часто это бывает легко и комфортно.
Мыслительные практики.
Легкомысленные суждения, остроумие, лень делать усилия...
*
В человеке не так уж много зарождается более-менее ценных мыслей, которые можно и хочется зафиксировать на
бумаге. Это уже не раз отмечалось. Будто наблюдаешь за soi-même, за процессом появления мысли, за её
уточнением, формулированием, проверкой на разные лады...
И еще фиксируешь в сознании серый шум вместо мыслей. Речь, конечно же, идет о схоластичеких мыслях, а не о
чем-то применяемом сознанием в практике жизни.
Периоды безмыслия. Ничего нельзя с этим поделать. Надо набраться терпения. Как перед запертой дверью.
595

Счётные мысли, которые удаётся зафиксировать. Примерно 200-250 в месяц. Почему-то не больше.
При этом освобождение времени для размышлений ничего не прибавляет.
Мыслей больше - от событий. Не всех, конечно, а только тех, что не глушат вообще всю духовную деятельность.
И жизнь так построена, что больше этих 200-250 не выходит. Плюс-минус. То ли это такое качество
мыслительного аппарата, то ли такая наполненность жизни событиями. Впрочем, может быть, одно из другого
вытекает.
*
Так повелось, что люди в своей мыслительной деятельности с удивительным легкомыслием оставляют себе
лазейки для протаскивания в повседневный быт совершенно праздных, ни на чём реальном не основанных идей,
вроде машины времени, загробного мира и пр. Ни мало не заботясь об оправданности такого видоизменённого и
необъяснимого мироустройства.
Такое «умственное баловство» для мысли, не имеющей никаких границ. Тешат себя сказочками, украшающими
скучную, однообразную и, в конце концов, страшную повседневность.
*
Продолбить проблему одной, тупой, упорной мыслью.
*
- Почитал немного для возникновения мыслей.
- Смотря что почитал.
- Это так.
*
И тут мысль его остановилась. И вообще все мысли остановились.
Реальная вещь: мысли останавливаются. Будто это какой-то материальный объект, у которого кончается
кинетическая энергия. У мыслей тоже есть энергия. Она определяет время существования мысли.
*
«Иногда надеваешь на разные обстоятельства одну и ту же мысль».
*
«Сколько всего думают! Всякого! Не говоря!»
*
Высиживают во мраке и тишине свои злые мысли.
*
Не гнушается самой пустяковой мыслью. Утро. Отправляется в путь за мыслью.
*
В голове её выстроилась логическая конструкция. Непроходимая.
*
«Свежеподуманная мысль».
*
Обвал мыслей.
*
Темы для обдумываний повторяются. Движение по кругу. Круг тем. Никуда не деться. Но иногда это замечаешь с
неудовольствием.
*
- Одна мысль переливается в другую.
- Из пустого в порожнее.
*
Конечно, надо выражать свои мысли не так простодушно.
Мысли, могут быть, очень простые, но их всё равно нельзя выражать совсем уж простодушно.
*
Оттачивание корявых мыслей.
Есть такой вид самодеятельного художественного творчества, когда из принесённой из лесу коряги делают что-то
на что-то похожее.
*
Гадости думает. Пытается не думать, но это не так просто. Пытается вывернуться иронией. Не позволяет себе…
Знает, что гадости думать не полезно.
*
Под такие мысли хорошо засыпать.
*
Нырнул с этой мыслью, а вынырнул с другой.
*
«Мысли для личного пользования».
*
«Чуть было не подумал о людях плохо».
*
Мысли одна страшнее другой.
А есть мысли страшнее смерти. Вот, где самый ужас!
*
596

Он пытался думать о чём-то возвышенном. Пробовал найти в себе более романтические мысли. Не столь
биолого-физиологчные, по крайней мере. Но думал не столько о ней, сколько об этом.
И ещё одновременно хотелось пожалеть себя. И даже заплакать чуть-чуть.
*
- Голова молчала все утро.
- Это как?
- За все утро так ничего нового и не подумал. Ни одной мысли!
- Что же всё это время делала твоя голова?
- Кушала. Ха-ха-ха!
*
Путешествие по старым записям. По старым, уже случившимся мыслям.
*
Можно слегка подумать о чём-то. Только слегка. Такие лёгкие мысли. И голова от них лёгкая.
А бывают «длинные мысли». И от них никак не отвязаться.
*
Окончательно проснулся, только поняв, что не выспался. Мысли вязли, неожиданно уходили на ватных ногах
куда-то в отвлечённые области...
*
Неясные всё вещи. И ума не хватает на теорию.
По ТВ сказал кто-то, что человеческий мозг фактически служит не для мышления, а для приведения в действие
тела, для выработки и воспроизведения каких-то шаблонных действий.
Человек мало думает.
*
«Не поймать ни одной утешительной мысли».
*
«Из этих ежедневных мыслей нет выхода».
*
Утро. Можно подумать свежими мозгами. Поразмыслить.
*
«Упёрся в мысль».
Можно ещё также «споткнуться о мысль».
«Натолкнуться на мысль».
«Столкнуться с мыслью».
«Отбиться от мысли».
«Бояться мысли».
«Побежать за мыслью».
А ещё: «бежать от мысли». А «мысль бы преследовала».
«Жить с мыслью».
«Быть подавленным мыслью».
«Стесняться мысли...»
«Копаться в мыслях».
*
Ожидание мысли.
«Ожидаемая мысль».
Ждёшь, ждёшь эту мысль!»
*
Это как несмешивание красок в живописи. У импрессионистов. Чистые цвета.
Так и несмешивание мыслей.
Мысли подаются в тексте как какие-то совершенно самостоятельные смысловые единицы и кажутся ничем друг с
другом не связанными. Такой принцип письма был, например, у Шкловского. Монтаж целого происходил в
сознании читателя.
*
«Короткие мысли».
Можно ли так сказать?
*
«Много пустяковых мыслей».
*
«Зачем нужна эта длинная дорога? Для тоскливых мыслей?»
*
Много эротического в мыслях.
*
«Ага! Вот чем его мозг занят!»

597

Неорганизованные мысли.
*
- Мысли неподготовленными приходят в голову.
- Естественно!
*
О чём он думает?
О чём он только ни думает!
Например, думает о том, как он не будет бояться собаки.
*
«Какой сегодня день? Суббота? Нет. Неужели уже воскресенье? Будни! Понедельник?! Среда?»
*
«Справа кашлянуло эхо человека, шедшего слева на другой стороне улицы».
*
«Встретился постаревший мальчик».
*
«Поработаю часов до двух», - подумал он.
«Ну, или посплю», - ещё раз подумал он.
*
«Тень шатается в другом ритме».
«Значит, это не я?»
«Что я могу сказать о том, в каком ритме я шатаюсь?»
*
«Одна упорная мысль. Никак от неё не избавиться!»
*
Они думают на него тоже самое.
*
«Никто не оценит изящество стиля казённых бумаг!»
*
«Грех нетерпимости. Впадаешь в праведничество. Безо всяких на то оснований».
*
«Надо найти хороший гороскоп. Для успокоения и последующего оптимизма».
*
«Вреднохарактерность её уже будет за нас – её можно будет использовать в наших интересах. Как цепного пса».
Такое хитрое рассуждение.
*
«Мне некогда! Мне некогда!» – повторял он на ходу.
«А почему мне некогда?» - вдруг спросил он сам себя и замедлил шаги. А потом и совсем остановился.
*
«Нет, про философов она ничего не знает. И про адмирала Шишкова тоже».
«О чём же она знает?»
«Она знает, что вот сейчас автобус проезжает мимо Московского вокзала».
*
«Ты что подумал?! Повтори!»
*
Цикл такой: «Не задумываясь».
«Бальзак-ополаскиватель».
«Они все умнее его вместе взятого».
«Амур любви».
«Лучше сознательно об этом не думать».
...
Замечено, что надо довериться soi-même и записать первый попавшийся бред, чтобы и дальше что-то приходило в
голову.
Куда как просто! Что-то умное – пойти придумай! А так-то – не задумываясь – можно плодить и плодить номера!
*
«Люди глупы! Я по себе знаю».
*
С ужасом смотрят на встречных.
«Неужели и со всеми так!»
А потом: «Неужели не со всеми, а только со мной!»
*
«Ты думай, что думаешь!»
598

*
«Вот сейчас я пожму его потную ладонь! Вот, вот, вот! Сейча-а-а-ас!»
*
«Утром еще чему-то радовался! Утром? Может быть, это было вчера утром?»
*
«Идёшь на собрание в школу по засыпанному снегом в этом месте земному шару. Планеты Земля».
*
«А ты эти мысли не думай!»
*
- Ремонт улыбок.
- Это что – название стоматологического заведения?
- Не знаю. Просто так сказал. В голове соединились слова.
- Коротнуло?
- Можно и так сказать.
*
«Хорошо иметь в запасе лет тридцать-сорок!»
*
«Чуть было не подумал о людях плохо».
*
Нырнул с этой мыслью, а вынырнул с другой.
*
«Улица. Прохожие. Люди. У них у всех ещё всё в порядке. Ходят по улицам, по магазинам, разговаривают...
Не всё, конечно, в порядке. Но более-менее».
*
Подумал о нем как о козле. Сразу. Это была первая мысль.
*
«Дети в подвале играли в бессмертие… пулевое отверстие».
«Шёл, в меру торопясь и не потея».
Мусорное сознание.
*
«”Титикака”. Никак было не вспомнить, что это за географическое название.
“Озеро!” Теперь надо вспомнить, где это озеро и что там такого особенного с ним, кроме забавного названия».

Странные мысли.
*
Бывает, чаще всего от усталости, в голове сами по себе заводятся более чем странные мысли.
С ними не знаешь, что делать.
Они по-своему интересны.
Их тоже хочется как-то пристроить.
Странные мысли... Точнее сказать - мысли о странности. Всего подряд. Удивляешься вдруг самым простым
вещам, будто начинаешь их по очереди впервые видеть. Присматриваешься к тому, к другому...
Ритуалы общения... С совершенно отдельными людьми.
Они все как случайные попутчики.
И поезд должен когда-нибудь приехать на некую станцию, на которой придётся сойти. А поезд этот – именно
этот поезд - поедет дальше.
Эти коридоры, ванная, кухня, туалет, парадная, выход на две улицы со двора... И так далее.
*
«Подумать только, вот ведь ни Андрей Болконский, ни Пьер Безухов не сделали за свою жизнь ни одного замеса
цементного раствора! Им это и в голову не пришло. Так жизнь и пролетела».
*
«Каратисты и прочие супермены. Почему хорошие из них не заняты тотальной борьбой со злом? Улица,
сквернословы, хамство…
Наверное хорошие каратисты заняты борьбой с более серьёзным злом».
*
«У них в Китае цунами и наводнение, а он улыбается как ни в чем не бывало!»
*
«Тонкий запах её папирос».
*
«Кому-то плохо стало на этом месте. Бедненький!»
599

*
«Поганки растут, а каким-то паршивым сыроежкам, видите ли, сырости не хватает! Ерунда! Сыроежки растут
даже в зоологическом музее в витрине с бурыми медведями».
*
«Весной будет март».
*
«Лев Толстой тоже не умел водить машину».
*
«Почему Бог не делает всех отличниками?»
*
«Ранняя луна радует больше. Всё ещё у неё впереди».
*
«На третьей планете от звезды этой звёздной системы рухнул мир.
Опять ангелы не доглядели».
*
«С детства не конь».
*
«А вообще народ жизнерадостный. Особенно на Невском. Может быть, еще не конец света?»
*
- Не знаешь, честные ли они. Эти ТВ-головы.
- Честные? То есть наивные, примитивные, романтичные, простодушные…
- Ну да. Шизофренические мысли, конечно.
- Ты еще скажи, что не знаешь, есть ли Бог!
- Ну да, ну да.

О свободе.
*
После ухода ЛВ стало несомненно больше свободы. Освобождённости.
Человек в жизни постепенно освобождается. От одного, от другого…
Это увеличение степени свободы отзывается в душе тревожным чувством.
Когда-то человека вообще от всего на свете освободят. Наступит полная отставка.
*
Испытание людям. Свободой воли, свободой. ГБ дал людям этот мир, наделив свободой приятия решений.
Обучение на практике жизни со свободой воли.
Люди и так пробуют и этак. И с христианскими заповедями, и без них, и по уму, и по инстинкту...
И все худо пока получалось.
*
«Маски, прививка, этот самый, как его? - куар-код... – объяснял Петров. - Надо – так надо! Совсем нет никакого
ощущения, что тебя стесняют, ущемляют в правах, в свободах... Это как билет в трамвае или на поезде. Без
билета не пускают и правильно делают».
Потом вспомнил из вузовского курса философии знаменитое определение свободы как «осознанной
необходимости».
«Какой ещё другой свободы возжелать!»
Может быть это особый случай? Человека, который не ценит свободу, которому нравится клетка, ограничения и
т.п.? Психотип такой.
Не будешь же допытываться! Тип он или не тип.

Лёгкость понимания.
Слишком большая лёгкость в обращении с запредельными понятиями. Скольжение по ним.
Вся эта понятийная масса тонким слоем размазана по бытовой повседневной жизни.
В неё невозможно погрузиться полностью – в этот тонкий слой.
Это в обычной жизни. Только когда всё это сгущается, концентрируется в каких-то экстремальных ситуациях, а
то и в самой экстремальной ситуации, которая случается со всяким смертным человеком в жизни, он может чтото напоследок понять. Из существенного.
600

«Способность суждения».
Вечер воспоминаний однокурсников.
«Б-к? Видел его пару лет назад с погонами старшего лейтенанта. Где-то он там чего-то… Как раз то, что ему
нужно. Кабинет, погоны, ничего не делать».
«Кабинет, погоны, ничего не делать», - Б-н о Б-ке, который нашёл себя после технического ВУЗа структурах
госбезопасности.
Точное понимание. Точное и острое. Наверное Б-н и про всё остальное в жизни имел подобные точные и острые
суждения.
М. же всегда этого избегал. Его понимание путанное, расплывчатое... Редко брал на себя смелость думать более
определённо.
Что это? Недостаточная способность к суждениям? А может, нежелание пришпиливать живого человека к какойто определённости своим окончательным о нём мнением?
Сознание.
*
Сознание не совпадает с подсознанием.
Тогда как сознание билось с одними мыслями, подсознание обсасывало совсем другие.
Проваливаясь в сон и потом выскакивая из него, это совершенно отчётливо сознаешь.
*
«Они её ищут. Ночная улица. Горящие фары остановившейся машины. Они внушают ужас. Кажется
абсолютно ясным, что в машине они. Вернее -–он – главный ее преследователь, хитрый, коварный… В кино
встречались такие персонажи. Кино? Да-да… Фабульная ясность и объяснимость – киношная. Это в кино все
прямо связано с фабульной жизнью персонажа.
Она выходит со двора на улицу и прячется в толпе. Облегчённо понимает, что им её не найти».
Текст абсолютно чужой, непонятно о чём. Может быть, в течение определённого количества лет происходит
полное обновление сознания? Постепенное выветривание старого и замещение его новым.
Конечно, помнишь какие-то внешние вещи – то, что случилось во внешней жизни – в жизни «тела».

Понимать людей.
*
Каждый - в своей жизни. И каждый в своей жизни находит повод для недовольства.
«Как-то всё не так», - по разным поводам, в разной степени, в разных обстоятельствах думают разные люди.
И берёшься обобщать. Это разнообразие! Привязываешь разнообразие к обобщённому пониманию.
Не можешь оставить их как есть – не познанными, не понятыми, не привязанными к какому-то обобщающему
пониманию…
Это малохудожественный подход.
«Необобщённые» люди вызывают беспокойство.
*
Радзинский рассказывал о Завадском и МЦ.
Рассказал только об одной роли, в которой выступил знаменитый режиссёр в своей жизни.
Когда о чём-то рассказывают, избегают неопределённости. Наверное для большей доходчивости.
И конечно, по жизни человек разнообразнее в поведении, в отношениях, в поступках, чем это можно представить
по вот такому лирическому этюду, с которым на сцену вышел Радзинский.
Человек, как известно из Бёрна, кажется, участвует в разных жизненных играх. Но, конечно, в быту, а тем более
на производстве, принимают за основу только некоторые вполне определённые роли, в которых выступает
человек, и на их основе выстраивают отношения с человеком и отношение к нему как таковому. Не вдаются в
тонкости, в нюансы... Обобщают, огрубляют человека.
Понятно, что Радзинский не биограф Завадского, и он не в состоянии в рамках одного эстрадного выступления
дать более объёмный и полноценный портрет героя его устного рассказа. Радзинский выхватывает из всего
известного ему материала по теме только то, чем он может увлечь аудиторию. Может быть, Радзинскому вообще
больше хотелось рассказать о МЦ. А Завадский был только эпизодом в жизни знаменитой поэтессы.
Но почему-то этот отбор, навязываемый публике, часто раздражает. Такого поверхностного объяснения человека,
таких упрощённых схем человеческой жизни, бывает, совершенно недостаточно.

601

Свойства души.
*
За ночь осела муть душевная. Слежалась под собственной тяжестью, превратилась в что-то неопределённое, что
уже можно не принимать в расчёт, забыть о нём, переступать через него. Полезное свойство души.
*
Сейчас поспишь, отдохнёшь, и в Интернете сразу появятся хорошие новости.
Это такая, кажется, невероятная, парадоксальная закономерность.
Ей, конечно, есть свои естественные объяснения. И, даже можно сказать, без всякой мистики.

О подлости.
*
- Возможно ли преодолеть свою подлость? Или, скажем так, подлинку?
- Если «скажем так», то наверное можно. Но не более.
- Почему?
- Сознательно что-то подправить можно. А если эта подлинка, подлятинка растёт из каких-то душевных глубин,
которые нельзя контролировать и которыми нельзя управлять по нашему желанию?
- Да, тогда труба дело.
*
Подлость «сработала». Щёлкнуло что-то. Как датчик в автоматическом устройстве. И проявилась.
Индикатор загорелся, что-то зажужжало, задвигалось. Пошла работа исполнительного механизма подлости.
Он отработает необходимое и опять отключится. До следующего раза.
*
Часто такие не усматривают никакой другой логики в человеке, кроме подлой. Логики подлого негодяйства.
Это многое о них говорит.
*
Мелкоподлый. А он думал про себя – ловкий.

О пафосе.
*
Пафосные вещи в жизни... Всё на свете можно интерпретировать с той или иной степенью пафосности.
И всегда находятся те, кто этот пафос будут ниспровергать, развенчивать или объяснять, что ничего пафосного в
жизни нет и даже не бывает.
Может быть, такое отношение имеет право на существование. «А нечего воспарять!»
«Во, во! Герой пошёл!» - говорит по этому же поводу один киноперсонаж.
Поэтому надо всегда опасаться чего-то излишне пафосного. Что-то умеренное – допустимо.
И может быть, без пафоса люди не смогут обходиться. Людям же надо чем-то гордиться в этой жизни,
восхищаться, находить в обыкновенном выдающееся и т.п.
И надо всегда делать усилия, чтобы удержаться на волне более-менее прозаического отношения к пафосным
вещам, и не давать себя смущать и сбивать с такого понимания.
А то ведь можно и слезу пусть! Расчувствовавшись.
*
Какой-то дефект имеется в открытом пафосе. Будто проламываешься куда-то, как лось через чащу. Напрямую.
Нельзя слишком отрываться в эмоциях, в пафосе, в воспарениях духа…
«Понесла нелёгкая»! - про этот случай.

О страхе и страшном.
*
Испугался спросонья какого-то шума в коридоре.
602

Совершенно детский страх! Будто кто-то страшный пытается войти в квартиру.
Этот детский страх как-то оживил восприятие окружающей действительности.
Почувствовалось то спрятанное в глубине души, совсем забытое детское состояние, когда можешь испытывать
страх чуть ли ни от всего на свете.
Даже от шума, производимого среди ночи котом, который зарывает в туалетном ящике свои нехорошие дела.
*
Они страшные, так как им не сочувствуешь. Не получается.
Без сочувствия, без хоть какого-то понимания они только страшные.
Мрачномыслие.
*
В мрачномыслия есть своё особое удовольствие.
*
Когда не получается как следует огорчиться, это тоже плохо.
Выталкивает пробкой из пучины мрачномыслия.
*
Мрачномыслие. Ещё глубже, ещё основательней. Работаешь над этим. Над углублением, всё более
окончательным уяснением. Не просто очередной перепад настроения, а нечто закономерное, фундаментальное.
Проходить это мрачномыслие насквозь. А что делать!
*
Прилив «повышенной мрачности».
Сначала несколько часов работы над текстом «Флобер». Который в результате превратился в текст под названием
«Смерть Флобера».
Потом романс Рахманинова на слова А. Апухтина.
«...С своей походною клюкой,
С своими мрачными очами,
Судьба, как грозный часовой,
Повсюду следует за нами.
Бедой лицо ее грозит,
Она в угрозах поседела,
Она уж многих одолела,
И всё стучит, и всё стучит:
Стук, стук, стук...
Полно, друг,
Брось за счастием гоняться!»
Всё как-то сошлось на мрачномыслии.
*
Мрачность не повышается. Никак! И такое бывает. Какой-то предохранительный клапан видимо срабатывает.
Выпускает излишек мрачных мыслей. Не даёт мрачномыслию накапливаться.

м2
Место в человеке.

Говорение.
*
Они так свободно оперируют запредельными, невозможно трудными для ясного понимания категориями, что
напоминают школьников, которые непосредственно от игр в жмурки и в казаки-разбойники, едва научившись
более-менее связно что-то излагать, только что в учебнике по литературе прочитавших с десяток новых для них
слов, переходят к рассуждениям о героях, положим, Толстого с применением этих новых слов. Освоение мира
Толстого произошло, если произошло, только на словесном уровне. Рассуждают о вселенски сложных вещах
603

бегло, кидаются понятиями налево и направо, будто доказывают геометрическую теорему. Показывают, что они
учили урок, выполнили домашнее задание. Привязывают космос к обиходу.
Церковные праздники, посты, заутрени, вечерни, молитвенное говорение... И за всем этим у них стоят
запредельные понятия: Бог, вечность, вечная жизнь, вечные муки, райское блаженство, любовь, милость,
справедливость, жертвенность... В этом часть той непроходимой глупости, за которую Г.Б. и должен будет, в
конце концов, наказать род человеческий. Наряду с другими, конечно, более страшными и непростительными
глупостями и преступлениями: ненавистью, войнами, непониманием друг друга, ненаучаемостью... Уже И.Х. это
понимал. Он и относился к людям как к безнадежно больным. Во всем сквозит эта безнадежность. Такими они
созданы.
Может быть, только в музыке они чего-то стоят. «Magnificat»...
Несообразность космического и земного.
*
Религиозный лексикон. Словотворчество. «Всенепорочная палата». «По благоутробному милосердию».
«Молитвословие». «Упорствовать в беззаконии».
*
Религия - самозапирание в догматах, оперирование на словесном уровне не поддающимися анализу
первокирпичиками мировосприятия. Убежище.
*
А.П.Зиновьев, «Евангелие от Ивана»: «...никакое религиозное учение нельзя опровергнуть, ибо оно в основе своей
есть не система гипотез или опытных утверждений, а система определений, т.е. соглашение о смысле
языковых выражений».
Спор о словах. И в начале было слово, и потом были одни только слова. Если ты принимаешь систему
определений, ты - верующий. Г.Б., творение, святой дух...
*
«Круг чтения. 8.01.
«Нужно остерегаться двух одинаково пагубных суеверий: суеверия богословов, учащих тому, что сущность
Божества может быть выражена словами, и суеверия науки, полагающей, что божественная сила может
быть объяснена научными исследованиями». Джон Рёскин.
Так и говорится: «В начале было слово...»
Даже это начало вводит в многовековую словесную дискуссию по одному только слову «слово».
Википедия:
«Термин «Логос» в словаре древнегреческого языка Иосифа Дворецкого имеет 34 гнезда значений.
Первый перевод этой строки на славянский язык осуществили Кирилл и Мефодий, именно они
понятием Слово переводили греческое понятие Логос. Далее под Логосом подразумевали и закон всемирного
развития, и некую Высшую Силу, управляющую миром. Позднее в трудах ранних христианских мыслителей сам
Логос отождествлялся с Сыном Божиим, Иисусом Христом, «ибо Логосом-Словом спасал Господь грешный
мир».
«Лев Толстой в книге «Перевод и соединение четырёх Евангелий» даёт следующий вариант текста: “Началом
всего стало разумение жизни. И разумение жизни стало за Бога” (в значении «разумение выразило Бога»).
Название книги писатель объяснял как “возвещение Иисуса Христа о благе”: “В начале всего или началом всего
стало разумение жизни по возвещению Иисуса Христа”. Толстой привёл одиннадцать главных значений “λόγος”:
1) слово; 2) речь; 3) беседа; 4) слух; 5) красноречие; 6) разум, как отличие человека от животного; 7)
рассуждение, мнение, учение; 8) причина, основание думать; 9) счёт; 10) уважение и 11) отношение.
Приводятся причины как пригодности, так и недостаточности этих значений. Перевод “разумение”
приводится как сумма четырёх значений: разума, причины, рассуждения и соотношения. Вместе с тем, говоря о
“разумении жизни”, Толстой отмечал: “Я не отрицаю никакого другого перевода; можно поставить и слово
„разум“ или „премудрость“ и даже оставить „слово“, приписав ему более широкое, не свойственное ему
значение; можно даже оставить, не переводя, слово „логос“; смысл всего места будет тот же самый».
Понимание дается с помощью слов. По-другому у человека не бывает. Поэтому продолжается и будет
продолжаться этот спор о словах.
*
«Что-то “религиозное” по “Орфею”. Даже в такой омузыкаленной форме то, о чём говорится, вызывает сомнение,
переходящее в неприятие. Во всяком случае, по нынешним временам кажется явной натяжкой.
Потеряна связь слов с тем, над чем должна была по идее трудиться мысль, облечённая в эти слова.
Это особенно явно и непереносимо, когда пытаются говорить о вечности.
Не может быть вечности в таком архаичном задолдоненном виде, прости меня, Г.Б.!
Время кажется чуть ли не предкатастрофным, а они как заезженная, застрявшая на одном месте пластинка!»
*
«Благодарите Провидение...» Это у Фета в книге про деревню.
Вместо Г.Б. – «Провидение».
Примеривание к слову. Большое, непроглядное, с правильным, положительным смыслом. Обезличенное.
По ощущениям оно легче укладывается в метафизические размышления.

604

Шестидневка.
Шестидневка Г.Б. Это казалось допустимым, возможным. А за сколько же дней, или лет, или тысячелетий, или
миллионов лет? - это уже придирки. Придирки и есть. Не по существу.
Домашний космос. Это ещё так близко от Зевса на Олимпе, его жены Геи, его родственников, приближенных,
любовниц и т.д. Все по-домашнему. Боги на выбор. Как министры отраслевых министерств. Дионис - министр
виноделия и виноградарства. Геракл - министр, нет скорее председатель комитета по физкультуре и спорту при
совете министров. Гея - министр геологии. Посейдон - морской министр…
Содом и Гоморра.
Содом и Гоморра. По фильму «Ной». Одна простодушно исполненная библейская история из этого фильма про
животных прочно засела в голове. Это всё, что касается неисправимых, купающихся в собственных нечистотах,
обречённых Содома и Гоморры. Г.Б. исправил ошибки. Нет, скорее, Он вырвал лист и переписал заново. Завёл
новую тетрадь. Опять с чистого листа.
Мир и теперь, и всегда, наверное, казался неисправимым. Ужо ему! А он не боится. Его несёт какая-то не
формулируемая непреодолимая сила. Как те Содом и Гоморру. Мир в загуле. «Пропадать так с музыкой! Да
зарасти оно все г...! Э-эх!» Что ему бояться каких-то ветхозаветных теней.
Моисей.
О Моисее и блужданиях по пустыне рассуждали ещё в начале века в связи с ЛН. Библейские анекдоты. Что это?
Издержки образованности. «Воздушные коридоры», по которым «летает» «образованная» мысль. Прошло 90 лет
и вновь тот же библейский анекдот в приложении к России. Неутомимые литераторы.
Ветхозаветная молодость.
*
Жестокие опыты Г.Б. над Авраамом: «...Теперь я знаю, что боишься ты Бога и не пожалел сына твоего,
единственного твоего...» Нелюбовь к Египту: «...и оберёте египтян...» (Исх. гл. 3/28)
*
Домострой: что можно есть, а что нельзя. «...нечист будет до вечера...», «закон о скоте и птицах». Не есть
квасного.
*
Может быть, это была молодость Г.Б., горячность, романтическая, революционная горячность. «Истребить,
побить, прогнать...»
«Разрушьте, сокрушите, вырубите...» (Исх.гл.34) Всех в одночасье переделать,
перековать... Потом пришла мудрость И.Х.

«И сломлю гордое упорствование...»
«И сломлю гордое упорствование...» (Левит.26.19) Гордый, но, конечно, слабый человек.
Старозаветный Г.Б. похож на садюгу мафиози, который с одной стороны всем людям вроде как отец родной
(крестный отец), а с другой стороны деспот, самодур, готовый уничтожить любого, кто противится его воле.
«И делал неугодное в очах Господа…»
Но сначала сломить «гордое упорствование». С усмешкой испытывает род человеческий и с удовлетворением
воспринимает небезграничность «гордого упорствования», предательство, низость, трусость...
Может быть, Иосиф Виссарионович, будучи семинаристом, усвоил этот урок, преподанный Г.Б. Воспринял
характер, стиль, дух...
Есть Г.Б. и Богоизбранный народ. Есть И.В.С. и «испытанная когорта». «...прибавлю вам ударов всемерно за
грехи ваши».
Зачем Г.Б. тогда затевал всё это, если всё пошло наперекосяк ещё с Каина? Неисправимое человечество. Грехи,
непослушание... Отменил бы всё или не обращал внимания. Что ему больше делать нечего, как только влезать во
все эти еврейские дела, без конца являться Моисею, творить доказательные чудеса, карать, наставлять... Зачем
ему всё это нужно? Занялся бы лучше Альфой Центавра».
Домашний доктор.
Маленькая уютная вселенная библейских времён. Г.Б. - как домашний доктор. Его уважают, его боятся, любят,
без него не обходятся, его ублажают, его упрашивают... Как трогательно!
605

Он назначает диеты: «всякий скот, у которого раздвоены копыта и на обоих копытах глубокий разрез, и
который скот жуёт жвачку, тот ешьте». Свинью есть нельзя: «копыта у ней раздвоены, но не жует жвачку».
Эпизод.
Эпизод про то, как один левит на склоне горы Ефремовой гостил у отца своей жены из Вифлеема Иудейского.
Сначала «три дня они ели и пили и почивали там». Потом четвёртый, пятый. На шестой не согласился и ушёл...
Образ жизни, менталитет. Наложница, пара навьюченных ослов, глина домов под палящим солнцем, небритая
щетина семитских подбородков. Здесь всё, от ослов до этих пятидневных сборов в дорогу, чуждо России.
Омывание ног, восточное гостеприимство. Левит послал на «познание» свою жену, а сам проспал всю ночь в
доме. А потом собрал собрание народа Божия, где отвечал и сказал... Бедняжечка. Просушенный на солнце,
щетина на худых щеках, засаленная хламида, невинные дозорцевские глаза, возведённые к небесам руки.
Забытые Богом.
Забытые Богом – те, с кем ничего не происходит. Бог занимался Богоизбранным народом - евреями. А все
остальные народы - ханаане, египтяне и так далее, - вроде как не волновали Г.Б. Они были только инструментами
в руках Г.Б. для испытания и воспитания евреев.
Рассерженный Г.Б.
Г.Б. здорово рассердился на человека. Сначала сослал его на землю, в голод, в холод. Потом потопил всех. Этого
ему показалось мало. Через некоторое время придумал христианство, чтобы дальше пугать бедных потомков
Адама.
Природа.
«Удовлетворение похоти». Что ж так неласково! Антиприродно. Будто в этом что-то страшное. Боятся, что
человек будет похож на животное? Куда от этого денешься!
Человек без прошлого. Отрекаются от матери природы. Стыдятся её. Почему? В этом какая-то необъяснимость.
Тайна.
Тайное знание?
Что-то их съедает изнутри.
Родитель.
Г.Б. похож на всех родителей, которые никак не могут воспитать своих детей. Пробует уговорами, наказаниями,
устрашениями, страшными карами, проклятиями. И прямые указания, и притчевые иносказания, и чудеса...
Ничего не может Г.Б. втолковать бестолковым людям.
Бог и Дед Мороз.
*
Богохульная фантастика. «Новогодний Боженька - Дед Мороз. «Подари мне, пожалуйста, куклу Барби!»
Открыточный, новогодний вариант Вседержителя. Они, наверное, недолюбливают друг друга: Г.Б. и Д.М.
И.Х. - что-то вроде фантастического андроида, посланного в своё время Г.Б. на землю научить людей правилам
жизни. Хитрый старик сидит за облаками и смотрит, переключая каналы, на то, что происходит на земле.
Выживший из ума от одиночества старик. Он что-то бормочет, разговаривая сам с собой. Где-то у него за спиной
неподвижной восковой куклой стоит «выключенный» андроид И.Х. У ГБ компьютерная картотека на жителей
земли, на всех писателей, моралистов, вроде Л.Н., Руссо... Трудно понять, зачем ему всё это.
Его соперник – «жалкий старикашка» - Дед Мороз со своими фокусами и новогодними подарками.
Может быть, цель Г.Б. - поддержание религиозного культа самого себя. Все усилия только для этого.
«Волшебник», вроде Гудвина. Все усилия на реализацию сумасшедшей идеи. Ему и не скучно из-за его
сумасшествия. Живёт он в чем-то вроде космической станции: командный пункт, отсеки, архив... Он тысячелетия
носится вблизи Земли. И нет ему покоя».
И продолжение. Прилёт НЛО. Они обнаруживают Г.Б. и его станцию. Изучают Г.Б. и Землю. Г.Б. - один из них,
только давно улетевший, забытый в «этнографической экспедиции». Они намного превзошли его технически.
«Вычислили» его по своим архивам. Думают, что с ним делать. Решают, наконец, прекратить это религиозное
безумие и увезти его».
*
Упоминание подарков под ёлочкой.
- Так это вы кладёте их ночью? И Деда Мороза не существует?
- Ну почему? Конечно, он есть. Он живёт на Северном полюсе... В Лапландии…
- А как же он через стекло проникает?
Бедный ребёнок!
606

И бедный папаша.
«Но ведь, если уж Г.Б. и ангелы существуют, то Дед Мороз это вообще запросто».

Смех.
Он будет смеяться, когда узнает о всех глупых выдумках землян на Его счёт.
Или ему уже давно не смешно?
Мучения И.Х.
*
Художественные фильмы о И.Х. Реализм, бытописательство... И.Х. - одержимый идеей. Он похож на
чахоточного студента-народовольца. И внешне и внутренне.
*
Несчастный И.Х. Продолжают мучить и после смерти! И через 2000 лет! Этими христианскими акциями,
фестивалями, сектами, единственно верными учениями…
Мучают еще и этими киношными мучениями. Изощрениями киноискусства. Совершенно никому не нужными.
*
«Надо признать, что И.Х. не переломил историю и понимание мира людьми, а только «всплеснул» неизменный от
века ход вещей в человеческом существовании. Почти ничего не поменяв в жизни людей. Так не очень
оптимистически кажется».

Заповеди.
*
Заповеди говорят о том, что жизнь устроена сложно. Она устроена по пунктам. Десять пунктов. Правила
устройства жизни.
*
В христианстве есть парадоксальные вещи. Парадоксальные, потому что они почти не выводимы из
повседневной жизни без посторонней, Божественной, помощи. «Не осуждать, не судить...» Впрочем, судя по
«Кругу чтения», это же есть и в других религиях.
*
Он блеет у стены. Его утешают две подружки. Им всем лет по шестнадцать. «Монашка», убирающая
Предтеченский садик и окрестности, старается не осуждать его. А только яростно метёт дворницкой метлой пыль
по асфальту.
*
«Трансцендентность» заповедей. Нечто запредельное, недоступное простому схватыванию, несмотря на их
кажущуюся простоту. К этому надо прийти. «Если кто ударит тебя в правую щеку, обрати к нему и другую».
«Страшно взять на себя крест заповеди о непротивлении злому». (Кр. Чт., Нед. чт. 19-20.05) Каково это звучало
тогда, 2000 лет назад, на фоне безнравственности плотского Рима и животности варварской Европы!
*
Аналитический подход к человеку. Вот где запрет: не суди. Потому что это не поддаётся осмыслению:
способность человека на низкое, его природная привязанность к низкому и его же, чуть ли не одновременная,
несмотря ни на что, способность к Божественно-чистому, отрицающему, отбрасывающему без сожалений восторженным порывом - свою низкую природу. Нельзя человека «решить» раз и навсегда. Нельзя сказать, какой
он.
*
Избегание ненависти. Так было. Страх перед ненавистью, которая непременно рождается в противостоянии.
Избегание противостояния. Уход от противостояния.
*
Не умеем жить безгрешно. Трудно, в самом деле. На всё – а как? Не осуждать. А как? А если они противные? А
если само просится? Позлословить, просто оправдаться, житейски пожаловаться, выразить своё отношение… Нез-з-зя!
*
«Любить Г.Б. - любить Закон Г.Б». Так просто. Видеть в этом Законе средоточие всех ценностей, следовать ему,
защищать его. Закон, миропорядок...
607

Мораль.
В морали ничего нельзя доказать, но надо прийти через веру. Поэтому религия и морализаторство всегда шли
рядом, вытекали одно из другого, взаимодействовали. Люби ближнего как самого себя. Люби и всё. Поверь, что
это необходимо человечеству. Прими сердцем и душой, найди в своём опыте, в своих глубоко спрятанных,
годных только для тебя душевных движениях подтверждения этой аксиоме и от неё отталкивайся во всех своих
поступках.
Характеристика.
Характеристика. «Плохой организатор. Мягкий. Не может отстаивать своё мнение. Не принимает работу душой.
Для него она всегда остаётся чем-то второплановым. Невыдержанный. Несобранный. Малограмотный.
Малоопытный в практической работе. С заскоками и комплексами…» «Не судите, да не судимы будете». Всё это
плохо стыкуется между собой: заповеди и производственная практическая деятельность. С её кляузным
характером. Всё это боком вылезет. Они и не узнают «за что?» В том числе и за это. А вроде вполне невинные
вещи. Не убивают, не грабят, не прелюбодействуют... Только судят. Только пишут друг на друга характеристики.
Прелюбодеяние.
«Прелюбодеяние». Странное слово. Что оно означает? Это, конечно, плохо. Но что именно плохо? «...уже
прелюбодействуешь с ней...» Значит, сам процесс не хорош?
Пётр.
Отрекающийся Пётр. И поскучневший Иисус.
Так просто.
То, что нельзя. «Почему?» - «Богородица не велит».
Наказание.
*
Г.Б. наказывает при случае. И вроде как Он здесь ни при чём.
*
Наказывают в этой жизни за всё. Тем или иным образом. Не сразу, как-то неочевидно, по-хитрому, но
наказывают. Рано или поздно. И, бывает что, совсем неожиданно.
*
Наказание за… Мы не знаем, за что нас наказывают. Мы не знаем наших грехов. Не понимаем часто, что это
именно они. Шалим.
*
Устройство мира по нравственным законам и правилам. Может быть, христианским.
Нарушение этих законов и правил, отклонение от них всегда имеют последствия. Иногда очевидные, иногда
неявные.
Все люди об этом знают или догадываются. Но в большинстве случаев как-то легкомысленно к этому относятся.

Христианство.
*
Христианство. Практически вечная идея. Неисчерпаемая. Её можно
бесконечно обсуждать, развивать,
усложнять, сокращать, умножать на ноль....
*
Христианство - формула жизни на земле. Попытка связать всё воедино, увязать разные интересы людей, увязать
общественное и природное, животное, эгоистическое в человеке. Попытка примирить человеческий род. Людям
всегда было тесно на земле.
*
608

Христианство и И.Х. – как символ нового - и через 2000 лет все равно еще нового – отношения людей к жизни, к
миру. Не освоенного отношения. Что-то пошло не так.
*
Может быть, христианство – это передышка для человечества планеты Земля при переходе от животного
состояния к духовному.
Учатся смирению, подавлению зверства…
*
Христианство, марксизм... Не раз отмечавшееся сходство отношения в России к этим явлениям идейного,
духовного бытия человечества.
Вдохновлялись и тем и другим в граничных условиях присущих этим явлениям и усвоенным в процессе жизни
наборам идей.
Это свойственно человеку, с его одноразовой жизнью, - так устраивать свои представления о жизни, чтобы как-то
принимать этот мир в том виде, какой предстал перед глазами в момент рождения, в момент проявления
сознания.
Человек хочет искренне полюбить этот мир, найти в нём необходимую гармоничность, правильность,
логичность...
Это не лицемерие, не приспособленчество...
Или, может быть, то и другое, но ведь без этого ни один человек не может существовать! Какая-то модель мира
должна появиться в его воображении. И обидно, если эта модель какая-то уродская, мрачная, враждебная
человеку... Зачем тогда вообще было появляться на свет в этом ужасном мире!
Фёдор Михайлович, русские философы, все прочие, кто брался за толкование отношений человека и Г.Б., жили,
мыслили в контексте того христианства, который им был дан обстоятельствами жизни и эпохи, в которую им
пришлось жить. С той Библией, с теми вероучениями старцев и пр.
Они даже не сомневались в Божественных «откровениях», зафиксированных в этих источниках. И с этим жили,
отсюда черпали вдохновение, из написанного строили все остальные мировоззренческие представления. И
никаких сомнений! Ведь у этих источников многовековая история! А сколько великих до них освящали её
истинность своими трудами, своей жизнью!
В более лёгкой, часто в несколько смешном виде, то же самое проявлялось и в отношении марксистской теории в
России. Тоже было «единственно верное учение». И им вдохновлялись, и его «развивали», и очеловечивали как
могли, и подгоняли жизнь под него...
*
Наверное христианство не охватывает весь мир, а само является частью чего-то неизмеримо большего. Оно не
вмещает мир.
Когда человечество отвлечётся, наконец, от смертоубийств, жадности, жестокости, войн, может быть, тогда
появится время и возможность поразмышлять над этими грандиозными вопросами, связанными с пониманием
мира, который дан человеку.
*
Христианские представления о жизни, о мире.
Возлюбить врага, прощать «до семижды семидесяти», быть добрым с оскорбившим тебя, никого не винить…
Правила жизни, построенные по единому принципу. Из одного корня.
И вся эта христианская премудрость - на фоне звериной, недалеко ушедшей от пещерной дикости
раннехристианских времён!
Очень было глубоко даже для древнеримских греков, удивительно продвинутых в умственной работе по
осмыслению мира в сравнении с совсем дикими, варварскими народами.
Это так же очень глубоко и не очень понятно и современным людям.
Откуда? Как? Кто надоумил?
Как-то само просится в качестве главного объяснения - небесное происхождение идей христианства.

О душе.
*
Марк Аврелий: «…высшая, Божественная природа твоей души…»
Так были всегда уверенны в Божественности. Душа поднимала человека до немыслимых высот. Не иначе это
Божественный чудесный дар – душа.
*
«Не навредить душе! Мыслью, словом, поступком».
Осознаёшь это наверняка слышанное и раньше жизненное правило как некое важное открытие. Собственное!
Дошёл до этого самостоятельно! Довёл в себе до ясного понимания.
И раньше кто-то пытался внушить нечто подобное, но всё было не так очевидно.
Только сам!
*
609

Говорят о душе, а сами имеют в виду сознание. Других представлений о душе у человека не может быть. Разве
что совсем абстрактные.
Расхожее представление - душа, отлетающая от тела.
«Брала знакомые листы
И чудно так на них глядела,
Как души смотрят с высоты
На ими брошенное тело...»
Душа – как некая облачная, полевая структура, в которой реализуется сознание, в которой живут чувства,
воспоминания, совесть, наконец...
Вот, где абстракция, отвлечённость никак не привязанная к реальности!
Это такая абстракция, через которую мы можем представлять мир в его полноте. Не будь её чисто, беспримесно
материальный мир ужасал бы нас. Мы и жить-то в таком мире не смогли бы, какими бы материалистами ни были
бы.

Правила.
Жизненные правила. Диктуемые разными системами. Они ограничивают перечень жизненных амплуа. По
христианской системе правил нельзя быть разбойником, богатым, бабником, солдатом… Можно быть бомжом,
нищим, пустынником, проповедником… Ну, и плюс все рабоче-крестьянские специальности... Учителем можно.
Но не по всем предметам и не по всем программам обучения.
Никаких сомнений.
Живут, как язычники, в своём примитивном мире. Не задумываясь особенно. Все ведь понятно, по
здравомыслию, привычно… Никаких сомнений. Никаких подозрений в отношении правильности собственных
представлений об устройстве этого мира. Они бы удивились, не поверили и посмеялись, если бы их вдруг начали
просвещать. Конечно, о христианской философски усложнённой картине мироздания они слышали. Но это не про
них. Это про каких-то смешных придурков, которые ходят молиться, что-то по книжке читают, говорят про
какие-то глупые правила жизни… Они правы. Всем – по вере его. Вообще ни во что не веришь, не знаешь, не
слышал, не понимаешь – так за что же тебя наказывать? Накажут тех, кто знал, но не послушался.
«Христианский градус».
Некая шкала, по которой можно было бы измерить степень доброго отношения к людям. Христианский идеал в
этом смысле, как ни парадоксально, близок к «нулю», к «холоду». Для них всё земное – тлен. Христиан должно
хватать на всех, на умиротворение всех. Они привыкли в своей жизни вблизи Г.Б. быть почти космически
холодными, почти Божественно холодными.
Католики ближе к христианскому идеалу, а православные «теплее».
Конкуренты.
Радио «Орфей», перебиваемое радио «Теос». Они где-то рядом по шкале настройки. Мир и покой вальсов
Шопена и суета религиозной агитации. Долдонят одно и то же гнусавыми голосами. Лезут в душу. Несравнимые
вещи. Нечто несомненное, принимаемое сразу и без насилия. И другое – агрессивное, по сути, давящее,
настырное, однообразное, не принимаемое в таком виде... Возникает вопрос: кто из них прав?
Молитвенная линия. Шопен «конкурирует» с религиозными агитаторами. Гомон толкучего базара
«свидетельств» и «просьб» перекрывает звуки фортепиано. Приёмная канцелярия Г.Б. Так и говорят: «высшая
инстанция». Плачущие голоса. Паства. Пасторы. «Господь...» Молодой диск-жокейский голос. Радио-марафон.
«Давайте помолимся... о трудоустройстве Ольги, об операции Бориса...» Рассказы радиослушателей про
«свидетельства». Про то, как с ними происходили чудеса. К ним кто-то являлся, они чудесным образом
исцелялись. Вьетнамец, учащийся какого-то института молитвенно попросил, чтобы дождь кончился через
полчаса. И все сбылось. Дело было, правда, в тропическом Вьетнаме. «Молитвенная линия». «Церковь Божия при
кинотеатре «Нарвский». Диск-жокей. Коммивояжёр, поп-ведущий, диджей. «Брат». ДК пищевиков.
«Пробудитесь пьяницы и плачьте». Пророк Иопль.
«Услышь нас, Господи!» Эфир переполнен. Торопливые просьбы. Будто приёмный день у Г.Б. И надо все успеть.
У него каждый день приёмный. «Господи, прими наше эфирное послание!»
610

Божество.
«Восстань, Господи, суди народы по правде твоей...» - радио «Мария». Г.Б. будто уснувшее когда-то языческое
божество. Оно забыло о людях, на земле творятся беззакония. И вот призвали это божество с помощью
заклинаний, и оно должно пробудиться, «восстать», судить и покарать грешников.
Хранители вечности.
*
Захватывает поток. Вечность... Монахи. Простота. Ничего лишнего. Как можно меньше того, что стоит между
вечностью и душой. Всё сгорит в адском пламени. Ничего не пригодится «голому человеку». Готовность к
вечности. Не просто отброшено все земное. По произволу. Здесь что-то с мировосприятием случается заранее.
Служба вечности. Хранители вечности. Жизнь в средоточии мыслей о смерти, о бессмертии, о высшем, об
истинном, об окончательном, о незыблемом. О вечном. Люди, которых поцеловала Снежная Королева. Люди с
замёрзшими для земной жизни сердцами. Им надо сложить из кусочков льда слово «Вечность». Это так. Это так
хотя бы по степени отличия их мировосприятия от нашего. На самом деле, в реальности, никакая Герда со всеми
своими слезинками не спасёт их для того мира, который они покинули. Нечеловеческий выбор? Ручаться за ответ
больно и страшно.
*
«Отрешённые от этого мира». Какими глазами для этого надо смотреть на этот мир!
*
Вдруг как понимаешь!
Для кого они? Для компенсации? Для равновесия? Для того, чтобы мир не перевернулся?
Невидимые. Спрятанные. Незаметные. Молятся за этот мир.
Они не ушли из этого мира, они только отделили себя от него, выделили.
Но всё их существование – для этого мира. Ему во спасение.
А иначе всё бессмысленно в устройстве этого места в этом мире.
И обыденное понимание всего этого как просто обитель, в котором спасаются от греховного мира, – это обидное
и ложное представление.

Монашки.
Здоровый румянец. Две монашки, озабоченно переговариваясь, прошли мимо. Черные платки чуть сбились
набок, розовый румянец на скулах. От морозца, от снега с ветром в лицо. Они торопятся. Что-то общее в
выражении лиц. Сначала поражаешься этому выражению их лиц, потом отмечаешь здоровый цвет лица, а потом
уже черные юбки до пят под куртками и черные платки. Они не станут воодушевлённо защищать свой выбор. Не
по чину. Они смущённо потупятся. У них другая, поглощающая их забота. Круговерть. Они никогда не
расслабляются. Забываются нерасслабленным сном, проваливаются в него. Им снится прошлая жизнь. Но утром
они всё забывают. Послушания. Озабоченность. Они бегут по заснеженному Московскому проспекту в свой
Новодевичий монастырь.
Всё своё.
У них всё своё. Чуть ли не по каждому поводу. Но они не всегда об этом говорят. Как глубоко спрятаны
некоторые важные вещи.
«Кирилл, митрополит Смоленский и Калининградский». «С-П вед.», 6.01.2000.
«Декларация прав человека и гражданина» и Всеобщая декларация прав человека 1948 г. принимались без учёта
пожеланий Православной церкви. В «декларациях» - «триумф идолопоклонства в наиболее порочной форме
поклонения человека самому себе» (Арнольд Тойнби в кн. «Постижение истории»). Декларации писались, исходя
из антропоцентрической вселенной, в которой Человек - мера всех вещей. Но православная церковь считает, что
«человек сотворён по образу и подобию Божию, но грех исказил красоту образа». И далее про навязывание
Западом России «либеральных ценностей», «вытеснение апостольской нормы веры и её замещение либеральным
стандартом». «...нам чуждо подобное мировидение».
И ещё один довод: «...стандарты вольно или невольно способствующие разрушению национально-культурной и
религиозной идентичности народов, неизбежно приведут к оскудению полноты мира Божия, к его унификации и
в конечном итоге к гибели». «...миссия Православия в мире есть сбережение и утверждение неповреждённой
нормы веры, запечатлённой в Священном Предании Церкви».
«Ибо отказ от Предания на деле означает автоматическое признание утверждения о том, что человеку все
дозволено».
Вот оно как! Заковыристо.
611

Анархизм и церковь.
Общее у них - безответственность. Их не волнует, что произойдёт с миром, если воплотятся их идеи.
«Бесчеловечность» церкви. Она всё оставляет на потом. Здесь развилка, которая разделяет церковь и революцию.
Революционеры не хотят ждать.
Бунт.
Иван Карамазов. Знаменитое: «...от высшей гармонии совершенно отказываюсь. Не стоит она слезинки хотя бы
одного только того замученного ребёнка...» «Не стоит, потому что слёзки его остались неискупленными. Они
должны быть искупленными, иначе не может быть гармонии. Но чем их искупить?» «Не хочу я, наконец,
чтобы мать обнималась с мучителем, растерзавшим её сына псами!»
«Бунт». Алёша, как секретарь комсомольской ячейки принуждён отвечать на трудные вопросы въедливых
граждан. Он охраняет устои. Их надо охранять несмотря ни на какие трудные вопросы. Но вопросы остаются без
ответа. У людей не может быть на них ответов. Христианство, стремясь хранить устои, пытается жить
противоречиями. А революция - это одномерность, отбрасывание всех сомнений. Жизнь сразу упрощается.
Плохое слово.
Поражающее всегда сочетание в христианской церкви: с одной стороны – благостность, то самое
«непротивление», в общем-то открытость и соответственно – уязвимость. И, с другой стороны, нечто жёсткое,
неколебимое в своей непримиримости, неутомимое в вечном противостоянии, в неутихающем конфликте…
Вынужденность церкви находиться постоянно в этом двуединстве как бы взаимоисключающих начал.
Во времена марксизма это называлось просто – «диалектикой». Теперь обходятся без этого слова.
Благо.
*
«Почему людям пришло в голову, что всё земное - грешное, грязное, ничтожное..? Почему такое остервенение
церкви во все 20 веков после Р.Х.? Почему людей надо запугивать и загонять в то, что называют их благом?
Почему вообще стали противопоставлять духовное и материальное, небо и землю? Для чего эти монастыри,
золотошитейные облачения, ритуалы? Неужели это нужно Г.Б.?»
*
«Спасаются».
В монастырях, скитах, пещерах...
В этой идее, пришедшей когда-то в голову людям, есть что-то странное. Уже никто не помнит тот первоимпульс,
толкнувший на это.
Как пришло в голову то, что должны быть на земле такие места, где бы жили в молитве и посте, «спасались» от
мира какие-то непонятные люди – монахи?
Они бы отрицали бы этот повседневный мир с его суетной жизнью, а сами бы существовали за счёт
пожертвований и за счёт собственного примитивного труда.
И как бы весь остальной мир им не нужен.
Странная позиция человека на земле. Даже с религиозной точки зрения. Неужели Богу хочется, чтобы дарованная
им жизнь тратилась таким образом!
Такую решимость наверное можно объяснить и оправдать, только если человека в обычной жизни вдруг что-то
потрясёт до основания или он получит психическую травму, не совместимую с жизнью в миру. Бывает такое, что
свет становится не мил. Но ведь там не только такие!

Проповедник.
Жанр проповеди. Склонность к проповеди. Стремление к подключению философии, каких-то мировоззренческих,
околорелигиозных вещей ко всяким бытовым ситуациям. Тут же, не сходя с места. Такая вот проповедническая
натура.
Свидетели.
Они похожи на те легионы искренних свидетелей верности единственно верного учения. Может быть, это
психология такая. Лучше говорить это и при этом стараться верить в то, что говоришь. Так и живут.
Свидетельствуют, вдохновляются...

612

Владимирская церковь.
*
Попробовал «церковного». Вымолить что-то! Больше неоткуда было ждать помощи.
Ничего не получилось.
Но появился некий опыт, понимание, как это бывает, как это может быть.
Эта «церковная», молитвенная концентрация на желаемом.
И Чучелов тогда в конце 80-х, может быть, тоже хотел что-то вымолить.
(Т.ч.н.б.)

*
Эта решётка ограды Владимирской церкви. И путиловская плита - в основании ограды...
Довольно основательно, старательно. Пережидают вечность до второго пришествия.
И все серьёзно. Никаких сомнений и смешков.
Уже пару веков прошло? Наверное.
*
Владимирская церковь.
Служба. Молитвенное говорение и пение. Может быть, это тот же случай, что и с «формулой» любовных
заклинаний. Словами размягчается почва души. Засевается высокое чувство. Вскапывают, вскапывают,
поливают, поливают сладкозвучиями. И можно сеять.
Вдыхание ладана. Усталость в ногах и спине. Стояние. Не подготовленное. С тяжёлой головой.
Свечи то зажигают на чтении отрывков из Евангелия, то гасят в промежутках.
Голосистые батюшки. «Жёны-мироносицы...» «Во время оно...» «Великие дни недели…»
И это похоже на театр. Спектакль кажется будничным, даже рутинным, всё катится ровно, привычно для всех, на
одной неколебимой интонации, без нерва. Актёры простоватые. Но живая игра и декорации настоящие.

Батюшки.
*
Благообразные. Однообразно благообразные. По канону благообразные. С красными влажными губами в
иконописном причмоке. Они способны покорить воображение религиозных старушек. Они, батюшки, - как ТВсериалы - рассчитаны на определённую часть населения. Может быть, они даже знают об этом. Хитроумнопростодушно знают.
*
Твёрдая почва. Может быть твёрже ничего не придумали для этой жизни. Следование. Неукоснительное. По
возможности. Окрашенность. Образом жизни, образом мысли, отношением к миру. Всё это только оформляется
словесно. Слова – только завершение, оболочка, защита, объяснение, отстаивание… Окончательной
определённости.
Решимость на такого рода определённость. Стать неколебимо.
«Соблюдать себя».
*
Русские православные священники благообразней. Можно спрятаться под бороду.
Бритолицым католикам и протестантам в этом смысле труднее.

Крестный ход.
Кирпичный завод. На его месте – метро. 117 тыс. сожженных... «Со святыми упокой…» Крестный ход вокруг
места, где был завод. Раздача свечей. Проповедь у креста, где собираются строить часовню. Батюшка со короткой
бородкой. «Тамерлану был сон… Праздник Владимирской Божьей Матери… Икону перед нашествием перенесли
в Москву... Молились... И Тамерлану был сон, в котором Божья Матерь просила его уйти от Москвы… А в 41-м
году в этот день началась блокада… Мы надеялись только на себя, и вот, что из этого вышло… Давайте же
надеяться не на себя, а на Господа нашего Иисуса Христа и на Божью Матерь… Попроси у них избавления от
грядущей катастрофы. И тогда найдутся средства и на экономику и на все остальное. А будем надеяться
опять только на себя – ничего не выйдет… В Московском районе только три церкви. В них ходят только 300
человек из 500 тысяч, живущих в Московском районе. Храмы пустуют…» «Помолитесь Богу!»
«Ну что же, все правильно», - думаешь на ходу, случайно пристав к медленно идущим по аллеям парка
гражданам. Совсем не сопротивляешься всему, что слышишь.
613

А что же ещё? Без этого обращения к чему-то высшему невозможно человеку. Человек должен продолжаться в
бесконечность. А иначе образуется душевная пустота. Не может человек кончаться тут же – на расстоянии метр
восемьдесят два от земли.
«Обращение» меняет человека, заставляет жить не только в повседневности. И тогда все обычные дела делаются
уже по-другому. Этого пока достаточно.
Религиозный подход.
*
Если прикинуть, то этот подход ко всему можно назвать религиозным. Подход ко всему сущему: к людям, к
жизни, к авторской работе... Живёшь в мире своих представлений. Идёшь не от реальности, а от необходимости
своих представлений о реальности. Как идут все религиозно уверенные в чем-то люди. Мир должен быть таким!
И точка.
По сути, это не совсем вера. Это орден, это партия, это сообщество людей, желающих, чтобы мир был таким, а не
каким-то другим. Мир без буржуев, к примеру, мир без иноверцев... Или, допустим, мир полной, ничем не
ограниченной свободы.
Церковная религиозная вера собирает под свои знамёна и тех, кто верит, что реальность соответствует его
религиозным представлениям, и тех, кто считает, что такую реальность можно организовать, следуя религиозным
представлениям. Так же дело обстоит и с коммунистической верой, и с расисткой, и с фашистской...
И тут индивидуальные, как бы религиозные - по внешним проявлениям - представления. И тот же подход: мир
должен быть таким! И баста! А реальность... реальность подождёт.
Может быть, поэтому все так непонятно и сложно в подлинной реальности.
*
Может быть, в этом «религиозном» подходе всё и дело.
Это «открытие» «религиозного подхода» чуть ли ни повсюду, чуть ли ни во всем.
Это когда все равно, как устроена жизнь, служба, отношения, воспитание детей, литература и т.д. Все в мире
сквозь призму религиозного подхода. Все равно. Должно быть так, как представляется по религиозному –
правильному - подходу, а как на самом деле неважно. Мир переделывается религиозным подходом. Как ты его
воспринимаешь, что о нем думаешь, таким он и делается. В этом что-то есть. И с этого ни за что уже не сбиться.
Даже при таком подходе ничего хорошего не происходит. Тем хуже для этого мира!
*
Знаменитый толстовский девиз: «делай, что должно, и будь, что будет».
Неизвестно, кто его придумал. То ли Марк Аврелий, то ли Лао-Цзы.
Чтобы придерживаться этого правила, необходимо своеобразное – по сути религиозное – понимание жизни.
Надо верить в то, что мир построен на таких «правильных» принципах.
Надо верить в то, что этот путь не заведёт в тупик.
Может быть, эта вера – часть какой-то большой веры, веры в «правильное» устройство мира, веры в то, что мир
построен по «правильным» – Божьим – законам, по законам добра, любви...
Ну, никак без веры не обойтись!
*
Способность человека преображать мир только своим к нему отношением. По вере его! Как мир понимать, так и
жить, так жизнь и строить.
*
Вера в «правильное», построенное на законах высшей, Божественной справедливости устройство мира. Да,
только тут и главная вера! А не в подробностях библейских историй.
Уверенного, абсолютного знания таких вещей о мире не бывает. Вместо него – вера в правильный Божий, мир.
*
Когда жизнь встраивается в такое представление о мире, человек получает универсальный критерий для выбора
правильных решений. Но нужна именно религиозная смелость, которая даётся силой, крепостью веры, чтобы
довериться такому подходу к жизни.
И одно дело какие-то бытовые ситуации, а совсем другое - государственные, политические решения!
«Эко – замахнулся! - скажут. - Да так ли уж много тех, кто не следует, а хотя бы придерживается, ориентируется
на это жизненное правило!»
Живут себе вне этих детских, как бы несерьёзных представлений. Кто для них Толстой! Он наговорит!
И статистики по этому вопросу не имеется.
*
Придерживаешься уже устоявшихся ориентиров в понимании того, этого... Не особенно поддаваясь каким-то
другим мнениям на сей счёт.
И не трясясь особенно над тем, как оно на самом деле в жизни!
Тем более, что это в лоб выяснить нельзя. И не в лоб.
Можно о чем-то догадываться, на какое-то время входя в понимание.
Здесь больше религиозный подход: «Так должно!» А то, как на самом деле, – это второстепенное. Веришь, что
вот так правильно, и не даёшь себя сбивать.
Веришь, что мир должен быть таким.
Мир такой, каким мы его мыслим.
614

Он и в самом деле становится таким по результатам нашего понимания.
*
Дети. Пока они в ожидании, мир вокруг представляется удивительным. И удивительный мир отражается в них!
Все взаимосвязано.
Покалеченным жизнью, уставшим от неё мир кажется мерзким.
Эти вещи давно нащупаны людьми в результате обдумывания тех законов, правил, по которым живёт
человеческий мир. Но, в том-то и дело, эти законы, эти правила – неписанные. Их нельзя затвердить, нельзя как
бы насильно привязать к каждому человеку. Это предмет веры, как и многое другое и в религиозной вере, и во
всех других случаях, когда надо что-то принимать без доказательств, по наитию. Довериться!
*
Егор Холмогоров, ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО ГОСПОДИНУ ПОЗНЕРУ, АТЕИСТУ. 20.05.17.
«Тысячу лет миллионы людей в этой стране денно и нощно молились Богу с такой истовостью и серьёзностью
веры, жили в такой плотной атмосфере чуда, что даже если бы Вы и подобные Вам были бы правы, и Бога бы
не существовало, то здесь, в России, Он стал реальность. Россия так пропитана верой и пронизана Богом, что
здесь отрицать Его существование и в самом деле глупо и преступно - прежде всего перед своим собственным
разумом».
Это и есть «религиозный подход к реальности». Желание жить в Божьем мире – вот и вся суть веры.
Есть умники, которые в этом месте глупеют. Их можно сравнить с людьми, которые не понимают анекдотов.
«Есть у нас грузин, студент, по фамилии Горидзе, а зовут его Авас, и доцент Петяев, страшно тупой...»
И не объяснить некоторым, чему здесь смеяться. Глупая история! Хоть вдоль её рассказывай, хоть поперёк. И эти
«некоторые» ни за что не желают жить в этом опрокинутом в юмор мире, и им не объяснить, зачем он нужен.
Примерно так же и с Божьим миром. Невозможно уверить в его реальности тех, кто предпочитает жить в своём
обездушенном, обрезанном, насквозь понятном и проходимом мире, который выстраивают для себя борцы с
религиозным сознанием. Этот мир кажется мёртвым. И его нечем оживить. У них нет в запасе той спасительной
живой воды, которой пользовались персонажи русских сказок.
И речь не идет о церковных обрядах, о церковной мифологии и тому подобном. Дело именно в религиозном
подходе. Мир формируется нашим духовным к нему отношением. Это не обман населения, не «опиум для
народа», это такой подход к реальности, без которого мир мертвеет.
*
Может быть, совесть – это просто наше желание жить в том мире, в каком мы хотим жить. В мире, который нас
не отвращает. Желание, чтобы мир был именно таким – миром по правилам, миром по законам, миром, ходящим
«под Богом», ещё как-то. Мир, в котором присутствует разумность, доброта, справедливость…
И неважно, как этот мир устроен на самом деле. И пусть даже мир будет на самом деле «беззаконен», пусть он
будет без Бога, пусть большинство живёт «не по понятиям» и так далее. Для нас это ничего не меняет. Мы такие,
другими быть не можем, другими быть не хотим. «Нравственный закон внутри нас» не позволяет. Мы своим
желанием строим тот мир, который нас устраивает. Упрямо и вопреки всему.
Внешне, со стороны - глупое стремление. Зажить в нужном мире. Зажить сию минуту. И пока только с самим
собой.
*
У России всё привязано к её собственным представлениям о мире.
И это именно религиозные представления, то есть те, которые принимаются на веру.
По сути, это тот же религиозный подход.
И на этом Россия стоит, и к этим представлениям стремится притянуть весь остальной мир.
Логическими выкладками доказать здесь ничего нельзя. Нужна вера в то, что мир именно такой, вера в то, что он
должен стать таким. Как бы там ни было на самом деле, как бы не стремились партнёры-враги переубедить,
соблазнить другой верой.
*
Идея Бога или сам Бог – это только наша воля видеть мир построенным на добре, любви, доверии…
Мы принимаем этот Божий мир именно как Божий.
И даже если это не так, мы другого никогда не примем.
*
«Как поверить в мифы?»
Да, никак.
Можно верить в законы мироздания, бояться их нарушить…
А ещё привлекательней верить в их необходимость. И чуть ли не навязывать миру эти законы. Из гордого,
благородного человеческого понимания их красоты и необходимости.
Без “караульщика”. Только из себя самого!
Не персонифицировать эти законы – уж во всяком случае. Никаких фантазий на белой штукатурке.
Такому пониманию ничуть не мешает Евангелиевская история.
Наверное, это называется толстовским пониманием. Может быть.
И “Страсти…” конечно».
И это всё равно «религиозный подход».
*
«”Замануха” веры... При том, что скорее всего там чернота. И нет там ничего – как говорил поп в фильме “Не
горюй” старику Левану.
615

Но ведь это ничего не значит ни для Левана, ни для Бенжамена, для большинства таких же людей.
Это тот самый религиозный подход, согласно которому мы сами творим мир, в котором хотели бы жить, а вера...
Вера как-то наверное формализует это стремление строить приемлемый мир.
Это то здание, которое каждый человек должен выстроить в своей душе. Мироздание!

Горящий куст.
Можно уверовать не только от горящего куста, а и от более простых, приближенных к обыкновенному быту
вещей и событий. Хотя в предварительном представлении, напротив, нужны события очень уж надбытовые,
красивые, поражающие… И тем не менее, главное в этом – личное участие в событии «свидетельствования».
Космос.
Религия - возможность для простых граждан приобщиться к жизни вселенной, космоса...
Приобщение к философствованию, к неоднозначности, к сложномыслию, к иррациональности, к
трансцендентным понятиям, к заковыристой терминологии. Простые старушки принуждены в той или иной
степени заниматься такими сложными вопросами как «триединство Бога», «сотворение мира», «возможность зла
в Божьем мире» и т.п. Они должны как-то укладывать в своих бытовых головёнках отнюдь не элементарные
истины христианства.
Религия - это космос, опустившийся на уровень людей. Притянутый за уши космос.
Совсем недавно.
Еще совсем недавно невозможно было предположить, что ему когда-нибудь могут стать интересны религиозные
вопросы. Всё было ясно как дважды два. Скука институтского курса «научного атеизма» в том и состояла, что
предмета для споров, размышлений как бы не было. Нет Г.Б., и никаких гвоздей. Что тут изучать!
Не холодно.
Босой мужик на льду у «моржевой» проруби убеждал в существовании царства Божия:
«На меня снизошло, вот я и не мёрзну», - привычное для него агитационное занятие: полуцитирование писания,
забивание собеседника «неслушанием», библейскими именами, пулемётной речью.
Что-то его согревает.
Объяснение.
*
Человек не в состоянии ничего изменить в себе и в своей жизни.
Бог - это то, что необходимо дополняет жизнь и осмысление её до некого безопасного целого.
Человек не может не поступать, поскольку он ещё жив. Поступок - это выбор, это определённость, это принятие
одного и неприятие всего остального. А здесь и до греха недалеко. Шагу не ступить.
Вся правильность, всесторонняя взвешенность перед принятием решения, вся объективность разбиваются о
маленькую-маленькую субъективность.
Религия говорит, что Бог берет грех определённости на себя. Может быть, это и так. Жить-то как-то надо. Делать
шаги по жизни.
*
Веришь в то, что мир должен быть таким. По этому принципу построена вера.
Бесчудесное Евангелие. Надо поверить Иисусу, согласиться с ним.
*
Поклоняются неведомым силам. Это главное в религиозных склонностях человека. Все это облечено, конечно, в
какие-то конфессионные формы, но под ними именно это: поклонение, почтительное и опасливое отношение к
неведомым таинственным силам, предполагаемым в этом мире. Как в древности, так и сейчас. Слабость
человеческая.

Система Станиславского.
616

В религии тоже есть своя «система Станиславского». Пост – это система физических действий для того, чтобы
появились нужные религиозные психологические ощущения.
Богоборцы.
Иосиф Бродский: «...русская поэтическая традиция всегда чурается безутешности - и не столько из-за
возможности истерики, в безутешности заложенной, сколько вследствие православной инерции оправдания
миропорядка (любыми, предпочтительно метафизическими, средствами). Цветаева же – поэт
бескомпромиссный и в высшей степени некомфортабельный. Мир и многие вещи, в нем происходящие,
чрезвычайно часто лишены для неё какого бы то ни было оправдания, включая теологическое. Ибо искусство вещь более древняя и универсальная, чем любая вера, с которой оно вступает в брак, плодит детей, но с которой
не умирает. Суд искусства - суд более требовательный, чем Страшный. Русская поэтическая традиция ко
времени написания «Новогоднего» продолжала быть обуреваема чувствами к православному варианту
Христианства, с которым она только триста лет как познакомилась. Естественно, что на таком фоне поэт,
выкрикивающий «Не один ведь Бог? Над ним - другой ведь / Бог?» - оказывается отщепенцем».
Всё это похоже на правду. В том числе и в отношении самого Бродского. Дети. Дерзкие. Самоуверенные.
Упрямые. Безрассудные. Игра в слова. Только в другие. Что с ними поделаешь! В угол поставишь?
«…больше, чем в себя»
В поликлинике. Ему молотком в драке сломали ключицу. «Но это ничего. Я не обращаю на это внимания. Это
все смертное тело. Неудобно, конечно, но ничего. У меня много раз... нога, рука, позвоночник... Я привык». Он
хочет выразить что-то философское, но у него не очень получается. Единственная фраза прозвучала чеканно,
афористично, философски глубоко:
«Я в Бога верю больше, чем в себя».
Вот так! Может ли слабый человечек верить в себя больше, чем в что-то высшее, всегда предполагаемое - при
любом отношении к религии? Может. До определённого момента. Но вот этот момент настаёт.
Необходимость несвободы.
*
Сохранение человека. Внешнее. И внутреннее. Что-то в нем укрепляется, фиксируется. Пустота наполняется чемто «скрепительным», связующим. Его светская разболтанность вредна ему. Ему нужен этот железобетонный
каркас религиозной несвободы. Связанности. И в мыслях, и в поступках. Это очевидные вещи. Проверенные
веками. Человек, упрятанный. И может быть, в таком состоянии он видит, мыслит, понимает, чувствует больше,
правильнее. А отвяжи его…
*
Может быть, религиозный и даже правильнее было бы сказать - церковный канон нужен в качестве той
скрепляющей и автоматически направляющей основы для бытовой жизни. Все упростилось бы.
*
Консервативные структуры – религиозные традиции. Определённая несвобода, сдерживание безудержности
человеческой. Это одно из важных начал. С одной стороны свобода, с другой – эти тормозящие, сдерживающие
вещи. Так живёт человеческое общество.

Формула.
Бог. Для формулы покаяния. Для снятия напряжения жизненных претензий. Разве этого мало? Формула:
«Господи,..» так привычна, так естественно воспринимаема в некоторых ситуациях. Забывается атеистический
скепсис, ироническое недоверие...
Весь Ветхий завет на этом: легкомысленное непослушание, последующее наказание и… покаяние.
Отношения.
ТВ. Прозвучала в репортаже из Египта фраза человека с улицы: «Ислам, христианство… это разное оформление
отношений с Богом».
Так просто и не обидно ни для кого.
Молитва.
*
617

Укрыться за теплотой Г.Б. Он - чистое наше желание. Г.Б. - это молитва. Он никак не проявляется, кроме как в
нашем страстном молитвенном желании, в просьбе, мольбе. Слепо. Отключено всё рассудочное.
У Солженицына: «А я - молился. Когда нам плохо – мы ведь не стыдимся Бога. Мы стыдимся Его, когда нам
хорошо».
*
Подводящие итог усталые молитвенные слова. Сводящие все воедино. Развязывающие все узелки.
Смиренное принятие всего текущего и уже прожитого непонимания. Так сказать, к сведению.
*
Закапывают свой страх в молитву. Больше некуда.
*
Тот герой Тома Хэнкса, который на необитаемом острове молился футбольному мячу. И еще многие другие
примеры. Люди бьют поклоны какому-то священному предмету. Иконы в христианских церквях...
Неважно в чем люди видят сосредоточение своей молитвенной устремлённости. Они через некий предмет,
признанный ими как сакральный, стараются осуществить связь с чем-то высшим, охватывающим обозримый и
не очень обозримый мир. Все силы души, если это молитвенное обращение не лицемерное и не дежурнопривычное, напрягаются в этот момент в устремлённости к силам, которых о чем-то просят.
*
«Безнадёжность людская? А если бы они попытались молиться! Понимали, что это следует делать! И под
молитву думали о том, как они живут и что творят».
Молитва - то, что входило в непременную потребность и чувство людей с глубокой древности.
Хотя, конечно, молитвы у полудиких, только что покончивших с биологической эволюцией и приступивших к
эволюции умственной, нравственной, древних людей были совсем другого наполнения.
*
«Беспомощны и жалки. 39,6. Пять дней. Обеты? Если это поможет. Как мы должны измениться? Не знаем. Sans
priére было бы еще страшней. Раньше как-то обходились. Не боялись. Теперь мысль о Г.Б, все собирает в нас в
единое целое. В эту самую «priére”. Ничего другого наверное и нет.
Может быть так незаметно переделывается сознание.
Какова конечная цель этих переделок?»
*
Наверное всё справедливо. Что бы ни случилось. По заслугам. Заслуженно.
Это всегда знаешь и помнишь. Поэтому давно уже выбрана формула:
«Господи, прости меня грешного!»
Заслужил. Даже если точно и не знаешь, когда и чем.
Жизнь не обмануть. Жизнь? Или что-то еще...
*
Молитва: «Господи, прости мне мою глупость!»
*
Обычному человеку в обычной жизни надо дожить до чего-то совершенно непереносимого, чтобы он вспомнил о
молитве. В его жизни должно произойти что-то невероятное, никак не предполагавшееся. Он должен
почувствовать свою ничтожность и бессилие перед этим. Только что-то такое заставляет обратиться с молитвой к
силам небесным. И чтобы уже больше не к кому было обратиться.
Крайнее средство. Последняя инстанция.
*
«Кому нужна эта неискренняя – без священного трепета и животного страха – молитва!»
*
Часто приходишь к убеждению, что рецепта улучшения этого мира не изобрести. Остаётся только молитва.
*
Объяснение случившегося:
«Наверное, слишком небрежно молился».
*
«Молитвенное».
«Господи, Господи…» – и нечего больше сказать. Молитвенного.
*
Внутренняя жизнь.
«Закрыть молитвой эту дыру греховности. Так паук латает свою паутину, так экстрасенсы закрывают пробитую
ауру. Пока не перекроют».
*
«Молятся всем богам», - ТВ. О некоем осторожном, предусмотрительном островном народе. Очень уж
простодушном.
*
Не сказать, что верит в Бога. Верит в молитвы. Во всяком случае, пользуется ими. Незаконно.
*
«Господи, прости меня грешного!»
Ничего конкретного не просишь. Только прощения. Чтобы ГБ позволил вернуться к правильности прежней –
догреховной - жизни.
618

Хочется…
«Дом малютки». Углубление в мысли об этом невыносимы. Пытаешься представить что-то радикальное,
немедленное, что бы изменило реальность, что-то иррациональное, выразившее бы в неком действии то, что
переполняет душу. Не можешь сформулировать… Хочется, может быть, чтобы Бог остановил этот мир.
Вмешался, наконец. Прекратил бы этот мир. Как не оправдавший надежд.
Незаконно.
«Обычно не знаешь, зачем нужна вера в Г.Б. Просто ничего другого не приходит в ощущения и в слова, когда всё,
всё… обступает. Тогда забываешь, что надо что-то такое знать или понимать. Пользуешься этим. Незаконно».
/Мон.

Сомнение.
«А вдруг-да ничего нет. Вообще. Один голый материализм. Космический газ, свет, взрывы сверхновых,
метеоритные дожди, туманности… И все. Вдруг это только человеческое воображение? И ничего этого нет.
Выдумки».
«Круг чтения» ЛН.
*
2.01. «Истинная религия есть такое установленное человеком отношение к окружающей его бесконечной
жизни, которое связывает его жизнь с этою бесконечностью и руководит его поступками».
Никакая наука, конечно, не может заменить такое.
Нельзя оставлять человека один на один с бесконечностью.
Человека запирают в обычной жизни. Он замыкается на быте. Но обычная жизнь когда-то кончается. Известно
чем.
*
7.01. Шопенгауэр учит жизни:
«Надо уважать всякого человека, какой бы он ни был жалкий и смешной. Надо помнить, что во всяком человеке
живёт тот же дух, какой и в нас. Даже тогда, когда человек отвратителен и душой и телом, надо думать
так: «Да, на свете должны быть и такие уроды, и надо терпеть их». Если же мы показываем таким людям
наше отвращение, то, во-первых, мы несправедливы, а во-вторых, вызываем таких людей на войну не на живот,
а на смерть. Какой он ни есть, он не может переделать себя, что же ему больше делать, как только бороться
с нами, как с смертельным врагом? Ведь в самом деле, мы хотим быть с ним добры, только если он перестанет
быть таким, какой он есть. А этого он не может. И потому надо быть добрым со всяким человеком, какой бы
он ни был, и не требовать от него, чего он не может сделать, чтобы он стал другим человеком».
Объясняет на пальцах, зачем надо быть добрым со всеми на свете. Втолковывает. По пунктам.
Наверное во времена неотменённого еще рабства в США и крепостного права в России люди нуждались в таком
натаскивании в правилах жизни на земном шаре.
Весь 19 век учились правилам жизни. Продолжили в 20-м. И не закончили в 21-м.
Что-то усваивается, но по наитию и с трудом. И по-прежнему все эти премудрости не принимаются
безоговорочно. Как и религиозные правила – заповеди. На все находятся оговорки, исключения или даже что-то
противоположное по смыслу.
И все прекраснодушие моралистов отметается в момент, когда правила мешают своеволию.
*
16.02. «Взгляни на небо и на землю и подумай: всё это преходящее, все эти горы, и реки, и различные формы
жизни, и произведения природы. Всё это преходит. Как только ты ясно поймёшь это, тотчас явится
просветление, и ты узнаешь то, что есть и не преходит. (Буд. изр.) «Только освободившись от обмана чувств,
признающих действительно существующим и важным мир телесный, человек может понять истинное
назначение и исполнять его».
Всё это никогда не убеждало. Чем соблазняют? Каким-то никем не виданным миром, который только можно
почувствовать в просветлении?
Нет, не хочется ничего другого. Все эти «горы, и реки, и различные формы жизни, и произведения природы..».
Пусть они «преходят», раз им так положено.
Почему так? Кажется, для души ничего лучше этого мира, в котором родился, не бывает. Кто согласится на
перемену души, на изменение памяти, на перезапись памяти?
Соблазняют сказочным миром: «Изоб нет, одни палаты...»
619

Весь мир им не нужен! Нужно только их высшее предназначение. Смешно. И не зря говорится : «скучно, как
рай».
И еще о «просветлении». Может быть, большая жизненная доблесть в том же просветлении, но от чувства, что
несмотря на то, что все преходяще, что все померкнет и сгинет, это ничего не меняет внутри человека в его
отношении к этому преходящему, смертному миру.
*
3.11. О суде человеческом и суде Божьем.
Наивные умозаключения. Проповеднические споры. Будто это какой-то митинговый или даже технический
вопрос.
Нет, здесь ничего нельзя доказать. Здесь нельзя проявлять логику. Здесь не припереть к стенке…
*
16.11. «Смерть, безмолвие, бездна - страшные тайны для существа, которое стремится к бессмертию, к благу,
к совершенству. Где буду я завтра, через несколько времени, когда я больше не буду дышать? Где будут те,
которых я люблю? Куда мы идем? Что мы такое? Вечные загадки постоянно стоят перед нами в их
неумолимой торжественности. Тайны со всех сторон. Вера - единственная звезда в этом мраке
неизвестности... Ну, что же? лишь бы мир был произведением блага и лишь бы сознание долга не обмануло нас.
Доставлять счастье и делать добро - вот наш закон, наш якорь спасения, наш маяк, смысл нашей жизни. Пусть
погибнут все религии, только бы оставалась эта, у нас будет идеал - и стоит жить». Амиель.
«…у нас будет идеал - и стоит жить».
И «…лишь бы мир был произведением блага и лишь бы сознание долга не обмануло нас».
Так есть ли вера? Вера ли это? Готовность так понимать мир. Убеждённость в том, что его только так и надо
понимать. Решимость только так его и понимать. Несмотря ни на что.
Мир должен быть построен на началах добра и любви.
Говорят, что все это уловка эволюции. Даже если это и так – что из того?
Все это выстроено с прицелом в вечность. Так тому и быть.
И даже если ничего духовного в космически-холодном мире не существует, остаются эта готовность, эта
убеждённость и эта решимость согреть космический холод таким человеческим пониманием.
Зачем-то это нужно. Хотя бы одному человеку.
И опять же: как это назвать? Вера ли это?
*
«Круг чтения», 14-е июля..
«Царство божие на земле -- это конечная цель и желание человечества ("Да приидет царствие твое"). Христос
приблизил к нам это царство, но люди не поняли его и воздвигли у нас царство попов, а не царство бога».
«Царство божие внутри вас есть. И потому ищите царства божия в себе, и остальное все сделается так, как
только мы можем желать».
Два отрывка из Л.Н. Прекраснодушный Л.Н. И будто бы всё просто: нужно, чтобы человек стал внутренне более
совершенным.
Уже к такому не раз приходили. К тому, что только нравственность человека может дать то средство, которое
улучшит жизнь на земле. Всё остальное – хитрые законы, регламентации, тотальный контроль, систему
наказаний и т.п. – всегда можно обойти, чем люди постоянно и успешно занимаются.
А если закон этот и регламентации будут вшиты в человека, если нравственное воспитание будет само
контролировать такие вещи в человеке, то не понадобится ничего внешнего, предписывающего, заставляющего,
карающего.
Так считал Л.Н. вместе многими другими мыслителями прошлого.
Порядочность, честность, нестяжательство, милосердие, доброта, стремление к самосовершенствованию... Есть
такие понятия, описывающие качества людей, необходимые для наступления «царства Божия на земле».
Как реализовать эти прекраснодушные идеи в жизни людей на практике?
Существовали и существуют неформальные правила, которые призваны определять поведение людей в жизни.
Это и христианские заповеди, и правила жизни людей в других конфессиях. В Советском Союзе был
«Моральный кодекс строителя коммунизма».
Есть более локальные правила, которые должны регламентировать поведение членов каких-то сообществ людей,
такие, например, как существовавший в царской России «офицерский кодекс чести» или «кодексы
корпоративного поведения», написанные для каких-то производственных организаций.
Это всё разновременные попытки что-то сделать для того, чтобы внушить людям правила бытия.
620

То есть понимание необходимости таких вещей существовало всегда, и наверное благодаря им жизнь со времён
пещерной дикости достаточно сильно поменялась. И при этом все понимают, что сделанного в этом направлении
ещё совершенно недостаточно.
Отсюда – известный скепсис по поводу прекраснодушия Л.Н. и его единомышленников.
Все они рассчитывали на самосовершенствование человека в индивидуальном порядке, по личной инициативе,
которое приведёт, в конце концов, к нравственному преобразованию всей человеческой цивилизации.
При этом на самые основы, по которым строится человеческая цивилизация, никто не покушался.
Может быть, в этом всё дело? В том, что для изменений в человеке нужно радикально менять представления о
приоритетах в жизни людей на планете Земля. Это касается всех сфер жизни – производства, финансов,
культуры, искусства, воспитания детей...
Вплоть до самых обобщённых вещей – таких, как смысла жизни и цели существования человечества!
Всерьёз, системно и масштабно разбираться с этими фундаментальным вопросами никто в мире пока не
собирается. Слишком непримиримо разные представления по ним имеются в нынешнем мире.
Прекраснодушия, подобного толстовскому, в мире во все века хватало. Но жёсткого эгоизма, зла, жестокости,
циничного предпочтения человеконенавистничества было и есть ещё больше.
И пока человеческую цивилизацию, видимо, не прижало как следует, чтобы она, наконец, решительно занялась
самоспасением.

Может быть…
Может быть, Г.Б. смеётся и презирает людей, попов, особенно искренних попов. Г.Б. с добродушной усмешкой
читает Л.Н., который полжизни прожил на развалинах церковного христианства.
Еретические мысли.
В морозную ясную погоду, ночью, под высоким звёздным небом невозможно представить, что Г.Б. там наверху, в
чёрном провале космоса и тот тёплый, иконописно-свечной, церковный старичок под куполом - одно и то же.
Или одно или другое. Или ни того, ни другого. А есть только чёрный холодный космос и ясные звезды?
Морозный космос.
В космосе всегда морозная погода.
Ботанический сад.
Оранжерея ботанического сада. Экскурсовод говорит, что видов папоротников осталось всего 12 тысяч. Буйная
тропическая зелень оранжереи, молочаи, папоротники, саговники, кактусы... И мысли о сговорённости всего
этого. Эти мысли кажутся сверхстранными в этом месте. Где-нибудь в церкви - в мире целиком «вышедшем» из
головы человека, «сговорённость» не кажется таким уж странным предположением. Но только не здесь, в
максимальной близости к делам рук Его.
«Вечное блаженство».
*
Жизнь - смерть, добро - зло, красота - уродство, свет - тьма... Единство противоположных вещей. Когда одно без
другого не бывает.
Способность получать интеллектуальное, психологическое... удовольствие от созерцания, понимания,
прочувствывания подобных вещей. Ощущение блаженства, счастья, почти до умиления, до слез. И почти
радостное ощущение оттого, что все так, а не иначе, что мир таков, а не другой. Невозможность помыслить мир
другим.
Мир и его музыкальное, литературное, художественное и пр. приложения. Всё бы обессмыслилось, будь оно
изменено, сдвинуто с некого равновесного состояния.
И человек любит тот мир, в котором он живёт. Как можно полюбить то, чего не знаешь, то, что предлагают
взамен этому миру?
621

Вечное блаженство. Страшные до жути, непонятные слова. Зачем? Как это вечное? Для приятия этого нужно
совершенно перестроить мозги с человеческих на что-то никогда земными существами не виданное и не
представимое. Никак не удаётся стать на точку зрения религиозных агитаторов, понять и почувствовать то, что
они.
Вместо смены времён года, деревьев, нежных чувств, неба, музыки... - «вечное блаженство».
*
«А и правда! чем же земной мир плох для них? В нём много плоти, много соблазнов, много наслаждений? А им
бы хотелось без всего этого обходиться? Почему от единственного известного нам мира надо устремляться в
воображении к какому-то другому – будто бы более прекрасному? Почему они не любят великолепие именно
этого – земного - мира? Объяснит хоть кто-то?»

Сотворение.
Пасхальные журналистские статейки на горячую тему. «Учёные говорят, что Г.Б. есть». И принимаются
доказывать: «мир так сложно устроен, в нем всё так совершенно, так всё логично, что здесь чувствуется рука
Создателя…»
Сказали: «сотворено» и вроде как никаких проблем. Будто «сотворить» - понятней, объяснительней, чем что-то
другое, пусть трижды чудоподобное, загадочное, необъяснимое и т.д. Но ведь Г.Б. должен охватывать чудом
своего существования это в сравнении с ним ничтожное, пустячное чудо сотворения нашего бренного мира.
Из биографии Шеллинга (А.Гулыга, с.15): «Причины явлений миф усматривает не в них самих, а в чем-то
внешнем, постороннем». «Это был ленивый интеллект, который объяснял непонятное ещё более непонятным,
но таким, которое в силу своей непонятности давало ему покой и делало излишним все дальнейшие поиски...»
Смешные страдания.
О, если бы было хоть маленькое чудо, оно бы всё так изменило в мире! Г.Б., чудеса, пришельцы, межпланетные
перелёты и прочее из того же ряда. Может быть, всё погибло бы. Нынешнего мира не стало. То есть, он был бы
совершенно другим, так как всё в нем было бы построено совершенно на других основаниях. Это как задать
другие граничные условия в физике. И теория будет другая. Отношение людей к миру, а вслед за этим и все
искусства, и в первую очередь литература, изменились бы неузнаваемо. Чудеса сделали бы нашу жизнь
несерьёзной, игрой какой-то, лишили бы смысла и интереса. Уж во всяком случае, русская литература, Л.Н.., с
его «спеленутостью», Ф.М., с его «высшей мерой», и так далее была бы просто смешна. Смешные страдания,
смешные жизненные тупики, смешные самоубийцы…
Атеистка.
Фабула à la Гоголь. Нечистая сила, бестолковая и неудачливая, вроде того черта из «Черевичек». Безуспешно
пытался соблазнить девицу. Показывал ей разные фокусы.
Девица ловко увернулась от него. Идет, растрёпанная, весёлая, навстречу случайному свидетелю сего. Он
удивлённо смотрит на неё. Почему, мол, с ней ничего не сделалось? «А я ведь атеистка, батя», - бросает через
плечо, радостно улыбаясь, как студентка, комсомолка, спортсменка, сдавшая только что экзамен. Может быть, по
научному атеизму.
Перспектива.
*
Без Г.Б. была бы, хоть и безнадёжно несбыточная, но надежда на то, что можно выпрыгнуть куда-то. В что-то
запредельное. А тут знаешь, что выпрыгнешь, а Он уже там. Мудрый, насмешливый великан. Мы падаем в его
мягкие пухлые, облачные ладони. И он нас осторожно, стараясь не повредить, ссыплет в некую банку под
названием рай. И там нам предстоит вечность уже без всякой надежды.
*
Те представления о ГБ, о которых говорится в КОБ, отрицающие геенну огненную и другие ужасы церковного
христианства...
А люди привыкли в общем-то к возможности такой адской перспективы и даже не сильно переживают по этому
поводу. Другая часть людей, которая считает, что потом вообще ничего не будет, ни геенны огненной, ни мук
совести - только одна чёрная вечность небытия, тоже привыкла к такой перспективе, живёт с сознанием её. Ко
всему привыкают. И живут как-то.

622

Аллегория.
Школьники в парке. Представление аллегории на тему И.Х. По-мальчишески верят на все сто. Верят, что верят.
Верят, что так будет всегда. Раздают брошюры… Для N. всё это как-то через силу. Не принять. Эстетически.
«Страсти…», «Всенощная»… Это да. А не эти подпрыгивания и подрыгивания. Мелко плавают. Только то, что
прилепилось к их памяти. Несколько избитых фраз.
Но что-то все же заставляет их «позориться» (их собственное выражение) прилюдно.
Не научить.
Ничему не научить людей – «бытовое» человечество. Любые доказательства неочевидны. Не предостеречь.
Нельзя говорить больше и дальше определённого предела. Как бы это ни казалось простым и необходимым. Не
предостеречь. От явного, ясного, совершенно очевидного.
Мессия, апостолы, пророки... Никогда нельзя было сказать всего, что знаешь. Это бы не вместилось в утлые
мозги бытовых граждан. Они и не верят. Очень сильно надо постараться, чтобы убедить их в чем-то отвлечённоумственном. Ненадолго.
Невозможность обыкновенной, банальной передачи каких-то знаний. Даже самых важных.
Религия как свод жизненных правил. Их не так легко сформулировать… Заповеди, притчи, проповеди, жития…
Передача знаний о мире… Попытки растолковать их живущим в первозданной - «шкурной» - дикости людям. Это
очень трудно. Христу это не удалось.
Место в человеке.
*
Статья современного греческого богослова Х.Я.:
«Бог - это такое место в человеке».
Оно должно быть занято именно Богом и ничем иным. Никем и ничем иным. Таково устройство этого мира и
человека. Никакие высоты ума и познания до сих пор не преодолели этой необходимости. Ничего не найдено
взамен.
Те, кто выше нас, обыкновенных и смертных, по силе духа и интеллекту, могли бы, казалось, уйти от всего этого.
Но им не оторваться от нас, они вынуждены безуспешно тянуть за собой и весь жалкий, запуганный, запутанный
человеческий мир. Как его бросить на произвол судьбы?! Это всё равно, что бросить родителей в немощи и
беспомощности.
Место страха перед неизвестным, огромным, вечным, место бессилия.
Живём с понятием «Бог». Он присутствует в мысли.
Жизнь в предположении Его существования. Ему отведено место. Он присутствует. Не в мире. Не в физическом
пространстве. В пространстве души, сознания. Его предполагаешь, Его учитываешь.
*
Рационализм то побеждает, то ощущаешь как бы отторжение рационализма с провалом в религиозное понимание
всего в мире.
Человек из чувства самосохранения прячется в религию. Там всё же убежище, которое дает какой-никакой приют
на протяжении многих столетий. Слаб человек.
Антирелигиозного видео… И вроде принимаешь всё, что слышишь. С этим не поспоришь. Но ведь это еще не
всё!
«Место в человеке». Оно есть у каждого. Там много чего накопилось. В этом месте. Многостороннего. Это тоже
нельзя отбрасывать сразу и целиком.
Религия – усмирение первозданной человеческой дикости. Может быть, временный инструмент. И наступят
времена для его замены на что-то более подходящее.
Дикость человеческая, никуда не уходящая. Может быть, от полудиких условий жизни в большинстве мест на
земле.
*
Валерий Приёмыхов. Его приход к религии под конец. Это так понятно!
Такая потерянность возраста, профессии, обстоятельств, характера... Все одно к одному. Трудно выживать. И
ищешь что угодно.
Может быть, это нетерпеливость людей. А может быть, уже в самом деле они чувствуют, что не остаётся
времени. Мечутся.
Некий баптист на вопрос Приёмыхова, почему же есть христиане, мусульмане и т.д., ответил:
«Истинно верующие понимают друг друга».
*
Без внутренних запретов и тормозов. Такое бывает. Случается. Сиюминутно.
Нет чувства опасности. Безбожие - в конечном счёте.
Хотя какой там может быть Г.Б.! Если вдуматься. Ничего нельзя сказать впрямую. Что-то в этом мире или есть
или нет. А Г.Б.?
623

И при этом – постоянное ощущение, что за спиной кто-то есть. От этого ощущения не освободиться, даже если
бы захотел.
С этим живёшь, и даже не можешь позволить рухнуть таким представлениям о мире, держишься за них.
И это сложная задача.
*
В «сверхчеловеках» этого места нет. Оно ему и не нужно.

Бессмертие души.
*
Знаменитая, любимая Достоевским тема.
«Любовь к человечеству – даже совсем немыслима, непонятна и совсем невозможна без совместной веры в
бессмертие души человеческой. Те же, которые отняв у человека веру в его бессмертие, хотят заменить эту
веру, в смысле высшей цели жизни, «любовью к человечеству», те, говорю я, подымают руки на самих себя; ибо
вместо любви к человечеству насаждают в сердце потерявшего веру лишь зародыш ненависти к человечеству».
«Без веры в свою душу и её бессмертие бытие человека неестественно, немыслимо и невыносимо». (Дневник
писателя 1876).
Со времён Ф.М., наверное, много воды утекло, потому что сейчас так не думают. Это самое «бессмертие души»
сделалось малоупотребительной, притянутой за уши к реальности фразой. Во всяком случае, бывшесоветская
интеллигенция относится к этому понятию с иронией. На фоне российской и мировой истории они, в самом деле,
смешны. На такие темы вообще перестали серьёзно рассуждать.
Научилось, научилось человечество жить, обходясь без веры в бессмертие души. Бог внутри нас. Бог, совесть…
«Заберите себе ваше бессмертие!» За ненадобностью. Как можно заманить тем, что непонятно, излишне,
необиходно… Впрочем, всё это было известно, по крайней мере, со времён Канта с его «категорическим
императивом».
Человек хитрее и изворотливее оказался, чем предполагал Ф.М. Человек прошёл через ХХ век. И не утратил
человеческое. Стал трезвее, спокойнее. Стал многое называть по-другому. Может быть, человек ушёл вглубь. У
человека появилось небывалое во времена Ф.М. достоинство. Его не надо больше караулить ни Господом Богом,
ни бессмертием души.
Популярный фабульный сказочный мотив – отказ от чудес в пользу простых, самодостаточных человеческих
качеств. Бессмертие души в этом смысле – нечто вроде шапки невидимки, сверхсилы или волшебной палочки. И
без всего этого можно обходиться.
Обходиться без веры в условно чудесные понятия. Которые упрощают жизнь, лишают её подлинного величия,
непостижимой грандиозности.
*
Не верят в бессмертие души. Это просто. Сложнее наоборот.
Из этого многое следует. Эту тему ещё Ф.М. с Иваном Карамазовым исследовали. И остаётся вопрос в унылой
непонятности до сих пор. И будет, надо полагать. И надеяться. В делах подобного рода ясность непозволительна.
Непозволительная ясность – так сказать. Есть, есть такие области, где понятности и решённости всех вопросов
быть не может и не должно. Человечество балансирует между двумя крайностями. И если впадает в ту или иную
крайность, то только по недомыслию и самообману. До конца не переходя ни на одну из сторон. Пока, конечно,
остаётся живым и психически здоровым.
Но, бывает, соберут вещи в дорогу и важно самодемонстрируют свой выбор, агитируя и зазывая. Но все это
пустое. Несомненности еще никто не пережил.
Проблемы с теми, кто думает, что не верит в бессмертие души. Проблемы и с другими. Со всеми проблемы.
Наверное так будет до скончания века. Не представить себе никак по-другому.
*
Все-таки проще и доступней для человека мысль о том, что ничего потом не будет, чем всякие там реинкарнации,
вечное блаженство и прочее. Как у Л.Н. в «Круге чтения»: мы знаем, что нас не было до момента рождения, это
то небытие, которое нас никогда не страшило. И оно достоверно. Не было и всё. Просто и понятно. И не будет.
Но вот ведь неинтересно так-то. Нужно бессмертие. Не тела, так души. Есть такая потребность - появилось и
соответствующее предложение. Религиозные агитаторы похожи на шустрых малых, рекламирующих товар,
которого никто никогда не видел, которого, может быть, и нет вовсе. Продавцы туристских путёвок в места, где
можно раздобыть бессмертие. Путёвки в сказочное тридевятое царство с яблочками, дающими вечную жизнь.
Продавцы бессмертия. Больше они ничем существенным не торгуют. Разные конфессии - конкурирующие между
собой фирмы. Они, каждый по-своему, стараются убедить, заманить, заставить поверить, что их бессмертие
самое бессмертное в мире, самое надёжное, качественное, гарантированное.
Азарт проповеди. Азарт проповедника. Азарт религиозного рекламного агента. Реклама религии. Реклама
религиозных ценностей. Ангажированность. Им больше ничего не остаётся, как проповедовать, агитировать.
Пафос. Даже и не совсем игра, просто добросовестность, «производственная честность», культура производства,
624

не допускающая небрежности, брака, халатности... Добросовестность в этом случае предполагает душевное
участие, проникнутость, даже веру. Таковы правила игры.
*
«Круг чтения». Л.Н.
«Никто не может сказать, что он знает то, что есть будущая жизнь. Наше убеждение в этом основано не на
логической, но на нравственной достоверности, и потому я не, могу сказать, что несомненно то, что есть бог и
мое бессмертие, но я должен сказать, что я нравственно убежден, что есть бог и что мое "я" бессмертно.
Это значит то, что вера в бога и в другой мир так связана с моей природой, что вера эта не может быть
отделена от меня». (Кант).
«В душе нашей лежит зародыш истины бессмертия. Он лежит в разуме, который видит неполноту нашего
существования в этом мире, требующую продолжения для достижения своей цели. Зародыш этот -- в нашей
жажде счастья, столь сильной, что она никогда не может быть удовлетворена в этом мире. Зародыш этот -в любви к добру, которая по мере того, как мы воспитываем ее, пробуждает в нас стремление к полному
совершенству и единению с Совершенным». (Чаннинг).
«Человек познает, что он не умрёт, только тогда, когда он познает то, что он никогда не рождался, а всегда
был, есть и будет.
Человек поверит в своё бессмертие только тогда, когда он поймёт, что его жизнь не есть волна, а есть то
вечное движение, которое в этой жизни проявляется только волною». (Л.Н.)
Жизнь сама по себе удивительна. Поэтому кажется, что она не может так запросто кончаться полной чернотой
небытия. Это как бы очевидно всем тем мудрецам, рассуждавшим на эту тему. Ну, как бы совсем очевидно и всё!
Как синусоида должна иметь продолжение ниже оси абсцисс.

Выбор.
*
Как бы там ни было, лучше жизнь прожить с сознанием, с верой в Божественное подобие человека и с
соответствующим поведением и принципами жизни, чем с ощущением своей животной природы и с
подчинённостью, подавленностью этой животностью.
Даже если , на самом деле, человек больше животное, он должен жить с пониманием себя как Бога. Это
преимущество, эту иллюзию, быть может, ему подарило его сознание. В отношении сознания-то человек
Богоподобен.
Выбор между Богом и червём. Он, оказывается, существует.
При этом те известные соблазны религиозных агитаторов как бы излишни. Божественное в человеке или
принимаешь или не берёшь в жизненный расчёт. И если ты «принимаешь», то вопрос «достоверности»,
«доказуемости»… отходит на несущественный план.
Больше доблести в том, чтобы стоять на своём вне зависимости от чего бы то ни было.
Больше доблести стоять на своём, понимая безразличие к этой «достоверности».
Больше гордой доблести в том, чтобы быть уверенным в космической пустоте атеизма и при этом ощущать себя
Богоподобным в своих мыслях и поступках.
Жить в вечности, несмотря ни на что.
Понимать, видеть на каждом шагу безбожность мира, созданного руками людей, и при этом жить и строить своё
отношение к миру исходя из Богоподобности человека.
Все эти размышления происходили и в коммунистические времена. Смысл был тот же. Ничего не поменялось. И
сейчас «привнесение» Бога не добавляет религиозности в такое понимание человека в этом мире.
И даже так: «Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман».
*
Они отменили Бога. Над ними никого нет. Никто за ними не наблюдает из божественного космоса. Можно делать
то, что вздумается. Они и строят свой безбожный мир. Материальный.
*
Всё религиозное в них подталкивает их, концентрирует вокруг определённых представлений о этой жизни.
Они существуют в особом мире со своими законами, правилами поведения, словарём, со своей историей,
героями, целями, с особыми внешними проявлениями...
Тот, кто входит в этот мир, оказывается в сообществе тех, кто от жизни ждёт примерно одного и того же.
Попадает в духовное братство. Главное, в чем все они сходятся, – нравственные вопросы. А в подтверждение их
нравственным установкам – предписания свыше. Не просто так надо быть нравственным, а потому, что так Бог
повелел.

625

Внутреннее.
Перекрестилась на Предтеченскую церковь.
Церковь сверху вся забинтованная и загипсованная. Бинты грязные, треплются на ветру лохмотьями. Креста не
видно. А она перекрестилась на неё. И лицо у неё при этом… В быту такие лица не встречаются…
То внутреннее - ясное, неколебимое, простое и доступное любому при желании, и при этом столь
редковстречаемое, просветлённое, покойное… - что проступает на лице. Проступает внешне из внутреннего.
Иудино.
*
Такой тип, такой сорт людей, такой характер...
Он бы не платил за проезд в трамвае. Как-нибудь из высших каких-нибудь соображений. Это характер такой.
Бессмертный. У него разные проявления. Разномасштабные.
*
Иудино в характере. Иуда в интерпретации Эндрю Ллойда Уэббера и Тима Райса.
Искатель истины!
Поиск истины в разговорах. Сложные душевные зигзаги.
Тогда как при всех сложностях всё достаточно просто.
*
Вечные образы. Может быть, это наивность, игрушечное детство литературы. Попытка создания литературного
конструктора. Ордера в литературной архитектуре.
А может быть, на материале земного человека ничего больше и быть не может.
«История Иуды». Спор об истине, который, впрочем, не доводится до конца.
«Моцарт и Сальери». Сальери не желает никаких чудес, он хочет на земле только что-то похожее на него самого:
трудолюбивое, достоявшееся в очередь благ и славы. Не верит в Божественность, открывающую двери без ключа.
Этой теме можно посвятить целый роман, если бы не было так скучно. За это мог бы взяться кто-то, вроде Томаса
Манна, который способен без конца описывать, что ели обитатели санаториума за обедом и ужином. Тем более
что у него был опыт библейских романов. Он бы расписал все в лучшем виде.
Психология Иуды... Его основной порок - гордость, сальериевская гордость. Богоборческая. Все остальные
апостолы - наивны, простодушны, смиренны. Им и в голову не придут всякие “предательские усложнения”,
которыми мучил себя Иуда. Очевидное психологическое сходство ситуаций. Иисус и Иуда, Моцарт и Сальери.
*
Мир так построен. Христов мир. Не выносит доносительство. После Иуды это стало главным грехом. И благие
пожелания не оправдывают, и здравомыслие. Иудина печать.
Лица. Лица всё выдают.
Для некоторых «доносительство», понимаемое, конечно, более широко, – это профессиональная необходимость.
Это их беда.
«Довожу до вашего сведения...» «Сообщаю вам...» «Информирую вас о том...»
Неуловимая черта, после которой начинается то, что называют доносом, желание справедливости, порядка,
правильности, переходящее в что-то Иудино.
Донос, предательство... Почему такой заповеди: «не доноси» не случилось в Библии? Может быть, потому, что
главное предательство на Земле случилось тогда, когда Ему уже было не до заповедей?
Смертный грех доносительства. Сколько такого было во все времена!
А спрашивается, почему именно нельзя? По каким-таким законам мироздания? А здесь все так же, как с
необъяснимостью рационально многого другого. Принимаемого на веру.
Нельзя и все!
*
Ловко лавируют между сложными понятиями, пользуясь по ходу неоднозначностью их трактовок. Ловкачи.
Может быть, это главное отличие этого рода деятелей.
Интеллектуалы! Как бы. Но при этом им не хватает какого-то фермента, который бы их интеллектуальный
потенциал делал человечным и... И порядочным. Какая-то подлятина в них присутствует.
Не хватает той самой интеллектуальности, чтобы сформулировать это, но на уровне ощущений это совершенно
ясно.
Это интеллектуальные копания Иуды. Тому казалось, что он все может постигнуть, все понять. Он и пытался
стать вровень с Христом. Но не понимал и не постигал. Сидело в нем его иудино - что-то предательское, мелкое,
испуганное, бессильное...
«Иудино» - это, похоже, верно нащупанное. Это то, что присутствует в крови у них, и то, что делает их такими.
Хотя, конечно, это скользкие разговоры - о крови. Но ведь «Иудиной», а не «иудейской»! И, опять же, если этот
тип поведения, тип миропонимания привязывать к каким-то общеизвестным образам, мы же совершенно
отвлекаемся от еврейства всех этих людей, о которых рассказывается в Библии.
*
626

Предатели, пакостники, негодяи… Иуды – одним обобщающим словом.
Понятно примерно, как именно ими делаются.
Они получаются из особого понимания самих себя. Они не такие как все.
Все остальные в той или иной степени часть каких-то сообществ: дураков, мужланов, умников, карьерных,
семейных…
А эти сами по себе. Они чужие всем. И им чужого не жалко.
Главное в них – это чувство одиночества.
Может быть, они мстят миру за своё одиночество.

Поверить.
«Может быть, мне в Бога поверить?» – спросила у МН перед смертью одна его знакомая.
«Забавная история», - с осторожной улыбкой закончил МН свой рассказ.
Люди веры.
Люди, выбравшие духовность. В многообразии мира они оставили себе только духовность.
Спасение.
Бормотание с религиозным содержанием. Этой старушки.
Вновь обретшей веру души. От неудовлетворённости обычной жизнью.
В результате случайного поиска. Чего-то, способного вывести из жизненного тупика.
Старик.
Бог, оказывается, - весёлый старик с умными глазами. Ну, может быть, не совсем весёлый, а просто улыбчивый,
бодрый, спокойный.
Он о нас всё знает. Это даже пугает. Мы пугаемся тех, кто знает существенно больше нас.
Простодушные глупости.
«Волшебство! Хоть маленькое! Хватило бы для исправления мира. Любое чудо. С этого начинал ИХ. Ему бы не
отчаиваться, а чистить землю. Чудесами. Не столько ими самими, сколько в доказательство Божественного – по
правилам – устройства мира. Все бы само покатилось».
Храм.
Полумрак, потрескивание свечей в гулкой тишине, люди как тени…
Это то, что как возможность остаётся человеку в любых земных обстоятельствах. Это то, что не отнять. Некому
отнимать за ненадобностью. Те, кто могут отнять, в этом не нуждаются.
Как ни бывают уверены в себе те, кто убеждает жить в ясном, бесчудесном мире, уповая только на свои
физические и духовные силы, они никогда не смогут убедить в «своём» хоть сколько-нибудь значительную часть
повседневных людей, живущих в своих разнообразных жизнях.
В каждом человеке все индивидуально, и когда закончатся его индивидуальные силы, не знает никто.
И как преодолеть жизненную подлость тоже никто не скажет.
И есть храм, где можно за пять рублей купить свечку, где можно закрыть глаза и больше никого не слышать –
только свой голос в бесконечном пространстве.
Илиада.
Еще со времён греческих язычников приучились к беспомощности богов.
Или это просто игра со смертными? По определённым правилам. Как в шахматах. Нельзя, например,
пользоваться своими волшебными, божескими силами на всю катушку.
Вместо этого устраивают людям козни.
А еврейский Бог! Не то же ли самое!
Доверие.
*
627

Они живут в герметичном Божьем мире. Сколько надо иметь простодушия для такого представления о мире!
Ведь это надо каждый день опираться на эти представления, строить свою жизнь на этой основе. Доверять этому
представлению. Как дети доверяют матери.
*
Они будто выбирают это. Это – нахождение внутри Г.Б.
Их не интересует мир вне Г.Б. - мир снаружи.
Подозреваешь этот мир. Бог не может простираться в бесконечность. Земной Бог слишком похож на человека. Он
личностный. Его нельзя ощутить иначе. Он Бог этого видимого мира. А все остальное…
И будто бы им этого достаточно. Они не пытаются куда-то дальше заглядывать. Выглядывать из этого мира как
из окна.
Укромный Бог.
И мыслят категориями этого Божьего – в Боге – мира: счастье, спасение, добро, сила, жизнь, разум…
*
Вдохновлялись коммунистическими идеями. Искренне. Прорывались к этим идеям сквозь все противоречия
реальности. Тратили на это жизни.
Сходные отношения – но уже на протяжении столетий – с религией. Надо жить в этой стихии, вдохновляться ею,
подстраивать мир под эту идею…
В жизни постоянно возникают ситуации, когда мы не надеемся на свой слабый ум, на свои слабые силы –
допускаем то, что не можем постигнуть. Откладываем понимание на неопределённое будущее. Доверяем.
Доверяемся…
Совсем как Рильке.
ЖИЗНЬ ДЕВЫ МАРИИ
(Перевод Владимира Микушевича)
«РОЖДЕНИЕ МАРИИ
О, какое нужно было самообладанье
ангелам, чтобы до времени унимать
песнопенье, как сдерживают рыданье,
зная: в эту ночь для Младенца родится Мать.
Ангелы летали, ангелы таили, где помещалось
Иоахимово жилище; издалека
Ангелы чувствовали: там в пространстве сгущалось
нечто чистое, хоть нельзя приземляться пока.
Суета была неуместна под этим кровом;
изумлённая соседка шла через двор,
а старик в темноте мычать не давал коровам,
потому что такого не было до сих пор».
«ПОСЕЩЕНИЕ МАРИИ
Шла она сначала, как летела,
но потом почувствовала страх,
лёгкий страх от собственного тела,
удивительного на горах
иудейских. Перед ней был путь
в глубь её же собственного света;
поняла Мария: через это
человеку не перешагнуть.
И она невольно потянулась
к чреву, где другой послушно рос;
осторожно каждая коснулась
сестринского платья и волос.
То была пророческая встреча
двух сестёр, которых Свет избрал:
как бутон, природе не переча,
набухал Спаситель, а Предтеча
в материнском чреве заиграл».
………………
Трудно остановиться, не прерывать. Цитирование.

628

Сартр.
Еще одна формула отношения к этим вещам:
«Ma mere se gardait bien d`intervener; elle avait “son Dieu a elle” et ne lui demandait guere que de la consoler en
secret».
«Мать остерегалась спорить, у нее был "свой собственный бог", она ничего от него не требовала - лишь бы он
утешал ее втихомолку».
Сартр, «Слова».
Монашья душа.
Стесняется разнообразия – так скажем – этого мира. Ненужное разнообразие. Разнообразие, мешающее
сосредоточению. «Вкусно!» - и заалела стыдом.
Церковь на том берегу.
Крытая белым железом. Звон по воскресеньям. И в будни – к вечерней службе. Весело раскрашенная церковь. В
местных традициях. Чтобы нравилась. Яркая, светлая. И цветные распятия у дорог.
Все это... Связанное с «религиозными отправлениями». Здесь и там. С куполами и без, с иконами и голыми
стенами, с крестами и звёздами... В наше время! То все говорили: «В 20 веке!» Теперь вот - в 21.
Как недалеко ушло человечество!
Будто из осторожности остановилось. «Мало ли что!»
Убеждение.
Вдруг понимаешь, что не понимаешь.
Понятие веры. «Доверие» - это понятно. Это доверие к кому-то или к чему-то. Доверяешь кому-то конкретному
в чем-то конкретном. Понимаешь что это именно доверие. Одолженное конкретному лицу и не навсегда, а на
вполне обозримое время и в конкретных вещах, обычно не выходящих за рамки чего-то обыденного. Но вера! В
религиозном или политическом смысле! Это никак не поймать на уровне ощущений. Не случалось такое.
Призывают верить в такие вещи, до которых не добраться иным способом. Чтобы, в конце концов, оприходовать
эти понятия в бытовой жизни.
Предполагаешь достоверность чего-либо. Не более. Прикидываешь так и этак и решаешь, что это «приемлемо»
(Что-то такое было у Барта. О «приемлемости»).
Что касается религиозной, социально-политической (или как там еще) веры, то вместо этого - убеждение, что
«так должно быть». Мир, может быть, и не таков, но он может и должен быть таким. А остальное неважно. Вера в
этом случае не нужна. И если это представление-убеждение совпадает с религиозными представлениями о мире,
то так тому и быть, и хорошо.
Потребность.
Что-то «духовное» просит душа. Как у героя Чехова из «Степи». Тоже ведь реальная, не придуманная
потребность!
«Дымов подпёр щеку рукой и тихо запел какую-то жалостную песню. Константин сонно улыбнулся
и подтянул ему тонким голоском. Попели они с полминуты и затихли... Емельян встрепенулся, задвигал
локтями и зашевелил пальцами.
- Братцы, - сказал он умоляюще. - Давайте споем что-нибудь божественное!
Слезы выступили у него на глазах.
- Братцы! - повторил он, прижимая руку к сердцу. - Давайте споем что-нибудь божественное!
- Я не умею, - сказал Константин.
Все отказались; тогда Емельян запел сам. Он замахал обеими руками, закивал головой, открыл рот, но
из горла его вырвалось одно только сиплое, беззвучное дыхание. Он пел руками, головой, глазами и даже
шишкой, пел страстно и с болью, и чем сильнее напрягал грудь, чтобы вырвать из нее хоть одну ноту, тем
беззвучнее становилось его дыхание...»
Гордыня.
- Отрицание божеств - это гордыня. Первый грех из семи смертных грехов - гордыня.
- Это так естественно для человека. Не запуганного жизнью, не уставшего ещё от жизни, не отупевшего от
несчастий, от непонимания, почему они происходят...
- Всё равно.
629

- Можно соглашаться с чем угодно, признавать и сотворение мира, и прочие чудеса...
- Не делай одолжение!
- Но это не значит, что человек не имеет права и не может сохранять достоинство разумного существа,
понимающего окружающее.
- Гордыня! Что вообще такое - человек!
- Ну, тут мы никогда не сойдёмся. Можно не претендовать ни на что, «признавать авторитеты» и так далее, но
оставаться самим собой, не распластываться в прахе, не посыпать голову дорожной пылью.
- Я и говорю - гордыня!
- Вот пропасть! Заладил!
- Гордыня!
Вредные религии.
Чем меньше религии, тем богаче страна. Это и с исламом, и с христианством.
А еще сравнивают православие и прочие ветви христианства. Православие мешает предпринимательству.
Доказательство - процветание стран, в которых победили протестантские и прочие модернизированные
христианские религии.
И что! Чему мешает православие? Мешает бессовестно наживаться, ни с кем и ни с чем не считаясь?
С религией, которая благословляет наживу, обогащение, конечно же, проще жить деловому человеку. Еще проще
вообще без религии.
Зорин.
Когда начинают рассуждать о небесах, особенно когда начинают агитировать, особенно когда агитируют с
жаром, особенно когда с применением костров… Тогда… Тогда становится не по себе.
Пытаются прорываться в запредельное, бесполезным нагромождением человеческого.
Л. Зорин. О том же:
«Если бы религиозность делала людей смиренными и любящими! Но так часто она рождает в них
агрессивность».
Будто.
Не знаешь, но предполагаешь, что это такое – «религиозный стержень». Он даже будто – не на самом деле,
конечно, а внушённо, благодаря какой-то внутренней мимикрии – чувствуется в определённых местах и в
определённых настроениях.
Это облегчительное явление. Дающее ощущение силы и какой-то будто неколебимости. Возможно,
безосновательной. С этими делами всегда так. Не поймёшь, то ли это снаружи, то ли изнутри.
Чувствуешь какую-то душевную силу все претерпеть, что бы ни было. Будто не один.
Богохульская фабула.
Второе пришествие. И.Х. с его способностями, реализуемыми последовательно и безустанно. Работа – творить
чудеса.
Постепенно вокруг Него собирается монолит из полностью и окончательно уверовавших. Тут и вера не нужна –
все и так ясно. Он не за облаками, а здесь.
Мир будет завоёван, будет приведён под знамёна невиданной до сих пор уверенности в окончательной
правильности этого обновлённого взгляда на мироздание.
Останутся только богоборцы, которые все равно не примут всего этого.
Что ж это будет за мир?
По пунктам.
Мир упростится до крайности.
У Г.Б. появится конкретный адрес.
Наука упразднится. Ведь Г.Б. расскажет и покажет людям, как все устроено в его мире. До последнего винтика.
Отменятся, прежде всего, космология, антропология, биология.
Г.Б. объяснит, что такое вечность и бесконечность.
Сократится до нуля расстояние между преступлением и наказанием.
Из мира исчезнет неопределённость цели жизни.
Исчезнет необходимость в литературе и искусствах.
И история станет ясной и понятной: Он же все видел и знает, как было на самом деле.
Люди перестанут рожать – они и так будут как дети.
Исчезнут богатые и бедные.
Все будут накормлены и напоены.
Наступит – мало что коммунизм – наступит рай на земле. На отдельно взятой планете Земля.

630

Двери.
«Господи, помилуй меня грешного!»
Формула для тех, кого его природа не пускает в какие-то более высокие сферы понимания.
Это жалобный вздох перед закрытой дверью, вздох смирения.
Такое всеобъемлющее обобщение.
Спрятанность в него.
Проверка.
Они с усмешкой думают о том, что вот сейчас эти глупые ватники поймут, что весь их пафос ничего не стоит.
И наконец проверится ясно и просто, есть ли Бог, который помогает праведным, добрым, справедливым, или это
просто церковные сказки для утешения дураков.
Вопросы веры.
Открываешь этот бесчудесный мир. В нем ни чудес, ни получудес. Одни фокусы.
Конечно, это вопрос веры. Всюду и во всем - вопрос веры.
«А вдруг все это прекраснодушные выдумки!»
«Что же – углубляться в обман дальше!»
Стучатся робкие сомнения.
Сомнения всегда робкие.
«Религиозное чувство».
Шаламов: «Сам я лишён религиозного чувства».
Как это понять изнутри? Что значит иметь религиозное чувство?
Или, может быть, то, что уже как бы присутствует, - это и есть то самое «религиозное чувство»? Может быть, это
именно оно?
Много этого или мало, если под этим понимать только то, что пытаешься жить в том мире, представления о
котором не вызывают отвращения.
Не то же ли самое делают и просто религиозные люди!
И все это - категорически - несмотря на то, что, этот мир, в котором пытаешься жить, как и мир безусловно
религиозных людей, может быть, существуют только в головном варианте.
И там и тут один и тот же подход – религиозный.
Правильный выбор.
Фильм-притча про то, как дьявол покупает души. Перед героем выбор между предательством и смертью. Он
выбрал смерть, благодаря чему сохраняется жизнь других людей.
Он ждёт смерти, но дьявол исчезает.
Дьявол ничего не может сделать, если делается правильный выбор.
Необходимость правильного выбора. Каким бы болезненным и неприемлемым он ни казался.
Старое, еще от Льва Николаевича, правило: «Делай как надо, и будь что будет».
Отдаёшь себя в Божьи руки. А все хитросплетения выбора – козни дьявола.
Как только правильный выбор сделан, небо над человеком расчищается, и на него льётся Божественный свет.
Наука и религия.
Он прочитал книгу про эволюцию. И попал под обаяние того спокойного, ясного мироощущения, которым
проникнута книга. Ему показалось очень близким и привлекательным то «тревожное и светлое» понимание
положения, в котором находится род человеческий в этом мире.
Он ощутил вдруг, что ему уже не так жалко своей собственной биологической жизни. Какие могут быть эмоции
по такому пустячному поводу, когда перед твоим воображением развернули во всей непостижимости картину
вечно становящейся вселенной, охватывающей неисчислимые, вспыхивавшие и гаснущие жизни на протяжении
сотен миллиардов лет! Чего только не было уже на этой Земле! Было и прошло! И осело километрами отложений
на морское дно.
«Господи, прости меня грешного за такое чтение!» - все же привычно произнёс он мысленно, засыпая.
Инстинкт.
«Карл Циммер. «Эволюция. Триумф идеи».
«Он склонялся к мысли, что религия – больше вопрос инстинкта, нежели какой-то там любви к истинному
Богу».
Это что, как «Свят! Свят! Свят!»?
631

Жития.
«Ненавистники добра» сожгли келлию о. Никиты.
«Опечаленный, плачущий, с неописанной горестию сел он при пепелище своей келлии на пригорке, и неутешно
заливался слезами, почитая себя многосогрешившим пред Богом и заслужившим праведный грех Его».
Вот так да! Какие выводы! Как всё неспроста!
Сосредоточенность.
Может быть, только религия помогает человеку сосредотачиваться, собираться.
Собираться, чтобы быть собранным. И готовым. В дорогу. Дверь на пороге непостижимого может открыться
неожиданно.
Что в жизни еще может это дать!
«Прости меня грешного, Господи!» - как только закрываются глаза. Для сосредоточенности.
Теория заговора.
«Религия – это тоже теория заговора своего рода! Нет? То есть религиозное понимание соглашается с тем, что в
этом мире все не просто так, не стихийно, а под жёстким неустранимым контролем и управлением».
Мышонок.
«Глупенький хвастунишка!» - таким вот голосом, каким в мультфильме закадровый сказочник говорит о неком
мышонке, таким голосом мог бы говорить ГБ о земном человеке и его земных делах.
Провидение.
Облегчительная мысль: «Отдать всё в руки Провидения!»
Видеть, ощущать, понимать мир под эгидой этого только приблизительно схватываемого понятия.
Не фатализм, не голливудские мистические выдумки...
Это что-то сродни религиозной вере. Да вера, по сути, и есть.
Поверить, с облегчением, в возможность этого!
Как закрепиться в этом открытии? Как находить к этому убежищу дорогу? Всякий раз.
Может быть, это именно то самое «место в человеке». Та тихая и умиротворяющая последняя комната. Куда
приходит человек. Здесь ему ничего не говорят, ничего не объясняют. Его освобождают от всего.
А может быть, это только самообман и самоуговоры. Обычно они не очень помогают.
«Открытие».
Те еще – 19 века, у ФМ – чуть ли ни первые опасения по поводу безбожной жизни.
Или лучше сказать, предвидение, предрекание всего того, что случилось с человечеством в ХХ в.
«Нет Г.Б. – значит все можно».
Материализм, атеизм... Зреющие, вызревающие в «широких массах».
Наивные открытия? Не только. Здесь что-то еще. То, что не схватывается поверхностно. Нужно иметь в
оперативной памяти сознания картину всего того, что за этой формулой стоит, то, что случилось с людьми, как до
этого «открытия», так и после. С людьми, которыми правят простые идеи.
Они взяли да «открыли», что мир материален, что никакого духа, вселенской души нет в природе! Что весь дух
обрывается на сознании простых смертных. И нет никого, кто бы следил за справедливостью в мире! И за гробом
человека ждут не круги ада или райское блаженство, а ничто, тёмное, поглощающее бесследно и навсегда ничто.
Кому-то это «открытие» ничего нового не открыло, и они никак не поменялись в своём представлении о людях, о
жизни на земле. Но были и есть такие, кому «материализация» реальности подсказала, что можно жить зверем, не
думая ни о чем сверх необходимого.
Остались в любом случае какие-то инстинктовые вещи. Инстинкт продолжения рода, защиты потомства, что-то в
том же роде. Если и не прежнее, не богочеловеческое представление, так что-то взамен этому все равно осталось.
«Материализированное» продолжение своего духа в потомстве, в том деле, которым занимается человек... Какиеникакие а идейные скрепы человеческой сугубо материальной жизни! Не только одним брюхом жив человек.
Чистый материализм не получился.
Человек одухотворяет мир, хочет он того или не хочет, с ГБ или без Него. Ищет в мире красоту, гармонию,
логику, смысл, величие... Может быть, и научится когда-нибудь жить на земле.
Диетический пост.
*
Во всем, что касается поста в обыкновенной, наблюдаемой каждый день повседневной жизни, есть что-то
фальшивое и суетливое. Вместо духовных мыслей – постоянная забота о том, как бы не оскоромиться! И что бы
632

такое съесть, чтобы не согрешить. Как бы обмануть запрет на наслаждение едой, на получение удовольствий от
жизни. Так получается. Вместо чего-то высокодуховного нечто противоположное. Почти культ еды.
*
Афиша ресторана: «Меню великого поста».
Будто только и думают о том, как бы и что бы такое съесть, чтобы в пост не лишиться гастрономических
удовольствий от приёма пищи, и, в то же время, не выходить из религиозной правильности.
Как-то так исхитриться почти ни в чем себя не затруднять, а может быть, даже через что-то новенькое скрасить
однообразие обычной жизни.

О нравственности.
*
Этот «довесок», касающийся нравственности, Божественного провидения и тому подобного, что слышишь
помимо прочего от Касатонова, от Пякина... Это слышишь с невольным смущением. Как если это какие-то
неловкие оговорки, смешные предпочтения, личные слабости у серьёзных, образованных, даже учёных людей.
Из доброго к ним отношения не придаёшь этому важности, стараешься пропускать мимо ушей.
Это соединение экономики, науки управления и т.п. с сугубо схоластическими, обычно спрятанными в личное
моментами!
Это, по крайней мере, непривычно. И Касатонов, и Пякин говорят о том, что мера всему – нравственные начала,
что все в человеческих делах надо пропускать через нравственные оценки.
*
«Может быть, нравственные законы не от Г.Б., а от людей. Они бы без них не смогли существовать.
Самоуничтожились бы. Это уже юнговский архетип поведения. В органике человека».
Так думалось во времена научного атеизма.
*
Закон внутри нас.
Возможность «правильной», «праведной» жизни не из страха Божия, а только в силу принятия и добровольного и
сознательного следования «нравственному закону внутри нас».
Можно легко представить себя единственным во вселенной отвечающим за этот закон. Это и есть Божеское в
человеке. Не нужен страх и понукание. Ты сам хозяин этого мира. Ты подчиняешься этому представлению о
мироустройстве. С радостью и благодарностью.
*
Нравственность. В животном, ставшем человеком. От гордости за себя. Это единственное существенное отличие
человека от животного. Взаимная подпитка – гордости за себя и нравственного начала.
*
- Нравственность никаким законодательством не исправить.
- Открыл Америку!.
*
16.06. «Круг чтения».
«Улучшить устройство общественной жизни может только нравственное совершенствование людей».
Ничего другого не придумать. Все испробовали.

«Райские цветы с русской земли».
*
«Издалека приходят к его могиле служить панихиды, обливают висящий у его могилы топорик водою, пьют её и
умываются, берут с могилы землю и посыпают ею больные места, получая по вере исцеление».
Не просто так исцеляются от воды и от земли, а «по вере»!
Так же, вероятно, обстоят дела и с обычными аптечными лекарствами: они исцеляют человека «по вере его».
*
«Сборник назидательных повествований о жизни и деятельности благочестивых людей нашего времени...» 1912
г.
Те самые «жития святых».
«Уходила молодость. Горе и труд давно смыли земную красоту ея, надорвались силы в непомерных трудах».
«Шли к ним и простецы, шли и образованные, миряне и духовные».
Калейдоскопом – духовные подвиги. Калейдоскопом же – людские проблемы, несчастья, мытарства...
Святые, юродивые, праведники... Помогают простым смертным в их повседневных проблемах.
633

Соприкосновение мирского и духовного в предметах, бывает, самых незначительных.
От этой калейдоскопичности – впечатление какой-то напрасности, почти бессмысленности людского проживания
на этой земле.

О вере.
*
Много стали говорить о вере.
И говорят об этом, не как о чем-то совершенно достоверном, для чего требуется только открыть глаза и увидеть,
чтобы принять это, как мы принимаем все самое простое и очевидное в мире.
Нет, здесь от человека требуется вера. Нужно поверить! Как если бы все это нужна не для того, чтобы
приобщиться к подлинности этого мира, а для того, чтобы пропустить человека через духовное испытание,
благодаря чему, в конце концов, человек должен внутренне преобразиться и через веру прийти к тому, что мир
должен быть именно таким, а не каким-то другим.
Вера делается непременным условием спасения души: происходит переделка человека через инструмент веры.
И вот человек уже начинает жить по определённым, предписанным верой законам и правилам.
И будто и весь мир переподчиняется этим законам и правилам.
«Божий мир».
*
То, что называют словом «вера». Многозначность... Им хочется какой-то последней уверенности в мире и в своей
жизни. Всё оказывается непрочно в этом мире. Успокоение, утешение только в духе. Крепость духа. Откуда она
берётся? Крепость, сила духа... Даже некоторое ожесточение духа. Решимость всё оставить позади – то, что не от
духа, то, что называют, земным, бренным, тленным. Это форма существования духа. Духовности ничто уже не
мешает. Духовность ничто уже не оскорбляет. Бытовым соблазнам сказано твёрдое и спокойное нет. Сброшен
груз, притягивающий к бестолковой земной суете, с её непрерывно порождающимися проблемами, сложностями,
противоречиями. Духовная свобода. Что-то похожее на молитву. Страстную, жаркую, самозабвенную,
покаянную, с отчаянием и долгожданным облегчением. Раскаялся, повинился земной грешник. Не надеющийся,
даже не думающий о каком-то там спасении. Он весь - ниц, распластавшись, превратившись в ничто. Для него не
существует ни будущего, ни этого мира вообще. Есть только его покаянное облегчение от предания себя в руки
Божии.
*
Вера - это такое ощущение, такое видение жизни, когда кажется, что всё одно к одному. Это многопараметровое
состояние понимания и ощущения.
*
Вера – возможность синтетических суждений.
*
Вера не в том, что верят в некое высшее существо, у которого можно что-то попросить. Вера - в убеждённости,
что у жизни есть закон. Вера составляется из многих конкретных, локальных вер. Вера в добро, вера в людей,
вера в справедливость, вера в то, что в жизни не все голый материализм...
Цепочки вер, пространства вер... Это делает мир таким, а не другим.
*
Можно верить в справедливость этого мира, верить в то, что справедливость всегда торжествует.
Это была бы уже почти та самая вера. Вера в высшую справедливость - это та самая Вера, а без слова «высшая» это почти та самая. Неважно.
Вера в то, что мир построен на законах справедливости, милосердия, добра, любви... Построен на торжестве, в
конечном итоге, справедливости. Это и есть вера. Можно и без «высших существ». Просто мир так устроен. У
него такие законы. И никуда не деться от этого устройства мира. Вера в это и есть Вера. Это что-то покрывающее
все, в том числе, и «высших существ».
Такой веры в людях очень мало. Вместо этого, в лучшем случае, убеждение, что мир должен быть таков и
стремление жить именно в таком мире, в мире именно так понимаемом. Невзирая на последствия и на то, так ли
это на самом деле.
*
«Бог им судья» - как реакция на какие-то поступки людей.
Принимают такой подход к реальности. В этом и есть проявление веры.
*
«Твёрдо верить», - из лексикона героев «Оттепели».
Это так созвучно с эпохой! Твёрдо верящие «твёрдые ленинцы».
*
Вера даёт необходимое для жизни тепло, вера как-то успокаивает человека. Он уже не один на один с этим
бесконечным холодным космосом.
634

Откуда это тепло? Человек погружаешь себя в мир «по вере своей»? Вокруг – мир, существующий по Божьим
законам. Невраждебный мир. Как же ему не быть тёплому!
*
«Покажется вдруг, что всё дело в вере. Любой вере. Любого качества, любой значимости, полноты,
напряжённости... Верят или не верят! Людям, Г.Б., книгам, историям, опыту...
И на первый взгляд наличие веры решало бы сразу много проблем.
Но у человека нет инстинкта веры. Может быть, для его же блага.
Что об этом говорить! Вере не на чём основываться. Доверчивых бьют, доверчивых учат.
Это та же “чистая идея”, которая, как и в других случаях с “чистыми идеями”, не может в принципе дать ничего
хорошего».
*
Вера... Может быть, это условный термин. Может быть., имеется в виду что-то вроде соглашения. У Л.Н.:
«Вера – это указатель того высшего, доступного в данное время и в данном обществе лучшим, передовым людям
понимания жизни, к которому неизбежно и неизменно приближаются все остальные люди этого общества».
Вера – указание. Вера – соглашение.
И вера - объяснение жизни. Но плохо, что мало что объясняется.
От вопросов веры совсем отошли в «приличном» интеллектуальном, «творческом» сообществе.
Или то демонстративное, ортодоксальное, стоящее на страже «устоев» или что-то мимоходом, без углубления в
тему. Действительно! – очень интимную.
Серьёзно об этом говорят только в книгах по концепции общественной безопасности. Там вопросы веры относят
к фундаментальным основам жизнедеятельности людей на Земле. Но кто это слышит! Обсуждение этих тем не
происходит. Боятся впасть в казёнщину, как это было с религиозными вопросами до революции? Наверное.
Так же РПЦ и те, кто им близок, боятся сдвинуться с того положения, в котором они находятся в вопросах веры.
Так при Советах боялись дискуссий и обсуждений по вопросам социализма, партийного управления страной,
демократии, свобод и пр. Ведь только дай волю!
Дали волю! При Горбачёве. Но дискуссии по этим вопросам, хоть и велись, но не серьёзные – на уровне
кухонных споров.
Религия и идеология. Важнейшие темы. Но как к ним подойти в России, наученной горьким опытом, пока никто
не знает.
*
«Сводки от ополчения Новороссии».
Репортаж от Дмитрия Стешина и Александра Коца.
«- Лучшая защита, ребята, это Вера. Я проверял. И не важно во что веришь — можно в Бога, можно верить в
правильное дело. Главное – верить».
*
«Веничка Ерофеев». ТВ. Религиозные мотивы.
«1917 – не наказание, а лечение людей, народа, России».
Только вот не помогло лекарство. А Веничка верил в то, что поможет. Но вот же – пора всех заново лечить. От
тех же болезней.
Вера? Надо верить Богу, а люди больше говорят о вере в Бога.
Настоящая вера - это, когда безусловно доверяют, верят в то, чему учил И.Х. Вера в такой подход к миру.

Миропонимание.
«Нечего сокрушаться, а тем более удивляться! ГБ все видит», - скажет верующий человек.
И это иногда так очевидно, будто и тебя коснулась благодать.
ГБ или то, что внутри. Впущенное, может быть, оттуда же. Не обмануть! Не притвориться. Легко читаемы!
Простые такие!
«Куда ты денешься с подводной лодки!» - модная сейчас фраза.
Видит кто-то там или не видит, понимает или нет, может ли Он сделать соответствующие выводы или не может?
И дальше – в сторону обобщения и вычленения сути: «Почему существует зло в мире? Почему Он не покарает, не
накажет кого надо за грехи и преступления?»
Это трудные вопросы. Наверное самые трудные. К ним неизбежно приходят, в размышлениях и спорах об этом
мире, о его законах, о его движущих силах...
Вот где главное испытание для человека веры! Ведь в этом отношении почти ничего достоверного нет в земной
практике! Примерами преступления с наказанием и, напротив, без наказания ничего нельзя доказать. Как и
положено в вопросах веры. Но можно и нужно верить в праведный, милосердный, любовный Божий мир, и будь
что будет! Наверное здесь только и помогает такое сверхобобщенное понимание этого мира.
«Да будет свет!»
635

Из книги Виктора Стенджера «Бог и мультивселенная»:
«Одно из серьёзных возражений против модели Большого взрыва, которое высказывали Хойл, Бонди, Голд и
другие сторонники стационарной модели Вселенной, носило, по выражению Хойла, эстетический характер.
Любое объяснение внезапного появления Вселенной должно опираться на «неизвестные науке причины» 179. Под
этим он имел в виду метафизику. Хойл был атеистом, не скрывающим своих убеждений, и даже в 1982 году
продолжал нападать на учёных, придерживавшихся теории Большого взрыва, которых к тому моменту было
уже большинство, незаслуженно приписывая им религиозные мотивы:
«Меня всегда удивляло то, что, хотя большинство учёных заявляют об отказе от религии, на деле она владеет
их сознанием больше, чем сознанием представителей духовенства. Маниакальное неистовство, с которым
коллективное сознательное современной науки вцепилось в космологию Большого взрыва, очевидно, следует из
глубоко укоренившейся привязанности к первой главе Книги Бытия — религиозный фундаментализм чистой
воды».
По Библии это представлялось несколько по-другому.
«И сказал Бог: да будет свет. И стал свет».
Не взрыв – ни большой, ни маленький – а просто, как если в непроглядной темноте космоса вдруг кто-то
нашарил выключатель на стене и включил свет. И зажглись звезды, галактики, скопления, туманности, наш
родной Млечный путь... И осветилось прежде таинственное и темное небытие. Началась жизнь. Мир проснулся,
задвигался, начались положенные ему природные процессы...
На кухне закипела вода в чайнике, с места тронулись и пошли по своим делам пешеходы, полетели птицы и
облака...
Но все это тихо-мирно, без «бума» Большого взрыва. Как-то так. По-домашнему.
«Да будет свет!» - с иронической улыбкой сказал своё знаменитое Божественный электрик.
Чудеса.
Религиозные люди больше подготовлены к чудесам? Душа их размягчена религиозными чудесными историями,
как пашня весной? Вопрос.
Или религиозные чудеса и чудеса в бытовой жизни - это две большие разницы?
На грани веры.
Чувствуется в этом какое-то важное, ничем не заменяемое основание человеческой жизни на этой земле. Именно
что только – чувствуется! Так как сознательные пути к этому, если и существуют, то они почти совершенно
забылись, и необходимость этого не дается пониманию.
Разве что стороной, случайными подходами...
И никому в этом деле довериться нельзя. Да и вряд ли возможно. Нельзя балаболить, пользуясь чьим-то
духовным опытом. Только сам!
«Не верят!»
«Круг чтения». 2.09. Неверующие – это люди, «не верующие в духовную основу жизни».
Не верят, прежде всего, в то, что у жизни есть, помимо телесной, ещё и духовная составляющая. Всё, что нельзя
пощупать, помять в руках, взвесить и так далее, считается чем-то не заслуживающим серьёзного отношения.
Жизнь в вере непроста. Нужно всё время отрывать себя от материального, телесного и пытаться увеличивать
духовную составляющую жизни. Всякими способами. Верующий человек живёт трудно, напряжённо, всегда в
сомнении, в опасении...
Это примерно то, о чём говорится в Библии: путь праведника – узкий и трудный, путь грешника – широкий и
общедоступный.
Вера от неверия отличается именно этим: одни верят, что есть духовные ценности, душа, совесть, сострадание,
жалость, любовь, самопожертвование и другие наивные, простодушные, смешные вещи, а другие ничего такого в
жизни не обнаруживают или считают чем-то надуманным, излишним, иллюзорным, вводящим в заблуждение,
запутывающим человека.
Вера начинается уже там, где человек просто кого-то жалеет или стыдится сделать дурное... В этом смысле все
порядочные люди – верующие.
Вера в духовное в человеке. Откуда ни возьмись! В биологическом существе, в физическом смысле мало
отличающемся от животных!
Андрей Сахаров.
«Воспоминания 1921-1971».

«Сейчас я не знаю, в глубине души, какова моя позиция на самом деле: я не верю ни в какие догматы,
мне не нравятся официальные Церкви (особенно те, которые сильно сращены с государством или
отличаются, главным образом, обрядовостью или фанатизмом и нетерпимостью). В то же время я
не могу представить себе Вселенную и человеческую жизнь без какого-то осмысляющего их начала,
636

без источника духовной «теплоты», лежащего вне материи и её законов. Вероятно, такое чувство
можно назвать религиозным».
Человеческое сознание создало себе другое измерение той реальности, в которой оно родилось однажды и
продолжает жить.
Мир, рождённый сознанием человека, - это мир полусказочных, чудесных представлений о той возможной на
земле жизни на основаниях добра, любви, милосердия, душевного тепла - на том, чего так не хватает миру
действительному.
Люди нашли в себе то «осмысляющее начало» «вне материи и её законов», которое переросло физическое,
химическое, биологическое и прочие начала, что только и определяли существование Вселенной до осознания ею
самой себя.
Сознание, до которого дорос, доразвился, доэволюционировал материальный мир создало новую реальность.
Реальность духовную, нравственную...
Человечество из скромности приписало открытые им нравственные, духовные начала высшим силам,
сверхъестественным авторитетам, Божественным сущностям. Ну что же, так больше доверия возникало к этим
непостижимым вещам. И теперь, пока не померкнет сознание, люди с этим будут жить.
Как-то будут пытаться переносить на действительность то, что пригрезилось им в их представлениях о мире, в
котором им хотелось бы жить.
Г.Б.
*
Это то, что не приходит откуда-то свыше, а начинается внутри человека. И потом простирается во вне, заполняя
все пространство – насколько хватит воображения.
Может быть, это включается в человеке от желания жить в этом потоке, который он сначала только угадывает в
этом мире. Нащупывает связи, закономерности, опосредования этого ГБ-мира.
*
В бытовой жизни, в «кухонном» обиходе, конечно, особо никому не нужен. Обходятся.
*
Как-то не верится, что этим чистым, каким-то идеальным небесам, этой круглой, яркой луне, этим холодным
бегущим небесам нужен Бог.
Бог нужен только человеку.
*
«Посреди технического прогресса интересоваться Богом!»
*
Под оторванной водосточной трубой – куча больших глыб льда. Наверное упали из водостока.
Какая-то мадам вышла из парадной:
«Бог кого-то миловал! Да?»
Как в анекдоте: «Такой добрый! А мог бы и ножичком полоснуть!»
*
«Может быть, Г.Б. – это возможность приобщения человека к жизни вселенной. Это попытка найти то общее во
всем человечестве. Попытка объединения. Платформа объединения. Ненаучная, ненаучная!»
*
«Ты говоришь, Бог тебя не слышит? Слышит иногда. Когда ты права».
Простые азербайджанские продавщицы с рынка.

Начала.
Может быть, в самом деле к религиозному мироощущению нужно подводить с младенчества. Это должно
входить в сознание как что-то само собой разумеющееся. Чтобы хотя бы какое-то время по-другому не
мыслилось. Это не мракобесие. Это необходимо для того, чтобы возник строй души, соотносящийся с чем-то
высшим в этом мире. Это наполняет душу. И эта наполненность добром, любовью, милосердием – пусть и
иллюзорная, как и все в жизни, - не позволяет наполнять душу мерзостями. В душе с самого начала не должно
быть пустоты бездуховного мира.
Мир должен открываться человеку с самого начала как что-то чудесное. Пусть и в таком полусказочном виде.
И даже пусть в дальнейшем человек сам выйдет на какие-то другие – не религиозные – чудеса и сказки, в любом
случае – только бы не механический голый прагматизм. К нему уже ничего не приживётся.
Мышление и религия.
Может быть, религиозное сознание останавливает мысль. Начинают бояться забрести в своих размышлениях
куда-то не туда – впасть в грех, ересь, оппортунизм, сектантство... Поэтому «от греха подальше» предпочитают
637

поменьше думать. Проложили однажды, как рельсы, безопасные ходы мысли и едут, не отвлекаясь ни на что
сомнительное и опасное.
В «Круге чтения» Лев Николаевич предостерегал от опасности такого подхода к религиозным вопросам. Но у
него были особые отношения с религией и церковью.
«Видимость».
Религиозному агитатору в Парке Победы на стихийно возникшем диспуте задали простодушный вопрос о том, а
как же вся эта красота осенняя вокруг, деревья, небо отражающееся в пруду, как же все остальное земное, что мы
ценим в этой жизни, как же земные отношения людей! Как все это знакомое и близкое поменять на
невообразимое Царство Божие!
Вопрос ничуть не смутил агитатора, он сходу ответил, что поняв, что есть Царство Божие, уже не захочется
тащить с собой эту «видимость» - деревья в парке, нежные чувства…
Некоторых слушателей такой ответ не удовлетворил.
Мария.
*
Одна не очень длинная история. Не очень длинная, но запутанная. История от Адама, Сима, Хама…
Одно на всю историю, и на всю оставшуюся часть этой истории, как бы навсегда, главное, центральное,
водружённое как знамя на вершине, выше которой в этом, по крайней мере, мире уже ничего не будет… имя.
Мария.
*
Соседки по дому. Две тети Маруси. Одна – из соседней по лестничной площадке квартиры, другая – соседка по
коммуналке.
Как-то само собой всем понятно, что нельзя их звать Божественным, Богородицыным именем Мария.
Необходимо снижение.
Ну, еще «Мариванна». Так тоже зовут. Но, опять же, - что-то со сдвигом от Марии!

Антирелигиозные высказывания.
«Если Бог существует, то атеизм, безусловно, оскорбляет его меньше, чем религия. © Жюль Гонкур.
Это все от избытка самоуверенности. Абсолютно уверены в себе, в своём разуме, в своих силах. Сказать им, что
всё это до поры до времени, – не поверят. Что-то заставляет их так высказываться. И им неймётся. Вряд ли
большинству из них так уж мешала в жизни людская вера в Бога. Это они из гордости. Что-то их подмывало на
дерзости.
При том, что многое совершенно верно.
«Молитва — это требование изменить все законы Вселенной ради одного, явно недостойного, просителя».
Амброз Бирс, журналист.
Это замечательно:
«Древние, наблюдая явления природы — громы, молнии, затмения луны и солнца, приходили в ужас и полагали,
что причиной того — боги. Они не понимали, что нет в мире ничего, кроме них, что было бы наделено
божественной природой». Демокрит, философ.
Нетерпение.
«Религиозное сознание». Как ни парадоксально – это проявление нетерпения в человеке. Схоластическое
отношение к миру. Нужно здесь и сейчас. Все в руках человека. Сиюминутно и сразу. Мир Божий внутри него.
Дневник.
*
Л.Н. Бердников, «Дневник, 1964-1987».
Его рассуждения на религиозные темы.
В этом религиозном прекраснодушии есть что-то детское.
Будто подсознательно хочется вернуть мироощущения детства.
И, может быть, ГБ – это всесильный родитель. И хочется обрести первоначальные детские ощущения этого мира.
Почувствовать его ласковым, большим, но добрым, строгим, но справедливым – таким, как его задумал ГБ.
Это ощущения человека в Раю. Еще не познано добро и зло, еще не успели несправедливо отшлепать за детские
шалости, еще мальчишки со двора не открыли тебе, посмеиваясь над твоим недоумением и недоверием, что в
638

этом мире есть такая штука как смерть... И еще много чего, что постепенно наваливается на впервые живущего
человека, подминает его, наполняет душу тоской и отчаянием.
Тогда от детского доверия к миру может ничего не остаться.
Зачем, кому он нужен – такой мир! Полный горя, страдания, бессмысленности!
И все же... Простая логика! Если мир существуют, и в нем уже есть солнце, небо, море, лес, цветы, нежные
чувства, то он не может быть по своей сути ни злым, ни жестоким, ни бессмысленным.
Известное толстовское рассуждение:
«Этот мир не шутка, не юдоль испытания только и перехода в мир лучший, вечный, а это один из вечных миров,
который прекрасен, радостен и который мы не только можем, но должны сделать прекраснее и радостнее для
живущих с нами и для всех, которые после нас будут жить в нем».
Как вернуть себе мир таким, вернуть доверие к миру?
Полное доверие к этому миру в детстве обходилось совсем без «сознательной» веры.
Потом мы хотим вернуть это доверие к миру, в котором прожили достаточно долго и много разного повидали,
уже с помощью веры.
Это так понятно!
*
Несколько удивительна взрослость, зрелость, самостоятельность, даже глубина размышлений как бы советского
человека. На момент 1964-65 годов.
Казалось всегда, что советский человек и его мышление должны были взрослеть вместе со страной. Ей только
под пятьдесят. Самое время повзрослеть.
То, что попадало в науку, в литературу, кино, должно было коррелировать с этим процессом взросления страны,
народа.
Вот как раз и повзрослели к началу 60-х. Как-то, кажется, неожиданно.
Судишь по большей части по кинематографу. Как-то почти сразу от «Солдата Ивана Бровкина» и «Королевы
бензоколонки» шагнули к «Балладе о солдате», к «Девяти дням одного года», к «Гамлету», к «Андрею Рублеву»...
К фильмам советской «новой волны»...
А где литература? Арсений Тарковский был давно уже взрослым... Ахматова, Пастернак... Катаев...
Наука – нечто недоступное для оценки в этой связи.

Церковь.
*
- Люди в церкви... Не протолкнуться. И все что-то хотят от высших сил! Такой подбор определённого рода
людей.
Избравших такой способ решать жизненные проблемы. Может быть, от бессилия что-то изменить другим
способом.
- А ты зачем здесь!
*
Если идти от Воронежской вдоль Обводного к Лиговке, над крышей дома виден крест колокольни Предтеченской
церкви. Крест на фоне утреннего неба. А справа и слева - антенны.
И крест - еще одна антенна. Но не телевизионная.
*
«Церковь – это такой инструмент для сдерживания дурной природы человека, средство охранения его от самого
себя. Как от этого инструмента отказываться! Что бы ни говорили про век космоса, атома и нанотехнологий!
Закрывают глаза на внешнюю архаику, на не воспринимаемые в полной мере содержательные моменты…
Эта вековая неизменность, эта неколебимость форм и содержания…
Это как памятник культурного наследия. Его нельзя перестраивать. Его надо принимать как есть. Мы же
принимаем классическую архитектуру – эти колонны, портики, пилястры и т.д. Мы принимаем Тургенева и
Пушкина, Достоевского и Толстого. Всё это тоже средство сдерживания и охранения».
*
Так можно и не понять, зачем звонят эти колокола на Лиговке.
Как-то сомневаешься, что и звонящий это понимает.
*
Церковь, колокольня. И здесь – среди новостроек! Напоминанием о вечном.
*
ТВ. «Спас». Какой-то священник. ~ «Верующие живут в вечности».
Образец поэтическо-религиозных представлений.
Как-то они стараются держаться рядом - поэтическое и религиозное.

639

«Иисус-суперстар».
*
Даже это. Достаточно серьёзно, прочувствовано эстетически. Это не балаган, хоть и создано балаганными
средствами. Жизнь человека, который хотел изменить мир. И потом он устал от бесплодных попыток открыть
истину погрязшим в грехах людям и бестолковым ученикам. Новый Завет — гениальное литературное
произведение. Трагедия человека, который не сумел ничему научить, ничего не доказал. Как акт отчаяния,
усталости — распятие.
Эта История... Если бы всё вдруг сделалось не так, как произошло, а образовалось бы как-нибудь благополучно, к
общему удовольствию? Об этом тексте рок-оперы. Что-то вроде: «Мы знаем, что ты прав, но нельзя ли как-то
помягче и не так сразу...» Если бы все друг друга поняли, и друг с другом согласились? Тогда получилась бы
обычная история голливудских сапожников. Happy end. Таких историй уже наплодили без счета. /«Иегова».
*
И вот прошло много лет. Тед Нили постарел.
Постарел именно в нашем мире. Об этом напоминает банально оформленное совершенно необязательное шоу со
сценическим дымом, прожекторами, микрофонами...
Будто это простая музыкальная история. А не история мира, который без видимого результата уговаривают
опомниться вот уже две тысячи лет подряд!
И жалкое зрелище человеческой старости добавляет трагизма во все это.
История с проповедями Христа – как дурной сон, который никогда не кончается.
Лицо старика - постаревшего И.Х! Говорящего все о том же!
И одновременно эти морщины на лице человека, который кого-то нам мучительно напоминает, говорят нам о
том, что все напрасно, что ничего так и не получилось.
Но он опять напрягается, срывается в визг, пытаясь уговорить людей сделаться другими!
Можно заплакать от этого зрелища. И от музыки, конечно, но и от зрелища.
*
Ивонн Эллиман. Желание петь. Это желание прорывается с трудом через отсутствие особенных певческих
природных данных. Может быть, в этом отсутствии тоже есть большой смысл. И именно в этой вещи. Когда на
голой эмоции, нечеловеческом желании, готовности вывернуться на изнанку.

Лик.
Ангел вошёл в вагон метро. Послушница. В белом до пояса платке, плотно пеленающем голову, оставляя
открытым только лик. Круглый румяный лик девочки лет шестнадцать. Ангел. В белом...
Как ангелы понимают этот мир? Этих людей? Эти проблемы?
Наблюдатель.
«...Возможность же все это наблюдать,
к осеннему прислушиваясь свисту,
единственная, в общем, благодать,
доступная в деревне атеисту».
Слова – это и всё в этой жизни, и ничто. Слово – это одно временно и Бог и ничто.
Достают слова, прячут их, выбрасываю, пинают...
Понимание таких вещей...
И все же оставаться в стороне – наблюдать, видеть, не участвуя, не подчиняясь этим наблюдаемым, иногда
совершенно отчётливым вещам!
Может быть, это участь большинства, выросших в атеистическую эпоху. Но на это не жалуются. Это принимают
спокойно. Дружат с таким пониманием, с таким отношением.
Внешнее.
Крестятся! «Серьёзные люди!» - почему-то так на это смотришь.
Все у них не просто так. Экзистенциальный выбор. Если уже дошли до такого!
И это только внешнее, небольшое проявление того внутреннего, душевного массива миропонимания, с которым
они живут, на который ориентируются, который определяет их жизнь.
Разные веры.
640

На одной лекции сказали, что верить в НЛО – то же самое, что верить в Бога.
НЛО, Бог, Коммунизм…
Вещи как будто одного порядка в отношении веры – что-то запредельное, плохо представимое, совсем не
повседневное...
Можно верить в коммунистические идеалы. Но с уверенностью ждать, что в одно прекрасное утро объявят по
радио, что наступил коммунизм - это за гранью здравого смысла. Хотя при Хрущёве об этом говорили на полном
серьёзе с высоких трибун. И даже дату построения коммунизма наметили на 1980 год. Было и такое!
А можно каждый день ждать второго пришествия или прилёта неопознанных летающих пришельцев!
Но видимо этот мир устроен как-то по-другому, и в нем не все так буквально.
Чуть попроще, конечно, с НЛО. Здесь уже сразу после спутников и Гагарина стали привыкать к допущениям
возможности такого рода будто бы не совсем уже чудесных событий.
В каком-то советском фантастическом романе конца 50-х годов описан был прилёт инопланетян. Им была
устроена торжественная встреча в Кремле. С ними вели переговоры Генеральный секретарь КПСС, Председатель
Верховного Совета и Председатель Совета министров СССР.
Церковь на Сергея Лазо.
Вместо церкви был раньше Планетарий. Науку запустили в Божий храм. Ведь еще Гагарин, полетев в космос,
ничего там не увидел. Потом решили, что он все-таки плохо смотрел, и церкви вернули церковь.
Секта.
«Толстовец? Но ведь они ходили босиком…» – удивляется иеговистская агитаторша.
Эта их парность. Брошюрки об одном и том же. Эстетически неприемлемо выполненные. Черные маленькие
библии в руках. И опять же, как и торговым агентам, им все равно с чего начинать. Жаль, забылся их вопрос. Но
по ощущениям неудобства, лёгкого раздражения от его характера сразу подумалось об одной школе, одной
выучке. Им кажется, что они достаточно изучили психологию потенциальных клиентов. Психо-лох-ию.
Но ведь хорошо же, что они не грабят на улице, а заняты более-менее культурным делом. Как будто.
Еще это похоже на то, как задолго до некой катастрофы уже набирались эвакуационные команды. Составляются
эвакосписки. Жизнь продолжается, а эта работа по концу света уже как некая эпидемия захватывает в себя все
больше и больше людей.
Тёмная структура, непонятные цели, эстетическое неприятие, недоверие... Непонятное отталкивает.
Анна Долгарева.
«Бог говорит Гагарину: Юра, теперь ты в курсе:
нет никакого разложения с гнилостным вкусом,
нет внутри человека угасания никакого,
а только мороженое на площади на руках у папы,
запах травы да горячей железной подковы,
берёзовые серёжки, еловые лапы,
только вот это мы носим в себе, Юра,
видишь, я по небу рассыпал красные звезды,
швырнул на небо от Калининграда и до Амура,
исключительно для радости, Юра,
ты же всегда понимал, как все это просто.
Мы с тобой, Юра, потому-то здесь и болтаем
о том, что спрятано у человека внутри.
Никакого секрета у этого, никаких подковёрных тайн,
прямо как вернёшься – так всем сразу и говори,
что не смерть, а яблонев цвет у человека в дыхании,
что человек – это дух небесный, а не шакалий,
так им и рассказывай, Юра, а про меня не надо.
И еще, когда будешь падать –
не бойся падать».
Это она из своего прекраснодушия так пишет. Но это так и есть, какой бы нам ни казалась иногда реальность и
какой бы она ни была на самом деле – о чем мы достоверно ничего сказать не можем.
Это и есть религиозный подход.
Это спасительное открытие человека в самом себе, о самом себе.
Мы только таким образом – с таким религиозным подходом – думаем, оцениваем, воспринимаем других людей.
Никак не через физиологию, железы внутренней секреции, мясо, не через «слякотную плоть».
Разве что ненадолго отвлекаясь на это под влиянием минуты или из нашей испорченности, из духовной
патологии.

641

Без Бога.
*
Безбожный мир. Это лезет из всех щелей. Это подавляет.
*
Ничто не мешает людям быть негодяями. ГБ отменен.
Если это принять, то нет никаких границ, никаких ограничений для подлости и зверства.
Если поставить все на рельсы логики безбожного мира, можно понять, что ничего не мешает подчинить мир
своим дьявольским желаниям.
Вопрос только в том – это открытие было сделано давно или только в последние сто с лишним лет?
*
Несовершенный человек вместе со всем своим несовершенным миром.
И не поймёшь сразу, кто раньше, кто первее, кто за кем в своём несовершенстве. Хотя логика подсказывает, что
человек виновен в несовершенстве мира.
Безбожный человек. Смотрит в землю. Делает вид, что не замечает неба.
Боится неба, но не очень.
Он очень увлечён своими земными делами. За которые должно быть стыдно. Но он стыдится только в редких
случаях. Да и как! Смотрит в землю. Отворачивается от неба.

Религия и вера.
В отношении религии, скорее всего, применимы слова товарища Бендера о том, что это опиум для народа. Вера –
совсем что-то другое.
Религия не перекрывает веру.
Вера более широкое, глубокое, масштабное понятие
Религия прячется за веру, прикрывается ею, злоупотребляет верой, паразитирует на вере.
Церковь – дом для религии, но не для веры. Вера живёт только в человеке. А уж как человеку живётся в религии,
это другая история.
Религия обустраивает свой дом.
Религиозная атрибутика, религиозные ритуалы.
Религия вся изошла на слова.
Человек прячется от мира в религии. Пережидает там.
Может быть, пережидает время до наступления торжества веры на земле.
Тогда это, конечно, уже будет не та вера, которую представляют сейчас. Вера ли это будет? Или полнота
понимания мироустройства? Не вера, а убеждённость. Полная и окончательная.
Религия разъединяет, вера должна объединить людей.
Это ещё у Канта есть: религий много, вера – одна.
«Библейский проект».
*
«Круг чтения». 10.10. Вера в благо.
«Если мы верим, что всё, что случалось с нами в нашей жизни, случалось с нами для нашего блага, — а человек,
верующий в благое начало жизни, не может не верить в это, — то мы не можем не верить, что и то, что
совершается с нами, когда мы умираем, совершается для нашего блага».
Закрывают все вопросы к жизни, к этому миру разом, чохом.
Может быть, это и есть «библейский проект», его конкретное проявление.
Что бы ни происходило в жизни - всё благо!
Перевод всей жизненной, материальной, плотской наличности в разряд несущественного в сравнении с духовной
составляющей человека.
Это как надо отрешиться от себя, своих близких, от людей в целом, чтобы ограничить понимание жизни только
этими рассуждениями!
А усомнишься - скажут: «маловер».
*
Осчастливливание.
Религия – самый доступный и всеохватывающий способ осчастливить всех и вся: больных, голодных,
умирающих, страждущих...

642

Просто вопрос.
«Крестовоздвиженский казачий собор» на Лиговском проспекте.
Крест на колокольне.
Что-то вне окружающего быта.
Что он несёт своим возвышением над улицей с трамваями, автомобильными пробками, спешащими прохожими?
О грехах.
*
«Стыдный грех».
Значит, есть и какие-то другие – не стыдные – грехи. Разрешённые общественным мнением.
Говорят ещё «непростительный грех».
И «смертный грех».
Впору составлять классификацию грехов по степени их тяжести и приемлемости в человеческой жизни.
*
Забываешь о смирении. О том, что всё нешуточно и «взаправду». Потом вспоминаешь. В соответствующую
минуту. Конечно, не проследить всю цепочку от греха до наказания. Но эта цепочка, эта связь есть. У всего есть
причина. Причина в нас самих.
*
Вспоминание грехов. Распутывание клубка грехов.
Это когда не можешь ответить на вопрос «За что?!»
*
Грешки.
Не всегда удаётся вспомнить, покаянно вспомнить, дневные грехи.
Легко грешил, не задумываясь, без угрызений совести…
«Это так же легко, как лгать».
*
Грех суждения. Грех гнева. Грех обиды. Грех нетерпимости.
«Грешен, Г.Б., кругом грешен!»
*
«Есть за что наказывать».
И не то чтобы был «твёрд в грехе», нет – сознаешь отравляющей сознание мыслью, что грех это – так
высказываться, даже думать так. Но всё равно чувствуешь бессилие перед этим. Не собраться с силами, чтобы
преодолеть это. Так что, устало вздохнув, говоришь: «Есть за что наказывать».
*
Сказала что-то неподобающее и перекрестилась: «Прости меня, Господи!»
Бывает, одно за другим следует сразу же. На автомате. Как яд и противоядие.
бутерброд. Грех, а на него намазано покаяние – и можно смело поглощать.
*
«И смех и грех».
Не смешно - потому что грех! Не должно быть смешно! Но смешно!
И грех и смешно. Что поделать!
*
Слишком далеко зашёл. В суждении, в обсуждении, в осуждении…
Никак было не почувствовать себя виноватым, никак вовремя не остановиться и не покаяться. Умом понимаешь грех, а чувством не чувствуешь.
*
Отыскивание грехов прошлого. В прошлом. Где ж ещё! Всё в прошлом. Разные поступки теперь подпадают под
подозрение. Фразочка! «Попадают под подозрение»!
Может быть, непрерывная череда грехов?
*
Учёт всего греховного или даже просто неправильного.
Эти мысли приходят у пользователя Exel`ем. Суммирование, вычитание... Всё происходит автоматически.
Осознание и раскаяние. То, что в определённого рода литературе называют «чисткой».
«Seigneur, ayez pitie de nous».
*
Впадаешь в грех. Так мало надо! Один шаг, одно слово!
*
Г.Б. всех перешучивает. В конце концов.
Размышления о грехах, за которые приходится рано или поздно расплачиваться.
И даже не так, не ощущается это как расплата. Какие-то достаточно отдалённые последствия. Греховной или
какой угодно жизни. Той или иной жизни.
Пойдёшь ли налево от камня или направо...
Выбор. Или не выбор, а просто колея, дорога туда ведёт. Как же без дороги!
643

*
Сон. «Самое человеческое в человеке – греховность».

Оттуда.
«Не должно быть ничего скрытного, стыдного, спрятанного.
Ничего на самом деле не упрячешь. Сверху – оттуда - всё видно.
И видно то, что это единая жизнь. В ней нет перегородок, стен, темноты…
Там всё единое, сплетённое, взаимопроникающее.
Этого понимания давно не хватает людям».
Паром.
«Вы взяли тёплые вещи? Почему вы не взяли тёплые вещи? У нас зимы тяжёлые, кельи холодноватые», - это как
последний, нокаутирующий удар. Неудачно - в применении к женщине, но тем не менее. По очереди задали
сходный вопрос: начальник отдела, бывший муж, дочь, племянница, перевозчик на пароме и вот теперь настоятельница.
Это напоминает Кафку. Которого она так и не дочитала. Ни к чему ей это.
«Скучно! Не культурно - ну и что?! Скучно».
«Теперь уж не прочитаю».
Религиозность.
Наивно пытаются найти убежище в религиозности. Как вдруг обретённой. Они достали её из чулана, принесли с
чердака, где она валялась еще со времени жизни бабушек и дедушек. «А вдруг!» - говорят они себе.
На что-то надеются. На всякий случай. Бывшие комсомолки.
Иконы теперь на видном месте. Свечки, лампадки... По воскресеньям ничего не делают.
Богочеловек.
*
Отчаяние должно прижать. То отчаяние, которое слышишь в «Страстях по Иоанну».
Как бы там ни было на самом деле с этим Человеком-Богом, за две тысячи лет его история создала в мыслях, в
сознании, в духовной жизни людей полноценную реальность, которая сама по себе является почвой для того,
чтобы на ней выросло что-то совершенно живое, полноценное, со всеми вытекающими.
Полумиф превратился в реальность. Уже исходная реальность должна считаться с этой вторичной, психической,
духовной реальностью.
*
И.Х. Каждый переносит ужас своего времени на эту библейскую историю. Там только отчаянные поучения,
страстное желание исправить человеческий род, но то, в чём именно надлежит исправляться, что именно плохо в
человеческом мире, только предполагается, подразумевается. Требуется духовная работа, чтобы вникнуть, чтобы
принять для себя более-менее осознано то, что требуется.
Как и две тысячи лет назад сегодня тоже можно детально не расписывать все ужасы человеческого мира, они
очевидны. В этом смысле ничего не поменялось или поменялось к худшему.
Это противостояние мира и требований И.Х. сохранилось в веках. Будто символ тщеты.

Вопросы веры.
*
Открываешь этот бесчудесный мир. В нём ни чудес, ни получудес. Одни фокусы.
Конечно, это вопрос веры. Всюду и во всём - вопрос веры.
«А вдруг всё это прекраснодушные выдумки!»
«Что же – углубляться в обман дальше!»
Стучатся робкие сомнения.
Сомнения всегда робкие.
*
«Круг чтения». 13.02.
644

«Религия — это упрощённая и обращённая к сердцу мудрость. Мудрость — это разумом оправданная религия».
«Человек без религии, т. е. без какого-либо отношения к миру, так же невозможен, как человек без сердца.
Человек может не знать, что у него есть сердце; но как без сердца, так и без религии человек не может
существовать».
Даже те, кто, как они считают, ни во что не верят, всё равно живут по каким-то выстроенным по отношению к
миру правилам. И они их как-то себе формулируют. И наверное напрасно хвалятся, что они далеки от религии.
Вернее, от веры.
*
Взамен уверенности – вера. Хотя корень один.
Уверил кто-то, привёл к вере.
И совсем другое – знать.
Православная церковь.
Православная церковь и те, привнесённые из-за границы христианские и не христианские религии,
осовремененные, «интересные» молодому поколению, различные секты, ответвления от главных мировых
религий и так далее и тому подобное. Только копнуть в Википедии!
Отдаваться им – всё равно, что раздавать земли. Сибирь, Курилы, китайцам, японцами... И так далее со всех
сторон. Кто ни потребует.
Это не то чтобы совсем неправильно... Само по себе. В том высшехристианском смысле, за который был распят
Христос.
Это неправильно на существующем ступени развития человечества, на существующем уровне человеческого
миропонимания. В существующем состоянии мира.
Мелко-подлом, хитроумном, хаосном, не способном договориться ни по одному вопросу.
Когда-нибудь, в другом мире, с другими людьми...
Тот самый «религиозный синкретизм».
«Манифест-2000».
Авторы «Манифеста – учёные. Это рабочие лошадки человечества. Им некогда болтать. Они работают. А на них
наседают со всех сторон именно, по большей части, болтуны. Лишённое конкретного, внятного дела в своей
жизни.
На первый, гуманитарный, взгляд – это довольно пошло, бескрыло. Уложили опыт человечества в пятнадцать
страниц. И считают, что упрятали в него человека. У религий тысячелетние практики, и то они понимают,
насколько это невыполнимая задача – обуздать человека. Который самого Г.Б. ослушался…
«Научный натурализм являет собой космическое мировоззрение, основанное на верифицируемых гипотезах и
теориях. Свои представления о действительности он строит не на религии, поэзии, литературе или искусстве –
хотя все перечисленное является важным проявлением человеческих интересов. Научные натуралисты
придерживаются определенной формы нередуктивистского материализма; естественные процессы и события
адекватнее всего описываются посредством указания на их материальные причины».
Они так решительно, по-научному, отбросили религию, что её сразу сделалось жалко.
И не только религию. А и то сорное, бесполезное, лишнее, избыточное, пустячное, что не берут с собой в
плавание эти учёные мужи, что сбрасывают как архаические, смешные вещи с корабля современности эти
физики без лирики.
Может быть это и чепуха, но с ней не торопятся не расстаться не шибко учёное человечество.
Кшиштоф Зануси, ИК № 12, 2000 г., с.17:
«В мире, который не предлагает надежды, христианство возвращает её и тем самым уже восстанавливает
целостное восприятие реальности, противостоит хаосу, абсурду и нестыковке отдельных элементов бытия».
Столько напрасного в жизни людей! Мученики или, наоборот, эксплуататоры идей... Сколько жизней
закончилось ничем.
«Мы думаем, что для человечества настало время осознать собственную зрелость - отбросить пережитки
первобытного магического мышления и мифотворчества, подменяющие истинное постижение природы».
Хорошо им! Они – умные! Они умные, сильные, свободные, волевые, мужественные… Им хоть как, хоть куда.
645

Нет, надо еще подумать, как поступить с «Манифестом». Чего-то эти учёные мужи всё же не догоняют. С их
интеллектуальной высоты. Выгоняют тепло из жизни. Устраивают сквозняк. Как в комнате, которую не
проветривали столетиями.
Люди не верят им. В лучшем случае скажут: «Ну, вы большие учёные, вам виднее». Но до мозга костей не
доходит вся их премудрость.
Люди не верят, а жизнь верит. Жизнь движется именно туда, куда её направляют идеи учёных мужей, которым
люди не верят. Люди не верят, а жизнь идёт. Жизни безразлично верят или не верят.
Люди проживают конкретные жизни. Они упёрты в свою жизнь и в жизнь своей семьи. Люди устают. Люди
боятся.
Валаам.
*
«Монашествующие». Их снимать нельзя. Всякой праздной туристской сволочи.
Два одновременных мира: монашеский и этот туристский – не самый лучший из светских. Публика нацеленная
на расслабуху, а тут скитские – высохшие, сосредоточенные на том, что непонятно и при более серьёзном
отношении.
Островной мир. Конечно, он чувствует глухую враждебность к приезжим. Хоть с последних островные и
кормятся.
*
- Валаам... Серьёзные, большие впечатления...
- Глупости! Для них – суровая повседневность, для тебя туристские впечатления.

«Божий промысел».
*
«Может быть, это Он подводит мир к отчаянию. Или сам мир по законам Его мира».
*
«Отчаяние?! А Бог? Тут уж или одно или другое. Но вот не получается. По глупости».
*
То рассуждение русского батюшки из какого-то сериала: Бог знает, что нам лучше. Это то, что называется
«Божьим промыслом». И дальше обстоятельно разбирается ситуация, в какую попала героиня сериала,
показывается наглядно, что всё было так и задумано и всё «к лучшему в этом лучшем из миров».

Холод небес.
Чем больше «переживаешь» мир внутри себя, тем неизбежнее сосредотачиваешься на мыслях о первоосновных
вещах, которым подчиняется всё в этом мире.
Стараешься не называть эти «первоосновные вещи» прямо. Всегда кажется, что это бы как-то упростило,
вульгаризировало рассуждения, загнало бы их в готовые, закрытые сами по себе понятия, не поддающиеся
разложению на элементарные частицы.
А когда преобладают внешние впечатления, тогда почти не остаётся места для погружения в такого рода
проблематику. Она даже может показаться странной.
Холод небес, звезда в утреннем небе…
Всё это так бесчеловечно и, вместе с тем, «безбожно», необъяснимо и лишено «высшей идеи»! Случайность,
бессмысленность, непостижимость...
С этим человек никогда не мог мириться. Его сознание, его мозг, его чувства, его душа всегда сопротивлялись
таким представлениям о мироздании, бунтовали, непрестанно пытались вырваться из этого
человекоотрицающего понимания.
Не хочешь холода и бессмысленности? А что тогда?
Ладан, батюшки, живопись на стенах, жития..?
Без конца примериваешься к этим мыслям.

646

Коммунистка.
Была когда-то в соседках по лестничной клетке тётя Лина. Участник Отечественной войны, коммунистка,
преподаватель в ДОСАФ-овской школе радистов. Жила тётя Лина одна в коммунальной квартире, ни мужа, ни
детей, ни каких-то других родственников у неё не было.
В один прекрасный день она вышла из своей прошлой жизни и стала активно-религиозно-верующей, делала
всякую простую работу в церкви, ходила вся в чёрном, пугая соседей по подъезду.
Говорили про неё, что она как-то неделю пролежала на столе в своей комнате, ничего не ела, не пила.
Это поражало воображение.
Теперь понимаешь, что дело было не в религии как таковой.
Просто в её жизни появились люди, которые сумели заполнить её жизнь чем-то спасительны, утешающим, чего с
ней никогда прежде не случалось. И этих людей тётя Лина счастливо для себя нашла в церкви.
Наверное религиозная община дала её то, чего ей так не хватало в её одинокой жизни.
Можно только предполагать и догадываться чего.
Говорили: «Коммунистка! и куда?!»
Может быть, это не так уж странно, что коммунистка. В виду революционера-народовольца И.Х., в виду
одинаковой «идейности» по-настоящему «коммунистической» жизни и по-настоящему религиозной. Здесь, во
всяком случае, есть какая-то лазейка к пониманию.
Природа человека.
Сербская пословица: «Будь скромен, ибо ты сделан из земли. Будь благороден, ибо ты сделан из звёзд».
Это к вопросу о природе человека. В нём уживается и низменное и божественно высокое.
Чернушники этого никак не поймут. Они выискивают самое гадкое в человеке и выдают это за его суть. И они
считают себя правдорубами в последней инстанции, как никто познавшими суть вещей.
А ведь у каждого в земной жизни есть выбор, что считать главным в себе: грязь под ногами или звёзды над
головой.
Примерно о том же говорил С. Михеев в передаче у Соловьёва.
В своей тараторной манере он высказался о цивилизационном конфликте в современном мире. По его мнению
противостояние проходит по линии разделяющей на тех, кто живёт с верой в существование высших,
божественно-космических, условно говоря, ценностей, с верой в то, что человек создан по образу и подобию Г.Б.,
и тех, кто считает, что человек это исключительно только что-то биологическое, сугубо телесное, а вера в высшие
силы – это пережиток прошлого:
«У нас в стране основная масса условных либеральных оппозиционеров это люди скорее неверующие или активно
атеистически настроенные».
Пожалуй, этим многое объясняется в отношениях с Западом. И не только самой России, но и большинства
азиатских стран, в которых традиционное, основанное на религии мировоззрение преобладает.
Тут можно без конца спорить о правоте тех и других подходов в этом противостоянии, но налицо очевидное:
Запад саморазрушается, деградирует во всех сферах жизни.
Иногда это саморазрушение предстаёт совершенно вопиющим, сатанинским, и, естественно, Россия хочет спасти
свою цивилизацию от всего этого безобразия.
Противостояние серьёзное, опасное, а полного понимания, как и что надо делать, ни у кого пока нет. И бывает
страшно.

м3
Мир на фоне музыки

Страсть.
Страсть. Это минутное дело. А что до этого и что после этого? Об этом не думают. Зачем? Вот и «Арлезианка».
Музыка о кратком промежутке времени в жизни человека. От начала любви до... До чего? До самого простого.
Грязная музыка.
«Грязная музыка». Испачканная. Чистая знакомая мелодия испачканная аранжировкой. Испачкана, истрёпана,
измята, измочалена, скомкана, затоптана, замусолена, исковеркана, изувечена...
647

Пустота.
Музыка. Ощущение пустоты. Будто стоишь на краю и слышишь то бездонное эхо под ногами. Этого достаточно
для переживания всего, что можно только ожидать от творений человеческого мозга, рук, от его человеческой
природы.
Звуки му.
«Звуко-музыка». В музыке главное - мир, который открывается слушателю, мир со своими настроениями,
ощущениями. Какой мир «открывается», даруется слушателю во время такой музыки? Нечто, в чем нет места
человеку, нечеловеческий мир. Можно привыкнуть и к этим звукам, и они станут как бы родными. Можно ко
всему привыкнуть. Это какой-то дьявольский эксперимент. Бессмысленный, абсурдный. Может быть, это то, что
не подлежит уже дальнейшему, якобы, развитию? Можно приучить себя к многому. Можно дойти до чего угодно.
Уже дошли. До дерюжек, не всегда даже раскрашенных, до игры на ф-но ладонью, всей рукой от локтя, задним
местом, до тишины - просиживания в тишине перед инструментом. Уже дошли. Уже пришли и смотрим, и
слушаем. Простые вещи. Понятные всем.
Вилла-Лобос.
*
Думаешь о том, что это не имеет отношения к географии, этнографии и т.п. Это никак не увязывается с
джунглями, пампасами, полуголыми негритянками на карнавале в Рио-де-Жанейро. Такие авторы - как боги на
Олимпе. Над облаками, скрывающими землю. Их счётное количество. Здесь нет наций. Здесь все говорят на
одном языке. Моцарт, Чайковский… И Вилла-Лобос.
*
Bachianas Brasileiras № 4 pour orchestre\01 Prelude (Introducao).
Будто последняя музыка последнего композитора. Напоследок. Под занавес человеческой цивилизации.
Медленно, печально, устало. Напоследок.

Разговор о музыке.
«Вторая симфония? Ну, тогда он ещё старался. А вы послушайте девятую!»
Мир музыки.
*
Закрываешь глаза и влетаешь вместе с музыкой в тот воображаемый мир... В десятый, в сотый раз - одни и те же
мысли. Но за них не ухватиться. Их не применить «в быту».
Реальность этого – «музыкального» - мира... В ней никак не спрятаться. Не посмотреть из неё на реальность
«бытовую».
*
Как они расположились внутри этой музыки. Среда обитания. Что-то вроде аквариума. Они внутри музыки.
Деревянные духовые, смычковые, ударные, медные. Разный народец.
*
Мир музыки. В нем живут сами музыканты и те, кто входит в этот околомузыкальный круг. Им всем хорошо в
этом храме, в доме, под одной крышей. Толстые филармонические стены отделяют их от реальности.
*
Что-то симфоническое и хоровое одновременно. Неожиданное. И для этой страны, для этого времени и будто
даже для этого мира.
Разговаривают с этим миром на языке музыки.
Но это не просто обычные люди из этого мира, которые, выучив язык музыки, разговаривают на нем с миром.
Это мир музыки разговаривает с миром вообще. Через них. С их помощью.
*
Музыка. И будто что-то происходит. Какое-то движение, работа души...
*
Музыкальное обновление души. То всё со своим - унылым, усталым, нечудесным… А то вот так - как отмоешься
в музыке. Её интонационный строй выстраивает тебя. И этому отдаёшься с облегчением. Это благо.
*
«Другое измерение». Об этом говорится, чтобы попытаться передать ощущение двух миров, существующих
одновременно. В них участвуешь в одной и той же жизни. То поочерёдно, то буквально в двух сразу.
648

Между мирами невидимая, но совершенно чёткая и непроницаемая граница. И будто даже эти миры не связаны
какими-то непрерывными связями. Только человеческое сознание способно, переходя из одной части в другую,
являться носителем, переносящим информацию, связывающую таким образом эти миры.
Этот другой мир – мир музыки.
Он неуязвим, самодостаточен, существует для целей, о которых в бытовом повседневном мире мало что знают.
*
Мы узнаём наш мир по музыке.

Мир на фоне музыки.
*
Снег. Оттепель. Ранние сумерки. Смотришь из окна на пятом или шестом этаже дома на шумной, широкой улице.
Угадываешь её среди спешащих прохожих. Цвет её пальто, шапочки, её походку.
Сон. Музыка «Страстей…» придаёт этому обыкновенному, будничней не бывает, зрелищу зимнего дня что-то
ему не свойственное, что-то неожиданно возвышенное. Музыка изменяет наше восприятие мира. Мы не меняем
наши представления о нем, но на то время, пока длится музыка, мы видим и ощущаем мир другим. Может быть,
это самое правильное ощущение. Тоска будней заменяется ощущениями, которые поднимают нас над обыденным
механическим существованием. Зрелище реки человеческой жизни. Этот поток машин, эти спешащие прохожие
где-то внизу... И медленно падающий снег. И музыка. Останавливающая, заставляющая вглядываться...
Пытаешься совместить то и другое. Пытаешься понять что-то в себе, в том, что видишь за окном, в музыке.
*
Подмена. Музыка - универсальный инструмент подмены смыслов, значений, свойств… «Мир на фоне музыки».
Музыкой можно всё оправдать. Музыка может опорочить, а может возвысить, придать зрелищу мира какие
угодно качества по нашему желанию.
А ещё жизнь на фоне музыки не кажется такой уж ужасной.
*
Малер. Так сложно обо всём говорит! Иногда подбирать, собирать в какое-то единое понимание все его
обстоятельства нет никакого терпения. Теряется вера в возможность и необходимость этого.
Тогда нужна другая – «отпускающая» - музыка. Иногда таковой бывают «Страсти...»
По-разному бывает.
*
Все задают вопросы... Задают, задают... Отвечать никто не хочет.
Запутали своими опусами эту жизнь.
Пожалуй, и музыканты занимаются тем же. Дезориентируют. Дают возможность уходить от реального мира в
мир выдуманный, упрощённый.
Жизнь сложнее всех их опусов, какими бы какофоничными они ни были. Они упрощают этот мир!
Конечно, публика предпочитает жить в упрощённом, выдуманном мире, а не в собачьей реальности. Хотя бы на
время прятаться в выдумку от повседневности.
*
Описываешь то ли подлинные сиюминутные ощущения от реальности, то ли на самом деле описываешь эту
сиюминутную музыку – квартет Бориса Чайковского № 3.
Эту тревогу, эти нарастания и спады напряжения, эту сосредоточенное выстраивание ритмической конструкции
этого мира, с заходом в какую-то лирику, чтобы потом опять рвать струны резкими возгласами и взвизгами
жизненных тупиков...
То ли это реальность такая, то ли это всё наведено музыкой.
*
Музыка выстраивает отношение к жизни. Человек встраивается в эту гармонию звуков.
«Вот же! Вот как оно всё!»
*
«Мир должен оставаться привычным. Таким, каким он вошёл в привычку. А все те нынешние оккультные
прибамбасы – реинкарнации, общение с духами, сверхзнания, третий глаз и т.п. только дезориентируют, сбивают
в суету и бестолочь. Мир должен оставаться “классическим”, т.е. соответствующим «классической» литературе и
музыке. Мир в примерных границах: Пушкин-Бунин, Глинка-Шостакович. Они-то в нем прожили и благополучно
умерли. Чем мы хуже или лучше? Нет уж, подавайте и нам того же! Это и здоровее и привычнее. Да и истиннее,
по всей вероятности…
Мир Suite No. 3 in G major, Op. 55 Чайковского, Elegie: Andantino. Valse melancolique: Allegro…
Отказаться от него для какого-то другого мира!»
*
Малер… Или кто другой. В данном случае - Малер...
Сложный мир его симфонической музыки. Дыбящийся, наседающий, подавляющий, требующий особой
сосредоточенности от публики мир такой музыки…
649

Можно ли ему научиться? Научиться понимать его, находиться в нем, ориентироваться, жить… Можно ли
научиться жить в этом полухаосе, в становлении, в неоднозначности, в перевязанности неожиданными, не сходу
понимаемыми связями…
И одновременно с этим в общем для всех культурном пространстве - уголок чего-то облегченного романсового, салонного, камерного... Это почти весь 18 век безмятежной классики, не стремившейся, за редкими
исключениями, впечатлять публику, нагнетая будто ниоткуда берущимися эмоциями и страстями.
Совсем разные миры. Они как-то обходят друг друга в этой жизни. Почти не пересекаются.
*
Пока длится музыка…
Пока длится музыка всё нормально. Враждебный мир… С музыкой это не помнишь.
Подмешивание музыки к писаниям. И всё вроде как не очень плохо. Обманываешь себя. Подмесом.
А музыка все повторяет, повторяет... Настойчиво, не меняя интонацию на раздражительность... Кто слушает ее,
кто нет... Не все понимают, что она хочет от людей.
*
Волна музыки всё же подхватила. И мир показался другим.
*
Зазвучала музыка. Спокойная, простая... Как и положено для классики.
Людвиг ван Бетховен - Струнный квартет № 3 pе мажор оп.18 №3.
И будто можно отгородиться от всего на свете этой музыкой как лёгкой, прозрачной, но почти непроницаемой
стеной.
Музыка перенастраивает что-то в сознании, в ощущениях. Находит нужную интонацию, а с ней и нужное
отношение к миру.
Сегодня это Бетховен. Он наводит порядок в душе.
*
«Очищенный» мир.
Лирическая музыка - фон, глушащий действительные звуки жизни. Можно подумать, что жизнь вот такая.
*
- Мир облагораживается музыкой.
- Ага! Всё облагораживается, облагораживается... И никак не может облагородиться.
- Без музыки мир был бы ещё хуже.
*
Музыка многое меняет в восприятии мира. Те, кто далёк от этого, никогда не поймут, как это бывает.
Музыка, литература… Так и живём. В разном понимании.
*
Музыкальное обновление души. То всё со своим, унылым, усталым, нечудесным… А то вот так - как отмоешься в
музыке! Её интонационный строй выстраивает тебя. И этому отдаёшься с облегчением. Это благо.
*
Партиты Баха в исполнении Николаевой. И хорошо. Музыка – такая музыка – закрывает как защитной
оболочкой. Злокозненная информация из внешнего мира не пробивается через эту оболочку. Можно работать.
*
Высокая, величественная музыка, что-то органное из Баха... Посреди ТВ-боевика!
И всё встаёт на свои места в представлениях о этом мире!
«Сгинь! Нечистая!» - и вся эта боевиковая мельтешня обессмысливается. Как бы серьёзное, даже пафосное,
захватывающее воображение и чувства зрелище превращается в кучу нелепых бестолковых пустяков.
*
Bomsori Kim plays Wieniawski Violin Concerto no. 2 in D minor, Op. 22. Концерт 2016 года в Познани.
Польша. Политика. И все те гадости, которые происходят в отношениях с поляками.
Кажется эта музыка настолько поверх всего этого, будто у всех – и русских и поляков – одна большая душа на
всех. Может быть, большая европейская душа.
Музыка объединяющая, снимающая на уровне душ все противоречия между людьми. Казалось бы.
Прекрасный, чудесный мир, в котором имеет значение только такая музыка.
Где он этот мир?
*
«Богема». Обшарпанная обстановка в фильме-опере Дзеффирелли. Сарай какой-то: дощатые двери, облупленные
стены, грязные стекла на дверях балкона.
Кажется, что не может таким чистым, красивым, «классическим» голосом Миреллы Френи петь простая Мими,
находясь в этом сарае.
Музыка всё преобразует. Мир делается другим. А тут будто радио включили, музыка сама по себе – герои сами
по себе. Еще и в фонограмму не попадают.
Эта лёгкость, с какой искусство может менять представления о мире!
Они – эти изменённые представления – правда, не долго длятся. И все же…
Не самые глубокие, не самые умные, не самые добропорядочные и т.п. люди, какими всё-таки являются
творческие работники, имеют возможность такое проделывать с нашим сознанием, с нашими чувствами!
*
650

Каков он – каждый день? Сегодня в морозном тумане утро. Солнце показалось к десяти часам над ширмой
тумана и облаков. Город под ним еще тонет в голубой дымке.
Хорошо смотреть из тепла на это вместе с Прокофьевым.
*
Музыка. И всё будто ясно в этой жизни. В первом приближении. На нём бы и остановиться!

Дебюсси.
*
Квартет.
Та жизнь уже кажется плотно упакованной в эту музыку. Понимаешь, что та жизнь именно такой и была…
Пиццикатовое треньканье скрипок, грустная мелодия, которая начинается одним инструментом, потом в его
голос вплетаются голоса других инструментов. Они грустно переговариваются. Или скорее это похоже на какойто медленный танец современного, неклассического, балета. Потом что-то устало рассказывает виолончель. А
они её не очень слушают. У них своё. Свои однообразно-зудящие мысли.
*
Соната для флейты, альта и арфы. Interlude.
Roger Bourdin, флейта; Colette Lequien, альт; Annie Challan, арфа.
Три голоса, три существа. Они говорят о чем-то, то печально, то весело, перебивая друг друга… Их разговор…
Это так понятно. Хотя их язык и странен.
*
Impression.
Заиграли Дебюсси, и будто музыка заговорила на совсем понятном языке. В сравнении с пыльной, душной
классикой показалось, что Дебюсси зазвучал так ярко, свежо, будто мы вдруг оказались не в стенах
филармонического зала, а на воздухе, под открытым небом, летним южным вечером, да еще, может быть, при
«лунном свете».
Такое, сиюминутное конечно, впечатление накрывает нас, и мы готовы, возроптав на классику, воскликнуть: «К
черту запертость в прошлых, пусть даже самых наигармоничнейших эпохах! Вот же она - наша музыка!»
Будто те импрессионистические облака Дебюсси только еще сейчас проплывают над нашими головами, гонимые
«ветром на равнине».
*
Дебюсси. Теперь кажется, что он как никто другой подходит к тому неопределённому времени.
В начале века было примерно так: ожидания, неуверенность, неизвестность…
Вроде как человечеству хотелось подвести какие-то итоги. Хотя бы из этой неопределённой неизвестности.
Человечество ничего особенного не добилось, ничего не свершило. Всё катится и тянется по сию пору.
Особенности музыкального темперамента Дебюсси начинают казаться самыми подходящими для выражения
музыкальных ощущений времени столетней давности. Чуть ли ни самым достойным его выражением.
Эти звуки струятся уже сто лет из того источника, который нам оставил композитор.
Он сделал всё, что мог для этого мира.

Несомненное.
*
Музыку, несомненное в музыке, нельзя оглупить. Именно потому, что это несомненное. Оно не принадлежит
человеку. Это то, что не смешивается с обыденностью человека, не имеет с ней ничего общего. Удивительно, как
это могло быть создано двуногим земным существом!
«Всё, что угодно, но только не музыка!»
*
- Почему в музыке никогда не тесно. Чем больше её, тем обнадёживающей кажется картина мира. Почему в
музыке нет такой безнадёжности, нет этой литературной мрачности. Никто не говорит о том, что музыка
зашла в тупик и дальше ехать некуда.
- Вот тут ты ошибаешься. Ещё как говорят!
- Всё равно. В музыке сразу – отбор несомненного от пустого. Последнего всё же меньше, чем в литературе.
Очень уж это трудный хлеб, чтобы, влезши в него, обманывать почтеннейшую публику. В музыке каждое усилие
ценно, в каждом усилии – результат душевной работы. Словесность труднее поддаётся конденсации до
несомненного. Вода, вода…
*
651

Возможности пиара, рекламы, «раскрутки» и тому подобного.
Это говорит лишь о том, что любые ценности в искусстве относительны.
Достоинства можно замечать и можно не замечать. Достоинства можно раздуть.
Ценность от этого не убавляется и не прибавляется.
И оттого, что с такими вещами можно такое проделывать, закономерно появляется мысль об условности всего в
искусстве.
Мало несомненного.
Это и музыке, и в литературе и в прочих сферах, связанных с творчеством.
Мало безусловно несомненного, но оно есть, пробивает себе дорогу рано или поздно, несмотря ни на какие козни
собратьев по искусству и отсутствие немедленного признания.
Конечно, авторов, при этом бывает жалко. Многие не доживают до «несомненности» своих творений.

«Подслушать у музыки что-то…»
*
Музыка. Присвоение себе ощущений этого мира, вернее, этих миров. Кажется, что мир той или этой
музыкальной пьесы - это и есть тот книжный мир, в котором жил во время писаний. Это очень отчётливое,
имеющее реальные психические последствия явление. Переживание. То ли музыкальное, то ли книжное.
*
Включена музыка. Поехали. Работа. Совершенства музыки отражаются в несовершенстве текстов. И кажется, что
всё ещё возможно, что всё ещё впереди. Всё ещё можно исправить. И это пойдёт в дело... Разбежишься с горы и...
полетишь, расправив крылья.
*
Пока музыка звучит, всё кажется в порядке. Кажется, что это твоё творческое настроение. А не чужое.
*
Музыкальные впечатления. Входят ли они в текст? Отражаются ли на нем? Монументальность, значительность,
мрачноюморная серьёзность квартетов Шостаковича?
*
Стихи, дающие настроение. Как музыка. Смотришь на мир из музыки или из стихов. И мир кажется другим. И
таким он больше нравится. Думаешь, что если всё зависит от твоего взгляда на него, от твоего ощущения и
понимания его, то лучше ощущать и понимать его таким вот образом, а не как-то по-другому. Поэтому читаешь
это, слушаешь это, и не читаешь то, и не слушаешь другое. Всё так понятно. Но потом начинается путаница.
*
Второй квартет Шостаковича. Квартетное мужество. Камертон. Может быть, только на определённый кусок
текста. Может быть на 90% текста. «Это преобладает, преобладает. Бывают и другие настроения. Но это
главное, это главное».
*
Странная, не проработанная глава... Она напоминает пьесы Прокофьева.
Может быть, это угаданное подлинное?
К подлинному нельзя прийти сознательно. В литературном лесу нет дорог с указателями. Можно угадать,
набрести...
Вот и здесь будто что-то такое спрятано за нарубленным на абзацы тексте.
«Мимолётности».
Спрятано и не поймаешь, не уловишь в законченные формулировки то, что есть в этом в ощущении от текста.
Может быть, уже на что-то набрёл, что-то нашёл?
Гадаешь.
*
Берёшь у музыки. Дозволяешь себе то, что есть в музыке. Позволяешь себе отпускаться на волю чистых, не
анализируемых хотений. Оставляешь тексты, не поддающиеся анализу, в том виде, в котором они получились в
результате свободного писания… Думается, что в музыке все именно так.
*
Э.Денисов. Можно, конечно, согласиться с ним в той части, что музыка используется всякими там не по
назначению, приплетается к философии, к литературе...
Музыке отводится служебная роль. Сопровождение, источник впечатлений, подсказок...
«Подслушать у музыки что-то...»
Ему, как музыканту, это не могло нравиться.
Особенной пошлостью часто отдаёт музыка в кино. Подсказывают волнение, элегическое настроение, ужас и т.д.
Сериал «Ворона» с субтитрами для глухих:
«Тревожная музыка», «грустная музыка», «мрачная музыка», «напряжённая музыка», «лирическая музыка»,
«спокойная музыка», «печальная музыка»...
*
652

Квартет № 5 ДШ.
Теперь уж эта музыка напоминает город Н.
Что-то немного механическое, однообразное, уравновешенное, молодое, готовое ещё работать и жить не одно
бодрое десятилетие.
Напоминает ощущения тех лет. Впереди ещё необозримое море времени, и кажется, что все получится.
*
Этому незамысловатому автору кажется, что если у Прокофьева в «Золушке» всё хорошо, всё наполнено
прекрасным, и история рассказывается от начала, через середину, до конца, то и у него, у этого автора, всё будет
так же складно.
Да, если начинаешь писать, процесс писания продолжается и продолжается, независимо ни от чего. Всё идёт
будто само собой. Прокофьев просто показывает, что законченные произведения бывают.
*
Всё-таки «пристраиваясь» к музыке, берёшь от неё часть её значительности. Часть чужой, в общем-то,
значительности.
Примерно так: «Налево берёшь и направо».
Но и в другом смысле. Не только в том, как это есть у Ахматовой: «подслушать у музыки что-то».
Берёшь внутренний строй автора, заимствуешь на какое-то время, укрепляешь собственный дух и волю таким
способом.
Может быть, и незаконным. Но только потому, что он не всем доступен. Открыт – всем, а доступен только тем,
кто научился им пользоваться, и в ком есть такая потребность.
*
Помощники.
А вот под музыку Малера всё кажется прекрасным. И окололитературные «текстики» уже не кажутся такими уж
нелепыми. Просто такое понимание. Имеющее право на существование. Заглядываешь в мир литературы с их
помощью.
В самом деле - «Тайны ремесла».
И Ахматова и Малер. Вспоминание их будто согревает. Указывает потихоньку, куда дальше.
Помощников нашёл. Им же всё равно нечего делать. Там. Почему не помочь бедному нестойкому автору.
*
Музыка способна создать иллюзию внутреннего пространства художественного текста.
Тот, придуманный, воображаемый книжный мир обретает своё иномирное воплощение. Есть и небо, есть
горизонты, солнце, ветер...
Хотя, конечно, разная музыка даёт разное пространство.
*
Молодой композитор (тридцать пять лет).
Чему во внешнем мире соответствует такая музыка? Как надо понимать мир, чтобы такой музыкой его
интерпретировать?
К Д.Ш. – никаких претензий. Напряжённый, графичный мир его квартетов кажется соответствующим питерским
ощущениям. В целом. И архитектура, и отношения, и история, и отсылки к литературе...
Но вот это!
Это кажется немузыкальной игрой. Игрой в современную, условно говоря, музыку. Игрой, навеянной
какофоническими именами прошлого.
Ведь эти квартетные артисты отыграют своё и пойдут по домам. Или в кафе. Будут звонить по мобильникам.
Будут решать какие-то бытовые вопросы, рассказывать анекдоты...
Музыка, не имеющая продолжения в действительности.
И её не приставишь к текущей работе. Она звучит по-другому. Носырева включаешь, принимаясь за неё, чтобы
оставаться в рамках примерно одной интонации.
И длина музыки как раз соответствующая времени захода в работу. Даже больше, чем нужно.
Ещё «Камерная сюита» Щедрина. Но она короткая.
А этого молодого композитора не берёшь в компанию. У его музыки нечего подслушивать.
*
Нужная интонация в музыке. Прелюдии и фуги Д.Ш. Интонационная канва.

Вариации на тему…
Вариации Бетховена на тему из «Волшебной флейты» Моцарта. Вот где мог Пушкин услышать своего
трагического Моцарта. Драматургия «Моцарта и Сальери» - в этих вариациях. Это взгляд мрачного,
тяжеловесного Бетховена на «солнечного» Моцарта. Песенка Папагено в сумрачном, гротесковом колорите.
Наверное, это не только «переживание» ранней смерти гения, его трагической судьбы. Пушкин-то увидел не
только это.
653

В фойе Малого зала филармонии под изображением Пушкина написано, что он постоянно посещал концерты,
проводившиеся в доме Энгельгардта.
«Фиделио».
*
Леонора N 3. Звучит свежо, как весенний грозовой дождь. Маленькая симфоническая буря.
*
В «Фиделио» ничего нет, кроме музыки. А тут постановка с изысками!
ТВ. Жёлтое авто, современные костюмы... «Глубинный смысел!»
Там где надо просто наслаждаться музыкой! Принимать, пропускать через себя благотворный душелечебный
строй бетховенского классического миропонимания!

Зуппе.
Зуппе, «Лёгкая кавалерия». Смесь Вагнера, Вебера, Россини, Бетховена, Брамса-Листа (венгерские мотивы). Всё
это под опереточным соусом.
Моцарт.
*
Медленная вторая часть 38 симфонии Моцарта. Раскладывание по полочкам. Не торопясь, аккуратно, как
приведение в порядок мыслей, чувств, оценок событий...
*
Он будто хочет нам что-то сказать на том языке, который только и может пройти через время в будущее.
Просочиться сущностью, а не просто словесной или изобразительной тенью.

Равель.
Музыка говорила о том, что всё пройдёт, о том, что всё будет хорошо. Где Равель отыскал такой мир, как в
«Дафнисе и Хлое»?
Современная музыка.
*
Жёсткость. Необходимость жёсткости. Это кажется спасением. Иначе эта мука неопределённости никогда не
кончится.
Остаётся выяснить только, что такое жёсткость?
Наверное, это распространённая ситуация. Выбор. Выбирают. Для вещи этот выбор ничего не значит. Но к этому
приплетается обычно «вкус», ещё что-то.
Может быть вся современная музыка - результат такого вот выбора. «Вкус», диктуемый желанием быть не
банальным, вынуждает. Та же ситуация безбрежности: звуков, смыслов, слов, ощущений... И нужно выбирать.
Мелодрама и мелодичность - это банально. И всё это от бессилия. Музыка, пытается передать всё сразу, ей не
хочется быть банальной.
Современная музыка - попытка формул. До этого музыка моделировала жизнь, она разворачивалась, как и жизнь,
была то умиротворяющей, то тоскливой. Трёхчастная или четырёхчастная модель жизни. А сейчас всё
накладывается одно на другое. Эмпирические формулы. Может быть, они и правы. Жизнь такова. У самых
талантливых эти формулы можно оценить. Шнитке, Губайдуллина...
Иногда хочется завыть от этой невыразимой тоски. Будто, действительно, на берегу океана звуков и смыслов. И
ничего не можешь. Подавлен охватившими тебя чувствами отчаяния, бессилия, сломленности перед лицом этой
безбрежности.
Завыл - вот тебе и современная музыка.
*
Современная музыка.
«Усложнение языка»? Есть потребность?
Усложнилось мышление? Человек резко поумнел?
Вопросы.
654

*
Есть такое мнение:
«Когда это честно, без глупых ухищрений глупых представлений о красоте... Вот так. Как есть.
В этом какая-то надёжность. В честности – надёжность».
Может быть, все эти художественные какофонии и абстракции – из желания что-то честно сказать об этом мире.
Сказать то, что думаешь, что ощущаешь. Сказать то, что просится наружу и именно таким вот образом.
Может быть, человечество к 20 веку подошло к такому мироощущению. Накопилось. Невыносимо невыразимого.
Отсюда все эти авангардисты. И поэтому они так держались и держатся за всё это - так плохо перевариваемое и
усваиваемое публикой. Они чувствуют, что человеческий мир дожил именно до такого музыкального символа
текущей жизни.
Может быть, из той же компании всякие кандинские и малевичи.
Мир, человечество не преодолели такое понимание, такие ощущения.
А возможно ли оно – это преодоление? Этого никто не может сказать. Время покажет.
Но наверное без работы над преодолением нельзя. Нельзя сидеть и ждать, что наступит просветление. Что-то
делать надо.
У Шёнберга есть такая пьеса: «Просветление». Может быть, он искал таким образом это самое преодоление.

Прокофьев.
*
Это как ни с того ни с сего начать слушать Прокофьева... Не потому, что это очень сложно. Прокофьев не самый
неудобослушаемый композитор, есть покруче его. Дело не в нём. Дело в том мире, в который так запросто не
войдёшь. Это не на концерт в Юсуповский дворец сходить по профсоюзным билетам. Это не проблема
организации культурного досуга. В этом мире надо жить. В нем надо привыкнуть жить.
*
Прокофьев – свежесть, новизна… С иголочки. Будто всё в музыке заново. Свойство новизны и свежести.
Неувядаемая свежесть. Незапыляемая. Чистые свежие краски широкими сильными мазками.
*
Прокофьев, Стравинский... Машков, Кончаловский... Какое-то здоровое начало.
*
Пьеса Прокофьева.
Ровные, почти одноцветные бруски, или капли, или мазки на холсте. Рисуется мир реалистично, но только как
сквозь стеклянные бруски, капли. Это мешает видеть, но видно всё истинно.
Композитор, у которого видна ткань, фактура музыки. Способ класть краски.
Негладкое письмо.
Сёра, Синьяк.
*
- Начинать утро с чистых звуков музыки первой симфонии Прокофьева, «Классической». Простые мелодии,
будто открывающие взгляду просторы прекрасного земного мира.
- Земного?
- А какого же!
- Прокофьевского.
- Прокофьев просто умеет показать этот мир, но он существует сам по себе. Простой, разумный, «классически»
гармоничный, без зауми изобретателей музыки, которые с избытком расплодились в 20 веке.
- Да, по утрам, кажется, что мир можно начать с чистого листа.
- Хотя бы с музыки Прокофьева.
- Музыка утра. Но есть другие симфонии этого автора. Они для другого времени суток?
*
Свежее чувство к Прокофьеву. Давно не слушанного.
*
А может быть, все же можно научиться у музыки чему-то утешительному?
Такому, хотя бы, как эта пьеса Прокофьева: Violin Sonata No. 2 in D Major, Op. 94bis.
Почему-то она утешает.
Прокофьев отсылает в 30- годы. К временам социалистического реализма. Что-то добротное, надёжное...
Может быть, как академическая живопись. Машков, Кончаловский, Грабарь...
*
Музыка из балета «Сказ о каменном цветке». 30-е, 40-е, 50-е. Академики в ермолках. Академики архитектуры,
живописи, скульптуры. Открыточные натюрморты Герасимова. Жёлтая, тяжёлая мебель, женщины с вёслами...
Пузатые «Победы».

655

Разный Прокофьев.
Разный Прокофьев. Столкновение разных Прокофьевых. Слушаешь его квартеты и одновременно читаешь
воспоминания современников о «сложном», «неоднозначном» авторе этих квартетов. Где же подлинный
Прокофьев? В подобные ситуации попадали и другие «неоднозначные» авторы.
Почти всегда решаешь эту задачу в пользу музыки, литературы, живописи – в пользу продуктов творчества, а не
всего остального. По старой пушкинской формуле про гения и злодейство.
Прокофьев, конечно, здесь - в квартетах. А там - это только следствия его реакции на разных конкретных людей,
с которыми ему приходилось сталкиваться. Так это понимаешь.
«Химически чистый» Прокофьев - в его музыке. Подлинность неоспоримая - музыка. Можно говорить всё, что
угодно, но по-настоящему возразить против музыки невозможно.

Воспитание.
Музыка. Для воспитания. Для того чтобы и душа выросла, а не только тело. Для духовной поддержки. Это как
бы служебная роль музыки.
Воспитывание и поддержка – всю жизнь.
Это прописные истины.
Воспитаешься, поддерживаешься... И вот уже всё кончилось. Пришли «новаторы». Они ничего такого за музыкой
не признают. Никаких прописных истин!
Они не помнят, что всё «развитие» должно оставаться в рамках этой -«служебной» - заданности искусства.
И слушатель, если такой находится, чувствует себя потерянным, брошенным на произвол судьбы.
Тратить время.
Музыка. У них нет на неё времени. Такое простое объяснение. На неё, действительно, надо тратить время. Надо
иметь привычку тратить на неё время. Видеть в этом какой-то смысл. И много ещё чего. А жизнь идет!
Фольклор.
*
Сулак. И другие... Нет, пожалуй, в этой ограниченной местности только он - этот фольклорный певец… Таких
здесь больше нет. И пока не предвидится.
Его боготворила публика. У каждого человека, как у бусинки, есть дырочка. Вот он нанизывал их всех на одну
ниточку. Не было ни одного, кого бы миновала эта участь. Он втягивал их всех в свое необъяснимое словами
пение. Они были прикованы к нему. И он прикован к ним.
В нём есть что-то от этой толпы обожателей и одновременно то, что вне неё, неуязвимое, воспарившее, выше по
духу, то, до чего никому не добраться.
Музыка здесь ни при чём - ни слова, ни музыка. Что-то вековое. Воспроизведение чего-то общего всему роду
человеческому. Богом данного. Может быть, еще Адаму. Вековечное.
Но, конечно, местного разлива.
Теперь его уже давно нет на свете.
В одной его песне есть слова: «Ашай вяца омулуй… якэ есте, якэ нуй».
Что-то вроде: «Такова жизнь человека... вот он есть, а вот его уже нет».
*
Великие.
Дозорцев спросил когда-то: «Были ли великие люди из ваших мест?» – «Биешу…» – «Нет, не такие». – «Других
не было. Ни Коперника, ни Эйнштейна... Сулак! Вот! Великий исполнитель фольклорной музыки».
Действительно, вся творческая энергия народа уходила в музыку.
Может у румын с молдаванами все ушло в музыку.
На этой телеге можно вечно ехать в вечность.
*
Bulgarian Folk Dances.
То же и с румынами, испанцами, португальцами, балканцами и прочими. Они умеют жить внутри своих стран –
коробочек, музыкальных шкатулок... Жизнь одним ладом, одними фольклорными мотивами.
Может быть, им вообще не нужен внешний мир. Только бы до них не докапывались.
В этом разница с Россией. Которая открыта всем ветрам. И не может сосредоточиться до такой степени, чтобы ее
мир сжался в что-то обозримое, ощущаемое одним экстазным порывом.
Иногда только.
*
656

Amália Rodrigues. Почему в современной России нет ничего подобного! Мерзкая попса. Заполнила собой все
культурное, песенное пространство.
Что-то есть, конечно, но оно спрятано в Интернете. И совсем отсутствует в ТВ, на радио – в той среде, в какой
живёт основная масса публики.
Конечно, такое, но только русское, по своей внутренней сути не может выпячивать себя, лезть повсюду. Русское
– скромное, сдержанное...
И все же... Там – в Португалии, Испании, Италии, Румынии, Молдавии, в всей южной Европе - всё как-то подругому. Там это часть внутренней культуры большинства людей, они этого не стыдятся, знают, любят,
поддерживают...
*
Rodrigues
Женский голос. Его власть над человеком.
В этом голосе всё, что только может быть на земле.
Это вообще в стороне от того, что интересует людей в повседневности.
Скромно, как бы, в стороне.
Эта тайная власть.
Эта необъяснимость.
Эта тоска невозможного.
Это тоска возможности только такого.
*
Фламенко. Нашли это. Конечную станцию. Свой тупик.
*
Существование подлинной культуры, фольклорной или «образованной», только в неких специально отведённых
местах. Без проникновения на бытовой уровень, на уровень повседневного духовного бытия! Культурная
очаговость.

Ансамбль "ТриголОс" (Пермь).
«У милого за двором стоит озеро воды
Лён мой лён, лён мой зеленой
Стоит озеро воды с берегами те ровно
Лён мой лён, лён мой зеленой
С берегами те ровно молодец коня поил
Лён мой лён, лён мой зеленой
Молодец коня поил, коня вороного
Лён мой лён, лён мой зеленой
Коня вороного, рудой кованого
Лён мой лён, лён мой зеленой
Ещё конь воду не пьёт, копытечком землю бьёт
Лён мой лён, лён мой зеленой
Копытечком землю бьёт, молодца горе берёт
Лён мой лён, лён мой зеленой
Молодца горе берёт как бы пашенку вспахать
Лён мой лён, лён мой зеленой
Как бы пашенку вспахать, чисто поле взборонить
Лён мой лён, лён мой зеленой
Чисто поле взбороить принасеять бы ленку
Лён мой лён, лён мой зеленой
Принасеять бы ленку в край дорожки, в край тынку
Лён мой лён, лён мой зеленой
В край дорожки, в край тынку, в край зелёного лужку
Лён мой лён, лён мой зеленой
Как по этому лужку три дорожки пролегли
Лён мой лён, лён мой зеленой
Три дорожки пролегли, три молодца пробегли
Лён мой лён, лён мой зеленой
Три молодца пробегли, за собой девок вели
Лён мой лён, лён мой зеленой
Девка-де речи говорит как Ивана полюбить
Лён мой лён, лён мой зеленой
Как Ивана полюбить, Иван баско говорит
657

Лён мой лён, лён мой зеленой
Тихона-то полюбить, Тихон тихо говорит
Лён мой лён, лён мой зеленой
Винокура полюбить, Винокур вино курит
Лён мой лён, лён мой зеленой
Винокур вино курит, он до пьяну напоит
Лён мой лён, лён мой зеленой».
А ведь всё это существовало веками, пелось, помнилось, где-то пережидало войны, голод, несчастья...
Жило в народе, кем-то сохранялось, сберегалось... И во времена Чехова, Толстого, Бунина, Горького конечно,
тоже. Почему все это не замечалось беллетристами, писавших только о дикости, убогости, беспросветности
крестьян и простонародной жизни!
Слушаешь, и будто только сию минуту начинаешь понимать эти простые вещи, и совсем другой образ русской
жизни представляется.
Стрельченко.
Народная песня. Новгородская область. Старинная, свадебная. Это как сказочный ковёр. Царевны-лягушки. Так
здесь все символично, отчётливо ярко и просто, условно и реально. Поэзия народной песни.
Глубины.
Есть такие глубины народной музыки, куда редко кто добирается. Сверху плещется море более-менее известного,
обиходного. Но душа этой музыки так спрятана, что открывается только самым преданным, самым
самозабвенным. Они должны как монахи быть погруженными в эту почти религиозную стихию.
Возможно ли передать это знание другим? Опыт скорее негативный. Скорее всего это невозможно.
Этот религиозный опыт... На это нужно решиться.
Сю-сю.
Прочувствованные песенки на английском языке. Откуда вдруг возник в последнее время этот привкус мерзкой
фальши?
И местное творчество - «восточно-европейское», без разницы на каком языке и наречии - фольклорное сю-сю!
Точно такое же тоскливое, тошнотворное чувство!
С чего бы так?
Были одни идеи, одна власть, теперь все другое, а у них те же сладкие голосочки, те же интонации. Эта
готовность фольклора жить с кем угодно, под кем угодно кажется мерзкой. Ему все равно, на какой почве
произрастать!
А тут время пришло... время непримиримости. Противостояние в самых главных в этой земной жизни вещах! И
вот, оказывается, кто-то хочет спрятаться в фольклор и пережить в нем трудные времена!
В этом трудно разбираться по уму. А тошнит реально.
Берлиоз.
«Осуждение Фауста». Церковный детский хор - фон для скачущей дьявольской, беспокойной музыки. Будто они,
эти силы, Божественные и сатанинские, действуют в этом мире заодно, с полномочиями от одного Хозяина.
Паваротти.
Музыкой можно оправдать все. Оперные арии поёт Паваротти. Верди, Пуччини. Бог знает, какие немыслимые
сюжеты, герои, тексты... И что? Музыка наполняет всё это своим величием, своей несомненностью. Тяжеловестенор поднимает в рывке штангу высокой ноты, что-то делается с его лицом, в нём появляется печать подлинной
эмоции, которой сочувствуешь, какое бы содержание ни стояло за этой подавляющей музыкальной и
исполнительской убедительностью.
Микеланджели.
Дебюсси. «Шаги на снегу». На последнем концерте. Торжественное окончание «концертной деятельности»
Артуро Бенедетти Микеланджели.
Как «шаги в тишину».
Его семидесятилетняя жизнь, рассказанная диктором так вот - в несколько минут, в десяток предложений,
представлялась катастрофически, вопиюще краткой. Жизнь, о которой внешним образом и нечего рассказывать.
Учился, выступал и умер. Тем более, что жизнь была разделена войной на две части. Вот тут она началась и
почти сразу кончилась. И в ней ничего нет. Кроме каких-то исполненных им произведений. У простых смертных
ещё проще и ужасней. Череда начинаний, которые обрываются едва начавшись. Зрелище жизни, схваченное
одним таким взглядом, походит на план вокзала со множеством путей, начинающихся у перрона. Самое начало
658

долгого пути. И этот путь только тут на вокзале, в толпе, кажется, что куда-то ведёт. Поезда торжественно
провожают, играет оркестр, родственники плачут и машут платочками. А на поезде вместо обещанных дальних
стран можно доехать до ближайшей платформы. Боровая, Броневая, Лигово. И всё. На это и хватает семидесяти
лет. На прогулку, на предвкушение. Рельсы кончаются и говорят, что пора выходить». \Темы\
Скрябин.
Прелюдии Скрябина. Софроницкий.
Не скажешь, что это русская музыка. И не начало века. Она кажется современной: это сейчас музыка потеряла
национальность.
Её мог бы сочинить Дмитрий Иванович Егоров. В своём Заволжском углу. Это для него остановилось время в
музыкальном языке. Как для переписчиков книг в старообрядческих поселениях.
Эта музыка соотносится только с той музыкальной историей, которая была прожита до того, как произошла
канонизация, замораживание музыкального языка.
Мелодия.
«Одна мелодия из французского фильма. Холодок по спине. Может быть, от её джазовых, холодных интонаций.
Непонятно что такое. Утешила бы такая музыка? Нет, наверное. Да и никакая. «Жаль музыки». А те, кто
обходятся без музыки. Что им было бы жаль?
Знакомый вопрос во время медленной части какого-то фортепьянного концерта: «Умер кто-нибудь?»
В этой французской музыке ещё что-то есть. Будто давно знакомое. Дождливый летний день. Один дома. Всё ещё
в самом начале. В одном городе». \
Скрябин.
Прелюдии Скрябина. Софроницкий.
Не скажешь, что это русская музыка. И не начало века. Она кажется современной: это сейчас музыка потеряла
национальность.
Её мог бы сочинить Дмитрий Иванович Егоров. В своем Заволжском углу. Это для него остановилось время в
музыкальном языке. Как для переписчиков книг в старообрядческих поселениях.
Эта музыка соотносится только с той музыкальной историей, которая была прожита до того, как произошла
канонизация, замораживание музыкального языка.
Яначек.
Соната для скрипки и фортепиано.
О нём мало говорят.
Чистое золото музыки. Хочется, хочется противопоставить скромного и великолепного Яначека «всяким там»…
Впрочем, ругнуться не удаётся. Автору музыки это бы не понравилось. И наверное повредило бы впечатлению.
От скромного полновесного золота музыки.
Музыка про Снеговика.
Слышна была музыка про Снеговика, который нёс письмо от Нового Года по страшному лесу и на него вдруг
хотят напасть волк и злая лиса.
Имена.
Бах - философского рода созерцание, человеческая мощь, умение держать удар. Погружённость в созерцание,
«подключённость» к космосу, к Божественному.
Моцарт - уязвлённость, боль, прорывы к мужеству и опять уход в боль и страх.
Бетховен - упорство, бешенство взамен баховской мощи, порыв, отрешённость, безрассудность.
Шопен – вымаливание.
Чайковский - излияние, жалобы, иногда чередующиеся бодростью.
Рахманинов - лирическое созерцание, незащищённость, так как и не стоит защищаться.
Шостакович - собранность, не жёсткость, а готовность устоять. Не противостоять, а только устоять.
Прокофьев - сплошная непроницаемая стена, дающая ощущение неуязвимости.
Рахманинов.
*
Симфония №2, начало. Будто занавес поднимается. Занавес в тот мир...
659

Как в сказке про Буратино. Волшебный, светлый, небывалый мир. Из сумрака каморки папы Карло, с
бестолковых улиц с карабасовскими халтурными развлечениями, из мира забот, от луковицы на обед и шапочки
из носка...
Вредная, назидательная Мальвина, вечно заплаканный Пьеро, внушающий отвращение Пиявкин, злокозненные
бомжи Алиса и Базилио...
Достаточно реалистично нарисованный мир. Из которого хочется непременно сбежать. В тот мир, с простором
земли, с голубыми небесами, в яркокрасочный мир, который открывается за поднятым занавесом.
*
Пьесы для двух фортепиано. Как в колыбели качает. Время остановилось. В начале 20 века.
*
Francheska da Rimini, Ariozo Francheski (V. Firsova). Будто заглядываешь в прекрасный мир. Только
заглядываешь. И тишина после музыки обрывает впечатление солнечного яркого мира.
Оперы, которые не дописал, которые не написал Рахманинов. Они как не рождённые дети. Какие могли быть
чудесные дети!
*
Начало 20 века. Россия до 1914 года. До всего еще. И там жил Рахманинов. Еще кто-то, конечно, жил, но все
равно этот мир освящён музыкой Рахманинова. И это не просто музыка, это такое отношение к миру.
Приемлемое. А какое отношение к миру – таков и мир.
*
Рахманинов. Симфонические танцы.
«Отточено и мелко».
Никакой злобы дня. Только некий идеальный образ Может быть, логос.
Русский мир. Что-то несомненное и достоверное. Его уже никто не опровергнет.
*
Гилельс. 3 концерт Рахманинова.
Как разговор с самим собой. Лирический герой и мир.
Конечно, мир, природа - Божественно одушевлены.
Они качают в своей большой колыбели.
Они внимательно, чуть с иронией слушают его - это простодушное дитя. Человеческое.
*
Фортепьянная пьеса Рахманинова. Как символ возможности безмятежной жизни в этом мире.
Ещё и в до мажоре. Это дополнительная отсылка к знакомым вещам – к утру, к гимнастике в детском лагере...
Усиливающая впечатление.
Почти весь Рахманинов о том же.
*
Этюды-картины. Л. Оборин.
Сейчас Рахманинова играют совсем не так. Сейчас он какой-то европеизированный.
У Оборина – русский, да ещё и с чем-то татарским.
Судя по записям самого Рахманинова, он играл примерно так же.
*
Рахманинов. 2 cимфония. «З-ская». На прослушивание симфонии Петя позвал к себе свою девушку. Алису.
Третья, медленная, красивейшая часть. Adagio. Пете казалось, что если Алиса услышит эту музыку, она
догадается о Петиных нежных чувствах.
Такой простой!
Но вот третья, поражающая невыразимой словесно любовной тоской часть сменилась бодрым финалом Allegro
vivace.
- Ну, видишь, всё в порядке, - сказала Алиса и ушла. Наверное опасалась, что Петя от музыкальных объяснений
перейдёт к словесным.
Петя всё правильно понял. Про «их способность уходить, если они ни в чём не заинтересованы».
В последующей жизни Пете не раз вспоминалась эта фраза.

«Всенощное бдение».
*
Есть волшебной души музыка: «Всенощное...»
Музыка все покрывает. Если человек на такое способен!
Не понять, из какого состояния это могло быть написано.
И как после этого опять начинать жить.
*
Ему было все равно, «какое... тысячелетье на дворе».
Откуда такое уверенное знание? Неколебимое.
Все ищешь секреты. Чужие.
*
660

Такое простодушие. Смирение. Средоточие православия. Детскость. «Ангел же к ним рече глаголя…»
*
«Всенощная» - это тоже в какой-то мере предмет веры. Только здесь веришь С.В.Р. Веришь его вере, которую он
вложил в эту музыку.

Рахманинов. Романсы.
*
Романсы Рахманинова. Иногда такое ощущение, будто становишься от них каким-то беспомощным. Тебя будто
поместили в какое-то замкнутое пространство, в котором всё упрощено, живёт одной эмоцией, одним
настроением...
Тебе будто заперли как ребёнка в пустой квартире и надолго позабыли о твоём существовании.
И ребёнку хочется плакать.
*
Романс Рахманинова на слова Г. Галиной.
«Здесь хорошо…
Взгляни, вдали огнём
Горит река;
Цветным ковром луга легли,
Белеют облака.
Здесь нет людей…
Здесь тишина…
Здесь только Бог да я.
Цветы, да старая сосна,
Да ты, мечта моя!»
Это похоже на разговор с Ангелом. Интонационно.
*
Романс «Сирень». Это не о счастье, а о несбыточности счастья. О напрасных мечтах о счастье.
Счастье именно в этом мечтании.
Слова Екатерины Бекетовой.
«По утру, на заре,
По росистой траве
Я пойду свежим утром дышать;
И в душистую тень,
Где теснится сирень,
Я пойду своё счастье искать…
В жизни счастье одно
Мне найти суждено,
И то счастье в сирени живёт;
На зелёных ветвях,
На душистых кистях
Моё бедное счастье цветёт».
1878
*
Музыкальная станция «Рахманинов». На «воксале» играет музыка.
Есть и другие станции.
Романсы. Это музыкальный аналог Бунина. Его музыкальное воплощение.
Рахманинов и Бунин. Пересекались ли они по жизни?
«Ветер перелётный зыбью пробежал...»
«Разумом слабею...»
«Я стеклянную дверь отворила...»
Романсовая культура.
661

«Я тебе ничего не скажу...»
«Заря за рощей потухает...»
«Мне больше некого любить...»
«Моё бедное счастье цветёт...»
«О, одиночество! О, нищета!»
Романсы – это что-то противоположное попсовым шлягерам. В романсах всё грустно, а в шлягерах
мелодраматическая лепота.
*
Может быть, кроме всего прочего, это поэтические сны. Что-то эфемерное, не имеющее продолжение в реальную
жизнь людей. И поэзия, и музыка, собранные в это романсовое целое.
И при попытке что-то материализовать, конкретизировать, сделать зримым, убедительным, имеющим фабульную
жизнь и т.п. всё это мгновенно меркнет, расплывается миражом, пропадает...

Вагнер.
У Пруста упоминается Вагнера, который «не шум, а…». Может быть, он был необходимой ступенькой к будущей
какофонически раскованной музыке? Предтеча. Ему как-то сразу нашлось место. Как некому прото-музавангардисту. Так нам кажется понятней и правдоподобней теория происхождения человека от обезьяны
благодаря помещению на эволюционную лестницу между нами и обезьянами каких-нибудь неандертальцев или
питекантропов, ещё не вполне людей, но уже и не обезьян.
До нас донеслось «живое» отношение к Вагнеру из времени рубежа веков. Тогда существовали ещё
«вагнерианки».
Исполнение.
Исполнение фразы. На клавиатуре PC. Перед глазами ещё Рихтер из ТВ-фильма. Его руки. Фразу, действительно,
надо исполнить. Не в фортепианном смысле, конечно, а в смысловом, литературном. Её надо нащупать. В
потёмках души.
Озвучивание мира.
Она не знает, что я вижу её в «озвученном» виде. Она просто идёт по дорожке вокруг клумбы и катит перед собой
коляску. А в наушниках - тревожная современная музыка. Музыкальный детектив. Что-то для ударных и
духовых. Ксилофон, колокола, литавры, барабаны разных сортов, треугольник. И флейта - пронзительное,
жалобное звучание.
И Она уже не такая, как на самом деле, - в гомоне воскресного дня с лаем собак, криками детей, с карканьем
ворон и пеньем остальных птиц, с отдалённым шумом машин...
Композитор Такемицу, если не послышалось.
Энеску.
Рапсодии и поэмы. Серьёзность. Серьёзная, «настоящая» интерпретация реальности.
И без него она видится несерьёзной, липовой, надувательской, скотской, а не человечески значимой. У него она
видится и слышится такой, какая она есть на самом деле. Просто большинство этого не знает.
Брамс.
*
Музыкальная формула жизни. Волны ощущений от её проживания. Такое, оказывается, возможно. И такое
приходит в голову. Волны музыки - волны ощущения счастья. На мгновение. И откат волны. Падаешь. Но оно
было. Это мгновение.
*
Скрипичный концерт… Такое написал, и всё равно смерть его забрала.
*
Симфония №1. В характере музыки, в её поступи, в тяжёлом её накатывании есть то, что чувствуешь и сейчас. В
музыке некоторое сомнение, невыясненность, осторожное и тревожное всматривание в мир, в котором мы
переживаем свои внутренние состояния. Нет той классической ясности - и тревоги и радостного переживания
мира - которые есть у Бетховена. При всём преклонении перед классикой, у тех, кто в данный момент находится
рядом с Брамсом, не может не возникнуть мысли, что старик Бетховен не всё видел и не всё понимал, что мир
662

сложнее и таинственней, чем он представлялся ему, что этот мир можно задавить своей мощью, побороть,
заглушить своей музыкой, но это как бы и не нужно, может быть, делать.
*
А это совсем другой Брамс.
Лето, запах сирени в вазе…
Брамс рассказывает свою обстоятельную романтическую историю из 19 века.

Бах.
*
Фортепьянный концерт Баха ре минор, С.Рихтер, К. Зандерлинг. На старой, затёртой пластинке 50-х годов.
Животные и растения рождаются, живут, размножаются, умирают. В этом нет особенного смысла. А человеку,
который занят примерно тем же самым, нужен смысл.
И вот эта энергичная, целеустремлённая, будто знающая, в чем смысл, мужественная музыка!
Эта музыка, кажется, способна наполнить смыслом что угодно – весь мир! Она вся – утверждение смысла,
великого смысла человеческой жизни и этого мира в целом.
Бах опровергает всех тех ироничных умников, с их цинизмом, слабостью, ленью, равнодушием, кто с усмешкой
пожимает плечами и считает, что смысла никакого нет.
Эта страстная, чеканная музыка говорит о мире и о человеке в нем такое, что заставляет поверить и в этот мир и
в такого человека. И устыдиться того повседневного, сонного, унылого состояния, в которое впадаешь, надолго
отрываясь от такой музыки.
*
Концерт ре минор. С этим прошла жизнь. Беспечно прошла жизнь. Прошла беспечная жизнь. Музыка наполняет
пустоту прошлого. Как воздух наполняет воздушный шар. Наполняется пустая оболочка прошлого. Музыка
возвращает прошлому объем, форму, цвет, ощутимость, весомость.
*
Когда кто попало играет Баха, кажется, что они поминутно ошибаются: неровный, запутанный ритм,
бессмысленно взятые ноты…
У Баха ищут какой-то лирики или что-то под старину.
*
Усталая музыка Баха. «Усталое понимание».
*
«Страсти...» И по Матфею, и по Иоанну. Мощь. Никем еще не превзойдённая.
Вот чему бы должен был завидовать Сальери! Душевной мощи, масштабам души, вмещающей космос,
железному характеру... А не какому-то «священному дару» и «бессмертному гению». Которые вообще непонятно
за что ухватить! А тут ясно все: нужно иметь мужество и силу духа противостоять этому миру.
*
Гидон Кремер. «Признания миражиста».
«Сегодня утром я был счастлив начать ещё один день с Баха. Существует ли вообще нечто более целебное, чем
эти звуки? ... Обращение к Вечности было некой внутренней необходимостью».
Может быть, всё вечное уже создано. Это не значит, что ничего не надо пытаться. Но вспоминать об этом вечном,
о том, что это уже есть на свете, нужно почаще.
*
«Лучшие хиты Баха». Заголовок к музыкальной подборке в какой-то группе «Контакта».
Даже не захотелось смотреть, что они под этим понимают.
*
Партита Баха.
Одинокий голос скрипки.
Эта музыка уже ничему не противостоит. Да и раньше... Может быть так и задумано. Она ничего не навязывает
человечеству. Что-то говорит ему, но несколько устало. Прошло ведь три века! Эта музыка не переделала
сознание людей, не изменила мир.
На земле пронеслись войны, революции, люди задыхались от ненависти и гнева...
А эта музыка уже была. Всё это время. В виде нотных записей. Кто-то исполнял её. Но предпочитал что-то более
для себя современное. Классиков, романтиков и так далее.
И, думаешь, мало кто прислушивался именно к этой музыке. Не представить её в салонах восемнадцатого,
девятнадцатого веков. Да и потом...
И теперь этот голос скрипки звучит в тишине будто бы конца мира.
И кажется, один Бог её слышит.
*
Концерт ре минор. Знаменитая запись Рихтер-Зандерлинг.
663

Первая часть. Будто кто-то делает какую-то спешную, важную работу. Может быть, по выстраиванию этого мира.
По наведению в нём порядка.
Вторая, медленная, часть. Усталость. Смирение. Усталое смирение. Нотки тоски, перебирание грустных мыслей...
И будто никакой смысловой связи с первой частью.
Третью часть в этот раз не удалось так же простодушно по-дилетантски оценить. Дорога от Ждановского озера до
дома закончилась.
*
Бах рассказывает ласковую детскую историю.
«Choral quotJesu bleibet meine freudequot from Cantata, BWV 147».
«Иисус остаётся моей радостью».

Тщеславие.
Тщеславные настроения ослабляют. Чувствуешь себя маленьким, бесперспективным. Мысли куда-то прячутся.
Они пугаются того, что их хотят выставить на всеобщее обозрение. Откуда это всё узнаешь? Из квартетов Д.Д.Ш.
Музыка вытесняет всё ненужное для работы. Уже просто боишься не успеть. Надо работать, как работает эта
музыка. Поспевать за музыкой.
Свиридов.
«Зимняя дорога» Свиридова. Как чудо. Золотая иголка, спица, что пронизывает век. До самого Пушкина.
Стадлер.
Чайковский. «Размышление» и «Вальс-скерцо».
Хорошо, что он спокойно играет. Нет салонной страстности, нет сентиментальности. Прозрачный, обжигающий
холодком воздух. Чистота, сдержанность. Не теряется и единая нота.
Кто-то где-то уже говорил, что Чайковского нельзя играть сентиментально.
Звуковая часть.
*
Музыка возвращает прошлое. И не фигурально, а физически. Физически, реально возвращает ту часть прошлого,
за которую она «отвечает» - «звуковую часть» прошлого. Не всё прошлое. Только часть. Но и это так хорошо.
*
Лолита Торес. Будто все прошлое спрятано внутри этой трехминутной песни. Оно там внутри. Стоит как-то
исхитриться и извлечешь это прошлое.
*
«Камерная сюита». Когда её слушаешь, кажется, что можно открыть тайну времени.
*
Некой «формулой прошлого» скорее всего так и останутся и «Камерная сюита» Р. Щедрина, и «Овод» Д.Д.Ш., и
все остальное с той запиленной до невозможности пластинки ансамбля скрипачей Большого театра Юлия
Реентовича. Самое раннее.
Что это? Никто этого понять не в состоянии. Как это возможно?
Объяснить научно - можно, а понять нельзя.
*
«Голубые города». Была такая песня в 60-е. А ещё знаменитый вальс Петрова.
Это вспоминается через огромный, по человеческим меркам, промежуток времени. Находится душевный отклик.
60-е. Лето. Дождь в не совсем русском городе К. С ещё русскими, советскими названиями улиц. Госпитальная,
Берзарина, Киевская, Сергея Лазо, Фрунзе, Островского...
Некому всё это пожалеть.
Разве что попробовать. Таким, конечно, мало что говорящим посторонним перебором названий.
Хоть что-то сделать...
*
Дебюсси. «Прелюдия к послеполуденному отдыху фавна». Свежо. Может быть, давно не слушал.
Или это такая музыка – оживляющая память.
Город Н. Широкие одноэтажные улицы. Пусто, просторно. Тротуары - в выбоинах и заплатках от ремонтов
инженерных коммуникаций. Мало машин: ещё советские времена...
Тоска берет – как всё в этом мире устроено.
*
Дебюсси, Fantaisie for piano and orchestra.
664

Будто открывается волшебный занавес, и можно заглянуть в город Н. образца 73-79 годов. Город неведения.
Может быть, потому что это неведение молодости. Разные бывают неведения. Может быть, это неведении
больше от молодости. Простой, просторный мир, не знающий, что его ждёт. Мир чистого сознания молодости. В
этом всё дело. Мир пуст. Он не наполнен еще неразрешимыми проблемами, противоречиями, разочарованиями,
злобой, непониманием, жестокостью. Тот мир похож вот на эту пустую и тихую осеннюю улицу.
Невинность неведения. Может быть, музыканты другого мира не признают. Они тщательно отгораживаются от
другого мира. Угрожающего их миру.
*
Чувствительные места.
Открытие нового «чувствительного» места. В soi-même. Реакция на виолончельный репертуар для ДМШ.
Экспромт Арутюняна, «Песня менестреля»...
Что-то напрасное из прошлого. Сочетание прошлого и напрасного.

Родион Щедрин.
*
«Анна Каренина». Музыка говорит о том, что все слова напрасны, все слова истрёпаны, потеряли смысл.
Сознание рассыпано, слова не складываются в что-то разумное.
Будто музыка забежала куда-то очень далеко вперед, обогнав всех. И вот она накрыла собой всё и вся. Всех с их
жалкими утешениями.
Может быть, это не специально музыка, а музыкальная передача состояния Анны.
*
«Камерная сюита». 03 – Amoroso. Скрипки выводят мелодию. Она будто парит в каком-то просторе.
Это то безграничное будущее, которое ожидалось в те времена, откуда эта музыка.
*
«Анна Каренина»!
Удивляешься тому, как автор умудряется написать такое. Как он в этом ориентируется, как он руководит этими
звуками, способными порождать в слушателях определённые настроения.
Может быть, авторы не выходят из такой музыки, живут в ней как у себя дома. Это их мир.

Рихтер.
*
Можно попробовать усвоить манеру разговора Рихтера. Из книги Борисова. Дурашливый, кокетливый,
шутовской разговор. «Внедряющий» свои, высшие, истины в такой юморной манере. Потому что публика,
конечно, не готова к этим истинам. В любом виде. Это истины углублённого, «аборигентского» понимания.
Понимания своей «внутренней Австралии» – того дела, которым занят круглосуточно.
*
Не понять! Рихтеровские живописные реминисценции, ассоциации... Может быть они глубже, чем у простой
публики.
Усложненность.
Это не понять. Это не проверить. Это недоступно. Для этого нужно быть Рихтером. Его мир сложней,
прихотливей, специфичней.
Резвящийся гений. И мы.
*
Рихтер в фильме Монсенжона.
В нем совсем нет обычной стариковской схоластики. Мир, в котором он живет, до отказа наполнен встречами,
совместными проектами, дружескими пересечениями и переплетениями. С такими же по духу как он сам.
Его музыкальная работа и эти люди, разных профессий, разных возрастов, наверное, позволили ему до самого
конца сохранять присутствие духа. Так хочется думать.
Глядишь на его игру. «Революционный» этюд, потом соната Прокофьева...
Вот где жуткая несправедливость этого мира! Все его накопленное десятилетиями мастерство! Это все исчезнет
вместе с ним! Равно как его мысли, его мнения, его отношение к этой жизни, его понимание мира и музыки...
Вот где жуть!
Эти руки, безошибочно извлекающие звуки из фортепиано. Эта безукоризненная изощренность! Этот дух!
Куда все это уходит!
*
665

Рихтер 50-е годы. Первый концерт Чайковского. Запись 1959 года. Молодой напор. Середина жизни. И именно в
этой вещи. Она сама по себе, да тут еще и полнозвучие зрелого, яростного, азартного, всесильного таланта.
Сколько ему? Сорок четыре! Пик молодости, энергии, жизненного и профессионального азарта!
*
F. Schubert / Sonata No. 21 in B flat major.
Его осторожная игра, будто он что-то объясняет, доходчиво по порядку, с повторами, дает прислушаться,
оценить, пройтись шаг за шагом по всей пьесе, с ее замираниями, чеканными аккордами, неторопливыми
пассажами, отдельными нотами, когда мысль будто останавливается раздумье, ожидая то ли счастливого
продолжения, то ли чего-то тревожного или элегичного...
Это все дает ощущение основательности, разумности, небезнадежности всего остального в этом мире. Дает
минуты такого ощущения жизни.

Воспоминание о музыке.
*
Может быть, это не сама музыка, а только идея музыки. Что-то попроще, помелодичней, ближе к обслуживанию
обихода, песенный фольклор и т.д. – это часть самой жизни.
А тут - воспоминание о жизни.
Мы приходим в концерт и вспоминаем. Может быть, те же песни. Это для тех, кто не живёт сегодняшним днём.
*
Это уже приходило в голову в отношении музыки Прокофьева.
Вся музыка с определённого момента – это переживание накопленных музыкальных богатств.
История закончилась, и теперь мы о ней просто думаем.
Стилизации, цитирование, гротескные переживания…

Инвенции.
Инвенции. Школьная музыка. И начинает казаться, что всё поправимо, «что всё ещё только начинается». Детская
лёгкая грусть. Детская учебная тревога. Как плохая погода летом. Пройдут тучи, высохнут лужи…
Мировая премьера.
10-я Малера с Рудольфом Баршаем. Странные стихи в буклете. Экзальтация стихов, экзальтация вступительного
слова лектора, над «русскостью» которого хихикнули сзади сидевшие молодые люди, экзальтация музыки. Поиск
экзальтации в себе. Она есть. Её по-шамански вызываешь из тьмы души напряжённым шевелением пальцев
воздетых в мольбе рук. Вслушивание в косноязычие музыкального языка, созвучного с косноязычием стихов.
Заинтересованность во всем этом. Кровная, глубочайшая заинтересованность. И в музыке и в слове. Старых,
седых людей. Она проверяется на Малере.
Это очень трудно. Будничная публика. Как всегда и который раз.
Малер, Баршай, лектор, все «заинтересованные»… Конечно, они и это переживут и перетерпят. Главное это
иметь. И это уже есть.
Музыкальные прописи.
Настраивают инструменты, разогревают пальцы, опробывают мундштуки, проверяют беглость.
Не угадать ни за что, что они будут сейчас исполнять. В программе Глинка, Мусоргский и Римский-Корсаков. А
у них слышится почему-то Чайковский. Третья часть второй симфонии.
Может быть, это музыкальные прописи, музыкальный код ко всей русской музыке?
Малер и Фишер-Дискау.
Они утешают. Своим окончательным мужеством. Искусство учит мужеству. Ты стоишь перед ужасом мира. Он
музыкально оформлен. И тебе легче от этого. Кроме того, ты не один теперь. Компания подобралась.
Увертюра.
666

Увертюра. И хоть бы не начиналось действие. Все эти козни, перипетии, усложнённости… Зачем? Зачем всё
остальное в довесок к музыке?
«Браво!»
Она осталась хлопать и кричать «браво», а её красавчик-муж и навсегда разочарованная, недоумевающая дочь
сразу стали медленно двигаться в направлении гардероба.
Не понять, чего они ждали от Бартока? Что они могут ждать от Бартока? Или от Стравинского? Такие вещи
нужны только «по делу».
Дипломанты.
Кашимото кланяется с «японской» фиксированной задержкой в согнутом положении…
Первая скрипка похлопывает смычком по пюпитру во время оваций и раскланиваний. В этом есть что-то
уязвлённое, оскорблённое, вынужденное. В его сдержанном постукивании. Он – сержантский состав – должен
быть почтительным с офицером, пусть и молодым, только что выпущенным лейтенантом. Выскочкой. Надо
усмирять свою гордыню. Они все здесь примерно то же ощущают. Будто у них не такие же скрипки, не такие же
смычки, будто они нот не знают и не могут, если захотят, сыграть этот несчастный концерт Брамса. Народ
опытный, проверенный, бывалый. Некоторые из них уже и «заслуженные», лауреаты или дипломанты.
«Пережитая» музыка.
Уже «пережитая» музыка. Она пережита в писаниях. Милая, уже как бы «использованная» единожды музыка.
Можно ли в неё войти дважды? Может быть, нужна уже другая музыка? Или она бесконечна и может вмещать в
себя ещё и ещё?
Квартеты.
*
Бетховен. Школа, классика, порядок, осмысленность, умеренность, соразмерность, гармоничность, здоровье,
красота, свет, чуть ли ни самое начало… Ни одна краска ещё не потускнела, ни одной морщинки на лице.
Уверенность лета. Полнозвучие, щедрое цветение, безоглядность, открытость, уверенность…
Шостакович. Кв. №3. Для квартетов Шостаковича нужен режиссёр. Чтобы строить драматургию. Это драма.
Впечатление дробности, расчленённости, даже внутри частей.
*
«Сушняк струнных квартетов».

Два трио.
*
Еврейские песни. Трио. У себя дома в этой музыке. Как сладко зажмурился скрипач, как влажно в причмоке
блеснули его губы… Какой-то Миша в черном котелке и жилетке. «… распухли веки у…Ревекки…»
*
Три бабы у метро на Сенной в три голоса поют русские и украинские песни. У той, что посередине,
пронзительный высокий голос в русском стиле. Круглое симпатичное лицо, белые зубы. Две другие с низкими
голосами. У одной почти и голоса нет, только экспрессия… Песни или совсем незнакомые или очень известные,
застольные. (Ты сказала у вивторок…», «Ой, мороз-мороз…») Левый глаз предательски истекал слезами. Какаято потерянная, за сорок, женщина тоже плакала, прикрывая лицо рукой. Два раза бросала деньги. 25 и 50. Почему
так действует? Стиль исполнения – 40-х, 50-х. Хор Пятницкого. Толпились больше пьяницы обоего пола и
старухи со стариками. Было хорошо. Безгласный народ. Будто прорезывался у него голос. Его душа. Как это ни
высокопарно звучит.

Шнитке.
*
Концерт для скрипки с оркестром. Г. Кремер. Большегубый, с лысиной до середины головы и с торчащими поклоунски по бокам волосами, в очках. Тонкие, ничего кроме смычка, не державшие никогда руки. Черные волосы
667

видны на заголяющемся запястье. Тяжёлая работа – допилить без передыху этот концерт. Он корчится перед
пюпитром, лоб его блестит, вьются порванные волоски на смычке.
А дирижёр… Ему нет ещё и тридцати. Красивое, как у опереточного молодого графа, лицо. Ни на грамм
демонизма музыки. Полуулыбается, находя что-то забавное во всем этом. И тут же страдающее лицо скрипача.
Он морщится будто от собственноручно извлекаемых из скрипки диссонансов.
*
«Сюита в старинном стиле». Скепсис. Замок из песка. Всё, в начале гармоничное, как бы трескается, рассыпается
на глазах. Видимость, декорация. Параджановские блёстки. Тени прошлого. Прошлое с налётом пошлости
современности. Нет, никто никого не обманывает. Это даже не фокус. Он не пытается обмануть. Это,
действительно, тень былой гармонии.
«Наказание за такую музыку? Надо подумать».
*
Надо просто знать, что это - музыка, и тогда всё будет в порядке. С восприятием Шнитке.
*
«Хитрый Шнитке. Музыка для кино вполне себе традиционная. Кулинарная. Но сам для себя готовит что-то
неудобоваримое».
*
«Приучать ухо к Шнитке. Надо или нет?»

Сильвестров.
Разъяли музыку как труп. Буквально. 4-я симфония Сильверстова. Только одно от человека – тяжёлое дыхание.
В деревне.
«Страсти по Матфею» деревенской ночью среди мешков с комбикормом и пучков проса.
Не равнодушная, не нейтральная музыка. Тенденциозная музыка. Кажется, что она в данном случае говорит
именно об этом сверчково-звёздном мире. О мире под этими крышами, под которыми спят обременённые
страстями люди. Несчастные, затюканные люди, конфликтующие по ничтожным с точки зрения космоса
поводам. В «Страстях по Матфею» то же самое. Слова, жалобы, уверенность в своей правоте, свои маленькие
правды, непримиримость. Эта музыка способна описать всё. И низкое и высокое. Сверхсложное и простое до
вульгарности…
Просо. Из него создадут веник… Почти пещерная жизнь. Веник - подметать пещеру.
Итальянская опера.
Мир итальянского оперного пения. В нем можно с удовольствием провести всю жизнь.
По сказке.
С современной музыкой дела обстоят так же, как с новым платьем короля.
Юрий Иванович.
«Юрий Иванович? Ведь вы Юрий Иванович? Давайте узнаем друг друга. Хорошо вас загримировали. И говорите
вы не своим голосом. Как вам понравились Половецкие пляски Римского-Корсакова? Ну не надо, не надо, Юрий
Иванович… Вы будто роль играете. Вам бы во МХАТе служить…» Сумасшедшая старуха. Пристала. Уже
дважды принимают за какого-то неизвестного Ю.И. Здесь почти нет случайных людей. Сорок плюс-минус десять
человек. Костяк среды. Несущая конструкция. Все остальные – более или менее случайные здесь. Но вот N.
регулярно, третий год, слоняется по воскресеньям в этих коридорах, курит с оркестрантами, слушает их
разговоры. В коридорах, где почти нет случайных людей. Где только «среда», разбавленная детьми… В «среде»
надо что-то значить. Быть неким элементом этой несущей конструкции, быть завязанным с другими элементами.
Надо быть незаменимым. Для этого надо принимать правила игры среды, что-то знать, что-то уметь… Поэтому
так неловко чувствует себя N., который не Ю.И. Ему неловко, потому что он затесался в «среду», не имея на это
полного римского права.
Пианист.
Он играет Листа. Потом будет Шуман, Бетховен… Он живёт в этом мире. Все остальное – только для того, чтобы
иметь возможность жить в этом мире. Так просто.
Наверное многие не подозревают о том, что можно жить в том мире.
668

В конце времён.
Зачтётся музыка, а не что-то другое, вроде «Дон Кихота». Нигде, кроме музыки, нет смирения такого, какое
бывает в музыке. Разговоры, умничанье, всезнайство… только приведут к раздражению. Музыка – это то, чего
Бог не может. Или если может, то не так. Уважение автора к другому автору.
Пётр Ильич Чайковский.
*
Сюита. Как выдох. И как вздох. Мелодический. Elegie: Andantino. Suite No. 3 in G major, Op. 55. Скрипки звучат
где-то высоко. Флейты не долетают, но тоже где-то над головой. А кларнет – в кустах. Совершенно отчётливые
уровни. А виолончели? Тоже что-то небесное, но темнее, ниже… Облака? Тучи? Ещё и духовые. Разные, с
разными красками.
Пейзаж.
*
Вальс из серенады для струнного оркестра. Душное сухое тепло предновогоднего вечера. Ожидание. Стола,
чудес, встречи, будущего…
*
«Как облегчение - душевный покой пьесы Чайковского «Размышление». Будто приехал на свою маленькую
станцию, домой. Это рассказана одна, конкретная история. Нет никакого мирового обобщения. Всё здесь - на
этой маленькой пристанционной площади, совершенно пустой, с одноэтажным кирпичным вокзальным зданием,
от которого уходит дорога в городок. Маленькая тихая судьба, почти деревенская тишина». \Темы.
*
Трио Петра Ильича. Рихтер, Каган, Гутман. Никогда ничего такого не сделать!
Чеканность, уверенность в каждой ноте, в каждой интонации. Будто Чайковский и все они и впрямь знают, зачем
все это.
*
«Как закончатся все душевные бури, как все на свете забудешь... Будто остались все заботы по ту сторону сна.
Будто утро настало. Свежее, новое, небывалое прежде утро. Как домой возвратишься в этот квартетный дом
String Quartet No. 1 in D Major, Op. 11. Почему так бывает?»
*
Рихтер исполняет фортепианный пьесы.
Чайковский пробует всё расставить по местам в своём душевном состоянии.
То же можно услышать и у Шопена, и у Шумана, и у Листа.
Музыка не для публики, не для музыкального искусства как такового, а для личного пользования в жизни автора.
В той жизни, которая, бывает, немилосердно треплет, ломает, мучит...
Это их главное занятие – найти безболезненное, равновесное душевное состояние. Справиться с переменчивыми
внутренними ощущениями с помощью звуков, ими же рождёнными.
Дневник, музыкальный дневник автора.
Ну, и при случае поделиться этим с понимающей такие вещи публикой.
*
«Большая соната». Каждый раз пытаешься «похвалить» её. С определённого времени. До этого она казалась
скучной. На неё не обращал внимания. И вот она «открылась». И теперь при каждом прослушивании пытаешься
её «похвалить». Неуклюже. Что-то же надо сделать!
*
Не прекращающийся спор между классикой и чем-то более-менее современным.
В одном концерте: после душераздирательной современной пьесы – Чайковский. Пётр Ильич!
«Ну вот, можно же по-человечески! Светло и ясно. И говорит о жизни больше, чем предшествовавшая галиматья
– карикатура, а не жизнь».
*
Квартеты Чайковского. Что-то о русских просторах, открывающихся, может быть, из окон какой-нибудь
дворянской усадьбы, стоящей на возвышенном месте. Лето, солнце, небо, облака, вдалеке видны лес,
извивающаяся блестящая лента реки... Что-то в этом роде. Где-то виденный, может быть левитановский пейзаж.
У Чайковского, как кажется, - достаточно короткие зарисовки на тему русской дворянской жизни 19 века.
Заглядываешь в тот мир, который существует только в этих гармоничных звуках.
Теперь этот мир не воспроизвести в полной мере. Музейные усадьбы – пожалуйста. И вид на русские просторы
со ступеней помещичьей усадьбы с белыми классическими колоннами ещё можно отыскать. Но всё это будет
чем-то либо музейным, либо «новорусским» новоделом, что всегда вызывает нехороший сдвиг в восприятии.
Нет уж, пусть это остаётся только в музыке Чайковского. Прекрасным, идеальным и иллюзорным воспоминанием
о мире, который уже не вернуть.

669

«Времена года».
*
Чайковский. «Времена года».
Мелодраматическая ткань. Можно подробно рассматривать. Пётр Ильич со своими музыкальными
мелодраматическими переживаниями.
*
Вивальди. «Времена года».
Не боялся сочинять музыку. Нетронутое музыкальное поле. Целина.
Это потом уже надо было проявлять осторожность, чтобы не «сочинить» уже сочинённое.

«Евгений Онегин».
«Вечность! Какое слово страшное!» - поёт Ольга.
Опера поставлена в театре «Covent Garden».
И Ленский, и Онегин, и Ольга поют по-русски с акцентом.
Немного смешно слышать акцент у няни!
А у Татьяны совсем почти незаметным акцент.
Как-то даже допускаешь такое. Есть такое подходящее к случаю слово - «аутентичность».
В пушкинские времена наверное такое часто случалось среди господ, ведь многие начинали говорить на
иностранных языках раньше, чем на русском. Тот же «француз» Пушкин.
Можно представить, что так они и разговаривали у себя в поместьях и в светских гостиных: на французском, на
ломаном русском или на русском с акцентом.
Музыке это совсем не мешает.
И сама музыка, конечно!
Фортепьянный Григ.
Лирический звон.
Стихия.
Не «моменты», сладкие кусочки, вкусности и прочее, а стихия музыки. Как море. И ты плывёшь по этому морю.
И волны поднимают и опускают тебя. Открываются горизонты. Мелодические повороты вовлекают тебя в новые
чувства и мысли. Ты плывёшь в просторе, в стихии музыки. Как тут можно говорить о красивых моментах! О
макании, что ли, в это? А потом что? В душ с полотенцем на шее?
Кто ж ему поверит!
Кто ж ему – Малеру - поверит?! Кто поверит этому Sturmisch bewegt? Да ни за что! А потом ещё и после Scherzo
знаменитое Adagietto. Всё грустно и ужасно, но не так же! Стройными рядами, шеренгами партитуры, с медью и
тарелками... Не поверят. Всё как-то у них будет не по Малеру.
Хор.
*
Духовная музыка. Как шум горения в печи. Ровный, непрерывный, стеной. Мир другого качества. С другой
температурой существования.
*
Церковное пение. Мужской хор. В пустоте вечности звучат голоса. Вот когда не жалко! Вот когда всё
принимаешь!
*
Духовная музыка. То выражение подлинной веры, которому безусловно доверяешь. Разве музыку обманешь!
*
Церковный хор. Чистота музыки. Чистота голосов. Это некий полюс. Чистоты, положим. Есть и другой полюс.
Есть и промежуток.

Голос.
670

Голос. Что это за голос? «Песни странствующего подмастерья». Голос мнёт, мнёт душу. Как хочет. И хочется,
чтобы с душой это делали. Отдаёшься этому. Голосу. То ли мать, то ли жена, то ли кто-то незнакомый,
недоступный, неподступный… Но имеющий безусловную власть. Голосовую. CHRISTA LUDWIG. меццо-сопрано.
Всё равно, какие именно слова в этих песнях. Сама музыка и голос.
И только больно оттого, что очень мало имеешь отношения к этой музыке и к этому голосу. Она проходит
медленно мимо. Как океанский десятиэтажный лайнер. Вот сейчас мы разминёмся, всё стихнет, и опять
останешься в звёздной тишине посреди бесконечного пугающего, наводящего тоску океана. А лайнер и музыка
его пропадут бесследно во тьме.
Оптимизм.
Рэп – это какая-никакая, а речевая культура. И «Кино»… Движение в сторону культуры.
Да и «металл»… Может быть, это стремление к основательности, мощи, единению… К тому, что в прежние
времена давала работа в листопрокатном цехе. Тоже движение куда-то в хорошее.
Улица Шостаковича.
*
Не выдумывать запредельные музыкальные миры. А что? Быть на земле. Шостакович. С улицы. Противостоя ей,
но не отвергая напрочь. Даже не переезжая на более тихую улицу. Не затыкая уши. Живя во всем этом.
*
Приехал в Питер подготовленным: с любовью к Шостаковичу.
*
Ничего нового. Все по второму, третьему кругу. Одни и те же мысли. Они забываются, будто их и не было.
Старая, забытая запись.
«Музыка. Прелюдии Д.Ш. Входишь в мир, который собираешься описывать. Вход в него именно здесь. Иначе,
чем через эту дверь, не войти. Там внутри может быть и другая музыка, много другой, разнообразной музыки,
но эта как бы входная. Та музыкальная форма, которой больше всего доверяешь. Доверие к музыке - это очень
важно.
Может быть, еще и потому, что Д.Ш. - питерский автор. Музыка питерская. Тонкость, графичность линий.
Почти бесстрастность.
С-П, еще не завоёванный попсой и рекламой.

Шостакович, 1 симфония.
Своеобразное, сообразное времени раскладывание жизни по полочкам. Упорядочивание.
Шостакович, 4 симфония.
*
Летняя жара юбилейного года Шостаковича. Филармония. Лондонский оркестр с Гергиевым.
Первая и четвертая. Это даже не пятая и седьмая!
№ 4. Что называется – полотно! Грандиозное. И почти никогда не исполняли! Тот же Мравинский. Он, правда,
еще кое-что не стал исполнять.
Местами – дикий восторг.
«От симфонии осталось мокрое место» - фигурально говоря. То место перед дирижёрским пультом, на котором
стоял Гергиев, после концерта было мокрым от пота, лившегося с дирижёра.
*
Дирижирует Ростропович. Может быть, это жанровые музыкальные ужасы? В те времена Д.Д. лет тридцать. И,
понятно, что все эти ужасы – политического свойства. На другое в таком возрасте не хватает души. Или с Д.Д.
по-другому?
Слышишь это именно у Ростроповича. Наложилась его история как бы диссидентства. Этот налёт либерастии.
И еще, может быть, будто отталкиваешься от нарочитых ужасов музыки современного письма. Современного,
конечно, по меркам середины ХХ века.
А «с точки зрения вечности»?
Сомневаешься в вечности музыкальных ужасов под звуки «Страстей по Иоанну».
Может быть, Бах - это тот музыкальный, мировоззренческий эталон, которого необходимо придерживаться.
В общем-то этой музыкой многое вымериваешь в повседневной жизни. Ориентируешься на неё.
Есть музыкальный набор, которого придерживаешься в понимании жизни. И он начинается с Баха.
Бах, «Страсти...», ХТК...
Ну и без Д.Д. никак не обойтись. Те же его симфонии, в том числе, 4-я, квартеты, Прелюдии и фуги...
671

*
Для 1934-36 годов – очень радикально. Это надо было еще услышать мир таким!
Конечно, это не могло быть принято тем временем. Еще не кончились энтузиазм, эйфория, подъем, вера,
окрылённость... А тут перед тобой открывают мрачные бездны!
Да и весь оставшийся ХХ век... Он обмельчал для такой музыки.
Ей больше не нашлось соответствия в прошедшем веке, не говоря уже о нынешнем.
Это похоже на то, как если приоткрыли на какое-то время адские внутренности подземного мира с бурлящей
огнедышащей лавой, грохотом, воем, шипением... Только дали заглянуть, ужаснуться и тут же закрыли.
И опять кругом тишина, солнышко греет, листики шелестят, птички поют...

Шостакович, симфония № 5.
*
В самом начале, на акварельно-петербургском месте, закипели, было, слезы, но температуры не хватило. То ли
оркестру, то ли усталому слушателю. Не допекло.
И ничего похожего на то, что написано в программке, тоже не услышалось:
«Напряжённое, подчас до боли мучительное, преодоление-нарастание разрешается ослепительно ярким светом
– ликующим ре-мажором преображённой главной темы на фоне непрерывно вдалбливаемого звука «ля» у
струнных и деревянных духовых. Но удары «оголённых» литавр в последних тактах симфонии, словно гвозди в
крышку гроба, обнажают «двойное дно» финала. За внешним торжеством таится подлинная трагедия, за
пресловутым «становлением личности» - смертельное противостояние личности жестокому веку». (Илсиф
Райский).
Только это было как-то похоже: «смертельное противостояние личности жестокому веку».
Жестокий век – это понятно, это так и есть. Но никак не можешь принять «двойное дно»! У ДШ!
Это воображение критиков. Это воображение тех, кто в 1937 году хотел услышать хоть какие-то объяснения
происходящему.
В той же программке: Пастернак: «Подумать только, сказал все, что хотел, и ничего ему за это не было!»
*
Лекторша на открытии сезона в филармонии рассказывала, осторожно выбирая выражения, банальные вещи о
первом исполнении 5 симфонии. Наверное потому, что у нее такая профессия, такое образование. Банальностями
наполняют свои музыковедческие лекции, статьи, книги. Надо же чем-то заполнять пустоту.
Нет личного отношения к музыке. Перепевы музыковедческих банальностей. Это как если бы глухой пытался
рассказывать о мире звуков, слепой – о свете.

Шостакович, симфония № 7.
*
Может быть, только у Мравинского. Начало «нашествия». Скрипки издают звуки, похожие на плеск воды в
военных фляжках. И ещё тихое позвякивание.
*
Она какая-то особая по музыкальной интонации. Нет той явственно ощущаемой с 4 симфонии чисто
шостаковической, ну, может быть, еще петербургской, кромешности.
Здесь будто совсем другое отношение к жизни. Будто даже несколько удивленное. И ясность высказывания. Ведь
всем было на определенном отрезке времени всё предельно ясно.
Несомненно это связано именно с войной. Она всех заставила взглянуть на жизнь, на этот мир по-новому.
А «кромешность» потом опять вернулась.

Шостакович, симфония № 8.
*
Долгая обстоятельная симфония № 8. Медленно вводит в свой мир. Знакомит. Начнётся ли драматургия?
672

Начнётся. Но какая уж там «война» – из объяснений! Это середина человеческой жизни. Это испуг, напряжение,
сумасшествие, лихорадка соображения – что же это все такое? То в чем живёшь, что сваливается на человека.
Только ответов нет. И не будет.
*
И это похоже на Мандельштама. Вдрызг. Отвращение. Расплёвывание. И когда уже кругом никого не останется все разбегутся в ужасе - в тишине, из тишины послышатся лирические вздохи. Потому что профессия такая.
Поэтическая, вздоховая.
*
III. Allegro non troppо.
Настойчивое, упорное, почти шизофреническое объяснение реальности. Иногда в этом есть потребность.
*
Что-то гамлетовско-козиновское. И поэтому странно: будто Д.Д. видел нашу жизнь как некий шекспировский
балаган. Балаганные и трагедии и комедии.
*
Эта музыка выше оптимизма, пессимизма и прочих глупостей, которые говорят об искусстве.
Это тот строй отношения к реальности, который и должен быть в художнике, в авторе.
И настороже, и с каким-то инстинктом понимания этого мира. С учётом всего, что случается в этом реальном
мире.
Это то рабочее состояние, без смешков, без самопослаблений, которое только и достойно автора.

Шостакович, симфонии № 11 и № 12.
*
У 11 симфонии уже сейчас почти изменился смысл ее пафосной направленности. Пройдет еще немного
времени… Даже Мравинский… Впрочем, кто его знает...
То что в те времена слышалось революционно, теперь вдруг начинает звучать, по крайней мере, «объективно».
Жалобный гобой... Оплакивание. И вслед за ним гробовые звуки, обвалы звуков. Подтверждающие
бессмысленность всего того, что наворотили в России.
«Злая революция». Мрачные ветры ненависти над Россией.
Кончается так, как и «Тихий Дон» - ничем.
Гробовым буханьем, и колокольным звоном.
Могилами, разрушением, тоскливым мятущимся чувством.
Набат. Вопль отчаяния. Надрывный вопль. Срывающийся.
*
Сейчас все советское, социальное, если не коммунистическое (этого слова по-прежнему избегают; может быть,
из-за подмоченности репутации зюгановской партии), возвращается, реабилитируется.
Может быть, произойдёт каким-то образом обновление интерпретации 11 и 12 симфоний ДШ. Исходя из того,
что автор только транслятор и, бывает, его собственное отношение к теме почти ничего не значит. Как-то все это
вырвется из-под спуда либерастского отношения.

Шостакович, 3 и 13 симфонии.
Симфонии № 3 и № 13. Поздно вечером. Почти ночью. Хоть и белой. Фестивальный концерт. В юбилейный год.
Очень надо Д.Ш. любить, чтобы на такое пойти.
№ 3 Замечательно в своем роде. Гротеск, издевка, взвизги флейт, буханье литавр… Местами безумно смешно.
Это же было форменным издевательством над Первомаем, демонстрациями, трудящими, энтузиазмом,
митингами, речами ораторов... Театр! Можно было сразу на Соловки отправлять.
Фактура музыки местами – поздние симфонии. Фирменный оркестровочный почерк.
№ 13. Все портил, конечно, Е.Е. Эта поэтическая эстрада времен оттепели. В лоб! Режет слух.
И то и другое – документы разных эпох.
Шостакович. Квартет № 5.
Молодой напор. Мысль напряженна, сильна, упруга, несокрушима. Краски – Питерские - тонки, чисты,
акварельны. Это СП, который умолк. В нем молчит все, чему положено молчать. Мановением волшебной
палочки. Город замер и умолк. Как в сказочном заколдованном королевстве. Только течет вода в реках и каналах,
только плывут облачка в небе, вьются дымки дымовых труб и флаги на мачтах.
673

Альтовая соната
*
Документальный фильм «Альтовая соната».
«Это лето, лето семьдесят пятого года, было последним в жизни Дмитрий Дмитриевича Шостаковича. Он
жил на даче под Москвой, завершал альтовую сонату».
Жизненная работа. Времени осталось два-три месяца. Но была соната для альта и рояля, опус 147. Которую
непременно нужно было дописать. Чтобы в заглавии и появилось это: «оп. 147». Закончить эту земную работу.
Будто кто-то пообещал еще какое-то продолжение того, что сейчас. Но ведь никто не обещал! И все-таки так
живут, так работают! Один на один с надвигающейся вечностью. Противостоя ей только своей работой.
И понятно всем, кто это видит, что это в самом деле серьёзнейшая вещь! Сочинять альтовую сонату. Несмотря ни
на что.
«Многолетняя болезнь мучила его все больше, он передвигался с трудом...»
Было бы дальше время, он бы ещё отыскал у себя то, что нужно закончить.
Удивительно живут люди! У которых есть работа.
*
И ещё серьёзней, ещё глубже. Зачем? Почему так? И до самого конца!
Только для понимания! До самого конца - эта устремлённость к пониманию. Главное занятие в этом мире –
понимание. У ДШ – с помощью музыки. Других причин не находишь.
Вот-вот поймёшь! Пройдёшь в сонате какой-то путь к некой вершине. Недостижимой. Что-то в этих звуках вроде
как зацепится за понимание – за что-то, имеющее отношение к пониманию.
А потом новый заход - на приступ понимания. И так до самого конца, сколько бы ни осталось.
От попыток понимания не отказаться. Вся работа – в добыче этого драгоценного понимания. И этого мира, и
человеческой жизни. Будто в понимании заключено спасение.
Все равно не понять!

Малер и Шостакович.
*
Малер. «Большой стиль». Полотна.
«Театральность» симфонии № 3.
Было ещё что рассказывать об этом мире. Он еще не скукожился от бессмысленных ужасов, от непереносимости.
Всякий раз сравниваешь Малера с Д.Д.Ш. Последнему-то как раз и досталось время, о котором не поболтаешь.
*
Скромный какой-то в сравнении с Малером Д.Д.Ш. У Малера одни полотна, а Д.Д.Ш. по-умному, в общем-то,
скромный, затаённый. Малер строил мир. Пытался выстроить. А Д.Д.Ш. только анализировал, раскладывал на
составляющие, протравливал как кислотой...
*
Малер напророчил своею музыкой ХХ век и ушёл, оставив мир самостоятельно расхлёбывать напророченное.
Всегда соотносишь, ставишь в один ряд Малера и ДД.Ш.
Д.Д.Ш. в постмалеровской мире.
*
Малера нельзя пропускать в концертах.
Д.Д.Ш. и Малер. На их вещах можно проверять дирижеров – понимают они что-то или так просто палочкой
машут.
*
4 симфония Д.Д.Ш.
Железная, стальная, какая-то музыка. Индустриальная, может быть. Сталелитейная. Листопрокатная.
Ощутимая разница с Малером.
Малер мягче, лиричней... В некоторых местах. Будто вспоминает иногда что-то хорошее.
Вена, Альпы, Штраус и всё такое прочее.
Малера и Шостаковича, хочешь – не хочешь, а сравниваешь. Будто это главные фигуры ХХ века.
Дилетантство, конечно. Что поделаешь!
*
Сравнение Малера с Д.Ш.. Раз уж как-то давно это повелось.
У Г.М. какая-то неколебимая уверенность в том, что он пишет. Откуда бы?
А у Д.Ш., несмотря ни на что, более нежная материя. И он боится, что ему не дадут договорить то, что он хочет и
как он хочет.
С уверенностью Г.М. не знаешь, что делать. Наверное потому, что не знаешь, что за ней стоит. Не знаешь можно
ли ей доверять безоговорочно.
674

А Д.Ш. знает то же, что и мы все. Поэтому что бы он ни говорил, это принимаешь и с этим живёшь.

Шостакович и 20 век.
Гнусная, хоть и антилиберальная, статья, где ДШ назван представителем дегенеративного искусства, наряду с
Малевичем, Кручёных и пр.
И вот слушаешь ДШ. Хоть что!
Жизнь серьёзней, сложнее всех, пусть даже самых правильных, охватывающих всё и вся теорий.
И пока длится эта музыка, предполагаешь, что только люди искусства – такого искусства - способны схватывать
что-то от сути этого мира, приоткрывать его подлинность.
Музыка стелется поверх всех теорий, поверх всех суетливых мыслительных идей, политики, мерзостных
интересов «кланово-корпоративных группировок»... Музыка накрывает все это своим пониманием мира.
А эти авторы, называющие музыку 20 века дегенеративной, хотели бы ее запереть в классике 18, 19 веков. Это в
лучшем случае! Даже не понимая, как представления о мире усложнились со времён Моцарта, Бетховена и как
далеко ушло человечество в своём познании жизни «на планете Земля».
И мы теперь воспринимаем 20 век через Малера, Шостаковича, Прокофьева... Как бы это кому-то не нравилось.
«Pro et contra».
*
Эдисон Денисов писал всякие гадкие вещи о музыке ДДШ. В том числе это:
«И сколько раз я читал о Шостаковиче, что это философ в музыке. Никакой он не философ. Кто это придумал?
Зачем? Музыка никогда не была и не будет выражением никаких философий. Философия и музыка – вещи
просто несовместимые. На мой взгляд это просто демагогия определённого рода музыковедов, причём именно
плохих музыковедов – немузыкантов... В его музыке не надо искать никакую философию. Это просто речь
большого художника».
Это ещё не самое несправедливое. В своих записных книжках он вообще не стесняется в выражениях.
«Вчера послушал по телевизору 7-ю Симфонию Д.Д. Поразительно плохая музыка. Почти без просветов. Вот
пример композитора, который при жизни уже устарел».
«Основная черта музыки Шостаковича – непрерывная раздраженность».
«Вся музыка Прокофьева и Шостаковича антивокальна».
«Ощущение унылости и безнадежности, господствующее во всех последних сочинениях Д. Шостаковича...»
И так далее.
Какая несправедливость!
*
По поводу «мрачномыслия» ДДШ.
Эта «повышенная мрачность» соответствует совершенно нормальному взгляду на человеческую жизнь. К этому,
правда, надо еще прийти. К такому ощущению жизни. Присмотреться к ней. Почувствовать на своей шкуре, куда
всё клонится. Но это же совершенно нормально!
И музыка ДДШ соответствует такому ощущению. Это даже какое-то взаимопроникновение музыки и чувства
жизни.
Это ровнотекучее, уже устоявшееся, со снятыми всплесками душевных движений, равновесное, спокойнонапряжённое, совершенно не угнетающее состояние. Наоборот, чувствуешь себя готовым к пониманию мира.
Почти таким, какой он есть.
Единственное, с чем как бы соглашаешься с Э. Денисовым, это с тем, что музыка используется всякими там
лириками и схоластами не по назначению, приплетается к философии, к литературе...
Музыке отводится служебная роль. Сопровождение, источник впечатлений, подсказок...
«Подслушать у музыки что-то...» и т.п.

Малер.
*
Малер. Тоже как с ноля. Будто впервые после Бетховена изобрёл музыку. Так можно писать тоже только один
раз.
Может быть, это можно сказать и о других больших авторах?
*
В Малере какая-то пружина была. Она развернулась. В виде его плотных, мощных, сверхубеждённых в своей
определённости симфоний. Пружина или что-то подобное, но как бы инородное человеку – бытовому человеку.
675

Из обыкновенности жизни, тянущейся каждый день, такое написать невозможно. Это должно идти вопреки
каждодневности.
*
Малер. С. № 3. 20 век. Представляется какой-то большой ангар. Трубят на весь ангар. Трубный глас. Над
лагерями, полями сражений, над копошением людей...
*
Малер. Его симфонии – как необычные, выращенные в специальной оранжерее цветы.
В этом букете 8-я симфония – самые необычные с пряным малеровским запахом цветы.
Сумрак начала второй части.
*
Малер, симфония № 9, Бруно Вальтер.
Будто бы утешительная музыка. Она не приукрашивает реальность, а рассказывает всё как есть, увлекает этим
своим рассказом, своим пониманием того, что происходит.
Будто стоишь на самой верхней палубе огромного многопалубного океанского лайнера и смотришь на
бушующий где-то внизу океан. Дождь, ветер, палуба покачивается и слегка вздрагивает, но лайнер плывёт…
И будто всё понимает. И те, кто на его палубе, тоже в этот момент начинают проникаться этим пониманием.
*
Малер. С. № 1. Первая часть. Начинается игра. Все раскладывается по порядку. Вот он этот мир. Все в его руках.
Ничего, кроме музыки, для того, чтобы этот мир был показан в своей сути ненужно. Он творец этого мира. Он и в
самом деле на тот момент таков. И все на земле думают так же. Потом мир повзрослеет. Вместе с Малером и его
музыкой.

Флейта.
Миядзи. «Море весной». Пьеса для флейты и фортепьяно. Концерт в детской музыкальной школе.
За хорошее поведение во время прослушивания некоторых детей наградили шоколадками.
Там есть в начале и в конце одинаковые, печальные места. Флейтистка, переводя дыхание, громко втягивала
воздух. Это было похоже на всхлипы. И это очень подходило к характеру музыки. Пьеса для флейты, фортепьяно
и всхлипов. Или рыданий. Ну, или плача.
Музыкальные миры.
Вагнер, Брамс, Малер, Брукнер. Творение в виду друг друга. Случалось, и буквально. Однопородные.
Учитывание только себе подобных, то есть только тех, кто входит в этот узкий список. Писали друг для друга.
Описывали один и тот же мир. Не замечали ничего кругом. «Мрачное величие» – одна из общих красок их
творений. У их современников из других стран как бы никогда не было такого, не доходило до такой степени
«мрачности» и «величия». Это как условный жанр. Игра. В него надо играть. Входить в круг этой игры. Хочешь,
не хочешь. Да тебя ещё и не примут. Порода не та.
Такая же, аналогичная, - жанровая, условная величественность опер Верди. Мир опер Верди. Ничего общего с
бытовой действительностью. Никакой самоиронии.
Цикл.
Пьесы Мусоргского. «Раздумья». Именно раздумья. Что-то дробящееся, маленькими циклическими мотивами.
Как движение мысли. Наверчивание кругов одного и того же. Зудящая мысль…
Ценность и такой негармонической, срединной, почти служебной музыки. В ней та необходимая степень
подробности нашей жизни, которая так иногда необходима.
В этом ещё и то важно, что после этого промежуточного, неокончательного звучания может больше ничего и не
последовать. Это чаще всего – неспособность пробиться дальше. В что-то более существенное.
«Слеза». Действительно слеза. Фактура музыки. У слез именно эти ноты, эти темпы, интонации, тембры…
Состояние музыки.
«Всё искусство стремится к состоянию музыки», - сказал Уолтер Патер…» - это из работы Бродского
«Писатель и тюрьма».
Стремятся. Но не могут того, что может музыка. Рассказать, ничего не рассказывая, проживать, не проживая…
Начинаешь что-то рассказывать и становится скучно. Все эти ненужные подробности. Через них так противно
пробираться. Они не имеют отношения к сути.
Может быть Тютчев с его «мыслью изречённою» о том и говорит. О тщете слов.

676

Гаврилин.
*
«Перезвоны». Повороты. Мелодические. Стихия народная. Как ручной выделки материя. Так никто теперь
музыкально не думает. Гаврилин успел.
Бессилие тех, кто остаётся. Так на этом бессилии все и закончится. Невероятные усилия. И не пересилить.
В Большом зале «Перезвоны». И кажется чудом, что нашлось народу чуть ли не на полный зал. В то же время на
Невском бред молодёжных тусовок. И все они обходятся без всего этого. И мир катится куда-то. Мир и
молодость.
*
«Перезвоны».
«Боже! И зачем бы тебе не простить меня, не снять с меня проклятья своего? Ибо вот я лягу во мраке, завтра
поищешь меня, а меня нет».
В обыкновенной, будничной повседневности вовлекают публику в серьёзнейшие вещи!
Извлекают. Вдруг! Не боясь смутить покой, душевный комфорт беспечных обывателей.
Это же кем-то написано! Кто-то знает что это и как!

Вечер.
«Не выносишь одиночества. Такой вечер выдался.
Не выносишь одиночества нас троих: композитора, исполнителя, слушателя. Мы каждый сам по себе. То, что нас
трое, почти ничего не значит. Мы стараемся не замечать друг друга. Есть стихия музыки. И в ней мы каждый сам
по себе».
Уроки музыки.
*
«Она ботинок может научить играть на виолончели», - это про неё с её же слов. Ну, ботинок не ботинок…
И.С. ещё не понимает. Он не понимает самого главного – того, что в этом мире не так много мест и дел. Ему
сейчас – внутри детства – кажется, что мир скрывает до времени от него свои чудеса. Но вот он вырвется из этой
клетки и там будет так интересно! Он не знает ещё, что музыка – это одно из лучших прибежищ в этом мире.
«Интонационное убежище».
Вот начинается какая-то полудетская пьеса, и видно, как это могло бы быть. Этого нет. Но вот сейчас, пока
длится музыка, видно, как это могло бы быть.
*
«Нашла такие хорошие слова…» - она понимает это как задачу педагога: находить нужные, правильные слова.
«Работа над словом» постоянно чувствуется. Беспрерывная словесная «обработка» ученика и родителя.
*
О пьесе «Шарманщик»:
«Чайковский написал! Не какой-нибудь дядя Вася».
*
Думаешь о том, как ощущают своё положение в этом мире те, кто полностью решил остаться в музыке.
Музыкальная школа – это ещё почти ничто. Тут традиции, родительский напряг и пр. Но однажды приходится
делать почти сознательный выбор. В пользу музыки!
Прикидываешь, как это могло бы быть.
Иногда это кажется каким-то сужением жизненного пространства. И это не всем подходит по разным причинам.
Породы разные бывают.
И в конце концов, музыка - это позиция человека в этом мире. И не самая худшая. Вблизи понимания. Вблизи
подлинных основ этого мира.
*
ДМШ. «Программа для не-Моцартов». Такого сколько угодно.

МР3
Композиторы. Старались, старались, писали, писали… А все их творчество запихнули в несколько МР3-шных
дисков. У Баха и у Моцарта побольше дисков, но все равно как-то несоответственно. Вся их многотрудная жизнь
поместилась в пластиковых кружочках.
677

Романсы.
*
«В дымке-невидимке». Соединение Фета, Танеева, Архиповой. Каждый поучаствовал. В целом. Архипова своим
чистым голосом.
*
«Заветный именем будить ночную тьму...» Этот мир на самом деле существует или нет?
*
«Не говорите мне о нем...» Цыганская песня. Или цыганский романс?
Классические романсы все же шьют из более тонкой материи.
*
Русские романсы. Поёт Нетребко. Её молодой голос. Эти русские и никакие другие звучания. И слова... Будто
возвышаются над незамысловатостью такой романсовой поэзии. Этот впечатление приходит благодаря музыке.
Свежо, современно. По крайней мере, не тянется шлейф салонного музицирования из 19 века.
*
Людмила Шкиртиль. Вечер романсов. Женский голос. «Обертоны» - так, кажется, называется. Едва уловимые
вещи. Вдруг как переливается через край. Очень трогающая передача настроения романса.
А пианистка наказана за фальшивый рояль. Ей не дали ни одного цветочка. Понятно, что не она, а инструмент
«Беккер», но ничего с собой публика сделать не смогла. Фальшь!
*
Фестиваль «Северные цветы». Серов и Шкиртиль,
Романсы на стихи Пушкина и Дельвига. Замечательная музыка. Моментами впечатление было на грани восторга.
Много нового, выпуклого, ощутимого и по поэзии и по музыке.
Местами - интонации героини Раневской из «Пархоменко». У неё – пародия на всех «малых» композиторов 19
века. На душещипательное у них. Но если этим сближениям не придавать значения, то всё было более чем
достойно.
Романсы Даргомыжского, Алябьева, Аренского, Глинки, Верстовского, Варламова...
В зале музея Бродского было 19 человек вместе с фотографом.
*
И еще концерт Шкиртиль и Серова. Романсы. Гурилев, Булахов, Дюбюк. Образы. Маленькие разнохарактерные
сцены. Полное перевоплощение.
В каком мире они живут!? Эта их твёрдая, беспримесная, бескомпромиссная линия. Откуда истоки? в нашем
мире, в наше время! С этим встречаешься почти с удивлением.
«Не обмани» – романс Дюбюка на стихи Гейне.
«Сердце – игрушка», «Разлука», «Грусть девушки», «Тук, тук, тук… Как сердце бьётся». «Однозвучно гремит
колокольчик».
И все остальное. Перечислять ни к чему.
Но перечисляешь. «Свидание». «Свеж и душист твой роскошный венок»…
В каждом романсе своё, неповторимое, найденное, с вложенным в это чувством…
Краткое погружение. Снова и снова. И жалеешь, что наступает конец.
Опять какие-то неуловимые обертоны. Задевающие.
Не салон. Они достали это из глубины.
Впечатления сотрутся. Их и так воспроизводишь, с трудом подбирая слова. А через некоторое время, когда все
окаменеет…
Впереди сидели две англичанки. Это добавляла слёзного умиления – от гордости за русскую музыкальную
культуру.
*
Стихи превращаются в романсы. Стихи должны переливаться в музыку. Музыка должна звучать внутри
человека, её сочиняющего.
Романс Метнера поёт Архипова:
«Я пережил свои желанья,
Я разлюбил свои мечты;
Остались мне одни страданья,
Плоды сердечной пустоты.
Под бурями судьбы жестокой
Увял цветущий мой венец —
Живу печальный, одинокой,
И жду: придёт ли мой конец?
Так, поздним хладом поражённый,
Как бури слышен зимний свист,
Один — на ветке обнажённой
Трепещет запоздалый лист!..»
Есть ещё романс Алябьева на «этот текст».
И кроме Архиповой много других исполнителей.
Очень серьёзно относятся. К этому стихо-романсу 1821 года.
678

Пушкину всего 22 года! Как-то не привыкли в 21 веке (и раньше уже, давно) принимать такое за чистую монету.
Не те времена. Хотя какой-нибудь эстрадный исполнитель в наше попсовое время и не такое может залудить!
Для кого Пушкин такое писал? Можно со специальным прицелом – для романсного жанра. Такого у многих
русских композиторов предостаточно. И даже! – только такое. Тот же Чайковский. Или Рахманинов.
И стихи, и музыка... Они должны звучать внутри постоянно.
Если они перестают звучать, всё останавливается. И тогда – молчание. Бывало что годами!
Это было с ОМ, с Рахманиновым, с Ахматовой:
«Как и жить мне с этой обузой,
А еще называют Музой,
Говорят: «Ты с ней на лугу...»
Говорят: «Божественный лепет...»
Жёстче, чем лихорадка, оттреплет,
И опять весь год ни гу-гу».

О музыке.
*
Из всего того, что придумал человек для передачи своих впечатлений от этого мира, что верней и глубже музыки
способно на это!
Вся тоска этого человеческого общежития!
Только музыкальное высказывание даёт концентрированное представление об этом мире во всей его полноте. С
видимым и невидимым, существенным и случайным, космических масштабов и мизерным…
*
Музыка пытается вернуть человека в то состояние, которое ему нужно в этом мире для нормального
существования.
Но как часто людям не до музыки!
*
В музыке – все самое прекрасное, что уже свершило человечество.
Люди одной музыкой сказали все, что можно было сказать об этом мире.
И даже если ничего больше не будет…
*
Музыка – будто бы совершенно явно тот язык, который понятен всем.
И говорят на этом языке то, что ни у кого не может вызывать неприятия. В большинстве случаев.
Так отчего же! Отчего же тогда!
*
Музыка, дающая ощущение счастливой полноты и понятности жизни.
Это неподконтрольная людям реальность. Они могут жить рядом с ней, но постигнуть ее и как-то подпортить на
самом деле не могут.
*
«Отвык от настоящей музыки, утратил вкус к трагедии».
*
Пройдёт время и, может быть, останется одна только музыка. Она будет звучать каким-то чудесным образом,
стлаться, простираться над пустыней, которую после себя оставят люди.
*
Канчели. «Светлая печаль» для 2 детских голосов, детского хора и большого оркестра (1984-85).
Только в музыке можно так откровенно жаловаться. Никто слова не скажет.
Музыка будто обгоняет другие виды творчества. В степени открытости переживаний, рассказе о страхах, тоске,
отчаянии... Музыке почему-то всё можно.
*
Музыка – это работа души и больше ничего.
Музыка делается в душе, душою. Никаким другим местом это не сделать.
Душа-мир – это именно про музыку.
Мир в душе, пространство души...
И в этом пространстве – сотворение мира. В том же смысле как ГБ сотворил свой мир.
*
Усложнения жизни еще и с помощью музыки! Кому это нужно!
Мало кому, но есть такие.
*
Душевную опустошённость музыкой или ещё чем из искусств не заполнить. Ни музыка, ни что-то ещё не
пригождается.
679

Музыка и всё остальное – только повышают общую сопротивляемость человека всяким неблагоприятным
душевным явлениям. Повышают своего рода иммунитет.
*
Музыка всё-таки в своей основной массе – это способ добычи счастья, хорошего настроения, радости, любви к
этому миру...
Странно, когда композиторы исходят из чего-то другого. Изо дня в день! Из опуса в опус!
Их будто какой-то болезнетворный микроб укусил.
Те, кто радует как бы за развитие музыкального языка и пускается во все какофонические тяжкие... Ради чего?
Может быть, это всё гуссерли в музыке?
Хотят пробить стену какого-то невиданного понимания. Безуспешно.
В музыке это ещё безуспешней, чем в философии.
Ну, а вообще... К людям с музыкой идут тогда, когда что-то получилось. В этом – получившемся – и вся
доступная человеку новизна. Новая музыка – очередное открытие этого мира. Каждый хороший композитор
открывает этот мир как заново.
*
Красиво говоря, нет ничего более эфемерного и ничего более несомненного, чем музыка. Несомненного с точки
зрения вечности.
*
«Кюхель...» Низвергание. Окно в то запредельное место в божественном мироздании, где хранится вся музыка.
*
- Спрятался за музыку, в музыку.
- Скажи ещё – «под музыку»!
*
Неделя, проведённая без книг и музыки…
И вот несколько русских романсов…
Это как настройка души. Так придя на урок в ДМШ, ученик настраивает свой инструмент.
Эта настройка не позволяет сбиваться в повседневности на что-то несущественное.
Как будто ничего не меняя в окружающем мире, музыка возвращает тебе правильное, не искажённое чем-то
случайным, истинное понимание этой жизни, её подлинный смысл. Возвращает тебя самому себе.

Музлитература.
Как в музыкальной литературе пытаются описывать музыку? Да вот смешно: нарастание чего-то... злые силы...
лирические темы добра и счастья...
Что же еще остаётся делать! Не хочется расставаться с музыкой, хочется спрятать е` в головные мысли. Хоть в
каком-то виде.
Чёрный голос.
Кто скажет правду о человечестве? Говорит правду – эта орущая со сцены негритянка. Джунгли. Раса вся
ушедшая в стихию такого рода музыки. Здесь они целиком. Ритм, голая экспрессия…
Как они должны презирать весь остальной мир!
Работают как молотобойцы.
Профессиональные слушатели.
*
Учительницы сидели впереди и всё подсмеивались над игрой пианиста. N. тоже чувствовал, что что-то не так, а
учительницы точно знали и могли сформулировать. Но болтать нельзя, и они только обменивались улыбками.
*
Пианист на букву «У».
М. только на Скрябине во втором отделении забылся музыкой.
Татьяна Ивановна сама не знала, понравился ей пианист на букву «У» или нет. Вместо ответа она сказала:
- Из-за того, что у него некоторые пальцы короче других, у него случаются «провальные» пианиссимо, когда звук
вообще теряется.
М побоялся высказываться перед профессионалом, поэтому он оставил своё мнение при себе:
«Может быть, «У» и хорошо играет, но слишком уж много он употребил композиторов за один концерт».

680

«Антология русской музыки».
Балакирев, Аренский, Даргомышский… Редко или вообще никогда не слышанные вещи. Оркестрованный
«Исламей»…
Думаешь о России 19 века, для которой все это писалось. А сколько музыки на народные темы! Музыкальное
воплощение России.
И все это прекраснодушие не помогло в 17 году. Не помогает и далее.
«Увертюра на темы трёх русских песен». Милий Алексеевич Балакирев. Он жил неподалеку – на Коломенской.
Репертуар.
Из дверей ресторана: музыкальная бормотуха. В стиле Верки Сердючки.
Звучание.
Фильм. Музыка звучала пошло. Вошла жена, изменяющая мужу. А он в это время слушал какое-то камерное
струнно-фортепианное произведение. На фоне изменнических мыслей жены музыка звучала пошло. Ему жена
изменяет, а он слушает классическую, строгую, мужественную, слегка механистическую, как часто бывает у
европейских классиков, музыку.
Музыка звучала пошло в фильме «Чапаев».
Так бывает, когда к быту примешивается музыка. Или к музыке – быт. Последнее чаще.
Музыка дня.
То, что проходит под рубрикой «современная академическая музыка».
Подряд по аудиозаписям в «Контакте» (более-менее известные имена): Губайдулина, Барток, Шнитке, Хиндемит,
Вайнберг, Пярт…
Музыка этого, именно этого дня. Она будто вынута из нутра этого – за окном – мира.
Они говорят об этом – заоконном - мире.
Это развитие музыкального языка привело к этому музыку, к этому соответствию музыки и понимания этого
мира?
Вопросы.
Или, может быть, они научились выходить с помощью музыкальных средств на что-то, соответствующее
ощущениям и пониманию этого мира? Музыкальный язык стал настолько выразительным?
Нет, скорее не язык доразвивался, а автор начал понимать. Начал понимать именно так, как это звучит у этих
неласковых и не умильных авторов.
Музыка позволяет выразить это понимание. Ни в литературе, ни в изобразительном искусстве нельзя добиться
этого так полно.
«Железо» и музыка.
*
Она, конечно, противостоит. Своей хрупкостью. Этому железному и, как часто кажется, бессмысленному миру.
Как? На бытовом уровне это не понять. Механизм противостояния. Чем она может взять?
Когда смотришь на техническую труху, – а рано или поздно все становится трухой - понимаешь ее правоту, ее
право противостоять… Все это – бытоподдерживающее, проходящее без следа. Как съеденный обед.
Как свести эти разные вещи? Что это? Украшение этого железного мира? Украшение, без которого мир этот
прекрасно обходится? Украшение, которое этот мир ни во что не ставит? Солнечные зайчики. Одуванчик…
*
Филармонический концерт.
И будто здесь - главное! А не где-то там – в железе и бетоне, в лязге машин, в реве ракет, в гуле заводов... И в
других продуктах самоутверждения человеческой расы. Линия времени проходит здесь и сейчас.
Может быть в такие минуты – это самое главное место на земле.
Вообще, главное всегда происходит в этих залах. Погружение в ощущения, а затем и в нисходящую откуда-то
полноту понимания.
Это то, чего нет у природы. И причастность Бога к этому не всеми признается.
Литература и живопись – это уже рангом ниже.
*
Всегда пытался совместить писания и «железо», писания с музыкой, музыку, опять же, - с «железом»...
Совместить всё со всем. Помыслить, почувствовать мир в неком единстве.
Авторские выдумки про нежные чувства, драматические фабульные конструкции, лирические заметки и прочее –
с одной стороны, и что-то служебно-производственное, далёкое от этих эфемерных сфер, рутинное, часто
бестолковое, но дающее хлеб насущный этому земному миру – с другой.
Всегда было желание как-то уйти от повседневной, абсолютно очевидной несовместимости одного и другого.
И, случается, в какие-то минуты всё будто укладывается в что-то единое.
681

Это бывает в минуты, когда мир предстаёт на фоне музыки. Когда мир со всем его содержимым как бы
погружается в стихию музыки. Когда музыка заливает, поглощает всё на свете, наполняет всё своей высшей
духовной энергией.
Может быть, что-то иллюзорное - это объединяющее музыкальное начало этого мира?
Что называется - «кажущееся явление».
А может быть, в этом что-то есть. Во всяком случае, ничего другого придумать не можешь.

Музыкальная классика.
*
Вся классика – о молодости. Это в молодости мир кажется таким прозрачно ясным, полным гармонии, порядка,
логики…
*
Классика все выстраивает. В мире, в понимании, в ощущениях… Потом только начинаются сомнения. Когда
классика перестаёт совпадать с этими ощущениями. Когда жизнь побеждает музыку.
*
Менухин как-то высказался о игре с Гульдом. Они исполняли сонаты Бетховена. Прозвучало определение
Менухина об этом исполнении: «человечно». С музыкой, с классикой всегда так. Ощущения от музыки, не
поддаются точным словесным описаниям. Только что-то предельно обобщённое, сверхобобщённое: «человечно»,
«благородно»… Только так вот – почти ни о чём! Золото, серебро звучания. Именно в этом «благородство».
Более подходящего слова не находишь. Безошибочный критерий настоящего. Может быть, это главное, что
отличает классику, от остальной музыки.
*
Классика. «Намоленная» музыка. Это добавочное качество.
*
Музыка. Детский лепет ДМШ. И даже в таком исполнении...
Музыка – воплощение всего, что есть, что накопилось у людей, у целых народов за историю их существования.
Это уже отмечалось в связи с народной музыкой. И вся классика – о том же!
«Музыки жалко».
В самом деле! Самое бескорыстное из деяний человечества.
«Когда бы все так чувствовали силу
Гармонии! Но нет: тогда б не мог
И мир существовать; никто б не стал
Заботиться о нуждах низкой жизни;
Все предались бы вольному искусству.
Нас мало избранных, счастливцев праздных,
Пренебрегающих презренной пользой,
Единого прекрасного жрецов».
*
«Классическая стена».
Если у искусства нет непреодолимой стены, оно не совершенствуется, удовлетворяясь пустяками.
Классика. Музыкальная. Вот где эта стена стоит перед каждым новым музыкантом! И надо как-то биться об эту
стену!
Эта жёсткая и бескомпромиссная постановка вопроса иногда дает результаты. Находятся такие, которые
сдвигают эту стену. Пусть ненамного – на миллиметр!
*
Классика и... И условно говоря – что-то банальное, шлягерное,
Классика как антипод банальности. Неисчерпаемость классики и банальность как таковая.
Банальность - то, что исчезает вместе со случайными людьми. Остаётся только зияние. Видимость большого
искусства схлопывается как мыльный пузырь.
Классика – попытка разгадать тайну жизни. Удачная или неудачная попытка - дело второе.
Банальность - это показ уже чего-то якобы понятого, разгаданного. Уверенного в себе.
В классике с приходом новых исполнителей все начинается сначала.
И именно потому, что «классика – попытка разгадать тайну жизни».
Безуспешная попытка, но благородная в своём вечном стремлении к невозможному.
Это разгадывание происходит на небольшом пятачке написанного, бывает что, столетия назад классического
произведения.
Интенсивное освоение музыкального пространства.
И ведь не боятся так жить! Идут на приступ. Вкладывают в давно известный музыкальный материал свои только
что народившиеся души. И кладут жизнь на это.
*
682

Отличие классики от всего прочего – отсутствие банальных поворотов, банальных рисунков в мелодиях.
Возьмёшь одну неправильную ноту – и очутишься на эстраде. Классическая мелодия будто балансирует,
постоянно рискуя впасть в банальность, безвкусицу, примитивизм.
Классика – это ритуал, единая линия развития, родословная, как у породистых собак или у аристократов.
*
Музыка плескалась как вода из крана. Ровнотекучая классика. Журчание, ровное, убаюкивающее. И всплески
иногда.
*
«Благородство звука».
Г. Кремер. Какая-то пьеса для скрипки и фортепиано. Что-то сравнительно современное. 20 век.
Золото, серебро звучания. Именно в этом «благородство». Более подходящего слова не находишь.
Безошибочный критерий хорошей музыки.
Может быть, это главное, что отличает классику, от остальной музыки.
«Возможен ли такой же эффект в словесности?» - перескакиваешь на другую тему.
*
Давно известная вещь. Классика в музыке, в литературе дают возможность пользования в жизни чем-то высшего
порядка. Из доступного. Из общедоступного! Не нужны ни связи, ни крутые родственники, ни особые капиталы...
Что-то в высшей мере - прямо тут же, не сходя с места! Никто не в состоянии ни запретить, ни ограничить
обладание этими предельными по высоте вещами в данном нам с рождения Божьем мире.
Пределы этой высоты зависят только от тебя самого – от твоих внутренних качеств, от твоего желания
приобщиться к вершинам человеческого духа, от твоей настойчивости, от готовности воспринять эти открытые
всем вещи должным образом.
Это относится и к другим идеальным, духовным вещам, требующим от человека только внутренней готовности и
желания соответствовать этим вершинным вещам.
Всё остальное в материальной, бытовой повседневной жизни может так и остаться недоступным.
К тому же миллионы, роллс-ройсы, должности, дворцы, яхты и пр. – это то, в чём никогда не добраться до
предельных высот.
А музыка и литература - вот они!
*
Примерно о том же - на тему доступности для человека чего-то высшего».
Людвиг ван Бетховен:
«Музыка это один бесплотный вход в высший мир знания, которое постигает человечество, но которое не
может постигнуть человек».
*
Классика. Никаких избыточных страстей. Излишних. Всё, что приближено к экстремальной реальности,
выведено за рамки, как неподобающее, неприличное.
Искусство признано облагораживать, услаждать слух, вкус... Искусство, под покровительством Аполлона, муз и
всё такое.
А тут в 18-19 веках искусство спустилось с Олимпа и стало выражать страхи, переживания, страсти простых
смертных. Которых в их жизни перестало удовлетворять только высокое, величественное, монументальное...
Захотелось чего-то более живого, трепетного, максимально приближенного к тонкостям психологической жизни
авторов.
И при этом осталась вечная, нетленная классика. А у музыкантов появилась дополнительная более трудная
задача достижения этого же эффекта живого и трепетного звучания с помощью классического музыкального
материала.
Добираться до психологических тонкостей авторов и в этом строгом, упорядоченном, размеренном, выверенном,
сдержанном, не терпящем избыточных страстей мире классической музыки.
*
Бетховен не рассказывает ничего окончательного.
Может быть, это общее свойство классиков.
Они умели не смешивать искусство с жизненным отчаянием.
*
J.S. Bach: "Actus tragicus". «Трагическое действо»
Не зная немецкого языка, только по характеру музыки можно не уловить, что это что-то о смерти, а именно
«поминальная кантата».
Почти вся духовная, связанная с церковными ритуалами музыка Баха звучит для случайного слушателя так же
«похоронно».
Церковь, иконы, сумрак, строгие лики, высокие гулкие своды, сама церковная обстановка...
Торжественные, подавляющие слушателя звуки органа или хорала на библейские и другие религиозные тексты...
Всё отсылает к мыслям о бренности бытия и, одновременно, - настойчиво и непреклонно - о вечности, которая
всех ожидает по окончании жизненного пути.
Это нелегкомысленное отношение к жизни, к миру наследует вся последующая, так называемая в обиходе,
классическая музыка. И «классика» сохраняет такое отношение, даже когда авторы в большинстве своём отошли
от религиозной тематики. Высшие достижения музыкального искусства по-прежнему будут ориентированы на
нечто грандиозное, говорящее о человеке и мире в надбытовом, космическом, духовном плане.
683

Другое привычное название классики – «серьёзная музыка». Это именно об этом – о серьёзном, вдумчивом
отношении человека к миру, в который он попал с рождением.
Вся «классика» и призвана погружать слушателей в нечто основательное, требующее духовной,
интеллектуальной работы.
Это отношение к жизни - наиболее устойчивое, отвечающее истинному её пониманию.
Жизнь драматична и, в конце концов, трагична. Надо это принимать и не прятаться от этого.
И в этом нет ничего тяжёлого, гнетущего, подавляющего психику человека, как иногда кажется тем, кто не
принимает такое состояние души.
Классика даёт ощущение приобщённости к такому пониманию мира. Это дорогого стоит.
*
Поставленные рядом классика и что-то еще – пусть качественное и трогательное.
В аудиозаписях в группе Прокофьева какой-то любитель музыки разместил наряду с фрагментами из балета
Прокофьева – мелодию Нино Рота.
Ну, вот! Попса она и есть попса. Даже если она качественная как у Нино Рота.
*
Интересное сравнение некого джазово-классического саксофониста (ТВ) классики и попсы.
Попса - это обои, кафель, панели Евростандарта. Необходимые для жизни вещи.
А классика - это те картины, которые висят в комнате, оклеенной этими обоями.
*
Классическое благородство звука. Не пустые понятия!
Помимо привычки к такой музыке в предпочтении классики всему остальному в музыкальном мире есть и что-то
фундаментальное, соответствующее каким-то естественно-природным основам человеческой цивилизации. Не
может не быть!
Человечество постепенно отыскало, освоило в своей культурной практике эти, можно сказать, космические, или
даже Божественные, основы музыкального миропонимания.
Ни много ни мало!

Рамо.
«Перекликание птиц». Звучит сначала запись Гилельса, а затем - какого-то неизвестного баяниста.
У них перекликаются птицы совсем разных пород.
Все просто!
«Людмила Алексеевна хорошо все объяснила:
«Сидит София Олеговна в музыкальной школе и счастлива. А другой - в оркестре, и думает, почему он не стал
физиком!
Музыку надо любить!»
История.
Рассказывает длинную обстоятельную историю. На виолончели.
Концерты.
*
Вырвался один живой фальшивый звук из общего сплошного, организованного, освященной веками потока
музыки.
*
Живой оркестр. Всегда услышишь что-то новое. То, что в записи не улавливается.
И это как театр. Настоящий театр, а не радиопостановка. Можно видеть тех, кто произносит инструментальные
реплики, переговаривается, шепчет, грубит, перебивает, вопит, утешает, пытается всех примирить, командует,
жалуется...
*
Большой барабан наконец сумел достучаться до сердец публики.
*
Большой зал. Саулюс Сандецкис и его сын Витаутас.
1. Моцарт, симф. № 35. 2. Гайдн, концерт ре мажор для виолончели с оркестром. 3. Гайдн, симф. № 100,
«Военная».
Моцарт - что-то воздушное, лёгкое... Безделушка 18 века.
Витаутас как-то тихо играл. Камерно.
684

Совсем будто несерьёзная симфония Гайдна. У него все такие.
Ничего, что вкладывали в этот вид музыки последующие композиторы, начиная с Бетховена и кончая Малером и
Шостаковичем. Не для того симфонии предназначались в 18 веке?
Ни цветочка. Даже казённого – от администрации, с вручением вахтершами. Это было обидно?
Приехали побаловаться Моцартом и Гайдном.
*
Трогательное единомыслие, единодушие оркестра. Особенно струнных. Особенно скрипок. Они со всем, сразу,
единовременно согласны. Это трогает.
*
Палитра.
Валторнисты, трубачи, фаготисты… Курят в антракте на лестнице.
Как тюбики красок оркестра. Семьдесят человек. Богатая палитра. Дирижёр выдавливает тюбики и пишет
симфонические полотна.
*
Дирижёр в начале дирижировал одним только треугольником, страстно, напряжённо, наклонялся, вытягивая
руки, будто о чем-то умолял. А скрипкам только небрежно махал, как на гудящих назойливых мух.
*
- Оркестр как маленькое море.
- Что?
- Волновался.
*
Дирижёр покачивался в такт музыке, махал палочкой, подстраиваясь под ритм музыкальной пьесы, иногда еле
успевая это делать. И даже пританцовывал в некоторых местах. Ему все это страшно нравилось.
*
Точная, филигранная игра оркестра Плетнева. Бетховен.
Это как хорошо изготовленный ключ. Без точности его изготовления замок в мир музыки не откроется.
*
На сопрано в одном месте (Tuba mirum?) и на Лакримозе. Две щекотные слезы.
*
Фальшивые медные, вялые, равнодушные скрипки.
Гергиев остался недовольным.
*
Захлопали. Один, другой, потом как стая птиц на дереве, потревоженная со сна, забились, зашумели…
А через некоторое время, поуспокоившись, опять рассаживаются по веткам. И тишина.
*
Хлопают и хлопают...
Не дают старушкам-вагнерианкам сбежать в гардероб.
*
Бесчувственные, холодные старушки-филармонички. Их не пронять.
Валерий Афанасьев. Капелла.
Моцарт, фантазия и соната до минор. Звук. Филигранный звук. Каждая нота подана в лучшем виде. Непривычные
темпы, паузы… И старушки это отмечали.
Шуберт, соната си бемоль мажор. Та же отточенность, деталировка, тончайшие градации звуков. Опять же,
некоторые места непривычны. Время звучания около часа. У Фёдоровой с диска – сорок одна минута.
Не от мира сего. Отрешённый. Необычный.
*
Капелла. Дмитрий Башкиров. Постаревший лет на тридцать. Может быть, чуть меньше.
Моцарт. Фантазия до минор. Действительно фантазия. Смена темпов, интонаций, характера. Будто театр.
Шопен. Рондо до минор. Что-то очень польское. Башкиров любит Шопена.
Моцарту и Гайдну больше всех не повезло: шумели дети, пререкались опоздавшие, кашляли, даже заверещал
один раз мобильник.
Бисы. Пьеса Моцарта, транскрипция, что-то из Равеля, современный испанец: «Девушка в саду», что-то еще. Не
уходил, пока не сломалась педаль.
Очень тонкое звукоизвлечение.
Мама дочке после концерта: «С боевым крещением тебя».
*
Концерт для ф-но с оркестром Лютославского.
Разобранный на винтики Рахманинов, с деталями от Скрябина, Чайковского, Прокофьева, Равеля....
*
Поёт на немецком. Как леденец подсасывает.
*
«Нос». В Мариинском.
У Покровского было правильнее. Это камерная опера! Тем более эта сценическя постановочная машинерия - ни к
чему! Лучше бы позаботились о слышимости.
Не по простоте. Публика осталась холодна. Совсем не гениальная постановка.
685

Система казённых букетов.
*
Белосельских-Белозерских. Что-то второсортное. Начиная от старушек: учительницы, бывшая техническая
интеллигенция… Стабильно дешёвые билеты. И что-то в атмосфере.
Не понять секрет этой второсортности. То ли оркестр, то ли зал, то ли контингент… Всё вместе наверное.
Моцарт. Увертюра к «Дон Жуану». Впервые так вблизи. Живой звук Моцарта.
Дуэт Церлины и Дон Жуана. Тусклый растресканный слабосильный голос певицы. Баритон ученический.
Штраус. Увертюра к «Летучей мыши». Разложенная по полочкам структура, ходы музыки. Барабаны не в ритме!
Равель. «Благородные и сентиментальные вальсы». Благодаря вступительному слову узнали о программном
содержании.
1. Аделаида.
2. Встреча с и её возлюбленным Лореданом.
3. Лепестки маргариток.
4. Ссора и примирение.
5. Герцог преподносит подарок.
6. Герцог умоляет Аделаиду танцевать.
7. Аделаида идет за Лореданом.
8. Счастливое успокоение.
Угловатые мелодии вальсов. Только второй номер действительно сентиментален, то есть более-менее
сладкозвучен (тоже отмечено лектором).
Все бы хорошо, но оркестр сбился в изменениях мелодий и темпов и потерялся.
Гершвин. Американец в Париже. Поскольку дирижёр из США (Владимир Ланде) эта вещь ему особенно удалась.
Очень живописно. И кафе-шантаны, объявленные лектором, и соблазнительная партия скрипки, и автомобильные
клаксоны, и джаз, и воспоминания об Америке… все было.
Но старушки, дети, учительницы и техническая интеллигенция были сдержанны, скромны, не настойчивы в
аплодисментах.
*
«Идти по музыку».
И так можно сказать, и так можно понимать.
«В концерты».
*
Верди. «Реквием». В. Чернушенко. Очень хорошо. «Лакримозно».
Восторженный смысл жизни. Хотелось обнимать соседей.
И потом ни слова. Всю дорогу. Мысли о том, почему всё так, откуда это берётся?
*
Всем этим людям не до Малера. А вот идут «малерианки». Есть же «вагнерианки», почему не быть и
«малерианкам»!
*
Малер, с.№ 1. Шёл плакать. Готов был к этому. По совокупности причин и беспричинно.
Днём показывали «Войну и мир». Целиком. Всё как-то размягчилось.
«Ах, поскорее бы он приехал. Я так боюсь, что этого не будет! А главное: я стареюсь, вот что! Уже не будет
того, что теперь есть во мне».
Плакать как-то не пришлось.
*
Опоздал на концерт. Малер №5! Гергиев!
Облом. «Щас бы шел одухотворенный! Приподнятый. Над простыми гражданами. Это реальное ощущение.
Отпускаешь душу и потом какое-то время идёшь с ней как с воздушным шариком на ниточке. Вместо всего этого
– такой облом.
Казалось бы – о чем жалеешь?! О сотрясении воздуха? Под управлением Маэстро...
*
«Северные цветы». Малый зал.
Яначек. «Дневник исчезнувшего». Цикл для тенора, меццо-сопрано, трёх женских голосов и фортепиано по поэме
Озефа Калды. Впервые исполнено в России. Сильный тенор. Хорошая музыка. Артём Коротков, Шкиртиль,
Серов…
Интересный текст.
«Хочешь, Янек, посмотреть, как спят цыганки?» «Тёмный ольшаник, прохладный источник, чёрная цыганка,
белые коленки: всё этого я, пока жив буду, никогда уже не забуду». «Спешу теперь я часто вечером в лесок.
Зачем я туда хожу?.. Я собираю там землянику».
Дворжак. Квинтет ля мажор для струнного квартета и фортепиано. Вильнюсский квартет, некто Элиан Родригес.
Не слышанный ни разу. Орнаментальный. Родригес – как та цыганка из Яначека.
Полупустой зал.
*
686

Башмет. Вайнберг («концертная симфония»), Шнитке («концерт «На троих»), Шостакович, (Тринадцатый».
Переложение квартета № 13 для солирующего альта и струнных») Прокофьев («6 мимолетностей». Переработка
Р. Баршая).
Бисы: Партита Баха, Стравинский,«Русская песня», Шостакович «Скерцо».
«Тринадцатая». Испортили. У Д.Ш. всё проще, без придыхания, упора на виртуозность и «концертность».
Прокофьева мало, «мимолетно» мало. Хочется на весь вечер. «Прокофьев и его ХХ век». Или: «ХХ век с
Прокофьевым».
Партита Баха. Размышление. Ясно изложенная мысль. Все повороты отслежены. Чеканно. Это можно было
слушать ещё и ещё, а не в бисах.
Не нравится это скакание по авторам. Должно быть одно длинное настроение.
Под конец – «Концерт для мобильника с оркестром» Стравинского. Слава Богу, мелодически как-то близко к
исполняемой музыке.
Альт по тембру напоминает мычание коров. Контрабас, особенно в виртуозных частях, ассоциировался с джазом.
Живая музыка.
«Холодноватая питерская публика», - наверное подумал Башмет. Старушечий контингент. Тёртые музыкальные
калачи. Их на знаменитостях не проведёшь. Отмеренный восторг.

Высокие материи.
Может быть, у них уже так сознание работает, и они цинично решили обретаться только в высших сферах…
музыки - к примеру. Быть по жизни выше реальности с её людскими заботами, горем, проблемами. А музыка это что-то не из реальности, над реальностью. Музыку не надо смешивать с жизненной грязью. Поэтому их не
мучает совесть. Они не видят противоречия в том, что по жизни они негодяи и людоеды, а вечерами
наслаждаются высокими материями. Из этих высоких материй вынута сердцевина. Как-то они научились такой
жизни, такому отношению к миру.
Этюды…
Лист «Этюды высшего исполнительского мастерства». Действительно что-то вроде того, вроде чего-то
«высшего».
Человечество в каких-то вещах дошло до предела человеческих возможностей. То в одной области достигнуто
что-то «высшее», то в другой. Достигнут некий предел человеческих сил, ловкости, умелости, быстроты работы
пальцев, ног, мозга… Исчерпываются и возможности физического мира, в котором живёт человек. Мир таков!
Вот он! И другого мира не дано. И биологическая природа человека тоже – вот она! Не станет человек
шестируким и двухголовым, крылья не отрастут и жабры тоже.
И были на земле уже Бах, Микеланджело, Шопен, Рахманинов, Шекспир и Лев Толстой. Почти все уже было и
больше не повторится. В чем-то своём – «высшем».
Это как-то немного странно и страшно. Охватывающий взгляд на всю земную историю. Наводит на
определённые мысли. Все обозримо и вот оно - как на ладони! Вот начало, вот золотая середина, когда были
взяты человечеством главные вершины. И что дальше?
А как в театре. Как там? Завязка, развитие, кульминация и… финал.
А может быть, как в сериале? Дурная бесконечность сериала!
Музыка и литература.
*
- Овчинников, Свиридов, Гаврилин… Какие-то как бы «локальные» авторы. Их знают совсем не так как знают, к
примеру, Шостаковича, Прокофьева…
- Так и есть. Их хватило на узкую полоску «музыкального поля».
- Но как они бывают хороши в том, что им далось! Перепало.
- Это правда. Они и сами были довольны. В них не было ничего сальериевского. Они «свое» любили больше того
чужого, на что они были и не способны.
- И при этом тот же расклад, но уже в литературе угнетает. С трудом переламываешь себя на доверие к чему-то
случайному. Не хочется тратить время.
- А вот некоторым нравится отыскивать у авторов удачные строки.
- С поэзией такое возможно. Но погружаться в болото никакого прозаического автора муторно и скучно.
- Это потому, что ты ждёшь от всех только анекдота.
- Но если так и есть. От многих авторов, кроме анекдота ничего не остаётся. Как цветок, засушенный в толстой
книге. Нет продолжения в этом мире. Жалко, конечно. Но и скучно.
- В музыке не так. Там каждый кусок музыкальной материи идёт в дело. Это часть уже не только духовной, а и
материальной культуры.
687

- Да. И плевать они хотели на критику, на публику, которой не нравились...
- Ну, это ты врёшь!
- Я бы плевал.
- Расплевался!
*
- Литература не может создать что-то такого же утешительного качества, что и музыка. Где в русской литературе
что-то равнозначное в этом смысле Рахманинову, Чайковскому! Литература, понятно, по-другому работает. Но
ведь искусство нужно для наставления человека, для выстраивания его отношения с Божьим миром. А как этим
может заниматься литература! Она ничего не гармонизирует. И даже наоборот.
- А если попробовать?
- Некоторые, конечно, специально стараются в этом смысле. С сомнительным результатом.
*
Фраза из фильма «Перекрёсток»: «Продолжай искать путь музыки!»
А если продолжить сводить к одним законам литературу и музыку?
Если в музыке находятся те, кто ставит такие задачи… Пусть даже это происходит только в выдумке
кинематографа! Таких людей предполагаешь и в жизни. Они есть. Без них бы и мир остановился.
Это, конечно, не всем дано - прорываться в новое. Может быть, только на одну мелодию, на один гармонический
нюанс...
Это тот смысл жизни, который оправдываешь безусловно.
Это, может быть, всё, что доступно человеку из самого высшего.
Схоластически, конечно, доступно.
*
Длинный как роман или пьеса в четырёх актах концерт для виолончели с оркестром.
С длинными разговорами, монологами…
Жалобный роман.
И не скучно. Спокойно. Будто плывёшь по ласковому морю.
В Интернете об авторе концерта сказано:
«Гольтерман (Georg Goltermann) - талантливый виолончелист и композитор, родился в 1825 г., умер в 1898 г.,
написал много сочинений для виолончели, между которыми известны: два концерта, соната для фортепиано и
виолончели, танцы, песни, симфония».
Музыка не пропадает. С литературой почему-то не так. Кто бы сейчас заинтересовался безвестным романом
малоизвестного автора 19 века! Достал бы его с пыльной библиотечной полки, перевёл на русский язык...
Эту мысль не можешь додумать до конца. До понимания.

«Только музыки жалко».
*
«Где-то было такое, кажется в “Круге чтения“... Больше всего в оставляемом в конце жизни мире Толстому было
жаль музыки». \Авторы.
*
Все станет неинтересно и однообразно. И покинешь с облегчением эти будни. А праздники тем более.
Ну, конечно, будет жаль музыки. Это островок подлинности и несомненности в море заблуждений и фальши.
Такой взгляд из буден.
*
Всё, и даже эти обертоны её голоса, попадёт в отвалы жизни. Ничего не останется. Её пение низким
непрофессиональным голосом. Может быть этим голосом и держит она на коротком поводке. И дорогие подарки,
и капризы, и… И все это просыплется песком в вечность.
*
Вселенные покоя, гармонии, понимания… Они выгораживаются из безнадёжности мира. Иногда это так
понимаешь! В своих науках, литературах, искусствах… Эти вещи рассчитаны на условную вечность. Надо или
верить в эту вечность либо не замечать ничего вокруг.
*
Музыка - это то, что всегда готово к встрече с космосом, с величием вечности и бесконечности.
Как бы это ни было кошмарно и непредставимо, музыка может и это передать, вместить, возвысить.
Возвысить, возвеличить и без того бесконечное.
Музыка – это те ворота в вечное и бесконечное.
*
Концерт ДМШ в Капелле. Скрипачата играют Таривердиева: «Грусть моя, ты покинь меня...»
А родители щелкают фотоаппаратами, мобильниками, записывают на видеокамеры и на планшеты.
Хотят запечатлеть момент вечности. Для вечности.
688

Это общечеловеческое отношение к вечности. В любом деле – от этого, милого, умилительного, с прекрасными
лицами мероприятия до самого последнего, что бывает в жизни - все с прицелом в вечность.
*
ТВ-фильм о том, как быстро сотрутся следы пребывания человечества на земле, если люди вдруг исчезнут.
Ничего не останется для вечности. Все поглотит бесконечность. Дольше всех сохранятся тупые египетские
пирамиды.
И музыка не сохранится!
*
Музыка. Что бы, по большому счету, ни взять! И это не сохранить, и то!
Это осознаёшь, как самую большую неправильность устройства этого мира.
«Как это несправедливо!» - не можешь сдержать этот довольно глупый возглас в иные «музыкальные моменты».
Ропщешь на этот Божий мир!
Это, конечно, нехорошо, но ведь столько души человеческой пропадает! И не сохранить!
*
Эта музыка... Она исчезнет без следа! Этому всему не быть! И это исчезнет! Космос всё пожрёт. Всё только
одноразовое. Ничего не накопить. В вечности. Это добавляет особенную остроту в восприятие музыки.
*
А если все же те невообразимые невероятности высшего порядка – правда, то что же тогда станет с музыкой?
Ведь это было бы надеждой на неисчезновение музыки. Этого было бы достаточно. Это было бы огромное
облегчение в этой жизни. Пусть даже ничего другого и не будет. Только бы музыка. Вмещающая музыка. При
всеобщем бессилии.
*
Иллюзия музыки. В ней и ККК, и ЛВ прожили жизни.
Музыка ни от чего не спасала.
И в последний момент, может быть, о ней они меньше всего думали.
*
ДМШ. Десять или сколько там лет… Почти напрасных. Что-то было не так и не туда.
Такое уже было раньше. В предыдущем поколении. И здесь тоже. Только по-другому. Мягче, конечно, без
эксцессов… Но не так и не туда. Как жаль! И это непоправимо. В том числе потому, что десять лет уже прошли.
Безвозвратно.
Исхак Перлман. Какая-то пьеса. Чувствительная. И пошло-поехало. Сладчайше-слёзно. Будто бы ни с того ни с
сего.
У Шурика могли бы спросить: «Что, дорогой?»
«Музыку жалко», - мог бы ответить он.

Новые формы.
Инстинктивное отталкивание от традиционных форм. Кажется, что они не могут пронять автора, тем более –
слушателя.
Музыкальная мысль пробегает будто огородами, пустырями, задворками, а не по обычным улицам и дорогам.
Это даже без злого и сознательного умысла, а на автопилоте.
Традиционное в их деле – как брать чужое. Могут не понять.
Впрочем, можно ничего такого не замечать. И не рассуждать на эту тему.
Вдохновляться, как Бог даст.
Вечное.
ТВ. Старик, лысый, располневший от старости… Похож на Горбачёва. Говорит о музыке. Владимир Косма.
Вот какая фундаментальная разница! О чём можно говорить со стариком Горбачёвым? О годах политических
интриг, о политической грязи, о развалившейся при его попустительстве стране…
И вот какая очевидность: есть в мире что-то вечное: цепочки: Моцарт, романтики, современность… Это к
примеру.
Композитор.
«Зачем он эту симфонию сочинил!» Больше нечего сказать.
«Не сочинял бы ты, брат, симфоний!»
Те, что расплодились в ХХ веке, может быть, были не лучше. Но они вовремя спрятались в свою додекафонию
или в что-то подобное. Уехали туда как в волшебную страну. В край волшебных музыкальных кошмаров. И в той
стране уже ничего нельзя сказать о их сочинениях.
Там как-то непринято задавать провокационно простые вопросы. Своего рода политкорректность.
689

И если не опускаться до кухонных разговоров...
МЦ и СП.
МЦ. Февраль 1941
«Я отродясь — как вся наша семья — была избавлена от этих двух <понятий>: слава и деньги. …
Ведь нужно быть мёртвым, чтобы предпочесть деньги».
«27-го января 1941 г., понедельник.
Вчера, по радио, Прокофьев (пишет очередную оперу. Опера у него — функция) собств<енным> голосом:
— Эту оперу нужно будет написать очень быстро, п<отому> ч<то> театр приступает к постановке уже в
мае (м<ожет> б<ыть>, в апреле — неважно). …
Еще:
— Театр приступает к постановке — уже в мае.
К постановке ненаписанной, несуществующей оперы. — Прокофьева. — Это единств<енная> достоверность.
Быстро. Можно писать — не отрываясь, спины не разгибая и — за целый день — ничего. Можно не, к столу не
присесть — и вдруг — все четверостишие, готовое, во время выжимки последней рубашки, или лихорадочно
роясь в сумке, набирая ровно 50 коп<еек>, думая о: 20 и 20 и 10. И т. д.
Писать каждый день. Да. Я это делаю всю (сознательную) жизнь. На авось. Авось да. — Но от: каждый день —
до: написать быстро... Откуда у Вас уверенность? Опыт? (Удач.) У меня тоже — опыт. Тот же, Крысолов,
начатый за месяц до рождения Мура, сданный в журнал, и требовавший — по главе в месяц. Но — разве я когдан<и>б<удь> знала — что допишу к сроку? Разве я знала — длину главы: когда глава кончится? Глава — вдруг —
кончилась, сама, на нужном ей слове (тогда — слоге). На нужном вещи — слоге. Можно — впадать в отчаяние
— что так медленно, но от этого — до писать быстро...
— Все расстояние между совестливостью — и бессовестностью, совестью — отсутствием ее.
Да, да, так наживаются дачи, машины, так — м<ожет> б<ыть> (поверим в злостное чудо!) пишутся,
получаются, оказываются гениальные оперы, но этими словами роняется достоинство творца.
Никакие театры, гонорары, никакая нужда не заставит меня сдать рукописи до последней проставленной
точки, а срок этой точки — известен только Богу.
— С Богом! (или:) — Господи, дай! — так начиналась каждая моя вещь, так начинается каждый мой, даже
самый жалкий, перевод (Франко, напр<имер>).
Я никогда не просила у Бога — рифмы (это — мое дело), я просила у Бога — силы найти ее, силы на это мучение.
Не: — Дай, Господи, рифму! — а: — Дай, Господи, силы найти эту рифму, силы — на эту муку. И это мне Бог —
давал, подавал.
Вот сейчас (белорусские евреи). Два дня билась над (подстрочник):
“А я — полный всех даров — Науками, искусствами, все же сантиментален, готов сказать глупость банальную:
Такая тоска ноет в сердце
От полей только что сжатых!”
(Только что сжатых полей не влезало в размер.) Вертела, перефразировала, иносказывала, ум-за-раз-ум заходил,
— важна, здесь, простота возгласа. И когда, наконец, отчаявшись (и замерзши, — около 30-ти гр<адусов> и все
выдувает), влезла на кровать под вязаное львиное одеяло — вдруг — сразу — строки:
— Какая на сердце пустота
От снятого урожая!
И это мне — от Бога — в награду за старание. Удача — (сразу, само приходящее) — дар, а такое (после
стольких мучений) — награда.
Недаром меня никогда не влекло к Прокофьеву. Слишком благополучен. Ни приметы — избранничества. (Мы все
— клеймёные, а Гёте — сам был Бог.) Иногда и красота — как клеймо. (Тавро — на арабских конях.) Но —
загадка — либо П<рокофьев>, действительно, сам, как М<аяков>ский — сам (но М<аяковский> был
фетишист), — либо сам — нет (кроме самообмана), и, в последнюю минуту, П<рокофье>ву подает — все-таки
Бог.
Верующая? — Нет. — Знающая из опыта».
*
Укрепление в вере. В авторском понимании – таком же, как у МЦ
Это относится, конечно, ко всему, кроме Прокофьева. Абсолютная несправедливость. Вопиющая!
*
Прокофьев. Удивительный. Все подряд.
МЦ и Пр. Может быть это просто разные стихии, разные творческие технологии.
Прокофьевские полотна. Над этим миром. Не скажешь – над всем. Но над этим апрельским солнечным
российским миром – точно. Жёлто-коричневый город, голубое апрельское небо, солнце.
*
Претензии МЦ к СП. Она не понимает, что есть для СП музыка. Он дожил до этого понимания.
Музыка - это стихия, которой ничто не может повредить. Человек – ничто перед этой стихией.
МЦ из поэзии, а, может быть, из бытовой измотанности это было непонятно.
Ей бы никто не смог объяснить.
*
У Прокофьева – фрески. Он вроде Сикейроса или Риверы.
690

А МЦ? Совсем иная творческая стихия, требующая других душевных качеств.
«Мелкая моторика» поэтического творчества. Что ни говори.
Где-то аналогичные по творческому смыслу вещи сидят и в огромных фресках Прокофьева. Как без этого!
Может быть, они теряются в этих объёмных продуктах творчества. Во всяком случае, МЦ отказала Прокофьеву в
их наличии.

ДМШ.
Конкурс ансамблей. Канцона Пахельбеля.
Музыка – детское отношение к миру. Первое, непосредственное, схоластическое, невооруженное никак
отношение.
И на этом музыка стоит. Не сдвигаясь никуда.
У пушкинского Сальери как раз – что-то в нарушении этой детской непосредственности.
«Второстепенные».
*
Уроки в ДМШ.
Второстепенные и даже, может быть, третьестепенные авторы в музыке. Виолончельная пьеса какого-то
известного только одним виолончелистам автора.
Этому автору она казалась значительной. Она и в самом деле интересна. В ней целый мир. Умный, глубокий,
изумлённый… Но автор все равно остается «широко известным только в узких кругах».
Так же и в других искусствах.
Так же и в литературе. Целые миры, скрытые под обложками книг бесчисленных авторов, обречены остаться
мало кому известными и интересными почти сразу после написания книг или чуть погодя.
В музыке все же как-то меньше «пропадает». Но и сочиняющих музыку несравнимо меньше, чем пишущих
романы и прочее. Читателей не хватает! Вот плоды творчества авторов текстов, бывает что трогательных,
искренних, умных, достойных большего текстов, в большинстве своём, и превращаются в донные отложения,
покоятся с миром в тишине и мраке неизвестности в книгохранилищах, архивах, на полках букинистических
лавок, чердаках, подвалах... Если вообще где-то существуют, а не отправились в ад макулатурной переработки.
Ах, да! Сейчас появился еще один способ хранения текстов в вечной неизвестности – интернет-серверы.
*
Так называемые второстепенные композиторы, композиторы второго, третьего ряда...
Не такие яркие, не захватывающие воображение публики чем-то грандиозным, эпическим, величественным, как,
например, Бетховен.
Скромнее, спокойнее... Нашли своё место в музыкальном мире.
Одна музыка для восторгов, невероятного душевного подъёма, энтузиазма... А эта - для чего-то созерцательного,
позволяющего спокойно посмотреть на мир, услышать то, что в другой музыке заглушается её громогласностью.
И они не соревнуются друг с другом. Так хочется думать.
Хотя, наверное, внутри профессионального музыкантского сообщества суждения и понимание гораздо жёстче.
По «гамбургскому счёту» и всё такое.
Но простодушной публике... По крайней мере, некоторым её представителям кажется, что эти разновидности
музыки взаимно дополняют друг друга. Слушаешь одно, потом что-то совсем другое... Находишь свою музыку,
где только можешь. И, слава Богу, её хватает!

«Слушая тишину».
По поводу ресторанной музыки: «Какая же это музыка!»
«Эстеты! Снобы!» – могут возмутиться такой оценкой.
Среди музыкального безобразия, в котором мы живем, голоса за настоящую музыку действительно звучат
непривычно, вызывающе и могут казаться снобистскими и высокомерными.
Сальери.
Он различает Моцарта и Гайдна.
«Быть может, новый Гайден сотворит
Великое — и наслажуся им...»
691

В Гайдне для Сальери нет ничего вредного. Он готов к «новым Гайднам». Чтобы наслаждаться.
А Моцарт невыносим!
Большее чудо.
- Большее чудо – музыка! А ты говоришь эволюция!
- Всё равно, эволюция или нет, как подумаешь о том, что эти чудесные музыкальные мысли созданы человеком!
Даже так-то – в результате 3,5 млр. лет эволюции от каких-то органических молекул – до создания музыкального
языка! До способности передавать впечатления от бескрайнего мира с помощью организованных человеком
звуков! А ведь надо было еще и чудесные инструменты придумать!
- Что-то ты развосхищался!
Мысли.
Музыка может так же перебивать мысли, как разговоры. Зазвучала новая мелодия. И на нее хочется отозваться
мыслями. Бросаешь одни мысли, начинаешь заниматься другими.
Музыка космоса.
- Та совершенно нам неизвестная музыка, сочиняемая на других планетах, в других мирах. О которых так
занимательно фантазирует Константин Эдуардович. Вот, что поражает воображение! При том, что музыка
неповторима! Или с учетом вечности все же как-то повторяется? Все равно – бесконечное разнообразие!
Послушать бы хоть что-то!
- Тебе мало земной музыки?
Отражения.
Эдисон Денисов. «Три картины Пауля Клее».
Как они тянутся друг к другу! Такие, какие они есть. Находят друг друга! Чувствуют своих!
Взаимосочувствующие, взаимопоощряющие, взаимоотражающие, взаимопроникающиеся...
Колыбель.
«Музыка, убаюкивающая человечество. То место в Мессе Баха... Одно. Мир такой вот. И ничего с этим миром не
поделать. И ничего с этим не надо делать. Мир погружен в эту музыкальную колыбель. Музыка – схоластическая
вещь. И есть время нашей жизни. И музыка нас баюкает. И уже никуда в этой жизни не дотянуться. А музыка
рядом. И мы понимаем, что в этом мире больше ничего не будет». \ОК
Арво Пярт.
Г.Кремер, К. Джарретт, А. Шнитке, Т.Гринденко, Деннис Рассел Дэвис, С.Сондецкис – Arvo Pärt – Tabula Rasa.
Повторяющаяся тема. Будто скрип колодезного ворота. Или скрип рассохшихся деревянных ворот на ветру. У
какого-нибудь брошенного деревенского дома в чистом поле.
Прислушиваешься к этому однообразному звучанию, и будто должен понять что-то важное. Объясняющее.
Эти терпеливые звуки. Они долго не прекращаются, чтобы-таки это понимание наконец произошло.
Но оно не приходит. И скрипучие звуки как-то светлеют и уже ничего не говорят людям, они уже просто
жалуются этому пространству вокруг, этому затянутому непроницаемыми облаками небу...
«Послушайте “Страсти...”!»
«Запад в музыке 18 - начала 20 веков – тот подлинный, не испорченный еще Запад, который и нравился всегда
русским западникам. И не только.
Аутентичный Запад сохранился до наших времен только в музыке Баха, Моцарта, Бетховена, Брамса, Малера...
Эта та область бытования западного мира, в которой там ни на шаг не отходят от подлинных ценностей, которые
порождены этой великой цивилизацией. Где угодно и что угодно может происходить с этим миром, он может как
угодно сдавать свои позиции в угоду деградации и извращения – но только не здесь! Только не в музыке! Это
константа западного мира.
Послушайте “Страсти...”!»
Дудук.
«ТВ. Джован Гаспарян. Когда встречаешься с чем-то подобным, становится стыдно. И не сразу начинаешь
понимать почему, по какой формулируемой причине. По совокупности. Главная, может быть, в том, что, в
отличие от таких людей, не нашёл такого, «несомненного», занимающего всего без остатка дела.
692

Дядя Джован, как называл его телеведущий, надувал шарами щеки, зажмуривал глаза, покачивался в след
музыке. Он – главная часть того инструмента, звуки которого мы слышим. Ему Г.Б. это дал. Поэтому-то такое
мудрое спокойствие, такая самоотдача, такая, неземного свойства, радость от встречи с ним. Он человек “оттуда”,
из какого-то не похожего на нашу повседневность мира.
И стыдишься, что сам не “оттуда”, а то, что иногда даётся, глушится будничной суетливой, бестолковой жизнью.
А мир прекрасен, жизнь великолепна. В ней есть несомненное. В ней есть любовь, красота, искренность, вера,
доброта, величие, округлённость, мудрость, понимание... В ней есть музыка!
В ней есть какая-то торжественность. Если бы каждую минуту это помнить, это понимать и чувствовать!
Но так не бывает. И опять встречаешь таких людей как этот старый человек с дудуком и стыдишься самого себя и
своей жизни».
Каста.
Все-таки музыканты это какая-то совершенно особая, может быть, высшая каста среди людей.
Годы, десятилетия - на приобретения навыков музицирования, овладение какими-то физико-биологическими,
механическими, автоматическими, моторными вещами. Беглость пальцев, тонкость слуха, бесконечные повторы
для освоения всего разнообразия приёмов звукоизвлечения, работа над точностью исполнения музыкальных
текстов, борьба за ритм, темп, громкость, синхронность...
Трудные годы ученичества! Только чтобы появилась возможность подступиться к чему-то, глубинную сущность
чего наверное так и не поймут люди. И потом всю оставшуюся жизнь – служение этому невероятному,
необъяснимому феномену, называемому музыкой!
Fête galante
Альбом. Marc-André Hamelin и Karina Gauvin.
Форе, Равель, Дебюсси, Пуленк, Онеггер, Вюйермоз.
Понять, наконец, для чего существует музыка в этом мире. Уж не для всяких там «пароксизмов».
В 19 веке, в 20-м пытались пристроить музыку к тотальному самовыражению человечества. Пытались вместить в
музыку весь мир. А для того ли она существует!

Zaz.
У неё есть благородство истории того рода музыки, который она исповедует.
Надо быть спецом в этом деле, чтобы определить название этого направления. Уличный шансон? В том
настоящем – французском – смысле, а не то, что в России передают по шофёрскому радио!
Есть какое-то благородство, и даже что-то аристократически неприступное, в каждом таком музыкальном
ответвлении, а не только у классики. Благородство, аристократизм, порода нарабатывается годами,
десятилетиями и даже столетиями музыкальной практики в данном направлении.
Может быть, громко сказано, но в некоторых случаях совсем не жалко тратить такие пафосные определения.
Брух.
Жалел себя под музыку Макса Бруха. Так жалко, так жалко! Это хорошо было. Под музыку вообще хорошо себя
жалеть. Хорошо жалеется. Облегчительно.
Порядок.
Музыка как бы убеждает человека в том, что на свете все так, как и должно быть.
Надо только разложить все по своим местам - говорит музыка - всему придать то значение, какое оно
заслуживает.
Музыка наводит порядок. Не во внешнем мире, конечно, а в духовном мире человека. И только потом, может
быть, и в мире прибавляется порядка и гармонии.
Все это больше, конечно, относится к классической музыке.
Порядок порядку рознь. Есть порядок, к примеру, песен советских композиторов. Есть что-то еще в том же роде.
Бояре.
Голоса бояр из опер Римского-Корсакова и Мусоргского, интонации... Передают внутреннее, глубинное,
сущностное в русском начальнике с незапамятных времён. Сила, жёсткость, своеволие, высокомерие,
нетерпимость... Там где можно было обойтись разумом, мягкостью они привыкли действовать на «шестом
приоритете». Привычка жить в безжалостном, основанном на силе, подавлении слабого мире.
«Голодной волчицей смотрит девка».
Подход.
693

«Онтологически неверная» музыка. Мир не таков…
Это так очевидно! Музыка должна как-то соотноситься с реальностью.
Музыка и реальность должны как-то перекликаться в ощущениях и даже резонировать в каких-то частях
музыкальной пьесы при полном совпадении воздействия музыкального потока с ощущениями от реальности.
А если не слышишь за каким-то музыкальным текстом реального мира!
Изобретают новый мир-музыку. Мало им реальности!
Наверное и так можно. Но при этом и возникает ощущение, что с музыкой что-то не так.

90-е.
Решили заняться музыкальным бизнесом. Трое. Скучный молдаванин - за менеджера. Пришибленный поэтпесенник, пытающийся что-то угадать, подозрительный и туповатый. И сам музыкант. Самоучка-гитарист,
внешне неуклюжий затюканный деревенщина, но если его раскачать, если он раскачается, то впадает в буйство,
пенное неистовство. Вот такая творческая бригада. Рыскали по городу в поисках заработка.
Сезариа Эвора.
*
К списку несомненного. Чудеса, о которых бытовая жизнь заставляет забывать. А они есть. Чудо само по себе. И
чудо в том, что ничто не может помешать ей, ничто не может сбить ее с пути. Она спокойная, мудрая, она не
испортила ничего. Это самое главное – не испортить, не подпортить. Прожить жизнь как песню.
*
Angolа, Cabo Verde и всё другое. Это достойное схоластическое отношение к этому миру. Как раз подходящее
для них всех - будто не имеющих никакого отношения к цивилизации, которой гордится все остальное
человечество. Не участвующих в ней. Пребывающих в своем мелодическо-ритмическом мире. Исключительно!
Глядящих на все со стороны. Может быть, не особенно и вглядывающихся, не пытающихся постигнуть. Зачем!
Только вот поют! Свое. В неторопливом, легком ритме. Сожалеющем о чем-то.
*
Сезария Эвора. Только песня, а все остальное – постольку-поскольку.
В этом деле, оказывается, не нужны ни красота, ни молодость... Скажем так - не обязательны.
Жизнь в стихии песни. Ей все подчинено. И тело и душа – для обслуживания, поддержания песенной стихии,
которая в ней живет, ею источается, излучается, порождается…

Пиаф и другие.
*
Ангелом или бесом... Всевидящим, всезнающим...
Так рассказывает свои истории Пиаф.
Она своим пением будто заполняет весь мир без остатка.
Она будто всё знает обо всех этих людях с улиц суетливого, вечно озабоченного Парижа.
По крайней мере, так кажется, когда ее слушаешь.
Ее интонации, манера пения, тематика ее песен... Ее лицо и руки мима…
Не понять, кто кого учит жизни, кто кому подсказывает: она - этому душевно холодному, бессердечному городу
или он - ей.
«II y avait dans leur baiser
Dans leur baiser désespéré
Tous les regrets, tous les chagrins du monde entier
Tout le chagrin de nos amants
Que le destin va séparer».
*
Классика. Ей служат, в общем-то, люди долга. Они вынуждены относиться к себе строже и ответственней.
И непременное в классике – связь времен, невозможность оторваться от традиций, от прошедшего,
отзвучавшего… Это совсем не допускается.
Нельзя сказать, что у всех остальных - не проходящих по этому ведомству «хранителей вечности» - не бывает
своих «классиков». И гении есть, и классики.
Пиаф, Эвора, Билли Холидей, Азнавур… Всех не перечесть.
И все же все они – однодневки. Условно, конечно, говоря.
Но слушая их, иногда думаешь, что больше ничего и не надо! Пусть бы и мир был таким, как в этих песнях, и
отношение к нему, подсказанное ими, было таким до скончания времен!
И они вроде даже мудрее. Что может быть мудрее в этом мире, чем птичья жизнь, коей предлагал людям
подражать И.Х.!
694

У классики – долг перед вечностью, перед ГБ.
А Пиаф, Эвора, Лолита Торес... просто пели!
В них не было важности.
И им совсем не казалось, что на них мир держится.
*
Billie Holiday With Ray Ellis And His Orchestra – Lady In Satin.
Это ни капли не устарело. Будто на века. Сколько лет прошло? Уже наверное около семидесяти.
Пластинка, купленная в Зеленодольске. В киоске «Союзпечать» на углу Юбилейной улицы и какой-то ещё,
идущей от завода. Тому уже сорок лет назад.
Эстрадные песенки 40-х, 50-х годов. На них лежит отпечаток времени. Они привязаны к своему времени. А тут
что-то на все времена.
И она будто знает, что это так.
Она будто знает что-то такое, что не знает никто.
И весь трагизм в том, что она не может это знание передать в мир.
Только пытается. Устало, мрачно, почти обречённо...

Виолончель.
*
Виолончель обиделась на нерадивого ученика. Обиделась за себя и за всю музыку.
Обиделась и спряталась в чехол. Горько плакать.
*
Виолончель рассказывает о своём мире.
И сию минуту кажется, что ничего больше не нужно. Кроме этих простеньких детских пьесок.
В них тот мир, в котором хорошо.
*
«Сколько глубины в этих темных виолончельных красках!»
*
Музыка. Виолончель. С её «непрерывным» звучанием.
Как пассы экстрасенса - вытягивают боль.
*
Виолончель почти даже и не расстроилась из-за того, что на ней почти месяц не играли.
Чего расстраиваться из-за тех, кто сам не расстраивается, месяцами не играя.

Музыкальный текст.
Бывает так: самые выразительные, самые трогательные музыкальные приёмы и средства, от которых - эмоции
через край, восторг публики и все такое, но как музыкальный текст это не слишком признается профессионалами.
Допускается, но с усмешечкой.
Музыкальный текст, музыкальный материал еще должен быть интересен для профессиональных музыковедов,
теоретиков музыкального искусства.
Это похоже на то, как стиховеды в своей стиховедческой сфере, занимаясь стихами просто как художественными
текстами, имеющими литературоведческие достоинства и недостатки, отвлекаются от эмоциональной, пафосной
стороны дела.
То же и с музыкой. Если заниматься музыкальной пьесой просто как текстом. Бывают «продвинутые»
музыкальные тексты, а бывают неинтересные, банальные...
Ну, а литературно-образные впечатления от музыки – это вообще удел дилетантов, филармонических старушек...
Григорий Соколов.
«Седой, сутулый, сгорбленный старик. Не играет, а священнодействует. Над Бахом.
Такое, будто не соответствующее возрасту и виду пианиста, занятие.
Вселенская мудрость музыки Баха подразумевает такое же отношение к музыке, к исполнительству, к этому
занятию, к этому миру, в котором люди этим занимаются.
Этот полумрак сцены, этот чёрный фрак, эта благородная седина, эта сосредоточенность, эта выверенная годами
занятий игра...
И филармонические старушки...
695

И чего привязался!»
«Серьёзная» музыка.
Музыка в 20 веке. Малер, Стравинский, Прокофьев, Шостакович...
Знаменитые какофонисты...
Нынешние, «действующие» представители «современной академической музыки»...
Музыкальные впечатления от жизни, музыкальная её модель. Как бы.
И при этом были «музыкальные впечатления» у Дебюсси, у Рахманинова, у Равеля...
А потом будто жизнь стала ужасней.
Может и так. Даже наверняка.
То ли к этому привела логика развития музыкального языка, то ли возросла потрясенность композиторой
зрелищем этого мира.
Еще во времена Моцарта, Бетховена изменилось назначение музыкального искусства. Перешли от простого
развлечения публики к чему-то претендующему на серьезное миропонимание, на участие в осмысление этого
мира вместе с писателями, философами...
Может быть, музыка пошла по пути специализации. Есть музыка для отдыха, для развлечений – «лёгкая музыка»,
не говоря уже о попсе. А есть как бы «серьёзная» музыка. Которая так и называется.
Она все чаще превращается в нечто, на музыку совсем не похожее.
«Реализм. Имитация реальности. Вернее, только определенного ощущения реальности. Суетной, бестолковой,
каждодневной, видимой реальности».
И это:
«Воспоминание о музыке.
Может быть, это не сама музыка, а только идея музыки. Что-то попроще, помелодичней, ближе к
обслуживанию обихода, песенный фольклор и т.д. – это часть самой жизни.
А тут - воспоминание о жизни.
Мы приходим в концерт и вспоминаем. Может быть, те же песни. Это для тех, кто не живёт сегодняшним
днём».
Это писалось о Прокофьеве. Но это же можно сказать и о многих других.
19 век.
Эти дворянские, помещичьи русские балы 19 века... С настоящим оркестром – скрипками, флейтами,
виолончелями... Кадрили, вальсы, полонезы... Как во всей остальной Европе.
Как-то их прибивает к этой продвинутой музыке, к вкусу такой музыки. Эта музыка будто отражает внутренний
строй их сознания.
Все дело в таком воспитании? Или это естественный ход вещей, когда тех, кто интересуется музыкой, неизбежно
выносит к этим как бы вершинным достижениям в музыке как культурном феномене?
Выбор инструмента.
«Скрипка? Очень сложно. Надо превзойти целую роту великих скрипачей, начиная с Паганини. Ойстрах, Леонид
Коган, Олег Каган, Менухин, Хейфиц и т.д. А виолончель? Только Казальс, Ростропович, ну еще Наталья Гутман,
Князев... И почти всё! Задача кажется проще. Раз! – одного. Раз! – другого…»
Лекарство.
Все было как-то безнадёжно - по ощущениям. Потом донеслась откуда-то музыкальная фраза – что-то
фортепьянное. Даже не озадачился вопросом, чья музыка? Сразу почувствовал, что по крови разлилось
лекарством ощущение какого-то будто облегчения. Что? Как? – не вспомнить. Не вспомнить, «какая таблетка
помогла?»
Мария Пахоменко.
И голос, и оркестр, и музыка, и стихи! Вот же оно! Русское! Ближе некуда! Куда еще от этого тянуться! К
заморскому! За кордон, за океан...
Такие мысли сами собой вознникают, когда вслушаешься в музыку, в филигрань оркестра...
Может быть какой-нибудь Юрий Селантьев, над которым посмеивались в прежние времена.
На «филигрань» оркестрового сопровождения обращаешь внимание и когда слушаешь Билли Холидэй. Из нее
сделали культовую фигуру. А кто в мире знает Пахоменко! С ее душевностью, неповторимым тембром голоса, с
хорошей музыкой и стихами – раньше не могли просто так что-то лабать и потом пропиаривать.
Цезарь Кюи.
696

На кладбище в Александро-Невской лавре у Кюи скромная могила. Простой крест на постаменте. А рядом
пышное, многофигурное надгробие Петра Ильича.
На первый, простодушный взгляд в этом виделось чуть ли ни проявление некой послежизненной справедливости.
Ведь Кюи всегда казался чуть ли ни злопыхателем в своей непримиримой и несправедливой критике
Чайковского.
Но его все-таки не хотели обидеть скромной могилой. Просто Кюи угораздило дожить до 1918 года, когда все его
генеральские заслуги перестали что-либо значить.
А у него есть чудесные вещи. Романсы, инструментальные пьесы...
"Тучка". "Дождик пролился на нивы..." "Солнышко пригреет, счастье улыбнётся..." "Смеркалось".
Милые короткие вещицы Кюи."
*
«Ему, наверное, всю жизнь казалось, что он объективен и принципиален. Последователен.
Что-то вроде русского Сальери. Очень уж он просилось, в связи с его противостоянием Чайковскому.
Но это, конечно, несерьёзная аналогия.
И все же есть в Кюи некая убогость, прибитость к средней, общепринятой форме. Погоды не делал. Что-то
миленькое, среднерусское, гармоничное... И это его принципиальная позиция.
Как у Лотяну, обзывавшего Шнитке «Шнитцлером».
Википедия:
«Талант Кюи — более лирический, чем драматический, хотя нередко он достигает в своих операх значительной
силы трагизма; особенно ему удаются женские характеры. Мощь, грандиозность чужды его музыке. Всё
грубое, безвкусное или банальное ему ненавистно. Он тщательно отделывает свои сочинения и скорее склонен к
миниатюре, чем к широким построениям, к вариационной форме, чем к сонатной. Он неисчерпаемый мелодист,
изобретательный до изысканности гармонист; менее разнообразен он в ритмике, редко обращается к
контрапунктическим комбинациям и не вполне свободно владеет современными оркестровыми средствами. Его
музыка, нося черты французского изящества и ясности стиля, славянской задушевности, полёта мысли и
глубины чувства, лишена, за немногими исключениями, специально русского характера».
Обидели или нет старика Кюи?

«Вслед за птицей».
Музыкальная пьеса. Какой-то пианист. Неважно, как его зовут. Через какое-то время можешь не вспомнить его
имя. Не в имени дело.
Он сочиняет музыку.
Пытается рассказать о себе. Вот, что это такое. Так это понимаешь. Какое ему дело до того, что музыка уже
кончилась - как в этом уверены некоторые его коллеги.
У него есть его жизнь, есть его потребность в музыке, есть этот язык, которым он может что-то рассказать о себе,
о своём ощущении мира... Людям, будущему...
Этим же примерно занимались и все другие музыканты во все века. В простодушном неведении.
Забытая музыка.
Julius Klengel – Cello Concerto No. 1 in A minor, Op. 4.
Joseph Rheinberger - Suite for cello, violin and organ, op. 149.
Музыка, можно сказать, совсем не пропадает в сравнении с книгами, с литературой, которая на 90% процентов
попадает в отвалы, практически, навсегда. А музыка слушается и через много лет после смерти автора. И пусть
автор при жизни не был ни капельки знаменит и писал что-то второстепенное, традиционное, подражательское...
Найдутся такие энтузиасты, которые для расширения репертуара отыщут пыльные ноты и оживят музыку
безвестного автора. И это будет интересно слушать. Это свойство академической музыки с ее классическими
гармониями, тембрами инструментов, всем набором музыкальных средств... Это погружение в привычный мир
классической музыки, классической культуры, с ее спокойным или, наоборот, страстным, но все равно
благородным, выдержанным миропониманием.
Тем более если безвестный автор сумел вложить душу в свой опус, если он искренний, чуткий, глубоко
чувствующий...
Приручение.
Который раз! Музыка – это не просто так. Это способ существования.
Ensemble Tourbillon, Petr Wagner
Глядишь на этих музыкантов, играющих на старинных инструментах какую-то средневековую музыку.
Лютня, виола да гамба, клавесин, еще какой-то многострунный щипковый, но не совсем лютня, инструмент.
Сопрано.
697

Этому надо отдать жизнь безраздельно. Так, будто ничего другого в жизни и нет.
Это особенно ясно с такой странной музыкой.
Они будто приручили этого дикого зверька. Одичавшего за те триста-четыреста лет с тех пор, как он жил с
людьми.
Простодушие.
*
Простодушие русской музыки. Её отдельного, но наверное главного течения. Русская классика от Глинки до
Рахманинова, потом уже в конце 20-го века – Свиридов, Гаврилин.
Другое течение – нечто как бы сложное. Малер, Рихард Штраус, Стравинский, Шостакович, Прокофьев...
Ну, ещё всякие «новаторы музыки», представители «музыкального авангарда», какофонисты – не в счёт.
Какой бы ни казалась сложной музыка, она всё равно очень простодушна в сравнению с реальностью. Просто
детский лепет какой-то!
*
«Наивная, незашнитканная, незагубайдуленная, незащёнберганутая, незавебернованная... простодушная музыка
для людей, для человеческого мира, для человеческих чувств...»

«Новая» музыка.
*
Концерт 23.12.06. «Студия новой музыки». «Прощание с годом Моцарта».
Моцарт. Секстет «деревенских музыкантов». Выбрали такого Моцарта, чтобы подготовить публику к Пярту,
Шнитке, Денисову… «Музыкальная шутка». Так на этом подходе выстроен весь концерт.
Денисов. «Вариации на тему Моцарта». Вначале тема из Моцарта, потом ясность и чёткость моцартовского
музыкального письма вдруг начинает разъезжаться, делается мутной, неопределённой.
«Сальери
И ты смеяться можешь?
Моцарт
Ах, Сальери!
Ужель и сам ты не смеёшься:
Сальери
Нет.
Мне не смешно, когда маляр негодный
Мне пачкает Мадонну Рафаэля,
Мне не смешно, когда фигляр презренный
Пародией бесчестит Алигьери».
Примерно так. «Слава Богу!» - вздохнула с облегчением дама сзади, когда это мучение закончилось.
Пярт. «Mozart-adagio» для скрипки, виолончели и фортепиано. Пяртовский почерк. Он переписал Моцарта своим
почерком. Сочинение современной музыки на фоне Моцарта.
Шнитке. «Moz-Art» для струнного ансамбля. Галантная музыка. Театрально. Эксцентрично. Моцартовские
комические оперы.
Моцарт. Дивертисмент ре мажор. Музыкальный отдых. После всего предыдущего.
Публика осталась холодной.
*
«Какофонический» Стравинский. Но есть еще Веберн, Шёнберг, Берг, не говоря уже о Губайдуллиной и прочих
Уствольских. Да что там! Ругаются даже на ДШ и Пр.! Их-то слушаешь совершенно спокойно. Приучен? Почему
дальше них не можешь продвинуться в обновлении музыкальных пристрастий?
«Кулинарную», вкусную музычку, бывает, совсем не переносишь.
Может быть, композиторы слушают больше, приучены к большему? И нет сил у них на Лунную сонату или
Вивальди. Все время ищут новых неслыханных звучаний. Каждый идет в развитии своих музыкальных
пристрастий своим путём. Многие сразу принимают для себя, что время Моцарта прошло, да и они сами не
моцарты. Профессия не оставляет им выбора. Нужно творить, оставлять свой след в музыке. Они таким образом
движут вперёд музыкальный язык.
Некоторые находят своё и в создавшейся ситуации. Как-то оставляют почти без внимания музыкальные изыски
20 века. Пишут и пишут музыку для людей, а не для профи от музыки. Гаврилин, Свиридов, Овчинников...
Но что-то же какофонистов заставляет жить в мире той музыки, которую они породили! Все-таки не голый
профессионализм! Может быть, это такой изощрённый до извращённости вкус?
*
Если слушать всё подряд – все аудиозаписи в группе “Упорядоченная классика: Бах, Шостакович и другие», то...
698

Сразу после Violin Sonata 4 cm, BWV 1017 следует Hommage a Honegger for 9 performers, 2005 [first performance,
Warsaw, Sep. 2005].
Как говорится «Двадцатый век начинается».
Хотя это уже «Hommage a Honegger». И 2005 год.
После Баха это сразу напоминает кошачий концерт. Но потом как-то вовлекаешься. Но не до ощущения
«нравится». Просто любопытно. Что ими движет? Пытаешься уловить какую-то логику.
Это примерно так же, как на производстве вместо инженеров расплодились «менагеры». Что-то сходное в
музыке.
*
«Йорг Видманн, Con brio, концертная увертюра для оркестра (первое исполнение в России)».
Местами – «водо-бачковые инструменты». Местами – будто доносятся до нас из глубины времени героические,
мужественные, уверенные в себе звуки музыки Бетховена. Только намёком. От Бетховена – интонация, чуть
ритма и нот. Только чтобы обозначить. Всё это тонет в «современности», не имеющей ни мужества, ни силы, ни
идеи. Пушкинский Сальери сказал бы: «маляр негодный».
Звучало прошлое. Но как-то искажённо, склеротически, маразматически. Так звучит прошлое в головах стариков
из дома престарелых в фильме «Парад планет».
*
Из композиций некоторых авторов торчат кусочки шлягеров. Тянет их к чему-то эстрадному, лирически
сладкозвучному. Какофонические полотна с шлягерными лоскутами. И не поймёшь – это их собственное или
заимствование.
Это верно схвачено в бессмертном образе Керосинова.
*
Показывают своей какофонией, что они уж точно плагиатом не занимаются. Кто такую неразбериху
музыкальную будет красть!
*
«Современная» музыка – не профанация. Радуешься иногда, когда удаётся убедиться в этом на каких-нибудь
примерах. Хиндемит, Шнитке…
Что-то они схватывали в жизни, что не улавливается на бытовом уровне. Куда-то хотели прорваться.
*
Сыграли бы что-нибудь классическое. Шуберта или Бетховена. Тут бы и посмотрели, на что они способны.
Умеют ли они высекать искры Божественного огня.
Или так: сначала классику, а потом вот это – то за чем только угадывается что-то музыкальное.
Чтобы публика убедилась в том, что это музыканты, а не напёрсточники.
*
Может быть, что-то из реальности настолько поражает их воображение, что они забывают про свою какофонию и
создают что-то соответствующее не додекафоническим веяниям, а реальным потребностям живых людей. Их
музыка отвечает своему предназначению, позволяет людям справляться с чем-то невыносимым в жизни.
Отбрасывают умствования для живой музыки.
*
Иногда возвращаешься к расхожему мнению, что с современной музыкой (суперавангард) дела обстоят так же
как с новым платьем короля.
Ничего не можешь с собой поделать.

Оцифровки.
Давно знакомая музыка иногда вызывает тоскливые чувства. Не всегда. Иногда.
Оцифровки «винила». С шипением, щелчками, заеданиями... Да и сама эта музыка... Будто доносящаяся из того
времени, откуда этот «винил». Отсылает в невозвратное прошлое.
Погружая в тоскливое чувство напрасности!
«Добрый день. Ну и встреча у нас.
До чего ты бесплотна:
рядом новый закат
гонит вдаль огневые полотна.
До чего ты бедна. Столько лет,
а промчались напрасно.
Добрый день, моя юность. Боже мой, до чего ты прекрасна...»

Barbara Hendricks. Pieta Signore.
Голос не может обмануть. Это даже не внешность. Голос из неё самой, из души.
699

А может быть, она во время пения подключается к чему-то высшему и уже не может петь по-другому. И уже сама
не может быть другой. И уже весь мир не может быть другим. Пока длится музыка.
«Живая музыка».
Малый зал филармонии. Квартеты Чайковского и Бородина.
Вспоминаешь под музыку писания. И уже не странно, и уже не страшно.
Эти идеальные миры. Помещаешь один в другой, наполняешь один другим.
Понятно, какой – каким!
В трехмерность музыкального мира можно войти и втащить туда что угодно. И подлинную реальность и
литературную.
На время этот идеальный мир был почти реален. Он слышался. Из него доносились живые, сиюминутные звуки.
Нельзя было ошибиться.
Эффект «живой» музыки. Она трехмерна. А в записи она плоскостна, распластана…
Смешные задачи.
Смешные себе подкидываешь проблемы. Как сделать то, чего никогда не было, то, чего никому не удавалось?
Мир на батарейках.
Пока длится музыка, пока она воспринимается...
А все остальное время? Что с миром вне наших снов? Пока мы спим.
С этой, например, музыкой можно очень уверенно себя чувствовать. Быть уверенным в своих ценностях. За эту
музыку можно стоять насмерть.
Пока она звучит в ушах. Пока она не перестанет звучать.
Эти ангельские голоса. Эти рождественские колокольчики.
Конец музыки.
*
«Вся музыка уже сочинена», - как-то сказала Татьяна Гринденко по телевизору.
Профессионалу как бы надо доверять! Кто ж еще разъяснит любителям что к чему!
Может быть, это с музыкой произошло только-только. И, может быть, Шостакович, Прокофьев, Свиридов - одни
из последних, кто досочинил музыку до конца.
Потом найдётся еще один, самый-самый… последний.
История с объявлением конца музыки похожа на историю про голого короля. Если кто-то начнёт сомневаться в
том, что музыка кончилась, его посчитают за глупца или непрофессионала. «Доктор сказал в морг, значит в
морг!» Надо доверять профессионалам!
И вот-вот кончится совсем уже музыка. И тайна музыки будет окончательно разгадана!
Бесконечность музыкального космоса, делавшего человека, хотя бы в мире музыкальных звуков, похожим на
Творца, ужмётся в какие-то жалких триста-четыреста лет!
Тогда уже все прочие человеческие тайны посыплются как орехи.
И наступит конец времён.
*
Дошли до края земли, разобрались с географией, определились с глубиной и высотой шахмат, торжественно
подошли к могиле живописи – имеется в виду знаменитый «Чёрный квадрат». Объявили о смерти литературы. И
вот, наконец, решили, что и музыка кончилась.
Леонид Гришковец:
«Музыка, которую мы называем классической, явление довольно новое и ограничено эстетикой романтизма.
Хронологически романтизм наложился на XIX век, значительно расширив его с обеих сторон. Музыкальный XIX
век длился дольше ста лет. Бетховен, связывающийся в нашем представлении именно с этим веком, большую
часть жизни прожил в XVIII. Так же и музыка XX века есть не что иное, как путь в несколько десятилетий,
который, под скрежет тормозов, когда пассажиры валятся друг на друга, проделала романтическая музыка,
прежде чем окончательно остановиться. Её полная и окончательная остановка совпала с остановкой сердца
Дмитрия Шостаковича».
Кто их знает! До сих пор ведь ничего не останавливалось, и время от времени придумывалась очередная «теория
кубизма».
Уже не раз объявлялась конечная станция на пути философской мысли. Ведь что ни философ, то полная и
окончательная победа над философским мраком. Может быть, и там все остановилось и стоит на месте? Кто бы
сказал!
Любят подводить черту.
В чем-то они правы. «Чёрный квадрат» и игра на рояле локтями и задницей – это, действительно, самая дальняя
стенка – шершавая непрошибаемая стена. Крайняя степень выразительности.
*
Музыка могла бы всех сделать одной веры. Но не случилось. И не похоже, что случится.
700

Рахманинов не обращавший внимание на веяния в музыкальном мире своего времени. Писал то, что хотел и как
хотел. Не спорил, а тянул мир в нужную ему сторону.
И вот он! Вторая симфония. Гергиев. Пасхальный фестиваль. И прошло больше ста лет. И Рахманинов никуда не
пропал, не забылся, не выветрился из современной жизни. Он нужен людям. Он даёт им образцы человеческого
мира. Мира, в котором хочется жить.
И это не «пароксизмы» персонажа Мартинсона–Керосинова.
До сих пор музыкальным теоретикам представляется, что развитие музыкального языка должно быть чем-то
обязательным в оценке творчества композиторов. Без такого развития – отстой, рухлядь, антиквариат...
Может быть, придёт какое-то новое понимание существования музыки в жизни людей.
Не требовать от неё того, что не возможно физически, – бесконечного развития языковых средств.
Как это должно быть, пока не сформулировано.
Музыка должна быть человечной.
Музыка должна принадлежать человеческому миру в лучших его проявлениях.
В общем, как-то композиторы должны выкручиваться.
В музыке, в литературе, в изобразительном искусстве... Что-то находить своё. Как бы это ни было трудно и не
казалось невозможным.
Но человеческое!

Верди. «Реквием».
*
Элина Гаранча.
Исполнение 2013 года. «Ла Скала».
Пробуешь объяснить музыку. Вернее, ее воздействие. Вместо объяснений - что-то, конечно, беспомощное. Так с
этим можно и уйти – думаешь. С непониманием тайны.
Говоришь невразумительное что-то про мелодические повороты, которые певцы выполняют с филигранной
точностью. И это, мол, дает тот самый слезный эффект, которого всегда так ждешь на концертах. Но что это
может хоть кому объяснить!
*
«Kirie eleison».
С каждым поколением, с каждым исполнением в эту музыку что-то добавляется. Это накапливается. Счет пошел
на столетия.
Духовное накопление.
И что-то еще. От невыразимости. Интернет.
«Является краткой формой Иисусовой молитвы:
Го́споди Иису́се Христе́, Сы́не Бо́жий, поми́луй мя гре́шнаго (-ую) — русская транслитерация кириллических
букв церковнославянского алфавита.
Владимир Мономах почитал эту молитву наилучшей:
«А́ще инѣ́х моли́твъ не умѣ́ете мо́лвити, а «Го́споди поми́луй» зовѣ́те беспреста́ни, вта́йнѣ: та бо есть
моли́тва всѣх лѣ́пши».

Музыка и вера.
Опять 4 с. Д.Д.Ш. Эти настойчивые повторы. Будто тупые. И то что следом. Дальнейшее. Как бы на непонятном
языке.
Во всяком случае, не всем понятном и близком.
Д.Д.Ш. - это к примеру.
В отношении к музыке всегда присутствует момент, делающий ее похожей на веру.
В музыку надо верить. Верить в то, что то, что в ней находят, чем восхищаются, наслаждаются и вдохновляются,
там-таки и имеется. Верить, что это не фикция, не шарлатанство, не профанация, не заблуждение, не морок...
Это трудный момент.
Вера или не вера – неважно, каким словом это называть.
Как в религиозной вере, здесь присутствует необъяснимое словами чувство, которое объединяет людей под
сводами общего храма.
В «храме музыки» тоже без веры делать как бы и нечего.
Музыка и вера всегда были у людей где-то рядом, близко. Взаимопроникаясь.
Верующий человек постоянно находится в поисках Бога своей религии. Если не ищешь, то и не находишь.
701

Это всегда движение навстречу друг другу.
А иначе нельзя. Иначе ничего не найти в музыке – в этом эфемерном, эфирно-зефирном явлении.
Так в вере ничего не могут найти люди с каким-то совсем уж рациональным, материалистическим подходом.
Решают, что им этого не нужно, что они и так проживут. «Без этой гипотезы».
И живут. Что им скажешь!
Уверенность.
Наверное это интересно – беллетристически все это поисследовать. Беллетристически и по возможности в
высшей мере. Не спеша, не привирая, не пытаясь угнаться за каким-то успеванием. Некуда торопиться.
«Никого не обогнать, ни за кем не угнаться…»
Какая была уверенность!
Красивая уверенность. Этой уверенности только за ее красоту можно придерживаться.
Плетнев, 4 с. Бетховена.
Вот откуда этот оптимизм!
Музыкальные впечатления.
*
Какой-то русский умелец сочинил эту фортепьянную пьесу со знанием дела. И вот её бренчат.
*
«На конец времени» Оливье Мессиана. Очень просто. То ли шутка, то ли что-то серьёзное. По музыке не
разберёшь.
*
Гоэнс, «Тарантелла». Сколько чудесных мест, поворотиков, нюансиков на протяжении маленькой пьески!
Гоэнс и другие – такие как он – «миниатюристы»... Им вовсе, похоже, не интересны симфоническоораториальные полотна музыкальных гигантов. Им хорошо на их минималистском поприще.
Указания по тексту: Dolce, Cantabile, Retenutto...
Это их мир, их планета – такая же, какая была у Маленького Принца с его вулканом и розой.
Они и шарфики - артистические - носят совсем как Маленький Принц.
*
Что-то фортепианно-скрипичное. Не очень известное. Хоть и Римского-Корсакова.
Это как аналог всех малоизвестных музыкальных, и не только, авторов. Их внутренний авторский мир. Их
стремление выразить себя, рассказать о своём понимании жизни... Что-то камерное, не грандиозное... Можно и не
заметить, можно не услышать и пройти мимо.
*
Негритянская певица. Сыпучий, песочный, джазовый голос. Песня сыпется, сыпется струйкой чёрного песка.
Шамотного мертеля.
*
Музыка. Виолончель. С её «непрерывным» звучанием.
Как пассы экстрасенса - вытягивают боль.
*
Прийти в мир. Чтобы выразить себя, своё понимание, своё отношение ко всему этому.
Спеть. Свои негритянские спиричуэлсы.
*
Мариинский. Малер Симфония №2.
Импортный дирижёр. Тяжело. Рассыпанная музыка.
Как часы на стенах часового магазина или мастерской. Какое-то рассогласование в звоне.
И не Гергиев. Совсем не Гергиев.
*
Нет ничего достоверней и полнее, чем этот жалкенький скрипичный писк. Что-то a la Шнитке. Скрипучий,
однообразный, вибрирующий, сверлящий душу писк.
И кажется в эту минуту, что невозможно ничего другого для бедного человека, что бы охватило его
существование одним чувством, одним мгновенным выражением. Это самая его середина. К ней идёшь, идёшь…
А потом уже от неё опять куда-то идёшь, идёшь…
*
8 симфония ДШ.
Все слезы потрачены на Largo. Закипали на первых частях, а на Largo пролились кратким обильным дождём.
Хотелось, чтобы это длилось подольше. Ничего не замечал – только чёрную спину Гергиева.
Молельный дом.
Впервые такое пришло в голову.
*
Такая старая, с плывущим звуком, с поскрипыванием и потрескиванием запись, что можно подумать, что эта
соната Шуберта звучит в авторском исполнении.
*
702

«В дымке-невидимке».
Соединение Фета, Танеева, Архиповой. Каждый поучаствовал. В создании этого целого.
Архипова своим чистым голосом.
*
В музыке тоже можно ругнуться словом «Голливуд!» Вместо - «дерьмо собачье».
*
М.Бежар. Балетные миниатюры. В том числе, что-то из современной (относительно, конечно) музыки.
К удивлению, находишь в этом смысл и глубину. И в музыке и в танцах. Действительно - реальность, и
реальность сегодняшнего дня. Никакого надувательства, как подозревают некоторые авторы некоторых
проблемных газетных статей, вроде Ш., который в своём музыкальном приятии остановился на Рахманинове.
Не выдумка, не чушь собачья, не опусы для «водо-бачковых» инструментов из «Необыкновенного концерта».
*
Алиса когда-то попросила, чтобы её не рассказывали, о чём музыка Малера. Она уже знала об этом «эффекте
наложения» на впечатления от каких-то музыкальных вещей чужого, навязанного ей со стороны мнения, и хотела
сохранить за собой эту прекрасную вещь – в данном случае музыку Малера. Чтобы она была только её, и не через
чьё-то постороннее посредство. Иначе эта трижды прекрасная музыка не принималась и даже начинала вызывать
у неё отторжение.
Поэтому Алиса почти всегда выискивала способ уклониться от совместного, так сказать, «коллективного»
восприятия впечатлений от музыки, старалась перенести их на другие, приемлемые для неё обстановку и время.
Раньше это казалось странным, необъяснимым.
А что ж здесь непонятного! Получение музыкальных впечатлений для некоторых особо чувствительных натур –
это сугубо интимное дело!
*
Музыка часто не «звучит». Пустой звук, а не музыка. Душа не принимает.

Обновление.
Музыка... Не вся, наверное... Рахманинов в данном случае...
Музыка способна обновлять всё в этом мире.
Она не мир, конечно, обновляет. Музыка обновляет наше ощущение жизни.
Мир начинается заново. И это первые кадры нового мира. Кино пошло. И звучит музыкальное сопровождение
этого обновлённого мира.
Музыкальный мусор.
*
Ватага школьников идёт, оглашая улицу громким «современно-молодёжным» музыкальным мусором. Последний
писк, должно быть.
Слегка отсылает в Африку или в Турцию. Кто их разберёт!
Что же делать! Музыка кончилась. Это уже какой-то пост-музыкальный мир.
В этом тупике истории человечества и этот мусор можно считать за музыку.
Дикарскую. Дикарей нового времени.
*
- Попсовик, любимец публики. Противный сам по себе и противный по манере пения. С неестественной
хрипотцой, с бессмысленными и мерзкими украшениями...
- Это у тебя кто?
- Неважно. Они все такие.
- Круто!
*
В стиле рэп. «Поднять бабла... Приподняться...»
Плодят таких же как они. Считают, что они на дне из-за отсутствия бабла, при наличии которого они
всенепременно «приподнялись» бы.
*
- Загнать бы попсу в жёсткие рамки пределов дозволенного! Показать им их место в мире вообще и в мире
музыки в частности. Не давать садиться на голову.
- И на уши.
- Пусть сходят с ума в отведённой им резервации!
- В гетто.
- Тебе бы всё шутки шутить!
- А ты диктатор!
- Кто?
703

- Тиран!
*
Попсятина из «шоферского радио».
Что-то неискоренимо наивное во взрослых людях. В «слушательской аудитории». Им прочувствованно
рассказывают выдуманные истории. И все слушают! И это нравится!
А поп-творцы! Соревнуются в имитации искренности!
*
Попса на всю «махалу»!
Будто присутствуешь в сознании этих любителей музыки.
Мучительные ощущения.
*
Поскребёшь попсовика – обязательно откопаешь что-то культурное: Лунную сонату, сороковую симфонию,
танец с саблями…
*
«Протестные» течения в музыке. «Молодёжные».
Возрастное, перерастающее в коммерческое.
Живут с протеста.
Протестовать можно без конца. Тем более, если задаться такой целью.
*
«Живая музыка» доносится из какого-то кафе.
Блеют на английском языке с чужого голоса.
*
«Я сегодня непоседа, я ракета, я торпеда...» С матерными вкраплениями. И молодёжь подхватывает ударные
места.
Есть разумные проявления жизни, а есть вот такое.
Что они сами думают об этом? Можно было бы спросить у Шнурова. Свежая молодёжь, конечно, и его считает
отстоем. Он уже их не зажигает. Старикан!
Свобода творчества. Такая. Что с этим делать? Нет приемлемых вариантов.
Наверное у них найдутся какие-то маловразумительные слова, чтобы объяснить всё это. Хотя вряд ли они что-то
ответят, кроме того, что это прикольно.
Разрушительные формы творчества.
Чего им не хватает!
Конечно, перебесятся. Тот же Шнуров теперь в костюмчике ходит, говорит умные слова...
*
Попсячая среда. Микромир. Этого избегаешь. Переключая каналы.
Наверное этого не так много в мире. На улице же ничего подобного не встречается. Прячется по щелям. И
«Мерседесам» с тонированными стёклами.
Только в ТВ. А его можно и выключить. И будто этой мерзости вообще нет на свете.
Так себя утешаешь.
*
- «Магазинная» музыка. В «Пятерочке», в «Полушке». Считается, что музыкальный фон в таких заведениях
повышает у публики желание что-то купить.
- Музыкальные мерзости импортного производства. Где они её столько берут!
- Импортная музыка? Кто это её импортировал! Она сама пролезла! Контрабандой.
*
«Придумал любовь…» – попсовый певец. Морда просит кирпича, а песня жалобная.
И в клипе – девушка «неземной красоты».
Да, это всегда можно. Найти девушку на такое. А вот себя другого, более подходящего к жалобной песне, ему
уже не найти.
*
Дебиловатые школьники. С модным сейчас звукоиздающим цилиндриком.
Рэп с ненормативной лексикой.
Значит, им важны слова? Что-то в этом туповатом рифмоплетстве их привлекает?
Такой вид скорее словесного, чем музыкального творчества.
*
Попс-молотилка – из чёрной «Тойоты» с непроглядно чёрными стёклами.
*
- Есть музыка толстых, а это музыка тупых.
- Не ругайся так!
- А как?
*
Попса – как явление современности. Вездесущая попса!
Слушатели «Шофёрского» радио, которое почему-то именуется «Русским радио»! Легко принимают правила
игры. Идут на контакт, принимают и сами шутят в том же ключе, что и радио-ведущие. Принимают весь этот
попсовый мир сразу, легко, без изъятий. Их это не бесит, от этого не выворачивает!
704

*
Мерзкая попса. Заполнила собой все культурное, песенное пространство.
*
Попсовые песенки. Годами, десятилетиями эксплуатируют эту «интеллектуальную собственность». До
умопомрачения!
*
Попсовая вульгаризацией той части музыкальной сферы повседневной жизни, за которую всегда прежде отвечало
народной искусство. Уходят из жизни гармошки, балалайки и пр. Готовые изделия попсового ширпотреба
вытеснили из жизни образцы народного творчества.
Это было наверно неизбежно. В мире делающимся всё больше «потребительским».
Процесс производства и потребления музыкальной продукции оптимизировался. Ничего лишнего – только то,
что может заинтересовать публику без излишних духовных запросов. Попса повсюду. Никуда от неё не деться.
Она из всех щелей. Потрафляет.
*
Попса не принимается в расчёт. Попса – в широком смысле.
Это, может быть, упрощение мира в какой-то мере.
Мир выметен, очищен от всего лишнего, пустозвонного.
Они не входят в план выживания.

Откладывается.
В музыке сразу чувствуется настоящее. Если оно есть, конечно.
Люди не могут уловить, как это получается. Вот ещё ничего нет, а вот оно уже и есть. И не надо никому
доказывать, что это то самое. Как-то все это понимают. И сразу забывается мрачномыслие по поводу судьбы
музыкального искусства. Конец музыки как-то отодвигается. Это всеми воспринимается с некоторым
облегчением.
А как это получается, никто не может сказать.
Борис Чайковский
*
Есть такой автор – Борис Чайковский. Музыка для оркестра. Часть 2. «Далёкая дорога».
Не думаешь о гонке за первенство. И о том, что вся музыка уже написана, тоже не думаешь.
Это похоже на тусклый, неровно горящий фонарь, свет которого пытается пробиться сквозь непроницаемый мрак
пространства и времени. Ничто другое этого делать не может – только музыка.
Вот и у Бориса Чайковского случились минуты.
*
Борис Чайковский, музыка к «Подростку» - экранизации романа Достоевского.
Слушаешь уже, оказывается, больше полутора лет. Будто пытаешься разгадать эту музыку. Хотя никакой загадки
нет. Эта музыка. Данная каким-то образом. Эта или другая. В данном случае эта. Данная. Из какого-то
авторского мира, не похожего на повседневность, на фоне которой она звучит. Озвучивая эту повседневность.
Придавая ей качества, которые до этого не замечались в ней.
Эта данность музыки. Как что-то драгоценное. И не из этого мира. В руках обыкновенного смертного человека.
Привязанного именно к этому миру. Бессильного вырваться из него. И ему дают кусочек другого мира. И это в
его руках. Это странно представлять.
То, что раньше называлось «несомненным». Сумел вырвать в повседневности земной человеческой жизни что-то
с иной природой. Бескомпромиссно другое.
Хорошая музыка вся такая. Украденная, подслушанная... Данная. Непонятным образом.
Происходит то же самое, как с работниками «Кунсткамеры». Они приобщены к чему-то невероятному в этом
мире. Им было дано в их краткой обыкновенной земной жизни почувствовать, стать свидетелем чего-то
необыкновенного. Это меняет всё ощущение жизни. Это делается главным. Заслоняет всё остальное.
Это то, что можно ещё назвать авторским ощущением жизни. Но это только половина дела. Вот когда это
авторское ощущение усиливается осознанием того, что в результате работы в твоих руках оказывается что-то
необыкновенное. Данное. Что-то вроде музыки «Подростка». Это ощущение плюс это осознание многого стоит.
Может быть, это заменяет всё остальное.
Да у него и ещё есть: «Музыка для оркестра», Соната для виолончели».
*
Борис Чайковский. Концерт для виолончели. Не представить, как над этим можно работать. Каждый день. В
домашней обстановке. Жена что-то готовит на кухне, кот спит на диване... А тут нужно поддерживать в себе эти
мрачнее мрачного творческие настроения. Пока не напишешь весь опус.
705

Или каждый раз включаешься в музыкальную логику уже написанного, встраиваешься в поток? И он тебя несёт
по волнам хоть какой-то музыки?

Шопен.
Шопен. Он очень старался. Музыкальные мольбы. Казалось бы, чего же ещё! Чего больше! Но не умолил.
Этюды Шопена.
*
Свежесть европейского утра 19 века.
Всегда интересовал один детский, советских ещё времён, можно сказать октябрятско-пионерский вопрос: как
выдающиеся люди досоциалистической эпохи, литературные и музыкальные классики, ценимые, почитаемые во
все времена, могли относительно спокойно принимать мир таким, каким он был, то есть со всеми его
несправедливостями, социальным неравенством, жестокостью?
Как-то принимали. Соглашались на жизнь в выгороженном, безопасном, сытом, беспроблемном, выгороженном
кусочке этого мира, который им доставался благодаря их таланту, происхождению и т.п.
Соглашались жить в выгороженном мире.
*
Последний этюд.
«Пошлый аккорд» в последнем, «революционном», этюде.
*
Пошлость «революционного» этюда Шопена.
То была заметка про «”пошлый аккорд” в последнем, “революционном”, этюде».
Такое было впечатление от концертного исполнения – уж не вспомнить у какого пианиста.
Теперь весь этюд кажется пошлым.
Это напоминает нынешнюю фрондирующую «творческую» интеллигенцию.
Исполняет в светском салоне перед чистой буржуазно-аристократической публикой свой «революционный»
этюд! Дерзость неслыханная!
*
24 этюда.
Концерт. Одухотворённые лица девушек и старушек. 24 этюда Шопена.
Каждодневное трудное разнообразие жизни. Он должен заниматься собой - своими настроениями, состояниями,
мыслями о времени…
Композитор не может отвлекаться от себя.

Шуман.
*
Кажется, что понимаешь Шумана. Его духовность. Нам хочется так чувствовать, так ощущать мир, видеть мир
его глазами. Ощущать мир его душой.
*
«Вот же Шуман – “Симфонические танцы”... Ещё одно применение для фразы: “Чего же ещё!”
Это билет в вечность. Все превратится в прах, а это останется. Как беспомощно слово, как беспомощна ясная
определённость мысли! В сравнении с этим!»
*
Раскладывает по полочкам своё душевное состояние, свои мысли, чувства...
Пробует с помощью своей музыки придать им интонационно-спасительную устойчивость. В этом неустойчивом
мире.
Потом опять подразнивает себя чем-то тревожным, болезненно-взволнованным и опять уходит в спокойные
умиротворяющие мелодические места.
И ещё не можешь отвлечься от того, чем это у него закончилось. И даже как-то связываешь одно с другим.
Осторожно.

706

«Наивные».
ТВ. С. Губайдуллина. Её спокойствие. Собираешь по крохам такие впечатления от людей. Где придётся.
«Искусство - для того, чтобы соединять с небом».
«Боль не только за Россию, но и за весь социум, который сложился во времена моей молодости…»
«Общее сознание человечества стало очень прагматичным…Очень интересное впечатление… У тех,
отрицающих храм… Они даже не отрицают, они просто равнодушны. Они говорят о наивности религиозного
сознания. А у меня сложилось впечатление, что все прямо противоположно, именно прагматики - самые
наивные люди. Почему? Потому что они не предусматривают последствий. Наивные - это не
предусматривающие последствий».
«Искусство сейчас находится в очень тяжёлом положении. Серьёзное искусство, не развлекательное, а
серьёзное искусство отодвинуто на самый край человеческой сознательной деятельности. В этой позиции, я
думаю, искусство - единственное спасение для человечества, единственное спасение. Никаких иллюзий, никаких
иллюзий. Так как прагматическая позиция - она просто уничтожит мир».
Еще раньше примерно то же - о наивных Кабалевском, Хренникове и т.п. Запретителях. Они тоже не предвидели
последствий.
Это всё безусловно принимаешь.
Если бы ещё только то, что сочинила Губайдуллина как-то, хоть чуть-чуть было близко!
С возрастом почти совсем не расширяется горизонт приемлемого в музыкальном мире. Случается – принимаешь
новые имена – но очень, очень редко.
Делаешь иногда повторные подходы к тому, к другому, кого с первого раза не воспринял. Но наверное
способности человека принимать новое не безграничны.
Вениамин Баснер.
Струнный квартет №5.
Где-то в него вплетена мелодия песни «С чего начинается Родина».
И даже кое-какие характерные для фильма «Щит и меч» аранжировочные моменты.
Интересный эффект. Совершенно ясная мелодия песни и эта замаскированная, спрятанная в академическое по
духу музыкальное полотно песенная формула фильма.
Как некий узнаваемый орнамент, угадываемый, просматриваемый на нейтральном, какофонически
маловыразительном фоне.
Странное впечатление.
Совершенно разные музыкальные стихии. Не сплавляемые в что-то единое, цельное.
Мешает отсылка к тому содержательному, эмоциональному контенту, наполнению, которое уже присутствует в
мелодии песни и никуда деться не может из нашего сознания.
До сих пор это было знакомо только в каких-то эксцентрических или пародийных вариантах.
У ДШ в виолончельном концерте есть похожее вплетение мелодии песенки «Купите бублички».
Или у Керосинова – мелодия «По улице ходила большая крокодила».
В таджикском кафе.
Классика, классика... Высшие проявления в музыкальном искусстве...
Но вот в таджикском кафе не знают и не думают об этом.
Женский голос поёт что-то пронзительно и жалобно. В записи – естественно.
Музыка доносится откуда-то сверху и будто издалека, хотя кафе совсем маленькое.
Музыка, с её специфическим восточным ладом... Для таджикского слуха.
И будто начинаешь сомневаться в универсальности классики. Зачем она этим людям, заброшенным судьбой с их
не представимой таджикской родины в далёкий северный С-П!
В углу сидит один посетитель. Ужинает лепёшкой и чаем. Листая мобильник.
Пахнет свежим хлебом – горячими таджикскими лепёшками. Чувствуется тепло, исходящее от круглой, еще не
остывшей печки. На поддоне – горячие лепёшки. Просишь самую горячую.
Всё спокойно, скромно и просто.
И только женский голос, эти восточные интонации говорят о том, что всё это случайно, временно, не на своём
месте.
Эта восточная тоска... Которой совсем не нужна классика, она и не поможет справиться с ней.
Зачем этому уголку мира все те идущие из глубины столетий рафинированные классические музыкальные
навороты! Бах, Моцарт, Гайдн! Здесь другая музыка. И будто другое устройство души.
И они будто никогда не встречаются ни во времени ни в пространстве.
Нечто подобное приходит в голову всякий раз, когда погружаешься на какое-то время в стихию народной
музыки. Чьей бы то ни было.
Такие сомнения.
А может быть, это не сомнения, а всего лишь праздномыслие?
Выходишь на улицу и идёшь своей дорогой.
707

Капелла.
*
Чернушенко. Древнерусские напевы. «Всенощная». Глубокий сильный бас.
Но чего-то не хватило. Бодрости. Напряжённо и ненасытно слушалось не до конца. Было тяжело.
На выходе из Капеллы - девица с гитарой и тоненьким бардовским голоском.
Фетровая шляпа - на мокрых камнях.
Наверное «артистка» никогда не бывала на концертах, проходящих в этом здании, возле которого она регулярно
пристраивается с гитарой и шляпой. Иначе она бы понимала, насколько то, чем она занимается, далеко от
настоящего искусства.
Её жалко, но это жалость, которую испытываешь к попрошайкам. А она не на жалость рассчитывает, она хочет
продать искусство! Но это не то место.
*
Капелла. Храм. В буквальном смысле. Туда приходишь молиться, воспарять к небесам.
В присутствии В.Г. Распутина. Концерт в честь его семидесятилетия.
«Многие лета! Мно-о-гие лета!» Вместо «хепибёздей».
Свиридов. «Русь уходящая». Мешало волнение за тенора. Очень разнообразная музыка. Простая (Ганичев во
вступлении говорил, что Свиридов призывал писать простую музыку) и изощрённо придуманная. Картинная.
Вальс из «Дома у дороги». Баян. Хорошо звучало.
Гаврилин. Два фрагмента из «Перезвонов»: «Белые снеги» и «Вечерняя мелодия». Гаврилинское письмо. Тенор
похрипывал. «Вечерняя мелодия» - очень хорошо.
Гаврилин. Четыре фрагмента из балета «Женитьба Бальзаминова». Очень разнообразно, интересно, живописно.
Краткое слово Распутина. Патриотическое. «Музыка – сладкая боль». «Куда ж без боли? Без боли человек не
живёт».
Про язык бабушек: «Кладезь слов, мудрости». Это совсем понятные вещи.
И еще добавить не мешает: «Кладезь интонации». Непередаваемые интонации. Может быть, в них главное
богатство.
Противостоящие. Собрались в этом зале.
И шла служба в храме-капелле. Даже не скажешь «молельный дом». Именно храм. Высокий, светлый,
торжественный. Просветляющий.

Arnold Schoenberg.
Arnold Schoenberg, Schoenberg Quartet – Complete Works for Strings.
Что-то ещё в том же роде существующее в музыке ХХ века.
Поиски в этом направлении. И не только в музыке.
В группе «Культурный код» подбираются соответствующие авторы. Они настороженно относятся к жизни, к
этому миру. Они чувствуют, что другого отношения быть не может.
«Настоящая человеческая жизнь начинается по ту сторону отчаяния». Жан-Поль Сартр
«Зачем быть человеком, если можно добиться успеха?» Бертольт Брехт
«Одиночество никак не зависит от наличия или отсутствия людей вокруг». Ирвин Ялом
Мир вызывает тревогу. Выражение этой тревоги оформляется в виде музыкальных звуков.
Других объяснений такой музыке не находишь.
Экак просто! Но тут ещё что-то. Они все, конечно, не хотят и не могут останавливаться на этой безнадёжности.
Всем им хочет вырваться из этого никуда не ведущего мироощущения. Если бы это было не так, они вообще бы
ничего не писали.
Вот и то, что написал Arnold Schoenberg, может быть, это тоже попытка вырваться, прорваться куда-то.
Нельзя относиться к такому творчеству, как мы относимся к музыкальной классике. Другие времена, другие
люди, другой мир, другая музыка. Другое всё.
Это какой-то промежуток, черновой, пробный вариант будущего в мироощущениях, в том числе музыкально
оформленных, человечества.
Это поиски. В конкретном случае Arnold Schoenberg-а – безрезультатные.
Может быть, ещё не время. Может быть, надо ещё поработать с этим миром. Глядишь – что-нибудь получится.
Джаз.
*
708

Обрывок разговора двух молодых людей.
«Люди, далёкие от джаза... Они в конце концов...»
Дальше было не расслышать.
Тут же навстречу попался таджикский дворник с метлой и совком.
Не может быть, конечно, что молодые люди говорили именно о нём. Но вот уж кто действительно совершенно
далёк от джаза!
*
«Джаз? Джаз – это такая запутанная музыка. Спутанная. Набросанные в беспорядке клочки музыкального
полотна».
*
Джаз. Одно настроение, один пласт жизни, один тип мировосприятия. Очень ограниченный, не пускающий в себя
ничего из другого мира, другого стиля…
Впрочем, может быть, точно так же и другие ничего чужого не пускают. Существуют замкнутыми на себе
мирками.

Пуччини.
*
«Манон». Не верится, что это не от Г.Б. или ещё каких-то высших чудопорождающих сил.
Не может у этого единства настроения, заражающего настроения, увлекающего и организующего настроения не
быть источника гораздо более мощного, непрерывного, глубокого, нежели слабый переменчивый человек! Как в
это поверить? Как такое можно выстроить сознательным, умозрительным усилием!
*
«Тоска», премьера.
Не очень любишь. Там есть истерическое: «Марио! Марио!»
*
«Богема». Удивительно, что хорошая музыка уже обо всём говорит. Об этом мире, об этой жизни. Даже если
предмет её совсем не философский, и больших всеохватных целей этой музыкой вовсе не ставится. Может быть,
это связано с тем, что хорошая музыка – это полновесный, самодостаточный мир. В нём всё уже и так есть.
*
Мария Каллас. «Турандот». Как такое могло быть? Как такое могло кончиться? Как такое может уже больше не
существовать?
И то поразительное… То, что человечество накопило оперный опыт. Причём достаточно быстро. И внутри этого
опыта уже не так странно. Это зрелище. Это слушание. Этот невероятный для всего, что вне его, мир.

Профсоюзы и музыка.
*
Это так по-советски! Профсоюзные тётки, собирающие желающих облагородиться за полцены на концерте в
каком-нибудь бывшем дворце.
Второй после партии угол не существующего уже треугольника.
*
После концерта.
«Мне все понравилось… Все эти хоры… Только спать хотелось».

Наедине с музыкой.
Жизнь наедине с музыкой. Наедине с Бахом.

709

Глядя на фотографию «Claudio Arrau plays J.S. Bach», начинаешь представлять что-то тподобное.
Черно-белый мир. Ничего лишнего. Даже цвета.
Несомненность музыки. Несомненность Баха. Несомненность этого исполнения Баха.
Пройдёт еще сколько угодно времени, а эти несомненности останутся с людьми.
Может быть, Аррау об этом думает на этой фотографии.
Пока длится музыка.
Ему кажется, что его кто-то вот-вот пожалеет.
Это зазвучала «Камерная сюита» Щедрина.
На эту музыку всегда такая реакция.
Город К, окна на последнем этаже, запертость в пустой квартире...
Конец 60-х.
Никто никого пожалеть не может.
Неслиянность людей.
Иллюзии, вечные иллюзии, что литература может что-то изменить в этом – в этой непроницаемости для других
внутренней жизни людей.
Литература, музыка...
Интонации ВК под музыку «Камерной сюиты».
Это даже хорошо. Находишь что-то хорошее. Пока длится музыка.
Римский-Корсаков.
*
Отрывок.
«...В ней было что-то манекенное, что-то от холодной мраморной скульптуры, от Галатеи, вообще от чего-то
только недавно оживлённого, а до того пребывавшего в состоянии цветка или дерева».
Снегурочка! У Римского-Корсакова у Снегурочки есть такая жалобная смертельная тема.
*
«Снегурочка». Большой театр, 1957 год. Евгений Светланов. Вера Фирсова. Вероника Борисенко.
Голос Весны-Красны. Такие голоса, кажется, открывают пониманию что-то в них.
Такая сосредоточенность на внутренней красоте и чистоте!
И на пугливой правильности отношения ко всему на свете!
Есть чему пугаться в этом мире.
Такой душевный труд сделали все они – и композитор, и драматург, и исполнители! Столько души затрачено.
У Снегурочки тоже удивительный голос. Будто она, в самом деле, из этого сказочного мира берендеев.
Удивительно, что это не так. Знаешь ведь, откуда она и они все.
Каждое слово, каждый звук, каждый мелодический, интонационный поворот...
И хоры! Таким же единым душевным порывом! Наше время уже такого не знает.
Слёзы наворачиваются от радостного чувства, что были такие люди и делали такое.
*
Должна быть замечательная внутренняя чистота, чтобы так петь. Это, можно сказать, натуральная система
Станиславского. Всё – изнутри! Если внутренне не готов, какая там Весна или Снегурочка! Так не притворишься!
*
Из «Снегурочки».
«Младенчески чиста её душа».
Нужно уметь находить правильные слова.
Лель бросил цветок, который ему дала Снегурочка, убежал к другим девушкам.
«Нежнее смех у них, теплее речи...»
*
«Млада». Плотная ткань музыки. Плотная и эластичная».

710

н1
Ненаписанное.

Пепельница.
«Он стал работать на хлебозаводе. В ночную смену. Его не видно было в затемнённых цехах. Всё происходило
окончательно без его участия. Его никто не знал. Никто им не интересовался. Всем было не до него. Он так умел.
Он так научился... А хлеб он ходил всё равно покупать в киоск в подземном переходе. И там иногда видел её. Он
знал, когда она будет по дороге домой покупать половинку Дарницкого и рулет к чаю. Она проходила, и
наступало облегчение. Всё, что должно было произойти в этот день жизни, уже произошло. Будет другой день и
там, в том дне, надо будет опять поджидать, подгадывать. А всё прочее неважно. Он научился жить в пустых
стенах. Кругом всегда было почему-то пусто. Это могло продолжаться как угодно долго. Внутри этой его болезни
было спокойно и тихо радостно. Ничто не отвлекало. От созерцания. Образа. Только бы она никуда не девалась…
В мае он расклеил окна в кухне и в комнате. Это было приятное событие. Оно не мешало внутреннему
созерцанию. Образа. Это помогало даже. Помогало достраивать тот внутренний созерцаемый мир. Она в нём
жила. Ей в этом мире не вредили многие приятные вещи. Он подбирал для неё, к ней, к её жизни полезные и
приятные вещи. Новое не должно было противоречить тому, что уже было там. Единый стиль…»
«Вот тебе и «пепельница» А.П.Ч... Нужно знать сокровенное - то, что в сердцевине. И тогда можно... Не
остановиться.
Ненаписанное.
*
«Истраченная мечта». А ещё: «потраченная надежда».
Об этом можно многое сказать. Написать. Но не напишешь.
*
Можно не успеть ещё на один мир. Не создать его. И его не будет.
Как дополнительных, не рождённых, не затеянных детей. Так и пройдёт эта жизнь. Без них…
Теперь, правда не знаешь, как о них думать, – как о вечно живущих где-то существующих душах, которые
воплощаются в наших детях или как о совершенно новых никогда не бывавших и никогда уже не будущих
душах.
Последнее больнее.
*
Эти не рождённые ещё, не написанные рассказы, повести... Что бы ни было!
Те, мобилизованные волей и желанием автора, оживлённые его чувственным порывом, связанные единым
замыслом – те неясные образы, мысли, ощущения, облекаемые в слова, начинающие жить в написанном тексте в
силу каких-то не вполне понятных и самим авторам преобразований, превращений духовной материи...
В этом главная, манящая, чудесная особенность авторской работы, которую, кажется, не променяешь ни на что
другое. Если, конечно, ей отдаваться должным образом. И если в результате до чего-то стоящего удаётся
доработаться, дописаться, дожить!
А не написанное, ещё не увидевшее свет в результате, в общем-то совсем непростых, авторских усилий будто бы
где-то пребывает до времени в ожидании и ждёт своего часа.
Как души не рождённых ещё детей.
А потом ввязываешься в повествование, в рассказывание, в описание, в объяснения, в поиски понимания
отношений людей, каких-то событий, идей, мнений... И откуда что берётся!
*
Еще какое-то количество нерассказанных историй. Встречаются. Их жалко.
Вставлять их куда-то, в какое-то «полотно», обширное, обстоятельное, общепонятное и общеупотребительное это как разбавлять что-то концентрированное, густое, тягучее, пахучее ...
И всегда чувствуешь, что от такой процедуры сами истории что-то теряют.
Они теряются!
*
Кажется, Пушкин предостерегал кого-то от преждевременного раскрытия замысла: перегоришь раньше, чем
выдашь лит-продукцию.
711

А если выдача этой продукции не входит в задачу? Может быть, и надо «губить» замыслы, открывать их,
рассказывать в двух словах о том, что затеваешь. Пусть всё это пропадает, не давая соблазнам брать верх. К чему
плодить макулатуру!
*
Это и ещё что-то в том же роде могло бы пойти в какое-нибудь полотно.
Состряпанное таким образом, чтобы было смешно и занимательно.

Свидания.
Весёлый. Во всяком случае, энергичный. Спокойно отчаянный. Ему скоро шестьдесят. Толстенький, с абсолютно
седыми волосами вокруг блестящей лысины. Но учёная бородка ещё пегая. Взгляд его весёлый. Он торопится к
ней в подвал с десятком коричневых яичек в полиэтиленовом пакете. Он нетерпеливо давит на чёрную кнопку
звонка, прикрытого от осадков куском автомобильной камеры. Уже год он так гуляет. От слишком оскорблённой
жены. Она обтекаемая. Как рыба. С неё скатывается вода. Сферические очки закрывают для большей
обтекаемости глазницы. У неё толстые непрозрачные очки. Она закрытая. Всегда была такой. Неуязвимая.
Непроницаемая. Как рыба. «Её можно зажарить целиком». Взрослые дети молча кривятся. Что на него нашло? А
он понял, что счастлив. Что счастливей уже и не успеет стать... Ей ещё нет тридцати. С ней, конечно, тоже не всё
в порядке. Но он пока ещё не даёт ей опомниться. Его пока на это хватает. Натиск, темперамент, энергия,
весёлость, выдумки... Иногда она тоже кривит губы, как дочь. Но он не придаёт этому значения. Она вообще
какая-то безрадостная, осторожная. Будто что-то может понимать. Видеть себя позволяет только на работе. В
этой подвальной котельной. Она не водит его домой. Дома у неё школьница-дочь и суровая мать. Ему
попадаются всё больше суровые злые женщины. Они строги с ним. Он балованный. Беспечный. «Когда это
было?!» Его надо держать в руках. Она послала его в соседний магазин за яйцами. Часть они съедят за ужином,
остальные она заберёт утром домой...
Летание.
Тема для рассказа. Фокус с летанием…
«Все думают, что это цирк, мюзик-холл, Дэвид Коперфильд... А он просто умеет летать...»
Избитый мотив. Булгаков, Грин… Да мало ли… Даже скучно иногда, когда натыкаешься на нечто такое в
очередном тексте. Ну, да ладно. Ещё разик. Ведь дело не в том, что летает. Не в технической, не
аэродинамической стороне дело.
Простые чудеса. «Никаких фокусов, обыкновенное чудо. Он умеет буднично летать. Но это никого не волнует.
Никто в это толком не верит...»
Хорошо окунуться в такую тему. Понимаешь А.Г. и М.Б. Уйти туда. В это. Без тормозов...
«У всех свой способ добывать хлеб насущный… Кто-то спросил однажды… Девочка в поезде. Он стоял в
коридоре, поезд скоро должен был прибыть на станцию. Девочка спросила, как он это делает? В вопросе было
одно только простодушие. Она спрашивала на всякий случай. Ей это и не хотелось очень уж знать. Спрашивала
не так, как взрослые спрашивают. Как-то интересно. Вот ей ему захотелось рассказать. Он отвлекся от своей
сосредоточенности. «Знаете ли... Ниточек никаких нет. В воздухе. Как думают. Ниточка есть не здесь. Она
видна во сне. Во сне всё видно со стороны. И эта ниточка от меня - куда-то вверх. Ниточка как лучик. Вот и
всё. Как это объяснить, я не знаю…» Девочку увела мама».
Темы.
Никто не проверял. Все только фантазировали. Про рукопись в авоське, к примеру. «Про рассказы, которые сам
не стал бы писать». Это овечка в коробке. Это изначально неправильные граничные условия. Ничего там нет в
этой овечьей коробке. Потому что авторам лень, и они не тянут писать то, что как бы представляется
сверхпрекрасным... Сейчас, сию минуту только и может быть что-то. А может и не быть. Все «темы» кажутся
теми самыми «рассказами, которые не стал бы писать». В них не въехать при нынешней, суетливой, системе
писаний и том ощущении потерянного времени, с которым живёшь. Нельзя ни на минуту впадать в сон таких
«отключающих» тем. Нельзя забыться темой. А они не боялись своих анекдотических тем. Это психическая
болезнь или, действительно, сапожное мастерство?
Окна.
Окна на первом этаже. Жёлтая мебель видна под приподнятой днём занавеской. Жёлтая, вроде казённой.
Желтизна лабораторных шкафов, стеллажей... Подоконник заставлен пластиковыми стаканчиками с рассадой. В
этом тоже что-то лабораторное, хотя это всего лишь дачная рассада... Истории, написанные на таком более чем
скромном фактическом материале? В окне никого не видно. Нет ни детей, ни кошки, которые неравнодушны к
окнам. Биологическая станция. Тишина и покой, ничего спешного. Хочется населить эту квартиру на первом
712

этаже кем-то, кто бы соответствовал этому угадываемому покою комнаты, старомодной, добротной мебели...
Выстраивание судьбы. История без истории.
Она просто там жила. С бабкой, которая действительно была ботаничкой из института. Ухоженные цветы на
подоконнике. Шкаф, полный книг, брошюр, сборников «сообщений научного общества»… К ним приходила
иногда тётка, сестра Ленкиного отца. Она хотела даже удочерить Ленку, но это как-то не понадобилось. Не без
некоей напряжённости. Надежда Викторовна. Член фабкома. Строгая, всегда подтянутая, деловая. Начальник
цеха на кондитерской фабрике имени Н.К. Крупской. Теперь такие, конечно, в тени. Не те времена. Это ответ на
вопрос, что делают те, бывшие, активные, безукоризненные, настоянные на понятиях и духе тех времён. Вот, что
они делают. Дорабатывают, строгие и подтянутые, до пенсии. Ленка, конечно, к ней не имеет отношения. Она и
бабка из другого теста. Они тихие и не активные. Надежда Викторовна им покровительствует. Но придраться ей
не к чему. «А что? Мы ничего». Восемь лет её жизни у бабки пролетели незаметно. К ней приходил только
мальчик из соседнего подъезда. Он был на пять лет младше её. Он смотрел на неё. Не успел он вырасти, как она
уехала.
Пришествие в мир.
«Предуготовленность». Есть такое слово? Наверное, нет. В словаре Word точно нет.
Мягкая. Недоумевающая. Оглядывающаяся с интересом, с любопытством, потом с настороженностью, потом с
беспокойством… Недоумевающая. Мир неожиданный. Ей ничего о нём неизвестно. Как и всем. Цветок. Лучше
ничего не придумать. Её никто не встречает. Никто не знает о её пришествии в мир. Ясным морозным
октябрьским утром. Она, в самом деле, только что сошла с поезда. Молодой парень, сосед по купе,
промолчавший и проглазевший на неё всю дорогу, молча помог вынести её потёртый чемодан на перрон. Поезд
тронулся, брякнула закрывающаяся откидная площадка двери. Она бросила короткий взгляд на окна,
проходящего мимо вагона. Потом наступила тишина. Ещё рано. Перрон пуст. Только в дальнем конце шуршит
берёзовым веником дворник. Мир холоден, жёсток, он один на всех. Но ему она чем-то приглянулась. Он
дружелюбен с ней. Для неё у него нашлось солнечное морозное утро, тишина, простота и ясность. Он бережно
перенёс её на своих жёстких, но надёжных руках от вокзала… в общежитие. «Молодых специалистов». Ей все с
охотой помогают: тот мальчик из вагона, этот никогда её прежде не видевший жёсткий, холодный мир. У неё
всегда наготове ответные добрые, доверчивые, чувства.
К реальности ничего больше не прибавляется. Реальность уже состоялась.
Её жизнь.
В лице её простодушие и достоинство работницы… Она будет строга с мужем. Который будет напиваться. Под
глазами её появятся черные пятна усталости. Она молчалива, сдержанна…
В неё будет тайно влюблён мальчик – молодой, только из института, мастер из её цеха. Он будет терять дар речи,
стоя рядом с ней…
У неё будет рассудительная, похожая на неё дочь. Потом она разойдётся с мужем. Осенью она поедет к матери
копать картошку.
«Ангел же к ним рече глаголя…» Это ее голос.
И дальше, может быть, появится весёлый и спокойный… Некто. С ним ей будет хорошо и радостно. Художникприкладник, скульптор, график, декоративист… У него хорошее, спокойное дело – добывание для людей
красоты.
Всё это было написано на лице девушки в коричневом пальто и шёлковом шарфике, покрывавшем голову. Когда
на станции хлынул поток пассажиров, шарфик соскользнул на шею. Её русые волосы были сколоты сзади
заколкой из тиснёной кожи. Она вышла, и эскалатор увёз её куда-то наверх. Она потерялась в толпе.
Рецепт.
Скрипы, взвизги, лирика, Волга, тишина провинциального города, схоластические попытки осмысления самого
себя, юношеский сладострастный надрыв, поэтическая тупость, вязкость города, сумасшедшая поглощённость
сверхидеями, гротескно-трагическая неизлечимость… Идиотизм быта и бытия. Это рецепт. Пряности, травки –
сны, воспоминания, зарисовки с натуры, рассуждения о смысле бытия, музыке, воспитании, о чувствах,
женщинах, политике, старости, истории и т.д. - по вкусу. Всё это под элегически-ироническим соусом…
Роман.
Роман о той девочке… «Прекрасной и запутавшейся».
Башмачкин.
Домашнее чтение... Чудик. Бытовые гости и этот, «воображающий себя автором». Что-то такое читает гостям. И
его мысли, облачённые в слова, коробятся, вспыхивают и превращаются в пепел, как сухие листья в костре.
Супруга пригласила знакомого по поезду. То ли журналиста, то ли беллетристического автора. «Мишка мечтает
быть автором». Мишке уже за сорок, а он всё мечтает. Лысый, с брюшком, в очках, жалкенький, потёртый… В
713

его бумагах что-то очень «выстраданное», «плод одиноких раздумий» и пр. А тут бытовые гости и не менее
бытовой литератор (или журналист), и всем не хочется углубляться в Мишины ламентации и лакримозы. Хочется
поговорить, посмотреть боевичок по видику (это было раньше, сейчас никто не смотрит в гостях боевиков ни по
видику, ни по ТВ. Закормили)…
Миша любит за детей своих знакомых писать школьные сочинения. Он смешно сопит, в глазах его сумасшедший
блеск. Толстые волосатые пальцы перепачканы текущей шариковой ручкой. Он похож в это время на
Башмачкина из мультфильма Норштейна…
И лирический, грустный финал.
Фабульные мысли.
Девушка гуляет с овчаркой. Платок, повязанный по-деревенски, (так, что остаётся виден только лик) придаёт ей
вид больной. На лице мягкая меланхоличная улыбка. Когда на неё смотришь, появляются неглубокие,
мелодраматические фабульные мысли. Что-то вроде: «…умиротворение смертельно больной. Ей нравится
несмотря ни на что гулять с собакой дождливым днём, в одиночестве, бродить по милым местам, с которыми она
скоро, быть может, расстанется навечно…»
Конспекты романов.
Бродский:
«Представь, что война окончена, что воцарился мир. Что ты ещё отражаешься в зеркале…»
Конспекты, проспекты ненаписанных романов… Романы проносятся в сознании в доли секунды. Как сны. Это
конспекты виденных снов. Запись снов… Роман – это смешение чистой мысли с живописью:
«…увидеть диван, цветы в жёлтой китайской вазе рядом с остывшим кофе…»
30-е, 40-е. Мир ещё не успел окончательно свихнуться. Цветы в вазе… Машков, Кончаловский, Грабарь… Совакадемизм.
Старушки с букетиками… А не «лица кавказской национальности» с гвоздиками вместо цветов.
Начало белых ночей.
Подъезд, двери, за которыми, знаешь, нет тайны, подобной той, которую воображал энное количество лет назад.
Давно не упражнялся в этом юношеском полоумии. Вся вещь может быть построена на этом пустячке.
Таинственный мир красоты, вырастания, удивлённого ожидания, неясных надежд, взглядов, натянутых как
струна отношений со всеми буквально в этом постигаемом мире.
Почему-то представляется, что всё это кончилось однажды. Уже очень давно.
Вещь, основная мысль которой состоит в том, что ничего лучше того «ожидания», этого «тоскливого ожидания»,
той «таинственности» не было.
Театр.
Рассказ о сумасшедшем, который попал в труппу, театра абсурда. Встреча искусства и его реального прототипа.
В жизни сумасшествие не так забавно, как в его сценическом воплощении. Все сразу поскучнели, всем стало
неловко.
Сумасшествие – пародия на пародийный театр. Гиперпародия. Из-под ног выбили скамеечку.
Все успокоились только тогда, когда сумасшедший исчез. Реальность исчезла. Опять воцарило искусство. Все
стало на свои места. Опять стало легко и просто дурить во славу абсурда.
Достоинство.
«Достоинство», - другого слова не пришло в голову, чтобы сформулировать этот промельк на две секунды.
Женщина выходила из подворотни. Только взглянул на её увядающее лицо с пунцовыми напомаженными губами
и прошёл мимо. При чем тут достоинство?
«Все кончилось как-то незаметно. Будто недавно. И будто не кончилось ещё вовсе. Так быстро не кончается...
У неё двоюродная сестра на Волге. В маленьком городке. Она ездила туда часто. Летом. Пока что-то не
кончилось. Летом там жарко. Это почти уже недалеко от Волгограда. Летом жарко и хорошо. На Волге, в
саду. В светлом лёгком платье, в шлёпанцах на босу ногу. Они всё время смеялись и что-то придумывали. Жива
была ещё бабушка. И сестра была не замужем. В общем, детьми были. А теперь уже не ездится туда. Давно
или это ещё не считается давно?
Она стала другой. В квартире холодно и идеально прибрано. Она живёт скромно. Иногда ей тоскливо. Но она не
достаёт старых фотографий. Нельзя раскрываться. Нельзя всё свернуть на то «волжское время». Надо жить
в этом городе, в этом сумраке двора-колодца, в своём замкнутом мире. Мир замкнут. Всё дело в ней... Надо
идти в магазин. Надо стареть, если уж иначе нельзя...»
Откуда эти волны любви? Ведь она про себя ничего такого не знает, что есть во мне от неё. Она этого не
понимает. В ней спрятано жаркое волжское лето. Может быть, поэтому - достоинство? Это не отнять. Может
быть этого достаточно?
714

Обводный канал.
Виолончелист с Обводного. Тихий парень. Живёт с облупленном здании на Воронежской окнами на Обводный.
Двухкомнатная квартира, где раньше он жил с родителями, скромными инженерами из научного института, а
теперь живёт один.
У него ограниченное понимание жизни. У него есть виолончель. Это вся его семья. Он говорит с музыкой,
советуется с ней, во всем на неё полагается. При этом он не чувствует себя ущербным. Он даже не вступает в
дискуссию по этому поводу с коллегами. То ли не понимает их, то ли не совсем понимает, то ли не старается
понимать. Только музыка. Она, как невидимая оболочка, защищает его от внешнего мира, от агрессии этого мира,
от попыток зародить в нем какие-то сомнения. Музыка не пропускает внутрь него уныние, отчаяние, вообще чтото подобное комплексу неполноценности.
Он скромный оркестрант. Тихий, совсем не выдающийся, исполнительный, надёжный в своей работе, но
незаметный. Не реагирующий на внешние раздражители. Молчаливый, односложный, покладистый,
неприхотливый... Всегда в тени, всегда незаметный, уклончивый, когда его пытаются во что-то втянуть, куда-то
привлечь.
Так он живёт в своей квартире на четвёртом этаже с видом на Обводный канал. Так пройдёт его жизнь.
Он как пассажир межгалактического космического корабля. Летящего в бесконечность и вечность.
Едет себе и едет. Торопиться бессмысленно. Никуда вечность и бесконечность не денутся.
Поглядывает иногда из своего окна на внешний мир.
И его не обмануть тем, что всякий раз он видит там за окном одно и то же – вид на Обводный канал, несущий
куда-то свои мутные воды. \ОК
Другое измерение.
«Искусство фуги». Но только не Баха, а кого-то совсем как Бах, но из другого измерения. Тамошнего Баха.
Или, например, «Война и мир» из другого измерения. И Федор Михайлович. И Чехов...
Вдруг проснуться в таком мире! И не узнавать его.
Не совсем, а как бы именно так: то ли Бах, то ли не Бах.
Не Иоганн Себастьян, а, положим, Карл Филипп Эмануэль!
И никому не говорить.
Выучить новые слова, новые имена...
Затаиться.
И, может быть, тосковать по своему родному измерению.
Улица Риволи.
Ночь. Приглушенный свет в спальне. Он лежит с закрытыми глазами, руки поверх одеяла. Ему лет двадцать пять.
Она лежит на боку, подперев голову рукой, и смотрит на него с лукавой улыбкой. Он не спит. Думает о том, что
она только что сказала.
- Мы виделись в том городе. На улице Риволи. Я вышла из дома и увидела тебя.
Он лежит и пытается понять, как это возможно. В том городе он был двенадцать лет назад.
А её лукавая улыбка… Она не решается сказать ему, что видела его ещё раньше. Она была в церкви, когда его
младенцем крестили. Она стояла в толпе и смотрела. Это было в том же городе. \ОК
Антиутопия.
Человек жалеет о прошлом. Наступило Лазаревское время. Людям открылись тайны мироздания. Все оказалось
совсем не так, как предполагали гении прошлого. Старые ценности мировой цивилизации рухнули. Но находятся
люди, тоскующие по старому простому миру. Материальному, необъяснимому, предполагающему усилия воли,
поэтическое воображение для своего осмысления. Да мало ли... Все это отменено, как марксизм-ленинизм. Но эти
люди не принимают новое, ясное, доступное, неоспоримое объяснение мироздания. Они живут старым. Это
иногда похоже на игру. В слова, в отношения, в мысли, даже в переодевания, в актёрство. Им жаль прошедшего,
жаль того, что накопило человечество за времена неведения, мракобесия, заблуждений, жизни в страхе и
смертельной тоске. Жаль литературы, тех озарений, которые посещали авторов при создании своих
произведений. Они находили возможность благомыслия, счастья, веры и любви к миру даже и в те,
представляющиеся теперь мрачными, времена.
«И все-таки жаль, что...»
Такая утопия, которая, если присмотреться, кажется уже антиутопией.
Вообразить мир в этом состоянии полной философско-богословской ясности - это все равно, что вообразить
«полную и окончательную победу коммунизма». Последнее уже не раз изображалось. Мир людей похожих на
ангелов, в белых одеждах, говорящих вежливыми голосами под тихую музыку.
Им как религиозным агитаторам начинаешь говорить, что такого не бывает, что это, в конце концов, скучно...
Отменена нешуточность жизни. Её отменяют чудеса, реинкарнации, рай, второе пришествие и так далее.
Отменяется литература, серьёзность отношения к жизни, отчаяние, бешенство, вопли и слезы... Ничего не
715

остаётся для настоящей литературы. Только и будет нечто выхолощенное, имитирующее жизнь, холодное,
наводящее тоску.
«Психиатрические» рассказы.
«Кто через что и как в этой жизни не может переступить» - наиболее обобщённая формулировка идеи.
Вся книга строится вокруг этого.
У Кафки, к примеру, – внешняя непреодолимость, какие-то бредовые порождения больного воображения.
И у Фёдора Михайловича есть такое: невозможность преодоления себя и обстоятельств своей жизни. Не
скакнуть, не перепрыгнуть, не превозмочь самого себя…
Почему-то не колеблясь связываешь все это с психиатрией.
Тёмная история
«Мастер аварийной бригады. После двадцати с лишним лет разных ответственных и не очень должностей ушёл в
мастера. “Отмантулил двенадцать часов и домой”.
А она появилась на полгода. Техник – бумаги писать, складские дела оформлять. Сразу после института. Месяца
через три – замуж, потом ещё через несколько месяцев в декрет.
Где, как он ее усмотрел? Ну, коллектив все-таки. Спаянный. Дни рождения, праздники…
На свадьбу она его пригласила. Кроме него, ещё только начальницу. И все! Это потом узнали. Узнали, увидели,
как это странно.
Поехал. Она жила в пригороде. Хватились, а он на смену не вышел. Позвонили домой. Сын к телефону подошёл,
говорит, батя в больнице, и мать с ним. Со свадьбы увезли в больницу. Без сознания.
Вот и пошло оно раскручиваться. То ли сам жених – местный бизнесмен, то ли дружки его. Ну, что за свадьба без
драки!
Через пару месяцев только выписали Сашку. Он появился ненадолго, ни дня не проработал, уволился и уехал на
родину к родителям.
У Сашки жена тоже в нашей конторе работала, только на другом участке. Ну, бабы они ведь молчать не
приучены… Через некоторое время все порассказала. Что и зачем. Под рюмочку.
Сашка, пока лежал с повреждённым черепом и сломанными рёбрами, бредил поначалу. И в бреду все звал эту
Катьку Никольскую, теперь уже Молчанову. Стал приходить в себя. Жена спрашивать стала, что и как?
Стыдно стало, вот и уехал.
А как же ещё?»
15 этаж.
Они поженились. Жили в общежитии на пятнадцатом этаже. Окнами на залив. В хорошую погоду был виден на
горизонте Кронштадт. А с другой стороны – купол Исаакиевского собора. Они жили так высоко, что чайки
летали ниже их балкона.
Они постепенно обзаводились хозяйством. Купили диван, а кровати сдали завхозу. Потом появился холодильник,
телевизор в кредит, кухонная посуда... Она училась на вечернем в институте. Он помогал ей делать курсовики,
готовиться к экзаменам...
Он был счастлив, возвращаясь с работы в их четырнадцатиметровую комнату на пятнадцатом этаже.
Ему нравилось ходить с ней в магазины. Она любила делать маленькие покупки каких-нибудь бесполезных или
не первой нужности вещичек. Какие-то пластмассовые солонки, вазочки... «Ну, давай!» - «Ну, давай».
А вечерами он уговаривал ее. И она соглашалась.
«Когда-то имя было у нее...»
Переход.
Какая-то «райская реальность».
Туда попадают после того, как усядутся на лошадь. Такое вот окно в иную реальность – в светлый, наполненный
цветами, солнцем, радостью мир.
Вот и эта молодая девушка переместилась таким образом и недоуменно осматривает сад с играющими в нем
детьми.
Девочки. Одной лет пять, другой – три. Старшая упрашивает младшую поцеловать ее в носик. Младшая почемуто боится, закрывает двумя ладошками нос, а старшая настойчиво уговаривает. Девочки не обращают внимание
на появление человека «оттуда» - уже привыкли.
Какое-то помещение в реальном мире, где обсуждают необходимость закрыть совсем этот переход в иное
измерение. Предлагают объявить по громкой связи общий сбор для обсуждения. Кто-то говорит, что этот переход
не закрывали и при Сталине.
Увлечения.
Оба «увлеклись». Оба решили расстаться друг с другом. Оба признались друг другу в измене.
716

И обоим стало обидно из-за того, что каждый из них нашел кого-то получше.
Чехов бы расписал такое в лучшем виде.
Ему было не скучно от таких фабульных историй.
Учреждение.
Здание какого-то учреждения на Черняховской. Между зданием и забором – запущенный палисадник.
От всего – от самого здания, от забора, от этого палисадника веет временами СССР.
На крыльце - старик с седой бородкой. Курит. Может быть, последний курящий во всем учреждении.
Забытый НИИ советских времен. Тихо и незаметно продолжает существовать на тихой улочке. Делает какую-то
небольшую, но важную работу. Фантастического назначения.
Можно такое вообразить.
Устройство жизни.
Внешний фабульный рисунок отношений - из какого-то фильма. Маленькая девочка привязалась к взрослому
мужчине. У него проблемы. А у девочки какая-то ей одной известная ангельская цель. Она устраивает своим
вмешательством, иногда совершенно раздражающим, все так, что в жизни мужчины что-то меняется к лучшему.
Во всяком случае, тому начинает так казаться. В реальности это одно и то же.
Тут же, конечно, женщина, с которой не без помощи девочки мужчина налаживает отношения. Может быть,
ангельское лечение в этом и состояло.
Окончательно этим не вылечить, как и все в этом мире, но на какое-то время можно.
И будто бы другого ничего достойного человека в этой жизни нет! Есть, конечно. Но без этого от человека только
половинка целого.
Это так очевидно! Замкнуть этот мир в что-то концентрическое, самодостаточное.
Это не всем дано.
Интернет-история.
- Фабула с Интернетом. Не такая уж невероятная. Даже вполне вероятная для ситуации с некоторыми дикими
авторами. В Интернете оказывается электронный архив некого безвестного автора. Проходит много лет. Уже
никто не помнит ни человека, ни автора. Большой неразобранный массив старых записей дневникового,
беллетристического, окололитературного содержания… Его случайно обнаруживают на просторах Интернета.
Интернет-археолог открывает забытую, безвестную цивилизацию.
- Придумал бы что-нибудь повеселей!
- А что тебя смущает?
- Да, археология!
- Понятно, что лучше до такого не доводить.
- А если как у Марины Ивановны?
- Это как?
- «А может лучшая победа
Над временем и тяготеньем —
Пройти, чтоб не оставить следа,
Пройти, чтоб не оставить тени...»
- «Обманом взять»? Красиво! Но это уже совсем другая история.
Мистика.
Некто Ф. понравился Мистике. Она ему доверяет, они встречаются, она показывает ему всякие мистические
фокусы, им хорошо вместе.
Потом Ф. вдруг решает сделать сенсацию – показать свою подругу приятелям, на телевидении...
Но Мистика, конечно, оставила его в дураках. Ей вся эта известность ни к чему.
Однажды утром Ф. проснулся в пустом и будничном мире – без всяких мистических чудес. Как и до встречи с
Мистикой.
И Ф. больше нигде не смог отыскать и следов Мистики.
Такая мистическая фабула. На тему принципиальной невозможности «поймать» Мистику.
Нерассказанная история.
Приходит мгновенное понимание истории, которую можно рассказать о этих людях.
Этим стоило, конечно, заниматься.
Для этого надо быть писателем.
Видишь их. Их обоюдную заинтересованность друг в друге. Но что-то в них не даёт сделать нужный шаг, сказать
необходимые слова...
И они так вот постоят друг перед другом и разойдутся по своим жизням.
717

А был бы писателем? Тогда бы они не разошлись?
Да, пусть бы и разошлись! Но от них осталась бы рассказанная, записанная, зафиксированная, оставшаяся в
словах история. Может быть, этого было бы достаточно.
Начало.
«Новый Год закончился. Всё обыкновенно. Никаких чудес. Весь запас чудес был потрачен давным-давно.
Потрачен, как запас ракет для фейерверка. Вот сейчас в Фонтанке на притопленном льду валяются коробки от
потешных огней, ракетные тубусы, хлопушки… А еще бутылки из-под шампанского и пивные банки.
Она была очень скромной девушкой...»
И будто должно где-то быть продолжение этого начала. Надо только поискать!
Возьмёт тоска от потерянной в мире этой чужой, незнакомой жизни. Неописанной жизни. О ней никто без тебя не
узнает. И вот она исчезла, и никто, действительно, не узнает. Будто её и не было.
Манекены.
При его способности одухотворять неодухотворенное... Мягкие, максимально возможно похожие на живых
людей манекены.
«Делают же такие! Научились!»
Набор манекенов в его большой квартире. Жена и даже любовница. В разных комнатах.
Они не капризничают, не говорят, что им не до тебя, у них ровное настроение… Только слегка ревнуют друг к
другу. Но он умеет наладить мирное сосуществование: «Не ссорьтесь, девочки!»
Приятели, знакомые… Умные, приятные собеседники...
Он достаёт их из специального шкафа. То одного, то другого.
Только вот детей нет.
«Они шумят», - а на самом деле он боялся. Страшно. В эти игры с детьми играть нельзя.
И какие-то фотографии на стенах. Точно – не родственники! А впрочем... Целый иконостас.
Лица. Смотрят прямо в глаза. Многим фотографиям больше ста лет.
Живые редко у него бывают. Может быть, он стесняется показывать «свою семью», а может быть, гостям из
реальной жизни здесь становится не по себе.
Фантастическая фабула.
То, что уже встречалось у кого-то: устройство жизни где-то в других мирах – далеко от бестолковой, жестокой,
несовершенной земной жизни.
Там – в этом далёком придуманном мире - жизнь организована так, как представлялось некому обывателю.
Воспроизведение внешних признаков той – может быть, девятнадцатого века, где-нибудь на Западе – в Англии
или Швеции – жизни.
Большой дом на природе. Что-то вроде помещичьей усадьбы. Просторные луга, рощи с ручейками, нет людей,
налаженный быт, всё на своих местах... Живи – не хочу!
И при этом… невозможность существования в этом искусственном мире. Этот дом, это полное воспроизведение
условий комфорта, достатка, покоя и т.п. Весь этот мир, не вставленный в какой-то несовершенный, но
полноценный, не выдуманный мир, обречён. Страшная душевная пустота постепенно овладевает этим
счастливцем, который обрёл всё это и дальше не знает, что делать.
Такая же примерно история, что и с островом Марлона Брандо.
Темы. Ненаписанное.
*
Маленький рассказ.
Она идет по коридору. У неё маленькая и ещё в самом начале жизнь.
Её жизнь обсуждают родственники. У неё нет особого мнения. Она доверчива и простодушна.
У неё маленькая жизнь.
На улице зимняя слякоть.
*
«Книга, вырастающая из мрака этого города, из его сумрака… Из неизвестности. Из непонятного. Из не
случившегося. Страшно? Мне - нет».

Тригоринская история.
718

Может быть, это такой вид нежных чувств. Время, груз лет принудили, придавили друг к другу их жизни.
И пришло осознание, что лучше этого не было и уже не будет.
Как бы ни сбивали, ни уводили от реальности сериалы, мелодрамы и т.п.

о1

Окна на последнем этаже

Окна.
*
В любом городе можно было отыскать четырёхэтажные дома с балконами на верхнем этаже. Балкон и два окна
по бокам... Или просто окна на последнем этаже...
Жизнь за теми стёклами, невидимо дрожащими от разговоров. Что-то там мелькает, там всё та же жизнь. И они
всё те же. Только как-то искажены. Как в кривом зеркале. Дома-то похожи, но не такие же в точности. И место у
этих домов во внешнем мире у каждого своё. Но это они. Это раз и навсегда. Бьёшься с этим человеческим
«навсегда».
С этим уже ничего не сделать... Тусклый свет. Может быть, N. делает уроки. Их, тех, что за стёклами, узнаёшь
сразу, несмотря на вытянутые вьющиеся сигаретным дымом, меняющиеся, кривящиеся тела и лица и
искажённый, «плавающий» звук их голосов.
*
Окна. Ярко горящие. С тусклым светом. Спящие окна. Незажжённые окна. Окна покинутые. Окна, за которыми
никого нет... Тайна незажжённых окон. Всегда какая-то интрига.

Как тянет домой.
О встрече с родственниками думаешь «в комплексе». Не только о радости после долгой разлуки, но и о чем-то
попутном. О еде, например. «Будем каждый день обжираться...» Или: «Будем каждый день ходить на речку, за
грибами...»
Как тянет домой? К родным, близким... Вот так и тянет... Тянет домой. Тянет к ним. К ним и... и к жареной
картошке. Всё одновременно. Ощущение любви, сопровождаемое элементарными бытовыми ощущениями. Так
всё устроено. Бытово.
Туликов.
«Его звали Серафимом». – «Как Туликова?» Кому это будет понятно? Про Туликова, которого звали Серафимом?
Едва ли таковых найдётся много, если они вообще существуют. Тут конкретная N.-история. Специфическая.
Зыкина, Ольга Воронец, Русланова, хор Пятницкого, Мордасова... Фанерная тумбочка с толстыми, бьющимися
пластинками, переложенными страницами «Огонька», так как конверты у тех пластинок делались из тонкой
обёрточного качества бумаги. Тумбочка сначала была мебелью, стояла в комнате. Когда ещё было мало
нормальной мебели. Потом её выставили в прихожую. Потом в подвал...
Интересно, им тоже жалко этого мира или они не думают об этом так?
Дневной сон.
*
«Просыпаешься после дневного сна. В детстве. Тихий, остановившийся, натруженный мир. Застаёшь этот мир.
Он не только что с тобой родился, как чувствуешь по утрам, нет, он был всё время. Ты проснулся и увидел его
719

таким, каким он всегда был и будет без тебя. Подсмотренный мир. Понимаешь, что мир будет жить своей жизнью
и без тебя». \(Лето)
*
Как бывало в детстве. Заснул днём и проспал самое интересное время. Наступает вечер, день отшумел. Такая
жалость! Быстро тускнеет свет за окном. Все прошло безвозвратно.

Фантазии.
Две странные идеи. Нет, скорее, две праздные фантазии. В них иногда приятно погрузиться. И всё это в
бесполезной, но, наверное, не бессмысленной борьбе со временем.
Первая фантазия навеяна компьютерными играми. Создать реальную игру - смесь «стратегии» и «квеста» про
«детскую деревню». Воссоздать пейзаж, дома, узнаваемых людей, внутреннюю обстановку. Придумать ситуации,
занятия. Потом можно пойти на речку. По реальным косогорам, через поля. Воссоздать звуки. Например, ночью
будут слышны сверчки, лай собак, по утрам пение петухов. Гроза с молнией. Поздняя осень. Туман, моросящий
дождь, слякоть. Пьяный сосед, проходя по дороге мимо дома, ругается матом на свою жену. Трактора, машины,
мычание коров, велосипеды, народные песни... Похороны, свадьбы, сбор урожая. Рейсовый автобус приходит и
уходит по расписанию. В продмаге дают хлеб. У дома культуры дискотека и кино. Можно выбрать нужный
фильм и посмотреть чуть-чуть.
Тот деревенский мир... Он интересен был в детстве. У взрослых другие игры. Тоже «стратегия». Строить дома,
завоёвывать территорию...
Вторая фантазия. Рассказ о возвращении в прошлое. Человек живущий прошлым. Для него в прошлом нет ничего
столь уж привлекательного. Как у всех. Но вот ощущения от переживания времени, слезоточивые и сладостные, это самое для него главное. Больше ни для чего это ему не нужно. Только для переживания времени. Течения
времени. Прохождения времени. Нахождение прошлого - мира, где ничего ещё не произошло, всё ещё на месте…
Да нет… Просто рассказ о путешествии во времени тут не поможет. Это надо переживать в реальности.
Осторожно.
*
Что-то осторожно пытался вспомнить. Прокрасться, не скрипя половицами, в прошлые чувства. Стараясь не
спугнуть их.
*
Вид школьных зданий после окончания уроков. Это тоже отзывается лёгкой тоской.

Рельеф местности.
Многого уже нет. Бывает, нет даже бывшего прежде рельефа местности. Просто ничего, ровное место, как у
майора Ковалёва вместо носа. В одно несчастное утро. И закатано асфальтом. И в то же время всё это перед
глазами памяти. «Где этот мир?» - хочется задать такой голливудский вопрос. «Куда уходит детство?»
Потерянные детские книжки. Про маму-санитарку. Другие...
Вопросы.
Вопрос. Б.С., детскому приятелю: «Ты помнишь что-нибудь?» Полупустое пространство, которое представляется,
когда пытаешься заглянуть в мир прошлого. Будто заглядываешь через маленькое окошко в большую пустую
ярко освещённую комнату. Молочная белизна. Всё стёрто. Мир прошлого есть, но он пуст. Вспоминаешь, то
одно, то другое. Так на белой штукатурке реставраторы оставляют фрагменты сохранившейся фрески. Можно
только догадываться о целом. Мемуаристы собирают эти фрагменты в кучу, выстраивают из них цепочки. И
получается книга.
«Тебе не кажется иногда по утрам, что ты десятилетний мальчик и тебя мама послала за хлебом? Ты сейчас
проснёшься, откроешь глаза, увидишь всё так, как было, тогда. «М., Вставай! Сходи за хлебом! Вставай сейчас
же!» - «Нет, у нас было по-другому». \ Кр.чт.
Ночь.
«Детская» деревня. Возвращение тёмной деревенской ночью. После ТВ в гостях. У стариков ещё нет телевизора.
Их дом погружён в темноту. Где-то в этой темноте копошение и похрапывание во сне глуховатого деда и бабки.
720

Звякает распахнутое на ночь окно, выходящее в огород. В душный воздух комнаты добавляется, чуть прохладнее,
пахучая волна уличного воздуха. Сверчки, позвякивание собачьей цепи, скрип кровати, тонкое зудение комара
над лицом, обращённым к предполагаемому в кромешной тьме потолку.
Счётное количество.
Испытать ещё, может быть, «счётное» количество раз то состояние... Когда идёшь от автобуса под гору. По
изрытой дождями и машинами кривым дорогам. Волны запахов, присущих только этому месту, так явственны,
сильны, пронизывающи только в этот первый день, во время этого первого спуска. Навоз, печной дым, пыль,
коровники и курятники... Всё это было, длилось... Испытать ещё и ещё раз...
Дяди Васи.
«Дядя Вася... Тот, что без Руки…» Потому что был ещё другой дядя Вася. Из игрушечного мира хрущёвских
пятиэтажек. Тот мир до сих пор кажется игрушечным. При всей той трагической неперенесённости того мира для
его обитателей. Тот мир казался очень лёгок, прост, демократичен. Он был всегда несерьёзен. Как мир детей. Они
все были большими или маленькими, но детьми. Они ничего не подозревали. Не ощущали жизнь сумрачной и
пугающей. Умели просто решать проблемы. Все проблемы у них были или казались «техническими». Ничего
трансцендентного...
Много лет думаешь об этом, разгадываешь. В их мире всегда были интересные книжки. Детективы,
приключения, фантастика, потом «фэнтэзи». Они не признавали серьёзной литературы. Усмешка. Уклонение.
«Ещё в школе заморочили». Это такой подход. «Популярная» музыка, книжки, чтобы не оторваться, ТВ до
отвала… Никой воспитательной строгости. Это подкупало. Никто не сказал бы тогда, да и сейчас некому сказать,
почему это было неправильно. Почему? Потому что этот мир разорился за какие-то пятнадцать-двадцать лет? А у
других он не разорился? Или разорился позже?..
«Лёгкость, отсутствие глубины…» – будто начинаешь сводить концы с концами в разгадывании. Почему это
должно быть не так? Несоответствие? Реальности, полной и подлинной, всамделишной и того, чем и как они
жили? Догадки, догадки…
Даже и те ощущения новостроек, удачи, радостных первоначальных забот, в которых они прожили эти лучшие
годы, и это всё - то же лёгкое чтение и боевики по ТВ. Жизнь в облегчённом жанре. При всей той фактической
тяжести, даже каторжности, горе, потерях.
Жизнь без ощущения её глубины. Жизнь, не выведенная из двухмерности, из плоскостности.
Так это сейчас видится. Всё, что шло из «хрущёбного» мира, теперь кажется поверхностным, облегчённым, хотя
и милым и притягательным.
Но, наверное, трёхмерность, по крайней мере, и им открылась. Она всем открывается.
Был ещё один «дядя Вася».
- Дядя Вася, ну как дела?
- Плохо.
- Ну, держитесь, не падайте духом.
Для соседей и знакомых дед Василий был дядей Васей. Он катастрофически серьёзен. Прошло два или три дня
после похорон бабки. У него одышка, кашель. Его старческие глаза слезятся. Он замучен последними годами,
проведёнными в туберкулёзном санатории. Он не падает духом. Он борется. Он серьёзен. Он, может быть, не
знает, что такое отчаиваться.
Гоша.
«В городе Д. ничего не предвещало того будущего, которое получилось…» Глупо звучит, если вдуматься.
Потому что никто ничего не предвещает в этой жизни. Всё «ничего». «Как твоё “ничего”?» Был устоявшийся,
пристойный, даже умиляющий, родной и тёплый мир стариков... С ними он и ушёл. Этот мир, тепло гнезда,
некий центр, средоточие чего-то, уходящего корнями вглубь времени...
Гоша-Егоша. Воспитанник. Бабки с дедом. Кто его знает, как они там жили. Откуда всё? Корни отмерли – не
узнаешь.
Дед собрался везти Гошу на экзамены в среднюю мореходку... Гоша на некоторое время стал солидным,
благодарным и надеющимся.
Из мореходки ничего не вышло.
Целые большие периоды, годы, целые главы из их жизни не прочитаны и никогда не будут теперь прочитаны.
Они выдраны с корнем, с переплётными ниточками и тряпочками. Теперь эта книга вообще развалилась…
Гоша-Егоша. Куда он упрятал то мелко-хитро-подленькое, что было в нём в детстве? Ничего не заподозришь.
Изжил? В это как-то не веришь. Ждёшь чего-то, всматриваешься в лицо, в движения, вслушиваешься в слова и в
голос. Неужели всё это исчезло, испарилось, выжарилось последующей суровой, мужской жизнью? Хотя ведь
человек меняется... Но всё–таки не можешь избавиться от чувства, что в нём всё то так и сидит внутри. Ждёт
своего часа.
Кто знает, о чём они говорили. Долгими зимними вечерами. В глазах деда стеснение и тихий ужас. Он будто знал
что-то. И боялся этого. В последние годы это было в нём - знание, спрятанное в ужас.
Мы предусмотрительно бессловесны. Боимся вытащить страх наружу?
721

Газеты на подоконнике.
«Пачка старых пожелтевших на солнце газет лежит на подоконнике... Это тоже что-то говорит N., но вот что?
Кажется, что поймёшь это, если, как актёр по Станиславскому, прочувствуешься и расплачешься. Не то чтобы
слезы помогали. Но, наверное, это очень близкие состояния. Слёзная прочувствованность и понимание
прошлого». \Вар.
Свежая наволочка.
Свежая наволочка. Это первый день в пионерском лагере. Прохладные, шершавые, крахмальные, пахнущие
озоном. Первая ночь на новом месте. Долго не заснуть. Беспричинная радость жизни. Ничем не сбиваемое
воодушевление от новых впечатлений. От нетерпения в ожидании ближайшего будущего.
Монпансье.
Вдруг пожалеть о вещах совсем уж «невесомых», почти забытых, не фиксируемых в здравом уме, как в здравом
уме не мемуаризируешь погоду или ещё какие-то бытовые ежедневные вещи. Действительно, прошлогодний
снег.
«Монпансье» по двадцать семь копеек. Вместе с железной банкой. Припыленные леденцовой крошкой
разноцветные ледяшки...
Хлорка и моча. Запахи из школьно-ясельного детства. И там же: общепитовский звон посуды. Это трогает.
Характерный общепитовский, столовский стозвон.
«Вернуться на жизнь назад». \Кр.чт.
Котёнок.
М. всегда поддавался влиянию. Из окна четвёртого этажа в их доме упал котёнок. И N. заплакал. Потому что
заплакал его приятель Саша. Он заплакал первым. Заплакал сам по себе. Ему не надо было показывать, что
упавший котёнок достоин жалости и плача. А N. ни за что бы сам не догадался. Но вот он увидел плачущего
Сашу, и в носу его защипало, глаза наполнились слезами. Он вдруг увидел, что котёнок сейчас умрёт, что его
беззвучные, беспомощные движения - это агония. Он увидел, что сейчас всё кончится для этого серенького,
маленького, мягкого, пушистого существа. Он понял, что можно жалеть кого-то до слез, до отчаянного горя. Без
Саши он бы этого не понял. Это надо было показать. Надо было показать, как из беспечного, весёлого, озорного
делаются заплаканными, веснусчато-краснолицыми, безутешными...
Саша был талантливым мальчиком. Его отдали учиться в художественную школу. Он, должно быть, стал...
- Художником-оформителем, самая выпивошная профессия.
- Саша?
- Да, Саша. Ещё в школе он начал баловаться. Потом говорили и про наркотики...
Как всё вместе связать? И котёнка, и его художества, и пьянство? Как-то всё связывается. Во всем нужен талант,
тонкая организация... Это без юмора. Талант это неосторожность. Это «впадание». Или «выпадение». Может
быть, это неумение остановиться. Или это безусловное доверие себе. Вера в себя. Вера в то, что ты прав. Знание.
Природное, врождённое знание многого, до чего остальные доходят через полжизни.
В блокноте написано: «поддаётся влиянию» и «л-ра». «Л-ру» тоже надо привязать к способности «поддаваться
влиянию». Тоже надо было однажды показать, как это бывает. Показать, что об этом можно всерьёз думать,
отдавать этому время и мысли. И потом. Так сказать, литературные влияния. Влиятели. Они объясняли многое из
того, что уже как бы было наготове, внутри, ждало толчка, санкции...
То, как мы раним.
Раним близких. Неблизких - только злим и ожесточаем. Раним чем-то необдуманным. Словом.
Красивым иностранным словом «неглиже», к примеру, обидевшим на всю жизнь женщину, встретившую гостя в
домашнем халате и тапочках.
И другое. Многое. Накопившееся. Шрамы. Неосторожно живём.
Переживание слов двадцатилетней давности. И сразу же, попутно, раз уж оказались так далеко, заглядываем и в
другое. Оно спит там, рядом. Не в могиле. От этих слов неправильные ассоциации. Спят - как спят старые вещи,
игрушки, письма, целые миры на дне сундуков. Там рядом радостное. Осталось, не исчезло.
На реке.
Тихие осенние, ещё почти летние по теплу вечера. Река. Охраняемый берег. Охраняемый студентом в
ВОХРовской синей куртке и фуражке. Слышны музыка, смех, голоса со стороны Яхт-клуба.
Всё так и пропало. Перешло незаметно в ничто. Не сбылось. Это вспомнишь с улыбкой. Лёгкой как плеск тихой
воды на берегу. Прошлое. Это такой напиток, которым нельзя напиться... Записи с «того берега». На форзаце
двенадцатого тома Тагора.
722

«Земля между небом и водой видится узкой полоской. На ней беспорядочно разбросаны белые точки домов.
Небо, голубое над головой, у горизонта скрыто синими дымными облаками. Ветрено. Вода не спокойна. На её
темно-синей поверхности особенно выделяются снежные паруса. Они, как белые лебеди, снуют один возле
другого, поминутно меняя направление, но держатся стаей. На берегу растёт шелковица. Её ствол причудливо
искривлён. Все ветки протянуты к югу. Северная сторона голая. Долго ей пришлось стоять под ветром, чтобы
она застыла в таком виде. И когда ветер начинает дуть навстречу этим протянутым, похожим на длинные
кривые пальцы ветвям, то это кажется странным. Шелковица будто не понимает, что хочет от неё этот
ветер, безжалостно гнущий её ветви и срывающий листья».
Кульки.
Бумажные кульки - свёрнутая конусом бумага. Кульки большие, щедрые, от души, с пряниками, конфетами,
изюмом, финиками, инжиром... Кульки в стиле 50-х годов. Из фильма про речной порт.
Звуки.
Где-то звякнула посуда. На какой-то кухне с открытым окном… Все уже дома. Все красивы и здоровы. Всё пока
хорошо.
Ступени.
Бетон этих ступеней замесили очень давно. Очень много наполнителя – речной гальки. Цемент вымывается,
галька остаётся. Большой таинственный двор стал маленьким и пыльным. Вот и всё… Футбол во дворе. Всё это
уже кончилось. Знаменитые дворовые фамилии – общественники, «мальчишеские гонялки», просто смешные,
просто известные… Кино в клубе соседнего завода. Ещё фамилии. Семейных кланов. Прожаренные улицы.
Прутья забора раздвинуты по фигуре… Вон та… Молодая, с распущенными волосами… Нет, это не она.
Слишком молодая.
Этот «лишек» – 20-25 лет.
Яблоки.
Посёлок В. Больница. Дед. Какой-то раздутый, с огромным животом, со слезящимися глазами. Больница на холме
над посёлком. Туда идти ещё с километр. Террасы. Яблоневые сады. Ветви ломятся от темно-бордовых яблок.
Дед несколько раз, как-то настойчиво повторяет, что мы должны, возвращаясь, набрать с собой яблок…
Когда всё уже кончилось, дома не раз говорили о том, что от стариков ничего не осталось. «Простодырые». Это
слово было популярно когда-то. Что же от них ждали? Что-то от них ждали. Деньги? Откуда они могли взяться?
У них. Они всегда так жили. Уголь – из котельной, яблоки - из колхоза, мыло, мочалки, забытые вещи – из
бани… Отовсюду, где только работал дед в разное время. Спасательные круги, пробковые, тяжёлые,
окантованные пахнущими дёгтем канатами – с речного буксира…
Так они и жили. «Помаленьку». Когда это принимаешь, как есть, без прописных истин, без абстрактных
морализаторских обобщений, тогда и чувствуешь эту острую жалость к их прожитой жизни, к их неловкости, к
их правилам, привычкам, понятиям…
Спальня.
Та улица, по которой вечерами спешили прохожие, слышались их голоса и звуки шагов. По потолку плыли
отсветы фар проезжавших машин. Наверное спать не хотелось…
На самом деле это нельзя понять разумом. Детская боль прячется в подсознании. Её не найти с помощью памяти.
Боль командует изнутри…
Та странная жизнь, которая проживается... Может быть, всё дело в той боли, упрятанной как умалишённый в
подвал психушки, в самое жуткое отделение для буйных. Может быть, она прикована там цепью. (Как дракон в
какой-то сказке). Благовоспитанная память живёт совсем в другом месте. И не подозревает об этом спрятанном
подвале.
Непонятное.
«Я все равно буду её любить», - думал он. Уже зная, что Её.
«Потому, что её жальче. Потому, что «Она» беззащитней и несчастней. Он всё перетерпит, а Она будет плакать.
Она. Все-таки они все разные. В каждой своё. И Ей не помочь. Хоть плачь. От тебя ничего не зависит. Здесь же
важно ещё и смирение. И тишина. А иначе, всё будет не так».
Чтобы оправдаться, думал: «Вот какая мистика». Не мистика. Потребность любить. Порыв. Устремлённость.
Жизнь-то идет. Она кончается. Как эта улица. Гончарная. Упрётся в Полтавскую. С магазином «Дары природы.
Овощи». И что тогда? «Потому что жизнь идет...» Надо успеть. «Она где-то здесь живёт. В глубине этих домов».

723

Пустяки.
Господь Бог создал его таким, и вот он такой. И ему нравятся какие-то вещи. Он с ними живёт. Когда он думает о
своей жизни, собранной как в последний раз, он перебирает эти нравящиеся ему вещи. Это такие пустяки, не
объяснимые другим. Если начнёшь пытаться что-то о них рассказать, то окажется это совершенной ерундой.
«Солнечный день, узкий тротуар и высокие пирамидальные тополя…»
«Те же окна на последнем этаже…»
«Что-то осенью, клёны, листья на земле…»
Воспоминания порождают волны счастья. Они прокатываются.
Запах кипятка.
*
«Запах кипятка» – это, конечно, условно говоря. А так-то – просто запах производства, на котором прошла не
худшая часть жизни.
Рассказать, как пахла жизнь в разные периоды. Это кажется важным. Это какая-то более-менее твердая почва в
зыбях житейского моря.
Если разложить на составляющие...
Запахи будто чего-то влажного... Вода всегда освобождает запахи.
Запахи угарного газа, краски, сварки, машинного масла, подгоревшей пластмассы электрических кабелей…
А больше там ничего и не бывает, чтобы пахнуть.
Сероводородный запах протухшей в каналах воды, еще какой-то химии. Отголоски кухонных запахов. Иногда.
Запахи голубиного помета. Запахи дохлых грызунов, которых потравила СЭС. Набирается еще.
*
И будто посредством этого запаха можно чудесным образом сразу же оказаться в том мире. В том первом их
доме, первой общей комнате... В скромном первоначальном быте с двумя чемоданами... В одном сейчас хранятся
архивного качества вещи, в другом – ёлочные игрушки.
*
Запах прочно привязанный к молодости…
Он оживляет в памяти те, будто бы уже давно забытые ощущения от «поглощённости чувством». Реальнейшая
вещь! Что бы ни говорили.
Об этом можно довольно продолжительно думать.
Что-то стойкое. Как болезненное состояние. Его не стряхнёшь с себя запросто. Не отпускающее, держащее,
подавляющее, заставляющее еще и еще раз вдумываться и вчувствываться в самого себя, пытаясь понять эти
ощущения.
*
Это была совсем другая жизнь. Отдельная от нынешней. Произошло полное замещение составляющих той жизни
на новые.
Были только Он и Она. Со своими мыслями, интересами, фантазиями, лихорадкой молодости, с каким-то
стихийно получившимся взаимным притяжением и каким-то сходным ощущением приемлемости того, что и как
есть в этой жизни.
Не было еще тревоги. Одновременно и за «будущее» и за «прошлое».
Не было еще предчувствия старости...
Нет, это были ощущения совсем другой жизни!
*
Проходишь по цеху...
«Ерундой занимается на производстве – принюхивается!»
Улавливает «запах кипятка» и улавливает дуновения прошлых ощущений.
Это каждый раз удаётся. Мгновениями. Все осталось на прежнем месте. Наверное это хорошо.
*
Что интересно, в коллекцию запахов больше ничего не прибавляется. Место на карте памяти закончилось?

Сковорода.
Звон сковороды. «Родной». Не спутаешь. У каждой сковороды свой тон. Как у колокола.
Рисование.
Мальчик со двора показал Пете один свой рисунок, и Петя сразу понял, что не умеет рисовать.
Мальчик был с Петей одного возраста. Или даже младше. И вот! Рисунок! Мальчик этот жил уже в каком-то
другом мире, от которого Петя уже отстал. И, мало того, он даже не представляет, как можно нагнать этот мир,
как в него попасть. С этого момента началась одинокая жизнь «отставшего», «отсталого». Эта «отсталость»
724

проявлялась и в других вещах, к которым Петя чувствовал, что не успел вовремя. Да что ни возьми! Такой вот
случай с мальчиком-художником.
Люди из будущего.
Ходим рядом по улицам, ездим в метро, толпимся в магазинах... Такие же. Почти что. Только из разных
поколений. двадцать, тридцать... лет разницы. В ту и в другую сторону.
«Людей из будущего» становится все больше, а «людей из прошлого» - меньше.
У кого-то времени вообще не осталось.
ККК приходил с работы, разувал свои туфли со вставленными в них чистенькими стельками... Бытовых
подробностей в памяти отложилось мало.
Его слышно было за стенкой. Его «занятия»: пиликанье на аккордеоне, однообразные упражнения, какие-то
обрывки фольклорных мелодий...
Воспитывал. При случае. Ощущение от этого воспитывания не выветрилось и через много лет. Это самое
странное в той жизни. Конечно, никто не виноват. Такие представления были о воспитании.
Временной промежуток, наполненный жизнью ККК в том четырёхэтажном доме с балконом на верхнем этаже.
Это было длинное время. Но оно кончилось. Жизнь ушла в будущее. Без него.
Ожидание.
Он будто все время ждал. Все последние годы. Лежал и ждал. Слушал что-то в радиоприёмнике и ждал.
Что-то поест, пройдёт по дорожке к своему месту в конце огорода, откуда открывается вид на поле с коровами и
козами, на лес, посаженный вдоль реки, на высокий берег на той стороне, на закат, если это вечер... посидит
здесь, глядя вдаль влажными, замутнёнными старческими глазами, потом как тень вернётся в дом, чтобы опять
лежать и ждать.
Макинтош.
Молодой, в шляпе, в макинтоше... Костюм, галстук и рубашка с запонками...
Все было и прошло. Слиняло, можно сказать.
Не уследить за тем, как время закапывает человека.
Шляпа, макинтош, запонки, филармония, оркестр оперного театра, консерватория, шахматы, знакомые хирурги,
высокие материи...
Никак не понять, не воссоздать в понимании то, как все это постепенно сходило на нет и превратилось в то, во
что оно превратилось в конце концов.
Самое символичное в этом ряду слово для ощущения этой конкретной уже завершённой жизни – слово
«макинтош». Почему-то к нему цепляешься!
Через него жалеешь и всю его прошедшую жизнь. С ее тысячей мелочей, привычек, недоразумений, обид,
недоговорённостей...
Прожитое.
Тоска по прожитому. Именно! Не по прошлому – это слово предназначено для чего-то более значительного.
Какое там прошлое! Ведь речь идет не о чем-то мемуарном, что можно было бы именовать так торжественно!
Именно «прожитое». Обыкновенная, серенькая, будничная, неприметная жизнь. Уже прожитая. Как-то.
Постепенно и незаметно.
Так вот, по этому, самому обыкновенному, ни с какой стороны не выдающемуся, прожитому-прошлому совершенно осознанная, явственно ощутимая – тоска! Накатывает.
От самого обыкновенного. Стыдно и сказать – до чего обыкновенного и непримечательного! Какой-то запах из
детства, имя, мелодия... Бывает, от какого-то вида дома на незнакомой улице, что-то неожиданно напомнившего...
Какие-то совершенно ничтожные пустяки. Их нельзя проанализировать, нельзя докопаться до
удовлетворительных объяснений особого интереса к ним.
Все это никак не тянет на что-то занимательное, достойное ЖЗЛ или просто воспоминаний, издаваемых теперь
кем попало.
Подозреваешь, что это разделение на прошлое и прожитое присуще всем – достойных мемуаров и не
заслуживших таковых. Все-таки тёплое «прожитое», индивидуальное для любого человека, всегда будет дороже
всех тех интересных встреч, участий в каких-то замечательных событиях – всего того, чем обычно интересны
читающей публике мемуары.
Такое у человека психическое свойство!
Ершов и Прокофьев.
«Деда звали Василий Иванович Ершов.
Последние тридцать лет своей жизни он прожил в небольшом, совершенно провинциальном городке Дубоссары
на Юго-Восточной окраине бывшей Большой России.
725

В городе несколько кладбищ. На одном из них – на «молдавском» – есть его не слишком ухоженная могила,
обнесённая простеньким заборчиком, поставленным когда-то теперь уже почти совсем утраченными
родственниками. Похоронен он там рядом со своей женой Марией Прокофьевной...
Может быть, пора уже по-настоящему заняться мемуарами? Не так – с пятого на десятое – а по всем правилам.
По всем скуловоротным правилам, которым следовали некоторые пишущие личности прошлого. Тщательно
подбирая всё до крошки, до пылинки из того, что накопилось за жизнь при их личном участии или что удалось
раскопать в семейных преданиях.
Может быть, и пора, но пока – «с пятое на десятое».
Музыка Прокофьева... Всякая музыка: симфонии, фортепьяно, скрипичные концерты, балеты... Почему-то
именно музыка Прокофьева всегда как-то отсылала к деду Ершову - к воспоминаниям о нем. Хотя он за всю свою
жизнь ничего подобного не слыхивал, и прожил жизнь в мире, совершенно далёком от академической музыки.
Моряк по профессии, в молодости он водил баржи по рекам и даже по Белому морю. На пенсии работал
плотником, истопником, дворником, сторожем...
Откуда же тогда это настойчивое и неизменное связывание музыки Прокофьева с ним – за всю жизнь не
побывавшем ни на одном концерте! Причём здесь Прокофьев?
Объясняешь этот феномен следующим образом. Может быть, все дело в том, что у каждого поколения есть своё
ключевое десятилетие.
Мы оперируем в наших рассуждениях о поколениях именно такими временными отрезками: поколение
сороковых, пятидесятых... Шестидесятники!
И каждое поколение задерживается и остаётся навсегда именно там – в своём главном десятилетии. А во всех
остальных - они будто теряются, их вроде как нет.
Так и дубоссарские старики затерялись во времени. Почти окончательно - в 60-е, 70-е. Так что к смерти пришли
только их одышливые тени. Бренные останки. А сами они остались в далёких 30-х.
Ну, а там, конечно, Прокофьев! Он там главный: Д.Д.Ш. еще не вошёл в свою полную силу.
Других объяснений нет.
Ах да, вот это еще! У бабушки Марии Прокофьевны в девичестве была фамилия Прокофьева.
*
Дубоссары и, к примеру, Малер. Старики Ершовы и, допустим, Рахманинов.
Это разные миры. Они не встречают друг друга в этой жизни.
Это и не хорошо и не плохо.
Это странно. Ведь почему-то они не встретились!
Да и что-то ещё, другое... Как-то обходятся люди без одного, второго, третьего...

Почему?
Почему человеческой природе это так важно? Это слёзное, это цепляющее за нутро узнавание, чувствование
прошлого через запахи, звуки… Почему этот психический механизм вложен в человека? В материального,
казалось бы, человека! Для чего все это так в человеке? В этом мире. Может быть, от постоянного возвращения к
пониманию, что все это временно, что со всем этим предстоит когда-то попрощаться.
Родители.
Бенгт Янгфельдт, «Заметки об Иосифе Бродском»:
«На почтамте в Стокгольме. Разговариваем о том, что мы оба из «непривилегированных» семей и из стран «на
отшибе» и что поэтому мы были лишены многого, что было дано другим детям.
Я: Мне не жалко себя, но родителей жалко.
Иосиф: Вот именно, родителей страшно жалко».
Родителей всегда жалко. Они страшно постарели. И всё напрасно! Будто бы.
А себя, действительно, не жалко. Может быть, потому что уже все ходы жизни кажутся нам известными. В
сравнении хотя бы с ними.
Почему-то прошлое кажется более примитивным. И сложности такие... не то что несложные, а обходимые!
Так думают все дети о своих «предках».
Шелковица.
Шелковица-падалица в бумажном кульке. Дед – дворник в пионерском лагере «Букурия». Утром, пока еще все
спали, он насобирал в кулёк только чуть-чуть грязную и сплющенную от удара о землю огромную белую
шелковицу, нападавшую за ночь с дерева, которое росло перед столовой. Простенький, посильный подарок
внукам, которые были в лагере.
О людях помнят разные вещи. Нельзя представить заранее, что будут помнить, что сохранится в памяти, в
воспоминаниях знакомых и родственников.
726

Поколение внуков. Они еще что-то знают и помнят.
Помнимое – случайное, незначительное, совсем не самое главное...
Дальше и того нет. Все зарастает травой забвения. Наверное это про неухоженные, не посещаемые
равнодушными родственниками могилы. Уже через два-три поколения.
Воспитательный момент.
Строгий папа стукнул сына по носу, усиливая впечатление от словесного выговора по какому-то, несомненно,
ничтожному поводу. Мальчик застыл в изумлении. Тихие слезы наполнили глаза и полились по щекам.
Воспитатель отошёл в сторону, сделав своё полезное дело, а сын все стоял, смахивая с глаз слезы.
И ведь никакого воспитательного момента! Это очевидно! Только недоумение, ужас от непонимания, как такое
вообще возможно в этом мире!
Этого мальчика наверное зовут Серёжа.
Л.В.
*
Это её неистребимое стремление выбиться в более-менее «приличные»... Проявлялось во всем – в обустройстве
квартиры, в покупке мебели, в окультуривании дачи... Все – «как у людей»! Не хуже, чем у людей!
Так казалось до определённого момента. Пока не оставили силы.
Может быть, это у неё по впечатлениям от её же стариков. Которым это «приличие» удалось еще меньше.
Ощущение такое, будто осталась от стариков какая-то тайна их жизни. Хотя, конечно, все может быть достаточно
просто. – без всяких там тайн!
Эта недосказанность какая-то в них, настороженное тоскливое вглядывание в молодёжь... А больше - в пустое
пространство перед их отсутствующим взором.
Может быть, это никакая не тайна, а просто недоумение, которого они стыдились, прятали от окружающих.
*
Встать раньше всех, что-то приготовить. Это и раньше, кажется, было у нее: сделать что-то от полноты души, потимуровски не дожидаясь пока попросят.
Благодарность за это не всегда была соответствующей этому ее душевному порыву. Наверное это всегда её
угнетало.
И это во всем – почти от и до.
Она так и не смирилась с неблагодарностью жизни, в которую попала. И причины такой несправедливости
понять всегда была не в состоянии. А кто может!
И в её женской судьбе, на которую она жаловалась иногда, было тоже что-то непостижимое. Не нашлось на неё
человека.
Может быть, это вообще сериальные сказки – про человека? Иллюзия, передающаяся по наследству.
Эта несчастность женской части ее семейства почти показательна.
«Нонка, Нинка, Лидка, Люська, Валька», - так запросто, по-семейному, без лишних церемоний говорили они друг
о друге.
Каждая оказалась несчастной по-своему.
Пойми тут – в чем причина!
Или причины специальной нет? А есть просто глупые, неосторожные жизни. Некий бездумный размах.
Все у них с плеча, спонтанно, по дурости...
Небрежно жили. Беспорядочно. И неосторожно.
Впрочем, как и почти все в этом мире.
А сами старики Ершовы-Селезневы... В них не помнишь ничего, что бы объясняло жизнь их детей и внуков.
Совершенно идеальные старики. Их всегда вспоминаешь хорошо. Их переезды с квартиры на квартиру в
маленьком городишке... «Сарайки», кочегарка, бражка...
Играли с внуками в дурачки...
Мучительные болезни под конец.
*
ЛВ дожила до такой минуты запертости внутри неподвижного, неконтролируемого тела.
Но может быть, там внутри нет полноценного сознания. Это бы как-то облегчало положение.
Это ещё по осени она отчаивалась из-за того, что ей не делается легче. Отчаяние с проблесками надежды на чудо.
И потом... Это желание дойти до кухни, там что-то приготовить... Или озабоченность состоянием огорода,
двора...
Неизбежности совсем не чувствовалось.
*
Теперь больше ужаса. От понимания положения Л.В.
«А если эта "запертость" будет длиться и длиться!»
Никакого «величия» переживаемого периода! Никакой торжественности ожидаемого событийного ряда! Всё
заслоняется бытовыми хлопотами и общими рассуждениями о бренности земного бытия.
Это подсознательная защитная реакция. Ну, и просто понимание того, что нельзя быть в переживании
непрерывно. Особенно если от тебя ничего не зависит.
727

И все же...
Что-то унизительное для человека в этот «переходный» период. Конечно, все зависит от того, с чем физически
подходишь к этому. Но и то ещё, что на всё накладывается общий, среднестатистический подход со стороны
медицинской помощи. Никто не предпринимает сверхусилий. И отсюда эта беспомощность и одиночество перед
лицом неизбежного. Которое неумолимо надвигается. И кругом посторонние люди, делающие своё дело без
включения душевного участия во всём этом.
И другого не предусмотрено в этом варианте жизненных обстоятельств. И этой жизнью – в целом.
И все это понимают. И про ЛВ и про себя.
Ecce homo. Или c`est la vie.
Её пение. Которое оказалось, по большому счету, не нужно никому. Они не озаботились. Может быть, это
главная обида в жизни. Почти не оставить следов от этого своего самого нужного ей дела!
Про нежные чувства вообще нет смысла говорить. Это как у большинства. Здесь практически не преуспеть. Хоть
кому.
В обретении материального благосостояния тоже не шибко преуспела. «Простодырые» - как сами себя называли
дубоссарские Ершовы.
Впрочем, в любом понимании в общем-то жаловаться грех. Бывает ужасней.
*
Произносишь её имя. И сразу жалко до слез её жизни. Которой ей было до самого конца мало.
Ей все казалось, что её немощь – это какое-то недоразумение, которое усилием воли и желанием быть здоровой
можно преодолеть. И всё наладится! Даже в эти последние месяцы.
Но поверх этой почти инстинктовой жизнестойкости всё-таки пробивалось чувство безнадёжности.
У её сестры в Дубово – тихое, почти спокойное понимание безнадёжности своего положения.
В любом случае, они обе не могли этого передать кому-то во всей полноте ощущений.
В этой невозможности тоже присутствует добавка к общей безнадёжности.
*
К внуку на день рождения. С тортиком и объёмным подарком в большом полиэтиленовом мешке. Торопится.
ЛВ тоже хотела оставить о себе хорошую память. Чувствовалась её озабоченность этим.
Непонятно – оставила или не оставила.
Не спросишь. А спросишь, могут из вежливости сказать не то, что есть.
Другие родственники не так деликатны. Высказываются!
Усложнённые дети, ещё более усложнённые внуки. Непростые отношения между поколениями.
*
Она не ожидала от себя такой старости. Такой немощной старости. То, что она не сможет до такой степени не
контролировать своё тело.
Душевной энергии – хоть отбавляй, а тело отказывает слушаться, выполнять свои функции.
Наверное это со всеми случается. Но ведь не верится! Заранее.
*
Она очень хотела, чтобы ей помогли выбраться из болезней, из старости, из немощи. Ей казалось невероятным,
что это наступило в её жизни. Она к этому оказалась совершенно не готовой.
«Спасите! Помогите! Вытащите!»
*
Могла бы и сто лет прожить. Столько было психологической готовности, энергичности, интереса к жизни. Да
ради спортивного интереса! И будто зная, как это может быть. Вкус к жизни не утратила, и всё чего-то хотела,
добивалась. Как старуха из «Сказки о золотой рыбке». Но вот задачи ставить, загадывать их было некому. Ни
старика, уже много лет, ни золотой рыбки.
Осталось от неё, конечно, не только старое корыто, хотя и корыто тоже, прогресс все-таки! Осталась стиральная
машина, швейная, пылесос, телевизор со спутниковыми тарелками. Холодильник. От старика – старенькое
пианино и книжный шкаф с нотами.
Такая сказка на новый лад.
И никому её не было жаль. Никто сильно не пожалел – скажем так. Только, может быть, какой-то общей,
безличной жалостью. Будто наконец избавлял их Бог от напасти. И лежала она бесполезно, как тряпичная кукла.
И никого не было рядом для плача и рыданий.
*
То, что у неё в последнее её время не всё было в порядке с пониманием...
Легче ей было от этого?
Мир в общем-то упростился в её глазах. Не было той непостижимой и невыносимой ясности понимания своего
положения, которое было ещё совсем недавно, пока не навалились всей тяжестью старческие немощи.
Когда это в первый раз подступило со всей неотвратимостью, она плакала в телефонную трубку, жалуясь на то,
что больше не верит, что выздоровеет, будет ходить, как прежде. Не пойдёт на кухню, не будет что-то делать,
что-то готовить. Блинчики с творогом! Хотя нет, про блинчики – это уже несколько позже. Жалела сиделку,
говорила, что той, бедной, всё приходится варить самой!
В ней до конца оставалось забота только о чём-то материальном, физическом, физиологическом – вместо всей
полноты переживаний жизни.
Так легче ей было в её притупившемся сознании - с её полупониманием реальности - или не очень?
Жалеть или радоваться за это её какое-никакое облегчение участи? За это иллюзорное облегчение.
728

*
Она практически для её возраста здорова. Она вернулась в Сп.
Она теперь живёт в снах. Тоже ведь какое-то существование. Занимается, как прежде, огородом, думает как
пережить зиму. Запас картошки. И дров! Почему-то.
Надо опять договариваться с Ч-м. Бодрая, на своих ногах. Прошлись до конца огорода, посмотрели, где что
растёт. Огород, правда, несколько другой. Другое измерение – как никак! Огород кончается высоким обрывом,
откуда открывается вид на окрестности.
Надо уезжать, но как-то неспокойно от всяких озабоченностей.
Так и было всегда. Что-то ещё надо доделать для облегчения её одинокого существование в этом доме с
огородом. Наберёшь в бочку, что на кухне, воду, оставишь денег...
Вот объясняешь что-то про фонарик. Откручивает заднюю крышку и показывает пальчиковые аккумуляторные
батарейки.
Такое продолжение жизни. Как бы.
*
Откуда-то вспомнилось:
«Какое небо, мама!»
Двор, многоугольник из светло-коричневых стен и небо в лёгких клочках облаков.
И раньше не приводилось, а сейчас уже и поздно.
Может быть, не с такой восхищённой, открытой интонацией всё же и говорилось. Но не так.
Не те были отношения. Не было той близости, даи характер у ЛВ был не подходящий для восторгов такого рода.
Наверное это по мотивам того фильма с Жанной Болотовой и Тамарой Макаровой.
«Ничего, мама, ничего, родная! Я всё вижу».
С той же интонацией.
*
Сёстры. ЛВ и ВВ. Такие не похожие друг на друга! Прожившие такие разные жизни!
Они покинули нас. И теперь ощущение, что нас больше некому защищать.
Пора уже нам самим кого-то защищать. Но мы не знаем, как это делать.
Может быть, и они не знали, как это делать.
Может быть, всегда и все не знают этого.

Звёзды.
В тёплой южной ночи. Это что-то мягкое, бархатное, ласкающее, живое, дышащее, стрекочущее, слегка
шевелящееся, вздыхающее, невидимое во мраке...
И её лицо. При свете звёзд и Млечного пути... Хотя это одно и то же...
Люди-звери.
«Синдром Чиверса». «Запертое» детство. Какашка на газетке под шкафом, «лазание», неласковость, дикость,
фобии, неприятие закрытых дверей, запертых шкафов... Весь набор проявлений. Испорченного детства.
Институтки.
Анна Андреева. Интересно, её духовность, её неотмирность, её «нестояние в очередях»... позволили ей
преодолеть биологию, физиологию, генетику? Или природа ее победила?
Непроверенные до сих пор вещи.
Вот, например, её соседка, тоже институтка, Алиса... Её не победили. Это точно. Хотя у неё и бывают по ночам
судороги в ногах и болят суставы. Но это совсем другое.
Оранжевые жилеты.
- Федя, помог бы бабушке!
- Это не бабушка, а мама.
- Понятно. Её наверное зовут Владислава Ивановна?
- Откуда вы знаете?
Рыбалка.
Так можно ничего толком не узнать о истории, о жизни, о мире...
Чему тут удивляться! Кто может о себе сказать, что он что-то узнал и понял - основательное, достоверное!
Кто про это думает? У кого беспокойство по этому поводу?
729

ККК сидел у себя в деревне. Весь поглощённый рыбалкой. Это занятие способно вобрать в себя весь жизненный
смысл.
Как-то на тормозах спускаешь озабоченности о чём-то ещё – тем более озабоченности вопросами познания,
понимания мироздания.
О чем он думал? Всё унёс с собой.
Случаи.
Солдаты на улице. Кого-то ждут и едят мороженое. Всегда очень трогательное зрелище. Эти срочники, молодые
ребята, полудети. Сладкое любят.
«Ситро». Было такое в прежние времена.
1965 год. Юбилейный. Пьяный, почти до потери сознания, солдат на детской площадке во дворе. На груди его, на
кителе старого образца из толстой материи - медаль «20 лет Победы».
Детям смешно наблюдать за его мучением. Его тошнит.
Только мальчик Серёжа с пониманием, серьёзно относится к ситуации, в какую попал солдатик. У Серёжи папа
военный – капитан второго ранга. Серёжа понимает, что, если солдат потеряет медаль или если его увидит
патруль в таком виде, то будут неприятности.
Это запомнилось. Это вспоминается с удивлением. Мальчику Серёже всего 11 лет.
Какие-то ещё случаи, когда люди поражали чем-то, что до этого не встречалось в жизни. Уроки, так называемые.
Новое понимание добавляется сразу – одним событием.
Реальное расширение представлений о жизни.
«Позднее детство».
Воспитательные моменты. Приглашение на просмотр какого-нибудь полезного фильма или на прослушивание
музыки – классики или фольклора. Отказаться нельзя было…
«Позднее детство»... Средняя взрослость. Поздняя молодость. Впитывание еще. Этого мира. Узнавание.
Впускание в себя.
Это просиживание в полутьме перед телевизором. Всем семейством. Ощущение некого единения.
«Мы из Кронштадта»... «Фольклор»... Первый концерте для фортепиано с оркестром Чайковского…
«Воспитательное впитывание».
Город К.
*
Центральный парк. Кажется им. Пушкина. Во всяком случае, памятник Александру Сергеевичу наличествует.
Игра в автора. Неприкаянность, одиночество в прежде знакомом городе. Одинокая скамейка. Попытки что-то
увидеть в знакомом и уже почти чужом городе.
Про Питер как-то некультурно писать: «парк, надо полагать, Пушкина». В Питере надо точно знать. А здесь это
сходит с рук.
«Кыте ора?» – «Жуматате ла уну».
Попытки что-то вынести из этого дня в чужом городе. Журчит фонтан где-то слева за деревьями. Что-то строят
сзади, применяя электродрель, доносятся неразборчивые голоса. Что же здесь можно увидеть, услышать? И при
каком усилии понять?
Мысли относит, как ветром воздушный шар, на 50, примерно, километров к востоку. В приземистый домик в
деревне на берегу реки Нистру. Относит к обдумыванию того подобия жизни, к тем крушениям
мелкоинтеллигентских умозрений, привычек, представлений… Жизнь не вытягивается в прямую линию. Её
ломает, рвёт… А потом все это склеивается жалкими усилиями.
Так ли точно будут жалки эти молодые мамы, выстраивающие мизансцену перед видеокамерой. Почему у них
должно быть по-другому в сравнении с теми, кто занимался примерно тем же в этом же парке, но только 40 лет
назад? Каким образом, как будут они жалки, беспомощны, растеряны и запуганы? Они – снимающие на видео,
молодые, весёлые… В какие углы их загонит жизнь через 40 лет?
Прямая спина, благородная седина бывшего генерала. Что еще можно разглядеть?
А вот откат уже не на 40, а 50 лет. Свадьба. И опять видео, опять выстраивание мизансцены. Запечатлённые для
вечности. В центральном парке. Кажется, имени Александра Сергеевича. Во всяком случае, в прежние времена
так он назывался.
*
А можно и покуситься. На запечатление этого фамильного, выкованного годами. Самостийный опыт. Передать
странность этого опыта.
Без попыток чего-то тотального. Точечно.
Жизнь сознания. Продирающегося через бытовую жизнь.
*
Город К. и его обитатели. Можно их перечислить поимённо, но не делаешь этого. Потому что странно.
Странно. Уже времени наворочено столько, а всё равно странно.
730

Прошлое в городе К. стоит перед глазами, но его вспоминаешь как серию снов. Это прошлое – улицы, дома,
люди, происшествия, разговоры - кажется таким же сомнительным, как если бы это было не в реальности а
приснилось.
*
«Глупо, и дети плачут», - Серёжа из фильма «Сережа» о порке. Соглашается с Коростылевым.
*
Лето. Прохладные - с улицы - парадные. Старые простые парадные. С незакрывающимися дверями, без всяких
кодовых замков и домофонов. Как в добрые советские времена.
*
Город К. и его обитатели. Можно их перечислить поимённо, но не делаешь этого. Потому что странно.
Странно. Уже времени наворочено столько, а всё равно странно.
Прошлое в городе К. стоит перед глазами, но его вспоминаешь как серию снов. Это прошлое – улицы, дома,
люди, происшествия, разговоры - кажется таким же сомнительным, как если бы это было не в реальности а
приснилось.
*
Город К. Повырубали старые деревья. И город будто помолодел. В некоторых местах. 50-е. Стало больше света и
простора.
*
«Lucru in Evropa». Бумажки на столбах. Такое главное направление, средоточие желаний, представлений о
достойной жизни, надежд большинства местных жителей?
Пока эти настроения не переломлены, пока все стремятся драпануть из этого бедного государства, ничего здесь
хорошего ждать не приходится.
*
Это местная баба Лёля. Утром она катит свою тележку со стороны Достоевской. Её с нетерпением ждут кошки.
Тарахтение её тележки они слышат издалека и выходят из подвала навстречу.
Баба Лёля со двора на Фрунзе. Была такая. Она кормила кошек и голубей. Не просто так, для забавы, а
занималась этим, будто это была её работа.
У неё была очень старая, большая, белая, с чёрными пятнами и розовыми проплешинами собака. Наверное у
собаки была какая-то порода, не простая дворняга. Её звали Фука.

Личный смысл.
«И тонкое колечко, и твой простой наряд...»
Читает, читает будто про него! Но тут же все как обрывается мыслью, что ничего из этого уже никогда не будет
иметь отношение к нему, к его жизни.
Было что-то подобное и нет. «Тонкое колечко» «кануло» хоть и не в «криницу», а в мойку вагонного туалета, но
так же навсегда. «Простые наряды» тоже остались только на старых фотоснимках.
Использование слова «кануло» и слова «навсегда». Смыслообразующие слова. Весь текст держится на них. Все
это идет на подсознании. В этом смысл поэзии. Слова будто диктуются кем-то. На самом деле автор достает их из
самого себя.
Как на самом деле.
«Злишься, что она недобрая, беспокойная, мнительная, неуживчивая, всегда с претензией...
Хочется благостности, гармонии, умиротворенности... Наверное всё это внушено сериалами и мелодрамами, над
которыми часто потешаешься. И вот...
А откуда же в реальности всему этому браться! При болезнях, упадке сил, возрастных изменений психики,
неутешительности воспоминаний и мыслей об отсутствии будущего!
Но всего этого от них ждёшь, чтобы как-то не мучили мысли о неизбежном – неблагостном, некрасивом,
ужасном...»
Невезение.
- Не повезло!
- А кому повезло? Лёньке? Сашке? Другому Сашке?
- Так можно перечислять всех подряд!
- Можно! Лидка, Димка, Валька, Васька...
Повторение.
«Упоительно встать в ранний час,
731

Лёгкий след на песке увидать,
Упоительно вспомнить тебя,
Что со мною ты прелесть моя...»
Это всегда представлялось и ощущалось как что-то из тех пионерлагерных времён. Где ж еще и «ранний час», и
след на песке!
Так там всё это и осталось. Его не применить никак к продолжению той жизни.
И то, что это как бы части одного целого – и в отношении автора, и в отношении его «прелести» - как-то уже не
укладывается в понимание.
Это единство, это неразрывное продолжение одного в другом теперь кажется странным.
Студенческий колхоз.
Волшебные вечера. Лето. Душит какое-то возбуждение, тянет смеяться или молчать, глубоко вдыхать свежий
воздух. Запахи налетают на тебя с порывами ветра – вдруг, из-за деревьев, от воды, или с поля… Если ветра нет,
то ты входишь в ночной пахучий воздух как в воду. Потом выходишь.
В темноте идёшь по пыльной дороге, проваливаясь в колеи или спотыкаясь. Чуть отстаёшь от всех. Иногда станет
тише и слышны сверчки, журчание воды в оросительных каналах вдоль дороги, дальнее гудение машины на
шоссе...»
Понимаешь, что это уже ни в какое «Полотно» не попадёт. Но этого воспоминания жалко. Вот и...
О «наследстве».
*
«Философские» разговоры про наследство, завещание, про то, «кому всё это останется» и т.п.
С нотками отчаяния в голосе.
Им хочется, чтобы всё это осталось, сохранилось в том виде, в каком оно существует сейчас – при них.
Невыносимо думать, что это будет выброшено на помойку, растащено чужими людьми, не пригодится...
Последующим поколениям.
Тогда как «философский» взгляд на эти вещи подсказывает, что это невозможно. Всё рано или поздно
превращается в труху, в пыль, в ничто, в бесполезный мусор...
Счётное количество лет, праздников, отпусков, встреч, поездок… И всё закончится!
Но хочется! И апелляция к здравому смыслу тут бессполезна. А вдруг, как-то, чудесным или еще каким-то
образом все на этот раз сделается не так как всегда в этом земном мире!
*
Ему было легко «наследовать». Всё его «наследство» заключалось в не особо толстой пачке бумаг и фотографий.
Что-то ещё. И привет! То есть прощай.
Открыл в последнюю встречу свой «сейф» и отдал почти всё.
Остались у него только несколько фотографий его самой сильной увлечённости молодости.
*
Скорее всего, у стариков в последние годы была одна главная озабоченность – невозможность продолжиться хоть
как-то за рамки отведённого им. И дом, и огородное хозяйство, и какие-то домашние вещи, остающиеся после
них. Всё это должно было быть закреплено за кем-то, кто бы дал продолжение их существованию в том виде, в
котором они были при них.
Тут и духовная составляющая. Что-то музыкальное – в основном. Записи с пением народных песен, фольклорные
нотные сборники...
Похоже, и перед следующим поколением встают те же озабоченности.
А то ведь как счёты сбрасывают каждый раз. Ничего не накапливается.
*
От Ершовых ничего архивно-мемуарного практически не осталось. В детстве объясняли это пожаром. Ни старых
фотографий, ни документов.
Кто их знает.
Были подозрения, что тихарились. Всё-таки дед был из зажиточной семьи.
Но тут ещё может быть и другое. Какое-то равнодушие к сохранению каких-то памятных вещей. Даже медалей
деда, за победу над Японией, хотя бы, никогда не видел.
Не было стремления что-то сохранить для будущего. В этом есть что-то простонародное. Почти полное
равнодушие к своей участи, даже к самой смерти... Никакого интеллигентского пафоса в этом отношении.
Ушли достойно. Есть чему поучиться.
*
Есть такая присказка. Про «вязание веников». За этой присказкой реальная жизненная практика.
В этом селе до самого последнего вздоха могут заниматься этим «вязанием веников». И занимаются!
Никто же точно не знает, когда он настанет этот последний вздох. А материал – вот он! Растёт себе на огороде.
Веничный «малай» здесь растёт вместе с кукурузой. Им обсаживают кукурузные участки.
Ну и вяжут веники! Из поколения в поколение. Передавая по наследству технологию. Фирменную.
В каком мире мы живём! Давно пора смириться с тем, что ничего материального от этой жизни не сохранить!
Жалей – не жалей.
732

Веники, инструменты жестянщика, эта мазанка, кусты, деревья, пенье птиц, свежий воздух, приносящий запах
леса со стороны Бессарабии...
*
Из «наследства» больше всего жалко того, чему когда-то придётся сгинуть на помойке, всех тех доставшихся от
ККК и ЛВ в общем-то пустяковых, никому не нужных вещей – старых писем, открыток, удостоверений,
дипломов, фотографий, газетных вырезок и пр. Всех этих свидетельств пребывания людей в этой жизни.
Всё это уйдёт, и ничего не останется. Будто и не было ни ККК, ни ЛВ на земле. Кто их будет помнить уже в
следующем поколении!
Они ещё в лучшем положении. Свидетельства пребывания на земле многих других – да большинства! – исчезают
ещё быстрее и проще.
Может быть, какие-то свидетельства о ККК и ЛВ останутся в Интернете. Хоть что-то.
А письма! А «рукописный чемодан»! А фотографии!
*
Никому общих тетрадей в коленкоровых переплётах с предложениями по новому – спасительному - устройству
мира он вручать не будет. У него и нет таких тетрадей.
*
В общем-то нечего им было сказать. Ни себе, ни другим. Это общий итог бытовой жизни. В том, что возвышается
над этим бытовизмом, ещё можно что-то подобрать «в назидание последующим поколениям».
Какое-то умение, профессиональный опыт, то дело, которому отдана была их жизнь...
И они даже готовы к этому – к передаче того, чем в этом смысле владеют. Но это оказалось не так просто взять
при сложившейся организации жизни. Даже при наличии желания у «наследников». А если этого желания нет! А
так часто и бывает!
*
«Lolita Torres- La Edad del Amor -Charra de Salamanca- Возраст любви».
Как невыносимо думать, что этому нет продолжения. Как и тому, что оборвалось на ЛВ и ККК.
Это оборванные ниточки. Почему так?
Имеет что-то в нашей обыкновенной, совсем не выдающейся жизни продолжение? Или иллюзию продолжения?
И не представить, как это можно было бы изменить.

Семейная история.
Ему отец как-то сказал, что его «обманом» женили.
Отец только начал встречаться с матерью. А тёща после нескольких свиданий сказала: «Ну, живите, дети!» - и
всплакнула.
Сей факт как-то противно перекашивал всю фамильную историю.
Зачем было это рассказывать!
Но ведь жизнь-то была уже почти прожита, а в совместной жизни уже столько всего и всякого было, что такие
мемуарные моменты уже представлялись наверное в комедийном ключе. Из них уже никто не делал трагедии.
Обмен.
Алик Маркин менял напечатанные фотографическим способом игральные карты с изображениями «эротического
содержания» на что-нибудь ценное у мальчишек со двора.
Мальчики со двора считали, что эти изображения - «порнографии».
Второклассник Серёжа тоже решился приобрести себе такое изображение. В обмен на конфеты с кондитерской
фабрики «Букурия».
На картинке была голая девица, стоявшая по колено в воде и державшая в руках большую, овальную картинную
раму с барочными завитушками. В раме был выставлен ее голый, довольно упитанный зад, сама девица повернув
голову к зрителю лукаво улыбалась.
Наверное это была какая-то мелкая карта, так как изображение было скорее легко-эротическим, чем
порнографическим. Другие карты уже разошлись, Серёжа их не увидел, и пришлось довольствоваться этой
девицей с барочной рамой.
А может быть, на картах постарше было что-то по-настоящему запретное! Может быть даже, спереди!
Но и этого Серёже хватило, чтобы чувствовать себя преступником. Карточка продержалась у него пару дней, и он
избавился от нее от греха – не дай Бог, родители найдут!
Запахи.
*
Рональд Харвуд, «Квартет» в БДТ.
Героиня Алисы Фрейндлих:
733

«Прошлое приходит к нам с запахами и музыкой».
*
Коллекция запахов:
Отсылающих.
Удивительно, сколько набирается!
*
Барбарисы. Волны запаха. «Круглосуточный» садик. На Сергея Лазо. Утро после дождя. Там - в конце
детсадовского двора, у забора, за которым росли растения, источавшие эти отчётливые запахи.
Это самый ранний запомненный запах. Вместе с запахом хлорки и пригоревшего детсадовского молока.
*
Ванильные булочки. Это – садик, школа, лагерь.
Запах – тёплый, влажный, мыльный, человеческий – душевой. Тоже откуда-то оттуда – из первовпечатлений».
*
Квартирные запахи. 60-е.
Запах стирки, запах перекипевшего борща.
*
Деревня. «У бабушки». Почему не «у дедушки»!
Подсолнечное масло, что-то подгорелое, что-то слегка прокисшее.
*
«Хлорка и моча. Запахи из школьно-ясельного детства».
*
Шиповник пропахивает через дорожную вонь...
Еще два детских запаха: «аптекарская» ромашка и шиповник.
*
Сельдяные бочки во дворе у чёрного хода продовольственного магазина.
*
Сырая пыль, мышиный помет, кошачья моча – подвалок и сухая пыль – чердаки.
*
Давно дождя не нюхал. Чуть ли не с детства. Пробираясь по кустам возле пятиэтажек после проливного дождя.
Свежая зелень. Запахло землёй, деревьями…
*
Запах пистонов от детского пистолетика. Еще один запах из детства.
*
Жжёный сахар.
Подкрашивали чай вместо заварки. Бывали периоды безденежья в такой степени.
*
Запах сурика.
«Кораблебудивильный» запах. Заводской.
*
Нравился запах смолёных морских канатов в «сарайке». Когда жили на Днестровской, ходили купаться и брали с
собой большие спасательные круги, сделанные из пробки и покрашенные наполовину в красный и белый цвета.
Круг окантовывал кантик. Кажется, именно этот кантик и пах больше всего.
*
Тропики в Ботаническом саду. То место, где только что полили. Тепло, влажно, пахнет землёй, летом… Югом.
Букурийным летним югом.
*
Эта вонь с кухни «Барбарии». Может быть, когда-нибудь и он будет восприниматься с ностальгической грустью.

«Дней наших...»
*
Старик Чернов вынужденно, по причинам постперестроечной нищеты, провёл последние двадцать лет в деревне.
С утра на велосипеде на рыбалку, потом обед, сон... Умеренные физические нагрузки. Огород. Только для
осмотра, с выдачей критических замечаний или с философскими вздохами по поводу засухи и неурожая.
Железная импровизированная скамейка – на краю обрыва перед спуском вниз, к ореху. Отсюда хорошо
наблюдать закат. Иногда вечерами – карты с приятелем. Немного пианино. Музыка из транзистора. Телевизор.
Какие-то сериалы.
Тишина и покой. И так – последние лет двадцать. Чем плохо! Если принять как должное такое, можно сказать,
обывательское отношения к жизни.
Жалко, конечно, что всё это когда-нибудь кончается. Оно и кончилось. Но ведь двадцать лет! После окончания
суеты и беспокойства трудовой деятельности.
734

Дети выросли. В нем они уже не нуждаются. Давно.
Придумать что-то получше? Не придумаешь!
*
Ему здесь не с кем было играть в шахматы. Это у старика Чернова была такая городская, интеллигентская
страсть. И вот на всю деревню ни одного шахматиста!
Он играл в дурачки с Андреем Макарычем – местным жителем, тоже почтенного возраста. Под пивко.
И карты и пивко – немыслимые в прежние – городские - времена для старого профессора вещи!
«И мы летим...»
Это вот, оказывается, откуда:
«Дней лет наших — семьдесят лет,
а при большей крепости — восемьдесят лет;
и самая лучшая пора их — труд и болезнь,
ибо проходят быстро, и мы летим».
Псалтирь, Псалом 89,стих 10.
*
Что-то меняется в восприятии этого места. Внешне все как 8-15 лет назад, когда все ещё были на своих местах.
Вздыхал старик, глядя на звёздное небо, были слышны голоса, звон посуды, или тазика для мытья ног перед
сном. И тазик, выкрашенный зелёной краской, остался ещё с тех времён.
Надвигается другое время. Мир пустеет.
Этот старый, ветхий дом.
Этот платяной шкаф, живущий ещё с конца 50-х. На дверце его остались отметки измерения роста
подрастающего нового поколения.
Есть и книжный шкаф с остатками невостребованных книг и нот.
Пианино «Ростов-на-Дону».
Стиральная машина, пылесос.
Проигрыватель с пластинками. Телевизор.
Портреты предков – на стенах и на пианино.
Дом издаёт иногда непонятные звуки. Что-то вдруг щёлкнет в ночной тишине.
И крысы живут под полом. Из-за них по ночам жутковато.
Если дом не бросать, он проживёт ещё очень долго.
Если не бросать! Но сколько можно тянуть эту лямку! А что делать! Всё было десятилетиями привязано к этому
месту. Наверное так и останется.
*
Угнетающая атмосфера пустого, умирающего вслед за своими настоящими хозяевами старого дома.
А эти жалкие, с ленцой потуги как бы что-то продолжить на этом месте... Они ничего не меняют.
Эти периодические, с уходом старых поколений и неприходом по-настоящему новых, разорения гнёзд...
Были бы дворяне, можно было бы сказать – «родовых гнёзд». А так – не дворяне.
Наследнички не хотят взваливать на себя лишние заботы и обязанности.
*
Ночь, звёздное небо, пустой двор, сверчки... И из этого двора, этого «гармана», этих звёзд ушли те, кто здесь жил
много лет. Все это теперь не имеет к ним отношения. Они никогда не вернутся сюда. Хотя они где-то недалеко.
На краю села.
*
- Старик Чернов просидел последние двадцати с лишним лет на берегу реки, занимаясь ловлей бычков. О чем он
думал?
- А ты о чём там думал, оказавшись на его месте?
- Надо отметить, плохо думалось. Все писания остановились. Ни о чем путном, годящемся для чего-то не
думалось. Часами! На берегу реки с удочкой в руках.
- Вот видишь!
- Да, это феномен какой-то. И даже несколько неожиданный. Все прекраснодушные представления о сельской,
уединённой, размеренной авторской жизни оказались иллюзией. Надо постоянно опасаться за психологическую
устойчивость, без которой работа невозможна. Созерцание, в которое погружаешься, съедает время. Оглянешься
– и нет ничего.
Какое-то время мы оба молчали.
- И все же... О чем старик Чернов мог думать?
*
Старик Чернов тоже пытался всё аккуратно закончить. Только что книг в библиотеку не сдавал. Потому что не
был записан.
Передавал по частям «наследство» из своего «сейфа». Но ничего не говорил. Что тут скажешь!
В школьные времена было несколько полуфилософских разговоров за жизнь.
И уже позже – всего один за всю жизнь, как оказалось, разговор. В «кащенковской» обстановке. Он больше не
повторялся почему-то. Может быть, потому что – «кащенковский»?
Старик пытался передать и что-то нематериальное.
Теперь, оказавшись на его месте, понимаешь насколько это важно! Но С-П такого совсем нет и не предвидится.
Ни полразговорца.
735

Теперь на новой «ветке» фамильного древа совсем другая ситуация. В тетрадях - весь свод представлений о
жизни. Не говоря уже о «Мире...» Будет ли это когда-то воспринято? Или так и останется словесным,
окололитературным планктоном?

Семейные тайны.
- Дедушка гулял от бабушки. Дедушка Сеня. И Л.В., и ККК порассказали в разное время, как дедушки гуляли от
бабушек. Посчитали, что дети уже достаточно взрослые, чтобы им открыли эти не очень красивые семейные
тайны.
- И что?
- И ничего. В том-то и дело. Запросто. Будто в этом ничего особенного и не было. Не видели наверное уже в этом
ничего сногсшибательного. Это уже не казалось такой уж ужасной тайной.
- А бабушки?
- Что?
- А как бабушки гуляли от дедушек?
- И бабушки гуляли. Разве что не так откровенно. С романтическими оправданиями.
Программа.
Из репертуара Зыкиной.
«За рекой, за лесом
Солнышко садится.
Что-то мне, подружки,
Дома не сидится.
Сладкая истома,
Черёмухи цвет...
Усидишь ли дома
В восемнадцать лет!
Звёздочки-росинки
На лугах мерцают.
Сердце ждёт чего-то,
Бьётся, замирает.
Шорохи ночные,
Мягкий лунный свет...
Зори золотые,
Восемнадцать лет.
Паренёк кудрявый
Прошептал три слова
И увёл девчонку
От крыльца родного.
Мята луговая
Уронила цвет...
Радость молодая
В восемнадцать лет.
За рекой, за лесом,
Солнышко садится.
Мне теперь, подружки,
Дома не сидится.
С ветки облетает
Черёмухи цвет.
В жизни раз бывает
Восемнадцать лет».
736

Это как программа жизни в самом тезисном виде:
«Что-то мне, подружки,
Дома не сидится...»
«Усидишь ли дома
В восемнадцать лет!..»
«Сердце ждёт чего-то,
Бьётся, замирает...»
«Паренёк кудрявый
Прошептал три слова...»
«Радость молодая
В восемнадцать лет...»
«В жизни раз бывает
Восемнадцать лет».
Уж что-то такое имело место быть. Для Л.В. Это же отпечатывается в сознании, в подсознании! Входит вместе с
запоминающейся мелодией. Каким-то образом привязывает к этому жизненные ориентиры.
«С песней по жизни».
За эти и такие же другие мелодии, с этими и такими же другими словами жизни всё прощалось.
И голос Зыкиной! Он уже сам по себе был чуть ли ни главным жизненным ориентиром, который вёл по жизни.
Но довёл всего лишь до полуразвалившегося домишки на краю села, до полунищенского доживания в
одиночестве и непонимании пролетевшей незаметно жизни.
Есть ещё более подходящая, ещё более соответствующая и самая зыкинская песня:
«Из далека долго течёт река Волга...»
И остался там – в опустевшем доме на краю села - старенький проигрыватель и куча запиленных пластинок.
Винила!
Ещё, кажется, остались...
Ершовы.
*
«Валька, Лидка, Люська, Нинка, Васька, Лёшка, Томка...»
Откликается что-то внутри на это перечисление.
Совершенно определённым образом улавливаешь неповторимую интонацию, будто в отдалённом эхе слышимых
голосов. Отзвучавших.
И всё это почти ничего не говорит постороннему.
К этому ощущению никого не приобщить, это никому не передать.
Это, в общем-то, объяснимо и всё равно кажется странным. Тут не может помочь ни простое мемуарное
изложение обстоятельств, ни литература или кинематограф, ни что-то ещё в том же роде, придуманное людьми
для взаимопередачи впечатлений от жизни.
Можно, правда, просто рассказать, кто были эти люди, и тогда каждый посторонний по аналогии способен будет
составить свой подобный список. И может быть, почувствует что-то сходное.
Если захочет, если способен на это, если такие практики имеют для него какую-то ценность.
*
«Старая Ду-ская фотография... Улыбаются фотографу и друг другу. С детьми на руках.
Дети серьёзны, будто чувствуют ответственность момента.
Давно это было.
Почему же всё дальнейшее у этих людей было так безотрадно? Так теперь по прошествии лет, из временнóго
далека кажется.
737

И не только потому, что всех их, кроме детей на этой фотографии, уже нет на этом свете. Не только.
Всегда в любой человеческой жизни поражал этот воспринимаемый как внезапный переход от мирного течения
повседневности, от рядовых буден, от бытовых забот, нацеленных в какое-то будущее, - к чему-то финальному, к
болезням, немощи и, в конце концов, к уходу в мир иной. Никак не состыковать, не помыслить единым целым
эти неравные части земной жизни человека.
Как прикинешь, глядя на эти лица с фотографии... Вспомнишь одно, другое... Ничего благостного в общем-то их
не ждало! Досталось всем и каждому.
И думаешь о том, закономерно всё это или, может быть, это наказание за какие-то неведомые грехи?
Странные вопросы. Какие грехи! Что они делали не так!
Вроде бы ничего особенного, всё как обычно у людей.
«На свадьбах пили белое вино,
Ходили на работу и в кино,
Гробы на полотенцах выносили,
И друг у друга денег в долг просили...»
Подвыпившие взрослые высыпали прямо из-за стола на улицу для общей фотографии. Благо был в семье свой
семейный фотограф – дядя Вася Без Руки.
На то и праздники бывают. Выпить, закусить, попеть за столом про «Хасбулата удалого» и «баргузин»... Забыть
на время свои взрослые заботы и проблемы...
Всё так мирно, беззаботно, весело! Взрослые такие добрые, ласковые, разрешают детишкам шалить...
Так запечатлелось детским пониманием.
И всё равно не можешь избавиться от мысли, что этих людей за что-то будто наказали, ищешь те неправильности,
те роковые, «кармические» ошибки, которые они совершили...
Не можешь смириться с тем, что всё так и бывает с людьми. Со всеми!
Это пожизненная тема. Вопросы будут задаваться опять и опять. И что-то окончательное никто никогда не
скажет.
Чувствительные слова.
Умение с лёгкостью находят нужные, подходящие к случаю душевные слова. Это не всем дано.
То, что не практиковалось и совсем не привилось у выходца из ККК.
Как-то обходились без особой душевности. В словах. Произнести что-то, найти нужные слова...
Тут ещё особого рода чувствительность к прочувствованным словам. Мгновенно закипают слёзы. А это
неприятно. Может быть, поэтому словесная душевность – что-то непосильное.
«Чистка».
Они называли это «чистка.
В последние годы это случалось с ним частенько. Дед называл это «напором». «У меня напор», - говорил он.
Это как-то отложилось у них в памяти. Как примета. Поэтому каждое несварение желудка они на всякий случай
трактовали в этом смысле.
ККК.
*
«Блеск». Больной пианист. История ККК. И там и тут ставятся какие-то глупые вещи выше любви.
Цепочки зла. ККК как-то ничему не научился в этом смысле.
Противостояние осталось почти до самого конца. И уже даже простые и бесспорные вещи кажутся из-за этого
противостояния ненужными.
Как надо любить, чтобы изменить это, чтобы было не так, как было?
Этому некому было научить.
*
738

Каково ему было бы узнать, что его сын был совершенно счастлив, когда он уходил из дома. Сын сидел на кухне
или в комнате, прислушиваясь к звукам в квартире. Как радостно начинало колотиться сердце, как спирало
дыхание (именно так) при звуках, означавших сборы: гудение электробритвы, шуршание и стук обуви в
прихожей, звон ключей…
Ушёл. Можно ходить по всей квартире, заходить в его комнату, еще не остывшую от его запаха. Можно было
попроситься на улицу и наверняка знать, что отказа не будет. Если Он дома, то разрешение надо просить у него.
И почти наверняка будет отказ. После этого глаза заполнялись до краёв слезами: рыдать или кричать был отучен:
это действовало на Него раздражающе и сулило кошмарные неприятности.
Почему это вдруг вспомнилось?
*
Накапливают, накапливают... А потом всё накопленное – в яму. Вместе с костями.
Нити от одного к другому... А если нет!
ККК в этом смысле... Да мало ли!
Как счёты стряхиваются.
*
После прелюдии – фуга. Неожиданно как-то.
«Фуга!» - говаривал ККК».
*
«Карп на килограмм, бычки, крючочки...»
«Крючочки» - это его словцо.
*
Тараф, Нямцу, Сулак и пр.
Действительно хотят какого-то уютного мирка. Под эту привязанную к этому месту музыку. Она не годится для
чего-то большего. Только этот кусочек земли, узкая полоска между Днестром и Прутом.
И их это устраивает вполне. Куда им больше, дальше, шире, раздольней! Когда всё при них. Всё родное. Его
родное село, музыка, Днестр, родные могилы, виноделие, рыбалка, воспоминания детства и молодости....
*
Избегаешь некоторых тем.
Жалко вдруг стало ККК. Представил каково было ему в его обстоятельствах. С такими детьми!
Пуды нот никому не понадобились. И два аккордеона, не проданных.
И главное, конечно, - бесконтактные дети.
И ни шага навстречу друг другу.
Его жалко уже в том последнем и предпоследнем состоянии. Раньше этого времени он жалости не подлежал. Сам
задирал. Жил своей жизнью и не нуждался ни в чьём участии. Может быть, понимал, что эта - всегда
существовавшая - дистанция непреодолима. Таков жизненный жанр этой семьи.
Берёшь то, что есть. Как бы. Не проецируешь на эту ККК-жизнь ничего постороннего, никакой чужой, киношный
или книжный опыт.
Подлинная жизнь ощущается по-другому. Поэтому к ней и не подступиться. И больно, и страшно, и непонятно.

п1
Политические разговоры.

Политучёба.
Политучёба, единомыслие. Так просто и остроумно. Целая страна единственноправильномыслящих.
«Выбор России».
«Можно впасть в отчаяние. От предоставленности самим себе. От подвешенности в экономической пустоте.
Необходимость ежеминутного выбора. Нельзя расслабиться. Это не по-русски. И выбор нужно делать в пользу
материального, меркантильного.
Даже без особой необходимости. Просто на всякий случай. Выбор в пользу желудка. Это не пугает Гайдара и Ко.
Они молоды, сильны, сыты, наконец, у них нет других интересов. Им легко делать выбор.
За Россию».
739

«Чапаев».
Полезные идеи: перековка, окультуривание... В детстве в это веришь без сомнения. Доверие. К взрослым. К их
знаниям о мире. Это очень крепко сидело и сидит в мозгу. Самые прочные впечатления о мире.
2000 год.
«Они хотят, чтобы мы за Путина голосовали? Пусть аванс тогда в пятницу заплатят!»
Разговоры.
*
«Политические разговоры». Которые постепенно или почти сразу переходят из только политических в
мировоззренческие, этические и т.д. Не удержаться на чистой политике. Всё сплетается.
*
Она в своих суждениях о политике будто осталась на одном месте. Те же разговоры, что и десять лет назад.
Остановилась и больше не посещает сей уголок мыслительной деятельности. Никаких подвижек. Старые
аргументы, старые примеры... Такие жёсткие, как у неё, мыслительные конструкции, в которые упираешься
вдруг, даже не разочаровывают, а просто выбивают почву из-под ног. С тем же успехом можно вести ученые
разговоры с учебником Научного коммунизма. Это уже что-то окаменелое, фантомное. Это пугает.

Демонстрация.
Демонстрация. Люди заняты не свойственным им делом. Навеянным. Вождями? Образами истории?
Политическими стандартами поведения? Политико-историческими…
Глядя на них, думаешь о том ещё, что они что-то твёрдо не знают. Мировоззренческий дефект. Нечеловеческое,
политизированное. Слепое. Если спросить, чего же они, в конце концов, хотят, они не ответят.
Крестьяне.
*
Скорее всего так: они работают и терпят. И могут работать и терпеть бесконечно. Если их не сгонять с места,
если у них не отнимать возможности работать, не вовлекать их в движение, какие бывают во время революций, то
они так и будут работать и терпеть, ворчать, роптать, «грубить» начальству, но продолжать жить, как живут
сейчас и всегда - лицом в землю, привязанные к хозяйству, женам и детям. Надо очень сильно потрудиться,
чтобы «поднять волну». «Народного гнева». Жизнестойкость. Равнодушие к «внешней» жизни. Некий
консерватизм, если применять к ним слова из «внешнего» мира. Или ещё такие: «идиотизм крестьянской жизни».
На этот консерватизм-идиотизм раздражаются. Как у них руки чешутся сковырнуть этот кормящий пласт
человеческого чернозёма!
*
Интервью.
Не старый еще лет пятнадцать назад, но спившийся вконец колхозник.
«Степан Иович ушёл, Алексей Иванович ушёл, колхоз ушёл, трактора ушли…»
Батрачит. Фермер нанимает на «прашовку», на сбор урожая – за небольшие деньги в день с кормёжкой. Так и
живут уже больше десяти лет после Союза. В Захудалом ПМР-стве.
Это в подтверждение того, что если специально из города не подстрекать, не «организовывать» протестные
акции, никто бунтовать не будет, как бы тяжело ни было. До края еще далеко. Есть огород, есть молоко, хлеб,
вино... Бывали времена хуже, с голодом, со жмыхом, с лебедой, с непредставимой сейчас нищетой. Народ
поджимается, терпит как-то...

Государство.
*
Государство и сейчас безнравственно. Что уж говорить про экстремальные времена, вроде Гражданской войны.
Они ощущали себя врачами, которые боролись за жизнь больного.
740

«Больная Р.», – как у мозговеда из «Итогов» Шендеровича. «Нельзя мямлить. Надо резать. Надо спасать.
Отсекать больные органы…» Логика времени. Логика ситуации. Они разрешали ситуации так, как были
способны.
*
- Баловаться государством нельзя!
- А то что?
- А то, что можно сломать!
- Государство!
- Государство. Это довольно хрупкая штука. Несмотря на то, что оно постоянно как бы укрепляет,
совершенствует свои защитные, охранительные структуры. Но чуть зазевается, даст слабину... и все может
посыпаться. Желающих дать под дых сколько угодно. А ослабеет – враз съедят! Даже – сожрут.
*
Государство большое, трудное. Когда в упор начинаешь думать о каких-то российских проблемах, то делается
тоскливо.
*
Какая-то совсем неживая громада государства. Что-то механическое, статистическое, неодушевленное,
бездушное, пустоглазое…

Фразы.
Жизнь несёт. Как на волнах. Статистически описываемая стихия. Она захватывают всех на своём пути.
«Брожения в умах», «стихийный протест», «движение масс», «политические прогнозы», «бурные события»,
«социальные потрясения», «тектонические разломы и сдвиги», «сломы эпох»...
«Энергия заблуждения», - фраза из 19 века.
Жёсткость.
Наступает время жёстких людей. Жёсткость, которая при случке может стать жестокостью. Наступает время.
Исподволь. Всё пропитывается новым временем. Новое. Все устали от мягких и неуверенных. На всех уровнях. И
Ковалёв всем противен. К чертям осторожность и опасливость. «Только бы не остановили». Хирурги.
Всем понравилась фраза «мочить в сортире». По-народному этак.
Угадывание времени. Новые времена наступают незаметно. Больше жёстких и непримиримых высказываний.
Нежёсткие и мирные всё больше высказываются жёстко и непримиримо. ТВ-истерика. Рождение нового
времени…
Семья.
До 17-го было что-то вроде одной семьи. Общее чувство. И нельзя было строго наказывать своих же. Вроде как
детей. «Бить детей?! Фи!» Надеялись, что исправятся, опомнятся... Потом всё распалось. Как в дурном сне. Нет
ни отца, ни матери, ни брата, ни сына. Кого тут жалеть?
Живую жизнь подложили под колеса идеи.
Книжные полки.
Протирание пыли и ревизия книжных полок. Прореживание. Чтобы найти место для хороших книг, которые
лежат не разложенные то тут то там по квартире.
«Чистка». Политическая «чистка»...
А ещё это напоминает кассу ипподрома после окончания заездов. Весь пол усыпан проигрышными билетами. Вся
старая идеологическая литература теперь напоминает своей ненужностью и неинтересностью эти брошенные
билеты.
Или лотерейные билеты после погашения тиража. Или отменённые деньги…
Книги из серии «Пламенные революционеры», «Соратники», «Протоколы Петербургского комитета РСДРП»,
«Философско-литературное наследие Плеханова», «переписка Каутского с Бебелем»…
«Не на ту лошадь ставили…»
Марксизм и пр.
*
Энергоёмкость огромная. Напрашивается сравнение с ранним христианством. Весь мир удалось перелопатить.
Ответили на все вопросы. Всё оказалось по плечу. Мощь невиданная. Думаешь об этом, наткнувшись в старой
тетради на выписки из статей Плеханова об искусстве. До всего им дело было. Всё пропустили через
741

«единственно верное». Ни тени колебаний или сомнений. Так с этим и ушли. Святые апостолы новой веры. «И
что теперь? И где всё это?» - «Но идея-то была хорошая».
*
«Самая главная ошибка... уж не знаю, как сказать чья, - наша, марксистов (не Маркса), вульгарных марксистов,
тех, кто “продолжили дело Ленина”, - в том, что мы (они) упростили до крайности жизнь, сунули её в смертельно
тесные рамки теории (в смирительную рубашку теории). Трижды правильная теория отражает жизнь все равно
упрощённо. Умозрительность, сомнительное удобство, чудовищный самообман...
Может быть, суть нынешних перемен - в обретении мира реальности, возвращение жизни её не искажённого до
мертвенности мира».
*
Старые тетради. 1986 г.
«Мужичку, ещё не очень старому, помогли выйти в Лигово.
- Что он раньше спал?
- Старенький.
- Да не старенький он, советской властью замученный.
- Или алкогольной.
- Нет, я с ним говорил. Жизнь у него такая. Вот Горбачёв... Вроде неплохо начал, а про ХХ съезд ни слова! Не
надо, говорит, раздувать. На Западе, говорит, слишком много о сталинизме. Выдумали, мол, сталинизм.
- Ну, это он не совсем так говорил.
- Говорил, говорил. Главному редактору «Юманите». Там так и сказано было, выдумали какой-то сталинизм.
Нельзя это забывать. Ну, там грузины, им он, может быть, нравится. Но все остальные... Сколько
реабилитировано невинных коммунистов. Разве можно это забыть! И войну проспал, может быть, и не было
тех миллионов, если бы он не проспал войну. Начало войны, пока он там в себя пришёл. А ты говоришь!»
Цитата из М.С.Г.:
«Сталинизм – понятие, придуманное противниками коммунизма, и широко используется для того, чтобы
очернить Советский Союз и социализм в целом. С тех пор, как на ХХ съезде партии был поднят вопрос о
преодолении культа личности Сталина и принято постановление ЦК КПСС по этому вопросу, прошло
тридцать лет.
Скажем прямо, это были нелёгкие для нашей партии решения. Это было испытание на партийную
принципиальность, на верность ленинизму.
Считаю, что мы его выдержали достойно и сделали из прошлого должные выводы. Это касается жизни самой
партии и советского общества в целом. /.../ Мы придаём и будем придавать огромное значение охране и
укреплению социалистической законности , постоянно держать под строгим контролем правоохранительные
органы».
Что думаешь об этом через столько лет?
Ленинизм, марксизм, капитализм, социализм...
Живую жизнь прятали, запирали в сверхобобщённые понятия, только приблизительно что-то говорившие о
подлинной реальности.
И, о ужас, до чего могут допримитивизироваться представления о мире с подачи большого начальства, которому
велено руководить страной на основе таких понятий, к которым в повседневности и не знали, как подступиться!
Особенно в России! Особенно с российским начальством!
Можно было страдать по поводу всего этого, возмущаться, а можно было посмеяться, перетерпеть, пережит...
Большинство так и делало. Не споря с начальством.
Теперь этот морок прошёл, но легче с пониманием устройства жизни не стало. Вот что печально!

Россия.
*
Россия помноженная на ноль. Вывернутая наизнанку… И это та же Россия, только затаившаяся, пускающая
слюни, как сумасшедший, который не прошёл ещё свой цикл от припадка к припадку. Это надо прогнозировать,
как землетрясение, как тайфуны… Это живёт в людях. Иногда слышны стоны, подвывания, звериный рык…
Зверь ещё растёт, набирается сил.
*
«Нельзя страгивать Россию».
*
Цари из немцев! Россия их пригрела и причесала. Даже их! Стоило только им попасть на российскую почву.
Куда деться! Почва, вода, воздух... Дух! Этого не способны постигнуть здравомыслящие европейцы.
*
742

Запад в разные времена старался «цивилизовать» Россию. То искренне и добродушно, то с полупрезрением. Но
Россия всегда «цивилизовывалась» с неохотой, недоверчиво. Все время сопротивлялась, преодолевая лень и
апатию. Всегда бывало больше доводов «против», чем «за». Потом все же, когда новое принималось, Россия
могла и рвануть, сделать немыслимый рывок!
Россию нужно достать!
*
Вокруг России полно «обиженных» народов и стран. А ведь это чаще всего некое заблуждение, недоразумение –
претендовать на значение в этом мире равное значению России, с ее историей, с ее масштабами, с ее
геополитическим положением. Ну не сложилось у них! Хотя у многих из них были времена величия и силы. Но
так устроен этот мир. Так повернулась история.
И при этом Россия, по крайней мере, современная Россия, щадит самолюбие любого народа, любой самой
маленькой страны, старается выстроить отношения более-менее равноправные, уважительные, без насилия и
оскорблений.
Но очень часто это совсем не ценят.
Ищут покровителей, равных или больше по силе, чем Россия. (Или им навязываются в покровители).
И уже с ними – с этими самозваными «защитниками слабых и обиженных» за спиной - встают на пути,
нагличают, гнусно ухмыляются...
Предлагают купить кирпич.
*
После того, что Россия позволила с собой сделать в 90-е, весь «цивилизованный» мир должен считать ее
дебиловатой, даунской страной. Так оно и есть – так и считают!
Они, конечно, чаще бывают «политкорректными», но иногда их как прорывает.
*
«Шагистика парадов, показушность... Что-то еще в том же роде. Или вообще что-то мерзкое...
Наряду с чем-то необычайно высоким. До восторга, до умиления! Достающим до небес!
Сочинить, собрать бы формулу России. Со всем, что в ней намешано».
*
Хорошо жить с верой в тысячелетнюю Россию. Это почти то же самое, что жить в религиозной вере. Это дает
такую же уверенную основу для духа. В общем, это было бы очень утешительно.
*
Мучительный бред 90-х! И все же как-то вывернулись! Хоть еще и не до конца. И есть по-прежнему унылые
опасения на этот счёт. По части перековки народонаселения на западный манер.
Но нет, вряд ли удастся американизировать всех и вся.
Что-то есть на этой земле, в этой истории, в этом образе жизни, что помешает этому. В какой-то момент
исконное, годящееся только для этого места, для этих людей вылезет наружу, оттеснит все чужое.
Не без издержек, конечно, но все преодолеет, сжует, подомнет под себя это пространство «глубинной» России.
*
Сложная, запутанная картина политической, общественной, экономической жизни России, раздираемой,
растаскиваемой интересами самых разных групп людей, партий, «кланово-корпоративных группировок», просто
жизненными интересами живущих на этой земле граждан...
Как из всего этого все же выстраивается более-менее отчётливая государственная линия – непонятно!
По отдельности - каждый со своими шкурными интересами, предпочтениями, эгоизмом, амбициями, маниями и
фобиями...
А в целом, в общем-то, не создаётся представление о России как о чем-то аморфном, неопределённом. Что-то
держит всё её невообразимое разнообразие и противоречивость в каком-то единстве и цельности.
Что бы там ни говорили, как ни поносили страну, ее историю, ее правителей разные «доброжелатели» и прочие
«партнёры».
*
Можно ничего не видеть в России, кроме мерзких чиновничьих и буржуинских рож.
А можно видеть большую страну, добрых и простодушных людей, населяющих ее. Они тихо, почти незаметно
живут, перебиваются, растят детей, старятся, умирают... Живут, как могут.
А чиновничьи рожи... Что же... Они всегда были и будут. Они как персонажи сказок, в которых присутствуют
умный мужик и разного рода захребетники – то барин, то чиновник, то кулак-мироед, то те салтыковские
генералы. Их как-то терпят. Как неизбывное зло в человеческой породе. Они не олицетворяют всей России.
*
- Невесёлая страна. Нет единства ни в политических воззрениях, ни в юморе, ни в литературе.
- Может быть, это не так уж плохо. Запреты и полное единообразие мы уже проходили. А то, что невесёлая – так
это как посмотреть! Что ж нам за показатель весёлости брать белозубую американскую улыбку! Я бы предпочёл
ей щербатую улыбку какого-нибудь деревенского старика из российской глубинки.
*
Из того, что было с людьми и со страной в конце 80-х и в 90-е, нельзя было вырваться запросто. Это надо было
пережить, переболеть этим для чего-то ещё, не похожего на тот унылый мрак разочарования, с которым
закончилась Советская эпоха.
Только сейчас что-то живое и обнадёживающее возрождается в понимании прошлого, настоящего, будущего.
743

Страна сама скатилась в 90-е. Её, конечно, подталкивали, но без этой внутренней безвольной расслабленности
всех и вся ничего бы извне сделать было нельзя.
Эту кашу надо было сварить.
Она ещё варится. Новые установки для будущего России ещё не сформулированы. Ещё страшно накладывать на
духовную, идеологическую, политическую, культурную жизнь какие-то скрепы. От тотальной жёсткости
государства в своё время натерпелись. Тем более чиновничья дурь никуда не делась.
Но что-то надо будет сказать, и уже говорится потихоньку о том, какой должна быть новая Россия, чтобы
оставаться сильной, свободной, справедливой, устойчивой к зловредным влияниям извне...
*
9.05.20.
Путин у могилы неизвестного солдата. Шеренги солдат. Прозрачная зелень деревьев. Красные стены кремля.
Пламя огня из гранитной звезды. Речь президента.
Минута молчания.
Всё-таки у России есть свой, большой, непошлый стиль!
*
В российскую жизнь ещё надо непредвзято въехать, принять её как она есть. Переживать за неё, критиковать,
иронизировать по поводу чего-то неизбывного в её обиходе, отчаиваться, но не отвергать на корню.
Надо иметь в представлении о России что-то, от чего не согласишься отказаться ни при каких условиях. Это
может быть что угодно – её люди, с особенностями их мироощущения, национальным характером, её язык,
неповторимая природа, обширность, величие, суровость пространства её земли, её история...
А если уже Россию заранее воспринимать критически и с придирками, как это делают сведомиты и либерасты,
то, конечно, всё будет не нравиться. Буквально всё и на каждом шагу!
*
В.О. Ключевский говорит в лекциях о «крепостном грехе». Распространяет на слушателей своих лекций
демократические представления. Это было в духе времени. Всё шло к 1905 и 1917 годам.
«Все классы общества в большей или меньшей степени, прямо или косвенно участвовали в крепостном грехе по
тем или другим крепостям, привилегированные "белые" чины, светские и духовные, по ссудным записям на
крестьян, по служилым кабалам и другим актам на холопов, рядовые люди и даже боярские холопы по жилым
записям на урочные лета. Но особенно зловредно сказывалось это право на общественном положении и
политическом воспитании землевладельческих классов. Допущенное законом и поддерживаемое полицейской
силой, крепостное право делало самих душевладельцев холопами наличной власти, расположенной к такой
поддержке, и врагами всякой власти иного направления. Вместе с тем наиболее энергичным, жизненным
интересом землевладельческой среды становилась мелочная сутяжная борьба господ с крепостными и друг с
другом из-за крепостных; постепенно перерождаясь в глубокую социальную разладицу, эта борьба надолго
задержала правильный рост народных сил, и по ее вине землевладельческое дворянство, как руководящий класс,
дало извращенное, уродливое направление всей русской культуре».
Закрепощение крестьян было таким русским способом выживания государства. Привязка крестьян к земле давала
возможность собирать подати и существовать государству. Такой специфический способ устройства
хозяйственно-экономической жизни. Другого способа не смогли придумать.
Могло ли быть что-то другое на Руси – с её традициями, характером отношений между классами, внешним
окружением и т.д.?
*
Россия и Запад. Почему Россия так подвержена всяким потрясениям, так неустойчива во всех смыслах! Её надо
всё время оберегать, защищать, спасать!
Может быть, потому, что западные обыватели смирились с тем, что они рабы, лакеи, ну, или младшие партнёры
при боссе?
Спокойную, нормальную жизнь в России сложно организовать, а там всё идет по накатанным рельсам
обездушенных законов под руководством звериных инстинктов.
*
«Чудовищна, как броненосец в доке, - Россия отдыхает тяжело».
Вот этот тяжёлый отдых России, как большой, грузной, неумной, растрёпанной, с припухшими от сна глазами
бабы, «бабы с ленцой», себе и представляешь.
От этого образа никак было не отделаться на протяжение целого века.
Январь 1913 года. Впечатления от той России - Россия перед Первой мировой войной. Очень похоже. Сонная
Россия. Не разбуженная ещё потрясениями революций, чередой войн, которых не знал история человечества.
Но Россию таки разбудили!
И прошло больше ста лет. И многое случилось. И теперь этому мандельштамовскому впечатлению сочувствуют
наверное только злокозненные либерасты.
Но звучит красиво, ёмко, картинно.

744

Большевики.
*
Предреволюционная лихорадка. В.И.: «Промедление смерти подобно».
Полжизни болели за В.И., за большевиков.
*
«Интеллигентская отсебятина»… А большевики прекратили отсебятину. С мировоззрением, с «научным
мировоззрением» у них было всё в порядке.
*
Твердокаменность большевиков кажется теперь тупым, зверским фанатизмом, потерей всего человеческого. А те
меньшевистские колебания, сомнения, «мягкотелость», над которыми так любили потешаться в фильмах про
революцию, кажутся теперь такими естественными, совестливыми, человечными…
*
«Разболтанность» страны, государства, общества после 1917 года. Усмирение, устаканивание. Не без этого.
*
А ведь они спасли Россию, вытащили её из совершенно безнадёжного положения, в котором она со своей
экономической, промышленной отсталостью, со своей одряхлевшей рутинной социальной системой оказалась в
начале ХХ века.
Россию бы точно располосовали и сожрали западные «партнёры», если бы большевики не преобразовали её в те
двадцать лет от Гражданской войны до Отечественной. Это почти никто не осознаёт и не говорит об этом.
Главная заслуга большевиков именно в этом и состоит – в спасении России. Не больше и не меньше! Они
вытащили её из такой пропасти, из которой она с другими политическими силами, существовавшими в 1917 году,
никогда бы не выбралась. Это какое-то чудо – то, что сумели сделать большевики на этом радикальном сломе
технологических, идеологических, мировоззренческих эпох, который пережила человеческая цивилизация как раз
в то время революционных потрясений и мировых войн.
Россия прошла по самому краю пропасти в шаге от небытия.
*
Натыкаешься у блогеров на ругательные высказывания в отношении большевиков. И становится очевидно, что
эти «иксперты» пользуются сложными историко-политическими понятиями по произволу, не давая себе труда
разбираться по существу в том, что они говорят.
В чём же фальшь, подлог, враньё в отношении большевиков? Если кратко, они не разделяют понятий. Для них
что большевики, что троцкисты, что какие-то ещё политические силы, руководившие Россией после революции,
одним миром мазаны. Все ведь состояли в ВКП (б)!
Никакого понятия о том, что ни тогда, ни теперь власть не является неким монолитом, скреплённым единством
понимания и единой верой.
И вот когда тот или иной «аналитик», не задумываясь, пользуется в своих рассуждениях стереотипным
либерастским, по большей части, пониманием того, что происходило с Россией в ХХ веке, тогда дальнейший ход
рассуждений сразу вызывает сомнения, и пропадает интерес к тому, что блогер пытается поведать публике.
С ними даже нет смысла обсуждать что-то по существу, разбираться в том, в чём были ошибки, вредительство, а
в чём требования и логика послереволюционного и тут же без перехода - предвоенного времени.
Одной необдуманной фразы оказывается достаточно.
Но им наверное некогда – надо строчить, выдавать на-гора!
*
Современные жители России, особенно из молодых, так же не смогут ответить на вопрос, в чём разница между
большевиками и коммунистами, как не понимали этого крестьяне из фильма «Чапаев».
Они задавали этот вопрос самому Василию Ивановичу, но тот тоже был в затруднении.
Он тоже академиев не кончал.
*
Старая тетрадь. 1989-90 годы.
«Всё-таки правы были те интеллигенты, те врачи, инженеры, учёные, которые скрепя сердце шли работать на
Советы. Правы в своей иронии, в своём отношении к происходящему как несусветной глупости. Все эти
профессора Преображенские.
Перекос, чудовищное искажение, сумасшествие, затмение, бред, подчинение живой жизни тупой схеме.
Миллионы фанатиков искрошили страну ради этой идеи.
Тёмный, дремучий народ и кучка образованных, но столь же дремучих большевиков во главе.
Соц. рев. не нужно было делать не потому, что не доросли, не дообразовались, а просто потому, что это
смертельно опасно. Развязали бойню. Шагнули в революцию с примитивными идеями.
Был здравый поворот – НЭП. Но его мало кто по-настоящему понимал в Кремле. Поэтому его не стало.
Никому, кроме кремлёвского горца и его соратников, не нужна была «идея», которая ломала жизнь. Разница
того НЭПа и нынешнего в том, что реальное отношение к НЭПу в то время совсем не то, что сейчас. Тогда
она, эта политика, была всем нужна, теперь она нужна только самым отчаявшимся и отчаянным».
Так примитивно всё понималось в то время! Только сейчас что-то проясняется по правде. А в те времена – один
«Огонёк», стишки ОМ, «Дети Арбата» и пр.
745

Россия мыслилась как что-то закрытое в самом себе, независимое, живущее по законам внутреннего развития.
Глупство! Столько информации, ставшей доступной только сейчас, не было известно!
Многие и сейчас о политике рассуждают с такой местечковой, по сути, точки зрения.
*
Ст. тетр. 1989-90.
«Либералы и демократы проиграли в 17...»
Этой записи больше тридцати лет. Несочувствие большевикам. Такое было перестроечно-огоньковское
понимание.
Теперь 1917-й год понимаешь совсем в другом объяснении: большевики спасли Россию от распада и
уничтожения.
Теперь уже вряд ли успеешь ещё раз поменять идеологические взгляды.
«Либералы и демократы проиграли в 17. Они проигрывают и сейчас. Своей неорганизованностью,
расплывчатостью целей, неумением выделить конкретные жизненно важные задачи. Они слишком разные,
слишком самодовольные, слишком увлечены красивыми словами идеями. Большевики победили благодаря
дисциплине, благодаря умению отбрасывать всё, что мешает. Большевизм – это Сталин. Сталин – это
большевизм, доведённый до логического завершения, большевизм, который доотбрасывался до голого
иезуитства. Ценные для политической организации качества большевизма слишком далеко увели в сторону от
первоначальных устремлений партии.
Ст. был слишком молод, слишком полон сил.
Гражданская война растянулась на сорок лет».
Может быть, политика, классовая борьба, марксизм и пр. идеологические игрушки были вообще не при чём. Речь
шла о спасении России. А декларируемые цели и формальные лозунги, под которыми, происходило спасение, это
суть второстепенные вещи.

Революция.
*
«Révolution sans barricades» – заголовок статьи по поводу перестройки. Для французов революция – это
обязательно баррикады. Бульвары, рестораны, баррикады… Этот набор из Виктора Гюго.
*
«Революцию мы уже проходили! В семнадцатом году», - могут сказать какие-нибудь нынешние школьники в
восемнадцатом году.
*
Музыка из михалковского фильма «Свой среди чужих...» Из времени, когда мы верили в революцию.
В какой-то мере это отношение не изменилось, и в нынешних временах оно только подтверждается. На каком-то
новом – более осознанном – уровне.
Это влито, как кровь, и только с кровью уйдёт.
Время ясности, душевного покоя, определённости… Такие полудетские, может быть, ощущения! Так ведь всё это
оттуда и тянется! Из детства!
Революция и её продолжение - Гражданская война - были чем-то относящимся к высшим ценностям российской
истории. Торжеством справедливости на земле, чем-то почти священным.
«Вот у нас это есть, а у других нет!» - гордились школьники на уроках истории. Совершенно простодушно! За
этими завоеваниями отечественной истории - как за каменной стеной. Хорошо и покойно.
В этом, конечно, много религиозных аналогий. То новое, что пришло в сознание и в повседневную жизнь людей,
заняло в какой-то мере то место, которое раньше у русских отводилось под религию.
И это входило в жизнь людей с момента рождения. Куда от этого уйдёшь? От октябрят, от пионерских галстуков,
демонстраций трудящихся, пионерского салюта, звёздочек, Ильича, Дзержинского, Камо…
И ещё не кончились люди, для которых это имеет значение.
*
«L`annonce de la revolution en Corse». Введение, объявление революции. Считается, что обыватель знает, что
такое революция. Своего рода средневековый карнавал, развенчивание (Бахтин). Свобода! Ура! Все на улицах,
крики, смех. Школьники не ходят в школу. Никто не работает. Что менять в жизни всегда находится. Надо ломать
старое. «Отсталой корсиканской провинции надо было привить парижскую моду на революцию». Манфред.

746

Обещания.
«Хрущёв обещал коммунизм в восьмидесятом году. Горбачёв – только отдельные квартиры к двухтысячному.
Скромно, но и он не выполнил обещанного. Не дали. Им обоим. Поработать. А ведь чертовски хотелось.
Митинг.
Серпасто-молоткастые в алых тонах листовки КПРФ. Их раздавали на митинге.
Это как экспонаты историко-краеведческого музея. Вроде каменных топоров или сохи. Что-то привязанное к
определённой и уже окончательно закончившейся эпохе.
Кто-то продолжает жить в своём воображении. Напевая про себя: «Смело, товарищи, в ногу…»
«За нумизматикой».
«Российская жизнь. Ей всегда не хватало трезвого взгляда на себя. Или хотя бы более-менее честного, хотя бы
наедине с собой… «Пиар». Слово новое, а содержание старое. Подмазывание, самовосхваление, самоопьянение,
словоблудие, излишества разного рода, глупость… И все просирается, в конце концов».
Розановские приписки в конце записей: «за нумизматикой», «в дверях, возвращаясь домой», «в постели ночью»…
По аналогии с этой «нумизматикой» следует уточнить и в какой-то мере объяснить вышенаписанное: «Во время
чтения дневников и писем Н. Пунина».
Россия 10-х годов. Катастрофа 14-го. Ещё более страшная – 17-го. И всё это при самом искреннем и невиннейшем
прекраснодушии граждан этой России. Во всяком случае части этих граждан.
«Во время чтения дневников Пунина»… при не выключенном телевизоре, по которому – в захлёб о натужных
казённых мероприятиях в связи с 60-летием Победы. Наштамповали высоких красивых слов, а душевности на
всех не хватает.
Понимаешь, что другим массовый выпуск эмоционального товара быть и не может. А колхоз у нас большой. И
всё же…
Времена.
«Проще всё было и честней», - сцена из какого-то фильма с участием Весника и Юрия Беляева. Это о сороковыхпятидесятых.
«Проще»? – пожалуй. Всё упрощалось само собой. Чтобы было легче контролировать. Убирались, прятались, не
допускались сложные психологические конструкции. Они через некоторое время исчезали не только из общения
– так сказать «внешне», но и изнутри. Переставали и думать сложно - нюансами, неоднозначными,
многоэтажными конструкциями, выбрасывались все оттенки, неясности, колебания смыслов… Так надёжней с
точки зрения безопасности – жить и мыслить соответственно внешним правилам и законам. Никакого двойного
дна и «двурушничества». «Беспощаден к врагам рейха» – и никаких гвоздей.
Человек огрублённый до лозунга, до плаката, до митингового призыва…
Человек топорной выделки эпохи диктатуры.
Ну, уж и как бы «честней» это время делалось просто автоматически. Как же иначе, если ничего нельзя скрывать,
если всё должно быть готово подвергнуться духовному шмону и, не дай Бог, обнаружится что-то недозволенное.
Политики.
Политики со временем смешнеют. По прошествии лет они и их свершения начинают казаться смешными,
бестолковыми, глуповатыми. Так посмешнели один за другим Хрущёв. Брежнев, Горбачёв, Ельцин. То же ждёт
наверняка и Путина (в чем это будет выражаться – пока не угадать) и всех остальных.
А уж о их приближенных и разговора нет. Просто какие-то скоморохи. Бурбулис, Лукьянов, Руслан Имранович…
Лектор.
«Утопические» мысли. Со времён изучения «Научного коммунизма». Вот отменят деньги, всё будет бесплатно, и
побегут в магазины всё бесплатно брать. И всё разберут. Но, поскольку это уже коммунизм, в магазинах опять всё
быстро восстановят откуда-то. А народ опять разберёт. У всех появятся склады дома. А поскольку это уже
коммунизм и каждому по потребностям, все построят себе дворцы, заполнят их добром и продуктами, ничего не
будут делать… И так далее. Но опытный лектор пресекал дальнейшее безудержное фантазирование в этаком
направлении. «Нет, - говорил он, - при коммунизме будет такая высокая сознательность, что никто не побежит в
магазин хватать и тащить». Может быть, это вариант возражения на каверзный вопрос преподавали ему на курсах
повышения квалификации в соответствии с новейшими разработками академии коммунистических наук. В
простом учебнике по научному коммунизму такие сценарии коммунистического будущего, кажется, не
описывались.
Лёгкая вещь.
747

«Перестроились». Легко. Никаких внутренних препятствий, никаких тормозов. Не впрок были политинформации,
уроки, лекции, зачёты, семинары, экзамены по научному социализму. Сколько времени зря потеряли!
Стали обходиться без идеологии. Легко! Даже очень легко. Всё выветрилось. Лёгкая вещь, оказалось, идеология.
Социализм.
*
С России все социалистическое быстренько слиняло. Теперь Китай - родина победившего социализма.
И все-таки, это удачный эксперимент или нет?
*
При социализме не смогли заставить эффективно работать без стимула. При капитализме – гипертрофия стимула
в ущерб социальным обязанностям государства. Мерило успеха – деньги. Никакого прежнего «народного
благосостояния».
Роджерс:
«Всё им всегда не так, неправильно, мало. Россия ведёт самостоятельную внешнюю политику – мало. Россия не
клянчит по всему миру денег – мало. Россия сажает министров и губернаторов за коррупцию – мало. Суды и
полиция работают, уровень преступности рекордно низкий – мало. Всеобщая страховая медицина – мало. Есть
отопление в батареях и горячая вода в кране – вообще не замечают. Пенсий мало. Зарплат мало. Всего мало,
мало, мало.
Что? Есть миллиардеры, а вы не из их числа? Ну, так капитализм, сами его выбрали. Вы же, суки, слили СССР
за обещание 40 сортов колбасы, ну так теперь радуйтесь олигархам и миллиардерам. Потому что при
капитализме по-другому не бывает».
Социализм – социальные задачи при недостаточном стимулировании труда.
Капитализм – нечто противоположное.
Социализм – запреты и ограничения. Боялись опорочить такую прогрессивную идею. Ведь сменился ориентир в
развитии общества. Ликвидировано главное зло – частная собственность.
После реставрации капитализма опять были сняты все ограничители с производительных сил.
Российский капитализм кажется более уродливым, чем западный, который как-то держится в рамках законов.
Правда глобалистской алчности западного капитализма-империализма никакие законы не мешают. Они,
наоборот, даже помогают держать в узде человеческое сообщество. Чтобы оно не мешало эксплуатировать,
грабить и превращать в бездумную биомассу «гордый и благородный род человеческий».
Теперь и Россия под этим ходит. Провалили-таки хорошую идею. Теперь чтобы к ней вернуться, нужно делать
невероятные усилия. И хватит ли сил преодолеть иуд, которых всегда было предостаточно среди гордого и
благородного рода человечества.
*
Говорят: «до революции». И при этом о времени до 1991 года - «при советской власти», а не «до
контрреволюции».
Россия разочаровалась в социализме. Можно сказать, как и все человечество.
Лагеря все подпортили, тупые чиновники...
И человеческая природа. Человеческая природа, отпущенная на свободу вседозволенности. Побеждают сильные
и бессовестные.
Социалистическая идеология в какой-то мере периферийная, но нельзя, конечно, сказать, что маргинальная.
Приверженцев социализма примерно 15-20% от общего числа людей, интересующихся политикой. И похоже,
этот процент таким и останется.
Они хотят мир без частной собственности. Попробовали. Этот мир не выдерживает конкуренции с миром
алчного, жестокого, бесчеловечного капитализма. Социальное государство всегда будет в проигрыше. У
социального государства в обозе – дети, женщины, старики, немощные... Ну, и лодыри, подделывающиеся под
немощных.
*
Идея.
Советские годы. Все направлено на то, чтобы сохранить, охранить, защитить Идею. Идею социального
государства, социального общественного устройства. Всеми силами, любыми средствами, не считаясь ни с чем –
защитить, сберечь! Неисчислимые жертвы, бюрократическо-репрессивный абсурд жизни – все не просто так, а
только чтобы защитить Идею. «Идея-то была хорошая!»
И к началу 90-х – глубокое разочарование в Идее. Большинство публики радовалось тому, что сбылось какое-то
там пророчество, и СССР развалился ровно в предсказанный срок.
Согласились, человек «слаб, порочен, труслив, эгоистичен быстро утомляется...» И оказался не готов к
социализму.
Жёсткий каркас социального государства не спас Идею.
Но надо продолжать думать, что же дальше. Элементы социальности сохранены, возрождаются. Может быть, это
и есть нужный путь. Еще бы осознать это, вписать в законы, в правила...
*
С России всё социалистическое быстренько слиняло. Теперь Китай - родина победившего социализма.
И все-таки, это удачный эксперимент или нет?
748

*
«Так гордились опытом построения социализма! Над описанием этого опыта, над выведение из этого опыта
каких-то наукообразных правил, над обучением этому опыту и над усвоением этого опыта трудились миллионы
людей. А потом оказалось, что весь этот опыт – фикция. Нет никакого опыта. Все зачёркнуто, выброшено на
помойку. Марксисты-ленинцы переквалифицировались. Может быть, они сейчас говорят о другом опыте – об
опыте построения рыночной экономики и капитализма».
*
Спор.
«Социализм не мог прокормить людей? А капитализм и не собирается!»
*
«Подоспела» идея. Это о идее социалистических преобразований общества. Подоспела не только к тем
«примарксовым» проблемам общества, но и вызревшим в настоящее время через 150 лет после смерти Маркса.
Это проблемы экологии, проблемы земных ресурсов, проблемы деградации человеческой цивилизации...
Может быть, это показатель ценности, продуктивности идеи.
*
«Съезды, речи, доклады, отчёты, планы, законы, конституция... Во всем присутствует то, что называется
политической, социологической, идеологической риторикой. И в школе, и в учреждениях, с экранов ТВ...
Казалось – задолбали! Над многими такими вещами подсмеивались в те времена.
Это такой способ воспитания и обучения людей. Долбят, вдалбливают на всех уровнях. И не изобрели еще ничего
другого. Происходит формализация, отстранённость от жизни и осознания тех знаний, тех идей, которые хотят
донести до сознания людей. Особенно, если это воспитание и обучение поручено безразличию чиновников.
Социальное государство. Своего рода уравниловка. Не так, конечно, как это воображалось в 20-е годы, если тупо
следовать логике идеи такого типа государства. Но народившаяся элита, как государственная, так и творческая,
считала себя выше убогого распределения по каким-то правилам социальной справедливости и хотела большего.
Особенно после смерти Сталина сильно захотела. Вот они и привели социальное государство к краху. Элита
вырвалась на свободу, освободилась от заботы о народном быдле, а потом и перестала даже оглядываться на
него.
Судя по высказываниям либеральной сволочи, весь негатив в отношении СССР у них связан именно с тем, что к
ним не было достаточного почтения, в них не видели элиту, не почитали как бар, шапку не ломали перед ними.
Диалог Димы Семицветова со своим тестем:
“- Ну почему? Ну почему я должен так жить? Господи! За что? Почему я человек с высшим образованием
должен таиться, приспосабливаться, выкручиваться? Почему я не могу жить свободно, открыто? Ой, когда
все это кончится?
- Никогда! А что ты вообще имеешь в виду?”
Это о том самом.
Так ценности социального государства, прописанные в законах не были оценены по достоинству, с ними легко
расстались в 1991 году, а когда опомнились, было уже поздно. Теперь попробуй верни все это, отбери назад!
Может быть, надо в следующий раз, если придётся, конечно, законодательно ограничивать хамский размах элиты
– хотя бы наподобие того, как это делают в Китае, принуждая элиту к скромности – конфискациями и чем-то
покруче».
*
Постепенное возвращение к идеям социализма. На очередном витке исторического движения, в которое
вовлечена Россия.
Обновление понимания казавшихся при Советах абстрактных понятий.
Прочувствовали на своей шкуре капиталистические прелести.

«Социальное государство».
*
«Раньше это совсем не ценилось. Как говорится «что имеем - не храним, потерявши – плачем».
Отношение было слегка презрительное. “Собес!” – слово-то какое!
Но вот, насмотревшись на зверский капитализм, стали понимать, что государство и должно быть социальным.
Давать, конечно, свободу частной инициативе, но и тем, кто не в состоянии за себя постоять, давать возможность
жить.
Капитализм с человеческим лицом, короче. Без скотского зверства».
*
«Капитализм с социалистическим лицом. Может, ещё это попробовать?»
*
«С этим капитализмом надо заканчивать!» - из разговора двух бомжей на утреннем осеннем ветру.
*
749

- Социальное государство – да с нынешними экономическими возможностями! Горы можно своротить! Не
воровали бы! Не обкрадывали бы государство и народ!
- Только и всего! Такой простой!
*
«С этим капитализмом надо заканчивать!» - из разговора двух бомжей на утреннем осеннем ветру.
*
СССР. Заряд правильно задуманной жизни. Это уже не вытравить.

Параллели.
Розанов пишет в 1917 году:
«Русь слиняла в два дня. Самое большее – в три. Даже «Новое время» нельзя было закрыть так скоро, как
закрылась Русь. Поразительно, что она разом рассыпалась вся, до подробностей, до частностей».
Первая мысль по прочтении была о том, что, может быть, потому так жёстко правил Сталин, что он видел, к
каким катастрофическим последствиям, и вроде ни с того ни с сего, приводит слабость власти. Большевики были
напуганы этой картиной на всю жизнь.
Но тут правильнее, нужнее было бы отметить то, что и в 1991 году Советская Россия тоже слиняла в несколько
дней ГКЧП. Тоже все почти как один – и начальство, и простые граждане – согласились, что так будет лучше.
Кому только!
Со Сталиным, конечно, не всё так простодушно прямолинейно, хотя опыт бывших расшатывателей царского
режима не прошёл даром.
Но у Сталина была поддержка большинства населения страны, как бы тяжело ни жилось тогда людям.
В 1991 году большинству граждан СССР уже некого было поддерживать. Не предателей же в руководстве
страны!
Наверное так же отвернулись все и от царя в 1917 году, когда он «подал в отставку».
Народ и 1917 году и в 1991 устало вздохнул и покачал головой.
И ни у кого совсем не было представления о том, что ждёт страну впереди. Как-то надо было жить.
Граффити.
*
Надпись на стене: «Жизнь – дерьмо». Это большая тема для размышлений. Ничего определённого сказать не
можешь. Не можешь с той же убеждённостью, какая чувствуется в авторе высказывания, возразить ему.
Вариации этой же темы - в мыслях всего дня.
Книга Труайя о Горьком. Невозможно читать без тоскливого чувства. Противостояние активных до безумия,
сверхубеждённых и бескомпромиссных - всем прочим.
В одной советской детективной драме сказано: «с какого-то момента можно поступать только определённым
образом».
От прошлого мысли перекидываются на современность. Она так же неуправляема, полустихийна. В ней так же
полно активных до безумия, сверхубеждённых, бескомпромиссных, которые всех прочих втягивают в своё
безумное понимание реальности.
*
Библиотека. В читальном зале и в абонементе – читатели. А в туалете бывают и писатели. Граффитисты.
Неравнодушные к ВВП. Именно в этом месте их переполняют эмоции, которые они выплёскивают на кафельные
стены кабинок.

Было.
Как в 17-м. Всем хотелось перемен. К лучшему, конечно же. И перемены приходят. Как и в 17-м.
Давос.
«Кусок обшивки автобуса, прошитый осколками. Демонстрируемый «мировому сообществу» в Давосе.
Никогда раньше, кажется, нельзя было и представить возможность такой степени человеческой подлости! И ведь
человеком считается! Не сатаной же с копытами и рогами!
И ведь можно же было не подличать так явно, мелко, мерзко! На весь мир! Никто же с ножом к горлу не
заставлял! Ну, убил десять человек – в первый раз что ли! Объясни – так и так, «колорады, ватники, нечего было
кататься туда-сюда, сидели бы дома!»
750

Нет, же! Вырезал жестянку и поехал.
Это подлее, мерзее самого убийства.
Его духовные предшественники в трибунале все же как-то пытались объяснять свои деяния какими-то высшими
соображениями, ссылками на теорию сверхчеловека, которому не обязательно жалеть Untermensch. Цитировали
мыслителей! Искали и находили смягчающие обстоятельства для оправдания невиданных зверств.
Здесь же все запредельней! Купается в подлости. При всем честном народе.
Что-то в этом все же наше, отечественное, вывернутое кошмаром наружу. Впрочем, даже герои ФМ отдыхают.
И все это в прямом эфире, сию минуту! Не в прошлые дикие времена и не на другом конце планеты!
И зовут его так по-русски!
Демонстрация в прямом эфире, почти одновременно – в разных ТВ-сюжетах - и невиданных, невообразимых в
обычной жизни благородства, смелости, самопожертвования бойцов ополчения и тут же такой же невиданной,
невообразимой, чудовищной подлости».
Музыкальное искусство.
«Не я твой лиходей. Воля народа!»
Шаляпин был так убедителен в образе!
Особо ретивым преобразователям жизни после 1917 года нравился, наверное,
прояснял некоторые сложные вопросы.

ход мысли персонажа. Он

Евромайдан
*
Киев, февраль.
Как пожар в «Трёх сёстрах». Возникает удручающее ощущение общего неблагополучия. Горит еще пока не твой
дом, горит у соседей, может быть, у совсем далёких людей, которых не знаешь, но что это меняет! Чувство
тревоги и нехорошие неясные предчувствия будят среди ночи и не дают уснуть.
*
Майдан в какой-то мере - наследие советской эпохи с ее терпимым отношением к насилию, к праву масс на
борьбу за свои права, в том числе, с помощью насильственных действий, с помощью митингов, восстаний,
революций... Булыжник, как известно, – орудие пролетариата. Этому учили семьдесят лет.
*
«Ну что дальше? Что дальше будет с обманутыми вкладчиками Евромайдана»?

Политика.
*
«Противно жить в политизированном мире. В котором первая мысль при пробуждении и последняя перед сном о политической обстановке, о кознях врагов, о бестолочи СМИ, о брызгающих слюной ораторах, о фальшивых
клятвах и обещаниях... В такой жизни есть что-то противоестественное».
*

Разные социальные группы - разные политические предпочтения...
И разные накапливаются – копятся сознательно! – впечатления от действительности.
*
Политика – всегда обман. Любая и всегда. Меняются обманываемые и обманщики.
Политика – это наполовину театр, наполовину – дешёвый балаган. Всё зависит от уровня публики. Одним нужен
утончённый, изысканный обман, другим понятен только грубый, настоянный на истерии, вульгарный обман.
Схемы простые и сложные.
*
- Голый, можно сказать, циничный прагматизм. В мировой политике. Выключают эмоции. Только силовое
противостояние. И нельзя дать запутать себя либеральным, псевдо-демократическим, квази-гуманистическим
словоблудием. Это все для обывателя, для толпы, для митинга...
- Ну, так резко тоже нельзя!
- Как? Просто надо видеть добро и свет.
- Да, этот довесок к прагматизму совершенно необходим!
*
- Примитив политики, которую практикуют в мире. Запугивают, убивают, подкупают, берут заложников... Все
примитивно. Кто сильнее и проворней, тот и прав. Пресса делает из любой гадости конфетку. Равно как и
наоборот. Ничего святого!
- И ничего личного – только бизнес.
*
751

- «Грязная политика»? Она не может быть чистой, сколько бы ни уверяли в обратном политики. Политика – это
война, ей, как и всякой войне, свойственна минимизация всего, относящегося к морали, человечности,
порядочности. Единственное правило, которое неизменно выполняется, - это демагогическая безупречность.
Сиюминутная. То, что будет потом, уже никого не интересует. Мало кто пытается проследить от «а» до «я» всю
ниточку слов, поступков, заверений, клятв, недоумённых фраз, всех неприметных градаций смысла,
микроскопических изменений – всего того, что являет собой жизнь политика на пути к своим целям.
- Может быть речь идёт о мелких политиках?
- Для кого ты делаешь исключение?
- Ну, мало ли!
*
Политика и тесно, неразрывно связанная с ней экономика...
То, что у всех на глазах, – бесстыдная борьба за власть и деньги.
Готовы как угодно всё переиначить, изобрести «новую», трижды улучшенную старогоршковость, чтобы
оправдать свой бессовестный личный интерес.
*
Мир политики. Всё извращается, всё обсмеивается, всё изводится на дерьмо... Злыдни какие-то!
Мир, подчинённый политике, сам становится таким. Злой, неблагодарный, глупый... Он уже по-другому не
живёт.
*
Жёсткость в политическом противостоянии. Она и должна быть. Ведь и они нас не пожалеют. Как они не жалеют
никого на Украине, в Штатах, где-то ещё, хоть там вроде бы выступают за демократию, свободу... Какая бы
идеология не защищалась – пусть самая либеральная, вегетарианская, насквозь «демократическая» - борьба
всегда ведётся всеми способами и безжалостно.

Диалог.
- Мирные черенки для лопат.
- Да уж!
- Но более мирные, чем бейсбольные биты.
- Да уж!
- Хотя это уже можно считать оружием иностранного производства.
- Да уж! Садоводы и бейсболисты.
Вопросы демократии.
*
В демократическом обществе все разные.
Вопрос: эта разность как должна проявляться? Позволительна ли пена у рта, ненависть в глазах, неразборчивость
сначала в словах, а потом и в прочих средствах? Оппоненты они или просто враги? Если враги, то смертельные
или нет?
Может быть, то что сейчас, - это от безсилия. Злобное, ядовитое... Правильно ли это? А может быть, другого
невозможно по логике противостояния. Всегда мобилизуют все наличные силы. Не балуются. Война так война.
А где демократия?
*
«Развязали демократию». В странах цветных революций. Теперь по улицам бегают люди с плакатами,
выкрикивают ругательства, дерутся или просто бьют несогласных, бросают камни, яйца, ботинки, стреляют, в
конце концов.
Протесты. Это само по себе свидетельствует о несовершенстве государственной системы. Надо идти на улицу,
что-то кричать, что-то перегораживать, стучать пустыми кастрюлями... Поднимать шум, привлекать к себе
внимание, чтобы привлечь внимание к проблеме. Нагнетать обстановку. Соберётся толпа, люди подогреют друг
друга эмоциями, поднимут градус неприятия чего-либо... Революции 18-20 веков ничему не научили.
Кто кого перекричит. Использование инструмента демократии в целях профанирующих демократию.
Подтасованная демократия.
Охлократия - одним словом.
*
«Митинги, пикеты, шествия, петиции и другие элементы демократического давления на власть.
И все перечисленное превращается в профанацию! Весь этот демократический инструментарий научились
употреблять как прикрытие для всяких мерзостей. Научились, научились! Высшая школа демократических
манипуляций и подтасовок. Ловкость рук!»
*
752

«Демократия – это такая же утопия, как коммунизм. Иллюзия! Что-то идеальное. Натяжка идеала на болван
жизни».
*
«Может быть, выборы проходят так. Те, которым неприятны всякие ругательные новости, отключаются от них,
считая, что всё не так плохо, как в этих новостях. Таких большинство. Они не то чтобы закрывают на негатив
глаза, они считают, что должна быть более-менее объективная картина реальности. Это справедливо. Нужно
видеть, нужно чувствовать общую картину. Это не оптимизм, это нормальное желание нормальных людей жить в
правильном, оправданном мире, в нестрашном мире, в мире, в котором возможно будущее, в мире, который не
погружает их поминутно в пучину ненависти, раздражения. Нельзя закапывать страну, как это делают либерасты,
за то, что в ней не всё гладко. Соотношение этих «нормальных» и всех прочих – примерно 85% на 15%. И если
искусственно не взращивать недовольство, не толкать на глупости, не развивать ситуацию как на Украине, то в
стране будет относительно спокойно. Никому не нужны потрясения. Всем по-обывательски, может быть, хочется
обыкновенной жизни. Растить детей, смотреть сериалы, сажать огород на даче... В любом положении
предпочитают потерпеть. Терпят же украинцы, как бы им ни было теперь плохо. Выживают. И не едут поднимать
новый майдан.
Конечно, можно и нужно предлагать, добиваться, объяснять, убеждать, бороться... Но не ломать, не разрушать,
чтобы построить что-то невиданное прежде на голом месте».
*
Группа ВК «Интеллигент вшивый!»
Исайя Берлин (1909 — 1997)
«Для меня плюрализм с его требованием определенной доли "негативной" свободы — более истинный и более
человечный идеал, чем цепи тех, кто пытается найти в великих авторитарных и подчиненных строгой
дисциплине обществах идеал "позитивного" самоосуществления для классов, народов и всего человечества. Он
более истинен хотя бы потому, что признает разнообразие человеческих цепей, многие из которых
несоизмеримы друг с другом и находятся в вечном соперничестве… Плюрализм более человечен, ибо не
отнимает у людей (как это делают создатели систем) ради далекого и внутренне противоречивого идеала
многое из того, что они считают абсолютно необходимым для своей жизни, будучи существами, способными
изменяться самым непредсказуемым образом. В конечном счете люди делают свой выбор между высшими
ценностями так, как они могут, ибо фундаментальные категории и принципы морали определяют их жизнь и
мышление и составляют — по крайней мере, в долгой пространственно-временной перспективе — часть их
бытия, мышления и личностной индивидуальности — всего того, что делает их людьми».
Вот именно, что «вшивый»! Англо-сакс! Пудрит мозги. Неправильно представляет тот выбор, который стоит
перед людьми и странами. И понятно, на что он намякивает – на Советский Союз.
И ничего не говорит о том, был ли у Советского Союза выбор в 30-е, 40-е годы между «авторитарным и
подчинённым строгой дисциплине обществом» и свободой с «определённой долей негатива».
А «определённая доля "негативной" свободы» с тех пор, когда Исайя Берлин учил нас жизни, превратила жизнь
на Западе в кошмар, из которого не видно выхода. При том, что уже от того идеала свободы, который держал в
голове Исайя Берлин в Европе почти не осталось.
Для думающих людей вся европейская, так называемая, свобода - это не более чем «иллюзия свободы в пределах
мировоззренческого буржуазного “плюрализма“», о которой ещё сто лет назад говорил Владимир Ильич.
Теперь в смысле свобод Россия намного лучше выглядит. Теперь о Европе можно сказать, что это она сделалась
«авторитарным и подчинённым строгой дисциплине обществом». Это касается и так называемых
демократических свобод, вроде свободы слова, и возможности граждан европейских стан влиять на
политические, экономические социальные решения, которые принимаются в Евросоюзе. На лицо профанация той
самой демократии, о которой пёкся Исайя Берлин.
Всё в жизни гораздо сложнее, неоднозначней, противоречивей, чем пытаются представить нам западные
«интеллигенты вшивые».
*
Во дворце Белосельских-Белозерских – «Музей становления демократии имени А. Собчака».
Как попки повторяют слова, за которыми ничего не стоит. Дым, фикция!
«Власть народа». «Охлократия».
*
Казалось, от иллюзии революций излечили последствия 1917 года. Ничуть. К этому ещё добавилась иллюзия
демократии. Мирные протесты с погромами.
Инструменты борьбы народа за свои права, за изменения в социальном устройстве, за справедливость и т.д.
беззастенчиво совсем для других целей.
*
- Демократия? За демократией езжайте в Штаты! Или еще куда подальше.
- Куда уж дальше!

753

Русская история.
Вот так! Называли тех, будто бы других, хотя внешне почти неотличимых, колчаковцами, деникинцами,
каппелевцами, а те другие называли своих других сволочами красными, а еще махновцами, антоновцами,
петлюровцами... И вроде как не так жалко было, и рука подымалась, и можно крошить-убивать, можно строчить
из пулемёта, стрелять из пушек, колоть штыками, рубить шашками...
И кончилось все это ничем. И пафос и тех, и других, и третьих развеялся во времени и пространстве. И понять это
невозможно.
Информационные войны.
*
«Хай клевэщут!» Старый анекдот. Это всегда понималось как анекдотическое преувеличение, чтобы подчеркнуть
тенденцию. Но нет! Интернет-СМИ показывают, как все бывает бессовестно и продажно в этом деле. И
«клевэщут», и нагло врут, и передёргивают, и искажают, и извращают... Весь спектр. Наверное и учебник
соответствующий имеется. Учебник по правилам ведения информационной войны.
*
Феномен «контактных» групп. Все кучкуются в соответствии со своими взглядами, пристрастиями, уровнем
образованности, общей культурой... И не дай Бог попадёшь куда-то во враждебную среду! Надо обязательно
проверять на вшивость каждую группу, в которую записываешься. А иначе можно нарваться на что-то
непереносимое.
Все сидят по своим углам, по своим тусовочкам. И никаких сближений мнений! Одна нетерпимость. Напорешься
на что-то вопиюще несправедливое, лживое, тупое... и думаешь, оценивая градус своего и твоих оппонентов
раздражения, что всё может кончиться чем-то посерьёзней, чем просто интернет-переругиванием. Тут недалеко
до рукоприкладства и даже до 37-го года.
Не договориться! Никогда!
*
- «На языке трамвайных перебранок». Это можно сказать про обмен комментариями в ВК по какому-нибудь
актуальному политическому вопросу.
- Это когда спор более-менее интеллигентный. А то ведь, бывает, уши вянут. В трамвае до такого никогда не
доходило.
- Ну, так, культурная столица, слава Богу!
- Мандельштам, скорее всего, имел в виду Москву.
- Ты споришь или соглашаешься?

Капитализм.
- Может быть тогда капитализм с человеческим лицом?
- Что!
- Ну такой капитализм... Не звериный оскал империализма. И не дикий полубандитский рынок.
- А что?
- Что-что! То! Вижу тебе не нравится моя идея.
- Бр-р-р!
- Почему же? Что-то социально ориентированное, природоохранное, гуманитарное...
- Умеренное и аккуратное.
- Это ирония?
- Это сатира и юмор.
Власть.
*
«Всё как-то прощается власти - некомпетентность, жадность, ошибки, даже преступления. Только подлости
нельзя простить. Неблагородство власти - это самое удушающее.
Цинизм - одно из проявлений этой подлости. Политикам, правителям нельзя даже в тесном кругу, даже среди
своих, даже наедине с самими собой быть циничными.
Цинизм - это такое подлое, гнусное понимание мира. Непризнавание его красоты, чудесности, неверие в высокие
чувства, в конце концов, отрицание человеческого.
Они не видят чуда детей, музыки, литературы, им непонятны духовная красота, самоотверженность,
жертвенность...»
«Только бы не подлость! Только бы не подлость! Власти».
Простодушные заклинания.
754

Смешное простодушие, конечно. Но что ещё остаётся делать!
*
Ал-р Твардовский, «Дневник». 1953. Впечатление от встреч с партийным начальством.
«В целом – очень глубокое и радостное по существу впечатление единства центра, впечатление того, что эти
люди понимают все и способны выполнять свой долг, нести свою колоссальную ответственность».
Примерно так, как сейчас. Единицы, может быть, только Сталин и Путин, что-то понимали в мировых и
российских делах. Остальным только казалось. Они искренне считали – что ж такого! Поруковожу! Покомандую!
Одного, самого искреннего, самого всепоглощающего желания мало. Надо понимать этот мир.
*
Эпизод в фильме о Екатерине Второй, когда Бестужев продает компромат на Фридриха вместо того, чтобы
пустить его в ход.
Правила политических игр остаются неизменными. Нынешний компромат так же придерживают. Он становится
средством для достижения тех или иных политических целей в глобальных играх. Знают много мерзостей о
правителях, но не оглашают. Можно сделать громкий пшик, а дальше что? При нынешней бессовестности людей
власти. Поэтому выгодней подковерно-закулисно договориться о каких-то выгодах для себя взамен на
сохранение тайны».
*
Реальная политика, реальное управление...
Надо договариваться. И договариваться с разнокачественными людьми. С самыми разнокачественными
интересами.
И качества портятся по мере восхождения на вершины власти. Объективные процессы.
В любом случае – договариваться! Подминать, убеждать, отстранять, принуждать, но и договариваться.
Кто это не понимает, те или дураки или притворяются по причине продажности.
Все достаточно жёстко.
*
Привычка к власти. Привычка обделывать свои делишки.
Задача - усидеть. Это становится главной задачей в жизни.
И даже им непонятно, в какой степени это так!
*
«Продажные элиты». Это главное российское зло. Во все времена. И сто и триста лет назад и сейчас.
Попросту продажное начальство. На разных уровнях. У каждого своя цена. Легче купить начальство, чем
покупать народ хорошей жизнью. Которой на всех не хватит.
Бывают исключения. Им нелегко.
*
«Продажные элиты». Привязалось! «Толпо-элитарное общество» - это уже из Пякина.
Как-то они сразу решили ограничиться в своей жизни одной убогостью. Ограничить жизнь убогостью.
Только то, что доступно с помощью денег. Отказались от всего великолепия этого мира, мироздания, космоса,
бесконечности, вечности, непостижимости, которыми проникнуто всё лучшее, что сделало человечество на этой
земле...
Ради материальных земных благ.
Как это у МЦ: «нужно быть мёртвым, чтобы предпочесть деньги».
*
Чья-то статья в Интернете:
«Последние годы в истории СССР были крайне тяжёлыми в экономическом и политическом аспектах».
А ведь никаких объективных причин этого не было.
«Продажность элит» - вот единственная причина и того, и другого, и третьего.
«Элиты» решили, что им больше не потянуть Россию. Так как её тянул Сталин. Разуверились во всём. Отдали
страну на растерзание болтунам. Не Запад победил СССР, а «элита» сдала страну без боя. И почти ничего в этом
смысле не поменялось. «Элита» всё та же. Растаскивают страну, делая вид, что стараются на её благо. И опять
могут всё спустить белым господам за стеклянные бусы.
*
Авторская передача К. Ю. Душенова.
Власть должна руководствоваться критериями нравственности в своей деятельности. К этим вопросам всегда
прибивается дискуссия на темы государственных проблем.
Коррупция – нравственность, социальная составляющая государства – нравственность, политические вопросы –
опять нравственность. Власть должна быть нравственной. Или, по крайней мере, пытаться, стараться быть
нравственной. Но не только казаться нравственной!
*
Начальство разного уровня... «Элита», так сказать! С какого-то уровня. Кабинетного.
«Подышу воздухом, а то всё кабинет, кабинет».
Элита начинается! За закрытыми дверями. Междусобойчики. Решают сначала простые вопросы – премии,
оклады, должности, бараны, бесплатные путевки... Потом, на другом уровне, что-то существенней. Но
«начальское» отношение к людям, данным им в подчинение, как к существам низшего сорта, которых ничего не
стоит обмануть, запугать, помножить на ноль, начинает вырабатываться сразу, превращая их в "элитариев".
755

Тех, у кого не получается по каким-то причинам, кто не может переступить в себе через человеческое,
совестливое, высоко не залетают.
И вот некое элитное мурло добралось до самого верха! И уже масштаб – больше не бывает. Тогда уже вся страна
– в обманутых, в кинутых, в преданных.
Ведь они ничего не понимают, что с ними считаться! С сапогами лапотными!
*
Дворник веником сгоняет по специальному желобку в асфальте дождевую воду с тротуара.
Это напоминает дворнику арык на его родине.
Вспомнился «Фонтан». Удивление того азиатского старика, ужас полный непонимания перед бездушной,
потерявшей, кажется, навсегда здравый смысл, связь с реальностью чиновничьей системой. Примерно так же
осталось и сейчас. Слепая, бездушная, тупая стихия подчиняет всё в этой жизни. Что-то механическое, как не
живое.
Только ВВП и, может быть, ещё считанные единицы из начальства пытаются сделать управление более
осмысленным, живым, здравым, человечным.
Понятно, что это не одна только Россия такая. Наверное это особенность устройства этого мира. Обездушенность
власти.
*
Власть не может обходиться без лицемерия. Нет не лицемерной власти. Она бы и хотела быть не лицемерной. Но
она не семижильная.
Степень лицемерия властителя напрямую зависит от сил, которыми наделила его природа. Но совсем без фальши,
без лицемерия, без обмана не обойтись.
Некоторые стараются. Это всегда хорошо замечать.
*
Власть не может обходиться без лицемерия. Нет не лицемерной власти. Она бы и хотела быть не лицемерной. Но
она не семижильная.
Степень лицемерия властителя напрямую зависит от сил, которыми наделила его природа. Но совсем без фальши,
без лицемерия, без обмана не обойтись.
Некоторые стараются. Это всегда хорошо замечать.
*
Забавно слушать «правильные» речи политиков, которые своими делами доказали свою ничтожность.
*
- Наверно когда-нибудь они начинают уставать командовать, управлять, организовывать, держать на плаву эту
жизнь. Ведь всё из года в год одно и то же! И по-прежнему бестолково. Хоть кому надоест заниматься пустым
делом! Устаёшь от этой безнадёжной неизменности.
- Что ты – маленький человек, букашка, Акакий Акакиевич – можешь об этом знать!
*
«Административный пафос». Это такая манера общаться с «трудовым коллективом».
*
«Говорят то тут, то там о недоверии к власти. Есть такое. И дело не в конкретных причинах недоверия, вроде
перманентных обманных пенсионных реформах, тут что-то давнишнее.
Отношение к «пузатеньким», к этим сытым, откормленным слугам народа! Особенно когда им требуется что-то
пафосное сказать народу с высокой трибуны! От их фальшивой искренности и заученной прочувствованности с
души воротит. Людей не обманешь».
*
ТВ. Какая-то чиновница или что-то вроде того. Её суждения обо всём... Таким как она кажется, что они знают,
как устроена жизнь – настолько они уверены в том, что говорят.
Наверное, что-то такое знают. О пружинах этой жизни. Конечно, в «административной» её составляющей части.
Во всяком случае, знают то, что не знают и чем брезгливо не интересуются всякие схоласты.

Западники и славянофилы.
Россия. Дебиловатая, конечно, в глазах европейцев. Её обижали и обижают по этому поводу. Умники.
«Европейцы». Как внешние, настоящие, так и внутренние, отечественные.
Россия только и остаётся что обижаться... Или не обижаться. Кому как нравится.
России кажется несправедливым такое к ней отношение. Европейцам из Европы и самим при их
политкоректности это кажется несправедливым, но они не могут преодолеть себя. Брезгливо отстраняются,
зажимают платком нос, отводят глаза. И никогда не признают Россию за равную им.
А местные «европейцы» стыдятся своей родины - «неумной и немытой». Жалости от них не дождёшься.
Может быть, то что сейчас прорезалось на Украине, это внешним образом, декларативно, по крайней мере, и есть
что-то вроде противостояния западников и славянофилов. Только более жёсткое, чем в прежние времена. Не
только на страницах литературных журналов.
756

Новороссия-14.
«Они счастливы. Они создали – пусть и силой оружия, пусть и временный – свой мир! Мир по высшим, какие
только могут быть в реальности, понятиям. Реализация потребности многих людей, которых достала
бестолковость сволочных порядков, непролазная мерзость жизни по чужим правилам. Особенно на Украине. Они
живут единым духом. Плохо представляют, что их ждёт дальше. Но сейчас они раскрепощены, вокруг друзья,
единоверцы… Они как монастырские – живут идеей. Братство по духу. Почти религиозное. Почти
революционное.
Заглянуть в этот можно через Интернет. Открытый мир. Этого никогда не было! Почти присутствие в нем.
Уникальность момента. Только этого почти никто не осознает. Мимо этого проходят не замечая. Это проверка
всех законов борьбы добра и зла в этом мире. Развёртывается на глазах. С экранов мониторов, но не сериал.
Реальность в реальном времени. Сиюминутно. Если закончится война, и их всех опять загонят в привычность
мерзкой обыденности, эта открытость, эта подлинность человеческая уйдёт, спрячется. Может быть, они победят
в первую очередь духовно. В этой открытости, откровенности противостояния. Все-таки добро есть добро, а зло
есть зло. И все должно стать на свои места. Иначе грош цена всем тысячелетиям прекраснодушия и мудрости».
Жизнь идеи.
«Коммунизма ждали как второго пришествия. Вот, вот, вот-вот... И ничего, и ничего...
У коммунистической идеи - у представлений о закономерности и непременности воцарения коммунизма на
земле по объективным, очень научным законам - оказалась человеческая длительность жизни. Выросла,
состарилась и умерла».
«Донбасс в огне».
«А ведь молчат! И те, и другие, и третьи. Те, кому всё еще доверяют!
«Неужели мир настолько подл!»
И все ведь можно испортить неосторожно высказанным мнением. Тревожные звоночки уже есть. Вернее
гробовая тишина. Молчание невмешательства. Тогда, когда надо во всю глотку, на всех углах, при любой
возможности! Ведь все перечеркнётся! Вся накопленная годами мудрость с юмором пополам, все золотые
россыпи интонаций, все запас образованности, жизненного опыта, все прекраснодушие! У кого что - все ведь
разные. И смерть детей никто не простит. Некому будет прощать. Все обессмыслится! Все превратится в простую
мерзость фальши! Из жизни вынут ее основу. Останется пустая оболочка. Убийственная».
Портреты мотороловцев.
Вольные люди. Живут будто бы в новом мире. Охраняют его с оружием в руках. Пытаются его обустроить.
Мир без фальши, мир конечных и главных человеческих ценностей.
Хотят жизнь на этой земле начать с чистого листа.
На этом листе – как на бланке писем с реквизитами организации – только одно слово «Новороссия».
Восстания.
*
«Город мастеров». Старый, советских времён симпатичный фильм.
Народное восстание против захватчиков.
Восстание, как единственно верное средство что-то улучшить в жизни? Раньше в этом не было сомнений.
Но вот как-то отношение к «народным» восстаниям сильно подпортилось после Майдана.
*
После декабристов «сформировался высокий, образцовый для России нравственный тип. Диссиденты такого
типа не создали», - Д. Самойлов (ИК, 5.92.).
Он же о войне:
«Мы воевали не за уровень жизни, а за образ жизни». (Там же, с.114).

Площадь Ленина.
- Всякие там Касатоновы, Делягины… У Маркса все уже написано! Читайте Маркса!
- Энгельс посильнее будет.
Что это стёб? Можно было так подумать, если бы это не был коммунистическо-нацболовский митинг.
757

Хотелось спросить, не тот ли это Катасонов, который сравнивал «Капитал» Маркса по степени нечитабельности с
Талмудом? Хотелось… Но можно было нарваться.
Предупреждение.
ТВ. «Фильм-предупреждение». Вряд ли можно кого-то предупредить. Что-то фатальное всегда было в русской
истории. Ничем не остановить, не образумить, не напугать, не уберечь…
Одни «свинцовые мерзости» сменялись другими.
Да только ли русская история! Это же всегда и везде. Просто своя история нами переживается больнее и обиднее.
Обо всех других историях мы судим хирургически – стараясь не пропускать через чувства.
Сироты.
Новороссийские республики - ДНР и ЛНР. Они как сироты в детском доме Украины. Очень стараются
понравиться. Чтобы их забрали в русскую семью богатые и добрые родственники.
«Видите, какие мы выборы провели! Какой у нас был референдум! Как у нас повсюду российские флаги!»
Но они еще не знают, что это за семейка. Какие в ней порядки водятся! И все ли там будут рады!
Ватник и совок.
*
- Знаешь ты кто тогда? Ты ватник!
- Ну что же, значит, так и есть. Пусть буду ватником.
- И совком!
- И совком.
- Чего ты так легко соглашаешься?
*
Он до сих пор не может полностью, окончательно понять, как это может быть, когда кому-то одному
принадлежат целые огромные дома, фабрики, танкеры, самолёты, гектары земли!
Не перестроиться никак. Может быть, поэтому его никогда не интересовало то, что называется бизнесом.
Что-то вроде пожизненно вчеканенного в сознание табу. Эта часть реальности недоступна для него, будто и не
существует.
Такой вот жизненный дефект – в подарок от социалистического прошлого. Совковый дефект.

Партия.
*
«Законопослушность и богобоязненность». Как девиз политической партии. Как рецепт нормализации жизни в
России.
*
Поразительные вещи откапываются в старых тетрадях. 1978 год..
«Фильм “Побег из тюрьмы”. Эсер-одиночка. В отношении к своим, между своими проявляется сущность
партии. РСДРП – единство, взаимопомощь, поддержка, товарищество. Человек партии никогда не одинок.
Даже в тюрьме. Не заговорщики, не террористы, не сверхчеловеки, не авантюристы, а партия со своей
теорией, стратегией борьбы, целями, методами, мозгом, руками, ногами: нечто живое и цельное. Счастье
состоять в такой партии товарищей, единомышленников.
Социал-демократы постоянно чувствуют, что их не забывают, за них борются. Как понятны эти люди в их
решимости умереть за такую партию!»
До сих пор непонятно существует такое в реальности или это юношеские иллюзии.
«Изобретение» женщин, «изобретение» подобных сообществ...
Пересматривать сейчас это, оказалось, невозможно. Фальшь. На фоне того, что известно теперь о борьбе с
инакомыслием после 17-го года.
«Сатрапы! Палачи!» и остальное ха-ха-ха.
Да, в России окончательно научились пресекать, «не пущать», держать в узде…
Режим должен был разрушиться изнутри, только тогда с ним оказалось возможным что-то сделать.

758

Соблазны.
«Надежда? В чем она? В том, что Россия проверила на своей шкуре чистую идею - социальную утопию. Да еще и
в последние двадцать пять лет – чистую идею рыночного либерализма.
Россия и это протащила через себя, и другое, и третье...
В этом надежда. Кто не испытал, тот будет еще пытаться влезть во всякое. А у России – опыт! Опыт Гражданской
войны, опыт разрушения государства. Одного, другого... По разным мотивам.
Сколько же можно! В этом надежда. Вроде все варианты идейно-социальных соблазнов пережиты, пора уже
головой думать! Нет?»
День Победы.
*
Борцуны с праздником Победы оживились. Они вроде Невзорова, который докапывался до верующих людей по
поводу религиозных праздников. Больше ему и таким как он не с чем бороться в России.
На самом деле это, конечно, показатель тупого непонимания своей страны, её истории, людей в ней живущих.
Убеждать, переубеждать бессмысленно. Объяснять такое живущим в России и не понимающим этого бесполезно.
Разве что самим себе. Еще раз. Переводя ощущения в слова. Осознавая, объясняя самих себя.
Объясняя то, что значит этот праздник для тех русских, не очень русских и совсем не русских, которые жили или
по-прежнему живут на этой одной шестой части земной суши. То, как он опять и опять даёт понимание того, что
было сделано Россией в годы войны, даёт понимание правоты державы, задавившей «фашистскую гадину» в ее
логове.
А еще помогает выбираться из-под гнёта невероятного, беспримерного зла и горя, в которые ввергла Россию
объединённая Европа.
Это можно не осознавать, совсем так про это не думать, но это живёт в людях, несмотря на то, что уже сменилось
несколько поколений, и как-то психологически проявляется, выходит из глубин подсознания, заставляет
чувствовать эту чужую и не чужую одновременно боль тех, кто выносил на своих плечах ту войну.
И это нельзя лечить лишением памяти, ее стиранием. Лоботомией! Для человека это значило бы лишиться
личности. Кто ж на это пойдет! А тем более, если речь идет о целом народе!
Еще подлее – «праздник примирения». Будто тут два драчуна не на шутку разгорячились, покалечили друг друга
по дурости, а потом их как-то помирили. Объяснили им их нехорошее поведение. «Мирись, мирись и больше не
дерись!»
Но опять же! Объяснить это не понимающим не-воз-мож-но!
*
Бессмертный полк.
День Победы. Осмысленный праздник. Таких немного. Может быть, только один такой.
Бессмертный полк. Как с надгробий – блеклые портреты, имена, даты...
Вдруг поднялись, встали и идут тесной толпой... Смотрят сверху – с высоты шестов, к которым крепятся их
портреты, оглядываются по сторонам.
Серьёзные, будто ошеломлённые зрелищем неузнаваемо изменившегося мира.
И чувствующие некую неловкость перед этими почти уже незнакомыми им людьми, которые их несут над
головами.
Проханов лучше понял: «это крестный ход». С ликами новых святых – тех, кто жизнь положил за страну.
*
Нескончаемый, кажется, поток бессмертного полка. И в основном молодые лица на фотографиях. Наверное еще
довоенные. Из семейных альбомов.
Ни на какие демонстрации в наше время уже не ходят так массово и с таким добрым чувством, объединяющих
этих людей, – от детишек, сидящих на плечах взрослых, до старушек в инвалидных колясках.
Несут портреты над своими головами. Гордятся своими предками. Их молодыми лицами, военной формой,
наградами, званиями... Гордятся тем, что они достойно прожили жизни и что ими можно гордиться.
И даже тем, что даты смерти у них - 1941, 42, 43, 44, 45, тоже можно гордиться. Значит, не спрятались, значит
подставили грудь, голову, руки, ноги, живот... Закрыли собой будущее, которое враг пришёл убивать.
И теперь их внуки, правнуки, праправнуки несут портреты с их молодыми лицами, показывают всему честному
люду. Значит, и их жизнь будет проходить не просто так, она будет имеет больше смысла именно благодаря этим
молодым лицам на портретах.
И еще, из важного. Это обретение, восстановление в чувствах, в сознании в понимании, что же это было. Было на
самом деле! С их ближайшими родственниками, носящими те же самые фамилии, имена, отчества, что и у них
самих, а не с персонажами фильмов про войну, кинохроник ТВ-передач.
Эти вставшие во весь рост - выше голов живых – их уже давно не живые предки. Такого раньше и представить не
могли. Ни в какие времена, ни после какой-либо другой войны память и живое отношение к прошлому не
держалась так крепко последующих поколениях.
А какие лица у них советские! Время после 1917 сделало такие лица. Это была уже совсем другая страна. И эти
лица могли появиться только при Советской власти. В них нет того отпечатка сословной, кастовой
разделённости, которые были всегда очевидны на дореволюционных карточках. Просто молодые, открытые лица
бывших школьников. Из советских школ.
И генералы с рядовыми в одном строю. Это тоже очень важно.
759

Иногда можно было уловить совершенно дословное сходство между лицами на портретах и лицами тех, кто нёс
эти портреты! Этому неудивительному, в общем-то, сходству почему-то отдельно, особо удивляешься.
*
Военные песни.
День Победы. Студенты театрального ВУЗа пели со сцены, поставленной на пересечении Стремянной и Марата
военные песни. Непрофессиональными голосами, но уже актёрски. Серьёзно, от души, проникновенно.
И слёзно.
Не та обычная на таких мероприятиях халтура и фальшь, на которой специализируются «профессионалы». Они
это так и называют – «халтурой». Как утренники с Дедом Морозом.
В общем, невозможно было удержаться.
*
«Бессмертный полк». 2022 г.
Не подвели, собрались! Два часа шли.
- Ура-а-а!
- Папа, зачем они кричат?
Молодые лица на старых фотографиях. Некоторые лица довоенные, а некоторые совсем совремменные.
И никого из них уже нет! Это как-то даже до слез. Ничего не можешь поделать.
Семейство – мама, папа, дочка. У папы - портрет Исачкина, у мамы – Игралова.

Возмущённый голос.
«Кризис, бедность, нищета, голод... Какое-то сумасшествие! Потеряна нить смысла существования.
Чего не хватает земному человечеству для того, чтобы жить спокойно, без страданий на глобусе!
Буржуи держат планету в тонусе, не дают вздохнуть. Кризис-то чего? Кризис системы управления экономикой.
Управления! Люди готовы работать, зарабатывать, что-то строить, выращивать продовольствие и так далее. Ан
нет! Это по экономическим законам невыгодно, неправильно, вредно, невозможно. Что невозможно? А работать,
зарабатывать себе на пропитание, хотя все для этого, слава Богу, на земле есть. Земля, Солнце, люди, орудия
труда, желание… Но почему-то нельзя. Кризис!»
Государь.
Президент... государь… Император – это, конечно, слишком! А «государь» - уже без запинки.
Как ни невероятно для бывших жителей Советского Союза, можно совершенно без затруднений вообразить и
такое. По сути ведь одно и то же. Нет внешнего великолепия, а так все на месте.
Горностаевой мантии нет!
Биология.
«Происхождение видов». В видовой принадлежности главное не внешние какие-то сходства или отличия, а
неспособность давать здоровое потомство при спаривании представителей разных видов. Не происходит
здоровый обмен генами.
Так же наверное и разные «идеологические», как бы, виды утрачивают способность к скрещиванию - к обмену
идеями.
Бывают, конечно, ублюдочные варианты: «и нашим и вашим», но они нежизнеспособны.
Это даёт хоть какое-то, хоть поверхностное, объяснение тому, что никакие очевидности, никакие «аргументы и
факты» неспособны сблизить политических противников. Они пасутся на разных политико-идеологических и
даже культурных лужайках.
Бунтовщики.
«Достоевский». Фильм Хотиненко.
Привели петрашевцев на эшафот перед «расстрелянием». Дворяне, щегольские бачки, на некоторых военные
мундиры... Баре. Благородные.
«И вишь ты! Туда же! – бунтовать!»
Как переламывали шпаги над головами не показали.
Их «страшная» вина!
«Члены общества, — говорил в своём докладе Липранди, — предполагали идти путём пропаганды, действующей
на массы. С этой целью в собраниях происходили рассуждения о том, как возбуждать во всех классах народа
760

негодование против правительства, как вооружать крестьян против помещиков, чиновников против
начальников, как пользоваться фанатизмом раскольников, а в прочих сословиях подрывать и разрушать всякие
религиозные чувства, как действовать на Кавказе, в Сибири, в Остзейских губерниях, в Финляндии, в Польше, в
Малороссии, где умы предполагались находящимися уже в брожении от семян, брошенных сочинениями
Шевченки (!)» («Википедия»).
«Возбуждали», вернее собирались «возбуждать».
Нетерпеливые. Те, кто не видел возможности улучшать этот мир постепенно, по крупицам, например,
продвижением, внедрением либеральных преобразований доступными, законными способами.
С тех пор мало что поменялось. По-прежнему появляются те, кому нужно все немедленно, кому некогда ждать,
пока всё само собой образуется.
При Советах не было сомнений, что жизнь движется и должна двигаться вперед революционными скачками.
Теперь, по прошествии почти ста лет с 1917 года, насмотревшись на черно-белые и цветные революции, уже нет
прежней уверенности в том, как надо, как правильно, – эволюционно или, напротив, сразу - одной очистительной
бурей.
Кровища, хаос, братоубийство, разорение? Во имя светлой идеи?
Есть власть, которая всегда боится подрыва устоев, не желает чтобы «раскачивали лодку», даже если и ее – эту
власть - не всё устраивает в их собственном царстве-государстве.
Есть и «инертная масса», «обыватели», «филистеры»... Как там еще?
Жизнь тычет, люди ходят на работу, плодятся, радуются Божьему миру в меру своих возможностей...
Но находятся те, кому всё в этом устоявшемся, «застойном», мире «активно» не нравится.
В жизни, и в самом деле, всегда есть то, что неплохо бы изменить.
И появляются «бунтовщики» - те, кто, может быть, в силу своего темперамента, молодого задора, особой
чувствительности к несовершенству жизнеустройства не хотят потерпеть. Им надо очень срочно.
Самая главное в них – «нетерпение». Они пришли в мир, и им некогда. Все, кто был до них, просто не понимали,
как надо. Но вот пришли они...
Можно всю жизнь быть тихо недовольным начальством. И не видеть другого способа преобразования общества,
кроме самосовершенствования, – как советовал Лев Николаевич.
Российская история знала всякое. Весь набор, весь спектр способов и методов...
В 19 веке одни «благородные» шли в народ, другие – самые нетерпеливые и деятельные - в бомбисты.
Здесь, наверное, все-таки главное - темперамент, какие-то психические особенности...
Как относиться к этому нетерпению, к этим нетерпеливым? Как к бесам?
Или, может быть, все же, как к героям? «Освещавшим пламенем своего сердца дорогу человечеству к новому
счастливому мироустройству», вскрывавшим застарелые нарывы общества, ломавшим, взрывавшим (в прямом и
в переносном смысле) старый, заскорузлый порядок...
И может быть, жизнь по-другому не движется – только качественными скачками, тектоническими сдвигами,
взрывообразно, хирургически. Со всеми вытекающими... Может быть, это что-то неизбежное?
И кровь, и хаос, и братоубийство, и разорение... Во имя светлой идеи. Же.
И как можно было не «сочувствовать»! С их благородством!
«Благородные»! С двумя оттенками смысла.
Эти два смысла так и покатились рядышком. Докатились до 17-го года. До большой крови.
Их благородия с «их сочувствием»...
А сочувствовали очень многие. Как и во все времена, больше всего – студенты, профессора, гимназисты. Здесь
совершенно очевидная привязка к началу жизни, к той первоначальной чистоте помыслов, с которой все
начинают взросление и формирование жизненных приоритетов.
И это никак нельзя было перебить, смягчить, пустить по другому руслу.
Россия должна была это попробовать. Этим переболеть.
А переболела ли?
Нет ответа.
Одни и те же разговоры, одни и те же споры! Век спустя, полтора века, больше... Одни и те же вопросы.
Сродни вечному гамлетовскому - «быть или не быть?»
Вот и Достоевский задавал свои вопросы.
А ответа на них не было и нет до сих пор.
Может быть, их и не должно быть?
И остаётся только еще и еще раз мысленно переживать, проживать все эти бесчисленные судьбы, события,
повороты истории, всякий раз удивляясь, или не очень удивляясь, тому, что все пошло так, а не иначе.
Божий мир.
«Все-таки ждёшь, когда наступит поворот. Это все же не дьявольский, а Божий мир! Где-то у них должно быть
дно их бессовестности! Мир все-таки не сгинул до сих пор, несмотря на присутствие в нем во все времена
сказочных негодяев.
Вот послушайте, что говорит об этом зам. Гиви, позывной Аргон:
«Люди идут воевать за свою землю, за своих детей, за жизнь, за будущее, за... только за светлое. А вы есть
тёмная сила, вы все умрёте. Как было во всех сказках, в истории, везде. Вам всем хана».
761

Логика.
Либералы против социального государства. Потому что «злое, хитрое, корыстное, бессовестное животное»
неспособно построить справедливое, доброе, честное общество.
Не надо и стараться.
Поэтому лучше уж иметь государство, где все эти природные качества человека можно использовать по
назначению и наиболее эффективно, то есть капиталистическое государство.
Остаётся только один вопрос: подо что использовать?
В Интернете.
Блоги о Украине. У одних просто, как любят здесь выражаться, «респект» к этой борьбе с нацистами и вообще к
этому отношению к жизни...
Другие выискивают какую-то будто бы объективность. Пытаются взвешивать все на либеральных весах. Но
заранее готовы к обвешиванию. Их весы всегда ошибаются в нужную им сторону.
Есть ядовитые блогеры. Мерзкие мыслишки и соображения... Это такой тип характера. Почти психиатрическая в
них сидит уязвлённость. Дерьмоискательская.
1917 год.
*
Циолковский, «Космическая философия».
«Революцию встретили радостно. Надеялись на конец войны, на свободы».
Февральскую революцию – надо полагать.
Так же радостно воспринималась большинством граждан перестройка.
Свежий ветер перемен...
*
Новые лозунги.
«Да здравствует социализм», «Да здравствует демократическая республика», - читается на транспарантах,
которые возвышаются над толпой, запечатлённой на фотографии тех лет.
Этого еще не пробовали! Ринулись в это.
А через семьдесят лет - реставрация как бы прежнего мира. Только «как бы». Контрреволюция. «Сверху» - по
сути.
Наличие одной партии вместо многих, спецструктур, всеобщего контроля за воспитанием, за идеологией, за
поведением, за образом мысли не смогли предотвратить происшедшего.
И в 1917, и в «перестройку» - предательство элит. И новое соблазнение народа. Опять: захотелось попробовать.
«Свободы»! В том и другом случае. Соблазн свободы.
Не уберечься как-то. Впадает страна неизбежно, будто стихийно, фатально. Сыплется как карточный домик.
И опять тревожно. Ни на что нельзя понадеяться.
*
Теперь делается все очевидней: 17 год был не совсем по ленинской теории, не только от естества народных
чаяний, когда «низы не хотели, а верхи не могли». Дом не сам загорелся от классовой ненависти, а его подожгли
со всех сторон: немцы, англичане, революционеры, буржуины...
Эта мысль покрывает все частности борьбы политических идей. Несущественные частности.
Не история политических идей, а история вбросов политических идей.
Цельный мир разрывается на части идеями – этими абстракциями, химерами, порождаемыми людьми в
стремлении понять, объяснить, исправить, спасти мир.
Те, кто правит этим миром, с удовольствием подбирают все это, взращивают, вплетают в жизнь человечества. И
потом любуются плодами своего труда.
Бесы крутят сознанием, волей, чувствами людей.
И где в свете всех этих прозрений оказывается революционный романтизм, которому отдано было столько
творческой энергии и энтузиазма нескольких поколений огромной страны! Известно где.
*
«1917. Слом. Из благих пожеланий. Перевернули жизнь, взболтали, перемешали, взбили сволочную пену. А
дальше - бессмыслица, абсурд, страх, жестокость, деградация... Так это представлялось в интеллигентских
причитаниях. Да так и было.
А стоило оно того? С учётом 1991. Да и просто так, безо всякого учёта. Такая встряска русской жизни. С
неисчислимыми смертями, разрушениями, с ненавистью, слезами, горем...
Политическая логика, подминающая под себя все разнообразие жизни, ломающая связи, договорённости,
правила, порядки, уклад...
И потом опять и опять такое повторяется в разных частях света. И люди еще не наелись до сыта всем этим. И
опять и опять взращивается в людях это радикальное отношение к существующему миропорядку. Каждый раз
кажется, что это что-то непохожее на прежнее, и что вот в этом-то случае можно применить революционные
средства для изменения жизни. И опять кровь, смерть, слезы, разрушения...
762

На очереди у радикальной мысли - несправедливое, античеловеческое финансово-олигархическое устройство
мира. Как с ним бороться?»
*
«В начале было слово».
Неосторожность в словах. Мягко говоря.
«Диктатура пролетариата», «революционное насилие», «красный террор», «экспроприация», «классовая
борьба»...
Дай только волю! В России всегда было важно словесно оформить действия. Раз произнесено, да еще и
пропечатано – значит, все в порядке. И пошло-поехало! Натворили делов. По идейным соображениям.
*
События на Украине, начавшиеся в 2014 году, показали, как примерно это было в России 1917 года.
Показали, как с «народными порывами» все может быть неоднозначно, страшно и мерзко!
Через увеличительное стекло ТВ все увидели, какое грязное это дело – революция! Досужей публике
продемонстрировали, что можно сделать с людьми и со страной, если раскрутить с помощью зазаборных
профессиональных разрушителей чужих государств реалити-шоу под названием «Народный гнев».
Подготовка, подначивание, возбуждение слепых бесовских сил, которые, как бациллы страшных болезней,
всегда существуют в организме общества, но которые в обычной жизни подавляются, держатся под контролем.
Украина показала, опять же в ТВ-увеличении, что такое война. Масштаб, конечно меньше, чем в Гражданскую,
но ужас происходящего с людьми тот же: кровь, смерть, разбитые судьбы, разрушенная материальная среда...
Будто иллюстрированная хрестоматия по истории.
У потребителей СМИ появилась возможность смотреть изо дня в день бесконечный сериал «Идиоты и негодяи у
власти».
И вроде бы должна быть хоть какая-то логика в этой бесконечности, которая бы объяснила публике, чего ей
ждать – трагедии и ужасов или более-менее благополучного конца безумным событиям! Но пока все
продолжается, и угадать, как и когда кончится, невозможно.
И вроде всякого насмотрелись, но именно из-за того, что «всякого насмотрелись», предполагаешь, что может
быть и еще что-то, неожиданное и невиданное, но столь же, или еще более, мерзкое.
*
М.Л.Гаспаров, «Записки и выписки».
«Головотяпство родило революцию: Февраль начался бунтами из-за бесхлебья в очередях, а после Февраля
оказалось, что хлеб в столице был. Солдаты хотели мира, потому что не было снарядов, между тем оборонная
промышленность работала на зависть союзникам, и только продукцию её никак не могли довезти до фронта. А
накопилось ее столько, что хватило на три года гражданской войны (Геллер и Некрич)».
Либероиды трактуют причины февраля как «головотяпство». И Гаспаров с ними согласен. Такой дефект
понимания. Либерастский.
Февральская революция – тот же оранжевый майдан. Помогли России в выборе «лучшего будущего». Тогдашние
либерал-предатели, радикалы всех мастей, зарубежные партнёры...
На этом фоне большевики – это объективное оздоровление России. Они не дали сожрать Россию, что непременно
бы произошло с помощью «партнёров».
Говорят о происходящих раз в сто лет попытках уничтожить Россию. Поляки, шведы, французы, немцы.
А 1917 год – это еще один вариант, кроме нашествия европейских армий, уничтожения России. Изнутри.
И помешали этому только большевики. Неожиданно для «европеоидов». Кто в начале 1917 года считал их за
реальную политическую силу!
Заболевшая революцией Россия лечилась древним медицинским способом - кровопусканием. Для понижения
уровня радикализации. Для умиротворения.
Наверное это же ожидает и Украину.
*
Ленин. Азартная уверенность в своей правоте, в своём понимании. Ввязался. И ввязал Россию в это своё
понимание. Конечно, не предвидя таких последствий. Или предвидя, но они его не пугали.
А были ли другие варианты? Несомненно, были. И кто знает, было бы от этого России легче!
А многие вообще считают, что большевики спасли Россию.
Так или иначе, но Ленин сумел утянуть Россию именно в своё понимание. И было бы странно, если бы он
уступил страну какому-то другому партийному пониманию. Такова логика политической жизни и просто жизни.
*
Их больше всего потрясло то, что тот самый народнический, некрасовский народ, народ народовольцев, над
которым проливали слезы их разночинные отцы и деды, этот народ оказался таким, каким оказался. Надругался
над их самыми лучшими чувствами, самыми неколебимыми представлениями о жизни России, о себе самих...
Главная беда все-таки произошла в феврале. Вот когда все было сломано. Может быть, тоже из лучших
побуждений. «Долой тиранию!» «Власть народу!» «Свобода!» «Братство!»
*
50-80-е. Жизнь казалась неизменной, неколебимо устроенной. Все при деле. Партсобрания, съезды, учебники,
лозунги на зданиях, ТВ, парады, доклады, праздники, кинематограф...
Такое стойкое понимание, что в 1917 году все уже окончательное в этой стране произошло – переломное, дающее
основания русской жизни на необозримое будущее...
763

И как в 1917 году «слиняла» старая Россия почти моментально, так в несколько лет слиняла Россия Советская,
коммунистическая.
*
Нынешний смертельный раздрай по политическим мотивам. В самом деле, перестают терпеть друг друга в быту,
на службе, в трамвае... из-за неприятия политических взглядов друг друга. До Украины такого никогда не было.
Все было терпимо, идейные битвы были где-то вдалеке от реальности...
Битвы были, но в кругах творческой интеллигенции. К примеру, журнальные войны между «деревенщиками» и
либералами, между «Москвой», «Нашим современником» и прочими.
Теперь непримиримость спустилась в массы. И кажется, что никакого примирения быть не может. Нет ничего
срединного, нейтрального, примиряющего.
В 17-м было как-то совсем не так. Там был навязанный революцией жёсткий раздел граждан по социальному
принципу на трудящихся и эксплуататоров.
Была еще интеллигенция. Революционная, творческая и просто обывательская.
У интеллигенции всегда присутствовал комплекс вины перед бедным, закабалённым царизмом народом. Это
подмешивалось к непримиримости. Которая от этого становилась не такой непримиримой. Что-то покаянное,
жалостливое и жертвенное.
Тут, наверное и христианство с толстовством подготовили заранее умы именно к неприятию революции,
противостояния, насилия...
Бороться против народа, вовлечённого в политические битвы, до конца отдаваясь своей борьбе, совестливый
интеллигент не мог. Были, конечно, и те, кто не принимал в расчёт эти народнические, народолюбские
соображения. Но в основной массе совестливый интеллигент не знал куда ему податься, путался под ногами,
уходил от борьбы в сторону, пытался просто пережить тяжёлые времена. Или пополнял ряды эмиграции... И
были те, кто отбрасывал свои сословные представления, полагаясь на мудрость народной жизни. И шёл в
«народную интеллигенцию».
Народ как дитя. Взалкал какой-то невиданной никогда прежде жизни в социальном государстве. Детские
представления постепенно переродились, конечно, народ повзрослел. Выросла совсем новая «народная
интеллигенция».
С Украиной водораздел совсем другого плана: намешано из разных сфер: тут и подлые внешние враги нападают,
и фашисты в новом обличии, тут и неприятие либеральных «новоевропейских» ценностей... Почти ничего общего
у либерала и патриота. И пользу родине каждый понимает по-своему. Никак не примирить!
*
1917. Обвинять в глупости, причём всех подряд – от рабочих до аристократов – как говорится, некорректно.
Наверное это должно было случиться со страной. Так, кажется, в России все было настроено на это. И строилось
логикой всех предшествующих десятилетий, может быть, даже столетий. Через это надо было пройти. Через этот
соблазн.
Потом случился новый соблазн – перестроечный.
От соблазна к соблазну - так все и идет в России.
И при этом:
«...Какому хочешь чародею
Отдай обманную красу!
Пускай заманит и обманет, Не пропадёшь, не сгинешь ты,
И лишь забота затуманит
Твои прекрасные черты...»
*
Цветаева. 1917 г. Записи уличных разговоров. Простонародных.
Как плугом перевернули почву. Заговорили бессловесные.
Не просто на свои простонародные темы, а обо всем – о политике, о жизни, о чем угодно. Раз воля дадена!
Выплеснулась улица. Поэтому вслед за этим - и Зощенко, и Платонов.
И МЦ записывает это. Значит, это бросилось в уши, значит это что-то небывалое.
Умиляться или раздражаться? Ужасаться? Брезгливо и с отвращением отворачиваться?
Не всё сразу. В 1917 ещё не накопилось.
*
Уже одно то, что и в 1917 году и в 1991 году всё было «обвально» быстро, катастрофически быстро, и в короткий
промежуток времени на Россию свалилась полная свобода, которую никто особенно и не требовал и не ждал,
говорит о том, что и в 1917 и в 1991 всё было задумано и осуществлено кем-то посторонним, кому ничего в
России не жаль.
Эта полная, разрушительная свобода, явилась не результатом завоевания её в упорной, настойчивой борьбе, не
чем-то, что вынужденно отдаёт народу власть, а единственно навязанным со стороны средством ослабления
управления государством и его разрушения.
Вот и у Розанова о том же.
«“Приказ № 1” давно готовился. Бесспорно, он был заготовлен в Берлине. Берлин вообще очень хорошо изучил
русскую литературу. Он ничего не сделал иного, как выжал из неё сок. Он отбросил целебное в ней, чарующее,
истинное. “На войне как на войне...” “Эти ароматы нам не нужны”. “Нам, — немцам на реке Шпрее...”
764

...От ароматов и благоуханий он отделил ту каплю желчи, которая, несомненно, содержалась в ней.
Несомненно — содержалась. И в нужную минуту поднёс её России.
Именно её.
Её одну.
Каплю, наиболее роскошно выработанную золотою русской литературой.
“Пей. Ты же её любила. Растила. Холила”.
Россия выпила и умерла.
Собственно, никакого сомнения; что Россию убила литература. Из слагающих “разложителей” России ни
одного нет нелитературного происхождения.
Трудно представить себе... И, однако, — так».
*
Чеховская Россия, въехавшая в Гражданскую войну.
«Вишнёвый сад».
«Трофимов. Вся Россия наш сад. Земля велика и прекрасна, есть на ней много чудесных мест.
Пауза.
Подумайте, Аня: ваш дед, прадед и все ваши предки были крепостники, владевшие живыми душами, и
неужели с каждой вишни в саду, с каждого листка, с каждого ствола не глядят на вас человеческие существа,
неужели вы не слышите голосов... Владеть живыми душами - ведь это переродило всех вас, живших раньше и
теперь живущих, так что ваша мать, вы, дядя, уже не замечаете, что вы живете в долг, на чужой счёт, на
счёт тех людей, которых вы не пускаете дальше передней... Мы отстали по крайней мере лет на двести, у нас
нет еще ровно ничего, нет определённого отношения к прошлому, мы только философствуем, жалуемся на
тоску или пьём водку. Ведь так ясно, чтобы начать жить в настоящем, надо сначала искупить наше прошлое,
покончить с ним, а искупить его можно только страданием, только необычайным, непрерывным трудом».
Искупят, искупят! Недолго ещё осталось.

2014.
- Играют до конца. В какую-то лицемерную, безбожную игру.
- Может быть, они точно знают, что Бога нет.
- Что это меняет! Знаешь – не знаешь... Ничего не меняется.
- Для тебя не меняется. Для нормальных людей не меняется. А для них это, может быть, главный вопрос. Вопрос
жизненной стратегии.
- Да, здесь что-то другое. Нам не понять.
«При румынах».
*
Старик Курилов ребенком был в оккупации. Но в его родном селе это предпочитают называть «жить при
румынах».
Это о многом говорит. «Румыны» - это такой сорт властных структур. Только и всего.
Иногда и без войны с оккупацией - изберут, положим, поганую власть и живут под ней, при ней. До следующих
выборов. Пережидают.
Румыны, или какая-то другая власть, управляют территорией, на которой живут люди. И при любой власти эти
люди занимаются своими привычными делами: работают ради куска хлеба, растят детей, болеют, женятся,
умирают, любят, празднуют, развлекаются...
Повседневные заботы как бы заслоняют собой и высокие идеи, и политику.
По крайней мере, до тех пор, пока власть совсем уж не оборзеет!
*
То же самое было и у каких-нибудь французов с бельгийцами, которые тоже жили в оккупации - «при немцах».
Были, конечно, resistants. Но основная масса притирается к новой власти.
Привыкают и живут при любом начальстве.
Одна власть более симпатичная, другая менее. Свои начальники, конечно, ближе, приятнее, но и с новыми
властями можно ладить, если не высовываться. Европейцы же они все, чай! Хоть немцы, хоть не немцы!
Это то, к чему хотят подвести и Россию. Привить ей либеральные нравы. Хотят и из варварской России сделать
ко всему терпимую Европу.
765

«Оппозиция».
«Эти... Как там их? Навальный, Собчак... Как-то же они выбрали себе занятие по душе - быть раздражителями
власти! Нащупали свой путь по жизни. Политического смысла в них, конечно, нет. Шавки! Мелкие, брехливые,
заливистые...»
*
- Навальный... Всякий раз вспоминается этот персонаж, когда берёшься вычищать котячий лоток. С котяками..
- Грубо и не женственно.
- Что такого!

*
«Русофоб!» Оскорбился не тем, что он русофоб, а намёком на то, что он не русский.
Спекуляция.
«Словесные», «понятийные» спекуляции. Именно что «спекуляции»! - в бытовом смысле слова. Там купил, тут
же в другом месте продал с наваром дополнительного смысла. Манипуляции смыслом.
Что делать?
- Испортили историю человечества. А могла бы быть такой славной!
- Глупости! Здесь что-то другое.
- Столько злодеяний! Столько стонов, мук, проклятий!
- Все это лечится тишиной небытия.
- Скажи еще вечностью!
- И вечностью.
- Что же делать?
- Поплакать. Попросить прощения. Закрыв глаза.
- И поможет?
- Попробуй!
Комиссары.
*
«...комиссары в пыльных шлемах...»
А потом случилась эволюция взглядов на все это. На все то, о чем поется в песне. Как-то по-другому стали
объяснять себе прошлое.
Сначала они были просто внуками тех комиссаров. Осознавали себя именно в таком политическом,
историческом, идеологическом
пространстве. Оглядывались по сторонам, прощупывали мысленно это
пространство, давали всему имена, описания, оценки... И будто бы понимали!
Они родились в самой лучшей стране на свете. Они должны были гордиться этой страной, её историей, её
людьми...
Потом это начало куда-то пропадать. Стало казаться слишком пафосным. Потом смешным. Потом фальшивым.
Что они все под конец жизни думали о своих «комиссарах»?
Это сейчас пытаются найти результирующую в оценке тех событий, которые прокатились по России за
двадцатый век. А тогда – в 90-е - еще толком никто не успел обеспокоиться. Выбрасывали все, чем семьдесят лет
жила страна, с корабля современности. Без особого сожаления.
*
И опять возвращение к теме.
«Комиссар». Фильм 1967 года Александра Аскольдова.
Показаны люди, которые полностью выбросили из головы всё сволочное, обывательское, шкурное, забыли о нём.
Это та определённость, появляющаяся в понимании этого мира, в которую впадают безоглядно, с какой-то
последней решимостью, похожей на отчаяние.
Можно уловить ощущение счастья, которое испытывают эти люди от принадлежности к какой-то ясной и
понятной на всю глубину души «определённости». Нет никаких сомнений! И хочется заплакать!
С тем же ощущением счастья от полноты понимания себя на этой земле ополченцы в 2014 году защищали
Донецк.
766

«Ещё можно успеть».
Фильм 1974 года.
Смешение двух вещей. Не только в этом фильме. Может быть, в большинстве советских фильмов. Смешение,
совмещение в одном деле законов искусства, природы творчества, потребностей кинобизнеса и т.п. – это с одной
стороны. И идеологических задач, поставленных перед создателями фильма – с другой.
Киношники сочиняют истории по своим канонам, по своим внутренним правилам, в конце концов, по произволу
и хотениям авторов. Вот ему хочется что-то красивое, мелодраматическое, гуманистическое... И ему дают это
снимать. Надо только всю эту творческую стихию направить по идеологически правильному руслу.
И необязательно коммунистическому, советскому. По любому! Тот же расклад с любой идеологией. Мало ли
мелодраматического, слезоточивого, пафосного с совершенно других позиций и идеологических предпочтений. У
либерастов, у «голливудских сапожников», да просто у обыкновенных фашистов! Всякая идеология легче
поглощается и усваивается в «творчески» обработанном виде.
В общем-то известное дело.
Вот и это кино... Теперь уже нельзя с полной уверенностью считать, что так оно и было на самом деле. Нельзя
сказать - превратная это была картина жизни или нет.
Не злонамеренно «превратная», а из совершенно искренних - от полноты души, от совершенно невинной
чистосердечности – побуждений!
Можно загореться, можно вдохновиться, можно взять за образец для подражания, можно запечатлеть в своем
представлении это время именно таким, как нам показывают, и на этом строить все дальнейшие возможные
рассуждения о мироздании.
Так что это совсем не невинные вещи.
Жизнь всё, конечно, расставляет по своим местам. Такие фильмы - и многие другие, не так откровенно
показывающие идеологические механизмы советской жизни - они сохраняются в памяти зрителей как что-то
наивное, идеалистическое, только отдалённо похожее на реальность. В полном смысле - «как в кино»!
Можно и не так, а более резко, с ненавистью, с неприятием ни в каком виде, не подслащено – так, как это было
сказано в фильме 1982 года «Остановился поезд»:
«Вы своими баснями рисуете превратную картину жизни!»
От этого никуда не уйти. От «басен», от пиара, от откровенной агитации, от подгонки под нужный ответ...
И не уходят. Хоть раньше, хоть сейчас. Хоть у нас, хоть у наших «партнеров». Все понимают, что это и
называется «информационной войной».
Только в России этого пока стыдятся, краснеют, мямлят, оправдываются...
Программа.
«”Весь мир насилья мы разрушим...” “Мир” и “разрушим”. Это главные слова. Это выделяется.
Жили по песне. Буквально. Программа максимум. В самом обобщённом виде. Максимум максимума.
Это как пользоваться пачкой «Беломор-канала» вместо морской штурманской карты».
Причины.
Человечество все еще не научилось жить.
И мы живем в неустроенном мире.
Он судорожно и бестолково пытается усовершенствовать себя.
Напрасно.
И настоящих причин этого еще никто не открыл.
Кто-то, может быть, знает, но его никто не будет слушать. Особенно, если он живет в специализирующемся на
всезнайках учреждении. Да и мало ли кого в этом мире в разные времена не слушали!
Крым.
*
- Крым. Та самая «маленькая победоносная война». Да еще и бескровная!
- Крымская? Для подъема патриотических чувств! А ведь и правда!
- В исторических анекдотах к такому инструменту патриотического возбуждения масс всегда было ироническосатирическое отношение.
- Значит, надо как-то не так это все описывать. Другими словами.
- Как ни описывай…
- Но ведь не специально же это было! Непреднамеренно, можно сказать. Случайно. Обстоятельства так
сложились.
767

- Ну-ну.
- В этом все дело: как в анекдот попадет эта история – как «случайная» или как «специальная»?
*
«Про Крым, который “вернулся в родную гавань”.
Спасли несколько миллионов жителей полуострова с терпящего бедствия корабля.
Это, конечно, неплохо, но как-то не приносит полноценного удовлетворения. Этой радостью будто надолго
закрывается тема. Будто нам с нашими радостями нет дела до тех, кто остался за бортом, кто ждет продолжения
того, что началось с Крыма.
Ждут когда же вернут в “родную гавань” Одесса, Николаев, Херсон, Харьков, Чернигов, Полтава, Измаил, Киев,
наконец! Когда закончится бред не только антироссийской, но и просто нероссийской Украины!»
*
«Тестовый вопрос либерастов: “Крым наш?” Познер с усмешечкой, спустив очки на кончик носа, его задает.
Нормального человека родом из СССР вопрос всегда удивляет. Можно сказать, оторопь берет. Что за вопрос!
Даже несколько противно отвечать. Как утираться после плевка.
И думаешь, побыстрее бы начали задавать следующие вопросы с давно известным ответом:
А Одесса наша? А Николаев? А Херсон, Очаков, Измаил? И так далее по списку: Харьков, Полтава, Кировоград,
Чернигов, Измаил, Днепропетровск, Мариуполь, Белгород-Днестровский, Житомир... Киев, наконец! А чьи же!
Бредовые вопросы! Они все наши! И всегда будут наши! Не немцев же! Не поляков. Дикость какая-то, а не
вопросы!
И через столько лет после того как... И всегда так будет! Пока всех не искоренят».

Европа.
*
«Вся ненависть Европы, накопленная веками, заговорила вдруг по-русски и по-украински.
Вселилась в русских и малорусских.
Сами европеоиды вроде как политкорректны, им нельзя ругаться, а этим замороченным бандеризированным
русским все позволено».
*
«Европа сравнительно бескровно собиралась и собирается хапнуть большой и самый важный кусок исторической
России. Действительно, то, что не удавалось сделать всем завоевателям, товарищ Ельцин и иже с ним сделали на
раз.
Весь ХХ век – век предательств России».
*
«Беляночка и Розочка», сказка братьев Гримм, ГДР, 1979.
Теперь и на это смотришь с «концептуальной» точки зрения.
Маленькие уютные королевства, с принцами, охотой, замками, гербами, верными слугами, трудолюбивыми
ремесленниками и крестьянами...
Сколько ещё таких сказок! И мир кажется премиленьким!
Но уже не можешь видеть за всеми этими яркими, цветными кинокартинками ничего кроме фальши или
недомыслия».
*
Им психиатры внушили многие вещи. Например, то, что надо всё время улыбаться, быть, хочешь – не хочешь,
любезным, говорить разные приятные слова, тоже – надо - не надо, почаще…
Они так и поступают. «Я тебя люблю». – «И я тебя люблю». Бесстрашно говорят они о таких экстремальных
вещах! Они легко слетают с их языка. Привычно легко. Почти легкомысленно. Безответственно легко.
Автоматом. Как затверженные слова молитвы. С потерей первочувства, первопонимания… У них солнечный,
улыбчивый европейский мир. И это просто слова.
*
У Лидии Гинзбург. ~ Честность и благополучие, как результат образа жизни. Это европейский стандарт (никак
не русский). Проваливаешься как шарик в отверстие, выполненное в размер. Не за что зацепиться. Колодец
добродетельной жизни.
*
Сказки «Принцесса на горошине», «Снежная королева», «Огниво», Золушка» и т.д.
Пьесы-сказки Е. Шварца «Обыкновенное чудо», «Тень», «Дракон»...
Всюду присутствуют захудалые короли в захолустных королевствах.
Это, конечно, не изобретение Андерсена или Шварца, не карикатура на владетельных особ.
Это была реальность Европы 18-19 веков, разбитой на множество обособленных владений: королевства,
герцогства, княжества... и даже труднопроизносимые и без Википедии непонятные курфюрства...
И в 30-е, 40-е годы в постреволюционной России, свергшей своего царя, монархи и их монархии могли
изображаться именно так, как это было изображено в пьесах Шварца.
*
768

Запад. Они гордятся Бахом, Моцартом, Бетховеном... Есть, чем гордиться. Думают – у кого ещё есть в истории
такое!
Но надо понять: эта великая музыка имеет какое-то продолжение в сегодняшнем западном мире? Как-то не
стыкуются они, судя по политическим, культурным и прочим новостям. Порастеряли связующие нити.

Негодяйство.
*
«”Негодяй!” - только нашлось у героя фильма «Большая жизнь» Никифора Степановича, пожилого мастера или
инженера, которого вредитель пытался обвинить в подготовке аварии на шахте.
“- Я ведь некоторым образом замешан. Могут действительно подумать, что это я.
- Никто этого не подумает.
- Почему его отпустили!
- Негодяй!”
Это “Негодяй!” всегда первым делом вспоминается, когда бессмысленно что-то объяснять, доказывать,
призывать к совести, к логике, к здравому смыслу... Совсем как сейчас с разного рода “партнёрами”. Этого слова
достаточно, чтобы выразить к ним отношение. Оно адресовано не им – их никакими словами, слезами,
проклятиями не проймёшь – оно фиксирует в окончательной форме их сущность. Это как конец всякой
дискуссии, как диагноз, как приговор. Большего они недостойны. Точка».
*
Негодующие негодяи.
«Эта волна русофобии, бредовых обвинений, нападок, которыми досаждают России.
Посмотреть бы на тех, кто генерирует эту хрень, не зная сна и отдыха. Как они это себе объясняют. Откровенно
или делают вид, что искренне негодуют?»

Мерзкие тайны.
«Не раскрывают самые мерзкие тайны власти. Стараются помалкивать о виновности целых государств в жутких
преступлениях. К примеру – уничтожение самолёта 17.07.14.
Не хотят подрывать доверие к властям, своим или чужим – без разницы, окончательно. Все-таки какой-то
порядок должен быть на планете, и власть, какая ни есть, делает своё дело по удержанию заводящейся,
непредсказуемой массы в каких-то рамках».
Победа.
- Россия победит.
- Кого?
- Кого надо! Всех!
- Как?
- По очкам.
«Идейность».
Накопление «идейности». Всегда казалось, что это важная вещь. «Идейность» одного направления побеждает
«идейность» другого направления. И чем больше масса нужной, полезной, прогрессивной «идейности», тем
лучше.
Оказывается, что в реальной политике, в реальном управлении государством это не совсем так.
Сталин не жалел носителей чисто «идейных» интерпретаций пользы для России! Ну и заодно для всего
прогрессивного человечества.
Он выкосил почти всех своих как бы «идейных братьев» – тех, кто в той или иной степени жил в мире голых
идейных абстракций, вроде «всеобщего социального счастья».
Он не принимал в расчёт «лучшие побуждения» троцкистов, левых и правых коммунистов, социал-демократов,
социалистов, эсэров и т.д. и т.п.
И все потому, что был против того, чтобы жизнью управляли какие-либо «чистые идеи».
Только прагматика, только реалистически оценённая геополитическая обстановка, считал Сталин, – вот главное,
чем должен руководствоваться правитель при выработке управленческих решений.
Территория, язык, культура, люди, живущие в этом обычае, стабильность в государстве, безопасность...
769

В непростом, раздираемом противоречиями, в разобщённом мире!
Есть реальные, незыблемые ценности, с которыми не сравнятся никакие привязанные к «чистым идеям»
абстракции, по которым пытаются жить люди. А что еще хуже и опасней - политики! Как бы призванные вести за
собой народонаселение. Куда вот только!
Ругательное слово.
«Антисоветский» - по-прежнему остаётся ругательным словом. Наверное что-то гнусное, помимо идеологии,
имеется в сути той позиции по отношению к стране, которую занимали «антисоветчики». Это должно быть в
крови, в характере, в душевной потребности... Иначе никак не объяснить. Это что-то органическое, природное в
них. Если не сказать патологическое. И оно проявляется в разные времена, под разными вывесками. Сейчас это
называется «либерастскими» взглядами.
Подход.
«Надо бы выработать простой подход к политике. Он облегчит понимание и сбережёт нервишки при оценке
разных политических явлений.
Надо понять, что мир полон всякой болезнетворной нечисти, у которой вполне биологически оправданная задача
– выживать. И ничего с этим не поделать.
Надо понимать, что как из человеческого организма всё болезнетворное никогда не вывести окончательно, так
же точно и с мировым организмом этого не получится.
А что же тогда? Укреплять иммунитет, закаляться, вести правильный образ жизни, иметь под рукой нужные
лекарства и быть готовым к разного рода пакостям».
Исправление мира.
*
Есть задачи понимания «стихийного» мира. Ими всегда жили люди. Но оказалось, что мир вовсе не стихийный.
*
Никакие естественнонаучные, философские, этические, эстетические политэкономические и т.д. достижения не
могут помочь миру додуматься до чего-то более-менее вразумительного для улучшения жизни на планете. Мир
по-прежнему полон непонимания, ненависти, извращений, жестокости, безумия, глупости...
Стихийно, самодеятельно люди пытаются, конечно, как-то, индивидуальными усилиями, что-то сделать. Но тут
нужно прикладывать сознательные, организованные, системные усилия. Этого как раз по-прежнему и нет.
И, похоже, сознательно и организованно действуют силы, задача которых окончательно испоганить этот мир,
сделать из человека мерзкое животное.
*
Всегда думалось, что это начальство не может справиться со своеволием людей. Как ни старается – не может!
Вот и не получается у человечества исправиться! По этой причине.
Теперь представление об этом как-то сместилось... Теперь понимаешь, что искренне, без дураков исправления
этого мира никто не добивается и серьёзно не хочет.
«Красивые утопии! Увольте! Не стоит труда! Уже проходили!» - это один вариант отношения.
Другой вариант вообще вряд ли кем озвучивается. Вместо слов - брезгливо-презрительная гримаса. «Не о чем
говорить!» Трудно вообразить, каким мир представляется им. Они привыкли вообще не думать об этом и не
рассуждать. Но если озвучить этот другой вариант, то получится нечто такое: «Люди – дерьмо, прах, ничто! Кто
так не считает, тот дурак!»
И что с этим делать!
*
Какие-то, может быть, полумифические, конспирологические глобальные силы поощряют разнообразие
непримиримых мнений, идей, пониманий...
Ловят как детей: «А вот и не подерётесь!»
А лучше вообще – тёмная необъяснимость. Как в случае со Сталиным.
Чтобы это никогда не кончалось, мучило и дальше. Можно сказать, кровоточило.
*
«Цивилизация моря, цивилизация суши...» То, над чем смеётся Пякин. В самом деле! Как не смеяться, когда эти
теоретики до сих пор считают, что делами на земле управляют какие-то стихийно сложившиеся вещи – что-то
природно-географическое, национально-психологическое, психо-этническое... В то время как игры стихийных
сил только подправляют, придают определённые специфические особенности общим тенденциям движения
глобальной истории, которой научились управлять сознательно. То самое управление глобальными
суперсистемами. Да и не только это. ТНК – это рангом пониже, но тоже щупальца дотягиваются до всего на этой
маленькой планете. Простодушной публике кажется, что она делает революции, затевает войны, борется с
диктаторами, отстаивает права человека, занимается благотворительностью... Тогда как все это только пьесы,
которые ставят на исторической сцене так называемая «мировая закулиса». И дело не в «теории заговора»! Эта
фраза приобрела уже слегка иронический оттенок. Это обычное дело управления мировыми делами. Благо к 21
770

веку появились качественно новые инструменты для осуществления этой деятельности: глобальная финасовоэкономическая система, социологические теории, СМИ, электронные средства коммуникации...
Хотя... С одной стороны инструментов стало больше, но и сложностей в решении управленческих задач
прибавилось. Но пока что впечатление от наблюдения за этими управленческими процессами больше
угнетающие».

Люди.
«Россию во все времена спасали люди. Начальство может быть какое угодно, оно и есть всяко-разное, но люди!
Все-таки есть в обыкновенных простых смертных правильная сила! Она спасает».
«Чтобы помнили».
«22.06.41. О том времени нужно понять самое главное, самое важное. И это не их доблесть, не смелость, героизм
и так далее. Это жертвенность. Отдали всё. ВСЁ! За одну только благодарную память о том, что они сделали.
Они уже тогда понимали, что ничего другого не придумать. Только бы помнили! Чтобы возвращались мысленно
к ним – полёгшим в полях, закрывшим глаза...
И вот это им не дано в полной мере. Ёрничают, сомневаются, насмешничают, равнодушно отворачиваются...
Отказывают в понимании того, что они сделали, живут в беспамятстве...»
Лесков.
ТВ. Александр Михайлов. Творческий вечер. Сравниваешь с недавно показанным «Дежурным по стране».
Внешне почти одно и то же: сцена, публика, вопросы, откровения…
И какая разница! Открытый патриотический пафос у Михайлова. Совсем другая атмосфера.
Он вспомнил про свою роль в «Очарованном страннике».
«…я теперь на богомоление в Соловки к Зосиме и Савватию благословился и пробираюсь. Везде был, а их не видал
и хочу им перед смертью поклониться.
-- Отчего же "перед смертью"? Разве вы больны?
-- Нет-с, не болен; а все по тому же случаю, что скоро надо будет воевать.
-- Позвольте: как же это вы опять про войну говорите?
-- Да-с.
-- Стало быть, вам "Благое молчание" не помогло?
-- Не могу знать-с: усиливаюсь, молчу, а дух одолевает.
-- Что же он?
-- Все своё внушает: "ополчайся".
-- Разве вы и сами собираетесь идти воевать?
-- А как же-с? Непременно-с: мне за парод очень помереть хочется.
-- Как же вы: в клобуке и в рясе пойдёте воевать?
-- Нет-с; я тогда клобучок сниму, а амуничку надену».
Ополченский мотив! Реальная вещь!
Какой же русский мир разнообразный! Жванецкого еще не отлучаешь, он по-прежнему остается частью русского
мира. Но насколько теплее, душевнее, роднее ощущения от открытости и душевной сохраненности Михайлова!
Как-то соединяются эти два совсем разные по духу мира. По сути это мир либеральный и мир патриотов. Не в
крайних, конечно, своих проявлениях.
Латинская Америка.
«Украина в воображении американцев должна превратиться в классическую латиноамериканскую хунту с нищим
населением и карательной армией. Американцы склонны к стереотипным решениям. Но вряд ли у них что-то
получится с Украиной именно в таком латиноамериканском виде. И народ не такой тёмный и затюканный, и
Россия рядом. А США далеко. Но кровушки они прольют!»
Человек.
«Жизнь должна быть правильной, вписанной в рамки закона, не дающей слишком большое разнообразие
вариантов жизненного поведения. И все это для того, чтобы человек не впадал в грех, не соблазнялся.
Наверное где-то в каком-то тайном масонском документе есть такой пунктик. Призывающий не сильно доверять
человеческой природе. Это, конечно, не для широкой публики – этакие неписанные правила жизни.
Беспафосное отношение к человеку. Слабому, доверчивому, дающему себя втягивать во всякие непотебства. При
случае.
771

Вот, чтобы таких случаев было поменьше, жизнь должна быть зарешечена законами, предписаниями, правилами,
нормами... Чтобы было боязно, чтобы лишний раз не возникало желания соблазниться.
Среднестатистический человек и не будет специально искать себе приключений. И конечно, все эти правила,
законы и нормы писаны для честных и добропорядочных людей.
Как замки существуют для честных людей».
Ожидания.
«На Украине все ждут, что кто-то, может быть, вашингтонский обком, снимет Порошенко. И тогда кошмар
закончится и всё как-то наладится.
Так, наверное, в Германии ждали, что Гитлера вот-вот снимут, и опять всё будет как в старые добрые времена».
Цитата.
«Да, надо утешать народ. Хотя бы даже и таким способом. Великие гуманисты - те, кто изобретают для
человечества очередной выход из очередного тупика. Одно условие - выход должен быть «гуманистическим».
Надо ввести награду, вроде Нобелевской премии, за поиски лазеек для гуманизма. Лазейки надо искать! Все
понимают, что дело в интерпретировании. О мире нельзя однозначно сказать, что он плох или хорош. Но это
все же периодически говорится людьми. При этом, то, что мир плох, принимается без доказательств, а для
утверждения, что мир хорош, нужно обоснование. Вот за новизну и качественность этого обоснования и надо
награждать».
В мире давно уже все не случайно. Это не у человечества, старающегося изо всех сил, что-то не получается. То
есть, конечно, у человечества, но как именно и почему не получается! Справиться можно с чем угодно. Надо
только ставить цели. Но ведь на деле – профанация постановки целей, имитация доброй воли. На самом деле у
всех эгоистические, не принимающие всех остальных в расчёт, тайные желания. Можно всех голодных
накормить, всех больных вылечить, всех бездомных приютить, а человечество тратит силы и ресурсы на войну,
на истребление, на противостояние...
Наивные гуманистические рассуждения. С них смеются те, кто управляет этим миром.
А наши и не только наши великие рассуждают на тему «тёмен народ или не тёмен?» Будто дело в одном народе.
Ангел карающий.
*
«Приорат сиона», ТНК, «22 иерофанта», «Бильдербергский клуб»... И прочие вдруг открытые с помощью умного
Интернета усложнённости этого мира.
«На все это не хватает ангела. Хотя бы одного. Карающего. За зломыслие».
*
Или жизнь на земле неизлечима никакими ангелами? Хоть какими!
Вот как может оказаться! И что со всем этим делать?
*
Только Ангел.
- Организационные формы государства… Так называемые бюрократы, чиновники, казнокрады, хапуги… Не
верится, что это можно как-то поменять. Формализовать работу управления никогда не получится.
- Опять вопросы чести. Надо пройти жёсткую и даже жестокую школу безжалостного устранения из власти всего
вредного, ленивого, бездушного… Кодекс чести, может быть.
- Сомнительно. Будут подставлять неугодных. Найдут лазейку.
- Ну, тогда только Ангел!
- Разве что.
- Карающий!
- Так и запишем в протокол.

Утопия.
- Мир, в котором будут заниматься индивидуально каждым человеком. Не давая ему пропасть по каким-либо
причинам, будь то материальные, психологические или еще какие. Чтобы у всех сохранялось доброе отношение к
этому миру и друг к другу. Разбираться будут в каждой проблеме. Объясняя каждому, как устроен мир, в который
они попали, и почему они вдруг несчастливы. Все накормлены, одеты, у всех есть возможность заниматься
любимым делом. Можно веселиться или печалиться за книгой, сериалом, пьесой, в концерте... Спорт, рыбалка,
путешествия, искусство, наука... Все счастливы или близко к этому.
772

- Это даже не утопия! Это просто Голливуд какой-то! Жанровый беспредел! Вот захотелось такого - и
пожалуйста! Потребитель всегда прав! Без понятия о мире, который пытаешься утопизировать, о природе,
психологии человека!
- А было бы неплохо!
- Что неплохо? Что!
- Из пустяков ты сердишься!
- Брысь!
- Все равно неплохо!
- Я что сказал!
Экономические проблемы.
Когда вникаешь в суть, делается скучно. Скучная материя. Не извлечь непосредственно, напрямую того
политического пафоса, которым живут на обывательском уровне. Все очень неоднозначно. Шашкой не
помашешь.
Идеология.
Подправляли реальность, подгоняя её под идеологические клише.
«Теория то верная!» А то, что противоречило реальности старались не замечать...
Боялись идеологического начальства. И не зря. Оно – начальство – не принимало претензий к идеологии,
говорило в таких случаях, что надо учиться работать, воспитывать массы, возглавлять борьбу...
Пришло вроде бы новое начальство. Совсем без идеологии. Вернее, оно само себе идеология.
Но внутренне это новое начальство не поменялось. Только вывески другие. А то и совсем без вывесок.
А вот песня у них старая: надо учиться работать, воспитывать массы, возглавлять борьбу...
Недемократичные высказывания.
Не задумываясь: «Такая симпатичная, и дворником работает».
У А. Дюма есть в том же духе по служанку с душой герцогини:
«Д'Артаньян смотрел поочерёдно на этих двух женщин в вынужден был признать в душе, что, создавая их,
природа совершила ошибку: знатной даме она дала продажную и низкую душу, а субретке - сердце герцогини».
В непереведённом виде (Интернет) почему-то по-разному:
«D’Artagnan regardait l’une apres l’autre ces deux femmes, et il était forcé de s’avouer que la nature s’ était trompée en
les formant; à la grande dame elle avait donné une âme vénale et vile, à la soubrette elle avait donné le cœur d’une
duchesse.
И более мягко:
«D’Artagnan regardait l’une après l’autre ces deux femmes, et il était forcé de s’avouer que la nature s’était trompée en
les formant: à la grande dame elle avait donné une âme vénale et perfide; à la soubrette elle avait donné un cœur aimant et
dévoué».
Вариант более мягкий, но по сути такой же простодушно оскорбительный.

Напряжение.
Политические, глобальные и не очень, новости напрягают, конечно, но это напряжение имеет свой предел, и
тогда происходит качественный скачок от напряжения к чему-то противоположному. Это обычно выражается
примерно так: «Пошли на х..! Суки е-ные!»
А на тему дальнейшего есть много анекдотов. Навскидку: «Кто бросил валенок на пульт!»
История Града Китежа о том же.
Русского человека в этом смысле победить никак нельзя. Это религиозное отношение к миру. И именно это
отношение нельзя победить. Никто не может заставить жить в мире, который противен каким-то наиважнейшим,
базовым ценностям, как бы их ни называть и не определять. Вынь да положь мир, в котором хочется жить! И
только такой! И другому не бывать! Что бы там ни было!
Противостояние.
*
773

«”...под собою не чуя страны...” Наверное так с ними и было. Просто богемные салоны сменились нищими
кухоньками, чужими углами, бездомностью, беспомощностью...
Может быть, это “нечувствование”, непонимание страны, в которой живёшь, - общелиберальное качество?
Тем, кто этим отсутствием чутья не страдает, всегда видны либеральная фальшь, передёргивание, враньё,
которые прячутся всегда за внешне безобидными выкладками.
Либеральный душок раньше не так отчётливо ощущался. Разошлись с ними не так давно. Они проявились на
знаковых событиях последних лет - на отношении к украинским событиям, на Крыме...
Теперь уже построены баррикады, и всем сразу видно – кто где. Каждый выбирает себе место в этом
противостоянии.
И подозреваешь, что сохранить нейтралитет не получится».
*
Страница в ВК. Никаких котиков. Только политика. Это больше чем просто политика. На политике замыкаются
всё остальное, чем живёт человек. Политикой всё выверяется.
Кто этого не признаёт и не понимает, считая, что есть в жизни области, никак не соприкасающиеся с политикой,
и в них можно отсидеться, с теми не о чем разговаривать. Самое главное, чего они не понимают, это то, что
человек не может уместиться и найти убежище в тех куцых уголках жизни, в которых они пытаются схорониться.
*
Протестуны 1956-го, затем 1968-го года. Теперь вот нынешние.
Стыдятся, каются, просят прощения у фашиствующей Украины, как просили прощение за танки в Венгрии и в
Чехословакии. Совсем не понимая, не желая понимать, чьих рук это дело – те беспорядки в этих странах, кто
довёл их до необходимости вводить войска.
А ведь история с Украиной всё та же. Разные времена, а история одна.
История сначала подковёрных, а потом открытых информационных, переходящих в натуральные, со
смертоубийствами, войн.
В случае с советской, а теперь и с нынешней протестной интеллигенцией наши заклятые «друзья-партнёры»
играли всегда на праведническом самоощущении русских людей. Ловили наивные интеллигентские души на том,
что Россия всегда должна быть безукоризненно праведной.
Оно-то так, должна! И Россия всё для этого всегда делала. Несмотря на то, что партнёры постоянно гадили
исподтишка или в открытую, расковыривали проблемы, искусственно обостряли их, сталкивая разные группы
людей, вместо того, чтобы искать способы устранения противоречий и вражды. По любому поводу –
политическому, национальному, экономическому, территориальному, историческому, ментальному...
Известное дело! «Методичка»-то одна и та же – и в России, и Ираке, и в Сирии, и в Армениии, Молдавии, Грузии,
Югославии и так далее и так далее!
Раздувают противоречия, доводя их до вооружённого противостояния, до кровавых конфликтов, подливая
бензинчику в еле тлеющий поначалу костёрок, а потом, когда как следует разгорится, стоят в стороне и
посмеиваются над простодушными туземцами – гражданами тех государств, которым они помогли с
демократией, с установлением справедливости и т.п.
Известный мем: «Англичанка гадит». Так оно и есть. И не одна англичанка.
А уж если Россию возьмут за горло и если Россия будет вынуждена что-то сделать в ответ для прекращения
безобразия, тут поднимается такой интеллигентский вой, и никакие оправдания и объяснения нам уже не могут
помочь, мы для наших «праведных» протестунов – исчадия ада.
Зачем-то в очередной раз объясняешь, по сути самому себе, давно известные вещи. Но ведь сколько дебильно не
понимающих эти простые вещи людей кругом! И не самых глупых людей!
Что-то же надо делать!
*
«Не читал, но осуждаю». Над этим заочным выражением своего отношения к тому или иному литературному
произведению много раньше издевались. Хотя бы в истории с «Доктором Живаго». Но ведь это повсеместная
практика. Представители разных идеологических направлений по большей части не углубляются в изучение
чуждого им мнения. По любым вопросам. Ведь результат заранее известен. Либераст не может мыслить не как
либераст, То же касается патриотов-государственников. Каждый всегда оказывается при своём.
Читают опусы оппонентов только активные бойцы идеологического фронта, которым нужно разоблачать
враждебные мнения, показывать их ничтожность и привлекать на свою сторону сочувствующих идеям за которые
они борются. Общего языка противники всё равно никогда не найдут. Приверженность той или иной
идеологической системе ведь сидит на самом глубинном, первоосновном уровне сознания или даже подсознания.
Чуть ли ни в генах! Это не лечится никакими логическими доводами, фактами, теоретическими выкладками...
И поэтому мнения либерастов уже заранее не принимаются противниками либеральных русофобских идей – что
бы они там ни говорили!
Ну, и то же самое с реакцией либерастов на мнения по любым вопросам, высказываемым государственниками.

Скользкая история.
774

Со старухой не смогла поделить дорогу на скользком тротуаре обгонявшая ее дамочка. Слово за слово и в
утренней мгле с нарастающей громкостью послышался довольно изощрённый малоинтеллегентный мат-перемат.
Либерасты для «правды жизни» непременно раскопали бы для своего отчёта о происшествии, что старуха эта
была блокадницей с детства или опустившейся бывшей учительницей или еще что-то в том же роде. И все для
того, чтобы притянуть к ответу советское прошлое, которое довело человека до такого состояния. За либерастами
такое водится, они непременно хотят добиться какого-то равновесия между пафосным прошлым и мерзостью
жизни в путинской России. Во всем им надо найти червоточину. Хотят непременно доказать, что Россия –
дерьмо.
Старуха могла действительно быть блокадницей. Или бывшей учительницей.
Путин виноват? Интересно, кого бы они обвиняли, если бы эта сцена произошла в Париже или в Лондоне?
Пампушки.
«Какой-то старый советский фильм про войну. Украинец со сдобным лицом, слегка недотепа, любитель вкусно
поесть...
“Что такое пампушки? О, это такие малэсенькие, малэсенькие булочки...”
Может быть, это их унижало всегда. Такое амплуа в разных сферах российской жизни.
Дублированные на украинский язык западные фильмы, технические, деловые тексты... Как-то это всегда имело
комический оттенок. Наверное потому, что Украина – это Россия, ее довольно большая, специфическая, но часть.
Со своими колоритными этнографическими особенностями.
Чтобы это изменить, может быть, нужно полностью изолировать Украину от русского мира. Поставить такую
жестокую, совершенно бестрепетную задачу. Изменить судьбу этого пространства бывшей России, населённого
русскими людьми. Изменить не естественным образом, а хирургически – с помощью жесточайшего подавления
всего русского: языка, традиций, истории, менталитета, памяти... Здесь речь даже не идет о каких-то резервациях,
как для индейцев Америки, здесь что-то вроде политики Германии 30-х годов, нацеленной на полное
уничтожение евреев или цыган, на так сказать, “окончательное решение вопроса”.
Ну, или можно затеять перековку человеческого материала в что-то монструозное по замыслу и воплощению, в
что-то что добровольно отказалось бы от своего прошлого и превратилось в биороботов, которых можно увидеть
в каких-нибудь голливудских антиутопиях. А кто не поддаётся перековке в силу возраста, каких-то устоявшихся
неискоренимых убеждений, тот подлежит уничтожению.
Наверняка такие планы, и не один, уже написаны и только ждут своего Гитлера, Трумэна, Пол Пота...
Тогда через несколько поколений украинский язык в этой части бывшей России зазвучит так же “иностранно”,
как языки восточноевропейских славянских народов.
Как это будет, можно понять, послушав полные ненависти к москалям бандеровские речи - хоть в кинофильмах о
войне, хоть на фашистских митингах в Киеве. Это уже совсем не смешно, не трогательно, не умилительно.
Понятно, что то, что происходило и происходит с Украиной, то какая она получилась в общей картине
европейских стран, соответствует тому месту, которое Украина исторически территориально занимает. На стыке
Запада и Востока, Европы и России. Это бы принять как данность. И это принималось на протяжении веков как
данность. Но пришли на эту землю добрые заокеанские богатые дяди. Им ничего и никого на этой земле не
жалко. У них опыт рабовладения, уничтожения коренных народов Америки, опыт демократизации стран Азии,
Африки, ядерных бомбардировок Японии... Какого только опыта у них нет! И они знают, как обращаться с
аборигенами теперь и в этой части земной суши.
А ты говоришь “пампушки”»!
Тщета.
И.Х. ходил среди людского торжища. Удручённый, тоскующий...
Г.Б. с человечеством – как с детьми. Не может уничтожить своих детей, но и воспитать, вразумить их тоже не
может. Так и ходит, растерянный, раздираемый мукой непонимания.
Людская бестолочь. Это демонстрирует каждый день телеящик. Убийства, войны, казни, клевета, подлости,
безумие, предательство, злобствование, ненависть… Ничего Божественного!
Политики, которым по их профессии не положено быть праведниками...
Полунин говорил, что к клоуну нельзя подводить детей ближе, чем на четыре метра. Иначе радость и интерес
превратятся в ужас. Так и политики - издали они кажутся какими-то особенными, не такими как простые
смертные.
«Юридическая» Россия.
*
Тотальная юридически-правовая регламентация живой жизни. Перестройка на юридическо-правовые рельсы всей
наличной жизни. Это то, что пытаются внедрить в России. Это непривычно для нее. И кроме того, это связывает
по рукам и ногам живую практику российской жизни – производственной, экономической, повседневной...
И при этом, сволочам она никак не мешает быть сволочами. Тут разные варианты существования в такой, как бы
правовой, среде. Самое простое – можно ведь, прикрываясь законами, ничего не делать. Или делать только то,
775

что выгодно, а остальное не замечать, при этом ничего не нарушая. Закон можно использовать как отмычку или
даже оружие для своих сволочных целей.
Еще от Льва Николаевича тянется российское недоверия к юристам, судейским и пр. Запад, где всё как бы
подчинено законам, уже наверное сжился с этим ограничением, часто коверкающим, извращающим живую,
разнообразную действительность. Но русских это пугает. Ведь на каждом шагу сталкиваются с тем, что закон
используется для несправедливых целей.
Закон можно применить для наказания сволочей. Но это происходит не автоматически. Обычно только в
оптимистических сериалах находится справедливая сила для применения закона в отношении сволочей. А в
жизни чаще «по закону» одна сволочь сваливает другую.
*
Улица. Некий молодой энтузиаст что-то внушает старушке про права человека. Впаривает, сразу видно.
Почему-то вспомнился Лев Николаевич с его нелестным мнением о современной ему юридической системе.
Юридические тупики, в которые загоняют живую жизнь, изображены у него и в «Живом трупе», и в
«Воскресенье».
Западный, построенный на юридических основаниях мир. Иски, жалобы, многолетние тяжбы...
Судебный театр с соревнованием в красноречии адвокатов и прокуроров, с эффектными поворотами действия
при опросах свидетелей, психологические и криминальные моменты во всем этом спектакле...
Попытки сделать логически понятными человеческие поступки, всему найти основания, подогнать под букву
закона...
В толстовские времена все это только ещё начиналось после судебной реформы Александра Второго, было в
новинку. Не зря это так интересовало русских литературных классиков.
Изображал в не лучшем свете судебные процессы Фёдор Михайлович. Насмешки строил над служителями
Фемиды Антон Павлович. Да мало ли!
А какой материал для писателей по этой части дал 20 веке!
*
И кажется, будто это юристы виноваты в той бестолковщине, которая творится в экономике, на производстве...
Они принуждают жить как бы по законам, как бы в правовой системе. А между тем, может быть, это всеобщее
заблуждение или намеренное введение в заблуждение, что можно полностью подчинить мир писаным законам. В
стремлении упрятать, загнать живую жизнь в мёртвые параграфы законов доходят до идиотизма.
И тут же - старая дилемма: «по закону или по справедливости»?
*
«Полезные для народа законы, говорите? Хе-хе!»
Может быть, этот скептик и прав. Никто не будет стараться чисто для пользы народа, создавая законы. Всегда
должен быть попутный интерес, вернее даже главный интерес, к которому пристегивается народная польза. Чейто конкретный интерес. Это должно быть кому-то выгодно. Хоть кому-то.
*
Может быть, не мешало бы издать закон «о здравом смысле». Это был бы всем законам закон. Он, как джокер,
должен был бы в необходимых случаях «побивать» все остальные законы, то есть разрешать следовать по
преимуществу здравому смыслу, а не букве закона, который, случается, заводит жизнь в абсурд.
Человеческие законы, в которые стремятся впихнуть живую жизнь, и не могут быть другими.
И по закону о здравом смысле должно быть предусмотрено наказание за то, что люди отказываются от здравого
смысла в угоду какому-нибудь писанному закону.
Суд бы выносил приговор за злостное нарушение здравого смысла.
Впрочем, и этот закон законов научились бы использовать «как надо».
Сначала не помешал бы закон о дураках.

Варианты.
«Сугубые патриоты, которые предлагают перейти к полной самоизоляции, к мобилизационной экономике. Это
приведёт к варианту, похожему на Северную Корею. Известные вещи. Староверы, бомжи, монастырские...
Разные варианты, а суть одна – уступить этот мир своре придурков и сволочей».
Пякин.
*
Пякин усложняет понимание всего, что происходит на земле. Балаган демократии, за которым скрываются адские
силы, управляющие миром. России нужен человек, который может как-то договариваться с этими
нечеловеческими силами. А все остальное – мелочи в сравнении с этим умением.
*
776

Мир уже не представляется иначе как в «пякинском» понимании – со всеми этими «предикторами», «клановокорпоративными группировками», с глобальными и «страновыми» элитами, с «номерными» приоритетами в
управлении и т.д.
И мир уже не упростить. Новое качество понимания. Оно уже не может упроститься до уровня, который в
основном демонстрируется в аналитических оценках, заполняющих Интернет. Не говоря уже про кухоннотрамвайный уровень.
Это даже несколько угнетает. Ушла прежняя наивная, полудетская простота картины мира. Которая позволяла
как-то легко расправляться с мрачномыслием, отвлекаться от переживаний безнадёжной обречённости, в которой
пребывает этот земной мир. Можно было все это закрыть какими-то простыми более-менее оптимистическими
представлениями, почти отмахнуться и просто жить на этой земле.
Теперь уже редко переживается такое состояние простоты отношения к жизни.
Может быть, это возрастное? И Пякин здесь не при чем?
А может быть, эта «пякинская» усложнённость – это очередной способ прятаться от реальности. В каком-то
убежище, построенном из абстрактных, приглянувшихся идейных ценностей.
Эта упакованность в головные - идеологические, интеллектуальные, политические - константы, из которых не
выходят люди!
Так многие существуют в этом мире.
И все же... Скучаешь по прежней простоте. Как по детству, молодости. Вот куда уже не спрячешься!
*
Вся эта «предикторская» подоплёка мировых событий в какой-то мере примитивизирует происходящее. Это та
же «песочница», только на самом высоком, планетарном уровне игры. Но игры все те же. От песочницы в яслях,
от отношений школьников, дедовщины в армии, от блатных тюремных порядков до самых верхов управления все те же негласные правила, логика, порядки. Никаких сантиментов, никакого романтизма и лирики! Только
жёсткое противостояние дворовых банд.
Правда, у Пякина еще говорится о том, что «... все происходит наилучшим образом сообразно реальной
нравственности и этики всех участников процесса».
*
17 марта. «Круг чтения».
«Спасение от дурного устройства мира только в одном - в распространении среди людей истинной веры».
В распространении «истинной веры» или истинного понимания?
Где они – и истинная вера, и истинное понимание!
Пякинское понимание до того прихотливо, сложно, а по сути описываемых процессов управления этим миром и
мерзко, что сомнительно, что это примут большинство людей.
Это нечто противоположное вере. Вера даёт приемлемое представление о мире – мире, в котором можно жить,
если его улучшить сообразно этим представлениям.
А вот устройство мира в пякинском понимании никак принять не можешь. С ним не знаешь, что и делать.
Вера отвлекается от того, как оно на самом деле, она настраивает людей, тянет людей в такие представления о
мире, которые рисуются установлениями веры. И верующие, и не очень верующие в большинстве своём
принимают эти представления и пытаются по ним жить. И тот же Л.Н. считал, что этого достаточно для
«спасения от дурного устройства мира».
А с пякинским пониманием «управления глобальными суперсистемами» большинство людей, тем более простых,
простодушных людей никогда наверное не примирится и такое понимание не примет, хотя возможно все так и
есть, как описано в «Концепции общественной безопасности». Для них слишком сложно оценивать
целесообразность политических «многоходовок», учитывающих балансы сил «кланово-корпоративных
группировок», терпеливо как к чему-то неустранимому относиться к козням «мировой закулисы», которую
нельзя вот так сразу и немедленно послать куда подальше. И так далее.
Вот и вопрос. Так в чьём мире мы живём? В Божьем мире или в мире, который нам устроила «мировая
закулиса»?
Что-то здесь еще не додумано.
*
«Основы социологии», т. 3.

«Таким образом исторически реальное псевдохристианство и исторически реальный иудаизм
взаимно дополняют друг друга в русле библейского проекта порабощения человечества от имени
Бога:
иудаизм осуществляет агрессию и господство над порабощёнными народами (наука в библейской
культуре под контролем иудаизма через посредничество масонства и его оболочечных структур типа
академий наук и всевозможных научных обществ);
псевдохристианство обеспечивает непротивление порабощаемых и покорность порабощённых, а
также — и неэффективность противодействия поработителям в случае непокорности, поскольку
своей жизненно состоятельной науки — науки, альтернативной науке, дозволенной заправилами
библейского проекта, рабам иметь не положено».
Библейский и иудейский проекты, тянущиеся уже тысячелетиями. При Божьем попущении? Есть еще и ислам.
Это еще больше все усложняет.
777

Борются, соревнуются, конкурируют за истинную религию. За Бога! И конца этому не видно.
Пякин считает, что только Россия способна изменить этот порядок вещей, ведущий к уничтожению человечества.
Необходимо социальное, человеческое государство. И жесткие, совсем нелиберальные, меры, в социальной
политике, экологии, экономической, хозяйственной деятельности...
Но начинать надо, конечно, с выработки общечеловеческих, нравственных, ориентированных на высшие
ценности, критериев жизни на планете Земля.
Тут, конечно, нужно с каждым понятием разбираться – и с «высшими ценностями», и с нравственностью, и с
критериями.
Оптимизма весь этот расклад пока не внушает.
*
Как послушаешь Пякина, так будто бы уже ничего у нас не обходится без теории заговора.
Ну, например, просто по глупости.
Или глупость – это тоже часть замысла заговорщиков?
*
КОБ. Если начнём всё правильно понимать, поможет ли это? Или уже поздно? Раз бесполезно что-то понимать
без возможности что-то исправить.
При марксизме тоже считали себя защищёнными единственно верным учением. Тоже казалось всё более-менее
понятным.
Если не вдаваться, конечно.
*
КОБ-овцы ещё большие радикалы, чем те, кто традиционно считаются радикалами. Они предлагают вообще всё –
«под корень».
Радикал – от слова корень.
Кого только они ни осуждают! Одних совсем не жалко, других хочется защитить. От этого радикализма.
Радикализм их в том, что они хотят перевернуть страницу истории человечества. Да так, чтобы на перевёрнутой
странице ничего бы не было написано. Начать всё с чистого листа.
Этого никогда не будет. Нельзя человечество вычистить по их радикальным представлениям, какими бы правыми
они ни казались - эти представления. Живой человек, живая жизнь не поддастся любому неестественному
упорядочению. Как-то по-другому должно быть.
Уже написано было как-то, что «правильность» должна привести к исчезновению литературы и вообще
искусства.
Правда, Пякин может на это ответить: «Кому она нужна эта литература!»
*
Пякин:
«- Долго ли умеючи!
- Умеючи – долго».
Это, конечно, из другой – не политической – сферы. Пякин любит подтаскивать что-то такое из обычной жизни:
Козьма Прутков, какие-то фильмы...
*
Пякин о пьющих. «У них нет содержательной части жизни».
Отказ от наркотиков, от алкоголя должен сопровождаться появлением чего-то, что бы заменило алкоголь и
наркотики. Где ж его взять! Общество это не предлагает человеку.
*
Пякинское. По сути! Миром правит сила. Кто сильнее, тот и прав.
Пякин, правда, оговаривает это нравственностью. Но ведь в восприятии «сильных» это такая эфемерная вещь, что
её никогда не берут в расчёт!

Масштаб личности.
«Одних хватает на жизнь рядового, дворника, инженера, музыканта... Другие хватаются за организацию сложного
и жёсткого бизнеса. Ну а есть, так называемые, “исторические личности”, которые мыслят в масштабах целых
стран, миллионов людей.
Думаешь об этом, проезжая по кольцевой через залив мимо Кронштадта. Серые воды залива, какие-то острова в
отдалении, берега еле видны... И на все это покусился некий фюрер в 1941 году! Начал войну с этим простором, с
этой неохватностью! Кажется совершенно безумной идеей. А ведь это капля в море, песчинка в сравнении со
всей остальной Большой Россией!
Так что там было больше у этого фюрера - масштаба личности или просто глупости?»
Русские.
Что-то новое и в то же время не новое, а будто давно ожидаемое. Интернет.
778

«Интересное о ВОВ. Английский историк Алан Кларк в своей книге так описывает чувства немцев во время
начала наступления на Москву в 1941г :
«...От сражавшихся рядом с немцами союзников — румын и венгров, которые не считали себя суперменами, в
германскую армию начали все чаще проникать настроения обезпокоенности и тревожные рассуждения: что
русского всегда приходится убивать дважды; что русских никогда никто не побеждал; что никто, проливший
здесь кровь, еще не уходил из России живым. И каждый немец, на каком бы участке фронта он ни воевал, с
тревожным чувством страха и восхищения обратил внимание на поведение раненых русских.
“Они не плачут, они не стонут, они не ругаются. Несомненно, есть что-то загадочное, что-то непостижимое
в их суровом, упорном молчании”».
Всегда интересовало, как они вообще решились на такое!
Это как с психологией преступника. Как решаются на преступление, на откровенное, ничем не прикрытое
нарушение каких-то давно затверженных правил, законов человеческой жизни?
И вот они решились. И в то же время основная их масса – простые люди, с нормальной психикой, не
сумасшедшие, не преступники в обычной жизни.
Но они пришли на эту землю. Поживиться, поохотиться на унтерменшен, расширить жизненное пространство за
счёт варваров...
И вот они идут по этой варварской земле. Все чужое. Непонятные люди. Огромные пространства. Россия! И
проходит время. Лето, осень, уже зима... А Россия не кончается. Как тут не появиться беспокойству!
Переходящему в утробный страх.
*
Русского не впрячь. Ему не понять, что значит «для его же пользы». Если что не по нему, он всегда вывернется,
наплюёт на все доводы благоразумия. Короче, к стенке не прижать.
Внутренние понимание и ощущения – превыше всего. Взбрыкнёт и ускачет.
И нельзя сказать, хорошо это или не очень. В таких случаях говорят: «Как есть так есть».

Либеральные времена.
До 1917 была, казалось, какая-то вековая незыблемость власти. По крайней мере, по ощущениям людей, живших
в то время. Да и по нынешним представлениям. Эти аристократические и не очень фамилии, герои войн,
дипломатических побед, участники и жертвы дворцовых переворотов, заговоров, основатели городов на вновь
присоединённых русских землях...
И охраняли власть строго. Цензура, жандармы, каторга...
И все же не убереглись.
Что уж говорить про нынешние либеральные времена! Кажется, что все может рухнуть одномоментно. У власти
не накопилось еще нет того уверенного, заслуженного прошлого, которое соотносилось бы с чем-то
значительным, вызывающим удивление и уважение у людей. Проклятые 90-е! И все! Некого и нечего вспомнить!
Плакат.
- Помнишь: «Кувалдой - да по цепям! По цепям!»
- Да, профукали страну!»
Союзы.
«”Таможенный союз”! Так прозаически! Хоть и “евро-азиатский”. То ли дело был СССР! И “Советских” и
“Социалистических” республик был Союз! Да-а-а, был Союз!»
ТВ-шоу.
*
Выступления, дисуссии, перепалки на политические темы все злее и непримиримее. Одним – заявить себя, у
других в голове какие-то неправдоподобные представления о реальности, четвертым ничего не жаль...
Никто никого не слушает, каждый сам все понимает и более правильно, чем оппоненты.
Эта непримиримость как-то удручает. К чему такой калейдоскоп непримиримых мнений!
Может быть, к этому надо притерпеться? Не обращать внимание?
Нервишки слабые. Для политических «драчек» - как это называл Ленин.
И кажется все время, что за этими идеологическими, политическими перепалками люди не слышат приближения
катастрофы. Так было в 1917, что-то похожее чувствуется и теперь - через сто лет.
*
Очередное ежевечернее ТВ-шоу на свежие политические темы. Одни и те же взгляды, политические позиции,
одни и те же надоевшие лица.
779

Ведущий обозвал Бойма мерзавцем за тупое непонимание трагизма событий 1999 года в Югославии.
Может быть, все эти раздражители публики, упорно приглашаемые на такие мероприятия, просто актёры?
Исполняют роли тупых свидомитов или не менее тупых американцев.
«Тупой и еще тупее».
*
«Малаховский» подход к чужим жизненным обстоятельствам, к чужим жизням, драмам, трагедиям, сломам...
Так устроена жизнь. Каждый сам по себе. И если сочувствуют, то одновременно заедают покорном это
сочувствие.
Почти нет разницы между отношением к чужой жизни в реальности, в ТВ-шоу или к чужой жизни из какого-то
сериала. Публика привыкла к разным зрелищам благодаря ТВ, закалилась, натренировалась Уже мало чем
проймёшь.
*
ТВ. «Специальный корреспондент» с Евгением Поповым от 30.03.16.
Какой-то молодой человек: «Альтернативная точка зрения? Часто это просто глупость и словоблудие. Есть
вещи, на которые у нормальных людей в нормальном обществе может быть только однозначный, без всякой
там альтернативы взгляд».
По идее на этом должны вообще закончиться споры по некоторым вопросам. Если их специально не запутывать и
искусственно не продлевать. Публика же собралась!
*
ТВ-шоу, вроде малаховского. Где как бы обсуждают острые кухонные вопросы.
В этом больше потакания низменным нравам, чем попыток решения каких-то проблем и помощи публике в
решении этих проблем. Они смакуют мерзости человеческой бытовой жизни ради них самих.
Не можешь не думать о том, что это часть специальной, обдуманной стратегии по оболваниванию граждан, по
отвлечению их от насущных проблем.
Поскольку это общемировая практика, предполагаешь, что такая стратегия – это нечто универсальное, не
зависящее от отношений власть-народ в разных странах. Это и у нас и у «партнёров».
Будто бы что-то вынужденное. Система контролируемой канализации человеческой мерзости в удобном и
безопасном для власти виде.
«Малаховские» ли шоу, «соловьёвские» ли – без разницы, назначение их одно и то же: стравливание излишков
пара в котле, сброс негатива в как-то хоть контролируемом процессе.
Оттого, что не можешь помешать показу этих мерзостей на главных ТВ-каналах, чувствуешь унылое бессилие.
Мы живём в их мире. И некуда деться.
Можно, конечно, не включать ящик. Но это все равно, что не замечать какие-то болезненные процессы в
организме. Знаешь ведь, что это неустранимо присутствует в жизни, разрушает людей, делает их тупыми
скотами. И делает скотским весь мир, в котором живёшь.
Неужели это никак не лечится!
*
Артисты.
Все сколько-нибудь известные публичные личности – политики, экономисты, телеведущие, литераторы,
либеральные издатели, просто либерасты... Живут тем и с того, что участвуют во всевозможных дискуссиях,
встречах с читателями, ток-шоу и так далее. У них выработалась психология популярных артистов. Они живут в
уверенности своей ценности. Уверены в том, что на встречу с ними придёт «их зритель» и они от души
выговорятся, получат моральное удовлетворение от «власти над полным залом». На них идут! Два тезиса: они
нашли «своего зрителя» и «всем нравиться невозможно» определяют возможность такого морального
удовлетворения. Политики не сильно стараются кого-то в чем-то переубедить. Они даже считают, что это
невозможно. Да это и, действительно, маловозможно. Поэтому они довольствуются своим кругом приверженцев.
И то, что этих приверженцев, может быть не очень много, их смертельно не огорчает. «C`est la vie», - говорят они
и живут дальше.

«Творческая» интеллигенция.
*
«Творческая» интеллигенция.
Её в большинстве случаев если и волнует что-то по жизни, то как-то общё, общепоэтически. Они по своей
природе всегда с претензией, с жалобой, с общим неудовольствием. Всегда кто-то что-то им не додал, не
доорганизовал, не достроил и не подал на блюдечке с каёмочкой. Впрягаться в жизнь они не хотят – это не их
дело. У них «узкая специализация». И у них все хорошо: книги в ряд, все ноты взяты правильно…
Может быть они – жизненный фермент, жизненные дрожжи? Их пользу трудно сформулировать в раздражённом
состоянии.
*
780

Сочинение на тему «интеллигенции». "Идейность и безответственность"... Функция или каста... Некая в
марксистско-ленинском смысле прослойка. Нечто не улавливаемое, не формализуемое.
У Чехова - уклон в этику. Интеллигентное поведение, интеллигентный вид... Набор качеств, позволяющий
идентифицировать кого-либо в качестве интеллигента. Умение и потребность в соблюдении некого этикета.
Кажется у Л.Т. есть высказывания против этого понятия. У Л.Т. со слов Льва Гумилёва! То, что со времён Чехова
и по сейчас стали называть интеллигентностью, раньше описывали проще и трансцендентно понятней:
порядочный или не порядочный человек. Без перечисления набора качеств.
Многие вещи выглядят смешными, если их не принимать и их не придерживаться.
*
ТВ. «Интеллигенция?» Е. Бонэр ответила, что не знает. Затянулась табачным дымом, помолчала, помедлила и
сказала, что не знает.
В этом сущность интеллигенции: она не знает. Знают все вокруг: знают политики, пресса (раньше всех, и
наперёд), знают патриоты, знают, конечно, начальники. Они обязаны знать. А интеллигенции положено не знать.
Они не знают, как правильно решать те или иные проблемы, не знают, что выбрать из двух зол. Эта черта,
сущностная черта, всегда раздражала всех остальных. Это так понятно. Во множестве реальных ситуаций.
*
«Моду взяли! Поучать этот мир. Схоластики! Ничего же не знают, кроме своих прописных истин! Никогда
ничего не умели! Но в своём самомнении считают себя интеллектом нации!
Никак не найти им место в этой жизни. И чтобы польза какая-то была, и чтобы не морочили голову».
*
«Долго не понимали, почему так яростно противостоят Солженицыну и другим разоблачителям сталинских
репрессий. А потому, что это болото разоблачителей наползло на Россию, завиноватило её вконец, исказило
историю, извратило понимание.
Всему разоблачительному должно быть отведено определённое место. Все эти либерастские, антисоветские
стенания не должны мешать жизни России, не должны связывать ее по рукам и ногам. Либеральная критика
социализма, привязанного к репрессиям, не должна мешать понимать простые социально направленные идеи,
которых, несомненно, должно придерживаться государство.
И ведь, если бы это было по искреннему заблуждению, а то ведь это часто сознательная запроданность
вековечным врагам России! Те чётко понимают какие идеи поддерживать и продвигать. Те идей - в основе
которых убеждение, что Россия ни на что не способна без перехода к либеральным ценностям.
Чаще всего на всяких шоу слышишь от либерастов призыв заниматься коррупцией, бедностью, плохим
управлением, а не лезть в глобальные проблемы. Это именно потому, что либерастам важно расковырять наши
болячки. Но не для их лечения, а чтобы показать, что лечение невозможно.
Все-таки «прослойка» - она и есть «прослойка». Она может гадить при случае, но все-таки жизнью управляют не
они, а те, что относятся к производительным силам – в широком понимании. Те, что больше делом занимаются,
чем самокопанием».
*
«Либерасты» - так о них сейчас говорят. Чтобы не употребить в соответствующем контексте слово
«интеллигенция».
«Мозговые» люди, «мозг нации». А ведь верно – «говно нации».
Страшные вещи иногда открываются пониманию.
Может быть, рано еще человечеству «думать» и считать, что всё можно понять, проанализировать, «прокачать».
Рано доверяться одному только разуму. Ничем не сдерживаемому, ничем не ограничиваемому. Ни жёсткими
законами, ни нравственными представлениями, ни религией, ни биологическими инстинктами...
Это похоже на проповедь мракобесия. Но что же делать! Не получается «по уму». Как-то не очень получается.
*
«Прослойка». Они и живут в своём замкнутом прослоечном мирке. Сами для себя пишут, творят... Считают себя
чем-то высшим по отношению к рабочим, производительным слоям общества.
*
«Газета за 1994 год. Интервью с Синявским и Розановой.
Какие они убогие! Так и видишь их интеллигентское корыто, от которого они не могут оторваться и поглядеть на
мир более широко. Убогие, убогие!»
*
Дневники Толстого.
Думаешь, что и все дореволюционные писатели, даже самые далёкие от народа, не позволяли себе какие-то
недемократичные высказывания. Это было общей чертой интеллигента до 1917 года.
Не то – сейчас. Нынешние авторы стесняются демократического пафоса.
«Деревенщики» - так несколько уничижительно (хорошо, не «колхозники») называли тех, кто никогда не
стеснялся таких вещей. А высоколобые и рафинированные в лучшем случае помалкивали.
*
Совершенно отчётливо понимаешь, что тот или иной прежде симпатичный человек становится противен.
Противен по политическим мотивам.
По нынешним временам это очень существенные мотивы. Настали такие времена. Можно сказать, нешуточные.
*
Фотография Ростроповича с автоматом в руках во время «защиты» Белого дома от ГКЧП в августе 1991 года.
781

«Революция с лицом Растроповича», – из прессы того времени.
С тех самых пор... Нет, позже – уже в двухтысячные, когда все опомнились от того, что натворили в России 90-е,
на это «лицо революции» стало неприятно смотреть.
*
Прекраснодушие интеллигенции. Особенно русской.
Это не безобидно – как выяснилось после 17-го года.
Потому что прекраснодушные хотят немедленно всех осчастливить.
Жизнь идеями. Жизнь, жёстко не привязанная к необходимости выживания.
Мозговая свобода и праздность.
Нет необходимости жёстко привязывать своё понимание реальности к тому, какая она на самом деле.
В мозгу, в мозговых представлениях о жизни может быть что угодно.
Это как во сне. Всевозможные варианты реальности. И будто никаких противоречий. Всё складно».
*
Б.Ахм. Подпортила себе репутацию диссидентством, либерастией. Ушёл в небытие тот ангел молодости.
Подцензурные стихи советских времён. Наверное это была полезная вещь для искусства – цензура. Где-то у когото в КОНТе уже об этом писалось. Цензура не позволяла появляться на свет в советской печати всякого рода
гадостям из-под пера «творческих работников». Цензура оберегала их от них же самих. И как только ушла
цензура они, как глубоководные рыбы, поднятые на поверхность, превратились в размазню, в ничто.
А диссидентство, либеральное подп-здывание с дулей в кармане - это вообще авторам противопоказано.
Можно, наверное, быть борцом за какие-то идеалы, борцом и бойцом, страдальцем, лезущим на рожон, вроде
ОМ, но не таким вот кухонным злопыхателем, желающим, чтобы его страну развалили добрые заокеанские дяди.
Как они все испортили к себе отношение! Все они! Рязанов, Окуджава, Жванецкий... Про шелупонь и говорить
нечего.
Здесь видится еще один смертельный, убийственный просто грех – постмодернизм конца ХХ века на российской
почве. Искусство, литература постепенно полностью отделились от жизни страны, жизни людей и сделались чемто закрытым, полубогемным, обслуживающим само себя.
И постмодернизм. Когда поняли, на какие клавиши нажимать и когда кончилась привязка к проблемам этого
мира по причине их неразрешимости, когда произошла деградация изначального, искреннего отношения к
искусству... Это те самые «цветы зла», открытые в 19 веке. Искусство дошло в своей эволюции до чего-то
фальшивого, мерзкого, бессмысленного...
*
9.06.18. Статья про Окуджаву. https://cont.ws/@id20597668/969784
«У Окуджавы, например, к 1985 г. вышли диски в США, Англии, Италии, Швеции, ФРГ, Франции, Японии. Это
хорошие деньги. Несколько миллионов не рублей. Так обычно платят агентам влияния, чтоб скрыть факт
сотрудничества и предательства».
Это же способ подкармливать либеральную оппозицию. Обиженных. Гонимых. Подпитка с Запада, подогрев,
подначка. Агентов влияния.
Прилепин сравнивал нынешнюю либеральную оппозицию с либералами 19 века. Вяземский, Чаадаев... Да и
другие, кто дистанцировался от власти. Тот же Лермонтов с его голубыми мундирами (если это, конечно, его
«мундиры», а не Минаева)... Они все воевали за Россию. Их критика российских порядков – это кого надо
критика. Не представить их кормящимися из рук врагов отечества, как нынешняя либерастня.
Но и Пушкин был наш человек, и Бродский, и Высоцкий. А эта шантропа испортила себе безнадёжно репутацию
в России.
*
«То ли «бл-дьми» оказались, то ли «бл-дями». Так хочется ругнуться.
Битов, Ахмадулина, Жванецкий, Окуджава, Рязанов и т.д. Теперь уже все – покойники.
И, тем не менее, а может быть и более, - не примириться! Удивляешься этой возникшей вдруг и не проходящей
непримиримости.
И они тоже непримиримые. Но их непримиримость ещё больше, ещё непримиримей.
У них вообще и сомнений не было в своей правоте. И в своём праве!
Их понимание, их отношение к стране выковано годами, десятилетиями полудессидентства. Отношение
полупрезрения, издёвки, кукиша в кармане...
Расставит ли время всё по своим местам? Вернее, уйдёт ли эта непримиримость со временем, как она ушла в
оценке самых разных, самых непримиримых авторов 19 века?
*
Это их недоумение перед неприкрытой, разнообразной реальностью! У них - воспитанных на русской
литературе! Да и почему только на русской – на мировой!
Вправленные словесностью мозги.
Может быть, они наполовину остаются всё время в книжном мире.
*
Отношения властей в России и творческой интеллигенции. Противостояние не кончается. Уж реабилитировать
Сталина они не согласятся никогда. Это неприятие у них уже не вырубишь топором. Столько понаписано
«откровений». И многое откровенно «базарного» свойства.
782

При Советах им не нравилось тем, что всем заправляли чиновники. Грубый инструмент чиновничьей власти. В
государстве, где всё национализировано. Тем более в государстве рабочих и крестьян.
Но вот же кончилось то время, когда за всё отвечало государство. С одной стороны это «творцам» нравится:
можно делать всё, что вздумается. С другой стороны привыкли, что государство их кормит. Отсюда эти всплески
недовольства типа райкинских.
При царе им не нравилась Россия. «Социальной несправедливостью». При Советах недостаток «свободы
творчества».
Теперь-то что не нравится!
*
А.Рыбаков: «Какие страшные, неведомые, невероятные по масштабам тёмные силы разбудила в людях
революция! Как люди играют с огнём, как мало знают себя и общество! Как тягостно страшно».
Прекраснодушная русская, российская интеллигенция. Совестливая, наивная, страдающая...
Трудно представить англо-саксов такими. Им всё – до одного места! Не без их участия - и революция, и
Гражданская война, и эти тёмные силы, разбуженные в людях и пр., так напугавшие чувствительных русских
писателей.
Не перестаёшь удивляться устройству этого странного мира!
*
Музыканты, киношники, писатели... Те невозвращенцы, которые нашли приют за границей.
И, кажется, они это сделали не потому, что у них были железобетонные причины ненавидеть власть, а просто они
поддались искушению наплевать на всё в России. А искушали их так называемые «идеологические противники»
России. Их использовали в гибридной войне против России. Их претензии, их недовольство подпитывались,
подогревались... На это выделялись средства. Они и нужны были Западу именно для борьбы с Россией. Но сами
невозвращенцы всего этого не учитывали. Они находили десятки причин, оправдывавших их поступок. И даже
считали, что они таким образом борются за демократию в России. И совсем не считали себя предателями, кем, по
сути, они и были.
Они ничем не лучше Резуна или того же Власова, которые тоже себя считали борцами за обновлённую,
демократическую Россию.
*
ЛГ 10.04.90. Жванецкий:
«Умрём, но не дадим никому ни цепь, ни миску, ни нашу государственную будку».
(«Сволочь!» – 2020).
*
Д.Д. Рассказы про «хачиков», про «убожество» нового дома на Владимирской площади. Кроме того, дом этот
выше соседнего собора.
Нотки пренебрежения в разговоре про обитателей Апрашки. С чужого голоса.
Эти гуманитарии формируют собственную микросреду. Считают, что обойдутся в жизни без всего остального
«нечистого» мира.
*
ВК.
«Интеллигент вшивый!
Виктор_Пелевин (1962)
Национальная идея нужна не людям, а идеологам. Идеологи нужны по большому счёту только самим себе.
Лихорадочные поиски национальной идеи — самый яркий симптом болезни общества. Но общество
выздоравливает не потому, что эту идею находят. Скорее происходит прямо наоборот — о необходимости
такой идеи забывают, когда общество выздоравливает. Как-то я спросил одного шведа: «Какая у вас в Швеции
национальная идея?» Он пожал плечами и ответил: «Живут люди». Пока наши начальники не допрут до
похожей национальной идеи, нас всегда будет кидать из оврага в овраг».
Хочется возразить, но думаешь, что это бесполезно.
Всё-таки решаешься на комментарий:
«Общество больно этой, якобы безыдейной, публикой. Которая «за всё хорошее против всего плохого».
«Как в Швеции!»
При том, что эта их «безыдейность» на самом деле просто идейность особого сорта. Идейность пофигизма.
То, что называется «постмодернистско-пофигистским отношением».
Более-менее умеренно злой текст, а первое, что пришло в голову:
«Общество больно “вшивой интеллигенцией”. Подкожной».

783

Либералы.
*
Либералы были всегда. И всегда находились попустители и сочувственники. Это по большей части те, кому
вообще всё равно.
*
Реакция на либералов.
«Жёстко? Плевать! Пусть слезы льют в Парижах!»
Но ведь всё равно никак не убедить их не предавать. Это неизлечимо.
*
Кто-то в Интернете:
«Познер совершенно не понимает, не чувствует России, культурного кода русского мира...»
Нужные определения для либерастов: «не чувствуют Россию». Живут «под собою не чуя страны». Но туда же –
учат, ругают, стыдят, язвят, издеваются...
*
Многое в жизни как бы подгажено либералами. Так и ждёшь от них подвоха, выверта либерастского... От
многого отвращаешься, потому что на это легла либерастская тень.
Либералы способны подпортить впечатления от самых любимых, дорогих тебе вещей в жизни, утянув их в своё
либерастское логово, измарав одним только своим прикосновением.
Им как-то непостижимо нравится думать гадости о своей Родине. Их ничто не радует. Во всем они ищут
червоточину, подтверждающую их ненависть.
*
«Доходит то, что происходившее в 37-м году, – это было что-то антилиберальное по своей направленности.
Либерастская прослойка, видимо, всегда ощущалась в обществе. И в те времена, ненамного отстоявшие от
кровопролитных времён революции и Гражданской войны, это насилие и радикализм в борьбе с либерастской
идеологией, либерастским духом казались вполне приемлемыми. Особенно в условиях надвигавшейся войны.
Освободиться от внутренних врагов казалось совершенно необходимой задачей.
Сейчас примерно такие же проблемы ввиду новых внешних угроз. Либерастня опять подняла голову, возродилась
с новой силой. И непонятно, что с ними делать. И ведут они себя более нагло, более откровенно.
И опасность, исходящая от них, вполне себе серьёзная.
Идут с лекций студенты-навальнята, рассуждают о власти... И столько в них холодного, бездумного
либерастского дерьма! А ведь кто-то на лекциях им это вкладывает в головы! А прижмёшь эту профессуру как в
37-м, будут вопить о своей невинности. Их и не поймаешь за руку, не привяжешь к каким-то законам, которые
были в 30-е. По которым можно было обвинить в антироссийской пропаганде, в экстремизме и пр.
Всё должно быть по закону. Демократия, законность...
Либерастские взгляды на процессы в стране, в мире и т.п. почти всегда сразу и очевидно распознаваемы, но что с
ними делать в нынешние времена ещё не придумали. Агитации, логике, усовестлению и пр. они не поддаются.
Они живут по другим понятиям. Им ничего не объяснить».
*
- Не оставляешь попытки понимания либерального мироощущения. По контрасту с чем-то ему
противоположным.
- Это как?
- Жизнь в России научила этому или, может быть, это уже как-то на генном уровне всё определилось, но у
большинства живущих здесь выработалась способность принимать почти всё в жизни, как оно есть, принимать
внутренне, находить в себе психологические ресурсы для этого принятия и даже оправдания.
- Что значит всё?
- Всё – это страна, политическая и экономическая системы, служба, семья, женщина, квартира...
- Ты судишь по себе!
- Может быть, и по себе, но таких большинство.
- И что хорошего?
- Это есть. Безотносительно к тому, хорошо это или плохо.
- Теоретик!
- Может быть, либерасты по-другому живут, по-другому воспринимают этот мир. Более динамично, рационально,
не цепляясь за пафосные вещи...
- И им ничего не жаль.
*
Блаженной памяти времена, когда либерастское мышление ещё не было таким агрессивным и таким
непереносимым.
Был просто лёгкий оттенок, предпочтение, не враждебное до смертельной ненависти ко всему другому.
Сидели на одной кухне...
*
Либерасты, вкусившие западного комфорта, «культурности», обустроенности...
Конечно, Россия им представляется чем-то раздражающе несовершенным. Они скаканули, как им кажется,
благодаря своей обеспеченности на более высокую ступень жизни. Более высокую по возможностям
потребления.
Баре!
784

На эту тему как раз подоспел стих Юнны Мориц:
«Бездарных бар бездарна власть,
Бездарна - вся, не горсть, не часть,
Бездарна сплошь, без оговорок, Мозгов бездарен барский морок,
Бездарна память их подкорок,
Бездарна барская свобода
От государства и народа, Такой большой величины
Свобода барства от страны,
Так велика бездарность барства
И бардов барского бунтарства!
Бездарна власть бездарных бар,
Их новизна - гнилой товар,
Их крутизна - холуйской масти,
Их принадлежность к высшей касте,
Такой свободы барской - море,
Свободны баре - вор на воре
Свободы барской, где ошпарен
Дождём бабла бездарный барин,
Который сдал страну по чекам
Бездарным "общечеловекам", И хлынул русофобский пар
Из чёрных дыр бездарных бар!
Бездарна барская надменность,
Их барской спеси откровенность,
Их барские мордасы скотства
С гримасой барской превосходства,
Их русофобская свобода От ненавистного народа,
Равна которому страна:
А без народа - кто? - она.
У барства нету государства,
Так велика бездарность барства
И бардов барского бунтарства, Такой большой величины
Свобода барства от страны!»
*
«Удивительно! Они будто стали стесняться своего либерастического подхода к родной стране. С трудом
выдавливают из себя либерастические откровения, тогда как раньше вдохновенно изливались, считая, что их
представления о людях в России, о ее истории, ее проблемах и будущем принимаются публикой на ура. И тут... И
тут они столкнулись не только с неприятием себя и своих идей, но и с враждой на грани ненависти. И это не
один, два, а большое количество и умных, и образованных, и заслуженных людей. Они теряют уверенность в
своей правоте. Народ не быдло, не все сплошь Лёни Голубковы. Появилось много людей, кто перестал стыдиться
и скрывать пафосное отношение к основополагающим вещам в жизни России».
*
«Уродливые политические взгляды».
У Вассермана еще интересней: «Либералы – это тоталитарная секта».
*
Либеральные акценты.
Вдруг начинаешь их замечать! Будто другое качество слуха! Всё то же, что и раньше, но акценты другие, и
картина меняется.
*
Либералы настойчиво пытаются перевоспитать народонаселение в своём духе. Но скорее всего тут решающую
роль играют какие-то объективные вещи – прежде всего, географические особенности и история России; и то и
другое уже никак не поменять.
Всё это делает предпочтения людей, здесь живущих, такими нелиберабельными.
Так что Россию не либерализировать. По крайней мере, до тех пор, пока у совокупного мирового либерального
зла не появится достаточно силёнок физически истребить большую часть населения, а оставшуюся часть
обработать до такого состояния, что они забудут мать родную. Как-то пока не представить такое.
Тут даже пример Украины не показателен. Оскотиненных там много, но сколько их на самом деле, перейдён ли
критический порог уничтожения исторической, национальной, генетической памяти или нет - пока сказать
785

трудно. Небо над страной закрыто плотными облаками информационной лжи и пропаганды. Когда что-то
начнётся там опять, тогда станет ясно, что либерасты сделали с народом.
*
Они среди нас. Образованные, интеллигентные, спокойные, весёлые даже, не бедные, рассудительные,
симпатичные... Вот! И с детьми гуляют. И Питер им нравится. В Центре живут!
Но они не прочь... Они не понимают, зачем надо ссориться с Западом. Знают, что им там всегда найдётся место.
Они уже там не однажды побывали. И некоторые даже местечки себе присмотрели. Это такая солидарная среда образованных, офисных, чистеньких, со знанием английского, продвинутых... Космополитичных. Не
понимающих. «Бла-бла!»
Это что-то вроде социальной прослойки, почти общественный класс. Ах, да! «Средний класс»!
Прослойка. Им хорошо на своём этаже. Где бы, в какой стране этот этаж ни находился.
Их возьмут на этот Ноев ковчег, который уже снаряжается для золотого миллиарда.
Только вот куда поплывёт этот ковчег! Куда вообще можно уплысть на этом планете!
*
Ругательная статья в КОНТе.
«Хорошо водил он смычком по своей виолончели, плохо ли – суть не в этом. Была ли его звуковая гамма
искренней гармонией или техническим набором нот из мира «чистого искусства» – сказать не берусь, далёк от
этого. Я о человеческих качествах именитого музыканта, что становятся все более отчётливыми с течением
времени. Потому как душевная неопрятность Ростроповича как то органически вписывается в картину так
называемого «демократического мира», где подобные ему с усердием строят своё личное благополучие и
капитализм в России. И если вы хотите понять нынешний общественный строй в стране, то должно взглянуть на
его идолов — кумиров, столь пропагандируемых в недалёком прошлом и сегодняшний день. На плисецких, на
рязановых, на солженициных….
И на Ростроповича».
Либерасты, вроде Ростроповича... Не можешь сразу присоединиться к их обругиванию.
«Разобрались бы без ругани!»
Всё, что вне их антисоветчины, принималось всегда очень хорошо. Но вот поляризация политических воззрений в
последние годы привела к тому, что их, уже даже мёртвых, перестаёшь воспринимать сочувственно.
Окуджава, Ахмадулина, Ростропович, Рязанов, Мамардашвили...
Не говоря уже о ныне здравствующей либеральной сволочи. С этими и разбираться нет желания. На помойку - и
весь сказ!
Как-то особняком стоит Жванецкий. С ним еще разбираешься.
*
«Песельники», «стишочники»... Как еще определить эту разновидность либерастского племени?
Они будто проскакивают, проскальзывают мимо идеологических, политических вопросов... Кажется, что
проскальзывают. Но либерастским душком нет-нет да пахнет. И уже все их «общечеловеческое», «очищенное»,
как бы нейтральное «творчество» кажется отвратительным.
Этот отбор, отделение чистого от нечистого – от выпачканного в чуждом им пафосе идейности - вызывает с
некоторых пор чувство омерзения.
Их свобода от идеологии на самом деле и есть самая непримиримая, самая яростная, нетерпимая,
бескомпромиссная и разрушительная идеология – либерастская.
Знаешь за ними совершенно адские вещи. Так что от их лирических песенок начинает сразу тошнить.
*
Воспоминания либераста...
Что воспоминания, что суждения о чём-то современном – всё равно либерастня.
Либерастские тупики. Рано или поздно эти тупики становятся очевидными.
Со стороны. Но не изнутри либераста.
По Балабанову: «Сила – в правде». И правда есть правда, а значит всё остальное – интеллектуальное баловство.
*
«Оголтелая либерастня».
Какая-то эволюция взглядов в сравнении с 90-ми годами произошла. Произошла окончательная поляризация
мировоззренческих взглядов. Разделились на либерастов и державников. Перестал действовать тезис – «лишь бы
человек был хороший». Эта абстракция больше не работает, ничего не определяет в жизни.
*
«Надо их на курсы принудительного исправления мировоззрения отправлять. Всех либерастов – и молодых, и
старых.
Весь день - лекции по глобальной политике читать. В духе КОБ. Экскурсы по истории России, других стран…
Общие понятия по экономике, по истории религии… Опять же – по Пякину.
Научить быть благодарными и родину любить».
*
«Нет, не спрятаться мне от великой муры…»
Теперь как-то по-новому смотришь на это раздражение от эпохи, на этот страх перед ней, на нежелание входить в
понимание требований времени, доставшегося им…
Чувствуется во всем этом либеральный душок. Не замечавшийся прежде.
786

Пока либерасты не начали активно нападать, а не просто скорбно поджимать губы и вздыхать по поводу того,
какая им ужасная страна досталась, с какой дикой историей...
Да ещё и совсем простодушное в них – это «булкохрустовское» сожаление об эпохе до 17 года, которая
безвозвратно ушла на их глазах.
Какое-то детское политическое простодушие.
*
«...под собою не чуя страны...» Наверное так с ними и было. Просто богемные салоны сменились нищими
кухонками, чужими углами, бездомностью, побирушеством...
Может быть, это «нечувствование» страны, в которой живёшь, - общелиберальное качество?
Либеральщина раньше не так отчётливо различалась. Теперь всегда чувствуется либеральная фальшь,
передёргивание, враньё...
Разошлись с ними не так давно. Они проявились на знаковых событиях – Украина, Крым... И теперь уже
построены баррикады, и всё сразу видно – кто где. Каждый выбирает себе место в этом противостоянии.
*
Разделение на либерастов и патриотов, вернее, на либерастов и всех остальных, произошло с особенной
отчётливостью совсем недавно. Будто трещина прошла через все слои общества.
В этом что-то фатальное. Разлом - вне всякой логики. Те и другие проявились во всех социальных группах, во
всех возрастах, профессиях... И никак эту отнесённость к тому или к другому уже не переменишь. Это как группа
крови.
*
Менеджеры и либерасты – близнецы-братья. И тем и другим кажется, что можно окончательно
рационализировать мир, выстроить его по неким рациональным правилам, все учесть, подсчитать до последнего
винтика и шурупчика, записать в реестр, распланировать все ситуации и обстоятельства... И тогда наступит
полный менеджерско-либеральный порядок на все времена. Европа в этом смысле у них впереди всех. С неё надо
брать пример и не выдрючиваться.
Сейчас менеджеры, в 30-е другие негодяи. Это как всплески эпидемий или нашествия саранчи. Наверняка есть
объяснения этим явлениям.
*
Либерасты. Может быть, у них все это проявляется из лучших побуждений? Лучших, но глупых.
«Если не они, то кто!» – рассуждают они, пытаясь протащить в жизнь чистые идеи. Хотят «прервать цепь зла»,
выправить этот мир, повести его за собой. Но здесь проявляется их главный дефект: чистые идеи не приживаются
в живой жизни.
*
Либерастское как бы «прекраснодушие».
Когда отвлечённым от реальности понятиям пытаются подчинить жизнь.
С невинным видом!
Конечно, из лучших, самых рапрекраснодушных побуждений!
А на самом деле это намеренное злокозненное манипулирование понятиями.
Фокусники. Затевают на глазах у неискушённой публики игры с использованием слов «демократия», «свобода»,
«тоталитарный режим», «терпимость»...
*
Старые тетради. 15.01.91-26.06.91.
57. О «веховцах»: «Их неудовлетворённость – не от практики строительства коммунизма, но от философской
противоречивости учения, заставляющей предвидеть братоубийство при воплощении его».
Ю. Латынина. З-с. № 2 91. с 81-82.
«В отношении революционного насилия над правом, над личностью, над обществом и увидели «Вехи» ту
пропасть, которая поглотит любые благие намерения революционеров».
Либерастка Латынина. В 1991 году то, что она говорила, нравилось. Да наверное и всё как бы правильно.
Россия наелась досыта революционными преобразованиями.
Так ведь и ВВП с этим согласен! Но либерасты тем, что он делает, всё равно не довольны.
А вообще все рассуждения политиков, аналитиков, писателей и т.п., не учитывающие глобальный характер
процессов, происходящих в России и в любой другой стране, это, конечно, детский лепет.
Когда рассуждают об истории России, о её текущем состоянии и пытаются говорить о путях её развития, но при
этом ничего не знают о глобальных силах, существенно влияющих на политику и экономику отдельных стран, в
том числе, и России, или отмахивающихся от всего этого как от «конспирологии», тогда высказывания разного
рода «икспетров» по внутрироссийским вопросам кажутся ущербными, не стоящими внимания. Они могут быть
правильными в частностях, но в целом, в выводах будут всегда неинтересны.
*
Либерализм. Пользование, оперирование, жонглирование абстрактными понятиями. Свобода, толерантность,
демократия...
Будто у этих абстрактных понятий есть объективная, существующая независимо от людей ценность. И будто
стоит привязать к ним реальную жизнь, как она постепенно наладится.
Продукты мыслетворчества.
Может быть, надо пользоваться не самими этими абстракциями, а чем-то только отражающими их.
787

Не счастье, а «счастливые ощущения», не «свобода», а свободное проявление, свободный выбор...»
*
Они так проявляются. На отношении к тому, что делает ВВП. Он для них как крест для нечистой силы. Они
корячатся, покрываются испариной, бьются в падучей от одного его имени.
*
- Либералы вообще-то неосторожный народец. Им только доверься!
- И что?
- Уронят страну. И себя, дураков, и других угробят.
- Ну, что же... Они люди идеи. «Миллион за идею» – как говорится.
*
Может быть, либералы воображают, что они живут в «37-м году».
При этом в них наблюдается что-то мелкое, почти смешное...
Может быть, потому что их либеральность – это их профессия.
Вряд ли они вырастут в памяти последующих времён до чего-то заметного, как выросли - и теперь точно знаешь,
что на все времена, – некоторые имена начала прошлого века, пережившие со своими либеральными взглядами
непростые, совсем не либеральные, 30-е годы в России.
Ахматова, Мандельштам, Пастернак...
Кто-то, как Мандельштам, и не пережил.
Масштаб личностей был совсем другой. А нынешний либерал выродился в либераста.
*
«Вы нас научите! Дураков русских. Не проклинайте, не хороните заранее! Помогите! Вразумите! Найдите и в нас
что-то хорошее! Нет?! Жаль!»
*
Отвращение по политическим мотивам самое непреодолимое, самое стойкое. Оно перечёркивает персонаж
полностью. Заслоняет человека абсолютно. Вместо разнообразного самого по себе человека воспринимаешь его
политическую вывеску.
Вполне объяснимая, понятная вещь. Политические взгляды ведь не спроста. Они имеют глубокие корни в
мировоззрении, в психологии, в особенностях характер, в семейных историях.
Это случилось со многими латентными либерастами. Всплеск политической активности в обществе вытащил
наружу политические предпочтения людей. И уже не осталось нейтральных вещей в жизни – так сказать,
общечеловеческих, гуманитарных и т.п. Либерастская мерзость видится уже во всём - в любом проявлении.
*
Порастерялась симпатия к прежде интересным и привлекательным творческим работникам – авторам, актёрам...
Ахмадулина, Окуджава, Жванецкий, Ефремов, Хаматова, Евгений Миронов, Костя Райкин, Басилашвили...
Да те же «прорабы перестройки» - Чубайс, Гайдар...
О последних, иначе как о мразях, теперь не говорят!
И список пополняется. Проявляется либерастское нутро.
Политика? И политика и что-то гораздо масштабней, глубже, основательней. Здесь затрагиваются первоосновы
понимания России и вообще всего на свете. И здесь не допускаешь никаких внеполитических, надполитических
компромиссов.
Это всё тот же религиозный подход, с каким пропускаешь через себя мир. Он всё определяет в жизни. Через него
не перешагнуть без потери себя, «своей идентичности» – если по-научному.
*
Хороший автор. Но с подозрением на либерастию. Вот и ждёшь, когда это либерастское начало проявится. Тогда
можно будет запросто бросить читать этого автора. Либеральные умозрения сразу обрезают интерес к любому
автору и человеку. Как-то это стало важно. Важнее всего остального. Либерастское мировоззрение раз
проявившись, будет отслеживаться во всём – в большом и малом. И это уже в отношении к таким авторам не
переступить. Находиться в пространстве его мышления – всё равно, что идти по минному полю, не знаешь, когда
и где рванёт.
И нет в мире нейтральных тем, нет чистого искусства, нет уголков общественной, политической, бытовой,
гуманитарной - какой угодно – мысли, свободной от проявлений либерастии. Театр, кино, литература, даже
музыка... Везде есть это деление на своих и чужих. Так устроен мир.

Либеральная сатира.
Либералы, сатирики или можно через чёрточку либералы-сатирики...
У них одна на всех страсть философско-сатирического свойства - во всем поковыряться, найти что-то потешное
«у нутре» и похихикать, переглядываясь: «Ну, ты видел, как дурят народ!»
Все, с чем они сталкиваются, становится объектом ядовитых комментариев, переиначивания, насмешек,
выверта... Во всем любят находить скрытый смешной механизм, тайную пружинку, доказывающую ничтожность
чего бы то ни было.
788

То самое – «а на самом деле...»
Для них в жизни нет ничего пафосного, священного, неприкасаемого... Все годится для их сатирических
упражнений.
И они всегда могут доказать, что в любом споре будут правы.
Как бы ни менялась жизнь! При них всегда их железный, на много лет вперёд, аргумент: «Жизнь - дерьмо!»
И доказательств - хоть сто порций!
Всё очень просто.
Это доказывается пищеварением.
Глобальные игры.
Предельно циничные политические игры. Только Россия, как кажется, пытается снижать уровень политического
цинизма.
В этих играх все идет в зачёт. Допинг-скандалы, терракты, экономические удары, имиджевые... Предельно
жёсткие циничные игры. И рассуждать здесь, как рассуждают либералы, которые всюду сдают позиции, всюду
каются, уступают, лебезят, унижаются - нельзя.
Но буржуинам и нельзя отвечать их же методами. Ответы должны быть, но, что называется, ассиметричные.
То самое, бодровское: сила в правде. Правда все расставит по своим местам. Но пока имеешь дело с лицемерами
и циниками, надо это видеть и знать. Помнить, что нет ни одного вопроса, в каком они были бы искренними до
конца, стояли бы за какие-то действительные ценности, что у них все на продажу, все продаётся и покупается. И
нельзя вестись на совершенно наглое, откровенное вранье. Держать удар, не распускать слюни, не давать себя
запугать, охмурить... Ну, и так далее.
Есть в мире фундаментальные ценности, которые не отменить никакими извращениями. Этого надо
придерживаться, а там – будь, что будет.
«Не верь, не бойся, не проси!» - золотое правило, годное к применению, как ни странно, не только в том
сообществе, где это правило было впервые сформулировано.
Насилие.
*
- Насилие всегда, везде и всюду. На производстве, в воспитании детей, в политике, не говоря уже о тюрьме и
армии. Мир держится на насилии. И не предвидится что-то другое. Прекраснодушие Льва Николаевича не
вдохновляет людей.
- Но с детьми, по крайней мере, нет уже той прежней бескомпромиссности в насилии! Когда секли по субботам
для острастки, ставили в угол на горох или лишали сладкого на обед. Опасаются эксцессов. Опасаются перегнуть
палку, сломать...
- Насилие остаётся, но оно, конечно, стало практиковаться с оглядкой. Компромиссное насилие. Впрочем...
Одни боятся перегнуть, а другим – плевать.
*
И еще один постсоветский урок: настороженное отношение к насилию, к противостоянию с применением
насилия. Вот важная вещь. Она покрывает собой большую часть споров, которые разные партии вели между
собой, начиная со времён Французской революции и до майдана. Спор, конечно, не закончен. И никому пока не
удалось убедительно связать христианско-толстовские представления о мире с реальностью. Здесь та же
недобросовестная конкуренция, в которой проигрывают прекраснодушные непротивленцы. Кровь, заливавшая
историю человечества, еще не стала достаточно веским аргументом против насилия. Человечество по-прежнему
использует этот инструмент в своей жизни. И не видит ему альтернативы.
Может быть, постепенно. По видам насилия. Сначала терроризм, потом так называемое «революционное»
насилие... Впрочем, все это сложно и неоднозначно. И человечество не доросло. Может быть, и не успеет
дорасти. Всякие там глобальные предикторы доконают Землю вместе с его населением.
*
Статья Ципко в НМ за 90 год. Времена «перестройки». Так было все в новину! У Ципко говорит о марксизме с
его узаконением классовой борьбы, классового насилия. Так просто! Насилие в самой сердцевине идеологии! А
дальше – простая логика. Силлогизм. Если дозволено насилие, значит дозволено всё. Все прелести ХХ века.
Очень всё просто. Проще, чем на самом деле.
Отказались от «марксистской» идеологии, потому что она основана на насилии.
Пришли к либеральной идеологии, которая только на словах против насилия, а на самом деле она в себе содержит
насилие в скрытом и гораздо более диком и бесчеловечном виде. Насилие спрятано за демократическими
вывесками.
Те, кто заправляет всем в этом мире, научились достигать своих целей под любыми вывесками.
А в отношении коммунистической идеологии, которая бы защищала бы интересы тех, кто работает на заводах, в
поле, в шахтах и т.д., можно сказать, что это необходимейшая вещь. Кто-то же должен не давать сожрать
буржуям простых людей.
Диктатура пролетариата, конечно, по нынешним временам кажется чем-то слишком радикальным. Но по сути,
могут настать такие времена, когда опять придётся прибегнуть к таким инструментам в отстаивании интересов
законных интересов людей в межклассовых войнах.
789

Так что с насилием не все так просто, как это казалось.

ВВП.
*
Предали мечту человечества о построении справедливого общества. Попробовали, прошли, можно сказать, уже
самое трудное и отказались от всего!
Похоже, все держалось на одном только Сталине. После него – одни недоумки и слабаки.
Так же сейчас все держится на ВВП. И это настораживает.
В чем разница между ним и всеми остальными, которые тоже считают себя способными рулить? Все эти...
Может быть, в том, что у ВВП есть понимание сложности процессов управления. И вообще в понимании
сложности этого мира.
*
ВВП делает что-то неслучайное, что-то осмысленное... Он то тут, то на другом конце земли. Будто сшивает этот
мир по каким-то ему одному известному плану.
А его коллеги? Марионетки, куклы... Это, конечно, несколько упрощённое определение, но близкое к истине. В
лучшем случае стоят на страже того участка мира, к которому их как собачек приставили. Гавкают или ластятся.
Бегают за своим хвостом. Вычёсывают блох. Ничего не решают, что-то от случая к случаю озвучивают и
подписывают.
*
Глазьев.
«Кризисное состояние нашей экономики вызвано длительным и последовательным проведением теоретически
несостоятельной и практически разрушительной политики макроэкономического регулирования под
методологическим руководством вашингтонских международных финансовых организаций в целях колонизации
постсоветского пространства западным капиталом…»
И так далее, и так далее...
Наверняка ВВП всё это известно. И наверняка всё это правильно. Но что со всей этой правильностью делать при
существующих политических и даже конспирологических хитросплетениях, в которых живёт страна и весь мир!
Можно и так:
«До сих пор Путин словно стоял двумя ногами в двух лодках, стараясь опираться одновременно и на народ,
и на олигархическую элиту. Сейчас эти лодки стремительно расходятся. Имущественная элита в сложившейся
ситуации — опора совершенно ненадёжная. Надо делать выбор».
Они все и экономисты, и «политики» подталкивают ВВП. Может быть, действительно уже пора разругаться
окончательно с западными партнёрами-кураторами?
Здесь много рисков. Нужна сталинская жёсткость в обращении с «человеческим материалом».
Сталин, Пётр… Хотя у Петра было наоборот либеральное устремление в Европу. Но государственное! Общее и у
Сталина, и у Петра – они державники. Не разбазаривали Россию.
А может быть, наоборот нужен только такой государь как ВВП. Который движется в нужную сторону, но не так
резко, как предлагает Глазьев. Ведь это надо уже в открытую, с поднятыми знаменами – в бой. Так прямолинейно
не делаются дела ни в современном мире, ни в прежние времена.
*
ВВП более широк в своём отношении к самым разным проявлениям жизни – к политическим взглядам, к
идеологическим предпочтениям... Тут и либералы, и Солженицын, и Алексеева, и вся эта бардовскорокенрольная шваль... Можно поучиться у него. Во всяком случае, задумываешься, как это ему удаётся?
И надо понять, на какой жизненной платформе все это собирается вместе?
Может быть, это в нем главное – он учитель. Учит всех – все общество. Олигархов, простых граждан,
чиновников, депутатов... Не зря его все время сравнивают со Сталиным, который, как известно, был «великим
учителем». Отношение к нему как к мудрому учителю ощущалось тогда всеми.
Вот только по большей части Васька слушает да ест.
*
«Учительство, воспитание, предупреждение? Объяснение про бабло, которое нет смысла всю жизнь копить,
чтобы потом не знать, что с ним делать? Все это прекрасно. Но не мешало бы еще и карать. Как там у Киры
Муратовой в “Астеническом синдроме”: “Иногда полезно руки отрубать!”»
*
Вместе с ВВП страна сделалась смелее, умнее, хладнокровнее. А вместе со страной и её гражданам была дана
возможность побыть умными и смелыми почти как их лидер. Они стали спокойней смотреть в глаза хулиганам не
из нашего двора. Почувствовали силу смелости, правоты, мужества. Опасаемся, но не бежим позорно, не
790

прячемся, не дрожим от страха перед хулиганской наглостью америкосов. Не впадаем чуть что в уныние от
чувства безнадёжности.

Аргументы..
У них много демагогических, в основном, аргументов в оправдание своих действий: «независимость», «одна
страна, один язык», «территориальная целостность», свобода, демократия, Европа...
А что у их оппонентов? Сложно определяемые, непросто уясняемые, если углубляться, понятия: «русский мир»,
«историческая Россия», «один народ», «единое экономическое и культурное пространство»...
Впрочем, и то и другое можно высмеять, извратить, помножить на ноль...
Это мир идей. Наверное победят те, за кем больше жизни. Хотя... Когда приходят к жёсткому противостоянию,
тогда уже по боку интеллектуальные, идейные споры, противостояние переходит на другие «приоритеты».
Политэкономия.
Борьба с инфляцией и прочие экономические меры. Для того, чтобы экономика была «здоровой».
Капиталистическое держание народа в тонусе. Чтобы не расслаблялся. Жизнь на пределе финансовых
возможностей. Чтобы не было лишних денег. Чтобы народ не засиживался дома, а был вынужден трудиться и не
капризничал при выборе работы. Чтобы впрягался и пахал в поте лица своего.
Каждый хозяин старается как можно меньше заплатить работнику. И все хозяева всех работников такие. А потом
удивляются, что товар никто не покупает по причине того, что денег у этих работников нет!
«Кризис перепроизводства»! Звучит по-научному. Чтобы относились к этому явлению как к стихии, не
подвластной пока человечеству на данном этапе развития. Чтобы зря не беспокоились те, кто не в состоянии
иметь что-то необходимое, хотя его произвели слишком много. «Перепроизвели»!
Как в сказке с горшочком, который наварил больше, чем люди съесть в состоянии.
Ну что ж! Много - не мало. А экономика – сложная вещь. Не всем же понимать!
Повздыхали? Теперь идите работать!
Выбор.
Вариант подхода к вопросу о красных и белых. Деление в исторической перспективе уже не по политике, не по
идеологии, не по сословному или классовому принципу, а по тому, как кто относился к России.
Дураков и сволочей хватало везде.
Океан вечности сомкнулся над той эпохой, косточки истлели.
И мириться можно с теми, кто хотел спасения России, её сохранения, пусть и в изменённом виде.
Раз уж так вышло – ввергли Россию в такое, что не приведи, Господи! - надо было выбираться как-то,
возрождать государство, укреплять его, защищать... Многие так и делали.
Такое понимание, такое чувство времени, истории России, кажется, все больше начинает приниматься людьми,
определять их отношение к 20 веку.
О социалистическом периоде даже научились говорить как и о других периодах русской истории – без
политических ярлыков. Было одно государство, с какими-то свойственными ему историческими особенностями
политического устройства, потом в русской истории появилось другое государство с другими особенностями. Но
всегда были люди, жившие на этой земле, были особенности национального характера, был этот простор за
окнами, этот «воздух вешний, морской свершивший перелёт»...
Но конечно, все это примирение - с общим преобладанием понимания правильности идей социальной ориентации
государства. Красного цвета уже не убрать из прожитого, преодоленного, завоеванного. Либералам здесь ничего
не светит. Да и Бог с ними!
СМИ.
*
«Лекция-встреча в библиотеке на тему СМИ. Невыносимо слушать либеральную лабуду. Физически невыносимо.
Они будто бы стремятся делать какие-то независимые СМИ. Бескомпромиссно.
У них есть претензии.
СМИ – это деньги, деньги должен кто-то дать. Вокруг этого всё в этом подмире крутится.
А они носятся со своей будто бы независимостью. Хотят быть властителями дум. Плохо отдавая себе отчет в том,
кто они такие для этого и для этой страны!
Им надо реализоваться в журналистской профессии. Другого ничего они не признают. Дайте им денег, они будут
независимыми СМИ. В их воображении.
Наверное кто-то даёт им, раз они всегда на плаву и относят себя, судя по гонору, по требовательности,
граничащей с хамством, к “привилегированной” части общества. К той, что “право имеет”.
791

Кто-то правильно сказал о них: “Поджигатели страстей”».
*
Мир невероятно усложнился в новейшие времена благодаря стараниям всепролазных и вездесущих СМИ, а
особенно с появлением Интернета.
Немыслимые прежде вещи - любое событие моментально становится достоянием публики по всему миру.
Простой мир кончился. Мир ежедневных газет, мир утренних пятиминутных новостей по ТВ или более
расширенного блока новостей по программе «Время»... Нормирование, дозирование информации ушло в
прошлое.
«Вести с полей», «международное обозрение», «встреча в аэропорту африканской делегации», «забастовка
английских трудящихся», «правительственный кризис в Италии»...
Мир стал катастрофным, ураганным, кризисным, взрывным, убийственным, ужасающим, смертельно опасным...
Выиграло ли человечество и просто человек оттого, что полностью открылись шлюзы информационных потоков?
Мир загудел многомиллионными голосами, комментирующими, интерпретирующими, извращающими любое
событие на Земле...
Все это обрушивается на бедное сознание народонаселения. И если не защищаться, не отбирать, не отделять, не
брать в голову, не прятаться... То что? Это вопрос.
Впрочем, ко всему человек может привыкнуть. Пересели в 19 веке из телег и карет в поезда, сначала боялись,
потом привыкли. К ветру в ушах. Потом привыкли к самодвижущимся повозкам, к самолетам...
Мир ускоряется всесторонне. Стоит ли бояться информационного ускорения?
В любом случае можно выключить телевизор, захлопнуть ноутбук. И лечь спать.
*
Раздают на выходе из метро газетку с либерастским уклоном под названием “Метро”. Обрабатывают народ.
Капают на мозги, впрыскивает понемногу свой либерастский яд.
А может быть, сильно переживать не стоит. У повседневных «трамвайно-метровских» людей невосприимчивость
ко всем этим пакостным искривлениям информационного пространства. С этой стороны Россию не победить.
Есть в выкованном веками характере людей что-то и от этой земли, и от этих пространств, и от этой истории,
что не поддаётся ядовитому воздействию либерастских идей. Куда уж там этой метровской газетёнке!
Но денег на неё не жалеют. Копают, тянут, толкают, подзуживают, приучают к себе...
Больше, конечно, нейтрального, но с вкраплениями мерзостей.
*
«Ксюшадь». Такое злоостроумное словцо возникло во время президентской компании в 2018 году и моментально
распространилось по русскому Интернету.
Социальные сети, вообще Интернет, сближают граждан в стране и шире - в мире.
Мир будто сжимается. Живём если не в одной семье, то в одной корпорации. Информационные потоки вынесены
поверхность. Все друг друга знают, обо всем судят, моментально высказываются по любому поводу. Зло, умно
или глупо, весело, поверхностно или глубоко, бессовестно, гнусно...
Как жить в таком мере ещё не до конца понятно.
*
Политические новости - как бесконечный сериал. Есть любимые, хорошие персонажи, есть плохие. Мы одним
персонажам сочувствуем, другим нет.
Вот только какой это жанр? Чего ждать? Счастливого конца или трагедии?
*
Конец 80-х. Перестроечные «Огоньки», за которыми надо было охотиться по газетным киоскам. И потом новый
номер делался предметом соперничества за право первого чтения. Предвкушение! Боишься пролистывать.
Каждая статья интересна. Перестроечные годы и вспоминаются этими «Огоньками».
Старые тетради. 1987 год.
«Выматывает Союзпечать. «Огонёк» с А. Фадеевым, потом статья Черниченко в Знамени № 7. Тяжело».
Ничего не меняется. Переживания из-за прочитанных статей! Тогда они назывались публицистами, теперь
блогерами. Писали вдохновенные статьи на злобу дня. Каялись, сетовали, иронизировали, плакались, ёрничали,
вопили, стебались...
Для России это в порядке вещей. Не можем не каяться, не искать у себя ошибки...
Всегда виноваты! Перед собой, перед страной, перед всем миром...
*
ТВ-коктейль.
Как в калейдоскопе, зрелище этого мира прихотливо и непрерывно меняется.
Соединяется несоединимое.
Бестолковые мелодрамы, репортажи о зверствах террористов, идиотизм попсы, жёсткое сумасшествие
новостей…
И что-то вдруг высокого эстетического уровня. В грустном одиночестве. В сознании бессилия не то что
остановить, а как-то перебить, разбавить поток ужасов и мерзостей, сдобренный рекламной пошлятиной,
льющийся с экрана.
*
Кто-то уже определил с анекдотической лаконичностью:
ОРТ – «все поправимо».
«Россия» – «в целом все хорошо».
792

НТВ – «все коряво».
*
ТВ. Новости.
«Ариель Шарон пошевелил ногой и рукой».
Человечество – одна большая сумасшедшая семейка. И смех и грех.
*
ТВ. «Успешные люди». Какие-то актёры, детективщица, ещё кто-то - по мнению собравшихся в студии –
«успешный».
Культ успешности. Будто эти ТВ-представления рассчитаны на тысячу лет. Как третий рейх.
*
Газета. Со своими явными политическими предпочтениями. Как те, кто в ней работает, выбирают себе врагов?
Как-то они это делают. Может быть, по обоюдному согласию с противной стороной?
Но ведь их враги вообще ничего не говорят об этой газете! Будто её нет.
Может быть, они лягаются под столом?
*
Статья Суркова. Вроде за наших, поговаривают, что идеологически близок верхнему руководству.
Логика народа, родившегося при КПСС, подсказывает, что его статья должна быть чем-то вроде передовицы в
газете «Правда». Но вот Пякин говорит, что всё не так. Обзывает чуть ни последними словами. И вроде – по
делу!
Другие времена, другие нравы. То Песков, то Кудрин или Греф что-то такое звезданут! И куда крестьянину
податься!
*
Если прикинуть - сколько взаимовраждебного вокруг в этом мире! На всех уровнях – от глобального, до самого
простенького, вроде интернет-сообществ.
Пропитанные злобой, ненавистью мысли людей, злокозненные планы врагов рода человеческого, своекорыстная
ложь, жестокость, предательства...
Весь внешний мир пронизан разнонаправленными недобрыми силовыми линиями.
Иногда кажется, что чтобы спрятаться от всего этого, достаточно просто выключить компьютер и телевизор.
*
Неуничтожимые, как «гости» «Соляриса», «обитатели» ТВ.
У стариков, понятно - жуткое недоверие к ним, еще недавно соплякам, а теперь много и умно говорящим, всё
понимающим, умеющим выстраивать сложнейшие мыслительные конструкции, объясняющие всё и вся с экрана
телевизора. Интеллектуальный спорт, часто, вопиюще безбожные вещи!
А какие-то вещи, связанное с нравственными вопросами, с вопросами понимания, стоящими перед каждым
человеком в жизни, - у них если и есть в запасе, то так глубоко, так чуланно спрятаны!
*
ТВ. Чуть ли ни ежедневные возвращения к первовопросам. Зло, насилие, христианские заповеди: о том, что
нельзя судить, о «подставлении» щеки...
И в бытовой реальности это никак не осиливается слабым человеческим мозгом.
А как эти проблемы решают люди из ТВ? Эти неразрешимые проблемы! Скорее всего никак не решают.
«Нет нерешаемых проблем. Все проблемы технически решаемые. Все проблемы технические. Есть понятие
"стоимость проблемы..."»
И так далее. Наплетут с три короба. Может быть, они даже не ощущают никаких проблем. Природой не дано.
Жизнь несёт их мимо, не давая опомниться.
*
Изнанка жизни от НТВ. Всё закулисье. Неожиданное. Опускающее.
Если о ком-то совсем нечего сказать в этом роде, они удивляются и с недоверием спрашивают:
«У вас все в порядке? С таким счастьем и на свободе!»
*
«Пошлая КП, ядовитая ЛГ», - заметка из газетных времён. Теперь в руки не берёшь!
*
Ничего не понять, никому не поверить. Неполотое информационное поле.
*
Ещё совсем недавно.
- ТВ. Не хватает свежего воздуха новостей?
- Разве? Это уж скорее что-то противоположное свежести.
И вот. Дождались.
ТВ. Накат новостей. Журналисты стараются. Держат руку на пульсе. Торопятся всё выложить, разложить перед
зрителями. Поразить их так же, как поражены они сами. Захлёбываются от азарта. Чувствуется, как их лихорадит.
«Новостные времена».
*
ТВ. Это разнообразие мира. Экстремалы, войны, неизлечимые болезни, старость, несправедливости, глупости,
грязь…
Всё это будто вливают в сознание потребителей новостей.
Удивительно, что всё это не приводит к каким-то патологическим последствиям!
793

Наверное у хитрой природы человека имеется спасительный механизм очищения от информационных ядов.
*
«Мягкая черносотенность ЛГ. Как сдержанное рычание собаки на поводке».
Было такое впечатление в начале 2000-х.
*
ТВ-дебаты на НТВ. Все сходятся на том, что американцы – сволочи.
*
- Газета «Горькая правда».
- Нет такой газеты.
- А не мешало бы!
*
«Жёлтый интернет».

Импорт.
«Нет пророка в своём отечестве». Ищут их на стороне. То варягов призовут, то итальянских архитекторов, то
экономистов импортных, то поваров.
А то еще теорию завезут – марксистскую, к примеру. Своим не доверяют. Ни-ни!
Кино.
«Политика, пенсионная реформа, либерасты в правительстве, Украина...
Наблюдаешь за всем этим, воспринимаешь это как политическую драму. С элементами триллера.
И как в кино хочется, чтобы наши победили, несмотря на все происки врагов. Даже ждёшь этого. Даже почти
уверен, что так будет. Это на уровне подсознания – вполне логично. Зачем тогда кино снимать!
Смещение миропонимания несколько в сторону от реальности».
Зло.
Как там? У Мефистофеля:
«Я - часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо».
То, что завели на Западе, - ювенальная юстиция – нечто противоположное:
«Часть той силы, что вечно хочет добра и вечно совершает зло».
Товары.
«С китайцами все просто. Их много. Все хотят есть. Вот и работают. На весь мир. Все правильно и справедливо.
Скоро перестанут писать «made in...» - всё подряд будет сделано в Китае».
Заметки о «перестройке».
*
«Разрушение с помощью предателей. Здесь не прямая, честная, откровенная борьба систем и пр.
Вообще, строить планы по разрушению и разрушать легче, чем планировать, организовывать созидание.
Им всегда было проще, так как они используют, опираются на низменные качества людей, на их слабости.
Жизнь состоит из противоречий. И можно сглаживать эти противоречия, стремиться к их уменьшению, к
сближению позиций, а можно наоборот расширять и углублять пропасть между разными группами людей,
доводить их до полного разрыва и войны.
Бурбулис в 1991 году говорил, что это лицемерие не видеть противоречий. Нет, видеть нужно, но лицемерие разрушать, разъединять людей под видом блага для них.
Как в 1917, так и в 1991 сразу нашлись те, кто с готовностью взялся за разрушение.
Предатели не лечатся.
То утверждение Хазина, что 10% всегда будут воровать, а еще 10% никогда этого делать не будут, справедлив и в
отношении предателей.
Остальные 80% - куда их жизнь повернёт. Существуют объективные вещи – голод, болезни, дети...
Но если есть монолит государства, все это можно относительно спокойно пережить. Как пережили Власова,
Резуна, Гордиевского и пр.
И одна надежда – на ГБ. На то, что он не даст разрушить праведное.
И вообще, может быть, жизнь по каким-то своим внутренним законам не может быть основана на предательстве».
*
794

Перестройка, 90-е. Никому и в голову не могло прийти, что руководители государства захотят сдаться
капиталистам, сдать тысячелетнюю Россию буржуинам на растерзание. Это противоречило здравому смыслу, не
могло прийти в голову.
И сдали, и разорили, и разбили вдребезги!
Но как это произошло? Перестроечно! На словах – совершенствование социализма, забота о благе народа и пр.
При полным доверии людей к тем, кто сидел в Кремле. Не сумасшедшие же они – предавать Россию!
Это как варить лягушек на медленном огне.
За шесть лет незаметным для большинства людей образом произошла почти бескровная контрреволюция –
реставрировали капитализм в России. Никого не спросясь, нарушив все законы, какие были!
А народ – как в опере у Мусоргского, как во все века русской истории – безмолвствовал.
*
Обманули народ в "перестройку" и теперь, естественно, презирают, это быдло, лохов, дурней лапотных...
Тихой сапой реставрировали капитализм. Под разговоры о демократии, гласности, открытости, борьбе с
партийными бюрократами...
Люди отвыкли от жёсткой политической борьбы. Сидели по кухням и курилкам, обсуждали, анекдоты травили...
Пока Абрамовичи с Березовскими страну делили.
*
Старые тетради. 1992 год.
Перестройка промыла мозги. А может быть, их и не было.
Уже и забылось такое. Рассказали, какие большевики-коммунисты были плохие. И уже было не жалко такой
страны. Надо было каяться!
Каяться никогда не вредно – это правда. Но и понимать, что происходило, не давать себя брать «на слабо».
Развели как лохов!
«Не раскаявшиеся коммунисты. Они не раскаялись прежде всего в том, что стравливали людей. Разделение по
классовому признаку. В этом ничего особенного нет. Зло – в призывах к борьбе класса с классом. Коммунисты в
этом не раскаялись. Наваждение большевизма не кончилось».
Согласились, что мир – дерьмо, и надо смириться с такой его реальностью и не трепыхаться.
И все же какие-то сомнения были уже тогда:
«Отступление от идей социализма. Отказ от моделей общества, в которых на теоретическом уровне
заложена идея социальной справедливости, гуманизма и т.д. Отталкиваемся от вызывающего неприятие
советского варианта социализма. И взамен только нечто неопределённое, необязательное – в лучшем случае
благотворительность».
*
«Из старой тетради. 15.01.91. – 26.06.91.
“М.С. Хорошо усвоил авторский принцип: не читать критических статей.
«Лепит “горбатого”», следуя своим творческим импульсам.
С ним ничего не сделать ещё лет десять, пока есть ещё у него физическая энергия”.
Какое заблуждение! Но ведь никто не предполагал, что там - на самом верху - могут оказаться люди, которые
способны сдать страну, предатели, по существу. Не сумасшедшие же они!
Оказывается могут! И не один М.С. За ним Е.Б.Н. досдал то, что М.С. не успел. Шкуры барабанные!
Таких примеров не было в истории России. Было в разные периоды влияние на царей немцев, англичан,
подыгрывание им в геополитических играх, но такого откровенного предательства точно не было.
*
- Перестройка. Восемьдесят пятый, Горбачёв применил перестройку...
- Это не смешно.
- И что?
- Наверное это никогда не станет предметом анекдотов в той степени, в какой стали времена Сталина, Хрущёва,
Брежнева.
- Почему?
- Тоскливо сразу становится. Обратная сторона эйфории, которую испытывали все почти поголовно.
- Перестройка была тем соблазном, через который должна была пройти Россия.
- «Горе миру от соблазнов, ибо надобно прийти соблазнам; но горе тому человеку, через которого соблазн
приходит!»
- Вот именно. Надо было пройти. Деться некуда было.
*
Перестройка. Бессарабия. Всплеск национализма. Многим показалось, что можно сделать себе маленькую страну,
с уютными кафе, чистеньким, любящим фольклорную музыку добродушным населением...
И наконец перестать кормить грубого, некультурного большого брата! Переобозвали улицы как могли,
понаставили памятников славным деятелям румынского культурного прошлого... А потом выяснилось, что это
большой брат и кормил этих любителей уютных европейских кафе и фольклора.
«Независимость». Как бы. Тот миф, которым до сих пор дурят головы во всех этих окраинных недогосударствах.
Независимо можно только дохнуть.
*
Старые тетради. 1989 г.
795

«ТВ, «5 колесо». 21.08.89. Ю. Аф. призвал М.С.Г. определиться, с кем он – с функционерами или с новыми
лидерами перестройки».
Что ни цитата из прошлого – хоть кого! – то какая-то глупость! Так и прёт!
До такой степени люди, активные деятели государства ничего не понимали в том, что делается с их страной!
Что уж говорить про простых граждан! Которые в своей неискушённости готовы были поверить кому угодно.
*
И ещё из 1989 года.
«Е. Лиг. в прогр. «Время» предложил жителям гомельских деревень переселиться на льготных условиях. Барин
посетил свои забытые деревни. Какие остолопы нами руководят! Тугодумы, вальяжные, самоуверенные.
Встречаются с народом! “Им близки нужды и чаяния простых людей”. Сами ни на что не способны и другим,
энергичным, умным, знающим не дают ничего делать».
Конечно, с таким пониманием будешь восхищаться и Гайдаром, и Чубайсом. Так и было. Симпатизировали!
«Энергичным, умным, знающим»!
*
Сдали страну, провалили первый опыт человечества по созданию хотя бы в теории справедливого, гуманного
общества. Хрущёв и все прочие за ним решили, что хватит противостоять, хватит воевать, напрягаться,
мучиться... Расслабились в «стране победившего социализма». М.Г. вообще всё сдал. Конвергировал!
Никому в голову не могло прийти в народе в конце 80-х, что начальство предаст всё на свете. Идею, завоевания,
пролитую кровь, жертвы, историю и будущее России. Такого не припомнишь в мировом опыте. Предательство
самых высших правителей!
Сейчас, конечно, это повсеместно в мелких недогосударствах, вроде Грузии, Молдавии, Украины, Прибалтов...
*
Выписки времён перестройки.
А.Н. Яковлев. Пр. 10.04.87.
«... мы – первое в истори общество, сознательно развивающее себя, совершенствующее свои внутренние связи и
отношения, а не плывущее по воле волн.
Догматическое мышление есть неспособность или нежелание охватить явления объективного мира во всей их
полноте и динамике, противоречивости развития.
\Догматизм – авторитарное мышление\.
Время велит подвергать каждое экономическое, хозяйственное, техническое решение своего рода гуманитарной
экспертизе, выявлять его, если хотите, человеческий смысл и человеческую направленность.
Система управления экономикой получает порой фактический приоритет над системой управления обществом
в целом.
Задача общественных наук в самом общем выражении – дать целостную концепцию «рабочие чертежи»
перестройки... Не славословить перестройку, а разрабатывать её практически, на земной основе...
Как учил Ленин, революционную теорию нельзя выдумать, она вырастает из совокупности революционного
опыта и революционной ... всех стран света».
\Неаксиоматический характер социального значения\.
В теоретическом осмыслении на новом качественном уровне нуждаются все без исключения аспекты нашей
внутренней жизни.
... теоретические обоснования интересов классов, слоёв, коллективов... социалистический механизм мотивации».
Это всё как-то захватывало, казалось умным и нужным. Они объясняли мир, жизнь...
А на поверку оказалось – болтовня, говорильня перестроечная. Мнили себя теоретиками. Продолжателями
великих умов.
Они пудрили мозги, а кто-то в это время разваливал страну. Без лишних слов.
Всё-таки фальшивая была власть.
Туда же:
«Совет предприятия. На первых порах – совет по перестройке. Совет рассматривает все предложения по
улучшению деятельности предприятия. Даёт ответы, вырабатывает свою точку зрения, обнародывает её в
зависимости от того, удовлетворяют или не удовлетворяют эти ответы и эта точка зрения «уважаемый
публикум», оставляет или переизбирает ежемесячно совет предприятия. Право совета – агитация, убеждение,
доказательство».
Кто придумал этот бред! Задурили всех, дезориентировали, дали возможность в этой дымовой завесе обделывать
свои делишки.
Это похоже на Приказ № 1 в феврале 1917 года, отменивший единоначалие.
Потом последовали выборы начальников отделов, директора предприятия. Полный бред! Но людям бросили
кость. Недовольство системой вылилось в эти хаотические и бестолковые начинания. Потом они сошли на нет, и
люди проснулись на развалинах великой страны.
*
«Мы-то шли хорошо, да нас не туда вели». (нар. мудр.).
796

1991.
*
«Астенический синдром». 1989 год. Можно сказать, памятник эпохи. Теперь кажется, что так всё и выглядело.
И судя по записям в тетрадях того времени, так и виделось. Не без помощи, наверное, Муратовой.
15.01.91-26.06.91.
«Народ и власть.
В ожидании праведничества, в ожидании благородства, в ожидании поступка, в интеллигентском ожидании
поэзии.
Поэзия – хрупкая вещь. Щурясь и ёжась выползают после бессонной ночи. Интеллигенты, подчинённые
гармонии. Вместо неё – визг, скрежет, вой, ругань, топот, шарканье, шуршание, гул разорения.
Правитель, распятый на кресте политики. С оскаленными зубами.
Качели отчаяния и вдохновения.
Страна, лишённая единого пафоса.
Разбитый горшок.
Выутюженная демагогией, дрожащая от тупого непонимания душа народа.
Обременённого бессонной памятью, не случившихся надежд, не реализованных возможностей.
Всё валится из рук».
*
Вся та беловежская шайка в 1991 году... Как у них хватило духу разрушить то, что не ими создавалось!
Создавалось на протяжении столетий!
И никаких колебаний, никаких сомнений! Чик – и нету страны!
Как, оказывается, легко всё ломается. В России. И в 1917, и в 1991!
Это не могло быть только злокозненной волей этой троицы. Это некая тенденция, в которую вовлекли и их, и
всех вообще в стране. А уж «партнёры» от таких перемен от радости уписались.

Грудинин.
«Интересный момент в связи с кандидатством Грудинина. Его программа повторяет все пожелания левых партий.
Когда это только внутренняя тенденция, это всех устраивает. Но видеть это в виде плана на завтра:
национализация, отгораживание от Запада, какие-то жёсткие законы против богатеев, выведение страны на
противостояние между группами людей в открытую...! Это ведь гражданская война!
Недаром такие планы приветствуют в США!
Опять загнать джина капитализма в социалистическую бутылку? Сей момент – только через кровь.
Наверное правы те, кто считал, что к социализму можно переходить только более-менее всем миром. А где-то
социализм и где-то капитализм – это неизбежное отгораживание, зажим, железный занавес... Буржуи житья не
дадут иначе.
И как сейчас жить нельзя и все сразу поменять тоже невозможно».
Пресс-клуб 90-х.
*
Или, может быть, даже еще 80-х, перестроечных, времен?
Разнообразие. И в то же время в таком виде - собранности, скучкованности, втиснутости - все же нечто
усредненное.
Это как терпящие бедствие моряки с танкера, из которого выливается нефть. При всем разнообразии одежд,
физиономий, цветов кожи... они все в замазученной воде похожи друг на друга.
Некий средний уровень, превысить который на такого рода собраниях невозможно.
Физически, физиологически, психологически. Будь ты кто!
Баночный посол.
Другое дело, что в парламенте или на митинге этот уровень может быть еще ниже.
*
Интеллигенция. Сочинение на тему.
Юрий Афанасьев – об "идейности и безответственности", с цитированием, кажется, Федорова.
Функция или каста. Некая, в марксистско-ленинском смысле, прослойка. Нечто не улавливаемое, не
формализуемое.
797

У Чехова уклон в этику. Интеллигентное поведение, интеллигентный вид. Набор качеств, позволяющий
классифицировать кого-либо в качестве интеллигента. Умение и потребность в соблюдении некого этикета.
Толстой открещивался от этого понятия. Об этом напомнил Лев Гумилев.
То, что со времен Чехова и посейчас стали называть интеллигентностью, раньше описывали проще и
трансцендентно понятней: порядочный или не порядочный человек. Без перечисления набора качеств.
Многие вещи выглядят смешными, если их не принимать и их не придерживаться.

Познер – Бондарчук.
«Вопрос. Почему на американское кино ходит больше народу, чем на русское? Бондарчук что-то невнятно
говорил про язык, про киноиндустрию! Конечно, индустрия Голливуда – это важно. Но этот фирменный
либерастский прищур Познера не о том. Он-то подталкивает собеседника к тому, что там все лучше, а Россия
отсталая и не даёт развернуться творцу – зажимает свободу.
А ведь в ответе на этот вопрос главное то, что любая публика падка до зрелищ, до удовольствий... Где больше
этой хавки со зрелищами, с адреналином, с кинокомиксами, там и лучшее кино. Играют не на самых высоких
качествах человека. Продают тот товар, который пользуется наибольшим спросом.
Бондарчук не может ничего существенного сказать, потому что сам из того же теста, сам все пытается забабахать
что-то á la Голливуд.
Политика, которую не переносит Бондарчук. Он ближе к верхам, ближе к тем процессам, о которых говорит
Хазин, описывая кланово-корпоративные подковёрные войны высшей элиты. В этом суть современной политики,
а не в партийных съездах, не речах политиках, не в телевизионных дебатах и пр. Конечно, от такого будет
воротить. И не потому, что так уж противно, а потому, что там эта творческая интеллигенция осознает своё
истинное положение среди власть имущих и вообще в этой жизни – положение шутов, скоморохов, ковёрных
клоунов...
Есть в этой артистической среде совсем простодушные, мягко выражаясь, которые не понимают свою роль в этом
политическом балагане. Они искренне считают, что способны на что-то влиять, пробивать чьи-то интересы,
протестовать... Сочиняют гневные петиции, гадкие стишки, ёрничают, злословят...
Со времён Пушкина тянется тема отношений «художника” и власти. Пушкин – с его поэтическим
предназначением и царь, который не терпит, чтобы его шут слишком брал волю и болтал лишнее.
И тут Бондарчук. Он где-то чувствует такие вещи и потому не может ничего откровенней сказать».
Конспирология.
*
Андрей Фурсов говорит о том, что реальное управление скрыто от публики, от аналитиков. Есть только поразному интерпретируемая видимость, за которой стоят совершенно скрытые от людей вещи. И, может быть, это
никогда не будет открыто и персонифицировано.
*
Есть глобальное зло. Это не фантазии, не совсем конспирология.
Зло заложено в основу западного мироустройства и миропонимания. И это не пропагандистский выпад, не
преувеличение, не проявление борьбы разных систем – западной и русской. Это объективная данность.
Которую, впрочем, не видят либерасты.
Военные базы по всему миру, подкуп и запугивание «сувенирных» государств, агрессия во всех видах,
вмешательства в дела государств, ложь в СМИ, поощрение деградации человечества, крупные и мелкие подлости
и пакости, взращивание и поддержка терроризма, бесчеловечные тайные операции во всем мире, подавление
инакомыслия любыми средствами вплоть до физического устранения...
Нет ни одной области жизни современного мира, куда бы эти адские силы не протянули свои щупальца.
В каком страшном мире мы живем!
*
Американский фильм «Стрелок» 2007 года. О безнадежности борьбы одиночек с системой зла. Все подстроят,
всех предадут, под все подделаются... Безнадежно, несмотря на финал в голливудском стиле, когда геройодиночка расправляется с конкретными носителями, проводниками злых сил. Нет, конечно, в жизни тоже бывает,
что наказывают. Но наказывают тихо, незаметно. И наказывают не силы добра, а те же силы зла, но из другой
кланово-элитной группировки. Одних негодяев наказывают другие негодяи».

798

Блогеры.
Очередной критикун-блогер. Все в России неправильно. И медицина, и экономика, и образование, и искусство...
Знает, подлец, как правильно надо! Мог бы быть министром или депутатом. Но почему-то не идет ни в министры,
ни в депутаты. Или, может быть, почему-то не берут.
Все-все неправильно! И хотят за один присест к блогерскому столу навести порядок в государстве, а то и во всем
мире.
Похожи на скамеечных шахматистов. Разыгрывают свои любительские партии с тем же эмоциональным накалом,
что и гроссмейстеры.
«А ты куда ходишь! Ах, ты жулик! Вот ты куда ходишь!»
Пишут для таких же остроумцев, занятых таким же видом творчества.
С каким блеском всегда заканчивают свои опусы!
Но где они, а где мастера больших шахмат!
Концепция правильности должна быть, конечно, у всего. Может быть, начинать надо с концепции потребления,
не то скоро всю планету изгадим.
Нужны ясные, общепризнанные формулировки приоритетов жизни в этом общем для всех космическом доме.
Материя или дух, безверие или вера, зоология или мир Божий...
Но это такие абстракции! Они еще не скоро будут вынесены в повестку дня для серьёзного обсуждения. Может
быть, никогда.
Человечество еще не может расхлебать естественную дикость большинства, так называемых, отсталых стран – с
одной стороны, и сознательную дикость, зверский эгоизм, так называемых, цивилизованных стран – с другой.
А пока – кто во что горазд. Несут что ни попадя! Никто не указ.
Как школьники, пока учитель не вошёл в класс и не начал урок.
Кемерово-18.
«”Кошмарить бизнес”? Продолжат, конечно! С новыми силами, с удвоенной энергией. Им бы повод был!
Бизнес сам по своей природе продажный – основан на идеологии “купи-продай”. Гораздо большее зло –
продажные чиновники. Живущие в той же самой идеологии. Но бизнес хоть что-то хочет, что-то делает, хоть
чего-то добивается при этом, а чиновникам нужны только деньги».
Политическая обстановка.
«Начальство наверху... Это как карта ляжет. Могут очередной раз продать. Хотя наверное продают не в таком
положении страны. Продают перестройщики – на волне подготовленного недовольства людей. Но не тогда, когда
впрямую нападают».
Немцы.
W.A. Mozart. «Don Giovanni».
Тревожный полуречитатив на немецком языке.
Думаешь о том, как немцев в 1933-45 годы угораздило сделать с собой и с Европой такое! Навсегда все
испортили. В этой жизни, на этой планете, в этой истории.
И то, что Моцарт был австрийцем, ничего не меняет. Это немецкий мир. Немецкая Европа.
Да просто Европа.
Да просто человечество.
Цивилизованное. Слушающее Баха, Бетховена, Моцарта...
Бах, Бетховен, Шуберт, Брамс... - немцы. А Малер - еще один австриец. А среди Штраусов Рихард числится
немцем, а еще два Штрауса – австрийцами.
Ни австриец Моцарт, ни немец Бетховен не могут уже помочь.
Не помочь уже ничем.
Не уговорить, не замолить этой немецкой скороговоркой.
Это как с одноразовой судьбой Каина. Или Иуды... С одноразовой судьбой одноразового человечества.
Будто жизнь переломилась надвое.
Как-то надо жить дальше. Теперь с этим.
Министры.
- Мутко? Это был такой непопулярный министр.
- Реальная вещь – «непопулярный министр». Как понятие. «Популярный» министр, не «популярный»... Раньше
это казалось чем-то архаичным. Из дореволюционных времен. Из времен буржуазной демократии.
- У нас сейчас она и есть – буржуазная демократия. Популярные министры – Шойгу, Лавров... Непопулярных
больше.
- Но вот же говорят «популярный артист», а «непопулярный артист» не говорят!
- Или «популярный курорт».
799

- Но есть «непопулярные меры», «непопулярные решения»... Такие обтекаемые фразы для самооправдания
чиновников.
- Не народные, короче.
Украина.
*
Подогревали в них все 25 лет «независимости» антироссийские настроения. Подкармливали русофобскую
интеллигенцию, заражали молодёжь...
То, что в результате получилось, было для России неожиданностью. Эта ненависть, эти несправедливые
обвинения... Озлобленность, доходящая до озверения, совершенно непонятная. На пустом месте. Дикая! И до сих
пор непонятная. Ничего подобного Россия, ее люди в ответ не имеют. Одно не проходящее недоумение.
Конечно, это не относится к тем, кто побывал на фронте или под обстрелом там на Донбассе. У них выковалось
отношение, более соответствующее текущей реальности.
*
«Они как расшалившиеся до крови и смертоубийства дети. И косят под детей. И прикрываются детьми. И
калечат идеологией человеконенавистничества детей.
И не только идеологией. И не только калечат, но и убивают».
*
«Укры».
Россия отбивается от их ненависти.
Словами.
«Бандеровцы», «нацики», «укры», «кастрюлеголовые», «шумеры»... Набирается поименований!
С разной степенью изумления.
Перед их непримиримой озлобленностью, совсем ни на чем не основанной.
Это лелеется, непрерывно подпитывается творческой, интеллигентной элитой, живущей в своём выдуманном
мире исторических мифов.
И тут же рядом поощряющие их западные «партнёры». Подливающими масла в огонь. Бензинчику. Со своими
давно известными технологиями раздувания конфликтов. Вместо того, чтобы искать пути сближения,
сглаживания противоречий, они растравляют какие-то прежние обиды, усиливают непонимание, вражду...
То самое – «разделяй и властвуй».
И что делать пока неясно.
*
«Отечественная история».
Курс средних учебных заведений, мужских и женских, с приложением хронологической таблицы и трех карт.
Составил С. Рождественский. С.-П. 1896 г.
«Юрий Долгорукий, дорожа суздальской землёю, в то же время сильно стремился на юг и умер великим князем
киевским. Сын его Андрей Боголюбский поступил совершенно иначе. В 1163 г. войска его взяли Киев, но он
посадил в нем князем младшего брата своего (Глеба), а сам остался в своём любимом суздальском крае, удержав
за собой титул и значение старейшего князя.
Андрею не нравилось в киевской земле. Выросши в стране, в которой отношения народа к князьям были более
зависимыя, он не мог ужиться с киевлянами, привыкшими к самостоятельным действиям и потому предоставил
княжить у них другим».
Киев, оказывается, еще в те отдалённые времена были трудно управляемым городом!
И будто прослеживается некоторая связь между тем древним Киевом и нынешним - «майданным».
Что-то такое есть. Кармическое. Не без этого.
У Украины наверно карма такая – мазеписто-майданная. Вечно предавать. Все время вокруг предательства
крутиться.
Хотя, может быть, это у неё и от бандеровских западенцев. А там от поляков. Тоже вся история с душком.
*
«Глупство», - часто говорил по разным поводам, мастер сборочного цеха завода «Ленинська кузня» по фамилии
Пащенко. Симпатичный, ворчливый старик.
Теперь это просто «Кузня», и владеет заводом Порошенко. Целым судостроительным заводом! Какая-то
совершенно случайная в этом деле фигура!
Это был 1982 год. Строили небольшие, сторожевые, кажется, катера с пушкой на баке.
По проектам Зеленодольского ПКБ.
По чьим проектам на заводе сейчас строят? Или вообще не строят корабли?
*
Не “патриотизм – последнее прибежище негодяев”, а скорее национализм. Две большие разницы. Как говорят у
них в Одессе».
*
Статейки, которые иногда попадаются. Там утверждают, что славяне всех древнее в Европе по языку, по
культуре, по государственности... Это смущает, так как напоминает статейки про древних шумеров, вырывших
Чёрное море.
*
800

Украина. Декоммунизация, десоветизация, дерусификация...
Советская символика, звёзды, серпы с молотами, советские гербы, советские ордена, памятники советским
военачальникам, народным героям, равно как и русским царям и политическим деятелям царских времён России.
Всё это российская история, даже если на Украине всеми силами отталкивают от себя советское и российское
имперское прошлое. Это прошлое! Оно уже не может поменяться, оно прошлое – то, что уже минуло навсегда.
Так сложилась судьба России – нравится это кому-то или нет. Из этой судьбы уже ничего нельзя исключить,
сделать вид, что этого не было.
Но нет, с этим прошлым борются на страницах учебников, псевдоисторических учёных книгах, в
университетских лекциях и на уроках истории. Столько усилий прикладывают, чтобы сделать наш мир лживым,
фальшивым и, в конце концов, нежизнеспособным. Ибо нельзя строить жизнь на извращённых представлениях о
реальности.
И так ведут себя захватчики. У них своя история, и история захваченного ими пространства их не интересует.
Они именно захватили Украину и теперь топчут, уничтожают её прошлое. И людей заставляют отказаться от
своего прошлого, а значит от себя.
Не Россия захватила Украину, это нацисты захватили часть России – Малороссию.
Понятные всё вещи.
И всё же, несмотря на весь дебилизм происходящего на Украине, не верится, что такое было воможно сделать с
этой частью России, с её людьми!
Вместо многовековой истории предложили им историю бандеровского подполья, схронов, убийств, карательных
батальонов! Как такое можно принять! Только под наркозом бандеровской пропаганды и тотальным контролем
над умонастроением людей!
Это более чем понятные вещи.
Не представить, как всё это могут не понимать большинство людей, живущих там. С теми, кто сделался тупым
быдлом, без образования, без культурных запросов, без воспоминаний о жизни своих предков, такое допускаешь.
Но не весь же народ! Непонятно!
*
Украинский нарыв. Так долго это тянется, что уже не верится, что он когда-нибудь лопнет.
*
Что делает устойчивым страны и государства.
Ждут, пока Украина развалится сама по себе – от внутренней неспособности к существованию. А она не
разваливается. Это как с алкашом: вот-вот наступят какие-то трагические последствия его нездорового образа
жизни, а он не сдаётся – жизнедеятелен, изобретателен, бодр, дебильно весел…
Вот и пьяненькая Украина, шатается, кажется вот-вот свалится под забором, но всё никак не падает.
А Россия?
Может быть, что Россия, что Украина – всё едино. Одна кровь, одна порода. Так просто не свалить, не уронить.
*
Майданные сборища.
- Чи допустимо капитуляцию? – вопрошает оратор.
- Ни-и! – отвечает толпа, собравшаяся перед помостом с выступающими.
Что-то знакомое. Ах да!
«Довбиш вынул тотчас из кармана палки, которые он взял с собою, очень хорошо зная окончание подобных
происшествий. Литавры грянули, -- и скоро на площадь, как шмели, стали собираться черные кучи запорожцев.
Все собрались в кружок, и после третьего боя показались наконец старшины: кошевой с палицей в руке -- знаком
своего достоинства, судья с войсковою печатью, писарь с чернильницею и есаул с жезлом. Кошевой и старшины
сняли шапки и раскланялись на все стороны козакам, которые гордо стояли, подпершись руками в бока.
-- Что значит это собранье? Чего хотите, панове? -- сказал кошевой. Брань и крики не дали ему говорить.
-- Клади палицу! Клади, чертов сын, сей же час палицу! Не хотим тебя больше! -- кричали из толпы козаки.
Некоторые из трезвых куреней хотели, как казалось, противиться; но курени, и пьяные и трезвые, пошли на
кулаки. Крик и шум сделались общими.
Кошевой хотел было говорить, но, зная, что разъярившаяся, своевольная толпа может за это прибить его
насмерть, что всегда почти бывает в подобных случаях, поклонился очень низко, положил палицу и скрылся в
толпе.
-- Прикажете, панове, и нам положить знаки достоинства? -- сказали судья, писарь и есаул и готовились тут
же положить чернильницу, войсковую печать и жезл.
-- Нет, вы оставайтесь! -- закричали из толпы. -- нам нужно было только прогнать кошевого, потому что он
баба, а нам нужно человека в кошевые.
-- Кого же выберете теперь в кошевые? -- сказали старшины.
-- Кукубенка выбрать! -- кричала часть.
-- Не хотим Кукубенка! -- кричала другая. -- Рано ему, еще молоко на губах не обсохло!
-- Шило пусть будет атаманом! -- кричали одни. -- Шила посадить в кошевые!
-- В спину тебе шило! -- кричала с бранью толпа. -- Что он за козак, когда проворовался, собачий сын, как
татарин? К черту в мешок пьяницу Шила!
-- Бородатого, Бородатого посадим в кошевые!
801

-- Не хотим Бородатого! К нечистой матери Бородатого!
-- Кричите Кирдягу! -- шепнул Тарас Бульба некоторым.
-- Кирдягу! Кирдягу! -- кричала толпа. -- Бородатого! Бородатого! Кирдягу! Кирдягу! Шила! К черту с Шилом!
Кирдягу!
Все кандидаты, услышавши произнесенными свои имена, тотчас же вышли из толпы, чтобы не подать
никакого повода думать, будто бы они помогали личным участьем своим в избрании.
-- Кирдягу! Кирдягу! -- раздавалось сильнее прочих. -- Бородатого!
Дело принялись доказывать кулаками, и Кирдяга восторжествовал.
-- Ступайте за Кирдягою! – закричали».
История блудной Украины. Ничего не меняется.
*
Украина. Владение какими-то территориями раньше и сейчас.
Раньше территория – это население, крестьяне, которых можно было заставлять работать на государствозавоевателя. Тягловые люди.
А кого сейчас может прокормить Украина! Её саму придётся кормить тем, кто ею будет владеть.
Но где ж таких взять – кормильцев!

Русские буржуи.
«То, что у западных буржуев есть стойкое неприятие русских буржуев, в какой-то мере, наверное, хорошо.
Европейские буржуи нос воротят, не готовы принять русских как своих и политкорректно, но все же отталкивают
от себя доверчивых русских буржуинов. И таким образом ориентируют их на Россию.
Наши буржуи еще долго, если не всегда будут экзотикой для Запада. Как и вообще все прочие русские».
Разговоры о коммунизме.
*
Полусерьёзные разговоры студентов о готовности жить при коммунизме. Полусерьёзные - так как в семидесятых
серьёзно об этом никто уже не говорил. Ни в высоких собраниях, ни на кухнях. Будто стеснялись.
Лет через десять это стеснение закончилось предательством идеи бесклассового общества и развалом СССР.
Но до этого было пока еще далеко. Про коммунизм вспомнили, когда разговор зашел о нравственных качествах
современных людей.
Самый молодой и простодушный в компании студент Петров пытался доказать, что многие качества человека
коммунистического завтра вполне могут быть у людей и в этой текущей жизни. Честность, доброта, бескорыстие,
трудолюбие, отсутствие расовых предрассудков... Что такого!
«Религиозные предрассудки» даже не упоминались – настолько религиозный вопрос казался решённым с
помощью научного атеизма.
Еще какие-то нужные качества… И все это принималось Петровым без запинки. А его оппоненты скептически
относились к возможности перековки человека. Для них эти разговоры даже не были полусерьёзными, они были
просто смешными.
«Посмотрим, - говорили они, - как ты запоёшь лет через десять. Когда появятся семья, дети…»
Вспомнились эти глупые разговоры за «Кругом чтения».
27.01. Речь шла о необходимости всех любить… Вопреки всему и несмотря ни на что.
Может быть, это главный «пункт» человека коммунистического завтра. Ну, или христианского завтра. Которое
может никогда не наступить.
Так готово или не готово человечество к коммунистическо-христианскому завтра?
А может быть, коммунизму это нематериальное без надобности? Нельзя же планировать любовь. Тем боле ко
всем на свете.
*
О готовности к коммунизму. Это уже в совсем новые времена!
Это как готовность к полёту в космос. После курса подготовки в космонавтском центре. Подготовили, и не
полетел. Состарился на старте. В изучении матчасти, в тренировках и ожиданиях.
И космос отменили. Как утопию.
*
«Круг чтения», 22.12.
«Анархия не значит отсутствие учреждений, а только отсутствие таких учреждений, которым заставляют
людей подчиняться насильно. Казалось бы, что иначе как без насилия и не могло и не должно бы быть устроено
общество существ, одарённых разумом».
Это та же тема, что и разговоры про готовность жить при коммунизме.
802

Кажется нет никаких затруднений для того, чтобы жить в таком утопическом толстовском обществе, для
управления которым не требуется насилие. Ну, что, в самом деле, такого! Ведь совсем нет никакого желания и
потребности нарушать законы – уголовные и все остальные.
В сдвинутом в бытовую повседневность от чего-то сугубо серьёзного виде это можно выразить так:
«Я могу подбирать окурки и рекламные бумажки в лифте и в парадной. Могу, если надо, сутками безропотно
работать. И даже бесплатно или за кормёжку. Могу радостно под патриотическое пение ходить на
субботники. Могу не ломать веток деревьев, не убивать животных и птиц. Могу и тараканов и мух только
отгонять или сдувать. Могу не мусорить в лесу. Могу всегда «стоять справа на эскалаторе и не мешать
проходу пассажиров», могу «равномерно распределяться по платформе» и не заходить за ограничительную
линию у края платформы». Могу «не скапливаться в тамбуре». Могу не сорить, не курить в общественных
местах, могу вообще не курить и не сорить. Могу уважать труд уборщиц. Могу беречь народное добро. Могу
плотно закрывать за собой двери, чтобы беречь тепло или, если я на овощебазе, беречь холод. Могу хранить
вклады в сберкассе и выключать электроприборы, уходя из дома. Могу помогать бедным и подавать
милостыню. Могу переводить старушек через дорогу и уступать место в транспорте. Могу экономить
электроэнергию и воду. Могу не рвать цветы на клумбах и не ходить по газонам. Могу соблюдать порядок и
спокойствие при пожаре. Могу тихо ходить по коммунальной квартире, когда соседи легли отдыхать. Могу не
«просиживать на работе». Могу быть вежливым и предупредительным...»
*
Холодно относится к тем, кто не готов жить при коммунизме и строить его. При том, что его давно перестали
строить. Заморозили стройку. Теперь это объект незавершённого строительства.
Но списывать затраты не спешат. Надеются, что включат объект в адресную инвестиционную программу,
возобновится финансирование, проведут конкурс, найдут хорошего подрядчика и что-то из этого долгостроя
попытаются сделать полезное людям.
Может, не коммунизм, так социализм или, на худой конец, социально ориентированное государство.
*
Объясняет соседке по очереди в кабинет, как все плохо с коммунистическими идеями.
«Взять хотя бы коммуналку! “Это моя комфорка!” И хоть ты что делай! Так же и с границами государств.
Государства отделяются друг от друга, хотят жить отдельно, на своей земле. И это нормально. Это суть
психико-биологической природы человека. Никакой коммунизм не сможет его перевоспитать. Этого человека».
*
«Евдоким и Евдокия». Те партработники в поезде. Такой тип людей - людей с таким же отношением к
действительности. Тут и КП совсем не нужна. Это было во все времена.
Это то, с чем вырастали. Смеша, конечно, иногда. Тех, кто вырастал с другим.
Не формулируемое.
Оно осталось. И останется уже наверное. Неочевидное, конечно, спрятанное. Но ясно понимаемое. Ценимое,
несмотря ни на что.
*
«Это было недавно...»
«Мне лёгкий вопрос попался на экзамене по научному коммунизму: “построение коммунистического общества в
СССР”. Ну, там о сближении двух форм собственности, о стирании грани между умственным трудом и
физическим…»
*
А ведь великая стройка Коммунизма по учрежденческим понятиям – это грандиозный «объект незавершённого
строительства». Самый масштабный в истории человечества.
Затраты на него не на что повесить, пока стройка не закончиться.
Бесхозяйственность какая-то! Столько вложено сил, средств, здоровья, жизней!
Но пока никто не берётся не написать Техническое задание на ПИР. Всё-таки проект должен соответствовать
современным реалиям. Многое надо пересмотреть, от многого отказаться.
И потом надо ещё решиться на СМР по обновлённому проекту. А вдруг что-то пойдёт не так! Или проектные
решения не будут сходиться с реальной жизнью!
И где подрядчика сыскать! На такое! Энтузиаста!»
*
Во времена правления Хрущёва обывательские представления о коммунизме сместились к почти
анекдотическому изображению картины светлого будущего человечества.
«Коммунизм. Справедливость. Всем поровну. Чтобы не завидовали. Строем».
Чем не тезисы для сочинения анекдотов!
Хрущёв, Брежнев, Горбачёв, Василий Иванович, чукчи, армянское радио...
Всего и всех помаленьку.
«Так победим!»
Сатирики и клоуны победили.

803

Sic transit gloria mundi.
Пока политические деятели у власти, их работа представляется непостижимой в своей таинственности. Она
исполнена большого, но скрытого от простой публики глубокого, или даже глубинного, смысла.
После ухода с политической, так сказать, арены, всю их деятельность через какое-то время представляют уже
совершенно понятной, причём, в грубо-примитивных выражениях.
Разочарованно говорят сначала о неоднозначности политических и экономических решений, потом начинают
поругивать эти решения, и, наконец, признают их ошибочными и вредными.
Простодушные рассуждения.
*
«Взаимное пожирание» - вывод из аналитической статьи на тему «В каком мире мы живём!»
О бестрепетной жестокости, о решении своекорыстных задач с абсолютным хладнокровием.
Такого все больше попадается в Интернете.
Казалось, что идеологические различия между мирами сотрутся, стоит только России снова стать буржуинской.
Её моментально примут в цивилизованную семью стран «свободного мира». И мы уже не будем непримиримыми
врагами. Как бы не так! Дело не в идеологии самой по себе, не в русофобии, не в национализме... Просто закон
джунглей. Или того хуже – воровские, блатные, камерно-лагерные законы. Со взаимным пожиранием.
После такого чтения, когда тебе рисуют картину глобальных тектонических разломов, ворочают такими
невообразимо гигантскими пластами – после этого все, что происходит на более низких уровнях, уже
воспринимается как бы с относительно большим пониманием. И удивляешься, что это не очевидно всем на свете.
*
Циничное использование доброй воли людей, в качестве инструмента для решения своих гнусных задач.
Люди хотят улучшения жизни на земле. Правозащитники, экологи, борцы с социальной несправедливостью,
многие другие – дел у людей с активной жизненной позицией хоть отбавляй. И во все это можно влезть, внедрив
туда как вирус тех, чья задача разрушать враждебное государство.
Системный, тотальный подход. Все учли, пронумеровали, занесли в базы данных, разработали стратегии
использования…
Все, что ни есть, все, что создаётся из лучших побуждений людей можно использовать как во благо, так и во зло.
Демократия позволяет. Надо просто быть недобросовестным, бестрепетным, циничным…
Теперь уже нет никаких препятствий для этих людей. Как-то научились жить без пафосных вещей.
Социальные сети, общественные организации, искусство… Ничто не остаётся без внимания, во все влезают.
Добро, честность, порядочность, милосердие… Все это только варианты выбора. Будто бы имеющие право на
существование.
Размыты критерии добра и зла...
*
Понятием «цинизм» характеризуют человеческое поведение в определённых случаях.
Если речь идет о целых государствах, то пользуются другими понятиями – такими, как политическая и
экономическая целесообразность.
Но по сути ни мораль, ни культура, ни совесть, ни доброта, справедливость, милосердие и т.д. не являются
регуляторами действий государственных деятелей, государственных институтов, государств в целом.
Они прекрасно ощущают себя в атмосфере абсолютного, почти не прикрытого цинизма.
Ни религия, ни философские учения, ни искусства, никакие другие достижения человечества по пути
очеловечивания жизни на земле никак не влияют на реальности государственной жизни. Все подчинено
целесообразности, выгоде, интересу... Какая нравственность! Что за детский лепет!
Никакие прививки религиозного сознания, никакие примочки в виде философских и литературных откровений из
области нравственного совершенствования человечества не оказывают существенного влияния на политическую
и экономическую повседневность.
*
Перерождение элит... Или перерождение в элиту? Есть некоторая разница. Не существенная.
В школьном курсе истории изучали разные народные восстания. В основном эти восстания, в конце концов,
оказывались подавленными. Пугачёв, Болотников, Спартак, восстание «красных повязок», «жёлтых повязок»...
Да мало ли! Но одно восстание - теперь уже не вспомнить когда? и где? - закончилось победой восставших.
Народ сверг тирана и посадил на трон хорошего правителя – предводителя восстания. Вожди восставших стали
элитой, прошло немного времени и все в этой стране сделалось не лучше, чем было при тиране.
Вожди 17-го. Идеалы рабоче-крестьянского государства! В 50-е, 60-е, 70-е годы это сделалось почти смешно.
Номенклатура, «партийные бонзы»... Подросшие дети и внуки «пламенных революционеров»...
На Сталине вся пламенность и закончилось.
И было странно понимать жизнь как-то не так, как её начали понимать в те годы.
Отмечали круглые даты Октября, ставили памятники, цитировали классиков марксизма... И ни во что больше не
верили. Не принимали буквально символы веры коммунистической идеологии – общественную собственность,
кодекс строителя коммунизма, революционное насилие, пролетарскую диктатуру и так далее. Уныло смотрели на
все эти премудрости, далёкие от реальности.
804

Так же как сейчас – в 21 веке - несколько странно пропускать через себя и принимать буквально символы
христианской веры.
И в конце концов, элита предала все что только можно.
Есть ли от этого перерожденчества спасение? Что за государственное устройство должно быть, чтобы опять и
опять не повторялась история с превращением «борцов за народное счастье» в продажную элиту? Короче, как не
предавать идеалы?
Наивные вопросы...
*
«Западенцы». Ориентированные на Польшу, Венгрию, Чехию... Тянутся туда. Несмотря на годы при Советах. Но
вот бандеровские западенцы взяли власть и решили всю остальную краину переориентировать на своё
западенство. И не понимают, что это невозможно за столь короткий срок. Все ведь пока еще родом из СССР. И,
похоже, у бандерлогов не хватит культурной, исторической, пассионарной, экономической, интеллектуальной,
политической и т.д. мощи, чтобы перетащить в свою веру всех остальных, кто сопротивляется их насилию. Всетаки это столетиями была Россия, потом СССР, что почти одно и то же. Разве что искоренить всех, кто родом из
СССР. Да и то всех не получится. И память не стереть. В наше информационное время. Тем более добро и правда
– а Россия несомненно добро и правда в сравнении с чем угодно – должны победить. Иначе деградация, смерть
народу.
Наивные, конечно, рассуждения. Достойные некоторых агитпроповских блогеров».
*
«Как всех с перестройкой незаметно втянули в разрушение России! Будто все были с этим согласны. И все
приложили к этому руку. Как-то незаметно! Пошагово! Тихой сапой! Сдали страну, предали прошлое. И не
разуверились совсем, а просто поддались внушению, признали все прошлое ошибкой.
Наверное после 1917 было что-то похожее. Когда сдавали тысячелетнюю Россию.
Почему Россия так неустойчива! Почему ее шарахает из одной крайности в другую!
И все же «возвращение» Россией самой себя о многом говорит. Есть что-то в России и русских, что никаким
либералам не разрушить. Сущность не поменять. Либерасты именно это и имеют в виду, когда ругают дерюжноватниковую русню. Либерастам эта неисправимость России кажется такой очевидной, что они удивляются
всегда, когда с этим не соглашаются. Но здесь дело не в согласии. Может быть, с ними и соглашаются. Но уже не
по-либерастски, из другого подхода. Их злит эта неустойчивость России, но с их либерального взгляда на вещи.
Качнулось все будто в их сторону, но вот же – ненадолго, и сейчас проходит маятник точку возврата.
Много дурного, но то, куда тянут либерасты еще дурнее.
Сейчас пытаются подправить это дурное, привести все в юридический, правовой порядок и т.д. Но на российской
почве этот подход извращается чиновниками до абсурда. Конечно, это бросается в глаза либерастам, не нравится
им. Да и кому же это понравится! Но ведь они ничего не могут придумать для России. И наверное панацеи нет.
Может быть, надо просто двигаться в этом направлении, как-то все постепенно менять, переучивать...
«Медленным шагом, робким зигзагом?», могут ехидно спросить, но это все же лучше либерастского или
леворадикального “Долой!”
Не иначе как по заказу “друзей-партнеров” из-за океан-синя-моря».
*
Им много людей на земле. Это значит, много женщин-матерей, рожающих детей. Им не нужно столько детей.
Значит, им не нужны эти неповторимые чудесные существа, появляющиеся в этом мире. Они и без них могут
обходиться. Им их не жалко, они ничего не ищут в их глазах, в их улыбках, в их наивных разговорах...
Лишняя красота, талант, нежные чувства... Лишние открытия, лишние картины, музыка, стихи...
Они хотят остановить этот мир.
*
В понимании политических процессов, конечно, не место простодушным представлениям.
Самый простодушный, самый отстранённый взгляд на политику - в выражении: «Политика – грязное дело».
Грязное – потому, что политические события не всегда вписываются в представления о справедливости, о
благородной правильности и т.д. В политике нельзя руководствоваться эмоциями, нельзя не считаться с
объективной реальностью.
Так было столетия назад, так и сейчас.
Но в политике возможно придерживаться каких-то базовых принципов, которые позволяют государствам не
скатываться к ситуациям, когда их вынуждают делать мерзкие вещи. Так же и с политиками, так же и просто в
обычной жизни. Если у тебя есть какие-то правила, моральные принципы, то при обычных условиях жизнь редко
приводит человека необходимости подличать.
*
В более-менее интеллигентской компании состоялся обмен мнениями по вопросу искоренения коррупции.
Такие обсуждения всякий раз заканчиваются на том, что России ничего не поможет, пока «благородство»,
«честь», «порядочность» будут оставаться просто абстрактными понятиями из прошлых веков и из книжек. Както никакие другие рецепты не проходят, не выдерживают критики.
Такие вот интеллигентские разговоры. В духе Льва Николаевича.
А что еще? Закон? Никакие законы не помогают. Разве что какие-нибудь варварские законы, вроде отрубания рук
или расстреляния, дали бы временный результат.
Что-то религиозное – «не укради»? Это уже ближе, но не каждому дано. Что-то еще должно быть. Какая-то
философско-полурелигиозная смесь. Объясняющая величие жизни в вечности и бесконечности, подводящая к
805

тому, как высоко человек должен понимать себя в этом мире. Тогда все эти коррупционные проблемы забудутся,
будто их и не существовало никогда.
Это все, конечно, мечты. Моралистов, вроде Толстого и Швейцера.
В единично-личностном проявлении таких примеров очень много. Учёные, авторы, философы, раскаявшиеся
грешники... Но более-менее массово... Нужна перестройка всей ценностной системы жизни, переориентация от
обывательско-потребительской направленности к чему-то, соответствующему высшей духовности.
Которую еще надо сформулировать и договориться о ней в этом человеческом мире.
Пока об этом даже не мечтают. Мир наоборот откатился в зверство и дикость. Все мерзкое в человеке приобрело
более изощрённый, комплексный, гибридный характер.
«А казалось бы!» - можно было бы воскликнуть вслед за ЛН.
*
«Повысят пенсии и зарплаты, за ними подтянутся цены, налоги и другие нагрузки на простых граждан. На то он и
капитализм! Все жёстко схвачено. Законы рыночной экономики. Если дают больше, почему не брать! С
народонаселения.
Лавочники это сразу чувствуют. Попёрло!
И протестуй, не протестуй! Хоть из протестуйся! Радикально такие проблемы решал только социализм. А все
остальное – зряшное трепыхание».
*
Троцкий и прочие. У всех было какое-то начало. А в нем – желание как-то улучшить эту жизнь. Не голая же
карьера. Многие же начинали, когда еще всё в смысле захвата власти казалось совершенно безнадёжным. Как-то
же они держались за эту профессию – «профессиональных революционеров».
А может быть, они сразу видели, что это «колос на глиняных ногах».
Была такая история про Ленина, который сидел в камере, а надзиратель спросил, как это они, революционеры,
решаются на бунт! «Это же стена!» А Ленин ему: «Стена, да гнилая, ткни – и развалится».
И все равно, это никакая не карьера. Что-то ими двигало, заставляло скрываться от жандармов, возить
запрещённую литературу, оружие, агитировать против властей, рискуя оказаться в ссылке или на каторге!
И почему же они, при как бы одинаковом этом первоначальном стремлении к улучшению жизни в России, в
конце концов получились такими разными, разошлись по разным партиям и фракциям, превратились в
непримиримых врагов?
*
К обсуждению послания Путина от 1.03.18.
«Матвиенко когда еще предсказала лазеры!»
*
«Поделили символы. Флаг – белогвардейский, гимн – советский. Чтобы примирить враждующие стороны».
*
«Невидимая рука рынка». Она изымает любые излишки из карманов простых граждан. Всё сверх полуголодного
минимума забирают повышением цен. Если покупают, значит, есть деньги, значит, нечего церемониться.

Лохотрон.
«Технологии использования демократических вывесок для разрушения стран, неугодных США. Демократия,
либеральная экономика... Стереотипные представления о том и о другом. Задуривают власть, законодателей и
просто наивных обывателей, покупают и продают правителей, СМИ, общественные организации, движения...
И все это снова и снова, из страны в страну. С тупоумными, под копирку сценариями. На которые, тем не менее,
попадаются и попадаются.
Вспоминаешь лица людей, которые обступив лохотронщика у какого-нибудь перехода, слушали его нахальную,
убедительную скороговорку. Волнуются, возбуждаются, лёгкая сумасшедшая улыбка гуляет по лицам...
Сейчас такое, кажется, повывелось, давно не встречается в Питере. И наперсточники тоже куда-то делись.
Осваивают новые регионы?
Те же лица, между прочим, – на митингах.
Приёмы развода почтенной публики, что на таком, «асфальтовом», уровне, что на более высоком – глобальном –
одни и те же».
Обо всём.
- Может быть, это просто разнообразие жизни, которое надо принять, как есть. Пропустить мимо. И разом
выкинуть из головы. Согласиться с тем, что и оно имеет право на существование. Где-то подальше от тебя. Не
становиться в патриотическо-консервативную охранительную стойку каждый раз, столкнувшись нос к носу. И
тем более не поднимать лай».
- О чём это ты?
- Обо всём, чёрт возьми!
806

Запреты.
*
Советские времена. Запреты разного рода в разных областях.
Оберегали народ.
Как детей оберегают от дурного влияния.
«Тлетворного»!
И были хулиганы-диссиденты, которые совсем уж не слушали добрых, но строгих родителей.
*
Что-то было неправильное в агитационно-пиаровском накате советской эпохи. В условиях запретов!
Запретный плод сладок. А агитация казённая, начальническая, показушная, лживо-лакировочная... Не давали
сравнить, прочувствовать. Человек - глупая неблагодарная скотина.
С этим толком никто не разбирался. Или полностью отвергают эпоху или полностью оправдывают.
*
- Тоталитарный режим», говоришь! А мы всегда себя свободно чувствовали. Анекдоты рассказывали, песенки
разные приблатнённо-политические, ругали начальство...
- Видимо тут важно то, что эти анекдоты и это недовольство укладывалось в хорошее, «своё» отношение к тому
миру в целом.
- Необязательно. Все зависело от степени радикализированности. Никто, кроме диссидентов, не стремился
взорвать этот мир. Все надеялись на какой-то хороший исход. Никакого безнадёжного отношения ни к власти, ни
к порядкам в стране. И были свободны. Кто бы что сейчас ни говорили. Из не живших тогда.
- Теперь уж не взвесить все на весах.
- Может быть, и не надо.
*
«В России есть свои нацисты. Но они уверенной, твёрдой рукой загнаны в маргинальное подполье. Им не дают
носа показать на публике. Разве что во время разных оппозиционных или, наоборот, патриотических митингов,
куда кто только ни приходит показать себя! А в обычной жизни они знают свое место. Никому не мешают из
обычного народонаселения. По крайней мере, в больших городах с ОМОНом. И плевать на то, что они хотят
выражать своё маргинальное мнение публично. Это вопрос решённый. Нельзя давать раздувать этот еле тлеющий
огонёк в большой общественный пожар. Есть простые понятные вещи. Воры, бандиты, радикалы всех мастей...
Туда же и ЛГБТ. От них нужно оберегать общество нормальных людей, пусть и рутинное, погрязшее в
обывательских предрассудках и прочее. Невзирая на стоны правозащитников. Есть вещи, по которым
бессмысленно вести дискуссии. На весь этот контингент не должны распространятся абстрактные, общепринятые
нормы. “Вор должен сидеть в тюрьме!” Для всех прочих тоже нужно придумать аналогичный слоган».
*
Не хочется им пока закрывать Россию от внешнего мира. Как было при Советах, как это сейчас в Северной
Корее. Страшно вернуться к той закрытости, в которой происходили всякие ненормальные процессы. Больше
вреда, чем пользы. Надо научить государственный организм бороться с этой иноинфекцией самостоятельно.
Вырабатывать иммунитет, а не самоизолироваться.
А как иногда, и очень часто, просится что-то запретительное!
Впрочем, что-то вводить в рамки всё равно нужно. Этой нынешней безудержности тоже уже слишком много.

О чём это?
- Может быть, дело ещё в том, что «творческие работники» живут в своём мире, в своей тусовке. И ничего не
видят вокруг, не «чувствуют страны». Если бы они хоть иногда подключались к каким-то значимым для
государства, для людей делам, проблемам... Они живут человеческими эмоциями, страстями, страхами... Не
выходят из человека в большой мир. При таком подходе трудно не впасть в отчаяние от бессмысленности
существования. На «творца» сразу же обрушиваются нерешаемые схоластические вековечные вопросы. А если
ещё не закусывать!
- О чём это ты?
«Взрослое общество».
- Ответственные, знающие, что есть благо, довольно жёсткие, не слезливые, разумные, спокойные радетели этого
повзрослевшего общества. У них все по порядку, без резких движений, спокойно... Таких можно встретить среди
купцов в пьесах Островского.
- Мечтай, мечтай!

807

Энтузиазм.
«Удваивали экономику за пятилетку. На энтузиазме? На энтузиазме. При Хрущёве стали говорить, что энтузиазм
иссяк. Не стало доверия к власти – к дураку и троцкисту - иссяк и энтузиазм».
Профессия.
Радзинский. Заслушаешься. И наверное многое правильно понимает. Но это понимание его уровня знаний,
умений, его корпоративных предпочтений и интересов.
Творческие работники!
Может быть, в силу специфики этого труда они из своей жизни, из своей деятельности делает какой-то центр
мироздания.
Конечно, у них такая профессия, и они должны что-то сделать в своей профессии. Они и делают. Совсем не
вникая в сложности тех, у кого не такая «выдающаяся» профессия.
Отсюда столько претензий к власти, к начальству, к городским службам...
Они совсем не умеют понимать тех, у кого другая профессия. У каждого своя. А ведь этой профессии тоже нужно
соответствовать. И делать своё дело хорошо.
Но нет же! «Творцы» сходу делают серьёзные выводы. Мировоззренческие. И создают пьесы, например, о том,
как власть притесняет, обижает невинного художника. Во все века! Самое поразительное – понимают, что «во все
века»! И тем не менее, нынешняя власть - самая противная, самая тупая и жестокая. Так у них получается.
«Конвергенция».
Может быть, в данном случае можно воспользоваться этим словом с ругательным смыслом, привязанным к нему
еще во времена изучения марксизма-ленинизма.
Они все – либералы – хотят чего-то вроде этой самой «конвергенции».
В этом суть российской либеральной идеи.
Они не хотят порывать с Западом, хотят сделаться по возможности одним целым с Западом.
И ВВП вынужденно с ними соглашается. Но непременно с этим уточнением – «по возможности».
А куда деваться! Что-то совсем отдельное мы видим на примере Северной Кореи.
Россия с её прививкой социального государства и безумный Запад! Как-то надеются срастить эти два
цивилизационных проекта.
Подвиги идеологической чистоты совершать не хотят. И элита и молодёжь!
Нельзя отговорить, значит надо держать этот процесс под контролем.
Вот только если бы все это было как-то более разумно, спокойно, логично, не оголтело! А то ведь – с нервом,
спотыкаясь, чертыхаясь, не понимая, куда и зачем идти!
Буржуи.
«Согласились в перестройку на буржуинство, исходя из того, что, мол, не будут же новоявленные буржуи жрать в
три горла. У них ведь, как у всех из человеческой породы, отсутствуют эти три горла. Жестоко ошиблись! Жрут!
В три горла и больше. Яхты по триста метров длиной, дворцы по всему миру, самолёты... И все им мало!»
История.
*
Воспоминания народовольца Морозова в «Старой книге».
Недорого, но уже не можешь раскачаться.
Это как воспоминания полковника Осинкина. В смысле достоверности. Наверняка все подчищено цензурой и
самоцензурой. Полковником, своё время «проваренном в чистках как соль».
Такое же стойкое недоверие к любым мемуарам политических деятелей, особенно к мемуарам, изданным во
времена СССР.
*
Недостоверность истории. Вернее тех, как бы исторических, сведений, которыми пытаются пичкать публику. Ни
одного неколебимо достоверного факта. В этом убеждаешься постоянно, по любому историческому событию,
любой давности.
*
Уже текущая, наиновейшая история, свежие события - и те неоднозначно трактуются! Что уж говорить о
недавнем или более отдалённом прошлом! Удивительная вещь! Почти нет событий, достоверно освещённых!
*
История, хоть чья, не обязательно только российская, в самом деле, - непредсказуемая вещь. Ничего
окончательного, неизменного... Интерпретации множатся непрерывно. Всё можно повернуть так или этак, можно
вообще перевернуть вверх ногами.
Наши «партнёры» к тому же любят подпустить в историю злокозненные выдумки, которые закрепляются в ней, и
уже через какое-то время бывает так, что не отличить достоверные факты от мифов.
«Факты от фейков».
808

*
Укатывают историю, подгоняют под свои мерки, что-то прячут, что-то выпячивают, переиначивают,
переворачивают с ног на голову...
Используем прошлое под текущие политические, идеологические нужды.
А вновь родившаяся, растущая, набирающая силу жизнь дыбится, поднимается во весь рост - беззаконная,
никому пока не подвластная, не подогнанная ещё под потребности будущих хозяев истории.
*
Может быть, поиск законченных, «чистых» негодяев в истории – это такое проявление «триллерного»,
«сериального» мышления. Только в триллере встречаются не оправданные хоть как-то персонажи –
олицетворения окончательного, абсолютного, рафинированного зла.
И история может переживаться именно как триллер - как непрерывное, изматывающее зрителя преследование
хороших персонажей злокозненными.
Есть носитель зла, бацилла, вирус, террорист, маньяк, тиран, садист…
Его по закону жанра удаётся остановить только в самом конце.
На крыше небоскрёба, в шаге от катастрофы, на последней секунде часового механизма…
*
История перестала быть безопасной. Нельзя надеяться на неё.
Может быть, в этом ощущении кроется причина всеобщего упадка литературы. Ненадёжность будущего
обрывает мысль. Ничем нельзя располагать.
*
Неверие в историю. Так всё переиначат! И каждый по-своему. Любую историю – хоть недавнюю, хоть древнюю.
Один Фоменко чего стоит! В истории всё возможно.
Говорят же, что Россия – страна с непредсказуемым прошлым.
Подготовка будущего. Смена одной истории на другую.
И новым людям будет жалко уже совсем других людей. А тех, кого прежде жалели, наоборот, не жалко.
*
Надо наконец уяснить простую вещь: все исторические процессы происходят медленно, почти незаметно для
нетерпеливых наблюдателей. И не по обывательской логике.
*
Улица. Беседа с дочерью-старшеклассницей по вопросам истории.
«Наполеон договорился с Гитлером и напал на Золотую Орду. Но тут проходили русские...»
Крепнет в гражданах национальное самосознание. Это выражается даже в таких анекдотических формах.
*
Оборотная сторона. У всего. Всегда есть это «а на самом деле!» у любого исторического, да и не очень
исторического, события.
То, как всё «на самом деле», разительно отличается от того, как это преподносится историческими источниками.
Люди! Журналисты, писатели, политики, историки, «очевидцы» и пр. У каждого свои глаза, уши, свои
представления о мире, своя правда...
А ещё часто за интерпретациями тех или иных событий теми или иными «беспристрастными свидетелями»
можно разглядеть хитрую, хищную морду шкурного интереса, которая прячется под разными благопристойными
масками.
Всякий раз чувствуешь свою беспомощность при столкновении с очевидными и злокозненными извращениями
исторических фактов. Особенно это касается событий советской истории, истории Отечественной войны. Никак
не удаётся внутренне «закалиться», чтобы быть готовому к встрече с нечеловеческой логикой некоторых господ,
когда они пытаются этим «а на самом деле» перевернуть с ног на голову всё в понимании самых дорогих, даже
священных для большинства граждан страны событий в истории России.

Освобождение.
- «…отдал свою жизнь за «освобождение человечества». Это самый конец знаменитой фразы Корчагина о том,
как надо прожить жизнь. И вот, что касается «освобождение человечества»... Как подумаешь, от чего надо
освобождать это человечество! Ведь от самих себя и освобождать! Накапливать хорошее, освобождаться от
дурного. Улучшать породу человечества!
- Селекцией?
- Что-то вроде того.
- Только вот полезные свойства для закрепления в потомстве еще не прояснены.
К очередной годовщине роспуска СССР.
*
809

«Советская» интонация. Вкупе с системой ценностей, с отношением к миру, к жизни. Отмеренность,
стандартизованность, средневзвешенность… Как краска для лица у советских академиков живописи. Эта
интонация могла привести и приводила только туда, куда разрешалось приходить. Никакой отсебятины».
К чему эта запись из старой тетради? А к тому, что каждый на своём посту защищал ценности, идеалы, народное
добро, нерушимость границ, завоевания трудящихся и т.д. Каждый на своём рабочем или служебном месте - в
дозоре на границе, на капитанском мостике, за пультом ракетных установок, за штурвалом самолётов, в засаде на
бандитов, в первом отделе «ящиков», в репертуарных комитетах, в худсоветах, в соответствующих отделах ЦК,
не говоря уже о спецслужбах... «стоял на страже».
Но это не помогло, это не спасло! От идиотов и предателей на самом верху властной вертикали.
И все оказалось зря!
И партийные съезды, и комсомольские собрания, и клятвы пионеров, и разносы на партсобраниях, и проработки
на худсоветах...
И приговоры валютчикам, фарцовщикам, цеховикам...
И бессонные ночи, проведённые за созданием идеологически выверенных статей, книг, фильмов, скульптур,
картин...
И реки крови, пролитой в борьбе за правое дело...
Многое по-любому было зря – расстрелы, лагеря, бредовые запреты, идиотизм государственной машины и
чиновников, управлявших ею...
И вот, зачеркнули 70 лет жизни России. И плохое и хорошее.
Как же так! Все ведь были на посту! Каждый знал, что нужно делать, какие слова говорить!
И все равно страны не стало.
*
СССР... Хотели упростить мир. Чтобы ничего лишнего и вредного не было в этой жизни. Ни националистов, ни
разномастных экстремистов, ни религиозных фанатиков...
Все это, конечно, продолжало существовать, но в сильно урезанном, задавленном, загнанном в подполье
состоянии.
А тут в перестроечные времена всем этим прелестям дали полную свободу самовыражения. Не без рекомендаций
и старания западных «друзей-демократов». Всем разрушительным идеям позволили разгореться пожаром. Да еще
и подливали бензинчику в огонь.

Жёны.
«Е. Бонэр, М. Розанова, Г. Вишневская… Жены эмигрантов и диссидентов. Они казались злее своих мужей.
Овчарки, можно сказать».
«Партнёры».
*
«Сначала раз за разом разоряют дотла, не дают головы поднять, не дают вздохнуть, а потом говорят про
историческую, пожизненную, генетическую отсталость России».
*
Насмотришься на кровожадность и бессовестность «партнёров» и в самом деле согласишься с тем, что Россия
всегда была наивной, простодушной, доверчивой... Дурочкой.
С её Олимпиадами, «братской помощью», с её постоянными покаяниями...
Опять же, неизменное: «партнёры»! В любой ситуации, даже если плюют в лицо или делают больно.
Терпит. Пока уже вообще за горло не возьмут.
*
Как они будут наказаны? Когда? И за неизмеримо меньшее – даже не зло, а так пустячки отклонений от блага –
следует наказание, а тут такое! А они прут как на буфет, неколебимо, тупо…
Не скажешь – бесстрашно, нет, - трусливо – в броне, со всей дурью, впереди – все пожирающий огонь…
Впечатления от войн, которые они вели... В Ираке, Сирии, во Вьетнаме... Если как-то попробовать обобщить эти
впечатления... Все достаточно примитивно, не беря в голову, стремясь как можно быстрее покончить с этим
обременительным занятием. Им бы вообще чего попроще… Например, как в Хиросиме.
Может быть, такая интеллектуальная невинность, неподключённость к нравственной проблематике и не
наказуема? Прощается? Как нечто патологическое? Неизлечимое.

810

Рок.
«Гребенщиков, Макаревич, Шевчук и прочие... Они как профессиональные революционеры, которые поставили
на зыбкостть и мираж революции, и неожиданно выигравшие. Выигравшие по-крупному. Претерпели гонения,
богемную нищету, многие не дожили... Зато теперь легендарная когорта истинно верных рок-идее пожинает
плоды и стрижёт купоны.
Еще один сходный момент – и те и другие боролись с ненавистным им государством. И дожили до победы.
Дело их жизни таки осуществилось.
Впрочем, времена меняются».
«Гласность».
Старая тетрадь перестроечных времён.
«Такое чувство, что после случая с Б.Е. (с ненапечатанием) о гласности должны говорить более стыдливо.
Хотят открывают клапаны, хотят закрывают.
Непонятно, о чем это. Что-то наверное не до конца вытащили на свет Божий. А всем очень хотелось. Гласности,
правды, очищения от ошибок прошлого, чтобы уверенно идти в будущее обновлёнными, облегчёнными....
Неважно, о чем эта запись. Важно другое.
Поймали Россию на «слабо».
«А слабо устроить гласность!»
Это чтобы никто ничего не скрывал, всю подноготную, все скелеты в шкафу, все страшные тайны российской
истории.
И каяться, каяться!
Наверное для нас это придумали западные друзья-демократы. И посмеивались при этом как над сельским
дурачком, юродивым, Иванушкой-дурачком.
И это саморазоблачение так в характере народа, в духе России, у которой были такие примечательные авторы
как Фёдор Михайлович и Лев Николаевич!
Конечно, дурачки, простофили! Но, может быть, это лучше, чем то, что у наших «партнёров», которые
столетиями стоят насмерть, отрицая, замалчивая, пряча даже от самих себя свои «достижения» - те беспримерные
злодеяния, которые они совершили в истории. Истребление коренных жителей Америки, порабощение народов
Африки, Азии, Австралии, развязанные войны, уничтожение государств и цивилизаций... Везде успели.
Но всех виноватей Россия!
И вот Россия прошла через покаяние, навязанное ей либерал-предателями в 90-е годы. Покаялась в том, что было,
и в том, чего не было.
Покаяние – главная составляющая религиозного подхода к этому миру. Этот подход позволяет России
чувствовать свою правоту, чувствовать, что все идет как надо, и позволяет строить приемлемый, Божеский мир
будущего.
Хочется верить, что это зачтётся России на Высшем Суде.
Возрастное.
Они никогда не говорят на серьёзные темы. Как соседи по дачным участкам, которые и ссориться не хотят, и
ругаться вроде ни к чему. Ведут общие разговоры, стоя у забора, разделяющего дачные владения. Есть темы
сближения, а есть нейтральные, например, транспортные. Так, ни о чем: о погоде, о вредителях огородов... А о
политике - в двух словах. Молчаливый уговор. Опасаются. Чтобы не напороться. По нынешним временам
политика может все испортить в отношениях даже близких людей.
Что-то случилось в последние годы. В повседневности стало ощутимей больше политики. На экранах ТВ, в
разговорах на работе, не говоря уже о Интернете. Много появилось политизированных граждан.
Предпенсионного возраста.
Или это только кажется?
Замечают в жизни только то, что тебя трогает.
В 90-е – во времена их еще относительной молодости - были совершенно насущные заботы, например, о
приватизации квартиры, о успеваемости детей в школе, о карьере на производстве и так далее. И к чему-то
выходящему за рамки этих насущных проблем не было такого напряжённого отношения.
Сколько всего прошло мимо их внимания! Приватизационное ограбление страны, 91-й, а потом 93-й годы, Чечня,
Югославия...
Что же случилось сейчас? Совсем даже недавно случилось...
Может быть, политика – это возрастное. Ведь всем хочется, чтобы на земле был какой-никакой порядок. Хотя бы
и после твоего ухода.
Бунт.
*
«Украинский бунт, бессмысленный и беспощадный». «Армянский бунт, бессмысленный и беспощадный».
811

И так далее. Броские заголовки газетных и интернет-статеек. Звучит! И нельзя сказать, что нахватались у
русских! Только ёмкую формулу явления придумали у русских, а так-то бунт он и в Африке бунт. И такой же
бессмысленный, и не менее беспощадный.
А ведь опять и опять. То там, то тут. И кому-то это нравится, и этот кто-то хочет повторения!
Будят лихо. И здесь убеждай, не убеждай – бесполезно. Стихия! Организованная, сформированная, направленная
в нужное русло, но стихия! Достанет самых невиноватых и добропорядочных. Сделает жизнь невыносимой.
Если до такого доходит – убеждать поздно. Не для того всё затевается, чтобы поддаваться каким-то там
убеждениям, «включать голову», «здраво рассуждать»... Летят как мошкара на огонь.
*
Н.Г. Чернышевский.
«Правительство ничего не в силах понимать: оно глупо и невежественно, оно ведёт Россию к пугачёвщине».
Пугачёвщина. Её опасались и те и другие.
Буря, от которой плохо всем.
Анархия, чума, голод, наводнение, засуха, саранча, пугачёвщина...

«Кухонная» политика.
*
«Политика. Не все можно и не все нужно объяснять в подробностях. Иначе некоторые “интересующиеся”
запутаются, увязнут в обстоятельствах. Эти “подробности” этим некоторым застят общую картину. Большая
политика пишется широкими мазками».
*
«Не хотели быть национальными окраинами России, будут задворками Европы».
*
- Сатирическое отношение к советским временам. Помните анекдот про Panasonic, которому подарили новую
кассету. Советский магнитофон: «Дай пожевать!»
- А Рязановская полулирическая сатира! «Мы не пашем, не строим, мы гордимся общественным строем». С
восторгом цитировали. И Ахеджакова из оттуда вышла со своим покаянием.
- Почему все это стало мерзко?
- Анекдот про магнитофон - это смешно. Но что-то и мерзко.
- Запустили процессы, не нужные, убийственные для страны и для людей.
- Да, отношение к перестроечным временам сменилось. Думали, это нас двадцать лет водили по пустыне как
Моисей евреев, чтобы мы отвыкли от советского рабства.
- Сорок лет.
- Что сорок лет?
- Моисей.
- Не суть. Главное - все оказалось мерзким предательством. Как в 1917, так и в 1992. Что за народ! Что за страна!
Водят нас, водят всякие моисеи!
- Но-но! Только без этого!
- Может быть, надо раз и навсегда отменить «революционный» подход к жизни?
*
«Народ несколько бедноват, а так-то с экономикой все в порядке».
*
- Рейтинг ВВП сразу бы повысился, если бы он начал по-серьёзному и побольше сажать вороватых чиновников.
Несколько громких арестов. Потом ещё. Как дрова в печку подкладывать. Чтобы рейтинг не погас.
- Ну, ещё не мешало бы как-то обозначить, что это долговременная осознанная тенденция, а не просто
случайность.
*
- Арестовали некого бизнесмена, который украл 3 ярда долларов. Будто ждали, когда он накопит такую
приличную сумму, чтобы о нем можно было смело рассказать по центральному ТВ. Кто больше! Уже было и 8
миллиардов рублей и 10...
- Глядя из кухни, кажется, что всё просто. Но всё почему-то сложно.
*
Мнение.
«Привыкли жить при Советской власти. Поэтому и обнищали».
*
«Как можно в пост-сталинскую эпоху сочувствовать такой сентенции Л.Н.:
“Всё от Бога, и потому – всё благо, - и зло есть только невидимое нами по близорукости благо”. Спросить бы
Л.Н.: “И это благо? И это? И это? И это? И ЭТО??.. Ну, знаете ли, товарищ Толстой!”»
*
«Человечество не научилось жить. Хаос, едва сдерживаемый насилием, обманом, политикой…»
812

Старая статья.
Вырезка из газеты «Час пик» за 1997 год с отрывком из статьи Григория Померанца.
«Достоевский как-то задал себе вопрос: готов ли он принять мир без уродств, без зла, - но без маленьких детей?
И ответил: пусть лучше будет все, как есть, но будут и дети. Дети для него были тем безусловно прекрасным,
которое уравновешивает любую мерзость, любой отврат (а он знал их). Тут все дело в том, куда встать,
откуда взглянуть. Встаньте на Божью точку зрения и тогда уже судите, чтó Он создал, полуфабрикат или
живое совершенство.
Полуфабрикаты – мы с вами. Бог дал нам свободу воли, несравнимую со свободой "меньших братьев", и мы
бесконечно виноваты, что не умеем пользоваться этой свободой и сделать само существо человека образом и
подобием Творца: бесконечного страдания и сострадания, тонущих в бесконечной радости творчества. Это
задача каждого, в том числе художника, поэта. Не только некоторое изменение узора жизни, некоторое
выявление ее изящества. Прежде всего это общая человеческая задача: собрать себя в Боге, затихнуть в Боге. А
дальше можно вспомнить Александра Меня: "Молитвы художника – его картины".
Страдание имеет право на крик, на спор с Богом. "Израиль" значит Богоборец. Но искусство Данте, Баха,
Достоевского – скорее гимн, тот самый, который Митя Карамазов собирался спеть на каторге».
«Ганди считал, что безнравственно давить клопов. Смешно? Но попробуйте встать на позицию насекомого:
Там, в щели большого шкапа,
Всеми брошенный, один,
Сын лепечет: папа! Папа!
Бедный сын!
Но отец его не слышит,
Потому что он не дышит…
У таракана даже нет утешения, которое человеку дает надежда на посмертие:
…наука доказала,
Что души не существует,
Что печёнка, кости, сало –
Вот что душу образует.
Есть лишь только сочлененья
И затем соединенья.
Против выводов науки
Невозможно устоять.
Таракан, сжимая руки,
Приготовился страдать…
Так и людей резали и давили в 30-е годы, когда Олейников писал свои стихи. И жалея таракана, мы больше
жалеем современников «великого перелома».
С горькой иронией пишет о 30-х. Это типичное интеллигентское, гуманитарное, поголовное. Они ничего другого
не могли из своей жизни писать и думать.
Теперь оглядываешься на эти годы с учётом того, что открылось сейчас. Это то, что не могли вообразить русские
интеллигенты 30-90-х годов. С тем они и ушли в небытие.
И что мы видим? А то, что не будь того, что они называют «великим переломом», не было бы и России. Съели бы
и не подавились. А Померанц и другие попали в самый центр того урагана. Они не могли и не обязаны были
видеть всё это со стороны.
Как там у самого Померанца:
«Тут все дело в том, куда встать, откуда взглянуть. Встаньте на Божью точку зрения и тогда уже судите,
чтó Он создал, полуфабрикат или живое совершенство».
Ну что же... Профессия у них такая. Нужная, конечно. И они на своём посту. У них свои задачи в этой жизни. Они
отстаивают своё, не считаясь с чем-то, что не очень считалось с ними.
И вообще... симпатичный старик, говорит правильные вещи... Гуманитарные. Ему сочувствуешь.
Сочувствуешь его скорби, его проникновенности, его трудному опыту, его усталой разочарованности,
написанной на старом лице.
И все же с этими правильными, но общими рассуждениями, с этими голыми – «чистыми» - идеями в реальном
мире делать нечего. Все это не даёт полноценного понимания. Можно и заблудиться в этих не находящих выхода
813

к реальности интерпретациях, мифологизированных мнениях, в либеральных стереотипах оценки событий
русской истории...

Пожар.
Южно-русская окраина, западная. Даже неважно, какая именно. «Национальные» вопросы здесь по-прежнему
актуальны, и конца этому не видно. Уже лет тридцать как! Задурили головы. Сознательно. Не по благим
намерениям, а по злокозненным. То самое - «разделяй и властвуй». Подожгли Россию со всех концов, во всех
национальных окраинах. Несомненно, не просто так, стихийно, а по некому стратегическому плану.
В СССР вопросы межнациональных отношений худо-бедно решались. Во всяком случае и законы были, и какието договорённости...
И были и всегда будут недовольные. Их-то и «поддержали» наши западные «партнёры» в 90-е. И везде взялись
заново перекраивать межнациональные отношения. Можно все уши прожужжать доверчивому народонаселению,
как это всем нужно, как всем станет хорошо. Уйдёт фальшь, несправедливость, притеснения... Может быть,
выезжали на самых искренних и доверчивых. Но что это меняет! Подожгли дом и теперь любуются со стороны,
соболезнуют, дают советы...
Новый праздник.
Праздник 4.11. Дело не в единстве как бы красных и как бы белых. Не в единстве тех непримиримых сил,
действовавших сто лет назад. Может быть, такого единства и быть не может. Нет единства «буржуев» и
«трудящихся». Слишком разные жизненные интересы.
Здесь, конечно, единство, сплочённость против внешнего врага. Патриотическое единство.
Так что 4.11. никак не может заменить 7.11.
Единство полное возможно только при восприятии идеи социального государства всеми частями общества.
Уменьшить аппетиты буржуев, ввести в определённые рамки социальный эгоизм...
Затвердить, вбить в понимание необходимость для человечности, для осмысленности, а также для стабильности
необходимость социального государства.
Сомнительно как-то, конечно.
«Февралисты».
«С “февралистами” всё само рассосалось бы в 20-е годы, как всё рассосалось с новыми “февралистами” уже в 90е. А что! Пришёл Путин и всё исправил!».
Такое рассуждение Холмогорова.
Что-то мелкое. Конечно, таких умников не может быть в критические времена истории. Таких презирают и те и
другие. Такими были меньшевики.
В политике тоже существует естественный отбор. Выживают самые стойкие, приспособленные к жёсткой,
безжалостной борьбе. Остальные – в отвалы политической истории. Буквально или условно говоря.
Вопросы социологии.
Подсчёты соотношения между богатыми и бедными. Столько-то процентов олигархов владеют почти всем в
России...
Что значит владеют? Распоряжаются! Заводами, банками, недрами... в части добывания прибыли. Хозяева того,
этого...
У Пякина понятно про это сказано:
«Как пример: «мраксисты» болтали о том, что «частная собственность на средства производства — зло»,
а «общественная собственность» станет благом, не задумываясь о том, в чём суть «права собственности» и
как оно реализуется. Чтобы показать, насколько это серьёзно, проясним этот вопрос.
Понятие «право собственности на средства производства» содержательно раскрывается единственно как
право управления производством и распределением продукции либо непосредственно, либо через доверенных лиц.
Понятие права на такие объекты собственности, как земля, её недра, воды и другие природные ресурсы
содержательно раскрывается только, как право организовать труд людей с использованием этих природных
ресурсов; а также как право ограничить доступ к непроизводственному их использованию (для отдыха, и т.п.).
Понятия частной и общественной собственности связаны с общественным разделением профессионализма
и его воспроизводством при смене поколений в общественном объединении труда. Они содержательно
раскрываются через то, как формируется круг управленцев».
Но «уважаемый публикум» видит только дворцы, яхты, самолёты, бриллианты, картины...
Почти ни о чем в виду вечности!
814

Тем более российские богачи – это по большей части просто кошельки, в которых государство хранит свои
деньги. Через них эти деньги работают. Они делают дело.
К этому, конечно, не мешало бы большую социальную нагрузку. И ускромнить их чуть-чуть. Внушить
элементарный здравый смысл. И можно терпеть.
Проблема в другом – в том рыночно-потребительком хаосе, в который втягивается мир капитализмом.
«Системный подход».
Д.Д. Шостакович. «Pro et contra».
Опять и опять на тему о гонениях на «подлинное искусство» в сталинские и постсталинские времена.
Это тоже требует объяснений.
Может быть, советская государственная система, существовавшая как единый организм, требовала от граждан
этого системного, подчинённого задачам системы поведения. Во все дыры влезала эта самая система.
Может быть, это от недопонимания? Можно же и без этого обходиться! Примерно как сейчас.
Государство не лезет во все щели, как-то обходится. Многим, конечно не нравится. Но и времена не те. Нет
монолитного единства.
Оно и невозможно.
Оно и не нужно.
И тут понимаешь, что можно справляться с идеологическими проблемами и не ограничивая свободы, не
одёргивая поминутно, не наказывая...
«А товарища Шостаковича мы им не отдадим!»
Азбучные истины.
Маленькие страны не могут не попадать в сферу геополитических интересов больших стран.
Все дело в выборе, кому и как подчиняться этой маленькой стране.
Хотя... Кто их спрашивает в нынешние времена! Россия – разве что. Россия спрашивает.
Пока мир не стал таким «глобальным», доминирование России в Грузии, Армении, Молдавии и пр. не вызывало
такого противодействия Запада.
Мир – как большая зона с царящими в ней волчьими законами. Кто сильнее – тот и прав.
С лёгкой руки балабановского брата появилась еще одна – обратная - формула: «Сила - в правде».
После 1991 года Россия ослабела. Мелким странам захотелось ходить в шестёрках у США. Это смертельно для
них.
А от России им по жизни все равно никуда не деться. Тем более у России «Правда».
Так просто! Странно, что этого не понимают!
Одиночный пикет.
Стоит у стеночки этакое хилое, бледное, в очёчках, создание. Сама серьёзность, невинность, правдолюбие…
Студент по виду. Перед собой держит плакат с каким-то довольно темным для понимания «протестным»
текстиком.
Борец с тиранией.
Мимо торопящийся с работы народ.
Жизнь не меняется. Что сто лет назад, что пятьдесят… «Сатрапы», «держиморды», «бурбоны»…
А они протестуют. Стоят у стеночки с дурацкими плакатиками с дурацкими надписями. Будто приходится им
жить в самые худшие времена в истории России.
Они находят друг друга. Эти протестанты и их притеснители. «Сатрапы» отвечают потребности первых в
разоблачении «режима». А самим объектам разоблачения разоблачители и протестанты нужны для оправдания
своих должностей, зарплат, своего функции «держать и не пущать».
Здесь даже имеет место некоторое взаимное провоцирование. Они с удовольствием бросаются друг другу в
объятия.
«Вяжите меня! Изверги! Псы режима!»
«Ну-ну, давай! Отмочи что-нибудь! Для протокола! Ага! Подь сюды!»
Переименования.
*
Санкт-Петербург – Петроград – Ленинград.
И потом опять - Санкт-Петербург.
Совпало. Ненависть к коммунистической системе у либерастов и желание вернуться к Великой России - «как
раньше» - у державников.
Наверное суета с переименованием уже закончилась. Кто захочет еще раз менять! Народа с леворадикальными
взглядами скорее всего не более 15 %. И больше не предвидится.
Это распределение людей по разным социальным, политическим группам...
Это такая цифра... В неё кто только ни вписывается!
815

*
- Настали новые времена. Социалистическую надо переименовать в Капиталистическую.
- Зачем! Капитализм не такой тщеславный, чтобы в честь него улицы называли.
- Для декоммунизации.
- И ты туда же! Ну, тогда можно и в Феодалистическую. Или вообще в Первобытнообщинную!
- Забыл про Рабовладельческую.
- Да, смешно. Топонимическая вакханалия. Живём как на топонимическом вулкане. Нигде столько не
переименовывают, сколько у нас. Награждают городами, улицами, пароходами… Потом перенаграждают. На
потеху всему цивилизованному человечеству. Никак не успокоятся.
- Украина в этом отношении посмешнее будет.
- А что такое Украина! Это мы сами и есть! Наше кривое зеркало.
*
Подарили Петербургу имя Ленина. Дали поносить.
Переназывать города! Не от большого ума! Такая российская традиция. Неумная. Её ещё со всей дури
эксплуатирует Краина.

Моторный переулок.
И уехали они в землю обетованную. И что! И ничего. Не слышно и не видно.
Подогрели их в 70-е. Друзья заокеанские. Заразили. Скучно разбираться – чем.
Глуп человек. Хоть кто! Хоть и из этого как бы интеллектуально продвинутого племени.
«Суть времени».
Кургинян хвалит молодёжь из «Сути времени» за бескорыстие. Ничего им не надо, и в Думу они не стремятся...
Но это же не сразу приходит. Смотря в какую струю они попадут.
«Суть времени» - это вообще что-то отвлечённое от реальной жизни. Наподобие клуба по интересам или партии.
Но реальность жизни государства, его структур напрямую не связана с идеологией, мировоззрением,
политическими взглядами...
Смотря с кем они по жизни «скорешатся». Все у них впереди. Несомненно, это их пребывание в команде «Сути
времени» как-то на них отразится… Но ведь в своё время комсомольцам никакая идеология не помешала стать
буржуями, продажными чиновниками... Вот и у этих еще все впереди.
Волки.
Объемлющие, сверхглобальные процессы... Цикличные выходы на мировые войны... Это в природе капитализма.
Что-то неразумное, растратное, несправедливое, полубессмысленное...
Вот и сейчас они рыщут как волки. Ищут возможность вцепиться в горло.
И не особенно понимают, что эта война может быть последней.
ВВП сказал, что социализм в России невозможен. Только какие-то проявления социального государства. Но и
зверский капитализм он вроде не приемлет. Что же тогда?
Или пожить без ярлыков?
А вообще, возможно ли с волками жить и по-волчьи не выть?
Новая порода.
Всегда удивительно было, как после 17-го года появилась совершенно новая порода людей, которых будто и не
было при царе.
Откуда бы? Из войны 14-го года, из революции, и, конечно, в первую очередь из гражданской войны. Больше
неоткуда.
Люди без лишних сомнений, «с Лениным в башке и наганом в руке».
Дальше – страшнее. Никаких высших запретов, приоритет революционной и социальной целесообразности при
принятии решений... И привычка к крови, к смерти, к обесцененности человеческой жизни.
А те, кто не годились для нового времени, пошли под нож или были изгнаны из России. Разорвалась культурная,
мировоззренческая, идеологическая и прочие традиции.
Чеховские персонажи по сути не пережили 17 год. То, что от них осталось – жалкие остатки, совсем не
способные влиять на жизнь новой России.
Второй облом произошёл в 90-е годы. Очередная полная смена главных сил заправляющих жизнью. И опять
будто откуда ни возьмись будто новая порода! Теперь это уже бандиты, олигархи, коммерсанты, лохотронщики,
чиновники...
И опять новая Россия. И опять «кровью умытая», хоть и не в такой степени, как после 17-го.
816

Дореволюционная Россия.
Подшивка за 1910 год еженедельной политической и общественной газеты «Родина». №12, 21 марта 1910 г.
«14 марта в с.-петербургском Дворянском собрании состоялось открытие 6-го съезда объединённого
дворянства. Присутствовало 150 человек. Председателем съезда был избран гр. А. А. Бобринский, а товарищами
– А. П. Струков и А. А. Нарышкин.
Открывая заседание, председатель напомнил, что в текущем году минет 25 лет со дня опубликования
Высочайшего рескрипта на имя дворянских обществ по поводу столетия со дня пожалования им известной
грамоты Екатерины II. Текст рескрипта был выслушан членами съезда стоя и покрыт «ура». Затем
председатель огласил проект всеподданнейшей телеграммы, выработанной советом съезда.
...
Большую речь против деятельности Дворянского банка произнёс гр. Кушелев. Он, между прочим, сказал, что
«дворяне являются полноправными гражданами» и что повинны во всём сами «ка-детствующие дворяне». Когда
явилась возможность продать крестьянам землю, то правительство вмешалось в это дело и деятельностью
своих банков обесценило дворянские земли, чем был нанесён вред и сословию, и государственности,
единственными представителями которой являются дворяне.
...
Гр. Кушелев говорил о необходимости предоставления дворянам права контролировать действия
административных властей. К. Ф. Головин нашёл, что проектируемая реформа уничтожит влияние
двлорянства и усилит власть бюрократии. Против проекта говорил и член Гос. Совета Я. А. Ушаков,
возмущаясь в то же время речью нового председателя Гос. Думы А. И. Гучкова. «Московский гражданин, сказал г. Ушаков, - осмелился всенародно сказать, что он исповедует «конституционно-монархические
принципы». Подумайте, такую вещь ляпнуть в таком учреждении! Мы переживаем осаду самодержавия, под
которое подкапываются со всех сторон. Конституция – чужое, не русское слово. Русский крестьянин не
произнесёт его, и в России говорить такие слова, по меньшей мере безтактно».
...
В общем задачи объединённого дворянства остались прежния; это – заботы о дворянских сословных
привилегиях, о сохранении за дворянством прежнего значения первенствующего сословия».
И нечто подобное из номера в номер! Отчёты о заседаниях Думы, Государственного Совета или каких-то
собраний, съездов, вроде этого съезда «объединённого дворянства».
Бесчисленное количество мнений, каких-то путанных, узкопартийных или ведомственных представлений о том,
что полезно и что вредно для России.
Под отдельными рубриками «Внутренняя жизнь», «События и вести» - заметки о созданиях комиссий, о ревизиях
всевозможных ведомств, новых назначениях, арестов чиновников или военных за злоупотребления...
В № 13 газеты сообщение о прениях по законопроекту П. А. Столыпина о выходе крестьян из общины.
«В первом заседании председателю министров возражали: гр. Витте, А. А. Донецкий, гр. Олсуфьев и С. С.
Бехтеев. Они указывали на насильственное разрушение общины и говорили, что проект принесёт много вреда
крестьянству».
Так, кажется, ни до чего толком не договорились до самой революции.
Вряд ли у кого-то было ясное понимание реального положения России и вытекающие из этого понимания
представления о том, что надо делать, куда двигать страну.
И конечно, вся эта без конца заседающая, непримиримо отстаивающая свои взгляды, не способная ни о чём
договориться политическая надстройка была сметена без сожалений в 1917 году.
России в политическом смысле полностью обновилась. Пришли совсем другие политические деятели, сменилось
содержание политических споров. И после 1917-го было непросто, хватало болтовни и непонимания, но у России
появилась сила, которая сумела подчинить себе всю разноголосицу мнений и повести страну по пути к спасению
и возрождению. Теперь не представить, что это могла бы быть какая-то другая сила, кроме большевиков. В том,
что сумела сделать с собой Россия в то двадцатилетие после Гражданской войны до 1941 года, видишь не иначе
как чудо. А ведь всё висело на волоске, России могло вообще не быть!
И никто не дал бы России неспешно эволюционировать, двигаться потихоньку к индустриализации, к
перевооружению армии, к преобразованиям деревни, к социальным переменам... Даже если бы и нашлись такие
умные головы, которые бы понимали такие вещи.

817

В условиях ускорения научно-технического прогресса, в условиях беспрецедентных изменений в мировой
экономике, отражающих алчные планы мирового империализма, отсталая во всех смыслах Россия не выжила бы
без революционных изменений, позволивших большевикам создать новую, сильную, передовую Россию.
Времени было дано очень мало. Поражаешься тому, что это понимали большевики. И успели в общем-то!
А 1910 году Россия ещё никуда не спешила.
«А. И. Гучков, новый председатель Гос. Думы, выезжал 10-го марта в Царское Село, где удостоился
Высочайшей аудиенции. По слухам в кулуарах, высоко милостивый приём, которого удостоился А. И. Гучков,
продолжался 40 минут.
- 8-го марта Его Величество Государь Император осчастливил Своим посещением Михайловскую
артиллерийскую академию и Михайловское артиллерийское училище, а 12-го марта – Николаевский кадетский
корпус.
- 11-го марта в Царском Селе, в Высочайшем Государя Императора присутствии, состоялся смотр молодых
матросов кронштадтского порта.
- 8-го марта Ея Величество Государыня Императрица Мария Фёдоровна осчастливила своим посещением с.петербургский Александровский институт (при Смольном».
Очень насыщенная жизнь самодержца!
Так они доцарствовали до 1917 года. Не зная, что им делать с Россией.

*
В.О. Ключевский.
Дневник 1901--1910 гг.
Недовольство порядками – во всех слоях общества. Ещё бы не быть революции!
«Перестраиваются не политические понятия и общественные интересы, а политические чувства и социальные
отношения; думают не о том, что делать и как устроиться, а о том, что можно сделать и захватить и чего
нельзя, кто враг и кого потому надо побить и кого опасно бить. Политическая революция разделывается в
социальную усобицу, и само правительство превращается в одну из соц[иальных] партий, только маскируясь в
личину государственного органа».
Дневниковые записи 1902--1911 гг.
«В устройстве представительного собрания первый вопрос: кого оно представляет, какие общественные
классы и силы находят в нем выражение своих нужд и желаний.
Эти классы и силы должны быть организованы, объединены в какие-либо союзы, корпорации; иначе они -- и не
политические факторы, могущие участвовать в народном представительстве.
Такими классами остаются в составе нашего общества старые сословия. Реформы и сопровождавшие их
разнообразные перемены в нашей жизни поколебали основы этого сословного строя, переоценили сравнительное
значение сословий в государстве и обществе, перепутали их взаимные отношения».
818

«При таком переслоении общества по интересам возникает трудный вопрос о составе народного
представительства. Сословное деление уже не отражает в себе полно [и] точно действующих в обществе
интерес[ов, а] эти интересы еще не успели кристаллизироваться, сомкнуться в общественные классы,
способные найти своих представителей. При такой неутвержденности общественного состава можно
проектировать какие угодно системы народного представительства, выкраивая их по образцу ли старинных
московских Земских соборов, или по современным западноевропейским конституционным шаблонам. Но все
такие учредительные опыты рискованны и ненадежны. Жизнь должна сама создавать свои формы,
прилаженные к наличным условиям места и времени.
Какой же возможен способ для такой созидательной работы? Как добыть надлежащие указания на
соотношение общественных сил в данный момент, на степень развитости и напряженности действующих
интересов? Никакой законодатель не располагает достаточными средствами для этого, никакая печать не в
состоянии с достаточной быстротой и точностью схватить бегущую минуту со всеми ее местными и
классовыми оттенками. У кого же искать этих указаний на соотношение и качество общественных сил и
интересов, как не у их готовых представителей, ответственно действующих по их полномочиям? Таковы
земские и выборные городские учреждения. Затруднение, вытекающее из того, что в таком случае
устраняются от дела классы и интересы, не представленные или слабо представленные в этих учреждениях,
облегчается задачей, какая должна быть поставлена предполагаемым земским и городским представителям в
деле устроения народного представительства».
«Я не сочувствую партиям, манифесты которых сыплются в газетах. Я вообще не сочувствую партийнополитическому делению общества при организации народного представительства. Это: 1) шаблонная
репетиция чужого опыта, 2) игра в жмурки. Манифесты выставляют п_о_л_и_т_и_ч_е_с_к_и_е принципы, но
ими прикрываются г_р_а_ж_д_а_н_с_к_и_е интересы, а представительство частных интересов -- это такой
анахронизм, с которым пора расстаться. Все платформы грешат одним недосмотром: они спешат
установить, т. е. предопределить, н_а_п_р_а_в_л_е_н_и_е нашего будущего конституционного
законодательства, а наша ближайшая задача и забота -- обеспечить и подготовить самый о_р_г_а_н
конституционного представительства.
Оппозиция против правительства постепенно превратилась в заговор против общества. Этим дело русской
свободы было передано из рук либералов в руки хулиганов.
Я могу только [проявить] сочувствие, но не могу принять участие».
Сословная Россия. Что делать с ней? Не знали. Жалко было ломать сословную систему. Страшно! Это же сколько
народа надо было решиться извести! Никому и в голову не могло прийти делать что-то радикальное. Всем нужно
было найти место в будущем.
Большевики не забоялись. Наверное для всей России совершенно неожиданно. Всё обнулили, начали Россию
заново. И будто никаких проблем! Никаких старых проблем. Над которыми ломали умные головы - сам
Ключевский и его современники».
А это наверное вообще последняя запись В.О. Ключевского. 1911 год. С этим он уходил. Старая Россия вот-вот
должна была взорваться.
«П[авел] погиб от матерней придворной знати, подобно азиатским деспотам. Либерализм его старшего сына -азиатская трусость, старавшаяся заслониться от этой старой екатер[ининской] знати английски
воспитанной либеральной знатной молодежью, потом сволочью вроде Аракчеева. Но о связи нравственной с
русским обществом он, может быть, думал только в первые годы. 14 декабря показало и случайному царю, и
придворной знати их общего врага -- дворянскую европейски образованную и пропитавшуюся в походах
освободительными влияниями Запада гвардейскую офицерскую молодежь. Отсюда две тенденции нового
царствования. Первая -- обезвредить гвардию политически, сделав из нее со всей армией автоматический
прибор для подавления внутренних массовых движений; здесь, а не в военно-балетном увлечении источник
скотски бессмысленной фрунтовой выправки. Другая тенденция -- вывести вольный дух в классах, доступных
западным веяниям. С достижением обеих целей-- возможность эксплуатировать непонятного и потому
страшного зверя -- народ. Двойной страх вольного духа и народа объединял династию и придворную знать в
молчаливый заговор против России. На Сенатской площади голштинцы живо почувствовали свое нравственное
отчуждение от страны, куда занес их политический ветер, и они искали опоры в придворном кругу, в который
Ник[олай] старался напихать как можно больше немцев. С вольным духом в обществе надеялись справиться
жандармскими умами, а с кр[естья]нским народом -- приставленными к нему пьявками в виде помещиков с их
выборными предводителями и судебно-полицейскими агентами. А[лександ]р I относился к России как чуждый
ей, трусливый и хитрый дипломат, Н[иколай] I -- как тоже чуждый и тоже напуганный, но от испуга более
решительный сыщик».
Критически перебрал всех государей. Ничего отрадного.

819

«Смерть пионерки».
Стихотворение из школьного советского прошлого.
«...Нас водила молодость
В сабельный поход,
Нас бросала молодость
На кронштадтский лед.
Боевые лошади
Уносили нас,
На широкой площади
Убивали нас.
Но в крови горячечной
Подымались мы,
Но глаза незрячие
Открывали мы...»
Что же... Очень поэтично.
Думаешь о том, что поэзия и правда времени сошлись здесь.
Может быть, не правда, а вера. Вера в то, что это правда. Другой правды в это время с этими людьми быть не
могло. Никакие злобные, ёрничающие эмигранты или высоколобые не от мира сего философы были бы не правы.
Разве что потом, когда-нибудь...
Но нет, вся их правда была на самом деле иудиным предательством страны, народа.
Им надо было покориться – раз им досталось такое время.
Это время порождало такую поэзию, такую правду. И все многоумное, гуманистическое и т.п. – уже было бы
ложью, мерзостью.
Могла бы быть только горечь, недоумение, если уж понимание и оправдание не получались.
Совершенствование человека.
«Заморочили в перестройку головы. А может быть, и ещё раньше. Уже давно.
Заморочили тем, что начали постоянно говорить о несовершенстве человека и о необходимости его
совершенствования, прежде чем затевать с таким некачественным человеческим материалом социальные
преобразования и создание на Земле светлого будущего.
Ах, если бы все зависело от самого человека!
Возможность заниматься самосовершенствованием человечеству нужно постоянно отвоёвывать. А противятся
этому более-менее конкретные силы, которым не нужен совершенный человек. Им бы чего попроще, тупее, злее,
бездумнее...
И всегда так было. Только сейчас это стало совершенно явно. Мало того, что современный мир не стремится к
улучшению человеческой породы, он все больше направляет усилий к расчеловечиванию людей.
Это не человечество не доросло до понимания необходимости совершенствования, это те силы, которые
управляют миром, не дают работать над собой.
И если бы не мешали, всю жизнь на земле можно было бы переустроить разумно и по-доброму. Без насилия,
войн, грабежей, обмана...
Ресурсы человечества пошли бы не на бессмысленные траты – на вооружение, на войны, на излишества... А на
то, чтобы накормить, обустроить, дать знания миллионам нищим, голодным, ведущим примитивное
полузвериное существование людям. Да мало ли! Вместо этого – танки, ракеты, бомбы, тюрьмы...
Все это, конечно, - сетования простодушного.
Импульс – чтение старых тетрадей 87-91 годов. Тогда простодушие зашкаливало.
Перестройка. Откровения мыслителей, общественных деятелей, политиков... И все об одном и том же – о
несовершенстве человека. Ну не хочет этот человек разумного и доброго! И бесполезно пытаться что-то менять.
Памятны высказывания на этот счёт усталого старика Николая Амосова. Он ушёл безнадёжно разочарованным и
в социализме, и в способности человека стать лучше.
А у человека, может быть, потому ничего и не получается, что условия жизни каждый день отваживают его от
разумной и доброй жизни. Приоритеты, лежащие в основе капиталистического мироустройства, гораздо легче
порождают воров, казнокрадов, обманщиков, убийц...
Этому, конечно, противостоят отдельные личности, отдельные группы людей, но их усилий совершенно
недостаточно без системного, фундаментального похода к проблеме.
Надежда была на СССР. Это было движение в правильном направлении. Но многое по устройству социального
государства так и не было додумано.
Теперь человечество откатилось назад. И пока ещё созреют условия для новой попытки устройства жизни,
основанной на приоритете разума и добра!»

820

Конец 40-х.
Давнишний документальный фильм о послевоенной разрухе.
Почти неподъёмные государственные задачи... Отстроить города, восстановить промышленность, накормить и
одеть людей... Успеть создать свою атомную бомбу! Чтобы не задавили, не стерли в прах бывшие «партнёры по
антигитлеровской коалиции».
И как-то благодаря этим мелькающим на экране кадрам черно-белой хроники входишь в понимание масштаба и
важности задач, стоявших перед страной, пережившей Гражданскую, затем Отечественную войну, лежавшей в
руинах и нищете.
И тут же одновременно, на этом фоне – памятное ждановское постановление, а следом нападки на композиторов,
борьба с «космополитами» и пр. Для культурных работников это главное, чем запомнилось время конца 40-х.
Страна, живущая напряжённым, жизненно важным трудом... И на этом фоне - специфические страдания жертв
гонений на творческих работников!
Понятно, что все на свете преходяще, а искусство вечно... И понятно, что все, происходившее тогда с творческой
интеллигенцией, было несправедливым, сгоряча, глупым и пр., однако...
Это было в какой-то мере соотносимым с общим настроением людей, далёких от «художественного творчества»,
работающих, чтобы выжить, чтобы поднять детей и страну... Это было в их глазах чуть ли ни психологически
оправданным. Так бывает в экстремальных ситуациях – на терпящем бедствие корабле, в условиях стихийных
бедствий, техногенных катастроф, во время войны...
Во всяком случае, требовать от голодных, полураздетых, измученных тяжёлым трудом людей каких-то
утончённых форм сочувствия по поводу проблем творческих работников было бы, по крайней мере,
неправильным. Можно было бы и по шеям схлопотать.
Но разве объяснить это «жертвам» гонений и им сочувствовавшим! Готовым «зачёркивать» страну из-за
случившегося с ними!
Это были одни из последних попыток встроить творческую интеллигенцию в представления партийной
номенклатуры о том, как должно жить и работать искусство в государстве рабочих и крестьян.
После смерти Сталина вожжи совсем отпустили. У государства появился жирок на культурные программы. Но
это уже другая история.
Заметка.
В Контакте на странице Захара Прилепина – заметка Дмитрия Петровского:
«Дмитрий Быков о Мотороле:
"...у него тоже были смягчающие обстоятельства: он родился в глубокой российской провинции, жил очень
небогато, у него было очень мало возможностей для образования и профессионального роста, он смог
реализоваться только на войне".
Когда прочитал это, испытал к Дмитрию Львовичу Быкову некоторое даже сочувствие. Человек всю жизнь
играл русского писателя, делал все нужные для этого телодвижения - но русским писателем не стал. И в этом
маленьком отрывке содержится кристально ясный ответ, почему.
Потому что большой писатель понимает большие вещи. Вернее даже не понимает, а знает, что они есть,
чувствует их незримое движение, и пытается себя, по мере сил, соизмерять с ними - а не с собственным
брюхом. В истории русской литературы были разные писатели: и святые, вроде Хлебникова, и дельцы, вроде
Алексея Толстого - но даже у него был тот самый трансцедентальный тумблер, который он включал, когда
садился за машинку.
"Жил очень небогато". А жил бы богато- не поехал бы? Или, может, как начал воевать, так сразу и зажил
богато? "Было очень мало возможностей для образования". А что было б, если были? Научился бы рифмовать,
написал бы сто тысяч выпусков "гражданина поэта" и заработал на билет в Лондон?
Нет никакой обиды, нет никакого зла на человека, который судит о произошедшем такими категориями.
Смешно и жалко - только и всего.
"Боец в маске рядом со мной вдруг начал стрелять из автомата в воздух, и я его «приструнил», потребовав
немедленно прекратить стрельбу и представиться. Это был «Моторола» — сняв маску и улыбаясь во весь рот
(что называется, «улыбка до ушей») говорил мне: «Поверь, Игорь, это самый счастливый день в моей жизни»".
Это из воспоминаний Стрелкова. Так вот, необразованный, небогато живший Моторола палил в небо над
Краматорском, потому что чувствовал в ту секунду озарение, прикосновение того самого, большого, больше и
его самого и всех остальных. И свой восторг, который писатель выразит строчкой, художник мазком, он, воин,
выразил самым естественным для себя образом - автоматной очередью. И в ту секунду был куда большим
творцом, чем написавший десятки книг Дмитрий Львович Быков».
821

В этой заметке находишь для себя понимание сути происходящего и на Донбассе, и с людьми на Донбассе, и с
людьми всей остальной России...
И с русской литературой!
И более исчерпывающе не сказать о писателе Быкове – он просто не стал русским писателем в России, хоть и
пишет на русском языке, и лекции читает о русской литературной классике, и живёт здесь, с нами.
Стенка.
«Либерасты... Читаешь или слушаешь их бред и пытаешься представить, как можно их если не переубедить, то
прижать к стенке. Как?
Привязать к чему-нибудь и начать задавать вопросы. И иметь под рукой кляп, чтобы была возможность
отключать их, когда они начинают гнать свой бред, а не отвечать на поставленные вопросы.
Простые вопросы. Про англо-саксов, про немцев, про укров, про 90-е, про Ельцина и олигархов и так далее.
Простые короткие вопросы, тщательно подготовленные вопросы. С цифрами, с текстами, с видио- и
фотоматериалами... И не давать уходить в сторону. На возражения - приводить новые доказательства,
разоблачающие ложь, выявляющие незнание, заблуждения...
Неужели и тогда ничего не получится!
С невозможностью что-то доказать сталкивался в разговорах с одним знакомым “пациентом” в далёкие годы. Не
удавалось припереть к стенке. Ускользал, бросая очередную линию обороны, уходил в глухую защиту, переходил
на личности... И всегда оставался один непробиваемый аргумент: «Мне так нравится».
Но это была обыкновенная шизофрения!
Может быть, и в случае с либерастами что-то подобное?
Странный мир. В котором нет, получается, ничего однозначного. Всегда находятся те, кто всё видят в кривом
зеркале».
«Гуманитарные рассуждения».
Гуманитарные, по большей части, прекраснодушные, неосновательные рассуждения перестроечных времён.
Перестроечные разговоры.
- При социализме частная инициатива зажимается. Вся деятельность - в строго ограниченных рамках.
- Мало свободы наживаться?
- Хоть бы и так! Пусть владеют, главное – чтобы дело делали. Все равно это владение условное. Не могут же они
в три горла жрать.
Оказалось – могут!
«Адъютант его превосходительства».
Хорошо, что теперь опять можно со спокойной душой «болеть» за наших. Красные победили, в конце концов!
Они оказались ближе и нужнее России, чем обиженные ими белые.
А ведь в 90-е казалось, распрощались с красными, большевиками, революцией, Лениным, Сталиным...
Теперь, за прошедшие с перестройки время, нахлебались капитализма, посравнивали одно с другим...
Не могло это быть неправдой! Столько десятилетий! Даже при том, что всякое бывало. 37-й, например.
По большому счету всё возвращается. И возвращается спокойствие той правоты, с которой прошло «пионерское
детство» и «комсомольская молодость».
Как говорится, «наше дело правое и победа будет за нами».
Чеховская Россия.
«Студент».
«…пожимаясь от холода, студент думал о том, что точно такой же ветер дул и при Рюрике, и при Иоанне
Грозном, и при Петре, и что при них была точно такая же лютая бедность, голод; такие же дырявые
соломенные крыши, невежество, тоска, такая же пустыня кругом, мрак, чувство гнета - все эти ужасы были,
есть и будут, и оттого, что пройдет еще тысяча лет, жизнь не станет лучше. И ему не хотелось домой».
Чехов пишет об этом, потому что надеется, что жизнь переменится.
И что бы там ни говорили, ни ныли – жизнь переменилась. Жизнь, по крайней мере в отношении соломенных
крыш, переменилась. Это не мало – человеческое жилье. Не норы… Соты. Но все же не норы.
А ведь это Чехов писал от себя! Это он так видел, ощущал жизнь в России! А иначе, зачем такое писать!
Воспроизводить такие беспросветные ощущения и представления!
Неужели на самом деле так жутко было?
Почему нет! Воображаем же мы, к примеру, средневековье чем-то беспросветным! Или времена Екатерины.
И значит, Чехову казалось, что уже тогда всё это можно не принимать как должное, а пробовать изменять,
улучшать... Настало время.
Гиганты.
822

Чайковский. Мог бы и подольше пожить. И Чехов. И Л.Н.
Дожили бы до перемен 17-го!
Но не случилось.
Может быть, мир и свихнулся, начиная с 1914 года, именно потому, что их уже не было на этом свете. Некого
было уже оберегать и некого было стесняться.
Расшалился мир.
А вот Рахманинов и дожил и пережил. И ничего, и ничего... Притерпелся как-то к переменам. Оставил Россию.
Уехал за океан – дальше некуда.
Это говорит о том, как мал смертный человек перед девятым валом истории, который всё сметает на своём пути.
Любой гигант мельчает перед таким накатом. Одни гибнут, другим как-то удаётся уцелеть.
Терпит бедствие целая страна! Тем, кто из последних сил цепляется за обломки потерпевшего кораблекрушение
государства, уже не до изящных искусств.
Это нам сейчас все эти имена кажутся невероятно значительными. Мы по ним отсчитываем эпохи. Они кажутся
гигантами. Но может быть, всего лишь на фоне не таких уж гигантов, живших после них. А в своё время они
были простыми пешеходами. И даже мягкотелыми, деликатными, нервными интеллигентами, сочувствовавшими
страданиям народа.
Но вот пришёл к такому творческому работнику солдат с ружьём или матрос с маузером... А они Чехова и не
читали! И о Рахманинове слыхом не слыхивали.
Так что ни их слово, ни их музыка, ни их мудрые мысли, ни что-то ещё были не в состоянии хоть чему-то
помешать или хоть как-то повлиять на ход истории и «изменить меру кровавости текущих событий».
В каком мире мы живём! Больше сказать нечего.
Вражьи голоса.
Есть надежда, что жизнь сама всё выправит. У каждого места на земле есть своя программа существования. Есть
она и у России. И как бы враги не пытались, её не сбить с предназначенного ей пути.
Примерно так:
«...Какому хочешь чародею
Отдай разбойную красу!
Пускай заманит и обманет, —
Не пропадёшь, не сгинешь ты,
И лишь забота затуманит
Твои прекрасные черты...
Ну, что ж? Одной заботой боле —
Одной слезой река шумней,
А ты всё та же — лес, да поле,
Да плат узорный до бровей...»
Это о том самом. Сама жизнь их поправит, заставит переменить понимание.
Тем более отношение к «вражеским голосам» стало несколько иное. Вернее взаимоотношение с «голосами».
Теперь их не глушат, с ними спорят, их разоблачают. Сейчас есть возможность для большей психологической и
идеологической устойчивости. Тем более, что «сила в правде».
Почувствуйте разницу!
Будто впервые почувствовалось в «Дуэли», как разительно отличается отношение господ друг к другу и их же
отношение к не-господам. Между собой – почти духовное братство чистых, живущих высокими понятиями,
имеющих, по крайней мере, хоть какие-то понятия о высоком, сущностей. Это то, что им дала жизнь в
относительном достатке, дало образование, воспитание…
Они сразу чувствуют своих. К своим - и душевное отношение, и жалость, и сочувствие… А к «не своим», к
простонародью совсем всё другое. Тот же добряк Самойленко, гоняющий денщика и пр.
И всё это не удивляло их! Это было частью повседневной жизни. Наверное так же в Древней Греции патриции
относились к рабам и к плебсу. Не вдаваясь!
Где-то было написано, что в России это был тонкий слой образованных, интеллигентных, из высших сословий
людей, намазанный на толщу тёмной малопонимающей, необразованной массы. Естественно, «господа»
относились к своим более-менее по-семейному, снисходительно, с пониманием.
Это же и в фильмах про революционеров. Простолюдину могли и в зубы дать, а с «благородными» - «всякие
обхождения», уговоры, увещевания…
«Юридическая» Россия.
*
823

Тотальная юридически-правовая регламентация живой жизни. Перестройка на юридическо-правовые рельсы всей
наличной жизни. Это то, что пытаются внедрить в России. Это непривычно для нее. И кроме того, это связывает
по рукам и ногам живую практику российской жизни – производственной, экономической, повседневной...
И при этом, сволочам она никак не мешает быть сволочами. Тут разные варианты существования в такой, как бы
правовой, среде. Самое простое – можно ведь, прикрываясь законами, ничего не делать. Или делать только то,
что выгодно, а остальное не замечать, при этом ничего не нарушая. Закон можно использовать как отмычку или
даже оружие для своих сволочных целей.
Еще от Льва Николаевича тянется российское недоверия к юристам, судейским и пр. Запад, где всё как бы
подчинено законам, уже наверное сжился с этим ограничением, часто коверкающим, извращающим живую,
разнообразную действительность. Но русских это пугает. Ведь на каждом шагу сталкиваются с тем, что закон
используется для несправедливых целей.
Закон можно применить для наказания сволочей. Но это происходит не автоматически. Обычно только в
оптимистических сериалах находится справедливая сила для применения закона в отношении сволочей. А в
жизни чаще «по закону» одна сволочь сваливает другую.
*
Улица. Некий молодой энтузиаст что-то внушает старушке про права человека. Впаривает, сразу видно.
Почему-то вспомнился Лев Николаевич с его нелестным мнением о современной ему юридической системе.
Юридические тупики, в которые загоняют живую жизнь, изображены у него и в «Живом трупе», и в
«Воскресенье».
Западный, построенный на юридических основаниях мир. Иски, жалобы, многолетние тяжбы...
Судебный театр с соревнованием в красноречии адвокатов и прокуроров, с эффектными поворотами действия
при опросах свидетелей, психологические и криминальные моменты во всем этом спектакле...
Попытки сделать логически понятными человеческие поступки, всему найти основания, подогнать под букву
закона...
В толстовские времена все это только ещё начиналось после судебной реформы Александра Второго, было в
новинку. Не зря это так интересовало русских литературных классиков.
Изображал в не лучшем свете судебные процессы Фёдор Михайлович. Насмешки строил над служителями
Фемиды Антон Павлович. Да мало ли!
А какой материал для писателей по этой части дал 20 веке!
*
И кажется, будто это юристы виноваты в той бестолковщине, которая творится в экономике, на производстве...
Они принуждают жить как бы по законам, как бы в правовой системе. А между тем, может быть, это всеобщее
заблуждение или намеренное введение в заблуждение, что можно полностью подчинить мир писаным законам. В
стремлении упрятать, загнать живую жизнь в мёртвые параграфы законов доходят до идиотизма.
И тут же - старая дилемма: «по закону или по справедливости»?
*
«Полезные для народа законы, говорите? Хе-хе!»
Может быть, этот скептик и прав. Никто не будет стараться чисто для пользы народа, создавая законы. Всегда
должен быть попутный интерес, вернее даже главный интерес, к которому пристегивается народная польза. Чейто конкретный интерес. Это должно быть кому-то выгодно. Хоть кому-то.
*
Может быть, не мешало бы издать закон «о здравом смысле». Это был бы всем законам закон. Он, как джокер,
должен был бы в необходимых случаях «побивать» все остальные законы, то есть разрешать следовать по
преимуществу здравому смыслу, а не букве закона, который, случается, заводит жизнь в абсурд.
Человеческие законы, в которые стремятся впихнуть живую жизнь, и не могут быть другими.
И по закону о здравом смысле должно быть предусмотрено наказание за то, что люди отказываются от здравого
смысла в угоду какому-нибудь писанному закону.
Суд бы выносил приговор за злостное нарушение здравого смысла.
Впрочем, и этот закон законов научились бы использовать «как надо».
Сначала не помешал бы закон о дураках.

Пространство.
Кишинёв, Одесса, Николаев, Херсон, Очаков, Измаил... По-прежнему считаешь, что это Юго-Запад России.
Именно!
А между тем это пространство, оторванное от Большой России, постепенно меняется. До неузнаваемости.
С тем, что Кишинёв стал чужим, почти смирились бывшие его жители, приезжающие сюда иногда.
Румынизация, ползучая, происходит все 25 с лишним лет «незалежности». Город как оккупации. Правда, в явном
виде войны нет, и нельзя сказать, что здесь живут враги. Просто совсем другие. Не местные. И город им отдан. И
они делают с ним, что хотят. Улицы переименовывают, школы, сносят памятники, создают новую мифологию,
клянут «тоталитарное» советское прошлое...
824

Улица Лэпушняну - вместо улицы Островского. Почему же школе, ставшей лицеем, не присвоили имя этого
самого Лэпушняну? Чем он был знаменит?
На бывшей Берзарина, которая стала улицей Петру Мовилэ, - союз скрииторов Молдавии.
Город тот же, что и много лет тому назад, но он существует как в другом измерении.
В Кишинёве – румынизация, на Украине – бандеризация. Сходные процессы. Ощущение чужести одинаковое.
Здесь теперь у руля те, кто выбрал для себя такое самосознание, такое миропонимание, по которым
принадлежность именно к этому уголку пространства даёт в жизни всё, что нужно для счастливых
самоощущений. Им достаточно!
Они согласны жить в этих как бы тихих, провинциальных уголках как бы Европы. Грезят наяву о второй
Швейцарии на их почве. Европейцами хотят быть! Числиться!
Россия от Балтики до Тихого океана их страшит, они чувствуют себя в ней неуютно.
В этом главное их отличие от тех, кто продолжает считать, что «их адрес - Советский Союз».
Блогер russkiy-malchik пишет о российском пространстве и о производном от него миропонимании русского
человека.
«Мы в России зачастую не ценим то, что для других стран недоступно и что на самом деле главный дефицит в
современном мире. Не нефть и не золото, а пространство — такое необъятное, что даже в 21 веке можно
убежать и затеряться в лесах или полях. На самом деле, это невероятное, сказочное богатство — но совсем не
осмысленное нами.
Пространственная свобода рождает ощущение настоящей свободы — не политической, а внутренней, жуткий
дефицит которой как раз в т.н. развитых странах. Внутренняя свобода — по-русски воля — это
метафизическое ощущение безграничности мира и своего личного пространства. Когда ты не скован
технологиями, цепями толерантности и правами многочисленных меньшинств, которые копошатся вокруг тебя
и обкладывают ограничениями. Когда ты можешь махнуть рукой — и начать жить заново, с нуля, на новом
месте. Благо этих мест несметное количество. Воля сидит в крови русских, с тех незапамятных пор, когда
мужички снимались с места и уходили за горизонт, начиная новую жизнь и одновременно расширяя границы
России».
Цари.
Памятники. Петру I, Екатерине II, Hиколаю I.
Стоят во всей красе. Пережили все политические волнения.
И только памятник Александру III «кухаркины дети» задвинули за забор двора Мраморного дворца.
Впрочем, есть и ещё «невидные» памятники не самым выдающимся самодержцам.
Павлу II – во дворе Инженерного замка.
Бюст Александра II можно увидеть на улице Ломоносова перед зданием банка. За заслуги перед банковским
делом в России. Других заслуг не заметили.
Николаю II и Александре Фёдоровне - во дворике за церковью на Обводном канале у Варшавского вокзала.
Очень скромно. Совсем не величественно.
Беседа о «пофигизме».
Есть такие, кто с гордостью объявляют: «Я - пофигист».
Рассуждают о плохой системе и о плохом слове «политика». Говорят: «грязная политика».
Но, получается, что все равно остаются вещи, которые их волнуют. Что само по себе странно для «пофигиста».
Но какую систему и политику они предпочитают? – не ответят.
Любимец всех таких «пофигистов» Шевчук высказался после президентских выборов:
«Путин победил. Это очень печально!»
Так и видишь эту мерзкую попсово-роковскую породу, которая не перевелась с конца 80-х годов, где им было
самое место!
Продолжают с гордостью повторять затасканные откровизмы из своих косноязычных песенок! Сидят в своём
застрявшем в конце 80-х как бы «протестном» мирке.
Обманывались сами, обманывали своих поклонников, теперь, когда их время ушло, когда пришли новые обалдуи,
они не хотят сдавать сцену, заявляют о себе как о каких-то сверхправдолюбцах, разоблачителях гнусной власти и
так далее.
Фронтовики.
Недавно умерший Бондарев, Кондратьев, Воробьёв, Быков... А ещё поэты. Фронтовики.
Их военная, неизменная, тема...
Всё потому же – потому что человек по природе своей одноразовое Божье создание.
И фронтовикам досталось такое время, которое сделало их авторами одной темы.
Им не повезло и повезло одновременно.
Они узнали жизнь на такую невероятную глубину, какой никогда не достичь всем прочим авторам, не видевшим,
не прошедшим войну.
825

И этого хватило одноразовому человеку, живущему в авторе, чтобы уже не было возможности думать о более
приятных и лёгких вещах в своей авторской работе.
Они всегда будут стоять особняком в ряду писателей своего времени и всех последующих времён. Никто не
посмеет меряться с ними талантом, мастерством и пр. Разве что какие-нибудь литературные подонки.
Так случилось в 20 веке. И так случилось на той войне. Ничего подобного не было никогда ни у нас, ни у кого
другого. Из-за нового качества этой войны. Ни киверов, ни ментиков, ни ключей от сдаваемых городов на
бархатной подушечке. Смерть, кровь, грязь, вонь, нескончаемый ужас боли...
Рационализация способов умерщвления...
Следующая война такого масштаба и её последствия будет уже совсем за гранью понимания человеческого
существа. Но до этого последнего шага человечества ещё надо как-то дожить.
И есть ещё время для осмысления той войны, после которой те, кто её пережил, считали её уж точно последней
войной человечества. «Высшим достижением» человеческой истории планеты Земля.
Поэтому коробит, когда слышишь о том, что Россия «выиграла» ту войну. Будто это была игра! В карты, в кости,
в шахматы, в крокет...
Возмущает до непереносимости, когда к той войне начинают относиться как к войнам всех других времён и
народов. Мол, поссорились, подрались, набили друг другу морды, положили с обеих сторон тысячи или даже
миллионы людей, а потом настал мир, братание, взаимопрощение и пр.
И при этом имеется в виду, что если воевали, значит, как-то поссорились, значит, обе стороны виноваты. Ай-я-яй!
Возмущает, когда говорят о примирении враждующих сторон. Будто речь идёт о дворовой драке: «Мирись,
мирись и больше не дерись»!
Или поднимают тему подвигов немцев! Какие у них были героические танкисты, подводники или воздушные
асы!
Или рассуждают о полководческих талантах генералов. Переводят разговор на технические вопросы военного
искусства, уместные только при изучении истории войн в какой-нибудь академии генштаба.
Захватчики дошли до Москвы, до Волги, до Кавказа, четыре года всей Европой уничтожали Россию, положили в
землю или рассеяли с дымом крематориев миллионы людей, искалечили жизнь нескольким поколениями... И
теперь «пацифисты» предлагают забыть это как страшный сон, выкинуть из головы и наслаждаться жизнью, как
будто ничего этого не было на земле. Перевернуть страницу.
Такое вот «сочинение к Дню Победы».
Никитины.
Из старых записей:
«С. и Т. Никитины. Они построили-таки свой мир. Из одних только песен.
Думаешь так, слушая музыкальное сопровождение к ф. «Почти смешная история», сценарий Э. Брагинского».
«Мир из песен»! Этот их мир похож на дом одного из трёх поросят известной сказки. Того, который построил
дом из соломы. Ниф-Нифа!
Хорошо, что есть Интернет, и можно всегда подглядеть, кто что построил и как его звали.
Вот и у Никитиных – песенный дом. Не соломенный, конечно, но всё равно дунет ветер, дом и развалится.
А в России часто дуют холодные немилосердные ветры.
Пишешь так, потому что эти Никитины уже как-то проштрафились некоторыми своими либерастскими
высказываниями.
И они сильно рискуют, потому что их песенный домик, их музыкальное убежище может пострадать.
Нельзя шутить с российской политической погодой, тем более, если ты по жизни невинный розовенький
поросёнок. Ну, или притворяешься таковым.
Представляешь 30-е годы ХХ века. Тогда были совсем не сказочные времена, мало приспособленные для шуток.
Отсекали, выкорчёвывали всё, что не соответствовало задаче выживания государства.
И хоть часто всякая сволочь решала, что соответствует, а что не соответствует этой задаче, но несомненным
остаётся то, что речь тогда шла о выживании России как государства. И наблюдая за поведением сегодняшних
либерастски настроенных граждан, вполне понимаешь, как и что могло бы происходить с ними в то довоенное
время. Эта прослойка критически, оппозиционно настроенной публики, чаще всего из образованных, после лет
революционной свободы и относительной вольности порядков в стране в 20-е годы, могли себе позволить и
враждебные высказывания, и фиги в кармане, и формирование враждебных мнений в окружающих, и просто
презрительное отношение «хамам», «варварам», захватившим власть в стране. Отсюда и столько «невинных»
жертв. Поэтому нынешние либерасты так часто пугают себя и других 37-м годом.
Короче, нынешним Ниф-Нифам не поздоровилось бы в те нелиберальные времена.
Но вот же с тех давних времён государство научилось жить и как-то мириться с таким враждебным к себе
отношением. В основном тех, кого для краткости блогеры любят именовать «креакдами».
Появилась такая возможность – как бы не замечать все те мерзости, которые исходят от тех, кто считает себя
«мозгом нации», в адрес не только начальства, но и в адрес кормящего их народа, его истории, его природных
качеств, его интеллектуальных способностей и т.п.
Пиши себе самые гадкие стишки, выступай с ними на эстраде, снимай русофобские фильмы, высказывай в печати
или на ТВ, всё, что наболело в гнусной либерастской душонке – государство не будет реагировать на это всей
репрессивной мощью, как это было в 30-х годах ХХ века.
826

И это наверное правильно. Живи, «твори», как знаешь и умеешь! Если, конечно, не нарушаешь какие-то законы.
Свобода мысли, свобода слова, свобода высказываний и всё такое прочее.
Хоть часто у простых граждан руки чешутся на либерастскую сволочь.
И настроения людей в отношении ниф-нифовских наших песенников может отражаться на посещаемости их
концертов. Но это уж такое дело... Либерально-демократическое.
Примеры тому – некоторые знаменитые в прошлом рокеры. Игнорирование их «творчества» со стороны
адекватных граждан воспринимается ими с обидой и новыми потоками ругательств в адрес страны и людей, в ней
живущих.
Это не 37-й год, их никто репрессировать не собирается, но отношение людей к ним соответствует их продажной
сущности.
Что же, пусть меняются, исправляются, если смогут! Тогда послушаем.
При царе.
Взаимоотношения царского правительства с народовольцами, революционерами...
Интеллигентский «комплекс вины» перед народом-страдальцем. Постоянные колебания: срывы в ожесточение и
раскаяние, деспотизм и мягкотелость... Сочувствие борцам за народные права даже на самых верхних ступенях
социальной лестницы.
Они искренне, по-христиански любили своих мужиков, желали им добра, баловали, заигрывали с ними… Но и
драли этот народ. И в морду давали. И называли хамами.
«А иначе как? Ведь народ – это дитя неразумное! Его воспитывать надо. Учить!»
«Глядишь, лет через двести...» - мечтали чеховские персонажи.
В своё время это добром не кончилось.
Кто-то писал, что революцию готовили, наряду с профессиональными революционерами, и совестливые русские
литературные классики. Начиная от Пушкина. Тургенев, Толстой, Достоевский, Чехов и все остальные.
Что-то у западных классиков не вспомнить такого надрыва в отношениях с простым народом. Там всё
понималось по-другому. Беден – значит, мало трудился. Или не повезло в жизни. Или с рождением. Но может
повезти. Как бедным мальчикам из романов Диккенса.
«Воруют!»
*
- Всегда воровали. Что-то вороватое в человеческой натуре всегда присутствовало. При любом царизме, при
любом социализме!
- Это как болезнетворные микробы или вирусы. Они всегда живут при человеке. С ними надо бороться.
- В том-то и дело, что борьба это никогда не кончается.
- Так и есть. И нужно поднимать иммунитет – сопротивляемость общества всяким паразитам. Не впадая в
излишний пессимизм.
*
ТВ. Хазин о коррупции. О том, что 90-е открыли ей широко ворота во все сферы жизни, впустили полной мерой.
Логика у Хазина такая.
Приватизация 90-х – бери сколько унесёшь, сколько утянешь. Одни приватизировали заводы и шахты, другие –
власть.
Власть в России это ещё круче денег. Вернее, власть даёт возможность и рулить, и иметь деньги. Произошла
приватизация власти.
Хазин говорит об отсутствии идеологии, запрещённой конституцией, которую для России написали американцы.
Но по сути такая идеология имеет место быть, эта идеология – деньги, нажива, обогащение...
И пока не сменится идеология денег, всё так и останется, как есть.

Идеология.
Подправляли реальность, подгоняя её под идеологические клише.
«Теория то верная!» А то, что противоречило реальности старались не замечать...
Боялись идеологического начальства. И не зря. Оно – начальство – не принимало претензий к идеологии,
говорило в таких случаях, что надо учиться работать, воспитывать массы, возглавлять борьбу...
Пришло вроде бы новое начальство. Совсем без идеологии. Вернее, оно само себе идеология.
Но внутренне это новое начальство не поменялось. Только вывески другие. А то и совсем без вывесок.
А вот песня у них старая: надо учиться работать, воспитывать массы, возглавлять борьбу...
*
827

Находят себе объект идеологической ненависти в далёком прошлом. И в этой ненависти чувствуется столько
энергетики, будто спорят не с мёртвыми, а с живыми современниками.
*
От прежней идеологии иногда остаётся только правильная риторика.

Инсургенты.
Случилось. На жизненном пути. Настоящее дело. Как можно не отдаться ему!
Повседневность портит человеческий материал! Прозябание душит. А тут такое!
«Все ясно! Вот мы, вот враг. И наше дело правое».
С какого-то момента им становится не жаль свои почти бессмысленно протекавшие жизни. Война с нацистами!
Защита своих домов, семей, своей истории... Вот для них настоящий выход, настоящее осмысленное дело,
придающее смысл их обывательской жизни! То дело, за которое можно отдавать жизни. Вот оно!
Это и возрастное в них. Происходит, когда исполняется по 35-40 лет. Мужиками становятся.
Вспоминаются истории из 19 века, когда шли в инсургенты, ехали помогать в национально-освободительных
войнах. Герои Пушкина, Тургенева, Войнич, Хемингуэя... Тот же Байрон!
Это такой давно известный поворот в отношении к миру и к своей жизни.
Нон-фикшн.
Перед глазами вечернее видео с родственниками погибших в Донецке. Это зрелище невыносимей, чем зрелище
самих жертв. Кино нон-фикшн. То, что до эпохи цифры невозможно было.
Куски неприкрытой реальности.
От этого уже ничем нельзя защититься. Еще про жертвы можно сказать, что они уже не страдают, и тем
ослабить, смазать невыносимость жалости, то это!
Мужчины.
Гиви: «Мужчины? Все мужчины – здесь!» Это он про то, что все мужчины, какие есть на Донбассе, все в
ополчении.
Девушки через журналиста передают Гиви привет и просят телефон.
Красивые люди. И внешне и изнутри.
Проявление людей. Люди открытым текстом. Их не распознать в повседневности. В повседневности они все
запутаны в вынужденности, в обстоятельствах, не дающих им быть такими, какие они есть. А тут…
Красота этих людей - это немного неожиданный довесок к той правоте, за которую они сражаются.
А вот Моторола не красавец. Как чёртик.
«Антимайдан».
Видео с ополченцами. Может быть, это и всё, что они успеют сказать об этом мире и об этой жизни.
Такого раньше не было. Так близко не подходили к этому.
Отторжение.
*
Встречая в книгах или в Интернете чьи-то резкие антирелигиозные высказывания, понятное дело, не берёшься
спорить с авторами этих высказываний по существу, не можешь реагировать на это так, как реагируют понастоящему религиозные люди, - то есть не в состоянии оскорбиться, возмутиться, начать активное
противостояние или что-то подобное...
И, тем не менее, такая порода «резких» борцов с мракобесием (самый одиозный пример - Невзоров) сразу
вызывает психологическое отторжение.
Религиозные предпочтения людей в наше время настолько сделались частью интимной сферы, так ни на что не
влияют в обычной жизни, - ну, или, если влияют, так только в лучшую сторону - что эта демонстрация
антирелигиозной непримиримости кажется проявлением просто-таки невоспитанности, бестактности, а может
быть, обыкновенной глупости.
*
И Невзоров совсем не учитывает музыку в своём хамском отрицании. Куда против музыки! Хоть чьей. Начиная с
Баха, кончая Ириной Денисовой. А там еще Рахманинов, Моцарт, Верди… Главный агитатор - вернее последний
и самый непреодолимый агитатор – это музыка.
Хотя… о чём эта музыка? Она только о том месте в человеке. В разные эпохи это место понималось по-своему.
На это никто не покушается.
828

Глупости Невзорова – от его природы. Он находит в РПЦ, или вообще где угодно в этой жизни, себе подобных,
соответствующих его природе. И именно их он вычисляет, вычленяет, показывает на них пальцем, рвёт на
части... Его не проведёшь!
От такой истуканской непримиримости, конечно, тоскливо, но и таких надо понимать. Их и понимаешь. Так.
*
Невзоров времён «600 секунд» не смог бы сохраниться в прежнем задорном, дерзком качестве по настоящее
время. Не пережил бы 90-е со своим злословием. Слишком резок.
Поэтому он свою резкость спрятал, поубавил, укоротил. Перешёл от злобы дня на нейтральные темы. Лошадями
срочно заинтересовался.
Все так. Соразмеряют свою прыть с обстоятельствами.
*
«Упыри». Обругали в «Конте» членов новоиспечённой партии, кажется, «независимых блогеров».
Латынина, Ходорковский, Невзоров...
Иногда кажется, что им по какому-то невероятному сценарию навязана та роль, которую они старательно играют.
Надо же кому-то! Надо же кому-то выполнять обязанности злобных, тёмных, чёрных сил в этом Божьем мире.
«Упыри» набрали уже 4 лайка в комментариях.

100 лет.
*
Юбилейное кино.
Киномерзости про революцию. Вместо серьезных исследований со скрупулезным отбором исторического
материала – какая-то мерзость из вранья, непонимания, сериальной поверхностности.
Эти киновпечатления в очередной раз подтверждают, что «художники» не должны лезть в такие области, где они
со своим поэтическим, нервным, склонным к мифотворчеству и экзальтации подходом к реальности, всегда будут
выглядеть детьми, дилетантами. Мало того! Они еще и могут затемнить, исказить историческую реальность, за
которую они берутся.
*
Столетний юбилей Великого Октября прошел в России факультативно.
Вот и на «ток-шоу» каких-то упырей поназвали!
Некому стало защитить достойным образом революцию!

Поправки.
Познер обсуждает с Клишасом поправки к Конституции.
Познер: «комплексный обед» из разных поправок. И Познер не видит между ними связи. Но она есть. По крайней
мере, в этих поправка то общее, что все они нравятся государственникам и не нравятся либерастам.
Они похожи на меньшевиков из фильма «Возвращение Максима». Суетятся, важничают, ставят каверзные
вопросы, но против большинства ничего сделать не могут. А большинство сейчас за «комплексный обед».
«Голосуем резолюцию в целом».
Движенье направо.
Надо было повернуть с Достоевской на Социалистическую. И как раз направо. Вот и вспомнилось.
«О, суконная прелесть устава И во сне позабыть не моги,
Что любое движенье направо
Начинается с левой ноги...»
Галич подвёл это простое наблюдение под некое открытие из области эволюции политических пристрастий.
Кажущаяся просто аналогий. Некий шаблон мысли, приставленный к явлениям гораздо более сложным,
противоречивым, неоднозначным. Вместо понимания – некое остроумие.
«Право», «лево»... Всё очень приблизительно и плохо поддаётся логическому осмыслению.
Стишки – одним словом.
Когда Галич в Советские времена был под запретом, это было забавно слушать с магнитофонной плёнки.
Вперемешку с пением Вилли Токарева или блатными песенками.
829

О войне.
*
Война. Для проявления храбрости, геройства, удали, бесшабашности, хладнокровия, стойкости, презрения к
опасности, лихости, дерзкой отваги... Предоставляется возможность для проявления всего этого набора военных
качеств. Благо появляется человеческий материал, на котором можно демонстрировать эти качества.
Человеческий материал, который можно тратить без последствий для собственной совести. Ездили на Кавказ.
Потом на войну четырнадцатого года.
«Вперёд! В штыки и клинки!»
«У него два Георгия за храбрость!»
*
В 19 в. принято еще было говорить, что на поле сражения «проявлялись чудеса храбрости с той и с другой
стороны».
*
При обыкновенной обывательской жизни, конечно, совершенно непредставима жизнь на войне, в окопе, когда в
тебя стреляют, сбрасывают на тебя бомбы, мины... Когда ежеминутно кто-то рядом гибнет. Смерть совсем рядом.
И ты становишься свидетелем того, как запросто заканчивается многолетняя история человека рядом с тобой,
ещё за секунду до этого говорившего с тобой, что-то думавшего, на что-то надеявшегося...
Совсем как у Высоцкого: «Друг, оставь покурить!»
Представляешь всё это, и всё равно только мгновенным, тут же исчезающим отблеском – понимание.
*
«Бессонница. Гомер. Тугие паруса.
Я список кораблей прочёл до середины:
Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,
Что над Элладою когда-то поднялся.
Как журавлиный клин в чужие рубежи, —
На головах царей божественная пена, —
Куда плывёте вы? Когда бы не Елена,
Что Троя вам одна, ахейские мужи?
И море, и Гомер — все движется любовью.
Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,
И море чёрное, витийствуя, шумит
И с тяжким грохотом подходит к изголовью».
1915
«Когда бы не Елена, Что Троя вам одна, ахейские мужи?»
Такое впечатление, что им просто захотелось повоевать, подвигов посовершать, кровушки попускать.
Затевать такое ради трижды распрекрасных глаз Елены!
Баловство!
Не вообразить эту Елену, ради которой такое затеялось! Тут ОМ даже список кораблей до конца дочитать не
может! И десятилетняя осада Трои!
Хотя здесь уже могла бы действовать своя логика, которая появляется после пролития крови на войне.
Нескончаемая круговерть убийств и мести за убийства.
«И море, и Гомер — все движется любовью».
Тут прочная увязка Менелая, любовника страстного, и Оффенбаха. Тоже баловство. Балаган.
- Кака така любовь?
- Така! Деревня!
*
И немцы ещё, видите ли, отдавали должное храбрости русских солдат! Известный киноштамп. Какой-нибудь
немецкий чин: ~ «Я есть тоже золдат, я есть понимайт, что есть долг. Я ценю храбрый русский золдат...»
Ментики, драгуны с конскими хвостами, кавалергарды, фрунт, флеши и редуты, в «штыки и клинки» и прочие
кивера.
Сейчас война – просто мясорубка. В неё что ни сунь, всё перемелет в фарш.
*
В обычной, будничной жизни кажется, что нужно, важно знать очень многие вещи.
В экстремальных ситуациях, таких как война, этот набор нужного резко сокращается.
Остаётся только самое главное.
*
Две Отечественные – 1812 года и последняя, Великая Отечественная…
ЛН не сумел навести порядок в понимании той войны с Наполеоном.
830

Вторая Отечественная ещё сложнее поддаётся пониманию.
Споры не прекратятся никогда. Тайны не кончатся. Всегда найдётся некто, кто придумает новое «а на самом
деле…»

Великое прошлое.
ТВ. Фильм о судьбах прибалтийских актёрах после распада СССР.
Адомайтис назвал своих детей в честь литовских князей прошлого.
Гядиминас - великий князь литовский, ок.1275—1341.
Витаутас - великий князь литовский, 1350—1430.
Миндаугас— великий князь литовский, ок. 1200 — 12 сентября 1263, первый и единственный - литовский король
с 1253 года.
Дети Адомайтиса - 1972, 1977, 1980 годов рождения.
Понимаешь теперь, какие настроения были у творческой интеллигенции ещё в совсем далёкие от перестройки
времена.
Соответствующее отношение к России, победившей Литву во время оно.
Но в Литве то ли никогда не забывали «обиды» от России, то ли им напомнили о них западные доброжелатели.
Вот только что дальше делать с этим знанием, с этой памятью о прошлом величии? Западные доброхоты на этот
вопрос не ответят, им бы только раздразнить творческих обывателей, настроить против России, остальное их не
интересует.
То же самое было в Грузии, в Молдавии, на Украине... Нашёптывали, подзуживали, подталкивали «освободиться
от оккупантов», стать независимыми, свободными... А по сути загоняли тупик. Потому что есть болтовня о
свободе и независимости, а есть геополитическая реальность, с которой надо считаться.
В этой реальности маленьким, придуманным западными политтехнологами «проектно-конструкторским»
государствам, с неумными, продажными правителями уготована роль возмутителя спокойствия на границах
России, роль злобной шавки – «табаки» – у ног своего западного хозяина.
Но Гядиминас, Витаутас, Миндаугас это красиво. Не забывают своих корней! Гордятся ими. И неважно, что
Адомайтисы скорее всего не княжеского рода, а просто потому, что они принадлежат к народу с такой славной
историей.
И на Западе были всякие курфюрства, герцогства, королевства и княжества. Сколько угодно!
И есть, живёт и здравствует старая аристократия, с гербами, родовыми замками, мечами и бантами,
упоминаниями в исторических хрониках...
А они-то уж точно не страдают из-за того, что былая слава их предков сошла на нет, что все их удельные
сказочные королевства поглотили большие государства? Но это, как говорится, «другое».
«Политический сериал».
«Политический сериал». Каждый день ожидается продолжение. Ультиматум, ответ американцев, комментарии,
мнения, захлёб блогерской аналитики...
Чем всё закончится? Скорее всего ничем резким, однозначным. Будет как-то двигаться в том направлении, куда
указывает результирующая вектора сил.
Национальный характер.
Старая тетрадь: «Румын по гражданству».
Не затрагиваемые темы. Прореживание набора тем, с которыми имеешь дело по жизни.
Не берёшься за многое. То ли откладываешь на потом, то ли понимаешь, что с нихи никогда не будешь
разбираться.
Анекдоты про молдаван. Что-то в национальном характере... Околорумынское. А ещё есть анекдоты про армян,
чукчей, французов, англичан...
Национальный характер – реальная вещь. Это понимаешь.
Румыны, поляки, болгары, эстонцы, чехи... Их географическое положение между Западной Европой и Россией
что-то да значит. У всех своё.
Эта своеобразная прокладка между Европой и Россией. Может быть, национальный характер и «выдавливается»,
как некая деталь, зажатая между пуансоном и матрицей.
Конечно, с этими темами нужно осторожно обращаться. Нельзя выносить приговоры и давать окончательные
определения. Тут как с людьми, чем только ни разделёнными в этом мире. Но всегда нужно иметь в виду, что
внутри них – таких разных, и бывает непримиримо разных – есть нечто общее – Божественная природа душ.
И тем не менее, это то, что не хотят помнить некоторые невоздержанные на язык воинственно настроенные
блогеры, аналитики-эксперты при обсуждении острых политических вопросов. Культуры понимания в таких
831

вещах часто не хватает - вешают всех собак на неугодные народы. Наверное чувствуют себя на баррикадах: «Вот
мы, вот враг, и дело наше правое!»
Выносить оскорбительные суждения по национальным признакам – это то, к чему приберегают в
противостоянии, когда по существу уже сказать нечего.
А как тогда? Вопрос. Как-то надо. Наверное, если в общем виде, - по-Божески.
И ещё вопрос.
Можно ли выбрать себе национальный характер?
Выбирают. Есть такая практика. Или считают, что выбирают.
«Независимость».
«Скажем им, звонкой матерью паузы метя, строго:
скатертью вам, хохлы, и рушником дорога.
Ступайте от нас в жупане, не говоря в мундире,
по адресу на три буквы на все четыре
стороны. Пусть теперь в мазанке хором Гансы
с ляхами ставят вас на четыре кости, поганцы.
Как в петлю лезть, так сообща, сук выбирая в чаще,
а курицу из борща грызть в одиночку слаще?
...
С Богом, орлы, казаки, гетманы, вертухаи!
Только когда придёт и вам помирать, бугаи,
будете вы хрипеть, царапая край матраса,
строчки из Александра, а не брехню Тараса».
Это 1991 год. Может быть, то, что сейчас происходит, это в какой-то мере разрешение ситуации, о которой
написал Бродский. Выход из неё. Поэтический смысл послания Бродского вывернулся наизнанку. Реальность
наехала на поэзию. И от поэзии требуются новые смысловые ориентиры, соответствующие сверхновой эпохе,
которая только что открылась.
Одно это должно поражать воображение как у друзей России, так и у её заклятых врагов. Слом эпох, разлом...
Все должны на какое-то время благоговейно замереть перед открывшейся перед ними цивилизационной
перспективы.
Бродских вот только поискать в наше время!
Хорошо бы.
Претензии. Смешные претензии. К политикам, к государству…
В них нет последней честности христианского толка. Они собираются жить в этом ущербном мире и дальше.
Ничего не делая для его улучшения.
Не махаться ВВП. «Жить на одну зарплату». Сохранять природу и историю. Не давать перепахивать эту страну,
не давать её на растерзание деловым людям, которые не способны останавливаться, которым всегда мало,
которые на всё готовы ради дальнейшего обогащения, которым ничего не жаль.
Сохранять хорошее, не давать расползаться плохому...
Христианский, равно как и мусульманский, и иудейский, и буддийский мир.
Утопия, конечно.
СВО.
*
«Ещё со времён “Белой гвардии” - привычка вольного обращения со стольным градом Киевом. Из рук в руки, из
рук в руки! Без церемоний. И все считали этот город своим.
И Украина в целом туда же. А Одесса! Котовский, немцы, Петлюра, интервенты, махновцы...
Всё как водится. Самая беспокойная территория в традиционной России. А последние тридцать лет и самая
невменяемая, агрессивная, опасная. Бешеная!
И церемониться не надо! Возвращается, слава Богу, осознание, что это внутреннее российское дело. Пришло
время! Какая там “незалежность”! Не наигрались? Очень жаль».
*
«Тарас Бульба».
«А что же Тарас? А Тарас гулял по всей Польше с своим полком, выжег восемнадцать местечек, близ сорока
костёлов и уже доходил до Кракова. Много избил он всякой шляхты, разграбил богатейшие земли и лучшие
замки; распечатали и поразливали по земле козаки вековые меды и вина, сохранно сберегавшиеся в панских
погребах; изрубили и пережгли дорогие сукна, одежды и утвари, находимые в кладовых. "Ничего не жалейте!" -повторял только Тарас. Не уважали козаки чернобровых панянок, белогрудых, светлоликих девиц; у самых
832

алтарей не могли спастись они: зажигал их Тарас вместе с алтарями. Не одни белоснежные руки подымались из
огнистого пламени к небесам, сопровождаемые жалкими криками, от которых подвигнулась бы самая сырая
земля и степовая трава поникла бы от жалости долу. Но не внимали ничему жестокие козаки и, поднимая
копьями с улиц младенцев их, кидали к ним же в пламя. "Это вам, вражьи ляхи, поминки по Остапе!" -приговаривал только Тарас. И такие поминки по Остапе отправлял он в каждом селении, пока польское
правительство не увидело, что поступки Тараса были побольше, чем обыкновенное разбойничество, и тому же
самому Потоцкому поручено было с пятью полками поймать непременно Тараса».
Может быть, это у них в крови. Козацкой. Ляхи да козаки... Научились друг у друга зверствам.
Или на этой окраинной земле другого быть не может и не должно? По каким-то одному Богу известным
причинам. Или причины всё же историко-географические?
*
Жизнь в России довольно жёсткая вещь. Россия жёсткая. Вспомнить её историю! В которой всякого хватало!
Россия не очень любезная дама. Во всяком случае, не всегда и не со всеми.
И вот Россия проехалась по Украине. По полной программе! Жёстко. Не бессмысленно жестоко, а просто жёстко.
Не свезло кому-то. Но так надо было.
Долго не вспоминали, как это может быть. Но вот что-то стало вспоминаться.
Хотя ещё пока терпимо. Не дошло дело до крайней степени ожесточения. Не прижало как следует. И сейчас
появилась возможность у государства держать удар, не напрягая все возможные народные силы. Может быть, и
не дойдёт до этого. Армия, спецслужбы, дипломаты, власть – всё стало намного профессиональней, чем прежде.
Есть, конечно, и те, кто на многое готов за бочку варенья и корзину печенья. Ну, так это тоже было в русской
истории. Пережили.
*
Освобождение Причерноморья и других не безнадёжных в нашем представлении областей Украины.
Простым гражданам понравится жить в России или в государственных образованиях, построенных по российской
образцу. Таких как ДНР и ЛНР.
Россия давно уже идеологически нейтральная страна. Здесь уживаются более-менее мирно разные
идеологические представления о мироустройстве. Никто никого не насилует и не репрессирует без законных на
то оснований за те или иные идеологические предпочтения. Ругаются в соцсетях, горланят на митингах по
большим праздникам или в связи с выборами, но нет и близко того, что на Украине составляет привычную
жизненную практику.
Нет нацистских факельных шествий по примеру шествий в гитлеровской Германии, нет идиотизма
декоммунизации, навязывания бандеровской идеологии на всех уровнях и во всех сферах жизни страны, нет
языковых притеснений, разрушения памятников, переименований улиц, городов, переписывания истории,
особенно общей с Россией истории.
Нет постоянного антирусского, националистического давления на людей на государственном и бытовом уровне.
Урны, общественные туалеты, городские скамейки, заборы, остановки общественного транспорта никто не
перекрашивает в цвета государственного флага!
В России не позволяют толпам политически активных граждан давить на властные структуры, люстрировать
неугодных начальников, делать публично или в соцсетях людоедские заявления, призывающие убивать людей
других идеологических взглядов или говорящих не на нужном нацистам языке.
Власть в России не позволит националистически настроенным молодчикам захватывать православные храмы или
громить посольства неугодным им стран.
В России политическая жизнь не бурлит без конца, выливаясь в потасовки в парламенте или в уличные
беспорядки.
Перечислять всё, что есть на Украине, и чего нет в России, можно очень долго.
И всё это совершенно не нужно простым гражданам бывшей Украины - работягам, учителям, врачам, владельцам
бизнеса... Они хотят растить детей, зарабатывать на жизнь, смотреть футбол, ездить на море или за границу – в
общем, жить спокойной, обыкновенной, можно сказать, обывательской, повседневной жизнью.
Никто из нормальных людей не хочет постоянно существовать в обстановке ожесточения, ненависти, вражды,
противостояния, перманентных политических потрясений...
Так что люди с освобождённых территорий с облегчением примут жизнь, которой живёт Россия, чтобы
избавиться от всех перечисленных прелестей нынешней Украины.
833

Это же очевидные вещи для здравомыслящих людей! Так кажется.
*
Александр Казаков. 17.06.22.
В книжках по военной стратегии:
«Там нет людей. Живая сила – это у них, личный состав – это у нас».
*
В Контакте. 6.08.22.
Маргарита Симоньян.
Алексей Шмелёв.
«Умирал солдат, как говорится,
без ненужных фраз и медных труб.
И гуляла пьяная столица
и домой разъехалась к утру.
Облаков плыла по небу вата
от земли до самых райских врат.
И спросил апостол у солдата:
— За кого ты воевал солдат?
И солдат, убитый под Донецком,
протянул апостолу в горсти
в крови и поту рисунок детский
и услышал голос:
— Пропусти».
2022.
«Облаков плыла по небу вата».
То отношение к поэтическим красивостям, которое остаётся тогда, когда доходят до самого края, и уже нет ни
времени, ни сил, ни желания делать свои мысли о мире и ускользающей жизни более позитивными, годящимися
для будущего, хотя бы в назидание потомкам.
И человек абсолютно одинок со своей правдой о этом мире.
Непонятно про «пьяную столицу». Может быть, речь идёт о том, что на Донбассе каждую минуту погибают, а вся
остальная страна живёт обычной жизнью.
Эта странная война. В какой-то мере это Отечественная война, но её так не воспринимают. Для большинства
граждан всё идёт своим чередом по заведённому мирной жизнью порядку.
На эту тему ещё будут не раз высказываться. Это, конечно, вопиюще!
И что с этим делать, пока никто не знает. И боятся представить возможное дальнейшее. В котором, не дай Бог,
опять придётся уже всем встать в строй с песней «Вставай стран огромная!»
В этом-то и главная опасность – в непонимании положения, в какое попала Россия. Враг уже на нашей земле, он
влез в наш дом, убивает наших детей и стариков.
И неважно, что это сейчас называется Украиной. Украина - это Россия. Там наши города и сёла, наши родные и
друзья, наша общая история. И там наши враги, которые захватили эту часть России и мучают её уже много лет.
Всё-таки мобилизация страны должна произойти – пусть и не в военном смысле, но в информационном, в
идеологическом смысле непременно должна. Вычистить эти сферы от откровенных и скрытных врагов страны.
Самое время!

Спецслужбы.
Сериал «Дед 005».
Вопрос о КГБ.
- Раньше одни были условия, теперь – другие.
Дед 005 будто оправдывается. Но ведь это понятная вещь. При любой власти, во все времена, в любой стране
спецслужбы должны не на страх, а на совесть делать свою работу. А спрашивать с них за эту работу через много
лет, в совершенно других условиях – это занятие для либерастов, которым не истина важна, а развал России.
- И неизвестно, что будет дальше.
Противостояние не ушло, оно стало жёстче, изощрённей... Стало меньше пафоса и лозунгов, но задачи спецслужб
никуда не делись. Это война, циничная, немилосердная... Приплетать сюда лирические дела – это значит
приукрашивать подлинную жёсткость реальных баталий.
Но наверное в сериалах по-другому не бывает.
834

Начало сериала всё насквозь легкомысленно-лирично. Думаешь, когда же начнётся проявление каких-то
подлинных – из реальности - вещей? Все такие душки, чистый, уютный город, кафе на улице, Европа...
Гуманисты, милые семейные люди, светлые лица... Будто не война, а лёгкие недоразумения между заклятыми
врагами.
Но, похоже, началось. С 6-й серии, когда подняли тему «покаяния» за советское прошлое. Этого и следовало
ожидать. Это ближе к реальности, запутавшейся в либерастских домыслах и предубеждениях.

37.
*
1937. Наверное на тех из 37-го года смотрели с теми же мыслями на их счёт, что иногда возникают по поводу их
нынешних собратьев из 37. Просто тогда было время более бесцеремонное и беспощадное. Люди ещё не забыли и
не изжили Гражданскую войну внутри себя.
«Вот мы, вот враг, и наше дело правое», - это из «Белорусского вокзала» о времени Великой Отечественной. Но
это равно годится и для понимания сознания людей, прошедших Гражданскую войну и революцию.
И допускаешь то, что в 37-м году речь шла о выживании государства. Отсюда такие кровавые строгости. При том
ещё, конечно, что многое делалось просто по злому умыслу и бессмысленно.
Сейчас без тех крайностей, кажется, научились обходиться. Но иногда просится! Упростить жизнь! Иногда
других способов не видится.
Да, люди не ангелы.
*
37-й год. Может быть, там был более тонкий отбор людей с либерастским душком. И нашлись старательные
работники карательных органов.
Да и сейчас есть очень много тех, кто готов проявить старательность и на сегодняшнем либерастском материале.
*
Может быть, не зря либерасты толкуют о новом 37-м годе. У России есть такая склонность всё доводить до
отчаянного противостояния. До упора. По самое «не могу».
Ещё пока более-менее спокойная обстановка, но если что-то в стране или в мире обострится, то вполне возможно,
что «будет мокрота». Настрой соответствующий у людей есть.
*
Всегда как-то удивляло: тот же народ, те же люди – и до 17-го года и в жестокостях последующих двух
десятилетий. Будто их подменили. Будто они переродились.
Где-то же это сидело в русских людях! И не русских тоже.
Русский народ вышел из образа, который сложился по произведениям литературных классиков.
Прекраснодушных, надо сказать. Облагораживавших нравы.
А послереволюционный всплеск зверства в людях был подготовлен войной 14-го года и полностью освобождён
от каких-то сдерживающих ограничений 17-м годом и Гражданской войной.
Русская история знавала такое и прежде. Одна только пугачёвщина чего стоит!
Как там у классика:
«Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!»
После всех войн Россия вошла в свои берега.
Но через какое-то время пришлось опять удивляться - перерождению народонаселения в постсоветские «святые
90-е».
Удивительная Россия.

Русская хандра.
*
Это состояние интеллигента в России, от которого мало что в жизни зависит, а он не может выйти из-под завалов
тяжёлых впечатлений от каких-то событий, обстоятельств в родной стране или даже в мировом масштабе. В этой
жизни что-то не так, и настоятельно требуются какие-то действия. Это невыносимо для интеллигента, но сделать
он ничего не может - он не по этой части.
Допустим, это интеллигент, вроде Чехова, который может только писать рассказы и пьесы. И всё на его глазах. И
многое в жизни ему совсем не нравится. Но он может только описывать всякие безобразия, иронизировать, жечь
сатирой... Что Чехов и другие писатели и делали.
Но обычно это не всегда могло удовлетворить уязвлённую видом российских безобразий душу чувствительного
художника слова.
И это было мучительно!
835

Страдающий интеллигент в России... Страдающий хандрой.
Почему-то в западноевропейской жизни таких не наблюдалось.
А до Чехова! Кто только не был подвержен этой напасти! Кончавшейся пьянством или даже чем-то похуже. И
персонажи у русских классиков соответствующие. Все те «лишние люди» из их романов...
Персонажи Чехова и сами это сознавали – своё бессилие. Они много говорили о необходимости работать, «до
пота, до изнеможения». Но у них не было реального дела, к которому они готовы были приложить свои силы.
Исключения из общего числа – это учёные и революционеры. И те и другие не сидели сложа руки.
Ну, а творческая интеллигенция прозябала, мечтала, пыталась представить себе мир будущего черед сто-двести
лет...
И ничего нельзя было сделать тут же, немедленно!
*
Дневник Льва Толстого. 12 Мая, 1910
«Е. б. ж. условiе все более и более нужное.
[12 мая] Живъ. Утромъ ходилъ гулять и хорошо думалъ. А потомъ слабость, ничего не делалъ. Только читалъ: О
религiи. Узналъ кое что новое о китайск[ой] религiи. И вызываетъ мысли. Ездилъ верхомъ съ Булгак[овымъ].
Дома по некот[орымъ] причи[намъ] тяжело. Письмецо отъ Саши. Разговоры съ лавочникомъ и урядникомъ.
Записать:
1) Какъ легко усваивается то, ч[то] называется цивилизацiей, настоящей цивилизацiей и отдельными людьми, и
народами! Пройти университетъ, отчистить ногти, воспользоваться услугами портнаго и парикмахера,
съездить за границу, и готовъ самый цивилизован[ный] человекъ. А для народовъ: побольше железн[ыхъ] дорогъ,
академiй, фабрикъ, дредноутовъ, крепостей, газетъ, книгъ, партiй, парламент[овъ] — и готовъ самый
цивилизованный народъ.
Отъ этого то и хватаются люди за цивилизацiю, а не за просвещенiе — и отдельные люди, и народы. Первое
легко, не требуетъ усилiя и вызываетъ одобренiе; второе же, напротивъ, требуетъ напряженнаго усилiя и не
только не вызываетъ одобренiя, но всегда презирае[мо], ненавидимо большинствомъ, п[отому] ч[то] обличаетъ
ложь цивилизацiи.
2) Зломъ мы называемъ то, что намъ, нашему телу не нравится: злая собака, лошадь, злое перо (не пишетъ),
злой столъ для ребенка, о к[оторый] онъ ударился, злой человекъ, злой Богъ.
3) Опасность завоеванiя разрушаетъ религiозную закоснелость Востока. Явная польза милитаризма».
Завидная ясность ума. В его-то, Л.Н., возрасте! Наверное привычка такая - думать.
И при этом...
Высказывание о цивилизации. Л.Н. как бы против «железн[ыхъ] дорогъ, академiй, фабрикъ, дредноутовъ,
крепостей, газетъ, книгъ».
Это в нищей России, в которой мало что умеют делать и больше завозят с Запада. В которой народ периодически
голодает, а тот же Л.Н. и другие культурные работники периодически организовывают комитеты помощи
голодающим!
О каком просвещении он говорит? О схоластическом?
Есть объективные вещи, которые определяют всё в жизни людей на планете Земля. И толстовские, а равно
чеховские причитания против злых капиталистов и машинной цивилизации объективно только вредят России.
Они ничего не сохраняют, ни от чего не могут уберечь. Всё это от бессилия и незнания, что же делать.
Русская литература 19 века, конечно, вся была по духу антибуржуазна.
По-другому и быть не могло. Буржуазное мурло – кому оно могло нравиться!
И вообще на заводах и фабриках грязно, ходят чумазые рабочие, непечатно ругаются, дым коромыслом, грохот...
Лучше, конечно, в родовой усадьбе с вишнёвым садом. А осенью - псовая охота, а весной - соловьи в рощах...
836

Тут и дредноуты и крепости не нужны! И так проживём. С Божьей помощью.
Такое отношение, конечно, отражало экономическое, социальное состояние России 19 века. Соответствовало
общей предрасположенности обломовского сонного царства как бы традиционной России.
Вот и думаешь, что, слава Богу, была революция 1917 года, которая дала возможность России преодолеть в себе
«вековую», так сказать, отсталость и вырваться в какое-то достойное великой страны, уверенное будущее.
И Россия вырвалась. Вырвалась из схоластического прозябания. Невероятными усилиями, жертвами,
страданиями...

п2

Происхождение вещей.

Жизнь вещей.
Говорить о городе, о вещах, о мире... С пониманием, со сквозным пониманием. Понимание жизни вещей в
человечьем мире... Не выше. То, что выше уже недоступно, гадательно, зыбко, путано. Пытаешься, конечно. Но в
этом нет доверия даже у самого себя к самому себе...
Радость от угаданных вещей. Пристальный взгляд на вещи. Это так соблазнительно и, возможно, продуктивно. С
лирической точки зрения. Принципиальный взгляд на мир.
У М. Бахтина много не сразу понятных словосочетаний. «Принципиальная позиция автора».
Безрукавки.
Воспоминание. Шерстяные вязаные безрукавки. Цветные, художественно оформленные. Ручная работа. Одна из
них, мужская, носилась дольше другой, женской. Можно было по характеру узоров, по цветовой гамме и по
размерам догадаться о полопринадлежности безрукавок. Модель взаимоотношений. Все мужское лучше. Потому
что носится аккуратней, бережливей, внимательней. Носительница женской безрукавки относилась к ней
недостаточно благоговейно. Просто вещь. Просто тряпка. Она и стала просто тряпкой, которую постелили на
резиновый коврик у двери. О её толстые нити хорошо было счищать грязь с обуви. Тут она и попалась на глаза
носителю мужской безрукавки. Она ещё носилась, в то время как женская безрукавка лежала на пороге. Это
явилось поводом для выговора, укора со стороны мужской безрукавки в отношении женской. В этом укоре
звучали некая непонятная горечь, разочарование и одновременно самодовольство от подтверждения своего
превосходства и в этом. Мужская безрукавка потом ещё долго штопалась, аккуратно вешалась на плечики в
пахнущем нафталином шкафу. Может быть, её до сих пор не выбросили. Носить её уже нельзя по причине её
неприличного штопано-перештопанного вида. Но и не выбрасывают. Её можно отыскать в диване в куче
подобных ей отслуживших вещей.

Second hand.
Три продавца в ярко освещённой комнате. И ни одного покупателя. Никто не роется в кучах вещей на столах
вдоль стен. «А они так хотели обогатиться»... Называние простых вещей. Простые намерения. Они терпеливо
ждут покупателей. Они очень любезны. Их как-то жалко. Они всё сделали по правилам. Ремонт, яркий свет в
большой комнате. Они открыли своё дело... И эти из комиссионного, что дальше по улице. Заглянешь и к ним. В
окна. Интересные старые бытовые вещи. Надо бы самому что-то снести к ним продать от безденежья, но хочется
купить! Что-то дешёвое, практичное, из шестидесятых-семидесятых годов. Надо продать, но хочется купить.
Пригреть старые бэушные вещи. Горьких сиротиночек. Вторые, третьи, пятые руки...
Детский рожок.
837

Рисунок на детском рожке... Это для наживы? «У-у, проклятые капиталисты!» Или из любви к красоте? Ведь это
очень мило. Неяркими красками, простенько. Летят среди разноцветных звёзд мальчики и девочки. У них в руках
палочки с такими же звёздочками на концах. А внизу цветные теремки с башенками, потопленные будто бы в
снегу. И кругом все бело. Будто заметелило землю и небо. А на самом деле это недопитое Ванькино молоко.
Шуба.
*
Пальто загадочней, чем шуба. Шуба – это тупик. Жизненный.
*
«Одеться на Невском, а носить в Париже». Больше негде. Эти шубы, похожие на банные халаты, из какого-то
немыслимо лёгкого белого меха, вытянутые по фигурам худеньких манекенов.
*
Она еще норковой шубы не попробовала в этой жизни. Подружка обогнала ее в этом смысле. А она не потянула
пока. Непорядок! Галочка не стоит.
*
Наконец она в своей жизни добралась до собственной норковой шубы!
*
Шуба. Норковая. Венец дамского счастья. Последняя стадия превращения в даму. Так из кокона получается
бабочка.
Но в данном случае - «вымученная» какая-то норка. В поте лица, скажем так, норка. Норка эконом класса. Хоть и
не из дешёвых. Не от лишнего достатка, а добытая трудовым потом и самоограничениями. Никакого шика. То
есть, не достигнута главная цель – это не стало показателем жизненных достижений. Не зачтено в качестве
такового.

Зонт.
*
«Дамы и господа» – это те, кто пользуются зонтиком. В отличие от просто «мужиков и баб». Зонт для дамы - то
же самое, что кортик для морского офицера. Без зонта - это простолюдинка, а с зонтом - дама.
*
Дама с зонтиком. С зонтиком? – дама. А если у зонтика торчит спица?
*
«Зонт надо беречь! Не на каждый дождь распускать его».

Ненужные вещи.
Корзинки, декоративные горшки, кружки и прочая керамика на книжных полках. Всё это постепенно заполняется
всякими мелкими предметами. Это происходит незаметно. Пуговицы, огрызки карандашей, рисовальные мелки,
булавки, монетки, школьные резинки, колёсики, старые батарейки, колпачки от ручек, гвоздики, шурупчики,
винтики, магнитики, обломки игрушек, скрепки, лампочки от фонариков, отвалившиеся части от разных
механизмов, шарики, части «Лего», просто мусор, ниточки, бумажные шарики, которые некогда донести до
помойного ведра. Более объёмные предметы: термометр, старые очки, коробочки, ручные часы, фломастеры,
бумажки... Всё, что, попав в руки, не нашло сиюминутного применения, всё, что отложено до более
вдохновенных времён. Будто бы недалеко. Всегда можно высыпать содержимое на газетку (чтобы потом легче
загружать обратно в корзинку или в банку) и подвергнуть перебору. Но чаще всего всё это добро не
пригождается. Лежит как на морском дне, накапливается, пересыпается из одного вместилища в другой... Иногда
чистится. Как аквариум. Лубяная корзина. Что там ещё? Ну-ка, заглянем. Футляр от фотоплёнки, продавленный
шарик для настольного тенниса, чёрный шахматный конь, мраморный слоник для комода, спутанные провода
наушников, ещё один шахматный конь - самодельный, гаечный ключ от детского конструктора, точилка,
половинка ремешка от часов, радиодеталь от телевизора, выпаянная мастером в прошлом году, кусочек дерева,
тюбик с суперклеем, кусок скрученной берёзовой коры, перо от чернильной ручки, фантик от жвачки, резинка
«бельевая», пластмасска от магнитной мебельной защёлки, кусочек медной проволоки…
Если не заглядывать, то на всё это фантазии не хватит.
Шинель.
838

Неудобная казённая одежда. Почему-то в памяти ощущений есть что-то об этом. Ворсистый, шершавый воротник
шинели, туго застёгнутый на крючок и петлю на горле. Он впивается в подбородок, не даёт опустить голову. Тело
и вместе с ним человек от этого тела чувствуют себя несчастными, несправедливо обиженными. Весь мир из этой
стянутости и неудобства кажется несправедливым, неудобным, равнодушно-злым. Урок несправедливости и
тупого, равнодушного зла. И мысли текут как-то казённо, скованно, и сам себе кажешься ничтожным насекомым,
которого могут вот-вот брезгливо раздавить.
Вода.
*
Психологически чистая вода. Условно, психологически… чистая. То есть, если ты считаешь, уверен, что есть
какие-то условные признаки чистоты - например, воду берут из цементного колодца, то та вода будет считаться
чистой. На самом деле она может быть только условно, психологически чистой.
*
Пресная вода хочет быть солёной.
И наоборот.

Галстук и тельняшка.
Нужен галстук. Из распахнутой куртки в отворотах пиджака или в вырезе джемпера должен быть виден галстук,
завязанный плотным, постоянным, неразвязываемым узлом. Неколебимость внешнего вида. Надо блюсти марку.
Соответствовать. У некоторых ещё и поплавок на лацкане. У некоторых шестигранный, у других ромбический. А
у этих свой стиль: демонстрируемая при любой погоде тельняшка в просвете расстёгнутой на одну-две верхние
пуговки рубашке. Греющая душу полосатость. От соответствующего прошлого. Праздник, который всегда с
собой. И чтобы своих различать, а чужих предостерегать.
Масло.
Масло масляное и масло маргариновое.
Шаверма.
Шаверма… Проглотил… И в нем всё это будет находиться. Как то - что-то белое - в раздавленной гусенице.
Рыба.
«Балтийская килька», «Атлантическая селёдка», «Байкальский омуль», «Астраханская таранька», «Каспийский
осётр», «Днепровская русалка»...
Китайское.
*
Китайская роза подморозилась за выходные: выключили отопление. Оказалась непрочной, как и все китайское.
Японская (если бы такая была) роза устояла бы.
*
Изделие. «Китай. Ну, может быть, не Китай, но все равно подвал.
*
Книжка со старинными фотографиями. Китайские вазы...
Что еще китайского можно было встретить в быту европейцев лет сто назад? Какие-нибудь шёлковые ткани?
Больше ничего не приходит в голову.

Рюмки.
Две вытянутые хрустальные рюмки. Стоят на столе сдвинутые одна к другой. Как молодожёны. Смущённые,
гордые собой, стройные, красивые, прижимаются друг к другу.
Диван.
Две опустившиеся женщины. Опустились на диван.
839

Наверное, они не бомжихи. Их, может быть, зря так называют. Наверное они где-то конкретно ещё живут…
Впрочем, трудно сказать. Они грязно и вконец изношено одеты, их лица опухли от пьянства, у каждой
кровоподтёки и синяки. А заплывшие от вина глазки бессмысленно и как-то безжизненно блестят. Они сидят на
выброшенном, скособоченном диване в трёх шагах от помойных бачков и чем-то закусывают, что-то уже
употребив. То что их парочка, похожих, как сестры, то, что «действие» происходит на отжившем своё
отвратительном зелёном диване возле помойки - всё это так взаимодополняет друг друга, что кажется
нарочитым, специально сделанным под что-то. Под чью-то злую насмешку, юродство, расхристанность… Под
Лиговку. Сердце Лиговки, середина, средоточие, рассадник… Очень удобный диван. На нем уже много
пересидело подобного народа. Он удобен, он ещё очень мягок, он притягивает. Волшебный диван. Он будто
делает их чем-то окончательным, законченным, всесторонне-внутренним. Они уже все здесь без остатка. Их уже
нет нигде, кроме как здесь и сейчас. Они уже состоялись.
Чемоданы.
*
Два старых, немодных чемодана. Их давно уже не берут с собой в отпуска. Они облупленные, с барахлящими
замками. Их надо подвязывать верёвочками, чтобы они не открылись на ходу. Пара. Он и она. С них когда-то
начиналось совместное накопление имущества. Теперь это имущество высится рядом с чемоданами
непроходимой горой посреди ремонтируемой комнаты. И не верится, что всё это натаскано в квартиру за какието восемнадцать-двадцать лет… Только-то? Фасоны чемоданов как-то слишком быстро выходят из моды.
*
Запись в старой тетради:
«Мать Ирины Валерьяновны. М. помог ей снять чемодан со шкафа. В нем сверху лежала опись: шали,
воротники, еще что-то. Все это было завёрнуто в газеты и подлежало очередной обработке нафталином».
У Андреевых из 47 тоже были такие бумажки: «Зимняя одежда», «Лето»…
Может быть это какой-то шаг, сделанный этими людьми. Продвинутость. В сторону разумности бытовой, а затем
и всякой другой жизни.
Такие простые ходы. Наивные.
Из благополучной жизни.
*
В ещё «курортных» нарядах – в чём-то лёгком, ярком.
Бросаются в глаза. И сами по себе и своим чемоданом.
Катят пузатенький розовый чемодан. На нём нарисовано что-то парижское – Эйфелева башня, какие-то ещё
строения... Очень заметный, блестящий, новенький чемодан на колёсиках.
А к его ручке привязан красный бантик. Наверное для того, чтобы чемодан легче было узнать в аэропорту при
выдаче багажа. Теперь ни за что не перепутаешь!

Корабли.
Военные корабли. По три справа и слева от Дворцового моста. Серые, шаровые, поджарые, лёгкие сверху и
тяжеловатые снизу. Бескровные. С девичьими бантиками антенн РЛС. Как у впавших в предпоследнюю любовь
старых дев.
Цыплёнок.
«Цыплёнок охлаждённый» из универсама. Отмораживается в миске. Он похож на Льва Толстого на молитве с
одноименной картины Репина. У него голые крылышки засунуты на «поясе» под аптекарскую резинку, которой
крепится магазинный чек.
Маленький театрик.
У ремонтируемой, обновляемой бани, которая, может быть, перестала быть государственным учреждением, а
стала кооперативной или акционерной, валяются вместе с прогнившими шкафчиками, банными скамьями и
прочим добром - списанные автоматы для газированной воды. В стиле, пятидесятых-шестидесятых годов. С
нишей, напоминающей раковину летней эстрады из той же эпохи. Это и есть маленький театрик, где за одну или
за три копейки можно увидеть два спектакля - один весёлый, с сиропом, другой - по проще, пресный, но тоже с
газом и всё равно интересный. Пузырьки прилипают к стенкам гранёного стакана, крутятся змейкой у дна,
подлетают к поверхности и схлопываются с шипением. Здесь, как в любом другом театре, - афиши старых
спектаклей - окошечки с названиями сиропов: малиновый, грушевый, апельсиновый... Но идут почему-то только
два спектакля: «Бессироповый» и просто «Сироповый», без уточнения с каким именно сиропом. И как в каждом
старом театре, дела у этого театрика всё скучнее и скучнее, сироп всё бледнее, весёлая сладость всё больше
840

смахивает на бесцветность минералки для желудочников. И всё чаще отменяют спектакли: билет куплен, монета
брошена в щёлку, а ничего не капает. Тогда возмущённая публика топает ногами, стучит кулаком, театр гремит,
шатается. Ну что же, можно понажимать кнопку возврата монеты, помыть руки в фонтанчике и пойти искать
другой театр...
Но вот он уже на задворках истории, пузатый, облезлый, бездыханный... Были бы какие-нибудь заповедники
прошедших эпох, где выдавалась бы некоторая сумма старых советских денег, и можно было бы попить
газировки из автомата, съесть за двадцать восемь копеек эскимо на палочке, похожее на спортивную гранату,
позвонить за двушку из автомата с посаженной на цепь металлической трубкой. Или постучать по силомеру,
пострелять в тире, взвеситься за четыре копейки. Здесь специально нанятые артисты могли бы сыграть роль
комсомольцев-дружинников, которые будут следить за тем, чтобы посетители не целовались, будут стричь
волосатиков или сдирать брюки-дудочки. И, конечно, духовой оркестр, конкурсы на летней эстраде. Массовикизатейники, гармонисты, танцплощадки, девушки с вёслами и наглядная агитация.
Усы.
*
Ненастоящие усы. Не те усы. Когда настоящие, как у Чапаева или у Эйнштейна, тогда это сразу видно. А у этого
– отпущенные усы. Отпустил, как собачку погулять, свои усы. Видно, что это временное украшение. Ещё не
присмотрелся к себе в зеркало.
*
Усы росли на его лице очень благородно. У некоторых растут абы как - во все стороны, просто как нестриженные
газоны. А у него - сразу и благородно.
Будто порода такая - усатых - специально разводилась.

Суп.
Банка с супом. На асфальте. Свежеразбитая. Чей-то не донесённый до работы обед…
Вот как в некоторых семьях варят супы. Картошка крупно порезана.
М. не любит чужую стряпню.
Лещ.
Экспонат, украденный в зоологическом музее – большой сушёный лещ, выставленный теперь за стеклом пивного
киоска. Внешне всё как было - только витрину сменил, но на самом деле…
Кончилась покойная жизнь под охраной музейных старушек. Его-таки могут съесть. В любую секунду. Никакого
уважения к науке. Хамство и бескультурье.
Телевизор.
Бывает цветной телевизор, бывает черно-белый, а бывает зелёный. Зелёный в полосочку… У одной старушки.
Куртка.
Из дублёной кожи тонкой выделки, красиво-фасонно сшитая, с какими-то украшательскими тесёмочками и
накладочками… И всё пока в жизни хозяйки этой куртки - вокруг этого. Её собранность, её правильность,
уверенность в себе, вера в хорошее вообще и в хорошее с ней самой – в частности. Она и не курит в отличие от
подруг, и не впадает в злые истерики с пол-оборота, как они. И все благодаря тому, что у неё есть такая куртка.
Конечно, куртка – это внешнее, материальное, зримое воплощение того внутреннего, что в ней сидит, делающее
её такой. Куртка – результат той работы над собой, результирующее тех усилий по жизни, которые сделали её
отношение к миру таким выверенным, спокойно-правильным, нацеленным в будущее.
Что случится в дальнейшем? Что случается? Про куртку-то всё понятно. А она?
Бумажник.
Рваный «лопатник». Мужику с такими неотмываемыми руками отдают сдачу до копейки. Сдачу с тысячи.
Из рваного «лопатника».
Кошелёк.
*
Бедный, «старинный», стариковский кошелёк. Купленный ещё за советские деньги. В советской ещё галантёрке.
841

Кошелёк! А не «лопатник». Засаленный, потёртый кошелёк. С самым большим отделением – для железных денег.
Сейчас таких не делают.
*
Пузатенький кошелёк с золотой пуговкой застёжки.
*
Кошелёк. Чтобы деньги не потели.

Мячик.
Пластиковый мячик с вдавленным боком. Лежит на газоне рядом с детской горкой. Горка, мячик… А где дети? К
мячику не хватает мальчика. Этот вдавленный бочок… Это такая реалистическая деталь. Она привносит
дополнительный смысл подлинности в и без того подлинную картину двора. Смятый мячик. Может быть, он
брошен из-за смятого бочка. И мальчик ушёл. Наигрался, устал и дал увести себя домой. А дешёвый, с дефектом
мячик остался там, куда закатился от последнего пинка. Его лень было брать с собой усталому избалованному
игрушками мальчику. И бабушка, равнодушная, рассеянная, утомлённая, не стала воспитывать внука, упрашивая
беречь потраченные на мячик деньги. И вот он лежит на свежевскопанном газоне в ложбинке между комьями
засохшей земли и никуда не катится. Наверное его и дворник не пожалеет: сметёт вместе с остальным мусором.
Мячик даже не станет думать, что это недоразумение, что это так несправедливо... Он не умеет думать - внутри,
кроме души, ничего нет. И терпения у него хватит до самого последнего опустошающего выдоха.
На помойке.
*
Журнальный столик. Сбежал на своих тонких, «стильных», расставленных для устойчивости ногах из
шестидесятых годов. Лаконичность промышленно выпускаемого ширпотреба.
Расстался со своими хозяевами. Чтобы очутиться на помойке.
Если его кто-то до вечера срочно не пожалеет, то сломают ему его тонкие, ещё крепкие ножки и запихают в
мусорный контейнер.
А как же! Это же не ампир, не модерн, а беспородный ширпотреб. Не в музей же его мебельной красоты
отправлять!
Но на всякий случай – для облегчения музейной атрибуции – снизу у него наклеена бумажка с названием
мебельной фабрики, стоимостью, годом выпуска. И штамп ОТК наверняка имеется. А может быть и знак
качества.
*
Что-то мебельное. Выброшено на помойку.
Точно надо формулировать!
Хотя, бывает, точнее нельзя. Очень уж непонятное изделие! Но мебельное – это точно.
*
От этого времени не останется мебели. Много чего еще не останется. Но и мебели. Для музеев. Для
реставраторов. Помоечный конец.
*
Старые вещи на помойке. Вместе с ними – несколько открыток. 1979 год. «С праздником Октября!»
Совсем, кажется, недавняя жизнь уже закончилась.
*
Книги на помойке! На всё остальное, выброшенное одновременно с книгами, совсем не обращаешь внимания. Но
книги!
Книги в прежние времена «доставали»! Особенно книжный дефицит. Ими хвастались перед гостями. Они были
непременным украшением интерьера более-менее интеллигентных граждан.
На некоторых можно увидеть трогательные надписи, сделанные на форзаце. Ведь «книга лучший подарок».
Почему-то всегда надписывали книги наискосок.
«Феде в день рождения от папы!»
Книги когда-то заполняли собой сознания человека, которого, может быть, уже нет в живых.
И вот она – думаешь - пост-смертная помоечная перспектива всего и материального и духовного!
Или просто такова грубая реальность вновь наступивших времён?
Кому захочется такое наследство тянуть за собой в цифровое будущее!
А может быть, такие наследники попались? Даже до «Старой книги» не хватило сознательности донести.
*
Разинули пасти вычищенные мусорные баки.
Зелёные как крокодилы.
*
Чёрная рамка рядом с помойкой. Чёрная рамка от картины. Никто её не подбирает.
842

Тазик.
Они уехали в Америку. И их новенький пластмассовый тазик оказался на помойке. Наряду, конечно, с
остальными вещами, которым нет места в Америке. Таз просто самый новый из них, самый яркий, самый синий,
самый… Его конечно подберут в новое хозяйство. Он не будет сиротой.
Андерсеновские вещи.
*
Маленький, жёлтенький, явно женский, платочек. Чистенький, только слегка помятый. Валялся уроненным на
асфальт.
Его жалко. Всегда жалко напрасно испорченную вещь. Или просто старую. Или ненужную. Ну, совершенно
ненужную, но еще бодрую, готовую для чего-то своего. Только бы это поняли бестолковые хозяева вещей –
люди.
Вот и этот платочек - он не выполнил то, для чего был предназначен. Из тёплого человеческого кармана он выпал
на холодный мокрый асфальт. На него непременно кто-нибудь скоро наступит, или переедет машина. И потом
ближайший дождь превратит его в грязную тряпицу.
*
В этом сочувствии очевидно влияние сказок Андерсена. У вещей своё предназначение и, как у людей, тоже свои
судьбы, и не всегда счастливые. Они тоже «жили-были». Как герои Андерсена: горошины, цветы, игрушки,
фарфоровые статуэтки, воротнички, ёлки, чернильницы, чайники, штопальные иглы и бутылочные горлышки...
Ну, некоторые, конечно, ещё и нас переживут. Им в пору пожалеть бедного смертного человека.
*
Одушевление бытовых предметов... Думаешь о несчастной судьбе сломанных предметов мебели, выброшенных
книгах… Даже о просыпанных зёрнах гречневой крупы…
С Андерсена это и повелось – очеловечивание всего подряд.
Не можешь к вещам относиться иначе, как к живым существам, со своими мыслями, со своими ожиданиями. Они
разговаривают, делятся друг с другом и с окружающими своими чувствами, мыслями, хлопочут о чем-то совсем
как простые человеческие обыватели.
*
Эту кружку никто не любил. Она была какая-то узенькая, маловместительная, тонкостенная, с невыразительным
рисунком. И вот она треснула и оказалась в помойном ведре. Лежит на куче объедков несчастная и грустная. И ее
сразу стало жалко. И не отделаться от мысли, что её скоропостижный конец – преждевременный и
несправедливый. Это цепляет жалостью.
*
И страдают души очеловеченных вещей, среди которых живёт человек.
Мир катится себе, совсем не помня о чудесных историях Андерсена.
Литературе отвели маленькую пыльную каморку в этой научно-технической жизни.
К этим мыслям вдруг привязываешь стихотворение «Здесь все меня переживёт...» И всё встречное-поперечное,
на что взгляд упадёт: «чаща изумрудная», дачные заборы и сараи, ахматовская «будка», парковые скамейки, не
говоря уже о чем-то более солидном и долговечном.
Со всем подряд человек меряется продолжительностью своего земного существования, не отделяя живое и
мыслящее от твёрдого, холодного, бесчувственного.
Вот и «ветер вешний» у неё к тому же самому. Но он то уж точно живой! Весь – движение, переменчивость,
жизненная активность, характер, нрав…

Кафе.
Утро. Закрытое еще кафе спит. Прибранное, торжественно готовое к вечерней смене.
Влюблённые пары рассядутся за столики друг перед другом… Ну, и так далее.
А пока в полумраке кафе застыли в терпеливом электромеханическом ожидании атрибуты романтики и интима –
электросвечи. Они не умеют спать – только притворяются.
Электричество.
«Завтра электричество подорожает». То, о природе чего учёные физики ещё не договорились, завтра подорожает.
843

Облака.
Вот откуда берутся на самом деле облака. Из тумана над рекой. Тайно, пока все спят, контрабандно. Поднялся и
полетел, вернее уже оно – оно полетело. Как ни в чем ни бывало.
Момент отправки. Столб полутумана-полуоблака.
Вещь.
Умный инженер рассчитывал всё в этой штуке: толщины, диаметры, расстояния между отверстиями, кинематику
движения рычажков, тщательно подобрал марки стали, чертежи согласовывал с технологами, заказчиком…
Потом отслеживал весь процесс изготовления до самой отправки в сборочный цех.
Конечно, не один этот инженер, но пусть условно будет один.
И вот «вещь», побывав в каком-то сложном высокотехнологичном для 70-х годов агрегате, валяется на помойке.
Ещё почти такая же целенькая и приятная на вид, как в день своего рождения. Нестыдный образец дизайнерской
и технической мысли 70-х.
Теперь тот условный инженер наверное на пенсии. Если жив вообще.
Может быть, у него была нежная бардовская душа.
Дверь.
Хорошо хлопающая дверь.
Удобно в некоторых ситуациях: хорошо снимает психиатрическое напряжение.
Избранные.
Банки из-под вкусного «Лечо» отмываются и относит в кладовку, а такие же банки из-под невкусных
маринованных огурцов выбрасываются!
Такая вот психологическая интересность.
«Скифское золото».
«Скифское золото». Кому оно принадлежит? Украине? России? Крыму? Земному шару? Скифам?
Эту принадлежность кому-то не чувствуется изнутри. Этого золота. Даже если бирку с инвентарным номером
привязать. Это золото даже не знает, что у него появляется тот или иной хозяин, что у него другая страна.
Хранения. Как не знало это золото про гуннов, греков, крымских татар, русских, украинцах... Лежит себе под
витринным стеклом.
Что-то совершенно внешнее, глубоко постороннее по отношению к красоте, к древности, к мастерству - все эти
обстоятельства, в которых живут РФ и Украина.
Пакет.
Пакет из «Пятёрочки», распластанный на тротуаре, вдруг, подхваченный ветром, доверчиво зашелестел
навстречу прохожему. Но не узнав в прохожем своего хозяина, не долетел, остановился, разочарованно сдулся и
обессиленно замер, грязный, помятый, порванный в нескольких местах.
Он ещё долго будет вздыхать, порываться куда-то лететь, надеяться... Пока его не приберёт утренний дворник.
Старые вещи.
*
Старые вещи, письма. Со своими историями. Особенное ощущение. Ощущение некой значительности этих
вещей, людей, фигурирующих в письмах...
Этой значительностью ни эти вещи, ни эти люди не обладали в своё время.
Что-то время делает с вещами.
С вещами, пережившими своих хозяев.
*
Книги, винил, аудиокассеты, залежи CD- и DVD-дисков...
Теперь понятно - бессмысленное количество.
Накопления. Такая установка была всегда.
Д.С. работал учителем музыки. От него остались ноты и педагогические брошюры…
Его отец был простым слесарем - кустарём-одиночкой. От него – горы железа в мастерской и по всему двору.
Это все перед глазами.
Эти предметы молчаливы, они со вздохом отправляются на полки или куда-то еще по отведённым им людьми
местам и там годами дремлют.
Эти предметы, сопровождающие человека, пока он жив и в состоянии ими пользоваться...
Однажды они остаются без хозяев. Это совсем грустное зрелище.
844

Вот тогда и не можешь не думать о напрасности, о бессмысленности... Чего, вот только?

Коньяк.
*
Дегустация коньяка. 20-летней выдержки! «Плюс один год стояния бутылки просто в шкафу на полке».
«А что? Хорошо! Глотку меньше дерёт».
«Дерёт она глотку или не дерёт – что ей сделается! Она же глотка! Секундное дело: “Ап!”» - хочется сказать.
*
- Коньяк это не совсем материальная вещь.
- Вот как!
- Да. Это что-то ближе к чему-то духовному.
- Ну-у-у!
- Именно! Во-первых, вот он есть, а вот его уже совсем нет.
- Как мёд?
- Во-вторых, его проявления – когда его уже совсем нет – выражаются мозговым, можно сказать, душевным,
духовным образом. Он напрямую вмешивается душевное состояние. Невидимым способом. Тоже ведь что-то
незримое, неосязаемое...
- Учуять все же можно.

Носочек.
Детский носочек на тротуаре. Розоватый, цветастенький...
Наверное выпал из окна. Сдуло или еще как-нибудь.
Как символ небезразмерности жизни.
Носок сам по себе - вещь скоротечная, а тут ещё и его выпадение из окна, а на самом деле, - из своего
предназначения в жизни!
И детский! Из детских носочков вырастают раньше, чем они снашиваются. Совсем не то что у взрослых.
А как незаметно вырастают дети из своих носочков! Прошло лето, и уже непонятно, как в него ребёнок
помещался!
«И все преходит».
Мухомор.
Наверняка учился в ДХШ - этот автор натюрморта с гамбургером в витрине кафе. Холст, масло. Все по фене.
Учился у старых эрмитажный мастеров. «Блик, свет, полутень, тень собственная и падающая, рефлекс», валёр,
колёр, фактура... Реализм – одним словом. Все натурально, но съесть этот мухомор все равно не хочется.
Каша.
Остро пахнуло гречневой кашей. Общепитовской. Не «морем» , не «устрицами во льду», а простой кашей.
«Грешной».
Осетрина.
Когда разрешили, начали наперебой смаковать фразу про то, что у осетрины не может быть второй свежести.
«Только первая! Она же и единственная!»
Это нравилось публике, выросшей на райкинско-жванецкой сатире.
Они, конечно, не такие уж материалисты были и пожиратели деликатесов! Просто считали, что у будущей
красивой жизни, к которой надо стремиться, должен быть основательный фундамент.
Построенный, в том числе, на правильном отношении к простым вещам – к продовольствию, к одежде, к
бытовым удобствам... Если этого нет, то о чем речь!
Снеговая лопата.
Прислонили к какому-то заборчику, она и стоит на голом сухом асфальте. Лёгкое недоумение!
845

Её изготовили перед самой зимой, всю зиму она старательно трудилась – вон как поистёрлась, расшаталась,
погнулась...
А тут весна, о которой она представления не имела. Что теперь будет! Без снега-то!
Поставили её рядом с какой-то кучей строительного мусора. Зачем-то.
Может быть, эта куча и была здесь, но под снегом её видно не было. Бело, чисто, красиво! Не то что сейчас!
Бюст.
Грустно смотрит куда-то вниз и в сторону древнегреческая девушка.
В витрине антикварного магазина – учебный гипсовый бюстик. Ни рук, ни ног, ни туловища ей не оставили.
Только две маленькие сисички.
Упоминания.
*
Намоленные парты.
*
Малопоношенная строительная каска.
*
Продукт молочный «Сырный дух».
*
Мужик с туалетной дверью на плече.
У двери высокая парусность.
*
Почему на решетке Летнего сада нет «Егозы»! Непорядок! А противоподкопное устройство? Совсем плохо!
*
Пухлые, морщинистые ладони жирных кожаных кресел.
*
Показывает большую медную монету вахтерше:
«Лермонтов или Пушкин ее в кармане мог носить».
*
Использование слюны в качестве поверхностно-активного вещества. Для чистки обуви, стола и тому подобного.
*
- Это не запрещённый предмет, а предосудительный.
- Не запрещено, но не приветствуется?
- Точно так.
*
Воняет дезодорантом.
*
Универсам «Верный».
- У меня молочка киснет!
«Как может современная молочка киснуть!»
*
Эякуляция жидкого мыла в продвинутом туалете.
*
«Пропала белая малоизношенная резинка».
*
Свежезавязанные шнурки.
*
Доктор прописал пластырь.
*
Кожа, дублёнки, меха… модельки, актрисы… Будто все это из одного ряда и где-то неуловимо незаметно
переходит из одного в другое.
*
Ремонтируют крышу чем-то непонятным.
Может быть, это и есть тот легендарный «ондулин»?
*
Ваза в окне китайского ресторана.
Эпохи Мин.
Шанхайского фарфорового завода.
*
«Вот так и образуются окурки на асфальте. Бросают!»
*
Барабан для смертельного номера.
*
846

«Небрежный борщ». Небрежно сваренный.
*
Бутылка разбилась на изумруды.
*
«Штанины семейных трусов».
*
Тупые колюще-режущие предметы.
Колюще-режущие, но тупые.
*
«Слабокачающаяся табуретка».
*
Первый мусор, брошенный на свежезакатанный асфальт.
*
«Венские» стулья, швейная машинка «Зингер», пишущая – «Ремингтон»...
Набор начала ХХ века.
*
«Дикси».
- У вас есть парафиновые свечи?
- Нет, у нас даже обыкновенных свечей нет, не то что... У нас никаких свечей нет.
*
Автору бессмысленно учиться быстро, как машинистка, печатать. Всё, что автору приходит в голову, можно
успеть записать и одним пальцем.
Если ты не борзописец, конечно.
*
Петров не любил большие скрепки. Всегда не любил. Скрепки отвечали ему презрительным недоумением. Они
созданы для дела! И вообще, что они девушки, чтобы всем нравиться!
*
- Какие полные ранцы. Они наверное для распрямления плеч.
- Это рюкзаки.
- Какие полные рюкзаки!
*
Три этажа скупили или соседи заразились друг от друга стеклопакетами?
*
- Я люблю камни. Они мне напоминают о вечности.
- Ой, не смеши!
*
Мир состоит из строительных материалов.
*
Мотоциклист в чёрном гермошлеме.
*
«Чуланные вещи».
*
Урна новая. К саммиту поставили? Сейчас все хорошее на улице – к саммиту: фасады, мощёные дороги,
фонтаны…
*
Подоконник. Литровая банка с водой для поливки цветов, шесть бутылок от молока, две майонезные банки с не
высаженными домашними цветами. Тарелка сухарей, стакан с петрушкой, дубовая ветка в молочной бутылке,
банка с абрикосовым повидлом, банка с обрывками бумаг и обломками пластмассовых игрушек.

Обувь.
*
Отчитывает свою девушку.
«Какие-то босоножки по рейтингу не проходят, какие-то не босоножки!»
На всю улицу.
*
Туфли для суши.
*
«Обувка» и «обувь».
Какая существенная, социально значимая разница между словами, которые в физическом смысле означают одно
и то же!
847

*
Дожил! В доме только две пары обуви, включая болотные сапоги. В сапогах этих он и ходит по морозу.
*
Гаремное количество женской обуви в квартире.

Часы.
*
Часы ходили, как хотели.
*
Часы в комнате на полке предназначены только для тиканья.
По ним никогда не следят за временем. Но их тиканье как-то успокаивающе действует.
Комнатные часы. Для успокоительного тиканья.
*
Водовлагонепроницаемые часы.
*
- Во сне разбились часы. Стекло на часах. Может быть, это плохая примета?
- Ну и что! Надо было подумать: «Я залеплю стекло скотчем, и все будет нормально».
*
«Город-часы».
Время можно узнавать не только по циферблату и стрелкам.
Та каменнолицая девушка, глядящая прямо перед собой, проходит под железнодорожным мостом над
Бухарестской и тем самым показывает на часах-городе, что уже восемь пятнадцать. И так далее.
Иван Иванович шаткой тенью промелькивает у длинного забора протестантского кладбища недалеко от поворота
на Мгинскую. Но на этом участке пути за время ещё не опасаешься.
*
- Это часы неправильного хождения. Вы только послушайте! Часы идут в обратную сторону! Вместо «тик-так»,
слышишь? - «так-тик, так-тик».

Бумажные цветы.
Есть живые цветы, и есть бумажные. Быстротекучая жизнь живой красоты... В этой её мимолётности,
неповторимости - особый интерес и прелесть. А тут пытаются затормозить процессы увядания, мумифицировать
красоту, сделать её, если не вечной, то хоть максимально долгоживущей.
Это всегда – жалкое зрелище, обман, напрасный труд... Когда пытаются фиксировать красоту всеми доступными
способами. Парфюмерно-косметическо-штукатурными, например. Делая красоту неживой. Кладбищенской.
Грязь.
Куртка то ли грязная, то ли запачканная. Есть смысловая разница. Грязь разная. История грязи разная.
Лепнина.
Пухлые мечтательные амурчики были похожи на Володю Ульянова с фотографии, где он в четырёхлетнем
возрасте.
Ленточки.
В последние – «украинские» - годы «колорадские» ленточки сделались из простого украшения к празднику
Победы чем-то серьёзным – символом, демонстрацией политических взглядов. Это стало небезобидным делом.
За эти ленточки кое-где убивают. С этой ленточкой идут на смерть.
Зелень.
Пучки укропа в целлофане. Покупатели в «Ашане» перебирают их как ёлки на ёлочном базаре. Ищут чтобы
погуще зелени, а палок меньше.
848

Стулья.
*
Грустно и одиноко наверное им.
Как стульям оставшимся в учреждении на праздники. Тишина офисов. А стулья стоят безропотно на своих
местах. У них такая грустная жизнь!
*
Венские стулья.
То ли переезжают, то ли перевозят мебель. Венские стулья стоят на тротуаре.
И невольно присматриваешься: а где старушка от этих стульев? Может быть, ее уже нет, а остались одни стулья?
Которые странно смотрятся в современном мире. Почти музейно.
Может быть, это все, что осталось от ее жизни. Наследничкам. Которым «прикольно».

Пуговицы.
Бабушкины несерьезные приметы с пришиванием пуговиц. Только два варианта: крест или шпалы. Это уже сами
по себе говорящие символы, не сулящие ничего хорошего.
Реклама.
*
О чём говорит реклама на улицах? О том, что хорошо быть молодой, красивой, златокудрой, с белыми ровными
зубами, иметь рядом красивого мужчину, быть в красивом дорогом белье, можно на берегу тропического моря,
сидеть под тентом в придорожном кафе на фоне дорогого с откинутым верхом автомобиля, что-то, конечно, пить,
холодное, в мокром высоком стакане... Больше ни о чём не думаешь. Ни о мыле, ни о зубной пасте, ни бульонных
кубиках... И, наверное, всё равно, что пить, можно того попробовать и этого пожевать.
*
Рекламируют сигареты, но предупреждают.
«Доверяют, но подозревают».
*
Старые тексты в новых изданиях. Классики. Как переодетые люди. Будто другие.
Рекламная раскрутка.
Бедные классики!
*
Смысл чего угодно, какой угодно правильности как-то сминается от долгого и частого употребления.
Сплющивается, уплощается, опошливается, делается ненавистным...
Это не учитывают производители массового искусства, рекламщики...
*
Рекламки, которые распространяют на выходе из метро.
Берёшь. Из жалости.
Ну, ещё и по другой причине: «Закладки раздают».
Тут, правда, не прочесть столько книг, сколько закладок попадает в руки.
*
Раздаёт какие-то рекламные бумажки. А этому старику не дал! Наверное что-то срамное.
*
Гостиный Двор. Девушка рекламирует «шокер»:
«Человека шокирует до потери сознания».
*
«Чем же закончится эта красивая реклама – “Пепси” или “Марсом”?»
*
Объявление на водосточной трубе: «Профессиональное уничтожение клопов, тараканов, грызунов».
Похоже на контору по избавлению от привидений.
«Тогда мы идём к вам».
Бодрячки рекламные. «Радикальное средство»! «Контрабандный товар»!
*
«Молодой человек! Мадам! Благодарю!» - раздача рекламных календариков у метро.
*
Реклама по громкой связи на Зелёном рынке в Тирасполе. Что-то где-то продаётся: участок, какие-то нужные
товары в таком-то павильоне.
А потом интонация меняется, будто другой голос. Говорит тише, торжественней... Оказывается это реклама
магазина ритуальных услуг. Венки, что-то ещё.
849

*
Старушка у метро с транспарантиком: «Напечатаем вашу книгу».
Может быть, когда-нибудь надо будет согласиться на такую глупость.
*
Продавец в вагоне метро:
«Карта Петербурга, карта России, карта мира, карта звёздного неба».
Все по порядку.
*
«Сопли устраним, голова неболим...» Никак до конца не запомнить.
Тоже – своеобразный памятный образец рекламной продукции. Как от прежних времён осталось: «Звезду –
Александру Васильевичу!» Или про Тамерлана и камни.
*
«Бонд. Брук Бонд», - оригинальная ли это шутка или уже нет? Очень уж очевидно.
*
- Реклама – это что-то дьявольское.
- Ну что ты! Это просто противно и скучно.
*
Красивые витрины ждут своих.
*
Они все лучезарней, все искренней, все чище, все обещающей… улыбаются с обложек. Улыбки не кончаются.
Лицо недели, месяца, года, десятилетия, века… Красиво – ничего не скажешь.
*
Рекламный мусор. Газеты объявлений, рекламки на разнокалиберных листочках… В общем, все, что в виде
мусора попадает в почтовые ящики. Неизвестно как и когда.
Теперь одна из составляющих этой тайны раскрыта. Газеты на тележках развозят из этого «перевалочного»
подъезда. Свежие пачки рекламного мусора.
Они уже грузятся на тележки. В глубине тёмного подъезда слышны голоса. Это люди.
*
«Реклама – символ бессмысленности. На все времена».
*
Короткая жизнь рекламной листовки.
«585». Ювелирный на Разъезжей.
Короткая жизнь – до ближайшей урны.
Мелованная бумага, цветная, еще свежепахнущая краска.
Тупость рекламная.
*
Стопки монет были изображены на рекламной вывеске какого-то игорного заведения.
А ведь такие стопки монет были где-то в иллюстрациях к «Буратино»!
А тут уж и до «страны дураков» недалеко.
*
Дима Билан. На этом рекламном щите ещё не дотянулись до его зубов – слишком высоко висит. А то бы не
досчитался их.
*
Реклама депутатов перед выборами и реклама товаров – по общей технологии.
Один из наиболее тупых приёмов – навязывание рекламных буклетов прохожим и засовывание их в почтовые
ящики.
*
Старик рассматривает проспекты. Что-то про мебель, интерьеры, кухни, ванны с «Джакузи»…
Потрёпанный, плохенький старик с ярким глянцевым проспектом в дрожащих руках!
Зашёл погреться?
Проспект другой жизни.
*
Реклама мобильной связи с мафиозной фабулой. В чём там дело не особенно понимаешь и не стремишься. Как в
боевиках все хитросплетения фабулы не стремишься постигнуть.
Интересны особенности взаимоотношений, фактурные особенности этой породы людей...
«Тони, ты почему никогда не звонишь?»
*
В окне какого-то магазина долго висел рекламный плакат с изображением покойного Виталия Соломина с
семьёй. Несколько лет плакат пугал и вызывал недоумение у прохожих. Улыбчивый Соломин, его
очаровательная жена, дети... Что они могли рекламировать! Постмортум!
В каждой рекламе с использованием известных личностей есть двойное дно - эти самые известные личности. Они
призваны многократно усиливать воздействие рекламного объекта. В данном случае воздействие с обратным
знаком.
*
Объявления на водосточных трубах.
850

Наряду с «Лизами» и «Ферузами»:
«Настоящий экстрасенс».
Или:
«Уберу живот».
*
Образцы рекламной изощрённости.
Вывески.
«Мир тапок».
Бывает и «Море тапок».
«Империя платья».
«Море чая».
*
Старое. Кажется из 90-х:
«Не-Гербалайф. Не-пирамида».
*
Реклама. Памятное.
«Звезду Суворову Александру Васильевичу!»
«А потом еще серия пенальти».
«А я узбеков люблю».
*
Плакат в «Петроэлектросбыте»:
«Сорок дней не платишь, Сеня, познакомься с бабой Пеней».
Карикатурный, пузатенький Сеня и кикимористая баба Пеня.
*
«Соня, Гуля, Зара, Тамила...» Целый азиатский набор. На длинном ж\б заборе.
Заборные. Опять расплодились.
«Подзаборные» - хочется ругнуться.
*
Реклама в метро: «Чёрная пятница в центре имплантации “Интан”».
Сочетание слов: «имплантация» и «чёрная».
Есть «чёрные трансплантологи». Здесь что-то приближенное по смыслу.
*
Реклама учит нас жить!
«Мысли смелее!» - призывает плакат IKEA.
Какое у них ничем не перебиваемое чувство превосходства над людьми с тротуаров, которым на глаза
попадаются их рекламные шедевры.
Они всё про нас знают. Они всё за нас знают. Мы все живём в их мире. От их нахального самомнения не
отбиться.
*
Магазин «Планета Секонд-хенд».
«Империя такси».
*
«Яркая жизнь», - что-то рекламное. С какого-то плаката на стене в метро.
Рекламное отношение к жизни. Рекламные представления о том, что хорошо и что плохо в этой жизни.
В общем-то что-то в самом деле рекламное – поверхностное, не глубокое, «заманушное», безответственное, как и
всё рекламное.
Надо совсем просто относиться к таким вещам, чтобы заинтересоваться тем, что они имеют в виду на том
плакате. Дать увлечь себя этому поверхностному отношению к действительности. Вовлечь себя в эту компанию
людей живущих в мире рекламных представлений.
Ну вот ни капельки не интересно, что же они там рекламировали! Турпоездки? Дезодорант? Зубную пасту?
Стеклопакеты?

Как далеко можно уйти.
Канал «Культура».
«В сегодняшней прогулке по городу Михаил Жебрак покажет нам Москву Шехтеля. Когда мы вспоминаем стиль
модерн конца ХIХ - начала ХХ веков, то сразу говорим: Франц (Фёдор) Шехтель.».
У Шехтеля в рабочем кабинете был старинный гобелен за 4 тысячи рублей.
«Он мог себе такое позволить», - прокомментировал Жебрак.
851

То, что разные люди могут себе позволить. Дворец, яхту длиной 300 метров, самолёт, остров... Или что-то совсем
скромное. Живут, живут, поднимаются в своих возможностях и пожалуйста – позволили себе! То не позволяли, а
то вдруг!
Нет, яхту на 300 метров ещё никто не позволил себе. Максимум – 180 метров у Халифа Аль Нахайяна и 163,5
метров у Романа Абрамовича.
Что они на них делают? Звёздами любуются в открытом океане?
Архангельское.
Архангельское – бывшая усадьба князей Юсуповых.
Какие-то идеальные вещи, грёзы, капризные мечты, воплощённые в архитектурных формах, в пространственной
организованности местности... Что-то единичное, неповторимое и по физическому воплощению и по времени в
истории России. Это уже было однажды и уже не повторится больше.
Как романы Толстого, Тургенева, Достоевского.
Таков этот мир. Никогда не вернуться в этот краткий период российской жизни, когда у некоторых,
определённых групп жителей государства была возможность и ничем не омрачённое желание создавать такие
объекты, годящиеся для кусочка вечности, достойные этой относительной вечности.
Придут новые времена, новые люди, новые представления о жизни, о мире, и уже не войти в это первозданный,
почти невинный душевный строй целой страны, позволявший создавать такое.
Чулан.
Старые провода? Что-то ещё столь же сиюминутно ненужное. Банки, доски, железки... В чулане... Почти
наверняка знаешь, что как только выкинешь, так сразу и понадобится выкинутое. Но не выкидываешь не потому,
что боишься, что придётся покупать новые провода или что-то другое, когда понадобится, а потому, что не
хочешь, чтобы они вообще понадобились, чтобы возникла такая ситуация, что они вдруг понадобятся. Пусть
полежат. Пока есть место.
Версаче.
«”Подвальный Версаче”? или “подвальное Версаче”? Как правильно? А может быть, там у них в Италии, ну, на
родине Версаче, оно тоже линяет? Тогда что? Что с таким Версаче делать?»
«Мы открылись!»
Шарики над входом в только что открытые заведения – магазины, кафе: «Мы открылись!»
Шарики с логотипами каких-то предприятий, раздаваемые прохожим на улице или на мероприятиях...
Унылое однообразие подхода. Все так делают! Вся Европа!
В этом присутствуют элементы обездушенной душевности.
Шарик с какой-то презентации или с праздника... Оторвался, улетел... Летел, летел и опустился в кустах на
территории какого-нибудь сквера или парка. И теперь висит цветной тряпочкой, зацепившись веревочко за ветку.
Закончил свой краткий жизненный путь.
Этикетка.
- Липовый мёд!
- И что?
- Не обманывают.
- Откуда ты знаешь.
- Написано на этикетке.
- Подумаешь!
- Нет точно не обманывают! В любом случае.
- Как это?
- У слова «липа» есть ещё и дополнительный смысл. Так что можно в этом случае как бы и не врать.
- Может быть, они врут, что «липовый», а не, допустим, «цветочный».
- Главное, чтобы мёд был, а не что-то ещё.
- Может быть, лучше бы написали «не липовый мёд»?
Тапочки.
Тапочки голубенькие. Нелепые и дешёвые. Как раз под её пенсию.
Ассоциативно отсылают к Энди Орхолу.
Плацинты.
852

Их едят поздно вечером. Это естественно для сельских жителей, которые весь световой день ломаются в полях.
«Отдыхают» на свежем воздухе. Нагуливают аппетит.
«Ма-а-аленькая!»
Скобочка от степлера. Упала на пол и потерялась. Ма-а-аленькая! Ни за что не найти!
Переживает она оттого, что не вышло из нее ничего, что не выполнила она своего жизненного предназначения?
Сгинула в пыли и неизвестности.
Почему-то кажется, что должна переживать.
Археология.
«Древние люди были такими растеряшками! Чего только ни находят при археологических раскопках: деньги,
украшения, холодное оружие, игрушки, столовые приборы, курительные трубки...»
Европейские ценности.
*
И российские барышни в Европу хотят. За кружевными трусиками. Им хочется, чтобы никаких границ и никаких
препятствий не было. Ни физических, ни идеологических, ни духовных. Ну, хотя бы как сейчас.
Это в порядке вещей. Это как их мода на рваные джинсы. И кажется, что это так просто обеспечить!
Ничего особенного от них не требовать. Никакого противостояния не подмешивать к их желаниям. Конвергенция
полная и окончательная.
*
В 16-17 веках - парики, сейчас - дырки в джинсах. Абсурдность моды примерно одного порядка.

Галантерея.
*
Беленькие из какого-то полупрозрачного материала носочки на маленьких старушечьих ножках. В руках
пластиковая легкохозяйственная сумка. С такими ходили лет 40 назад в ЦПКиО. Туда клали журнальчик и
конфетки – угощать детей приятельницы.
Что ещё?
Промтовары из позапрошлой жизни. Галантерейные.
*
Так вот кончаются «Галантереи», сохранившиеся ещё с советских времён. Железные аршинные буквы вывески
сложены в штабель рядом с входом. За огромными пыльными окнами - ремонт-реконструкция.
«До основанья, а затем...»
Кто знает, что у них в результате получится вместо того привычного и удобного устройства подобных
заведений!
Под толстыми стёклами прилавков-витрин лежала всякая всячина, разложенная, выложенная аккуратными
женскими руками.
«Галантёрка».
Магазин первой женской необходимости.

«Плошка».
Бестолковый криминальный сериал про 90-е годы «Наше счастливое завтра».
Героиня Малеванной хвалится чашкой, сделанной на первом российском фарфоровом заводе руками самой
Екатерины Второй. Неказистая такая чашка с маленьким сколом, но в ней как бы скрыто глубокое содержание объясняет мудрая старушка. За обыкновенной внешностью – что-то необыкновенное.
На донышке чашки - буква «Е», показывает героиня Малеванной.
А вот старый советский фильм – «Дорогой мой человек». Там тоже буква, на этот раз на хрустальном бокале.
Буква «H» и римское «II». «H II» - вензель Николая Второго.
И совсем другое отношение к предмету быта царской особы:
«Радуйся, из этой плошки сам царь Николай кушал водку… Салют наций!»
Как это у создателей современного сериала ничего не ёкнуло! Плохо изучали советскую киноклассику?
853

Настали другие времена, с другим отношением к историческим персонажам и ко всему, что с ними связано.
И тот и другой подход подаётся авторами сочувственно. И будто никакого противоречия в этом нет. И, кажется,
невозможно сказать, кто прав, - тот бывший матрос с «Авроры», грохнувший бокал в порыве гнева, или эта
современная интеллигентная старушка с ее предметом старины, к которому у неё никогда не было никаких
классовых претензий.
Время как-то все сдвинуло в восприятии прошлого. Никакой, конечно, благостности не появилось и не появится.
Никто врагов никогда теперь уже не примирит. Они так и останутся яростными, бескомпромиссными врагами.
Просто непримиримость тех людей, которые «делали историю» 20 века, тоже стала историей. Погрузилась в
пучину времени.
И теперь будто уже и не требуется от современных людей делать выбор в чью-то пользу.
Натюрморт.
- Я съел бы сейчас целый натюрморт продуктов!
- Какой натюрморт?
- Ну, я не знаю... Старых мастеров.
- Это ещё поискать надо у старых мастеров обеденный натюрморт! Они же больше на фрукты налегали.
- Ну, не знаю тогда...
- У Питера Класа более-менее съедобные натюрморты. Курочки, булки, ветчина, морепродукты... Вино в
серебряных кувшинах...
- Морепродуктов не надо!
- Есть более аскетические натюрморты. У Петрова-Водкина, например. Времён военного коммунизма. Селёдочка
там, картофель, чай...
- Согласен на картошку с селёдкой! \НР
Прогулка по Крестовскому острову.
«Видишь этот самый… Направление ветра…» - хочется деду объяснить внучке назначение этого
метеорологического полосатого чулка, надутого ветром и болтающегося на палке, но у дедушки не очень
получается.
И объясняет он раньше вопроса. Ему и самому интересно. Он копается в памяти, вот-вот что-то вспомнит.
Как же эта штука называется?
«Конус-ветроуказатель» - находишь подсказку в Интернете.
Тест.
- Тест на однолюба. Надел что-то и носит, пока не порвётся. Потом ещё подшивает, списывает на дачу или в лес.
Привязанность к старым вещам.
- Это же тест на придурка лагерного.
Шкаф.
Кто-то целый шкаф выгнал из дому. Теперь он стоит возле парадной под холодным осенним дождиком.
Это ему очень вредно. Шпон его намокнет, вспучится, растрескается... Кто его тогда возьмёт в новую семью! Ещё
чуть-чуть постоит, и точно никто не возьмёт!
Даже таджикские гастарбайтеры.
Чай.
*
«Английский чай»! Нахально. Без тени сомнений.
Не Цейлонский и не Индийский! А Английский! Несмотря ни на что. Невозмутимо.
Такое колониальное наследство. Уже не материально-товарное, а ментальное.
*
Чай по вкусу был похож на речную воду. По вкусу и по цвету. И даже рыбой пах.

Инвентаризация.
Инвентарный № Земли.
Нанести № способом, которым пользуются при создании геоглифов.
Принять на основные средства бухгалтерского учёта.
854

Оприходовать.
Чтобы инопланетяне не украли.
Подарки.
Витрина ресторана «Петрович». Выставлены предметы быта советских времен.
В том числе выставлены час, какие были когда-то в доме на Фурманова. Подарок Диомиду.
И была еще фарфоровая, темно-синяя чашка с надписью: «Леокадии от Диомида».
Потом разбились часы. Наверняка случайно. Но их не пожалели. И тогда в отместку за отсутствие жалости к
подарку ответный подарок - чашка - был грохнут об пол.
И эта маленькая смерть обоими пережилась, но не забылась, не списалась со счетов...
И теперь вдруг вспомнилась как что-то важнейшее в прошедшей жизни.
Может быть, так и есть - важнейшее!
Ботинки.
*
«Закалять ботинки – ходить по лужам».
Видел двух натурально сумасшедших, по крайней мере, одного шизофреника, знаком с людьми побывавшими
«там», встречался с некоторыми «сдвинутыми», неоднократно пересекался с напившимися до чёртиков, каждый
день вижу в зеркале одного с отклонениями…
Так что некоторый опыт в этом деле имеется и позволительно иметь какое-то мнение обо всем этаком.
*
Более дырявым ботинком старался в лужи не наступать.
*
Шнурки запутанные. Пока распряжёшь эти ботинки!
*
Как моментально становятся отвратительно старыми старые ботинки при появлении новых!
*
«Ближний круг»: Марата, Кузнечный, Лиговский, Разъезжая.
Сразу приручились новые ботинки.
*
- Как новые ботинки?
- Лучше. Все меньше и меньше мучаюсь.
*
- Дождь! Фи!
- Зато ботинки не пыльные.
*
Прошлые ботинки выбросили, хотя в них было чуть-чуть сверху порвано, теперь приходится надевать
позапрошлые.
А через пятку правого этого позапрошлого ботинка, если наступить в лужу, внутрь просачивается - как
подсасывается - вода.
*
Ботинки.
Это у них стоимость фасона, а не прочности.
*
Пёс молодо и яростно залаял на ботинки прохожего.
*
«Что это у меня с ботинком? Наверное незаметная дырочка. Что ж… Он год уж отходил по солёным тротуарам».
*
Новая, совсем другая жизнь... Иллюзия её возможности.
Это как с новыми ботинками. Вдруг покажется на минуту, что в новых ботинках и жизнь пойдёт по-другому.
*
- То ли чвакают, то ли чавкают. Ботинки.
- Всё просто: человек чавкает, а ботинки чвакают.

Головные уборы.
*
Шляпка.
«Прикольно», - вот и вся аргументация, применяемая по теории дизайна к этой женской шляпке.
855

К чему это синее перо? А эти серебряные, из фольги, кружочки?
*
Снял фуражку и обнажил особую примету.
*
«Кроликов такого шапочного цвета не бывает».
*
Ленинградская пенсионерская панамка.
«Ленинградская пенсионерско-пионерская панамка».

Газета.
Сквозняк на платформе в метро. Брошенная кем-то газета скользит по гладкому гранитному полу и даже иногда
чуть взлетает над его поверхностью, напрасно стараясь догнать какого-то старика, идущего к эскалатору. Но
старик даже не оглянется.
Газета - как бездомная собачка. Догоняет то одного, то другого, спешащего к выходу пассажира. Хочет, чтобы её
ещё кто-нибудь прочитал, подержал в тёплых человеческих руках, полистал, может быть, даже унёс к себе домой.
Хочет, чтобы её газетная жизнь не оборвалась так быстро и невежливо – после первого же прочтения бросившим
её в метро читателем.
Но всё напрасно. Поезд метро скрылся в тоннеле, сквозняк прекратился. Старика увёз наверх эскалатор, а
распластанная на холодном полу газета так и осталась лежать - несчастная, ненужная, брошенная равнодушными
людьми!
Сейчас по ней пройдутся ботинками торопливые граждане, и её вообще никто больше не захочет брать в руки!
Разве что уборщик метро - перед тем как сунуть в мешок для мусора.
Такова незавидная судьба этого экземпляра ежедневной газеты «Метро».
Может быть, другим больше повезёт?
Русские брэнды.
«Автомат Калашникова».
«Коктейль Молотова».
«Русская водка».
«Матрёшка».
«Балалайка».
«Калинка-малинка».
Папиросы.
Папиросы «Беломор Урицкого».
Совсем, кажется, недавнее прошлое.
Погоны.
*
Маленькая одинокая звёздочка на погонах. И даже просветов на полевых погонах не видно.
Маленькая звёздочка на широком поле.
Столько места еще зря пропадает! Умрёшь от нетерпения!
*
Погоны. Ни просветов, ни звёздочек, ни лычек. Одна пуговка.
*
Морда лица (по-другому не скажешь) страдательная, красная, унылая.
Тряпочные погоны с тремя маленькими звездочками криво свешиваются с плеч…
На что он надеется!

Старое пианино.
«Прости, дружок», - как бездомному псу говоришь этому чёрному обшарпанному ящику с двумя жёлтыми
педалями.
856

Старое пианино фирмы «Jul.Heinr.Zimmermann». Кто-то при переезде избавился от него и оставил в подъезде.
Несколько дней уже ходишь мимо, присматриваясь к этому бездомному существу. Нуждающемуся в помощи.
Но к себе его не возьмёшь. Уже сказано было со всей определённостью, когда заикнулся об этом.
И есть уже дома один инструмент. Которому тоже, как приживалу, не очень рады. Держат по необходимости.
«Детско-музыкальной».
Вдруг понимаешь, что всех жалко. Кого только ни жалко! Юлиуса Генриховича Циммермана, продавца
пиратских дисков в «Дикси», даже хозяев пустующего в этот понедельниковый вечер ресторана «Барбария» и тех
жалко.
Но больше всего душа болит за несчастный инструмент. На его белых клавишах затёрты чьи-то надписи. В его
нутре – пакет со сломанными молоточками.
Нечем помочь!
Те клавиши, которые звучат, делают это хорошо. Чисто. Жалобно.
Бумага.
Вера в бумагу, в документ, в подпись, в печать, в штамп…
Поклонение, преклонение перед всем этим, неумение и нежелание переступить через эти свидетельства доверия,
честности, порядочности, бесхитростности.
Это же ещё и детскость человечества, свидетельство страха и недоверия, существующих между людьми. Как же!
Подпись! Печать! Водяные знаки! Гербовая бумага!
В средние века ещё крестились на образ, давая слово. Теперь в нашей формализованной безбожной жизни
главное- это тугамент. Бумажка. Чтобы было, что пришить к делу.
И леса не жалко!
Фотографии.
«Редкие фотографии». Какая-то невразумительная фраза! Может быть «драгоценный камень редкой красоты»,
«женщина редкой красоты», «редкая марка», «редкая монета», «редкий дурак», «редкая сволочь», «редкое
явление», «редкая птица»... То есть то, что нельзя воспроизвести без утраты подлинности в массовом количестве.
А фотографий можно напечатать сколько угодно.
«Редкие капли», «редкий гость», «редкое явление», «редкое невезение»...»

Дипломат.
Не может же он покупать себе новый дипломат в свои семьдесят с лишним лет! Вот и приходится ему на всякий
случай подвязывать его от внезапного открытия старых замков зелёненьким пояском неясного происхождения.
Должно хватить.
«Да сейчас таких и не купишь!»
Одежда.
*
В самой зимней одежде, на какую только способно его кавказское воображение.
*
Фирменная, но давно не обновляемая одёжа. Спонсор не подворачивался.
*
- Одета с родительского рубля.
- Или с родительского доллара!
- Да, это существенно!
*
Это у неё так задумано – лёгкая небрежность в одежде. Продуманная небрежность.
*
Должность одевает.
Говорят: «Одет не по должности».
*
- Одежда «эконом-класса».
- Это как?
- Ну, примерно как у тебя.

Вредные вещи.
857

- Мороженое и колбаса по ГОСТам, вкусный лимонад, натуральные соки... Простодушная страна, в которой
запрещались вредные вещи. Теперь эту страну пожрала мерзкая «выгода». Меньше затраты – больше прибыль. И
это никакими законами не перекрыть. Это в сути новых порядков. Мерзость пустила корни в самые основы
жизни.
- Во-первых, не идеализируй!
- А во-вторых?
- А во-вторых не драматизируй!
Весёлые вещи.
- Весёленькие вещи делают люди.
- Это какие?
- Вот эти кастрюльки в витрине. Расписанные цветочками.
- Что такого!
- Ничего. Но все же! Приходит же в голову!
- И что!
- Это не просто так, это такое отношение к миру. Весёлое, позитивное, креативное... Им нравится этим
заниматься. Украшать эту жизнь.
- И что! Сколько такого!
- Так ведь это хорошо! Это побеждает жизненную мрачность, пессимизм, для которых в жизни слишком много
поводов. Есть люди, делающие хорошее нужное, красивое дело.
- Тебя это удивляет?
- Удивляет почему-то. Они делают весёлые вещи. Значит, они и сами должны быть где-то такими же. Радоваться
красивым весёлым вещам, думать о них, выдумывать что-то новое – такое же радостное. Для людей! Может быть,
им даже снятся их кастрюльки и чайники.
- И во сне к ним, как Менделееву его таблица, приходят новые идеи, новые фасончики для кухонной посуды.
- Наверное.
- Если оглянуться, так такое на каждом шагу.
- Да. Если оглянуться. Но не всегда и не все это замечают, проходят мрачно мимо.
- Зайдём?
- В следующий раз. Полюбовались и пошли дальше.
Книги.
*
Жадничал, не соглашался расставаться с книгами, которые иногда упрашивали им отдать. Сколько таких случаев
было!
Потом как-то смягчился в этом смысле. Стал совсем легко расставаться с книгами.
Теперь бы найти тех, кому бы они понадобились! Никто не просит, не умоляет. Никому они больше не нужны.
*
История ВКП(б) в старинном кожаном переплёте, со страницами, заляпаннами воском.
*
«Книга ужасов». Почему не быть таковой, если есть фильмы ужасов?
*
«Старая книга».
Эти ветхие журналы, газеты, брошюры сталинских времён и прочее. Осевшее на пыльных полках.
«Дела давно минувших дней...» Безнадёжных.
Все это наводит иногда уныние. Как подумаешь...
*
Книга толщиной с «Улисс». Такой вот кирпич!
*
«Библиофил». Почти совсем ничего уже не покупаешь.
В отношении книг теперь уже думаешь о том, куда пристроить те, что есть. Во всяком случае, расстаёшься без
сожаления. Если, конечно, они попадают в хорошие руки.
«Время разбрасывать камни и время их собирать».
Пришло наверное время.
*
Только что написалась заметка о конце литературы, и тут же – очередь, хвост на улице, в книжный магазин на
Литейном.
- Что там продают? - спросил у девушки, протиснувшейся сквозь народ со свежекупленной книгой.
- Книжки.
- Какие?
- Всякие.
Не очень любезно ответила. И только потом заметил надпись на оконном стекле: «Распродажа».
Кто-то что-то ещё читает!
858

«Маргиналы!»
*
Пахнуло книжным миром. Книги обступают, пытаются что-то рассказать. Но на них не хватает ни денег, ни
свободной жизни.
*
«Дом книги». Мацуо Басё. От одного имени на обложке сделалось спокойно. Передалось что-то от его
неуязвимости, векового спокойствия, мудрости, несуетности… И вся литературная нечисть стала нестрашной.
«Сгинь, нечистая!» И как ветром сдуло!
*
Бумажные книги. И электронные - на планшетах.
Это о том же. Материальная подготовка смерти бумажной книги.
А может быть, и литературы. Традиционной.

Перчатки.
*
Летняя жара. Но карантинные требования продолжаются.
Оголённые от самых плеч руки женщин в летних платьях. И антивирусные чёрные перчатки защищают от заразы
ладони!
Это даже изящно. И напоминает моду 40-х, 50-х, когда настоящие дамы носили нитяные перчатки летом. Бывали
белые перчатки, но были и чёрные.
*
- Сколько люди теряют перчаток!
- Особенно зимой!
- Ха-ха!

Цветы.
*
Дядя Костя сам признаётся в своей умеренной ненормальности. Вернее, в ограниченной нормальности.
Считает, что увядшие цветы надо выбрасывать на газон, а не на помойку. В дань памяти их былой, но утраченной
красоты. Чтобы было достойное упокоение в родной им стихии, среди травы и других цветов, а не в вонючем
баке для отходов.
А его беспокойство об одиноких скрепках, кнопках, недоеденных кусочках хлеба, обмылках, зёрнышках каши,
прилипших к дну уже пустой кастрюли! Да мало ли! Считает, что если об этих предметах как-то не
побеспокоиться, то у них будет несчастная судьба. Они не выполнят своё земное предназначение.
Недоеденные куски так вообще будут плакать и просить, чаще всего маленьких детей: «Съешь меня!»
Ну что же, среди родственников Кости бывали случаи и похлеще! Его брат, дядя Женя, например. Всю жизнь - с
одним интересным диагнозом! И даже в стационаре лежал одно время. Что же у Кости не может быть какогонибудь ещё, профессионально пока не сформулированного, но не менее интересного диагноза! Наверняка есть и
о нём в учебнике психиатрии! Надо только поискать.
Но хорошо, что не буйный.
*
«Эконом-букет».
Ещё бывают казённые букеты. Это те, которые вручают билетёрши музыкантам на концертах классической
музыки.
В какой-то мере это понятно. Не будет же публика держать всё выступление букет на коленях, шурша
целлофаном!
*
Как хорошо идёт с букетом! Наверное у кого-то день рождения.
Идёт и будто несёт, выставив чуть вперёд руку, добрые чувства к кому-то. А букет – это материальное
воплощение этих добрых чувств.
Молодой, наивный, сам выбирал эти белые розы. Ему поручил коллектив.
Он торопится. Со своими добрыми чувствами. Обрадовать. Пробудить улыбку на её лице. И поцелуй, конечно!
Это непременная часть предстоящего торжественного события.

859

Блюдо.
В окне ресторана виден столик.
Молодой человек не решается уколоть вилкой такое дорогое блюдо.
Арбуз.
Пальпируют арбузы, простукивают их, прислушиваются к ним… Совсем как доктора.
И только Петров не знает, как должен звучать спелый арбуз. Выбирает по внешнему виду.
Вечные иголки для примуса.
Это все из разряда «вечных иголок для примуса».
Многие вещи в нашей жизни подпадают под такое понимание.
Должны подпадать.
Технология.
- Мир технологий. Всегда удивляло. Самые разные технологии! От самых простых - нитки из хлопка, иголки,
кнопки - до очень сложных предметов.
- Умные всё-таки люди!
Экономия.
Есть выражение «экономия на спичках».
Наверное возможно и аналогичное выражение: «экономия на зубочистках».
Хотя у спичек мельче масштаб «экономии». Спички, возможно, технологически более дешёвое производство.
А ещё – «экономия на скрепках». Или «экономия на кнопках».
Жизнь веника.
- Был как гитара, стал как балалайка.
- Как домра.
Ксерокс.
- Надо казнить изобретателя ксерокса. Столько из-за него на бумагу леса стало уходить!
- Не говори глупости!
- Ну, тогда плетьми. Или розгами!
Мусор.
*
Производство мусора. Весной это особенно бросается в глаза при взгляде на раскисшие после стаявшего снегах
газоны.
Мусорят из чувства изящности. Так небрежно, красивым жестом бросают окурки! Где-то такое мелькало в кино
про стильных или крутых парней.
*
«Е.т.м.! Ну, ты точно из деревни! Что до урны не дойти!?» - глас народа. Приятно слышать.
*
Новый – дополнительный – вид мусора, который стали разбрасывать на улице, - медицинские одноразовые
маски. Примета времени.

Сигарета.
Тонкая длинная дамская сигарета. Тонкие длинные дамские ноги.
Какое-то бросающееся в глаза соответствие.
А если сигарета прогорит в коротенький окурок?
Котлеты.
860

Мрачные столовские котлеты – на алюминиевом подносе. На первом этаже какая-то казённая столовка. Белый
кафель, алюминиевые кастрюли, тусклая лампа под потолком...
И на подоконнике эти мрачные, тусклые остывшие котлеты.
Штучка.
«Папа, что это?»
Резино-техническое изделие на стеллаже перед кассой в «Дикси». Наряду с жвачкой, сосательными конфетами,
леденцами.
«Это такие штучки… ну чтобы детей не было».
Ребёнок очень удивился бы, узнав поточнее, как выглядит эта штучка и как именно она применяется.
Какие разочарования могут приносить с собою новые знания! Как ему объяснить эту неромантическую вещь?

Конфеты.
Вафельные конфеты «Мишка косолапый» и «Мишка на Севере».
Их ели в следующем порядке: сначала обгрызали залитые шоколадом края по периметру конфеты. Потом
отделяли одну вафельку, съедали её, потом съедалась начинка, на которой отпечаталась вафельная сетка, и в
конце в рот отправлялась вторая – нижняя – вафелька.
Часы.
*
Часы ходили, как хотели.
*
Часы в комнате на полке предназначены только для тиканья.
По ним никогда не следят за временем. Но их тиканье как-то успокаивающе действует.
Комнатные часы. Для успокоительного тиканья.
*
Водовлагонепроницаемые часы.
*
- Во сне разбились часы. Стекло на часах. Может быть, это плохая примета?
- Ну и что! Надо было подумать: «Я залеплю стекло скотчем, и все будет нормально».
*
«Город-часы».
Время можно узнавать не только по циферблату и стрелкам.
Та каменнолицая девушка, глядящая прямо перед собой, проходит под железнодорожным мостом над
Бухарестской и тем самым показывает на часах-городе, что уже восемь пятнадцать. И так далее.
Иван Иванович шаткой тенью промелькивает у длинного забора протестантского кладбища недалеко от поворота
на Мгинскую. Но на этом участке пути за время ещё не опасаешься.
*
- Это часы неправильного хождения. Вы только послушайте! Часы идут в обратную сторону! Вместо «тик-так»,
слышишь? - «так-тик, так-тик».
*
В комнате есть часы, предназначенные только для тиканья. Они успокаивают по ночам.

Билеты.
*
Когда-то уже давно. Железнодорожная касса на Лиговке. Девица с медными волосами, бусинкой в ноздре, с
браслетиками и колечками.
Купила билет.
- А он не палёный?
- Девушка, ну что вы такое говорите!
- А что? Мы же живём в реальной жизни!
*
861

Трамвайные или троллейбусные билеты. В городском транспорте как-то не видишь, чтобы кто-то покупал
бумажные билеты. А как тогда? На пригородных автобусах они точно до сих пор в ходу.
Никогда не мог придумать, что делать со счастливым билетом. Жалко выбрасывать. «Счастливый» всё-таки!
Тогда что? Хранить его? Но и так много мусора накапливается по жизни.
Программки концертов, просроченные медицинские полисы, пропуска, паспорта на бытовую технику, чеки от
дисков, которые не положено сразу выбрасывать…
Съесть билет, что ли?

Оружие.
*
«Негуманное оружие».
Что-то в этой фразе противоречит здравому смыслу. Разве бывает гуманное оружие?
И тем не менее, выражение «негуманное оружие», судя по всему, имеет применяется международной
юридической практике.
Есть такой голливудский фильм «Убей меня нежно». Может быть, «гуманное оружие» для таких случаев.
А «негуманное»? Для всех остальных?
Например, когда нежностям в деле умерщвления не придают особого значения или даже наоборот, когда хотят,
чтобы убиваемый помучился.
А еще есть, оказывается, в европейском обиходе понятие «Гуманитарная бомбардировка». Этим понятием
пользовались натовские «гуманитарии» в 1999 году в Югославии.
*
Андрей Коротков:
«Во время Сталинградской битвы применялось ПСИХИЧЕСКОЕ оружие: через громкоговорители
транслировалось тиканье часов, затем сообщалось, что каждые семь секунд на линии фронта гибнет немецкий
солдат, а в завершение проигрывалось популярное среди фашистов танго…»

Светофор.
Врезались в светофор. Чуть не с корнем вырвали!
Но и сильно наклонившись, он продолжает жизнестойко гореть. Смотрит в землю и как положено светофорит.
Это не чувство долга, это скорее растерянность. И страх потерять место.
Комп.
Поломка компьютера. И уже непонятно, что делать в этой комнате, в этом городе, в этой жизни.
И это, похоже, реально, не выдумано, не преувеличено! Это пугающая реальность новых времён.
Мобильники.
*
Мобильники. Из их появления - простое следствие: граждане стали больше говорить. Повысилась всеобщая
разговорчивость.
*
Одно её радует – радости мобильного телефона. Изящного, тяжёленького, с крышечкой, с экранчиком…
«Кому бы ещё позвонить?»
*
«Мобильно-смартфоновый кретинизм».
Довольно распространённое явление. Особенно среди не очень молодых пользователей - осколков предыдущих
эпох

Алкоголь.
862

*
«Не понимаю, почему в таком случае не пить просто спирт? Цель-то совершенно ясная!»
*
Обсуждение в ЖЖ вина «Liebfraumilch».
«Вырвало его… От перевода с немецкого. Ну, положим, не будь всего остального – того, что не нуждалось в
переводе, ничего бы не произошло. А тут как подкатило. Сидел бы уже… Раз никакой. Так нет же, повернул
бутылку и прочёл перевод названия вина, которое только что употребил. “Milklibefrau”. Ему и не перевод важен
был. Он и название как следует не прочитал, чтобы переводом заинтересоваться. Хотел узнать, где оно было
разбутылировано? Только-то. И вот на тебе – “Молоко…” Да еще и “…любимой женщины”. Ну, как тут не
взыграть? От смешения продуктов».
...
«Вчера захожу в "Перекресток" после работы, а там большой плакат:
"Молоко Любимой Женщины ПО СНИЖЕННОЙ ЦЕНЕ"».
...
«Скорее, молоко Богородицы. По сниженной цене. Ничо святого».
...
Вино Liebfraumilch, немецкое. Я бы его и даром не взяла, совсем невкусное.
А переводить, вероятно надо "богородицыно молоко", что, впрочем, тоже звучит неаппетитно».

п3
Профессии. Работа.

Банкир.
Профессия - делать деньги. Такое совпадение. Есть кочегары-плотники, они делают столы. Есть банкирыфинансисты - они делают деньги. Все считают, что они должны как бы делиться своими финансами. Но ведь это
то же самое, что делиться сделанными столами.
Профессии на «б».
*
Это всё ухищрения. Бандиты, банкиры и прочие ловкие люди. Всё ухищрения. Ведь человеку мало что остается.
Его дорожка узка и петлиста. Об этом ещё в Евангелии сказано. Попробуй по ней походить. Если ты толстый
неповоротливый бритоголовый бандит. Или банкир.
*
В ресторан. С блядями, которые могут поддержать разговор об искусстве, о литературе...
Тоже ведь профессия на «б».

Поэт.
Только поэт и никто больше. Это трудно представить. Это - как стать вдруг принцем. Даже не просто богачом,
который может не работать, а именно кем-то вроде принца, некого существа, которое может не работать не
только потому, что у него много денег, но и потому, что он «в праве» ничего не делать.: Он должно украшать
жизнь, как декоративное растение, осчастливливать мир своим присутствием. Царить, парить, осыпать
милостями… Это полусказочный персонаж. Такими, из простых граждан, на земле бывают только поэты. «Поэты
крови», как принцы крови. То есть не сделавшиеся вдруг поэтами в результате неких усилий, а рожденные
поэтами. Остальные должны работать. Или грабить. Так и происходит. Или работают или грабят. Ну, ещё и
побираются.
Монах и дворник.
863

Нельзя быть дворником. Как нельзя быть монахом. Это глубже. Это не просто профессия такая. Это
сознательный выбор. Это отношение к миру. Это позиция по отношению к миру. И именно позиция отрицания,
отказа, принципиального неучастия, сторонности.
Облегчённая позиция, несмотря на кажущуюся, видимую, показную трудность, жертвенность, подвижничество...
Тот самый монашеский духовный подвиг. Подвиг состоит в отказе от мира.
У дворника тот же отказ от мира, но ещё более облегчённый. Нет тех ограничений физических, бытовых и пр.,
которые накладываются монашеством. Упрощение мира. И религиозное, и «дворницкое».
Начальники.
*
Особая профессия. Профессия – «начальник». Азартная, карьерная, безбожная жизнь. По-другому не бывает.
*
Начальник. Встречающаяся его разновидность. Ему нравится укрощать: чувствовать это сопротивление других
воль, слышать этот глухой злобный, но уже покорный рык зверья, рассаживающегося по своим цирковым тумбам
в ожидании команд дрессировщика. С ними - ворчащими, но бессильными - можно делать, что вздумается.
Можно заставить прыгать друг через друга или через огненный обруч, сидеть с разинутой пастью, пока в неё
суют чью-то голову, кататься на велосипеде, ходить на задних лапах…
*
Тоже ведь под старость. Уже проседать стал. Во все стороны. Лоск потерял. Стать уже не та. Сомнительная.
Пробуксовывает что-то в жизни и в работе. Кружит по кругу. Вот уже и на службу приходится пешком ходить.
По свежему воздуху. Народ мельчает. Молодые выскочки. Всех оттеснили. Своих всё меньше… Стареют. Не
узнать… Переживания старости. Надо привыкнуть. Все привыкают, и ты.
Зато вот есть кожаное пальто… Долгополое, чёрное, почти новое… Это было легко. Как два пальца… Да и сейчас
ещё… Да сейчас и проще… Пристрастие к таким вещам… Как слова в старой песне.
*
«Чистый начальник». Беспримесный. Даже неловко смотреть, когда он начинает сам что-то делать. Своими
руками. Пальцáми.
*
А этот ещё не совсем испорченный начальник. Не накопил лени и цинизма в достаточном количестве.
«Молод исчо».
*
- В начальники не пошёл из-за нетерпимости к «коммерческим» тайнам. За ними всегда прячутся ослиные уши
шкурного интереса. Для начальства определённого уровня надо принять определённые правила игры, изжить в
себе брезгливость к этим «договорным» - «вась-вась» - отношениям.
- Рассказывай!
- Не веришь?
- Верю, верю!
*
Кадровая перестановка.
Какими словами они просили его уступить своё начальническое место? Как-то же просили! Какие-то были слова,
интонации, паузы в разговоре, жесты, мимика, взгляды…
Всё это как-то должно не отторгаться душой. Где-то там - в глубине - это должно объясняться и находить себе
место. Ведь как-то они живут! Улыбаются, дарят женщинам цветы, переживают по разным поводам, детей
воспитывают, говорят прочувствованные тосты «на дружеском пиру»…
Их извиняет только то, что «пострадавший» в кадровой перестановке - из той же компании, и ему самому
приходилось заниматься такими щекотливыми вопросами. Короче, он всё понимает.
*
Начальство не «ошиблось», оно «перемудрило».
*
Начальник такого ранга должен быть для подчинённых чем-то вроде отца родного. А он холоден, не хочет
совершенно понимать контингент. У него есть шаблонные представления о том, как должен себя вести
начальник, это и всё. Его не сдвинуть с этого.
Правда, и «отцы родные» в жизни разные бывают.
*
Подловатое начальство. Вынуждено подловатое. Работа такая.
Иногда подловатость совсем бессмысленная.
От слабости наверное. Совершенно не выдающиеся попадаются начальники.
*
Человек при должности. Видный, высокий, в строгом костюме... С металлом в голосе. У него всё схвачено. Уже
успел заматереть на ответственных должностях. Такому так и хочется доверить ответственный пост. Не подведёт!
*
Можно бояться социального напряжения, жалоб и пр.
А можно переживать за людей, работать на то, чтобы им жилось легче.
Это две большие разницы.
864

*
«Он из администрации губернатора. Так что курировать наверняка умеет».
Такое умение!
*
Начальник чувствует себя на голову выше подчинённых.
Потому что подчинённые не смеют головы поднять.
«И почему они такие!»
*
Они его боятся не как начальника, а как такого человека. Мрачного, неприветливого, серьёзного, озабоченного…
*
Начальник. Держит рабочий стол, а заодно и голову, на всякий случай пустой. Так легче.
*
Наблюдение за «начальствующими». Не за начальниками, а именно за «начальствующими».
Есть такая категория как бы начальников.
Они при должностях. И очень боятся уронить себя. Не позволяют себе такого. Стараются, по крайней мере.
Зорко следят.
Даже когда напиваются с простыми смертными.
Охраняют пустоту.
Может быть, не совсем пустоту, а, так скажем, ненаполненность.
*
Начальник развращённый серией руководящих должностей.
*
Стиль руководства – «кучерской». Не расстаются с кнутом.
*
Очень строг с подчинёнными. После его слов впору расстрельный приговор выносить.
Так наверное и было в прежние времена с такими вот - дорвавшимися до власти.
Никаких сомнений, колебаний, нюансов... Одна только упёртость. Ломовой лошади.
Тяжёлые колёса телеги катятся по жизни, проваливаясь в глубокие выбоины на дороге – верх, вниз, не вдаваясь в
подробности, ничего постороннего не принимая в расчёт.
А «сейчас к людям надо помягше... А на вопросы смотреть ширше».
Кто б ему посоветовал?
«Што-о-о-о!»
*
Новое начальство всегда почему-то умнее предыдущего.
Ну почему-то всегда так получается!
Судя по тому реформаторскому энтузиазму, с которого начинается деятельность нового начальства на своём
вновь обретённом посту.
*
«Рабочие смеяться будут!»
Самый важный довод против начальской глупости и нарушения здравого смысла, на которые это начальство
толкает производство, только чтобы не прогневить ещё большее начальство.
Но почему-то этот «сильный аргумент» не срабатывает.
*
Им мало командовать людьми, руководить коллективами, городами, районами, государствами, издавать указы,
приказы, давать распоряжения, инструкции, распекать, награждать, миловать...
Им важно управлять даже простым производственным, бытовым или даже застольным разговором. Вести ход
разговора и людей в нём участвующих туда, куда они пожелают.
Замечаешь иногда, как на совещании всё обсуждение каких-либо технических вопросов вдруг мгновенно
лишается элементарной логики, которая следовала бы из необходимости отыскания ответов на обсуждаемые
вопросы. Этот логический сбой происходит, когда что-то или кто-то начинает мешать начальству сиюминутно
владеть вниманием, подчинять собеседников своей воле, подвергать своему психологическому давлению,
держать власть над окружением.
Между подчинёнными и начальником будто невидимая стена появляется.
Это иногда вызывает недоумение. Разговор на какую-то тему теряет логические ориентиры. Ведь, бывает,
аргументы совершенно очевидные, всё просто, но тебя не слышат, не воспринимают.
И похоже, это происходит именно потому, что начальство не хочет уходить с первых позиций в ведении
дискуссии. Для них важнее показать аудитории, кто тут хозяин, чем решение какого-то пусть очень важного
вопроса. Наверное это происходит с ними подсознательно. Чувствуют, что только так и надо.
Главный волк на совете стаи зарычал бы и оскалился.
А бывают совсем простодушные подчинённые, которые в упор не хотят принимать эти правила игры, прут на
рожон. За» идею»! Это кончается раздражением начальства со всеми вытекающими для подчинённых
последствиями.
Может быть, такое поведение «авторитетов», руководителей, вождей, паханов - это необходимая тренировка
способности подчинять себе, вести за собой, добиваться беспрекословного выполнения поставленных задач, как
865

бы порой ни казались нелепыми и даже абсурдными руководящие указания. Это для начальства часто важнее
решения какого-то вопроса любой важности.
Да он, кстати, этот вопрос, может впоследствии решиться так, как предлагал нахальный подчинённый! Но только
потом! А пока... «Пасть порву!»
*
Чем выше начальник по служебной лестнице, тем по идее проще ему с подчинёнными: командуешь всё более
разумными людьми.
Казалось бы!
*
«Его долго не брали в начальники. Вот он теперь и старается».
*
Природный начальник. Прирождённый. Наверное всё-таки это такой дефект.
*
По важности они ничем не отличаются.
Пузатые и важные.
«Пузатенькие».
*
Наивная вера в то, что начальство - умное, что оно как-то разрулит все проблемы.
«На то оно и начальство. Им за это деньги платят».
*
Выкраивание для начальства какого-то особого характера мышления, более масштабного, бестрепетного,
видящего все глубже и полней, а потому имеющих право решать судьбы людей, командовать этой жизнью...
Сначала они творят, что хотят, в чем-то мизерном, незаметном, потом вырастают, поднимаются по служебной
лестнице и их убеждённость, что они всё знают, что они только имеют право, вырастают вместе с ними. У М.С. с
Б.Н. это закончилось предательством своего государства, отданного им в управление.
*
Где-то уже встречалось:
«Начальник – “перемудрил”, подчиненный – “сглупил”».
*
Сменятся времена, и опять очередное, новое начальство будет давить на подчинённых. Придётся давить –
должность такая. По каким-то новым соображениям, новыми словами, с не теряемым от одного начальнического
поколения к другому воодушевлением… Этот несчастный начальский человек опять всё будет переживать как в
первый раз. Оправдывать высокое доверие!
*
- Мелкое начальство – самые дураки.
- Так уж и дураки?
- Ну да! Ума не хватило подняться повыше, и на уровне простых исполнителей не усидели. Понесла их нелёгкая.
*
Мальчишки – важные начальники. Неужели они дальше пойдут? Такими темпами можно ушагать о-го-го-го!
Или завянуть вундеркиндом.
*
Народ обращает внимание начальства на какие-то непорядки в городе, в стране... Критикует начальство.
Но им для исправления чего-то неправильного надо понимать причины неправильно происходящего.
Это не всегда получается ввиду сложности некоторых проблем. Но начальству приказали вышестоящие
начальники отреагировать на критику снизу.
Наше начальство становится во фрунт: «Разрешите исполнять?» И через левое плечо немедленно принимается
что-то исправлять, часто не вполне понимая, что именно предстоит сделать.
Но всё равно составляется план мероприятий, дорожная карта, назначаются ответственные и сроки исполнения. А
там как получится. Такая практика ещё со времён Преобразователя.

Уборщицы.
*
Сохранение ситуаций. Одновременность существование. Прелюдии Шостаковича. И звон ведра уборщицы в
коридоре. Барин. Изволит заниматься в кабинете. Невозникновение потребности. Она никогда не занималась и не
будет заниматься в кабинете. Она на эту потребность всегда будет смотреть со стороны. Тем более на прелюдии
Шостаковича. Легкое, «соглашающееся» отношение к жизни. Ворчат. У них есть социальный голос. Он
скопирован из старых советских фильмов про революцию. «Они тут намусорят, а я - убирай». То, что называется
«с чужого голоса». Социальная глупость. Извращенная социология. «Надо утопить всех буржуев и профессоров.
Вступайте в профсоюз уборщиц». «Каждый должен сам убирать свои кабинеты»… Это было уже до смешного
давно.
866

*
Может быть, уборщицы - от мягкости, слабости, уступчивости в самом крайнем виде. Они согласны быть самыми
последними, стоять в самом конце в последнем ряду.
*
Утро. Школа на углу Правды и Социалистической. Окна школьного класса. Уборщица моет пол между рядами
парт. Уборщица?
Уборщицы в учреждениях, на предприятиях... А в школе? Как-то не звучит.
В 34-й школе их называли «техничками». А просто «уборщица» звучало грубовато и не престижно.
Зато сейчас в продвинутых офисах именуют по-аглицки: «менеджер по клинингу».
Звучит лучше, но с другой стороны несколько перестарались:
«Ме́неджер - руководитель, управляющий, начальник, т.е. наемный специалист, занятый управлением
процессами и персоналом на определённом участке предприятия, организации».
Кем руководит менеджер по клинингу? Швабрами?

Собаковод.
Собаковод. Буквально. Водит собак. Иногда одну, иногда двух овчарок сразу. Она смешная. У неё размашистая,
дёрганая походка. Романтическая профессия. Может быть, она уже не раз пожалела, что связалась с этими
бестолковыми тварями. Жизнь состоялась. Пёс её в наморднике. Из пасти ручьём текут слюни. Лохматая мелкая
овчарка. Она идёт напряжённо, непослушно, тянет хозяйку в сторону. Приходится время от времени давать ей
пинка под зад и почти поднимать за короткий повод, оттягивая на себя.
Вредные профессии.
Вредная и опасная работа. Это никогда не останавливает. Надо просто в это как-то въехать. Шахтёры, лётчики,
гонщики, каскадёры... Мало ли. Они не бросят свои занятия. В конце концов, и жизнь вредна и опасна для жизни.
Коммивояжёры.
Коммивояжёры. Распространители. Как их ещё обозвать? «Торговые агенты». Дрессированные доброта и
любезность. Поддаются дрессуре и внушению. Белые рубашки. Научили. Их же можно переучить с белых на
черные или коричневые рубашки. Один и тот же психологический тип. Тот же напор, одержимость, отсутствие
сомнений. Все зависит от того, в какую они попадут компанию.
На дверях магазина висело правильное объявление: «Торговым агентам (при исполнении) входить запрещено».
Зеркальщики.
На зеркальной фабрике должно быть все несчастные. Производства, тем более советского, без брака не бывает. И
бьются зеркала.
Тракторист.
Зима образовалась в двадцатых числах ноября. Тракторист сгребает снег вдоль дорог ловко и смело, не боясь
зацепить какую-нибудь иномарку с черными стёклами. Тракторист – это характер. Дёрганый, суетливый, чуть
пришибленный. Похожий на управление этой «Белоруськой» с её корявыми, заедающими рычагами, барахлящей
гидравликой, тряской вонючей кабиной.
Мешочник.
Уверенный голос мешочника-тряпичника. Человека с сомнительной профессией. Практика в разговорном жанре.
«В своё время...» - говорит он, и в нём предполагаешь это «своё время». Давно прошедшее. Уверенный голос и
какая-то жалкость в уголках глаз. Побитость, вздрюченность новыми временами. Хотя он знает, что не время
виновато, а что-то в нём самом.
Канцелярские работники.
«Мы должны подготовить документацию...» Если вдруг начнётся конец света, они будут продолжать готовить
документацию. Их не в чем упрекнуть. У них там есть отдел. Пять человек сидят в одной комнате с путано
расставленными столами. На столах документация в папках. Они готовят документацию. Они отработали уже по
пятнадцать-двадцать лет. Они ничего другого не умеют. Только готовить документацию. Это их хлеб. Они
кормятся им. Без них как без рук. Они с достоинством улыбаются начальнику, который иногда входит к ним в
867

комнату из своего кабинета. Начальник «чешет репу», уткнувшись в бумажку. На то он и начальник. Пусть
чешет. Пусть думает. А они должны готовить документацию. Качественно и в срок. И по домам.
Официант.
Официант кафе «Райский ад». Вышел из своего подвала постоять на воздухе... Про официантов почему-то
думаешь, что они знают суть вещей. Они не брезгливы - не боятся человеческой грязи. Как врачи. В них много
общего с врачами. И в самом усматривании такой связи есть что-то зловещее. И те, и другие «препровождают».
Бережно ведут за ручки пациентов. По пути. Известно куда. На этом пути сначала встречаются официанты, а
только потом врачи... Пациенты пока всем довольны. Они пока с видимой стороны Луны. К их услугам
добровольное лакейское племя. Ироничное. Знающее цену вещам. Но они и прагматичны. Их выбор осознанный.
Они сами посадили себя на свой шесток. У них нет повода жалеть пациентов. Они ничего не обязаны знать.
Просто: «Чего изволите?» «Знаем-с мы вашего брата-с. Нас не проведешь-с». Имеют доступ к телу. О! их
проницательный, лукавый взгляд! «Что страшно? Не трусь. Все там будем».
Строители.
*
Тяжёлый строительный народ. Надо быть каменным, кирпичным, железобетонным, стальным, арматурным,
чтобы что-то урвать от заказчика. Порода такая. Вид. Происхождение видов. Под влиянием среды обитания.
Естественный отбор. Борьба за существование. Мёртвая хватка. Бульдоги. Бультерьеры. Бульдозеры.
*
Как легко и с изяществом несёт на плече раскладную лестницу эта малярша!

Слесарь-электрик.
Маленький слесарь-электрик. Сидит в автобусе, устало скрестив свои мозолистые натруженные грабки на
животе, и косится в замёрзшее окно.
Журналисты.
*
Чем газеты отличаются от литературы? Тем, что газеты сводят неповторимость, великую конкретность бытия
человека к обыкновенному, среднестатистическому, репортажному.
Они не могут позволить себе заблудиться в чужой судьбе.
Они занимаются информацией. Они холодны и бездушны. Придут всё разворошат, залезут куда не просят,
наговорят кучу глупостей и сбегут как нашкодившие мальчишки.
«Профессия у нас такая. Что ж поделать? Мы делаем свою работу...»
*
«Журналюги, журналишки, журналюшки…» Молодые, правильно рассуждающие, школьно-университетские
отличники… И профессия такая. И они тоже «народ»… И от бессилия они так-то… Что они могут?
Интеллектуально. Усмешничать, умничать, задавать правильные наивные вопросы? Это они могут. За это их
держат. Свору.
*
Журналисты. Писания механические и вынужденные. Информация. Они не могут всё бросить и послать
подальше. Нет, теоретически, конечно могут. Но у них не возникает и не может возникнуть подобная мысль. Там
таких, кто может, и не держат. К ним такие не приходят. Короче, они знают заранее, где они работают. У них есть
право не работать. Но если они решили работать, то должны работать, даже если это будут одни только
механические вынужденные писания.
*
Холодный, чуть отрешённый стиль журналистской хроники.
«Происшествия».
Журналистская брезгливость.
Живая жизнь только такую реакцию и предполагает.
Это когда журналисты не входят в живую жизнь, а когда приглашают жизнь к себе – в своё шоу.
С тем или иным организованным смысловым и эмоциональным отбором материала.
Тогда ужасы жизни, конечно, не так пугают.

868

Женские профессии.
Реклама косметики. Предоставленность лица. В нем наивность, неведение. Всё правильно. Поэтому-то это лицо
и выбрали, поэтому ему и платят деньгами. Пока оно такое, ему будут платить. А потом... Нельзя отвлекаться.
Нельзя задумываться. Морщинки появятся.
Одни на подиуме, другие, которым не повезло, продают с рук проездные карточки. Фальшивые, должно быть.
Модели.
*
Эти лица на фотографиях...
Иногда будто бы чудится какая-то судьба, какая-то не пошлая история, биография... Но ведь доподлинно знаешь,
что ничего за этими лицами, изображающими тревогу, тоску, счастливое ожидание, наивность, страсть, мысль – в
конце концов, ничего не стоит. Только тупые гламурные будни, с диетами, с переодеваниями, с макияжем, с
утомительными фотосессиями и прочей ерундой шоу-бизнеса. Что бы они там ни пытались из себя изобразить с
помощью фотографов! Такова модельная жизнь.
Нет ни судьбы, ни романтических историй. Пустота.
*
«Рекламные».
«И это всё?» - «И это всё».
Их жизнь, их природа, судьба, человеческие истории превратились в плоскость глянцевого яркого плаката. Они
живут в таком полиграфическом виде. И это всё. За тонким листом бумаги - пустота и чернота дождливого
осеннего вечера.
*
Актрисы «моментального», «одномоментного» театра. Схватили эмоцию, продержались в ней в те мгновения,
пока длится щёлканые затвора фотокамеры, и всё – спектакль окончен. Ну, если и не спектакль, то сцена из
спектакля. Они играют восторг, умиротворение, блаженство, грусть, страсть, изображают различные типы и
характеры…
Все это вырвано из реальности. Только отдельные кадрики из целой жизни. Вырезано мгновение. Им не дают
пожить этими запечатлёнными персонажами.
Только приглашают в мир своей выдуманной жизни. Это как бутафорская дверь. За ней ничего нет. Некуда
входить.
*
Модель. С виду. Но уже несчастлива. Что-то не в порядке. Параметры, может быть, не те. Подкачали. Поэтому в
такую не модельную рань она спешит в толпе к метро. Несчастная. Уже. А если она еще, не дай Бог, постареет!
*
Реклама. Смотрит на прохожих, наклонив голову. Специфическая модельная серьёзность и кажущаяся
недоступность. Выражение лица отсылает сразу же к ее прелестям. К тем, что выше, и тем, что ниже пояса. Все только ширма, вывеска, ясно какого товара. Больше ей нечего предложить. У неё в жизни только одна функция.
Оказалась.
*
Торгуют внешностью. Конечно, это немного лучше, чем торговля чем-то уже совсем телесно-трогательным. Но
это как пойдёт! Отчётливой границы между этими видами деятельности можно не заметить.
*
Походка выдавала в ней краткосрочные модельные курсы.
*
Выражение лица подхваченное, позаимствованное у суровых супермоделей, имитирующих сложный внутренний
мир.
*
Рослая, с прямой спиной, глядя в подиумную даль...
*
«Фотомамзели» - рекламные девицы - всегда кажутся человечески значительней, убедительней, глубже, чем
рекламные парни.
Это объяснимо: у последних ведь такое не вполне мужское занятие – «модель». В прежние времена –
«демонстратор пластических поз».
А вообще не далеко ушли от «мамзелей». Негде, не в чём накопить значительности.
*
Рекламный плакат. Нижнее бельё. А лицо учительницы. Ну, может быть, не простой учительницы, может быть,
английского языка, по крайней мере… Но всё же. Работа такая? Может быть, и к этому надо научиться
относиться философски? Какие у кого лица… Не от профессии зависит. Или зависит?.
*
Сначала походка, потом подтверждение взглядом – сквозь тебя. Подтверждение подиумности.
Подиумный взгляд. Сам собой получается. Взгляд недоступности. Взгляд особых существ. Какой-то исподлобья,
со сведёнными в точку глазами.
869

Это неспроста. Это каким-то образом отношение к миру. Где-то наверное написано объяснение этому взгляду и
отношению, кто-то же задумывался над этим, анализировал.
*
«Сексуальное мясо». На рекламной картинке в витрине.
И не в смысле объёма, массы, а только в предназначенности, в приспособленности их только для чего-то строго
определённого. Однофункционального. «Вырезка» - можно сказать.
*
Рекламные девицы. Радуются, что им повезло в этой одноразовой жизни.
*
Смотришь на этот кусок рекламной женщины из «глянцевого» журнала. Молодая грудь, полуприкрытая её
молодыми, обнимающими саму себя руками, трогательные ключицы, волосы стыдливо ниспадающие на лицо…
Легкие веснушки на коже предплечья. Это не мешает ни рекламщикам, ни зрителям.
Все это обладает известным свойством настраивать на известный лад, на известные мысли.
Что-то хотят рассказать этим всем.
Руки, кожа, ключицы, грудь…
И лица моделей. Надо всё время напоминать себе, что это обман, прикинутость, маска… Ничего за этими лицами
не стоит. Пустая оболочка. За этими улыбками. Или надменностью, или невинностью, страстью, грустью,
робостью…
*
«Пошлые фотографии». Такие есть.
Можно ли так сказать?
Как-то двусмысленно звучит.
Модельные лица. Эксплуатация внешней красоты. Довольно пошлое занятие.
А что у них в голове?
Может быть, там всё хорошо.
И СР в этом пасётся. К нему не подступиться.
Ещё одна загадка этой жизни.
*
Рекламные девицы. Радуются, что им повезло в этой одноразовой жизни.
*
Они ни о чём не могут больше думать, кроме своей внешности. Главное для них в жизни – хорошо выглядеть.
В это пытаешься вдуматься.

Физики.
*
Понять это человеку невозможно. Но вот сделать эти непредставимые вещи объектом приложения
интеллектуальных и физических сил для тысяч физиков, сотен лабораторий и институтов с миллиардными
бюджетами – это рядовая практика научного мира.
Эта жизнь внутри этого непредставимого, осваиваемого только математически мира...
*
Физики-ядерщики. Здоровые натуры. Математические. Интересная жизнь. Горы, знакомые барды. «Лучше гор
могут быть только горы...» Остроумие типа: «Старик...» Технический юмор. Цельный, не расползающийся
поминутно «инженерный» мир.
*
Астроном, которого изобразил Олег Борисов в фильме «Парад планет». То впечатление, которое оставляет и
фильм и образ, который создал актер.
Космология может стать такой же скучной как бухгалтерия.
Во-первых, это само по себе скучное, рутинное занятие – гоняться за элементарными частицами, ну или за
галактиками и звёздами – без разницы.
Во-вторых, при всём старании - ясности в этих вопросах не наступает, и подступает тоскливое чувство
безнадёжности, внушаемое и этими занятиями, и близостью этого безграничного чёрного космоса.
Тогда что? Что взамен? Схоластика обывательской жизни?
Может быть, они и прячутся от тоски в бардовские песни, в поэзию...
Физик Сундуков из фильма «Три плюс два» увлекался детективами.

870

Мир профессий.
*
Мир художников, поэтов, музыкантов, капитанов и астрономов, вернее, звездочетов. В забвении или неведении
существования другого мира. Мира массовых профессий.
«Кассир билетный, кастелянша, рабочий плодоовощного хранилища, камеронщик, круговоротчик, киоскер
«союзпечати», банщик, дежурный раздевального отделения, уборщик мусоропроводов, измеритель физических
данных человека, рабочий ритуальных услуг, приемщик пункта проката, продавец непродовольственных товаров,
маникюрша...»
Есть, правда, и более звучные профессии: «смотритель маяка, тальман, смотритель огней, зоолаборант
серпентария, егерь, десантник-пожарный, матрос-спасатель, машинист сцены, оператор управления стендовой
стрельбой, гидрометнаблюдатель, демонстратор пластических поз...»
Красивая работа: «флотский офицер». «Ах!»
А вот ещё: «Управляющий в экономии», телеграфист... Профессии из литературы 19 века. Конные горные
инженеры.
\Лето\
*
В ресторане «Тройка» работает «ряженым». «Оперным мужиком».
*
У полицейских гуманитарная профессия. В том смысле, что не техническая.
*
Профессиональная цыганка.
И ещё много других профессионалов.
Профессиональный революционер, профессиональный вор, профессиональная гадалка, профессиональный игрок,
профессиональный нищий...
*
- А вы всё экономите и кадрите?
- Что?
- В отделе по экономической и кадровой работе.
- А-а-а!

Охранники.
*
У входа в институт кино, как видно, - пересменок у охранников.
Их все устраивает.
Мимо толпами ходят нынешние и будущие режиссёры, операторы, продюсеры... С творческими планами. С
ожиданием блестящего будущего.
А этих мужичков в темно-синих курточках всё в их работе устраивает. И их будущее известно.
*
Охранник. Напряжение не уходит. Особенно после ночи. Военизированный взгляд смертельно усталых глаз. Что
он делает дома? Как он проживёт день. Отоспится, а потом пивка? Или сначала пивка, а потом отоспится? Или
что-нибудь покрепче? Семья его - это мама. Он привык. Он больше никого не переносит.
*
Охранник, открывая ворота, что-то пробормотал. И вдруг удалось подумать о его жизни. Его бормотание, как
просьба извинить его причуды педантичного, строгого, бдительного охранника. Удалось на мгновение
почувствовать, что такое быть им. За пятьдесят, строгих, даже занудно строгих, правил несения службы,
большевистских, судя по некоторым высказываниям, взглядов...
Одинокие хождения по коридорам пустого здания. Жёсткий топчан в комнате охраны. В жизни ничего больше не
осталось. Надо искать причину этому. Причины нет.

Силовики.
*
ОМОНовец.
Руки за спиной, ноги шире плеч. При виде него в памяти моментально всплыло слово «аусвайс».
*
Росгвардия в пятнистой форме.
Они не могут быть нежными. Они от этого портятся. Хватка теряется.
871

Такая порода людей воспитывается службой.
Бойцовая.
*
Милиционеры. Зашли в подворотню, оглядели двор… Ищут непорядок.
*
- У милиционеров опять с утра план «Перехват»…
- А ещё бывает операция «Буря в пустыне». И дивизия «Мёртвая голова».

Пожарный.
Надо говорит «пожарный», а не «пожарник». Как «цирковой». Или «балетный»… Пожарная машина приехала по
ложному вызову. Пожарные медленно, чтобы не смешить публику размотали на всякий случай как положено
шланги, вошли в подъезд и стали подниматься по этажам.
Историки.
Они считают, что всё нужно объяснить. А иначе, что это за история? Вот они и перемалывают факты и ссыпают
их по банкам и коробкам. У них нет никаких сомнений, что это необходимо, что что-то можно не объяснить, не
приобщить к уже известному. Это их хлеб. Всё метут подчистую. Перемалывают действительность в историю.
Инкассатор.
Он суров и деловит. У него хорошая ответственная работа. У него бывали случаи. Надо быть собранным,
серьёзным, бдительным. Он инкассатор! В бронежилете, с пистолетом и радиотелефоном.
Учителя.
*
«Надо работать как повар на кухне – каждый день», - говорит одна из них. «Главное в медицинской профессии –
сострадание», -рассказывает другая про выбор профессии. Она так и говорит ученикам. Не то чтобы это было
неправильно… Может быть даже, это её собственное незаимствованное понимание. И всё же… Профессия
накладывает отпечаток. Проповеднические учительские штампы. Она должна знать ответы на вопросы.
«Знания в голове - оценка в кармане».
*
«После выпускного экзамена встретил в коридоре свою первую учительницу. Давно перестал бояться её.
Протянул ей тетрадь по литературе, в которую переписал пол-учебника. Она обратила внимание на «плохой»
почерк. Это, в конце концов, для неё самое главное. Её предмет, то чему она должна была научить. Как просто.
Как, кажется, элементарно – научить человека читать, красиво и без ошибок писать. Просто и элементарно не в
смысле лёгкости этого дела, а в том, что эти умения первоосновны, почти не замечаемы в жизни, сами собой
разумеемы. Это как учить дышать или ходить… Учитель смотрения, учитель слушания, учитель думания…
А мне казалось, что почерк хорош. Размашистый, основательный…»
*
Тип учителей. Учат не потому, что знают что-то досконально, а из любви к предмету. Всю жизнь стремятся
провести в стихии любимого предмета. Ковыляют в нём, косноязычно лепечут, но не бросают его. Таких много
среди учителей иностранных языков, математики, биологии, химии… Школа – одним словом.
*
«Училка». Стандарт небогатой, даже бедной жизни. Как-то они приноравливаются к такой жизни. Группируются,
концентрируются, вписываются, укладываются, утрясаются... Не скажешь, что скукоживаются. Живут!
*
Учителя будто тайным знанием обладают. Они знают тайны судеб!
Может быть, так и есть. Где-то. Это тайное знание основывается на простом учительском опыте.
Ну, может быть, не самом простом, а на сознательном, профессионально необходимом, сосредоточенном опыте.
Все ведь на их глазах: и несмышлёные первоклашки и выпускники. И дальше - по крайней мере лет на двадцать,
достаточных, чтобы увидеть и понять, что сталось с их подопечными в этой жизни.
А потом уже само собой просятся обобщения.
Иногда это напоминает психическую болезнь. Они так откровенно, безапелляционно анализируют поступки
детей и родителей, что делается противно.
И слышится в интонациях их голоса какая-то гадливость.
*
Лилия Ивановна с продлёнки. Ломовая лошадь начальной школы. Усталая, суровая, потухшая. Надзиратель.
*
872

Печальное зрелище. Учительница, которую не жаловали ученики, - на пенсии. Не посещаемая благодарными
учениками, коллегами, просящими поделиться с ними богатым педагогическим опытом.
Она ещё была в состоянии работать, но ушла на пенсию год в год по достижении пенсионного возраста. И теперь
доживает век, работая гардеробщицей. Кажется, в каком-то театре.
*
«Бабуля, глобальное потепление это хорошо?»
Кто детке заморочил голову?! Не иначе учительница природоведения.
Учительская порода. Они живут в компании подрастающего поколения.
Они учат реагировать на мир. И в литературе, и в природоведении, и в истории…
В этой профессии есть что-то демонстративное, театральное: должно быть слышно зрителю в последнем ряду.
Театрально-цирковое.
*
Две студентки на набережной Мойки недалеко от педагогического университета:
«Буду учиться на учениках».
*
«Государство заводит учителей, чтобы они организовывали для себя образовательную, преподавательскую
деятельность. И объясняли, что неученье – это тьма. Равно так же с юристами, спортсменами, врачами,
музыкантами, художниками, артистами... И каждый что-то объясняет».
*
Школьные учительницы. Их иногда можно встретить в своей взрослой жизни. Встретить случайно, вне школьных
стен, столкнуться лицом к лицу на улице как с простыми прохожими.
Они и есть теперь для тебя простые прохожие. Отдалённо знакомые прохожие.
Вы поговорите о том о сём, если они, конечно, тебя вспомнят, узнают, начнут что-то спрашивать, интересоваться,
что и как.
Эта краткая встреча вызовет лёгкое удивление. Ты увидишь в них не строгих наставников, а обыкновенных
людей. Не отличимых от тех, с кем ты имеешь дело по жизни – на службе, в сберкассе, в магазине...
Оказывается они обыкновенные люди! Как все, они стареют, у них семейно-бытовые обстоятельства, они
оказываются не такими уж умными и образованными, у них есть слабости, даже заскоки, у них есть какие-то
легко формулируемые особенности характера…
Их более-менее понимаешь, как взрослый человек понимает другого взрослого человека, живущего примерно в
одном с тобой повседневном мире.
Этого всего, естественно, не было, когда они были учителями для несмышлёных детей.
Этот своего рода эффект «остраннения» случается и при встрече с другими людьми, которых ты до этого знал
только с профессиональной стороны. Врачи, повара, начальники, милиционеры... Без своих халатов, мундиров, в
домашних тапочках...
Ничего не можешь поделать с собой – удивляешься.

Просто работа.
*
Разнорабочие.
Простая профессия. Да и профессия ли!
Специфический контингент. Попадаются и «гуманитарии хреновы!» При известных условиях они могли бы быть
неким дополнением, дополнительным украшением жизни. Но здесь, на третьем участке, где от них требуется
только их руки, немного знаний и минимум ума, они действуют на нервы.
*
Объявление на заборе: «Работа».
Слово вписывается во вполне определенный смысловой ряд: «Работа, еда, женщина на ночь…»
Так уговаривают быть лояльными к полурабскому существованию людей, согнанных и запертых в каких-то
резервациях или лагере. Что-то такое будто припоминаешь в антиутопических голливудских киновыдумках.
Участь слегка очеловеченных животных.
*
Тоже ведь работа! – раздавать рекламные календарики у метро. В утренних сумерках. Спешащим по своим
жизням прохожим.
*
Работает распространителем рекламного мусора.
*
«...des millons de travailleurs manuels et intellectuels...» («L`Humanite»).
Работники ручного и интеллектуального труда.
Трудящиеся.
*
873

«У них, понимаете ли, такая работа, они её должны делать! А может быть, не должно быть таких работ!»
*
Работа для не гениев. Работа, не требующая гениев. А что! Спокойно. Есть пропуск для турникета на проходной.
Есть режим работы. Есть обязанности, обеденный перерыв, оперативные совещания... Пришёл, ушёл... Какие тут
гении!
*
Женщины «свободных» профессий – работницы низкой квалификации, продавцы, сидельцы в лавках, швейцары,
упаковщицы, подавальщицы и тому подобное.
Вот у неё новое место работы, она сидит в цветочном ларьке в здании метро. Только на минутку высунулась из
полуоткрытой двери подымить. Пройдёт немного времени, чтобы можно было понять, что и это место не намного
лучше предыдущих.
*
Это ж можно озлобить человека! Июль, жара тридцать градусов! А он на самом пекле в костюме бутылки чего-то
непонятного! «Pink Up» И у него никто не хочет брать рекламные бумажки, которые он раздаёт!
Нет, этак точно можно озлобиться и послать всех сразу и подальше!
*
Работа для Алисы: «человек-бутерброд». Скорбное, но гордое лицо.
Несчастная «старушка-бутерброд».
*
- Гадкая работа!
- Потому и платят столько, что гадкая!
- Сколько!?
- Что, мало? Тогда действительно гадкая.
*
От «лёгкой» работы больше пользы, чем от «нормальной».
Любу Р. после больницы (выкидыш) определили на такую «лёгкую» работу. Раньше, на «нормальной» работе,
она почти ничего не делала. Теперь оказалось, что есть куча работ, которые можно назвать лёгкими, которые
делаются на виду, которые легко контролируются. Уборка территории, уборка слесарки, рассыльный на
телефоне… Раньше можно было спрятаться в мазутке. Теперь некуда деться.
*
Объявление:
«Для санкт-петербуржцев и гостей нашего города мы предлагаем работу XXI века!
Образование и прописка не обязательны.
Свободный график.
Не гербалайф, не косметика, не торговля».
Что бы это могло быть?
*
Это такие существа. Они только формально привязаны к работе. А мысленно и чувственно они не здесь. Это их
формальные тени. Иногда в глазах застаёшь их подлинное. Как силуэт в окне за занавесками.
*
Интеллигентная, но совсем не интеллектуальная работа.

Телохранитель.
Откуда у них такие свирепые лица? Отбор по личным, «лицевым» качествам. Может быть, он и сам решил, что
потянет. Глянул в зеркало и сообразил. А чего баловаться? Зато теперь при деле.
Продавцы.
*
Мягко хаманул. Ходят всякие, задают идиотские вопросы. Он лампочками торгует, а его спрашивают чуть ли не
из институтского курса электротехники. Другой бы просто послал. А этот мягко.
*
Продавец из ларька. 90-е.
«Ларёк открывается утром. Но это разве работа? Будь она неладна! В общем-то, уже всё равно. Уже и не помню,
как было раньше, когда было не всё равно. Ларёк надо открывать вовремя. Приедет хлебовозка, и надо быть на
месте. Пошли они все. «Дарницкий свежий?» - «Ночной». И так каждый день. Ставни кто-то придумал. Пудовые.
Убьюсь когда-нибудь».
*
Хлебный отдел.
874

Хорошо ей в просторном, светлом, теплом, ароматном хлебном отделе. Даже в это серенькое осеннее утро. И она
довольна. Выражение её лица будто говорит: «Ну, ладно, ладно… уговорили».
«Жизнь не густа». Переживание длится, длится. Всё утро.
*
В ларьке.
Она заперта в этом тесном пространстве, заполненном ящиками с яблоками. Она их продаёт. Ей тяжело это
даётся. К ней придираются покупатели, а она не виновата. Это же не её яблоки, и цена на них не её. И между
ящиками так тесно, и ни о чём невозможно думать. Её устроили сюда. Увезли за тридевять земель и втиснули
сюда. Что ж, она рада. Только тяжело.
*
Мороженщица.
Джинсы. Мода. А жизнь всё равно обманет. Чем она будет торговать лет через тридцать? Может быть, всё тем же
мороженым. Ассом станет. В своём деле.
*
А эти просто торгуют фруктами. Утром ящики привозят, раскладывают, вечером увозят куда-то недалеко в
«Жигулях». У них простое тоскливое дело.
*
Распространитель, коробейник, втюхиватель товара с улицы... Это будто и не профессия вовсе.
Понимаешь, кто перед тобой, с двух нот.
Интонации с приседаниями, с ужимками, с нелепыми выверты, не свойственными простым гражданам.
Им бы голос поменять - перековать у кузнеца. Уйти от скороговорки и нелепой интонации. Они бы тогда не
отпугивали сразу потенциальных лохов.
*
Студент наверное. Работает в каникулы. Продаёт мороженое на улице. Рядом с тележкой – чёрная доска
наподобие школьной. На ней мелом – цены на мороженое. Такая вот прикольная, креативная выдумка.
Но что-то в его облике, в выражении лица говорит о том, что если с его креативной продажей мороженого пойдёт
что-то не так, он обзовёт народ быдлом и начнёт думать о том, как бы ему перебраться в цивилизованную
Европу».
*
«Буше».
Уловить эту тонкую, как паутина, или ещё тоньше, материю сверхнормативных отношений с покупателями, с
некоторыми покупателями, которая существует в этом заведении.
Заведение не чета обычным булочным. Дух полуэлитности присутствует отродясь. Никто этого не скрывает, не
стыдится. Он, может быть, даже культивируется!
Во всяком случае мамочки, устраивая сюда своих дочек, шепчутся об этом. Щебечут.
*
Сменила элитное кафе на «Дикси». В кафе она мало получала.
Маленькая зарплата молодым подавальщицам кафе предусмотрена бизнес-планом на основании следующих
рассуждений:
1. Они молоды: чуть ли не все буквально со школьной скамьи. Им и так хватит.
2. В элитное кафе ходят элитные персоны, которые могут взять молодых, со школьной скамьи, аппетитных, как
булочки, которые они продают, замуж. То есть, зарплата в данном случае совсем не главное.
Ну а «Дикси»? «Дикси оно и есть «Дикси». Здесь платят больше, но и работа бешеная. И чаще всего это уже
пожизненно.

Слесари.
Своеобразный народ. Вечно полуироничные, умные, но как-то в определённых рамках, то есть кое-какие вещи им
недоступны, не втолковать, даже пытаться не стоит. В общем-то покладистые, с мальчишескими пристрастиями –
ножички, разные штучки…
Опять же - «Жора, он же Гога, можно - Георгий».
«Жилконторовские».
Стоят на тротуаре, разговаривают, переминаются, лузгают семечки. Здоровые, с руками мужики посреди
рабочего дня – и не при деле.
Так же противоестественно выглядят сельские бригадиры или ещё какие-то мелкие начальники, стоящие у
правления колхоза. Может их по вечному «идиотизму крестьянской – в данном случае жилконторовской - жизни»
вызвали в разгар дня на какое-то производственное совещание, и они, побросав своих баб, за которыми должны
досматривать в поле, стоят здесь - сытые, здоровые, налитые мужицкой силой. Стоят, посмеиваются над глупой
жизнью и плюют в кружок.
875

А один семечек не ел, шелухой не плевал. Улыбался и молчал.
«Молодо иш-шо!»
Таксист.
С таксистами говорят на специальном грубоватом языке. От лица некого условного «своего парня». «Шеф,
подбрось…» Во времена извозчиков был тоже специальный язык, но не такой просительный. Говорили просто:
«Гони, дам целковый на водку».
ГО.
Дом, жена, военная пенсия, должность начальника ГО в незамысловатой конторе… Что ещё нужно, чтобы
встретить старость?
Бизнесмен.
Он долго тренировался на культуриста…. Теперь ему это больше мешает, чем помогает. Это настораживает,
смущает деловых партнёров. Они учитывают всю информацию, и эта «культуристская» добавка всё как-то
подпорчивает. Лучше было бы без неё. По-деловому: чёрный костюм, белая рубашка, кейс, деловое, умеренно
жизнерадостное лицо… Ни к чему это выпячивание, самодемонстрирующееся, абсолютно несущественное,
постороннее в их бизнесе качество.
Разбойник.
Фантастическая фабула. Разбойник, циничный мокрушник, зверь, монстр, киллер, технарь, карате, кун-фу,
абсолютно без комплексов… Попадает в 19 или 18 век. Как напуганы, изумлены, подавлены тамошние, местные
разбойники этой машиной для убийства!
Что-что, а убивать в 20 веке научились!
Те песенные, легендарные разбойники… Они были совершеннейшие дети. Им надо было настраиваться, входить
в роль кровавого убийцы по системе Станиславского. Они были сентиментальны, наивны...
«...дух чёрен, крепок яд...»
Мучились, каялись, гримасничали во время работы. Делались монахами в конце жизни, строили церкви...
«Работники ножа и топора, разбойники с большой дороги»
Была, конечно, ещё слабина. До чёрного квадрата в этой сфере ещё не дошли.
Афёрный бизнес.
Офис. Пустая комната со столом в центре у стены. За столом молодой клерк в черном костюме. Перед столом
стул для посетителей. На стуле сидит молодая женщина. Комната - как сцена - ярко освещена. Лаконизм
постановочный. Присутственное место. Контора по заготовлению рогов и копыт. Но ни рогов, ни копыт. Как и
должно быть. В афёрном бизнесе.
Швейцар.
Это не везение у них такое – работать швейцарами в дорогой гостинице, это они такие от природы, такими они
были созданы. Везение здесь ни при чем. Просто они такие. От сих до сих. Причём, радостно такие. Они в себе
как у себя дома. Без тени сомнения и подозрения.
Священник.
Его нельзя застать врасплох неожиданным вопросом. Он будто сразу же вырастает над собеседником.
Оказывается он и это понимает, это знает. Причем знает и понимает уже давно. И предполагаешь это понимание
и знание простирающимся в невероятные глубины и выси. Так и не ответить на вопрос, откуда все это в нем?
Духовный опыт или откровения?
Шофёр.
*
Он старый шофёр, а ему с этим «Нисаном» возись. На старости лет. Туда страшно заглядывать. Под капот. Ни
просвета.
«Тремблер, твою мать! Только капот открывать и можешь».
«Конечно, и «жигульё всякое… тоже не подарок».
*
Школа. Армия. Шофёр.
*
876

Бывший шофёр. Ходит с палочкой.
В глазах навсегда – испуг.
*
Шофёр. Часть важности ему передалась от директора.
Или он сам позаимствовал.
*
Подвёл прикреплённого водителя: не удержался в начальниках, которым положена машина.
Теперь шофёру придётся искать себе нового высокого начальника.
*
«Личный шофёр». Часто он кажется довольно зловещей фигурой. Для простого смертного.
А они-то не простые смертные! Им ведомы тайны устройства этой жизни. Всё ведь перед их глазами!
Они, как врачи, адвокаты, нотариусы, знают интимные тайны пациента, клиента, хозяина…
*
Водитель.
Женщина села в свой автомобиль и озабоченно задумалась: «На какую педаль нажать?»

Дорожник.
Настоящая мужская вредная работ.
Художник.
*
Выбрали творческие профессии. Идут серьёзные. Сосредоточенные. С мольбертами и связками холстов.
Выбрали. Мир грёз. И сразу отделили себя от реальности. В своих понятиях, в творческих принципах. Но живут в
реальности. И нельзя из неё выйти. И надо творить. И надо кормиться. Муки творчества именно в этом: как
прокормиться творчеством, презирающим реальность, которая только и может кормить.
*
Борода с проседью, круглые очки, измождённое лицо, чёрная куртка… Через плечо – должно быть, его
произведение в чехле. Сосредоточенная серьёзность. А вообще они все как дети. Они уже в юности решили, что
не будут взрослеть, будут заниматься баловством. Так и живут. Художники в широком смысле слова. Всякие
сорта художников. Словесники, например.
*
Художник-оформитель. Промежуточная стадия между полноценным художником и маляром.
Уже не совсем маляр.
Оформляет витрину. Какие-то насекомые в шляпах и костюмах. Вырезаны из фанеры и тускло раскрашены
зелёным и жёлтым. Видно, конечно, что это не О. Бендер рисовал, а некто посещавший какое-то художественное
учебное заведение. Он доучился до такого уровня.
Художественная выносливость. Для преодоления художественной пустыни. Чтобы её перейти, надо иметь
шизофреническое терпение. Всё это где-то на стыке искусств - живописного и малярного. И там и тут им не
скучно красить.
*
Художники не морочат себе голову выяснением вопросов для чего? и как? Просто берут кисти в руки и работают.
Создают материальную культуру. Украшают быт людей. Не напрягаются пониманием предмета своей
деятельности – не их это дело. Может быть, это общее для них всех – дизайнеров, художников, художниковофомителей – если по-старому.
Художник Саша. Дизайнер, можно сказать. Расписывает парадные в каком-то провинциальном городке.
«Фэнтэзи...» - сама объясняет. Светлые, прозрачные краски – какие-то фантастические растения, кошки...
Её научили! Показали, как это надо, привили вкус. Остальное – от ее прекрасной, молодой женской натуры.
Переносит свои красивые фантазии на стены парадной. И ни в чем не сомневается. Творит новую, не
существовавшую прежде реальность. Не думая о том, что она, может быть, вводит в заблуждение доверчивых
граждан, которым подавай красивое.
Это у них – у художников – такая привычка.
Уже перестали требовать и от них казенного реализма.
*
Разговор с вдовой «авангардно-кубического» художника.
- Вы его ненавидели?
- С чего вы взяли?
- Он вас так изуродовал!
*
877

Художник в беретке и с бородой. Классический художественный облик.
А вот художница. Несёт картонный планшет. Ей нет дела до несовершенства мира. Как её понимаешь и слегка
завидуешь!
*
- «Художник-беллетрист». Такие наверное тоже есть. По складу творческого мышления, по отношению к
реальности.
- Ты что-то имеешь против беллетристов?

Офицер.
Молодой офицер. Приняли его когда-то - такого - в училище. В общем-то ничего особенного.
И не в училище, пусть, а в институт или ещё куда. Принимают. Всякие нужны в этой жизни. Чтобы заполнять её.
Чтобы не было в ней пустот.
Матросы.
Эти, что на речных прогулочных катерах... Они тоже считаются моряками. Корочки у них наверняка со словом
«матрос». По тарифно-квалификационнному справочнику. Ну а что! Они швартуются, отдаю концы, подают
трап, драят палубу, стоят у штурвала и вообще... «Баковые на бак! Ютовые на ют! По местам стоять, с якоря
сниматься!»
Врачи.
*
Советская медицинская практика. Врач нужен для того, чтобы проверять болен человек или симулянт, нужно ему
давать бюллетень или не нужно.
*
Врач-«психопат».
Психопатолог – по-научному.
Рабочий день закончился. Пожилой, с серым, усталым лицом, толстенький, низенького роста, какой-то помятый
доктор идёт домой.
Дежурный охранник только что выпустил его из специализированного учреждения через дверь, что выходит на
Обводный канал.
На улице в вечерних сумерках он совсем не вызывает уважения. Мимо спешит народ. Его даже могут не нарочно
толкнуть.
Он идёт, глядя застывшим, пустым взглядом в асфальт. Его ничего на улице не интересует. Что он здесь не
видел! До самого трамвая он так пройдёт, ни на кого не взглянув. И там тоже. И потом. Он умеет так смотреть как сквозь мутное стекло.
Грустно думает он, что у него умная, но мало у кого вызывающая сочувствие и понимание деятельность. Унылая
работа.
Все понимают, как с головой человека трудно справляться, какое это безнадежное дело!
Все заранее готовы смириться. Может быть, даже совсем заранее.

Диспетчер.
Эта тётка нашла себя в диспетчерской автотранспорта на конечной остановке автобусов.
Клава или Тамара.
Она большая, мужиковатая, никакой там женской грации! В мешковатой куртке, в вязаной шапке, съехавшей от
жаркости на бок.
Окликает зычным голосом какого-то водилу маршрутки, не дойдя до него половину площади, где
разворачивается транспорт.
Когда сталкиваешься с судьбой, определившейся таким образом, почему-то чаще всего вспоминаешь про
школьную литературную классику. Для кого старались Толстой, Достоевский, Чехов!
Никаких школьных сомнений! «Смеётесь!»
«Творческие работники».
878

*
Они «всё куда-то скачут, скачут...» Устают, конечно, от халтурной жизнедеятельности.
Они стыдятся самих себя.
Они униженно важничают.
*
- Актёры, музыканты, литераторы… Они боятся людей из реальности.
- С чего ты взял?
- Во всяком случае, у них настороженное к ним отношение.

Люди и профессии.
«Некоторых людей воспринимаешь не полностью, а, можно сказать, в урезанном виде. На первый план выходит
их социальная функция. Дворники, шофёры, охранники, кассиры, врачи, учителя... Да все подряд! Те, с кем
входишь в контакт через их профессиональную деятельность. Имеешь дело не с людьми как таковыми, а с
людьми-функциями, людьми-профессиями. Будто они целиком тут - в их служебных обязанностях.
И не преодолеть этого предубеждения. С трудом воображаешь их в семейном кругу, с какими-то интересами,
мнениями, взглядами, не относящимися напрямую к их деятельности».
Балетные.
Одержимость своим делом – вот главное в них. Может быть, в их деле иначе нельзя. Они - как особая порода
людей. Для них их балетный мир – это всё! Будто ничего другого в мире не существует.
Они из своего балетного мира смотрят на остальной мир с легким недоумением, со скрытой насмешкой и со
скрытой радостью оттого, что они балетные, а не все остальные.
Возможно, есть в жизни и другие занятия, в которых существуют сходным образом, занятия, требующие такого
же отношения и одержимых людей, но с балетными это бросается в глаза.
Музыкант.
- Хочешь его сделать музыкантом!
- А что?
- Хочешь, чтобы он записался сразу в маленькие человеки!
- Ну-у-у!
- Хочешь, чтобы он стал маленьким человеком!
- А если кем-то другим, что уже не маленький человек?
- Тут почти осознанный выбор маленького уголка мироздания. Таких профессий полно. Эта внутренняя
готовность стать компактный человеком. Ограничить мир кругом своей профессии. Вот он сидит в уголке и тихо
пилит… Или шпилит – неважно! И весь мир его почти не волнует. Есть многовековая музыкальная культура,
горы музыкального материала... Музыкальная вселенная, не признающая весь остальной мир. А мир, в свою
очередь, не признает их. И считает за маленьких человечков.
Метро-работник.
*
Таким, как она, все равно, где и кем работать. Им важно вовремя выйти замуж, вовремя родить здоровых детей,
чтобы потом тщательно и аккуратно, в своём понимании, их растить, держать в порядке дом... И вообще, чтобы
все в семейной жизни было красиво и правильно.
А тут приходится терять время, следить за порядком на станции метро. Работа такая.
Вот и ходит она, нервно, дёргано вертя головой, потряхивая хвостом на затылке, поправляя локоны под казенной
униформовской шапочкой. Бессмыслица какая-то!
*
Сиделица - смотрительница у эскалатора. Показалось издали, что она не похожа на тех, кто обычно сидит в этой
стеклянной будке. Но нет, такая же. Что-то общее в лицах женщин такого рода профессий. Такая же. Не
доучилась в техникуме, вышла замуж за своего же - подъездного Вовку. Он на гитаре хорошо играл. А там и
дети. И учёба уже вроде ни к чему. Жизнь по другим рельсам пошла.
Для такой работы необходимо хорошо высыпаться. Ну, или иметь черные очки.
Нет, черные очки никто не разрешит.

879

Снайпер.
Интернет. Рассказ о снайпере из Сербии или еще откуда-то. Он хвалится зарубками на прикладе. Четыреста с
лишним!
Такого рода деятельность должна оставаться в тени. Это наверное неизбежно нужная на войне, но жуткая,
зловещая профессия. Сродни палачу. Как-то не по себе, когда представишь эту реальность, да еще в таком
массовом варианте. Умертвитель! Тот же палач, но профессии палача стесняются, скрывают от других. На эту
тему было несколько фильмов. Не русских, конечно.
Французский, 50-х. Испанский. Кажется, так и назывался «Палач».
Парикмахерши.
*
Её видно за большим оконным стеклом. Склонилась над клиентом. Она чувствует себя художником. Это видно
по лицу. Вдохновенному.
*
Злоупотребляют служебным положением. Эти парикмахерши. Красят друг друга, перекрашивают без конца. В
погоне за косметическим удовлетворением. Они такие пустяковые со своими разноцветными, прореженными
бесконечными химическими экспериментами волосами, со своими маленькими вертлявыми попками в брючках,
сигаретками в холеных ручках… И в лице у них ничего не сыщешь. Пока не отмоешь с мочалкой. Как в каком-то
советском кино. Да, нет, мотив отмывания встречается во многих фильмах. Любили это дело.

Бизнес.
*
- Люди все равно пускаются в полунищий бизнес: идут в таксисты, в огородники, ларёчники, коробейники...
- Ну, что же! Это доступно, почти не требует ничего формального, это понятно, все под рукой, нет начальства...
- Это как поселиться под старость в деревне. Того же сорта иллюзии преимуществ. Все будто в твоих руках.
- А чем не жизнь!
- Пока кондрашка не хватит!
- Ну, это как водится! Куда от этого – где ни живи!
*
Маленький, разорительный, в общем-то, бизнес. Клепать аккумуляторные баки, заменять насосы...
Он и не может быть в России другим – этот маленький бизнес.
Он маленький, беззащитный, его чуть ли ни каждый обидеть может. Спокойной жизни не жди!
Бандиты, чиновники, заказчики...
И защитить некому.
Разве что если спрятаться под крыло какой-нибудь криминальной или бывше-криминальной структуры, хозяева
которой захотели более-менее спокойной в юридическом смысле жизни. И которые умеют за себя постоять.
Но таким не каждый мелкий бизнес понравится. Рестораны, кафе, сауны, спорт-клубы, кладбища...
А монтировать какие-то там баки ГВС! Это ж один гемор!

Дизайнер.
Она себя считает дизайнером. По витринам. Она здорово придумала этих куколок с тощенькими, сделанными из
папье-маше тельцами и конечностями.
А будешь смеяться над ней, она обидится.
Или не обидится? Что ей - дизайнеру! - обижаться на всяких там... «не членов худсовета»!
Инженер-конструктор.
Конструктор из бюро. Какая-то у него категория... Тянущаяся за ним уже лет пятнадцать.
Инженер-конструктор! Возраст, правда, - предпенсионный.
Его ценность... Которую он должен оправдывать перед начальством.
За душой - ГОСТы, Правила безопасности, ФЗ, ТУ, СП, СНиПы... Все это устаревает раньше, чем издается и
доходит до потребителей.
880

Неутешительная чепуха в остатке жизнедеятельности.
Стыдно постарел. Дряхлости так не стыдятся, как вот такого проявления устарелости.
Что-то аналогичное – в компьютерной технике. Раз-два – и «пора менять железо».
Такие времена.
Без названия.
- Профи... А с другой стороны, за что здесь деньги платить?
- А за что платят, покупая… воздушные шарики?
- За что?
- За детский восторг.
Работники кино.
*
Киношник на платформе в Семрино. Кто он? Режиссёр? Продюсер? Затеял картину. Время до электрички есть, он
обсуждает, должно быть с коллегами, - сценарий, музыку, деньги...
Все так просто!
«Что-то светлое, лёгкое...» «Музыка... У меня есть знакомый, который...»
Есть профессия. Надо что-то делать в своей профессии.
«А не сделать ли нам что-нибудь этакое!» Вот и делают.
Это на придирчивый взгляд похоже на профессиональную халтуру.
За сорок. Хвостик на затылке. Бородка, усы. Нос крючком. Слегка потертый и потрепанный. Черные очки. Чтобы
не узнали!
Его и так никто не знает на платформе в Семрино.
*
«Институт Кино и Телевидения» на Правде.
Думаешь о том, что у профессоров хватает неблагоразумия завлекать в профессию неокрепшие молодые головы.
Или, может быть, это наоборот проявление благоразумия? Делают то, что положено по профессии. Если уж
попали они на эту чудную планету.
Умиляются на своих учеников. Это тоже важный момент. Не бросать же детей на произвол судьбы!
И не объяснить запросто то, с чем они могут и обязательно столкнутся после выпуска.
Весёлая профессия. Фестивали, творческие экспедиции, интервью, автографы, цветы от поклонников...
Что тут страшного, что может им грозить?
А грозит им полная кинутость в этом мире, занятым каким-то понятным делом, при том, что у них нет духовных
сил, потребности, веры преодолеть эту ту зияющую пустоту, открывающуюся перед ними в виде неопределённых
творческих задач, которые надо уметь самому себе ставить.
В киношном деле, как и в любом творчестве, автор один на один с необъятным миром. Он сам, как Творец,
ставит себе задачи и сам пытается их решать.
Глядя на эту легкомысленную молодёжь, перекуривающую, пока не началась очередная лекция, возле бронзового
«Организатора» Каминкера, как-то не представить их творческое будущее.
А на большом плакате перед входом – объявление о наборе новых студентов.

Инспектор.
Пожизненно честный инспектор. Неважно чего. Ростехнадзора, инспекции труда, жилищной инспекции,
санэпиднадзора...
Прикован к своей честности, как каторжному ядру.
Идёт себе со своим допотопным портфельчиком по своим делам. Независимый, равнодушный – в силу
профессиональных требований – ко всему, что может подточить его инспекторскую стойкость и бдительность.
Может быть, и семьи у него нет по той же причине. Живёт в убогом быту. Друзей-приятелей не держит. Всё
время настороже. Всюду подозревает коррупционную составляющую.
Начальство его не любит.
Профессор.
*
Семинар в «Промокашке».
Профессор делает обстоятельный доклад. Тема доклада - «Сушка целлюлозы.
Остальные доклады, указанные в программке семинара, о чём-то подобном.
Докладчик уже 25 лет изучает сушку целлюлозы. Он и сам этому поражается.
881

«Но ведь интересное дело!»
Седые, старые, солидные… Научные работники.
На фоне этих «вынужденных» в их жизни проблем.
Профессора, доценты, просто откомандированные для массовости...
Но в зале всё равно народу мало. Не набирается критическая масса для начала и поддержания реакции
уверенности и значительности происходящего.
«Целлюлозные» профессора должны ощущать неловкость от всего происходящего.
И за науку обидно! Тёмный у нас ещё народ!
Нет, конечно, тему свою они не бросят в любом случае – она их кормит... И всё же...
Но хоть тихо сидят. Ждут перерыва с бесплатным буфетом.
*
Профессор. Оказался случайно в этом месте среди праздной разноцветной толпы гуляющих людей.
Он идёт, и его никто не замечает. Никто не подозревает, какую бездну знаний хранит его голова.
На нём помятые брюки, зелёная старая рубашка.
Он идёт, потерянно глядя по сторонам. Солнце палит его не прикрытую лысую голову.

Дворники.
*
Дворники знают человечество не с лучшей стороны. Никакого романтического самообмана. Всё грубо-зримо. Вот
оно! Валяется! Набросанное, накиданное, наплеванное… Тут и там. На улицах, во дворах, в парадных…
Очевиднейшее человеческое свинство!
*
«Великий город!»
Никто столько раз на дню не поминает «великий город», как местный дворник. Никакие политики, никакие
журналисты в передовицах, никакие школьники при написании сочинения на тему «Мой любимый СанктПетербург» не сравнятся с ним. У него это безостановочный процесс. И каждая какашка на асфальте
подстёгивает его, и каждый пакет с мусором, не донесённый жителями великого города до помойки.
Дворник великого города.
*
Дворник: «Бросай туда в коробку, в баке уже нет места. Демократия! На восемь домов один бак! Пусть там до
Ноева потопа лежит!»
*
Дворник с раздражением пнул валявшийся на земле пустой пластмассовый флакон от какой-то химии:
«Русские свиньи!»
А сам-то он кто? Татарин? Все равно русский.
Русский татарин.
*
Дворничиха. Эта сторона улицы, хоть убей, но не её!
*
Дворницкое утро. Она оскорблена. Холодным утром. Оранжевым жилетом.
Она не смотрит на прохожего. Жалеющего её молодость и красоту.
Она оскорблена. Она смотрит сквозь.
*
Сообщество дворников дружит с сообществом бомжей. И тех и других часто видишь вместе у помойки.

Специалисты.
*
Неожиданная самоуверенность. Считает, что он может быть кем угодно, и всегда будет соответствовать своему
месту: клерк, директор, зам., нач., пом.…
«А в мировом масштабе?» - «Вот это, Петька, не могу: языками не владею».
Странная уверенность. Специалистом не может быть, для этого нужно долго учиться и иметь долгую практику, а
вот для всего этого – пожалуйста!
*
«Специалист на вырост».
*
882

Федя. Большой, добродушный, меланхоличный…
Спецы они такие. Не замечают ничего по жизни. Поэтому их жизнь – как на морском дне. Они знают себе цену.
*
Он не узкий специалист. Настолько «не узкий», что его можно даже назвать дилетантом.

Кондуктор.
*
Из дансинга Метро-клуба – прямиком в кондукторы трамвая. Поэтому и не знает, куда свернёт трамвай с
Лермонтовского проспекта.
Гражданину надо на «На 10-ю Красноармейскую». А куда идти - направо это или налево – надо спрашивать
вагоновожатого Серёжу.
Ничего научится… Улыбчивая.
*
А можно и так: заканчивать в кондукторах трамвая свою тоскливую жизнь.
Как эта старушка, стоящая у задних дверей пустого вагона, глядящая в никуда пустыми глазами.
Что же ей было делать! Из школы спровадили почти сразу, как достигла пенсионного возраста. И всё в жизни
оказалось каким-то кривым. Как оглянешься назад!
А может, она такая тоскливая только вот-вот?

Фотограф.
*
Профессиональный фотограф. С профессиональным фотоаппаратом.
Он её и так, и этак, и присядет, и наклонится, и аппарат повернёт...
«И плёнки не жалко! Было б кого фотографировать!»
*
У фотографа.
- Открой по шире глаза! Больше наивности! Еще больше!
- Я и так...
- Да! Где уж тебе взять эту наивность!»
*
Фотографируют всё подряд и все кому не лень. Мобильниками, фотоаппаратами...
Концентрация интереса к зрительной, зрелищной части жизни.
То же можно сказать о музыке. Наушники из ушей не достают.

Диалог о работе.
- У меня интеллектуальная в какой-то мере работа.
- Какая?
- А ты не знаешь?
- Нет.
- До сих пор!
- Да.
- Ну, значит, и не надо тебе знать.
Офисные.
*
Офисный работник. Как раньше было – «конторский».
*
Объе... –горить по-тихому. Тихо, значит. В офисной тиши. Слышны только звяканье ложечки в кофейной чашке,
шуршанье бумаги, клацанье клавиатуры компьютера... Все очень невинно... Ничего подозрительного и, тем
883

более, предосудительного. Ничем не примечательная канцелярская работа. Какие-то цифры промелькнут на
экране монитора.
- Всё, Мариночка?
- Да, Василий Павлович.
- Умничка!

О работе.
*
Работа для большинства людей – как спасение. Только бы отвлечься от бездумного движения по жизни. От её
непонимания! Какая-то жизнь выстраивается, и ладно.
*
Тихо, непьюще работал.
*
- Труд – по Льву Николаевичу, а не по Карлу Марксу, не по правилам зоны, не по воровским законам. Труд это не
наказание, труд – это хорошо. Хорошо сделанное дело – лучше ничего не придумать в этом мире, для этого
мира...
- Это очень романтические представления. Советские, можно сказать.
- Ну и что!
- Ещё у Пушкина есть: «Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе грядущего волнуемое море». Труд и горе!
- Но что-то же надо менять в этом смысле!
- Ого! Значит «Слава труду»?
- Да. И ещё «Мир, Труд, Май»!
*
Прячет свою довольно жалкую жизнь в работу.
Многие так делают.
*
В тихой серьёзной структуре. Работать.
*
- Кем он работает?
- Приёмщиком решений.

Эколог.
Всегда казалось, что их выбрасывает в такого рода деятельность стечением обстоятельств. Ну и в какой-то мере
устройством жизни.
Они занимаются таким скуловоротным делом! Инспектирующие лица. Молодые, симпатичные. Им ничего
другого не досталось. Только экология.
В государстве, на планете Земля... в мире, который сам себя обманывает!

с1
Свидание с женщиной.

Кавалер.
Отдавая шутливо честь знакомым дамам, иногда он прикладывал к фуражке два пальца. Это должно было
символизировать особое почтение к некоторым дамам. «Пани-фрау-мадам!» Нечто польское, «поручиковское»,
884

чуть ли не графское, опереточно-графское, в изысканном наклоне, с вытянутым почти в поцелуйной
устремлённости подбородком, с блядовитыми усиками, в лакированных сапогах со шпорами.
О любви.
*
Любовь всегда связана с «незамутнённостью».
Будто вглядываешься в колодец. Боишься упасть, и что-то тянет туда.
В этом всегда ощущение опасности.
*
У них «отношения». Именно. Не любовь, а что-то неопределённое. Для этой неопределённости употребляют
слово, фиксирующее наличие какой-то психологической связи определённого свойства между людьми. Чтобы
отличать этих людей с «отношениями» от всех прочих.
*
Как в эту воронку затягивает все больше и больше попутного, напрямую не связанного…
Дыра в пространстве.
*
Для них это что-то понаслышке, абстрактное, непознаваемое, будто бы случающееся с некоторыми людьми.
Говорят... Стрела Амура и все такое прочее.
Есть вкусная еда, хорошее вино, красивые, стильные вещи, есть косметика, меха, драгоценности... И есть это не
вполне понятное слово, которое слетает с взволнованных губ некоторых мужчин.
Заслуживших, конечно, произнесения этого слова.
За этим словом, в этом слове, вокруг этого слова столько всего накручивают!
«Дурачки разные».
*
Старое:
«Тошнит. От чувства ли любви
От ожиданья ли несчастья...»
Ей хочется жить, хочется что-то исправить. Ее шутки, песни и глупые стишки...
«Я ещё могу, я ещё интересна... Не надо меня списывать!»
Любовь чаще всего – что-то неосознанное, идущее из глубины человека, не контролируемое... Это чувство
поднимается прямо из подсознания без участия человеческого сознания. В виде слез, неконтролируемого
беспокойства или, наверное, необъяснимой эйфории... Или той самой тошноты.
*
Удивительное время молодости. Время готовности.
Почти как у классика:
Одна любовь сменить другую спешит…
*
Физиологическая любовь. Есть физическая любовь. А это физиологическая.
Вглубь тела, в железы внутренней секреции, в потоотделительную, мочевую, половую и т.д. системы.
Ещё и ещё ближе к телу, к телесному в человеке!
И дальше от того, что любовь есть на самом деле.
*
«Анна Каренина». Души, омрачённые любовью.
*
Сексуальное чувство и любовь. Как известно, две большие разницы. Любви учатся, когда сексуальные чувства
нужно скрывать. В детстве. Учатся любви. Обнаруживают её в мире. Нащупывают её возможность и
необходимость.
Потом взамен всему этому является всеподавляющее сексуальное чувство.
*
Силы вроде гравитационных. С ними можно сравнивать эти волны чувственности.
Что-то подобное. Необъяснимой природы.
*
Опять к словам…
Пьер: «Je vous aime».
Это непроизносимые слова. Так кажется. В том смысле, которому они должны соответствовать. Есть ли у ЛТ
«открытый текст»? Не можешь вспомнить ничего, кроме этой вынужденной фразы. Выброшенной, брошенной…
*
Распускаются в нежных чувствах.
В том смысле, который имеется, когда говорится: «Совсем распустился!» Или: «Совсем распустилась!»
Распускают себя. Распластывают, раскрывают...
*
Как мало стоят все жанровые попытки говорить об этом предмете. Все эти лирические комедии…
*
885

Нежные чувства. Может быть, это такое душевное свойство некоторых людей. Или лучше сказать – способность
души. Индивидуальная. Ну, и потребность. И кто попадётся на пути, тот и становится «обже».
По молодости это было непрерывное состояние.
*
А в самом деле! Откуда такая потребность в нежных чувствах? Обходятся же без них большинство населения!
Правда, от этих чувств остались одни воспоминания. Некоторым из них по сорок-пятьдесят лет.
«Главные» нежные чувства. Есть и такие. Были. Их помнишь, их вспоминаешь иногда.
Не объяснить постороннему в этих делах, что это и как.
*
Всё-таки нежные чувства – это у людей такая, можно сказать, сказочка для взрослых. Больше разговоров.
Какой-то краткий период игры молодой крови. Нечто полулегендарное.
Вот дети – это более сильнодействующий инстинкт. А нежные чувства...
Большинство живёт и умирает без них. И даже не знает, откуда они берутся и что с ними делать.
*
«Может быть, нежные чувства даны людям в утешение. Чтобы они не так пугались и жизни, и смерти.
Чтобы закрывать от ужаса вечности и бесконечности».
*
Что он такого сделал! Ну, писал стихи, ну вздыхал, ну, в конце концов, бредил ею… Что из этого?
*
«На самом деле, конечно, ничего восхитительней этого на Земле нет. Разве не так! Не с чем сравнивать. Какая
должна быть изощрённая фантазия, чтобы вообразить что-то ещё прекрасней, притягательней, окончательней в
своём совершенстве! Что-то портится в человеке, когда он начинает бояться этого, считать грехом, срамом…»
*
Вот он её полюбил… А она его не полюбила.
И в практике жизни это так окончательно!
*
Из прежних времён от переживаний нежных чувств осталось одно несомненное, не выдуманное задним числом,
достоверное впечатление: любовь - это омут, чёрная вода в колодце, в который можно без конца падать.
Останавливаешься на краю этой чёрной воды и испытываешь себя. Тебя тянет вниз, и все же нет ничего ужаснее.
Хотя знаешь, что глубина небольшая, и дно рядом.
*
Всё гораздо сложнее и прихотливее, чем обычно представляется. Всё это таится. Или просто по-детски играет в
прятки. То прячется, то показывается и опять ускользает. А то, что получается в результате такой прятальной
жизни вроде как подбрасывается на дороге. Как бы случайно. Небрежно. Безответственно. С необъяснимой
целью.
*
Пользование условностью понятия любовь.
Создают обстоятельства сообразно своим представлениям об этом. Почерпнутым из литературы, из кино... Таким
вещам публика с готовностью верит. Это своего рода игра для взрослых. Игра немного в романтику, а больше
игра на струнах физиологии.
«А давай это будет любовь!»
У Ахматовой есть об этом:
«Двадцать первое. Ночь. Понедельник.
Очертанья столицы во мгле.
Сочинил же какой-то бездельник,
Что бывает любовь на земле.
И от лености или от скуки
Все поверили, так и живут:
Ждут свиданий, боятся разлуки
И любовные песни поют.
Но иным открывается тайна,
И почиет на них тишина…
Я на это наткнулась случайно
И с тех пор все как будто больна».
*
Это разделение на физиологию и собственно нежные чувства.
Одно другое постепенно заслоняет, закрывает. Уже и не вспомнить, как это.
*
«Таинственная связь, которую можно при случае назвать l`amour`ом».
*
«Ералаш». Сюжет «Ябеды». Поют песню. Монтаж такой. С хором, с отдельными сольными партиями то одного
ябедничающего мальчика, то другого. Тут же и хореографические моменты с пионерками, с уборщицей. Учитель
с усами, пионервожатый...
886

Почти в конце этого хореографическо-вокального действа с перекрёстным перебором прегрешений, когда уже
все возможные провинности названы:
«А ты, а ты... А ты в вожатую влюблён!»
И все остолбенели.
Эта детская, молодая способность быть влюблённым! Можно позавидовать ей.
Когда уже сие «не к лицу и не по летам».
*
– Je crois en l`amour eternel.
- Вот как? Везёт дуракам на разные веры.
- Почему же вам не везёт?
*
Та женщина…
Не спит,
Во тьму глядит.
Ждёт.
Сна ли?
Рассвета?
Мерцания?
Затмения?
Светопредставления? –
Любовь!
*
Искусственно вскормленная литература. Или любовь? В записной книжке - только буква «л».
*
«Нежные чувства не там находятся. Совсем! Это разные явления».
*
«Её красивый профиль, красивый контур носа с лёгкой горбинкой, полные губы, светлые ресницы, серые глаза...
И ещё шея, с молодой нежной кожей, приоткрытая расстёгнутым воротом рубашки.
Неужели так примитивно просто было всегда!
Эта готовность. С пол-оборота!
Что вообще это такое?
Иллюзия нежных чувств?
Но не может же быть так запросто! Постоять рядом несколько станций метро!
И вот она вышла на Петроградской».
*
«Любовь?! Просто распущенность. Почти психиатрического свойства».
*
Она не влюбляется. Из неуверенности в себе.
Уверенность – важнейшая вещь. Внутри себя необходимо на что-то рассчитывать в отношениях. Если этого нет,
то и никаких нежных чувств не возникает.
*
«Любовь? Это психологическая яма. Психофизиологическая. В неё попадаешь при некоторых условиях».
*
МЦ в письмах к Барлаху пишет о духовности, но отнюдь не о телесности любви.
А как же запахи, прикосновения, сближенность, с которой всё только начинается... Как от этого отказаться! Ведь
может ничего не остаться!
У МЦ и об этом написано. Известное: «Слегка соприкоснувшись рукавами...»
*
Мифы на тему любви. Мифотворчество с пол-оборота. На основе одного или даже нескольких романтических
историй с нежными чувствами.
Это водится за человеком: из всего делать скоропалительные выводы, превращая их в миф. По-обывательски это
называют «теорией», но на теорию это не тянет. Обыкновенное мифотворчество.
А уж господа литераторы без этого совсем не могут!
*
- С такой лёгкостью рассуждают о любви! Будто это вполне обыденная вещь, однозначная и достоверная.
- Все еще в поисках образа, который поднимал бы Недымова над обстоятельствами?
- Может быть. Поиски достоверности в этой жизни. Нельзя заставлять персонажей говорить банальные, из
сериалов и любовных романов слова. Надо каждый раз разбираться, что за ними. А наговорить можно что
угодно!
*
Любовь – это как вера. Человек доверяет свою жизнь стихии нежных чувств так же точно, как он однажды
решается вверить себя чему-то высшему в этом мире. Будучи не в состоянии при этом понимать, что это и как.
У него – доверие!
Вера, нежные чувства, душа... Это вещи одного порядка. Доверие к таким вещам.
887

Человек делает шаг навстречу чему-то не вполне осознаваемому, не поддающемуся рациональному пониманию.
Проявляет готовность к движению в этом направлении.
Это с человеком происходит именно потому, что он признаёт реальными, действительно существующими эти
жизненные стихии и соглашается впустить их в себя и жить в них.
*
Одни считают, что происходящее с ними - это любовь. Они допускают это малообъяснимое, чуть ли ни
мистическое понятие.
Другие в трезвом материалистическом уме такого и вообразить не могут.
Так и живут те и другие. Без взаимопонимания. Снисходительно поглядывая друг на друга.
*
- Нежные чувства и всё такое прочее. Дожил до того, что уже склонен считать всё это глупством, не имеющим
под собой ничего, кроме физиологии, игры крови, инстинктов биологического существа, животности... Грустно.
- А как же Г.Б.?
- Вот именно! Вот именно!
*
«А она как думала? Она никак никогда не думала. Тоже, думала, всё так просто, приземлённо, проскочит какнибудь.
Не хочет проскакивать. Застопорилось. Зацепилось за что-то во внешнем мире. Выход во внешнюю жизнь. Ни
раньше ни позже. Вынесло, как потоком, свежим чувством. Можно, конечно, вернуться в тёплый хлев. И
вернёшься. Но теперь уже, увидевши звезды в чистом небе, будешь их помнить. И уже, по большому счёту,
будто обрёл свободу, не зависимую от внешних обстоятельств. Можешь писать, можешь не писать, можешь,
жить, можешь умереть… Всё одинаково прекрасно с этим чувством, засевшим в груди».
\Автобус
*
Прячется в нежные чувства. От тоски.
*
«Любовь, любовь! А на поверку у них всё равно простое бл-дство».
*
Вырастание из глупости. Глупость порывов, страстных вздохов, обид, иронии, жалобных стонов, слёз, сетований,
страхов, осторожностей, бережностей, наивных и бесстыдных желаний...
Да, всё это, что при известных условиях имеет какой-то смысл, во всех других случаях превращается в глупость.
Странная химия.
*
«Вы верите в любовь?» - странный вопрос не молоденькой уже женщины. В лёгком подпитии, правда.
Странный и о многом говорящий.
Тему своеобразного подхода к этому чувству подхватили и другие дамы. Наперебой.
Всё сказанное ими сводилось к тому, что это для женщины чувствовать любовь необязательно. Её саму надо
любить, а самой можно без этого обходиться.
И задавать странные вопросы.
*
Отголоском былого – того, что описывалось строками:
«Каково оно? - Слезно... Цветочек!
“senti, amor mio, Manon”!
Захоти, и я тут же заплачу,
О любви, обещанной сном.
О сомнительности удачи
И о вере в “амурный спорт”,
И о том, что меж нами больше,
Чем в два шага пустой коридор».
Это опять о проверке на несомненность того, о чём вообще идёт речь.
К проявлению чего-то подобного не прикладываются никакие усилия, всё происходит само собой.
Конечно, ситуация совершенно не сравнимая с тем, как это было, страшно сказать, сколько лет назад.
Сам факт! Эта способность душевной организации на нечто подобное при определённых условиях. Естественно без каких-либо последствий!
Думаешь, хорошо это или так себе? Этот отклик.
С авторской точки зрения наверное не бесполезно. Что-то ещё не заглохло с годами. И, значит, этим можно до
сих пор пользоваться в авторской работе.
*
«Дежурный по стране». Жванецкий:
«Любовь это игра, в которую играют мужчины и женщины».
888

И всё. Сел на место.
Лёгкое недоумение. Всего лишь игра?
Впрочем, на него похоже. Такой у него опыт. Неутешительный и неубедительный.
*
Утробное чувство. Будто бы любви.
*
- Любовь – это сплошная химия.
- Что же это? Потом химический опыт кончается? Пора мыть колбы?
Соглашается.
*
Культивирование состояния влюблённости. В молодости от этого не просыхал. Влюблённости цеплялись одна за
другую, замещали друг друга, совмещались, накладывались… В этом была какая-то сверхнеобходимость.
*
«Любовь, любовь! А на поверку одно, простите, бл-дство».

Войдёт...
Войдёт сияющая. Увидит холодного, обиженного. Притворится усталой, озабоченной, печальной. Сядет на
кровать, опустит голову на руки, волосы рассыплет на коленях. Будут молчать. Пока кому-нибудь не станет
смешно.
Свидания.
*
Они давно не виделись. Ему было некогда. Он много работал. И вот теперь он сидит, подперев щеку кулаком,
напротив неё в «Сладкоежке» и терпеливо ждёт, пока она наговорится и накушается.
*
Совсем ещё молоденькие. Свидание у них в Ботаническом саду. Им всё здесь интересно. Ей - больше, чем ему.
Она нагнулась – чем-то там в восхищении, а он стоит рядом. Наверное улыбается – издалека не видно.
Улыбается! Как не улыбаться, глядя на неё, на её тёмные, падающие на лицо волосы, на её радостное
возбуждение, озорство…
Что-то она спрашивает, но не дождавшись ответа, говорит что-то ещё…
*
Соприкасаются шеями, щеками, тыкаются носами, головами, переминаются друг перед другом…
Будто не в вагоне метро, а на спрятанной в лесах и болотах тихой поляне какие-нибудь журавли.
*
Конечно, можно было! А он только целовался и мял её груди.
*
Свидание.
Гордые, хладнокровные, с разнообразием опыта…
Притираются друг к другу.
Хотят. Есть такое намерение.
Куда деться! От жизни.
*
Воспоминания об этом. Откуда они? Уже не вспомнить. Когда это было? Где? С кем? Теперь все перепуталось.
Он это так себе и представлял. Еще раньше. До того.
Сумрак ограниченного пространства, зажатость в тесноте этого пространства.
Мягкость, податливость, льнущесть, затаенность дыхания…
Блеск глаз в непроглядности.
Может быть, навязанный воспоминанию воображением. Этот самый блеск.
И это ощущаемая с первой минуты, никогда не пропадающая сосущая тоска несбыточности.
И они будто кого-то обманывали.
Или сами обманывались.
*
Он отчитывает свою девушку.
- Я тебя уже два часа жду!
- Не два часа, а час сорок пять!
- Час сорок пять! – передразнивает парень.
Но потом девушка говорит, что голодна, и они сменяют тему.
Может быть, в этом двухчасовом ожидании не всё для него было так уж плохо?
*
889

Ангел заметил их начало. Стоят на остановке. Она совсем по-детски размахивает от вероятного смущения своей
учебной сумкой. Он смотрит мимо неё. Рядом, но мимо. Может быть только боковым зрением. Они оба смотрят
по касательной.
Только ангел увидел это. Их начало.
*
Она не его ждёт.
Ему и не нужно, чтобы его такая ждала!
*
Он короче её. Но что же ей делать! Вообще ни с кем не ходить! Сидеть как уродина дома! Или одной ходить?
*
Будто первые свидания. По остроте чувства, по движению навстречу друг другу.
Нет, конечно, того спортивного интереса, какой бывает в молодости. Нет ровного гудения сжигания топлива
молодости. Только согревающий огонь.
*
Свидание в кафе.
Она беспрерывно двигает челюстями – жуёт жвачку. Наверное чтобы обозначить дистанцию, которая ещё пока
существует между ними.
Немного дура, конечно.
*
- Это так называемый городской романс… - объясняет он ей.
Какой-то ботаник! Что ему негде применить свои академические познания! Пришёл на свидание и читает лекцию
своей девушке!
*
Банковская девушка, оформлявшая перевод по системе «Золотая корона». У неё двухцветный маникюр на
худеньких ручках. Фамилия у неё Аристова.
Её можно «навещать». Воображая, что ходишь на свидание.
Она всегда на месте. На виду. В теплом, светлом банковском операционном зале.
*
Они встретились у метро «Владимирская». Он подарил ей букетик, но она не захотела таскаться с ним по улице и
сразу же положила цветы на постамент у ног Фёдора Михайловича. Возложила.
*
Утро после ночи в «Метро-дансинге».
Он нашёл там себе маленькую – до подмышек – подругу, и теперь ему неудобно её обнимать.

Тело.
«Телу приятно...» - говорит она.
У неё богатая мимика, оставшаяся у неё от лучших в её жизни времён. Гримаски экс-красавицы. И два её
любимых слова: «тело» и «приятно».
Роман.
Дама знает, что это называется романом. И что роман может быть неудачным, скоротечным, со счастливым
концом, страстным, мучительным, бесконечным, глупым и так далее. В этом обозначении определённых
отношений между мужчиной и женщиной словом «роман» уже присутствует что-то от романа литературного.
Романов всегда бывает много. Реалистический, культурный, рафинированный, светский взгляд на вещи.
Простолюдинка никогда не скажет, что у неё завязался роман, положим, с экскаваторщиком. «Роман» - это там,
где чувствуется «культурная образованность».
Курортный роман - как книга, взятая в дорогу. Что-то предполагающее конечность, знание заранее, что, как
кончаются книги, срок пребывания на курорте, отпуск, так кончаются и возвышенные чувства, безумные страсти.
Времяпрепровождение. Слово, которое не любила одна учительница русского языка, говорила даже, что его нет
в русском языке.
В литературе слово «романист» тоже не внушает доверия.
«Сочинитель романов». Это трезво, рассудочно, наверное, правильно, но как-то примитивно. Заведомое лишение
занятий писаниями чего-то важного, первостепенного, высокодуховного, сведение к ремеслу. К конечному, во
что-то вместимому без остатка.
Ожидание.
Ожидание. Начало ожидания. Наведение порядка. Радостное, возбуждённое состояние. Быстро, ловко, со вкусом
убирается она перед его приходом. Потом торжественно начинает ждать. Бежит на малейший шум в парадной.
890

Ждёт. Время. Сумерки. Окна. Ожидание. Оживления давно нет. «Никто не придёт», - мысль. Закуривает. Сидит
у окна. Пепел уже специально стряхивает на полировку журнального столика и в хрустальные бокалы. Потом
встаёт, переодевается, что-то делает по дому, убирает со стола. Задёргивает штору на окне. Читает при свете
настольной лампы, что-то недолго ест на кухне. Моется. Равнодушно глядится в зеркало. Ложится спать. В
темноте, лёжа на спине смотрит в потолок. Текут слезы по щекам на подушку. Тихо, потом больше. Плачет
навзрыд, долго, с непонятными словами. Что-то говорит шёпотом. Засыпает. Утром хорошо-спокойно.
Отдёргивает штору. Прохожие спешат на работу. И она собирается, выходит, щурится. Лицо застыло, глаза чуть
припухли. Знакомые. Первая улыбка. Весело идти с друзьями. Бодренькие дацзыбао. Мир ничего не знает.
Проходная какого-то завода. Она уходит всё дальше, дальше...
Татьяна.
Прощание Татьяны с деревней. Как к этому, вроде бы всегда бывшему на виду «повороту» образа, начинаешь
относиться с каким-то особым пониманием. То, что называется «женская судьба», предназначение, задача выйти
хоть на какую-то более-менее приемлемую жизнь.
На лицах надежда, ожидание, наивное раскрывание навстречу первому попавшемуся. Судьбы барышень русской
классики. Начиная с Татьяны Лариной. А может быть, и раньше.
Скульпторша.
Всегда в одном и том же. Темно-коричневое короткое платье, чёрные колготки, чёрные волосы раскиданы по
плечам. «Синий чулок» - это неспроста. Это отражение образа жизни, образа мысли. Отгороженность от всего
лишнего с их точки зрения, отрезанность от глупостей, от стереотипов поведения, в том числе и от моды.
Соблюдение принципов своего аутизма: «а мне это совсем не нужно, всё это, ваше». Тесные рамки
целесообразности, как запертость в некой прочной скорлупе. Мода - это для «глупых барышень или для
семейных матрон», для «женщин из троллейбуса». Простота, предельная упрощённость в отношении одежды
соответствует такой же простоте, отграниченности, самоограниченности во взаимоотношениях. Она выше всего
этого.
Клава.
Угрюмая судьба. Клава после школы приехала в город из деревни. Работала шлифовальщицей... Она с
недоумением слушала соседку по скамейке в электричке, которая рассказывала, что после того как от неё ушёл
муж ей лучше живётся: «Хорошо, ничего делать не надо. Сначала как-то было плохо, а потом привыкла. И уже
будто так и надо...» Клава, у которой никогда не было мужа, а были одни мужики, тяжёлые, всегда пьяные,
жившие с ней, бывало, подолгу, но потом уходившие куда-то, не очень понимала всю эту «психологию», эти
переливы, оттенки, нюансы чувствований полноценных семейных отношений.
Она.
Какая-то она горбатенькая, несчастненькая, боящаяся смотреть по сторонам, чтобы не встретиться взглядом с
кем-то знакомым... Она? Похожа на неё. И не она. А может быть, она. Только несчастная. Люди на другой день
после того, как у них что-то в очередной раз и окончательно не получилось. Загнанные в тупик чем-то
неисправимым.
Судьба.
Торопливая неровная походка, узкая мальчишеская попка в блеклых дешёвых джинсах, пластмассовая заколка в
русых неухоженных, стриженных кое-как волосах, сигарета в руке.
Это её история. Это её судьба. Прошлая, и главное, будущая.
Мужчина для этой женщины.
Мужчина для этой женщины... Мужественный, сильный... Неживучий. Её же надо от всех беречь, никого близко
к ней не подпускать. Такие правила игры. Написанные у неё на лице. А потом будут говорить: такая женщина! и
одна? И она не может быть другой, не выходя из своей природы, не переставая быть женщиной именно этого
типа. Одни не выживают, других она не принимает на дух.
Наверное, здесь больше внешнего, диктуемого внешностью. Но это уже глубоко входит в характер. И уже не
меняется.
Маленькая Лена.
«Маленькая Лена». Она была Леной всегда: в детском садике, в школе, в пионерском лагере... И теперь она
геодезистка Лена. Мимо прошёл её коллега с треногой в брезентовом чехле. Он ладный, степенный, у него
891

уютная седоватая борода. Он ещё лёгок и силен, хотя ему уже за пятьдесят. Руки у него большие и продублённые.
Лицо Лены вспыхнуло, она пошла за ним, хотя он даже не взглянул в её сторону.
Порода.
*
Порода. Не просто какая-то там сивка... а лошадь Пржевальского». Девушка с некоторыми, ей одной известными
достоинствами. Наличие этих достоинств как-то угадывается по некоторым неуловимым внешним признакам. В
том, как она не смотрит на прохожих, как поджимает губы, накрашенные густой коричневой помадой, от
взглядов встречных мужиков, в том, как она серьёзна, даже сурова. Кто знает, что за достоинства у неё. Может
быть, у неё парень или муж бандит.
*
Тонконогая, что называется, породистая. Может быть, у неё в роду были принцессы. Когда-то давно. Но сейчас
она живёт обыкновенной жизнью и ничего не знает о своих аристократических предках.
История та же, что с «чудаком Евгением».
Не нужны в таком количестве принцессы, Евгении... Авторы туда же.
*
«Породистая женщина». «Породистое лицо», «породистые руки», «породистый нос»...
Туда же: «Порода тонкорунных женщин».
Иногда так и просятся подобные определения, хотя чувствуешь, что в этом присутствует некоторая
оскорбительная по отношению к женщинам вольность. «Товарно-потребительская» вольность! «Подиумная».
«Селекционная»!
И при этом такое словоупотребление, похоже, давно опробовано в русской литературной практике.
Дореволюционной (или эмигрантской), конечно. В советской литературе не принято было отмечать подобные
вещи в женщине.
Вот пример из Бунина:
«Я долго стоял в толпе у дверей зала, весь сосредоточенный на ожидании часа её приезда, - она накануне
сказала мне, что приедет в двенадцать, - и настолько рассеянный, что меня поминутно толкали входящие в
залу и с трудом выходящие из его уже горячей духоты. От этого бального зноя и от волнения, с которым я
ждал её, решившись сказать ей наконец что-то последнее, решительное, было и на мне все уже горячее - фрак,
жилет, спина рубашки, воротничок, гладко причёсанные волосы, - только лоб в поту был холоден, как лёд, и я
сам чувствовал его холод, его кость, даже белизну его, казавшуюся, вероятно, гробовой над резко черными
глазами: всё было обострено во мне, я уже давно был болен любовью к ней и как-то волшебно боялся её
породистого тела, великолепных волос, полных губ, звука голоса, дыхания, боялся, будучи тридцатилетним
сильным человеком, только что вышедшим в отставку гвардейским офицером!»
Последние рассказы Бунина. В их фабульных конструкциях иногда находишь некоторую истеричность.

Мадам Шоша.
И мальчик на неё поглядел, обернувшись, а N. не шелохнулся. Он видел только часть щеки и ухо с серьгой, когда
она поворачивала голову. Но он чувствовал по этим фрагментам, а больше по тому, как долго и смущённо
смотрел на неё мальчик лет тринадцати, тонкий и бледный... Чувствовал… Её необыкновенность?
Пока ехали наверх по эскалатору, N думал о том, что мадам Шоша так же безжалостна и равнодушна, как и эта
женщина. И всё равно, как хорошо о ней думать.
Артистка.
Что-то проскальзывает в ощущениях, неуловимое, не материализуемое в что-то осознанное, формулируемое. И
если угадывать, то можно ошибиться и пойти вслед за случайными словами и потерять то неуловимое в
ощущениях. Это где-то там, на двадцать с лишним лет назад. Может быть, это детское ощущение женщины,
детский взгляд на то таинственное, непонятное, притягивающее, пугающее, сладкое... Это пробивалось в душе,
искало выхода. И впитывало всё, что по воле случая попадалось на глаза.
«Правда, она похожа на одну артистку», - шептала ему Аня. Андрей не отвечал. Он давно подозревал, что
похожа, но не знал на кого. И Аня не знала. Они видели её в каких-то мелодрамах пятидесятых годов, но совсем в
раннем детстве.
Троечница.
892

Девушка из очереди в магазине. Русые волосы в хвостике, худая шея и скулы. На мгновение увидел её лицо,
когда она поворачивала голову к выставленным под стеклом молочным продуктам. «Троечница», - мелькнуло в
голове. «Нет, не троечница», - тут же возникло сомнение. «Троечница, всё-таки», - решилось окончательно, когда
она повернулось и некоторое время, пока кассирша подсчитывала деньги, можно было смотреть на её профиль.
Впечатление от тонких черт лица, от выражения некой строгости, свойственного красавицам, сбивал контур
вздёрнутого простонародного носика петербургской Мими. Когда она отворачивалась, и виден был только её
худой затылок и скромная, элементарная, но привлекательная причёска, с гладко зачёсанными волосами, туго
связанными в узел, её вид интриговал, хотелось взглянуть на неё. На эту спокойную, с достоинством молодую
даму в дорогом магазине. Но вот она поворачивалась, и вместо всех подходящих к случаю определений для этой
ни в чем не повинной девушки какой-то бес подкидывал в сознание одно только слово: «троечница». Может
быть, она напоминала каких-то забытых одноклассниц. Была, к примеру, такая же худая и русоволосая троечница
Лихова. Из таких получаются замученные, но весёлые, разбитные работницы с швейных или обувных фабрик. От
дурацкого слова, дрожали в улыбке уголки век. В определении «троечницы» по носу, в подобном
оскорбительном уничижительном веселье есть что-то бесовское, несправедливое, оскорбительное. Каюсь. Бес
попутал.
Утром.
«Козой меня не называй, а то я обижусь». Спорят, чуть не дерутся несколько «питейных» мужчин и
соответствующих женщин. 6.15 утра у Витебского вокзала. Вокзальные женщины. Одного племени. Не сестры,
но сходство физиогномическое имеется. Образ жизни кладёт отпечаток на лица.
А ещё за пять минут до этого, в метро, были совсем другие женские лица. Девушки. Те, что разъезжаются,
прощаются с мальчиками после всенощного увеселения на дискотеке.
Эта. Выглядывающая из-за плеча своего мальчика у неоткрывающейся двери метро. Они молчат. Им неловко изза того, что говорить уже не о чем. Устали, конечно. Она то поднимет, то опустит голову. Невыспанность, вернее,
бессонная ночь придаёт рисунку её больших красивых глаз какую-то остроту, чёткость. То, чего добиваются
косметическим искусством, у неё появляется естественно.
«Скажи Лаура, который год тебе?» - «Осьмнадцать лет». - «Ты молода... И будешь молода ещё лет пять иль
шесть. [...] Но когда пора пройдёт, когда твои глаза впадут и веки, сморщась почернеют и седина в косе твоей
мелькнёт, и будут называть тебя старухой, тогда - что скажешь ты?»
А другая. Маленькая женщина. Миниатюрная. Не девочка, а женщина. И с глазами у неё то же самое. Падающие
на лицо волосы, которые она откидывает ладонью. Смотрит, наклонив голову набок, устало, но с интересом, с
вызовом. Потом, обогнав её, идёшь с прямой спиной и не оглядываешься, чтобы сохранить достоинство.
Безнадёжность.
Безнадёжность - от ожидания. От стандартных ожиданий. «Вот кончу школу, буду работать. Муж, дети, квартира,
у мужа хорошая работа. Получим участок. Летом будем ездить ненадолго в Ростовскую область. На восьмое
марта куплю себе что-нибудь...» Сумрачная комната на первом этаже, в коммунальной квартире. Денег всегда не
хватает. Вместо мужа - «сожитель», как обзывает его соседка, где-то опять пропадает со своими питейными
приятелями. Дочка спит. На подоконнике пластмассовый вьющийся эрзац-цветок. Надо занавески постирать.
Топают прохожие под окнами. Кухня маленькая. Соседская старушка морщится ехидной улыбкой при встрече,
отвечает на «доброе утро» через раз. Обои давно не меняли. Как всё было давно. На работу приносили
симпатичные халатики, но денег ни у кого не было. Или жалко было. \
Схема.
Для кафе должны быть лирические отношения. А если их нет или они не лирические, то зачем тогда терять
время? Таким образом, кафе выпадает из схемы.
Швея-мотористка.
Робко, не заметно откуда, по чуть-чуть... возникают проблемы. У этой молодой девушки. Переросток. Неловкая, с
удивительными глазами. Как у ученицы швеи-мотористки. Только что от образа Андрея Болконского - в грохот
ткацких станков, в компанию женщин с поношенными телами, погруженных в заботы. Она идёт от метро, с
удивлением разглядывает прохожих: «Неужели все эти люди такие же и этим живут?» Робкие проблемы. Как
первая запись в истории болезни. Недоумение. Ведь ничего этого ещё вчера не было. Только лёгкий зуд. «И я
была почти самая красивая в классе. А в третьей четверти у меня была пятёрка по геометрии». «А из этих они
выбирают мужей. Они ловкие. Они как заведённые игрушки. На пружинке. С ключиком сбоку. У них чубчики и
улыбки. Они уже её делят. Уже за её спиной оттирают один другого. И считают, что дело в шляпе». «Нет, сначала
надо пройти аттестацию. У тёти Насти есть конспект. Там всё подчёркнуто красным карандашом».
Приближение.
893

На неё надо смотреть издалека. На то, как она идёт, склонив чуть голову, слушая собеседника, как улыбается, как
взглядывает коротко вперёд. В мою сторону. Не видя меня. Я для неё никто. Как другие одушевлённые и
неодушевлённые предметы на улице, как та труба на дороге, на которую я присел. Надо видеть, как её лицо и вся
её фигура из размытых разноцветных пятнышек превращаются в неё саму. Из живописи - прямиком в что-то
вибрирующее подлинностью, наполненное ветром её сиюминутных мыслей, настроений, ощущений, улыбок,
мимических движений. Надо уже издалека видеть то, как падают ей на лицо пряди волос, как движутся руки при
ходьбе, как играет свет в складках плаща, как меняется рисунок её движений, в которых, может быть, и есть
самое привлекательное даже на поверхностный взгляд, даже если просто скользнуть взглядом по толпе. И можно
отдавать себе отчёт, как всякий раз по мере её приближения меняются, нарастая, мои ощущения,
восприимчивость мира вокруг, как меняюсь я сам.
Тепло.
Тепло поручней в автобусе. Двери автобуса закрылись, она ещё была видна какое-то время в толпе вышедших на
остановке у комбината имени Карпова, потом автобус поехал. Рука сама сдвинулась по поручню, пока ладонь не
нащупала тёплое место на поручне, там, где держалась она.
Улица.
*
Замечать одно, другое, третье…
Видишь её на противоположной стороне улицы. Замечаешь её чуть ленивую походку…
Она только что поняла, кто она на этой земле в этой жизни. Но еще не знает, что с этим знанием делать. Идет по
улице по жаркой, поправляет рассыпающиеся волосы, вполуха слушает племянника, которого надо отвести к
бабушке.
*
Морщит, кривит полудетский простонародный рот... как роковая красавица. Странная улица Марата. Недалеко от
Невского. Петербургские фантазии. Истории подворотен, темных, с узкими лестницами парадных во втором или
третьем дворе. Истории быстрых, легкочитаемых взглядов, чугунно-литейная неперешибаемость особого рода
человеческих отношений. Все те придуманные или списанные с реальности детали, замечания по ходу... Может
быть, этого ничего не было? Просто петербургские фантазии. Проговаривание виденного. Нахождение всему
своего места в объяснениях зрелища улицы, летнего дня.
*
Перед самым мостом у них случился поцелуй. Они гордо предъявили его прохожим.
*
Они идут в одну сторону по улице. Они никогда не встретятся.
*
Уже прошёл мимо, когда донеслось:
«Бог мне подарил красивые ноги».
Но не станешь же оглядываться, чтобы разглядеть и ноги и их хозяйку.
*
Несчастная одинокая девушка. Невидная, рыженькая, тонкогубая, бледненькая, тощенькая, маленькая…
С сердечком.

Жаркое лето.
Наполненность словами. Это дурно. Почти отчаяние. Внутренний, неслышный крик отчаяния... Было по пути с
этими голыми, чуть полноватыми, не очень стройными ногами. На них черные громоздкие платформы. Выше
бледной голизны ног - короткая юбка, которую надо временами одергивать сзади. Блузка-сеточка, безвкусная,
серая, под ней видны белые лямки бюстгальтера, крашеные стриженые медного цвета волосы, сколотые
заколкой. Жвачка. Походка - колени врозь. Нехорошее слово, всплывшее в сознании, тоже не утешает. Лучше
всего этого не замечать.
Европеянка.
Прохожая. «Деликатес». Это из вчерашнего спектакля «Бретёр» по Тургеневу. «Деликатес», «рафинэ», «политес»,
«экосез», «мон плезир», «бланманже», «конфитюр», «монпансье»... А говорит ли она по-русски? Говорит,
конечно, но это какой-то другой русский. Рафинированный, как сахар или подсолнечное масло. Или как если бы
её дублировали, как импортную рекламу. Европеянка.

894

Принцесса.
Принцесса. Неземное существо. Что-то поразительное. У Гриши к ней было почти религиозное чувство. Если её
отдать «в люди», отправить обратно в толпу, она завянет как цветок. Я с трудом мог представить её на заводе, где
до встречи с Гришей она работала в заводской столовой. Да-да, оттуда началась её «карьера» принцессы... После
столовой она год жила у Гриши, чуть ли не голодала, ходила в обносках. «И была счастлива!» - мог бы возразить
Гриша. Но он молчал. Молчал как-то грустно, устало, безучастно. «И была счастлива, - повторил я про себя как
бы Гришины слова и продолжил за него же мысль, которая и делала Гришу таким усталым, грустным и
безучастным. - Да. Так же как она счастлива и сейчас. У Петра Петровича».
Знакомая.
Он думал о том, как она идёт одна домой на свою Приозерную. Сначала по безлюдной Складской, потом
сворачивает на Петровскую, чтобы перед трамваем зайти в продовольственный. У неё квартира с ветхими
перекрытиями в старом фонде. Фанерная выгородка поделила большую комнату на две неравные части.
Самостройная ванна, нелегальная газовая колонка... Она будто не знает, что можно жить как-то по-другому.
Беспомощная. При всей её боевитости, весёлой бесшабашности, которую ещё помнил он по старым временам.
Оболочка. Вся её молодость будто прошла перед его глазами. Бестолково. Бездумно. Неумело. Всё как-то с плеча.
От характера. От привычек родственников. Нелепая. Со своими вечно перекрашиваемыми волосами, не очень
умелым желанием быть красивой и даже элегантной. Её мужики всегда тянули её назад. Не давали быть другой,
подняться в интересах, образе жизни над какой-то бестолковой заведённостью. Эта смена экскаваторщика на
станочника, слесаря на сварщика. И все выпивохи. У всех свирепое выражение лица и остекленевшие глаза.
Он, которому она нравилась когда-то, почти ужаснулся через несколько лет, встретив её. Как она окончательно
потерялась в этой жизни. Она, подумал он, теперь уже была бы и неспособна понять, что он от неё хочет. «А чё?»
Она устало привела его в свою квартиру с окнами в тёмный дворовый колодец, завела будильник, чтобы не
прозевать время возвращения сына из школы. Потом разделась в комнате за перегородкой и крикнула ему, чтобы
он поторопился. Лёжа с ней, он не мог вообразить, о чём она думала в эти минуты. Взгляд её был рассеянным и
печальным. Она первой поднялась и стала одеваться перед ним. Нехотя, устало, отрешённо, бессмысленно глядя
в одну точку. Вышла из комнаты, не оглянувшись. Послышалось звяканье посуды, шум наливаемой воды. Через
какое-то время она вошла в комнату и резко отдёрнула занавески. «Вставай! Скоро Вовка из школы придёт».
Голос.
Голос. Не спугнуть. Этого дрожания голосового инструмента. Чуть влажное дрожание, чуть клокотание. Душа,
доселе спрятанная, вырывается с звуками песни. Какой там песни! - просто напевания, попытки мелодического
звукоизвлечения. Пробование…
Не спугнуть!
И другой голос. Виолончельный. Она играет Шумана. Её следование, сознанием и, в конце концов, чувствами, за
музыкальным повествованием Шумана. Тоже дрожание. Тоже своё неповторимое и родное звучание. Отклик. В
том, в ком надо отклик.
Наследница по прямой.
Больше похожа была на мулатку, чем на еврейку. На мулатку пушкинского, прославяненного несколькими
поколениями предков, типа. Зелёные глаза, вьющиеся лёгкие светлокаштановые волосы, выдвинутая вперёд
полная нижняя губа, жёлтая кожа. Волнующее напряжение появляется, когда, глядя на неё неотрывно, начинаешь
вчувствываться в её жизнь.
Эта жизнь была загадочна.
В одном только она была достоверно понятна: это была жизнь, не запятнанная литературой. Литературная
невинность. Чистота. Можно, наверное, сказать - литературная незапятнанность..
«А они думают, что дело в некой изощрённости, в настойчивом карабкании, пробирании как по неким завалам.
Именно: по интеллектуальным завалам. Куда-то. Куда? Никто этого не знает».
Может быть.
Не очень юный, странного вида, какой-то сутулый, в шляпе, в очках. Вдруг обнял стройную, хорошо одетую,
стоявшую рядом глаза в глаза. И она его приобняла. Они улыбались друг другу. Может быть, это любовь? Может
быть, он признался ей в любви. И она радостно согласилась на что-то. Порыв. Вдруг. Посреди тротуара. На
остановке автобуса.
Красавицы.
*
Красавица строго посмотрела. На идущего ей навстречу невзрачного, потрёпанного, мешковатого мужичонку.
Строго и неподкупно. Ни даже самого маленького зазора в этой строгости, ни даже тени послабления, надежды,
895

пусть даже и иронического отклика на его существование. Сосуд с драгоценной влагой. «Шанель номер пять». Не
прольёт ни капли.
*
«Писаная красавица»? Как это? Ну, вот примерно так.
Боится нарушить свою красоту, кончиками пальцев, едва касаясь, поправляет волосы.
Главное сохранить свой внешний вид, найденный и закреплённый с утра в зеркале.
*
Красавицы смаргивают назойливые взгляды не интересующих их мужчин.

Цветок.
Две остановки лицом в цветок. Не увернуться. Орхидейная прихотливость. Реденькая подкрученная чёлочка.
Вьющиеся мелкой волной белокурые распущенные по плечам волосы. Только что, может быть, сегодня утром
распустившийся цветок. Те самые бархатец и пыльца. Влажные напомаженные ярко красным губы. Влажный
блеск больших чистых глаз. Ресничка к ресничке. Стыдно и страшно смотреть на неё, стоя так - лицом к лицу в
переполненном автобусе. И дышишь в сторону. Цветок, втиснутый в тесный дворницкий веник.
Воспоминание.
Старое, испытанное, вымученное… То, что осталось от тех лет чувствительности. Этот неистощимый кладезь
понимания, знания определённых вещей. Это не отпускаешь от себя. С этим подлинным опытом сверяешь все
выдумки и фантазии.
«Тот город зелёный и тихий». Можно вот так войти в мир прошлого. Вот так пережить его…
Она была холодна, недоверчива, иронична. Она подавляла. Он проклинал себя, но ничего с собой не мог
поделать. Ему не нравился её пухлый яркий чемодан из лоснящегося кожезаменителя. Он ей тоже не нравился, но
пусть только он посмеет что-то сказать!
«Ага. Пусть тащит, волокёт. Или ему легко? Ну, правильно. Там ничего тяжёлого нет. И чего привязался. Видали
мы таких».
Он посадил её в поезд. Ему хотелось пожать ей руку, заглянуть в глаза...
Он целовал её вчера. На дне рождения. Её глаза лучились, брызгались жёлтыми сварочными каплями. Он весь
день вспоминал её губы, ощущение под руками её мягкой худой спины, на которой во время танцев он
нащупывал бретельку бюстгальтера. Ему хотелось ещё и ещё целовать её, прижимать к себе, а потом смотреть в
её лучащиеся глаза. Но всё быстро кончилось. Он проводил её. Она устало позёвывала в ладошку. Разбитая
фанерная дверь её пятиэтажки тихо брякнула, и он закурил, глядя на тускло освещённые окна подъезда...
Поезд тронулся. Пошёл, пошёл... Последний взгляд на окно, за которым он скорее угадывал её, чем видел. Его
перекосило от тоскливого чувства напрасности. Он опять сел на тот же автобус, который простоял все его
проводы на площади перед вокзалом. Автобус покатил в город по раздолбанной дороге, дребезжа и звякая.
Заляпанные окна, исписанные ПТУ-шниками пластиковые стены...
Она удивилась, когда через месяц увидела его перед собой.
«Ну, привет. Ну, иди. Если хочешь...»
Бытовые разговоры. Нет, скорее производственные. Её ругал начальник отдела. Она не виновата. Она
заболталась. Ей было смешно. В подъезде она его со смехом оттолкнула, когда он попытался прижаться к ней.
Ему будто всё время хотелось пить. Жажда мучила его... \Вера
Ангелы на Земле.
*
Говорят тоненькими голосами, глаза светятся наивностью, лица мягкие, не тронутые волнениями и страстями. Не
иначе – ангелы.
*
Они все рождены ангелами. А она просто грустный ангел. Озабоченный. Двойку, что ли, получила?
*
Родители стесняются этого ангела. Простые, бытовые родители. А она ангел!
*
Рядом с ней захотелось быть ангелом... Или по край ней мере Леонардо Ди Каприо... Потом они становятся
земными. Только потом. А вначале они непроницаемее ангелов. Может быть, это напускная важность. Крыльев
то у них нет. Некоторые верят в это очень долго. Потом становятся грустными. Улыбаются виновато и
пристыжено. Падшие ангелы. Развенчанные... А пока... Рядом с ней тоже захотелось быть ангелом... Или по край
ней мере Леонардо Ди Каприо.
*
Ангел, избитый земным мужем.
896

*
Она высокая и тонкая. Как ангел. У нее грустное лицо ангела. А папа у нее работает на маршрутке от Старой
Деревни.
*
- Когда они - такие – кончаются?
- Не уловить.
- И куда потом деваются – эти ангелы, тонкие и изящные?
- Толстеют, сатанеют.
- Чудесные в любом проявлении. Даже в самом низменном. Абсолютные светочи. Удивительное свойство.
Непреодолимое.
- На то и рассчитано!
/В поисках Анны/

Вафельный стаканчик.
Её качнуло к нему... Или, может быть, её слегка толкнули, когда она входила в вагон метро. У самого лица его
раздался хруст вафельного стаканчика мороженого. Он поднял голову от книги и успел, пока она медленно
проходила вслед остальным пассажирам, разглядеть её детское лицо, кругленькие небольшие влажные от
мороженого губы, льняные, подстриженные до плеч волосы.
И еще один осторожный стесняющийся уже хруст. Вафельного стаканчика.
Красота.
*
Красивые в некрасивом мире. Как они соотносят себя с этим миром? Или они откладывают выяснение
отношений с ним на то время, когда их красота поблекнет, и они приблизятся к обычным гражданам?
*
Она идет по улице. Ни на кого не смотрит. Смотреть в лица встречных - всё равно, что смотреть в зеркало.
Ничего отрадного не сулит ни то, ни другое. Ей уже больше тридцати. За то время, пока с ней сближаешься и
проходишь мимо, никак не удаётся найти утешения для неё. Она некрасива, она некрасиво кривит маленький
недовольный всем на свете рот. Она не может найти утешения, поэтому и другие не могут этого сделать. Только
и мелькнуло в голове: «Уже сдали карты». Уже сданы карты. Они уже на руках. Безрадостные шестёрки и
семёрки. Надо играть. Играем в дураки.
*
В душе она была красавица. Ей скучно было его слушать. Он был, конечно, симпатичный, но не настолько же
красив, как она. В душе.
*
«Некрасивая. Непривлекательная», - она сначала так не думает. И этого не знает. Жизнь ставит её в ситуации
«отталкивания». Это некое давление жизни. Она вынуждена накапливать «духовные» мускулы, чтобы
противостоять. Это то лишнее в человеке, не-благоприобретённое. Оно всегда чувствуется в человеке.
Дополнительная броня... Она уже внутри некрасивая, по внутреннему ощущению.
*
Так играет внутренним светом красота в добром лице. Это совершенно реально. И не для красного словца. Эти
вещи существуют на самом деле. После этого зрелища кажутся противоестественной глупостью обиды на плохое
устройство внешней жизни. У человека отобрали некую способность души нормально, несуицидно,
некатастрофично воспринимать жизнь. Кто отобрал? Мир, построенный самими людьми. Лицо светится
надеждой, ожиданиями. Чаще всего такие лица до 17-18 лет.
*
Её красота износилась, потёрлась рядом с ним, как износилось, потеряло прежний лоск кожаное пальто,
купленное им всего какой-то год назад. Что-то не в порядке. Она это уже понимает. Он мрачен, раздражается
поминутно. Но вот же - они пока идут рядом, она осторожно держится за его локоть. И тоже молчит. Смотрит
перед собой. Ей себя жалко. И ничего утешительного придумать не удаётся.
*
А муж не вмешивается в её красоту. Она сама себя творит. Своими большими серьгами стального цвета, никогда
ни на одной женщине не виданными. Заколками то тут, то там схватывающими по несколько прядей жидких
льняных волос. Ярко-красной помадой накрашенных губ... Что он может понимать в женской красоте? И сам не
Ален Делон.
*
Красота. Без неё, что им делать? Грустно смотреть? Они и смотрят. Грустно.
*
897

Озабоченные своей красотой. Есть и такие. Была бы обыкновенной или просто симпатичной, простенькой –
нашла бы себе такого же простенького симпатягу, весёлого, понятного. А тут так не получится. К такой
умопомрачительной внешности нужно что-то особенное. За парня с завода или за сидельца в лавке не пойдёшь.
Вот и думай. Так они и ходят – серьёзные, ни на кого не глядящие, чтобы не вляпаться в что-то недостойное их
красоты. Озабоченные.
*
У неё проволочки в зубах. У неё будут ровные белые зубы. И её все полюбят. Каждый. У неё будет красивая
причёска и её моментально полюбят. У неё будет красивое платье… Всё просто.
*
Красота. Нетронутость, чистота линий, трогательная наивность красоты юности. И потом… Умудрённая опытом
красота. Опыт в глазах. Столько уже пройдено. Через столько. Иногда красота сохраняется. Не внешне, а как-то
сквозь внешнее – внутрь. Это редко кому удаётся.
*
Это не уродство, это такой тип красоты.
*
Удовлетворение. Будто ей хватило её красоты как раз настолько, насколько надо. Красота сделала свою
благотворную работу в её жизни. И теперь, когда она естественным образом постепенно отходит, можно болееменее спокойно к этому относиться.
*
Ей надо найти мужчину для её страшной красоты.
Задача очень сложная. Какая-то логическая, логистическая, организационно-техническая, многофакторная, почти
не женская задача.
Как там: «Красота это странная сила?»
*
Надо приглядываться, чтобы понять – красивая она или нет.
*
Знает ли она, что это ей красиво? Этот лёгкий беспорядок светло-русых волос, небрежно связанных или
сколотых чем-то сзади. Она привыкла ничего такого не замечать. Привыкла, что ей все хорошо. Не надо
перепроверять, сомневаться, вглядываться в своё изображение...
И так будет еще, по крайней мере, лет двадцать. Все, что ни есть она, - все будет хорошо, красиво, мило, изящно,
привлекательно и так далее.
*
Красота внутри. Она пробивается сквозь простоватую внешность. И будто другого и не нужно!
*
Несёт свою правильность и внутреннее уверенное, глубокое спокойствие с тех самых пор, как однажды, взглянув
в зеркало, догадалась, что то, что она видит перед собой, и есть красота, о которой столько говорят.
*
Их красота, сопряжённая с молодостью... Так задумано автором этого мира? Вот только зачем? И что это?
Отражение какого-то бесконечно более высокого мира, проглядывающего в ограниченный детством и
молодостью период времени?
Загадка, не поддающаяся разгадыванию.
Зачем эти лица? Эта красота. Не имеющая продолжения.
*
У неё удачно сложилось в жизни с внешностью. «Пронесло! Не уродина конченная!»
У нее все время ощущение, будто она только что удачно сдала экзамен. На твёрдую четвёрку.
*
Глупость портит со временем любую красоту.
Глупость – она и есть глупость! И никакая красота не поможет! Чем тут поможешь!
*
Есть стандартная какая-то красота. Не поражающая, но отмечаемая. Отмечаемая, но не поражающая. Они несут
её с настороженным достоинством.
*
Красива, но кое-как.
*
Блаженство на лице. Будто она только что отошла от зеркала, оставшись очень довольной увиденным.
*
Одаряется красотой. Смотря какой, конечно.
Разные типы красоты.
Красота определяет дальнейшую жизнь, характер, привычки, особенности поведения.
Есть такая красота, обладание которой заставляет и саму женщину, и её близких осознать, что большего и не надо
для нормальной, правильной хорошей жизни. Для душевного спокойствия.
Для того чтобы переживать вечность.
*
Ускользающая женская красота. И усилия – очевидные и напрасные – по её сохранению.
*
898

С сигаретой! Как же без неё при такой красоте! Волнительно все-таки! И не только ей самой.
*
«Красота возможна только изнутри. Когда красоту пробуют “сочинить” снаружи, получается мерзость.
Получается анти-красота, что-то дискредитирующее красоту. Помойка, короче!»
*
Что вероятнее всего - она со своей почти модельной красотой проживёт совсем другую – не модельную,
обыкновенную – жизнь.
*
Совершенно ясное, спокойное понимание достаточности собственной красоты! На твёрдое «хорошо».
Достаточное «хорошо», чтобы не волноваться по этому поводу в жизни.
Пусть себе там – «мисс мира» или даже «мисс вселенная»... «К чему!»
*
Развернула всю свою красоту. И распущенные до половины спины волосы – как знамя!
*
«Может быть, не в красоте дело. В самопонимании! В том, как внутри себя видишь саму себя. С внешним миром
выстраивает отношения этот внутренний человек. Внутренняя женщина».
*
«Что вы! Какая красота! Бог с вами! Я просто такая, какая есть. И вообще... нечего глазеть!»
*
Красота по молодости... Как по неразумию. В этом что-то есть. Молодость, неразумие, наивность, чистота… Это
все что делает молодость красивой.
*
Вот она. Донесла свою красоту до такого вот возраста... И теперь стала ощущать слегка грустное смущение. Что
же дальше?
*
Красавица. Что-то в ней провинциальное, что ли. Или даже деревенское. Это наверное потому, что красота ее
ярко выраженного «русского» типа. Малиновые губы, черные брови, волосы гладко зачёсаны на прямой пробор,
румянец, улыбка... Ансамбль «Березка», короче.
*
«Завораживающая» красота. То что случилось с царём Дадоном. Красивая! Аж ноги в коленках подгибаются! У
этого царя. Это выше его сил. Собой он уже не может владеть. Понятные вещи. Сочувственные.
Красота что-то включает в человеке. Без его дозволения.
Это одна из самых непостижимых для понимания вещей в этом мире.
*
Выстраивают свою жизнь вокруг внешности. Одни – вокруг красоты, другие вокруг некрасивости. Прикидывают,
кто на что способен...
*
Какая-то слегка испуганная красота. Будто все могло сорваться! С красотой всегда непросто.
И без неё тоже непросто.
Володинская пьеса или сценарий про некрасавицу Настю. Этюд на тему красоты. Но конечно, все не так
элементарно.
Поражаешься глубине и непостижимости некоторых, в том числе, этого понятия. Им легко, не задумываясь,
пользуешься.
А ведь тут голову можно сломать!
*
Почти по Чехову.
«И колени, и глаза, и распущенные по плечам волосы… Все это должно быть красиво... В женском человеке».
*
«Страшные в своей ушедшей красоте».
*
Она уже красива. Ей уже делать больше нечего.
*
- Увидеть пустоту за этой красотой, молодостью, за этими будто бы небывалыми невинными глазами...
- А может быть там еще не пустота! Может быть, пустота там еще появится! И вообще - зачем?
- Что?
- Зачем тебе эти инквизиторские, иезуитские предубеждения!
*
Смешная. Она будто не дополучила красоты из-за того, что процесс формирования красоты в ней был прерван по
каким-то причинам. Кто-то не доколдовал. Красота прорывалась на свет божий, но...
Со стороны она как карикатура по мотивам портрета красавицы.
*
Озабоченность на «модельном» её лице.
Наверное от ответственности перед красотой, данной ей ГБ.
Да даже если и только природой!
*
899

- Может быть, и в этом эволюционные тенденции. В том, что некрасивые часто умнее красавиц. Нормальная
эволюционная компенсация за природный недостаток. Надо больше стараться, чтобы выжить, лучше,
эффективней пользоваться тем, что тебе дано природой, тренировать то, что есть, чтобы угнаться за красавицами,
которым все задаром дадено от рождения.
- А кто тебе сказал, что некрасивые обязательно умнее!
*
Как появляется красота? Зачем она появляется? Не просто красота, бывает, - совершенство!
И почему бывает не-красота? Сбой в работе природных сил?
*
Поэтому она такая красивая? Простое объяснение.
Детская красота. Чистота, наивность, свежесть. Это уже ни с какой более взрослой красотой не сравнишь.
Потом наступает какая-то более утилитарная, предназначенная для чего-то красота.
А для этого не придуманы не пошлые слова.
*
«Это конституция! Борись, не борись, а красота уходит! Основной закон!»
*
«Красота типа “BOSS”».
Не слащавая. Угловатая, конопатая, необычная…
*
«Какая неосторожно красивая!»
*
Красота молодости. Внутренняя красота предполагалась равной внешней. Само собой разумелось. Да и
внутренняя красота подтягивалась к внешней. Тянулась как бы. Не у всех, конечно.
*
Радостно смотрит из своей красоты. Мир прекрасен.
*
Она делает строгое лицо и кажется почти красивой.
Той не слащавой, своеобразной красотой, какая практикуется в рекламной продукции фирмы «Boos».
*
Красивая. Но она не ставит всё в жизни на свою красоту, не собирается «применять» её сознательно.
Может быть, она не знает, что это надо и можно делать.
Это так понятно, так разумно, так правильно! И поэтому она исключение из многих.
*
Добрая некрасивость.
Ашхен – из какого-то фильма. Еще и рыжая!
Но добротой светится! В сумерках вечерней улицы.
*
Красота женщины. Это как пропуск с рождения в «правильный» мир. Красота, отношение к ней окружающих.
Это пропуск в мир с режимом наибольшего благоприятствования. Мир ласкает. Он кажется правильным,
гармонизированным. Гармония лица, гармония мира. Может быть, мир и должен быть таким. Не искажённым
некрасивостью, комплексами, отчаянием, унынием, завистью, злом...
Более-менее доступно и коротко это показано в фильме «Происшествие, которого никто не заметил» по сценарию
А. Володина.
*
- Это где такие красотки работают?
- Такие красотки не работают.
*
Трое подруг. Посередине – главная красавица.
Главкрасавица.
*
Красива – отсветом ума на лице.
*
Видно, что она думает только о своей красоте. О той, что в зеркале.
И по дороге на работу или в магазин она думает о том же.
Озабоченность у неё такая. По жизни.
Что-то однажды коротнуло в её голове.
*
Годы идут, её красота зазря пропадает! Вот где паника!
*
Как он может ей запретить красить губы этой чёрно-фиолетовой жуткой помадой! Она сама разбирается в своей
красоте. Что бы он ей ни говорил!
*
Закалённая полоска. По периметру. На уровне обнажённого пупка. На улице градуса три. Утром – снежок,
вечером ветерок. А у них Красота!
*
900

Все-таки красота она во всем сразу. В большинстве случаев. Какой-то отбор присутствует.
Редко одно без другого. И потом как-то одно под другое подгоняется. Естественно – красота под некрасоту.
*
В ней осторожно проглядывает красота.
«А вдруг!»
Еще сама себе не верит.
*
Гордятся своей красотой. Внешней красотой. Внутренней красотой не погордишься. И не гордятся. С этим видом
красоты всё как-то по-другому.
*
- Часто достаточно только внутренней красоты, чистоты, невинности, неиспорченности при самом минимуме
миловидности, чтобы принять их безусловно и не желать кого-то другого.
- Думаешь?
*
Серьёзно относится к своей красоте. И период в жизни у неё ответственный. Не до шуток!
*
В наивном желании быть красивой.
*
«Доброта, доверие к Г.Б., отказ от лишних претензий к жизни...
Что-то ей, конечно, в жизни недоступно. Но не жалеет же она, что не может летать как птица! Почему ей жалеть
и о красоте!»
Такие рассуждения.
*
Мир отражается в её красоте. И её красота отражается в этом мире.
Некое соответствие её красоты и мира, в который она смотрится как в зеркало.
*
«Весёлая красота». Такое вдруг подумалось о ней.
Красива весёлой красотой».
*
Женская красота. Это то, что задумано несомненно Богом. Сначала природой, а потом проявившимся в человеке
Богом, который дал человеку душу и сознание, сложные, тонкие чувства. И представления о том, что нужно Богу
для возможности существования этого мира.
Это светится в них желанием счастья, готовностью к нему. В награду за их добросердечие, любовь к этому
Божьему миру.
Пока это не убито жизненными обстоятельствами, это можно видеть в их лицах.
*
Может быть, они хотят сохранить свою красоту! «Задокументировать».
*
Умеренно красивая. Ей достаточно её красоты. Её ровно столько, сколько нужно для буден в этом сумрачно
городе, для этой незаметной жизни.
Она иногда вздрагивает от ужаса, представив себе, что было бы, если бы это было не так.
*
По разному красивые лица. Подряд. Серия.
И красивые судьбы. Наверное. Хочется так думать.
*
Какое разнообразие попыток стать красивой! Сделаться!
Наивные попытки быть красивой. Трогательные.
Борются за красоту своего лица всеми доступными способами!
А иногда вопиюще, обидно, отчаянно - жалкие усилия стать красивой!
И ведь это же совершенно очевидно не то же самое, что «быть красивой»!
Куда от этого уйдёшь в одноразовой жизни!
А бывает «уверенная красота». Это когда точно убеждены в своей красоте.
В общем, здесь много нюансов, градаций, тонкостей психологического свойства...
*
Какая ответственность иметь такую тонкую красоту молодости! Цветочную. Кажется, она может исчезнуть от
лёгкого дуновения жизни.
Да, так и будет. А жалко.
*
У неё есть красота. Утром в жаркой, большой квартире она её поправляет у зеркала после сна.
*
Понимание жизни для них начинается с понимания, что уходит красота молодости.
*
«Таких красивых не бывает».
*
901

Иногда всё как бы подтверждает, что красота дана им за что-то внутреннее. Недаром красоты больше всего в
молодости. Красота – за молодость, за детство.
За изначальную, по приходе в этот мир, чистоту и невинность.

Роми.
Тайна, непостижимость... И не просто красоты, а вообще всего сразу, что в ней – в земной красивой женщине.
Смертной. Стареющей. Увядающей.
Может быть, она хотела остаться в памяти такой. Хоть такой. Она себя сравнивала с самой собой.
Но этот сдержанный ужас, оцепенение от бессилия что-то притормозить... Это давало ей что-то в дополнение к
красоте.
Несомненность.
Несомненность красоты. Промельк лица. Мгновенность красоты. Взгляд.
А они невинно смотрят в пространство перед собой. Они как бы ничего такого не знают. Может быть, не знают?
Почему их почти мгновенная красота кажется чем-то несомненным? Может быть, потому, что они открываются
нам. Они выплёскивают нам в лицо свою красоту. Мы отвечаем им так же сильно, как они воздействуют на нас.
Отвечаем этой эмоцией, дарующей титул «Несомненного». У балерин - «Божественная». А здесь уместно «Несомненное». Как Рогожин, бросающий Настасье Филипповне свои жалкие тыщи. Чем ещё можно выразить
наше рабское, жалкое, распластанное состояние? Только этим эмоциональным, моментальным жестом.
Пожалование «несомненностью».
Дочки-матери.
*
Они как цветы в саду. Их берегут. Боятся, что их оборвут до срока. Мамы и их дочки. Увядающие и молодые. Два
похожих существа. Дочери стыдливо смотрят в землю. Матери, зорко, - вокруг. В лицах мам и безумный страх
перед «опасностями», вполне реальными опасностями возраста, в который вступают их чада, и, одновременно,
нечто похожее на сожаление, на зависть, на тоску...
*
Бытовые воспоминания Веры Муромцевой. Фразы: «Мама не велит». «Мама может не разрешить...» На фоне
вечности. В виду уже происшедшей большой, невообразимо, изматывающе трудной жизни. Была когда-то мама.
Ей что-то могло не нравиться. Маму надо было слушаться. Слушать папеньку с маменькой. Быть хорошей
девочкой.
*
Суровое выражение лица у женщины, идущей с маленькой девочкой. Она человек сердитый, но не злой.
Начинает учить девочку цокать языком. Выражение сердитости не пропадает, но становится видно, что она не
злая. Может быть, у неё работа тяжёлая… Она стоит на ветру в дождь и продаёт цветы у метро. Её суровость от этой решимости претерпеть. «Так сложилась жизнь». Как давно она не была беспечной. С детства. Но сейчас с
девочкой она вспоминает, что она совсем ещё молодая. Что она может цокать языком.
*
«Никому ты теперь не нужна». Она ещё не до конца проснувшись, ещё не войдя в мир бодрствующих, уже
ощущала, что что-то не так, что что-то произошло. «Ах да, нас бросили». Глядя в зеркало, она опять спросила
себя: «Почему? Разве такое бывает? Нет, это просто со сна. Это не я». И весь день она была напугана, подавлена
своим увяданием. Она ловила взгляды знакомых и просто прохожих и пыталась угадать, какая она в их глазах.
Ещё молодо тело, а лицо... Будто размытая дождём акварель. Всё потекло. Как страшно ей было весь день. Будто
преступница. Будто в чём-то виновата. Обманула мужа. Обманула тем, что молодость прошла. Вечером опять
устало сидела перед зеркалом, медленно погружала пальцы в волосы, оттягивала кожу на скулах. За спиной
мелькнула дочь, потом она подошла, и они несколько минут гляделись в зеркало вместе. Мать ещё красивая,
несмотря на то, что красота уже заметно начала блекнуть. У дочери нет её особой, яркой, острой красоты - той,
что была в молодости и сейчас ещё не ушла. Дочь привлекательна свежестью молодости, непосредственности,
красотой наивной, животной открытости. Она постояла за спиной, обняв мать за плечи и, ничего не сказав, ушла.
«Как такое может быть?»
*
Мама с дочкой. Сто́ят друг друга. У обеих – губки. Им и положено быть похожими. Они не развесёлые, не
невинные, не мечтательные – никакие ни такие. Они тоскливые, затаённо-злые. Губки. Стянутые в точку.
Взаимомучительные лица.
*
Её плохо одетая дочка. Длинная, тоненькая… В какой-то тусклой курточке… «Как подстреленная», - говорится.
Их обеих жалко. Они простодушно ничем не могут противостоять этому миру. Это кончается чем-то нехорошим,
902

какими-нибудь сонечками мармеладовыми… Больше нечем. Это вырастание, это выпрямление, вытягивание…
Как трава… Первый укос, второй…
*
Почему это кажется каким-то счастливым вариантом? Эта мама с дочкой, идущие как подружки, голова к голове,
улыбаясь… Где-то так и есть. Этот вариант семьи более устойчив в житейском море, требует меньше затрат
душевного здоровья. Все проще, понятней, решаемей. Надо просто остановиться на этом варианте, не думая о
всех прочих.
*
Она смотрела на дочь, как подружка смотрит на лучшую свою подружку. Восторженное ожидание только
хорошего, умного, интересного!

Бардовская песня.
Скромная инженерша, маленькая, в очках, незаметная, с тихим, будто робким голоском, мать семейства. Она
автор единственного в её жизни стихотворения, которое она сочинила в стройотряде двадцать пять лет назад. Она
купила двухтомник карманного формата бардовских песен и там нашла своё стихотворение. И её девичья
фамилия на месте, и имя. Только не указано отчество, нет «кратких сведений об авторе»... Стихотворение трогает
до слез. Оно просто, но каждое новое слово, как очередной поворот винта в слезовыжималке. В конце концов, от
тебя остаётся один жмых. И ты отдаёшь винт, чтобы опять закрутить его до упора.
Куколка.
Куколка. Кукольное лицо у этой кассирши из автобуса. В лице угадывается, совершенно без труда, та её
доавтобусная детско-кукольная жизнь серьёзной, глупенькой милашки с пухлыми щёчками и губками. В её
движениях, в незапоминании пассажиров, которых она видит ежедневно, в автоматизме контроля, в
неподвижности бледного матового лица с тоненькими нитями выщипанных бровей, в её сугубом
функционализме, серьёзном и ответственном, и усматривается то характерное для неё - нечто будто
механическое. Куколка.
Невеста милиционера.
Идет крашеная, миловидная, но с злым лицом блондинка под руку с милиционером, женихом, ухажёром... Идет,
глядя перед собой обращёнными куда-то в себя глазами. Идет и пилит милиционера словами из «Формулы
любви». «Хочешь большой и чистой любви?» Сама же и отвечает: «А кто ж её не хочет?»
Лицо в пятнах от слез.
Она не настолько красива, чтобы бросить своего милиционера.
Одноклассники.
«А это кто?» Она ответила: «Брат».
Может быть, они учились в одном классе. А тут она идет навстречу с большим, как кукла, ребёнком, мальчиком;
ему год-два. Несёт его тяжело, сама маленькая ещё, подростковый недомерок, а ребёнок большой, головастый, в
шубе, в жёлтых шерстяных штанах. Голова - у неё на плече. А тут этот парень. Ровесник. Он спросил,
оглянувшись, пройдя уже с приятелями мимо. Она остановилась, ответила, и он подошёл к ней. А вслед за ним и
приятели пошли назад. Им лет по пятнадцать или не больше шестнадцати. А она уже вполне может быть мамой.
Одноклассница. Ведь это интересно. Не встречались, может быть пару лет - и на тебе! - «мамаша». Идет из
поликлиники. А папа? В армию забрали?
«Говорю же – брат!»
Смирение.
Молчаливое полупонимание. Или смирение. С чем? Совсем неважно, с чем. С чудаковатостью, со странностью...
Как мирятся с не очень нравящейся работой или жильём. Где же лучше найдёшь? Смиренно проживают жизнь с
тем, с чем Г.Б. положил прожить.
На остановке.
Посудомойка из «Тройки». Стоит рано утром на остановке троллейбуса. В руках пластиковые пакеты. Снедь.
«Они же даже не притронулись!»
Но может быть, эта молодая безвкусно-попсово одетая девица с чуть одутловатым бледным лицом и не из
«Тройки». И в пакетах у неё не «снедь».
903

В несколько строк.
*
Краснолицая, большая, лет сорока c лишним. С огромной сеткой, наполненной сладким перцем. Принесёт домой.
Законсервирует. Всё заставит банками. Зимой будет угощать подруг и хахаля.
*
Смуглянка. Большая, пышнотелая, нос картошкой…
Ей папа купит мужа, и она еще урвет кусочек женского счастья. Жёсткого и упругого как резина.
*
Изящные женские руки на толстом, с кожаным покрытием руле. В том, как чуть брезгливо оттопырены её
пальцы, есть что-то эротическое.
*
Тип семейных дам. Для них весь мир за пределами семьи кончился. Абсолютно неинтересен. Она только мать
своего сына и бабушка своего внука. Больше никто. Все остальные социальные роли она старается не помнить.
*
Маленькая. Несчастная. Курит.
*
Крупные, клоунские, но совсем не весёлые - веснушки на лице немолодой кондукторши.
*
В чёрном пальто и чёрном берете... Такая тонкая и хрупкая, как грифелёк. Как угольный рисовальный грифелёк.
*
Это уже суета. Годы. На её худом в пятнах возбуждения лице. Она будто безумная мечется по улицам...
*
Она изящна, тонка, красива. Она делает маленькие изящные покупки.
*
Дамочка. Почему она не в «Land Rower»-е? Идёт, не глядя на простых прохожих по простой улице. Что-то не так.
*
Ножки, стаптываемые постепенно в копыта.
*
Она всю жизнь проходила в симпатичных.
*
Пугливо и брезгливо косится на мужчин.
*
У неё все в порядке. Она про себя это знает. Её не собьёшь. У неё билет в умеренно-счастливое будущее. В
такое как надо будущее.
*
Она поедет домой. Спать до вечера. Проснётся... Попытка заглядывания в чужую жизнь.
*
Девицы. Легкие и хрупкие. И две толстушки «на любителя».
*
Лиговка. Вечер... «Причепуренные»... Это не от «нечего делать». Это их самое главное дело.
*
«Случайность» женщины. В них сидит эта случайность. Она заложена их природой. Их готовностью, почти
равнодушной готовностью на что угодно. Неутешительные мысли.
*
Попросила зажигалку. «Где же её взять?» - стал думать. Но тут навстречу попался целый молодой косяк
зажигалок
904

*
Довольные мамы хорошеньких детей... В газетном киоске можно купить «набор пупсиков». Или ещё есть «набор
ангельчиков». Из какого-то пластика.
*
Как они быстро отчаялись. Барышни и институтки.
*
Ёлочка старой девы из малогабаритной квартиры.
*
«Жениться? Чтобы потом лечить ей зубы? И всю её?» - «У неё что зубы болят?» - «Сейчас не болят. А потом
начнут болеть. Я их знаю».
*
Равнодушно претерпевала соитие.
*
Свежие, правильные, весёлые, спокойные, ясные... Идут на танцы.
*
Она его не замечает. Он неслышно идет сзади. Она на ходу то тренирует подиумную походку, то почёсывает под
курткой где-то сбоку на бедре. Смешная девчонка.
*
Инстинктовое, родительское, материнское в женщине. Оно проявляется вдруг. Ещё за минуту до этого она может
быть беспечной почти девочкой, глупенькой, капризной, легкомысленной. И вдруг...
*
«Всё равно женщина должна быть хрупкой и беспомощной, беззащитной».
*
Курила. Потому что считала, что имеет на это право. «Одинокая», «покинутая», «никаких радостей». Одни курят
потому, что они толстые, другие потому, что они не выспались, третьи потому, что они несчастные...
*
Женщина - только как повод к размышлению. И ничего больше.
*
Более сложные отношения с женщинами. Такое бывает.
*
«Недонжуанское» отношение к женщине. Это хорошо или плохо?
*
Плачет от чувствительного фильма как от лука. Это из области физиологии. Не душевный отклик, а внушаемость,
подверженность влиянию. Ничего своего.
*
Чистоплотная, брезгливая... Так и не выйдет замуж. Чистоплотная до брезгливости к самой себе.
*
Сухенькая, коленчатая, постненькая, с маленьким комочком собранных на затылке не густых волос, с кислой
гримаской недовольства... «Такую пусти в свою жизнь...» Наташа из «Трёх сестёр».
*
Лицо. Влюблена. И страдает. Несёт свою любовь на лице. Как на блюде. Лицо помогает чувствовать глубже.
Мимика, напряжение лицевых мускулов усиливают чувства. Редкое зрелище. Влюблённости. Зрелище
возвышенных и сильных чувств.
*
Несёт ребёнка. Решительная, твердокаменная, готовая к трудностям. Война так война. Будет стоять до конца.
Если ничего больше уже не останется... Она способна выпить уксуса. Всё это у неё на лице.
905

*
Женщина. Вялая походка, рассеянный взгляд... Уже не старается. Поразить своих современников. Как после
сдачи экзаменов. Уже можно не спешить. Уже получила свой тройбан. Переведена на следующий курс.
*
Маленькая, худенькая, по ползёрнышка съедает.

*
Такие не любят, такие дарят любовь. Хорошо, не продают.
*
«Г.Б., что ты хочешь от её несовершенства?»
*
Она сопит, когда пьёт чай. Её крупный всегда красноватый нос. Он сам предательски сопит. Зато у неё хорошая
соседка по коммуналке. Она ничего такого не замечает. Да она и сама сопит. Они вместе, на пару сопят.
*
Женщина подняла голову и посмотрела своими умными глазами.
*
Дамы носят зонтики и у них целуют ручки.
*
Девушек кормят в кафе. Но не сытно. Кафе, как-никак… Да и что они есть сюда пришли!
*
«Это тот палец. На нем нет кольца».
*
Она делает грустное лицо, когда парень нежно целует её в лобик. Ей становится грустно. Она должна что-то
чувствовать. Она делает грустное лицо. Это помогает.
*
И не стыдно соврать ей и притворяться не противно, а как-то «щекотливо-весело».
*
«Для любви нужно время. Всех их полюбить. Нужна уйма времени. Где его взять. Вот и не любишь. Некогда».
*
Проходя мимо, она отклонила зонтик, чтобы он увидел её светлый лик. Но глаз так и не подняла.
*
Думает, что уши - это что-то отдельное. Уши, губы, «причёска», глаза... По частям собирают красоту. «Лего».
Лицо. Потом и дальше.
*
«Ну, ничего, она из разведённых – привыкла к обидам от мужчин».
*
Лето. Раздевающая жара. Иллюзия их доступности. «Шаговой доступности». Их как бы «предоставленность» почти невинная. Такая летне-пляжная условность. Сезонная. И всё это – иллюзия, миражи, фантомы...
*
«Какая прелесть!» Что ей с её прелестью делать в этом мире? Стареть и портиться.
*
Девушка. Как она похожа на свои ноги.
*
Бегунья. В лице её прекрасная замученность.
*
Девочки-близнецы в поезде. Смотрят в окно. Их повторяющиеся профили. В них спокойствие и вековое
терпеливое ожидание камеи.
*
906

Гуляла с негром. Для практики в английском. А он гулял для практики в русском. Гуляли, гуляли и…
«Вон, вон! Пошёл…»
*
Босая. Голые, бледные, худые ноги под короткой юбкой. Неловко ступает по колючему гравию. Всплывает в
сознании: «двуногое». В смысле существо. Главный признак.
*
Модисточки из техникума лёгкой промышленности.
*
Лицо женщины. Страшно было бы взять ответственность за эту жизнь, за это усталое, увядающее лицо,
кривящийся рот в ярко-красной помаде, за эту шляпку…
*
Прожить дамскую жизнь. Это очень трудно. Не женскую, не бабью или ещё какую, а именно – «дамскую».
Оставаться дамой всю жизнь.
*
Толстуха проводит лето в жарком городе. Она должна бы истаять, но, охлаждаясь мороженым, сохраняет
исходные размеры.
*
Красивая. А подиумная неприступность в лице – от глупости.
*
Возись с этими некрасивыми, успокаивай, целуй их в щёчку… Обидчивых.
*
Красивые… За их красотой – страшная работа их мужей. Такое вот впечатление от красоты.
*
Строго несёт свою симпатичность. И проверяет время от времени её на встречных мужчинах. Смотрит им прямо
в глаза: есть или нет? Замечают или не замечают?
*
Целуются. С самого утра. Или еще с вечера?
*
Она как завёрнутая в старую газету селёдка. Или что-то еще. Пирог. С капустой.
*
Героиней какого романа она себя воображает? Где встречаются такие беретки, такие пелеринки?
*
Важная красавица. На мужчин она не смотрит. Потому что именно с этого все и начинается.
*
Она все утро добивалась красоты от своего лица.
*
Что случится с её красотой? Может быть, она исчезнет вместе с простотой, добротой, свежестью чувств…
*
В её конкретном случае это не одежда, это оправа драгоценного камня.
*
Сегодня она распустила волосы и решила быть красивой.
*
Идет, улыбается асфальту, строит планы, от которых, если их вытащить из её несчастной головы и озвучить,
захочется заплакать.
*
Беленькая, прелестненькая... Хотя может оказаться как ядовитый цветок.
*
Довольная своим отражением, вышла из дому.
907

*
Без улыбки она года на три старше.
*
В них во всех романтизм сидит. Нежновоспитанный. Пока внешность позволяет.
*
Хищный взгляд. От подтяжек лица.
*
Она бы даже нравилась, если бы не стеснялась своей некрасивости.
*
Она уже едва помещается в красивой женщине.
*
Холодноверова. Каблучками стучит. Будто у неё все в порядке. С её женским счастьем.
*
Специальная походка. С ленцой, с игривым подволакиванием ног... С оглядкой для проверки реакции мужского
народонаселения.
*
Лицемерно на ходу одёргивала юбку.
*
Ему нравится, как она лепечет.
*
Забирается прямо в душу! Такие у неё глаза. Такой у нее взгляд.
*
Красивая. Но в своей дикости не знающая, что это такое. Так и прожила до морщин.
Мир перестал ее удивлять. Она отбывает жизненную повинность.
*
Характер отношений: балуются поцелуями, балуются друг другом.
*
Внимательно следит за своим платьем. Чтобы оно на сквозняке в вестибюле метро не баловалось и не сделало из
неё Мэрилин Монро.
*
Женщина, борющаяся за красоту, нашла своего счастливого обладателя.
*
Весёлая копия своей мамочки.
*
Девушка кого-то ждёт. Беспокойно. Слегка. Кто-то должен подъехать, взять ее на борт.
Она работает над своей судьбой. В данный момент – просто ждёт.
*
Она растеряна. Её ожидания, её представления о нем и о их совместном будущем рассыпаются с каждым его
словом. Она даже чуть замедляет шаг. Какое-то слово вспоминает. В недоумении и растерянности.
*
Катает туда-сюда магазинную тележку как детскую коляску. Забылась на секунду. Укачивает какие-то санитарностиральные принадлежности.
*
«Какая лёгкость в ней! Ничего лишнего! Пока. И сумочка через плечо – лёгкая, и походка, и туфельки…
Она еще только оглядывается. В этой жизни».
*
908

Ей тоже хочется, чтобы она целовалась с ним на эскалаторе. Эскалатор движется вниз. Он стоит на ступеньку
ниже, и они – глаза в глаза. Он целует ее. А они все едут, едут…
*
Что-то такое читает. Глазами с длинными, загнутыми кверху ресницами.
*
Не обижена. Еще не обижена. Не обида в ней. Что-то другое. Легкое недоумение.
*
Рисует на своём лице губы бантиком. Расширяет свои злые тонкие губы.

*
Заплаканная. Закономерно. Слезы должны пролиться. Буря душевная должна пролиться слезами. Это
природа души.
*
«У неё будет длинный ряд лет». Провожаешь взглядом её в это путешествие, в этот длинный ряд лет.
*
Какие-то обрывки дружб. И ни одного обоюдоострого чувства.
*
«Пошлая дура!» - и от ее красоты ничего не осталось.
*
Придвинулась к нему, дожидаясь поцелуя. Который последовал.
*
Дожал её нежностью.
*
«Бесхозные девушки». Или в том же смысле: «не разобранные девушки». Это те, что «стоят в сторонке...»
*
Она глянула в зеркало и пожала плечами. Куда денешься!
*
Школа, немного студенткой, и вот она уже катит коляску.
Чему-то все удивляешься!
*
Улыбается на ходу сама себе. И будто заглядываешь в ее молодую жизнь.
*
Впечатление невинной юности сбивала тонкая дамская сигарета в отставленной в сторону руке.
*
Нерастраченный еще запас молодого доверия к жизни. Такая улыбка всему!
*
«Наверняка везде все то же самое», - вот она уже и разочаровалась. Сразу и во всем. Голос вот-вот треснет
слезой.
*
Молодая мамочка. Как первокурсница. Отпущенное на волю спокойствие - на ее лице. Поступила! Поступила в
счастливое семейное будущее.
*
Безответное физиологическое влечение. И это тоже надо понимать как высокое чувство?
*
Каждые пятьдесят - сто метров пройденного пути они отмечали поцелуем.
*
Лицо, подсвеченное экраном мобильника. И улыбается, улыбается!
909

*
«У неё молодые коленки». Откуда-то находятся нужные слова, нужное понимание. Почти безошибочное.
Но как это происходит в природе женщин, понять невозможно. Можно только подумать об этом такими вот
словами.
*
Острый носик, некрасивое лицо в веснушках... Эти глаза с лёгкой тоской. И там в них - душа. Осторожно
выглядывающая душа.
Ее парень видел то же самое?
*
Ну хочется ей быть выше! Хотя бы только выше себя!
*
«Ей внутри себя хорошо. Дурочке. Может быть, и жалеть её не надо. А как не пожалеть!»
*
Она это умеет не нарочно.
*
Они сейчас договорятся. На вечер. Или даже на ночь.
*
Уже не первое, конечно, свидание. Но они еще не рассказали друг другу свои жизни. Не успели.
*
Ко всему готова, на все готова. Ждёт денежного мужа. Или афёрного бизнеса. Или того и другого. Не прочь.
Двери открыты. Не для всего, конечно. Дёшево не продаётся.
*
Девушка с внутренней пружиной. Она, эта пружина, кажется совсем не фигуральной. Её будто даже можно
разглядеть под натянутой кожей вытянутого лица, в смотрящих неподвижно прямо перед собой,
зафиксированных усилием чего-то инородного, нечеловеческого глазах.
*
Слишком хорошо, даже трепетно к нему относилась, чтобы идти к нему в бытовые, в повседневные жены.
*
Вздохнула как-то по-кукольному. Так могла бы вздохнуть большеглазая, в кудряшках кукла, если бы ей вместо
жалобного возгласа «Мама!» заложили сокрушённый вздох: «Тяжела ты, кукольная жизнь!»
*
Её не радовало хорошее к ней отношение. Что ей в том отношении!
Они должны находить радость от себя самих сами по себе, а не с чьей-то помощью. Только так! Их не обмануть
хорошим к ним отношением. Может быть, они от него еще больше раздражаются.
*
Лихорадка. Красота, скоротечная молодость... Все это надо удачно употребить!
Муж, семья, дети, какие-то неведомые чудеса на бытовой почве...
Глаза горят, губы кривятся, страсти кипят, смесь отчаяния с экстазом одолевает...
*
Он так близко подходил к женщинам только в вагоне метро в час пик. Оказывался.
*
«Зайчик!» Но пока не может не пьяницу найти.
*
Девушки, не оставляющие сомнений.
*
Мгновенно закипающая влюблённость.
*
910

Она все время хотела как бы сдаться. Кому-то. Но некому было сдаваться. С годами это ощущалось все
унизительней.
*
Он оглянулся на девушку, и она вдруг срочно стала что-то рассматривать у себя под ногами. Это было так явно и
так непосредственно! Они бы не прочь, но им с утра в разные стороны. Так и разошлись.
*
«Интересно, это дефект фигуры или еще нет? А может, «совсем» нет?»
*
Красивая! Он бы и влюбился. Если бы был помоложе. И жил бы с ней в одном общежитии работников трампарка.
Пусть и на разных этажах.
*
Вдруг захочет заплакать. Но не заплачет, конечно. Потому что не сможет сформулировать причину. А без этого
стыдно плакать.
*
Как от этой лёгкости тела, лёгкости походки, лёгкости бытия… протянуть ниточки понимания к тому, что бывает
с ними потом? К усталости, лени, равнодушию… А пока она летит, летит…
*
У неё брэкет-скобки на улыбке. Но он потерпит. Дождётся её полной красоты. Года через два. Сколько
потребуется.
*
Молодая женщина. А у него нет еще для нее достаточно мудрости. Философической бесстрастности. Не нажил.
*
Кавалер! Жаловался ей на жизнь. Пока она не сказала, что замёрзла и ей пора.
*
«Разнообразие женщин. В каждой своя прелесть. У кого фигура, у кого причёска, ноги, молодость... Бусы!»
*
Ей спокойной семейной жизни показалось, в конце концов, мало. Какое-то чувство неудовлетворения точило ее
постоянно. Не хватало полноты жизни. Впрочем, все это без последствий. Ну, неудовлетворение, ну такая жизнь,
муж, работа, все остальное…
*
Смеются над ними в своей наивной простоте. Думают, что вот у них есть что-то нужное им всем, но они им это
не дадут. Думают так, и им весело. Они смеются на всю пустынную улицу.
*
Унылые, недополучившие красоту. И мужья у них такие же, и работа, и дом, и даже дети - худосочные и вялые.
*
Жаль её невинности, её детской чистоты... Навсегда утраченных. Были же они когда-то!
Будто это какое-то важное неоспоримое жизненное богатство! Самое ценное в женщине.
Может быть, так и есть.
*
Она говорит с кем-то по мобильнику. Он прошёл мимо, и голос её едва заметно просел, поменял интонацию. Чтото в ней неконтролируемо сработало, отреагировало на него – совершенно незнакомого, случайного.
Своеобразная, предательская слабость женской природы...
*
Хищные по жизни. Поджидают, хватают мёртвой хваткой...
Вот Она уже «схватила», но что-то её беспокоит. Достаточно ли жирный кусок ей достался!
Да и привычки хищницы остались. Во взгляде из глубины, в медленной гипнотизирующей речи...
*
Держится за её талию. А она пожимает плечом и слегка поводит руками, как Тереза Берганца в песне «Con el
Vito, Vito, Vito…»
911

*
Он флиртует, а её уже перекашивает от его подкатываний!
*
Подружки. Они отражаются друг в друге, проверяют, глядя одна на другую, свои гримаски, улыбки, манеру
двигаться...
*
Вот такие у них лица. Пока не вселится в них сытость, лень, равнодушие...
*
Как она хочет, чтобы это уже состоялось – и свадьба, и все такое прочее! Чтобы уже ушли беспокойство,
неуверенность – сбудется, не сбудется, неопределённость, тоска...
*
«Неопыленные женщины».
*
Безвкусица их - от отчаяния. Эти реалии, от которых не уйти, которые не исправить ничем. Такой замес
человеческий, женский... получился. И все теперь у них только от отчаяния.
*
Она уже и не покажет класс. Её время прошло. Она напрасно прождала. Зря. Что-то у неё смялось в ее душевной
организации. Вот куда они уходят! В напрасное ожидание!
*
Чистое, деревенское простодушие. Не наказанное еще городом.
Может быть, это простодушие такого абсолютного качества, что его ничто не берет. Наверное такие бывают.
*
Большие круглые очки хорошо сочетались в ней с большими круглыми прорехами на коленках джинсов.
Сочетались, перекликались, короче, отвечали задаче создания некого художественного единства облика.
*
Замученное косметикой лицо. Косметикой и еще, может быть, годами. Не без этого.
*
Она подошла совсем близко. Явно. Очевидно. И зашевелилась страсть. И нужно было соответствовать.
*
Поселковая. Так рада, что получилась миловидной. Этого достаточно. Скромные запросы. Поселковые.
*
Ждёт ребёнка. Это должно произойти вот-вот. Несёт своё пузико, придерживая рукой. Претерпевает. Работа такая
у неё сейчас – животом.
*
Смущена. Не смотрит на него. Подурнела. И ей кажется, что все это видят. Это нельзя исправить, нельзя скрыть!
*
Иконописные лики в утреннем сумраке!
*
Простой девке ума хватает быть простой, не стесняться своей простоты. И даже подчёркивать разными
способами – голосом, походкой, мимикой, речевыми оборотами, отношением с парнями, жестами – свою
простоту. «Да, я такая, какая есть! Весёлая и заводная. И другой быть не могу».
*
Не знает, что еще сделать со своим красивым лицом. И мазалась, и красилась, и загорала в солярии, и морщилась
перед зеркалом в поисках выражения надменности...
*
Он сказал что-то ироничное, и она с готовностью рассмеялась. Эта ее «готовность» его еще пока не раздражает.
912

*
«Сколько их! И каждая старается! Для кого-то или просто для себя!».
*
Идут, взявшись за руки. По Каменному мосту через Обводный на Лиговке. Школьники! Хотят вместе прожить
эту жизнь. Прямо начиная с этого момента!
*
На неё улыбнулся как на ребёнка – невольно.
*
- Женщина в ней зря простаивает.
- Еще что скажешь!
*
«Приоткрытый рот, упёртый куда-то в пустоту взгляд... Будто ждёт чего-то. Таки ждет. Не от этого случайного
соглядатая, конечно. Её лицо просто всегда «готово».
Сколько их, таких и других. Они по-разному озабочены тем же. Почти все - раскрытые книги. Только делаешь
вид, что не понимаешь, что в них написано. Как не читаешь табличек у нищих».
*
Он ей нравился как мальчик.
*
«Тонкие. Переносишь эту тонкость с внешности на внутренние свойства. Как-то само собой получается.
Зачем-то эти тонкие существуют! Какое-то время».
*
Не стали по-настоящему близкими. При всем добросовестном к этому отношению. Наверно это то, что все-таки
подчинено каким-то не открытым до сих пор законам.
*
«Ухоженная женщина». Для всего на свете можно найти точные определения.
*
Нежная душа. Все остальное у нее не такое нежное.
*
Некогда им прелюдиями заниматься. Сразу – фуга по-быстрому, и разбежались.
*
«А мне по х..!» - говорит он своей девушке. Наверное девушка соответствующая.
*
И драные на коленках джинсы, и пропечённое в солярии лицо – ничего не помогает! И не поможет!
*
В её живом лице - сложности какого-то, может быть, ФМ свойства. Хотя, литература здесь наверное и ни при
чем. Это в ней самой. Тонкая организация, что ли, отзывчивость на внешнее воздействие почти ненормальная.
Буквально на всё! Луч солнца ударит по глазам, услышит что-то, подумает... Как раз то, что любил ФМ в своих
«диалогических» романах.
*
Такой тип красивой женщины. Им забавно, что они такие красивые. Понимающе улыбаются, когда некоторые на
них начинают смотреть слегка ошалело.
*
«У вас случайно нет холостой подруги?»
Все спрашивают у нее, не принимает ли она пустую посуду, а этот…
*
У неё доброе, полудетским лицо... Она тоже хочет счастья. Простого. Простейшего. Ничего хитрого она не хочет.
У неё ничего хитрого в голове никогда не было. Ее еще не сумела напугать жизнь. Она вот сейчас и счастлива.
Только не понимает этого. Этот радостный доверчивый мир у нее в душе – лучше, счастливей этого никогда
ничего не будет.
913

*
«Женщина с интеллектуальным подогревом».
*
Куют свою женскую судьбу. Каждую секунду.
Даже этот разговор с подругой по мобильнику - о том же.
*
Она всем улыбается. И улыбка её такая... Будто имеющая какой-то личный смысл для того, кому она улыбается.
Обещающая улыбка. С ума можно сойти!
*
Осторожный разговор с незнакомкой на вечерней улице:
«Штука? Да?»
*
Трогательная необиженность в детском еще лице. Мальчик ее ведет за ручку.
*
Улица. Негр не даёт проходу своей белой подружке: «Я тебя отпущу, когда хочу».
Девушка вот-вот выйдет из себя и скажет что-то расистское.
*
- И в носу у неё блёстка, и часы у неё мужские, а на тыльной стороне ладони – там где у моряков якорь – у нее
маленькое неразборчивое тату. И покупает в «Дикси» только сигареты.
- И чё?
- Ничё! Так просто.
*
Ей хорошо в ее мечтах. Под зонтиком. В глубине зонтика. Поглядывать оттуда.
*
Ему показалось, что она не просто так поздоровалась с ним.
«Поздоровалась!»
И хватило переживания этого происшествия на какое-то непропорциональное важности события время.
*
Ничего кроме загара. Раскрашенная загаром пустота невидимки под загарным гримом. Пустая оболочка.
*
Мадонна.
И ребёнка держит лицом к встречным. И сама это о себе понимает. Похоже на то.
*
Сохранение неподвижным лица. С таким выражением, какое схвачено перед зеркалом в качестве наиболее
журнально-гламурного. Лицо по мотивам гламурных журналов.
*
Розовые ноготки на худой ручке. Старой девы. Розовые! Что-то пожизненно наивное сохранилось в ней.
*
Где-то она себя такую увидела. В каком-то журнале.
*
А вот и Надя показалась. Она вышла из фитнеса, где перед службой каждое утро борется со своей конституцией.
Безуспешно, но трогательно и похвально.
*
Достоинство, строгость во взгляде. Бывшая красавица. Со следами былой красоты. От красоты остались
строгость и достоинство.
Следы красоты. На песке.
*
«Потом – раз – я очухалась у него в кровати».
914

*
«Холодная как “прохладный джаз”».
*
«Эта женщина интересовала его как человек».
*
Кто там идет такой красивой походкой? Походка привязана к красоте. По-другому она ходить не сможет,
пропорции не позволят. Ну, и еще плюс психологический фактор – понимание ею своей красоты. Это даёт
дополнительную свободу и гармоничность движениям.
*
«Знает, что красива! Паршивка!»
*
«Что значит, ты не можешь без меня! Если я уже чужая женщина!»
*
- Мочалки!
- Где? Где?
- Вон стоят. Три девицы. «Не строгие к себе». Дымят. Изображают из себя дам полусвета.
- А, в самом деле, - как растрёпанные мочалки!
- Мочалки полусветные.
- Школьные!
*
- Она наверное умная! Нашла себе такого парня!
- Ну, или он её нашёл. Такую умную.
*
Ему нравятся такие «вешалки». Что поделаешь! Что-то или кого-то они напоминают. Это нельзя преодолеть.
*
Молодые ясные глаза. Не замутнённые излишним знанием этой жизни.
Можно не устоять. Поддаться. Презреть здравый смысл...
На какое-то время. Заранее нельзя сказать на какое. На «достаточное».
*
Маленькая родинка над верхней губой.
Почему такой эффект? И эти мушки галантного века...
*
- Он курит, она семечки грызёт. Как им потом целоваться!
- Разберутся.
- Разве что пивком запьют!
*
Вот они идут – молодые, красивые... Внутренне готовые к любвеобильности. Все у них впереди.
Они себя еще покажут! И одарят собой!
*
Мгновенно прокачала его симпатичность на фоне своей красоты и приняла решение о допустимости его к ней
приставаний. «Пусть попробует!»
*
Идет и на ходу себя улучшает. То волосы поправит, то платье. То что-то подтягивает под платьем.
*
Парочка из маршрутки.
В ней тоже что-то диковатое, но не сравнить с ним. Парень ее сурового, даже свирепого вида.
Попробуй такого не полюби!
*
Такая загадочная! Стоит у ресторана.
915

*
Дуры проявляются во всем сразу. В причёске, в украшениях, в одежде, в походке, в обуви, в понятиях...
Дуры в этом смысле всегда полные.
*
Даже не знаешь, что это за цвет, а она уже в него покрасила свои волосы!
*
Сколько юной наивности в ней! Причёска, самая элементарная, – хвостик на затылке, не рожавшая фигура,
торопливая походка... Будто куда-то можно успеть в этой жизни.
Но она ещё этого не знает. А ей скажешь – не поверит.
*
В ней есть маленькая такая противинка.
*
И вот она растаяла. А потом как-то решила, что от неё не убудет.
Так и вышло у неё это приключение.
*
- Физически такого полюбить очень сложно. Почти невозможно.
- Почему?
- Мы же не в сказке! «Аленький цветочек».
*
«Маленькая удобная женщина. Простая в обращении».
Как из рекламы какого-то домашнего бытового агрегата.
*
В кинотеатре во время сеанса он всё норовил взять её за руку и держать.
А ей этого не очень хотелось. Она не понимала в чём суть.
*
Лиза Великолукская. Ей себя такой, как она есть, мало. Она ищет какую-то особую красоту. Сделала себе
пышные ресницы. От этого в лице появилось что-то трагическое.
Может быть, она уже не знает, что делать. Может быть, годы идут!
*
«Такая вечно ищущая… Чуть фамилию не поменяла! Но что-то не сложилось».
*
Плачет. Любовные неудачи… Что же ещё серьёзней в её возрасте?
Плачет. Это как плакать над не выигравшим лотерейным билетом.
*
Она симпатичная.
Она разучивает свою симпатичность перед зеркалом или она у неё получается естественным образом?
*
Она полюбила другого.
Это ей просто – не в первый раз.
*
Приходил сказать, что не может без неё жить, да жаль – не застал дома. Ушла в парикмахерскую.
*
Красавица. Шарахается, жмётся к стенам домов. От взглядов простых, недостойных её красоты мужчин.
*
Эта девушка... Она стесняется заходить в ресторан. Но сейчас её уговорят.
*
- Как и целовать-то её! Такую запирсингованную! По самые уши!
- Это их проблемы. Ты ещё спроси, не мешают ли им носы!
916

*
Романтик нарвался на не-романтичку.
*
- Свежие женщины? Они уже не для таких!
- Каких таких?
- Бэушных.
*
Духи. Это так нагло откровенно! Как яркие краски цветов. Особенно в непроглядном сумраке зимнего С-П.
*
Она умеет носить дорогие шубы, ездить на роскошных авто, с достоинством подавать себя в ресторанах, элитных
магазинах…
Жизнь научила её.
Жизнь всему может научить.
*
Любит, когда её любят. Облизывает губы и весело смотрит. И готова на многое.
*
«Какой автобус будем сегодня ждать?» – изобретение фраз на каждый день. В продолжение знакомства на
автобусной остановке.
*
Одновременно отвернулись друг от друга. Обоюдно показались неинтересными друг другу. И прошли
напряжённо-равнодушно мимо.
*
В ней нет особенной красоты, но есть очарование молодости. И в неё вполне можно «впасть». И уже не захотеть
никого другого.
*
Она его внимательно слушает. Он говорит, говорит...
Ещё более внимательно она прислушивается к самой себе.
Как-то же это с ней должно случиться! Все эти нежные чувства.
*
Это балерина. Петров не интересует её. Ни в каком качестве. Зачем ей Петров!
И всё же он застал на её лице общий интерес к мужчинам. Она не выключила его. Не посчитала нужным.
А то еще, может быть, выключатель испортится от частого употребления.
*
Замуж выйдут и начинают оглядываться.
*
Сложно организованная девушка: полный комплект родителей, куча второстепенных родственников, подруги,
собака, английская школа… Проще надо!
*
Обращение: жёстко, с юмором. Никаких романтических надежд.
*
Он в неё не влюбился. Вот так. Просто. Как две доски.
Что-то вдруг вспомнится.
*
«Научилась женскому»,
*
«Да, я интересная!» - это такое выражение лица.
*
Она будет тихо мечтать. О безнадёжном.
917

Мечтать удобней, лучше…
*
Ничего от жизни не ждёт, кроме мужа.
*
«Это не распущенность, это раскрепощённость». Так они о себе думают.
*
«Негордая подруга».
*
Чёрная карантинная маска. Коротко стриженные тёмные волосы. Молодая, тонкая, быстрая, лёгкая...
И можно вдруг вспомнить что-то. Одним только чувством. Ничего формулируемого, ничего определённого.
*
Пристал к ней со своими серьёзными намерениями!
*
Он говорил, она смеялась.
*
«Бестрепетные девки».
*
Подтягивают живот, распрямляют спину, равняются (в военном смысле) на проходящих мимо длинноногих
красивых женщин.
Чтобы хоть как-то соответствовать.
Проходя мимо красивой женщины или пузатого мужчины.
*
Ротик приоткрыт. Для наивности.
*
Курит. Загадочная.
*
Девы. Запечённые в солярии.
*
Пусть девушка будет и с лишним весом. Он на все согласен.
*
Обновляет свою невинность с каждым новым кавалером. Как с чистого листа.
*
«Вот ей какой нужен!»
Оглядывается.
Да она-то ему не нужна.
*
Видно, что она оскорблена его настойчивым к ней вниманием.
Неужели считает себя ровней с ней! «Этот увалень, это пугало! Огородное!»
*
Приходил сказать, что не может без неё жить, да жаль – не застал дома. Ушла в парикмахерскую.
*
Сидят за стёклами витрин. Их надо кормить. А главное – одевать. И еще – катать. На дорогих машинах. Они красивые женщины.
*
Барышни, тянущиеся к высшему образованию.
*
918

Никто её не захотел.
*
Интриговала. Просто так. Из любопытства. Подразнивала. Хотела увидеть, что из этого может получиться.
Спросила, сколько ему лет. Иронически улыбаясь сощуренными весёлыми глазами. Глядя снизу вверх прямо ему
в глаза. А он не мог выдержать её взгляда, недоумённо оглядывался, не в силах что-то придумать. Она подошла
совсем близко, даже несколько прижалась к нему. Он чувствовал её тепло и запах.
*
«И сама - как эти помятые розы».
*
«Кареглазая из двадцать первого века».
*
Против неё не устоишь, с ней не уживёшься.
*
Про себя она знает главное: у неё длинные, ровные ноги. Это главное её достояние. И об этом её главная,
занимающая всё пространство мозга мысль.
*
Она показывает фокус с помощью нити, надетой на пальцы, перекручивает её, потом просит потянуть за
петельку, и всё чудесным способом распутывается.
Это простенькое умение да ещё улыбка – вот всё, что она привезла из своей деревни, всё, что ей досталось от
родного дома, что она привезла в город, с чем она начинает в этом городе свою молодую жизнь.
*
От неё муж хочет уйти, а она хочет учиться рисованию.
*
Легко – не по погоде – одетая красотка. Будто из лета вышла с одной тоненькой дамской сумочкой.
На всё готовая.
*
Решительная женщина. Сменила мужа и школу для сына.
«Пока не поздно». И то и другое.
*
Заражается от подружек критическим отношением к супругам.
«Общее неблагополучие» - тоже заразно?
*
Женщина с пугающим темпераментом.
*
«И это, и это, и там – это всё женщины».
*
Дохнуло духами, но потом она закурила.
*
Она была умная. Это её свойство не давало ей делать многие вещи, мешал в некоторых вещах, дававшихся
другим без труда.
Например это мешало ей целоваться. Ей всегда становилось смешно.
*
Курит, превращаясь в несчастную.
Это превращение уже очень заметно.
*
Как она будет краснеть от смущения на глазах у всех под венцом!
Можно уже сейчас представить.
*
919

Она закрыта для всех. И ещё не время её открывать. Она это почувствует, когда настанет время, и сама скажет.
А пока... Идёт, глаза – долу: «Я закрыта!»

Конспирация.
Улыбнулись друг другу так искренне радостно, что показалось, они бросятся сейчас в объятия. Но вместо этого
они прошли мимо друг друга, не перекинувшись даже парой слов.
«За ними могли наблюдать».
Свой парень.
«Чего же плакать?» Её обидел парень. Она его считала своим. Наивная. Он её успокаивает. Но как-то сдержанно.
Неубедительно. Чтобы не связаться опять. Плачь - не плачь. Его ничем не пронять. Разве что самой будет легче.
Дырочки в перчатках.
Дырочки в перчатках на указательном и большом пальцах. Для лузгания семечек. Почти девочка. Может быть лет
пятнадцать. В коричневой неаккуратной шубе и ботинках на толстой подошве.
Характер.
Замкнутые. Не внешне, а внутренне. Самодостаточные. Внешне это тоже, конечно, проявляется. В том, что она
ничего не забыла: часики, зонтик, простенькие, но аккуратные сапожки. Даже не идущие к ней очки в
металлической оправе говорят о том же. Всё на месте, под рукой. Быт, продуманный до мелочей. Нестрашный
быт. Всё спрятано от случайной, непредсказуемой игры жизни. Неуязвимость...
У них не будет никогда той реальной боли, того реального страха за тех, кто завязан только на них.
Ухажёр.
Хороший парень, но слесарь. Слесарь-электрик. Чего она с ним связалась! Надо будет как следует подумать
перед зеркалом. Может быть и зря.
Он увивается рядом как собачонка, заглядывает в глаза, что-то без конца рассказывает. Несёт букет из веток с
только что распустившимися листьями. Он хороший парень. Живёт в соседней парадной. Его мама работает с её
мамой, они дружили в молодости, но потом как-то отошли друг от друга.
Он какой-то униженный. Его хочется прогнать. Хоть это и несправедливо.
Как книги.
Те же самые. Их изменение. Они как распахнутые, растрёпанные, с подклеенными, залапанными страницами
книги. А раньше - новенькие, аккуратные, прячущие себя в красивых переплётах, стояли, равнодушно глядя в
одну сторону, на полках или под стеклом магазинов подписных изданий.
Дансинг.
Стараются девушки в коротких халатиках. Они моют окна ночного дансинга. Они молоды. Они стараются. Они
были бы хорошими пионерками и комсомолками в прежние времена. Они горят нетерпением. Будто их зажгли
изнутри.
При ярком дневном свете в дансинге наверное все выглядит потрёпанным, обшарпанным толпами еженощных
посетителей. Чернота и цветные огоньки.
Девушки с моющими палками в руках. Встают на цыпочки за огромными витринными окнами.
Дима.
Это Дима. Он весёлый. Он умеет обходиться с девушками. У них душа в пятки уходит, когда он с ними
разговаривает. «А вдруг…» Потом пройдут пятнадцать лет. Они все - старые знакомые - как-то уравняются. Дима
их узнает, он будет рад. От прежнего веселья останется только ослепительная улыбка. Они будут смотреть на
него с интересом. И что-то такое вспоминать.
Сона.
920

Сона. Длинная, чуть сутуловатая. Жгучая брюнетка. Дитя ещё, конечно, - какая там брюнетка! С рюкзаком
вместо портфеля. Смотрит снизу, из-под бровей. Полуоткрыт рот с пухлыми губами.
«Ворона залетит».
«Снег идет...»
Девушка в толстом свитере с надетой на шею и плечи рамкой для картины. Художница. На непокрытую голову с
зачёсанными назад волосами сыплет снег.
Наверное, она сознательно смешит прохожих...
Если бы она не менялась... Следование за ней. Сон или явь? Улыбка. Какие-то разговоры, будто из Ф.М. Стены,
улицы порождают соответствующих героев «Белых ночей».
Толстый художественный свитер из серой шерсти...
Что можно узнать о ней, невидимо последовав за ней? Она не жёсткая, не «озабоченная»... Все приходит, но не
сразу. Она улыбается этому, будто стесняется.
Ах, если бы она потерпела и не менялась!
Дама.
Нравится прослеживать, как всё у них получается... Вот она уже приоделась... Вот она уже о себе понимает: «Я
дама». Вот всё уже у неё великолепно. Она едет, красивая и отдохнувшая у окошка автобуса. И мужчины на
улице останавливают на ней свой взгляд.
«Ах, эти назойливые, лысые очкарики! Специально очки надевают. Дырку на мне насмотрят. Негодные!»
Новый Год.
Первый Новый Год, встреченный вдвоём. Бутылка сухого вина. Самого простого. Водку она не любит. На
остальные деньги что-то ещё купят к столу. Вкусненькое. Полумрак комнаты. Старый телевизор из кладовки
общежития приглушен. Они неловко прилягут в холодной комнате. Их здесь нет. Они с тоской думают о своей
жизни.
Прослушивание.
«Хотите кушать вкусно и недорого? Заходите к нам».
Вылизанное дорогое кафе. Две парочки за столиками. Стерильная пустота. Те, что у окна, уже не молодые. У него
лысина до затылка. Она... Она очень старается. Время от времени взбадривается, чтобы изобразить на лице: «Я
вся внимание. Я вся обратилась в слух. Мне очень интересны эпизоды твоей биографии. Да-да, да... О-о!»
Прослушивание. Первый тур.
Мороженое.
Ей это не нужно. Мальчик купил ей мороженое. Этого достаточно. Она не замечает ничего вокруг. Всех этих
ярких дорогих витрин магазинов, кафе, ресторанов. У неё не лицо, а лик. В нём нет ничего хищного,
тоскующего, недовольного, безнадёжного, что появляется в барышнях через некоторое время. Как-то же она
сумела быть такой. Не представить её другой. Кажется, этому неоткуда взяться...
Пылесос.
Васька притащил откуда-то сломанный пылесос. Дядя Петя на заводе починил его. Так и жизнь как будто
налаживалась. В ней чувствовалась какая-то правильность, основательность. Надо только делать правильные
поступки, и всё пойдёт как по писанному. В субботу она ни с того ни с сего нажарила котлет. И они с Васькой
половину их съели за один раз. И потом ещё какое-то время она помнила мысль про то, что всё уже
налаживается, что теперь не то, что было до сих пор, а как-то иначе. Она не хотела уже больше, чтобы что-то
случалось. Ну, например, чтобы он приходил. Это как-то бы всё усложнило, нарушило бы порядок. Он ещё и
пьяный придёт. И надо будет терпеть. И всё опять станет, как было... Лучше бы Васька не приносил пылесос. Или
чтобы дядя Петя не чинил его на заводе.
Превращения.
*
Они будто исчезают волшебным способом в определённом возрасте. Вот они есть, по моде одетые, недоступные,
порхающие бабочками, не от мира сего. А вот их уже нет. Разве те, другие, немодные, злые, некрасивые,
обременённые… Разве это они? Может быть это бабочки наоборот? Из неземных созданий превращаются...
Во что превращаются, в то и превращаются.
Догадки. Они идут навстречу этому.
*
921

Мамочка симпатичная. Родила двух дочек.
Когда такие, как она, начинают портиться? Когда начнёт исчезать эта строгость и осмысленность её лица?
Вопросы, вопросы...
*
- Они портятся. Со временем. Совсем как персики.
- Это ты несерьёзно, а я...
- А что не так?
*
Ряд незаметных, постепенных изменений.
Наивное, невинно-простодушное приятие, любопытство, лёгкие мечтания, ожидания... И потом что-то во всём
этом устройстве души портится, ослабляются какие-то пружины, ослабляются связи... Всё больше непонимания
обнаруживается. Недоумение, переходящее в отчаяние.
*
В них во всех видишь это их незавидное будущее. Они переродятся непременно.
Кажется, будто они только для этого и предназначены жизнью.
Для сравнительно краткого «ангельского» периода. А дальше – отработанный ангельский материал. Отходы. И
они даже не виноваты в этом. Это происходит с ними по природным законам.
Литераторы, может быть, даже ничего не придумывают. Они пишут об ангельском периоде, а жабий период даже
не рассматривают.
*
«Злые идиотки вместо ангелов».
Эволюция. Только вот неясно, чья эволюция - понимания или реальности?
*
«Дети портят некоторых женщин. Очень часто. Портят – как и все другие жизненные сложности. Они думают,
что дети им в наказание, вот они и портятся».

Свадебная машина.
«Женятся», - она произносит это с удивлением, восхищением, любопытством. В самом деле, кто-то наверняка
женится. У обочины стоит «Вольво», увешанная цветными лентами и искусственными цветами. Но ни вблизи, ни
поодаль никого соответственного нет. Она замедлила шаг, вертит головой в поисках ангела в белом. А Он будто
не расслышал её, тянет за руку мимо опасного места, смотрит куда-то в другую сторону. А вообще им рано ещё
об этом думать.
Подружка.
Она пятнадцать лет ждала момента!
Чтобы сказать подруге, что она сразу считала, что это ни к чему хорошему не приведёт. Она и тогда, пятнадцать
лет назад, и теперь постоянно предупреждала, отговаривала. «Вот видишь, какой он!»
Забота.
Она шла небыстро, с прямой спиной и наклонённой вперёд головой. Видно было, как шевелятся, подрагивают от
мелких твёрдых, острых шажков маленькие груди под свитером, одетым на голое тело. Она будто тоже смотрела
на свои груди, её тоже интересовало это шевеление этих маленьких, мягких, загадочных, будто живых существ.
Смотрела, опустив голову, наблюдала, силилась что-то понять в этой ощущаемой ею красоте, в этом волшебном
даре, принадлежащем только ей.
Удивление перед своим телом. Ведь этого раньше не было. Руки, ноги, голова, спина, живот, и то, что ниже, и то,
что сзади - всё это было и раньше, а этого не было. Этих, будто двух птенцов, нежных, беспомощных,
беззащитных, которые вдруг появились и о которых надо теперь заботиться, оберегать их, думать о них,
приглядывать за ними. Вон как они подрагивают!
«Маленькие!»
Собака.
Концентрация забот на собаке. Они живут вдвоём. Кто-то ещё был бы лишним. У неё темно-синее пальто. Его
полы залапаны собакой. И шерсть с него не отчистить. А так оно ещё сносное. Ему, может быть, всего лет десять.
Младше собаки. Улица малолюдная в это время - кругом одни фабрики. Собака смирная. Никого не обнюхивает,
ни к кому не пристаёт. Её не облаивают даже бездомные псы, промышляющие в этом районе. Только она и
собака. Протекает их незаметная тихая жизнь.
922

Цветочная жизнь.
Цветы. Их покупает девушка лет шестнадцати. Кажется, что они выросли на одной грядке - эта тонкая ветка
кустистой хризантемы и такая же тонкая, с простодушным, сияющим тихой радостью лицом, девушка...
А потом всю дорогу в контору восстанавливал в памяти стихотворение «Брожу ли я вдоль улиц шумных...»,
застревал в задумчивости над каждой строчкой, вспоминая девушку с цветком.
А весь день был про совсем другую – нецветочную - жизнь. Случайные разговоры женщин ещё не в возрасте, ещё
продолжающих обсуждать друг с другом протекание своей семейной карьеры. «Я ему разогрела, а он...»
Непонятное слово.
Отчаяние в глазах. Несмотря на пёстрый шейный платок.
Надо одеваться! Надо идти и работать там продавцом.
А может быть, это называется фуляр? Раньше так представлялось. Но по словарю фуляр - «лёгкая полушёлковая,
полубумажная ткань».
А! Вот оно! Тут два значения:
«1. Тонкая, лёгкая и очень мягкая шёлковая ткань.
2. Шейный, головной или носовой платок из такой ткани».
Ну и славно! Может, не все еще пропало?
Работа такая.
Что-то азартно, непробиваемо и «секторно», как пулемёт из дзота доказывает женщина. Лоббистка. А застрели её,
обижаться будет, недоумевать. А что с ней ещё можно сделать, чтобы остановить, чтобы заставить опомниться.
Ведь время не стоит на месте. Нельзя так самозабвенно отдавать всю себя какой-то чепухе.
Она не слышит. Работа у неё такая, что ли? Не женская.
Опыт.
«Ну что скажешь!» - и так это горько, глаза широко раскрыты, уставлены, невидяще, перед собой куда-то в пол.
Ей лет пятнадцать. Белобрысенькая, округлое, как яичко, простенькое личико.
Как-то не совсем понималось и принималось то, что и у этой почти девочки есть уже какой-то взрослый горький
опыт.
Бабушка из Швеции.
Когда ей было не по себе, она шла и думала, что несмотря ни на что, она из Скандинавии: бабушка по матери - из
Швеции. Это знание о себе было для неё как некий поплавочек, который нельзя было у неё отнять ни при каких
обстоятельствах, никак не отменить. Не отменишь же уже случившуюся бабушку из Швеции. Она (не бабушка,
конечно) пряталась внутрь этого факта и жила там некоторое время, пока не минует опасность.

Неиспорченность.
Они нравятся своей готовностью жить здесь, ни на что особо не претендуя, претерпевая убогость обстановки,
жилья, работы, мужей... Готовность достойно и без суеты состариться и похоронить себя здесь. В этом видится
чуть ли не какая-то природная мудрость. Но кто знает, что это такое? Может быть, в самом деле мудрость? Как
мудра, по большому счету, вообще неиспорченная жизнь народа.
Неиспорченность. Несуетность. Нетребовательность? Что это?
Суженый.
У неё собака. Шнауцер. Добрая, меланхоличная собака. Неряшливая, разболтанная, лохматая, плохо воспитанная,
с ленцой, легкомысленная... Совсем как её хозяйка. Хозяйка носит очки. Она внимательно смотрит в землю. На
раздолбанный асфальт узкого тротуара. На её губах постоянно играет неопределённая улыбка. Она любит думать
про своего суженого. Она думает: «Ну, будет же он когда-нибудь. Куда ж он денется! И я куда денусь? Где-то он
сейчас? Какой он?» Она придёт домой что-нибудь поделает, а как будет свободная минутка, опять начнёт думать
про него. Совсем как Фёдор Сухов думал про свою разлюбезную.
Душа
Душа взрослеет, закаляется, грубеет, матереет, теряет чувствительность. Она портится. Как зубы. Что-то
необратимое происходит с душой.
Одна мельком знакомая актриса. Почти незнакомая. Её зовут Анна. Она может себя защитить. Только разве это
приносит счастье? Что делать с этой защищённостью? Нельзя быть опытной. Нужно быть простодушной,
наивной, доверчивой… У неё такой «инструмент» - душевно-духовный.
923

А иначе надо заниматься другим делом. И быть другой.
Возраст.
Пятьдесят пять. Наползли, можно сказать. И всё стало вроде как ни к чему. И ей кажется, что только она об этом
знает. Тайное знание. Все кругом поразительно беспечны, суетливы... Ничего не понимают.
Жизненные вехи. Детская игра с выбрасыванием игральной кости и передвижениями по кружочкам. Старалась
до самого последнего дня. И вот всё уже не нужно.
И никогда по-настоящему нужно не было.
Необязательная жизнь.
Маньяк.
«Она уже умеет это делать», - раздражённо думает маньяк. Она умеет откидывать волосы, бестолково
встряхивать рукавом куртки, сбившейся на одну сторону так, что одна рука совсем скрылась в рукаве. Она умеет
уже так бочком, дурашливо, полуспотыкаясь, ходить. Умеет бросать быстрый рассеянный взгляд на прохожих.
Мужчин. И на маньяка. Которого всё это раздражает.
Еn face.
Она себе нравится en face. Не сворачивая. Вглядывается, вглядывается. Чуть гримасничает. Пробует представить
себя со стороны... «Шаг вправо, шаг влево...»
Предназначение.
*
«Ангельское, нежное воспитание. Их, не думая об этом, готовят в ангелы. Потом всё это как-то переходит в
материнство. И в этом – понимаешь – всё, для чего они создавались. Продолжиться на земле.
Цивилизация нарушила этот природный ритм и цикл. Изуродовала их самих и мир».
*
«Эти животворящие силы земного мира… Это главное в них, и это сердцевина, смысл и цель всего
происходящего в человеческом мире.
Мужчины, воображая творчество, выдумывают какие-то невиданные миры, а женщины все в существе этого –
единственного – реального мира. Они с трудом – только когда по глупости начинают подражать мужчинам –
выходят из этого мира, чтобы оказаться в выдуманном.
Они часто и глупы по той же причине – им не нужен ум в специфически мужском смысле этого понятия. Им не
нужно никуда карабкаться с его помощью. Всё и так при них. Они – сущность этого мира».
*
На лице сосредоточенное удовлетворение происходящим.
Мамочка с ребёнком в коляске.
Добралась до своего предназначения в этой жизни.
Думаешь, что это самое правильное, самое законное, лучше и счастливей чего в жизни ничего не может
случиться.
*
Строгий, внимательный взгляд мамы-утки. Мультик такой.
Строгие, внимательные взгляды мамочек. У них изящные вытянутые шеи. Они строги и напружинены
вниманием. У них забота. У них ответственный период. Почти ничто не способно сбить их с программы,
активированной в них.
*
Научиться ценить этот их возраст, относиться к нему с пониманием...
Этот озабоченный, зачумлённый возраст молодых мамаш с дошкольными детьми.
Зоркие, подозрительные, агрессивные, примитивно настроенные только на свою воспитательную функцию
мамочки.
В них явное, преобладающее – самки млекопитающих. То есть что-то на полуинстинктах. Некоторые могут и
порвать.
Подходишь совсем близко, соприкасаешься с какими-то имеющими милионлетнюю историю природными,
биологическими первосновами человеческого существа.
*
Эти – строгих правил, ясноглазые, аккуратные – девушки.
Это золотой фонд русского материнства.
Только бы не потерять, только бы уберечь!
*
Катит коляску, улыбается, разговаривает с идущими рядом подружками.
Некоторые, такие как она, сразу и без каких-либо сомнений понимают своё главное предназначение в жизни.
И когда это с ними случается, они делаются спокойными, радостными и красивыми.
924

*
Женщина с русыми волосами. Простоволосая – что называется. Отдельные пряди выбились из простой причёски.
Совсем простой причёски! То есть её совсем нет. Волосы просто несильно стянуты сзади.
Её облик уже теперь будто отсылает к её будущему материнству. Эта простота, эта как бы неозабоченность
внешностью...
Может быть, что-то такое зафиксировано было когда-то подсознанием.
Видишь её в комнате, сидящей на кровати с ребёнком на руках. «Агу! Агу!»
*
Есть вот такие – для кого полноценная, можно сказать, традиционная, простодушная жизнь - это всё, что
необходимо. Они с удовольствием выходят замуж, с радостью рожают и воспитывают детей, вьют семейные
гнёзда, делают обычную жизненную, женскую работу. Точно такую же, какую делали их матери, бабушки,
прабабушки... Поколение за поколением. И даже ни в чём не сомневаются! Это даже странно было бы!
*
- Молодые и детородные. Это сама природа. Её воплощение.
- Не все такие. Не все чувствует такое.
- Ну да, ну да.
*
Сколько наивного ожидания! Счастливой судьбы. Всё должно у неё получиться. По её предназначению. По их
общему предназначению. Это главное в их жизнях. Ничего главнее не бывает. Со времён Адама и Евы.
*
Внешне – ни малейших признаков! Но уже в её взгляде, в некоторой неловкости и даже очевидной растерянности
чувствуется то, что её ожидает. То, что она ещё не вполне понимает.
*
Мамочка с мальчиком лет четырёх. Ведёт его за ручку.
Она только стала приходить в себя после нескольких лет непрерывной напряжённой работы, которая появилась у
неё после рождения ребёнка.
Младенческо-колясочная страда.
Теперь напряжение как бы отпустило её, и на лице появилось какая-то слегка удивлённая успокоенность. От
хорошо, честно сделанной, трудной работы. Она справилась.
Потом будут ещё трудности, но на данном этапе можно слегка выдохнуть.
*
Видно, как природа внутри неё уже отчаялась ждать того, для чего она предназначена. Чуть ли ни последние
сроки проходят!
Это судьба институток. А может быть, и некоторых нерасторопных барышень.
*
Тихо, подчиняясь только своим вековым инстинктам, плодятся. Это не забитость. Это другая цивилизация.
Может быть ближе к природе. Может быть, ближе к Богу.
*
- Детородные женщины... Это в них главное. И в телесном отношении, и в духовном. Другого в них не заложено.
Природой они созданы, выкованы веками для детей, хозяйства, труда, терпения, доброты, силы… В этой их
определённости и главная их привлекательность.
- Ты рассуждаешь как Лев Толстой.
- А что! Старик был прав!

Разговоры о женской моде.
«Важная. «Вся из себя». Строгого стиля длиннополое чёрное пальто. Красивая и тоже строгая короткая стрижка.
И взгляд строгий, неприступный. Дамская сумочка через плечо, на длинном тонком ремешке и газовый цветной
шарф завершают композицию.
Её выдают полусапожки на толстенной подошве с высоченным массивным каблуком. Ходульная обувь. Она как
на подставке. Статуэтка. Это ходульное самоудлинение сантиметров на пять все портит. Эге! Да, тут всё
подстроено! Обдуманность! Умысел! Так же выдают, отталкивают, выталкивают, кидают с заоблачных высей на
грешную землю накладные поролоновый плечи, пришитые к тонкой полупрозрачной блузке...»
Балагур.
Он знает, что с ней можно безопасно говорить. Балагурить. С такой - такому как он. У него богатый опыт. Такая
не пошлёт. Она всё ещё надеется.
«Вдруг это он», - скажет ей что-то. А вдруг я её судьба. Вдруг ей кучерявые нравятся. Цыганистые. С
чапаевскими посеребрёнными усами. Вон как она смеётся! Смешливая. Стесняется. Вот дура-то!»
925

Хорошее отношение.
А он, бедный, теряется. Зато она в ударе. Ей весело. Ей восхитительно. Она не может просто идти по тротуару
«под ручку». Ей надо скакать, перебегать то справа, то слева от него, тянуть его за руку, шалить, улыбаясь
восхитительной улыбкой. Она одаривает его своим хорошим отношением - вряд ли она посмеет назвать это
любовью. Да и зачем? Её выпустили на всю ночь в «Метро»-дансинг. Они только ещё идут туда. Постоят в
очереди перед входом, потом их запустят внутрь, там будет весело.
Может быть, это и есть вся её любовь. А он, бедный, теряется.
Таинство.
Есть страшные вещи. Молодые люди на костылях. Их скрюченные, волочащиеся ноги. А лица совсем не
отрешённые, чуть ли не счастливые. Пьют пиво у киоска. Улыбаются… Нашли друг друга в этом мире. Нашли
себя. Ухватились цепкими, натруженными костылями руками. Как ни быть счастливыми.
Сплетение скрюченных, полубезжизненных ног в любовном танце. В любовном таинстве. Мир - огромная
зияющая в космос воронка. В этом не очень уютном мире есть любовь, есть смысл, есть счастье. Они об этом
знают.
Жена.
Ей уютно жить. И она себя чувствует уютной. У неё это на лице. Тут все бессильны. Мир будет лететь в
тартарары, а лицо её будет говорить об уюте, покое, счастье… Муж будет недоумевать, но роптать не посмеет.
Он покорится. Радостно и счастливо.
Плевочки.
Парень с девушкой стоят на тротуаре. Идёшь в их сторону и думаешь, что было бы интересно заглянуть вблизи в
их влюблённые лица. Что-то такое предполагаешь, бросив первый, издалека, взгляд на них, на то, как они как-то
по-особому стоят рядом. Идёшь, идёшь, всё ближе, ближе… Не смотришь на них, чтобы они не обратили
внимание на нескромного соглядатая. Чтобы не спугнуть их лица… Идёшь и… И взгляд падает на белые
плевочки у ног парня. Их несколько, пенно-белых, небольших… Вот он ещё сплёвывает, и уже не хочется
смотреть на их лица. Вблизи. На влюблённые лица вблизи. Так и проходишь мимо, не поднимая глаз. Какие у них
лица?
«Какая разница. Не дай себе засохнуть».
Признание.
Больше смешили, чем трогали. Он - без передних зубов, небритый, лохматый пьянчужка лет сорока пяти. Она видно, что старше его, каменнолицая. Совсем не романтическая. А он на весь автобус, сидя перед ней: «Я тебя
люблю, я люблю тебя...» На разные лады. При этом отхлёбывая пиво, доставаемое из замызганного
полиэтиленового пакета. «Я люблю тебя, Купавушка, Любушка моя...» - полунапевает он. А она: «Да заткнись ты,
сволочь!» - «Все. Заткнулся. Больше ни слова. Заткнулся. Но я тебя всё равно люблю... Будешь сердиться, я на
работу не поеду... Ты даже не знаешь, как я тебя люблю, сладенькая моя». - «Заткнись, сиди, сволочь такая!»
Простая девушка.
Зачем ему такая простая девушка? Миленькая, умная, добросердечная.
У него на загорелой груди золотая цепочка, а на руке браслет. Может быть, у него и серьга в ухе? Не видно. Он не
поворачивает голову. Тонкий стебелёк шеи, плавно переходящей в округлость головы, прозрачная стрижка. Весь
он из себя фирменно-спортивный. Спокоен, может быть, знает себе цену, а может быть, ему всё это неинтересно
пока. Может быть, ему только пятнадцать лет. Девушка улыбается почти неуловимой улыбкой. Она всё
понимает. Её забавляет это понимание. Она очень гармонична и легка.
Созданы друг для друга.
Они понимают, что созданы друг для друга. То есть, никому они больше не нужны, кроме как друг другу.
Тихий голос.
Родители нашли мальчика для её тихого голоса... И для её чуть выпирающих вперёд верхних зубов. Было хорошо
ходить с ним по Загородному проспекту из института. Она жила на Бородинской в доме, в котором жил когда-то
Павел Серебряков и Олег Борисов. В общем-то ему было по пути. Всё как-то легко было. Удобно. «Найденному»
мальчику всё слишком легко доставалось. Он шутил, острил, умничал, она поглядывала на него искоса, снизу и
улыбалась как-то недоверчиво. У него было много дел. Он где-то работал, играл на клавишах. Потом постепенно
он стал исчезать надолго. И пропал совсем.
926

Она шла и облизывала иногда обветренную, растрескавшуюся чуть выпирающую верхнюю губу. Чуть-чуть. В
парадной она любила подниматься к себе на этаж с закрытыми глазами. Держась за перила. Тихо и будто устало
ступая.
Её голос стал ещё тише. Теперь её было еле слышно. Она ходила, стараясь не смотреть на прохожих. А вдруг его
увидит. Будет неловко. Он, наверное, не будет оправдываться, сделает вид, что всё так как надо. И на прощание
скажет: «Не пропадай!» И убежит. Его белобрысая голова промелькнёт в толпе и потеряется. Она сначала
пожалеет, что не успела ему многое рассказать, а потом подумает, что это и хорошо. Зачем ему знать что-то? Он
и невнимательно её слушал. И большую часть он не расслышал из-за её тихого голоса.
Дыхание.
Он уже не читал, только смотрел в книгу. И косил налево. На девушку в ярком, с зелёными цветочками платье.
Тихо вздымалась грудь. Может быть от лёгкого волнения. Или она просто дышала.
Её парень.
У неё есть парень. Она с ним спит. Но не ночью. Ночью все как бы дома. И она допоздна работает.
Подавальщицей в простенькой стекляшке на Лиговке.
Её парень в «охранном бизнесе». Он очень страшный рядом с ней. У него крутой коротко стриженый затылок и
оттопыренная кожаная куртка. И вид свирепый. Как такого в дом приводить при всех? Да и негде. Все
сгрудились. И к себе он не всегда зовёт. Придёт, закажет пива и смотрит…
Они.
Она большая, и у неё что-то с зубами. Золотые они что ли. А что ему делать? У него седая борода. И в
прошлом… Нет, в прошлом не было никаких таких усложнённостей. Семья, дети, дом… Потом как-то это всё
разбежалось в разные стороны. На все четыре стороны. Теперь уже и не помнится, как это было? Каково?
«Просто всё быстро». Она улыбается. Зубами. «Я не блядь, а крановщица», - вспомнилось тут же. Нет, она
простая и добродушная. Она всё понимает…
Всё это так несчастно, потому, что знаешь, где обрывается. Ведь всё как на ладони. И они, конечно, знают. Но не
думают об этом.
Свидание на мосту.
Они не знают друг друга. Они обыкновенны. Стоят этим влажным тёплым вечером на мосту через Обводный.
Говорят о пустяках. Они сошлись на улице. Они сошли с котурн. Сошли с нагромождений образованности,
умных мыслей, возвышенных суждений… Они просто стоят на улице. Им трудно оценить друг друга. Если бы не
ожидание секса, им давно стало бы скучно.
Зачем она ему?
Зачем она ему? Для каких-таких целей? Для декоративных, надо полагать. Что она ещё может? Только цвести,
благоухать, украшать, озарять… Ну, ещё обед она, конечно, сварит, тапочки подаст, постирает и погладит…А
больше ни для чего.
«О чем, дева, плачешь?»
О чем она плачет? О чем она может плакать в 16 лет? Чем он может её утешить? Он и не утешает. Он её целует
долгими ненасытными поцелуями. Но только они отстранятся, чтобы перевести дыхание – она опять начинает
плакать. Почти в голос. «Котя, Котя…»
Непривычка.
Она из тех, «кому за тридцать». И едет она с ним оттуда же. Пробует. Привыкает. Подстраивается… Он с
самодовольным видом, чуть улыбаясь, смотрит на неё. Ей это не нравится, она не знает, куда деться от смущения
в запертости вагона метро. И, главное, не зная, к чему всё это? Скорее всего его улыбка и самодовольный вид
ничего не значат. Просто какая-нибудь очередная глупость. Она отворачивается, смотрит в пол, с тоской думая,
что придётся теперь терпеть, мириться с его странностями. «Вроде немного выпил...»
«А может быть, чёрт с ним, выйду сейчас и пошлю его куда подальше?»
«Паровозик из Ромашково».
М. на целый час задержался перед телевизором. Не мог оторваться от фильма о Бриджид Бардо. И оправдание
нашлось – оправдание паровозика из Ромашково: что-то вроде того, что куда угодно можно опоздать, но нельзя
пропустить первые цветы в лесу, ещё что-то… Так оно и есть. Нельзя было пропустить зрелище этой
927

«восхитительной женщины». N. начал выражаться по-стариковски… «Восхитительная женщина», - сказал бы
какой-нибудь ветеран сцены, благородный старик, галантный, не утративший романтизм чувств, лишь слегка
тронутый старческим маразмом.
Внешность, трогательное добродушие, лёгкость… Паровозик из Ромашково такого бы не пропустил, сошёл бы на
часок с рельсов.
Безнадёжная любовь.
«Я прекрасно это понимаю...» - говорила она, не глядя на него, невзрачного и жалкого в своём бесформенном
чёрном костюме, которые давно не носят молодые люди в его возрасте. Не носят, может быть, со времён
комсомольских ячеек. И причёска у него комсомольская: длинные волосы зачёсаны со лба к затылку. Пушок на
верхней губе и три волосины на остром подбородке. Она быстро идет, а он вьётся и заплетается сбоку чуть
позади. И никак ей от него не отделаться. Она высокая, чуть даже выше его, красивая. Он не видит, не понимает,
что это безнадёжно, что это жалко и противно.
Институтка.
Несчастная, бледненькая и длиннополая как монашка. С перекошенным стареньким зонтиком. Мёрзнет на
остановке, постукивая каблучком о каблучок. Нет, скорее как институтка. Курсистка. Бомбистка.
Недоступность.
Эта «цивилизационная» недоступность и делает этот вид отношений чем-то особенным. Так жизнь устроена.
Этот первопуток, эта нетронутость, наивная и абсолютно природная, цветочная невинность...
Ну и еще, может быть, то самое известное из литературы желание вернуться в прошлое. Вернуться в качество
этих отношений.
И фантазии на эту тему.
Вернуться можно только в фантазии, а не в прошлое.
Внешность.
«Она утром смотрится в зеркало». Эта простая мысль вдруг поражает, будто сделано важное открытие. Она видит
то же, что и мы. Только в зеркале. Этот выдвинутый вперёд подбородок, полные, с змеиным извивом постоянно
причмокивающие и кривящиеся губы большого грустного рта, маленькие черные глазки близко посаженные по
обеим сторонам узкого и высокого как форштевень эсминца носа.
Но характер у неё покладистый, неиспорченный. Иначе её бы не взяли в этот залитый ярким светом
гастрономический храм.
Было приятно взять из её рук две консервные банки с морской капустой. Хотелось сказать ей что-то любезное.
Даная.
«Данаюшка ты моя, - говорил он ей вечером в постели, пытаясь ласково обхватить, - рембрандтовая». И добавлял
через какое-то время, образованно шутя: «С тобой только дух святой может справиться».
Борода.
Так с этим бородачом можно и жизнь прожить. Он очень убедителен. Девочка слушает его, полуоткрыв рот.
Может быть, пройдёт некоторое время, и он так же проникновенно и убедительно будет объяснять, почему они
должны расстаться. И убедит, и она «всё поймёт».
На заднем сиденье.
Девушка на заднем сидении. Фары, проехавшей машины на секунду осветили её. Показали, что она там есть.
Нужно только вглядеться. И можно заметить её. Она откинулась на спинку и чуть вбок. На ней чёрное пальто.
Руки сложены на коленях, прикрытых полами этого пальто. Все на неё смотрят, повернувшись с передних
сидений. Она откинулась назад и чуть вбок от их взглядов. Кажется, что она нарочно что-то прячет там под
чёрным глухим пальто. Под пальто, под чёрным вечерним платьем. Что-то там спрятано ею от других. Это
притягивает их взгляды и желания. Но она сидит в чёрном пальто, откинувшись назад и чуть вбок. И им никогда
не увидеть и не узнать то, что она прячет под чёрным непроницаемым пальто.
Улыбка.
В её дрожащей многими смыслами улыбке проскальзывало и то, что эта улыбка не продаётся. А впрочем, другие
составляющие улыбки говорили о том, что, всё же, есть вещи, предполагаемые, ещё даже и не известные ей, при
928

которых эта живая, нежнейшая улыбка может быть если и не вульгарно продана, то как-то неким необидным
способом… ну что ли предоставлена в аренду.
Предположим, даже этому – не молодому, но интересному, «знающему толк», умеющему все сложности
обставлять красиво и приятно. Через некоторое время, может быть, он воспитает из неё специалиста высшей
квалификации - ту, что предлагает не тело, а улыбку.
Но она ещё колеблется, она ещё не решила. Она ещё ничего о себе не знает. В ней много всего.
Страшная красота.
Она была красивей, но и… страшней. К ней было бы невозможно привыкнуть. Она будто не вся была сделана из
человека. Человеческое в ней вдруг будто прерывалось на какое-то время. Кто там сквозил в эти мгновения через
её человеческую оболочку, какой зверь, какое животное? - понять было нельзя. Но он или оно там было –
толкалось, топорщило кожу, корчило гримасы. Глаза стекленели, и рот страшно, как у ящерицы,
приоткрывался… А может там была корова. А может быть лисица. Приглядеться не хватало времени. Вдруг всё
прекращалось. И она опять была красивой. Но красота теперь казалась страшной.
Потом…
Потом она вот такая будет… У неё уже сейчас это в лице… Проступает. Гримаса лёгкого неудовольствия,
туповатой озабоченности…
Борьба с тёщами. Потому что боятся, как бы их подруги, красивые, тонкие во всех смыслах, весёлые,
понимающие… не превратились в их мам... И постепенное понимание, что это неизбежно.
Подражание.
Трогательные зелёные цветочки на тонких ветках ольхи. Как украшения на тонких руках молодой девушки. Хотя,
конечно… Кто кому подражает? Кто на кого похож?
Про «это».
Для Марины «это» не «бытовое» дело. Она «девушка строгих правил». «А какое же это дело?» – «Душевное».
Да, она такая.
Настя.
Конец мая. Нежная первая зелень. Дым струится: горит мусорный бак. Сумерки стволов лип. Динька катается на
велосипеде вокруг фонтана. Я жду на скамейке, пока он накатается.
Настя из средней группы. На ней красная с синим болоньевая куртка.
Настя скачет как-то неопределённо. Что-то не вытанцовывается в её скачках. Она будто пытается по памяти
скакнуть как-то так, как уже кто-то скакал.
Их несчастья не кажутся такими уж несчастными. Их жизнь представляется какой-то особенной.
Погружённость в эту особенность.
Кареглазая девочка, которой нравился Динька, который не обращает на неё внимание. Он даёт ей покататься на
велосипеде. Но просто так, без «значения». И вообще, он будто ничего в этом не понимает.
Темноглазая Настя. Смотрит всегда как-то умоляюще.
За ней пришла мама.
И глазастая, с застенчивой улыбкой девочка бежит ей навстречу, берет за руку.
Её мама. Высокая, в очках с дымчатыми стёклами. Уводит её, держа за руку. Слегка склонила голову, чтобы
слышать, о чём рассказывает дочь.
Это было в конце мая. В сентябре этой девочки уже не было в детском садике.
Весёлая, с бархатными большими глазами девочка Настя исчезла из нашей жизни.
А тогда, весной, я смотрел им в след. Они ушли в свою жизнь. Навсегда.
Как у японцев.
Как у японцев. «53 станции Токайдо» или 36 видов Фудзи». Нет, скорее как серия «12 современных красавиц
Есивары» (Кэйсай Эйсэн). Каждый день. Общественный транспорт. Что-то вроде «24-х красавиц вечернего
троллейбуса».
«Бледное востроносое лицо. Карие глаза. Две пряди тёмных волос из-под серой вязаной шапочки с помпоном на
нитке. Коричневый тонкий свитер начинается у нежнейшей шейки на подбородке. Золотой шарик на цепочке…
Коричневая шуба из искусственного меха. Жёлтые со строчками сапоги. Жёлтая сумочка на плече. И лет ей
двадцать. Оглядывается и косит».
Японцы вспомнились, когда смотрел на пряди волос, выпавших из-под шапочки. У японцев выбившиеся пряди
означают душевное волнение.
929

Газеты.
Как она читает газеты. Раскроет наобум, поглядит в неё минутку, перевернёт на последнюю страницу и закроет,
утомлённая. Разве какой судебный очерк начнёт читать. Со стороны не поймёшь – понимает она что-то или нет,
так бесследно проходит это чтение, с таким равнодушием. Кажется, что она ко всему равнодушна, кроме
хозяйства и семьи.
Секрет.
Секрет их лиц. Он есть. Общий. Они смотрят на мир из окон одного духовного дома. «Чисты душой как прочие
растенья…» У них пока есть та духовная красота детской незатронутости, которая потом куда-то пропадает. Они
как-то с лёгкостью, автоматически презирают несовершенный мир. Всё подряд в этом мире. За вычетом, может
быть, только «Мерседесов» с их внутренним содержимым. «Это что-то особенного». Здесь есть нюансы.
Телефон.
Алиса поднимает трубку: «Кто? Кто?! Почему вы молчите?!» – голос почти срывается на отчаяние.
Заворожённость, мистический ужас. «Кто? Кто это?» Вешает трубку только минуты через полторы.
Приязнь.
Это, конечно, не любовь, а, может быть, некая приязнь. Может быть, кошачье чувство комфорта, удобства… На
фоне прошлой жизни и представлений и ощущений будущей. «Может быть, это будет и не плохо», - говорил в
ней голос, который она на сознательном уровне и не слышала, но который толкал её к тем или иным действиям.
Приязнь. Вернее не скажешь.
Он.
Он был не хуже и не лучше тех - красиво ухаживающих, («подъезжающих на рысаках»), от которых оне плакали
через несколько лет после свадьбы. (Или раньше). Он был бы не хуже и не лучше, хоть и не был бы как те. И оне
плакали бы с ним, уже по другому поводу. Может быть, по какому-нибудь противоположному поводу.
Мода.
«…у нас в моде? Всё… Кислота, рэп, потом…»
Ей лет шестнадцать, красивая, высокая, грациозная, со странной походкой от высоких каблуков.
У них в моде абсолютно всё. И всегда…
Они прошли по улице в одну сторону, потом по другой стороне в другую. Их было человек пять. Рядом с ней
слушал её лепет кудрявый мальчик, ниже её ростом и моложе. Она балансировала на корявом асфальте в своих
черных туфлях на высоченном каблуке. Что-то говорила, но больше старалась не упасть. Её ещё не успела
разобрать злость на свою нелепую туфельную затею. Она ещё не теряет надежды освоить этот атрибут
элегантности…
Боже мой, как далеко отсюда, от этих улиц она появилась на свет. На её счастье…
Просто тело.
«Отдохнуть. Быть просто телом. Как у Кощея – смерть за тридевять земель. Так бы и душу, память, мысли,
привязанности и антипатии, ощущения… вынуть, собрать в какой-то немыслимый сгусток. Спрятать. Побыть
просто телом... Всегда хотелось спрятаться у них на груди. Без души. Отдохнуть от души. И чтобы они её
вынули. Тогда было бы безопасно. Минуты и часы полного покоя. На груди женщины».
Постовой.
Он на них даже не смотрит. Он помахивает полосатой палочкой. Он при исполнении. Ему неинтересно смотреть,
как та, что на высоких каблуках, как на ходулях, спотыкаясь, торопится через трамвайные пути. Ей самой весело.
Подруги уже ждут её на берегу. Они обыкновенные. А у неё каблуки такие. Специальные... Но он не смотрит. До
самого последнего момента. Потом всё же оглядывается на её голую спину. Платье у неё такое. Специальное.
Гарнитур называется. Это когда туфли и платье одного цвета, и то и другое – специальные. Но не для трамвайных
путей, конечно. Впрочем, ему всё равно. Он постовой и помахивает полосатой палочкой.
Вырез.
Длинная, с обнажающейся при ходьбе ногой в вырезе платья. В охлаждающем, вырезе. И улыбается, опустив
глаза, не смея глядеть на встречных мужчин, неравнодушных к прохладительным вырезам. Улыбку надо
930

подавлять. Чтобы окончательно не рассмеяться. Это платье всегда будет её смешить. Пока стоит эта июльская
жара. Ну, прямо с самого-самого утра. Липкая питерская жара. Середины лета.
Надо захотеть…
Надо внезапно захотеть прожить жизнь с этой девушкой. У неё разные специфические гримаски лица. Она их
применяет постоянно. Они как-то интересно искажают её лицо. Неузнаваемо. Вообще-то по жизни они не нужны.
Без них проще. Они ведь могут и надоесть… Она молода. Мила. И надо только захотеть…
Всё в порядке.
Высокая, темноволосая, в очках, с красивыми ногами… На лице независимость. Спокойствие. Она правильно в
своё время поступила. У неё есть муж, дочь. Дочери уже семь лет. У неё есть семья. У неё есть семейная жизнь.
Её красоты, её внешности достаточно было для того, чтобы её женская судьба состоялась. И она независима, у
неё всё в порядке.
Ничья.
Она ничья. Она кусает пирожок на ходу. Она беззаботно-рассеянно, как-то незаинтересованно смотрит на мир.
Она не от мира сего. Она сама по себе. Она ничья.
Куда пойти?
Куда же ей ещё идти этим вечером, как не в дансинг? Ну, не пойдёт она туда, что из этого? Что ей за «Войну и
мир» садиться? Там про таких, как она, ничего не сказано. Про таких маленьких, грустных, отчаявшихся,
недоделанных, завалященьких… Зачем-то явившихся на этот свет. Чтобы что? Она не знает. И никто не знает. И
ноги несут сами собой. Ещё не всё потеряно.
Они.
*
Не представить их жизнь. Их работу, их дом, их мысли, мнения по разным проблемам…
«Я хотел бы быть птичкой, летающей возле вашей шляпки».
*
«Никогда не будет достоверного знания о том, как это всё у них. И не будет никогда им в этом полной веры.
Они никого не обманывают, конечно. Просто у них все по-другому и неизвестным образом. И что за этим стоит,
не дано знать. И они охраняют это как свою страшную военную тайну. Во всем остальном – в революции, в
науках, в искусстве и пр. – с ними можно иметь дело, но здесь – область недостоверности. И конечно, здесь не их
вина. Здесь вообще нельзя никого винить. Это данность. Единственное, что важно – уйти от надувательства, от
традиционной в этом вопросе фальши, от нелепых выдумок, искажающих реальное положение вещей».
*
Ему нравятся, когда у них такие походки. Что-то животное в этом. Невинно-животное.
*
Что-то в них, в их лицах будто говорящее: «Докажи, что ты меня достоин! Покажись! Покори меня!»
Может быть, это ближе к биологии, инстинктам, физиологии...
Самопредоставленность тем, кто решится на них. С минимальным участием чего-то более тонкого, более
рафинированного в духовном смысле.
*
- Скорее всего, они и не знают, что это такое на самом деле.
- Да, есть такое опасение».
*
Глядя на эти пухлые, тёмно-вишнёвые сочные губы, он думал о том, что человек биологическое существо.
И они – биологические существа. Только частично разумные.
*
Они считают себя очень разумными. Внутри у них ещё полный порядок. Он остался у них от детства. Когда ещё
что-то в их жизни нарушит этот порядок! Сейчас в возможность такого они ни за что не поверят. Потому что
считают себя очень разумными.
Может быть, так и есть.
*
Хочется о ней что-то написать, но не знаешь что.
Поглядываешь на её ещё молодое, но уже увядающее, теряющее форму лицо в обрамлении темных стриженых
волос. У неё заплаканные, припухшие глаза с красными веками. полные красивые губы, короткий, чуть
вздёрнутый нос.
Лицо с какой-то историей. Может быть, история ещё не закончилась.
*
931

Они не для того. Они изменчивы, прихотливы, их качает на волнах отношений.
Всё «жизненно неудачное» в них не от недостатка серьёзного, а от его избытка.
Требовательны с каких-то идеалистических, оторванных от реальности позиций.
Им нравится быть такими. Они от этого страдают, но и страдания входят в эту же систему ценностей.
В общем-то это симпатично. Этому есть место в реальности. У этого есть своё предназначение.

Коридор.
Что-то откликнулось. Что-то откликается. Это возможно. И надо пройти мимо. И слишком пристально смотреть
нельзя. И он проходит мимо. И только слишком пристально, неотрывно, издалека и до последнего смотрит в её
лицо. И она думает, что её узнали. И гадает, почему она не помнит, кто это. И будет думать весь день. И потом,
может быть, захочет прийти опять в этот коридор, чтобы испытать это непонятное ощущение. И ничего не
поймёт, конечно.
Дылда.
С как-то съехавшей неизвестно куда мимикой, длинная, даже слишком, ненужно «слишком», смешно и досадно
«слишком». Она уже безнадёжно вывалилась из изящной. Теперь просто длинная. Дылда. Длиннорукая как
подъёмный кран, ссутулившийся, вобравший шею в плечи под низким небом… Забыл кто-то, когда она росла,
сказать: «Горшочек, не вари».
Роза.
«Он ей розу принёс на свидание и теперь выбирает кафе…» Чуть стих не сочинился… Роза на длинном стебле. А
он в кожаной куртке. Такие всегда в таких ходят. Белобрысый, коротко стриженый, совсем ещё безусый и
безбородый. У него и у неё невыразительные, тусклые лица.
В этой части Лиговки много маленьких неуютных кафе. Он ей сейчас что-то купит, плюс роза на длинном стебле.
Что-то в этом свидании раздражает. Какая-то ненужная усложнённость. Она накладывается на этих нескладных
молодых людей и становится тоскливо. По погоде.
И всё сбудется.
Сколько наивной веры… Во все века. Бабочки-однодневки. Инстинктовые. Народные девушки. Простые и
народные. Столько наивной веры! Сколько надо веры! Веры в то, что она как-то вот сейчас… Может быть
встретит… И всё дальнейшее… В целлофановой упаковке, с ленточками… И слезы будут капать из счастливых
глаз. И всё сбудется. И все хорошие мечты и мысли, и добрые ко всем чувства, и все таинственно-прекрасные
случаи из её жизни и из жизни её бабушки вдруг сразу как-то найдут отклик в этом необъятном немного
пугающем, но всё же очевидно приветливом мире. И как-то всё вдруг воплотится. Наступит лёгкость,
невесомость… Это должно наступить. Вот-вот…
Столько наивной веры!
Счастливые моменты.
Как она счастлива. Сию секунду. Все эти дни. Последние два месяца. И в начале года было уже как обещание.
Он ей говорит, говорит о своих нелепых проблемах, у него несчастная физиономия мелкого, шестёрочного
бандита.
Он говорит, говорит, в глазах его бессмысленность пополам с ужасом. А она счастлива. Сию секунду.
Разговор.
Жизнь не спрячешь в один этот разговор, лоб в лоб, жарким шёпотом… Жизнь вырвется, убежит, пойдёт,
побежит - не догонишь. Нет, её не спрячешь.
Болваны.
*
Болван говорит ей, что она постройнела. Она как бы не верит. Да и что ей сказать. Ей бы только поскорей отстал.
Болван. Похудела, говорит, на две тонны. Раньше – во какая была, а теперь – во. Болван и комплименты его
болванские. Впрочем, он и сам как бочка. Вместе со своей галантностью.
*
932

Увидишь такого – с его перекошенной, небритой рожей – и будто понимаешь, как с такими бывает страшно. На
такого решиться! Попадёшь на болвана – взвоешь!
А с возрастом всё страшней. Опасений и непереносимости больше, а энтузиазма и желаний меньше.
К болванам можно привыкнуть только с молодости. Когда они еще не сильно похожи на болванов.

Курсанты.
Они ищут самоотверженных девушек. Подруг. Тех, кто понимает, «что замуж надо выходить за лейтенантов».
Встреча.
Он на роликах, она на шпильках. Он мокрый от пробежки, она в чёрном вечернем платье. Они встретились. И
пошли и поехали рядом, улыбаясь друг другу… Наверное – «улыбаясь». Как же ещё? Зачем им тогда
встречаться? Но, конечно, улыбка осталась за кадром.
Ноги.
Половина её длины – ноги. Она знает, куда пойти с такими ногами. Правильно – вышла из серебристого
импортного автомобиля и вошла в ресторан с громким названием «Европа». Это на Разъезжей-то?! Неважно, всё
равно знает – откуда выходить и куда затем входить.
Мать.
Она будет наклоняться к ребёнку, лежащему в кроватке. Её длинные прямые волосы будут ниспадать чёрным
водопадом. Будет над ребёнком такой маленький полог. В этом пологе – лицо матери. Бледное, со скоплением
родинок на левой щеке.
Слёзы.
Ничего она не поймёт. Только вдруг почувствует, что должна расплакаться. Эта дурочка.
Луиза.
Правильная от природы. Передалась породой с генами. Луиза Атуевна. Бексултанова или Султанбекова. Нет, ещё
как-то. Конец её правильности совсем не там, где он у обычных людей. Конец её правильности где-то за
пределами этой её жизни.
Всё спрятано. Не догадаешься. Это особая порода. Женщин, жён, хозяек больших семей. Без гена, отвечающего
за эту её правильность нельзя было бы выжить её племени. Теперь вроде бы и не надо этого, но оно есть.
Реликтовое. И вызывает удивление у простых граждан. И не заподозрит за собой такое, а скажи – не поймёт или
не поверит. Вот какое чудо эта Луиза.
Букет в руках.
У неё в руках букет.
Она всматривается в каждого встречного.
Она почти что на истерическом взводе.
Готова ко всему и не готова ни к чему.
В том числе не готова к повседневности, которая не различает тех, кто с букетом, и тех, кто без него.
Молодые.
Грубоватые, или, скорее, диковатые черты. А ему всё нравится. Она просыпается утром. Они вдвоём толпятся в
ванной. На ней светлая с кружевным воротом ночнушка. Оттеняющая «диковатость». И это ему нравится.
Что в них?
Их тщедушные спины, их хрупкость и нетронутость… Что же в них? То, что постепенно и, наверное, каким-то
естественным образом уходит. Нельзя сказать даже, что «оболочка остаётся». Ничего общего. Даже в их мечтах и
самопонимании они уже не идентифицируют себя с теми, из кого они вышли. Другие существа. Им ближе уже
какие-то последующие воплощения. Зрелые. Годящиеся на что-то в бытовой жизни. А это… Уходит
933

безвозвратно. Это в них. Не схватываемое. Только что-то как обещание, как прекрасное и не сбывающееся
ожидание. Именно это привлекает в них, а не что-то этакое. Это тоска по несбывшемуся.
Оправа.
Такая жемчужина. В оправе из родителей… А теперь вот: из одной оправы – в другую.
Вариант.
«Девушка, вы здесь живете?» Девушка с неясным прошлым остановилась, не глядя на него, и переждала пока все
пассажиры, вышедшие с ними вместе из вагона, не пройдут мимо и не спустятся с платформы. А она и дальше
будет молчать, потупив взгляд, пряча глаза под чёлкой темных волос.
Это её вариант. Она решила, что стоит заинтересоваться.
Активность.
Активно действующая женщина. Активизировала все свои женские штучки, весь арсенал - чары там всякие,
голые ровные ноги под короткой юбкой…
Природа.
Они заинтересованы друг в друге. Серьёзные, озабоченные, как животные перед необходимостью встречи.
Природа толкает их друг к другу. Непреодолимо.
Мальчик.
Она краснеет. Но не от чего-то там лирико-романтического, а от стыда и злости на себя. За то, что она попала в
такую противную ситуацию.
Этот дёрганный долговязый мальчик, увязавшийся за ней на вечеринке… Он завёлся, конечно, а она? Как всё это
прекратить, не нарвавшись на грубость, не потеряв лица в глазах своих более продвинутых и бестрепетных
приятельниц? Ничего не придумать. Хорошо ещё кавалер этот никуда не лезет.
Такая вот.
Никто, кроме природы, её не обижал. «Пусть только попробуют!»
Фразы.
Может быть, она решила прожить хоть какую-то жизнь. Пора настала для таких решений. Конечно, это решение
оказалось эмоционально окрашенным. Как водится. Ведь «секс сближает».
Две правдиво отражающие реальность фразы довелось услышать в жизни: «прожить хоть какую-то жизнь» и
«секс сближает».
Женщина.
Рыжая, курносая, конопатая, с весёлыми ямочками на круглых щеках. Здоровье, простота, природный
оптимизм… Этот набор качеств, немного утрированных, будто специально подобранных, – как клоунская маска.
На секунду подумалось, что все женщины должны быть такими. Для семейного многодетного счастья. Сказочномультфильмовские персонажи.
Загадка её жизни.
Он смотрит долго, неотрывно, пока не понимает, что это странно. Потому и смотрит так долго, что не видит в ней
ничего необычного. Она поражающе обыкновенна. «Функциональная», «нерефлектированная» походка, чуть
разболтанная и слегка смешная. Одета без особых изысков. Заботы о соблюдении фигуры не наблюдается.
Небрежно живёт. Непонимающе живёт. Не понимает, кто она? зачем?..
Он впивается в не глазами, сразу же выделив из толпы, издали, даже лица не разглядев.
Как в песне: «ничего в ней нет, а я все гляжу… Ча-ча-ча!» \НЧ
Цветочная порода.
- Почему я? – спросила она. Серьёзно как-то, озабоченно.
Пете эта её озабоченность показалась совершенно понятной. Он зябко поёжился от этого понимания, но ничего
не сказал.
934

«Сомнения двухкавалерные». С одной стороны твёрдый кусок мужа, с другой романтическое блан-манже. А
выбор на годы вперёд и даже, может быть, на всю жизнь. А уверенности ни в чём нет. Потому что ничего такого
при её обыкновенности за душой нет. Ленивая и скучная жизнь. И надо что-то срочно делать со скоропортящейся
девичьей судьбой. Можно и запаниковать.
«Цветочная у них порода».
- Чему ты улыбаешься, - перебила она его мысли.
«Самое верное определение. Судьба цветочная. Расцвели и…»
- Что?
- Ты меня не слушаешь?
Солнечный зайчик.
Она и всё это. И это, и это… И то. И вон то ещё. Она как солнечный зайчик. На том и на этом, и еще вон на том.
Любовь.
Наполнена любовью. Даже стесняется этой наполненности.
Стесняется даже думать прилюдно о том, что с ней бывает по утрам.
Этюд.
Она плачет не взаправду. Молодым людям можно не беспокоиться. Это у нее этюд такой актерский. На пленэре.
То есть на обыкновенной улице с прохожими. Среди которых попадаются и молодые люди. Молодые,
неопытные, доверчивые…
Глаза.
Зачем малярше такие глаза? Вопрос рыночно-утилитарного времени. Как-то приучает вся эта сволочная
тенденция в жизни задавать такие вопросы. Если у тебя есть то и это, третье и десятое… То в малярши можно не
идти.
Нужно идти в Гжелки.
«Девушки».
- Алё! Девушки!
- Щ-щас!
Зачем им такие – пьяные и без денег! Пусть к жёнам своим идут, что с них проку!
Осенью.
Холодное свидание. Дождливым осенним днём за столиком уличного кафе. По баночке пива перед каждым. И
руки зябко засунуты в карманы курток.
На свидании.
Курсант хочет поцеловать девушку.
Уверенность.
Уверенные в себе. Уверенность от этой уже «попробованности». Они попробовали, их попробовали. Это всегда
придаёт уверенности.
Познавшие. И познанные.
Описание улыбки.
Улыбнулась. Едва заметным мгновенным движением губ и потеплевшими глазами. Так на ходу улыбаются,
увидев ребёнка.
Отмечают про себя, что мир всё-таки хорош.
Целый квартал описываешь улыбку.
Будто разминулись во времени и в жизни.
Не увидели бы друг друга, если бы не шли в разные стороны.
В ожидании.
935

Тускнеют со временем. В ожидании. Ходят в концерты, театры, на выставки… И там все ждут, ждут… И
тускнеют. Их волосы, их нежные щеки, их умные добрые глаза…
Прилавок.
Истратила свою генную красоту за высоким прилавком на Сенном рынке. Днём на работе она не плачет. Да и
вообще… Она не будет плакать, пока не выполнит это предназначение. Красота выкрашивается, линяет,
кривится, расползается. Но она ещё есть. Хорошо быть буддисткой, как она. У неё буддийская стойкость. И
бурятско-китайское лицо тонкой работы.
Смех.
«Это не могла смеяться женщина! Это смеялся какой-то морской пират или жизнерадостный людоед… Хрипло,
оглушительно, во всю пасть… У женщин не бывает пастей! Нет-нет! Ну, что вы! Я прекрасно знаю женщин».
Выключатель.
Это балерина. N. её не интересует. Ни в каком качестве. Но N. застал на её лице общий интерес к мужчинам. Она
не выключила его. Не посчитала нужным. А то еще выключатель испортится от частого употребления.
«Кто там в оранжевом жилете?»
Она изящна и в оранжевом жилете. Ей он даже идет – смотрится как что-то стильное.
Она сотоварищи не спеша выходит на еще полутемную утреннюю улицу. Где-то тут недалеко они ночуют. Где-то
в тех строениях, что видны за глухим забором какого-то учреждения. Здесь в помине нет никакого жилья –
сплошная промзона. И тем не менее.
Они не могут быть довольны своей участью. Чем тут можно быть довольным! Но у людей есть чудное свойство
свыкаться со многим, если не со всем.
Они выходят не спеша, будто наслаждаются моментом. Им предстоит пустяковая работа, не вызывающая у них
никаких серьёзных эмоций. Они побудут на ней некоторое время и все. Они независимы, ни на что не надеются.
Они считают, что можно еще потерпеть эту несерьёзную жизнь.
Девушка.
Невидная, рыженькая, тонкогубая, бледненькая, тощенькая, маленькая… С сердечком.
Скромная.
«Скромная. Но затащит его в ЗАГС, а потом еще и родит ему, вот тогда она и расправит свои куриные крылья».
Очередь.
Он вошёл и обратился к самой красивой в очереди: «Вы последняя? Я за вами». Ему очень хотелось быть именно
за ней.
«Ну, пусть, пусть будет!» - с улыбкой согласилась очередь.
Остановка.
Она ходит по остановке, похлопывая себя по бокам вытянутыми наподобие крыльев пингвина руками. Напевает
что-то. Худое безгубое плоское лицо. Некрасивая, простонародная…
Её внутренняя весёлость, добродушие, неспособность к унынию вызывают симпатию к этому женскому клоуну
без грима. И будто известный нам мир преображается от одного только появления её на улице этим ясным
морозным вечером. Все должно быть хорошо.
Взгляд.
Она смотрит на него, и он не может понять, что в её взгляде.
Она будто видит что-то в нем. То, что он сам не знает в себе.
Она не умеет определять все это словами. Про тоску. Захолустную. Ей то истерически весело, то на неё нападает
мрачность и отчаяние. Она смотрит на него, будто это он должен объяснить ей все это. Объяснить не просто так,
а с конкретными рекомендациями…
Дни идут за днями, а он ничего не в силах объяснить.
В её понимании, в её зацепленности ей не нужны примитивные ответы.
Она громко и отчётливо говорит: «Здравствуйте». Потом бросает взгляд, который сразу же отводит, и проходит
мимо, опустив большие черные глаза. С ней часто её серьёзные простоватые братовья. Еще и это.
936

У неё есть взгляд. Она смотрит, и он не может понять, что в её взгляде.
Ушко.
Он имеет право целовать её в ушко.
И право и лево.
Об отношениях.
*
Хуже нет, когда у родителей сложные отношения. Разного рода. Да еще если они теоретики отношений, любят
раскладывать все на составляющие».
Вымываются чувства. Выметается все, что не может быть подвержено логическому анализу.
Так можно далеко зайти.
Часто логика – враг отношений больший, чем какие-то реальные сложности в отношениях.
Получается, надо меньше думать? Нет, просто надо меньше доверять своим интеллектуальным способностям.
Глупость человеческая может подстерегать в самых проверенных местах.
*
Беседует по мобильнику со своим бывшим. Что-то у нее там дома не загорается, что-то не закрывается до конца и
что-то скрипит. Просит заскочить как-нибудь. Требуется мужская рука, мужской взгляд.
Такие вот отношения.
*
Ругаются постоянно, но никуда не разбегаются. Возраст, некуда разбегаться с единственной в жизни жилплощади
в хрущёвской пятиэтажке. Разве что в бомжи! Но до этого пока не доходит.
Скрепление семейных уз с помощью стеснённых жилищных отношений.
*
Правда отношений.
Прохладные? Ровные?
Не чудесные. Не удивительные…
*
«Пока жизнь не разлучит вас», - не слегка, а существенно изменённая формула, которую произносят
благословляя на брак в католической церкви. (Представление об этом, впрочем, почерпнуты из голливудского
кинематографа).
Жизнь вместо смерти.
Это ближе к реальности. Жизнь чаще разлучает – разводит – брачующихся.
«Уже настое-енило, бл-дь!» - сказал супруг супруге.
Как-то постепенно они пришли к такому разговору. Произошла метаморфоза, метаморфозина такая
приключилась. И ничего с этим поделать уже нельзя. Не отмотать назад.
*
Она только должна смириться с его туалетной водой!
Это чуть ли ни самое сложное.
*
Холодная лживость отношений.
*
Она не его ждёт.
Ему и не нужно чтобы его такая ждала.
*
«Сниженные отношения». Низовые. «По низам».
*
«Повышенная трогательность отношений».
*
У неё как равнодушие какое-то. Нет, ей наверное есть, что сказать, и она бы сказала... Но не хочется. Это как
опять всё сначала с ним начинать. А ей уже не хочется. Ни с начала, ни с конца.
Пусть уж так как-нибудь – внешне похоже на равнодушие.
*
«Дезабилье» - подсказал Чехов подходящее слово. А то и не знал, как описать виденное.
Но ничего лишнего! Просто приоткрылось в отношении и эта сторона. Чуть-чуть. На одно слово.
*
Она плачет. Её круглое детское лицо в розовых пятнах на щеках и у глаз.
Жалуется ему, глядя куда-то в сторону и вниз.
А он спокойно стоит рядом. Закуривает. Не проникается.
*
Пользовался долгое время ею. Её молодой, свежей кожей, аккуратной попкой, стройными ногами, весёлыми
глазами, живостью характера...
937

Пользовался, пока всё это не потускнело, не поблекло, не износилось и истрепалось...
*
В мобильник: «Да, Мишанька!»
Шкала трогательности, интенсивности, аффективности отношений.
Зашкаливает иногда.
*
- Кто она тебе?
- Она мне всё.
*
Влюблённые принюхиваются друг к другу, пока эскалатор катит вниз.
*
Ей хотелось петь, смеяться, а не беседовать о тёмных в её понимании предметах в полумраке.
*
«Х.. соси! Это тебя устраивает?»
Представляешь его телефонную собеседницу. Оскорбится? Обидится? Бросит трубку? Уйдёт в монастырь грехи
замаливать? Или будет оправдываться?
Снижение планки, уровня отношений...
*
Не стесняется уже при нём зевать во весь рот. Затяжным - с челюстным скрипом и громким вздохом по
окончании – зевком.
*
«Бытовой брак, бытовая жена, бытовые отношения...»
«Впрочем, так спокойней», - скажет он.
А потом, подумав, добавит:
«И ей тоже не повезло».
«Не свезло», - сказала бы она.
*
Постепенно приняла его. И психологически, и физически, и физиологически...
Такого как есть. Со своей историей, со всеми его родственниками...
Со всеми привычками и странностями. Короче - со всеми потрохами.
Так и живут.
*
«Ашан». Семейная пара. Мамочка катит коляску.
Папочка: «Любимая, нам надо в хозяйственный отдел».
Любимая! И никак иначе!
*
Плачет. И сразу её жаль.
Всегда жаль. Хоть кого.
Это значит внутри неё - огорчение.
*
Это только похоже на обиду. На самом деле это что-то уже другое.
В обиде обычно чувствуешь тоскливую зависимость от обидчика. И будто пытаешься обидой как-то перестроить
отношение с ним.
И вот это нечто другое. Больше отделённости, независимости, готовности ничего не улучшать в отношениях, а
пройти мимо и жить совсем отдельно.
Если бы так!
Так.
Усталость металла.
Только сломаться ещё некуда.
*
Привязался к ней – считавшей себя обыкновенной.
Теперь она так не считает.
*
Физическая сближенность в молодости. А когда молодость уходит? И если ничего, кроме физиологии не
связывало? И если ничего не удерживает больше людей рядом друг с другом?
Быт? Дети... Дети выросли, разъехались. Неподъёмный быт? Можно и наплевать.
Редкие случаи, когда остаётся до старости что-то ещё.
Достаточно банальные обстоятельства.
Наверное им просто нельзя поддаваться.
А что тогда?
Что-то.
*
«Знакомая по коридору».
*
Улица. «Ему всё равно – приехала я или уехала!» - делится с подружкой переживаниями.
938

Претензии.
Но как-то у них начиналось. Когда-то. Ещё до претензий. И всё было прекрасно. Ни облачка!
И вот! Претензии.
*
- Вы любите друг друга?
- Мы хорошо относимся.
*
Вот они познакомились. У них возникли нежные отношения.
А вот они уже надоели друг другу.
Между этими крайними состояниями – бывает, целая жизнь.
И в одном из состояний угадывается его противоположность..
*
Вот-вот у него должны кончится деньги, а у неё привязанность и интерес к нему.
Это должно совпасть. Грубо и зримо.
*
Он долго обдумывал претензии к ней. Ему казалось, что если их обдумать, то будет лучше.
«Она неколебима, а он - обтекающая эту неколебимость субстанция. Не сказать сходу какая».
Не полегчало. Общая неудовлетворённость осталась на прежнем месте.
*
Он такой противный, а она его любит! Жены любят мужей и такими противными. Любят и таких противных. Вот
и она любит его таким противным.
*
Улица. «Это просто маленькое создание, которое орёт, срёт...» - очень эмоционально рассказывает девушке
молодой человек. О ком это он? Может быть, о каком-нибудь племяннике или о племяннице – своих детей ему
ещё рано иметь.
Девушка несколько отстранённо молчит. Это и её касается. В будущем, конечно. Не таком уж отдалённом.
Но не с этим молодым человеком, конечно.
*
Папа поцеловал маму на прощание и перед тем, как скрыться за проходной предприятия, сказал детсадовского
возраста сыну: «Маму охраняй!»
Мама никак не среагировала, не рассмеялась, не подхватила шутку, не обыграла её. Даже не оглянулась на
шутника.
Может, было что-то, что предполагало такую специфическую просьбу?
Безотносительно к тому, кому эта просьба была адресована.
*
Идёт рядом, обхватив его руку, прижимается к нему, заглядывает снизу вверх ему в лицо. Он о чём-то
разглагольствует. Умничает.
Счастлива она за ним?
*
«Цветочные отношения? Не зарекайся!»
*
Сказать так – это то же самое, что чашку разбить с дарственной надписью.
«От любящей супруги».
Специально! Назло!
Вдребезги! Что тут после этого склеивать!
*
Разводятся. Обнаружив друг в друге мерзкие качества. Непереносимые.
*
«А я, наоборот, скучаю», - сказала она на прощание огромному мужику с чёрной щетиной.
Невероятным казался столь «нежный» разговор с этим великаном свирепого вида.
Он что-то прорычал в ответ, и они расстались.
*
Их отношения сдвинулись с романтических в бытовые.
*
Скученность советских еще времён. Не коммунальская, правда уже, но всё же. И деться некуда. Жизнь не
оставляет выбора. Только прорастать друг в друга. И не делать резких движений.
*
Как это бывает.
Не по любви, конечно, по страсти. В это впадают, когда всё просто и без затей. Никто же не против! Идут
навстречу этому. А там уж всё само собой. Сплетается. Романы про это не пишут.
*
Она может нравиться ему сколько угодно, от этого ничего не изменится ни в её, ни в его жизни.
Пожалуй, это о больше относится к Феде. Анна в таких случаях пробует на вкус это яблочко. С любопытством и
некоторым азартом.
*
939

- Я был к ней очень привязан.
- Как хвост к ослику Иа?
- Ты знаешь, вроде того!
*
В вагоне метро он зачитывал ей что-то из толстой научной книги.
Выйдя из метро, она побежала за ним как собачонка. На лёгких ногах.
В очках, с большим чёрным беретом на голове.
Побежала и побежала. Ей можно. Её кавалер всё равно не обращает на такие вещи внимания и не может их
оценить.
*
Наконец-то и ему всё равно.
Конечно, до того, как «ей всё равно», ему ещё трудиться и трудиться над собой.
Ему ещё не хватает духовной практики.
*
- Он хотел завязать с ней высокие отношения. А она...
- Что она?
- Что они все! Им же не объяснить! Засмеют ведь!
*
Он перестал пробовать, даже пытаться пробовать что-то чувствовать рядом с ней.
Рядом и рядом…
«Она маленькая, хрупкая, неприметная как мышь…» - это он думает о ней.
Ничего не чувствуя.
*
Может быть, у них хорошая, солнечная, уютная комната. В общежитии.
Ну, или что-то попроще.
Этого они пока не замечают. Им пока неважно, что и как.
*
Сериал. Прикольные мелодраматические выдумки.
Заводят отношения, расстаются... Легко, почти безболезненно...
То, что не всем дано. Из числа зрителей сериала.
А самое интересное - всё показанное взято из подлинной реальности. Почти не наврано. это не киношное,
жанровое облегчение действительности.

Чистота.
Она и должна быть одна. Любые отношения замутили бы эту чистоту. Но так не бывает. Эта эдемовская
безукоризненность должна будет кончиться. Надо двигаться в возрасте, в жизни. С собой – такой как есть –
придётся расстаться. Но пока… Она идет, еле слышно напевает. Ей никто пока не нужен. Она сама по себе.
Интонации.
Он представил, как она с этими смеховыми интонациями будет когда-нибудь рыдать или будет, наоборот,
смеяться с рыдательными интонациями, и у него все сразу оборвалось к ней.
Шарик.
Он подарил ей воздушный шарик. Когда тот лопнул, она положила его в толстую книгу между страниц как
засохший цветок.
Дамы.
Парные красавицы. Как две дамы. Ими можно бить таких же парных валетов…
Но обе не козырные.
Сон.
«Мне сегодня приснился сон», - говорит она, глядя куда-то вниз на мокрый утренний асфальт, а на самом деле,
глядя вглубь самой себя.
Рядом идет парень. Они держатся за руки. Парень ждёт, когда она начнёт рассказывать.
У него невероятный, неколебимый, несокрушимый интерес к ней и к её снам.
940

Юленька
Вот и Юленька бежит! Ей молодость обещает счастье.
Однопородные.
Оба понимают, осознают свою «бегемотью» породу.
У них одно отношение к еде. Они - родственные души.
Однопородные.
Это такая отрада! Найти себя в этом злом мире.
В метро.
Разглядывание друг друга через два оконных стекла соседних вагонов. Это так же далеко, как за экраном
телевизора. И кажется, так же безопасно.
Торс.
Манекен в витрине магазина «Nice». Скидки там еще. И обновляются модели через какие-то очень маленькие
промежутки времени.
У неё плоский живот, молодые бедра, приятное по фактуре платье, подпоясанное пояском…
На неё оглядываешься всякий раз. Будто что-то еще… может быть… у этого обрубка без головы и без ног,
изображающего женщину.
У многих скульпторов ХХ века есть такие работы. Они так и называются - «Торс».
Вот и на неё смотришь по тем же причинам. Необъяснимым. Можно влюбиться в эту идею женщины.
На всякий случай.
Принимал к сведению. Голые колени, невзначай демонстрируемые при закидывании ноги на ногу.
Замуж.
*
Девушка себе на уме. Не просто так, а тоже замуж хочет. Не стремится пока, а просто тихо хочет. Тихо и
незаметно.
*
Как-то вынужденно улыбается.
Ей замуж давно пора. Поступать.
Не за этого, конечно. Вернее, не обязательно за этого.
Но улыбка должна быть вывешена постоянно.
Как вывеска на магазине.
*
Чистоплотная, брезгливая... Так и не выйдет замуж. Чистоплотная до брезгливости к самой себе.
*
«Петрова вышла замуж за Сидорова и взяла его фамилию».
*
Они, несмотря на плохую погоду, все равно хотят замуж, хотят быть счастливыми. Они добрые и несчастные. И
им ничего не светит. Их лица мокрые от полудождя-полуснега. В глазах отчаяние. И униженная готовность на
всё. Но им ничего не светит. И вообще и по погоде.

Не возраст.
Еще не возраст, конечно… Но она как натянутая струночка. Особенно по утрам. Беззаботное ожидание
закончилось. «Уже кончается». Время активного выковывания семейного счастья, женской судьбы.
Вот она такая. Она так понимает свою задачу, так реагирует на мир, в котором живёт.
Цветы.
*
Это и не люди, то есть это не совсем из человеческой породы. Это цветы. Приходится с этим согласиться. Они
зацветают. И никакими словами это не передать. Ну, совсем как о цветах.
941

*
А потом с ними, как с цветами, начинает происходить что-то разочаровывающее. Это мучительно видеть. Это и
несправедливо, и как-то в насмешку, и непреодолимо... И так жалко! Столько всевозможной красоты гибнет! И
просто женской красоты, и красоты молодости, а главное душевной красоты – молодости, опять же. Куда что
девается! А главное не уберечься! И даже какие-то старания делают еще хуже. Цветы! Они и есть цветы.

Причёска.
Вот Света. Она не сдаётся. Сделала опять новую причёску. А в глазах испуг и неуверенность.
Сделала себе кудри. У неё озабоченно-смешной вид. Глуповатый. Так всегда бывает, когда вдруг наводят красоту
в чем-то одном. И когда эта погоня за красотой не является изощрённой системой, поглощающей все женское
существо без остатка.
Оно.
«Неужели это оно?!» - думает она, слушая его.
Первое впечатление.
Они увидели, что это грязно и мерзко. Это первое, что они увидели. Это их опыт. Так всегда бывает.
И им теперь никогда не объяснить, что, несмотря на то, что это так, это все-таки не так.
Отношение.
«Все отдать, распластаться во прахе «за ради».
Ему кажется, что он готов к таким отношениям. Эта готовность никуда не уходит, ничем не сбивается. Как
часовой на посту.
Верит в возможность такого в принципе, но сомневается на счёт реальности. При всей своей «готовности».
Это как современная вера. Нужно верить в конкретные чудеса. Верят – по крайней мере, на словах – что это было
две тысячи лет назад, но сомневаются, что это может случиться с ними и завтра».
Как у Монтеня: «…я верую лишь в те чудеса, которые признает наша религия».
Психология.
Она ему абсолютно доверяет. Будто он её муж.
У неё уже виден живот. Она просит его снять с шеи цепочку. Он целует её в губы. Она говорит, чтобы он был
осторожен, она на 17 неделе, что можно только по шею и показывает ладонью.
Её доверие. Будто все своё отношение она вложила в него. Конечно только на время отсутствия мужа.
Она его подпустила ближе некуда.
Совершенно просто и естественно. Должен же кто-то быть рядом. Так она устроена. Так устроены такие как она.
Кто-то должен быть. В любое время. Вот теперь – он.
Это такая архетипическая женская психология.
Инопланетянка.
- Почему люди не все такие?
- А какие?
- А другие. А такие как ты да я. А не такие как она.
- Что в ней? Что?
- Она тонкая. Как инопланетянка. И в лице спокой и мудрость. Тоже инопланетные.
- Ты их видел? Что ли?
- Видел. В кино. Тонких и задумчивых. Принесла их нелёгкая на край вселенной. «Плюк - четланская планета. А
ты пацак. Так что одень цак, дорогой»…
- Ха, ха.
- Она вышла на порог «Салона красоты». В полуподвале. Почему-то «Салоны красоты» любят располагать в
подвалах и полуподвалах… Она вышла на порог и стала кого-то искать взглядом. Вот и вся история про
инопланетянку… Почему люди не все такие. Ради того, чтобы все были такими, а не как мы с тобой, можно
пожертвовать всем. Всей русской литературой. Тоской Лермонтова, надрывом Достоевского, «энергией
заблуждения» Толстого, кликушеством МЦ и мудростью Ахматовой. Все это, может быть, им ни к чему. На тех
планетах. Там живут тонкие, спокойные, мудрые…
942

- Надо только придумать, о чем с ней говорить в долгие световые годы перелёта. Раз литературой нужно будет
пожертвовать.
Квартирантка.
Она просто живёт в этом теле. Тело живёт и она.
Тело ленивое, капризное, быстроутомляемое, стареющее, глупое, трусливое.
С ним надо как-то ладить. Как с квартирной хозяйкой.
Чувство.
«Я уже не та, что прежде», - фраза из жизни. У жизни можно её украсть?
Ему немного стыдно из-за того, что она потускнела, постарела в его глазах. Будто и он тоже в этом виноват.
Чувство его уже совсем другое. Чувство к другой женщине.
Племя.
В их племени о красоте женщин не думают. Не понимают, какое это имеет значение. Целый пласт культуры,
связанный с поклонением женщине и любви, для них пустое место. Женщина у них для другого. Конечно,
страсть млекопитающих никто не может отменить, но выделять, рафинировать из некого целого что-то, связанное
с красотой, с мифологией высоких межполовых чувств кажется им извращением европейской культуры.
Бесполезное и даже вредное в быту.
Женское счастье.
*
Они чувствуют, неформулируемо знают, что кроме женского, так называемого, счастья им больше ничего не
поймать в этом мире. Надо встраиваться в этот ряд, тянущийся от Адамовой Евы.
Родопродолжение, радости от детей, от дома, удачного мужа…
Дети пойдут в садик, школьным подругам можно послать фотографии, летом отвезти детей в деревню к
стареньким родителям…
Строить дачу, накопить на машину, купить занавески на окна в зале, обновить кухню и ванную…
Такое вот несколько птичье счастье. В хорошем смысле.
Надо ещё сильно постараться, чтобы это счастье досталось. Тоже не просто! Скучать не приходится. И надо
счастливой родиться.
*
Потом, если повезёт, они, наконец, заводят свои маленькие счастья. Маленькие счастья на тесных кухнях. С
ватрушками и сдобной мелочью. И им хорошо.
*
Каждый день подновляется их счастье. Они все купаются в счастье, может быть, не всегда осознавая этого.
Для этого и пускаются в семейное плавание. А то для чего ж ещё!
Чтобы радостно показывать друг другу этот мир. Переживать его радостное существо вместе.
Пока им радуется, конечно.

Диалог.
- В России много красивых женщин. Может быть этого достаточно?
- Для чего?
- Ну как для чего? Для всего.
Арлезианки.
Гладко зачёсанные назад волосы, прямой пробор. Все до одной. Кордебалет из «Арлезианки». Скромные
простонародные причёски. Женский минимализм. Неизъяснимой прелести.
Мужской журнал.
Лица. Что встречается в этих лицах? При всем при том. Именно встречается. Не часто. При всей этакой
«вывороченности»... В лице – достоинство, даже некое благородство. Во всяком случае, они как-то сумели с
достоинством выпутаться из всего этого.
Их хочется одеть в гимназическую форму. Или в лёгкое платье героинь лирических советских комедий.
Они способны быть такими – многоуровневыми.
943

Они кажутся высшими существами.
Тургеневские барышни.
Брэнд «тургеневские барышни».
Как ни смешно, но это открытие на века. Тургеневско-гончаровские барышни – если угодно. Они выведены в
литературной реальности как особая женская порода.
Лучше этого возраста, такого своеобразия характера, такого отношения к жизни, к людям… полагаешь, ничего
не придумано с тех пор. Это как весна. Однажды переживаемая. С этим ничего не поделать.
Такая порода.
Вот прошла она. Наполненная неспокойной внутренней жизнью, переполненная сложностями горячей поры
молодости…
И тут же эта пухлощекая румяная девочка, весело о чем-то говорящая с бабушкой. Можно ли сохранить это
здоровое душевное спокойствие «Крепыша»? Жизнь с положительным знаком. Здоровый сон, хорошие отметки в
школе и в институте. Потом разумная работа, порядочный и такой же - с пачки «Малыша» - друг. Крепко и
разумно сколоченная жизнь. Она оберегается природным умом, здравомыслием, весёлым характером, душевным
здоровьем, физической выносливостью, добротой…
Какой мир можно было бы построить людьми такой породы!
Классификация.
*
«Набоковские девочки», «гайдаровские девушки», «бальзаковские женщины». Ах да! Ещё есть «тургеневские
барышни».
Это если только литературных авторов использовать, но есть еще «ренуаровские девушки», «малявинские бабы»,
«рембрандтовские старухи».
*
«Гайдаровские девушки». Они вспоминаются тоже так - школьно-литературно, хотя в те времена такое и в голову
не приходило.
*
«Гайдаровские девушки. Они вспоминаются тоже так - школьно-литературно, хотя в те времена такое и в голову
не приходило.
Есть ренуаровские девушки, а есть гайдаровские… Да-да. И кончается всё бальзаковскими женщинами».\Кр.чт.
*
«Не комсомолка, не религиозная фанатка – короче не идейная! Совсем не гайдаровская девушка!»
Очень высокие и несколько смешные требования к девушкам.
*
«Бунинский» тип женщин, девушек. Наряду с гайдаровскми, тургеневскими, ренуаровскими...
Отчётливо представляемый. И внешне и по внутреннему устройству.
Они, в конце концов, оказываются несчастными. Как и все «тёмноаллейные» истории Бунина.

Зверьки.
Её… их – таких - немного жалко. Они похожи на каких-то чистых, бесхитростных зверьков.
И странно видеть её подведённые голубым раскосые глаза.
Поцелуй.
Когда женщина не была еще так раздета в повседневной жизни, е красота была более иконописной: лицо, глаза,
«зеркало души» и т.д. Но вот наступает лето начала двадцать первого века и… И женщину стали оценивать более
всесторонне, многопараметрово. Есть лошадники, а есть ценители женской красоты во всем современном
понимании этого слова.
Эта девочка, стриженная под Лолиту. Пухлые не очень длинные, не очень ровные ноги. Подрагивают мышцы при
ходьбе. Мягкость в фигуре совсем еще детская. И лицо изумительной красоты. Она запрокинула назад голову, и
парень поцеловал её в губы. Делать-то всё равно было нечего – они ждали зелёный сигнал светофора.
Защита.
Думают защититься от жизни этими длинными подолами и платками до бровей.
944

Есть и другие виды защиты. Они продаются вон там – на лотке с бижутерией.
Природное.
Что-то мягкое и лёгкое. Молодое. По молодости.
Природа так устроена. Вся природа. И человек часть природы. Именно природы. С её циклами, с непрерывными
изменениями… Цветочными.
Сказка
Они как из сказки. Он – статный, кудрявый Иван-царевич. Она - скромница, умница-разумница круглолицая
Марья. Они светятся этой своей сказочностью.
Гляделки.
Это нетерпение. Ей надо обратить на себя внимание. Без этого у неё закипает беспокойство.
На неё не смотрят, к ней не пристреливаются, не поедают еёе глазами. Это ее выводит из себя. Она не может
сидеть спокойно. Ёрзает на месте, потирает запястья, что-то поправляет в одежде и в причёске, что-то ищет в
сумочке, переменяет положение ног, закинутых одна на другую... И поминутно кривит рот, хмурится... Отчего
делается из хорошенькой слегка вульгарной.
И уже не хочется на неё поглядывать.
Такая.
Она вся в предвкушении детства собственных детей: коляски, пелёнок, сказок на ночь, колыбельных, детских
площадок, первых зубиков с серебряной ложечкой...
И нет в ней того подлого - «дамско-гламурного», продажного - понимания жизни!
Подглядывание.
- Они наверное ощущают себя как чудо.
- Это ты о ком?
- У них такой арсенал движений, поз, взглядов, улыбок, смысловых допущений, вариаций на тему «Еще чутьчуть»!
- Ты что, инопланетянин?
- И помимо этого в них столько еще другого - просто стихийно-природного! Чтобы не сказать больше!
- Алё!
- Уму непостижимо, какое великое множество способов порождения чудесности!
- Постой! Остановись!
- А та неповторимость в этом великом множестве есть самое главное, самое непостижимое чудо
- Ладно, ладно!
Слово.
Она бы совсем понравилась, если бы не сказанное ею слово «херово». Что-то оборвалось в лирическом
восприятии.
Опасение.
Все это кончается - и красота, и молодость, и весёлость, и шаловливость... И если в конце не окажется души... В
том, что от всего этого останется или, наоборот, в том, что насобирается за жизнь... То это будет страшно.
Одни.
Им хорошо вдвоём на этой Земле, в этом мире.
Счастливо и незаметно проживут они жизни. Такой вот главный, определяющий, результирующий момент их
жизней.
Они - как что-то единое, неразъёмное посреди мира.
Они и весь остальной мир...
Вон, вон они! Прошли мимо. Разъезжую переходят. Улыбаются друг другу.
Снисходительны к окружающим. Снисходительны к этому миру.
А что им! И окружающие и этот мир!
Мобила.
945

Строит свою женскую судьбу. Не выпуская из пальцев сигарету. Мучительно обдумывая обстоятельства своей
жизни.
«Не хочу быть с тобой» - деликатность, выверенная по мелодраматическим импортным сериалам.
Глупости. В общем-то. По мобиле.
ТВ.
«Культура». Музыкальный комментатор говорит о тенорах: «Им достаются лучшие женщины».
Если вдуматься – оскорбительная пошлость.
Создание.
Блеск её глаз, угадываемый под полуопущенными веками с длинными ресницами, сумрак лица, полные совсем
детские губы... Она такой создана. Цветочной породы.
А это её волнение! Только угадываемое... Чувствуешь, что ничего хорошего её не ждёт. Если уже сейчас она
внушает такие мысли.
Тату.
- У неё на шее оказался иероглиф. Только вот чернила расплылись - не прочитать какой.
- А то ты бы прочитал!
Перечисление.
Загар, светлые шорты, скейт под мышкой. На лице озабоченность, испуг, недовольство. Не можешь
вразумительно объяснить, что это такое. Это нельзя объяснить. Можно только перечислить это заново. Или с
добавлениями и с новыми нюансами. Загар, шорты, скейт, недовольство... Лето, июль, ослепительное солнце.
Флобер.
Пожив рядом с ней, он начал понимать, что она не ангел, а человек. И что они все не ангелы.
Это еще брезгливый Флобер «открыл».
Женское.
*
Умение хладнокровно принимать решения, определяющие их женское будущее.
Это благо или ошибка?
Только такие варианты женских судеб и наблюдаешь. Не можешь представить другое. Не можешь сравнить.
*
Принимает это женское в себе. Понимает и принимает, глядя в зеркало по утрам.
Что-то надо делать с этим женским, что в ней есть и еще не потрачено до конца на бестолочь «свободной» жизни.
«Что-то надо делать».
Вот она и сделала. И катит теперь по аллее коляску.
К этому будто прижало жизнью. Больше ничего не оставалось.
*
Старое.
«Есть у неё один на примете. Он смотрит на неё с интересом, но взгляд его выверен, а слов совсем нет, так что
это громко сказано, что у неё он «есть на примете». Так что-то неопределённое, ни откуда никуда не ведущее».
И это:
«Умение хладнокровно принимать решения, определяющие их женское будущее».
В этих заметках чувствуется некая претензия к ним. За то, что они умеют «хладнокровно принимать решения».
Это чуть ли главное в них. Вполне объяснимое биологией, вплетённой в психологию.
Романтики разные всё круги наматывали вокруг них, в гляделки играли, тогда как у них жизненные задачи были
всегда вполне определёнными и ясными.

«Девушка!»
Он бы с ней познакомился.
А она бы с ним нет.
946

Ужин.
Попасть к ней на ужин. Тот, для которого все эти продукты: сардельки в упаковке, кетчуп, пакетик кефира… Что
там еще было в корзине? На триста два рубля с мелочью?
Её отзывчивость на внешние раздражители, её нервность, её демонстративность, её почти отчаяние…
Побыстрее собрать в пакет покупки! На триста два рубля с мелочью и выйти на тёмную морозную улицу. Там она
уже кажется спокойней. Не торопясь переходит улицу на зелёный разрешающий сигнал светофора. И еще раз
через другую улицу. Она живет в тех стареньких домах с тусклыми окнами. В темных дворах с низкими арками.
И никого не ждёт на ужин. \НЧ
Феминистка.
Видно, что она выше женской красоты. При ее специфической внешности ей самое то - рекрутироваться в
феминистки. А тем женская красота - это унижение женского достоинства.
«Что мы бабочки!»
И не бабочки и не бабы.
Вдвоём.
С утра она радостно поехала в город. С ним! Они теперь всегда вдвоём!
К вечеру они вернулись. И опять она радостно улыбается! На этот раз - этой обыкновенности, привычности
своего родной городка. Улыбается и радостно оглядывается вокруг.
Что же это такое? А то, что она теперь не одна, то, что она с ним, то, что они теперь всегда вдвоём! Это
обстоятельство и усиливает до радости любое событие в её жизни. И не событие вовсе, а просто все подряд!
Ферма.
Лена едет до края села. Когда она подсаживалась в автобус, донеслось слово «ферма».
Разглядывание...
Лена чувствует, что на неё смотрят. Повернётся так, потом еще как-то…
У неё есть достоинство и претензии в её ожиданиях. Уверенность, даже жёсткость характера. Она не намерена
проворонить свою жизнь. Но ей как-то еще не свезло. На том пальце нет кольца.
И фигура портится. Еще рано говорить, что «обабивается», но все же…
Она вышла у какого-то потрёпанного строения на самом выезде из села. Какая там ферма!
Нравоучения.
Читает нравоучения. Ей! Она обалдела от неожиданности. Все на пальцах ей объясняет. Ей самой!
«Скотина!»
Она еще не сказала этого слова. Она его еще даже не придумала. Оно еще только зреет.
Лёгкость.
У неё есть своя интонация. У каждой женщины есть своя интонация.
Вот такая, к примеру, как у неё - интонация летних лёгких платьев, интонация лёгкости...
Скромная, сдержанная, ретро-советская...
На тему «трогательных».
*
«Трогательные девушки» и «недотроги». А еще «трогательные недотроги».
Богатый русский язык! Попробуй объяснить такое при переводе!
*
- Трогательные женщины? В смысле доступные?
- Дурак!»
*
Вульгарные тётки вместо нежных созданий, вместо трогательных Сонечек Мармеладовых.
Даши, Маши, Карины, Сабины, Мадины... Сначала с цветных бумажек на водосточных трубах, потом - из
милицейской хроники.
*
Люба, Даша... с водостоков.
Сестры. Водостоковы. Или Водосточные.
Консорция.
Что они думают о себе и своей деятельности в этой жизни? Как осознают себя в общем потоке мироздания?
Как-то так.
947

*
Объявление на водосточной трубе с надписью «Шакло» и номером телефона.
Неужели Шакло – это имя!
Так и есть.
«Значение имени Шахло - женское узбекское имя.
Значение имени Шахло: голубоглазая красавица».
Водосточная красавица.
*
Они предназначены для молодых развлечений. И знают об этом. У них есть всё, что нужно для этого.
Одни проще к этому относятся, другие чуть сложнее.
Они чувствуют за собой неоспоримые достоинства.
Этот вечный соблазн – воспользоваться этими достоинствами, попробовать их в деле.
Воспользоваться своей молодостью и своей природой...
*
На лице написано: «можно приставать». Эта злобная неприступность отпугнёт только лохов.
*
Трогательно наивные красивые женщины. Их предназначенность! И их простодушная предоставленность
главному природному делу, для которого они были созданы. При определённых условиях, конечно.

Однажды...
Холодно, рассудочно, спокойно выбрала этого… не видного, наиобыкновеннейшего…
И не могла представить, что её ледовитость однажды растает. И ей тоже захочется…
Смешной.
У него претензии к ней! Претензии космического, вселенского, мирозданческого масштаба – она его не любит!
Ишь чего удумал! Нашёл на что жаловаться!
И куда с этим идти? В какие инстанции обращаться! Чтобы меры приняли.
Смешной, конечно!
В сквере на скамейке.
У неё есть все, что нужно, чтобы терпеть эту жизнь. Есть ТВ, есть сигареты, а на ужин селёдочка к картошке...
Пока не начался сериал, можно сходить посидеть в сквере перед домом. Подымить на свежем воздухе.
И сегодня будни! Никто не придёт укорять и раздражать её своим неумеренно активным жизнелюбием.
Мимолётные.
Увидел её в метро. Она прошла мимо по длинному загнутому коридору станции.
Темно-каштановые волосы до плеч, лицо озабоченное, смотрит прямо перед собой, чуть вниз...
Больше и сказать о ней нечего.
Прошла и всё.
И мелькнули мысли. Как блики.
Где теперь эти мысли отыскать!
Колени.
Показывает всем свои полные колени.
«Колени как колени!» - возмутилась бы она, если бы ей сделали замечание.
Может быть, она на самом деле не понимает и не чувствует таких вещей?
Хищный цветок.
Она испугала его своей ненаигранной страстью.
«Что еще в ней прячется! Какой фантастический зверь!»
Казалось, в какое-то мгновение, что она вообще задушит и проглотит его, как некий хищный полуцветокполузверь, виденный им в каком-то ненаучно-фантастическом кино.
Это была совсем уже не та милая и симпатичная знакомая, с которой он днём сидел в кафе, а потом гулял по
набережной...
Никакой лирической эротики... Железная леди! С каким-то ведьминым утробным подвыванием!
948

Но вот она увидела его испуг, и в глазах её тут же разочарованно потух тот фантастический звериный огонёк.
Все! Он еще весь дрожа, подобрал разбросанные вещи, вышел из комнаты, оделся в прихожей и ушёл, тихо, как
только можно, закрыв за собой дверь.
Вопрос.
«Ты такую бы хотел жену? Которая роняет перчатки, все на свете забывает, объясняясь с продавцом книжной
лавки, уговаривая его на неделю отложить толстый альбом-подшивку с какими-то статьями из 20-х годов?
У неё сейчас нет тысячи рублей, но через неделю обязательно появятся.
Ты такую бы хотел жену?»
О еде.
Пусть она и ест много, он готов отдать за неё свою жизнь.
«Пусть ест сколько хочет!»
Она чувствует это необычное к себе отношение. Её это волнует, наполняет каким-то безумным ожиданием
счастья.
Народная мудрость.
Алиса по какому-то, теперь уже испарившемуся из памяти поводу, неожиданно сказала: «Полапал – женись».
Можно было как-то не так выразиться, другими какими-нибудь словами. Но она вспомнила именно эти.
Какой-то коридорчик нашёлся в её сознании. По этому коридорчику эта «народная» мудрость пробралась в ее
речь. Кто-то пропуск выписал. Какой-то известный только ей одной опыт.
О женщинах.
*
- Упрощённый вариант женщины.
- Скажи еще «упрощённая модель»!
- Да. Без наворотов.
*
- Скоропортящиеся женщины. Нежный скоропортящийся товар.
- Товар?
- Не придирайся к словам!
*
Вдруг замечаешь, как много одиноких женщин! Брошенных, ставших кому-то ненужными…
«Отработанный жизненный материал». Они чувствуют эту оскорбительность жизни по отношению к ним. Как
сущностям.
Вот они идут по бытовым делам… Или хоть куда. Хоть в концерт или в театр. В отчаянии, еле сдерживаемом.
*
У женщин больше уверенности по жизни. Они познают мир своим нутром. Мир проходит сквозь них.
То, что для них ответственная и тяжёлая работа, для мужчин – можно сказать баловство.
*
- Маленькая красивая женщина...
- С которой при случае не будешь знать, что делать.
*
«Они живут своей жизнью – вопросами внешности, нарядами, диетами, вечеринками, семейным бытом и т.п.
Проходят в своё время период чувственности. Потом, пройдя эту школу, досконально понимают, что это такое, и
закрывают вопрос».
*
A la Эрнст Мах: «Женщин нет. Но есть комплекс соответствующих ощущений».
*
Это она сейчас такая несчастная. Её хочется пожалеть. Несчастность делает её собранной, осмысленной,
привлекательной…
Но дай ей то, что все они хотят, и её не узнаешь. Скулы сведёт от жизненной тоски.
*
«Женщины, испорченные отчаянием».
*
«Женщина для баловства».
*
Мать-одиночка. При всей её скромности как-то она это организовала...
*
Они знают, что от них хотят. Некоторые – очень хорошо. Моментально схватывают.
*
949

Не понимает женщин с таким выражением лица.
А с каким понимает?
*
«Может быть, не понимать надо, а просто любоваться».
*
«Женщины-дырки».
*
Не замужем, детей нет, в жизненном опыте только дилетантское бл-во.
*
ТВ, сериал или фильм:
«В каждой женщине есть что-то хорошее».
*
В них могут увлечь только проявления нежных чувств. Они преображают их, мобилизуют всё самое
привлекательное. Если оно есть в них. Пробуждают лучшее, подавляют и придерживают худшее. И вот в таком
режиме они существуют какое-то время. Это прекрасно.
*
«Он спокойно переносит женщин».
*
«Есть страшные женщины», - подумал он вдруг.
Ну, наверное не вдруг!
*
- Периодическая система. В применении к женщинам.
- Ну, если без всякой химии...
- Без всякой!
*
- Он знает цену женщинам по видео с порносайтов.
- Цену? Может быть, себестоимость?
- Может быть. Да, там, пожалуй, женщины по себестоимости. Дешевле не бывает.
- Дешевле – бесплатно.
- Это как?
- Всё тебе расскажи!

Женское будущее.
*
Её абсолютное спокойствие по поводу своей женской судьбы. Она знает, что надо делать. Она бескомпромиссно
готова к этому семейному, материнскому будущему. Тяготы семейной жизни совсем не в тягость ей будут. Она
готова, предвкушает, у неё много задумок по этому поводу.
Выберет вот только себе избранника.
*
И в ней нетерпение будущей матери. Её постоянно что-то раздражает в бытовом течении жизни. Она едва
сдерживает себя от отчаяния, когда на службе вынуждена погружаться в какие-то проблемы, сложности,
требующие внимания, вдумчивости, отдачи... Ведь всё это не имеет прямого отношения к её материнскому
предназначению! И как окружающие этого не понимают!
Наверное все это не осознается ею, но природные инстинкты непреодолимой силы в ней не дремлют.

Утренний этюд.
Это детское - вьетнамское или корейское - лицо с раскосыми, точно и чётко подведёнными глазами,
удлинёнными косметическими средствами будто бы не простой девчонкой, а мастером женской красоты с
тысячелетним опытом.
Непроницаемость её тоже корейско-вьетнамская.
Кто она? Как её зовут? Куда едет? Какая она? Все эти вопросы… Этого не узнать никогда.
Может быть, и не нужно. Для сохранения этого лёгкого напряжения чувств от нахождения вблизи.
Легкопружинного напряжения, помогающего ощущать её присутствие в этом мире и, с тем вместе, ощущать
жизнь в её подлинном совершенстве.
950

Что-то переходное, так сказать, от слов к делу было бы уже некоторым искажением этого тончайшего ощущения,
низведением этого высокого и чистого до бытовых банальностей.
Но вот же опять она! Вышла на станции «Удельная», прошла по снежной каше нечищенных тротуаров по
Енотаевскй и свернула на Ярославский.
Маленькая, тонконогая, в надвинутом капюшоне как персонаж картины Брейгеля Старшего.
На один вопрос получен хоть какой-то полуответ.
Идет.
- Идет.
- Кто?
- Вон там.
- Кто же? А! Ну и что?
- В том-то и дело, что ничего. Как в песне поется: «ничего в ней нет».
- Или есть?
- Нет! Совсем ничего. И в то же самое время невероятно много. Во всем её пустячном естестве! Во всех
проявлениях! Она и не подозревает ни о чем. Это в ней, та длинный - такой длинный, что кажется бесконечным генетический путь, тот тысячелетний отбор неясно чего. В голове ее сплошные глупости. Пустяки пустяками! И
как это работает, никто толком сказать не может. И вряд ли до конца человеческой истории сможет сказать.
- Ну ты накрутил!
Не пара.
Ей кажется, что у неё более высокий класс. Ну что он такое! Если бы они жили в древне-купеческие времена,
сказали бы про него, что он ей не пара, и еще что-то про калашный ряд. А тут вообще не о чем говорить!
Она не знает, как поступить, от возмущения и презрения не может поднять глаз.
И пока не знает, что в таких случаях делали её предки в древне-купеческие времена.
На разных ветках.
Они расстаются на «Владимирской». Они вынуждены расставаться. Они живут еще врозь. Даже на разных ветках
метро.
Она прижимается лбом к его плечу, они льнут друг к другу.
Эта их молодая взаимоподходящесть. Которую не могут не замечать усталые пассажиры в этом позднем
полупустом вагоне.
И вот поцелуй при расставании.
Она живёт на оранжевой ветке, он - на красной.
Гадкий утёнок.
Родители с тревогой следят за ее взрослением. За тем, как она из миленькой девочки вырастает... в не красавицу.
Или еще рано! Или еще, как с Гадким утёнком, у неё все образуется, и она из своей испуганной несуразности,
вкривь и вкось, розоватого лица и отчаяния в глазах выплывет однажды белым лебедем. Еще есть время!
Метро.
Сидит нога за ногу…
Если студент Петя чуть опускает свою научную книгу, то это все оказывается перед глазами... которые должны,
конечно, внимательно следить за строчками. А вместо этого: коленки полных ног, обтянутых тесной короткой
юбкой.
Ничего, в общем-то, необычного, все как водится, мало ли... И даже ничего неприличного.
Но Петю вдруг как осеняет: «Она живёт этим!» В эту самую минуту! У него научная книга, а у неё это – коленки
полных ног, обтягивающая юбка и все такое прочее.
Живёт этим желанием раскрыться, расцвести навстречу той жизни, для которой ее природа сотворяла многие
годы с её коленками, с крепкими полными ногами, с ее готовностью, с её предуготовленностью.
Это в ней уже в окончательном виде. Она и сидит с закрытыми глазами, потому что уже почти отчаялась ждать. В
ней это уже закипает, гудит, мается и просится наружу.
«Но откуда она все это знает? – вот вопрос!»
«Откуда знает, что надо вот так сидеть нога за ногу…»
Ответы на такие вопросы ни к одной научной книжке, пожалуй, не сыщешь.
И полные колени, и закругление бёдер, уходящее в тёмный таинственный мрак…
«Знает как-то. Или не знает ничего, а это в ней - природное, биологическое, тысячелетнее...»
«Как-то так», - успокаивается студент Петя и вдруг до него доносится, что объявили его станцию.
В последний момент он успевает выскочить на платформу.
951

А Круглые Коленки поехали дальше. Только на секунду открылись ее глаза, чтобы глянуть в след выбежавшему
из вагона долговязому и курчавому с толстой книжкой, из-за которой он три станции подряд подглядывал за ней.
Она переменила положение ног и опять закрыла глаза.
Предварительные итоги.
Чуть не заплакали, обнявшись. От жалости к себе, от острого чувства безвозвратно ушедшего времени.
В первом подвернувшемся кафе, немного повеселев, рассказали друг другу все, что можно было рассказать о
своей прожитой после студенческой молодости жизни, не самое грустное, конечно.
Эта жизнь была вся как на ладони. И почему-то кусками по пять-семь лет. Они и сами удивились такой
особенности памяти.
Она разрешила проводить её. У ворот дома, он хотел поцеловать её на прощанье, но ей показалось, что в этом
слишком много секса.
- Мне этого не надо, - сказала она.
Он подождал, пока в тёмном дворе-колодце не затихли её каблуки, и медленно пошёл к метро.
Рассказывает.
«Мы узнаем друг друга еще издали и уже идём на встречу друг другу и проходим мимо, не поднимая глаз или
глядя в сторону».
Крохи.
Встретились глазами. И прошли мимо друг друга. Обычная история. «Не ходок!»
И при таком жизненном минимализме... Эти как бы крохи... Может быть, именно они являются тем драгоценным
материалом, который прячется в тоннах пустой жизненной породы. Как ценность золота не в последнюю очередь
определяется тем, что его мало на земле.
Где-то прозвучало, что самое наполненное ощущение любви даётся, если исключена из отношений физиология и,
может быть, вообще общение как таковое. В том числе безответная любовь. Или любовь тайная, закрытая,
запертая в человеке абсолютно.
Дамочка.
У неё есть характер, есть воля, есть уверенность в себе, в своём понимании происходящего с ней и вокруг неё.
Она не задумываясь, не колеблясь ни на мгновение, применяет все это в повседневном общении.
Эта её неколебимость, конечно, никак не оправдана, ничем не подкреплена. Она просто уверена и просто
неколебима в уверенности.
Её принимают как данность те, у кого воля к противостоянию послабее и совсем нет уверенности.
Так и живут. «Кто смел, тот и съел».
Вопросы.
Отчего все они кажутся несчастными?
Их цветочная готовность радовать, украшать, благоухать, тонуть в счастливых глазах тех, кому они были
предуготованы... Разве все это не о них!
Отчего тогда они вянут, тускнеют, и отчаяние вползает в их души?
С дежурства.
Раннее летнее утро. Не очень тёплое. На ней старомодный чёрный плащ. Она возвращается домой с дежурства.
Такая жизнь – опрокинутая в ночь. Привыкла уже. Так даже лучше.
И будто спряталась от мира. Будто у неё такая задача. Непонятная.
Главное.
Они знают, и все знают, что это главное в них. Сберегаемое. Главное оберегаемое.
Это их центр притяжения. И вообще центр. Во всех смыслах. Средоточие. Настоящий, подлинный - что бы кто ни
говорил, что бы они сами ни говорили и ни думали об этом - центр, середина, сердцевина...
Ничего главнее в них нет. Так это задумано природой, откуда они родом.
Только об этом забывают, об этом не думают, этого не чувствуют. До поры до времени.
Обманываются, обманывают других – не признавая этой очевидности. Нутром чувствуют, но упрямо и глупо не
хотят признавать.
Это то место в опрокинутой восьмёрке, где соединяются две половинки бесконечности. Будущее и прошлое
встречаются там, переходя одно в другое.
Вот они идут. Впереди. Гурьбой. Перегораживая весь тротуар. Говорят о чем-то. О ерунде. С матерком говорят.
952

Их еще ничего такого, как видно, не заинтересовало.
Еще не вечер.
Может быть, все, что у них есть, еще для этого не предназначено. Время не пришло. Соединять две половинки
вечности.
Не пришло время приобщаться к тайне тайн.
Тайна есть – это очевидно.
И также очевидно, что никакой тайны нет, что это ни для кого не тайна. А известное дело.
Дядя Толя.
Косте пятнадцать, а его дяде всего-то 31-32! Смешной возраст. Мальчишеский. Но он ведь «дядя»!
Гретхен – заскучавшая девушка, которая осталась на вечеринке без кавалера: ее парень перебрал и теперь
отдыхал в дальней комнате.
Костя вышел с Гретхен на лестничную площадку. Просто так вышел. Ну, еще, может быть, чтобы скрыться от
подвыпившего дяди Толи, у которого блестят глаза на Гретхен.
Это было так очевидно! И так дико для Кости! «Он же дядя! У него же тут же рядом – тётя! И два маленьких
сына. Он же старый!» Ай да «ходок» этот дядя Толя!
Костя и Гретхен разговаривали, но потом как-то само по себе вышло - стали целоваться. Они целуются. Гретхен
это знакомо и не вызывает ни малейшего смущения и посторонних мыслей. Костя не столь искушён, но тоже
знает, что это такое.
Они то заходят в квартиру, то опять сбегают от шума, музыки и дяди Толи на лестницу – целоваться. Это так
хорошо, так приятно, эта такая непередаваемо восхитительная игра! Жить так легко и так сладко!
Букет.
Рот по-детски приоткрыт. Перед ней букет цветов. Она смотрит на цветы, глаза слегка округляются, и губки сами
собой чуть приоткрываются в детском изумлении. Цветы же! Это так же естественно и неосознанно, как улыбка
при виде детей.
Она не сразу себя замечает. Но вот она вспомнила, что рядом её парень, что кругом разные посторонние люди...
Сомкнула пухлые детские губы и осторожно обвела глазами пассажиров метро – вдруг кто-то на неё смотрел!
Фотографу такое не схватить!
Парадная.
Она вышла за дверь в парадную, как бы провожая его. Он прижал ее к стенке и поцеловал. Она не знала что
делать. Он что-то сказал и опять поцеловал. По-настоящему.
Муж почему-то обеспокоился её долгим отсутствием, тоже вышел в парадную и увидел этот последний –
несомненный - поцелуй. Он попятился назад к входным дверям и тихонько скрылся в квартире.
Ассоциации.
«Хорошо!»
«Как сирень в хрустальной вазе с картины какого-то советского академика живописи».
Этот вид уходящей, удаляющейся по тротуару женщины дал совершенно неожиданные ассоциации.
Молодость, не искалеченная еще полновесной реальной жизнью. Что-то живущее мгновениями. За ними не
угнаться.
Вот и «уходящая женщина» затерялась среди прохожих на улице».
Предназначенные.
Она прошла мимо него.
Та самая! С такими волосами, глазами, бровями, губами, голосом, руками и ногами...
«Они существуют на этом свете! И наверняка всегда существовали!»
«Где-то же они прячутся в этой жизни!»
«Имеющие какое-то своё предназначение».
У него вдруг прорезалось удивительное чувство. Будто близко подошёл к обрыву и на все готов. Не раздумывая.
«По-другому не скажешь!»
«Тонкие, запретные материи несбывшегося», - с иронической улыбкой подвёл он черту, торопясь отогнать от
себя слишком лирические мысли.
Рассуждения.
«Они, конечно, удивительные существа. Об этом думаешь иногда, глядя на них. На некоторых из них.
Но эта удивительность - самая что ни на есть обыкновенная, природная, биологичная. И даже, можно сказать,
цветочная.
953

Но когда начинаешь искать за этой обыкновенностью космические причины...
Может быть, это и глупо, но...
Но голая природа, биология, материализм – тоже тупик».
Старая история.
Старая, старая история. Она пригласила его... Не на свидание, нет – просто на прогулку. Чтобы разочаровать в
себе.
Таков был план. Реальное общение иногда даёт такой неожиданный антилюбовный эффект.
Что и произошло.
Мрак.
«Я тебе завтра все объясню».
Стоит с мобильником, прижатым к уху на темной улице. Смотрит перед собой, но ничего не видит.
Мрак чужой жизни. Соответствующий и даже усугублённый мраком этого ноябрьского вечера с полудождемполуснегом.
Кусочки чужих разговоров, кусочки чужой жизни...
Тупики отношений. Требующие, для того чтобы в них разобраться, по крайней мере, яркого дневного света.
Испуг.
Испуг красивой женщины. Перед зеркалом.
Это теперь и с ними! Вот здесь! И еще вон там! И будто ни с того ни с сего. И совсем внезапно!
В отношении внезапности... Это, конечно, всегда индивидуально, но как же не внезапно! И что в жизни не
внезапно!
Вот откуда этот испуг! Вдруг догадываются, что это оно! То самое! Подкралось! Непонятно откуда и когда.
И теперь заглядывает вместе с тобой в зеркало.
Мимо.
Её радостно поразила мысль: «Я еще молода»! И она улыбнулась самой себе.
А его при взгляде на неё не то что поразила, а как-то неприятно проняла мысль: «Я уже стар!»
Они встретились глазами и прошли мимо друг друга.
Автобус.
Как на групповом снимке – пассажиры на сиденьях в автобусе.
Две совершенно простые тётки рядышком. Равнодушно косящиеся в окно на унылую улицу с разрытой
теплосетью. Рабоче-крестьянские грубые маски лиц. А что под масками и есть ли хоть что-то? – невозможно
определить.
А за ними чуть сзади - молодая, иконописной красоты девушка. Претерпевающая этот автобус и этот мир. С
полузакрытыми глазами.
И можно приглашать Леонардо да Винчи или Ботичелли.
«Как так происходит в жизни! Куда все пропадает! Без следа! Почему? Для чего ж тогда вся эта красота? Без
какого-то соответствующего ей продолжения!»
Не может быть, чтобы тут была одна только слепая биология!
По первому снегу.
- Любовь? Ну, это когда... Как в той рекламе... С той же интонацией:
«Любовь – это тень от её длинных ресниц. Это её рассеянно-грустный вид. “Меланхоличный” - если бы речь шла
не о ней, а о ком-то повзрослее. Она осторожно, боясь, ожидая сердитого окрика мамочки, идёт в сметённый на
газон снег».
- Снег выпал в первый раз с начала зимы. Всем хочется походить.
- А-а?
Студентка.
Метро. Компания студентов. Громких, простодушных. Обращали на себя внимание. Мешали читать.
Всматривание. Фрагментарное. Темно-русые волосы. Простонародные. И длинные пальцы. Вытянутый большой
палец. И длинные все остальные. Длинные и тонкие. Колечко с камешком на левой руке.
Что еще можно сказать? Тут бы не переборщить со словами!

954

Попросту.
Ему хочется физиологии, а она боится.
Шнайдер.
- Ишь какая Шнайдер!
- Роми?
- Нет, Мария
- Да. Пожалуй!
Невинность.
«Невинно трахались». Вполне возможная вещь. Это реальность 21 века!
Может быть, у невинности нет абсолютной шкалы. Если понимать под невинностью что-то психическое.
Процесс.
А дальше кончалась психология, и начиналась физиология. Резко. Обвально резко. Сминая все разумное и
интеллектуально-утончённое на своём пути.
И уже ни за чем не уследить! Биологическое схлопывание!
Грипп.
Женщины в противогриппозных масках. Одни глаза можно рассматривать сколько хочешь.
Может ли возникнуть желание завязать романтические отношения с такими женщинами?
Почти шариатский вариант.
На кухне.
- И что бы ты с ней делал?
- Я бы посадил её перед собой на кухне и смотрел бы на неё.
- Разве что.
Двое.
Держатся за руки. Но пока без эротического продолжения.
Когда-то давно, совсем в другом мире – как на другой планете! - это показалось бы так естественно! В порядке
вещей.
Этот период именно таких отношений. Он мог продолжаться очень долго.
Без продолжения.
Потом только – в другом возрастном качестве - это стало представляться несколько бессмысленным.
Безвозвратно ушло понимание таких состояний.
Дело было так…
Поощряла, подзадоривала даже… Простой поцелуй от профсоюзной общественности превратился в что-то
нескромное. Но как только его рука добралась до атласной кожи на спине под блузкой, она все прекратила.
Сказала: «Нет!» Строго – как отрезала. И Коля сразу засомневался в том, правильно ли он понял её будто бы
очевидное до этого «поощрение».
- Ну, это я так… - сказал Коля, отпуская ее.
- Что так?
- Перешёл границу у реки.
- Что!
Но окончательно ссориться Лена не собиралась. Так что до конца вечеринки она успела посидеть у него на
коленях. У всех на виду!
- Надо как-то исправить твою женобоязнь, - объяснила она. Чем совсем сбила его с толку.
Тонкие отношения.
«У них более тонкие отношения. А она этого не понимает. Ей обидно».
Можно не понять, о чем речь. О ревности? «Отношения»-то у него. С кем-то. Тонкие отношения. Тоньше, чем с
ней. Тоньше и непонятней. Вот что обидно!
Лики.
955

Эти лики, спокойные позы, красивые руки спокойно сложенные на коленях. Они как иконы.
Так иконы излучают внутренний свет. Свет души.
А иначе, зачем и нужны были бы эти изображения! За этими старыми досками, за красочным слоем, за
изображением должно быть что-то совсем не принадлежащее этому миру. В них и смотрят как в окна в какой-то
совсем другой мир...
Потом они вернутся к обычной жизни и уже не будут так иконоподобны.
Жизнь состоит из многого.
Жёны.
*
Он с ужасом воображал некоторых женщин в качестве своей жены. И не самых ужасных, даже симпатичных
женщин.
В них было что-то для него омерзительное.
Он пытался формулировать это, но получилось только что-то вроде: «У них мерзкие жизненные правила».
И совсем нечего ему было сказать о брючках, о маленьких ботинках на высоком каблуке, об очёчках, о манере
стоять в очереди в мясной отдел…
*
Его жена отличный кулинар. Она могла бы работать шеф-поваром, если и не в ресторане «Националь», то, по
крайней мере, в заводской или студенческой столовой. У неё отлично получаются: постный гороховый суп,
запеканка, оладьи с повидлом, компот из сухофруктов.
*
Нашёл себе удобную жену. Без претензий.
*
Ему повезло наверное. Нашлась такая, что согласилась жить с ним - несколько странным, если не сказать больше,
человеком. И живёт. И по-простонародному считает, что так и правильно.
Да, таких ещё поискать!

Недоверие.
Она все равно относится к нему с нерасслабляемым недоверием.
«Не может он ее – такую! – любить так, как это у него выходит!»
И за руку при всем народе ведет, и всем видом показывает, как он доволен, и говорит слова!
Все равно: «Не верю!»
Штрудель.
«Я не против. Там очень вкусный штрудель», - сказала она.
Парень приглашает ее на свидание. В кафе. Она соглашается. В такой «кулинарно-кондитерской» форме.
От штруделя не отказывается. А заодно и от свидания.
Противоположности.
Её страстная животность... И те скучные материи, в которые он ее впутывает!
Такие резкие, несовместимые противоположности! Встречаются. Одни – чуть ли не монашки. Да и просто
монашки как таковые... И вот эти – «безудержные».
И те, и другие имеют какие-то невероятно фундаментальные обоснования для оправдания своего существования.
Восклицание.
- Она достанется ему вся! С этими коленками, с этими стройными, тонкими, породистыми ногами! Вся целиком!
- Есть такое стихотворение у Ахматовой:
«Так гладят кошек или птиц,
Так на наездниц смотрят стройных...»
- И что?
- «Лишь смех в глазах его спокойных
Под лёгким золотом ресниц».
- И что!
- Ну, как-то это... Женщин это задевает.
- Да уж как есть! Одних задевает, другим нравится.
956

Внутри себя.
- Чему она так улыбается внутри себя?
- Ты хочешь спросить, «чему внутри себя она так улыбается?»
- Ну, да! Какая разница!
- Каким-нибудь глупостям улыбается.
- Ну, почему сразу!..
- Вспомнился покойный Филозов в фильме «Вам и не снилось». Он купил костюм, шел домой, с улыбкой
поглаживая свёрток с костюмом. Вот такие и бывают глупости, которым так улыбаются.
- Это совсем другое! То, чему она улыбается внутри себя, это...
- Да, в её радостные глупости я и сам бы с большей охотой заглянул! Тут ты прав!
- Я ничего такого не говорил!
- Все равно.
До вечера.
Поцеловала его, расставаясь, надо полагать, на целый день.
Поцеловала будто попробовала на вкус. Губы. И щеку.
Поцеловала и сразу тыльной стороной пальцев вытерла следы помады со щеки.
Прощаются в машине. До вечера.
Фотография на такое не способна. Разве что серия фотографий. Как маленькое кино.
Кадры: поцелуй, нежные слова, увидела помаду, смеется, вытирая...
Или это уже на автомате? Ритуал. Обычное дело.
«Пока!»
Ценность таких моментов в жизни. Счастливых мгновений. Счастливых пустяков. Ими прострочена, как полотно,
повседневная жизнь.
Постельные сцены.
Все замешано на этой, как бы, высшей точке отношений между полами.
И все беллетристические нюансы - о том же.
Главная озабоченность - как можно изобретательнее обставить этот настоящий центр, подлинную сердцевину
человеческой жизни персонажей!
Ритуалы, условности, стандарты психологических нюансов... Будто бы ничего нового.
Как в давно известной игре. В шахматах, например. Дебюты, окончания, варианты защиты, нападения...
И все зависит от индивидуального мастерства, опыта, удачи...
Совсем то, что называется «амурным спортом».
Понимание.
«Я хочу заплатить, а он не даёт мне за себя заплатить!»
Радостное открытие. Во всяком случае, рассказывает она об этом с несдерживаемой улыбкой.
Она собирает свою новенькую жизнь. Из новых открытий, свежеотпущенных пониманий. Набирается
пониманием всего на свете. Картина понимания должна быть абсолютно законченной.
Терминология.
«Занимаются любовью»! Хотя любовью это называется по недоразумению.
И те недорогие удовольствия, к которым призывают цветные объявления на водосточных трубах, тоже имеют
наглость называть этим словом! Эти «девушки», «девчонки», «снегурки» и т.п.
На кухне.
Он к ней приставал во время стряпни. Подкрадывался. Пользовался тем, что руки ее были заняты тестом.
Это её удивляло, но она не могла сказать, что это было как-то уж неприятно.
Французский поцелуй.
Подошла и поцеловала, прижимая его голову к себе.
Ей, должно быть, казалось, что этого достаточно. Этого отвешивания плотского, земного, биологического, умелострастного... Без лишних слов.
Это было, действительно, хорошо! Но совершенно недостаточно.
И недостаточно именно потому, что для нее это было каким-то высшим проявлением благожелательности,
пределом предоставленности, готовности... Такие у нее были представления.
Она и понятия не имела о том, как на самом деле это бывает.
957

От красоты.
Когда всё в их жизни начинает выстраиваться от их красоты... Молодость, красота... И дальше все по порядочку.
И как надо! Так же, как и эта их красота. Образование, женихи - всё, что положено...
Они и не поверят, если им скажут, что это может быть как-то не так.
Именно для них – таких как они, есть, да еще с учётом этой уверенности в себе и в будущем - может быть, всё так
и будет. Красиво, правильно, хорошо.
Как у Блока.
- Какая она!
- Какая?
- Как у Блока...
- Что? Тонкий стан, шелками...
- Нет. С раскосыми и жадными...
Мимолётное.
Поражает непостижимостью именно мимолётность этого промежуточного состояния в них.
Пребываешь в бесплодных и неизбывных попытках увидеть именно этот миг перед полным расцветом, после
которого сразу начинается что-то совсем другое.
Эта недораскрытость... Цветочная. За этим не уследить.
Строгость.
В строгости проводит жизнь. Что за этой строгостью? Разнообразные варианты защиты своей строгости.
Посильные варианты. Насколько хватает женского ума, семейного воспитания, способности противостоять
страхам, предубеждениям...
Можно нарваться на такую, чуть ли ни психиатрическую, непроходимость, после которой ничего кроме
отвращения такая ее строгость не будет вызывать. Но пока все это спрятано, не стало явным, эта строгость в ней
хорошо смотрится.
О главном.
- Главное, чтобы не раздражали друг друга!
- А как же всякие возвышенные чувства?
- Это что-то недостоверное. Как повезёт, впрочем.
Нежности.
Он будто что-то говорит ей в самое ухо, а на самом деле трогает пухлыми губами ее шею. Не просто целует, а,
как рыба, покусывает одними мягкими губами кожу на её длинной шее. И она теснее жмётся к нему. А когда они
отстраняются на время друг от друга – все-таки метро, народ кругом! – их лица идут розовыми пятнами. И она
сглатывает слюну. И они не смотрят в глаза другим пассажирам.
Оскорбление.
- Ты оскорбляешь женщин своими поисками идеала.
- Как оскорбляю!
- Так! Подавай тебе неземных, небывалых, «не стоящих в очередях», несказанно умных, добрых,
всепонимающих... Идеальных – одним словом.
- Ну и что?
- То! Простой земной женщине рядом с твоими идеалами неловко, неуютно. Что им делать!
- Это их дело.
Ветер.
Всего на пару сантиметров больше приоткрывает платье ноги выше колен и... И какой эротический эффект!
Усиливаемый, конечно, еще тем, что это свежий ветер играет с лёгким шёлком платья, и эти самые пара
сантиметров - то выше, то ниже – дело его рук.
Внутреннее.
958

На куртке у неё какое-то стеклянное украшение. Сегодня довольно прохладный – вполне «курточный» - день.
Собираясь на прогулку, она нацепила на себя эти цветные стеклянные висюльки.
Зачем-то они ей нужны. Может быть, она с ними не расстаётся. Они какая-то часть её самой.
Что-то говорящая окружающим внешняя часть её внутреннего содержания.
И она надеется, что кто-то оценит это внешнее «внутреннее».
Сорок лет.
К. как-то узнал в женщине, которую случайно увидел на автостанции, свою подругу юности, с которой он
встречался сорок лет назад, придя из армии. «Еще до женитьбы».
На вопрос «Ну и как?» - всё, что К. смог о ней сказать, было: «Страшная!»
Над рекой.
Этот звонкий, волнующий молодой смех. Над рекой.
Похоже, её парень учить её плавать.
Что будет с этим смехом лет через ...дцать?
Научится она плавать, или это было совсем необязательно? Только для смеха.
Только для этого смеха. Над рекой в вечереющем воздухе.
Умная и положительная.
Она знает, для чего она создана, для чего она появилась. Ей не страшно. Всё к ней придёт, когда нужно. Придёт
не что попало, а то, что нужно. То, что и должно быть нужно.
Не отдают.
Они не отдают то, что от них ждут. Не может быть, чтобы этого у них не было. Но не отдают. Видно, оно
предназначено еще для кого-то. Кто еще не случился.
Строгая.
Бережёт свою строгость, дорожит ею. Но знает, что в жизни гораздо полезнее быть не такой, что лучше быть
весёлой, не берущей в голову, раскованной и так далее. Она и пытается иногда уйти от образа Пестимеи
Макаровны. Но как-то неловко.
Диссонанс.
В вульгарности их никому не переплюнуть. Их партнёры не производят такого мерзкого впечатления. Что с них
взять! Просто животные. В определённых ситуациях. Но они-то! Поражаешься тому вопиющему несоответствию
между тем, чему иногда бываешь свидетелем, и теми романтическими представлениями о них, с которыми
живёшь, которые все же сохраняются, не истираются, несмотря на разнообразие бытовых или производственнослужебных, совсем, бывает, не романтических впечатлений.
Насколько они способны проявляться как ангельские сущности, настолько и способны быть исчадиями
преисподней.
Сейчас в моде фраза: «когнитивный диссонанс».
Умная.
- Женится, приведёт, и будет она мелькать!
- А если умная будет?
- Где он возьмёт умную!
- Ну, очень умную!
- Тогда может быть. Если очень умную. На голову умнее.
- Нет, здесь надо еще подумать.
Сущность.
«Вся её необъяснимая привлекательность, ее особенная какая-то загадочность, с которой она проходила всю
молодость вдруг куда-то слиняли. И, о Боже! – она теперь занимается профсоюзными делами и играет в шахматы
на корпоративных соревнованиях!»
Такой взгляд на это. Дикий? Нет, жалостливый, сожалеющий, удручённый...
Глядя на то, как тратится чудоподобная сущность женской души, запертой в быт, в неинтересное ей
производство, ещё во что-то...
Будто подмена сущности.
959

«Так же точно потратили чудо своей поэтической души разные авторы, которые под старость занялись
фотоискусством, инсталляциями, еще чем-то суетным, подменным, нелепым в сравнении с первоначальным
делом, для которого их сотворили».
Сериал.
«Я люблю тебя», - говорит один из главных персонажей.
Что же... При известной готовности – физической, психологической, всякой... - это происходит почти неизбежно.
Сближение духовное, а потом и физическое. И никакой мистики. Люди чаще всего готовы друг к другу. При
известных условиях и обстоятельствах.
На платформе.
Описать это словами? Как? Её шутливо-виноватую походку, которой она выходит из вагона и идет к нему
навстречу, низко опустив повинную голову в красной вязаной грубошёрстной шапочке? Её мелкую, кукольную
поступь из детской игры в лилипутские шаги... И то, как она покорно прижимается к нему, руки по швам,
уткнувшись носом ему в грудь, а он, выше её на голову, обхватив её всю целиком, стоит, ничего не говоря,
переживая момент... Как все это описать словами! Это их стояние в обнимку на опустевшей платформе станции
метро! Да слов таких нет!
Промельк.
Эта школьница с монголоидными чертами. Вековая отточенность какого-то чуть ли ни космического спокойствия
в лице.
А еще там - будто надежда на то, что человечество благодаря таким, как она, не пропадет. Как оно не пропало до
сих пор.
Что в ней? Какая-то неиспорченность, что ли... Но это всегда почти – в детских еще лицах. А тут кажется, будто
ее и невозможно испортить. Будто все кругом сделаны из чёрного железа, а она одна - из нержавейки. Или
вообще, может быть, из бронзы, серебра, золота! И не возьмёт её ржа цивилизации!
Что поделать, такие мысли мгновенно вспыхивают в сознании, которое не может не среагировать на такое, в
общем-то редкое, зрелище. На мгновенный промельк лица в толпе.
Жениться.
Скромная девушка. Он ходил с ней, держа ее за руку. Потом решил спросить, согласна ли она.
У неё овальное гладкое загорелое лицо. Черные как смоль волосы. И, похоже, она совсем простая. Бессловесная.
Вернее, все её слова – из другого более простого мира со своими понятиями, никак не соотносящимися с этим
миром, в который она почему-то попала.
И даже нельзя было с достоверностью узнать, согласна ли она выйти замуж. Пугать не хотелось. Реакция могла
бы быть непредсказуемой.
Страсти.
*
Объяснения жизни почти исключительно одними любовными страстями...
Принимаешь такие объяснения, только когда находишься внутри этого.
Внутри этого тупика биологического миропонимания.
Не зря ЛН только под старость научился успешно с этим боролся.
*
Физиологическая страсть. И женщина и нежные чувства здесь почти не при чем.
Эта физиологическая загнанность, физиологическая тоска... От этого не избавиться.
Невозможно представить отношения, привязанные только к одной только голой физиологии.
Сожалеть о таком положении вещей – то же самое, что сожалеть о недостатке наглости. Наглости, проявляемой в
самых разных применениях.
*
Отношения, дополняемые физиологической составляющей.
Или физиология, дополняемая какими-то элементами отношений.
Непреодолимая зависимость от физиологии при почти полном отсутствии отношений.
Бывает - физиология почти без отношений.
Но бывает и так: физиология, привязанная к отношениям почти безотрывно. Физиология, непременно
переходящая в отношения.

960

Деревенская любовь.
У калитки. «Я знаю, где хорошие серёжки продаются. Позолоченные. Хочешь, в субботу поедем?»
Конечно, она хочет.
Собачье чувство.
Это определяют словом любовь. Казалось, как еще! Но вдруг чувствуешь, что чего-то не хватает в этом слове.
Для того, чтобы что-то понять в этой собачьей привязанности. К Ней!
Какая там любовь! В таком слове много подпорченного лирикой подтекста. А для этого состояния нужно другое
определение. И одним словом не отделаться. Именно – что-то собачье! Что-то неискоренимое, пожизненное,
инстинктовое, сросшееся психической и физиологической плотью с Ней. Именно с Ней!
Пропасть
Пропасть, не заполненная пониманием. Пропасть между ними в цветочном возрасте - тонкими, гибкими,
подвижными, одухотворёнными, с живыми любопытными глазами, с лукавыми искорками... И теми, какими они
делаются под воздействием жизни. Не можешь вместить в одно понимание то, как это возможно в природе! Не
можешь принять этого! И это какой-то авторский, мировоззренческий дефект. Не можешь составить, а главное,
принять цельную картину мира.
Как это было.
Уже и забылось прежнее. Как, убеждая в неправильности её поведения, он говорил, говорил... Расхаживая взадвперёд, нависая над её поникшей головой. А она слушала, слушала, не произнося ни слова, и ждала, ждала, когда
он кончит свою скучную нотацию. Когда он выговорится и пойдёт на мировую. Обнимет её, шепнёт что-то на
ушко, поцелует... Потом полезет к ней приставать с нежностями.
«Ну как не считать их высшими существами!» - осчастливленный думал он уже через некоторое время.
Кино и женщины.
*
- Всежизненный интерес к кино, к литературе. Что-то там пытаешься отыскать. И при этом полное,
безоговорочное понимание иллюзорности и того и другого.
- «Как в кино!» - есть такая старая присказка.
- Это как с женщинами. Что-то же ищешь! При полном понимании.
- Но-но! Полегче с женщинами!
- А что я сказал!
*
Обидела. Не купила у него билет. Подозрительно посмотрела: «Пристаёт, что ли?»

Такие, как есть.
Вот они познакомились... Такие, какие они есть. И теперь идут и разговаривают. Такие, как есть.
А ведь внутри они такие же, как все. И им нужно то же, что и другим. Несмотря на то, что они такие, какие есть.
Почему-то эта простая мысль удивляет.
Другой.
«Не все так гладко. Она все понимает. Нашла себе другого».
Не могут без этого «другого» жить. Надо находить «другого». Того или этого. Только бы не сами по себе!
Сколько глубочайшего и неискоренимого жизненного смысла в случайно употреблённом слове!
Игры.
Он слегка подтолкнул её при сходе с эскалатора – на мгновение коснулся кончиками пальцев её попы в синих
джинсах. Может быть, шутливо поторопил, а может, это было просто такое неконтролируемо естественное
движение рукой. Одно из проявлений той чувственной игры, в которую они теперь играют непрерывно – с
момента пробуждения до погружения в сон. Им надо всё время физически ощущать друг друга. Через
прикосновения, объятия, поцелуи и так далее.
961

Они только еще недавно из постели. И вся эта дневная, вынужденная жизнь представляется им напрасной
потерей времени.
Неотличимое.
Высокие чувства, с одной стороны, и как бы обыкновенная, прозаичная, почти будничная привязанность –
физиологическая, психологическая, всякая – с другой.
Неотличимые внешне вещи. Где что? Романтически, мелодраматически, поэтически украшенная привязанность
или что-то еще? Как отличить? И есть ли отличия?
Отличие, может быть, в пафосном отношении, когда высокие чувства развёртываются над головой, как знамя, и
гордо несутся по жизни. По крайней мере какое-то время. И на знамени так прямо и написано по всему
полотнищу, золотыми буквами, нескромное, много о себе понимающее, много на себя берущее: «Любовь».
Шатун.
Ей скучно слушать про медведя-шатуна. Она даже не скрывает этого.
Наверное это случай, когда не по хорошу люб, а по любу хорош.
Со стороны это несколько смешно. Из-за медведя-шатуна.
И не знаешь, кого больше жалеть – его, ее или шатуна, застреленного охотниками.
Товар.
На всякий случай строго, недоверчиво смотрит на мужчин. Как дорогой товар на неопределённого вида
покупателей. Потянет или нет? Строго и испуганно. Вдруг наскребёт деньгу, поднатужится и купит! «Живи
потом с охламоном!»
А если это просто конфискат! Подделка нелицензионная! Штамповка!
Но смотрит строго.
Цветение.
Как относиться к ним - к таким, кто выбрал для себя жизнь, которую можно назвать жизнью женщины только в
какой-то мере и в определённом?
Риторический вопрос.
Так они себя положили в жизни. Одни - по сознательному жизненному выбору, другие по недоразумению, третьи
по глупости или еще как-то...
Нет, конечно, все женские атрибуты в них присутствуют, и даже, бывает, в наилучшем виде, но используются
они не в полном соответствии с их природным назначением.
Только часть женщины используется как женщина.
Это похоже на декоративную черешню: цвета много, а плодов нет совсем. Вот и они: предназначают себя по
жизни только для цветения, а не для главного в женщине – плодоношения.
История.
- Ругнулся легкоматерно...
- Как?
- Ну, «б-дью»! Как, как... В разговоре с красивой женщиной. По телефону. Никогда себе ничего такого не
позволял, а тут как бес попутал! И именно с ней!
- И она?
- Она сказала: «Ничего».
- Как же так! Совсем ничего не сказала!
- Нет.
- Даже не напомнила тебе: «А еще Баха слушаешь!»
Нетерпение.
«Какая “тесная” женщина!»
Тут и платье, выдающее все ее зрелые формы, и молодой человек, идущий рядом бок о бок. «Тропиночка узкая, а
нам просторно».
Она как то весеннее поле, уже полностью готовое к посевной.
И будто только из необходимости цивилизованных приличий оделась утром, натянула на себя это зеленоватое
шерстяное обтягивающее платье.
В ней все – нетерпение! Перестоялась. Природа требует своего – мочи нет! Терпежу! Готова кинуться в любого,
кто подвернётся. Она зароет его в свои длинные жёлтые волосы, утопит в своём нетерпеливом теле, измочалит
его поцелуями...
Но нет! До вечера не получится! «Дурацкая работа!» Разве что в обеденный перерыв, где-нибудь в подсобке.
962

«Только этот, как там его? – не отболтался бы, слабачок!»
Ветеринар.
У неё простое, доброе лицо. Незнакомой женщине на остановке автобуса она рассказывает про свои
ветеринарные лекции. И как ей приходится поздно возвращаться домой, и про лабораторные...
Из неё должен получиться хороший ветеринар.
«Поэтическое происшествие».
Перегон между двумя станциями метро. Руки на поручне. Едва ощутимое прикосновение. Тепло скорее от ауры,
от предельной сближенности. Склоненная голова. Светлые стриженные волосы падают на лицо.
Он смотрит как-то сверху. Три минуты перегона – прикосновение. Ему кажется, что он смотрит на себя со
стороны. Он может отойти в сторону, спрятаться в толпу, может пройти мимо, толкнув самого себя и
извинившись. Ему кажется, что весь вагон видит их две руки – рядом на пустом поручне. Они стоят, боясь
шелохнуться.
У неё чуть припухшие глаза. Она неотрывно смотрит вниз, будто ждёт участи.
Серый, с какими-то светло-зелёными вкраплениями свитер, светлые жёлто-пепельные волосы, пухлая мягкая
рука с круглым запястьем, чёрный ремешок полудетских электронных часов.
Может быть, она ничего не замечает. Он еще сразу подумал, общё скользнув взглядом по ней, что будет, чем
занять мысли во время стояния. Она вытянулась по направлению к двери, зацепившись за поручень.
Так и простояли.
Она исчезла в толпе на Невском.
Приятель.
«Позажимал» напоследок до визга и сбежал от них. Они остались одни ловить вечернее такси. Три старые
брошенные девы. Без лиц. С глухими голосами.
Этот недомерок, от которого они чуть-чуть на прощание взвизгнули, бросил им на ходу воздушный поцелуй,
пятясь задом как цирковой акробат, покидающий арену, и умчался в сторону метро.
Ну что ж… Они посмеются еще для приличия. Не плакать же! Злобным грубым смехом. Найдут левака…
Поплачут они потом. Как бы по другому, постороннему поводу.
Вопросы.
«Пропадут их молодые жизни в бессмысленности и бесцельности быта. И начинают уже пропадать с этой
молочной спелости юности...»
Сидит на скамейке перед воротами во двор и болтает по мобильнику.
Когда видишь молодую, не истраченную еще красоту, всегда нечто подобное приходит в голову.
К тёткам, кряхтящим после ломовой работы от напряжённости фигуры, уже нет никаких вопросов.

David Hamilton.
Это можно понимать и как возможность заглянуть в этот недоступный в обычной жизни мир.
Грязь получается только тогда, когда этот самостоятельный и чистый сам по себе мир пытаются применить,
употребить в привычном для обычного всяко-разного мира назначении.
Этот райский мир... Ева еще не вкусила запретный плод... Это видно по их лицам. Где только он их нашёл! В
современной жизни.
Это как химический элемент, который, если его не смешивать с другими элементами, не даёт реакции.
Можно или нельзя примешивать к этому воображение? Может быть, в ответе на этот вопрос все дело.
Рыжая.
«Клеится». «Таджик» из «Дикси» - к рыжеватой молодой девице.
- Телефон? У меня нет телефона.
- А по скайпу?
- Только с папой. У него есть скайп.
Зачем ему кузнец! Нет, кузнец ему не нужен.
Не знаешь, кого пожалеть – бестолкового «таджика» или рыжую, которую «достали уже!»
Что-то.
Не «разбежаться» им так просто. У них характеры тяжёлые на подъем, основательные. Заводить новые
знакомства для них как-то обременительно. Вот и живут, часто не соглашаясь друг с другом, в полуотчуждении.
Но не «разбегаются».
963

И что-то видимо еще не потрачено из первоначальных впечатлений друг от друга.
Резвость ума
Чувствует себя умным. Играет умом. Так и тянет. Особенно с такими, по его представлениям, не очень умными.
С этой девчонкой. Резвится в экстравагантности выражений и загибах мысли...
Сомнения.
Такие, к примеру, рассуждения:
«Кто-то сказал, что любовь – это выдумка поэтов. Чтобы хоть чуть-чуть испытывать нежные чувства надо
хотя бы краешком души, хоть наедине с собой, хоть ночью во мраке неизвестности, но быть поэтом.
И нужно ещё самое как бы элементарное, но и самое необходимое в таком тонком деле – то, до чего не так
просто без особой надобности додуматься, нужно заподозрить в себе существование легендарного,
мифологического, богословского органа – души.
И принять это за абсолютную данность. Как принимают существование желудка и сердца.
И допустить, что этот орган может болеть так же, как и все прочие органы. И что его нужно беречь как
берегут печень или лёгкие».
Если об этом рассуждать «из автора», то какой вопрос! – так оно и есть! Вполне понятные вещи. Автор имеет с
ними дело по роду занятий. И поскольку ощущение авторского статуса почти никогда не прекращается, о чем-то
вне этого статуса можно рассуждать только предположениями.
Пытаешься представить мир, существующий сам по себе, мир как бы не искажённый авторской интерпретацией.
Так вот, можно вообразить, что вне литературы, искусства и пр., все эти высокие чувственные категории и не
существуют. То есть, существует на уровне физиологической потребности, но не в том полновесном,
раскрученном, освящённом веками словесничества виде. Чувства в бытовом плане – сколько угодно! Есть такая
потребность в биологической природе человека. Но чуть дальше, больше, выше, вне биологии - тогда уже нужна
словесность, поэтические глупости, некая изощрённость понимания происходящего... И дело здесь не в
профессии, дело в том состоянии души, которая погружает себя в эти фантазии, допускает такое.
Простодушно.
«До понимания многих вещей так, похоже, и не созреешь, они останутся непонятыми.
Недоумеваешь: “Становятся чужими. Близкие люди. Допускают себя до этого! Позволяют себе!”
Это движение человеческих отношений. И именно между близкими людьми. Меняют близких как перчатки. По
восемь жён! У некоторых «творческих» работников. Как-то же всякий раз объясняются с жёнами, от которых
уходят. Значит, они заранее не были такими уж близкими, если после разрыва не произошло катастрофы.
Экстенсивное отношение к человеческому материалу. Затратные технологии отношений.
Как можно переступить через человека, даже во имя каких-то более высоких отношений!
Может быть, им кажется, что такие очень высокие отношения уже пришли? Грянули?
Не в последнюю очередь это впадение в иллюзию высоких отношений (что это как не иллюзия!) происходит
благодаря готовности к этому “творческих” работников. Насмотрелись, начитались... Привыкли потакать своим
хотениям. Путают реальность с кино и литературой.
Все равно не понять!»
Мальчик, девочка и велосипед.
«Подожди! Дай нормально сяду!»
Ёрзает на сиденье за его спиной.
Как это они поедут! Это же не мотоцикл!
Проходи, проходи! Сами разберутся!
На переходе.
Девушка переходила дорогу на перекрёстке. Ничего особенного. Она шла опустив голову, о чем-то грустно
думала...
Нежные чувства существуют для того, чтобы не было страшно жить и умирать.
Если они есть – эти нежные чувства.
Если есть два человека с нежными чувствами... Если всё без обмана, без притворства...
Тогда уже не страшно.
Если, если... Сколько этих «если»!
Улыбнулась.
Какая-то женщина на ходу улыбнулась ему, проходя мимо.
«Кто она? Зачем? Я её знаю?» Слегка беспокойные вопросы. Без ответа.
964

Может быть, она просто так улыбнулась.
Орхидеи.
Красивый, серебристого цвета автомобиль. В полумраке белеет лицо женщины. Угадывается. Вечернее платье с
глубоким вырезом. Изящество и молодость…
Тонкий мир буржуазных ценностей. Ветерком. Дуновением. Что-то почти нереальное.
Как орхидеи, которые продаются иногда в прозрачных коробочках.
Они проедут по черным улицам с раскисшим грязным снегом на дорогах. Серебристые и изящные – по
отдельности и в целом.
Это можно понимать и как что-то с другого этажа, иного измерения какой-то все-таки общей для всех жизни.
Там все такие. И все в таком. Неудивительным ни для кого.
Кроме прохожих с этих черных улиц, топчущихся по плохо убранным тротуарам.
Прекрасное будущее.
«Ну что же, это хорошо!» - только и можно о них сказать. Сходу. Всегда теряешься в такую минуту. Да и что
сказать!
Может быть, то, что эта их совершенно еще очевидная первоначальная нетронутость, невинность, которую они
ещё не пережили, не изжили в себе, это, может быть, самое ценное, что вообще может быть в их жизни.
Это ожидание, смутное предчувствие неизъяснимо прекрасного будущего, которое вот-вот развернётся перед
ними!
Это будущее, которое, может быть, прямо сейчас и начинается, оно так же прекрасно, как и смутно помнимое
райское прошлое Евы.
Если бы можно было остановить время на этой минуте их жизни, на этой невинности! Почти эдемовской
незамутненности!
Но нет, они бегут дальше по жизни! Надевают капюшон, выходя из метро на морозную улицу, и бегут!
На занятия, должно быть.
Французы.
«Elle fut encore dans l`age des amours…» - из Анатоля Франса.
У французов, с их культурой нежных отношений, глубоко и тщательно проработана терминология таких
отношений.
«Умеют сказать».
Нежность.
Все-таки их растят в нежности для нежности. Чтобы она в них образовалась и проросла. Чтобы они в своё время
сами растили кого-то дальше в нежности.
Это взято за основу глубоким народным чувством, миропониманием, инстинктом...
А если эта цепь наследственных инстинктов как-то прерывается, тогда вся жизнь деградирует.
И маются на этом свете эти существа, не знающие, что такое нежность, не умеющие её воспроизводить.
Природа женщины.
*
Инстинктивная природа человека. В женщине она проявляется особенно явно. На то он и инстинкт, что живёт в
человеке вне контролируемого сознания. Может быть, там, где ему нашёл место Фрейд, может быть, где-то еще.
Не отменяемая биологическая сущность человека. С природой не забалуешь. Не спрячешься в умозрительные
предписания самому себе.
Конечно, это не значит, что не надо пытаться очеловечивать эту сферу!
А в некоторых случаях этого вообще категорически не следует делать.
Иногда вдруг видишь на лице женщины проявления её главного природного инстинкта! Она несёт его внутри
себя... Соблюдает приличия... Но понятно, что всё в её жизни, кроме этого, на самом деле - пустяки.
Как некоторые высокомерные кинорежиссёры объясняют, что есть главное в кино, а потом добавляют: «А всё
остальное – литература». Так же и с природой женщины. Все, кроме её главного предназначения, - это
«литература».
*
В них – ответственность за свою судьбу. А на самом деле за то дело, порученное природой. Они не принадлежат
сами себе. Они находятся под постоянным давлением тех инстинктовых, непреодолимых сил, которые
заставляют осуществлять их женское земное предназначение. Вот жизнь женщины.

965

Воображение.
*
- Обходиться без женщин!
- Да. А что?
- Даже я понимаю, что это…
- Что?
- Странно, по крайней мере.
- Почему?
- Это то же самое, что обходиться без воображения.
*
- Воображение ничуть не хуже женщин!
- Воображаемая женщина?
- Ну да, я так и хотел сказать.
- Можно себе такого навоображать, что это воображённое покажется даже лучше живого человека, в том числе,
живой женщины. И что?
- Женщину, достойную той, что воображаешь, ещё поискать надо!
- А ты бы хотел не искать?
- Ну, почему же...
- Мальчик! Иди уроки делай! Рано тебе ещё о таких вещах думать.

Сказать.
Можно моментально это почувствовать. Слепо, не раздумывая, будто окончательно...
Вспоминаешь такое как возможность. Конечно же.
От одного взгляда. Когда ничего еще лишнего. Эти изгибы, эти линии... Стиль этакий... Мариинский...
Балетоманские заметки.
Сказать хочется. Но нельзя! И не можешь. И почти невозможно.
Берёшь на вооружение возможность существования стихов-ребусов вроде этого:
РЕЙМС — ЛАОН
Я видел озеро, стоявшее отвесно, —
С разрезанною розой в колесе
Играли рыбы, дом построив пресный.
Леса и лев боролись в челноке.
Глазели внутрь трёх лающих порталов
Недуги — недруги других невскрытых дуг.
Фиалковый пролёт газель перебежала,
И башнями скала вздохнула вдруг, —
И, влагой напоен, восстал песчаник честный,
И средь ремесленного города-сверчка
Мальчишка-океан встаёт из речки пресной
И чашками воды швыряет в облака.
4 марта 1937
Почему нельзя сказать то же самое, но попросту?
В случае с балетоманом NN это понятно, но ОМ!
Нельзя спугнуть пугливую мысль-чувство? И как об этом скажешь! Не впадая.
Нет, ну их! Эти ребусы!
Ни подумать, ни сказать...
«На связи».
Света. Как только выходит утром из дому, сразу достаёт мобильник и, пока идет до метро, успевает сделать
краткий звонок. Ему. Очень краткий, чтобы не компрометировать. Да Ему и некогда.
Ну, а потом у Светы на связи подружка. И ее интересно послушать, и подружке интересны «последние новости».
Что было или чего не было. Если ничего не было, то хотя бы, какой у Него голос был...
966

Мужчина и женщина.
*
Потребительское отношение к женщинам. В этом всё. Вроде не совсем человек. Всего лишь женщина.
То есть это – потребление, употребление, пользование - на первом месте.
Потом уже остальное – как сложится.
И одиночество. Обоюдное.
*
Эта волна чувственности... Накатывание... И это в нас, а не в них. А то, что мы видим, это совсем не то, чаще
всего притворство, имитация...
Во всяком случае, то, что в них происходит, имеет другую природу, действует и проявляется по-другому.
И всё потому, что они другие!
В старом советском фильме человекообразный робот, пробуя доказать, что он совсем как человек, перегружался,
перегорал, пытаясь понять, что для человека стоит за словами «запаха сена после дождя». Чувственная сфера
жизни человека была ему абсолютно недоступна.
Это не совсем корректное и даже грубое сравнение позволяет приблизиться к пониманию того, насколько
женщины не похожи на мужчин.
Большинство женщин понимает и принимает эту непохожесть как естественно-природную данность, понимает,
что с этим ничего не поделать, и делать ничего не надо. А некоторым по разным причинам не хочется быть
«другими». От этого в современном мире происходит много несообразностей.

Слово.
Откуда-то знаешь, что это называется «угловатостью». Такое слово придумали для того, чтобы как-то прилично
описывать ощущения от созерцания изящества, звериной естественности молодых женских существ.
Так в антропологии ищут промежуточные звенья между обезьяной и человеком.
Вот и такие слова нужны, чтобы уловить в природе эти переходы от детской молодости к чему-то позднему,
взрослому.
Дружба.
У неё совсем мужская дружба с мальчиками. Она пьёт с ними, курит, ругается, болеет за «Зенит», ничуть не
стесняется своего женскопольного естества. И они её не стесняются. Они внешне ничем не отличаются.
То что ниже пояса – только какие-то не особенно важные индивидуальные особенности. У них они такие, у нее
немного другие. Это даже удобно. Взаимоудобно. Ко всему прочему.
Скрепляющие дружеские отношения особенности строения тела.
Винодел.
- В тебе не хватает романтической закваски. Чтобы вино начало бродить поскорее, нужны дрожжи, которые
остаются в старых бочках.
- Ты, что ли, эта старая бочка!
«Рай. Любовь».
Ульрих Зайдль. Мерзопакости.
С возрастом это просто становится неэстетично. Может быть, в первую очередь.
ГБ не хочет этого видеть.
Люди не хотят смириться с потерей молодости, любви, отношений…
Ищут и не находят...
Тот потерянный рай.
Одиночество плотской, биологической жизни.
Мягкая.
Мягкость - именно от молодости.
Без риска впасть в мерзкие пошлости нельзя сделать из этих мыслей, или, скорее, полуощущений-полумыслей,
слова.
Можно это отличать в реальности. И впускать в самого себя. Это ощущение молодой мягкости, гибкости,
податливости, текучести... Еще ждущей и льнущей, готовой к тому, что только и есть ценного в этой жизни.
967

8 Марта.
Вот она такая, как есть... Что же делать! Приговорённая к самой себе. Настороженно смотрящая унылыми
умными глазками, недоверчивая, односложная...
Всегда представляешь, как таким, как она, на 8 Марта дарят на работе казённый букет и говорят
прочувствованные дежурные слова о весне, любви, женском счастье... А они терпеливо сносят издевательство.
Потому как, что еще остаётся им в этой фальшивой жизни!
Каково таким, как она, во всём этом! Особенно когда не выносишь фальши.
Самые умные избегают этой участи, закрыв навсегда тему.
*
«Дёшево и сердечно» – поздравления с 8 марта в большом женском коллективе.
Подешевле. И в качестве компенсации дешевизны – усиленная сердечность.
*
«Никак язык не повернётся поздравлять с подобными глупостями».
*
«Подарок к восьмому марта? Ах, это… Я посуду помыл. Два раза».
*
Корпоративная вечеринка в честь 8 Марта.
Неприятное впечатление. От обилия несчастных женщин.
*
Проявление массового рыцарства. 8 марта.

«Адмиралтейская».
Встретить её в пустом зале станции метро. Лучше, конечно, чтобы станция была красивая. Например,
«Адмиралтейская». Встретиться с ней на платформе. Поезд промчится в туннель, и можно будет поцеловать её.
Один два случайных свидетеля – не в счёт.
Поцеловать, убедиться в её улыбке... Ну, а потом пойти куда-нибудь.
Опять же, если выйти на «Адмиралтейской», то буде куда пойти взявшись за руки.
Ангельское детство.
Они все почти бывают ангелами. Но время делает их приземленными, земными, смертными, стареющими,
умирающими...
Одни сопротивляются этому. Это бывает глупо и смешно.
Другие ничего не замечают.
Третьи прячут внутрь своего ангела. И сами в него прячутся.
Непреодолимость.
Это чувство... Рядом с ними... Или при малейшем, случайном, ничтожнейшем прикосновении. Даже просто при
определённом, достаточном, сближении.
Чувствуешь себя частью чего-то непреодолимо могучего, природного, живого, биологического, захватывающего
всё человеческое естество без остатка.
Как можно этому сопротивляться!
Какая-то упругая, все пронизывающая силовая волна проходит через человека.
Только подождать надо. Чем дольше предварительное ожидание, тем эта непреодолимость ощутимей.
Короче, Льва Николаевича в этом вопросе пока не понять.
Шарапова.
Во время этого она весело кричала, пародируя Шарапову. Это были первые месяцы их совместной жизни, они не
боялись еще потревожить детей. Их еще не было. Они их только-только делали.
Впрочем, в те времена Шарапова ходила только в третий класс и не могла так кричать.
«Про это».
*
Полнота бёдер. Угадываемых под тонким шёлком.
Так и угадываемых!
968

Биологическое в человеке сразу понимает, что все это немаловажно. Так устроена биологическая жизнь!
*
Общение их быстро переходит в секс и там и остаётся надолго. Секс настолько сближает, что все остальное
отходит на второстепенный план.
*
Закончили оформление отношений постелью.
*
Простодушно голая. Она сама простодушная, да еще и голая так же простодушно.
*
«Уже, уже прелюбодействует!»
*
Тургеневская барышня… с большими грудями.
*
И все это нельзя трогать.
*
Какое разнообразие летней полураздетости!
*
«А что они по ночам выделывают, если средь белого дня при всем честном народе такое себе позволяют!
*
«Это всегда с ними! И когда они ходят, и когда сидят или лежат! Всегда! От мысли об этом теряешь “весь свой
ум”. Это самая невероятная вещь, какая существует в природе. Куда там космос, галактики, черные дыры! Все
уже здесь и сейчас. И оно при них, с ними! Там! Нет, об этом не можешь спокойно думать!»
*
В раннем детстве он догадывался, что это что-то неприличное. Но то, что до такой степени представить не мог.
*
У них есть то самое, что многим нужно. Но они это не раздают налево и направо. Хотя казалось бы... По жизни
это вообще – будто ни о чем! Пустяк, пустое место... Это довольно распространённое представление. И в теории,
и в практике жизни. И материалистически говоря, будто так и есть! Вот оно! Нечто совершенно элементарное,
затверженное инстинктом, чистой биологией... И все-таки есть что-то непреодолимое во всем этом. И не простое,
и не элементарное!
*
Они сами себя представляют, конечно, чем-то цельным и единым. И внутри и снаружи. И губы, и глаза, и волосы,
и ноги, и грудь, и внутренний мир...
А для некоторых других во всем этом есть некое средоточие.
*
Который раз! О недоступности пониманию того, как эти формы, эти линии, как совершенно определённое
сочетание чего-то весомого, материального, телесного могут оказывать эффекты чисто психического, идеального
свойства! Как эти геометрические объёмы преобразуются в эту тоскливую сосредоточенность на недоступном
пониманию и определению уже как бы совсем материальном объекте!
*
Бедро обнажено, и роза жёлтая в руке. Такая вот судьба. Навзрыд. На взрыве. На разрыве. Размашисто. Влёт. «Аа!» и «Э-эх!»
*
Волнуются женские формы. Волнуя.
*
Изнутри весь соскучился.
Невозможно думать о некоторых словах: расстёгивать, снимать…
Жарким летом.
*
«Вернула своё, но какою ценой!»
Нечто значимое для пушкинских времён.
По нынешним временам – пустяк.
*
Постельная сцена началась ещё на улице.
*
«Почувствовал женщину! Слава Богу!»
*
Заходят в парадную. С вещами. С покупками. Усталые, голодные. Пока ещё дело дойдёт у них до секса! Столько
надо всего обязательного переделать!
*
Актрисуля! Ей так и хочет раздеться перед камерой!
*
- Она совсем просто к этому относится.
- Совсем?
- Совсем-совсем!
969

*
Она ничего нового уже показать не может. Столько лет в бизнесе!
*
Безвкусно полураздета.
*
Красивая женская фигура как-то сразу внушает мгновенный оптимизм.
И это наверное не странно. Химизм души так работает.
Ощущение счастья поднималось откуда-то снизу - из нижней части живота.
*
Решила удивить его. Разделась и показала себя.
Но он не удивился.
*
Смущённые близостью.
*
Совокуплялись долго и тщательно.
*
Считать фрикции.
*
Газетный киоск увешан сиськами.
Этого мира не так много, просто им занимаются очень энергичные люди. Их на многое хватает. Либидо не даёт
успокоиться.
*
Дала доесть своё яблоко. С противным вкусом её помады.
*
Сексуально соскучился.
*
Страстный поцелуй в щеку.
*
На него её бюст не действует.
*
Разного качества прикосновения. Волнующие, отзывающиеся вполне определённым образом...
И бесчувственные, никакие.
*
«А это то или не то?»
Эскалаторная встроенность. Лицом не к лицу.
Бывает, перед глазами - что-то чувство-образующее.
Можно смотреть на это.
А можно всматриваться в себя.
*
- Голая!
- Голая? Тоже мне голая!
*
Когда её берут в наслаждение, она лежит и думает о чем-то постороннем.
*
Уже с утра жарко.
Как у неё все колышется в декольте!
Всё такое еще белое.
Лето только началось.
*
Вдвоём.
Она хихикает, пока он пыхтит и старается. А потом она лежит и думает о том, что же такое счастье?
*
Позволила бретельке сползти по плечу. Так и ходит.
*
Она в шутку застонала.
*
«Поскрипели чуть-чуть кроватью и заснули».
Из цикла «Пошлости».
Вещи, названные своими именами. Но звучит пошло.
Описание повседневности, никак не приукрашенной. Её не самой возвышенной части.
Без романтизма, рутинно.
Убивается живая жизнь.
А если это юмор... Нет, всё равно пошло.
*
Вначале семейно-супружеская лёгкая эротика, потом уже – отвязная, разнузданная порнография.
970

Объятия. Этого было бы достаточно. С них всё начинается. Чувствуешь «обоюдность». И это что-то поверх
биологии, физиологии. Ей Богу что-то духовное! Потом только может завестись что-то последующее.
Вышеупомянутое. В продолжении, в стремлении сделать что-то ещё для ощущения ещё большей, предельной
близости.
От советских времён осталось более-менее целомудренное слово – «близость». Это как раз об этом.
*
Для настоящей литературы близость мужчины и женщины – неразложимый дальше эпизод из жизни персонажей.
Когда это негласное правило не соблюдается автором, тогда, может быть, это уже и не литература?
Что-то, а не литература.
А может быть, это «продолжение» просто не должно быть самоцелью для автора?
*
«Про это» в сериале «Просто Мария».
Краткое содержание предыдущей серии в пересказе неизвестной старушки:
«Переспала с этим… Как его? Хосинто!»
Что-то сериально-лёгкое. Латиноамериканское.
«Переспала!» - только и всего! Фабульный эпизод. Рядовой.
Что-то цепляет в этой лёгкости.
*
Опыт старшего товарища: «Физиологически женщина это одно и то же».
*
«Ответное сексуальное чувство».
*
«Пустить своё воображение вслед за ней? В её ванную, например?»
*
Естественное беспокойство au bas du ventre.
*
«Что в этом изгибе линий?»
*
Баловство с деторождением.
*
- «Одно неосторожное движение и...» - как говорилось у Жванецкого... И они уже неинтересны.
- Жванецкий так примитивно не относился к женщинам.
*
- Они к этому, что ни говори, проще относятся. Украшают несколько, конечно... Но по какой-то биологической,
инстинктовой, не поддающейся логике потребности. А так то... «Ничего особенного. Пустяки.
- Не все.
- Думаешь? Это у тебя негативный опыт такой?
- Почему негативный! Обыкновенный.
*
Придерживает на ходу полы короткого платья от сквозняка метро. Помня о Мэрилин.
*
Накопить интерес к женщинам.
*
«Не возбуждай воображенье!»
*
Готовность к баловству друг другом. Иначе это, конечно, не называется.
*
Рассматривал в своём воображении картинки эротического содержания. Тайно.

«Секс».
Форма полного, окончательного, насколько возможно без духовного, сближения. Это чистое желание сблизиться,
почти бессознательный, инстинктовый шаг навстречу друг другу.
Отношение полов, особей разного пола, могущих дать друг другу какие-то более или менее сильные
физиологические ощущения. Конечно, в такие моменты забывается психологическая, духовная сторона
человеческих отношений. Между людьми может не быть почти ничего общего. Но на короткое время они
становятся одним целым – одночувствующим, однопонимающим. Не от нутра, не от духовности – притяжение.
Сближение физическое. И на этом уровне – действительно конечная точка сближения. Доказательство
физического доверия. Сближающий секс. Переживание самого себя только в качестве биологического,
зоологического существа. Нюансы духовности, психологии и т.п. могут начаться только потом. Если начнутся.
(Т.ч.н.б.).
971

Фотографии.
*
Выбор самого неупорядоченного. Да еще и сами добавляют неупорядоченности.
И мир уже не может быть для них другим.
Мир упорядоченности не для них. Они отталкиваются от него, презирают его. Ищут только свое. Таковы законы
художественной среды, а может быть, и искусства, которым они заняты. Нужны открытия! Что-то невиданное.
По «закону новизны».
*
«Дьявольщина!» - само собой вскакивает в сознание это словцо при виде этой организованности показа их
самопредоставленности.
Этих фотографов готовят в полухудожественных вузах, прививают им художественный вкус, умение выбрать и
подать объект, умение найти в объекте что-то нетривиальное, открыть его публике... Больше они сами учатся,
получив верное направление. И вот это все – и подаренное образованием, и благоприобретённое старанием и
способностями – вливается в индустрию показа красот, прелестей, грации, изгибов, поз, настроений... А еще
молодости, наивности, невинности, трогательности, загадочности, таинственности, завлекательности... И бывает,
действительно, трудно оторвать взгляд.
Но если к объектам такого творчества подходить с использованием обратной временной перспективы,
предварительно скакнув в их не столь уж отдалённое будущее, от них таких, какими они становятся с годами, и
начать слой за слоем, год за годом мысленно возвращать им их молодость и наконец вернуться в их
запечатлённое фотографом настоящее, то тогда и вырвется это непроизвольное: «Дьявольщина!»
Это кажется невероятным – то, что прячется в них. Да так, что с годами и намёка не остается. Наружно.
Невероятно, что это в них было, и могло вообще быть в них!
*
Ничего гламурного, ничего художественного. Только то, что относится к средоточию женской сущности. Они
чувствуют, конечно, свою несчастность в этом мире. Сотворившего их такими. Для этого. Этот мир
неправильный. Мир со сдвигом. Так не должно быть. Но наверное так будет всегда.
*
Пытаются понять тело, все эти линии, эти объёмы, фактуру, цвета, эти позы, эти геометрические фигуры...
Души этих тел существуют где-то отдельно. Может быть там, где их семья, дом, близкие, какие-то более-менее
духовные вещи... А здесь они только в качестве тел, физических объектов, оболочек, пластических форм...
А еще есть имитация сложной духовной жизни. Пытаются изобразить лицом что-то напряжённо-духовное, к
которому обычно и не знают, как приблизиться, не знают, что это такое.
Не слишком ли много человечество на это тратит? Жизней, времени, человеческого материала...
Этот стык, мыслительный, переход объёмно-материального в чувственное.
Наверное это держится все на эротических кнопочках, рычажках публики. Иначе никак не объяснить. Сколько бы
не рассказывали сказок про новый подход к формам, линиям, ракурсам, антуражу, позволяющему на все это поновому взглянуть, открыть новые нюансы, грани, сказать новое слово в фотоискусстве...
Этот переход от природно-человеческой первоначальной целомудренности этих женщин к предоставлению себя
на всеобще и всестороннее обозрение.
То, как они к этому приходят... Преодолевают барьеры внутри себя. Не с младенчества же они такие!
И есть еще что-то. Они хотят сохраниться на плёнке в своей красоте молодости, остаться во времени. Такой
мотив тоже имеет место.
Работа такая. Еще один мотив. Как у тех женщин «со сниженной социальной ответственностью».
Деньги платят – и ладно.
Продажа, а потом и бесплатное предоставление своего тела для фотографических экспериментов.
Продажа красоты.
За красоту платят в этом мире. Не обращая внимания на то, что красота предназначена наверное для чего-то
другого. Может быть, для чего-то возвышенного, а может быть, это чистая биология. Зоология даже.
*
Та девочка на подоконнике. Как он ее раскачал на это? Может быть, с ней это будет без последствий, которые как
бы должны быть, когда этот ларчик открывается слишком рано. Все от неё зависит, от того, что в ней заложено.
Все должно быть выверено душевным складом. Может быть, это будет в ее жизни только лёгким лирическим
эпизодом.
Можно все же это представить. Эту неуязвимость человеческой чистоты. Чуть ли ни Ангельскую. Все понимать
только с позиций красоты, чистоты, поэзии, добра...
*
- Эти картинки +18. Как у них при всем при этом могут оставаться и быть такие лица!
- Какие?
- Экзистенциальные, что ли... Они будто делают в своей жизни сознательный, экзистенциальный выбор,
покрывающий всё и вся в том, как они живут и что делают.
- Может быть, и делают. А вообще... работа у них такая.
- Своеобразная!
- Какая есть.
972

*
Уже не знают, что еще сделать с этими несчастными ню эти фотографы! В какие только позы их ни закручивают,
как только ни изощряются! Только бы сказать новое слово. И во что-то заворачивают, и чем-то мажут,
обсыпают, хитро подсвечивают, вяжут веревками, подвешивают к потолку...
*
Неожиданно как-то:
«Их детские лица,
Их детское всё,
Их надо стыдиться,
Но что-то ещё.
Что только лишь снится,
Что только во сне
Способно случиться
На этой земле».
Есть там это или там этого совсем нет?
*
Это пролистывание фотографий...
Безуспешные попытки понимания того, что мелькает перед глазами. Эти нюансы.
Те, кто имеет с этим дело 24 часа в сутки... Их ничего не сдерживает. Для них это обыденность. Как же с такой
обыденностью жить? Как они это понимают? Что им во всем этом?
Эти изображения, играющие на воображении как на инструменте чувственности.
*
То, что у них при их строгой, даже, бывает, эталонной красоте - голые попы... И всё остальное. Это о многом
говорит.
О чём же?
Лучше бы по отдельности – то и другое. Мир был бы более правильным.

С самого утра.
Высокая, сильная, размашистая... А еще бодрая, со смешками...
И это с самого мрачного ноябрьского, с дождиком и снегом утра!
Не иначе инопланетянка! Как там звали такую же - в голливудском фильме? Селеста! Во как!
Инопланетянка, идущая к метро со своими товарками после ночной смены на мебельной фабрике.
Трое.
Утро. Два парня и девушка. Идут откуда-то. Из ночного заведения!
Приятели ведут её «на хату». Она согласна. Ей щекотно.
Она не отставала от них всю ночь. Хоть и видела, что они бесцеремонны, непочтительны, совсем ее не уважают.
И вообще никого не уважают. Но что-то её удерживало рядом с ними. Она забавлялась, веселилась, смеялась от
каждой глупости.
Что-то же будет дальше! Этого хочется. Что бы то ни было. Да известно что! Но ей именно этого и хочется.
Эта неприбранная, прокуренная комната со смятой постелью. Эта приближающаяся неотвратимо
определённость...
Начало.
- Я правильно понимаю? – сказал он, протянув руку и дотронувшись до нее.
- Все тебе надо объяснять!
- Значит, правильно.
Вместе.
Ходят вместе по улицам. Прислушиваются к своим ощущениям друг от друга. Ждут, когда начнут в них
проявляться те полулегендарные высокие чувства, о которых так много всем известно по книгам и кинофильмам.
Нащупывают это в себе.
Главное - они готовы раскрутить своё лёгкое увлечение друг другом во что-то более значимое. Многие
обходятся без всего этого. Но эти – простодушные, юные, с романтическими представлениями... Они пробуют.
973

До или после?
Идут, держась за руки. Наверное сказали уже друг другу все положенные соответствующие слова.
Или эта часть отношений была скомкана физиологией, и слова не понадобились?
А то что идут, держась за руки, - это уже такая малость сама собой разумеющаяся! Ей уже совсем не придают
значение. И обговаривать словами не пришлось.
Ухаживает.
Мучает её своим рационализмом. Не так нудно, конечно, как это делал Альфрёд Терентьевич, – тот вообще был
идиот, но и в этом варианте есть что-то жуткое, неотвязное, фатальное.
Другая история.
*
- «Губки бантиком. Вынь да положь». Ни тени сомнений в таком далеком от рационального подходе к этому
выбору.
- И что?
- И вот!
*
Воспоминания Веры Прохоровой.
«У Роберта Рафаиловича было четыре жены. Он пребывал в постоянном поиске идеального спутника жизни».
Рихтер, кто-то еще... Несчастно женились. В этом что-то есть.
Когда смотришь на некоторых... Случайных, с улицы... Думаешь – вот же! Но нет...
И Верочки Прохоровы, верные, одухотворенные, не вульгарные, готовые на все... остаются не у дел.
А потом мемуары пишут. Уже после всего.
Но виноваты, конечно, Светики или кто там еще.

В автобусе.
Дёмкина и Леха ехали в автобусе.
Блаженство или, по крайней мере, отрешённость - на лице сидевшей Дёмкиной.
Лохматый Леха стоял рядом и смотрел в окно. Его рука была на её плече.
Такие вот!
*
Хорошо, здорóво, большими глазами... Смотрит на мир. Все интересно. И долго еще будет интересно.
Пока не догорит, а потом не дотлеет, а потом еще пока не остынет.
Вот она такая – большая, румяная, бескомплексная, умная, веселая, неунывающая, крепко сделанная, полна
жизни…
Еще ни капли умудренного жизненным опытом пессимизма. И слава Богу!
*
Компания. Она знает, что она одна из них, и никто более. Она влита в них пожизненно. На мир она смотрит
только из них и через них.
В этом она видит некую окончательность.
Есть такого качества женщины. Подруги. Боевые подруги.
Если бы не эта дворовость компании, то можно было бы сказать – соратница.

Летнее кафе.
Кофе, сигарета, девушка – стандартный набор для летних кафе.
Вместо кофе, впрочем, чаще видишь пиво. Это, наверное, случай продвинутых, уже бестрепетных отношений.
Мастер и Маргарита.
974

- Мастер ремцеха и Маргарита из планового собираются пожениться. Ну не смешно ли!
- Почему смешно?
- Тебе это ничего не навевает?
- Нет.
- Нет? Ну же! Вспомни! Мастер, Маргарита... Ну!
- А как фамилия мастера?
- Фамилия? А в самом деле! Какая была фамилия у Мастера?
- А в плановом я вообще никого не знаю.
Тогда и теперь.
Теперь только, сделавшись старым козлом, он подумал, что знает, как надо было тогда – лет сорок и больше
назад.
Тогда он был молодым неумехой. Что он знал тогда! Про молодое и женское! Про то, как надо было... С ними...
А теперь-то что уже! С этим знанием!
В «Дикси».
- Я хочу булку или мороженое? – озадаченно спрашивает она своего мальчика и смотрит в одну точку, приставив
указательный палец ко рту, будто указывая направление, куда должно отправиться то, что она пока не выбрала.
Это такая игра у них.
Ему нравится.
- Ты такая непостоянная, Александра!
Это чудесная игра.
Катя и Ваня.
Катя и Ваня идут по перрону на станции «Старая деревня».
У Кати миниатюрные ушки. И вся она маленькая. Она вместилась бы в Ваню, ее мальчика, два раза.
Она слегка командует им.
Он как заворожённый.
И не понять, то ли он ведёт её за руку, то ли она его».
Все кажется, что у этого текста должно быть продолжение. Объясняющее то, что мы видим. Но разве достоверно
что-то можно объяснить! Без банальностей, без пошлостей!
Это, может быть, поиски того, чего как такового в жизни в чистом виде не встречается. Только в
мелодраматических сериалах, до омерзения испортивших тему недостоверными выдумками.
Есть самое начало. Оно абсолютно достоверно. Провожаешь взглядом Ваню и Катю, идущих взявшись за руки…
Может быть, банальность и пошлость начинается, когда пробуешь представить их будущее.
Будущее нежных чувств! Которые чаще всего не имеет продолжения такого же качества высшей пробы.
И совсем редко – может быть, в одном случае на миллион - имеется завершение, подобное тому, которое когда-то
сформулировал Грин в рассказе «Позорный столб»: «Они жили долго и умерли в один день».
Грин, Паустовский, Бунин… Молодое, романтическое чтение…
Попытки описания того завораживающего, первоначального, ранимого, будто таящего неизвестные опасности,
всепоглощающего нежного чувства. Вспыхивающего вдруг по непонятным причинам и освещающего весь этот
мир каким-то неземным, может быть, эдемовским светом.
Почему-то думаешь, что в случае с Ваней и Катей это именно то самое.
Часто по ощущениям это переживается как болезнь.
Есть детские психологические травмы, которые уже никогда не забываются, которые дают о себе знать всю
оставшуюся жизнь. Но в данном случае это, так сказать, полезная травма, положительная, может быть даже,
некое жизненное везение.
Они нашли друг друга в таком юном, не испорченном жизненными обстоятельствами, в незамутнённом,
первозданном возрасте, и это навсегда отпечатается в их понимании мироустройства. Они увидели жизнь именно
в таком гипнотическом состоянии погружённости в нежные чувства. И их уже не собьёшь с этого. Это не всем
дано в этой жизни. Они увидели, то, что нужно.
Хочется думать.
Это в общем-то тема «Квартета».
Вряд ли об этом можно распространяться. Эти вещи можешь объяснить только приблизительно.
И все же… И все же пробуешь. Это беспокоит невысказанностью. Это считаешь чем-то важнейшим.
Драгоценнейшим жизненным опытом.
Может быть, отражающим нечто, что нарушает, искажает естественный порядок вещей в этом мире. И, в конце
концов, затрудняет ровное, спокойное течение повседневности. Такое тоже допускаешь. Может быть, это то, что
даже в каком-то смысле противопоказано обычной жизни. Так как несколько сбивает тех, кто это переживает, с
толку. И в настоящую минуту и в будущем.
Катя и Ваня, похоже, болеют этим одновременно. Это редкое совпадение.
Этот набор из молодости: красота, наивность, чистота, нежные чувства…
975

И будто бы опять прозреваешь какие-то важные в этой жизни вещи. Одновременно и поочередно.
Этот привкус молодости… Послевкусие.
Минус.
Она и так комплексует по поводу внешности – нефигуриста, с невыразительным, одутловатым, унылым лицом –
а тут еще споткнулась на ровном месте у всех на глазах! Чуть не упала. И тут же поджала губы, покраснела и
поставила себе в воображаемый журнал успеваемости жирный минус. Такой, какой в школе некоторые учителя
ставят вместо плохой отметки за неправильный ответ. Этот минус у них предваряет двойку.
Встречные.
Встречные. Встреченные.
Недовольны друг другом.
Он её сердит.
Она худая как вобла.
Она ему не даст.
Злые мысли. У всех.
В том числе и у стороннего наблюдателя.
Утреннее счастье.
Светится с утра. Ей стыдно немного своего свечения. Она чувствует в этом будто что-то незаконное. Ни у кого
этого нет, никто не светится, а она светится!
Волосы распущены, ночные тени под глазами, и все же от лица исходит сияние.
И необязательно это слово произносить!
Разве что скромнее: «счастливые ощущения».
И в каждого она с любопытством всматривается: видно это в ней или не видно?
Это же внешность!
Папа с мамой подобрали ей мужа. К её носу. И вот она уже катит по Марата детскую коляску.
На воле её отпускает беспокойство.
Внешность, не дающая вырваться из прозаизмов. Никакой лирики! Все же видят! Это же внешность!
Она всё время сосредоточена на своей несколько сомнительной, как ей кажется, внешности, озабочена ею,
постоянно анализирует её и реакцию на неё встречных.
Но что она может сделать! Поменяться изнутри? Это даже сложнее, чем снаружи.
Утренняя женщина.
Молодая женщина вышла из дверей типографии. Наверное после ночной смены.
Задумчивая, рассеянная, будто чем-то озабоченная.
Все эти её озабоченности...
У неё есть её женская природа, у неё есть её молодость... Две чудесные вещи. И день только начинается.
Сейчас что-то бытовое, какие-нибудь покупки в магазине, отвлекут её от озабоченностей... Которые и не
озабоченности, а так… что-то неясное. Томление молодости, неустроенной пока женской судьбы... И все это
легко, с ожиданием каких-то чудесных вещей, встреч...
Если все это схватить как что-то цельное, прекрасное, то кажется, лучше этого ничего не бывает на свете.
После молодости.
Просто есть молодость, и есть всё остальное.
Есть щенячья молодость и что-то после неё.
Больше всего жаль, конечно, их.
В мире есть какая-то необъяснимая - сущностная - несправедливость. После такого-то начала!
Не представить тот ужас, который начинает вырастать в них с годами.
Может быть, эти глупости и пошлость в их головах помогают им пережить и это. С кулинарией, с подружками, с
чем-то культурненьким... Дачи, внуки, компании...
Вот именно!
Зачем ей цветы, если она и её парень уже так близко-развязны друг с другом?
Вот именно!

976

«Даст – не даст?»
Какой-то американский фильм.
«Я б тебе не дала, будь ты даже последний мужчина после атомной войны».
У них есть, что дать. Они могут этим распоряжаться по своему усмотрению. Могут это дать, а могут не дать.
Могут даровать такую милость, а могут наказать. Не дав!
И если они не дадут, то при этом они совсем не пострадают?
Это нужно мужскому контингенту, больше чем им самим?
Может быть, для них это вообще что-то необязательное?
Серия вопросов, на которые нет ответа.
Но сама постановка вопросов интересная.
Как в интервью любят предварять ответ таким реверансом: «Спасибо за интересный вопрос!»
На самом деле вопрос бывает сложный. И ответ надо вымучивать.
Вот будет атомная война, и после неё останутся два человека. Он и Она.
И Она «не даст»! Не протянет руку помощи! Не спасёт! Даст погибнуть без этого!
Бр-р-р! Все равно не хватает мозгов для понимания!
Понимания чего?
Понимания киношно-сценарного остроумия?
Понимания человеческой глупости?
Понимания такого интересного устройства жизни?
Ещё одна серия вопросов.
В школе.
Обыкновенная школьная девочка. Идёт от автобуса, видя и не видя то, что перед её глазами.
Она смотрит внутрь себя.
Она думает о том, какая она красивая. Уж наверное!
Она думает о мальчишках. О нескольких сразу.
Но об одном думает пристальней, со сладким замиранием у горла.
И она совсем обыкновенная. Ничего удивительного.
Она сейчас придёт в класс, сядет за парту, достанет учебник, посидит так, посидит, а потом ненароком оглянется
назад. Просто скользнёт взглядом. Вон он! На задней парте в центральном ряду. Рассказывает что-то смешное
соседу по парте.
Глупый мальчишка!
Надо у него что-нибудь попросить! Что-то не очень нужное. Но то, чего у неё нет.
Ему-то, видно, ничего не надо!
Разночинцы.
Что-то в этих худых икрах, обтянутых фиолетовыми чулками... Напоминающее.
Икры чуть закрыты длинным платьем. Это длинное платье, куртка короче платья, ботиночки...
Есть что-то старорежимное в её виде. Она похожа на курсистку начала 20 века.
В 20 веке все стали разночинцами.
Её за руку ведёт её парень. У них нежные отношения.
«...чудак Евгений бедности стыдится...»
Это так – к слову. О разночинцах.
В кино.
Они ходили в кино. В кинотеатре во время сеанса он всё норовил взять её за руку.
Ему хотелось держать её за руку. Зачем-то.
Как только в зале гас свет.
А ей этого не очень хотелось. Она не понимала в чём суть.
И он не мог бы это объяснить.
Ему хотелось, а ей нет.
В это была акая-то грустная и обидная необъяснимость.
Высокие отношения.
«Высокие» отношения в чистом, идеальном виде – только в старом советском кино.
Например, в фильмах о фронтовиках. Они прошли через такое, что в обычной жизни простым гражданам и не
представить даже.
У следующих, мирных, поколений смешалось всё – высокое и низкое.
Так всегда в бытовой, обывательской жизни. За спиной - ничего высокого. Откуда и отношениям высоким быть!
977

Война – это к примеру, как наиболее явное и характерное жизненное испытание, выковывающее людей для
высоких отношений. И в мирной жизни случается подобное – то, что открывает людям истинные ценности этого
мира.
Героиня Людмилы Зайцевой из фильма по Ю. Трифонову про квартирообмен:
«Это я раньше боялась, когда не знала, чего надо бояться».
Прекрасная формула.
Некоторые это понимают, стесняются своей жизни, своих отношений, далёких от высоких. Тихо помалкивают,
глядя в ТВ.
«Млада» и «Цветочек».
«Млада». Очень сложноорганизованно симфонически. В записи многих тонкостей не уловить.
Но в целом не очень выдающееся концертное исполнение.
Надо было «Цветочек» перед началом почитать. Для усиления впечатления. А так - на одну слезу.
Эта привязка «Млады» и «Цветочка»... Не утрачиваемая уже многих лет.
Известное дело - музыка, запахи... Они способны закреплять ощущения, впечатления... И воспроизводить их
через годы.
То, что и происходит при первых же звуках «Млады».
И «Цветочек» тут же где-то рядом.
Теперь уже и то, и другое - как бы воспоминания об ушедшей молодости.
С нынешней временной высоты – и та старость кажется молодостью.
На «Цветочке» молодость и закончилась окончательно.
Челистка из оркестра. Она как раз перед глазами. Напротив. Концертное же исполнение!
Она умеет говорить инструментом. Разные трогательные фразы произносить!
А вообще... Надо помнить, что все они презирают публику за некомпетентность. И ещё за то, что вынуждены
халтурить, гнать репертуар.
И всё же... Всматриваешься.
Тут и Млада, и Цветочек, и некоторые другие... За компанию.
Задаёшься вопросом о природе этого явления.
Представляешь то её, то Цветочек в повседневной сближенности. Предельной. Пожизненной.
Что же, думаешь, вполне возможно было бы.
Но только с самого начала!
Некоторые ведь неспособны к переменам такого рода. По ходу пьесы.
Иллюзии.
- Слушай! А ведь их совсем не остается через какое-то время. Все удивлялся - куда они пропадают из этой
жизни?
- Кого не остаётся?
- Молодых, внушающих иллюзии.
- Понятное дело – молодые превращаются в немолодых.
- Молодых меньше не становится. И молодые-то по-прежнему внушают иллюзии.
- А те, что постарше, уже не внушают?
- Именно! Не внушают. Они не продолжаются из молодости в старость. Из них уходит способность внушать
иллюзии. Будто перерождаются в определённом возрасте и уже существуют отдельно от самих себя молодых.
- Немного жуткая картина.
- Так и есть.
- А может быть, дело в том, что женщины вообще перестают внушать иллюзии. С возрастом.
- С чьим?
- Обоюдным. Кончается возраст иллюзий. Все иллюзии остаются молодым. Смотришь на них – на молодых – и
понимаешь, что это уже не твои иллюзии.
- А хорошо бы!
- Что?
- Впасть. Это кажется невероятным. Глазам своим, что ли, не верить! Ведь вот они! Такие, как есть. И кажется,
что это никакая не иллюзия. В них и красота, и ум, и достоинство, и благородство, и возвышенность, и
самоотверженность, и доброта, и тонкость... Чего только ни отыщешь в них! Когда впадаешь. Кажется, что вот
именно они избегнут общей участи, что им предстоит какая-то совсем-совсем необыкновенная жизнь...
- Наверно это так же как с детьми. А вообще, иллюзия в данном случае – это нехорошее слово. Будто кто-то
обманывает. А ведь никакого обмана. Никто никого не обманывает.
- Ты сам обманываться рад.
- Вот именно!
Физиология.
978

Как все это связывается? Вся эта физиология, все эти внутренние секреции... с её чистотой, с её
ангелоподобностью?
Как? Как, как… Да так!
С фарфоровой статуэтки стирается пыль.
В земном мусоре через три тысячи лет отыскивают греческий мрамор…
Вот как!
- Ты что делала до сих пор?
- Я какала.
Вот как!
Да никак! – по сути.
Объяснение.
Она сидела в кресле, а он стоял рядом. Они были одни.
Наступила какая-то пауза, полная будто бы какого-то ожидания. И внезапно на него нашло! Он опустился перед
ней на колени и прижался лбом к её бедру.
Открылась и потом закрылась дверь, в комнату вошла кошка.
Он поднялся и вышел.
Конечно, он и не надеялся ни на что, но пусть знает. Так лучше, так спокойней. Это необходимая вещь.
«Грубые чувства».

Объявление в дореволюционной газете.
«Неудовлетворённыя жизнью – откликнитесь!
Интеллигентный, образованный мужчина, средних лет, богатый, много путешествующий, наталкивающийся до
сих пор на женщин самодовольных эгоисток с грубыми чувствами, желал бы путём переписки найти желаемый
идеал – жену. Богатство нежелательно, красота допустима, непременныя условия: темперамент и живость
ума. Анонимов и авантюристок прошу не беспокоиться. Полная корректность. Адресат: «Москва, Главный
почтамт, предъявителю 10 руб. А.Т. 116048».
«...эгоисток с грубыми чувствами...»
«Грубые чувства».
Такая фраза – редкость. Наверное вышла из обихода. Ещё и подумать надо – как это?
«Нежные чувства» - совсем в другом плане. А что такое на практике «грубые чувства»?
И последнее. Нашёл этот А.Т. свой идеал или не нашёл? Бедолага!
В кафе.
«А почему нет? Находим общий язык, не отвращаемся... Может быть, и она...»
«Но как она это всё понимает?»
Сидели за столом в каком-то совсем примитивном общепите советских времён.
Она не допила кофе.
Хотел попросить допить за неё, но не стал этого делать. Это было каким-то навязанным сближением.
«Если она ничего не захочет, так ничего и не будет».
Это какая-то парализующая мысль. С ней невозможно справиться.
У этой фразы есть ещё довольно грубый, но точный аналог. Из жизни животных.
У кассы.
Кассирша засмущалась, сбилась со счета, неправильно рассчитала... А все из-за чего? Этот парень смотрел на неё
с лёгкой усмешечкой не как на кассиршу, а как на привлекательную особу. Не мог не смотреть. На неё молодую, ладную как игрушечка… Да ещё и в мягкой свободной футболке. Скрывающей, но не прячущей. Туда
нельзя было не смотреть… Вся очередь даже как-то притихла, глядя, как она озабоченно не понимает, что
979

происходит, все никак не может пропустить через себя снисходительно улыбающегося парня. Как же не сбиться,
как не потеряться!
Наконец парень взял сдачу, корзинку с продуктами и отошёл от кассы. Все облегчённо перевели дух.
«Поле чудес».
Лотерея женской стратегии. Она ловит всякий раз машину, чтобы доехать с дочкой до садика.
Может быть, найдётся однажды какой-нибудь вариант. Возьмёт их в свою жизнь. Возьмёт и полюбит. Вот таких
их. Трогательно беспомощных.
В один день денег не возьмёт. Во второй специально подгадает к их выходу из дома. А там все пойдёт по
писанному.
Но тут надо быть осторожной. Отсекать сразу тупые варианты. Чтобы не запороть идею.
«Приз. Только приз». – «Приз в студию!»
Женский оценщик.
*
- А эта ничего!
- Тоже мне женский оценщик!
*
«”Востроносая”. Это в отношении неё - эвфемизм. На самом деле она была просто-таки женским Буратино». *
«Очень дорогая жена».
*
«Законченная красавица».
*
«Акварельная» женщина. Красота её несколько подразмыта».
*
«Её наверное не приглашают на медленные танцы».
*
«Запущенная женщина».
*
«Луннолико-коротконогая. Из вьетнамского общежития».
*
«Выпившие, облезлые женщины. Такое отчаянное сочетание».
*
«Она позиционирует себя как красавицу».
*
«Лёгкая симпатичность».
*
«Приятная по текстуре».
*
«Женщина недамской наружности».
*
«Красавица на излёте».
*
«Запущенная женщина».
*
«Мягко выражаясь, это один сплошной Рубенс!»
*
«Сами себя назвали прекрасной половиной! Скромнее надо быть!»
*
Гусарская баллада, а не девушка.
*
«Это не Вера, это какой-то “моряк вразвалочку”».
*
- Рослые шарапововидные блондинки.
- Как это?
Á la Мария Шарапова! Что непонятного!
*
«Любит! А что там любить! Это даже странно… Как стороннему наблюдателю. Как зрителю!»
*
Приятная глазу почти детская, «вешалочная» худоба.
Что-то ему говорящая.
*
«Подетально! О женщине!»
980

*
- Нет, это не Света. У Светы толщина больше.
- Походка похожая.
- Так все ходят с кривыми ногами на каблуках.
*
«Не женщина а Восточная Сказка!»
*
Шапка оттопыривает ей ушки, а в остальном она стильная дама.
*
Смуглянка «солярийная».
*
«Её миловидность постарела».
*
«Приятная, симпатичная, очаровательная, привлекательная, обаятельная…»
Много чего вместо красоты.
«Располагающая». «С изюмочкой» и так далее.
*
Гармонично расположенный пупок в обнажённой по нынешней моде полоске между майкой и юбкой.
Пупок по правилу золотого сечения.
Глаз не оторвать!
*
Есть дорогие тонкотестные пельмени. Ручной лепки. Их лепили быстрые, точные, сильные маленькие пальчики.
Вот такие же у неё уши. Изящной тонкой работы.

*
- Ну как она тебе?
- Я бы её в ушко поцеловал.
- Вот даже как!
*
- Дура! Сначала - по нелепому цвету и фасону брюк, потом - по причёске.
- Это не дура, это такой стиль.
- Это только видимая часть дуры. Но и видимой части достаточно. Перепроверять не будем.
*
«Ей не идет жевать».
*
«Мягко выражаясь, она – “пышка”».
*
«Красивая, даже роскошная! Одним словом – “маешь вещь!”»
*
«Простая девушка. Не очень красивой породы. И наверное хочет замуж».
*
«О, какое существо! - чуть не вырвалось. - Вытянутое, на тоненьких ножках. И с глазами!»
*
«Достаточно симпатичная, чтобы не всматриваться в каждого встречного мужчину».
*
«Пушкин бы забраковал её ножки».
*
«Она сама как экспонат секс-шопа, в котором работает».
*
- Я вам нравлюсь?
- Вы приятная по фактуре».
*
Оценил её как «привлекательную». Пожалел почему-то на неё слово «красивая».
*
В ней всё было хорошо, даже то, и в особенности то, что она не поинтересовалась бесплатной газетой «Метро», а
равнодушно прошла мимо.
*
- Лань! Газель!
- Не газель, а коза!
*
- Безвкусные, невкусные женщины. То ли безвкусные, то ли невкусные. Что обидней? Что оскорбительней? После того, что писал Ключевский о женщинах, то, что ты говоришь о них кажется вполне себе безобидным.
- А что он писал?
- Почитай!
*
«Полновесная девушка».
981

*
«Свежая девушка».
*
- Беляночка и Розочка.
- Где?
- Вон идут. У одной зеленоватые волосы, у другой розовые.
- И что?
- И обе дуры.
*
«Любознательность и доброжелательность на лице. Умная!»
*
«Простоватая и не скажешь даже, что симпатичная. Носик красный, глазки маленькие, готовые и всплакнуть и
озлиться».
*
«Девушка с небольшими дефектами внешности».
*
«Не женщина, а художественное произведение живописи! Как загримированная под “маху на балконе”. Мушка
над верхней губой».
*
«Девушка подиумной учёности».
*
«Тёртый калач, а не женщина».
*
«Девушка средней красивости вынуждена по утрам ходить на работу».
*
«Офисная штучка».
*
«Девчонка. Не порченная и не испорченная».
*
- У неё ноги замечательной длины.
- И всё?
- А что ещё?
- Это я спрашиваю!
*
«Безвкусные, невкусные женщины. То ли безвкусные, то ли невкусные. Что обидней? Что оскорбительней?»
*
«Вот, блин, какая мадам!»
*
- Само изящество!
- Вот как?
- А как же! От кончика длинной сигареты в тонких длинных пальцах до длинных тонких шпилек на сапогах. А
стоит как, посмотри!
- Не смущай женщину!
*
- Слегка как бы недоразрезанные глаза. Красивое лицо. Рука в родинках. Длинные, каштановые, закрученные
волосы. Чуть горбатый нос. Подумал, умереть бы в этом троллейбусе!
- Короче, умереть – не встать!
- Именно так!
- Бывает.

Период.
Это последнее, ещё женское, время в их жизни.
При том, что в том последующем, ожидающем их периоде жизни много своеобразной красоты, прелести,
интереса, радостей, у кого он – этот период, который неизбежно накрывает их всех, – не вызывает заранее
чувства ужаса и тоски!
А пока они ещё женщины!
Но это оставшееся им время совершенно обозримо! Жизнь уже не кажется непредставимо обширной, как
казалось в более молодые годы. Здесь всё уже без всяких иллюзий!
Эта последняя, короткая предзимняя пора... Совсем как в природе.
982

Зачем-то это проговариваешь. Будто хочешь лучше понять то, что и так всем понятно. В том-то и дело, что для
них это не просто число лет, означающих окончание молодости и приход старости, как для их спутников жизни, а
что-то более ужасное. Это потеря таинственной, непостижимой природной сущности, которую они получили с
рождения, и которая вдруг начинает уходить, утрачиваться вместе с красотой, молодостью, вместе со
способностью продолжать этот человеческий мир.
На троих.
Три женщины, можно сказать, на грани отчаяния. Возрастного и всякого другого.
У одной муж умер, вторая никогда не была замужем, третья... Тут ещё надо сформулировать её претензии к
судьбе.
Но все трое, когда собираются вместе, ни о чём таком не думают. Всё у них лучше всех!
- За это можно и по рюмашке!
«О чем молчат девушки».
Они как инопланетные существа. Им смешно. Эти примитивные, физиологически устроенные, зависимые от них
мужские особи...
А они-то свободны от чего-то подобного. Поэтому им смешно.
Благо это или несчастье?
Стервозные. Но бывают же и другие.
К историям от этих четырёх дамочек про поведение их особей при коитусе можно добавить матерный восторг.
Интрига.
- Женщина в окне.
- И что?
- Наверное чья-то жена.
- Конечно.
- И дети есть.
- И даже муж где-то там – в глубине квартиры. На диване. Газетку читает.
- В этом-то вся интрига! Вся эксцентрика! Щекочущая воображение.
Лиза.
«Когда в моей жизни появился Жданов...» - говорит Лиза.
Высокоторжественная женщина. «Пестня»!
Общие вопросы отношения к женщинам. Конечно же, эти отношения нуждаются в пересмотре.
Эта их цветочность… В полном смысле слова.
Это их таинственное предназначение.
Эта общая неправильность устройства жизни, в которой они чувствуют себя неуютно и несчастно.
Переполненность.
Любовь дающая смелость жить. Любовь – как обезболивающее или как наркотик – позволяет жить какое-то
время без опаски, ввязываться во все жизненные трудности и обременения: строить семейные отношения,
заводить детей, работать...
Вот они! Молодые, не стесняющиеся своей переполненности чувствами, своей страсти, своей открытости
будущему.
Встречные старички им не помеха. Молодые только на минутку принимают более-менее приличный вид: она
потупляет глаза, он душится зажатой улыбкой... Ждут. В нетерпении.
Временная женщина.
Временная женщина для этой временной жизни.
Всё в жизни временное – и женщины, и отношения, и желание этих отношений, и сама жизнь.
Эта женщина... Она проводила своего мужчину до двери парадной. Может быть, у мужчины были заняты руки, и
женщина помогла открыть дверь. Может быть, она живёт на первом этаже, и это ей легко.
Её не было видно из-за открытой двери.
Мужчина помахал рукой и улыбнулся, садясь в автомобиль.
- Счастливо! – сказала она ему и закрыла дверь парадной.
У неё, у этой женщины, судя по голосу ещё много времени в этой временной жизни. Она наверное не чувствует
этой временности, даже не думает ни о чём таком.
Временная женщина. Для этого мужчины, садящегося в авто.
983

Её молодой голос. Он останется в ушах мужчины, он будет помнить этот голос. И всё остальное в этой женщине.
И совсем не будет думать, что это временная женщина.
Так люди вообще никогда не думают.
Блондинки.
*
Две крашеные блондинки из 7 «б».
*
«Крашенная в блондинку» - так точнее, ближе к сути. А не «крашеная блондинка».
*
«А крашенные блондинки? Они что, сразу глупеют, как только сменят масть?»
*
- Рослые шарапововидные блондинки.
- Как это?
Á la Мария Шарапова! Что непонятного!
*
«Ложная блондинка».
*
- Трамвай стоит и не едет на зелёный свет.
- А-а! Это там впереди блондинка сделала бяку с какой-то грузовой «Газелью».
- Платиновая.
- Что?
- Блондинка платиновая.
- А просто блондинки? Они что – золотые?

Признания.
На признания его тянуло больше всего вечерними тупиками. Вечером некуда было деться от тоски. И казалось,
что только это признание способно принести облегчение.
Утром всегда с дрожью вспоминались вечерние любовные послания. Иногда довольно пространные,
накрученные, вдохновенные.
Вспоминая то один случай, то другой, он удивлялся своему довольно богатому в этом отношении опыту.
По опыту же зная, как все его словесные безумства будут восприниматься утром на свежую голову, он иногда
пробовал вовсе не ложиться спать. Чтобы попытаться прожить в одном настроении всё время до момента
вручения своего признательного опуса предмету нежных чувств. Но это не всегда помогало. Наступало утро... И
брало верх благоразумие. Вечерняя и ночная решимость куда-то исчезали.
Всё это, конечно, можно было легко объяснить. Усталостью, душевной выработанностью...
«Ну да, любил признаваться», - теперь, когда с ним уже ничего подобного давно не случалось, вспоминать об
этом было даже забавно.
Французы.
*
«Elle fut encore dans l`age des amours…» - из Анатоля Франса.
У французов, с их культурой нежных отношений, глубоко и тщательно проработана терминология таких
отношений.
«Умеют сказать».
*
«Soubrette de grande dame»...
Д`Артаньян по своей породе обречён на «soubrette de grande dame».
Сами дамы ему неинтересны, и он им неинтересен. Так и живут.

Уходящие женщины.
*
Всякий раз, видя красивую девушку, он чувствовал себя каким-то обманутым. По жизни.
984

И не зря.
*
Спешит. Унося по улице свою непредназначенность.
Бойко стучит каблучками. У неё всё хорошо.

Как-то так.
С ними не знаешь что делать. И никто не знает.
Так бывает.
Стоит взглянуть на них, как это сразу понимаешь.
И они знают это за собой – это их свойство останавливать обычное развитие отношений. Всё не так, как с
обычными женщинами.
Это ни хорошо, ни плохо. Это как есть.
Наверное они страдают от этого. И плачут иногда. Но такими они родились, такими сделались, следуя своей
природе.
С ними не знаешь, что делать.
Их молодость.
*
Она в молодости.
Как в какой-нибудь комнате. Или в домике.
*
Она молода и тонка. И будет молода и тонка ещё лет двадцать.
Но как представления о молодости поменялись со времён Пушкина!
«Дон Карлос
Скажи, Лаура,
Который год тебе?
Лаура
Осьмнадцать лет.
Дон Карлос
Ты молода... и будешь молода
Еще лет пять иль шесть. Вокруг тебя
Еще лет шесть они толпиться будут,
Тебя ласкать, лелеять, и дарить,
И серенадами ночными тешить,
И за тебя друг друга убивать
На перекрёстках ночью...»
Колечко.
*
По вечерам в лагере часто играли в «Колечко». Садились полукругом на траве или на скамейке в парковой
беседке. Водящий просовывал свои сдвинутые ладони между ладоней остальных игроков, стараясь незаметно
переложить кому-нибудь чаще всего не колечко, а что-то его имитирующее. Потом отходил на несколько шагов
назад и выкрикивал: «Колечко, колечко, выйди на крылечко!» Сашу вдруг поразила эта давно знакомая игра.
Своей архаичной законченностью, какой-то пещерной элементарностью, вековой отточенностью, варварской,
языческой, скифской, поляно-древлянской и так далее окончательностью, своим скрытым, неявным, подводным
течением. Смысл игры не только и не столько в простом угадывании, наблюдательности и тому подобном, а в
чём-то гораздо более тонком, интимном. Это разговор рук и глаз. Вы касаетесь на законном, ничуть не
предосудительном основании её рук. Её мягких, чуть влажных ладоней. При этом с близкого расстояния
заглядываете в её таинственно блестящие из-под ресниц глаза. Она вам улыбается. Вы с чудесно трепещущим
сердцем ищете в её глазах, в её улыбке что-то большее, чем просто весёлость, просто озорство и азарт игры. Как
болезненно рвётся маленькое, усохшее в твёрдую тяжёлую погремушку сердце, когда там ничего такого не
обнаруживается! И вот колечко в её ладонях. Теперь вы на несколько мгновений связаны с ней общей тайной,
стараетесь не смотреть на неё, чтобы не открыться до времени. «Колечко, колечко...» - и она летит к вам. Ваши
руки пять встречаются. Вы чувствуете её горячую от дневного солнца кожу на руках выше локтей. Ещё
несколько мгновений вы вместе, заодно, против всех. Вы вместе! Потом ниточка обрывается. Вы опять один.
985

Холодком по спине ползёт отчаяние: она принадлежит не только вам, а и всем им, таким равнодушным, весёлым,
ничего не понимающим. Начинается новый круг игры. Теперь уже она, быстро и как-то до мутящей тоски
нейтрально, проводит руками между вашими ладонями. Вам уже неинтересно всё остальное. Из игры уходит
нерв. И все будто чувствуют это, хотя и не понимают истинных причин. /Кв.
*
Он предложил всем печенье. Все взяли, а она нет. Вот и повод к невыносимости любовной тоски! Детство!

Варианты.
*
Они совсем не готовы отдать свои жизни кому попало. Так чтобы не примериваясь, не раздумывая. Приберегают
зачем-то. И в основном – зря.
Они не хотят рисковать своей жизнью. Не хотят необдуманно тратить её на кого-то. А вдруг он не тот! Вдруг не
тот вариант!
Теоретики! Варианты перебирают. Шахматно-любовные композиторы!
*
- Возьми меня в свою жизнь!
- Откуда это?
- Что?
- Из какой пьесы?
*
Одни похоронили своих мужей, другие с ними развелись, у третьих до этого не дошло, потому что им достались
смешные мужья. Вот так они жили жизнь эти подруги юности.
Все варианты. Нет, были еще и вовсе незамужние. У тех проблемы другого рода.

Июль.
Женщинозамечательный летний жаркий день.
Две согбенные старушки неторопливо идут под ручку. В летних платьях, открывающих сгорбленные возрастом
веснушчатые спины и шеи. Им уже не разогнуться.
А навстречу им попадаются молодые и стройные женщины, девушки.
Молодые стройные тела в лёгких платьях, почти ничего не скрывающих от встречных мужчин.
И глядя на них, не вообразить то их будущее, которое превратит их когда-нибудь в таких же согбенных и
дряхлых.
«Этого не может быть!»
Старость и молодость. Старушки и женщины. Будто совсем разные существа.

с2

Словарь.

Анамнез.
Из анамнеза в «истории болезни», вернее в карточке наблюдений за новорожденным: «Желанный».
Такое лирическое слово среди сугубо медицинской терминологии!
(«Анамнез - совокупность сведений о больном и его заболевании, полученных путём опроса самого больного и
(или) знающих его лиц и используемых для установления диагноза, прогноза болезни, выбора оптимальных
методов ее лечения и профилактики»).
986

Атрибут.
«Атрибут – это что? – «Ну, это немного по-философски, но, в общем-то, это то же самое, что «причиндалы».
Буржуа.
Возможность употребления старых слов. Буржуазия. Буржуа. Ушла двойственность, недоговорённость и, в то же
самое время, грубая приблизительность смысла, вкладывавшегося при Советах в это понятие. Всё стало на свои
места. Они делают деньги. Никакие не «новые русские», а просто буржуа.
Или ещё бесцеремонней - просторечное – «буржуи». Ну, или «буржуины».
Благородство.
«В нем не хватает благородства». Такой постановки вопроса даже и намёка не встречается. Это выведено за
скобки
производственно-деловой жизни. Приучила советская система. Приучила жить по критериям
идеологической, административной, финансово-экономической и т.п. целесообразности. А всякие там отжившие,
дворянско-мелкобуржуазные,
абстрактно-человеческие,
вшиво-интеллигентские
понятия
перестали
употребляться в повседневной жизни.
Кому об этом скажешь! Засмеют.
Благородство, порядочность... Понятия, которые многое бы проясняли в нашей жизни.
В каком-то фильме что-то такое было.
«Высота». Тот, что с Рыбниковым и Макаровой.
Вот оно:
"Столько в наших анкетах разных вопросов - нужных, а ещё больше ненужных. А надо бы ещё одну графу
завести: "ПОРЯДОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК/НЕПОРЯДОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК" - а ненужное зачеркнуть".
«Так то ж в кино!»
Б/у.
«Гуманитарка, секонд хэнд... Слова-то какие! А раньше всё это называлось просто «б/у».
Деньги.
*
«Деньги – это осознанная необходимость?»
*
«Скоропостижно потраченные деньги».
*
«Если резко не тратить, денег хватит».
*
Знаменитое от МЦ: «нужно быть мёртвым, чтобы предпочесть деньги».
*
Деньги на «чёрный день». Страшно даже предполагать, на что они могут понадобиться.
Но так говорят, стараясь не углубляться в вопрос.

Дзюдо.
Это похоже на бытовую полуинтеллигентскую драку: хватаются за пижамы, бестолково тянут друг друга, как
если бы оба соперника не умели драться по-настоящему и свой пыл расходовали на запугивания путём трясения
за грудки.
ЖАКТ.
«ЖАКТ» – памятник эпохе из одного слова
Загар.
Загар. Подкоптилась в отпуске.
- У тебя холодного копчения или горячего?
- Что?.. Не говори! Горячего, конечно.
987

Горячее копчение – загар на юге. Холодное копчение – загар в Новгородской области.
Заграница.
«Заграница? Там ничего интересного нет. Похоже на внутренности компьютера - аккуратно, чисто, занятно, даже
живописно, но непонятно, как устроено».
Интеллигент.
Слово «интеллигент» придумали разночинцы в 19 веке. Оно должно было обозначать образованных,
«культурных» людей. Необходимо было такое понятие, чтобы отделить себя от остальных не-дворян. Тщеславное
слово. Оно ставило кухаркиных детей вровень с «благородиями», уравнивало их если не по происхождению, то
по интеллектуально-образовательным качествам. Потом это стало социальным понятием.
Интервью.
Она знает слово «интервьюировать», но пользуется выражением «взять интервью». Так надёжней.
«Искренне», «искренность».
*
Изыскания на тему слова «искренне».
«Думать искренне». «Искренне думал».
Если слово «думал» здесь обозначает «считал», «предполагал» и т.п., то можно принять такое
словоупотребление. Так и говорят сплошь и рядом, хотя в буквальном смысле это что-то неестественное. Как
можно думать не искренне! Внутри своего сознания!
*
ТВ. «Я искренне волнуюсь».
В мире всеобщей фальши постоянно приходится уточнять, усиливать сообщение о таких, в общем-то, не
контролируемых человеком вещах.
Еще говорят: «Я искренне рад». Или: «Я искренне сочувствую».
*
«Как искренне любили...» Тоже абсурдная фраза. Как можно неискренне любить!
*
«Искренне не понимает». Здесь все правильно. То есть не прикидывается непонимающим.
*
«Искренне заплакал».
С этим надо разбираться. Наверное можно более точно выразить свою мысль.
*
«Господи!..» - нет, не искренне. Надо прерывать молитву.
*
Формулы для работы с персоналом:
«- Но ведь…
- Я понял, что ты хотел как лучше, а теперь искренне согласись и иди исправлять!»
*
«Жена словами помогает мужу не пить. Он искренне готов послушаться».
*
«Литературой могут серьёзно и искренне серьёзно заниматься только наивные, ничего в ней не понимающие
люди. Вроде Петра Ивановича. А те, для кого это хлеб насущный, каждодневная работа, как раз ею и не
занимаются».
*
Есть загадочные случаи употребления слова.
«Искренне завидую».
«Неискренне ругался».
«Неискренне погладил по голове».
«Неискренне похлопал её по заду».
«Искренне заплакал».
«Научился неискреннему добродушию».
С этим надо разбираться. Наверное можно в каждом случае более точно выражать свои мысли.
*
Это было искренне. Но эта искренность как-то быстро портилась. Кончалась. Сменялась каким-то мерзким
душевным осадком…
Это какие-то общепсихологические вещи. Думаешь о ком-то и о чём-то конкретном, когда мысль приходит в
голову. Потом эта конкретика опускается. Она не важна. Остаётся психологическая выжимка.
*
988

«Будут думать теперь, как вернуть пионерскому движению искренность».

Кромешник.
В.О. Ключевский.
«До учреждения опричнины в Боярской думе не встречаем Годуновых; они появляются в ней только с 1573 г.;
зато со смерти Грозного они посыпались туда, и все в важных званиях бояр и окольничих. Но сам Борис не
значился в списках опричников и тем не уронил себя в глазах общества, которое смотрело на них, как на
отверженных людей, "кромешников" -- так острили над ними современники, играя синонимами опричь и кроме».
Слово «кромешник» давно воспринимается как что-то страшноватое. На подсознании.
До Ключевского и в мыслях не было связывать слова «кромешник» и «кроме».
Впрочем, что-то понятное, если вспомнить выражение «кромешная тьма». Наверное и на слово «кромешник»
легло тенью это выражение.
Кроссворд.
«Милос Родосский», - продавщицы отгадывают кроссворд. Несовершенство человека. А может быть, ему и не
надо быть более совершенным. Природа или Бог не предусмотрели. Лишнее. К чему? Забивать голову венерами
милоскими и колоссами родосскими. «А, в самом деле?!».
Крутые.
Крутые. Они ходят - руки в карманах. У них ничего нет, кроме их бритых затылков. Деловые люди. Днём бизнес,
вечером еда и женщины.
Мигрень.
Интересно слово «мигрень» - это научно-медицинский термин или все-таки беллетристически-литературный.
Мирняк.
«Мирняк» - свежее слово, пришедшее в обиход русского языка вместе с ТВ-репортажами с мест проведения СВО
на Украине.
Хотя наверное слово и раньше употреблялось военными в соответствующих обстоятельствах.
«Мирняк не трогать!»
Монтаж.
Смешное школьное занятие. Стиходекламирование по очереди. Звонкими пионерскими голосами.
- Нас водила молодость в сабельный поход…»
- Нас бросала молодость на кронштадтский лёд.
- Боевые лошади уносили нас,
- На широкой площади убивали нас…»
Мудрость.
*
Мудрость - доверие к некоторым вещам. В конце концов, начинаешь доверять некоторым вещам и сознаешь, что
это и есть та самая мудрость.
*
А ещё мудрость – это понимание.
Во всяком случае, она начинается с понимания.

Народный автомобиль.
989

Народный автомобиль... Вещи с подмоченной репутацией. Автомобиль для плебса. Народные дачи – голубятни с
парниками под полиэтиленовой плёнкой. Народное кино... Мексиканские сериалы что ли? Народный отдых.
Народные развлечения. Народная комедия…
Неподлинность.
Неподлинность. Это как увлечение собиранием пивных этикеток или портретов артистов.
Нотариат.
Нотариат. Болтают неустанно. Как тяжело им, наверное, замолкать перед сном. Надо остановить этот
локомобиль, эту молотилку, эту словесную жнейку… Резко: раз - на рубильник. И тишина… Вероятно, потому,
что предмет разговора у всех примерно один, круг проблем тот же, набор понятий и лексикон одинаков, кажется,
что мозги им разливали из одной бочки. Совершенно отчётливое впечатление, будто во всех этих разных по виду,
полу, возрасту, образованию, происхождению и так далее людях внутреннее, психическое содержимое одно и то
же. Разлили на одной фабрике, укупорили...
Онтология.
Разница в одну букву: Онтология и онкология. Бытие или небытие. Быть или не быть.
Оптимизм.
Сигналит машина на улице. Значит, на соседний завод что-то привезли. Значит, что-то ещё делают. Точат,
собирают, подгоняют, настраивают, испытывают... Что-то возят - привозят и увозят. Сторожа сторожат. Ворота
на запоре. Есть бензин. Нетерпеливое гудение перед воротами. Пробивается. Сквозь тотальную погружённость в
ватное, глухое непонимание. Тон у машины какой-то социалистический. Наверное машина старой марки.
Неполиткорректность.
«…и разных прочих шведов…» - сейчас бы сказали: «Неполиткорректно».
Подсознание.
К слову «подсознание» относишься с иронией. Тёмное это дело. Нахватанностью отдаёт. Из умных книг. Взятое
напрокат. Взятое на веру. Удобное слово. Можно этим словом закрыть большой кусок реальности.
Присяга.
Присяга, клятва, даже простые подписи под документами – это такие оставшиеся в наследство от прежних
времён способы привязать живое существо к чему-то внешнему по отношению к человеку как таковому – к
законам, к государственной необходимости.
Попытки построения мостиков между чем-то интимно человеческим и юридической нормой общественной
жизни.
А совсем недавно в ходу была еще одна, упразднённая ныне, «привязка» - к более высоким, чем земной закон,
инстанциям: «Вот тебе крест!»
Пухшнур.
Такое ласковое «пушистое» слово! Для изделия, сделанного из «канцерогенного» материала!
Сквер.
- Хороший скверик. Если бы ещё алкашей не было!
- Как же им не быть!
- Почему нет?
- Потому что сквер от слова «скверно».
Солнечная система.
После ТВ-передачи о глубинах космоса.
Конечно всё чудесно в этом мире! Юпитер, на который нельзя приземлиться, замороженный Плутон,
безжизненный Фобос… А здесь всё хорошо. Дождик шёл всю ночь и утром по-летнему всё зазеленело - да уж,
откладывать лето дальше некуда, клочковатые облака несутся по небу… Чудная планета Земля! А ведь шаг в
990

сторону и… Венера, шаг в другую – Марс. На Венере хоть и есть облака, но не такие располагающие как на
Земле. Про Марс и говорить нечего - хуже всякой пустыни.
Есть, конечно, и на Земле пакостные вещи…
«Троллинг».
А по-русски - «издёвка». Но «издёвка» это не так интересно. Это звучит более однозначно по смыслу и потому
грубее.
А «троллинг», «троллить»... Ну, это что-то шутливо-сказочное и в половину не такое обидное. Можно
посмеяться.
Короче, такое расширение словаря русского языка, добавляющего нюансы смысла, сдвигающего смысл в нужном
в данный момент направлении, можно признать полезным.
Урочище.
ПМРО «Приход храма Святой мученицы царицы Александры в урочище Сосновка» получил от ГУП «ТЭК СПб» технические условия на присоединение к сетям теплоснабжения с нагрузкой 0,079 Гкал/час.
ПМРО – «Православная местная религиозная организация».
Такие прозаические вещи как ТУ на тепло и тут же целый набор не от мира сего понятий: «храм», «Святая»,
«мученица», «царица»!
Да еще будто нарочно вытащили в обиход совсем не употребляемое запросто слово «урочище».
«Уро́чище — в широком смысле, народное название любого географического объекта или ориентира, о котором
договорились («уреклись») люди.
И все это - в казённую, техническую, юридическую бумагу!
«Чудны дела твои, Господи!»
«Успешность».
Смешное понятие для этого мира. Неустроенного, распадающегося, расползающегося…
Тем более странно – «успешный!» - в отношении писателя.
В чем это он мог «успеть»? Куда?
Чаепитие.
«Женщины впригляду». Как «чай вприглядку
Была такая бабкина похожая на анекдот легенда о том, что в голодные времена пили чай «вприглядку».
С этого начались небольшие изыскания.
«В России чай пили в двух вариантах: вприкуску и внакладку. Самый распространенный — вприкуску или «через
сахар». Для этого требовался осколок «белого камня». Сахарная голова раскалывалась на большие куски.
Специальными сахарными щипцами эти куски разделялись не мелкие кусочки. Сахар был нерафинированным,
очень плотным по консистенции, поэтому по твердости напоминал камень. Да и растворялся он даже в горячей
воде достаточно медленно. Для питья чая вприкуску небольшой «каменный» кусочек сахара зажимали
передними зубами и через него протягивали горячий чай. Он омывал кусочек и оставлял во рту легкий сладкий, не
приторный вкусовой послед. С современным рафинированным сахаром такой «фокус» не удастся. Понятно, что
производимые звуки при таком питье были достаточно специфические. Одна из причин нераспространения
питья чая вприкуску в аристократическом кругу XVIII-XIX веков лежит, без сомнения, в этике стола».
«Второй способ питья чая — внакладку, рассиропливание, растворение кусочка сахарной головы или, что более
редко, сахарного песка в чае, — пользовался меньшей популярностью в России по нескольким причинам. Вопервых, до второй половины XIX века сахар был очень дорогим продуктом, а расход на чашку чая был
достаточно большим в силу его не рафинированности. В любом случае, для аристократов это была
альтернатива чаю вприкуску. Во-вторых, известно, что любой раствор сахара фиксирует в нем ароматы,
принижая их ароматическую компоненту. Последняя, как известно, в питье китайского байхового чая в России,
и в Сибири особенно, была достаточно высока и уважаема чаепийцами. Но едва ли эта ситуация была главной».
«В Сибири, как и во всей России, пили чай по обыкновению вприкуску. «Большая часть крестьян пьет чай через
сахар (с прикуской). Во второй половине XIX века, когда сахар стал массовым продуктом, стали пить и
внакладку, но всегда с прикуской. «Хозяйка спросила, пьем ли мы чай с прикуской? Отвечаем, что внакладку
пьем, т.е. с сахаром. — «Я-с это очень хорошо могу понимать, но позвольте узнать, угодно ли прикуски к чаю?»
Оказалось, что пить чай с прикускою — значит вместе с чаем есть сладкий пирог или что-то вроде пирожного,
приготовленного дома». В Сибири всегда пили чай «с прикуской», с медом, фруктовыми выварками и мягкими:
различными пирогами, ватрушками, помазунками], есвитом и пр. Оборот «с прикуской», т.е. с различными
выпечками, вареньями и пр. был распространен исключительно в Сибири. В европейской части страны так не
говорили».
991

Итак – «вприкуску», «внакладку» и «с прикуской». Но эти знатоки русского чаепития не упоминают еще один
вариант – «вприглядку». Вариант голодных, нищих времен.
А может быть, это просто дубоссарский анекдот – про чай «вприглядку»!
Возможно и анекдот, но не дубоссарский. В Интернете на эту тему оказалось много чего.
И даже в буквальном смысле. Рассказ в Пр.ру «Чай вприглядку» Валерия Столыпина. Эротического содержания.
Довольно простодушного. Про «женщину вприглядку».

Честь.
Версилов:
«Слово «честь» значит долг, — говорил он (я передаю лишь смысл и сколько запомню). — Когда в государстве
господствует главенствующее сословие, тогда крепка земля. Главенствующее сословие всегда имеет свою честь
и свое исповедание чести, которое может быть и неправильным, но всегда почти служит связью и крепит
землю; полезно нравственно, но более политически. Потерпят рабы, то есть все не принадлежащие к сословию.
Чтоб не терпели — сравниваются в правах. Так у нас и сделано, и это прекрасно. Но по всем опытам, везде
доселе (в Европе то есть) при уравнениях прав происходило понижение чувства чести, а стало быть, и долга.
Эгоизм заменял собою прежнюю скрепляющую идею, и все распадалось на свободу лиц. Освобожденные,
оставаясь без скрепляющей мысли, до того теряли под конец всякую высшую связь, что даже полученную
свободу свою переставали отстаивать. Но русский тип дворянства никогда не походил на европейский. Наше
дворянство и теперь, потеряв права, могло бы оставаться высшим сословием, в виде хранителя чести, света,
науки и высшей идеи и, что главное, не замыкаясь уже в отдельную касту, что было бы смертью идеи.
Напротив, ворота в сословие отворены у нас уже слишком издавна; теперь же пришло время их отворить
окончательно. Пусть всякий подвиг чести, науки и доблести даст у нас право всякому примкнуть к верхнему
разряду людей. Таким образом, сословие само собою обращается лишь в собрание лучших людей, в смысле
буквальном и истинном, а не в прежнем смысле привилегированной касты. В этом новом или, лучше,
обновленном виде могло бы удержаться сословие».
Прекраснодушный Ф.М. закладывает свои идеи там и сям по ходу фабульного действия.
Конечно, такое никогда ни при Советах, ни после не обсуждалось. Отменили дворян в 17-м, и всё!
Чести в людях будто не за что стало цепляться. Понятие чести сделалось старомодным, отжившим, оставшимся в
ушедшей эпохе вместе с сословиями.
Перестали прикладывать понятие чести к поступкам людей со всей его определенностью, с какой оно жило в
прежние времена. Даже во времена Достоевского, не говоря уже про пушкинское время.
Понятие чести ушло из повседневной жизни людей. Стало слишком пафосным. Ко многому обязывающим.
Наступили беспафосные времена.
«Плюнь в глаза...»
Все как бы согласились, что это слишком хлопотная и расточительная штука для современной жизни. Дуэли там
всякие, сведение счетов с жизнью, несмываемые пятна на репутации…
«Не дворяне», короче.
Шпага.
«Мужчина со шпагой», - произносишь мысленно и чувствуешь - не звучит как-то.
«Мужчина в шляпе» - это нормально. Для общественного транспорта 60-80-х годов 20 века.
До этого были времена, когда в ходу было суровое, дисциплинирующее - «гражданин».
Еще раньше – более тёплое, единящее - «товарищ».
И где тут «шпага»! Д`Артаньян, Пётр Гринёв, Суворов...
Но вот же он! «Мужчина со шпагой».
Только не в атаке и не на дуэли, и шпага не на поясе и не в руках, а в специальном спортивном чехле-рюкзаке.
Стоит себе на эскалаторе. В задумчивости. «Мужчина со шпагой».
По-другому не скажешь.
Экономайзер.
- Перенесите сюда секции от экономайзера! Они там за сараем.
- Чаво?
- Ну, там за сараем лежат такие ребристые железные хреновины. Перенесите их сюда!
Эстрада.
992

«Пошлость» эстрады. Вырванное, раздутое, замусоленное, выпяченное, проданное… человеческое чувство. Одни
конфетки и пирожные вместо нормальной еды. При всём старании – это грубое притворство, профанация,
красивость, неистинность, на потребу, до отвращения...
Эшелон.
«Петроградское небо мутилось дождём, на войну уходил эшелон…» Эшелон. Это слово прочувствовано здесь.
Может быть впервые. Важное слово в лексиконе 20 века. Эшелоны Гражданской войны. Эшелон с
добровольцами. Эшелон с хлебом. Эшелон дров. Потом другая война. В мирное время – состав, грузовой состав.
Война – значит эшелон. «Уходят эшелоны, а ты глядишь им в след, рязанская мадонна, солдатка в двадцать
лет…» «Эшелоны идут на Восток». «Воинский эшелон». «Эшелон с танками». «Отстал от эшелона»…
Юбилей.
*
Юбилей – это когда из обычной жизни делают что-то жанровое.
Жизнь не драма, не комедия, не трагедия и т.д., по крайней мере, в чистом виде.
А вот с помощью юбилея пытаются сделать из такой вот обыкновенной, будничной жизни, в которой намешано
всякое, что-то с отчётливой жанровой окраской. Закамуфлировать эту жизнь, представить ее в каком-то
несколько непривычном - презентативном - виде. В праздничной упаковке.
В этом что-то театральное, балаганно-цирковое.
Оно и смотрится без раздражения только, когда видишь актерско-режиссерские юбилеи. Им это положено. Это
для них часть профессии. Очередное представление. Бенефис. Они без этого не могут.
*
Что-то юбилейное...
То как они часто обманывают. И обманываются...
Поздравительные открытки. Тосты. Юбилейные адреса.
Расточают. Входят в соответствующие состояния. Такой вид устного народного творчества. Условность. К этому
надо иметь пристрастие и способности. Приукрашивание действительности.
«Давайте говорить друг другу комплименты…».
Опьянение жизнью.
*
Послушным, исполнительным, смирным, не высовывающимся начальником был всю жизнь. Не самым
выдающимся. Даже совсем.
Теперь пришло время юбилеев, и он хочет, чтобы его хвалили, говорили красивые тосты. Надеется. Но где-то
понимает, что зря. Надеется.
*
Некоторых удручает то, что ничего эпического не происходило в их жизнях. Ни поимки опасного преступника,
ни грандиозного изобретения, ни звучной должности или звания...
Это распространённое явление у «юбилейщиков» из простых смертных, они пытаются наскрести в своих жизнях
что-то выдающееся, но результат обычно непрезентабельный. Даже на Википедию не тянет.
Но как-то выкручиваются. С привлечением родственников, друзей и коллег по работе.
И всё оказывается не так уж и плохо. Бывает хуже.
*
Н.М. Завтра у неё начнётся первый день новой пятидесятилетки.
И долдонили и колоколили этими цифирями. Будто побивали её банными вениками, поддавая парку.
Она как существо более высокого порядка списывала эту их туповатую скрупулезность на их несовершенство. И
только слегка морщилась. Как от пригубленной рюмки с горькой.

Ясли.
Мальчик - с мамой за ручку. Говорят о яслях.
«Ясли», - повторяет мальчик за мамой. У мамы в запасе еще один вариант: «Ясельки». Чтобы ребёнок думал об
этом учреждении без опасений. Ласковое такое слово: «ясельки».
В общем-то у слова осталось два более-менее живущих в практике языка значения.
«Ясли» - это ДОУ, «дошкольное образовательное учреждение»
И «ясли» - из библейского обихода.
Реальный, материально-бытовой смысл слова стёрся, потерялся с исчезновением старого деревенского быта. И
современный человек сразу и не скажет, что это такое.

993

с3
Словесность

Словесность.
Словесность. Занятие такое. В центре - словесность. Вокруг неё всё остальное. Не мысль, не идея, а словесность.
Можно не понимать чего-то, можно сидеть, безыдейно сидеть, с пустой головой... И заниматься словесностью.
Почти - «словоблудием». Всё нужное появляется в процессе. Такой метод.
Цена слов.
*
Не понять... Всё уходит в слова. Ему, «словесному» человеку, очевидно бессилие, бесполезность слов во многих
ситуациях.
*
Мы знаем цену словам. Потому что сами их порождаем, вернее выращиваем. Как садоводы. Искренность слов...
Трудно ошибиться. Не соврёшь. Это как если бы было написано на лице.
*
Странная жизнь. Неглубокая. Поверхностная.
Он не научился правильно реагировать на слова. Он словесник. У него всё – в словах. Он привык много сил
тратить на бесплотные слова. Он живёт в словесном мире. Его заводят, ранят, вдохновляют… слова. Это какая-то
неправильная жизнь.
*
Подкладываешь слова и шагаешь всё дальше. По мысли - как по болоту. По словам.
*
Пытаешься заштопать словами дырявые мысли.
*
В какой-то момент понимаешь, что эту жизнь невозможно распутать словами. А можно только еще больше
запутать. С этим соглашаешься, но это ничего не меняет. Продолжаем «распутывать».

О словах.
*
Оплетаем словами этот мир, опутываем.
Расшатываем словами мышление, делаем его свободнее.
Как только ни подковырнёшь этот мир!
*
Знаки эмоций. Слова, не способные передать чувства. Или чувства, недостаточные для того, чтобы оживить
слова.
*
Слова из одной ситуации иногда годятся для другой.
*
Слова не должны пропадать. Их переносишь в другое место, и там они пригождаются. Те, кто безжалостен к
словам… Может быть, они не совсем правы.
*
Разные слова. Равнодушный и безопасный мирок. Молчание. Безгласные души и множество слов. Слова
бытового назначения, слова отталкивания, слова вежливости, неприятия, слова пустые наполнители среды
обитания...
*
«Мне было бы противно». Вариант реакции. На какую-то довольно распространённую ситуацию. Мало ли!
994

Выход из жизненных ситуаций с правильным «mot». Это полдела. Часто этого недостаёт. Не вырваться, не
прорваться - психологически - через разные случаи только потому, что нечего в нужный момент сказать. Комуто или самому себе.
*
Слова. Сплетение смыслов, заключённых в словах. Взаимопроникновение, взаимовлияние... Причудливые
сочетания.
Словесная ткань накидывается на этот мир.
*
Слова размывали понимание. Понимание не делалось яснее, отчётливее, а наоборот, оно утрачивало наглядность,
осязаемость. Какая-то кисея, рваная, полупрозрачная...
*
Слова, игры взрослых... Из них жизнь вытрясает слова, которыми они набиты как гипсовые копилки. Посильнее
потрясёшь - больше монет посыплется.
*
Слова. Вся психика с психиатрией замешаны на словах. Слова, произнесённые про себя или в голос – всё равно.
Это тонкий инструмент. Силу и возможности этого инструмента начинаешь не сразу постигать. И к осознанию
того, что со словами надо быть очень осторожными, приходишь только с годами.
*
Выписывание изречений, афоризмов и даже просто фраз.
Слова прокладывают нам дорожку по жизни. Прорубают путь в непроницаемости и неизвестности будущего.
Мы доверяем словам. У нас нет другого выхода. Это единственная возможность постижения мира.
Отысканием и усвоением словесных эквивалентов жизни мы занимаемся с детства и до самого конца. Понимание
чего-либо часто ограничивается именно нахождением достаточного, удовлетворяющего нас набора фраз по этой
теме.
Бывает, в дело идут даже самые обыкновенные, банальные проговаривания жизненных ситуаций. Хоть раз в
жизни человек должен произнести: «Снег, белый, уголь чёрный, трава зелёная...»
Авторский опыт. Это все то же, что и в обыкновенной жизни, но проговаривание происходит письменно. Может
быть, нужно повторить примерно тот же путь. Всё перебрать. Отсюда столько детско-юношеских банальностей.
От них стыдливо избавляются.
А что-то и жалеешь, смотришься иногда в эти строки как в детские фотографии.
*
За словами скрывают правду. Правду мысли, отношений, чувств...
Горький у Федина:
«...ум и знания не мешают им говорить весьма легковесно. Их слова не имеют никакой внутренней силы».
Пустота – это одно.
Внутренняя фальшь – другое.
Ложь под прикрытием формально правильных, демагогических слов.
Наивная хитрость: думают обмануть словами.
Никого не обманывают, но простой, житейской цели добиваются: не придерёшься.
*
«Чем душа успокоится?» Словами! Больше нечем. Так устроена жизнь.
Слова – то, что живёт в человеке. То, чем живёт человек внутри себя.
Его мысли, его слова, его мысли, облачённое в слова...
Словами и защищаются и нападают, ими утешаются, в них прячутся, в них себя хоронят...
*
Опасность слова. Словесности. Пустяки – будто бы! Слова, имеющие неожиданно серьёзные последствия.
Слово-мысли – скорее. Одно без другого не бывает. Так что: выбирай выражения и думай осторожно!
На словесном минном поле.
*
Очевидное обеднение языка в сравнении, положим, с 19 веком. С временами, когда Даль составлял свой
знаменитый словарь.
Наверное это связано с упрощением бытовой жизни людей, с её стандартизацией. Можно обходиться без
подробной детализации определений предметов и явлений повседневной жизни.
*
К разговору о словах. О том, что нужно пользоваться простыми словами, а не упаковывать сложное в особые, всё
равно только символически выражающие сущность слова.
«Еще через какое-то время, в один из приездов в Григорьевск, Макаров на тесной кухне оказался на мгновение
лицом к лицу с Ольгой и неожиданно для себя сказал, глядя ей в глаза: «Я люблю тебя».
Ольга с неопределённой улыбкой опустила голову и, ничего не сказав, ушла в комнату.
А Макаров совсем не придал этому значения. Его заботило то сладкое соответствие того, что он только что
произнёс, тому, что чувствовал. Он будто поймал кусочек подлинности этой жизни. Подлинности и
определённости - так, казалось ему, необходимых!
995

И Ольга даже могла теперь совсем ничего ему не отвечать – для него это было почти неважно.
Ему надо было не потерять это уловленное им уверенное и несомненное ощущение. Ощущение, вылившееся в его
такие “ответственные” слова. Надо было внутренне закрепить это обладание подлинным, и вдруг оказавшимся
совсем не стыдным, знанием, которое символически выражалось этими словами».
(«Макаров и Ольга».
Так сказать, применение на практике теоретических положений.

Словесная работа.
*
Хайдеггер. «Основание основания основания».
Чем-то - усилиями нашего сознания - наполненные оболочки слов. И дальше – игра словами в таком их виде, с
таким их пониманием.
И это религия своего рода. Там все содержание тоже упрятано в слова. Ими и живут.
*
Попытки словесного раскрытия этого мира. Выковыривание смысла с помощью словесной способности человека
разумного. Пока у человека не появилась эта способность и потребность в этом, мир был цельным и живым.
Инструмент познания. Странный и чуждый миру как таковому.
Пока не начнёшь копаться в… В чем?
Пока не начнёшь добывать понимание в этом мире, и не подозреваешь о бесчисленных связях, осложнениях,
противоречиях, мозговывертах, которые по недоразумению привязываются к познаваемым объектам.
Все эти сложности привносит в эти объекты сам человек в процессе словесного оформления своих мыслей.
Хайдеггер пишет книгу про одну только фразу: «Nihil est sine ratione»!
Словесная руда.
Другого инструмента нет.
Слова – как чешуйчатые сколы с монолита целостного понимания чего-либо.
*
Словесная реальность.
Работа со словами. И с понятиями. Все будто бы возможно! И все позволено.
Чудо слов.
Заворачивание понятий в слова.
И заворачивание реальности в понятия.
Что такое бесконечность? Кто ж скажет! Никто не знает! Но слово для называния этого непонятного есть. Так и
живём.
*
Занят «словесной» работой. Организацией понимания с помощью слов. Организацией передачи этого понимания
другим людям. Поддеванием этого мира, этой жизни словами. Добывание смысла именно словами.
Иногда достаточно поменять порядок слов, найти нужную информацию, вспомнить подходящее слово...
*
Подбирают слова. Всюду. Слова, образы, дуновения идей... В каком-то не проходящем почти никогда тоскливом
ощущении. Не веришь уже в спасение. И всё же ищешь, пытаешься уловить что-то. Ищешь неиспробованное
лекарство, как ревматики из фильма с Никулиным и Пляттом.
*
«Надежда? На то, что найдётся какое-то такое-этакое удивительное сочетание слов?
Смешные надежды!
А что еще здесь может быть – в этом занятии? Словоразвешивательном! Ничем, кроме слов, одни слова!»
*
«Сколько слов можно накопить за годы! А за десятилетия! А за жизнь! Невообразимо!»
*
«Переварить это обилие философствования...»
Философия, как и религия, – «словесные» вещи.
Философия, религия, психология, литература... Словесность разного качества и форм.
*
Всегда задача – нащупать твёрдую словесную почву для мысли. Ищешь её, угадываешь, подкладываешь разные
слова...
*
Иногда кажется, можно находить, нащупывать эти словесные возможности проникновения в суть, прежде не
поддававшуюся определению.
996

Надо работать над словом. Не просто рассказывать фабульные истории, не просто пользоваться языком как
средством передачи какой-то связной информации, а все время пытаться строить отношения в первую очередь со
словом, работать со словом, добиваться от слова высвечивания смысла всего увиденного в зрелище жизни.
Легко сказать! Но почувствовать, как это бывает, все же можно.
Так работали – каждый по-своему – некоторые русские авторы в 20 веке. Не все подряд. Первое, что приходит в
голову: Гоголь, Лесков, Бунин, Шергин, Олеша, Платонов, Зощенко, Шолохов, Шкловский, Цветаева,
Мандельштам, Катаев...
Это совсем особое направление в авторской работе, с особым отношением именно к словесной ее составляющей.
Конечно, никто специально не изобретал что-то невиданное, не опробованное авторами до них.
У них каким-то образом получилось войти в такие взаимоотношения со словом, чтобы слово перестало быть
просто чем-то служебным – инструментом для передачи необходимого содержания. Слово становится у них
равноправным участником, наряду с самим автором, процесса выявления смысла. Все самое главное происходит
не только в сознании автора, но и во взаимоотношениях словесного материала в сиюминутном процессе
написания текста. Слова будто начинают жить на листе бумаги своей жизнью, по своим законам.
Как именно это у них получалось, понять сложно. Можно только почувствовать. С удивлением.
*
По поводу того, что «мысль изречённая есть ложь».
Конечно, никакая не ложь. Просто это уже не совсем то, что было, когда это звучало в голове. Произнесённое –
это другое. Написанное на бумаге - это вообще сильно третье. Лучше или хуже? Вопрос. Но другое. Другая
местность. Можно не узнать и заблудиться.
Материальность письменного слова все как-то меняет.
Слова на бумаге дают новый толчок мысли.
И теперь важно не только «что», но и «как».
*
Убеждаешься иногда совершенно очевидным образом в волшебной силе словесных занятий. Пользуясь все тем
же ограниченным набором слов, можно ухватывать смыслы до того не схватываемые. Иногда просто
перестановкой слов, их столкновением в тексте... И будто мир становится ярче, понимание полноценнее,
отчётливее...
*
Проскакивание мыслью мимо понятий, которые требуют дополнительного углублённого изучения.
Слова прячут от нас важнейшие для понимания вещи. Мы не можем понять что-то в целом, если не поймём те
слова, которые используются в объяснении. Может быть, надо подбирать самые как бы простые слова? Хотя
наверное простых слов не бывает. Но все же...
Есть слова, на которые человек уже потратил очень много времени, сжился с ними, он их ощущает нутром и
может ими пользоваться органично. Но есть более редкие слова. Ими нельзя бросаться налево и направо и делать
вид, что уже все объяснено.
Развитие понимательных способностей человека – развитие навыков пользования языком.
Здесь просматривается что-то вроде самообмана человека. Он учится формулировать свои мысли, переводить
своё понимание сложных вещей в словесный ряд. И кажется, что понимание у него в кармане. Мир опутывается
паутиной слов. Они, как некая оболочка, покрывают исследуемую реальность, но перед взглядом исследования
возникают только контуры, очертания предмета понимания. Всё же существенное по-прежнему остаётся
недопонятым.
Слова как бы закрывают вопрос. Придумано, подобрано нужное слово и в него прячут как в коробочку предмет
понимания. И идут дальше, считая, что что-то понято в первом приближении. В большинстве случаев, кроме
этого первого приближения, ничего и не бывает.
Примерно те же функции у слова и в других сферах человеческой жизни: в религиозных вопросах, в политике, в
литературе... Понимание разбивается на осколки-слова. Упаковывается в слова.
И дальше при изучении каких-то проблем, в решении каких-то задач в разных сферах пользуются уже словами, в
которых спрятаны элементы реальности. Играют словами, выстраивают из слов нужные мыслительные
конструкции, обрабатывают словесные массивы... Другого способа для понимания нет.
«Слова, слова, слова».
*
- Был один знакомый в юности. Запомнилось, как однажды он просто так, на ходу, почти ничем не
мотивированно охарактеризовал свою однокурсницу: «В ней что-то крысиное». Никакой озлобленности, ровным
голосом, запросто... За внешней белозубой весёлостью – такие жёсткие суждения! Удивило как-то.
- Что?
- То, что можно позволить себе жёсткие суждения.
- Подумаешь!
- Но, дело не в этом. Я о другом. Что если несколько переиначить? Так, например: «за внешней белозубостью»?
- Скажешь тоже!
- Придёт в голову что-то такое, а потом и думаешь, что же получилось?
- Словесное баловство.
- Нет, не просто баловство. Это тоже работа со словесной материей, работа со словом. Может быть даже,
открываются какие-то новые, не предполагавшиеся до этого возможности понимания. Проглядывают за
обыкновенными, привычными словами.
997

- И что?
- И все же не можешь понять, с чем имеешь дело, как это работает.
*
Проскальзывание.
Проскальзывание в смысл с помощью слов. За словами, в словах можно проскользнуть.
*
Жизнь словами. Слова заслоняют жизнь. И вроде – куда деваться! Вроде от этого не уйти человеку!
Выстраивание словесных конструкций для объяснения мира.
Частокол слов.
Но если посмотреть как бы со стороны...
Человек, слова, мир... Все по отдельности.
*
Эти попытки что-то понять с помощью слов, с помощью правильно расставленных слов…
Попытки прокрасться, пролезть в понимание с помощью слов…
Эта жизнь головой, словесными, мыслительными конструкциями…
*
Интонации Жванецкого. Где-то, как-то, каким-то образом.
Забалтывание ситуации, обволакивание её паутиной слов.
Или ещё вариант - «проскальзывание» вместе со словами в суть того, о чём пишешь.
Общее в том и другом случае – всё идёт через слова.
Доверие к словам!
Исходишь из возможности «словесного» подхода к ситуациям. Не выверяешь сначала всё как бы по-сухому,
мысленно. Ничего окончательного...
Или больше того, бывает, ничего даже приблизительно похожего на результат, и представить не можешь, пока не
сядешь за стол и не начнёшь двигать слова.
И слова в такой работе не просто что-то служебное, вынужденное, раздражающее, от чего больше мучений, чем
удовлетворения.
Это такая словесная работе, при которой мир как бы вырисовывается на твоих глазах, тут же. Без такого подхода,
такого способа работы со словом мир был бы, можно сказать, невидимым. Не выявленным.
Так или иначе, интонации М.Ж. воспринимаешь почти как свои собственные. Конечно, у него уклон в
«райкинизм». Это немного претит. Тут с ним расходишься. Разные люди, разные авторские истории.
*
Пробраться к смыслам, пробраться к мысли…
Через завалы, засеки, буреломы… слов.
Так только и бывает.
*
Если идти от слов...
Втаскивание смысла с помощью слов.
Смысл спрятан в слова как в оболочку. Именно такое понимание взаимодействия смысла и слов.
Смысл не тождествен слову. Смысл только прячется в слова, рядится в них.
*
Угадывать слова, а за ними - и смысл. Слова проскакивают откуда-то. На этом как-то выезжаешь. Мало понимая
как.
*
Процесс обретения понимания и, в конечном итоге, познания - через слова.
Уже было где-то: накидывание словесной сети на реальность для улавливания смысла.
Это главное в способе авторской работы.
*
Работа со словом.
Обработка мысли бесконечными переборами, уходом, возвратом, переиначиванием, усечением, расширением,
углублением, разборкой на составляющие, переформулированием... И слова, слова, слова.
*
Погружаешь в самого себя слова, собранные в разнообразные мысли. Погружаешь как в некое
преобразовательное устройство. Там с этими словами и мыслями происходят всякие вещи... Они меняются,
обрастают дополнительными смыслами, открывают что-то новое в понимании... Обычная работа за столом.
*
Улица. Бабушка – внучке: «Опять нам по попе попадёт».
Это же интересно! Сказать что-то не просто так, а с выдумкой.
Интерес слову.
Это часть заполнения души. Словесная работа определённого рода.
*
Загадки словесной работы.
«Принимаю тебя, неудача,
И удача, тебе мой привет!
998

В заколдованной области плача,
В тайне смеха — позорного нет!»
Каково! «В заколдованной области плача».
Эта словесная обработка реальности...
Бессильная, можно сказать, по большей части.
Часто что-то не срабатывает.
При всём уважении к прикладываемым усилиям Словесно-поэтической работы.
*
Тотальная словесность, формальная, не по внутренней необходимости, а тренировочная, для поддержки в тонусе
словеснической мускулатуры...
Почему-то иногда кажется, что всё это - на определённом уровне интенсивности - несёт неявную, но реальную
опасность для основ авторской работы.
Работа со словом становится похожа на словесническую фабрику с её обездушенным разделением на отдельные
операции. В одном цехе заготавливают слова, в другом их обрабатывают, потом всё это как-то свинчивают
вместе в сборочном цеху.
Наверное в этом больше профессионализма, однако...
Так «голливудские сапожники» работают над сценариями: одни занимаются фабульным действием, другие
пишут диалоги, третьи придумывают что-то смешное или трогательное под определённые категории зрителей...
Всё же во всём должна быть мера. В том числе и в «профессионализме», который при его избытке может
превращаться во что-то противоположное.
У В.О. Ключевского есть высказывание на эту же тему:
«Чистая филология производит впечатление человека, который, пустившись в путь, второпях забыл, куда и зачем
он идет (специализ[ация] науки)».
(«Афоризмы и мысли об истории»).
*
Словесная работа. И такой эта работа в иные минуты покажется логичной и нужной, если вдуматься!
Поиски слова. Добыча, «старательское» намывание... Находятся новые, невиданные сочетания слов, смыслов,
преобразующие вдруг наши представления о мире. Надо только делать эту работу вдумчиво, спокойно, скромно,
сдержанно...
Так хочется думать. Так думаешь.
*
Словесное объяснение всего в этой жизни.
И не просто объяснение, а именно «словесное»! – уточняешь то, что пытаешься сказать. Как будто есть другой
способ что-то объяснить себе или другим в этом мире!
Движение к пониманию через словесность - это, конечно, движение по достаточно зыбкой почве, тут нельзя быть
полностью уверенным в достижении нужной цели, но по-другому человек не умеет и других способов, других
инструментов не знает.
Словесная алхимия, можно сказать. С её помощью добывается понимание схоластиками от литературы.

Лирика.
Мысль о том, дефект ли это, повод ли для комплексов: занятость в жизни только лирикой. Ничего «сурьёзного».
Одни словеса. Перебирание чёток. Простейшее. Как туман, дождь, трава, деревья, луна... Это не кажется
«культурным слоем». Только чернозём, однородный, молчащий.
Вера в слова.
«Счастье было так возможно, так близко». Они так думают. Словесно. Верят в то, что думают. А думают
словами. И поэтому вынуждены верить в слова. В реальность слов. Верят, что счастье возможно. То есть верят в
нечто неопределённое, что не мыслится словесно, но для обозначения чего было придумано соответствующее
слово. Реальность счастья. Реальность эфемерного, неопределимого. Жизнь в оболочке из слов.
\
Всё непросто.
Бродский говорил, что каждую строку у МЦ можно изучать, разбирать на составляющие, чуть ли не трактаты
писать по каждой строке. Способность так видеть реальность литературы и одновременно реальность
жизненную. Умение видеть, что всё не совсем просто с самыми простыми словами, простыми, почти бытовыми
фразами.

999

Достижение.
Достижения в словесности. Дошли до осознания тщетности, ненужности той изощрённости словесного
мастерства.
Обдумывание.
Обдумывание чего-либо. Понятия обрастают словами. Слова будто выскакивают из понятий, выделяются из
понятий. Из образов. Из объектов обдумывания.
Недоступное.
Всегда остаются недоступные словам уголки сознания. Проскальзывает полумысль-полуощущение.
Ждёшь.
Терпеливо ждёшь... Нет, не ждёшь... Не ждёшь, сложа руки. Другое... Терпеливо ждёшь того - всегда верно
угадываемого - «состояния» слова, состоявшегося слова.
Никогда не стремиться выдать продукцию сей момент. Не давать волю нетерпению всё сейчас же претворить в
слова. Умение не разочаровываться оттого, что этого рода потенции нет в любой момент. Умение ждать. И
ждёшь.
Оболочка.
Слова - как оболочка. Человек - это его словесная оболочка. Словами определены все его взаимоотношения с
людьми. Одна фраза, две, три... И человек уже распят на своих словах, он в них уже барахтается, как марионетка
в невидимой паутине ниточек.
Научные слова.
«Структурная группировка, когда рисуется…» - научили научным словам этих взвинченных, теряющих всякое
терпение девиц, вышедших курнуть на улицу. Научили словам. В науке это и так сплошь да рядом, и не у столь
простодушных девиц, - знание слов, терминов заменяет знание сути. «Вещи в себе». Они и не пытаются
проникнуть под наружную оболочку этих понятий. Они знают слова. Знают морфологические, синтаксические
признаки этих слов. Они знают, что «группировка» - это то, что рисуется, а не то, что, «если через него
пропустить ток, засветится синим холодным пламенем». Исчерпывающие знания. Таблоиды. Шуршафчики.
Инкубы и суккубы.
Меняется мир.
Употребление слов. Тех или других. От этого меняется мир. «Прогнулся, трахнуть, крутой, залететь,
пролететь…»
Язык публицистики.
Набор фраз, слов, круглых и скользких, как шарики от подшипника. Они и соединяются с помощью колец:
механически свободно, ловко. И не продохнуть. Укатанность. Погромыхивает. Глаза на лоб лезут от тряски и
тоски. На каждой странице, в каждой статье. «Музыка бытия», «горечь минувшего», «проникается гневом и
болью», «слияние времён», «кровоточащее сердце поэта», «образ этот, конечно, неоднозначен»…
Символ веры.
Слово - символ веры. Слова – первоматерия, те элементарные составляющие, непроницаемые, неделимые… В
науке это условно, в религии – безусловно.
Вера, всё же, не в самих словах, а в том ветерке, который гуляет среди камней-слов. Рассеянная энергия веры.
Веры в слова. Больше ведь ничего нет. Без этого ветерка всё остальное – груда камней. Блоки идей, описываемых
словами-символами и у патриотов и у коммунистов. Часть слов у них общая. И, опять же, слова мертвы, если их
не овевает дух веры в эти слова.
«Держава, жидо-масоны, партия, социализм, пролетарий, порядок, справедливость…»
Беседующие старушки.
Одеваются, рядятся в слова. Это уже вроде как ни к чему. Возраст, когда слова уже не одевают. Их разговоры
напоминают о том, что они уже беззащитно голые перед вечностью. Это было не так очевидно ещё совсем
недавно. Пока они не вышли из болезней, потерь… на финишную прямую.
1000

Они - как иностранцы, едва выучили язык этого мира. Но и так же как иностранцам, он им не нужен. Это для них
что-то вроде хобби. Развлечение, блажь. Нечто необязательное.
Дрова.
Слова, слова… Как только что нарубленные дрова. Их ещё долго надо разбирать, укладывать… А пока они лежат
горой. Свеженарубленные слова.
Случаи.
*
Держится особняком. Держится хрущёбой. Держится многоэтажкой.
*
«Гений современности…» – как будто оправдываются уточнением, снижают значение.
*
Две фразы. «Прохладные пальцы» - что-то романтическое или модернистское. «Прохладные пальцы рук» - почти
то же самое, но карикатурно.
*
«Мягкость характера». Это еще надо как-то понимать! Разложить на составляющие, объяснить...
Но можно и так. Сказать по наитию, по первому импульсу. Как все говорят.
Люди путаются в словах. Иногда опасно, больно путаются, а чаще просто так – никак и ни о чем. Мелют вздор.
Развешивают в воздухе почти ничего не значащие слова. Как кружева.
*
«Давайте до тонкостей опускаться не будем!»
Хотя обычно говорят: «Давайте до грубостей опускаться не будем!» Здесь наверное другой случай.
*
«Бога ради!» Это совсем не то, что «Ради Бога!» Почему-то.
*
«Практически он теоретик».
*
Доклад:
«Вопрос не улегури... не улегули... не решен».
Трудное, в самом деле, слово. «Не урегулирован».
*
«Профилактика здоровья».
Это так же, как «водку пьянствовать.
Или как «поклоняться суеверию».
*
«Гигантик».
А что! Есть же детское: «лилипутик великана».
«Один лилипутик великана».
*
«Наприконце», - так говорили русскоговорящие дети в Молдавии в 60-70-х годах ХХ века.
*
«Закрый рот! Шоб я тебя не бачыла!».
*
«Трагическая гибель Иисуса Христа». (Радио).
*
«У гроба с телом покойного».
Отделяют тело от покойного. Покойного NN - от его тела.
Душу от тела?
*
«Жопа отваливается».
*
«Листики зазеленели».
Спрямление мысли. По кратчайшему расстоянию.
*
«Мне так их понятно!»

Лекции по ГО.
1001

*
ГО-лексизмы.
Это когда русский язык призывают на военные сборы, и он вынужден подчиняться уставной логике.
*
«Как правило они что?»
«… не попали что? - в органы дыхания».
«… и других что? – опасных химических веществ».
«Мы будем находиться что? – на улице».
«Время защитного действия наших с вами что? – противогазов».
«Надёжность их что? – очень надёжная».
«А в конце показано что? – санитарная обработка».
«Могут применяться что? – защитные средства».
*
«Взрывы делают опытные работники».
«Работа с персоналом – это не вредно».
«Всё материализуется. Вы поосторожней! Не накручивайте то, чего еще нет!»
«Нет смысла скрывать. Оно не надо».
«Достаточно печально».
*
«Это можно забыть, как двадцатый век».
«Это гораздо другое».
«Радиация не видна».
«При таких огромных катаклизмах…»
«Облако, когда оно взорвалось…»
«Нейтрон, электрон, прочее дерьмо ядерного строения».
«Вся эта опасность состоит…»
«Накожно-наружно».
«Чтобы человек как сущность не заразился».
«Герметизация наших внутренних органов и наших наружных покровов».
«К ним должны быть применены все меры по их защите».
«Те же кладовщицы и прочие люди».
«От властей надо получать разного уровня ситуацию».
«Условно говоря, накрыло всю территорию, всю крышу, это же километры, мягко говоря».
«Дожидаться атмосферных явлений – дождь, снег…»
«Выстроить себе этот логоритм».
«Ты все-таки не голый, ты в противогазе или в респираторе. Уже можно как-то…»
«Задайте вопрос, а где мое личное средство?»
«И были обезопашены».
*
«Оценка состояния обученности».
«В целях беспокойства о вашем здоровье».
«Тема номер раз».
«Это намёк на что? Откусить лакомый кусочек».
«Макеты (развёртывания нештатный формирований). Им место в Эрмитаже». Это высшая похвала
художественности».
*
«Давайте расскажем следующее!»
«Квасили сакэ».
«Выделяется радиоактивное облако».
«Получил такую радиацию! Нехорошо!»
«Опасность в чём составляет?»
«Не совсем было везде одинаково».

Лекция по автоматике.
«Автоматика позволит сократить количество рабочего класса».
«После семидесятых лет».
«Газ чреват такими своими действиями».
«Повысить уровень персонала».
«Всё это чревато кончается».
«Бесчеловечное или почти бесчеловечное регулирование – автоматика полная или частичная».
1002

«Частичная автоматика».
«Она дорога... Ну, она может быть и не дорога... Она не дорога. Но...»
«Человек призван периодически воздействовать на механизмы».
«Вы все разные и пойдёте на разные котельные».
«Не берём в наше внимание».
«Может загазоваться и... Взрывчик.. Хе-хе!»
«Сирена ревит. Реви-и-и-ит!»
«Повторение – мать учения, как говорил Владимир Ильич Ленин».

Лекции, оперативки, доклады…
*
В «Петербургэнергонадзоре».
«Много недр в нашей стране».
«Гораздо меньше забот-хлопот».
«Грамотное желание».
«В Российской нашей Федерации».
«Все сведено к нормальному».
«Польза в чем выражается? – В деньгах».
«К сожалению это жизнь – все считают деньги».
«К чему хочу сделать упор?»
«Экономичней выбросить 70, чем 180».
«Надо всегда приходить к здравому уму».
«Учитывать учет тепла».
«Не хочет иметь никаких головных болей».
«Не будем друг другу строить глазки».
«Это такая вещь хорошая!»
«Времена брожений и шатаний… Эти времена кончаются».
«Должны быть максимальные приборы».
*
К началу отопительного сезона.
«Существует ропот на эту тему – о зарплате».
«Это, конечно, ни в какие ворота не годится».
«И финансовые затраты понесем и человеко-часы».
«Знаю проблему. Она услышана».
*
«Хитрость и мудрость женские не нужны».
«Позволяете себе быть в говне, по-другому я не скажу».
«Старый костюм должен быть выстиран и заштопан».
«Раз! - по голове. Потому что маньяк».
«Надо эти нюансы минимизировать».
«Одинаковость мышления».
«Как рыба в воде лед набрала».
«Кляузно обоснованно».
*
«Решить вопрос». Всегда как-то спотыкаешься об это выражение, принятое в казенной переписке и служебных
разговорах.
*
«Первое, что вызывает, - это недоверие…»
*
«Отделять мух от варенья».
А еще: «Отделять мух от котлет».
Кому что нравится».
*
«Почитайте, за что вы отвечаете! Почитайте должностные! Вы отвечаете за все».
*
«Усилия напрячь придётся всем».
*
«Пошла динамика».
*
«Рубикон перешёл, где он тыкался».
*
«Разрешите вас услышать».
1003

*
«Крутимся как ёжики».
*
«По памяти не скажу».
*
«Не для общих ушей».
*
«Свищ струячит».
*
«В общем, обстановка такая творится».
*
«Надо все время помнить в голове...»
*
«Появилась квартальная премия 30%, появилась и возможность разочаровывать людей».
*
Н. Михалков об увлечении молодёжи айфонами, интернетом и пр.
«...потому что джин, который выпущен из бутылки, - это ящик Пандоры».
*
«Там куча воды».
*
«Восьмой или девятый год... Тогда ещё был Курбатов. Он только умер».
*
«Раздуваем из мёртвого слона».
*
«Нам бы первый блин испечь, чтобы потом весь пирог получился».
*
«Похолодает, и мы сядем в эту лужу».
*
Устойчивые словосочетания в казённых письмах и производственных разговорах:
«Решать проблемы», «решать вопросы».
Всё время как спотыкаешься об эти выражения.
И иногда кажется, что по-другому понятным всем образом не выразишься.
*
«Чтобы мы физически спали спокойно».
*
«Ну что? Мы всё не забыли?»
*
«Чем результат закончится».
*
«При наступлении необходимости».
*
«Это мало кого устроит, а точнее никого».
*
«Металлолом у нас получился».
*
«Есть всевышний Бог».
*
«У нас вырастет геморрой большой».
*
«А вы потакаете к этому».
*
«По мере истечения времени».
*
«Улыбнулись между собой».
*
«Просьба посмотреть на себя снаружи».
*
«В голове себе отложит вопрос».
*
«Кто-то написал нехорошее слово. Едешь и читаешь».
*
«Кляузно обосновано».
*
«Всюду есть вилки».
*
1004

«Больше на эту тему не хочу затрачивать».
*
«Подобьём все хвосты».
*
«Не дремлющее око видеокамер».
*
«Не было бы женщин, я назвал бы всё своими именами».
*
«То письмо, которое вы послали, не сработало».
*
«Человеческий фактор присутствует».
*
«И вот уже четыре дня сверху прошло».
*
«Ему в наклонку нельзя».
*
«Начинается конец года».
*
«Один раз котельная останавливалась по заявке, другой – по электроэнергии».
*
«Я не знаю пофамильно».
*
«Я там ногами ходил».
*
«Мы тоже иногда идём на упущения».
*
«Какие только слезы туда ни прикладывали!»
*
«В «Энергия-холдинге» полностью непробиваемые люди».
*
«Ноги растут не из нас».
*
«Вопрос не стоит так сильно утрировать».
*
«Был генеральный директор, везде кивнул головой».
*
«Ставите в раковое положение».
*
«Запах улучшился. Завтра будем нюхать комиссией».
*
«Написали сумасшедшую телегу».
*
«Законстатируем и идём дальше».
Возможно даже было сказано: «Законстактируем».
*
«Толкаем паровоз, а он и ныне там».
*
«Целая группа людей должна была работать во внеурочное время. До десяти часов! Из-за того, что было
сорвано время!»
*
«Вытягивать резину здесь нечего!»
*
«Надо делать личные звонки».
*
«Три года продолжали ничего не делать».
*
«Не все ещё верят в эту религию».
*
«Давайте внутри себя собираться и решать».
*
Совещание.
- Вам не кажется, что ваша позиция немного еврейская?
- Не буду оправдываться, но что вы имеете в виду?
*
Вечерняя оперативка.
1005

- Ну что ещё, Егор Евгеньевич?
- Ну что… Морг отключен… Но жалоб нет.
Общий смех.
- На этой положительной ноте заканчивается понедельник.
*
«Только мы Муму тянем».
*
«Перераспределение авторитетов». (деп.).
*
«Наши крайние Севера». (деп.).
*
«Юритизированный произвол».
*
«Ложится на демократические плечи».
*
«Геополитическое пространство».
*
«Беспрецедентный абсурд».
*
«Некоторые участки электроуправления, ПХС, Аскерова, Чикунова, Константинов... не представили отчёт по
инвентаризации. Вот у нас и хвостовики по инвентаризации».
*
«Считаю, что это раздутый пузырь».
*
«На смене будут сидеть, чаи-лимоны гонять».
*
«Мы будем каждый раз встрепинаться».
*
«Каждый несёт свой чемодан».
*
- Договор долго заключается.
- А вы ноги к нему приделайте!
- Кому?
- Себе.
*
«Ноги растут не у нас».
*
«Нервное волнение».
*
«Максимально мобилизируемся».
*
«Там свои тёрочки».
*
«За людей не держат. Так… челядь».
*
«По стройке мы теперь ломаем четыре котельных».
*
«Козлик отпущения».

Лектор УМЛ.
*
«Эмоции» – от французского «эмойшин».
*
«Пословица о том, откуда рыба гниёт, оказалась пророческой».
*
«Как правило, всегда имеется три момента во всем: большой, средний и малый. И так во всех сферах».

1006

Но всем понятно!
*
«Щас начнётся волокита! Надо её ускорить!»
*
«Необходимо держать в курсе зрения».
*
«По ходу подхода этой даты…»
*
«Тянули эту резину».
*
«Выживаемость людей».
*
«Эти даты уже ушли наверх, мы ничего менять не будем».
*
«В оборонке собран весь интеллектуальный мозг».
*
«Подрядчик тянет резину за хвост».
*
«Не надо выговаривать большие морали».
*
«ТВ. «Я плакала до слез».
*
«Мы уже не относимся к этому поколению».
Но всё понятно. Хотела сказать, что они уже вышли из этого возраста.
*
«Мне все это было ужасно», - из юмористического отрывного календаря.
Спрямление мысли, упрошенный вариант ее выражения.
Но всем понятно.
*
«Вытащи из розетки холодильник».
*
«Математику считать надо».
*
«Улыбочные зубы».
*
«Медицинское лекарство».
*
«Штраф за внеположенное место».
*
«Испортился свет».
*
«Не на те ноги тапочки надел».
*
- Ещё сто лет назад так и говорили: «курение табака», «о вреде курения табака»...
- Что ещё можно курить!
- Мало ли! Курить фимиам. Или курить кальян. Но дело не в этом. Нельзя даже сказать, что это некая тенденция к
упрощению разговорного языка. Сокращают лишнее - какой-то довесок, без которого смысл не теряется. В 99%
случаях речь идёт о курении именно сигарет, трубки, табака. И все же здесь какое-то смысловое смещение,
сложившееся еще и потому, что так сложилось. Сместился центр тяжести. Так стало удобней.
*
«Автобус здесь кольцо делает».
*
«Я буду их как зеницу ока караулить».
*
«Тяжёлая криогенная ситуация сложилась в нашей стране».
*
«Здесь сидишь, мозги набекрень ломаешь».
*
«У нас только сыро-копоть».
*
«Кто-то прошёл женскими шагами».
*
«У вас есть мозги на плечах или нет?»
1007

*
«Это эстетически некрасиво».
*
«ДТП с помощью «Жигулей» и велосипеда».
*
«Времени ещё рано».
*
«Глаза ухудшились».
*
«Холодно одет».
*
«Кто ему не даёт право!»
*
«Тянут волокиту!»
*
«Поменяли окна на стеклопакеты».
*
«Пока идти будем, все время кончится».
*
«Мама курит… Что вырастет из такого ребёнка!»
Но всем всё равно понятно.
*
«Спасибо за пропущение вперёд», - а ведь поймёт кто угодно. С языком можно делать всякости.
*
«У неё ушёл живот».
*
«Все на соплях сделано».
*
Начальство распекает: «Вам было всё абсолютно».
*
«Тополя полетели».
*
«С пятницы на температуре».
*
«Это моя бывшая улица».
Но всем понятно. Она наверное хотела сказать, что это улица, на которой он когда-то жила.
*
«На пять лет не помолодела».
В этой фразе даже есть какое-то неожиданное остроумие. И глубина. Обычно ведь говорится: «на пять лет
постарела».
*
Метро: «Уступайте места лицам пожилого возраста и беременным женщинам».
«Лица пожилого возраста». Довольно сомнительно звучит. Но всем понятно».

Гости с юга.
*
«Жарко в ноги».
*
«Он не поехал туда на какие-то гульки».
*
«Выпила коньяка, мне еще хуже стало».
*
«Это скрипка! Нужно петь изнутри!»

Поучения.
1008

Красиво говорил поучения. Как преподаватель марксистско-ленинской этики или протестантский проповедник. В
его устах всякие возвышенные слова перекатывались как шарики в лотерейном барабане. Чувствовалось, что он
знал свой предмет: «ад, спасение, животная похоть, человеческая слава, добродетель, истинное учение, спасение
от зла…» Система категорий, утрясённая раз и навсегда. Как в каком-нибудь вузовском идеологическом
предмете. Ни одного лишнего, не утверждённого в высших инстанциях слова.
Расшатывание.
Смысловое раскачивание при помощи бесчисленных «может быть», «как-то», «вроде», «где-то»… Смысловое
расшатывание текста. Зыбкость, неопределённость. Кисель. Желе…
«Живой труп».
Знаменитая фраза Протасова: «Между ними сложные отношения...» Опять же только слова. Они предназначены
для «недочеловеков». Что ему сказать тем, кто близок, равен ему по духу? Опять бесполезные, беспомощные
слова? Словами защищаются друг от друга. Оружие. Защита молчанием - это уже другое.
Культура речи.
Очарованность «народными» неправильностями.
Но те неправильности, которые употребляю «образованные», вызывают нарекания: К примеру, «ложить». Нельзя
и всё. Что угодно можно, а это нельзя. Это жупел, символ культуры речи.
«Нет такого слова, голубушка!»
Оно есть, и им пользуются, но никогда его не ввести в обиход. Что угодно пройдёт, но не это.
Не хватает.
Девяносто процентов смысловой полноты какой-либо фразы остаются за рамками текста. Это то, что хранится
нашей памятью, что никак не передать словесно. Интонация, тембр, напряжение, эмоциональный взлёт при её
произнесении, то добавочное, не фиксируемое, возможное к передаче разве что с помощью актёрской игры. Как
этого иногда не хватает!
Справедливость.
«Справедливость». Популярное в агитационных речах кандидатов в депутаты слово. И в названиях политических
партий его используют.
Не улавливая ценностной подпорченности слова.
Началось все с какого-то текста на религиозную тему:
«Бог не справедливый, он – милосердный».
Оказывается, справедливость не так уж хороша в высшем понимании.
«Справедливое наказание, «справедливое возмездие» - понятие жестокого человечьего мира.
«Справедливое распределение» благ, садовых участков, наградных… Дальше этого идти с этим словом некуда.
Или «несправедливость». А куда с этим словом? Никуда. Не дальше «книги жалоб и предложений». Апелляция
не к Высшим началам, а к человеческому общежитию. К заведующему столовой!
«Справедливость» - инструмент бытового устройства жизни.
Упрощающий жизненные сложности инструмент.
И при этом мы живём в мире, который никак нельзя называть справедливым. Может быть, и слава Богу! А то бы
мир давно перестал существовать. Справедливость, воздающая каждому по заслугам, почистила бы землю.
Наверное, все-таки, мы живём прощающем мире. В каком еще? В снисходительном? В «попустительском»?
Может быть, в милосердном?!
Плохие слова.
*
Мальчик: «Это плохое слово».
Наверное мама ему об этом сказала.
Странно, если вдуматься. Есть хорошие слова и есть плохие.
Изгоняют некоторые слова из жизни.
Фильм «Ты есть...»
«- ...Говно он на лопате.
- Не надо! Нет такого слова.
- Как это! Дерьмо есть, а слова нет!»
Очищают жизнь от неугодных понятий?
Этакие запретные понятия. Изгоняют их из жизни. Пытаются, во всяком случае.
В том числе, с помощью запрета на произнесение слов, обозначающих эти понятия.
1009

Детям и в «приличном» обществе.
Хотя сами понятия запретить нельзя. И изгнать их из жизни тоже невозможно.
Разделяют мир на части – чистую и не очень, высокую и низкую.
Вполне себе по-человечески.
В человеке всё неотделимо соединено – и земное, и небесное.
Материальное, плотское, то самое дерьмо, прах, земля...
И тут же - духовное, идеальное, иногда говорят - Божественное.
Эту разделённость мира и человека на части приходится принимать как данность.
И порядка в этом вопросе никогда не навести. Это живая жизнь, в которой всё взаимосвязано и одно не бывает
без другого.
А мамочка этого мальчика просто ориентирует сына в сторону высокого, духовного, в конце концов, разумного в
этой разнообразной жизни. Так все нормальные мамочки поступают.
Хотя слова сами по себе не виноваты. Тем более понятия.
Но и в излишне брезгливом отношении к жизни тоже нет ничего хорошего.
А повышенная духовность, превращается с годами в душевную болезнь.
Но ведь мальчик! Чему ещё его и учить как не этому различению высокого и низкого, хорошего и плохого!
Ну, что же... Со временем он разберётся. А пока пусть знает, что есть плохие и хорошие слова.
И с понятиями разберётся когда-нибудь.
*
Сэй-Сёнагон, «Записки у изголовья».
«188. То, что может сразу уронить в общем мнении.
Когда кто-нибудь (хоть мужчина, хоть женщина) невзначай употребит низкое слово, это всегда плохо.
Удивительное дело, но иногда одно лишь слово может выдать человека с головой. Станет ясно, какого он
воспитания и круга».
Вот в чем разница между словами. Есть «низкие слова». Они не сами по себе «низкие» или плохие. Они просто
отсылают к той среде, в которой эти слова употребляются, и эта среда отвратительна.

Сharmant.
ТВ. Актриса: «Вы странный».
Она, конечно, не Элочка-людоедка, но наверное это присуще всем красивым женщинам – освоение системы
фразочек на разные случаи жизни. И, конечно, это charmant. Еще и потому, что она всё-таки не Элочка-людоедка.
Словесное баловство.
*
Большие разницы: «Банкир» - «Банкёр», «Банкомат» - «Банкомёт».
*
«Диксануть» что ли! Да уж. А вот с «Полушкой» так не получится».
*
ТВ, Медведев: «Больше драйва, больше куража…» Поправился, нашёл нужное слово. И хорошее слово.
Абсолютно заменяющее англицизм.
*
«Бутерброд». В полном смысле слова. Буквально. Строго по кулинарному рецепту. Бутером намазан брод.
*
Не в ругательном смысле, а просто дурак».
*
Не выносит слово «пипец». Уж лучше натуральное, живое, увесистое слово, которое якобы культурно заменяет
этот самый «пипец».
*
Есть слово «лох». А в усиленном виде будет – «лошара». Оказывается.
*
«Шахер-махер» - винодельческий термин. А еще «штапель» - когда вообще уж на сахаре, воде и жмыхе.
*
«Кондом штопаный!» А Word-у нравится. Грамматически все верно.
*
«Какая-то наркотная с виду или пьянцевая, но невсебешная – это точно».

*
Улица. «Обычное кидалово».
*
Помимо цветка «распущенными» бывают: ребенок, девка, живот, вязанное изделие, поведение...
1010

Школьники бывают «распущенными на каникулы».
*
«Обогащение сокровищницы русского языка» новыми словами:
«Майданутые», «свидомые», «оранжоиды», «вата», «правосеки», «пиндосы», «подпиндосники», «пропиндосская
дрянь», «либерасты»...
*
«Застегнуто себя веди на улице!»
*
«Малахитово-звенигородский цвет».
*
- «Лушпайка, прошмандовка, плоскодонка...» Может быть, «лушпайка» - это тоже какое-то водоплавающее
транспортное средство, раз оно употребляется в контексте с плоскодонкой?
- Нет, лушпайка – это лушпайка.
*
«Плин!» - это тот же «Блин!» в «монголоидном» произношении.
*
«Она от своей дочки бабушкой стала».
*
«Секретное» слово при оформлении банковской карты. Девичья фамилия бабушки: «Баумгартнер».
*
Производственная этика. Надо говорить не «глупо», а «нецелесообразно».
*
«Трахаться по любви».
*
«Хавоз» или «хавос». Реальное южнорусское простонародное слово. Вместо «хаоса».
Из разряда «фатера», «аблакат», «тугамент», «дохтур», «дикалон»...
«Нахавозничать».
«Развели здесь хавос!»
*
«Дохтур надел спинжак и пошёл на фатеру к аблакату».
*
«Кумпол». Ещё одно «народное» слово. В компанию к «аблакату» и «дохтуру».
*
«И так нельзя и этак не можно».
*
«Небо стемнело». «Похолодала погода». Из разряда «водку пьянствовать».
И еще: ТВ, МЧС-овец на месте происшествия: «Затем оказали мероприятия. Но мероприятия оказывать было
поздно».
*
«Можно ли пенсионеров называть финалистами? Ведь они в финале. Дошли до финала.
Или они финишисты?»
*
«Прищуренный», «зажмуренный». В «ритуальном» смысле.
*
«Среднеспичечная численность».
*
Инструкция в лифте: «… не допускайте шалостей детей, озорства подростков…»
Шалости, озорство… А у взрослых как это называется? Хулиганство?
*
«Дамский любезник». Есть ли таковой? Или это ошибка, и надо только «дамский угодник»?
*
«Труппа народных депутатов».
*
«Шахматное»: «На всякую случку».
*
«Интересно, слово “мылодрама” уже кем-то придумано?»
*
«Там более демократический туалет». Как объяснение. Все надо объяснять. Потом только задумываешься над
изобретёнными словесными формулами.
*
«Брахмапутра, Даздраперма и Дранкнахостен». Три сестры.
*
«Накопил тысячу долларов в евро».
*
Два высказывания: «Красота спасёт мир» и «Красота – это страшная сила».
1011

Будто бы об одном.
*
«Вас что муха укусила?»
*
«Евонный». Это из подлинной словесной реальности. Южно-русской. А может быть, еще и поволжской.
Занесённой из большой России на край бывшей империи.
«Ейный». Ну, это из Чехова:
«А на неделе хозяйка велела мне почистить селедку, а я начал с хвоста, а она взяла селедку и ейной мордой
начала меня в харю тыкать».
*
Вместо «глубоко заблуждается» прочитал «глупо заблуждается».
Грубо говоря, так и есть.
*
«Афера». Происходит от франц affaire «дело, сделка», из à faire «делать».
Бизнес – тоже дело. Бизнесмены = аферисты.
А еще говорят «афёрный бизнес».
*
«Дура придурочная» - «новая, усиленная формула».
*
«Свежевыжатый день».
*
- Прохладительно как на улице!
- Что?
- Погода, говорю, прохладственная.
- А-а-а!
- Холодрыжно – если быть еще более точным.
- Наверное.
- А вот если сказать «холодушно» - это будет уже как-то неправильно. Вроде как «душно». Зимой!
- А прохладительно?
- И то верно!
*
«Бесперспективняк». Сложное слово. Но девушка произнесла его легко, запросто.
*
Варианты:
«А мне конгруэнтно».
«А мне единох-ственно».
Это наряду с уже известными ранее вариантами:
«А мне фиолетово».
«А мне параллельно».
«А мне по барабану».
*
То ли щекотливый момент, то ли «сцыкотливый».
Еще говорят «сцыкливый». И есть слово «сцыкопехота».
Осталось выяснить как все это писать: с «и» или «ы»?
*
«Грубо сколоченные мысли».
Он их и топорно выражает. Куда они годятся!
*
«Он может и не смочь». «Я могу и не смочь».
Имеют ли право на существование такие фразы?
*
«Наполненная женщина». «Наполнитель женщины». «Женский наполнитель».
Наверное у всех эти фраз есть какой-то смысл. Если поискать. И жизнь будто откроется с новой стороны.
Но нет ни желания, ни азарта что-то искать.
Баловство это! Словесное.
И как-то скучно углубляться в него дальше.
Будто это что-то небезобидное. И можно добаловаться!
*
Свежим воздухом здесь и не пахло!
*
«Да я нае*ался с этим!»
Употребление слова, означающего не самый неприятный процесс в жизни, в таком негативном смысле! Казалось
бы!
*
«Ангелоязычный». Одна лишняя буква в слове, и какая разница!
1012

Надо ещё только выяснить, что это такое? Как это?
*
- То ли дурацкий, то ли дуратский.
- Word подсказывает, что правильно: «дурацкий».
- Слово «дурак» ему все равно не нравится.
- Word думает, что ты ругаешься.
- А я что делаю?
*
«Охлюпкой».
Известно из «Тихого Дона», что это такое.
Но вот парень курит у ворот во двор. На его ногах чёрные туфли на голую ногу.
Почему бы не назвать такой способ ношения ботинок, не пользуясь носками, - «охлюпкой»!
А хочется!»
*
«Пакость» и «мерзость».
По смыслу будто одно и то же.
Но в слове «пакость» больше брезгливой отстранённости. Что липкое, вязкое... Как патока.
А «мерзость» - откровенное, чистое неприятие.
*
Две большие разницы: «Девушка с кувшином» и «Девушка с графином».
*
«Вернись в Соренто», - шахматное.
*
Много работы на работе.
*
Чавкают словом «таймс».
*
«Сморкаться в персты».
*
«Умён как собака».
*
«Иносранчик».
Одно слово подсказывается ангелом, другое – чёртом.
Этого – последнего – может быть, не слушать?
*
«Мелкая фракция бандитов». «Бандиты мелкой фракции». Короче, мелкие бандиты.
*
«Слабоздоровый».
*
«Глупостя». Так тоже можно.
Или как говорил один мастер с завода «Ленинска кузня» по фамилии Пащенко: «глупство».
*
«Абыкакство».
*
«Обоюдоострая медаль».
*
«Спецодёжа».
*
«Сейчас пургу начнёт гнать этот Урган!
*
«Однопсевдонимец».
*
«Невезомость».
*
«Решительные полумеры».
*
«Женская особь».
*
«Лёгкое задание банкомату».
*
«П-с-с! и т-с-с!»! В чём разница?
*
Пробковые дороги.
*
ТВ. «Из хорошего получилось… как у Черномырдина».
1013

*
«Правоохранительные порядки».
*
«Натуральный блондин».
По нынешним временам бессмысленная раньше фраза обретает смысл.
*
«Марусинский театр».
*
- Затрахи как начались, так никак не кончаются.
- Может, завтраки?
- Чё?
*
«Еу ну шпрехен пе инглиш».
*
«Листья на кустах готовы к роспуску».
*
«Живёт прямо в одном из Пяти углов».
*
«Дядя Никита и тётя Никитá».
*
ТВ. «Руслоспрямительные, дноуглубительные и берегоукрепительные работы».
*
Апокалипсический удар.
*
Опера «Сен-Санс и Далила».
*
«Не мечите апельсины перед свиньями».
*
«Тяжело тронутый».
В отличие от «слегка тронутого».
*
- Что это за жидкость?
- Это река Ижора.
*
«Стиль» и «прикид». А ведь это синонимы!
*
Опера Верди «Фальшстарт».
*
«Кроме её харизмы смотреть там не на что».
*
«Невинное общение». Вина-то нет. Это же не молдавская деревня, где оно всегда под рукой, и где немыслимо
вернуться из гостей с трезвой головой.
*
«Что-то в этих иностранцах есть нерусское
*
«Простые смертники».
*
«Мангалоиды шашлычные». Племя такое.
*
Словесное хулиганство.
«Обмечтался, намечтался, измечтался, отмечтался, вымечтался весь, умечтался в хлам...»
Можно ли продолжить?
*
«Заспанная узкоплёночность».
*
«Лампада перегорела».
*
«Симпотичный». Проверочное слово: «симпотный».
*
«Гузка». Куриный эвфемизм.
*
«Глазимода». Ушедшее в народ, подправленное для облегчения произносимости имя Квазимодо.
Так ЛВ ласково называла какого-нибудь котёнка или несчастного, затюканного более сильными собратьями
цыплёнка.
*
1014

«Узкопопочный стул».
*
«Баттерфляй отсюда, мадам!» - где-то этот юмор уже встречался.
*
«Купилки кончились».
*
«Пиз-тый кофе!» - правильно говорит! Другой бы, некультурный, сказал бы в среднем роде: «пиз-тое кофе», а
этот правильно говорит.
Неспособность некоторых товарищей к отношениям «вась-вась».
Или «Вась-Вась»?
Word показывает, что «Вась-Вась» - правильней. Как интересно!
*
Ларошфуко писал «максимы», а Петров только «медиумы» и «минимумы».
*
Улица. «Нашёл себе там геморрой!»
Надо было бы добавить: «на свою попу».
Вольное обращение с медицинским термином.
Еще есть продолжение, услышанное в каком-то сериале:
«Не присесть!»
*
«Хитрожопое лицо».
*
«Мымры, грымзы, клизмы…» - кинематографическое.
*
«Проявление порядочности».
Проявка. А закрепление?
*
Разрисованный чёрным маркером стеклянный рекламный щит.
«Весь изкакималяканный. Фулюганами».
*
«Кто первый встал, того и портянки».
Было или не было в такой интерпретации? Больно уж напрашивается.
*
«Какая оказия случилась!» Это как «масло масляное».
*
Приказ о введение «Кодекса этики».
Есть уголовный кодекс, кодекс строителя коммунизма, кодекс чести, гражданский кодекс, административный...
А о «кодексе этики» ещё не приходилось слышать.
*
Скорость резкости - один «вздрог».
*
«Автор ребёнка».
*
«Доэротический возраст».
*
«Самка привидения».
*
«Незеркалогенична».
*
Наказание: перевести вальтов в семёрки.
*
«Упал и ударился лобным местом».
*
«Низкий профессионал».
*
«Нерво-тряпка».
*
- Что такое бодяга.
- Не знаю. Должно быть что-то нехорошее.
- Почему?
- Ну, наверное потому, что им что-то разбодяживают.
*
- Оперный бабай!
- Это что такое?
1015

- Знаешь, есть такой фильм «Призрак оперы». Наверное и бабай из той же оперы.
*
Родственные связи.
«Кузькина мать».
«Римский папа».
«Япона-мать».
«Одесса-мама».
«Мать честная!»
«Ростов-папа».
«Сукин сын».
«Чёртова бабушка».
*
Коррупционный поступок с применением бутылки шампанского.
*
«Труппа народных депутатов».
*
«Шале»?
Интернет:
«Шале́ (фр. chalet от лат. cala «охраняемое место») — тип дома (народная архитектура), характерный для
горных районов Альп. Небольшая дача».
И никакой связи с «шаляй-валяй»!
*
- Чмоки-чмоки.
- Это ты дырявые ботинки передразниваешь?
*
«Все по фене».
А еще можно сказать: «Все по фэн-шую». И это будет примерно одно и то же.
*
- Это конечная?
- Конечно!
*
Можно сказать, народное творчество. То ли заготовка, то ли импровизация:
«Хоть плешь на голове чеши!»
*
«Здравохранилище». Раз есть «здравоохранение».
*
«Человек старой закалки», но «человек старой закваски»!
Близкие по смыслу определения, но чувствуется очевидная смысловая разница.
В фразе «человек старой закалки» - чуть больше одобрительного оттенка.
В определении «человек старой закваски» ощущается лёгкая ирония. Это ещё не осуждение, а так просто снисходительность к чему-то ретроградному.
*
Томогочи-сан.
*
Молодцевато-дебиловатый.
*
«Амбакопец» - южно-русское.
«Айда пошли!» - татарское.
*
«А чё?» - спросил он по-русски.
*
Если есть слово «Вольтанутый», почему не быть слову «ампернутый»!
*
«Участники полового акта».
*
Фразы: «Поздравляю с днём рождения!» и «У вас день рождения? С чем вас и поздравляю».
Оттенки смысла, которые более понятны с возрастом.
*
«Хороша на рожу».
*
«Она как распрострётся!»
*
«Какой фасон у вашего покроя?»
*
Тост: «Живи, сколько хочешь! В пределах разумного, конечно».
1016

*
«Монитор марать». Вместо бумаги.
«Мониторомарака».
*
«Испытывает к ней тёплые эротические чувства».
*
«Говорить “Подь сюда” - неправильно. Если уж “подь”, то “сюды”: “Подь сюды!”»
*
«Allegro misanthroppo».
*
Радио «Морфей». Для нелюбителей классической музыки.
Для любителей – «Орфей», для остальной публики – «Морфей».
*
«Угольная коптельная».
*
Заведение общепита.
«Культурненько. Только воняет».
*
«Экие денис-давыдистые!»
*
«Унесённые ветрами».
*
«Очищенные грецкие орехи через какое-то время на воздухе огорчаются».
*
«Намордашник».
*
- То ли валгала, то ли, сама понимаешь, что... по женской части. Сходно звучащее.
- Может быть, эти отсылки одного к другому и имелись изначально в виду.
- Может быть. Тёмное дело!
*
- Братело!
- Что за фамильярность!
- В смысле амикошонство?
- Да. Панибратство!
- Ну, извини!.. те!
*
- Терпила.
- Почему?
- Терпит же!
- Ну, может быть. Все мы в чём-то терпилы. Каждый в своём.
*
Житель Николаева комментирует взрывы, видимые из окна: «Японский ты Винни-Пух!»
*
Ведётся на «скрытое видеонаблюдение», которое на самом деле здесь не ведётся.
*
«У него больная психология».
Почему нет! Это когда идут лечиться к психологу.
*
«Надо пойти купить что-нибудь чайковского».
*
«Лучше пережёвывай и меньше переживай!»
*
- Друг друга зажигают. А потом вместе отжигают.
- Или угорают.

Слова и мысли.
Не мысли записывают – мысли все в основном известны – записывают слова. Они позволяют прочувствовать чтото заново. Это перелицовка старых мыслей.

1017

Словотворчество.
Погоня за новыми – дополнительными, побочными, обертонными – смыслами слов. Сочетания слов. Обретение
новой окраски – от неожиданного соседства другого слова.
Чудо.
Чудо словесности. Что-то выраженное словами. Не оформленное словесно, не записанное, а рожденное тут же и
сразу. Одним целым. Вот когда словесность - чудо.
Если это не так, то это жалко, это зря.
Как получается это словесное чудо - не понять. А тем более не объяснить. На то оно и чудо.
Мнение.
«Излишек словесного как бы богатства. Перенасыщенность трижды чудесными, но совершенно необиходными
словами... Это кажется чем-то намеренным, неестественным и фальшивым, как все искусственное в словесности.
Насилием над речью, над мысле- и чувствовыражением.
И будто у них в литературе нет других задач, только напустить в текст, как в аквариум, побольше экзотических
созданий».
Жизненные тайны.
Каждая жизнь. Вот и ККК. Ушёл со своей тайной. Её никому постороннему, внешнему по отношению самому
хранителю тайны не раскрыть. Самые откровенные дневники не способны на передачу этого внутреннего, чем
полно сознание.
В этом смысле беллетристика - более полезный инструмент. В спрятанности за маской персонажа можно
протаскивать больше, чем в других текстах. Самое-самое.
И поэзия. «Бабочка», к примеру. Тоже шифр. И это самое сладенькое. Оставить «на стёклах вечности» «своё
дыхание, своё тепло». Даже во всеуслышание заявить о своей тайне. О тайне своего существования в этом мире.
Исключения.
«Оловянный, деревянный, стеклянный». Подобрались же! Исключения. Подбор эвфемизмов для оценки чего-то
тупоумного.
Перевод.
- Это точно для рук?
- Вот же! «Hand сream»! Это просто! - и проявив знание английского языка, напомнил общеизвестное: «сэконд
хэнд».
А тут кто-то в очереди обрадованно вспомнил и «хэнде хох!»
Полиглоты!
Оттенки.
*
«Но ведь в жизни солдаты мы...»
Прикидываешь в качестве замены широко бытующее – «по жизни».
«Но по жизни солдаты мы...»
И сразу фраза пошлеет.
Выражение «по жизни» приобрело пошловатый оттенок. Ни в чем не виноватые слова вдруг начинают нести
оттенок захватанности, небрежности в общении, приблизительности, ненужной здесь бодряческой психологии
молодёжного сленга.
*
«Приёмная комиссия». Как-то хорошо заволнуешься, увидев случайно такую надпись на входе в здание какогонибудь учебного заведения. Это что-то из молодости, из времён поступления в ВУЗ.
«Куда ты будешь поступать?» - спросила его девочка. Такое ещё снится иногда. Такое только снится.
А вот почти то же самое – «Приёмочная комиссия». Но это словосочетание ассоциируется уже с тоскливобестолковым, выматывающим мероприятием, связанным с необходимостью сведения разнонаправленных
интересов «комиссионно» собравшихся людей к какому-то более-менее устраивающему противоборствующие
стороны результату. Это уже идёт от некоторых не очень приятных производственных впечатлений.

1018

«Ужас бесконечности».
«Пока поезд ехал от Крестовского острова до Старой деревни, успел два раза подумать с ужасом о
бесконечности».
Нужное слово неразборчиво было написано в блокноте. «Подкатывался», «подбирался» к ужасу?
А слово оказалось самое простое и правильное.
Найти нужное слово казалось очень важным. Если не то слово, то никакого ужаса может не получается.
Стрельба в цель.
«Характер», «натура» - близкие по смыслу слова. Употреблённые дуплетом. Бывает, что и больше слов. Залпом.
Картечью. Чтобы наверняка поразить цель. Чтобы превратить бумажку с кругами цели в лохмотья.
Среди вариантов, наверное, есть и самое меткое слово. Но все равно часто употребляют серию. Не жалеют слов.
Есть еще понятие «контрольный выстрел».
Словесные мерзости.
*
Некоторым кажется, что в русском языке недостаточно слов, вот и обогащают русский язык словесными
мерзостями.
Чаще всего они звучат в криминальных сериалах.
Можно сказать - милицейская феня.
«Чуйка», «по ходу», «досвидос», «бесполезняк, «ай, молодца!», «вискарь»…
Это без учёта специфических, относящихся к профессиональной деятельности жаргонных слов и выражений,
типа: «трупак», «терпила», «движуха». «движуха пошла»...
*
«Все по чесноку».
«Нормуль», «нормалёк».
«Я не в курсах»
«Непонятки».
*
«Всё пучком».
*
«Респект и уважуха». Мерзкая парочка в интернет-комментариях.
*
Продолжение списка мерзостей: «Пивас». «Давай пивасика по бокальчику!» Или «Давай по пивасику!»
*
«Судя по тому, как она выглядит – полтос точно!»
*
«Вау!» «Супер!» «Я в шоке!» «Отпад!»
*
Название магазина на Большой Конюшенной: «Детский рай». Идиоты!
*
Не дает персонажам говорить глупости, им присущие, как это водится в сериалах. Опускает глупости. Например,
не дает употреблять некоторые слова.
Слово «залетела». Нечто, претендующее на как бы правдивое, достоверное отражение реальности. Но ведь
глупость! Из нейтрального понятия «забеременела» смысл сдвигается в «городковый» стеб, грубятину, хамство,
отвязность...
Слово, закрепляющее в сознании пренебрежительное отношение к этой важной, трогательной, можно сказать,
чудоподобной части человеческой жизни. «Шлюшное» отношение.
*
«Не занимаются любовью, а «справляет sex`уальную нужду»! Так правильней.
Хотя само выражение «заниматься любовью» уже и так достаточно вульгарно.
*
Сразу расхотелось читать произведение некого автора, как только наткнулся в тексте на слово «ресепшн».
Есть и другие непереносимые в русской литературе слова.
А они? Они принимают мир таким, как он есть! Без разбора. Без отбора. Не чувствуя омерзения от некоторых
вещей в этом мире. Им будто все равно.
*
«Реалити», «фэнтэзи» – слова с параллельным, смещённым по отношению к обычному, смыслом.
Над-смысловые слова. Корочка на обычном смысле.
Смещение в мерзость.
*
1019

Раньше произносили не так противно это противное слово. В текстах об уголовниках оно действительно звучит
жутко: «Ништяк». Оно заучено, специально по канону произнесено, его нельзя произносить по-другому – оно
часть блатного мира…
В К-детстве его мальчишки произносили мягко, несколько по-детски, будто шепелявя: «Нищ-щяк!»
Поэтому это слово не такое страшное и совсем будто из другого мира.
Почти детское слово. Наряду с такими не раз вышученными в «Ералаше» словечками: «Железно», «Круто», «Ваа-ще!»...
Не сравнить с блатным: «Ништяк».
Мурашки по коже – от отвращения.
«И другие ништяки», - такое проскакивает и в блогерских статьях.
*
«Бабла срубить». Из жаргона гопников.
Бабло, пожрать, нажраться, потрахаться...
Пивас, тёлка, тачка...
*
Мерзкое слово: «Наликом».

Словарный запас.
- Слова, к которым испытываешь лёгкую неприязнь: кашне, пуловер, кеппи, сорочка, джемпер, блуза...
- И что?
- В этом словоупотреблении - какое-то изощрённое знание названий предметов одежды. Будто хвалятся
словарным запасом.
- Почему нет!
- И это кажется чем-то скуловоротно необязательным, не имеющим никакого значения для передачи сути,
изображаемого в тексте. Да ещё и отсылающее к мерзости «Модного приговора»!
- А в чём по-твоему суть?
- Ну, да. Может быть, в этом и есть суть! Мне совсем неинтересная.
- А как бы ты сам написал?
- Кепка, шарф, свитер, рубашка... Это что-то простое и понятное. Не отвлекающее, не уводящее в сторону.
- В этом что-то есть. Конечно, дико-субъективное... Но не беспочвенное. Предметы одни и те же, а слова разные!
Своеобразие отношения к словам. У каждого оно своё. И может быть, вы никогда не найдёте общего языка.
- Наверное особенности словоупотребления – это только внешние проявления более основательных различий.
- Пожалуй. Тогда точно не сойдётесь ни в чём.
Текст.
От недовольства текстом так и не удалось избавиться.
Потерялась нить смысла. В поисках нужных слов для выражения этого смысла, наоборот потерял его. Что-то не
задалось. Такое бывает. Смысл потонул в словах.
А может быть, смысла толком и не было.
«В Контакте».
«Контакт» и всё прочее. Это спасение языка, письменности, эпистолярного жанра, спасение всех словесных
потребностей человека. Книжная часть словесности уменьшилась, зато выросла «электронная». Об этом думаешь
с умилением.
Умение.
Умение пользоваться словами. Этим умением, по идее, обладают все, проходящие по ведомству гуманитарных
наук.
А у остальных на этом свете другие умения: инженерные, слесарные, плотницкие, банковские, учительские,
врачебные…
А тут только умение говорить и писать и ничего сверх того! Какое-то схоластическое умение.
Язык.
*
Word – великий учитель русского языка. По нынешним временам.
*
1020

- Вареники с вишн`ями.
- Разминают язык, вытягивают его, скручивают, сгибают, месят... Совсем без церемоний!
- Ничего с ним не сделается!
*
«Курчавейшая». Что-то делается со смыслом с помощью языка! Фабрика новых или добавочных смыслов.
Добавление смыслов в реальность только с помощью морфологии.
*
Грамматика.
«У старика «Жигуль» без сигнализации. И поэтому он не пикает брелком, оставляя машину на тротуаре возле
дома».
Word-у не нравится! Word подчёркивает!
Хочет, видно, чтобы было «брелоком».
Ни за что!

Научные слова.
Как уживаются в одном мире бытовые люди и люди науки! Одни – ничего не знают сверх бытового обихода,
другие каждый день погружаются в непроходимость научного понимания мира.
Стоит бытовому человеку копнуть Википедию и он – ау! – оказывается в непролазных дебрях, где все
переплетено, где все кишмя кишит невообразимыми вещами.
Цепочки понятий, уводящих все дальше и дальше в высокий, волшебный, почти сказочный мир научного
понимания мира.
Попытка узнать, что такое «синапсиды».
Синапси́ды (лат. Synapsida) или тероморфы (лат. Theromorpha ‘звероподобные’ — от др.греч. θήρ, θηρίον ‘зверь’ иμορφή ‘форма’) — таксономическая группа в составе амниот, возникшая около 320 млн.
лет назад[1].
Цинодо́нты (лат. Cynodontia — «собачьи зубы») — вымершая группа териодонтов («зверозубых ящеров»),
относящихся к отряду звероподобных тетраподов — терапсид. Одна из групп синапсид —
цинодонты (Cynodontia) — была предком млекопитающих[2][3]
Амнио́ты, или высшие позвоночные (лат. Amniota) — монофилетическая группа (клада) позвоночных
животных, характеризующихся[1] наличием зародышевых оболочек (см. ниже). Известны с раннего карбона[2].
Группа входит в состав надкласса Tetrapoda (четвероногие); включает в себя пресмыкающихся, птиц, а
также млекопитающих и прочих синапсид(остальные представители которых вымерли к концу нижнего мела).
Монофили́я (др.-греч. μόνος — «один», и φυλή — «семейный клан») — происхождение таксона от одного общего
предка[1]. Согласно современным представлениям, монофилетической в биологической систематике называют
группу, включающую всех известных потомков гипотетического ближайшего предка, общего только для членов
этой группы и ни для кого другого.
Таксо́н (лат. taxon, мн. ч. taxa; от др.-греч. τάξις «порядок, устройство, организация») — группа в
классификации, состоящая из дискретных объектов, объединяемых на основании общих свойств и признаков.
Клади́стика (от др.-греч. κλάδος (kládos) — ветвь) — направление филогенетической систематики.
Характерные особенности кладистической практики состоят в использовании так
называемого кладистического анализа (строгой схемы аргументации при реконструкции родственных
отношений между таксонами), строгом понимании монофилии и требовании взаимно-однозначного
соответствия между реконструированной филогенией и иерархической классификацией. Кладистический
анализ — основа большинства принятых в настоящее время биологических классификаций, построенных с
учётом родственных отношений между живыми организмами.
Филогене́тика, или филогенети́ческая система́тика — область биологической систематики, которая
занимается идентификацией и прояснением эволюционныхвзаимоотношений среди разных видов жизни на
Земле, как современных, так и вымерших. Эволюционная теория утверждает, что сходство
среди индивидуумов иливидов часто указывает на общее происхождение или общего предка.
Карл Циммер. «Эволюция. Триумф идеи».
«Не исключено, что после пермского вымирания животные стали уже слишком сложными, чтобы эволюция
могла их радикально переделывать. Теперешняя эволюция работала только с вариациями уже сложившейся
базовой структуры».
«Подноготная».
Довольно противное слово. Не гигиеничное.
Во всем ищут «подноготную». Такое словцо от Фёдора Михайловича. И отыскивают. У реальности такое
свойство. У всего должна быть «оборотная сторона медали» – та самая «подноготная». Грязца. Под
нестриженными ногтями.
1021

Разговор.
«И держит нас на службе до поздней ночи, мы пишем, бегаем, архив роем, справки... и не дай тебе господи, и
злому татарину этого не пожелаю».
Наверное это народное. Значит, было времечко! Тогда-то и въелось «слово».
Еще любят немцев поминать.
Слова для эфемерных понятий.
*
«Ну, нельзя же быть такой красивой!»
«Очарование», «красота»...
Слова для обозначения эфемерных понятий.
*
«Зла нет в мире. Все зло в нашей душе и может быть уничтожено».
Чьи это слова?
Зло – там, где начинается человек? Там, где человек начинает придумывать понятия для того, чтобы иметь
возможность как-то объяснять этот мир.

Старые слова.
*
«Райские цветы с русской земли».
«Дьяконица вообще не пользовалась хорошим здоровьем, часто кашляла и принадлежала к числу людей
чахоточных».
«Чахоточный» - слово из лексикона семейства Ершовых-Селезневых.
И понимаешь теперь, откуда оно у них, – оттуда же, откуда эти «Райские цветы с русской земли».
Ищешь итоги некого конфликта на глубинном, на генном, или еще глубже, уровне между этими выходцами из
русского мира и теми, с кем им пришлось прожить полжизни в Бессарабии. Может быть, в этом есть смысл! В
этом объяснении. Ведь это можно и абсолютно не контролировать. Наверняка это ими не сознавалось и не
оценивалось. Противостояли неосознанно, без логики, глупо, непереносимо...
А объяснение - в «слове». В словах. Таких же внешне, формально, но и других на что-то неуловимое.
Может быть, эта разница в десятке слов и понятий – пусть самых неважных, пустячных – но эта разница
позволяла им тестировать на «свой-чужой» всех, с кем они имели дело.
Фантазии? Кто знает. Но есть же это, явное в некоторых случаях, отличие – и именно словесное, словарное!
То, как разговаривала бабушка Ершиха! Ничего конкретно не вспомнить, но это было что-то бесподобное по
впечатлениям.
Язык – это на поверхности, а то, что за ним - особое, сформированное под другим небом мировоззрение - все же
было спрятано. Будто ничего такого и нет.
*
«Танцульки».
Слово из быта 50-х, 60-х. В общем, это было как-то нехорошо. Легкомысленное, пустое занятие.
Танцульками интересовались несерьезные барышни.
В осуждении танцулек было много пафоса, который через столько лет уже кажется смешным, не
соответствующим проблеме.
*
Вспоминая «дубоссарские» слова.
«Оглашенный» и «скаженный».
Будто бы оттуда они помнятся. Там был кусок абсолютно русского, беспримесно русского.
Слова много раз слышанные, но смысл их понимался только приблизительно.
«Что ты несёшься, как оглашенный!»
Вот и Ожегов согласен:
«ОГЛАШЕ́ННЫЙ, -ого, муж. (прост.). Человек, ведущий себя бестолково, шумно, сумасбродно. Он какой-то
оглашенный». «Кричит как оглашенный».
1022

В то время как «Оглаше́нные – люди, не принявшие крещение, но уже наставляемые в основах веры (в
церковнославянской филологии прилагательное «оглашенный» означает «желающий принять Святое Крещение
и учащийся христианским догматам».
И ещё одно слово: «скаженный». С тем же примерно смыслом.
сумасшедший, ненормальный, шальной, полоумный, малахольный.
А вот всё вместе: скаженный и оглашенный:
«У моей бабушки есть такое выражение: "як скажэнны". "Як скажэнны" можно носиться, орать и совершать
другие подобные суетливые действия. Я как-то всегда думал, что это примерно то же, что "как сумасшедший"
(ну, типа искаженный), пока однажды не вспомнил выражения "как оглашенный", которое оказалось не менее
загадочным, и мне почему-то показалось, что слова "скаженный" и "оглашенный" должны были обозначать если
не одно и то же, то очень схожие явления».
«В украинском языке слово "скаженный" означает "бешеный". В современном белорусском, если судить по
некоторым газетам, оно значит "искажённый"».
*
Ещё одно памятное слово, вернее фраза: «антимонии разводить».
Объяснение фразы находишь в книге «Основы социологии».
«В русском языке прижилась идиома «антимонии разводить». В ней значимо то, что народ поменял порядок
следования звуков в корне: «анти-МОНИЯ», а не «антиномия». Хотя в греческо-русский словарь мужики,
перенявшие слово от «интеллигенции», не заглядывали, но идиома, характеризующая смыслоубийственное
мыслеблудие всё же знаменательно обрела сопутствующий ей, ещё более глубокий смысл (анти = против) +
(МОНО = один, единый); то есть — противоборство Единому».

Загадочные фразы.
*
«Жизнь заканчивается. Просили не занимать!»
*
«Глупые удивительные открытия».
*
«Здоровая пошлость».
*
«Наивный сверхчеловечек».
*
«Наглое добродушие».
*
«Беспроигрышная жизнь».

*
«У него традиционная жена».
*
«Навести справедливость на земле».
*
«Жизнь с неожиданным концом».
*
«Экстремальные виды жизни».
*
«Объятья в концертном исполнении».
*
«А здесь у нас “Зачаточная”».
*
«Желающие жить, проходите прямо по коридору, потом третья дверь направо!»
*
«Жизнь заканчивается. Просили не занимать!»
*
«Получестная женщина».
*
«Народу как людей».
*
«Наивный опыт».
1023

*
«Курсы реинкарнации».
*
«Наскальная музыка».
*
«Медленно прожить жизнь».
«Медленно прожить май».
Примериваешься к фразам. К их осмысленности.
*
«Небрежные мысли».
*
«Выдернуть из реальности кусок жизни и завернут в вечность».
Что-то брезжит. Смысловое. Неясное до конца.
*
«Ещё раз поверить себе».
*
«Низкие мысли».
*
«Тайно нежен».
*
«Неудачный человек».
*
«На порядок культурнее».
*
«В недрах ума…»
*
«Сфабрикованные мысли».
*
«Если не можешь быть умной, лучше быть глупой».
*
«Внутреннее выражение лица».
*
«Беспечный как человечество».
*
«На порядок порядочней». Как это?
*
«Тёмная материя духа».
*
«Полностью умный».
*
«Отлитературил по полной».
*
«Он очень неизвестный».
*
«Неприличное горе».
*
«Погибли не своей смертью».
*
«Удача второго сорта».
*
«Ошибочный человек».
*
«Вынужденно добрый».
*
«Вульгарные ноги».
*
«Это непонятно что, а это то же самое».
*
Улица. «Если ты не беременная баба и не моряк семнадцатого века...»
Что бы это значило?
*
- Это его внутренняя жена».
- Как это?
- Ну как-то так. Загадочно.
*
1024

«Несвежий писатель».
*
«Внезапная жизнь».
Можно ли подобрать смысл к этой фразе?
Загадочно-бессмысленные фразы.
*
Иногда кажется, что нормальных людей больше.
*
«Возможность непреодолимая».
*
«Возвышенное негодяйство».
Захотелось так сказать. Связать фразой эти два слова.
*
«Южнее южного полюса».
Можно для усиления эффекта абсурдности даже ещё так:
«Чуть южнее южного полюса».
*
Совершить 30% подвига.
*
«Мужество намерений».
*
«Удача споткнулась».
*
«Пенка доброжелательности».
*
«Склонность к деторождению».
*
«Основал новую реальность».
*
«Безобразная сцена в постели».
*
«Незаметно подумал».
*
«Румын по гражданству».
*
«Интеллектуальный человек».
*
«Вечности не бывает».

Так говорят.
*
«Утро дня».
А ещё лучше:
«Утро дня того вечера».
*
«Волкù позорные», «Мурмàнск»...
Усиление слов с помощью необычного ударения?
*
«Выдумал из головы», - и так говорят. И даже очень часто.
*
«Евонный». Это из подлинной словесной реальности. Южно-русской. А может быть, еще и поволжской.
Занесенной из большой России на край бывшей империи.
«Ейный». Ну, это из Чехова:
«А на неделе хозяйка велела мне почистить селедку, а я начал с хвоста, а она взяла селедку и ейной мордой
начала меня в харю тыкать».
*
ТВ передача о г. Николаеве.
«Всё это в захезанном состоянии».
Знакомое южнорусское слово. Давно не слышанное.
1025

*
«С каждым днём одно и то же».
*
«Мысленно я думал...»
*
«Мне надо заехать… Ты торопишься?.. Я буквально…»
*
«Редкая и вкусная порода», - ТВ. О свиньях.
*
«Умер по неосторожности».
*
«На нахалке проскочил».
*
«Леонардо да Винчи захворал и умер».
*
«Кричали, ругались, нецензурные слова высказывали», - ТВ.
*
«Тебе факс приполз».
*
«Все пришло в изменение».
*
«Таблетки от укачивания детей».
*
«Не говори глупые слова!»
*
«Работа за восьмёрки».
*
«Тише шуми».
*
«Работа за восьмёрки».
*
«Здесь же русским языком написано!»
*
«Требуется продавец на цветы».
Объявление на «азербайджанском» Ямском рынке.
«Акцентный» смысл.
*
«Эта борода на нём не от старости».
*
«Зарыли и закопали».
*
«Кусочек еды».
*
«Бегала ни в чём», - молодёжное».
*
«Пофонтанируй! Пофантазируй!»
*
«Ну, положи же на стол!»
*
«Посмотри! Ведь визуально видно, что эта больше, чем другая».
*
«Передевайся!» - по-народному, коротко и доступно для понимания.
*
«В этом есть своя изюмочка», - ТВ».
*
«Стоит “кругом” по отношению ко всем».
*
«Я на память не помню».
*
«Я сейчас в пикантном месте».
*
«Прекрати эти позы!»
*
«Ты случайно памятью не ошибся?»
*
1026

«Я это опустил из головы».
*
«В этом тоже свой нонсенс».
*
«Лето, которое было в прошлом году».
*
Докладывает кому-то по мобильнику, выйдя из стоматологической поликлиники:
«У меня очень страдают зубы».
Зубы или она сама? От зубов.
Но говорят же «болят зубы»!
Но не страдают же!
Есть ещё один вариант словоупотребления:
«зубы пострадали» от чего-то, например, от сладкого.
*
Улица. Шофёрская перебранка: «Научись, как работать!»
Естественные формы мыслевыражения. Естественно-узбекские.
*
«У неба покраснение на востоке».
*
«Это вы оставили бесхозный предмет?»
*
«Наевшись ужином...»
*
«Сильно подвержены микробам…»
*
«Глупо эмоционировать по этому поводу».
*
«Тонкое расстояние».
*
«Написала понятными буквами».
*
«Идут как им попало».
*
«Кого она напоминает в молодости?» Это и есть реальный кусочек потока сознания. Такими слово-формами и
думают.
*
«Её на разок использовали».
*
«Спроси у него чёрным по белому!»
*
«Ну, у тебя джинсы в коте! Сзади тут. Придёшь – почистим».
*
«Есть же какие-то морали!»
*
«Сердито ни на кого не глядит». Замечательно! Но ведь так и есть!
*
«В 30-е годы отрицали существование генетики».
*
«Ты какая-то двоякая!»
*
Девушка рассказывает. «Я сама себе это в голове говорю».
*
«Это вам чисто морально кажется».
*
ТВ. «Остаётся 99 % надежды».
*
«Всё равно как-то бессознательно думаешь, что...»
*
«Удалось вылечить абсолютно терминального и уже, хоть некорректно звучит, списанного больного».
(Интернет).
*
«С утра со всеми переобщалась».
*
«Ждёт ничего хорошего».
*
1027

«В какой позе ты стоишь!»
*
«С важным видом на лице».
*
«Ты меня удручаешь».
*
Улица. Девица. Мобильник. «Я сегодня вообще всех игнорю».
*
- Не эмоционируй!
- Можно наверное и так сказать.
*
«Дети раннего возраста», - из рекламы на ТВ.
*
«Здесь можно балет танцевать».
*
«Шесть часов наспали».
«Ещё часик сапанём».
«Храпанём».
*
«Любовь, направленная не на неё».
Значит, у любви есть направленность? «Вектор цели».
*
«Разница знаешь, в чём произошла?»
*
«Совершил неосторожность».
И так можно сказать.
*
«Выклюнулись», - Марусино словотворчество. Тюльпаны.
*
«Моим мыслям не до этого».
*
«Он больше любит смотреть глазами, чем слушать ушами».
*
«Карауш. Пошёл по следам папы-милиционера. Сам стал полковником полиции».
*
Радио: «Я глубоко русский человек».
*
«Я тогда засмеялась про себя».
*
Радио: «Земля имеет форму полушарий».
*
«Значит, мне не вырипениваться по этому вопросу?»
Новое слово. От соединения двух других – «выпендриваться» и «ерепениться».

О скуке.
*
Слово «скука» у Чехова часто употребляется в непривычном по нынешним временам понимании.
«Степь».
«При виде счастливого человека всем стало скучно и захотелось тоже счастья. Все задумались. Дымов
поднялся, тихо прошёлся около костра и, по походке, по движению его лопаток, видно было, что он томился и
скучал».
«Егорушкой тоже, как и всеми, овладела скука. Он пошёл к своему возу, взобрался на тюк и лёг».
Вместо «овладела тоска» - «овладела скука». В отношении Егорушки, конечно так не скажешь, но есть другие
варианты: «неясное тревожное чувство», «тревога», «тоскливое чувство», «грусть» - в конце концов! Но не скука
– в нынешнем понимании слова.
В «Фаусте» - то понимание, которое есть и сейчас, когда ничем не можешь и не хочешь заниматься и неоткуда
взять другое, нескучное, занятие..
1028

«Фауст
Мне скучно, бес.
Мефистофель
Что делать, Фауст?
Таков вам положен предел,
Его ж никто не преступает.
Вся тварь разумная скучает:
Иной от лени, тот от дел;
Кто верит, кто утратил веру;
Тот насладиться не успел,
Тот насладился через меру,
И всяк зевает да живёт —
И всех вас гроб, зевая, ждёт.
Зевай и ты.
А опять Чехов:
«Дымов стал одной ногой на колесо, взялся за верёвку, которой был перевязан тюк, и поднялся. Егорушка
увидел его лицо и кудрявую голову. Лицо было бледно, утомлено и серьёзно, но уже не выражало злобы.
- Ёра! - сказал он тихо. - На, бей!
Егорушка с удивлением посмотрел на него; в это время сверкнула молния.
- Ничего, бей! - повторил Дымов.
И, не дожидаясь, когда Егорушка будет бить его или говорить с ним, он спрыгнул вниз и сказал:
- Скушно мне!
Потом, переваливаясь с ноги на ногу, двигая лопатками, он лениво поплёлся вдоль обоза и не то плачущим,
не то досадующим голосом повторил:
- Скушно мне! Господи! А ты не обижайся,
Емеля, - сказал он, проходя мимо Емельяна. - Жизнь наша пропащая, лютая!»
Может быть, Дымов других слов не знает для того томления духа, для «жизненной тоски», почти отчаяния,
которые настигли Дымова и которые он выражает одним словом – «скука».
Или знает, но избегает, как слишком «образованные». Другие слова – это уже литература, романс...
*
«Не спится, няня: здесь так душно!
Открой окно да сядь ко мне».
— Что, Таня, что с тобой? — «Мне скучно,
Поговорим о старине».
Тоже ведь в «чеховском» смысле ей «скучно». Тоскливо, жалобно, тревожно...
*
Ещё один пример употребления у Чехова слова «скука» в значении «скука-тоска»:
«Приезжай, милый дедушка, — продолжал Ванька, — Христом богом тебя молю, возьми меня отседа. Пожалей
ты меня сироту несчастную, а то меня все колотят и кушать страсть хочется, а скука такая, что и сказать
нельзя, всё плачу».
*
Можно признать скуку только как проявление «жизненной тоски». Есть такой русский романс...
Но никак не понять скуку в том понимании слова, в каком она чаще всего используется.
Какая может быть скука в этом бесконечном, сложнейшем, не разгаданном, не понятом, не познанном мире!
Столько работы для человеческого понимания!
Всегда странно слышать о скуке – как об отсутствии интересного занятия в какие-то моменты жизни.

Неправильные слова.
«Ложить»! Нет такого глагола! Это ещё школьный учитель Илья Семёнович Мельников просвещал советского
кинозрителя.
Де-факто есть. В народном – и не только – просторечии.
Слова изгои.
Культурный мир живёт по определённым правилам. И кто не знает этих правил, не признаёт их, те выскакивают
из этого мира. Куда-то. В какую-то нейтральную по отношении к культуре область.
1029

Что интересно, диалектизмы – культурное наследие, обогащение языка и всё такое прочее, а этому слову не везёт.
Не хотят его признать культурные профессора.
Они даже мат как бы признали. Какие-то теории в его отношении строят.
В самом деле, в матерных словах есть социо-культурная определённость, есть «отношение», они не нейтральны,
не от простого бескультурья, не от незнания, как правильно выражаться.
Матерные слова – индикаторы, вешки, обозначающие границу между зоной асоциальности и всем остальным
миром. Протестные слова.
Употребляющие эти слова как бы надевают протестную маску. Они протестуют против человеческой
цивилизации, которая враждебна по отношению к тем, кто стоит на нижних ступеньках социальной лестницы. К
тем, кто не преуспел, кто не обогнал... И даже, может быть, не пытался обгонять!
И одновременно, это такая форма протеста против условностей «культурного» мира, проявление нетерпимости к
фальши, несомненно присутствующей, в правилах, по которым живёт цивилизованное сообщество.
Но конечно, и в любом месте социальной лестницы, в любом положении можно обходиться без этой протестной
маски. Все зависит от понимания человеком мира, в котором он живёт.
Можно обходиться без агрессии по отношению к миру. Например, по религиозным соображениям.
Это Божий мир! Какой может быть протест!
Есть и не совсем церковно-религиозный подход. Та же вера, но без церковной атрибутики. Вера в то, что мир –
это наш дом, и его можно сделать пригодным для доброй, разумной жизни. Вера в то, что можно и нужно жить по
определённым, добровольно соблюдаемым правилам, не проклиная этот мир и жизнь в нём. Принимая его.
Принимая всё в нём. В том числе и физическую смерть. Без страха, ненависти и проклятий. Может быть, это даже
выше, «охватнее», чем церковный подход. Это чистая вера. Беспримесная.
Но она ещё не «разработана» должным образом. Он стихийна. В ней не выработаны конкретные
мировоззренческие положения, нет строгих правил и заповедей, как в религии.
Ну, вот… Съехал куда-то с темы.
Что же делать с этим не принятым правилами русского языка словом - «ложить»? Разрешить его? Стереть
границы и впустить в культурный обиход? А заодно и все другие «ненормативные» слова?
Наверное всё же нельзя! И дело не в определённых сочетаниях звуков, не в буквах, какими эти звуки
записываются, а в том, что за этой как бы звуко-буквенной условностью стоит противостояние разных
мировоззренческих систем, разных подходов к этому миру, разных способов справляться с этой жизнью...
Может быть, вся человеческая цивилизация основана на разного рода условностях.
Здесь опять подмешивается слово «условность». А вслед ему – «фальшь». Условность музыки, искусства
вообще, условность правил приличия, правил поведения, правил языка…
И при этом, бороться с фальшью «правильного» мира иногда не зазорно и с помощью неправильных слов. Бывает
полезно.
НИИзмы.
*
Дыра одиннадцатого формата. (устар.)
*
«Кодированию подлежит каждый типосортомаркоразмер».
*
Инженерный жаргон: «Стоимость от балдометра».
*
Известный производственно-технический фразеологизм – «положить болт» на что-либо.
Инженеры-конструкторы обоего пола воспринимали его спокойно, не морщась. Не говоря уже о рабочем классе.
«А что здесь такого!»
Большой такой монтажный болт!
Болт М 36х250, ГОСТ 7805-70.
*
«Наряд на размножение».
Было дело. В прежние, ещё советские времена.
Вместо этого теперь просто:
«Отксерячить».
*
«Усик стрелки обозначения радиуса закругления шпонки вала ротора электродвигателя дымососа котла».
*
«Подмандячили и покрасили! Умельцы!»
*
- Принцип «Три П»: палец-пол-потолок.
- Есть ещё принцип ППР: «посидели, по-дели, разошлись».
*
- Пошли погуляем по ЗНОПу!
- Это как?
- «Зона насаждений общего пользования». Что непонятного!
1030

*
«Уменьшизмы» от О.С.Б.
«Так работать неудобненько».
«Давленьице было большое».
«Регулирование обратники, чтобы получить подпиточку».
*
Ошибка в словоупотреблении в казённом письме: «морально и физически изношенной оборудование».
«Физически изношенное» - это понятно, но как можно быть «морально изношенным»!
Вместо «морально изношенного» в общеупотребительной казённой практике применяют словосочетание
«морально устаревшее».
Но ведь тоже как-то странновато звучит. Слово «мораль» - из человеческого обихода. Была какая-то «мораль» у
оборудования, но она вдруг устарела. Спотыкаешься всякий раз о понимание.
И тем не менее так говорят, так пишут.

Глупость.
«Воздерживаться от глупостей». Странная фраза!
Выходит, знаешь, что глупость, но не можешь удержаться? Воздержаться?
Покупка корма в зоомагазине.
- «Фёрст Чойс». Большая упаковка. Рыба. Для кошек. Для кастрированных.
«Кастрированная кошка»! Само как-то получилось.
Как тут удержишься!
Короткие фразы.
*
Недорогие затеи.
*
Затрещается.
*
Такая вот метаморфозина приключилась.
*
Трагедия положений.
*
Нечто противоположное: феминизм и женственность.
*
Тихий, как выкипевший чайник.
*
Есть душа коллектива и есть нерв компании.
*
Это тоже мелочь, только покрупнее.
*
Сбывшееся праздномыслие.
*
Бесполезное понимание.
*
Это уже граничит с ограниченностью.
*
Сосущие, как пиявки, страхи.
*
Тёплая, но уже история.
*
Маленький, но противный недостаток.
*
Крепкий запах жизни.
*
Интеллектуально она умнее.
*
Григовско-гриновский андерсизм.
*
«Невменяемо наивный».
1031

*
«Неустаканенное общество».
*
«Хамство в грубой форме».
А есть ещё:
«Добродушное хамство».
*
«Десять земных лет».
Фраза с эффектом остраннения.
*
«Испортил ему улыбку».
Что-то неоднозначное.
*
«Переохлаждение ушей».
*
«Карьерные позывы».
*
«Трехконурная квартира».
*
«Политические новообразования».
*
«Sex-залп. Всем бортом».
*
«Унылая тоска».
*
«Понятые на свадьбе».
*
«Терпеливо ничего не делать».
*
«Девушка для обид».
Это как «мальчик для битья».
*
«Воспользовался ею как женщиной».
*
«Сексуально переглянулись».
*
Диагноз: «острое тупоумие».
*
«Девушка для обид».
Это как «мальчик для битья».
*
Можно важно сказать: «Надо проанализировать».
А можно просто: «Надо прикинуть».
*
«Интеллектуальный собственник».
*
«Карьерный идиот».
*
«Женщины нелёгкого поведения».
*
«Поцелуй в руку».
*
«Натристанился с этой Изольдой!»
*
«Организатор чуда».
Это почти как «Организатор вставания».
*
«Умные мозги».
*
«Ложная блондинка» – вместо «крашеной блондинки».
Для большей смысловой точности.
*
«Почерк – усохшие, как грибы, прописи».
*
«Эвфемизированное хамство».
1032

*
«Спортивное земледелие».
*
«Скрипучее занудство».
*
«Брачный период в жизни человека».
*
«Дерзкий как колобок».
*
«Не смеши Чехова!»
*
«Повышенная смехоподверженность».
*
«Бодрящие фэйки».
Доверчиво относишься ко всему утешительному. И этим балуются «партнёры».
*
«Деликатные какашки».
*
«Психологически нервный».
*
«Хочется разобрать его на цитаты».
*
«Любитель мариновать проблемы».
*
«Непроходимое добродушие».
Ещё:
«Непробиваемое добродушие».
*
«Каждому можно, но не каждый может».
*
«Литературообразная не-литература».
*
«Повышенная заразоподверженность».
*
«Сложная система желаний».
*
«Интеллектуальный мозг предприятия».
*
«Инопланетное лицо».
*
«Распущенность живота».
*
«Теория реальности».
*
«Недорогой секс».
Куда эта фраза годится?
*
«Бренные остатки».
*
«Относительно интеллигентный человек».
*
«Недамское поведение».
*
«Хищная женщина».
*
«Порносайт воображения».
*
«Крупная продавщица».
*
«Незаживающее переживание».
*
«Сплав характера».
*
«Иссяк исследовательский интерес».
Будто нарочно – чтобы позлить Довлатова.
1033

*
«Тёмный в религии».
*
«Экстрасенсовый волшебник».
*
«Сеанс любви».
*
«Жалобное предложение».
*
«Шагай веселей!» - не помнишь, кому не нравилась эта фраза – С.Р. или М.Р.
*
«Какие все эстетические!»
*
«Надуло соплей».
*
«Румын по гражданству».
*
«Незаметно подумал».
*
«Подквашенный с утра».
*
«Она ему нравится как девушка».
*
«Выздоравливающий кашель».
*
«Из двух зол это самое глупое».
*
«Тупое остроумие».
Кажется, это называется оксюморон.
*
«Грязь крутого замеса».
*
«На него её эротика не действует».
*
«Человек женского пола».
*
«Бессильные усилия».
А ещё: «бесильные».
*
«Женщина на покое».
*
«Общемировой шухер».
«Глобальный шухер».
*
«Тупая предсказуемость».
*
«Красивая не дура».
*
- «Дерьмо котячее.
- Да, это больше знакомо, чем собачее.
*
«Максимально малогабаритный», - Интернет.
*
«Писать из идиота».

Сказать.
Можно ли сказать что-то сверхумное?
Жванецкий в этом смысле любит себя похвалить.
Но вспоминаешь всё равно что-то другое.
Тарковского, например:
1034

«...жизнь тревожна и светла».
Или у него же:
«Понапрасну ни зло,
Ни добро не пропало...»
Но в этом нет ничего сверхумного.
Это что-то другое. Что не поддаётся «сверхумному» определению.
Разные слова.
*
«Какие девки ядрёные!»
Полуголые. Но спортивно, физкультурно, а не для того-самого они раздетые.
«Ядрёные», «налитые»…
Все в них – как аккуратно сложенный чемодан перед дальней дорогой - новенькое, чистое, тщательно
пригнанное…
Потом жизнь всё это как-то разоряет, приводит в беспорядок...
Тогда достанут для них другие слова: «дебелая», «бабища»…
*
А.С. Пушкин. «Послание Дельвигу.
«Косматый баловень природы,
И математик, и поэт,
Буян задумчивый и важный,
Хирург, юрист, физиолог,
Идеолог и филолог,
Короче вам — студент присяжный,
С витою трубкою в зубах,..»
Словцо «короче»! Ставшее модным, даже паразитически модным в наше время.

Чу.
*
Конечно, словесное баловство.
Чудак, чукча, чучело, чувырло, чудо-юдо, чувак, чурка, чума, чулан, «чур меня!»
Странноватая закономерность.
Словесное богатство? - Словесное баловство.
Чебурек, Чебурашка, Чебутыкин, Чемберлен, чмо...
Определённо, что-то с этой буквой не так.
*
«Чувырла» и «Чунча-барабанщик».
*
«Эй, чукча! Ты что у себя в ауле так же бегал через дорогу на красный светофор?»
*
Обозвал более ласково: «чукчей».
*
«Блин!» и «Чукча!» - популярные лёгкие ругательства.
*
Научное продолжение-подтверждение старого наблюдения.
Из В.О. Ключевского:
«Древняя Русь все мелкие финские племена объединяла под одним общим названием чудь. Русские, встретившись
с финскими обитателями нашей равнины, кажется, сразу почувствовали своё превосходство над ними. На это
указывает ирония, которая звучит в русских словах, производных от коренного чудь, -- чудить, чудно, чудак и
т.п.».

Испорченные слова.
1035

*
«Интригал». «Логоритм».
*
Единоначальствие.
*
«Что-то мысли запессимисились».
*
«Как правильно: “цынтрефуга” или “цинтрефуга”?
*
«Вундеркинг».
*
«Гоночный лисапет».
*
«Мелкий бизнес-мент».
*
«Главный инженерв».
*
«Бесфабульная прорва».
*
«Пошлоумная».
*
«Секретутская».
*
«Авантрюизм».
Можно ли привязать это к чему-то осмысленному?»
*
«Близче! Нет, ещё близчее!»
*
«Молодось».
*
«Перебуваться». Так проще».
*
Магазин. «Джинсы до щикоталок».
*
«Чвиробышек».
*
- Сейчас любят курочить слова в Интернете.
- И что?
- Нечто и самому попробовать?
- Попробуй!
- «Оптемизд». Ха-ха-ха!

Мат.
*
Три матерные выражения, услышанные по пути. Бывало больше. А тут только три раза. «Бля» - не считается.
Это как статистика преступлений. «Обстановка стабилизировалась и находится под контролем».
*
Улица. Мат-перемат. Молодые пиволюбы обоего пола.
Отношение к ним? Как к гадящим на глазах почтенной публики собакам. Им можно. Это такие существа. Их
другими не сделать. Без волшебства.
Да и с волшебством... Был такой чудак - Незнайка, который с помощью волшебной палочки превратил ослов в
коротышек.
*
Матерщина. Форма проявления неприятия окружающего мира. Беспрерывное – для связи слов в предложении –
выражение этого неприятия. Что с ним церемониться - с этим миром!
Как ответная реакция на враждебность мира к этому маленькому, невоспитанному, необразованному, никому не
интересному, не получившемуся человеку.
*
«Пусть матерятся, а то придумают вместо мата еще более страшные слова», - что за мысль!?
*
1036

А он не боится мата. Мирное сосуществование. Это как своеобразные знакомые – не злые, не дураки, но
своеобразные. Принимаешь их такими как есть.
*
Слова. Те, что нельзя произносить в «приличном» обществе. Хотя, казалось бы, предмет есть, и его надо же както называть! Для этих предметов существуют несколько названий. Одни «приличные», другие почему-то нет. И
там, и там звуки, буквы. Но одни из них нельзя произносить добропорядочным гражданам.
Наверняка никто это специально не придумывал, а все сложилось само собой.
Может быть, для того, чтобы отличать «приличных» от «неприличных». Те, кто признают какие-то условности, в
словоупотреблении, те и во всех остальных сферах жизни будут проявлять культурную, социально
ориентированную норму. С ними можно иметь дело. Если не признают никаких правил и норм, тогда, о чем с
ними говорить!
Но иногда хочется специально продемонстрировать высшую степень эмоциональной выведенности за рамки
нормы. Тогда все такое и пригождается.
*
Матом выразил свое эмоциональное состояние.
*
Чуть ли не каждое слово приколачивал, как гвоздями: «Я ему, б…, покажу, на х.., б…»
*
Такие уже пожилые на мате разговаривают.
На мат положенные разговоры.
*
«А можно без “б”!»
*
Улица. «Что ты пи-дишь-то!»
Обозначила лексически, что она своя в доску. И доступная. И готова к немедленному употреблению.
*
«Бл-дь», - нежнейшим девичьим голосом. Пробный камень матерщины.
*
На стройке.
«Хорош! Хорош! Стой! Стой! …. Бл-дь!»
*
«Х-ево» - это плохо.
«Пи-децово» - это хорошо.
«Пи-дец» - опять плохо».
Где логика!
*
«Матолюбы».
«Матообильная речь».
*
Слово на «б» - самое невинное в её разговорном матерном.
*
- На Невском бы хоть не ругались! Здесь же иностранцы!
- И Гоголь когда-то гулял.
- А то ещё - прямо у дверей филармонии!
- Её Большого Зала!
*
Она слышала его матюги. И не лишилась чувств?! Даже не попросила нюхательной соли.
*
- Только без «б»!
- Ё... –ть!
- И только без «ё»! И остальных букофф!
*
- Когда говорят «вздыбленная плоть» – это культурная эротика, а когда вещи просто называют своими именами –
это уже нечто хулиганское.
- И что тебя возмущает?
*
«Пи-тый кофе!» - правильно говорит! Другой бы, некультурный, сказал бы в среднем роде: «пи-тое кофе», а этот
образованный.
*
«Матерная вязь».
*
Она хорошо обращается со словом на «б». Это бледное, потёртое, но еще достаточно нежное создание. Привычно
обращается. Ни один мускул, как говорится, не дрогнет. Ни тени недоумения. Без запинки.
На Украине есть слово «зупинка» - остановка. Наверное это оттуда пошло слово запинаться.
Не запинается.
1037

*
В зависимости от эмоционального состояния – то «блин», то «бл-дь».
*
Девица на улице: «Но вот х-я ему!» Что-то в этом роде.
Стёртый эротический смысл слов. Не осознаваемый при произнесении. Просто так более эмоционально, более
веско.
*
«Е-ут в хвост и в гриву».
Всегда почти возникающий вопрос: «Зачем?»
Один из множества вариантов объяснений: для усиление экспрессии словесной конструкции. Для
выразительности!
Крайняя степень экспрессии.
*
- Позволил себе матерные вкрапления. Не уважает. Считает присутствующих ниже себя. С ними можно не
церемониться.
- А может, наоборот хочет сближения. Хочет показаться своим в доску. Открытым на все сто.
*
Эмоционально украсил свою речь матерными вставками.
*
- «Полипи-дец». То есть всесторонний, всеохватный, тотальный...
- Бывает.
*
Мат на экране.
Сериал «Хороший человек». Диалог двух милиционерш.
- Ещё что-то есть?
- Нет. Кроме зае-авшего Бориса... В переносном, конечно, смысле ничего.
Последнее – ровным голосом, с обычной, разговорной интонацией. Артистка, игравшая в другом сериале
Швабру.
Вторая милиционерша – Юлия Снигирь. В первой серии тоже ругалась.
И это всё про между прочим, неожиданно. Думаешь – не послышалось ли!
«Правда жизни» наверное.
*
- Давай будем говорить «блин» вместо другого похожего слова!
- Иногда этого слова недостаточно, и требуются более сильные выражения.
- Но попробовать-то можно!
- Попробовать можно.
*
Подыгрывает своему кавалеру матерными вставками в разговоре. Ей кажется, что это её сближает с ним.
В 19 веке аристократы в разговор вставляли французские словечки и фразы. Теперь неаристократы пользуются
матерными вставками.

Фразы.
*
«К этой сумме надо подойти реально…»
Случайные фразы. Они вынуты из контекста. Эта их вынутость, подвешенность в пустоте придают фразе некую
глубину, которой, может быть, и нет в «контексте». И дело даже не в том, какие обстоятельства стоят за этой
фразой, какой реальный смысл она несёт. Дело в этих людях, которые её произносят. Характерность их
мышления, выбор слов, построение фразы, некое напряжённое отношение к содержанию фразы, их жизнь,
усложнённая проблемами, которые они пытаются разрешить, в том числе, и этой фразой.
За фразой - определённая выстроенность отношений между тем, кто произносит её, и его собеседником.
Но еще и кем-то еще, оставшимся за кадром, вовлечённым в жизнь, в которой есть место этой фразе.
*
Фразы. Как нечто отшелушенное от чего-то большего, цельного, единого.
Ниточки оборваны.
Вырвано с мясом.
*
Фразы, тяготеющие к формулам. Соединение слов с возникновением новых оттенков смысла. От столкновения
слов, от их сочетания, которого никогда прежде не было.
*
«Порядок вещей».
1038

Такое выражение, скрывающее в себе много сходу необъяснимого.
Ну, или когда скучно, и не хотят что-то объяснять. Говорят: «Таков порядок вещей». И всем всё понятно. И будто
уже неприлично что-то спрашивать, уточнять, доставать с разъяснениями.
*
Формула.
«Хотели как лучше, а получилось как всегда».
Что ни говори, эта формула довольно верно описывает реалии российской жизни. Она проявляется, как в самых
серьёзных вещах, так и в самых мелких и ничтожных.
По принципу подобия.
*
«Что-то женское в ней».
Даже такие незаконченные мысли, не прояснённые, вырванные из контекста могут нести глубокий смысл и
именно благодаря этой оборванности, незаконченности...
Фраза будто имеет скрытое, многозначное продолжение, несущее в себе все что угодно.

Импортные слова.
*
- Привычные, бытовые вещи называются особыми, придуманными или заимствованными без перевода
иностранными. Всё это для того, чтобы отвлечься от бытового, привычного смысла слов. Чтобы ими можно было
работать как терминами.
- Вот видишь – всё просто!
*
«Саммит».
Кто запустил это корявое слово по казённым бумагам?! Для усиления административного рвения? Берут на испуг
неокультуренной, как бы, образованностью.
«Большая восьмёрка», «Группа восьми».
Пошла писать губерния!
*
- Изобрели новое слово. «Брэндирование! С важным видом засирают русский язык!
- Но если по-другому не скажешь!
- Может быть, и не надо ничего говорить?
*
«Тебе ковиркод не нужен?»
Новое в русской лексике. «Обогащение» языка. От старушек. Через старушек.
И ещё вариант, тоже с улицы: «Кура-код».
*
«Нонсенс» и «бессмыслица». Будто бы одно и то же.
Но в слове «нонсенс» есть «терминологический» - закрытый для сомнений, обсуждения и дальнейшего уточнения
смысл. Он как в непроницаемой оболочке.
Русское слово выросло и живёт на своей родной почве. Оно тянется, распространяется «смысловыми корнями» во
все стороны, в самые разные пласты, сферы живой языковой культуры.
Тогда как слово «нонсенс» не универсально, оно ограничено в применении определёнными рамками.
*
- Не успеваешь осваивать новые слова. «Драйв» уже вовсю применяется. Наверное это что-то хорошее. На
плакате с Пелагеей: «Сибирский драйв». Может быть, не торопиться узнавать, что это такое? Назло.
- Тёмный ты человек! Не слышал разве слово «драйвера»!
- Слышал. Но что это, имею смутное представление.
- Ещё говорят «дрова»!
- Всё равно не знаю.
*
«Гонор» - от «honneur», честь.
Вот как бывает в русском языке!

Иносказательно.
- Ну, им закон не писан!
1039

- Звучит с намёком.
- Как это?
- Ну, как у Пушкина, написавшего: «Мой дядя самых честных правил...»
- Тут можно много ещё чего придумать.
- Придумай!
- Ну, пожалуйста. И той же серии: «У него повышенная плавучесть».
- Не понял!
- В смысле… не тонет.
- Это уже не так очевидно.
Старомодные фразы.
*
Кручинина, Незнамов, Шмага…
«Извольте».
«Мало мы у женщин ручки целуем».
«У неё в голосе, в разговоре…»
«Я так полагаю, что вам этого знать не нужно».
«Вы кончили ваши вопросы?»
Что-то завораживающее в этих старомодных фразах. 19 век. Русская классика.
Островский, Толстой, Достоевский...
*
Фраза из 19 века:
«Впали в уныние».
Это почти научно. Соответствовало уровню медицинских знаний того времени.
*
«Экий пасквильный вид».
Это у Гоголя в повести «Нос».
Только у него немного не так:
«Экой пасквильный вид!»
И ещё фраза из «Носа»:
«Объяснитесь удовлетворительнее».
И опять у Гоголя немного не так:
«Изъяснитесь удовлетворительнее».
*
«Он обиделся, что дошёл до такого вдохновения».
«Я вижу, что нельзя без благородства с вашей стороны».
Чудные старомодные фразы. Самим, может быть, Фёдором Михайловичем придуманные.
*
Петровский воинский Артикул:
«живота лишен аркебузированием будет».
*
«…княжна Марья в присутствии Наташи чувствовала, что она не имела права упрекать ей даже в душе своей»,
- издание «Товарищество типографии А.И. Мамонтова, М., 1903.
В советском издании 1983 года: «упрекать её». Что это? Исправление описки? Или в 1903 г было так принято
выражаться?
Наверное все же советские издатели подправляли Л.Н.
Дальше: «О чём же ты плачешь?» вместо «Об чём же ты плачешь?» 1903 года.
*
«Пожалуйте, господа, закусить!» - фильм «Душечка».
Из серии «Старорежимные выражения».

Термины.
«Аккомодировать» - приспосабливать. Делать удобным. Отсюда – «комод».
Почему бы не говорить по-русски?
Привычные, бытовые вещи называются особыми, придуманными или заимствованными без перевода
иностранными. Всё это для того, чтобы отвлечься от бытового, привычного смысла слов. Чтобы ими можно было
работать как терминами.
Свойство термина. Отвлекаешься от обиходного значения слова. Высушивается смысл до термина.
Слово делается обездушенным, неживым.
1040

Тост.
*
«Будьте здоровы!» Тост, загнанный в тупик. Там ему и следует находиться.
*
- Будьте здоровы!
- И это все?!
- Не надо жадничать!
*
- Будь здоров! Расти большой!
- И всё? Как будто человек чихнул. А у него день рождения.

Фамилии.
*
Розанову не нравилась его фамилия. Примечательный факт.
Еще хуже, по его мнению, фамилия Стечкин.
Сейчас это непонятно. В фамилии Стечкин появился нормальный оружейно-пистолетный оттенок.
*
- Они с женой калькированные однофамильцы: она – урождённая Шмидт, он – Кузнецов.
- Таких много можно накопать. Например – Чернов и Шварц.
- Но ту же муж и жена!
- А то ещё парочка: Трандафиров – Розанов.
*
Трандафиров – Розанов.
*
Алесов-Капутский.
*
Тощая высокая девица по фамилии Шпиллер.
*
- Это вам не литература, фамилия человека ещё почти ни о чём не говорит.
- Не всегда. Вот, пожалуйста - Чугунов. Судя по лицу, - удивительно говорящая фамилия. Наследственные и
лицо, и фамилия.
*
- Ястребдамский вместо Ястребженский. Ха-ха-ха!
- Может быть, Ястржембский?
- А я как сказал!
*
Фамилия Бибиков. Можно сказать – автомобильная. С ударением на втором «би».
*
«Хезалтамс» – такая английская фамилия.
*
- Итальянский скульптор Марио Чекутине.
- Румынского происхождения.
- Как ты догадался!

Словотворчество.
*
Погоня за новыми – дополнительными, побочными, обертонными – смыслами слов. Сочетания слов. Обретение
новой окраски – от неожиданного соседства другого слова.
*
П.А. Вяземский, Записные книжки. 1855.
«30-е. Принцесса начала делать мой бюст.
1 февраля. Опять до обеда меня бюстировали.
7-е. До обеда меня бюстировали, а вечером ералашничали».
1041

Вольности словотворчества, похоже, были во все времена.
*
«Квасить» и «колбасить».
«Сначала они квасят, потом их колбасит».
*
«Паразитарий».
Только надо ещё придумать значение этому смутно понимаемому слову.

с4

Смерть бабочки.

Растения.
Однолетние растения. Впервые родились. Впервые увидели этот мир. Но есть те, кто не соглашается быть
однолетним. Они смотрят на мир, как столетние дубы или тысячелетние секвойи. Да. И рассказывать
автобиографию начинают со своей первой из шестнадцати жизней.
Кант.
Не успеть прочитать Канта! Ужасно вообразить! Он так старался. Такое богатство ума и души останется не
востребованным. С этим трудно, почти невозможно примириться. Невыносимо думать об этом.
Ветеринары.
Студенты ветеринарного института. Смеются, заходятся смехом до неприличия, аж приседают: «Мы его
потеряли!»
Есть такое шаблонное выражение в американских фильмах. Вместо того чтобы сказать «он умер», говорят: «мы
его потеряли». Или: «он ушел от нас».
Ветеринары. Кого они могли «потерять»? Собаку или кошку во время операции? Зарезали. И вот им смешно.
Уходят.
*
Уходят один за другим. Остаются только самые недоверчивые, которым хочется увидеть разгадку будущего. Г.Б.
будто даёт им пожить в этом мире «на грани». Потом забирает их, самых чистых, пока ещё не началось, чтобы их
вера не сломалась.
*
Деревенские соседи. Пустой двор...
«Ушла», - осторожно формулируют произошедшее.
«Ушла» одышливая, грузная, с неприбранными волосами, как Ахматова в старости, баба Лена.
А её муж – маленький, беззубый, с седой щетиной, как у Мандельштама в последние годы перед арестом, так же
как Осип Эмильевич вскидывающий наверх голову - дядя Ваня остался один.
Такое вот навязчивое впечатление, отмечавшееся не раз, внушённое чисто внешним сходством. Совершенно
простые ведь колхозники! Они о своих двойниках и не слышали ни разу в жизни.
Теперь сидя вечерами на скамейке в пустом дворе, дурным голосом дядя Ваня Мандельштам кричит что-то
невнятное. То ли ругается на судьбу, то ли так жалуется на неё, то ли кого-то отпугивает.
*
А может быть, они не «уходят», а наоборот «остаются»? Это все остальные уходят, а они остаются? Во времени.
В прошедшем времени.
*
Один, другой... Кто-то ещё. Внезапно выведены за скобки. Как ножницами перерезана ниточка. Никакой
торжественности. Жизнь, судьба, привязки к поступкам, к жизненному поведению, к грехам, наконец, - все это
будто и не имеет отношения к ним. В их новом состоянии. То есть, смерть не часть, пусть и завершающая, жизни,
а что-то совсем отдельное, что-то не принадлежащее вовсе этому миру.
*
Рассуждения.
1042

«Надо умирать в деревне». Тогда тебя просто закопают и не будут резать и потрошить. Не будут издеваться над
трупом. Но с другой стороны закопанного тебя будут грызть черви, а в городе тебя благополучно спалят. И там и
тут свои преимущества».
*
Ляпнул про очевидную смерть присутствующих в 21 веке. Ведь никак не в 22-м!
«И сколько здесь не видно нас...»
Собеседники переглянулись. Слегка недоуменно. Такие разговоры как бы не приняты в «приличной» компании.
Болтун!
В самом деле.
*
Уходят.
Тут что-то новое в понимании. Подходит срок и... И будто сеанс заканчивается! Пожалуйте на выход! Другие
зрители этого кино ждут в фойе, предвкушают, пьют лимонад...
Что-то неизбежное, неодолимое, с механической неумолимостью. В своё время.
*
П.Н. Его последние месяцы. Совершенно никчёмные огородные хлопоты. Наполненность совершенно не тем, что
нужно человеку в его одноразовой жизни, не теми заботами.
Теперь уже так кажется. Постфактум.
А кто может сказать, какие заботы достойны особого к ним отношения, а какие нет! Все так. Тянут лямку, воз, не
бросают поклажу. Она привязывает их так или иначе к этой жизни.
Больная жена, ссора с сыном. Какая-то внутренняя непримиримость...
Да и рано. Не мальчик, конечно, но всё равно неподготовленно рано.
Прекращение.
Как свет за неуплату.
*
Те, что уже на краю села. Снесённые туда. Недалеко.
Не участвуют больше в еде, в питье, в разговорах, в просмотре сериалов, в слушанье музыки...
В лицезрении заката, в ощущениях запахов и звуков этого мира...
Лежат в сторонке.
*
Жизнь, или скорее нечто противоположное, подбирает их всех - на девятом десятке - одного за другим.
В основном укладываются в это десятилетие от 80 до 90. Критическое десятилетие какое-то получается.
Если раньше не прихватило.
*
Необратимые изменения в жизни. Но еще звучат в памяти их голоса, смех, интонации, характерные словечки…
Теперь они там все собрались недалеко друг от друга. Кучно.
И кажутся теперь такими простодушными».
*
«Жизнь неожиданна».
Это осознаёшь в полной мере стоя в толпе родственников, коллег, друзей, пришедших на прощание.
Ниточка сознания оборвалась.
То, что осталось от человека, представляется неправдоподобно беспомощным в своей неподвижности.
Что-то обездвижило его.
*
Их уход... Уходят один за другим, друг за другом.
Странно. Будто просто созревают для этого. В определённый момент. И падают с ветки.
А то висели ещё недавно! Странно!
*
То, с чем они все уходят... Ясно же, что в этом нет никакого умиротворения, благостности, успокоенности,
обычно бывающей после хорошо сделанного дела.
У Довженко в фильме, правда, именно такое показано. Смерть седовласого старика в саду, среди спелых яблок,
как бы доказывающих, что всё было не напрасно.
Но такое не всем дано - это равнение на кинообразы.
Отношение к этому у большинства граждан - по известной присказке: «Ну, это как в кино!»
Ни как в кино, ни как в сериалах. На самом деле.
Человека вырывают из этой жизни, отрывают от дел, от людей, от повседневных и важных забот, от их мыслей,
воспоминаний, планов на будущее...
И всё же... Что-то же результирующее в их мыслях должно быть. Иначе что? Просто отчаяние?
Или под конец настолько устают, что отпускают этот мир от себя? С Богом!

1043

Прививка.
«Знаете ли, смерть - это ещё не повод для уныния, для мрачности и прочего», - уверенно учит он, - Ну, что ж…
- должны мы рассуждать - все через это прошли, наверное, это справедливо, раз так было всегда, что же с
этим поделать. Зато, какая компания уже там собралась! А здесь кто остался? Никого в сравнении».
«Это похоже ещё и на то, - поддакиваешь этому оптимисту, - как всему классу, всей школе сделали прививку, а
тебе видите ли страшно, у тебя мрачные ощущения, меланхолия. Такое еще было детское стихотворение».
Если бы это было на самом деле так просто и рассудительно!
Школа на Коломенской.
Школа на Коломенской. В ней в декабре девяносто девятого Собчак встречался с избирателями. Он ходил по
маленькой сцене и отвечал на записки. Он был спокоен. И многословен, и многословен… Каким, наверное,
раньше бывал на лекциях во времена своего юридического профессорства… Надо было произнести все слова по
учебно-методической программе. Весь бисер слов.
И вот он ничего не успел. И надо было мучительно формулировать его достижения. И это было жалкое зрелище.
И вот прошло уже несколько месяцев. И разговоры стихли. И всё навсегда заглохло. И осталась школа на
Коломенской.
«И остались камни…».
Вот по этим каменным ступеням Собчак легко взбегал к дверям школы, где находился избирательный участок.
Лёгкий, сухощавый, в темно-синей тройке.
Дань.
Сдают на похороны. Покорно, без разговоров… Как будто платят дань, выкуп, неизвестно за что и кому… За то,
что не их… С религиозным почти чувством… Хватаются за соломинку…
Смерть.
Труп бабочки на асфальте.
Мода.
Мода на покойников всероссийского масштаба началась в 20-м веке, может быть, с Л.Т.
То, как это происходило в 1910 г., чем-то смахивало на воодушевление запойного пьяницы, который раскаивается
в пороке. Ему кажется, что его воля стала куском броневой стали. Он совершенно неколебимо думает, что увидел
всю мерзость, в которой живёт. Отсюда – пламенные речи, битие себя в грудь, клятвы над могилами… Пошлипоехали похороны на Марсовом поле, на Красной Площади, Мавзолей…
Но российские болезни, как и у пьяницы, заклинаниями не излечить.
Человечество прочувствованно хоронит своих лучших покойников. Всем кажется, что должна уж сейчас, после
потрясения, начаться какая-то другая жизнь.
Смерть в деревне.
*
«Народ норовит протиснуться и похорониться на этом деревенском кладбище».
Обстоятельное отношение ко всему. Жизнь - нечто законченное, цельное, как, положим, дом. Разве можно не
достроить дом? Вот и беспокоятся заранее, относятся к этому, как справный хозяин к своему хозяйству. Всё
должно быть, по возможности, в лучшем виде. В рамках доступного.
А здесь спокойно, природа красивая. И вообще хорошо как-то. Располагающе.
*
Здесь дело заслоняет сильные чувства. Горе тонет в деловитой суете. Горе демонстрируется в нужный момент.
Это требование приличия. У деревни свой характер.
*
Сельское кладбище. Ежегодное посещение. В селе всё рядом. Очевидно, бытово, повседневно… Рядом с селом
живых – село покойников. Те же фамилии, популярный в этой местности набор имён, знакомые лица…
Приезжаешь раз в год – глядь – они уже успели переместиться за это время из одного села в другое.
Наряду со свадьбой это самый важный ритуал. Не единовременный печальный акт, а растянутое на годы
мероприятие: поминки, 9, 40 дней, полгода, год, установка памятника, ограды… Обязательная, затверженная как
заклинание работа. Ничего нельзя пропустить или отменить. В топку ритуала смерти должно быть брошено
определённое количество финансово-пищевых ресурсов. Жертвоприношение. Язычество…
Вот пьют, едят, исступлённо работают, воспитывают детей и т.п. в доме, где не так давно распрощались с
родственником. Вот эта грубая связь желудка и смерти. Село живёт для еды и питья. Покойник перестаёт есть и
пить. Его становится жалко. Его исключают из этого мира едяще-пьющих.
*
1044

Кладбища рядом с деревнями. Будто видишь что-то неприличное. Чужая тайна. Ах, вот чем всё это кончается!
Таким вот смешным неприличием!
*
Сельское кладбище. Закидывали свежий гроб в дальнем конце кладбища. Закапывали старушку. Тихо, без слез и
стенаний. Какие-то мужики. Загорелые, лохматые, налитые вином.

Ночь.
Он на минуту проснулся, когда она перелезала через него на своё место у стены. Пронизывающая, кошмаром,
мысль о смерти. И он и она. Ведь рано или поздно… Когда-то… Днём как-то обходишься без подобных мыслей.
Поражает сие только в таком полусонном состоянии. Всё это - мягкое, округлое, двигающееся… превратится в
ничто. И этот миг настанет.
Как лучше?
«Лучше – в ничто, чем вот так. Лучше ничто, лучше атомы. В атомы – вдруг и почти сразу. Это как-то
успокаивает. Примиряет».
Смерть кролика.
К ней приносят очередную жертву слабонервные жители.
Деревенский кроличий палач... Решимость. Она не должна кончаться. Только свирепое напролом преодоление
обстоятельств… Перед ударом она их гладит, приговаривая: «Ну, что же, теперь твоя очередь пришла».
В одно прекрасное утро и Борька, матёрый производитель, оказался подвешенным за задние лапы на «лобном»
кроличьем месте – к «специальной» ветке дерева в саду.
Оса села на его остекленевший глаз.
Как в кино.
Рейган заранее составил сценарий собственных похорон. Морские пехотинцы, холостые выстрелы, звёзднополосатые флаги, всё строго, выверено, красиво...
Киношники не раз демонстрировали такое в экранизациях других сценариев.
Загадка.
В этом есть что-то недоступное пониманию. Не сама смерть, а то, как её воспринимают, как с ней встречаются в
конце концов. Будто это какая-то новость для кого-то, будто это не предполагалось заранее и давно.
Что-то в земной жизни совершенно не освоено человеческой цивилизацией. Вместо понимания, зажмурившись, –
испуганное следование ритуалам, доставшимся от пещерных предков. И при этом устраивают жуткие спектакли.
С массой диких в своём первобытном варварстве вещей.
Это загадка. И загадка не смерти, а жизни.
Отчёт.
Старики… Почти тридцать лет. Минуло. И ничего такого особенного не было. Начальство менялось. Даже
государственный строй поменялся. Стала нищенской пенсия. Что еще? Внук идет на работу тёмный декабрьским
утром.
Отчёт за прожитые без стариков годы.
Перспектива.
*
Церковь. Даёт простому человеку завершённую картину мира в целом и его земного существования в частности.
Прикинешь – с религиозной точки зрения – и все оказывается не бессмысленным как это у голых материалистов.
И смерть уже не ужас что, а «переход» в лучший мир. «Переход» из этого ужасного страшного мира в мир
гармонии, света, вечного покоя».
Букинистическая книжка некого С. Кнейппа «Как надо жить»:
«Господь требует от человека покорности своей участи и готовности умереть, лишь только Он его
призовёт».
1045

Все замечательно просто. Не ужасные «ничто» и «никогда» впереди, а распростёртые объятия Господа, ждущего
нас там. Не просто так умирают – стираются из списков живых, уходят в виде трупа на корм червям – а это
Господь «призывает».
Выбор за нами.
*
- Я подумал, что мне уже не страшно.
Наверное, это просто эйфорическое минутное настроение. И он зашёл поведать о нём своему более молодому
приятелю.
- Мне не страшно, хотя всё выглядит бесперспективно.
- О какой перспективе может идти речь! У всех у нас одна перспектива!
- Ну-у-у… У меня особенно.
*
Не помнишь вечность до твоего рождения. Потому что не было ничего. И после смерти ничего не будет.
Зачем люди придумали себе такую сказочку! Детскую. В утешение.
Мысль работает. Идеи обрастают фабульными подробностями, уточнениями, встраивают в себя что-то смежное,
расширяются до размеров вселенной.
До вечности и бесконечности, конечно, дорасти не могут. Это невозможно.
Это как роман писать. Только начни. Каждодневная работа над ширящимся материалом. И всё вроде логично, на
своём месте, связно...

Кладбище.
*
Две абсолютно монголоидные – из юрты - степнячки. В оранжевых жилетах, с мётлами. Идут вдоль забора
Волковского лютеранского кладбища. Квадратно-гнездового. «Вот как русские умирают!»
*
Памятники. Хотят как-то увековечиться. Просто креста недостаточно. Хотят черный гранит, жуткое убожество
стереотипных эпитафий из тетрадочки приемщика заказов...
*
Обсуждение эскиза надгробной плиты.
- Роза большая или маленькая?
- Ну… Понимаете…
- Короче, сделать красиво?
- Да! Да!
*
Эти фамилии, даты, казённо трогательные надписи на памятниках показывают, что все-таки этот мир обмануть
еще никому не удавалось. Даже самым хитрым способом.
*
Активно действующее кладбище. Свежие цветы.
*
«Вот ответы на все вопросы», - кивнул он в сторону кладбища, мимо которого они проходили.
*
«Хозяйствующий субъект» «Волковское кладбище».
Небось какое-нибудь ООО или АО!
*
Соловьи поют на кладбищах. Доносятся. Сквозь шум машин на Волковском проспекте.
С двух сторон – с лютеранского кладбища и с Волковского мемориального.
Чему удивляться! Никто их там не беспокоит, покойно... На кладбищах всегда покойно.

Смерть снега.
Так этот снег и умрёт – вдоль заборов, на газонах… Почернеет, просядет окончательно, ни на что уже не
похожий, заваленный окурками.
Дебальцево.
1046

Их завалило в обрушенном ракетой доме. Они лежат мёртвые. И не кричат. Совсем! Какое-то несоответствие
вопиющего горя, непреодолимого несчастья и этой тишины на развалинах. Молчание. Ведь молчат!
Убивец.
- Убийства только одного дня: муха, несколько ос... В порядке самообороны. Несчётное количество червей, штук
двадцать разнокалиберных рыб...
- А руки ты мыл сегодня?
- Да.
- И зубы чистил? Тогда добавь в свой список несколько миллионов бактерий и микробов. И всяких там муравьёв,
которых бы переехал шинами велосипеда или просто растоптал на ходу.
- Ну-у-у!
- Вот тебе и ну! Убивец!
На производстве.
Что называется – «Смерти на боевом посту». Из суеты, бестолочи повседневности, планерок, отчетов, разносов,
озабоченность чем-то «железоделательным» – в небытие! Сразу. Даже без времени на раздумья.
Как это встречается? Испуг и еще что-то отчаянно-философское на лицах бывших коллег.
И что-то щекочет воображение.
Разнокачественные смерти.
Разбился вертолёт под Красноярском. 10 или 15 погибших. Дежурные слова по ТВ. И даже траур в Красноярском
крае уже не воспринимается так, как должно было бы быть в случае гибели такого количества людей.
Сегодня же ещё где-то ДТП с многочисленными жертвами.
В Красноярске массовое отравление суррогатным алкоголем.
И так далее и так далее.
А у гаражей между Воронежской и Заслонова лежал труп. Стояли милиционеры. Курили в сторонке у
милицейской машины. Ждали труповозку? Над покойным никто не хлопотал, и он даже не был накрыт чем-то,
как водится.
В чёрной мешковатой одежде. Не иначе - бомж. Никаких криминальных загадок, милиции все ясно. Может быть,
у бывшего человека и документов нет. Сожгут или закопают безвестного. Такой вот конец.
«Мертвяк», - как-то сразу возникло пренебрежительное слово. Вырвалось. Неконтролируемо. Почему так
неуважительно? Милиция, бомж, холодный будничный денёк... Прохожие идут по своим делам, мужик
выгуливает каких-то мелких, сразу трёх, собак. Напротив – баня. И тело, лежащее на земле. У двери гаража. Это
именно то, что называется умер «под забором».
Совсем не так с лётчиком сбитого турками Су-24. Тут уже не просто смерть – гибель – человека, тут уже что-то
символическое, что-то как бы выше трагической судьбы простого смертного. Тут на карту поставлены отношения
между двумя странами, серьёзными странами, с долгой историей войн, с амбициями... Плюс ещё что-то вообще
глобальное, связанное с судьбами мира в целом.
Начнётся «гибридная» война, заморозится дружба между народами, не поедут в Турцию туристы, уменьшится
товарооборот и т.д. и т.п.
А в честь Олега Пешкова переименуют улицу в Липецке.
И это, кажется, только в течение всего одного дня!
Смерть в кино.
«Председатель». Похороны коровницы Прасковьи.
Что-то в этом событии представляется авторам, и с подачи авторов – зрителям, неправильным.
Не старушечья смерть сама по себе, а то, как что-то будто ни с того ни сего вдруг обрывается для человека.
Уход из этого светлого мира с ровными широкими улицами, детским садом, молодыми лицами в ясный тёплый
день!
Авторы подмешивают в изображение этого события своё отчаянное непонимание, своё гуманитарное,
полудетское недоумение.
Будто это может как-то помочь уйти от непреодолимости того вековечного закона, данного людям природой и
Богом.
Но им – авторам – куда ж им деваться! От своей профессии, от необходимости куда-то двигаться, увлекая за
собой читателя-зрителя.
Сюжетная законченность бывает только в изделиях искусства. По законам этого самого искусства. В жизни
ничего такого не просматривается. Человеческая психика это не принимает, бунтует.
Вот на такие случаи существует литературное, драматургическое, киношное, заготовленное заранее как бы
понимание. Говорят, к примеру: «Пожил - дай Бог всякому!» Это и есть литературно-драматургическое,
киношное осюжечивание закончившейся жизни. Реальный человек как бы становится персонажем кино, драмы,
литературы.
1047

А литературных героев не так жалко.
Сказка.
Вот они прожили свои странные жизни в этом сказочном мире. Заснули с улыбкой на губах. Как дети после
сказки на ночь.
О ком это?
- Эта их смерть, можно сказать, на бегу... И не они одни бегут. Бежит весь мир вокруг, торопится, срывает
дыхание, бурлит и клокочет, несёт за собой как щепку, выбрасывает на пустой берег...
- О ком это ты?
- Какая разница!
Процедура.
Эта последняя «процедура», может быть, пройдёт так же скромно и неинтересно, как когдатошние его юбилеи.
Незаинтересованно пройдёт. В духе виновника «торжества».
Перед Новым Годом.
Фазу Алиева, дагестанская поэтесса. Умерла перед Новым Годом.
ТВ. Интервью с ней.
Ей не хотелось уходить. Она как-то так что-то и сказала... Просто и понятно.
Обрывается полновесная жизнь. Душа, полная воспоминаний, мудрых мыслей, знаний, опыта, умений...
Это уже приходило в голову в отношении Рихтера.
Эти банальные, по сути, мысли...
Все дело в том, что предмет этих мыслей никак не протравить мыслями до полного понимания.
Очередь.
- Уйти с этих улиц! Совсем уйти! Ото всюду!
- В очередь! В очередь становись!
Смерть Сократа.
Книжка Лосева и Тахо-Годи «Платон». В ней изложена, попутно, биография Сократа.
Что-то неутешительное. Ходил по базарам, воспитывал, вразумлял, помогал «родиться мысли», убеждал в
благодетели, мудрствовал... Беседовал!
Путанные древнегреческие представления о политическом устройстве, детский лепет о демократии, тирании и пр.
И в конце концов попал он в руки идиотов, которые умертвили его в полном соответствии с демократическими
законами и порядками...
А его хладнокровие перед лицом смерти... Что это? Блаженное неведение? Или, напротив, блаженная вера в
бессмертие души? Эта его освобождённость, как бы религиозного свойства, от страхов и опасений этой жизни!
Будто все знал наверное. Будто знал, что ничего страшного в жизни не может быть.
Откуда это? Это что-то индивидуально-сократовское, только ему открытое, или к этому можно прийти путём
философских занятий? Об этом Лосев и Тахо-Годи не пишут. Наверное потому, что не знают ответа на вопрос.
Для них это полулегендарный факт полулегендарной биографии философа.
И вообще... Люди умирали и после Сократа. Как-то это происходило и происходит со всеми смертными. И не все
в нужный момент бывают похожими на Сократа. Но как-то все же выкручиваются.

VIP-персона.
Несправедливо! Смерть забирает всё и сразу! Только еще «большой» человек был полон желаний и
возможностей, ему в этой жизни так много и разнообразно причиталось… А тут душа улетучилась, и
безжизненному телу уже никто ничего не даёт, не делает, не покупает, не наливает, не дарит, его приказов никто
не слушает, жена спит с другим, дети поплакали и теперь смотрят мультики… Сразу и навсегда - никаких прав на
этот мир. Какой бы ты ни был всемогущий еще совсем недавно. С тобой просто уже не знают, что делать,
поэтому поступают известным образом. В трехдневный срок, если ты был как бы христианином, или в тот же
день, если ты был мусульманином. А был ли ты крутым боссом или наоборот, теперь не особенно интересно.
Никаких существенных отличий в процедуре. Ну, где тут справедливость!
Голубь.
Раздавленный многократно голубь - на проезжей части. Распластанная куча перьев.
1048

И где тут была жизнь? То, что составляло жизнь улетучилось из этого бывшего живого существа. Как воздух из
лопнувшего воздушного шарика. Очевидная аналогия.
Где ж была, в чем пряталась та жизненная сила которая заставляла биться сердце, двигать мышцы, глаза?
И в человеке, где она? - не знаешь. Ни в голубе, ни в человеке. Хоть обыщись.
И вместе с этими, будто понятными, наглядными проявлениями физическими, физиологическими жизни, ушли
куда-то мысли, чувства, другие психические явления.
В реанимации, бывает, завели сердце, и жизнь продолжается. Как часовой механизм, из которого вынули
соринку, мешавшую крутиться колёсикам и шестерням.
Это вечные схоластические вопросы. Как из неживого может появиться живое? Как живое делается неживым?
Готовность.
Деревенские. Такая у них фишка - полная материальная подготовленность. К церемонии. Перехода, стирания…
Не к ней, конечно, Самой. Как к ней приготовишься? Это на словах удавалось только Л.Н. Зато все
сопутствующее собрано. Все закуплено, рассовано по углам, шкафам,, сундукам… И ждёт часа «Х».
«Чтобы потом не бегать, не искать».
Деревья.
Они всегда казались чуть ли ни вечными. А тут вдруг бросается в глаза то, что и они смертны.
Орех – тот, что «иди под орех» - умер в 2011. Засох абрикос за домом. Он давал хорошую тень во второй
половине дня. Лысеют и засыхают постепенно орехи в «ореховой аллее» - той, что посреди поля.
Ахматовское «здесь все меня переживет» это и поэтическое откровение, но это и простая человеческая зависть к
чему-то природному, что будто бы должно пережить дряхлеющего человека. Многое не переживает. Разве что
«этот воздух вешний, морской свершивший перелет».
Вот этот сравнительно новый забор смело пережил своего хозяина и теперь стоит какой-то потерянный,
настороженный. Что с ним будет?
И еще.
«Гляжу ль на дуб уединенный,
Я мыслю: патриарх лесов
Переживёт мой век забвенный,
Как пережил он век отцов».
Дубы это все-таки отдельная статья.
Может быть, К. и про орех так думал. В 2011 году. Хотя мог и не знать этого стихотворения и в таком плане не
воображал себе будущее.
*
Дерево не проснулось после зимы.

Истории.
Фраза, услышанная в сериале «Хороший доктор».
«Это похоже на конец истории», - говорит пациент, которому больно, у которого не осталось близких и который
решил, что уже пора.
В самом деле, он для себя решил, что его история может сейчас закончиться. Контролируемо, сознательно. То
есть в эту минуту он считает, что готов поставить точку в истории. Вернее, готов, что болезнь поставит эту точку.
Такое простое отношение.
И все будет обозримо, и хоть с какой-то готовностью все это принять. Которой обычно люди не удостаиваются в
такие – переходные - периоды своей биографии.
Принять собственную жизнь как некую историю. Чуть ли не отстранённо от самого себя.
У любой истории должен быть когда-то какой-то конец.
К этому же подходил ККК, говоря, что должен же человек от чего-то умереть. То есть, он уже прикидывал все.
Только в его случае это звучало не как конец «жизненной истории», а конец «истории болезни».
Интересно, делает врач в истории болезни финальную запись?
Наверное. Если это произошло в больнице. Для отчётности.
В гастрономе.
Продавец колбасного отдела гастронома – продавцу винного:
«Все сгниём. Никто не забальзамируется. Только святые… А мы все… Никто не избежит этого…»
И еще одно страшное слово мелькнуло в разговоре: «эксгумация».
1049

На фоне таких невкусных разговоров может пропасть охота покупать сочные розовые окорока, грудинки, шейки,
корейки, колбасы, ветчину…
Шкала.
«Кладбище людей». Именно так! Людей!
Точка окончания жизненного пути. И эти люди, зарытые здесь, дошли до этой конечной точки.
И вот идут прохожие по изогнутому вместе с рекой Волковкой Волковскому проспекту вдоль Волковского
кладбища... Молодые, не очень, старики... Они на одной, на общей на всех шкале времени. Просто разные точки
на этой шкале.
Последнее.
*
Скомканный конец жизни? А у кого он не скомканный!
Истории одна страшней другой в этих популярных ТВ-передачах: «Чтобы помнили», «Последний день»...
Публика смотрит с каким-то трепетом. А как это будет с ними? С каждым!
Не любят люди умирать – что поделаешь! Болезни, страдания, беспомощность... Просто осознание
немилосердного устройства этого мира, в котором перед каждым в свое время встанет во весь рост
необходимость сделать последний в жизни шаг.
Об этом помнят, думают об этом, но ничего не делают, чтобы как-то научить мир относиться к этой естественной
вещи без всепроникающего ужаса. Подогреваемого, усиливаемого еще и тем, как это происходит, всеми теми
ритуальными ужасами, которые устраивают люди для себя.
Можно сказать, нет «культуры» перехода в мир иной.
И при этом Россия – христианско-мусульманская страна! И по религии людям положена загробная вечная жизнь.
Это не говоря уже про тех, кто верит в реинкарнацию.
В конце концов, страх смерти побеждает все религиозные утешения.
В некоторых голливудских мелодрамах можно увидеть проработку этого вопроса сценаристами, которые
показывают, что можно к этому относиться без истерики и панического ужаса. Кому-то наверное такое нравится.
Такие как бы утешения. Но все понимают, что это сю-сю – голливудский жанровый заказ, не имеющий ничего
общего с тем, как это бывает в действительности.
Льва Николаевича интересовали такие вещи. Очень интересовали! Тут и «Война и мир», и «Смерть Ивана
Ильича», и «Круг чтения». И у него – с тем же успехом.
Еще не все слова найдены, не все слова сказаны... Вопрос открытый.
*
Иногда это напоминает паническое бегство. Из жизни. Бросают обозы, оружие, раненых...
Всё бросают – что совершенно понятно. Туда с вещами не берут.
Разоряются, короче, вконец.
*
Банальные вещи. Не могут люди примириться с неизбежностью. С тем, что однажды всё закончится, и их не
будет. Никогда.
К этому никак не привыкнуть. Разве что смириться с этим от усталости. Почувствовать некое равнодушие.
*
- Что-то ненормальное в этих неотвязных «окончательных» мыслях. Ещё не время. Хотя, что об этом можешь
знать!
- Юмору тебе не хватает.
*
Не понимаешь.
Стоят стены, в которых жили люди, которые теперь никогда в них не вернутся. Хотя будто и недалеко ушли
отсюда. Туда – на край села. В чисто поле. Совсем рядом.
Стоят стены, тикают всё те же ходики, в огороде примерно всё, как было... Звуки, запахи, цвета, погода...
Но они уже никогда не появятся здесь. Будто и не было их никогда.
- Прошло их время?
- Всё равно непонятно.
*
Таких, конечно, уже почти не жалеешь.
Они уже должны были понять, что особо жалеть не о чем.
Только если видишь, что они сами себя жалеют...
*
С отчаянием только одно – ничего не успеешь понять. Не хватит воздуха понимания. Задохнёшься в
непонимании.
Остальное всё – ерунда. Все путём.
Что-то слетает с небес. Слёзное. И слава Богу!
*
Тошнотворное чувство ужаса. Человек своей породой защищён от этого ужаса.
1050

И только в некоторых случаях эта защита как бы снимается, и на него наваливается космический, непереносимый
ужас.

Подробности процесса.
*
Старые, истрёпанные куски брезентового пожарного рукава, используемые для опускания изделия «коробочка».
Казалось, что яма такая тесная, что произойдет - о, ужас! - застревание. Но нет, пронесло. Зато шланги никак не
хотели выдергиваться. Какой-то маленький, шустрый «гропарь» спустился вниз и приподнял край изделия, чтобы
освободить шланг.
Внутри изделия в изголовье были насыпаны опилки, прикрытые белой полупрозрачной материей, прищелкнутой
скобками к деревянным стенкам. В этом чувствовалось что-то бутафорское, не для жизни.
Так и есть: не для жизни же!
И еще крышка на винтах. Вместо стука гвоздей – жуткий в установившейся в эту минуту тишине – шурупный
какой-то скрип винтов.
*
Процедура.
В таком неуютном месте. И оставили одного. Вынужденность всего этого. На всем привкус этой тошнотворной
вынужденности.
Деловитость, спорость работников лопаты. Перед опусканием они сделали контрольное обмеривание – засечками
на лакированной поверхности изделия. Вдоль - измеряли всей длиной, поперёк – только железной частью.
Глина ломтями. Место не может внушить ничего хорошего. Только ужас ввиду всеобщей участи. Отвращение к
этой участи и к тому, как эта участь реализуется.
Всюду – лица с фотографий на камне. Целый город.
Свалка. Стаи собак. Почему их здесь столько много? Свалка рядом со свалкой.
Бирка на подошве. Белый небольшой прямоугольничек.
*
Могильщики. Только что отрыли. Прилаживают палки над ямой. На них, вероятно, будет стоять гроб перед
опусканием. А опускать будут на примеряемых тут же новеньких белых, плоских, ещё ни разу не использованных
пожарных шлангах. Могильщиков трое. Они громко говорят. В их работе есть что-то лихорадочное. Они не могут
совладать с собой. Но ещё не пьяные. Ну, может быть по рюмашке.

Мумия.
Можно или нельзя об этом писать?
О том, что NN был так неузнаваемо страшен, что родственники стеснялись его вида. Будто на всеобщее
обозрение вытащили портрет Дориана Грея. И будто это какая-то похожая история.
Оснований для этого – никаких. Одни досужие домыслы.
Надо же как-то объяснять явления реальности!
Если такое пришло в голову одному, то могло прийти в голову многим.
Можно ли так думать и писать об этом?
Этой мумии бывшего человека даже немыслимо было сказать: «Дорогой NN!»
Проповедь у гроба.
Батюшка в Мариинской наставлял собравшихся. Говорил о противоестественности смерти. О том, что если бы не
грехи, люди бы не умирали. О воскрешении из мёртвых в преображённом виде. О встрече всех в загробном мире.
Много чего наговорил. Утешал. Объяснял, почему не надо расстраиваться.
Есть законы физики, закон гравитации, которые действуют, что бы ни было. А есть духовные законы, которые
тоже действуют неукоснительно.
Но женщины всё равно плакали.
Седой электрик.
- Седой пожилой электрик со второго этажа административного корпуса. Встречался, когда он курил у входа.
Всегда очень как-то обрадовано здоровался.
- И что?
1051

- Помер.
- Да-а!?
- Помер! Как пыль сдуло. Раз – и нету! И всё продолжается, как ни в чем не бывало.
- Отряд не заметил потери бойца.
- Кто-то наверно сильнее, «ближе» заметил. Но в массе... Некоторые даже имени его не знали. Просто седой
старичок. Курящий.
- Коренев – у него была фамилия. Алексей Петрович.
- На трудовом, можно сказать, посту. Посреди бестолковых в сравнении с вечностью дел. И теперь нет-нет, а
взглянешь на многих встречных здесь как на приговоренных.
«Вторая дата».
Возможность «второй даты».
Вот как это ещё называется!
Ежедневные отчёты. «Пандемийные». Абсолютные величины и в процентном отношении.
И будто открывается не тёмный, непроницаемо чёрный обрыв, как это обычно воображается, а наоборот
осветлённый бесконечный простор.
Это наверное потому что солнце, весна, даже почти лето.
И вполне себе возможность!
Снаряды близко падают.
А тут «Мир...» с забегающими вперёд датами. И планы на лето. И планы на размещение «полотен». И много
другого, что вполне может оказаться брошенным на произвол судьбы. В случае чего.
В случае «обретения простора».
После «второй даты».
Ужас смерти.
Самое яркое впечатление по этому поводу – во сне. Там этот ужас ощутился так, как никогда еще в реальности.
Какое-то абсолютно чёрное, бархатно-чёрное обрывание всего, что есть для живого, - света, цвета, чувства,
мысли, движения...
Там это должно было вот-вот произойти. Эта безвозвратность. Этот провал в черноту.
То, что в воображении как-то скрашивает весь этот ужас безвозвратности, – это то, что мы частью себя как-то
сохранимся и в свете, и в цвете, и в мысли, и в чувстве. В слове! И в тех, кто останется ещё после нас.
И в этом вопросе как-то помогает то, что это по сути – общее дело. Все в нем участвуют. Если оглянуться
вокруг... Глянуть по сторонам... Если присмотреться. Да, в самом деле, все тут! Рано или поздно. Компания
подбирается.
ДТП.
Разбито ограждение трамвайных путей. Человек под плёнкой. Почему-то у задних колёс «Жигулей».
На работу не сходил. Шапка - на дороге совсем в стороне.
Копошение души в охладевающем теле. Как в одеяле запуталась. Маленькая. Бестельная душа. Проснулась от
жизни.
Вечером. Вот это место. Спешат другие пешеходы. Шапку уже убрали. Чтобы не пугать.
Чика.
*
Он покинул нас в середине марта. Скукожился на обкаканной газете. С открытыми остекленевшими глазами.
15 лет прожил в этой клетке. Много это или нет? Ну, не пиратский же он был попугай!
Цеплялся клювом за прутья. Пытался выкарабкаться на жёрдочку и падал. Перестал есть.
Тварь Божья.
*
Он прожил безрадостную жизнь. Его вспоминаешь, видя свежевыросшие одуванчики. Сколько добра нежнозелёного пропадает!

Отношение к смерти.
*
«Судьба человека». То, как Соколов в плену придушил предателя, который собирался выдать немцам комиссара.
Всё просто, жёстко, без колебаний.
1052

Это же несколько будничное отношение к смерти во всех книгах Шолохова.
Можно сказать - простонародное отношение.
Смерть такой инструмент, без которого не обойтись в жизни.
*
- Может быть, брать пример с животных?
- Как это?
- А что! Собаки сидят в сторонке, не думают. Инстинкты их не подсказывают им ничего в таких случаях. Просто
и тихо ждут, пока будет перевёрнута последняя страница их жизни.
- Да, до собак нам далеко!

Размышления.
*
«Бесчисленные жизни… Свершив свой круг…»
Так грустно и недоступно пониманию устроено.
*
ТВ. М.К. Башкирцева, уже зная, что больна, ходила в оперу слушать «Травиату».
*
Улица. Две старушки. Обрывок разговора.
«О смерти Игоря... Ну, мужа своего!..»
Игорь! Не Игорь Васильевич, положим, как положено именоваться под старость старикам - мужьям таких
старушек, а просто Игорь! Игорёшка! Игорёк!
Ещё раз о непостижимости для понимания этого перехода из живого в уже совсем даже мёртвого.
Из Игорька во что-то, что не может уже никак называться.
Но называется.
*
NN. Не верится как-то, что такая серьёзная вещь произошла с ним.
Что-то окончательное, непоправимое, невозвратное...
И такое значительное. Самое значительное в его жизни.
Приобщение к торжественной тайне. К таинству!
*
- Теперь в его жизни не осталось ничего таинственного. Всё до конца ясно.
- В жизни?
- Ну, ты меня понимаешь!
*
Думать об этом, конечно, страшно. Или не очень, скажем так, приятно.
А это всего лишь - просто как занавес закрывается. Спектакль окончен. Спектакль, сезон, театр... Запрет театра
как бесовского зрелища... И актёры, которых хоронили отдельно от простых граждан.
Странные ассоциации.
*
Происшедшее 31.05.
Смесь некоторого облегчения от свалившейся с плеч ноши и некоторой настороженности перед ничем и никем
уже не прикрытым временным простором какого-то будущего – кто знает какого.
Почувствовал в те последние минуты, что это просто пустая оболочка, видимое ничто, что внутри уже ничего
нет. Там не было человека в обычном понимании. Пустой дом. Человек из него ушёл.
*
«Человек ко всему привыкает. И к мысли о неизбежности смерти он привыкает даже без всяких успокоительных
историй про другую, следующую жизнь, на которую уповают некоторые эзотерически продвинутые
интеллигенты. Простые люди с иронией относятся к этим темам. Всё сурово и просто. Как и в их жизни. Никто и
ничто их не ждёт там. В конце туннеля. Там только чернота и холод. Никаких восточных сказок! В утешение.
Это к разговору об утешениях в этой жизни. Нет их, и надо научиться принимать это с философским
спокойствием.
Должно быть ровное, без эмоциональных всплесков, принятие того, что есть.
Должно быть».
*
- В ожидании момента, когда их поглотит вечность. И вечность поглотила их.
- Не так возвышенно! Не таким слогом!
- А как?
- Просто вмерли.
- Ну да. В общем, все умерли.
*
1053

«Все биографии когда-нибудь заканчиваются».
*
- Чем душа должна успокоиться? У современного человека. Который не очень верит в Бога и по жизни простой,
ничем не примечательный обыватель. Без пламенных страстей».
- При чём здесь это!
*
Их неуспокоенность, их безутешность... Они с этим – до самого конца.
Это беспокоит. Значит, такое со всеми и всегда!

В новостях.
«Скончалась Бессмертнова».
Наверняка такой заголовок заметки о смерти балерины Натальи Бессмертновой - это не очень деликатный
журналистский ход. Чтобы зацепить внимание читателя.
Зацепили.
Лёгкая оторопь, удивление на мгновение овладели сознанием.
Смерть Флобера.
«Флобер». Книга А. Труайя.
Переворачиваешь последнюю страницу этой биографической книги и с удивлением задаёшься вопросом: «Это и
всё!»
Да, это и всё. Хотя кажется, что ещё не может быть всё, и должно быть хоть чуть-чуть какого-то продолжения. А
его и нет! Вдруг, оказывается, ты дочитал книгу до конца!
Ещё и ещё раз перелистываешь книгу Труайя. Может быть, что-то важное пропустил, не уловил? Но нет, всё так
и есть. До конца – и книги и биографии - оставалось совсем чуть-чуть, почти ничего, а повествование
продолжалось как ни в чём не бывало. Говорилось о творческих планах, денежных делах, упоминались какие-то
совершенно незначительные бытовые вещи… И потом в три страницы – о смерти Флобера.
Может быть, это и не специально так задумано было, но у Труайя так получилось. Всё в жизни и творческой
судьбе Флобера закончилось совершенно внезапно. Будто из книги судьбы писателя кем-то был вырван
внушительный её кусок в самом конце.
Довольно глупое чувство. Будто сказку читаешь или мелодраматическое повествование, где обязательно должен
быть счастливый конец.
Жизнь со счастливым концом! Смешно!
Но ведь, в самом деле, у Труайя не нашлось никаких, как водится в других биографиях знаменитостей,
утешительных, условно говоря, описаний приготовлений к уходу, свидетельств каких-то стариковских вздохов по
поводу старости, расставания с жизнью, подведения итогов «творческой деятельности»...
Вместо этого до последней страницы книги - просто какие-то повседневный литераторские, беллетристические
заботы!
Нет, всё-таки похоже на то, что у Труайя такой чисто книжный эффект неожиданности возник не случайно.
Биография-то была написана не просто как что-то учёное, научно высушенное, а с явной художественной, не
связанной напрямую с героем книги задумкой. Похоже, Труайя на материале жизни Флобера захотел поразить
читателей и поразиться в очередной раз самому зрелищем катастрофичной непредсказуемости человеческой
судьбы. Такая, может быть, попутная цель его книги.
Вот человек живёт, мыслит, работает, не сдаётся, отрицает немощи, презирает неудачи, не снижает обороты, не
бросает свои привычные дела…
И потом всё обрывается на полувздохе, на полуслове. Никакого торжественного прощания с жизнью, никаких
лирических воспоминаний о минувшем, как это бывало с некоторыми другими авторами, уходившими в
преклонном возрасте!
Да и преклонного, по нынешним меркам, возраста, в случае Флобера, в общем-то, тоже не случилось. Этим,
конечно, можно всё объяснить. Не собирался ещё человек в дальнюю дорогу.

1054

с5

Сны.

О снах.
*
Будни. Сон делится на мелкие, аккуратные, бережливые, скупо расходуемые кусочки.
В праздники сны набрасываются широкими щедрыми мазками. В снах тонешь как в пуховой перине.
И вот праздники кончились.
*
Сны. В цифровом качестве. Цветные, повышенной чёткости.
И все как в прежние времена. Вместо пафосных слов – вопрос о том, кушал ли что-то утром? Всегда так было.
Никогда ничего не говорили этакого. Только что-то полубытовое.
Он прижал её голову к своей груди.
На ней был деревенский жёлтый с красными цветочками платок.
*
Переработка снами прошлого. Или ещё просто прошедшего. Не ставшего ещё чем-то, что именуют
торжественным словом «воспоминания». Того, что и прошлым по-настоящему ещё не стало. Только-только
свежепрожитое, не остывшее, не окаменевшее, только что отвалившееся от человеческой жизни настоящее.
И вот все это попадает в сон, и там с этим что-то делается.
*
Цветные, увлекательные сны. Как кино по ящику. Но вот кто-то или что-то нас будит. По изображению идут
рябь, всполохи, снег, и, наконец, экран гаснет. Перед глазами черно, непроглядная реальность зимней ночи или
рабочего будничного утра. Мы просыпаемся в реальность.
*
Искал, искал перед сном новость поспокойней, но так и не нашёл ничего радостного, убаюкивающего. Пришлось
засыпать с тем, что есть.
*
Осознанно досматриваешь сон и при этом ждёшь звонка будильника. На границе сна и яви. С заходом поглубже
то в одну сторону, то в другую.
Выстраивание реальности сна посредством воображения. Как бы усилием мысли.
Сон – это такое особого склада мышление – мышление образами, картинками, зрелищами. Не просто думаешь, а
делаешь свои мысли, своё воображение чем-то почти реальным, зрелищным, зримым...
Иллюстрации мыслей.
*
Влияние киноэстетики, киноязыка на сны. Это очевидно. Кино-сны.
*
Сон – это продолжение в подсознание простого «сознательного» воображения. Воображение совсем легко
переходит в сон. Картинки воображения - перед глазами. И незаметно переходишь в этот воображённый мир.
Переходишь через невидимую плоскость картинки или киноэкрана.
*
Вёл себя во сне неприлично. Приставал, хватал всех подряд и прочее.
Очень неприличное «прочее».
*
Внимательно смотрит сны. Всегда. Просматривает.
*
Перед тем как окончательно проснуться, он оглядел напоследок всё внутреннее пространство сна, напрасно
надеясь запомнить виденное. \
*
Сны? Чтобы по ночам было не скучно. А то ведь столько времени во мраке и тиканье часов! А так вечером сериал, а ночью – сны!
*
В комнате пахло жареной рыбой, будто тот, кто заправляет снами не успел впопыхах унести свой реквизитный
запах. Может быть хлопнула от ветра дверь на балкон и прищемила, как шлейф, облако запахов.
*
Проснувшись, ещё какое-то время приводишь в порядок сны. Будто в этом есть важный смысл.
Так наводят порядок в гостиничном номере перед сдачей его служителям гостиницы.
Или так было только раньше – в советские времена. Графин на месте, пепельница, полотенца...
Сейчас наверное не так. Но все равно... Зачем-то это нужно – чтобы вещи были расставлены на свои места.
В отношении сна: чтобы была какая-то логика и объяснимость в покидаемом сне.
*
Под утро, когда сны становятся неторопливыми, обстоятельными, они дают себя спокойно рассмотреть и в
полудрёме, с применением сознания.
*
1055

До будильника оставалось ещё полчаса. Можно было успеть посмотреть ещё что-нибудь - первый попавшийся
сон. Замелькали какие-то лица, пейзажи, улицы непонятных городов, полузнакомые интерьеры... Совсем так же,
как если начать с середины смотреть какой-нибудь сериальный фильм по ТВ. *
*
Дорога. Навстречу едут машины. Все очень натурально. Серый асфальт, трава по обочинам, дома в отдалении…
«Сон или реальность?» Что-то необычное в этой реальности. Сочность красок, неузнаваемое место, все как-то
вдруг, немотивированно...
Машины проносятся. «Можно проверить!»
«Нет! Пусть это будет реальность!»
*
Желание.
«Отмотать бы сон назад, чтобы еще раз посмотреть. Записать его на жёсткий диск?»
*
Во сне мысли, воспоминания, чувства и какие-то еще другие элементы душевной жизни чувствуют себя без
начальства в голове, выходят из своих комнат, а может быть, из палат, слоняются по коридорам, заходят друг к
другу в гости, болтают, выдумывают всякие глупости, которые видишь во сне.
Когда утром, проснувшись по будильнику, неожиданно застаёшь их за этим занятием, они толкая друг друга,
весело или с лёгким испугом скрываются там, где им положено быть, по своим кабинетам и офисам, и все это
ментальное учреждение начинает свою повседневную работу. По коридорам теперь перемещаются только
деловые, серьёзные, служебные мысли.
Конечно, потом в течение дня кого только здесь ни встретишь! А ещё и с улицы приходят. Посетители. Всякие!
Умники, дурачки, злюки, хулиганы, безобразники... За всеми разве уследишь!
*
Чернота небытия. Однажды показали, дали почувствовать, что это такое. Во сне. Это обрывание всего – в
черноту. Как отрезано. Полное ничто. Чёрное и навсегда. Эта непротянутость человека в будущее, прекращение
всякого будущего...
Как выйти из ярко освещённого, тёплого дома в непроглядную черноту ночи.
И во сне - весь ужас от этого перехода из света в абсолютную черноту небытия.
*
Сны запускаются с пол-оборота, как киноплёнка или видео. Сразу – в гуще событий сна. И эти сны совсем не
связаны с мыслями, с которыми закрываешь глаза.
*
Сразу заходишь в сон. На небольшое время. Как листаешь видео. И чего только ни показывают! Откуда это
набралось в видеотеке подсознания!
*
Сон – как лоскутное одеяло – из разрозненных, кусочков, эпизодов. Смесь дремотных мыслей и полноценных
картинок сна.
*
Подошёл к ларьку и осмотрел товар за стеклом. Попросил бутерброд с маслом и чай. Не хотел сильно наедаться,
так как подумал, что скоро уже должен проснуться, и будет завтрак.
*
Засыпаешь, видишь какой-то короткий, на полудрёме первый сон и взбодрено полностью просыпаешься.
И потом только, перевернувшись на другой бок, засыпаешь до утра и видишь уже совсем другие сны.
А первый – предварительный – сон похож на киножурнал или мультик, которые в прежнем еще, советском, кино
показывали в начале киносеанса перед большим фильмом.
*
Регулирование психического и физического состояния с помощью сна.
Дозы сна.
*
Страх, тоска, любовь…
Нет, больше ничего не добавить. Эти три чувства, как химически чистые элементы, - полнее всего проявляются
во сне. Именно из снов черпаешь представления о том, что это такое в неурезанном, неослабленном виде.
*
«Срочное погружение!»
В сон.
*
Легкие пугливые сны.
*
«Свежий сон».
Он приходил и рассказывал свежий сон.
*
Полнометражный сон. Есть и другие виды снов. Вот их неполный перечень:
короткометражные,
научно-фантастические,
эротические,
порнографические,
военно-патриотические,
чернушные, сны ужасов, лирические, лирико-драматические, производственно-бытовые…
*
1056

Сумасшествие – переживание ночных кошмаров наяву.
Темы кошмара наяву. У Ф.М. (И его духовных братьев Кафки и А.Р.).
Заговаривание, забалтывание кошмара-сумасшествия.
Тихие уговоры, нудное раскладывание мира по полочкам…
И потом что-то лопается, как пузырь. В мозгу. И все летит в бездну голого, неприкрытого безумия.
*
Жанр сна. Сюрреалистическое порно.
*
Беспокойно спал. Ему снились длинные, бестолковые как женская проза сны.
*
Скучно было спать - сны неинтересные попались.
Показывали.
*
Для Ихтиандра море было необходимейшей, жизненно важной вещью, он не мог долго находиться на суше.
Или это:
«А теперь пора нам в море;
Тяжек воздух нам земли».
Может быть, по тем же причинам человек должен периодически возвращаться стихию сна.
Чтобы не задохнуться в реальности.
*
«Область тьмы». Автор и колёса. Проглотил нужную таблетку – и написал шедевр.
Когда бы было так просто!
Конечно, авторы фильма делают вид или в самом деле не имеют настоящего понятия о том, что это такое –
литература.
Может быть, это показано другое умение – умение воспроизводить в литературном тексте сны. Во всей из
полноте и красочности! Замысловатости и чудесности!
А так-то они истаивают, почти ничего не оставляя после себя.
А ведь в снах можно отыскать всё, что нужно для беллетристики. Там есть и фабула, и разговоры, и необычные
повороты событий, и сюжетные подробности... И всё это будто даром даётся, снисходит свыше. И надо только
кадр за кадром воспроизвести всё это в тексте, набитом на компьютере.
Правда, возникает ощущение, что всё это было бы не совсем честно. Как у того персонажа с колёсами.
*
Подсознание. Там всё в разобранном виде.
Человек в деталях.
Сознание только собирает человека в человека.
А в подсознание он весь свален кучей биологических и психических мельчайших деталей.
Снам всё это выдаётся как реквизит в театре.
И часто зрелище получается калейдоскопически произвольным.
*
А если в снах ничего, кроме выхода на поверхность сознания чего-то подсознательного не видеть!
Может быть, и нет там ничего другого! Никаких пророческих снов! Никакой мистики!
Но откуда там всё это? Как туда и откуда попадает? Может быть в этом мистика?
*
Во сне часто не хватает фотоаппарата. Фотографировать те города из снов.
Или фотоаппарат почему-то заедает!
*
Сон сравнивается с реальностью. И то и другое – источник фабулостроения.
Сон даже в большей степени. Там всё композиционно законченней. И фабулу не нужно выковыривать из
реальности. Она дана в законченном, оформленном виде. Её надо только осюжетить.
*
Смешной сон.
Хотел по-маленькому, но была очередь!
Не дождался: «А-а! Земля большая!» И ушёл.
Кажется, кто-то понял – за спиной послышался чей-то смех.
*
Лестницы в парадных из снов. Вроде простая вещь. Вроде той что в К. Пролёты, лестничные площадки, перила...
Иди себе и иди!
Но всегда есть какой-то момент, будто эта ясность и понятность путается. И можно прийти в какой-то тупик.
Что-то вроде ленты Мёбиуса.
И надо возвращаться и искать путь заново. Иногда это удаётся, иногда – нет.
Спрашиваешь: «К чему бы это?» И получаешь ответ: «Всё к тому же!»
*
Феллини каждое утро рассказывал Тонино Гуэре свои сны.
Не стеснялись товарищи творческие работники заниматься чепухой!
*
1057

Ночь, темнота, тишина...
Голова на подушке.
А в голове мысли.
И картинки, и разговоры, и даже какое-то подобие видео, с которого обычно начинают показывать сны.
*
Странные - с пирогами на ужин - сны.
*
Воздействие субкультуры сериалов на сны. Тут есть над чем задуматься.
*
Прозрачные сны. Сквозь них проглядывает реальность – мысли из реальности, о реальности, будто и не спишь
вовсе. Может, спишь, может, не спишь.
*
Мало того, что записываешь сны, так ещё и подсовываешь их читателю!
Думаешь о том, как это выглядит в Пр.ру?
Будто открывается окно возможностей, и уже не кажется размещение снов чем-то странным и не имеющем
отношения к словесности.
Ведь всё равно говоришь о реальной жизни, даже если это просто описание снов. Сравниваешь две реальности –
реальность как таковую и реальность снов. Они очевидным образом связаны друг с другом. Взаимно
обмениваются смыслами, образами, ситуациями...
Мир видится через ещё одно, дополнительное окно. Это всегда полезно.

Сны о любви.
*
«Сны о любви». В подлинном смысле. Или почти в подлинном. Реализм. Ведь всё подлинное о любви мы знаем
из снов. И помним, что это такое и как это было, благодаря снам. Нам показывают давно пережитое в реальности,
полузабытое по ощущениям. И мы опять это переживаем. В реальности снов. Переживаем ярче полнее, глубже,
истиннее. Так, как мы никогда в дневной реальности не переживали, и, может быть, не способны пережить. Уже
не способны. Или не способны по своей природе. Или это вообще невозможно в земных условиях.
«Так вот, что это такое!», - начинаем мы понимать, только пережив всё это во сне. Информация о реальности
чувств, почерпнутая в снах.
*
Конечно, самонадеянно и смешно выдавать за литературу запись эротических снов.
Но вот же! - некоторые этим занимаются.
Простодушно.
«Она стала перед ним. Он долго соображал, что в ней не так. Потом до него дошло, что на ней ничего не надето.
Он так долго обдумывал это, что она стала сомневаться в себе. Плечи её опустились, лицо померкло, осунулось,
над верхней губой обозначилась тёмная тень женских усиков. Её стало как-то жалко. Её надо было скорее
успокоить, и он велел ей подойти ближе».
*
Утром и днём ещё можно было вспомнить, как это бывает. Но чем дальше, тем ощущение реальности
«пережитого» исчезало. Ещё в полусне – мысли о том, как такое возможно было бы в действительности? Никак.
В том мире не было ничего сверхсложного, напротив – все очень просто. Так просто, что не описать словами.
Нечего описывать. Не за что зацепиться словами. Встречи, лёгкие разговоры… Только ощущения. Такие же
лёгкие и не предназначенные для точного определения. Там и тогда, когда это «происходило» и потом, когда это
переживалось в воспоминании…
Чувство, его реальность. В этом нет обмана. Где же он? «В чем хитрость?» Почему при обмысливании этому не
можешь придумать реальный жизненный сценарий? Потому что и там, и в реальности только один достоверный
персонаж, из которого тянется все «кино» – ты сам. За другую сторону и там и сям поручиться нельзя. Это только
твоё, из тебя, замкнутое на тебе. Чем больше этого в тебе, тем больше в «ситуации». Ни за что нельзя поручиться.
Те прекрасные существа, переживаемые как прекрасные… Они чувствуют наши чувства. Описываешь это как
совместное событие, но на самом деле значимо это только для тебя. Другого опыта просто нет. И все же, там не
сомневаешься во взаимности. Та реальность возникает только потому что ты своими чувствами её создаёшь.
*
Целовал её маленькие ступни. Сидел в ногах, тонких, почти детских, и время от времени прикладывался губами к
её розоватой пяточке. Почти молитвенно. Благоговейно.
Это видели все. Молчали. Впитывали, не готовые пока комментировать происходящее на их глазах.
*
Они вышли втроём на улицу. Какое-то время молча шли. Потом она вложила свою руку в его ладонь, и он сжал
её ладошку. Они шли так, взявшись за руки, а её муж, ничего не понимая, шёл рядом, недоуменно поглядывая на
них. Они не обращали на мужа внимания. Потом он куда-то пропал, и дальше они шли одни. Это было хорошо.
1058

*
Он обнял её за плечи.
- Я люблю тебя. Я тебя люблю…
- Я тоже тебя люблю.
Она спокойна. Может быть, в ней было уверенное знание. Ей не нужно заклинать.
По ощутимости это перевешивает реальность. Это можно описывать. Это готово для текста.
Откуда что берётся?
Это «перевешивание реальности». Этому не перестаёшь удивляться. Откуда что берётся!
*
Только в снах ещё что-то угадываешь. В реальной жизни ничего не можешь понять. Никаких твёрдых знаний.
Догадки. Или «религиозный подход» - выстраивание представлений о мире в соответствии со своими
предпочтениями, основанными, опять же, на догадках.
Что-то можно узнать только через другого человека, если доведётся подойти к нему совсем близко, чтобы
ощутить, что ты с ним одно целое.
Такое случалось только в снах.
*
Он не сразу увидел её большой живот. Только когда она поднялась из-за стойки. Даже огромный живот. Она
поглаживала его одной рукой.
И то сознательное, положенное в её положении сосредоточенное спокойствие на лице...
Она попросила Анну поцеловать её. Анна приблизилась и поцеловала её в щёку.
*
«Мадам Бовари», - позвал он жену. Это была то ли шутка, то ли такой своеобразный способ выражения
почтительной нежности. Может быть, это входило в обиход их жизни. И все это немного на публику. Все ахнули.
А она не удивилась. У неё короткая стрижка каштановых волос, чёлка до бровей. Она тонконога, молода, легка. У
него абсолютная уверенность в том, что она – неотъемлемая часть его жизни, продолжение его самого. Такой
уверенности никогда не бывает в реале.
*
Фильм с О`Коннери и Хепбёрн «Робин и Мэриан. Возвращение Робин Гуда».
Монашка Хепбёрн - Робину:
«Я уже давно не вижу тебя в греховных сновидениях».
*
Таких отношений никогда не было и не будет в реальности. Почему это воспроизводится сном? Откуда там такое
берётся?
Леди Джейн. Её близость. Будто бы не специальная, служебная, вынужденная. И только взгляд на прощание чтото будто подтверждает.
*
Он вышел с ней из комнаты. Они не знали, куда пойти, чтобы остаться только вдвоём. Огляделись вокруг. На них
все смотрели.
Он предложил что-то, она молча согласилась, и они медленно пошли по коридору, держась за руки со
сцепленными в замок пальцами.
Ему хочется сказать, что он любит её. И знает точно, что это чувство взаимно. Но в коридоре попадаются какието люди, и он решает отложить разговор, пока они не придут в то место, где им никто не будет мешать.
Что ж... и без слов можно пока обойтись. Оставить слова на потом.
Но хочется! Тут же! Он даже улыбается этому своему желанию.
*
Одна на весь город. Всё остальное – размытое, блеклое, фоновое. Только она – живая и настоящая.
Она легкомысленно не понимает ничего такого. Позволяет только к себе как-то так относиться, а сама или не
способна или у неё ещё всё впереди.
Это нелегко переносить даже во сне.

Кто они?
Всё равно, как назвать... Почему это посещает? Что это? Кто они? Кому надо быть благодарным за это?
За этим должна стоять пусть чудесная, но реальность. А иначе эти пустые грёзы. Обман будет ещё невыносимей.
«Пусть она где-то хоть будет». Пусть невидимая ниточка протянется к тому месту, где она обитает.
Мы не помним их. Они из дневной реальности? Наверное, они случайные. Они никак не подготовлены
сознанием. Мы даже не знаем их. Есть только что-то в нас. Мы их узнаем только по тем необычным,
необыденным ощущениям вблизи них...
1059

«Она прошла рядом с его столом, на несколько секунд заслонив его от тех, кто мог его видеть. Кто она?
Наверное, она на кого-то должна быть похожа. У неё сегодня подстриженные до плеч светлые волосы. Наверное,
она красива. Но он не думает об этом. Проходя мимо, она неожиданно взяла его за руку, просунув пальцы с
острыми длинными ногтями между его сдвинутыми, лежащими на столе ладонями; сжимала так его руку
несколько мгновений и «выскользнула», как только почувствовала проснувшееся ответное пожатие. И ничего не
сказала. Нельзя. Они почти не знакомы. Для всех. Он посмотрел на неё. Она так естественно, будто ищет кого-то
в большом зале, остановилась рядом со столом, оглядываясь. Бросила краткий взгляд и на него. О! Чего же ему
ещё! Пожатие руки. Взгляд. Прищуренный улыбкой. Коварный. Так сладко заговорщицкий. Говорящий взгляд.
Говорящий такие вещи! И всему этому веришь. Потому что на самом деле всё не во взгляде, не в пожатии, а в
чём-то внутри него самого. Она откликается на то, чем захвачен он в это мгновение. Он не сомневается, потому
что ему начинает казаться, что всё идет от него самого. Вся эта реальность уже в нём существовала и теперь
только проявляется внешне в виде этой полузнакомой женщины, всей этой конспиративной обстановки с какимито только предполагаемыми где-то, неразличаемыми людьми и отношениями Её и Его с ними. В нём тугая, без
малейшего зазора полнота доверия. Но эта, будто из ничего, мгновенно возникшая безоглядность уже
подготовлена чем-то предшествовавшим. Он смутно понимает, что это некое продолжение чего-то уже
происшедшего. Но происшедшего не на сознательном уровне, а каким-то невероятным, неведомым и не
объясняемым никак образом. Это просто произошло. Так же просто как протянулась для пожатия её рука. То, что
между ними уже было - так почти неудивительно, так буднично позади. И всё то, что в них, так прочно, так
неизменимо основательно! Тот ток, та мощная волна притяжения и понимания смысла этого притяжения,
связывающего их, так прочна и неразрывна, будто они стали одним существом. Почему же тогда эта
конспирация, эти тайные взгляды и пожатия? Для них это как бы не требует особых объяснений. Никто не
должен ничего знать. Это понятно обоим. Они не думают об этом. Может быть это, какое-то волшебное условие.
Они не хотят проверять. И, кроме того, в этой как бы тайне дополнительно ещё столько необходимого смысла!
Их укрытость тайной, неявностью, неназванностью. Защищённость. Почти эдемовская. Будто уже нет ничего
земного, обыденного, нечистого, разъедающего, как ржа, чувства. Есть только абсолютная полнота, абсолютная
слитность. Чего же ещё?»
То самое.
Бледное лицо, чёрные длинные волосы, алый рот. Она придвинулась глаза в глаза, ее растрёпанные волосы
коснулись его лица. «Неужели я её люблю?», - подумал он, не столько всматриваясь в её смеющееся лицо,
сколько вчувствываясь во всю неё. И она будто спрашивала, уверенная в утвердительном ответе: «Ты любишь
меня?» И он шептал ей в самое ухо» «Я люблю тебя». Слова были маленькие, аккуратные, крепкие – как раз
такие, чтобы удобней было попадать внутрь: он почти касался губами её уха, и слова падали прямо в маленькое
ушное отверстие. И она знала, что всё так и должно быть.
А он, уже ни в чём не сомневаясь, без конца на разные лады, разными словами подводил себя к пониманию
происходящего: «Неужели эта восторженная благодарность и готовность ко всему - это и есть то самое?» «Это
что она выбрала именно меня? Для того, чтобы я её любил? Это Она! - доверилась мне?..»
Перчатка.
Записка какого-то не до конца прозрачного содержания. Она попадает к Нему вместе с её перчаткой. И Она не
против того, чтобы перчатка осталась у Него.
Нитяная, чёрная дамская перчатка остаётся в его руке вместе с запиской. Эта перчатка говорит сердцу больше
осторожных, почти обыкновенных слов записки.
Сахарная страсть.
«Сахарная страсть». Ощущение. Страсть как что-то ломающееся, хрупкое, недолговечное, тающее,
рассыпающееся... И для этого рассыпания, растрачивания, употребления предназначенное.
Весь истаиваешь и ломаешься, начиная от самой глуби нижней части живота. Сладенькое...
Письма.
«Ну, вот ещё! Какими судьбами»? - он недовольно смотрит на бывшую жену, решительно и как-то поспешно,
будто ищет что-то, обходящую дом, который она уже давно покинула.
Его красное лицо гладко, до порезов, выбрито тупым «одноразовым» станком. Лицо, перекошенное годами
пьянства. Годами безуспешной борьбы с пьянством.
Она ходит, с удивлением замечая «женскую руку», приложенную к давно ей знакомому, не переменившемуся с
её времён изношенному быту. «Так, так, так...» - «Она в другую смену», - он умеет угадывать мысли. Она
походила ещё, заглянула во все уголки. «А что ж ты тогда опять письма-то пишешь?» - «Какие письма?», - он, в
самом деле, не помнит, какие-такие письма он может ей писать. Всё это иногда происходит с ним в алкогольном
трансе и начисто стирается из памяти по окончании запоя.
1060

Никто ей никогда не напишет таких писем. Только он. Он единственный в своём роде. Она бросила сегодня всё,
убежала с работы. В который раз. Чтобы, может быть, застать хоть чуть-чуть того человека из писем. Но как
всегда не успела. Уже порядок, Уже гладко выбрит. Уже потушен, мрачен и ворчлив.
«И кто это во второй смене?»
Сон и реальность.
Параллельность снов и реальности. «Теперь любовь нам только снится». Забытые ощущения. «Хотелось выть от
отчаяния. Просто встреча. Но было ощущение, что это соединились две половинки единого целого. Если такое
возможно. Если такое можно вообразить на мгновение. Иначе, откуда такое отчаяние? И никакого намёка на sex,
«который сближает». В человеке есть некий код любви или что-то в этом роде. Человек включается в нужный
момент. Раскручивается программа.
Коридор.
То, чего никогда в реальности не было. Коридор с белыми стенами. И она. Кто она? Этого не знаешь. Было
только чувство. Она. На голову ниже, тёмные волосы завязаны на затылке. Чёрное платье с большим вырезом.
Полное и мгновенное доверие. Это или есть или этого нет. Без имени, без чего бы то ни было ещё. Он и она.
Вцепились друг в друга, будто боялись, что их отберут друг у друга.
Любовь - это и облегчение. Весь мир уже не существует, он весь уже вне этого ядра, он ничего не может против
этого сцепления.
Облегчение оттого, что будто бы успели что-то важное. Перед катастрофой, перед войной, перед концом света.
Дрожь при мысли о том, что было бы, если бы они не успели. Но чудо случилось. Успели вцепиться друг в друга
в этом коридоре с белыми стенами. Полнота чувства, которая может быть только во сне. Всепоглощающее
чувство. Нутром. Этого в реальности не бывает. Не бывает вообще или не бывает так сильно, невыносимо,
непреодолимо.
Откуда берутся сны…
Мили и Маруся. И обеих я люблю. Люблю так, как только это может быть во сне, – всем не сдерживаемым ничем
подсознанием. Или чем ещё, откуда «берутся сны по научной части». Я иду с Мили по улице. Плечом к плечу,
локоть к локтю, сплетя руки. У Мили холодные сухие пальцы. Марусины. Других не водится в подсознании, или
где там ещё, откуда «берутся сны по научной части». Сама Мили – нечто неопределённое. Потом никак не
вспомнить её лица. Только соответствующее ни с чем не сравнимое чувство. Силуэт, почти тень, но субтильней
Маруси, меньше по калибру. Естественно. Ведь Мили сохранилась там – в подсознании, или где ещё, откуда
«берутся сны по научной части», именно такой – девушкой семьдесят пятого года. Я пришёл с Мили домой.
Маруся видна в окне… Отчаяние выбора. Беспорядок в комнате. Сушится детский матрасик. Маруся: «Ты уже
приехал?» Она мягка, женственна, знакома до боли. Мили смотрит на Марусю и на меня. Сердце рвётся на части
от любви и жалости к обеим. Такое бывает только во сне, ведь они из подсознания, или из чего там ещё, откуда
«берутся сны по научной части». Ведь когда продираешь глаза, законопаченные сном, никакой Мили, никакого
даже малейшего чувства к той прежней Мили, переведённой в сознание не чувствуешь. Подумать только, ведь
все эти ушедшие в реальности Мили, Анны, Алисы и так далее не уходят далеко, продолжают жить в
подсознании, или где там ещё, откуда «берутся сны по научной части».
«Карнавал».
Сон о любви. Сон на одну сторону пластинки. Сон под «Карнавал» Шумана… Она присела рядом на какой-то
невысокий барьерчик или подлокотник кресла. N. что-то говорил приятелю, когда она оказалась рядом, и он,
увлечённый разговором, совершенно случайно взял её за руку. И дальше всё проходило параллельно: разговор и
игра в держание и предоставление для этого держания руки. Там, во сне, это было так бесхитростно просто. Игра
без продолжения и начала. Не было скованности. Не было ни «задних» ни «передних» мыслей. Рука её не была
как-то судорожно схвачена. Он то прижимал её ладонью к своей ноге, то скользил по раскрытой ладони, будто
гладил. Их руки почти все время находились в каком-то замедленном движении, как два балетных танцора в
любовном pas de deux, они то охватывали друг друга, сплетали пальцы, то отпускали, едва сохраняя
прикосновение, то вообще не касались друг друга. Она отходила ненадолго, потом возвращалась и её рука опять
была предоставлена ему. Жизнь, игра, танец рук. Руки были будто чем-то отдельным от них самих. Они знали
лучше своих хозяев, что нужно им делать. N. со всё большим интересом будто со стороны, «наблюдал» за этим.
Его внимание от разговора с приятелем всё больше отвлекалось на те приятно беспокоящие ощущения, в которые
втягивали его отношения рук. Эти ощущения лёгкими волнами прокатывались от пальцев, ощущавших тепло и
расслабленную мягкость её руки, по всему телу. Кто была эта женщина, присевшая рядом, N. не мог сказать. Ктото знакомый, конечно. Всё происходило случайно, безотчётно. Предощущения любви. Как первые признаки
болезни. Любовь в такой пока лёгкой форме. Больничный рано ещё выписывать.
«Утренние женщины».
1061

Мягкость от сна. Мягкость начинается ещё с одежды: вязанные шерстяные кофты, свитера, свободные юбки…
Мягкость, ватность, плюшевость походки.
Они идут, сплетя пальцы, чуть покачиваются, заваливаются друг к другу… Звон в ушах ещё стоит… Мягкие… В
них погружаешься как в пустой ворох одежды. Расслабленная мягкость - девичья. Молочко мышц, свободная
расслабленность в предельно возможном виде. Дальше невозможно расслабиться: кукла-марионетка, положенная
в коробку.
Во сне это как бы уже было когда-то. Это свершившийся факт. Не стыдный, а какой-то моральноудовлетворительный. Позволяющий быть смелым, откровенно-смелым и в данный момент.
Об этом можно думать весь день.
Обе.
Он обнял её. Прижал всю её к себе, прижал её голову к своему плечу... Ближе неё у него никого не было. Так он
чувствовал. Но потом вдруг за её спиной появилась другая. Она виновато улыбалась. И он притянул к себе и её…
Притянул к той первой, которую прижимал к себе. Они обе поместились в его объятиях.
Сны.
Пусть снятся. Это лучше. В реальности ощущения от подобных ситуаций почти моментально гасятся, а когда это
пропущено через сон, психический след бывает глубже, и он долго и сладко рассасывается в течение целого дня.
Пусть лучше снятся.
Если бы…
Если бы не сны, в этом можно было бы сомневаться. Словесно уже готовы все возражения. Но есть реальность
снов, о которую разбиваются любые возражения.
Этот пережитый как реальное событие сон. Добавка к реальности к будням и обыкновенности. Да еще какая!
Где все это хранится?
Объятия.
В его объятиях она показалась ему маленькой, детски тоненькой – почти необнимаемой. Он прижимал её к себе,
ощущая под ладонями её мягкую податливую спину, и чувствовал, что она хочет этого. И этого чувства было
достаточно. Что бы она при этом ни говорила. \ОК
Необъяснимое.
Будто бы зря проходит все в её жизни. И эти платья с выдумкой, и эти выпестованные долгими вечерами
заготовки культурной барышни, и эта её доброта, и сердечность, и готовность к долготерпению и
самопожертвованию, и самоя ея, если и не ослепительная красота, то уж женская привлекательность точно... И
все это, все зря. Никому это годами не пригождается. Это все ее богатство засыхает в душе, как цветы.
Она чувствует это, это душит её. Из этого непонимания не выбраться, эту обиду ничем не излечить. И
растерянность такая, что из душевного материала уже не выкраиваются даже куцые надежды.
С этим надо жить дальше, вставать каждое утро на работу... Она и живёт. В рассеянности раздаёт налево и
направо доброту, сердечность, открытость, отзывчивость... Только свисни, только намекни... И все зря.
Необъяснимо. Кто бы ей объяснил! Что-то.
Новое чувство.
Оправдывает и это хорошим, новым чувством. Ни к кому конкретно не привязанным. Направленным в это
пространство. Нераспустившейся молодости. Будто что-то ожило. Пусть незаконно и безнадёжно. Ожила старая
потребность жить в таком состоянии «ориентированности», состоянии неясных надежд.
Дождь.
Петров ушёл с работы последним. За ним закрыли на замок входные ворота.
Темно-синие тучи были во все небо. Петров дошёл по улице до перекрёстка. Там - остановка автобуса. Петров
ещё не решил ждать автобуса или нет. И тут все на остановке ахнули. В отдалении - в перспективе длинной
широкой улицы - увидели сплошную серую стену ливня. Под навесом на остановке места не было. Петров
побежал обратно в сторону работы. Чуть впереди него так же спешила женщина. Петров обменялся с ней
сочувственными фразами, прикидывая, где спрятаться от дождя.
- Сюда! – показал он на крытое крыльцо какой-то конторы.
- Нет, лучше вон туда.
Они вбежали в сквер с детской площадкой и оказались под крышей какого-то строения непонятного назначения с
высокой железной крышей.
1062

По дороге неслись тучи пыли, тонкое железо на крыше строения скрипело и погромыхивало.
Они отступили на несколько шагов от края навеса и там Петров вдруг обнял женщину.
Это не вызвало протестов. Петров обнял и поцеловал её. Он целовал и разговаривал с ней. Большего, стоя
посреди этого незащищённого – вернее закрытого только от ангелов, сидевших на небесной тверди, пространства позволить себе было нельзя.
На ней была длинная юбка из плотной толстой ткани, рубашка и лёгкая куртка.
Она его знала, оказывается.
- Я закрываю за вами ворота по вечерам.
Она работала в ВОХРе. Только что сменилась.
- А я не помню.
- Ну и ладно.
Она живёт одна. Мать-одиночка. У неё мальчик десяти лет.
Спокойная, ироничная. Петров улыбнулся мысли о её спокойствии и ироничности. При её биографии!
Ищет кого-то, но не впадает в отчаяние. Легко поддаётся… Так и мальчик у неё появился.
- И хорошо, что появился, - уточнила она своё к этому отношение.
А дождь так и не начался. Прошёл стороной.
Четыре ноты.
Весёлая, лукавая, ироничная, понимающая. На этих четырёх нотах строится её мелодия. Больше ничего не
сыграть.
Можно поцеловать её маленькую, почти детскую, расслабленную руку, заглянуть в её весёлые, лукавые,
ироничные, понимающие глаза. И это все. После этого можно просыпаться, все равно ничего уже больше не
будет.
Не может быть!
Девушка с темными до плеч волосами. В розовом платье с воланами на коротких рукавах. Её видно со спины.
Она идет по тёмному коридору. Ей лет двадцать. Потом уже кажется, что пятнадцать, десять… Наконец, она уже
совсем маленькая. Её кто-то поднимает на руки, обнимает. На ней все то же розовое с воланами платье,
пропорционально уменьшенное. И вот она уже просто кукла в розовом платье с фарфоровым лицом и
расставленными по сторонам руками.
После катка.
Он увидел её в парке на катке. Какой-то щербатый падательный лёд! Она в очередной раз сделала «бух» и,
держась за бортик, осторожно поехала к выходу. И Он за ней. Что ему делать здесь без неё!
На выходе из раздевалки – толпа ожидающих своей очереди. Рады, что сразу двое сдали коньки.
Он что-то спросил, она что-то ответила. И засмеялась.
Куда идти? Идут куда-то в сторону центра. Он и не спрашивает куда? Она опирается на его руку.
Но между ними еще не те самые отношения. Что-то гораздо невинней.
Это тоже хорошо. Такое ощущение «не тех отношений».
Чувство.
Хорошо было ему идти с ней, держа ее за руку. Забытое детское ощущение. Оно вдруг вынулось из
непроницаемости скрытой от человека части души.
Что ж еще там может храниться в неизвестности, забытое, будто утраченное, или наоборот, никогда не
случавшееся в реальности!
Это воспринималось как что-то совершенно естественное, как простая разгадка простой загадки.
Они шли, держась за руки, и он еще время от времени подносил её руку к губам и целовал. И это тоже было
проще простого, естественно и обыкновенно. Никакой торжественности какого-то особенного события. Только
способ чуть-чуть снимать накапливающееся, как статическое электричество, чувство. Или как из ложечки
отхлёбывают горячий чай переполняющий кружку. Чтобы не перелилось через край.
Почему такое только там? - только там полнота знания этих вещей. Почему это не дано в реальности? И надо
представления об этом черпать из снов. И для чего оно там, если оно только там? К чему?
Рядом.
Эти случайные прикосновения. Будто бы не замечаемые ни им, ни ею. Они даже не смотрят друг на друга. Она
сидит на стуле боком к нему. Он стоит рядом. Она участвует в общем разговоре с подружками. Но больше
молчит, будто внимательно слушает. Но на самом деле... Ему хочется так все это понимать. Конечно, он с полоборота берётся предполагать то, что ему хочется, то, что он ждёт от неё. Но кто поручится за достоверность его
предположений. Да, она молчит, да, она будто боится повернуть голову и посмотреть на него, она как-то, может
быть, напряжена... И для этого есть причина. Сладостная для него причина. Он опять будто случайно и слегка
1063

прикасается к ней, чувствует её тепло. Льнущее к нему тепло – думает он. Эта восхитительная мука достовернонедостоверного не кончается.
Двое.
Он целовал её... Они целовались. Страстно, жадно, исступлённо, будто не могли никак преодолеть что-то в
материальной, телесной природе людей, и только так, таким способом можно было попытаться это сделать.
Напрасно пытались.
Потом, отпрянув, чтобы отдышаться, они продолжали держать друг друга в объятьях. Не разжимали объятий,
даже не ослабляя их. Боялись оторваться друг от друга, чувствуя, что врозь будет еще тоскливей.
Имя.
Сон. Разговор про имя Сарра.
Не короткое, анекдотическое – Сара (и Абрам), а раскатистое, библейское – Сар-ра.
Что-то было в том имени. Что-то было.
Встречи.
Ненаучная фантастическая фабула.
Они встречались только во сне. Вернее - и во сне. Но в снах их отношения были совсем не такие, как в
реальности. Неудивительно, ведь это были его сны! Это он встречал её там, это он знал её другую – из снов.
Это - как другая реальность, другое измерение. Всё такое же, как в подлинной реальности, – все подробности её
быта, её жизни... Но в реальности они друг другу - только знакомые, а во сне у них нежные чувства. И уже
зашедшие достаточно далеко.
Иногда вернувшись из сна, он неосознанно ведёт себя с ней так, как во сне. Это её удивляет. А он улыбается.
Сначала такая двойная жизнь ему нравилась, но постепенно захотелось большего. Но он не знал, как совместить
реальность и сны.
Фантастичное в этом – реальность и повторяемость снов.
Это похоже на ситуацию с писаниями. Реальность – это реальность, а сны – это сами писания. И ничего с этим не
поделать, как бы ни хотелось.
Путешественник.
Смирнов спросил: «Вы что, путешественник во времени?»
Хотелось сразу согласиться, признаться....
Тут же стояли Левушкин и Ионов. Как-то совестно было врать.
Но всё же на всякий случай решил сначала проверить возможность более-менее правдоподобного отрицания.
Может быть, можно отвертеться!
Стал спрашивать, а в чем дело? Откуда такие сведения? Смирнов показал на экране монитора карту С-П, а на
карте некую точку, будто бы все доказывающую, так что, действительно, трудно было отвертеться.
И все же признаться не успел – проснулся.
Киносон.
Всё как в кино: ситуации сами себя проявляют. В соответствии с написанным заранее сценарием.
Вдруг кто-то из всей как бы массовки сна подходит, произносит свои реплики, из которых зритель только и
может что-то понять в кино.
В литературе понадобились бы достаточно сложные пояснения, а здесь они излишни. Мало того, тебе и самому
до конца не ясна твоя роль. Ты часть сценария: говори то, беги туда, делай это. В действиях и разговорах есть
логика, и ты ей следуешь, но внутренней истории всё равно нет.
Ты заснул и оказался в киносне. На тебе костюм, может быть, грим, кругом обстановка твоей новой жизни, ты
вдруг что-то говоришь, совершаешь поступки…
Киносон из НКВД-шных времён. Кого-то надо освободить, оглушив подручными средствами охранника. Наган
из кобуры оглушённого охранника (женщины). Выходим с освобождённой – опять же женщиной – на улицу,
ныряем в дверь дома, пробегаем по внутренним помещениям, оказываемся в большой комнате. Здесь много
народа. Возникает понимание того, что надо прикрывать освобождённую. И действуешь по-умному. Она куда-то
скрывается, а ты как ни в чем не бывало садишься посередине комнаты, нащупываешь в кармане наган и ждёшь.
Подходит кто-то и говорит: «Может, рванём к границе?» Ты спокойно качаешь головой - мол, нет.
И всё. Кино заканчивается. Стильно. И непонятно. Но на сильной ноте. В духе, в общем-то, виденного когда-то
реального советского кино.
Со смехом.
1064

Он обнимал её, прижимал к себе, тянулся губами с поцелуем. Она не вырывалась из объятий, но и не давала себя
поцеловать. Она говорила ему, что не верит в его нежные чувства. Он что-то отвечал, оправдывался.
И она, смеясь чему-то, всё же позволила дотянуться до неё с поцелуями. Но её смех мешал ему целовать. Она то
вскидывала голову, смеясь, не давая дотянуться до её губ, то сама тянулась к нему, и тогда они стукались зубами.
Это были поцелуи сквозь смех. Её неудержимо, почти истерически хотелось смеяться.
Невозможно заниматься!
Он держал её хрупкую молодую фигуру в сильных объятьях, не давая пошевелиться. А она всё смеялась.
Фишки.
Когда он её увидел, она мылась у рукомойника.
Летняя белая майка была снята. Петров смотрел на её девичью, белую, с маленькими розовыми сосками грудь.
Она надела майку на мокрое тело. Петров подал ей полотенце, хотя было уже как бы поздно: майка прилипла к
мокрой груди.
- Давай пока не будем убирать все фишки! – сказала она.
Это надо было ещё понять! И Петров как-то сразу понял.
Понял, что не надо бросаться друг к другу сразу, сметая все преграды.
Петров вообще-то и не собирался. Но она… Она была из другого мира, в котором можно и сразу. Поэтому она
попросила, чтобы не сразу.
Неизвестная.
- Я люблю её, - просто объяснил он.
- Но она же… - что-то сказали на это. Сказали по-дружески, в мягкой и осторожной форме, за которой
угадывалось содержание, которое можно было выразить двумя словами: «взбалмошная идиотка».
- Но-но! – ответил он.
И потому, как он смотрел на неё, было понятно, что его нельзя переубедить в этом вопросе.
Может быть, она и была «взбалмошной идиоткой» – какая разница!
«Я люблю её, - опять объяснил он уже только самому себе», оставшись один.
«Сами они...» – он никак не мог успокоиться. И потом ещё полночи убеждал кого-то на разные лады в том, что
надо видеть то, что стоит за внешним, – за этой её восторженностью, эксцентричностью и прочим, что такие
создания, как она, увядают без понимания. И ещё что-то говорил, говорил, повторяясь и путаясь в объяснениях.
«Кто она такая? Откуда? – недоумевал он потом всё утро, вспоминая сон. – И кому там я что объяснял?»
Сонники.
«Сон. Человек, который может всё. Материализовать любую вещь, перенестись куда угодно, вылечивать
людей...
В процессе сна возникает вопрос: может ли «человек, который может всё» сделать что-то с солнцем.
Останавливается на том, что солнце пока трогать не будет, но вот тучи на солнце можно нагнать. Или,
наоборот, сделать дырочку для солнца».
Всегда как-то смешно было слышать разговоры про сонники. Там отдельные приснившиеся предметы что-то
означали для реальной жизни спящего.
Но как можно объяснять сны с подобной сложной фабулой!
Или сон Татьяны с медведем и чудовищами под предводительством Онегина!
Может быть, надо разделять сон на элементарные составляющие: солнце, тучи, облака..? И уже тогда что-то
трактовать в сне?
Как это делала Татьяна.
«Её тревожит сновиденье.
Не зная, как его понять,
Мечтанья страшного значенье
Татьяна хочет отыскать.
Татьяна в оглавленье кратком
Находит азбучным порядком
Слова: бор, буря, ведьма, ель,
Ёж, мрак, мосток, медведь, мятель
И прочая. Её сомнений
Мартын Задека не решит;
Но сон зловещий ей сулит
Печальных много приключений.
Дней несколько она потом
1065

Все беспокоилась о том».
Что это было?
Муж сдал Её Ему с рук на руки. Улыбающийся такой, нежный, довольный собой муж. Обнял её на прощание и
ушёл.
И они остались вдвоём.
Она тоже улыбалась. Она рада была Ему.
Он подошёл к ней вплотную, обнял, стал осторожно целовать. Она улыбалась, но ничего не говорила. Он целовал
её в плечо, в шею, в маленькие мягкие губы.
И дальше...
Она всё Ему позволяла, но при этом продолжала удивляться. И Ему, и себе.
И всё-таки это была не одна только физиология. Это не могло, конечно, сбыться, но это и не была одна только
физиология. В этом было самое главное. То, что не отпускало уже потом - после пробуждения.
Это та самая тоска по другой какой-то жизни. В которой всё возможно.
И ещё одно. Её мужа не было жалко. То есть он вообще был тут не при чём.
И вообще никакие обстоятельства не могли помешать тому, что было. Это тоже, могло быть только в какой-то
другой жизни. В которой всё возможно.
Игрушка.
Их было двое - мама и дочка. Надя и Аня. Ане скоро семь. Она пойдёт осенью в школу.
Петров сначала ехал с ними на трамвае.
Потом все вместе гуляли по зимнему городу.
Шёл лёгкий снежок. Сгущались сумерки. Зажигались огни домов.
Петров объяснял девочке, как надо забираться на скользкую горку. Надо ставить ступни ёлочкой!
Ещё пока ехали в трамвае, Петров сказал маме Наде, что останется с ней, будет следовать за ней куда угодно.
Мамочка девочки решила сразу проверить, как это будет, и вышла из трамвая, оставив дочку на попечении
Петрова.
Может быть, Аня сама не хотела выходить?
Петров заторопился вслед за Надей и потянул за собой Аню. Она забыла на сиденье свою игрушку плюшевого
медвежонка. Петров напомнил ей, они вернулись, Петров быстро схватил медведя, потом подхватил подмышки
Аню, они еле успели выскочить из трамвая.
Аня подбежала к маме и засмеялась: «Ты думала мы уже потерялись? Да?»
Надя ничего не ответила.
Обе – мама и дочка – повернулись в сторону Петрова и, улыбаясь, смотрели, как Петров идёт к ним.
Аня улыбалась безудержно и торжествующе.
Надя улыбалась сдержанно, чуть иронично, но Петрову нравилось, как она улыбается. Он был доволен.
Петров подошёл к ним и протянул Ане её медведя, Аня опять обрадовалась, будто медведь тоже сначала
потерялся, а потом нашёлся.
Сон.
Было какое-то воодушевление, хотелось размахивать руками, подпрыгивать. Но было и подозрение, что это сон,
поэтому он решил, что не стоит так сильно размахивать руками и ногами, чтобы не повредить соседку по
постели.
Роман.
Они пережили короткий и бурный роман. От первой романтической встречи до расставания.
Это был тот Город из молодости, знакомый и одновременно будто другой. Ну, как и положено в снах.
Она была маленькая, лёгкая. Он носил её на руках, кружился с ней, а потом катал её, заливающуюся смехом, на
своей спине. И ей хотелось ещё и ещё. И чтобы кружил, и чтобы носил и катал.
Выясняли сколько кому лет. Он назвал свой возраст. Она сказала, что на 15 лет младше. Но по не видно было, что
разница в возрасте гораздо больше. Впрочем, Он чувствовал себя молодым, почти её ровесником.
О дальнейшем более подробно рассказать нельзя.
Потом она исчезла. Он почему-то ехал в троллейбусе по бывшей улице Ленина и искал её среди прохожих.
Но её нигде не было. Один раз показалось, что это Она стояла у площади Победы на переходе через улицу. Но
только показалось! Сердце тоскливо заныло от чувства безнадёжности. Он понял, что потерял её совсем. А та,
которую Он принял за неё... Он знал её. Она была не одна, а с сыном. Они увидели Его в окне троллейбуса,
заулыбались и стали знаками что-то показывать.
Пора было просыпаться.
Французское кино.
1066

Роман. То ли юг Франции, то ли Испания. Лёгкое, беспечное отношение к жизни. Некий женолюб. У него уже две
молодые жены, а он увидел еще одну молодую женщину. И вот их уже трое. Это не считая первой жены. У
которой от него уже взрослый сын.
Является, с знакомой по импортному кино торжественностью и патетикой, военная делегация и сообщает, что
сын погиб на какой-то войне. У него какое-то небольшое звание. Но большие заслуги.
Только Он знает это. Он ничего не говорит жёнам. Садится в машину и уезжает от недоумевающих жён.
Потом к нему быстро возвращается его легкомысленное беспечное отношение ко всему на свете. Ведь ему
удалось скрыть от окружающих то серьёзное, что способно сломать жизнь.
Конец этой романной – кинороманной – истории тоже с налётом лёгкой южно-европейской лёгкости.
Он зарабатывает какие-то большие деньги и передаёт их своим жёнам. Они живут все вместе. «Младшая» жена
ждёт ребёнка. Именно в этом та конечная интонация лёгкости и спокойного, радостного отношения к жизни, в
которой живут герои.
Уже во сне совершенно ясно воспринимаешь это с художественной точки зрения. Это именно кинороман.
Романная ткань. Живая, связная, добротная. В полудрёме сохраняется впечатление цельности и достоверности
хорошо, уверенной рукой созданного фильма. В нем лёгкость и какая-то глубина. Скорее французского кино.
Необычные.
*
Он задрал майку на её спине и стал писать внизу, в самом широком и мягком месте спины. Нет, нет! Не ниже
спины, где всё ещё мягче, а именно на спине. Что писал – не запомнил. Какие-то осмысленные фразы. Она знала,
что надо было писать. Надписи имели какой-то заклинательный смысл. Они способствовали наступлению
особого периода в жизни женщины.
И надписи сработал!
*
Его и какую-то Дакоту вызвали в канцелярию. Все пошли толпой куда-то дальше, а он и Дакота поднялись по
ступенькам в большую приёмную.
Дакота оказалась полнотелой круглолицей женщиной тридцати семи - сорока лет, с льняными, зачёсанными в
хвостик волосами. Она что-то неискренне объясняла про то, как ей уже не хочется быть ведьмой, как она решила
начать новую жизнь. Но, кажется, её не за тем позвали, и всё, что она говорила, никого не трогало.
*
Парадная. Вышли на каком-то этаже на лестничную площадку, остановились перед дверью в квартиру,
позвонили.
«Кто там?»
Открыла женщина. За её спиной в глубине комнаты были видны две девочки лет десяти-двенадцати.
Нас нужно было переместить во времени на триста лет вперёд. Зачем-то.
Нам сказали стоять тут же на лестничной площадке, всё произойдёт незаметно и быстро. Пожали руки.
Действительно что-то произошло, какое-то лёгкое покалывание в теле.
«Всё?»
Отвечать было некому.
*
Фантастика. Игры с временем и пространством.
Нырнул в какой-то водоём, вроде озера или пруда, долго плыл под водой, даже какую-то рыбину схватил и
отпустил. А когда вынырнул, выбрался по лестнице на высокий берег, оглянулся назад и увидел, что озеро
высохло – сухое, засыпанное щебёнкой дно.
И это означало, что М. попал в другое измерение. В нём всё как-то поменялось в сравнении с тем, как было.
Потерянность в этом новом для М. мире. Его, может быть, здесь никто не знает, никто не узнаёт. Можно
пройтись по знакомым местам и даже встретить вроде как знакомых людей, но они-то тебя не признают! Кто
такой? Откуда?
Как из этого наваждения выбраться? Только поскорее проснуться!
*
Офисный лифт. Но по нему можно попасть на тайную квартиру спецслужб. М в сопровождении некого
гражданина входит в такой лифт, с зеркалами, ярко освещённый, сияющий чистотой.
Гражданин нажимает на какие-то кнопки, и лифт начинает подниматься. Когда он останавливается и пассажиры
выходят на плохо освещённую лестничную площадку в каком-то старофондовом доме. Они заходят через
обшарпанную деревянную дверь в коммунальную квартиру, идут по коридору со множеством дверей. Какая-то
коммунальская дама делает им замечание: «В Ленинграде принято разуваться, когда входишь в дом». М
разувается. Потом он оказывается в какой-то довольно обширной комнате. Вместе с ним там четверо мужчин.
Потом к ним присоединяются четыре женщины. Надо было ответить на какой-то головоломный вопрос, чтобы
пройти какое-то интеллектуальное испытание.
*
Экзамен. Последнее задание – перевести русские слова на французский. И никак не вспомнить! Учительница,
наблюдающая за экзаменом, - Вера Игнатьевна. Она, видя затруднения с переводом, предлагает воспользоваться
словарём. М. бежит в свою комнату, которая как раз напротив класса, где проводят экзамен. В своей комнате он
1067

лихорадочно ищет на полках карманный русско-французский словарик, но не находит. Приходится взять в руки
толстенный большой словарь.
Какая-то девочка играет в комнате. Она мешает сосредоточиться.
Запомнилось только одно слово из задания – «грех».
Вспомнил, что это péché – от pécher, только в полудрёме при возвращении из сна.

Поцелуи.
Он целовал её молодые губы, шею, погружал лицо в её пахнущие молодостью волосы...
В том, как он целовал её, была какая-то торопливость и даже лихорадочность. Будто оставалось совсем мало
времени, и её сейчас могли отнять от него, и она могла исчезнуть навсегда.
Но всё происходящее не казалось ему странным, не свойственным ему. Он вообще ни о чём таком не думал. Он
чувствовал, что им руководило что-то, что было выше всякого рассудочного понимания.
Так надо было!
Это открытие нового для него мира. Внешним образом – какое-то следование за своей биологической, животной
природой.
Конечно, это только кажется, что без духовного можно обходиться. Без того духовного, для чего требуются
психические усилия, работа души и желание делать такую работу. Тогда как для поцелуев нужны только
молодость, игра чувственности...
И всё же это не было оскорблением чего-то высокодуховного, что, несомненно, есть в человеке.
Может быть, это было преддверием, обещанием того будущего, для которого человек существует.
Одновременно и высокодуховного и низкофизиологического. Это смешение одного и другого. И кажется
неважным, если сию минуту одно обгоняет другое!
О, это обещание будущего! Которое начиналось вот тут, сейчас – с этих жадных поцелуев!
И ах, если бы это был не сон!

с6
Собаки и несколько кошек.

Собачий город.
В С.-П. невозможно не писать о собаках. Даже если у тебя нет и никогда не будет собаки.
В тёплое время года, когда спишь с открытыми форточками, по утрам просыпаешься от лая собак, которых перед
тем как отправиться на работу выгуливают хозяева. Не на каждую реагируешь. Чаще всего просыпаешься от
низкого, с хрипотцой, перемежающегося дебильным подвыванием, лая некой собаки Баскервилей.
Может быть, это деревенская привычка горожан в первом поколении - держать при доме собаку. Причин много и
собаки разные.
«Улица состоит из хорошей погоды, сирени и собак». Ну, или: «хорошая погода состоит из сирени и собак».
Первая весна.
Жёлто-серая дворняга Джек. Родился он, кажется, в конце лета прошлого года.
Целыми днями бегает по улице, обнюхивает каждую травинку, показавшуюся из-под стаявшего снега, каждый
кустик.
Вундеркинды.
1068

Покупают себе породистых собак. Собак-вундеркиндов. Киндервуда не купишь, а собаку, умную, интересную,
красивую - пожалуйста. И будет бегать за палкой и тыкаться мордой в тебя, длинноногая, атласная, с весёлыми
глазами.
Шарик.
Девушка с собакой на поводке стоит на газоне и дёргает своего шарикоподобного друга. Он что-то вынюхивает
на земле, а хозяйку это злит. Она хочет, чтобы он поскорее сделал свои дела, чтобы можно было увести его
домой. Девушке стыдно прогуливать такую беспородную псину. Все гуляют с благородными собаками. А у неё
что-то добродушно-глупое. Бобик, Шарик, Барбос...
Собачья работа.
Собака у будки на входе во двор института Герцена. Дремлет, положив голову на лапы. Мимо проходят без конца
люди на концерт. Она никак на них не реагирует. Собака, которой объяснили (или самостоятельно пришла к
этому), что здесь не надо ни на кого лаять. Лежи себе, дремли. Блатная работёнка досталась.
Защита животных.
Мальчик лет восьми, переступая по кирпичам, водит для забавы лохматую болонку через лужу. Болонка уже
наполовину мокрая и грязная. N. хотел сказать мальчику, чтобы он не мучил животину, но собака как кинется,
как злобно зарычит и залает на непрошенного защитника!
Такса.
*
«Такса? Завести себе обузу!»
*
Дама на Невском. Чёрная, бочёночкообразная, таксоподобная собака стремится всё время куда-то уйти в сторону
от хозяйки, и той приходится поминутно подтягивать её к себе за поводок.
Понимаешь теперь, почему у собаки такие короткие ноги.

Кот.
И кот у них жил такой занудный, скучный. Про него нечего было рассказывать, как это водится. Никаких с ним
не было историй. Просто жил в квартире, спал и ел, прыгал на стенку, после того как погадит.
Бульдоги.
Всегда жалко бульдогов с их покорными тоскливыми мордами. Наверное, потому, что они похожи на
«олигофреников».
Колли.
Старушка, «выписанная» в город из деревни. Её посылают выгуливать старую свалявшуюся шотландскую
овчарку. Старушка покорно бредёт за собакой, торжественно держа длинный поводок. Ей, наверное, неловко
заниматься этим городским баловством. Собака её презирает, ведёт себя как главная в их компании. «Что с
деревенщины-то взять?» - оглядывается она на старушку.
Бассет.
Или боссет? Большая мешковатая таксообразная собака. Такая длинная, что кажется, что ей не хватает ещё пары
ног посередине. А не то хребет вот-вот так согнётся, что брюхо будет волочиться по земле.
Дог.
Мужиковатый дядечка бьёт по морде чёрного дога. Дог скулит, валится на землю, что на собачьем языке означает
полную покорность, униженное подчинение. Собачья стая, сгрудившись вокруг чужака, будет только рычать и
лаять, пока он будет находиться в лежачем положении. А в мужике поверженность пса вызывает только ещё
большее озлобление, и он бьёт его, лежащего, повизгивающего несколько раз ногами по брюху: «Тебе сказано
домой, так иди домой...»
1069

Дворняга.
Хромая дворняга песочного цвета, с шерстью по фактуре похожей на свалявшийся плюш мягких игрушек.
Скачет, хромая на переднюю лапу, оптимистически свесив язык из пасти. В ней чувствуется некая бодрость
увлечённого, целеустремлённого бомжа, у которого с утра есть ещё силы для борьбы за выживание. В старой
плюшевой собаке железные советские внутренности. Её ещё можно заводить, и она будет скакать, хромая на
переднюю лапу, от одной помойки к другой.
Цуцик.
Дедушка, внучка и пегая болонка у магазина.
- Что, замёрз, Цуцик?
- Да, он замёрз. Давай его согреем.
- Как это мы его согреем?
- Возьмём верёвочку, приведём домой...
Бим.
Женщина с испитым лицом: «Бим, Бим!..» А Бим отходит при её приближении и не хочет даваться в руки.
Женщина настойчиво ходит за собакой, влезает в кусты, но Бим чего-то боится. Может быть, между ними уже
были неприятные моменты. Черно-белый то ли спаниель, то ли сеттер. Женщине хочется, чтобы её признали.
Никто её не любит, старую, краснолицую, с узкими заплывшими глазами... Вот бы Бим подошёл к ней. Тогда бы
она сказала со вздохом: «Только и любит меня мой милый Бимушка. Пусть все идут к черту. У меня есть мой
хороший Бимушка». Но Бим как-то опасается ее. Далеко не отбегает, но и не даёт приблизиться. «Бим, Бим!..»
Хитрость.
Пёс за забором лает на другую собаку, по звучанию – совершенно отчаянно, яростно, чтобы хозяева не
сомневались, а сам бежит ей навстречу и при этом виляет хвостом, мол, не бойся, это я так, для порядка.
Кавказская овчарка.
Вдвоём выгуливают огромную серую кавказскую овчарку. Она делает, что хочет. Лаяла на какую-то чёрную
беспризорную собаку, пока та не скрылась за угол. Хозяева стояли и покорно ждали, когда собаке надоест лаять,
и они смогут идти дальше. Они напоминают родителей, которые вырастили огромного, толстого, глупокапризного мальчика. Уж сколько они передумали, переговорили, перемолчали, попереглядывались за те 18-19
лет, пока он рос. И вот он во всей красе. Большой, сильный, глупый, воспитанный на потакании, исполнении всех
капризов. Это их крест. Они совершенно другие - замухрышки-инженеришки, мягкие, беспомощные... Так и с
этой овчаркой. Хозяева боятся её. Она, наверное, чувствует себя вожаком их стаи.
Собачка.
Маленькое, буро-чёрное, на тонких костяшках ног поленцеобразное тельце собачки неожиданно залаяло
натужным баритоном какого-нибудь добермана, у которого рыбная кость застряла в горле.
Лохматая и серая.
Овчарка. Южно-русская или кавказская. Огромная, лохматая, серая. В наморднике. Мрачно плетутся хозяйка и
эта зверюга вдоль стены дома. Зачем такую держать в квартире? Которая сама себя боится...
Старая и усталая.
Старая усталая собака. Не гавкает на всех встречных сразу, как только её выведут из подъезда, по-ленинградски из парадной, на прогулку. Устала. Притупилась злость. Идёт невесело. Нет ни мыслей, ни желаний, ни интереса
обнюхивать кусты, стены домов, ботинки, встречных собак... Вообще на улицу только для оправки ходит. Спать
лучше. «Эх, молодёжь, молодёжь! Эх, молодость, молодость! Гавкают, гавкают... Суета сует».
Весеннее томление.
У кота тоже ощущение, что ничего не происходит. У него весеннее томление, а ничего не происходит, ничего не
случается. Дни идут за днями, жизнь проходит... \
Стая.
1070

Собаки. Большие сильные дворняги, отборные, здоровые, напружиненные, закалённые в жизненных битвах, а не
просто какая-то собачья шелупень. Собачья банда, безжалостная, деловая, опытная, нерассуждающая, без всяких
антропоморфных сантиментов, отлаженная, суровая... Они с лаем бросились вдогонку за лошадью, впряжённой в
развлекательную карету, и белогривым пони, бежавшим рядом с лошадью. Собаки, вероятно, приняли
коротышку-пузанчика пони за кого-то из их породы или просто им показалось, что на привычной и приличной
улице вдруг возник непорядок в виде странного существа ростом с дога. А территория-то принадлежит их
собачьей банде, а вдруг он суку отобьёт, кто его знает. Бежали-бежали и отстали за мостом у «Электросилы».
Своры, банды, в парках, у метро поближе к «шавермам», в каких-то помоечных тупичках...
Собачий мир.
Собаки воспринимают в окружающем мире только других собак. Люди - это уже добыча или что-то движущееся,
пугающее, иногда подбрасывающее куски, но всегда нечто чужеродное. И низшее по своим качествам. Не-собака,
одним словом. А они собаки! Их выводят на поводке. Их мир в тесном промежутке между поверхностью земли и
плоскостью на уровне их глаз и ноздрей. Ничего выше. На земле, на стволах деревьев и стенах - следы других
собак и пятна мочи. Это их мир.
Жанровая сцена.
Жанровая сценка. Но по нынешним временам она не дождётся своего Ярошенко или Прянишникова. Старик лет
восьмидесяти. Его часто встречаешь на этой улице. Дряхлый, шаркающий старик с палочкой. Палочка
элементарная, аптекарская, с загнутой ручкой из оранжевой пластмассы. Его сопровождает, такая же немощная,
еле передвигающая ноги коричневая с проседью болонка. Сегодня N. застал их ещё не при возвращении домой, а
на «прогулке». Он сидит на ступеньке перед входом в товарно-сырьевую, «фьючерсную» биржу. Его коричневая
болонка, похожая на движущуюся кучу пожухших осенних листьев, ковыляет от газона к нему. Её с лаем
обгоняет другая, молодая серая болонка. Она носится вокруг старика и старой болонки, вскакивает и прыгает со
ступенек биржи. Она молода, жизнерадостна, напориста, энергична, громко, звонко, весело лает. На кого? Просто
так. И немного на коричневую болонку, которая медленно, с остановками перемещается к старому своему
хозяину. Старики мало говорят. В них уже почти не предполагаешь осмысленности. Но она всё же есть. Они
будто вынужденно пользуются осмысленностью, логикой, запланированностью поступков. Деться некуда. Это
так тяжело, но надо потерпеть.
Узкая специализация.
Узкая специализация собаки. Собака лающая, цепная, сигнальная, прогоняющая... Сама по себе она может быть
любой: служебной или декоративной, породистой или дворнягой, доброй или злой, большой или маленькой. Но
по её узкой специализации у неё один критерий оценки профпригодности: умение вовремя и громко лаять.
Большие и глупые.
Большие глупые собаки, которых опасаются хозяева. Они толком не могут им приказать, выбирают выражения,
терпеливо сносят их капризы: нюхание кошек, интерес к другим собакам... Разговаривают с ними «почеловечески». Что-то им объясняют, упрашивают, взывают к их мыслительным способностям. И всегда
чувствуется, что это многолетняя история, неколебимая решимость нести свой крест до конца. Точно те же слова,
та же терпеливая предрешённость у родителей психически больных детей. Запрятанное в самые подвальные
глубины души отчаяние.
Терьерчик.
Ругаются матом при собаке. Маленький, какой-то общипанный, понурый терьерчик, ещё больше наклоняя
голову, трусит рядом с хозяином.
Этот мир…
Карликовый пудель рвётся с поводка, распугивает своим отчаянным лаем всех прохожих с пути. Лай такой
молодой, задорный, нахальный, уверенный в своей правоте, будто этого стриженного, серенького пуделька
впервые вывели погулять на свет Божий, и он вообразил, что этот мир создан только для него и для его хозяев.
Фоксик.
Фоксик с бородкой забежал вперёд, чтобы снова встретиться ей на пути. А потом его привязали.
Кто кого?
1071

Социальная психология на собачьем уровне. Интересоваться, кто кого загрызёт – ухоженный, начальственный, не
из простых ротвейлер или большая, мужественная, умная и суровая дворняга, охраняющая объект?
Буся.
«Буся! Ко мне! Нечего приставать к девочкам». Буся - маленькая жесткошёрстая собачка в жилетике, а девочка –
чёрная вытянутая как пластилиновая колбаска такса.
Собаки по утрам.
Собаки по утрам. «Не бойтесь, она не укусит, она только понюхает. Сюзанна, иди сюда!» Не хочется, чтобы тебя
даже и нюхали.
Вожак стаи.
Бомж на Ломаной ругает своих собак, двух худых, мелких овчарок, за то, что они слишком близко жмутся к нему,
путаясь под ногами, мешая идти по ледяному скользкому асфальту и тащить свои большие пластиковые пакеты с
какой-то подобранной на помойках снедью, бутылками и прочим. Он прикрикнул, с матерком, на них, и они
послушно, униженно опустив головы к земле и прижав уши, чуть отстали. Маугли-бомж. Из городских каменных
джунглей. Вожак стаи волкоподобных уличных собак. Полная покорность. И неотступное следование.
Боксёр.
Механическая собака. Боксёр в наморднике из никелированной проволоки. В каком-то фильме или мультфильме
были собаки-роботы. У них - никелированные усы-антенны. Механика, илизаровские ортопедические спицы.
Что-то внедрённое. Посаженное природе, естеству на шею. Для его же пользы.
Ездовая собака.
«Собака, запряжённая в велосипед. Она с раздражённым лаем тянет изо всех сил дурацкий велосипед с
маленьким дурацким хозяином. Дети разбегаются по сторонам, так как собака лает серьёзно. Она проявляет своё
отчаянное недовольство. Но лает не на хозяина, а на всех встречных.
Не понять.
Собака, испуганная громкими пьяными разговорами её хозяев. Полуругань-полузабава. Грань между руганью и
дружеской, семейной пикировкой едва различима. Но собака, вернее, ещё не вполне собака, не доросшая до
своего взрослого размера овчарка, этого не понимает. Она прижимает уши, опускает голову.
Умные глаза.
У этой дворняги были умные глаза овчарки. От всего великолепия породистости - умные глаза. По-разному
бывает.
Львица.
Через дорогу идет кошка, небрежно-лениво поглядывая на голубей, подобно львице в саванне, косящейся на
пасущееся вдалеке стадо антилоп, так будто она не имеет к ним отношения. Знают, что не догонят. И львица и
кошка.
Беспородные.
Беспородная собачка на какой-то станции. Сидит перед вагоном и задирает морду на окна. Глаза потрёпанного
жизнью мужичка. Страдальчески сморщена кожа над глазами. Рядом другая - того же калибра, белая. В точности
копирует поведение первой: водит мордой туда же, куда и она, так же сидит, переходя иногда с места на место,
точно так же потягивается, вытягивая, прогибая сначала передние лапы, потом задние...
Когда поезд тронулся, собаки неторопливо встали и ушли. Перепрыгнули через рельсы на другую платформу.
Туда прибывает скорый Москва-Симферополь.
Строение тела.
Они изучали строение мужского тела на своём белом, кривоногом кобеле-бульдоге. У него, с его белой, короткой
шерстью и розовой, поросячьей кожей, мужские начала были так очевидны и нескромны, что они всегда
стеснялись выгуливать его, оглядывались на прохожих - а вдруг встретят мальчиков из своего класса.
1072

Bim-story.
Большая чёрная собака лает, сидя в снегу перед домом и задрав морду на окна. Наверное, какая-нибудь
«Бимовская» история происходит. Bim-story.
Кошечки.
При парикмахерских кошечки - маленькие, сонные, вялые, изящные... Никогда не набрасываются на еду, едят с
достоинством, по чуть-чуть, аккуратно хрумкают из маленького блюдечка.
Описание: «женщина, похожая на кошечку из парикмахерской».
В гастрономах - лохматые огромные котищи. В их углу всегда полусъеденная рыба в большой миске, молоко и в
консервной банке и рядом на полу.
Собачья служба.
Рыжая собака у ворот фабрики. Мирно лежит, даже не глядя на прохожих. Утром собаки перестают сторожить.
Только к вечеру они оживают. Но не сразу. Пока идёт народ со смены, они только «означают своё присутствие».
Позже, вечером начинают понемногу «работать». Умная Рыжая лает, слегка, «для порядку». Заметила одинокого
прохожего, показавшегося в начале улицы. «Не с её фабрики». Пока ещё можно ходить мимо, и Рыжая, бросив
взгляд на «не боящегося», приближающегося к ней прохожего, на всякий случай с достоинством уходит - выгнув
спину, подлезает под ворота. Вечером, на опустевшей улице она лает с особым смыслом – «филигранным»,
тонким, сигнальным, «означивающим», оповещающим, подгоняющим, чуть-чуть с ворчинкой, лаем. Её тонкая
бело-рыжая мордочка приподнята.
Бездельники.
Распаренные бездомные собаки в тени под стеной гастронома. Бездельники. Жрать хотят. Никто их в своё время
не принял на работу, не приучил. А теперь они и сами не пойдут. Тем более, квалификации у них никакой только на цепи сидеть и гавкать на прохожих не по делу, а для того, чтобы показать хозяину, что работаешь, а не
спишь. Работа, конечно, не трудная, да вот кормить будут, наверняка, всякой дрянью и свободы никакой. «Да ну
их совсем! И вообще, жарко - это не холодно».
Доберман.
Доберман на заднем сидении автомобиля. Красивый, осанистый, аристократичный... А рядом мается, улёгшись на
спинку переднего сидения, мальчик. Неподвижность и строгость породистой, холеной, видимо молодой ещё
собаки на фоне не находящего себе места от скуки и усталости в душном автомобиле мальчика бросается в глаза.
Собака - само достоинство, твердокаменное терпение. «Я не собака, я Доберман Пинчер».
Пудель.
Собаковод с чёрным вертлявым маленьким пуделем. Собака тянет хозяина к колесу, стоящего на тротуаре
автомобиля. «Куда? Куда тянешь?.. Ну, обоссы, обоссы».
Коты.
Коты дожидаются сердобольных тёток у низких подвальных окошек. Подбегают скорее с любопытством, чем с
голодной жадностью: «А что нынче на обед?» Прежде чем приступить к трапезе сначала потрутся о ноги своей
добродетельницы. Потом начнут аккуратно и брезгливо что-то надкусывать в бумажке, косясь, а нет ли чего
повкуснее.
Борзая.
Тонконогое костлявое ковыляние борзой. Никчёмная среди смрадного города жизнь. Как у спрятавшейся в
ленинградской коммуналке и зажившейся там до суперстарости, до сухой костлявой ветхости старухи из
благородных. Из породистых.
Отвязанные.
Отвязанные собаки, весь тёплый сезон где-то шлявшиеся на воле, ближе к зимним холодам возвращаются на
территории предприятий, складов, автобаз – туда, где они когда-то появились на свет. Возвращаются послужить
за кормёжку до весны. Теперь мимо ворот этих складов и баз стало страшно ходить. Все они взяты под охрану
грязными, мощными, потрёпанными в драках, полудикими псами, бестрепетными и холодными как волки.

1073

Интеллигентные.
Интеллигентная собака. Покакала «педи-гри-калом». Вот что значит сбалансированное питание. Интеллигентная
хозяйка. В шляпке. Стесняется поступка своей собачки, но видно, что всегда готова без запинки дать отпор
всяким там любителям чистых тротуаров. «Которых развелось…»
Лужайка.
На зелёной лужайке резвятся три эрдельтерьера. Их снимают на видеокамеру хозяева. Это - яркое зелёное пятно
благополучия в сереньком мире общего неблагополучия, жалкеньких забот, опасений, большого горя, бытовых
проблем и пр.
Маня.
*
Маня любит закусывать. Подошла к тарелке с рыбой. Некоторое время принюхивается. Только, может быть,
через полминуты начинается хрумкание… Принюхивалась, проверяла, наверное, - «кошарная» еда или нет. А что
принюхиваться-то? Салака всё та же, что и полчаса назад.
Вспоминаешь деревенских кошек. Те не будут принюхиваться. Схватят и убегут есть в укромном уголке. А эти
городские интеллигентки ещё нюхают.
*
Не обеспечили Мане женского счастья.

Судьба.
Она присела на корточки и подозвала собачку. Серая, маленькая, с терьерами в роду ткнулась сначала в колени, а
потом подняла острую мордочку к лицу молодой мамочки. Она с дочкой наверное решаются взять её к себе. Эту
доверчивую собачонку, щенка ещё. Может быть, собака понимает, что её судьба сейчас решается. Высокие и
низкие договаривающиеся стороны. Дочка, конечно, хотела бы что-то попорядочней, а мама присела к собачке,
но погладить её опасается. Вдруг она лишайная… Она будет чутко спать на коврике, на прогулке будет бросаться
на всех с весёлым незлобным лаем. От хозяйской ласки она будет приседать на задние лапки и бить хвостом по
асфальту. Будет довольно бестолковой и суетливой до самой своей грустной облезлой старости… Будем жить с
лаем.
За что собаки страдают?
Собака свернулась калачиком, положив грустную морду на лапы. На боку у неё свежая красная рана.
Антропогенного происхождения?.. За что они-то страдают? Ну, человек, положим, заслужил, и Бог выгнал его из
рая, и грешен человек, и наказывают его за грехи. А собаки? Почему их-то? Поселили в этом страшном
человеческом мире?
Молодость.
Молодость, весна… Девочка, бегущая за собакой. Собака тоже молода, почти щенок. Овчарка. Бежит носом в
землю, рвётся с поводка. Девочку это не раздражает. Ей тоже хочется рвануть от подъезда, пробежаться по
недавно оттаявшему мягкому газону с буро-жёлтой прошлогодней травой.
Собачье счастье.
«Счастливая собака», - пришло в голову, пока смотрел на общение черно-серого непоседливого спаниеля и его
хозяина. Мужик лет сорока пяти в мятой рубахе, расстёгнутой до пояса, с рюкзаком, в резиновых сапогах. Он
сначала протёр длинными собачьими ушами её глаза, потом что-то поискал в шерсти на голове и под ошейником.
Собака всё терпеливо сносила. Она была так оживлена, жизнерадостно свешивала язык из пасти. Её куда-то
везли, там, должно быть, будет интересно. Раз рюкзак, резиновые сапоги и старая одежда. Вот хозяин так хозяин!
Не будет держать её дома, весной, тёплым днём. С ним весело и интересно.
На Московской площади пересел на 55-й. На нем бомжи ездят в сторону Южной свалки. Вот и теперь парочка,
может быть не бомжей, но как-то к ним приближенным. Мятые, засаленные, с какими-то старыми сумками, в
резиновых сапогах. А под скамейкой лежала их беленькая собачка, с пушистым хвостом, загнутым в колечко, с
умными глазами. Ей тоже повезло с хозяином.
Для городской собаки самая подходящая профессия хозяина – дворник. Хозяин под рукой и гулять можно хоть
целый день.
1074

Шаверма.
Беспризорные собаки у шавермовского киоска выклянчивают куски… Каннибалы.
Разговор.
- Он уже освоился с домом, с квартирой… Он тяготится обществом.
– Это хорошо, что он индивидуалист.
– Он гулял три недели. Потом я его помыла противоблошиным мылом «Мухтар».
Ротвейлер.
Морщит лоб, озабоченно оглядывается по сторонам, что-то высматривает… Силясь что-то понять. Нет, этот мир
не для его собачьих мозгов. Но он и этого ещё не понял. Молод ещё.
Ожидание.
Собачонка что ни на есть дворняжного вида. Но с ремешком самодельного ошейника. Второй день всё там же - в
промежутке между домами сплошь застроенной улицы. На том же месте. С поджатым под живот хвостом на
мокрой улице. Смотрит в ту же сторону с прежней серьёзностью и терпением. Кто тебя потерял, псина? Может
твоя старушка померла? Или её на скорой увезли?
Дэзи.
«Дэзи!» - старческий надтреснутый голос. «Дэзи!» - чистый, девичий. Из тени дома на свет из окон выбежала,
звеня цепочкой и волоча кожаный поводок, рыжая комнатная собачка. Бабушка и внучка пошли под руку дальше,
о чем-то разговаривая. «Дэзи! Дэзи!..»
Моська.
Дворникова толстенькая мелкая дворняга кидается на ротвейлера. Вот-вот цапнет где-нибудь сзади. Хозяин тянет
ротвейлера за ошейник, не давая огрызнуться, рявкнуть на мелкого нахала… «Ну, Моська! Знать она сильна…» –
как бы объясняет происходящее дворник. Ему, наверное, часто приходится повторять эту фразу из-за бестолково
нрава своей собаки.
Велосипедист.
Худая, хромая, облезлая, грязная… Еле волокётся, опустив голову и вывалив язык. Но туда же: гавкнула на
велосипедиста, проезжавшего мимо. Привычка молодости.
Гусеница.
Мохнатая, похожая на гусеницу пекинезка. Она вдруг оказалось в ногах… Чувство гадливость – как к настоящей
гусенице. Толстой и мохнатой. Её мерзко даже раздавить. Она вертлявая, спасается бестолково и ползёт на тебя…
Непереносимое ощущение.
Аристократка.
Смотрит со страстью на стаю уличных собак. Присоединиться к ним ей не позволяет не аристократизм - страшно
подумать какой породы! - а поводок крепкого хозяина.
Сторож.
Под запертыми воротами собачья морда: «Гавкнуть что ли?»
Рядом!
А у самой глаза грустные, униженные. Покорно идет рядом с хозяином.
Чего ей грустить? Кусаться не дают что ли?
Отношения.
Не расслабляемо жесткие отношения. Со своей овчаркой.
Уши и хвост.
1075

И хвост торчит, и уши болтаются. Антипородно. Пожалели псину.
Равнодушный.
Какой-то равнодушный к людям бульдог. Не бросается ни на кого, не лает, не кусается...
Вопрос.
- Почему она не лает?
- Во-первых, она не здесь работает, во-вторых у неё другая специальность. Она не сторожевая собака, чтобы вас
в магазин не пускать.
- А-а-а!
Нюх.
*
Принюхивается к ноге хозяина, привязывающего её к оконной решётке перед тем как войти в магазин.
Это она так запоминает хозяина. И потом ей не нужно будет смотреть в глаза, чтобы узнать его. В собачьем мире
это смотрение морда в морду – уже нехороший признак, последнее дело. Проще и надежней понюхать и
запомнить, как пахнет штанина и ботинки.
Самое интересное, что пахнут ботинки по-разному. Одним из них хозяин сегодня раздавил чужую какашку на
асфальте.
*
В сквере на прогулке.
Собаку интересует на какое-то время только газон. А потом надо все обнюхать. Прочитать «книгу посещений».
*
Псы на поводке. Скачут по газонам носом в землю, в траву, в разные предметы по кустам, в мокрые места на
стенках и на столбах. Нюхать, нюхать!»
*
Нюхает, будто хочет узнать. Глазам своим не верит. Применяет главный собачий инструмент – нос.

Так же.
Большая красивая овчарка раскорячилась на газоне. Вот так же это делают и самые величественные и
благородные. На минутку изменяют себе. А через минуту уже как ни в чем не бывало принюхиваются к траве.
Сторожевой инстинкт.
*
Забежала в чужой двор. Все равно, из-за какого забора гавкать – лишь бы делать своё дело. Ну и чтобы не могли
достать.
*
Стережёт кладбище. Ей всё равно, что стеречь: главное, чтобы были ворота, территория и хозяин.

Страх.
Коричневая болонкового вида собака у запертых дверей парадной. Дрожит, оглядывается. Но сидит на месте.
Только лапами иногда перебирает. И дрожит, бегло взглядывая на прохожих. Дрожит от страха. Если её
немедленно не найдут, то приедут гицели и заберут в приёмник бездомных собак. И там сделают из неё мыло.
Собачья жизнь.
*
Бежит промозглым утром, принюхиваясь к выступам на фасадах домов. Бежит… Потом вдруг зачем-то – на
проезжую часть. Что-то её гонит, бедолагу.
Мелкокалиберная, худая, быстрая…
«Едовая» собачья судьба. Без этого нельзя!
1076

Ну и любовь еще. И её не обойти.
Как у людей.
Её тоскливое, суровое присутствие…
*
Собаки при хозяевах. Если, конечно, хорошие хозяева попались. Вот у кого жизнь – баловство и забава. Бегать с
хозяином по улице, приносить ему «апорт»…

Картинки.
*
Собачка. Декоративной породы. В её головке маленький злой мозг.
*
Смешное, запутавшееся в шерсти тявканье.
*
Белый дог с розовыми, в черных веснушках, губами. Лижет у знакомой своей хозяйки ноги. Задирая мордой
подол.
*
Уже покакала. Жмётся от холода, поднимая то одну, то другую лапку. Маленькая серенькая лохматая болоночка.
Ждёт, пока ее хозяйка, девочка лет десяти, лепит снежок из нападавшего на крышу машины снега.
*
«Нагуляться, нагуляться!» - пара беленьких собачек у старушки на поводке. Бегают туда-сюда, торопливо
обнюхивают все подряд, сикнут на стену и опять – туда, сюда...
Торопятся побольше успеть за время утренней прогулки. Со своей старушкой.
*
«Поссало».
*
Укусила. По-доброму.
*
Собака-бомж.
*
Маленькое, злобное не пойми что. Выполнил с самого утра своё предназначение и теперь дает себя увести домой.
На диванчик. Будет удовлетворённо дремать до вечерней прогулки.
*
Предсказуемому во многих своих проявлениях коту: «Навальный ты! Вот ты кто!»
*
Озабоченно недоуменно дрожит от холода собака.
*
Нюхает, будто хочет узнать. Глазам своим не верит. Применяет главный собачий инструмент – нос.
*
Чёрный терьер. Не верит своему носу крутится взад-вперед у столба дорожного указателя. «Неописанный столб!»
*
Жалобное подвывание некормленой собаки на цепи.
У собак все откровенно – и жалобы, и злоба.
*
Сытое уверенное гавканье собаки справного хозяина.
*
Самый низкий собачий бас. Это даже не Шаляпин, а Максим Дормидонтович Михайлов.
*
Пуделёк в пластмассовом потешном намордничке. Да еще и тапочки на нем! И жилетка.
И старушка. При нем.
*
Не даёт попробовать что-то на асфальте! Только нюхнула, а он уже дёргает за поводок! Будто она такая дура есть
все подряд!
*
Надевают на собак намордники. Чаще наверное не для того чтобы уберечь граждан от покусания, а чтобы
питомцы не хватали что ни попадя с земли во время прогулки.
*
Собачница с некрупной бестолковой овчаркой, которая облаивает молодых людей у входа в какое-то учреждение.
Хозяйка успокаивает собаку, гладит по голове, уговаривает:
«Они хорошие. Подумай! Все трезвые. Не пьяные».
*
1077

Три фоксика на поводках. Совершенно одинаковых.
Только у одного из них намордничек.
Наказан что ли? За кусучесть?
*
Жмётся к хозяйке, ищет покровительства, защиты...
А хозяйка сама боится этих грязных, опытных, бестрепетных псов из заводской подворотни.
*
Собака не догадывается, что пить из грязной лужи вредно для организма.
*
Куча на газоне. От собаки Баскервилей.
*
«Терпеливо сносит ласку», - так иногда думаешь, наблюдая за отношениями хозяев и их подопечных.
*
«До чего умная овчарка: человек идёт с пачкой плинтусов, а она только благодушно чуть повернула голову. Из
чистого любопытства».
*
Собака. Старая, с хромой задней левой лапой. Вряд ли что-то способно вернуть ей молодой здоровый задор.
В лучшем случае она в спокойном углу закроет устало глаза и задремлет.
*
«Котяра! Поймёт он когда-нибудь, что по ночам сыра не бывает!»
*
Простые и весёлые собаки.
*
«У-у! Волчара! А какашки у него какие!»
*
«Эта собака меня уже кусала».
*
Собака доброй души.
*
Косматый пёс ждёт хозяина у магазина. Обнюхивает каждого проходящего мимо. Зрение подводит?
*
«Дженни! Спокойно! Это не тебе лают».
*
«Каждой собаке – по хозяину!»
Лозунг в духе Жириновского.
*
- Сверхсложные вопросы. Без собаки, которую нужно съесть, не обойтись.
- И ещё без пуда соли.
*
Бульдогоподобный, чёрный, довольно крупный пёс. Главная его забота на улице – поиск врагов. Он весь
напряжён, всматривается куда-то перед собой, натянув поводок.
«Только попадись мне! На куски разорву!»
*
Собачий поводок нужен для компенсации недостатка умственных способностей у собак. Нужно всё время
подправлять поведение глупой псины, чтобы она не лезла куда не следует, не нюхала и не пробовала всё подряд
на прогулке. С некоторыми приходится делать это поминутно - подправлять, одёргивать, оттаскивать...
Дёрг, дёрг... «Фу! Нельзя! Брось!»
Но есть, конечно, умные собаки. Им ни поводок, ни намордник не нужен. Но они терпеливо сносят эти
ограничители их свободы. И именно потому, что они умные.
*
Они наверное любят свою бестолковую, противную собаку.
А может, только терпят?
*
Лает из окошка квартиры на первом этаже. В форточку.
Заметила гуляющую, радостно бегающую на воле собаку.
«Ей, значит, можно!»
*
Собака, которая решила стать доброй, но у которой не выдержали нервы.
*
Большая белая породистая собака. У неё обрезаны уши. Положено по её породе.
Хозяин слегка стукнул её ремешком поводка по голове. Собака поджала уши. Условно говоря. То есть сморщила
лоб, опустила голову, сбилась с шага – ушей-то у неё нет!
*
Улица. Разговор с козявистой собачонкой в комбинезончике, которая рвётся вперёд, «обрывая» поводок:
«Не знаю, куда ты спешишь!»
1078

*
Собака идёт рядом хозяином и всё время умоляюще поглядывает на него.
«Я такая послушная! Я такая преданная!»
Будто боится, что хозяин её прогонят.
*
Первая весна.
Жёлто-серая дворняга Джек. Родился он, кажется, в конце лета прошлого года.
Целыми днями бегает по улице, обнюхивает каждую травинку, показавшуюся из-под стаявшего снега, каждый
кустик.
*
Бульдог облизнулся в знак доброго отношения.
*
Страшный – от бульдожьей породы, добрый – от домашнего воспитания. Пёс Изольды Ивановны.
*
Лает с подвыванием. Серьёзная сторожевая собака, привязанная в маленьком хоздворе.
И так несдержанно себя ведёт! Кушать хочет.
«Гав-гав! У-у-у!»
*
Один из пуделей гуляет на поводке. Его хозяйке более жалко? Или он глупее?
*
Старая хромая собака с Прилукской. Она всё ходила, думала, что она хозяйка улицы. А её взяли и пристрелили.
*
Собачка. Ни добродушия, ни ума.
Может быть, эти вещи как-то связаны?
*
Хозяйка ушла далеко, а серенький пуделёк в костюмчике всё стоял и неотрывно смотрел хозяйке вслед, жалобно
повизгивая время от времени. Наконец хозяйка остановилась, повернулась к пуделю и, расставив по сторонам
руки, как-то позвала собаку тихим голосом. Пуделёк именно этого и ждал, он опрометью бросился к хозяйке.
Игра такая. Сложноорганизованная. Для непростых собак.
*
«Интеллигентка! – боксёра держит».
*
Замухрышечного вида собачка. Она умеет тявкать?
Но хочется написать «тяфкать».
*
В тёплом платке, поношенном пальто. Ведёт собаку на газон.
Одежда для собачьих прогулок. Как из массовки фильма про блокаду.
*
Одного роста. Принюхиваться удобно. Всё вообще удобно.
*
- Мальчик гуляет?
- Гав!
- Да-а-а!

Улица.
«Че ты сожрал!?» - слышно её через улицу. А он будто и не у него спрашивают – ни ухом, ни хвостом. Ноль
внимания.
Полезный опыт.
Несёт поводок в зубах. Неизвестно, кто кого ведёт: хозяйка – пса или он – хозяйку. Ему весело, он доволен собой.
Проявления собачьего интеллекта очень забавны. Попытки интеллектуально соответствовать.
Девушка на опыте общения со своей умной собакой будет легко, терпимо относиться ко всяким недоумкам, с
которыми ей придётся встретиться. В любом случае они будут умнее собаки хоть на чуть-чуть. А этого будет
достаточно, чтобы они не вызывали отторжения, нетерпимости и т.п. Короче, полезный для жизни опыт.
Далматинец.
При всем своём благородном ухоженном виде этот живой и весёлый, даже несколько вертлявый, странноватый на
этой сумрачной улице далматинец заинтересовался вдруг встреченной тощей собачьей простолюдинкой, полез к
1079

ней обнюхивать. И тем сразу же вызвал возмущение её законных кавалеров – таких же недокормленных и
невзрачных дворняг.
Эти породные черные пятна на белом шкурном фоне совсем ничего не значат в собачьей сути. Собачьи души
одной породы.
Колесо.
Эту таксу зовут Настя.
«Настюша!» - позвал её хозяин. Она в это время задрала ногу на автомобильное колесо. Может быть, даже на
хозяйское.
Намордники.
*
В намордниках они и не кидаются на чужих. Какой смысл!
*
Грустная грязная мордочка. Не повезло в жизни. С её какой-никакой породой. Болоночной. Щенком не в те руки
попала. Теперь она попрошайка с грустной мордой. А ей хочется - да и кому не хочется? – быть другом человека.
Звонко лаять, выбегая из подъезда на прогулку…
Все это – в другой жизни.

Чара.
Чара – подлая собачья женщина. Характер такой - злобно-подлый. У них – у подворотных – характер у всех
подловатый, а Чара так и отличается в этом смысле в более подлую сторону.
Девочка.
Понюхала её белую с синими цветочками варежку. На всякий случай. Вдруг это неспроста она несёт руку чуть на
отлёте, будто что-то приманивающее держит. Рукой в белой с синими цветочками варежке.
Дружок.
Весь – внимание. Сидит паинькой. Смотрит в сторону старушки с шуршащими пакетами. Если он будет хороший,
из этого шуршания образуется что-нибудь вкусное.
Стрижка.
Болонка. Смирилась с тем, что её побрили, оставив только чубчик на голове. Ей еще неловко. Она оглядывает
периодически свои худые ноги, синюшную спину. И не очень все это ей понятно.
Еда.
Совершил подлость по отношению к дворовым котам: предложил им поесть бомж-пакетную лапшу.
«А что!» - с невинным видом.
Оскорбил некошачьей едой.
Не кошарной.
Физиология.
Её не смущает физиология собаки. Обписывающей по ходу утренней прогулки встречные заборчики, углы домов,
колеса автомобилей... На лице хозяйки можно уловить только отблеск чуть смущённой улыбки, адресованной
прохожим, которым это зрелище собачьей оправки тоже достается. Хозяйка привыкла ко всему такому. К
животной беспардонности.
Так-то псина ничего себе! Ласковая, умная, весёлая, не старая еще... К остальному можно притерпеться. Ведь
можно.
Поведение.
«Что ты так себя ведёшь!»
Как она себя ведёт? Эта уличная собака. Как можно себя вести?
1080

Она тоже не понимает, беспечно помахивает хвостом и не понимает, что от неё хочет эта добрая старушка? Чтото бормочет на своём непонятном человеческом языке. Дала бы что-то поесть!
На газон.
На дальний - аж на Кабинетной улице - газон водит свою таксу. Вернее, она позволяет ему сопровождать себя
туда Беспривязную. Деловитую. Добродушную.
Собачий характер.
Пудель совсем не раздражается, когда хозяйка по неосторожности несколько раз стукает его сумкой по голове.
Ни капельки раздражения! Просто наклонил голову, уворачиваясь. Наверное животные вообще не знают, что
такое раздражение. Такое животное свойство.
Собака Мулька.
Жить рядом с такими полубессмысленными существами, которые только и умеют смотреть на тебя преданными
глазами и выражать разными способами признательность и любовь к хозяину!
Они, конечно, стараются выпрыгнуть из этой ограниченности своего употребления, хотят быть еще чем-то, но у
них, понятно, почти ничего не получается. И поэтому их невозможно жалко.
Хозяева с таким характером взаимоотношений мирятся, а они… Привыкнут ли когда-нибудь? К судьбе.
Елена Васильевна. Ночные бдения за экраном компьютера. Приглушенный свет. Где-то в тёмном углу иногда
издаёт разные негромкие звуки её Мулька.
Они чувствуют, что им хорошо вместе в этой комнате, в этом мире. Ведь все пока хорошо.
Циклоферон.
Пёс по кличке Циклоферон. Его хозяйка высокая нервная девица. Высокая и высокомерная. Знакомые держатся с
ней осторожно. У неё в глазах мелькают злые искорки. А вообще она разная.
Когда случайные знакомые, уезжавшие в экспедицию, неожиданно предложили щенка, она растерялась,
размякла и потускнела, потеряла форму. Но потом, когда она сумела взять себя в руки, что-то менять в судьбе
щенка было уже поздно. Она нехорошо рассмеялась и, сидя на гулкой кухне и глядя на глупо и преданно
смотревшего на неё пса, плесканула слегка на него своим природным ядом: «Циклоферон! Ко мне!»
Прогулка.
Собака аж трясётся от нетерпения. «В парк! В парк! На тротуаре нельзя! В парк! В парк!»
Фуксик.
Старушка и мелкая собачонка в жилеточке. Наверное и порода у этого несчастья какая-то есть...
«Как двину щас!» - говорит старушка своему Фуксику.
Как там еще могут зваться такие мелкие собачки!
Ванная.
Кот не заходит в ванную. Там живет стиральная машина. Страшный зверь!
Аллергики.
- У неё аллергия на кошек, а у кошки аллергия на курицу.
- Так все сложно!
Тоска.
Собакохозяйка с двумя несчастными болонкообразными созданиями.
У всей компании озабоченность перебивает тоскливые чувства. Всё по порядку: сначала газон, потом
пожизненная тоска.
А блёстка пирсинга в ноздре собководительницы как бы и подчёркивает утреннюю тоскливость лица.
Асфальт.
- Здесь гуляла маленькая собачка.
- Выгуливалась! Так точнее.
1081

«Ты ж собака!»
«Ты ж собака или кто! Ты собака, а не кошка! Собаки дождя не должны бояться».
Собака? Одно название. Карманной породы. На тонких дрожащих ножках.
Природа.
Мощь природы, её непреодолимая стихийная сила... Её можно почувствовать, увидеть и понять в периоды
"болезни" кошки.
У ворот.
Собака у ворот. Лает, слегка, "для порядку". Потом, бросив взгляд на приближающегося к ней прохожего, на
всякий случай с достоинством уходит в сторонку.
Вечером на опустевшей улице она лает с особым смыслом - "филигранным", тонким, сигнальным,
"означивающим", оповещающим, подгоняющим, чуть-чуть с ворчинкой, лаем. Её тонкая бело-рыжая мордочка
приподнята.
Кот Вениамин.
Вдруг увидеть в нем тоже по-своему несчастное существо. Обиженное жизнью. Недоумевающее.
У него еще и нет того, что есть у людей, - словесного дара, возможности что-то рассказать, облегчить свою
кошачью душу.
Псы.
Бездомные псы с Достоевской. Худые, с грустными мордами... Настороженно глядят в сторону выведенного
погулять на газон карликового колли. Собачьи бомжи наверняка не в первый раз видят своего более счастливого
собрата. Но все же смотрят так, будто до сих пор не могут понять, каково это выходить на поводке по нужде два
раза в день, спать в тепле, есть сколько хочешь и т.п.
Всегда грустные и серьёзные. И не понимают этот человеческий мир.
В сквере на прогулке.
Собаку интересует на какое-то время только газон. А потом надо все обнюхать. Прочитать «книгу посещений».
Запах.
- У них в квартире псиной воняет.
- Не псиной, а собачками!
- Ну, да. Пахнет. Пёсиками!
«Фу!»
«Нельзя! Фу!» - могла бы и не говорить этому-то клопику с плоской мордочкой! Который и не собирается
кусаться. Он изо всех своих кривеньких ножек устремлён на газон. Это - первым делом! Другие развлечения
потом.
Утренняя прогулка.
И совсем не на кого потяфкать! Во дворе никого нет. Но можно просто так – для голоса, коротко, через
небольшие промежутки времени, для обозначения присутствия... На всякий случай. Пусть кто-нибудь испугается.
Реинкарнация.
Собачонка. Как она старается быть разумной! Как ей хочется понравиться хозяину своей забавностью,
послушностью, сообразительностью! Ей будто обещано за такое её похвальное поведение повышение в
следующей жизни сразу до звания человека. Минуя звание обезьяны.
А может быть, она это бескорыстно.
Это трогательное стремление преодолеть свою природную собачью ограниченность!
Кажется, еще чуть-чуть! Всем так кажется. И хозяевам и ей самой.
«Варежка».
*
1082

Собаки на обделанных газонах. Ноги задирают на ограждения.
И привыкшие ко всему этому хозяйки.
Вот вам и «Варежка». Подросшая.
*
Щенячий возраст кончается. Эта сю-сю идея - держать в городской квартире собаку - подводит и животное, и его
хозяев к обоюдному мучительству. С приходом старости, болезней... От неправильной (колёсной) еды, от жизни
в неестественных условиях...
Двери.
Котяра! Открывает все закрытые двери! Боится, что когда крикнут караул, закрытые двери помешают ему бежать
туда, где «не караул».
Озабоченность.
У кота есть в жизни свои загадки, которые он, морща лоб, сосредоточенно пытается разгадать.
Что такое веник и стоит ли его бояться? Почему хозяева не всегда готовы играть с ним и обижаются, когда он их
приглашая поиграть, царапнет слегка за ногу?
Что-то ещё его интересует. Ему хватает своих вопросов и проблем для обдумывания. Для того, чтобы всё время
быть серьёзным и озабоченным».
Компания.
Собачья стая. Ну, не совсем стая. Так... компания. Они все где-то здесь поблизости работают.
Дружок, например, работает на автобусной базе. Эта небольшая умная псина с ошейником. Его уважает самая
большая, старая, овчарочьих кровей светлокоричневая собака со строительного склада. Ну и другие…
Дружка все уважают, он хороший кореш. Удивительно, но никого не раздражает то, что он умнее других. И даже
на его повышенное нахальство при получении подарков в виде костей от одного прохожего все смотрят сквозь
пальцы. Ну, нахальный… Но он же такой маленький, худенький, тонкошерстый… Пусть нахальничает, пусть
берет еду, поднимаясь на задние лапы, из рук прохожего, пусть… Если не боится.
Кошачья порода.
*
«Maman!» – вспискнул котенок.
*
Так грациозны бывают только кошки на горшке.
*
Кошки кажутся мудрее собак. Они так спокойны всегда, неторопливы, независимы, смотрят на всё свысока…
Они меньше проявляют свою животную бестолковость, так как ведут неактивный образ жизни.
Умные же собаки хотят быть ещё умнее. Они изо всех сил стараются стать вровень с хозяином. Недаром говорят:
«всё понимает, как собака, но сказать не может».
*
Кошка по кличке Люсия де ля Мурмур или просто Люська.
*
В окне - кошка. Она выпученно смотрит на приближающегося к окну добермана.
Глаза – это, конечно, не единственное средство выразительности у кошек. Она их и округляет, и выпучивает,
только ещё оценивая приближающуюся угрозу. Ужас ещё только просыпается в её сознании. Потом кошка может
разинуть пасть, зашипеть, заорать благим матом, выгнуть спину...
Но это не тот случай! Подоконник, на котором сидит кошка, достаточно высоко от земли – никакой доберман не
допрыгнет.
Он и не пробует. Тоже ума хватает!

Палочка.
Небольшая, бело-коричневого окраса длинноухая собака, с хозяйкой на поводке, на середине проезжей части
дороги выронила из пасти палочку – обыкновенный ветку, найденный наверное во время прогулки где-нибудь на
газоне.
Хозяйка, было, потянула пса, торопя скорее перейти дорогу на заканчивающийся зелёный свет светофора. Но
собака не согласилась бросить свою игрушку. Как же без неё! И таки настояла на своём, дотянулась, натянув
поводок, и подхватила зубами уроненную ветку.
1083

- Быстро давай! Быстро! - поторопила её хозяйка. Оставшиеся полдороги они преодолели бегом.
Это сцена, скорее всего, позабавила водителей машин, застывших на переходе в ожидании возможности ехать
дальше. Может быть, легкомысленная молодая собака и её добродушная хозяйка даже не вызвали законное
недовольство и раздражение у вечно торопящихся автомобилистов. Так показалось.

с7
Старость.

О старости.
*
«Предварительная» старость.
*
«Последняя» старость».
*
- Как смиряются со старостью?
- Доживёшь – узнаешь.
- Предполагаешь, что через болезни. Болезни загоняют человека в старость. Не рыпнуться.
- Где же тут смирение!
*
Тихо доковылял до старости.
*
- Постарел как ботинок.
- Как это?
- Как-то так. Как видишь.
*
- «Не видеть ничего привлекательного в старости равносильно (...) пренебрежению к жизни», - считала Кете
Кольвиц.
- С этим ничего не поделать.
- Почему?
- Молодость многого не видит, ко многому небрежна, слишком легко сбрасывает с себя кажущиеся ей
ненужными проблемы, многое ей кажется лишним, затрудняющим жизнь, усложняющим её.
- С молодостью всё понятно. Молодые люди про это вообще ничего не знают и не думают об этом.
- У них ещё всё впереди. В том числе и старость.
*
Стареет. И молодое здоровье не помогает.
*
«Надо наконец согласиться быть старым. Другого выхода нет. Со всем в жизни, в конце концов, приходится
согласиться. Соглашаешься быть глупым, некрасивым, малообразованным, неумелым...
В конце концов, соглашаешься уже не быть. А уж быть просто старым...
Вот этот седой, лысый, не бритый, что попался навстречу, уже согласился».

Отражение.
1084

Вот так же и через несколько, может быть, через много лет будет брести по улицам, по переходам метро, по
лестницам... старик. Брести и вспоминать разные детские случаи. Что-то в нём не выросло, не состарилось вместе
с его телом. Отражение в детстве. В него смотришь всю жизнь. И конечно, совершенно понятно, видишь там себя
прежнего.
Астрология.
В библиотеке старичок с орденскими планками и с палочкой попросил что-нибудь про астрологию: «Тысячу лет
уходили от этого мракобесия, а теперь опять... Хочется разобраться... Популярно». Библиотекарши сухи,
сдержаны, как врачи-психиатры на приёме. Не смотрят в глаза. А это как вздох от волны сильных чувств. После
него сердцебиение и в глазах мокро. Этого не следует допускать. Нет у них ничего популярного про астрологию.
И желания говорить на эту тему у них тоже нет. Предложили детективы. И «больной», слава Богу, отвлёкся от
своей навязчивой идеи». Кроткий смирный, знакомый, не требующий душевного участия со вздохом,
разрывающим грудь и усилением сердцебиения, поплёлся к полке с детективами.
Старик из ВОХРа.
Комната отдыха. Вместо сна - разговоры, кряхтение, кашель. Темно и душно. Корявые воспоминания
семидесятилетнего деда о том, как он в детстве привязывал в штанах кукурузный кочан «для девок». Сытое,
неторопливое стариковское говорение в душной темноте. Будто внутри его сознания. Оно уже почти полностью
осклерозилось, окаменело. Остались только эпизоды разных лет.
Фрейлина.
Старушка. Идет - глаза долу. Не смотрит в землю, нет, просто полуопущены веки. Так ходили старые
«фрейлины» среди «торжествующих хамов». Матросы, пока были добродушны, смеялись вслед: «Ви-ишь!
Презирають!» В каком-то фильме это было?
Как все.
«…со следами былой красоты». Она уже не имеет никаких преимуществ перед остальными старушками, которые
не отличались красотой в молодости. Всю жизнь она была не как все и вот на тебе - стала такой же, как все, из
очередей, со скамеек перед домом, в поликлинике...
Планеры.
Старая женщина. Лет шестьдесят. Продаёт у метро модели планеров. Рейки, папиросная бумага, звезды на
крыльях, красные пропеллеры. Обычная ленинградская пенсионерско-пионерская панамка. В спортивном
застиранном трико. Осколок эпохи энтузиазма. Может быть, бывшая пионервожатая. Комсомолочка.
Бесприютная.
На концерте.
М. брал иногда с собой на воскресные концерты вместо старшего сына соседку бабу Машу. Она садилась во
втором ряду с младшим, восьмилетним, Вадиком среди детей. Маленькая, ростом чуть повыше своего
окружения, тщедушная, молча улыбающаяся своими тонкими ввалившимися губами то как Джиоконда, то как
ведьма из «Вия». Она была как новенькая в компании детей. Тихая, робкая. Иногда в ней что-то закипало, ей
хотелось тоже что-то сказать, поделиться своим мнением по какому-то детскому поводу, глазки её вспыхивали
жёлтыми искорками, но она не решалась. И только согласно кивала какой-то девочке, которая, видимо, говорила
то, что хотела бы сказать и она. N. не слышал её голоса, но явно видел, как шевелились её губы. Старая девочка,
которая, наконец, удостоилась того, что её приняли в детскую компанию. Но она так долго ждала своего часа, что
почти разучилась говорить. Её внутренние разговоры с самой собой привели к этой полной утрате дара
громкоговорения. Но она всё же была уже старой девочкой. Старушечья мудрость - это то, что накапливается, как
седина в волосах, морщины и дряхлость незаметно и помимо сознания. Поэтому она совсем не отчаивалась.
Может быть, привыкла уже. По дороге домой она так же загадочно улыбалась. Несла свою джиокондовскую
улыбку на сморщенных губах как что-то хрупкое, невозобновляемое, что нельзя прервать ни на мгновение. М. ей
что-то говорил. Она поглядывала на него и тихо улыбалась.
Мать и дочь.
Две женщины, по-видимому, мать и дочь. Матери за семьдесят. Седые неприбранные пряди торчат из-под
вязаной шапочки. Дочери лет пятьдесят. N. идет за ними по тропинке на бульваре от гастронома. Дочь несёт
сетку с морковкой и цыплёнка с длинной шеей. После продолжительного молчания дочь спрашивает у матери:
- Сколько здесь моркови?
- Что?
1085

- Сколько здесь по весу моркови?
- В магазине взвешивала, было пятьсот.
И опять длительное молчание. Дочь идет впереди, мать семенит чуть сзади. Что здесь? Чувствуется какое-то
напряжение. Друг друга едва терпят, вот-вот сорвутся в раздражённости. Дочь и мать. У одной: «На работе нервы
треплют, так ещё ты будешь мне трепать. Могу я отдохнуть хоть чуть-чуть». Другая?.. Кругом виноватая
старость.
Общение.
М. обругал старой идиоткой (про себя, конечно) одну старушку, которая толкнула его при сходе с эскалатора:
«Читают газеты... Тут еле стоишь...» Другой старушки устыдился. Устыдился её бессилия, беспомощности,
одиночества, наивных попыток какого-то общения. Так холодно и раздражённо обрывали и его иногда, когда он,
переполненный тоской одиночества, тоже пытался осуществить акт общения.
Мать.
Старушка, увязывающая макулатурный картон у помойки, говорит сыну, рассеянно дымящему папироской:
«Дурная привычка - курить. Пётр Великий принёс». Ей уже около восьмидесяти.
Старики смотрят в себя, в то зеркало внутри них, в котором отражается мир. Из всего нового, что им принесли
последние сорок лет, они безоговорочно приняли только телевизор. Они слились с телевизором. То всматривание
в своё внутреннее зеркало похоже на всматривание в телевизор. Там всё иногда рябит, что-то отключается,
пропадает звук или всплывают на экране какие-то гадости.
Старушка - учительница на пенсии. Пенсионный стаж - лет двадцать. Сыну уже за пятьдесят. Пьяница,
неопрятный, разбитый горшок. Но мать всё воспитывает, помогает подготовиться к взрослой жизни.
Профессиональная привычка объяснять на школьном уровне мир, интерпретировать. Все события оборачиваются
воспитательными примерами. Она разжёвывает всю приходящую ей информацию и вкладывает в клювик. Это
давно уже никому не нужно, но она привыкла это делать всю жизнь. Окаменела в своей затверженной
духовности.
Её мальчик - опустившийся, беззубый, уже сам полустарик. Без семьи, с неопределённой работой. Он и шоферил,
пока не попал в аварию, и шабашничал, слесарил, сторожил, сантехничал.
Старушка и усталости не чувствует. Как старая лошадь, привыкшая всё время что-то делать.
Иногда она сидит со старушками на скамейке, беседует о том о сём. Старушечьи разговоры так же бесхитростны,
как и у тех детей, которых вывели погулять во двор из соседнего садика.
Долг.
Автобус от Московской площади до Южного кладбища. Начало мая. Очередь на посадку в автобус. Почти
сплошь одни старушки. С авоськами. Едут к своим мёртвым. По Льву Толстому жизнь - это долг. Старушки эти,
похоже, живут в соответствии с этим указанием Л.Н. Они исполняют долг. Немощные, с полупонимающими
глазами... Они уже почти «отстояли» свою смену, свою земную вахту, выполнили свою работу. Почти. Теперь
только бы дотерпеть ещё чуть-чуть. Кладбище это тоже их работа. Её надо доделать. Потому что работа, долг для
них - это всё. Даже и мысли не возникнет - не сделать. Всё должно быть справно. Даже из последних сил.
Нет сил.
*
У стариков уже нет сил перепроверять правильность, справедливость своих суждений о людях, нравах,
поступках, вообще о мире. Нет сил. Они полны скепсиса, недоверчивы, нелюбезны, раздражительны. У них
просто нет сил на правильное поведение. Им бы выбраться поскорее из этого враждебного, утомительного,
непривычного мира, до которого им пришлось дожить, спрятаться в свою комнату, в тишину, нарушаемую
только старыми ходиками, замереть, устало лечь на дно своих дремотных неторопливых воспоминаний,
отгородившись от всего прикрытыми веками.
*
Старик. Нет сил. Жена под руку ведёт его по тротуару. А он волочит за собой палочку с резинкой на конце, а не
опирается и не переставляет её.
*
Непонятно, кто кого тянет по тротуару. Чёрт их занёс в эту промышленную часть города. У старухи рот
полуоткрыт. Глаза круглые, замутнённые... «Отработанный материал». Уже не взять с них ничего. Даже
стариковской мудростью они, похоже, не могут похвастать. Проехали период мудрости. Одна старческая немощь,
остатки усилий. Воздух на них давит... Сложная система приведения в рабочее состояние. С возрастом она всё
больше усложняется.
*
Его перекосило болезнью. Но он старается жить. С готовностью дает вести себя в поликлинику на прием к врачу.
Очень хочется...
1086

По-разному бывает. Есть и такие, что так устают так, что ничего уже не хочтят от этого мира, от этой жизни.
Только бессильно и бестолково отбиваются или отмахиваются. Претерпевают.
*
Утро на улице Правды.
Старик с палочкой и старушка при нем. То ли он держится за нее, то ли она за него. Наверное идут в
поликлинику на анализы записываться.
*
Наверное... нет, конечно, наверняка! - настанет такой момент, когда, кроме старческих болячек, уже не способен
будешь о чем-то ещё беспокоиться, о чем-то ещё думать.
Начнёт отказывать здоровье. Будто это какой-то механизм, вроде автомобиля.
Отказал двигатель. Или система топливоподачи. Посыпался, короче.

Не привыкнуть.
*
Мужчина вошёл в вагон на «Электросиле». Лет сорока. С куцым хвостиком на затылке. Мордастый, совсем не
богемного вида, скорее какой-то рабочий, однако с фривольным небольшим хвостиком курчавых волос. Рядом с
ним стала старушка, ей выходить на следующей. Она оскорблена. Её всё оскорбляет в этой жизни. В том числе и
мужчины с хвостиками. Она никогда не доберётся до того благоприобретаемого уровня сознательной оценки
действительности, до такого пересмотра своей жизни, своего отношения к миру и пр., чтобы суметь пересилить
себя, снизойти к этому хвостатому мужчине, как-то смириться с его внешним, а соответственно и внутренним,
обликом. И времени не хватит на это и духовной практики. И простого желания «пересмотреть себя» у неё не
возникнет. Это навсегда останется чем-то враждебным, раздирающим душу, оскорбляющим её. Старушка стоит
полуприкрыв веки. Ждёт, когда же это кончится, наконец.
*
Глядят на молодёжь на улицах, с их модами, с их увлечениями, с их самоупоённостью, с их манерой общаться и
так далее и уже начинают подумывать о том, что, может быть, им уже пора.
Мир уже им не принадлежит, он раздражает их тем, как сильно он изменился на их глазах. Ко многому уже ни за
что не привыкнуть.
Вот они и подумывают: «А не пора ли?»

Джинсы.
Старик в старых, грязных, с мешками на коленях джинсах. Будь это где-то в Америке, всё бы нормально. Но в
России, на старике лет под восемьдесят, не каком-то там бомже и пропойце, а на нормальном, наверное, жившем
при Советах не очень бедно, может быть, бывшим небольшим начальником или инженером, джинсы с чужой
попы, купленные на куче, в комплекте с черным пиджаком и светлой мятой рубашкой смотрятся унизительно.
Нищета российская.
Бодрая старушка.
Старушка в автобусе читает какую-то религиозную книгу. Старушки такого возраста и из простонародья никогда
в транспорте не читают. А эта не оторвётся. И крестится время от времени. Наверное, крестится на определённых
словах в книге. Что это за слова? Может быть, старушке некогда читать в обычной жизни. Или она оторваться не
может, так это интересно. Или это такая форма активности. Может быть, это бодрая старушка.
Сгинь, нечистая!
Знакомый шахматист из парка. Злобный коммунист. Старый, лет семидесяти. С палочкой. Худощавый, с седой
щёточкой усов красивый старик. Он ждёт трамвая, стоя у стены дома. Чтобы не сшибли все эти спешащие по
своим новым делам обуржуазившиеся граждане. Он ни за что не сдвинется со своего. Это «его» - то, к чему он
пришёл под старость. Раньше он менялся, наверное. Теперь он выкристаллизовался. Непримиримый.
Недовольный на весь остаток своей жизни. Что в ней было? Разве он теперь расскажет? Кто мы такие, чтобы он
нам что-то рассказывал? Он стоит в стороне от этого мерзкого мира. Опирается на палочку двумя руками. В
руках одна только аптекарская палка. Ни кошёлки, ни авоськи. «Сгинь, нечистая!»

1087

Бабушка Маруси.
Бабушка Маруси. Нет энергичности комедийных бабушек. Беспомощная. Бывшая красавица. Внутри себя она
ещё продолжает ею быть, всё время забывая, что время её прошло. Она даже будто обижается на невнимание к
себе со стороны окружающих. Но она добра, умна. Кинобабушка в ней начинает просыпаться. Она прожила всю
жизнь под крылышком мужа, который её «безумно любил». Теперь ей грустно и одиноко. Она видит себя в
Марусе.
Овальная…
Старик из автобуса. Лет семидесяти или больше. С впалой грудью, худой, седая узкая полоска пижонских когдато усиков, какое-то старческое подрагивание, руки в стариковских веснушках. Вышел на остановке,
ссутулившийся, шаркающе делает несколько шагов, наклонив голову к придвинутым к лицу обеим рукам.
«Плохо стало что ли, вышел отдышаться? Таблетку глотает? Трясущимися руками». Нет, закуривает. Во впалом,
тонкогубом рту, между морщинистыми щеками длинная палочка сигареты. Овальная, «термоядерная», без
фильтра.
Озабоченность.
Постоянная озабоченность на лице. Когда его окликнешь, озабоченность, будто испуганный зверёк, пропадает,
сбегает с лица и прячется куда-то, может быть, в расширенные зрачки глаз, в морщины у глаз, в складки у рта...
Потом, предоставленный самому себе, он обретает прежний вид. Озабоченность его не сиюминутна, не временна,
она глубока, постоянна, неустранима, как, может быть, неустранима какая-нибудь тяжёлая болезнь. Или как
старость.
Вокзал.
Старушка на Московском вокзале. Она никуда не едет. Она, может быть, никогда никуда не ездила и имеет
смутное представление о том мире, куда уходят рельсы от вокзала.
Старик и собака.
Старик восточного вида, ощерив беззубый ввалившийся рот, смотрит на почёсывания шелудивой уличной
дворняги. Ничего интересного. Добродушная, легкомысленного вида крупная дворняга, у которой в роду был
терьер. Одно ухо торчком, другое свесилось, на боку проплешина то ли от старой раны, то ли от какой-то кожной
болезни... А восточному старику интересно… Может быть, это кореец. Может быть, он думает о том, как хорошо
было бы её съесть.
Нос предков.
Старик. У него нос не простой, а от предков. Конечно, у всех носы от предков. Но у него особый, выдающийся,
не случайный, а наследственный, переданный вместе с фамильными драгоценностями, генеалогическим древом,
старыми фотографиями и уходящими в глубь веков семейными преданиями «греческий, с горбинкой»,
благородного контура нос… Нос. Между впалыми, в седой щетине, щеками, нависший над провалившимся
беззубым ртом. На углу Разъезжей и Достоевского.
На лавочке.
Неодобрительное молчание. Очень старые старухи с лавочки слушают сравнительно молодую старуху, которая
рассказывает историю про то, как у неё просил денег её сосед, молодой безработный. Рассказывает бойко,
занимательно. А в ответ - молчание старух, опирающихся на свои старушечьи палки. Для них не бывает молодых
людей, вызывающих сочувствие. А эта балаболка ещё и два рубля ему подарила.
Отпуск.
Старушка праздно покусывает мороженное, рассеянно глядя на прохожих. Отпуск. Бессрочный.
Молчаливая старуха.
Пожить ещё, сколько надо на этой дымной, грязной улице и уехать. Уехать - не уехать, а отбыть так точно.
Сгинуть. Съехать. Перебраться. Убраться... Покинуть этот неласковый мир. Видный из закопчённого окна,
выходящего на дорогу с вонючими грязными машинами. Досидеть. Продержаться. И да чёрт с ним с этим миром!
Пропади он хоть пропадом!.. У молчаливой старухи на подоконнике горшки с умершими цветами. Из
пересохшей земли торчат сморщенные палочки. Два окна на первом этаже закрывает пожелтевший мятый тюль.
Старуха и не смотрит в окна. Что в них смотреть. Прохожие, снующие по грязному снегу, дорога, узенький
тротуар и серая стена мебельной фабрики напротив. Отрадное зрелище! Ничего. Не долго ещё осталось. Она и
1088

свет редко зажигает. Сидит в потёмках, в бесконечных зимних ленинградских сумерках. Пролетарка. Блокадница.
Убирает она небрежно, с ненавистью смахивает грязной тряпкой пыль. Ни к чему ей. Взгляд её суров и нелюдим.
Голос слышат продавцы продовольственных магазинов. Голос сухой, ломкий. Она раздражённо дёргается, когда
до неё дотрагиваются, пытаясь помочь на ступеньках. Она высохла, как те стебельки в горшках на её
подоконнике. Молчаливая старуха.
Приметы старости.
*
Приметы старости. Не важно какие. Всякие... «Но надо же с этим что-то делать! Надо бороться. Надо оставаться в
форме. Не надо распускаться. А то - раскис, разнюнился, постарел. Стал старым и больным. Надо быть бодрым,
подтянутым, крепко стоять на ногах, смело смотреть в будущее. И бросить эти вредные привычки болеть,
стареть, умирать. Хвост морковкой! Или пистолетом! Зарядка, бег трусцой, обливание, моржевание, воздержание,
диета, здоровый сон и аппетит. Не пить, не курить, не волноваться. Приказано выжить!
*
Перестаёшь схватывать некоторые важнейшие вещи, которые раньше были как бы всегда под рукой. Без них и
жизнь не мыслилась.
И тут можно оправдаться до того, что признать эти вещи необязательными, глупо-юношескими. И доживать
дальше без них.
Может быть, и приходит что-то другое - глубокое, основательное, выстраданное – то чего не было в молодые
годы. Но что-то и безвозвратно уходит. Что-то перестаёшь понимать! И как теряешь. Мир усыхает,
скукоживается в твоих глазах. Обманываешься в восприятии реальности. Что ни говори.
*
Перемены.
«Всего лишь женщина! Обыкновенная женщина! Неудивительная женщина...»
Его перестали вдруг удивлять женщины. Он вдруг увидел, что в них нет ничего удивительного!
Только бестолковость и скука. Больше ничего!
*
Хочет почувствовать что-то сексуальное и не может.
*
«Старость? Это закрытые, полузакрытые или уже закрывающиеся двери».
*
«Тяжкость бытия». Вдруг. Осознается как что-то определённое и анализируемое. Все то же, что и раньше, как
будто, но чувствуется по-другому. Будто не узнаешь! И кажется, что это уже не уйдёт никогда. Все делается
тяжелее, неподъёмней, весомей.
*
Сосредоточена на самосохранении. Жизнь, кажется, да так и есть, заключена в каком-то хрупком сосуде, который
очень легко разбить. И мысль на этом сосредоточена. Как там внутри? Не нужно ли подкинуть лекарства?
Нормально ли протекают физиологические процессы? Надо постоянно заботиться о том, чтобы не съесть что-то,
что бы вредно повлияло на ослабленный старостью организм. Такая пошла жизнь.
*
Слабеют. И умом. Это не сразу очевидно. На бытовом уровне вообще почти не заметно. Но вот читаешь письма,
интервью, воспоминания… И понимаешь, что человек уже начал «спускаться». Уже все в нем – «под гору».
*
Не посещают восторги.
*
«Стариковские мысли, неотвязные, - вот что это, оказывается, такое!»
*
Какая-то паника. Будто стареть начал только теперь…
*
Потом с возрастом вместе преодолеваешь «психологические отметки». Одну, потом другую, третью...
Надвигающийся ужас лет. А мысль о прошлом – как проваливание вниз на качелях. Перехватывает дыхание.
*
И в этом что-то старческое – кусочки пищи в усах или на подбородке иногда остаются после обеда. Их не сразу
обнаруживаешь. Бывает только с помощью посторонних.
И уже не можешь с прежней легкостью сказать – что ж такого! Понимаешь, что это не просто так. Уже не
случайность, не отмахнёшься.
И какие-то чисто стариковские проколы в понимании. Случающиеся…
Иванпавловские заметки о подступающей старости.
*
По-стариковски раздражённо стал реагировать на ТВ.
Услышал от ведущего: «эстрадная звезда» и тут же переключил канал, ругнувшись в рифму.
*
Мечтает об удочке, о рыбалке... Из всех пошлых мечт это кажется наименее пошлой. Ей многие бывают
привержены. Она кажется извинительной, не такой стыдной...
1089

На покой потянуло!
*
«Стыдно девушкам в глаза смотреть?»
*
В таком возрасте им уже трудно, почти невозможно сходиться, сближаться, «находить», что называется, друг
друга. А нежные чувства уже не растут по причинам биолого-физиологического порядка. Да и психологически
они уже не молоды. Несколько заторможены, ленивы, очерствели душевно. Во всё такое уже не очень верят.
*
- Айфоновские премудрости... Я уже стар для них.
- Ну как же! Это же просто!
- Старость иногда не в том, что не можешь, а в том, что уже не хочется.
- Мы о телефонах говорим?
*
«Мелкоскоп уже нет желания покупать. Перехотелось. Дожил!»
*
Старость. Чаще мысли упираются в неизбежное. Будущее укорачивается с каждым днём.
Может быть, это первый признак старости – мысли о старости и о неизбежном.
Хотя Пушкин и в 16 лет думал об этом.
«И тих мой будет поздний час;
И смерти добрый гений
Шепнёт, у двери постучась:
«Пора в жилище теней!..»
Так в зимний вечер сладкий сон
Приходит в мирны сени,
Венчанный маком и склонен
На посох томной лени…»
Стихотворение «Мечтатель», 1815 года.
*
Старость, помимо прочего, - это ещё и обездушивание, обесчувствывание. В подтверждение материализма.
Это из разговоров на тему: «В здоровом теле здоровый дух».
Не находят с годами в себе прежней напряжённой духовной жизни. Бывает, и следов нет. Можно совершенно
ниточку потерять. Так и будет, наверное, со временем.
*
В старости не можешь отвлечься от мрачного взгляда на всё подряд. Много, слишком много мрачномыслия.
Сознание почти разучилось продуцировать что-то хоть в какой-то мере позитивное.
И это не старческая опытность, не знание жизни, не умудрённость, это просто усталая старость.

Всё бегал…
Всё бегал, а не ходил по лестницам. До старости. Такая вот привычка юности. Юношеская привычка... Ну, потом,
всё же, все допрыгиваются.
Новое качество.
Старики. Новое качество. Это не просто возраст. Это именно количество, перешедшее в качество. И дети - это
качество. Но без количества… Скамейки в садике у собора. Старушки. Невольно прислушиваешься к их
старушечьим разговорам. Качество. Мышления. Они разные и в чём-то их стариковское качество их уравнивает.
Инвалиды по старости. Это некая общность. Они узнают своих. Так же как и дети. Старушечьи разговоры.
Детские разговоры... Садик с решёткой. За ней видны прохожие. Мама ведёт за руку дочку. Свежая зелень.
Стариковские разговоры.
*
«Сегодня продала квартиру. Продала квартиру. Сегодня. Продала свою квартиру во сне. Да… Продала. Деньги
поделила на всех. И брату. Чтобы, значит, на похороны... Не знаю, чем дело кончилось. Проснулась».
*
«Она всё с молодыми пенсионерами сидела...»
*
«Оставила в церкви десять рублей». – «Я тоже оставила».
*
Кормят булкой воробьев и голубей. «У них от хлеба изжога». – «У кого, у молодых?» - «Нет, про птиц говорят».
1090

*
Две старушки: «Помнишь, какие длинные перемены были?»
*
- Пришла домой, взяла таблетку...
- А тебе какая помогает?
*
Старички из парка. Доспарывают ещё о Мартове, Троцком, Сталине, соцсоревновании...
*
Глухой, ветхой старушке, с палочкой, с седыми волосами, выбивающимися из-под платка, пожилая женщина на
улице объясняет: «Первый вице-премьер...» - «Что?» - «Первый. Вице. Вице. Вице-премьер. Первый. Вице.
Понимаешь, первый...»
*
Старушка в трамвае: «Сколько сейчас приблизительно времени?» Старушку время интересует приблизительное.
Что ей время? На «Мануеллу» поспеть, в булочную до закрытия...
*
«Передние зубы как бусы шатаются. Всё идет к тому. Елки-замоталки».
*
Старик на эскалаторе. Вдруг запел «Вечерний звон». А потом, при сходе с эскалатора, сказал:
«Да здравствует Россия! Братцы-ленинградцы!»
*
«Не мое давление».
*
Две пары старушек недалеко друг от друга у перехода через Лиговку на Разъезжей. Одни что-то продают, другие
просто стоят, делятся жизненным опытом.
Две подслушанные фразы из старушечьих разговоров.
На тему здоровья:
«Дай Бог, чтобы в глубокой старости была возможность ухаживать за собой!»
И из разговора двух других, совсем еще бодрых, продвинутых старушек:
«Ну, ты интернетом хоть пользуешься?»
*
- Не ожидала от себя такой старости!
- Думаешь, кто-то хоть ожидает!
*
Аптека.
«Белая коробочка, голубеньким написано... Тоже от сердца».
*
- Счёт пошёл на годы. Никаких уже десятилетий.
- А может, ещё не пошёл? А?
- Не спорь!
*
Старушка была глуховатая. С ней сложно было вести переговоры о покупке одного букетика, а не двух.
Так все и получилось.
- «Вы понюхайте сначала! Гиацинты!
*
Подружки-старушки.
- Я теперь из любого положения выйду. Научилась…
- Надо ещё здоровье иметь.
*
- Что, не до книг стало? - спрашивает букинист знакомого покупателя - седобородого, серо-бледного, с
усталостью в глазах старика.
Спрашивает одновременно сочувственно и с иронией. Он и сам не молод. Это сочувствие и ирония равно
относятся и нему самому.
*
- Строже в отношениях надо быть!
- А не смешно ли! В таком возрасте со всякими проблемами в отношениях принято уже заканчивать.
- В каком возрасте?
- Финишном.
- Хочешь меня обидеть!
- Сиди на солнышке – грейся!
*
Старушки. «Мы с тобой большое дело сделали – посидели».
*
Улица. Объясняет кому-то по телефону:
«Жива. И даже ещё бодра».
С улыбочкой, с иронией, с усмешечкой.
1091

О ком только? Может и о себе.
*
- Пора сдавать изношенный скафандр.
- А новый дадут?
- В другой жизни.
*
Старушки делятся друг с другом старческими ужасами. Со смешками!
Долгая старость дана им для тщательного приготовления к последнему в их жизни, самому главному ужасу.
Хотя... Всякая жизнь бывает. Может быть, главные ужасы у них уже позади. А это – то, что их ожидает – это
освобождение, уход на «заслуженны отдых» в полном и подлинном смысле.
*
Улица. Старушка. «Раньше, когда у меня был Игорь...»

Нужные слова.
«Чёрт его знает, что такое!» – сказала холеная, прилично одетая старушка из благородных, глядя на пьяную
женщину, лежащую у стены, вдавив опухшую от пьянки щеку в мокрый асфальт. «Черт знает, что такое». Умение
находить нужные слова, подходящую интонацию. Это уже в ней сидит. Она не ошибётся ни в словах, ни в тоне.
Уже поздно ошибаться. Надо уже что-то твёрдо уметь.
Песок.
Медленно идёт по улице с пустой авоськой. Поворачивает в арку. Её сгорбленную фигуру видишь, проходя мимо.
Освещённый солнцем двор, асфальт, стандартный питерский жёлтый цвет флигелей и стен домов обращённых во
дворы. И где-то сбоку на этой каменно-асфальтовой картинке – пятно зелени, какие-то кустики и травка.
Старушка бредёт через сумрак арки… Прошлым летом они тоже песок покупали. Варенье и так просто. Как
дотащили только! На тележке. Теперь с этим всё. Ни к чему как-то.
Хлебные места. 90-е.
Хлебный ларёк у метро. Бабуля с тележкой. Что-то ищет. Из деревни приехала. За хлебом. Как тот вчерашний
старик, который спрашивал, есть ли где булочная поблизости. А сам уже еле катит телегу с батонами и хлебом.
Наверное, боится покупать всё в одном месте. Чтобы не заподозрили.
Улица.
Старая. И собака у неё старая. Свалявшийся толстый пудель. И зрелище улицы с ними вместе уже начинает
раздражать. Улица уже не поэтически-старая, а просто старая, с облупленными домами, с пунктом приёма
макулатуры и бутылок. А чуть подальше баня, возле которой всегда полно пропойного народа. А напротив во
дворе парни переругиваются возле ремонтируемых «Жигулей»… А ей надо выгуливать эту так и не поумневшую
с возрастом бестолковую псину. И ноги уже не несут, и скучно. И отвратительно. Едва сдерживаешься, чтобы не
зарычать.
Не знаем.
Те «советские» старики. Они не знали, что закончат свои жизни в обносках, голодные, в каких-то нелепых углах
вместо человеческого жилья. И мы тоже не знаем, чем всё это кончится. В какой подзаборной яме. Человеческий
планктон.
Книга для старика.
«Стихи?» – «В прозе». – «Как это?» – «Да вот так… В малой прозе. Непонятно? Тогда отдавай обратно книгу». –
«Как это в прозе? Почему? Так это стихи или нет? Ничего не понимаю».
Собака.
Старушка очень огорчилась. Ей обидно до слез. Ни на кого эта жуткая собака не лает, а на неё лает, наступает на
неё, вот-вот укусит. Прохожие спешат мимо, а чёрная с овощной базы собака пристаёт только к этой маленькой
испуганной старушке… С длинным старомодным, палкообразным, а не складывающимся в три погибели
зонтиком.
1092

«Танцульки».
«Всё на танцульки бегала». Это был важный козырь ещё даже двадцать лет назад. Но не теперь. Когда они
сравнялись скотской жизнью и старостью. Теперь, в виду результата их жизнедеятельности абсолютно не важно,
кто из них, что делал в юности – сидел за книгами или бегал на танцы.
Такая старость.
Старик. В чёрном костюме, в чёрной фетровой шляпе, с палочкой, но с ровной спиной. Худощавое спокойное,
чуть тронутое старческим слабоумием лицо. Щёточка седых усов. Аккуратный симпатичный старик. Такой
старости пожелаешь себе. Наверное уже лет восемьдесят. Угасание жизни. Угасающий старик.
В автобусе.
Гримасничал, подхихикивал всю дорогу, потом, когда автобус полуопустел, подошел к какому-то парню и
заговорил с ним. И всё со смешком, с телодвижениями и рукомаханием. Донеслась фраза: «Не бойся, я не из
ФСБ. И не из КГБ…» Будто хоть кто-то мог подумать, что этот обормотного вида то ли выпимший, то ли
тронутый старик может быть из ФСБ.
Транспорт.
Везут свои старые жизни, одышки, кашли…»
Старуха.
У него тёмная тесная прихожая. На три семьи. Все вешалки увешаны. Польтами. Не протолкнуться. В коридоре
пахнет кухней, обувью, мешком соседской картошки, а из комнаты дохнет чем-то влажным и кислым. Пока не
привыкнешь. Комната большая. И не продолговатая, как у Иваньковых напротив. Хорошая комната. На два окна.
Шкаф. Комод. Диван. Круглый стол под скатертью. Четыре скрипучих стула. Трюмо старухино... «Старуха? Нет
уже никакой старухи. Вольный казак. Жиних. А что?! Ещё ничего. И погода сегодня хорошая. Только утром
туман был. Эх, старуха, старуха…»
Прогресс.
Они как бы не замечают то, что именуют словом прогресс. Люди десятых-двадцатых годов «сборки». Нищие в
переходах... Вся та Россия с удобствами во дворе…
Гуляла старушка.
Старушка гуляла с какой-то мелкой со следами какой-то породы собачкой. Старушка плохонькая, бессмысленная
уже. Собачка вертлявая, длинноногая, как маленький коник. Тянет старушку за кожаный ремешок. Остановилась
перед дверью в гастроном, остановилась, присела на задние лапки, потужилась и выдавила из себя блестящую
чёрную каку прямо на резиновый коврик перед дверью в магазин. А старушка осталась безучастной. У неё было
лицо престарелой иностранки, которая не понимает ни языка, ни нашей жизни. Может быть, и старушка с
собачкой уже перевелась в «иностранки», но только по какой-то случайной причине ещё не успела уехать в ту
свою иностранную страну, откуда её уже больше не выпустят к нам.
Старик Чайковский:
«Что вы так на меня смотрите?» Не узнал. Горем трахнутый. Или уже старостью. А внешне тот же. Бодрый, поделовому распросчивый, сдержанный, закрытый… Его трудно заподозрить в горе. Или в плохом настроении. Но
вот старость берёт своё. И непереносимость, непоправимость горя.
Отъезжающие.
*
Старик и старуха медленно пробираются по тропинке. «Вот, - говорит старуха, - теперь пойдём опустим письмо в
ящик, и наши дела сделаны. Потом ещё сходим поглядим, как строят мост и домой». Старик тоже что-то сказал в
ответ треснувшим высоким голоском, замирающим в морозном воздухе.
Вспомнил своих покойников. Они были так же неторопливы и обстоятельны в последние годы. Дед так же
больше молчал, а бабка со вздохами говорила что-то, будто вещи перекладывала.
Старики похожи на отъезжающих. Далеко и надолго. Они уже собрались. Старики любят заблаговременно
оказываться на вокзале: «Лучше мы немного подождём, чем поезд». Всё у них готово – чемоданы, билеты, тёплая
обувь, лекарства. Даже бумажная икона Николая-угодника… Бумажная - а какая же ещё у бывших
1093

комсомольцев-добровольцев, стесняющихся старости и религиозных опасений? Не наступило ещё только время
последнего прощания.
*
Старик читает что-то на стенде у входа на территорию Крестовоздвиженского собора что на Лиговском
проспекте.
Церковные новости, ещё что-то по религиозной тематике. Чуть не носом водит по стеклу.
Так изучают объявления у дверей консульства.
Скоро, скоро в дальний путь!

Трамвай.
Старик со старухой спорят на остановке, в какую дверь трамвая лучше входить. Старушка кажется более правой.
Но так как это спор о разбитии яйца, можно с уверенностью сказать, что здесь – царство чистой психологии.
Доминирование. Старик только отмахивается и идёт к средней двери. Старуха смотрит ему в след как на
капризного ребёнка, который вот-вот должен сам себя наказать за упрямство, попав в какую-то неприятность. У
старухи нет даже в подсознании подсознания мысли о том, что она может быть не права. Может быть, в её голове
прошла волна ассоциативно связанных мыслей о том, что мужчина должен уступать женщине, о рыцарстве, ещё
что-то… Люди живут и действуют, повинуясь всяким импульсам, волнам, вспыхивающим и постепенно
затухающим.
Старушки у гастрономов.
Выкраивание покупок. Соревнование: кто приобретёт больше, лучше, дешевле. Магазинный спорт. Плюс «Дикая
роза»… Их будто обманула жизнь. Из милых созданий с косичками и бантиками они превратились в мегер, вечно
всем недовольных, тупых, напуганных. Жизнь их обобрала до нитки.
Дед.
*
К «дедовству» относятся положительно. «Дед» – это качество. Это примирение со старостью. Человек в этом
новом качестве уже не обязан быть кем-то «в высшей мере». Ему всё простительно. Это качество принимают
смиренно и даже с чем-то вроде удовлетворения и облегчения. Не надо больше «соответствовать». Не надо
особенно стараться, чтобы «соответствовать». И до дембеля уже недалеко.
*
С появлением внука он, казалось, стал стареть особенно быстро. Так - вдруг и сразу - приходят в негодность
старые ботинки после покупки новых. Вид у них, во всяком случае, становится жалким.

Впечатление.
Старуха казалась более беззубой и более бестолковой, чем её старик.
Уныло-озабоченные…
Унылые старики. Унылые и, в то же время, озабоченные. Всё ещё. Они уныло продолжают ещё трепыхаться. До
конца не верят. А ведь так всё и пройдёт. Ещё незаметней, чем всё предыдущее. И тогда поплывут в забытьи,
ничего и никого не замечая больше. Но лица их так и останутся унылыми и озабоченными… И обиженными.
Избирательница.
Старушка у метро получила агитационный буклет. Так бережно его несёт, так внимательно на него смотрит. Вот
ведь и от неё чего-то хотят, подключают её к общественной жизни. Никому и дела не было, а тут вдруг дают
цветную красивую бумажку, взывают к её гражданскому долгу, что-то, будто ей самой, обещают. Перспектива на
пять-десять лет... И старушка не узнает свой родной микрорайон…
Женщины-ветераны.
1094

Из политизированного, прямолинейного, осмысленного… поколения. На войне, ставящей всё на свои места,
других не было. Плюс трезвость от страданий, от трудной жизни. Всё это не киновыдумки. Они – такие - есть.
Пока ещё есть. Их 9 мая было очень много в парке Победы. Последующие поколения, не «успевшие», не
хлебнувшие… – более аморфны, мягкотелы. Глупее и злее.
Пасха.
- Старики празднуют. Ну, не то чтобы празднуют, а так…
- Старикам каждый день – праздник.
Промысел.
Старушка. Сначала она ещё приезжала скупать хлеб, а потом только бутылки собирать. Всё упростилось. И она
ещё жальче состарилась.
Новые времена.
Голос старухи. Шамкая, она произнесла какой-то научный термин. Это лет тридцать, сорок назад уличные
старухи были дореволюционными, двухклассными, церковно-приходскими, а нынешние… Уже все сплошь
советские, с десятилеткой или институтом в мозгах. Но вот шамкают беззубо они точно так же.
Варианты.
Алоэ в руках дряхлой старушки на ступеньках перехода. Как это у неё происходит?
Столько вариантов. Старости.
Книги.
Старушки разбалтываются под конец. Такие во времена гимназической и институтской молодости были
собранными, аккуратными, величавыми, спокойными… А потом делаются всё более эксцентричными,
гримасничают, любят дразнить знакомых, имитируя их манеру говорить. Делаются суетливо разговорчивыми.
Всё встречное-поперечное перемалывают разговорными жерновами в муку. Вот такими они становятся. Это уже,
по сути, другой человек. Другое существо. Прошлое почти не имеет к ним отношения. Будто они о нём где-то
когда-то прочли в книжке. Такие есть потрепанные - «жизненные» - романы.
Когда книгу откладывают после обеда, чтобы прилечь, у страницы отгибают угол, чтобы не потерять нужного
места.
Болезни.
*
Печень, почки… А NN догоняет их на сердце.
*
- Войдёт человек в возраст, а там, глядишь, и болезни за ним подтянутся. А то и дожидаются его уже там.
Болезни эти. То одна, то другая, то парочка – чтобы не скучно было.
- Шутник!
*
Болезнь.
Разрешил себе болеть. Это так привлекательно казалось. В той форме, какая у него была в тот момент. Он ещё не
думал, что это дорога в никуда.
*
На выходе из поликлиники. О заключении врачей: «Они там такие страсти пишут!»
*
Сердце. Предупреждает то ли о вечности, то ли о невечности.
«Жмэ».
*
Температура. Надо проборматывать вслух то, что собираешься делать. Давать самому себе задания.
Комментировать каждое действие. Это совсем стариковское.
*
Болезни, недомогания...
Скафандр души портится.
*
Болезни. Есть некоторое представление о том, как это может быть. Эти неподконтрольные процессы в организме.
Чувствуется некоторая растерянность, недоумение, хочется это смахнуть как наваждение.
Которое таки как-то да можно смахнуть!
*
1095

- Левая нога сегодня плохо на работу идёт.
- Ничего, доковыляешь как-нибудь!
*
- Болел?
- Да.
- А лекарства пил?
- Нет. Организм занимался самолечением.
*
- Зимой он долго лечился от болезнетворных микробов. И даже оказался на какое-то время очень близко к Богу.
- Какие страсти рассказываешь!
Но всё обошлось.
*
- Может быть, пора уже и сердце чувствовать. И что-то там в боку.
- Думаешь, уже пора?
- Пора, не пора, а время подходит.

Старики и время.
*
Они просто теряются в толпе не своего времени. И их уход потому не так заметен.
*
Старик. Накопивший время.
Это его богатство, которым он не может поделиться. Это бывает мучительно.
Он подзадержался, конечно. Все нынешнее – давно уже не его.
С какого-то возраста перестают ассимилироваться к сменам времён, не приспосабливаются к очередному
времени, как-то сносят новое, не пуская его в себя. Претерпевают.
*
Ещё полны жизни. Аккуратно и вкусно квасят капусту. Она не влезает в холодильник. Они ее держат на
подоконнике в большой стеклянной банке…
Все это, вместе с весенней оттепелью, создаёт благоприятное впечатление.
*
Довольны своей старостью. В каком-то смысле. Меньше хлопот. Нет жизненной гонки. Спокойная жизнь.
Особенно в хорошую погоду. И когда ничего не болит.
*
- Старичок. Радуется чему-то.
- Что ему еще остаётся!
*
Неторопливые старушки. Идут под ручку и спокойно беседуют.
Похоронили мужей, дети – сами по себе. Всё, что надо, поняли уже в этой жизни...
Время неторопливости.
*
- Накопление негатива в представлениях, в мнениях об этом мире. Думаем с годами больше плохого, чем
хорошего. Так устроен человек в старости. Накопление плохого.
- Некоторые бы не согласились с этим.
- Это кто? Ты, что ли?
- И я.
*
«Она успела за это время, сколько мы не виделись, спрятаться в старушку».

Мудрость стариковская.
Что они могут знать? Они ухитрились обкорнать свою жизнь, вывернуться из-под всех проблем каким-то
совершенно неистинным образом. И вся их аван-мортная мудрость непременно рассыплется от малейшего
дуновения подлинности.
Что они могут сказать? Какие такие тайны открыть, передать в наследство? Все эти старики… Со своим скарбом
представлений о жизни, беспомощностью…
1096

Человеку просто нечего сказать. Никакой мудрости не скопить. Или это такое, что нельзя пересказать своими
словами или близко к тексту.
«Дык, елы-палы», - вот и вся мудрость.
Соревнование.
Спорт-старушки из парка Победы. Соревнование. Многоборье старушечье. Призовые места – за бодрость, за
терпение, за энтузиазм… Плавание – это только простая тренировка перед главными соревнованиями.
Соревнование на долгожительство.
Объявление.
Что так внимательно рассматривает старушка-блокадница в окне китайского ресторана? Стоит и смотрит. «Айай-ай! Бабуська!», - выйдет и скажет сейчас китайский гарсон из ресторана.
Не выйдет. Окно плотно занавешено. На стекле объявление. То ли регламент работы, то ли… Всё равно не то, что
подумалось. Пусть стоит. Пусть читает. Никому это не интересно.
Ветеранские предпраздничные дни. Жалкая стыдная халява. Стыдная и для них и для их благодетелей –
организаторов казённых чествований пенсионеров по месту их прежней службы. Расползаются ветераны после
попоек по пустым окраинным улицам. Загромождают транспорт. «Мамаша! Проходите вперёд! Там для вас место
освободилось».
Меню это было. «Бизнес-ланчей» за 99 рублей.
Цветочные старушки.
*
Переход. Жутковатые старушки с цветами. У одной сирень у другой ландыши. Цветы и эти потрёпанные образом
жизни и жизненными обстоятельствами старушечьи лица. Как их соединить в что-то целое? Может быть, цветы –
это их слезы?
*
Пожилая женщина у метро продаёт нарциссы. Цветы нежнейшие, едва распустившиеся. Женщине за пятьдесят. В
стареньком пальто, в заляпанных грязью стоптанных сапогах. Ей неловко оттого, что она такая старая,
некрасивая, топчется с единственным букетиком в целлофане. Люди торопятся мимо.
*
Старушка с букетом сирени. Старомодные старушки со старомодными букетами. Это не те всем привычные
цветы. Их не используют по цветочному назначению. Сезонные. И не представить их в целлофановой упаковке.

Благосостояние.
Благосостояние старушек повысилось. Оно позволяет им без труда кормить голубей.
Жизнь.
Старушка. Маленькая, несчастненькая… И всю жизнь она была такой. И смотрела на мир из себя - из такой.
Сначала плакала, потом привыкла.
Окно.
Сумрачные неопрятные комнаты. Старик бестолково ходит из комнаты в комнату, на кухню, обратно… Что-то
хочет вспомнить. Не то что бы очень важное, а так… Что-то такое, что должно обязательно следовать за
предыдущим. Никак нельзя пропустить. Тогда то, что будет, будет уже «не по порядку». Это недопустимо. Надо,
надо обязательно вспомнить.
Опасение.
Старушка. Оглянулась. Не убивают ли? Не крадутся ли? Убивать.
Их лица.
*
Приглядывается к старикам. Скорбные, оскорблённые старостью, перекошенные жизнью, испуганные,
непонимающие… лица.
*
1097

К старости вылезают карикатуры из лиц. Носы, щеки, глаза, рты, бородавки, морщины… Сатирические страшные
карикатуры. Кистей Кукрыниксов.
*
Не выдержала испытание временем, постарела. И постарела некрасиво, истерично, с подтяжками и нелепыми
выдумками, уродующими ещё больше.
Кто посмеет ей это сказать!
*
Стареют. Черты лица все больше становятся карикатурными. Все отпечатывается на лице. Вся внутренняя жизнь.
Будто бы никому не видная и неизвестная. Совсем по Оскару Уайльду.
*
Старая женщина. Осторожно идёт по скользкому тротуару.
Маленькая, скромная…
В её жизни кончились разочарования. Как отрезало.
*
Старушка в «Дикси». Не бедная, не убитая. Барыня, хоть и подержанная. Задерживает очередь, обременяет
излишне персонал... Своим недоверием, непониманием...
Делает покупки в какой-то прострации. Будто это не главная её забота. Занимаясь этим, она вовлекает в это своё
старческое состояние. Со всеми прелестями.
Как она решает спуститься с этажа и посетить магазин... Муж её наверное давно умер. Она почти не знает, что со
своей как бы освобождённостью при этой старости, подобравшейся к мозгу, делать.
*
Постарела в старушку. Ни у кого уже не возникает сомнений – ни у неё самой, ни у знакомых и прохожих.
Достоверно и бесповоротно известно. Не спутаешь, не ошибёшься издали и вблизи. Страница молодости
окончательно перевёрнута.
*
Старик. Как просевший, неумолимо тающий сугроб. Что-то ещё вылезает из прежнего великолепия. Но оно
потому и вылезает, потому что сугроб тает. Все больше беспомощности, непонятливости, жалкости.
*
Маска скорби. Суровые глаза глядят в пустоту, в ниточку сжатые губы...
Какое ещё должно быть лицо у старухи! Когда все в прошлом. Молодость, нежные чувства, радости от детей...
Всё постепенно уходит. Только немощи и болезней прибавляется. Праздник жизни заканчивается.
*
Неопрятная старушка. Неопрятная не от природы, а от старости. В ней – общий упадок всего, что в обычной
жизни даётся легко и просто. Но жизнь пролетела. И уже ни ума, ни памяти, ни внимания, ни сил, ни желаний.
Даже растерянность перед старостью, перед необратимыми переменами во всём истёрлась и теперь едва
угадываются в лице.
*
Кареглазая старушка. На круглом личике большие темно-коричневые пятна зрачков.
Весь интеллект, вся способность делать усилия направлены на одно - не упасть на заледенелом тротуаре.
*
Такое разнообразие стариков! Оно может быть нескончаемо...
То, что украшает в старости. Доброта в лице. Добродушие. Неозлобленность. Незагнанность.
Может, болезни не так одолевают, или забот меньше…
*
- Не злите добрую старушку!
*
«Благополучно» постарела.
Может быть, она радуется этому.
В таком состоянии её некрасота, которая раньше доставляла ей столько мучительных переживаний, отходит как
бы на второй план. Она внешне выравнивается с остальными, которым от природы больше было дано.

Две старушки.
И вот они стали наконец старушками. Ходят, поддерживая друг друга. Уже давно привыкли к нищему
пенсионерскому существованию. И даже как-то в последние годы повеселели. У них много маленьких тихих
радостей. Втянулись, короче.
Учитель.
В его состоянии уже все равно, чего он был учителем.
Возраст и состояние схоластики.
1098

Все нажитое, накопленное оказывается ненужным, отпадает как старая змеиная шкура.
Человек остаётся один на один с неподъёмными и безответными вопросами.
После бани.
Старушка вышла из бани, перешла дорогу, нашла солнышко и теперь, распустив длинные абсолютно седые
волосы, на ощупь ищет пробор.
Пенсионеры.
*
Сдали на пенсию. Списали. Ну и они сдаются. Отступаются от несовершенства мира. Уже не до того им. Это
теперь не их проблема. Ковыляют жизнью. Помятые, потрёпанные, мешковатые, с отрешённостью в лице…
*
Напуганные скоротечностью жизни. Сбегают на пенсию, надеясь еще что-то успеть.
Такое поветрие пошло. Не страшатся безденежья и пустоты.
*
Идет. Одинокий. В свою жизнь, в свой уголок. Может быть, даже умирать. Уже.
Идет, получив полуравнодушное сочувствие сослуживцев.
Нет, никто не виноват. У каждого своё. И не поднять градус сочувствия.
*
- Всё! Пенсионер!
- Поздравляю! И как ощущения?
- Знаешь... Сразу, буквально на другой день возник вопрос: продолжать чтение Лосева? Есть ли еще в этом
смысл? Не бессмысленно ли?
- А до сего момента смысл был?
- Как-то не думал об этом. Читал себе!
- А что поменялось?
- Да вот перешёл в «возраст доживания»!
- Самое время почитывать.
- Но не Лосева же! Или каких других головоломных авторов!
- Ерунда! Сократ непременно сказал бы: «Читать!»
- Ну, раз Сократ сказал бы...
*
Финиш.
Иван Иванович вышел на пенсию.
И не скажешь: «финишная прямая». Скорее уже: «финишная кривая».
*
Окончательная» пенсия. Мечтать или не мечтать?
Рыбалка, безделье, избавление от служебной бестолочи...
Это всё хорошо, хоть и сомнительно.
Кроме того, это очередной шаг в сторону второй значимой дате в биографии.
Очередной или как-то ещё.
«Мужчина! Ваша очередь!»

«Дикси».
«Заткни хлебало!» - сказала она своему старику. На самом деле прозвучало неприличней.
Им лет по восемьдесят. Они никак не разберутся с покупками в «Дикси». В старике, видимо, уже побольше
маразма. Старушку это злит: старика надо все время вправлять и приструнивать.
Холодильник.
«У меня теперь холодильник. Вот я вас всех..!» - одна знакомая старушка пугает уток новым холодильником с
большой морозилкой.
Установка на доживание.
*
Первый этаж. Ветхие, рассохшиеся, с облупленной краской оконные рамы. За окнами виден серый старушечий
тюль.
1099

Установка на доживание.
*
Недаром вводится понятие «возраст доживания». Это об этом.
Прикидывают на сколько хватит наличных ног, зубов, сердец, желудков...
Это же касается просто бытовых вещей: костюмов, холодильников, мебели...
Да и без прикидывания, а так как-то - почти легкомысленно. Спокойно, во всяком случае. Такой простонародный,
можно сказать, рациональный подход.
О том же: «Здесь всё меня переживёт...»
*
Как на автопилоте. За него живут: его легкие дышат, сердце гонит кровь, руки что-то делают, ноги ходят или
встают, глаза смотрят…
Память вспыхивает и гаснет. Его прошлый опыт включает, при необходимости, навыки жизни.
Веки закрываются с приходом ночи. Он что-то говорит.
Все на месте и чего-то не хватает. Цели, целеустремленности… Равнодушие. Уже неинтересно.
*
- Лёля помучилась, конечно, - произносит она, глядя перед собой неподвижным, каким-то неживым взглядом.
Она еле ступает. У неё палочка. Ей наверное за восемьдесят... Её собеседница чуть бодрее, но тоже с палочкой.
Говорит о Лёле, но думает о себе.
Тёплый, первый по-настоящему весенний день в марте.
Последняя это её весна или ещё потянет?
*
- Наверное всё же сериалы им душу согревали. Давали то, чего не могла и не давала жизнь. Какое-то отвлечение.
А ты говоришь...
- А я что? Я ничего.
*
Сухарики с изюмом. «Изюминка - чтобы не тошнило». Испитый чай, картошечка, супчик...
Стариковский потребительский стандарт.
Старость, неизбежно приводящая к бытовому убожеству.
«Тратиться на себя?! Зачем! И так сойдёт. Да и пенсия... того...»
*
Доживают свой век старики. Видишь их на улицах, выходящих из подворотен с собачками на поводке.
Ворчливые, впадающие в тихий маразм... Выпали из активной жизни.

«Дачники».
Суета поливочная. Обыкновенное дело, требующее только силы в руках для плотного соединения кусков
шлангов. Но силы уже на исходе. Все симптомы стариковской окончательности.
«Фындык», - этого слова нет ни в одном словаре. Его применяли раньше для малышей, которые не хотят кушать.
Оно означает ямку сзади на худой детской шее.
Слово вспомнено для самоободрения и самоутешения. Но оно не утешает и не ободряет. Стариковское, немощное
– на фоне не уходящих забот о средствах к существованию. Заботы прежние, а бессилие вновь обретённое,
нажитое.
Видно, как они живут, когда сами по себе. Бестолково и трудно.
Перспектива.
*
Старческая мудрость пополам со старческим маразмом. Что пересилит.
Все делается запутанней, сложнее, непонятней, страшнее…
Вся перспектива: от детской беспечности, планов-громадья, радостного узнавания этого мира, до старческой
беспомощности и усталости.
*
- Более-менее спокойно отмеривают себе еще какое-то определённое количество лет. Определённое!
- Это «спокойно» - до поры до времени. Как подойдут поближе…
- Ну, это понятно. Пока ещё есть время.
*
Медсестра, делавшая Алисе укол «Спутником-лайт», сказала ей, что наверное это её последняя прививка.
Злая женщина!
Вот примерно о том же:
«Вы книги сдали в библиотеку? – Какие книги? – А то потом начинают искать, беспокоят…»
1100

Внуки.
*
Детьми уже не погордишься: они уже такие, как есть. Теперь можно внуками гордиться. Гордятся. Живостью,
веселостью, сообразительностью, румяными щечками... Все остальное еще спрятано в будущем. Никого не
обманешь своей гордостью.
*
Бабушка ведет внучку, держа ее за руку. Не скажешь, что бабуля донельзя счастлива сию минуту.
Но на эту маску ситуативного недовольства на ее лице, конечно можно не обращать внимания. Под этой
внешним, одномоментным недовольством ищешь и угадываешь то, что там и должно быть, - какое-то глубокое,
несокрушимое удовлетворение.
Внуки - главное утешение в прожитой жизни. Большего смысла уже не ищут. Его и не найти.
К этому приходят в свое время. И счастливы те, у кого это имеется в наличии. В отличие от тех несчастных, кто
этого лишен.
*
Озабоченная ворчливая бабушка. Она немного забыла уже, как надо воспитывать. Ей и тяжело, утомительно
входить во все тонкости процесса. Она следит за правильностью поведения на улице, помогает пописать у
стеночки, вытирает нос… Она не очень всем этим довольна. Ведёт внука за руку. Они идут одинаково медленно.
Внук смотрит с любопытством, бабушка с тоскливым равнодушием. Прогулка.

Дед Мороз.
Пристал к старику с большой седой бородой: «Дедуля! Может, мороза хватит уже?»
Но что-то в его виде смущало: прокуренные усы что ли?
Остров.
«Брандо купил остров».
А Иван Иванович - этот горожанин, интеллигент и прочее - доживает век в убогой деревне. От прежнего ничего
не осталось – никаких макинтошей, кашне, бабочек, фраков и прочих филармоний.
Осталось бессилие и беспомощность.
И тот и другой - оба в молодости и не могли предположить, что с ними такое поделается.
«Стихийные материалисты».
*
«Дотащить свою земную оболочку в конечный пункт!» Земную оболочку с душой на борту.
И всё-таки они стихийные материалисты.
*
«Стихийные материалисты». Они давно знали, поняли и приняли как данность этого мира - невозможность что-то
сохранять в этой жизни по нашему самому сильному желанию.
Говоря не свойственными им литературными фразами: «Всё пожрёт время!»
Знали это и в отношении каких-то материальных вещей, и живых людей, и мира в целом.

Старик К.
«От чего-то же надо когда-то помереть».
Так просто говорится, будто за этим не стоит реликтовый, инстинктовый человеческий страх перед небытием,
перед чернотой погасшего сознания.
До такой простоты надо еще дожить!
Возрастное.
1101

*
Старческая непосредственность. Немного маразматического свойства. Перестал стесняться самого себя.
*
Возрастное восприятие мира. И с этим уже ничего не поделать. Как и с возрастом. Убавляется оптимизм,
прибавляется мнительность, «зацепленность» за беспокойное.
Мир, не зависящий от нашего сознания. И мы - слабеющие от возрастных изменений, от психической усталости,
от дезориентированности в этом мире. Равнодушном к нашим трудностям.
*
«Всё это наверное неспроста! Так наверное старость устроена. Изнутри. Пора осваиваться. Привыкать».
*
Возраст. Должны приходить новые проблемы.
Они приходят. Не отменяя старых.
*
Ещё не совсем «финишный» возраст, но уже всё чаще это противное ощущение, что мир вокруг становится
чужим.
Мир – для молодых. Он максимально соответствует сильным, выносливым, радостным, напористым,
энергичным, размашистым, бесстрашным – молодым, одним словом.
Это понимаешь, когда начинаешь чувствовать, что тебе неуютно в этом молодом мире. Он ещё не сбивает тебя с
ног, но и радостного чувства усилия, преодоления, открытия… он уже не приносит.
*
Т.Т. Ищет причины своих недугов. Праздный из-за болезни мозг думает в этом направлении. Напрасно.
Называются смешные оккультные причины.
Но наверное там другие более основательные, но столь же сложноотслеживаемые, скрытые от самонадеянного
человека причины. Куча причин.
Накапливание причин. К старости.
*
С возрастом всё больше логики пытаются подключить к своей жизни.
Это как подпорки под падающие стены.
Но вот какая уже может быть логика! Чему она может теперь помочь!
Да и с самой – с этой логикой – не всё в порядке.
*
«Повышенная мрачность».
Как болезни с возрастом начинаешь переносить всё с большим трудом, так и «повышенную мрачность»
воспринимаешь тяжело. Она дольше длится. Её ничем не перешибить.
Её не хочется лечить!
*
Замечаешь, что с возрастом перестаёшь уже делать важные или не очень, но какие-то жизненные открытия.
Не добавляется ничего особенного к представлениям об этом мире.
«Всё в общем-то известно!» - как говорит персонаж одного хорошего фильма. Это именно тот случай.
*
Уверенность. Наверное это в людях возрастное. Приходит срок, и надо быть уверенным, а иначе как-то не
солидно. Вот и всё, что можно сказать про уверенность. Не знание природы вещей, а, в лучшем случае ,- знание
правил игры.
«Можно ли на этом строить что-то?»
«Куда уж что-то вообще строить!»
*
Назревание новых возрастных изменений. Работаешь меньше, с трудом поддаёшься новым иллюзиям...
«Не посещают восторги». И вообще тяжелее на подъём.
Во всём больше замечаешь гадкого, проявляешь больше неудовольствия по разным поводам...
У Пушкина есть в записках:
«В лучшее время жизни сердце, ещё не охлаждённое опытом, доступно для прекрасного. Оно легковерно и
нежно. Мало-помалу вечные противуречия существенности рождают в нем сомнения, чувство мучительное, но
непродолжительное. Оно исчезает, уничтожив навсегда лучшие надежды и поэтические предрассудки души.
Недаром великий Гёте называет вечного врага человечества духом отрицающим».

Вспомнила.
Метро. Старушка спрашивает у совершенно посторонней девушки:
- Мне до какой станции?
- Я не знаю.
Громкоговоритель в вагоне: «Следующая станция “Садовая”. Поезд идёт до станции «Волковская».
1102

- Вспомнила!
Отражение в витрине.
*
Его отражение мелькнуло в витринном стекле.
«Неужели я так солидно выгляжу? – «Если не сказать яснее и проще».
*
Изнутри старик видит себя, конечно, не таким старым. Он расправляет спину, начинает идти решительней, но
потом опять шаги его замедляются, голова опускается к груди, взгляд устремляется вниз.
«Скажут: “задорный старик”».
*
Уже понимает, что постарел, что будет и дальше стареть, что постареет не вообразить как. До безобразия.
Но что постареет когда-то окончательно, бесповоротно и, так сказать, с летальным исходом, еще не может взять в
понимание. Наверное время не пришло.
*
«Стыдно быть таким старым. Особенно, если “не обрел достоинства ума и не изведал истин непреложность”».
*
Какая-то заметка про старость. На Западе уже не считают возраст в 65 лет старостью. В самом деле, если
выполняются все обычные функции – вплоть до постельных, пусть и с помощью аптечных средств – можно и не
считаться стариком.
Так можно и поверить! Впасть в иллюзию.
*
Метро. Два старичка по обеим сторонам от двери. Читают! Один с книгой, другой с планшетом.
Два старичка из «Сказки о потерянном времени».
*
Мельком, краем глаза замечает свою согбенную, уже совсем почти стариковскую фигуру.
Ссутуленную именно для стариковского удобства.

Вопрос.
Как живут эти два старика? - Так вот. Кряхтя.
Бесплатная газета.
Старушка, раздающая у метро бесплатные газеты, презентует одну из таких газет под названием «Работа» своей
знакомой – уже совсем седой, более старой и немощной старушке.
То ли в шутку, то ли для разговору, то ли чтобы сделать что-то полезное – газета все-таки. В их времена у газет
было другое значение в жизни.
В знак симпатического отношения.
Стариковское.
*
Прислушался к себе. Всё на месте. И боль в колене.
*
Справился с этим. Рад, что справляется. И с тем и с другим, и с третьим. Хорошо, что пока справляешься со
многими вещами.
*
Берёза с сучьями на высоте больше человеческого роста. Но допрыгнуть можно.
Думаешь, забрался бы на это дерево? Склоняешься, что ещё наверное бы как-то... Для оптимизма.
*
Открываешь тайны стариков, сам делаясь стариком.
*
- Начинаешь понимать то неизменно угрюмое выражение стариковских лиц. Чему им радоваться! Всё мрачно.
- Только начинаешь?

1103

Сельская медицина.
Старушка-сердечница баба Лена. После трёх инфарктов. Просит у соседки – такой же старушки - кофе, чтобы
поднять давление. Соседняя старушка предложила Эуфиллин, так как в разговоре с бабой Леной прозвучала
фраза «трудно дышать», а Эуфиллин вроде облегчает.
Так в деревне старушки прописывают друг другу лекарства. Такая вот сельская медицина!
Вызывать врача нет смысла: «Увезут в районную больницу». А там заставят покупать нужные и ненужные
лекарства. И родственники туда не наездятся: дорого ехать, а нужно чуть ли не каждый день, так как кормят в
больнице плохо. Ну что остаётся? Есть Корвалол, еще что-то сердечное...
Так и живут, надеясь, что пронесёт. Пока не прихватит окончательно.
Еще один медицинский совет от соседней старушки: красное вино для поднятия давления. И тут незадача. Супруг
бабы Лены давно выпил все запасы вина. Но это уже замечание почти юморное.
Вино и ТВ. Долгими зимними вечерами. Можно себе представить!
Период.
- Не переживай! Это у тебя просто период такой!
- Какой? Период старости?
Предки.
Они должны бы быть совершенно довольны своей жизнью, ведь им удалось более-менее благополучно
преодолеть выращивание потомства. Эта забота всегда покрывает все остальные жизненные задачи.
Они должны бы испытывать огромное облегчение, разом снимающее все прошлые сожаления, страхи,
недовольства.
Неужели этого для них оказалось мало!
Воспоминания.
Что-то они пытались рассказать. Иногда рассказывали. Это были какие-то детские обрывки воспоминаний.
Наверное часто думали о том, что «всё уже как-то так даже уже и прошло!»
А потом задумывались над тем, что же это было? Перебирали одно, другое - то, что сохранилось памятью.
Пытались это озвучить.
Вспоминали о том, как мальчишками, стоя на высоком берегу, бросали в реку на дальность яблоки из сада. Или
то, как поджигали кишечные газы.
Цельной картины не получалось. Все время что-то более разумное в них спрашивало у них же: «И это все!»
То ли вспомнить нечего было, то ли забыли. Или не знали, как рассказать.
Вздыхали и удивлялись тому, что с ними сделала жизнь.
Старик и аптекарша.
«Упаковка какая? Не помню. … А-а! Все равно не помогает».
Отступать некуда.
«Наступление старости. Со всех сторон - атаки. Окружение, из которого не вырваться.
Стоять до последнего? Что еще остаётся!
Отступать некуда. И спасаться тоже некуда. Переодевшись под мирняка».
Тема.
- Эта тема уже вообще почти закрыта. Все думалось, как это будет? А вот так! В явочном порядке.
- Что же делать?
- Что-что... Переключаться на старческую мудрость.
- Как это?
- Как-то так... Незаметно. Там ясно будет.
Старик на улице.
Ему уже наверное не до писаний или еще до чего-то в том же роде. Какое-то растерянное равнодушие на лице.
Оглядывает улицу, людей и машины, вязнущие в снегу. Не на чем ему остановить взгляд. Он еще не потерялся,
но уже близок к тому, чтобы потерять представление, к чему и зачем ему все это.
Рассказы.
1104

Что-то они пытались рассказать. Какие-то детские обрывки воспоминаний.
Наверное часто думали о том, что все уже прошло. А потом задумывались над тем, что же это было? Перебирали
то, что сохранилось в памяти. Пытались это озвучить. Вспоминали о том, как бросали мальчишками яблоки из
сада на дальность в реку. Или то, как поджигали кишечные газы.
Цельная картина не получалась. Все время что-то более разумное в них спрашивало у них же: «И это все!»
То ли вспомнить нечего, то ли забыли. Или не знают, как рассказать.
Вздыхали и удивлялись тому, что с ними сделала жизнь.
Вредная старушка.
Родственники обсуждали вредный характер капризной, невоздержанной старушки.
Не без этого, конечно. Но тут еще и другое - обычное в таких случаях. Новое поколение вышло на «проектную»
мощность. Мир окончательно от стариков перешёл к ним. И они считают себя в праве всё в нем понимать, как им
нравится. Помнить только себя. И серьёзно, ответственно, слегка уже утомлённо оценивать все вокруг.
«Букет».
Старушка учит свою более молодую приятельницу: «Так бывает. С годами люди хорошеют».
Благообразная старушка. Большая редкость. Довольно бодрая, не озлобленная старостью, с обычным в таком
возрасте набором малосимпатичных симптомов - старческим «букетом».
«Букет моей бабушки» - любимая присказка одной учительницы литературы.
Может быть, это как раз о том старческом наборе, который подстерегает большинство женщин: безобразность
внешняя, злоба, болезни, вредность характера, немощность, обиженность на судьбу, на людей, подозрительность
и так далее вплоть до старческого маразма.
21 век.
Забытая на улице старушка. Ей все чужие, и она всем чужая. И всё кругом ей чужое. Она настороженно
оглядывается по сторонам.
Вот и какой-то старик по ТВ говорил о том же, говорил о том, что он случайно только попал в 21 век. Не узнает
города, людей, звуки, запахи...
Страшно и тоскливо дожить до такого. Перестать узнавать тот мир, в котором родился.
Не те.
Передача по ТВ. Золотусский, вспоминая об Астафьеве, про его бабушку сказал: «Таких бабушек уже нет».
«И то верно! Не делают теперь таких бабушек. Давно. Перестали выпускать. Закрыли производство», - согласно
закивали
головами супруги Петровы, вспомнив своих бабушек и своих мамочек, уже сравнявшихся по возрасту с давно
ушедшими бабушками.
Согласились единогласно, что их мамочки-старушки, конечно, уже «не те» в сравнении с бабушками начала века,
пережившими революции, войны, разорение, голод, полунищую жизнь.
Чаще бывает поминают современную молодежь словами «Не та пошла молодежь нынче!» - а тут вот - бабушки
«не те»!
Совсем не те! Мол, приходится с сожалением признавать. «Жизнестойкость, самоотверженность совсем не те».
Они до старости – будто полудети. А «настоящие» бабушки кончились на их мамах.
Так грустно Петровы и вздыхали, пока не переключили ТВ на другую программу.
В «Великолукском».
- Надоело жить.
- Что вы такое говорите! Первый раз такое слышу!
- Ну что же...
- У вас такая собачка!
- Ради неё и живу.
- Мордочка как у лисички. Рыженькая. Вы обе рыженькие.

Весна.
Как худа рука у этого старика, который попросил перевести его через дорогу!
Выползают на солнышко, на весну, на солнечные стороны, по стеночке... Дожившие до еще одной весны.
Рацион.
Сухарики с изюмом. «Изюминка - чтобы не тошнило». Испитый чай, картошечка, супчик...
1105

Стариковский потребительский стандарт.
Старость, неизбежно приводящая к бытовому убожеству.
«Тратиться на себя?! Зачем! И так сойдёт. Да и пенсия... того...»
Рассуждения на тему.
Вдруг на мгновение что-то почувствовать из давно прожитого и изжитого. На мгновение оживляется старая
способность находиться в чувстве. Хотя нет ни того, ни другого, ни третьего. Полноценные чувства отошли,
как отходят ягоды в лесу.
Физическая и, следом, психологическая неготовность к нежным чувствам. Они лишены какой бы то ни было,
кроме пошлой, перспективы.
А до чего-то другого, опровергающего такой довольно примитивный материалистический подход, ещё надо
дожить. Если получится. Если такое вообще возможно и бывает. Оставляешь маленькую лазейку.
Разнообразие старушек.
*
Какое разнообразие старушек! Это отдельное явление в этом мире.
*
«Жёсткая жизнь». Иногда её особенно остро чувствуешь. Чаще и сильнее почему-то в других.
Вот она – эта жёсткая как доска жизнь.
Утренние зимние сумерки. Бабка с сумками. Передыхает. Что-то ж её неприкаянно гонит с этими котомками по
этой жизни.
*
Весёлая бабка с собакой. Весёлая, спортивная и беззубая.
*
Старушки весело прибедняются. Если их по-настоящему достанет что-то, тогда они и будут совсем другими.
*
Старушка. В таком возрасте это уже называется не ласковым словом «шизанутость», а немного по-другому. По
крепче. В этом деле важна точность.
*
Старушка. Окончательно беззубая.
*
Беззубая старуха стала в другой жизни акулой.
*
Больше всего умиляют задействованные в посадке деревьев старушки.
Старушки всё больше и попадаются. Неутомимые общественницы.
Посаженные в будущее деревья. И старушки практически без будущего.
*
Две старушки еле успели на электричку на Посёлок. Добежали. Запыхавшиеся. Сели в вагоне.
- Нагрелись!
- Спортсменки!
*
Недоверчивые робкие старушки. Они будто якорь бросают в тихой гавани. Привязываются к случайным,
приветливо обошедшимся с ними людям. Все сосредоточено на них. Только на них. На многих уже нет сил. Ум
слаб, он не может справиться со сложностью многомерных отношений. Пристроились к чужой жизни.
*
Бормочущая старушка.
Что она бормочет? Молитву о том, чтобы Бог её оберег от всех этих напастей?
Или она неосторожно бормочет проклятия?
*
Старушка шла и тихо хныкала.
*
Аллеи Михайловского сада. Скамейки, чинно парами гуляющие ухоженные старушки. Сберёгшие себя. Для этих
нескольких спокойных, не обременённой заботами и трудами лет.
Это ЛВ бы не подошло. Она и у парадной на лавочке никогда не сидела.
*
Бабуля с активной жизненной позицией.
*
Бредёт старушка. Перекурила, сидя на скамейке под козырьком автобусной остановки, взялась за свою большую
сумку, повесила её на плечо и побрела дальше.
Тоже ведь, какая-то история!
*
Старушка с собачкой.
По лицу старушки видно, что она ничего не поняла в этой жизни.
1106

И ей уже всё равно.
*
Глубоко постаревшая учительница. Впрочем, она так стара, что и не угадаешь в ней учительницы.
*
Строгость старушечьих лиц передаётся следующему поколению старушек.
Подросло новое поколение старушек.
Их очередь пришла.
И будто ничего на свете не меняется!
*
«Перестройка». Старушка в очереди. «Вкусненького захотелось, колбаски. И нет».
Старушка из тех, что считают копейки, перебиваются чем придётся.
*
- Старенькая и ухоженная.
- Ну что ж... Значит, дети совестливые.
*
«Божьи одуванчики» - это такой период относительно благополучной, приличной старости.
После него неизбежно приходит период окончательной, серьёзной, вопиющей старости.
*
В «перестроечные» времена женщина лет шестидесяти у метро Парк Победы продавала самолёты, сделанные из
реек и папиросной бумаги. С красными пропеллерами.
Обычная ленинградская пенсионерская панамка. Осколок «эпохи энтузиазма» вынесенный прибоем Времени.
Может быть, бывшая пионервожатая, комсомолочка... Беспокойная, бесприютная.
«Значит, покупают её изделия, раз не в первый раз там стоит!»
*
«Не бойся, старушка!»
А она всё равно боится.
*
Старушка. Окончательно беззубая.
*
Старушка сидит на балконе первого этажа нового 9-этажного дома.
В платочке и синей нейлоновой куртке. Сидит неподвижно, глядя в одну сторону. То ли улыбка, то ли
своеобразие старого сморщенного беззубого лица.
Деревенская ветхая старушка.
«Дышит воздухом».

Баба Мила.
Эта баба Мила известна была тем, что у неё в огороде были грушевые деревья, дававшее большие, сочные груши.
Если надо было что-то попросить у знакомых или соседей, она приходила с небольшим пакетом этих груш.
Кареглазая старушка с отчаянием старости в глазах. Её вечная угнетённость. И сволочной характер, не дающий
успокоиться, всё портящий, толкающий к беспокойным отношениям с людьми. Во всяком случае – с некоторыми
ближайшими соседями!
Она, может быть, хотела бы чего-то степенного, доброго… Но нет, не получалось у неё, всё опять как-то
приводило её к беспокойству, отчаянию, неуравновешенности…
Теперь в её доме уже давно никто не живёт, но дом под красной черепицей, построенный мужем бабы Милы
качественно, на совесть, всё ещё стоит. И какое-то большое, не фруктовое, дерево рядом с домом – выше крыши
– возвышается над всем участком, утопающим в зелени огорода и сада, и создаёт в сочетании черепицей крыши
некое поэтическое живописное зрелище.
Сохранились ли там ещё те, на зависть соседям, грушевые деревья или они засохли без хозяйского ухода?
Карамелька.
Идет в гости пить чай. Со своей карамелькой. Одну – для угощения, другую для себя.
Всё по-доброму, с чистейшей невинностью во взоре, не придерёшься…
Но тоска берет. Если пробуешь вместить всё это в комплексе – и старость, и старческое в мозгу, и
полунищенскую бедность, и ещё что-то от пожизненной хитроумной недалёкости.
Вертинский.
ТВ. Фильм про Вертинского в старости.
1107

Мерзко рыдающе-торжественным артистическим голосом Радзинский зачитывает строки из одного из последних
писем Вертинского, где он говорит о том, что все ему чужие, все равнодушны друг к другу, живут каждый в
своём мирке. И что-то ещё про доклад Хрущёва на 20 съезде, про миллионы репрессированных, про то, в какую
гнусную страну он вернулся из эмиграции.
Короче, никто его не любит, не почитает.
Смешной старикан! Будто не то же самое и с другими людьми в его возрасте. Друзей порастерял, если они и
были, жизнь катится вперёд, у всех свои заботы... Его творчество... Скажем так – на любителя.
Текст письма сопровождается кадрами, снятыми на советских улицах. Правда, непонятно 30-е это годы, 40-е или
уже 50-е. Серо-белая хроника. Будничные, невесёлые люди, какие-то вывески магазинов, мелькание транспорта...
Что это доказывает?
Одинок! Нет у него никого, кроме его жены на всём белом свете. И он бы непременно застрелился, если бы не
дети.
Как к такому сочувственно относиться!
Но Радзинский приплёл сердечный приступ, от которого Вертинский умер в 1957 году. Мол, задушила его
советская действительность своей тоталитарной атмосферой и равнодушием к такому большому таланту.
Диагноз: «общее недовольство жизнью». Не есть ли это просто что-то старческое в своей основе?
Старение.
*
- Амосов рассуждал о старении. Уменьшается интерес к жизни. Только люди с неисчезающими в старости
целями могут что-то хотеть. Творчество… А обывателю зачем? Чтобы досмотреть до конца «Просто Марию»?
Или чемпионат мира по футболу?
- Немного высокомерно. Не кажется?
- Может быть.
*
Старость, неизбежно приводящая многих к убожеству.
«Тратиться на себя?! Зачем! И так сойдёт. Да и пенсия... того...»
*
- Наверное придём в такое же ничтожество, что и они, что и все другие старики.
- Неужели!
- Даже не сомневайся!
*
Она будто не ожидала от себя старости. Такой старости!
*
- Не многие умеют с достоинством стареть. Трудно сказать, чего не хватает – ума, воли, бесстрашия,
философского взгляда на мир...
- А сам-то!
- И я.
*
Достоинство.
Поддерживают достоинство друг в друге. Подбадривают один другого в виду наползающей старческой немощи.
Именно в плане этого наползания этой немощи.
*
Обижены на старость. Вдруг это видишь. И будто кто виноват. Будто это не общая участь.
*
Стыдливо постарела. Стыдится того, что с ней происходит.
Стыдится себя перед той, которая была. Той, что была гордая, красивая, независимая, разборчивая...
*
Ушёл на сексуальный покой.
*
Старческое активно полезло.
*
Старик – это, когда ещё почти всё в порядке, только возраст указывает на то, что пора закругляться.
После старости совершенно отчётливо начинается новый этап в жизни – период дряхлости. Как тогда называть
то, что получилось? Дряхляк?
*
Все женщины мира теперь для него безопасны.
*
Время старения.
Постепенное явление старости.
Может быть, это так и должно быть. Чтобы в конце концов было неудивительно.
Ну, чтобы совсем-совсем ничему не удивляться!
*
1108

Глядели на них и думали о том, что тоже когда-нибудь будем, как они, погружаться в убожество. Медленно и
неуклонно. Думали-то думали... Но представить это в полной мере не удавалось.
*
- «Сиди на солнышке – грейся!» Может, такой момент уже настал?
- А что, есть сомнения?
- Никак не привыкнуть ему, что они уже не его ума дело. Не перестроиться. Внутри чего-то не хватает.
Солидности, успокоенности... Внутренне не солидный. Задорный. Если не сказать «вздорный»!
*
- И полы скрипучие...
- И хозяева уже тоже со скрипом.
*
«Возрастные люди». Так «щадяще» говорится о них. Смешно.
*
Старческое непонимание. Как дыры в сознании. Это настигает ни с того ни с сего.
И это же замечаешь на чужих примерах.
Думаешь о том, что надо причесать «твори». Пока не началась эта фаза старения.
*
Борется с физическими и физиологическими проявлениями старости и при этом незаметно впадает в старческий
маразм.
*
Старение и ощущение какой-то тревоги идут навстречу друг другу.
Тревоги, беспокойства, неуверенности, различного рода опасений…
*
Стал поддаваться старению. Такое ощущение проскакивает всё чаще.
Попробуй не поддаваться! Как же!
Жизнь к старости. Впадение в ничтожество. Это необоримо.
В это как проваливаешься, вязнешь в этом.

Пин-код.
Универсам «Верный». Бабушка Асмик и её два внука, лет по пяти.
- Если будешь плакать, больше не зайдём в магазин. Хорошо?
Бабушка набрала целую корзину всякой всячины. Тут и виноград, и мандарины, и яблоки... Дети в нетерпении
ждут сладкого – слоёных пирожков, шоколадок, сока – хнычут и без конца делают что-то запрещённое.
Старушка стала платить «по карте» и тут выяснилось, что социальная карта «Мир» теперь без набора вручную
пин-кода не работает. Но наша бабушка всё время, «пять месяцев», только прикладывала карту и не знает, как подругому! А мальчики уже почти сжевали пирожок и шоколадку, занявшись этим сразу после того, как их пробили
в кассе.
Кассирша вставила карту в терминал и попросила набрать код. Бабушка Асмик понажимала что-то, но ничего не
получилось.
- Еще раз!
- Буквы или цифры?
- Цифры, конечно!
- Но я не знаю.
Потом старушка всё-таки позвонила кому-то и ей сказали номер пин-кода. Который бабуля громко, на весь
торговый зал повторила:
- Тысяча девятьсот...
Старость вдвоём.
*
Пожилая пара закусывает в кафе посреди торгового зала в «Ашане».
Делятся какими-то блюдами между собой. Подкладывают кусочки друг другу.
Они за одно. Однопородные. Из одной резервации. Куда ссылают старичьё.
Осторожно поглядывают по сторонам. Чувствуют себя здесь у всех на виду неловко.
Вместе стареют. И вместе же стыдятся своей старости. Стыдятся самих себя даже друг перед другом.
Как-то такое с ними случилось!
*
Идут, держась за руки. Сплетёнными толстыми, узловатыми старческими пальцами.
*
1109

Идут на прогулку. Вдвоём. Медленно ходят по парку, улыбаются слегка. Она держится за его локоть. Молчат.
Идут погожим майским днём по Парку Победы. А завтра поедут в Михайловский сад и там прогуляются по
аллеям.
Потому что жизнь коротка.

Советский старик.
Старик из электрички. В железнодорожной форме. Сумел разговорить соседей по лавочкам.
«В магазинах всё есть. Я заходил. Всё есть. Навалом».
Из этого следовало сделать вывод, что в Питере хорошая жизнь трудящихся.
«И в Белоруссии всё есть в магазинах».
Ну, значит, везде всё хорошо.
Советская закалка. Социальный оптимизм.
Глазами детей.
Она свернула во двор. Сосредоточенная. Но уже как-то спокойно сосредоточенная. Сейчас будет её дом. У неё
своя комната. У них у всех комнаты. У родителей своя, у неё – своя.
Родители стали стремительно меняться. Проседать, раздаваться…
Видишь их резкую старость. Её всегда видишь. Даже не саму старость, а резкую разницу. Всегда ощущалась
пропасть возрастная. Теперь эта пропасть выразилась в дряхлости.
И она всё это видит и понимает. Безнадёжную устарелость.
Хоть и скачут еще старички. Хоть и приседают по утрам.
Плачут.
Жалеют себя. Плачут. Они – главные в этом мире. Такое ощущение у всех людей. Ставят себя.
И мир ухудшается вместе с их старением. Синхронно.
Т. Т. Плачет, пытается что-то сказать заплетающимся языком, дрожащим голосом.
Она не может ничего сделать в этой реальности. Плач бессилия. Всё что ни есть уже не поддаётся её контролю.
Щебень, привезённый для чего-то, во дворе не так складывают, виноград не собирают, сын не звонит, не
помогает…
Даже главная её опора – дочь - выводит из себя. У неё всё не так, у неё свои понятия, свои взгляды...
Как тут не плакать!
Определённость.
Заметка о встрече читателей с Наумом Коржавиным:
«Коржавин сказал, что ещё не чувствует XXI века в “положительном смысле”, только “в смысле распада”.
Сказал, что в практической политике никому и ничего не может советовать, но выступает за империю и
свободу. “Я очень не хочу, чтобы Россия оказалась жемчужиной китайской империи?”»
Старческая определённость. Поздно уже воздерживаться. Надо высказываться, времени не остаётся.
Все рано или поздно понимают это. И торопятся.
В этом торопливом стремлении высказаться много совсем уже стариковского, так сказать, «впадающего».
Их переполняют впечатления от событий прошедшей жизни, вылезают старые обиды, недоговорённости...
Им кажется, что настаёт последняя возможность сказать об этом мире то, что накопилось.
У них умудрённая опытом старость. Уж сейчас-то их выслушают! Уж сейчас они донесут до людей то, что их
волнует!
Иногда так случается.
А без геополитики нельзя было?
Наверное одной поэзией не удовлетвориться. С поэзией с годами, бывает, уже всё более-менее ясно. И со своей
поэзией и с поэзией вообще.
Что такое поэзия? Инструмент постижения несовершенства мира.
Многим не хватает терпения говорить с миром только с помощью этого инструмента. Хочется прорваться к
вопросам бытия непосредственно. Кто этим не грешил!
Времени-то не остаётся!

1110

т1
Теория детства.

На реке.
М. каждый день приходил «на камни» с удочкой... Ещё издали он увидел на его привычном месте девочку лет
десяти-одиннадцати. Но раздражения в связи с вторжением в «его владения» у него почему-то не возникло.
Девочка брызгала на маленькую чёрную козочку водой, но та не убегала, догадываясь, что это просто такая игра.
Ещё две взрослые козы щипали траву на берегу. Три «капры» - по-местному: Стелуца, Марта и маленькая чёрная
Чернушка. Козочка не хочет уходить, ловко скачет по камням. N. подошёл ближе. Девочка посмотрела на него
снизу вверх и смущённо улыбнулась. Потом стала брызгать водой на себя. Прибежала её сестра: «Лина, Лина!
Иди сюда!» Сестру звали Таня. Она явно цыганских кровей, примерно одного с Линой возраста. Совсем не
похожа на Лину, хотя та тоже смуглая, с темной косой до пояса. Но у Тани смуглость и черты лица индийскоцыганские. Лина большеротая, миловидная, улыбчивая. Таня - деловая, взялась за козьи привязи и потащила
Стелуцу и Марту в гору. Козы не идут, а она их уговаривает, тянет. Её уговоры перемежаются иногда руганью:
«Блядь, блядь!..» Лина же, беспечная, занимается только Чернушкой и маленькой, абсолютно дружелюбной к
чужому N. дымчато-серой болонкообразной собачонкой. При этом Лина ещё что-то напевает, не откликаясь Тане.
На Лине чёрный жилет и черные шорты. В косу вплетена красная мятая лента.
Когда она ушла с козой и собакой, N. показалось, что он понял причину её смущённой улыбки и брызгания. На
земле между камнями осталась маленькая кучка. N., прежде чем расположиться с удочкой, поддел её сапёрной
лопаткой для копки червей и отбросил в кусты ивняка. Через какое-то время N. опять увидел Лину и Таню. Они
купались невдалеке. Их голоса были звонкими и беззаботными, уже не было и в помине деловитого недовольства
Тани. N. теперь уже не мог определить, кто из них кто. Обе - загорелые, в белых трусиках, смеясь, прыгали с
разбега в воду, проплывали немного, бултыхая ногами и смеясь гулко и звонко. На дне их смеха, как в колодце,
что-то иногда звякало, как колодезная цепочка звякает о ведро. Потом с высокого берега их окликнул мальчик
чуть старше их. Но они ещё некоторое время продолжали плескаться, а мальчик терпеливо ждал. На него N. едва
взглянул, занятый своей удочкой. Потом N. ещё раз увидел Лину, шедшую по краю обрывистого берега мимо
него. Она что-то напевала. У песни был явно какой-то фольклорный мотив, а слов нельзя было разобрать. N.
смотрел, оглянувшись, на неё какое-то время, пока не осознал, что и она смотрит в его сторону, и отвернулся.
Маленький рэпист.
Маленький рэпист. В соответствующем наряде, в косынке с черепами. Даже походка у него рэпистская, дёрганая,
пританцовывающая. Ему лет семь-восемь. И уже законченный рэпист. Это-то удивительнее всего. Ведь в
рэписты, алисинцы, металлисты и панки вступают лет в одиннадцать-тринадцать. Это как если бы вместо
жёлтого нормального цыплёнка вылупился вдруг из яйца маленький, но уже внешне законченный петушок, с
перьями, шпорами, гребешком, свисающим набок, настороженным, пожилым взглядом карих круглых глаз.
Самолётик.
Мальчик трёх-четырёх лет хнычет у киоска с бижутерией. Киоск ярко освещён, за стёклами висят разноцветные,
блестящие штучки: брелки, цепочки, часы, игрушки. По стеклянному прилавку кружится на одном месте
заводной самолётик из красной пластмассы. «Я хочу что-то вон там», - говорит мальчик, перестав на мгновение
нечленораздельно хныкать. Папа не хочет покупать. Чувствуется, что это выше понимания мальчика. Как можно
не купить эту красивую, жужжащую штучку?
Юность.
Бесконечная по ощущениям юность. Можно, кажется, бесконечно долго приближаться, как математическая
кривая, к некому пределу. Который потом и не замечаешь, как переходишь, и всё оказывается уже давно позади.
А пока все на тебя торжественно, восхищённо смотрят, прячут улыбки, будто тебе предстоит что-то
необыкновенное, о чём они знают, пережили это и теперь радуются за тебя, потому что ты уже созрел для этого.
\Воз.

1111

Ребята.
«Ребята, идите ко мне, я вам кое-что расскажу», - говорит детским непослушным языком мальчик лет шести.
Остальные выглядят взрослее его и не торопятся на его настойчивые крики. Только девочка подбежала к нему
через улицу...
Гол.
*
Белобрысый красивый мальчик забил гол. Белозубая улыбка человека, умеющего нравиться. Всё у него
получается. Гол - подтверждение того, что у него всё должно получаться. А то как же? Рад голу. Рад тому, что у
него всё получается. Рад тому, что вообще всё у него так ладно.
*
Мальчики во дворе играли в хоккей. Младший, с пластмассовой игрушечной клюшкой, упал, а старший, с
настоящей, забил гол.
«Красивый был момент».
Это всегда поражало, когда кто-то знал до мельчайших подробностей всё о футболе или о хоккее. Знали все
команды, тренеров, игроков по именам, их биографии, послужной список, все сплетни и «моменты»… Еще кучу
всяких подробностей, которые для некоторых были всегда китайской грамотой.
А эти знатоки способны были часами спорить, пересыпая свою речь фамилиями, датами, названиями турниров,
описаниями моментов...
Совсем так, как продвинутые шахматисты, знающие, чуть не дословно, все партии каких-нибудь гроссмейстеров,
не говоря уже о дебютах, продолжениях, вариантах и т.п.
С этим надо было вырасти, жить в этом мире наверное с пеленок. Чтобы этот язык, система понятий, история,
подробности входили в сознание и подсознание вместе с родным языком, формированием мировоззрения и т.д.
Это было не всем дано.

В начале.
Бегут дети, обгоняя родителей. Дети и их будущее. Так, а не наоборот... Вот так, как эта простолицая, круглая,
добрая женщина будут выглядеть и её дочки, которые пробежали мимо. Жизнерадостные, с блестящими
глазками, румяные и круглолицые как мама...
Равенство детей. Это как начало беговой дистанции. Все дети одинаковые, те же слова, те же интересы, те же
радости. Все красивы, умны... Между ними ещё не выросли непреодолимые преграды, как между взрослыми...
Физическая красота, образование, интеллектуальные различия, религия, происхождение... А пока они все
одинаково веселы, румяны, доверчивы, добры, простодушны.
Узнавание.
Что-то близкое к ужасу. Узнавание. Когда она повзрослеет. Её детская невинная, безопасная душа. Она вытянется
вместе с этим телом. Но тела всё равно станет вдруг, по ощущениям, больше той маленькой, помнимой души. И
надо будет узнать её, надо будет по-новому понять её и привыкнуть к ней. \
Нагота.
На речке. Белая кожа. Девичья нагота. Больно смотреть. Загар всё-таки снимает это впечатление чего-то
запретного. Как одежда. Матовая белизна. Чуть с желтизной. Молочная нетронутость, мягкость, неизбитость
жизнью, ненатруженность ног, бедер, спины. Неловкость, стыдливость. И цвет кожи - чистый, как у новых, ни
разу не стираных простыней. Всё это как бы выпадает из черного открытого купальника. Невольно отводишь
глаза. Больно смотреть.
Дружба.
Мальчик учится дружить. Его друзья вышли на «Достоевской». Через несколько секунд, когда уже начали
заходить в вагон пассажиры, мальчик рванул к выходу, пронзительно окликая своих друзей: «Саня! Женя!» Став
в дверях, он стал махать им рукой, вопя: «Саня, пока! Женя!..» И потом, когда поезд поехал, и он увидел их за
стеклом дверей, опять замахал рукой, но уже беззвучно.
В двух шагах…
В двух шагах от гениальности. Уже такой же весёлый, рассеянный, не от мира сего. Малахольный. Кучерявый,
возбуждённо шагающий почти по газону вдоль тротуара юноша лет шестнадцати. Улыбка большими губами,
1112

бледность лица, бормотание. Похож на парковых шахматных вундеркиндов. Начало легенд про детство гения.
Легенды накапливаются, ждут своего часа. Ожидание будущего. А может быть, ничего и не будет. Легенды не
востребуются. Два шага до гениальности не будут пройдены.
Воспитательные слова.
*
Воспитательные формулы. Работа учителя, усилия родителей направлены на придумывание воспитательных
формул. Моделирование ребёнка и управление моделью с помощью воспитательных формул.
*
Родители думают, что они говорят понятные вещи. Всегда кажется - найди нужные воспитательные слова, и всё
будет в порядке. Как они ошибаются.
*
Воспитывать - это значит говорить много лишних слов. Как у поэта. На грамм пользы - тонны словесной руды.
Мыслями пиликая. Пустота воспитательных слов.
*
«Фонаберия» или «фанаберия»? Как правильно? Это слово любила одна учительница русского языка и
литературы. Вообще, слово из лексикона школьных учителей. «Страшное», «ругательное» слово и в то же время
как бы словарное, разрешённое цензурой в стенах учебных заведений. Школьные учителя, родители – те, кто
вынужден «бороться» с детьми, постоянно испытывают недостаток слов («У меня слов нет!») для выражения
своих воспитательных и воспитательских эмоций.
*
Прокручиваются в голове воспитательные слова. Сами собой. Ничего нельзя поделать.
*
«Дворником будешь!». А сам? Академик? Генерал? Генеральный директор? Президент? Незаметно превратились
в занудных родителей. Возрастная испуганная серьёзность.
*
«А повести Белкина за тебя Пушкин читать будет?»
*
«Воспитательные» разговоры фрекен Бок. «Во-первых, сладкое портит фигуру, во-вторых, иди спать, втретьих, а-а… делай уроки… А что ещё? Что-то ещё надо… Ах, какая мука воспитывать… Да, вспомнила:
вымой руки!» Самое забавное, что это не преувеличение, не карикатура, а что ни на есть бытовая реальность.
*
Каникулы. Не знаешь сразу, как воспитывать, какие воспитательные слова ещё придумать? Вместо старых: «иди
делай уроки», «ложись спать, утром рано в школу»…
*
Родитель. Нечего спросить, нечего сказать. «Уроки сделал?» «Руки помыл?»
Эстафета поколений.
*
Упал. Ему немного больно, но это пустяки. Он боится, что сейчас мама будет ругать его за то, что он испачкал
ручки. А мама стесняется воспитывать его при всем честном народе.
Она еще с ним поговорит! В сторонке.
*
Мамочка своему несмышлёному дитяти, который что-то поднимает с земли: «Фу!»
Коротко, резко, подкреплено соответствующей интонацией.
Жёсткая дрессура.
*
«Удивись хоть чуть-чуть!», - одни из самых жалких и беспомощных воспитательных слов.
*
«Я кому тебе сказала!»
*
Мама учит дочь:
- Могут и летом закопать. Я тебе рассказывала. Ни с кем, нигде, никогда нельзя разговаривать. Ничего не
рассказывай.
- А если он хороший?
- А ты откуда знаешь, что он хороший?
*
- Аня, не стучи по подоконнику, там люди живут.
Аня скачет игрушечной коровой по жестяным отливам окон на первом этаже.
- Аня! Я кому сказала!
*
«Нынешние дети читать и не собираются!»
*
«Алёша, что ты делаешь? Ты покушал? Послушай! Ты всё взял? Телевизор выключил? Из сети? Помни, что на
уроках надо писать!»
1113

*
«Ты уже два раза сделала то, что я тебе запретила делать».
*
«Ты по-русски не понимаешь, будет по-плохому».
*
«Ты же хороший мальчик, не надо кусаться!»
*
«Марина, я иду с ремнём».
*
«Или ты глупая или не глупая».
*
«Ещё раз такое повторится! Ты меня понял!»
*
«Вот придём домой, станешь в угол!»
Но сынуля с ледянкой в руке, похоже, ещё не готов огорчаться. Может быть даже, эту его улыбку на
разгорячённом розовощёком лице можно назвать ироничной.
*
«Сорина! Здесь нельзя сорить! Подбери! Быстро!»
На самом деле её зовут Зарина.
*
«Хорошо, что голову не потерял!» - воспитательная формула. Оказывается, не такая далёкая от реальной
жизненной практики. Так с облегчением говорят родители, когда «на этот раз» всё обошлось с их чадами и
серьёзная опасность уже позади.
*
Учит сына, есть какой-то жирный пирожок и не пачкаться:
«Головой-то думай немножко!»
Не столько учит, сколько даёт общие указания.

Мнение.
Нет объективной истины в мировоззренческих вопросах. Есть личное мнение. Есть пафос. Есть своё собственное
духовное зрение. Для человека естественно его навязывать другим. Что он и делает. С этим трудно было
распутаться «раньше». Никто не сказал этого так. Учили уму-разуму, преподавали житейские истины, жизненную
практику, бытовой опыт, мировоззрение, практическое знание жизни и так далее. Но не предупреждали, что всё
может быть и не так, как они говорят. В это надо было безусловно верить. Пользоваться чужим опытом. И слова
для таких случаев заготовлены, соответствующие, воспитательные.
Папа.
Кричит. Чтобы поддержать эмоционально накал своего неудовольствия, которое непременно сойдёт без этого на
нет из-за его слабохарактерности и жалостливости.
Чувство вины.
*
Интересно, будет ли у нас чувство вины перед детьми? Чувство вины, ощущение своей допотопности, своей
неполноценности в сравнении с ними... Всё зависит от выбора ценностей. Буржуазные ценности - пожалуйте во
что-то похожее на бунт молодёжи 68 года. Нечто коммунистическое - тоже не устоять. Найдут чему
противостоять. Это закон.
*
Они вырастут и начнут мужественно понимать жизнь. А до тех пор их будет жалко. Когда они дорастут до этого
понимания, будет полегче. Станут вровень. Чувство вины хоть как-то снимется.

Разочарованность.
*
1114

Разочарованность. Детей - во взрослых и вообще в жизни. Взрослых - в детях. Какие-то неправильные модели, по
которым судят, оценивают друг друга. «Не мил». Замыкание на фразе. Необратимость детской разочарованности.
«Вышел из детства обиженным». И разочарованным.
*
Конечно, они затаились. Их всё это разочаровывает. И кажется чужим. А у них и своего навалом, невпроворот.
Стариковского. Где им переварить, пропустить через себя, да ещё и любовно пропустить, все эти утомительные
сложности давно и безнадёжно взрослых детей.
*
Обман.
Обманутся в радужных ожиданиях…
Взрослые всегда пытались снизить уровень надежд. Это же было и подсознательным самооправданием для них,
для их собственной жизни.
Прорастают в мир незаметно. Так что обман можно и не осознать. Потом это может перейти в понимание того,
что в порче этого мира никто специально, так это злокозненно не виноват, что все как-то где-то в общем-то… и
само собой. К тому времени этот мир уже будет их собственным. Претензии предъявлять будет глупо.
И все же… Они. На фоне этого мира… Жалко их. Перед этим узнаванием.
*
Жалость.
Весёлые, жизнерадостные детки. Полные надежд и ожиданий.
Становятся неопрятными растерянными взрослыми. После детства они потерялись в этой жизни.
Их жалко. Но когда подумаешь о том, сколько их – таких, жалетельного вещества души не хватает. И как быть?
Недоумеваешь. Почему все так?
И все напрасно. Жалеешь только о том, что обозримо. А те тьмы времён! Кто об них пожалеет?
Это как заброшенные старые кладбища. К ним прекращается жалость.
А в могилах доисторических кладбищ с удовольствием роются археологи.
*
Смотришь на них. И точно видишь в них бывших детей.
Они уже одутловатые, некоторые с животиками, с лысинами, даже с бакенбардами... Иные курят и пьют пиво.
Казалось бы – где тут дети!
Их выдаёт детское недоумение: «Что такое? Почему? Не понимаю!»
И еще растерянное уныние на лицах.

Прощение.
Они нас прощают. Они наивные, доверчивые. Их несёт вперёд их детское весёлое время, озабоченное только
впитыванием, проглатыванием кусками жизни со всем, что в ней есть. Они нас прощают. Они не помнят. Пока.
Пока? Это помнят их обидчики. Они рассуждают на тему «гений и злодейство». И им-то кажется, что ничто не
проходит бесследно. Что шаг уже сделан. И его не пройти назад.
Бутылки.
На пожарной, «незадымляемой» лестнице в окно было видно, как «бутылочники» играли в снежки. Бросили свой
бизнес – перехватывание друг у друга только что выпитых пивных бутылок у пивного киоска – и бросались
мокрым, липким оттепельным снегом в жестяной дорожный знак на столбе. Суровые, деловые дети вспомнили
детство.
Умения.
*
«А ты хорошо умеешь пересказывать», - спрашивает умненькая, в очёчках девочка примерно шести лет другую
девочку, с которой она идет, держа её за руку, по неширокой вытоптанной в грязном снегу дорожке. Мамы
девочек идут за ними. Неожиданные разговоры маленьких девочек. Наверняка это внушено им их родителями. На
этом этапе жизни девочки убеждены, что самое главное в жизни - это уметь пересказывать. Этапы: писать в
горшочек, завязывать шнурки, знать адрес и фамилию... Добрались и до пересказывания.
*
А ещё дети умеют не унывать.

1115

Мера пресечения.
Нюхом чувствуют своих. Школьники пятнадцати-шестнадцати лет. Если их больше трёх, всё вокруг как бы
перестаёт ими восприниматься. Только они, их тусовочный мирок. Стайные существа…
«Мера пресечения...» - объясняет им кто-то. Они толкутся в здании районной администрации. Где-то здесь
комиссия по несовершеннолетним, прокуратура, суд... Наверное, у кого-то из их подруг или приятелей
неприятности…
«Они не видели ещё до сих пор «оборотной стороны медали».
«Беспризорные».
*
Они уже всё узнали, всё увидели. Как им кажется. Им не жалко этого мира.
Как-то он не вошёл в них. Его красота, чудесные моменты, его сложность, удивительность, чудесность... Всего
этого не случилось в этих брошенных на самовоспитание Мауглей.
Смневаешься в том, что одноразового человека при таком жизненном раскладе можно исправить.
*
«Как с этим смириться?» Так. Это начинается, продолжается и кончается. Это кончится. Они пройдут по своей
короткой логической цепочке жизненного опыта. Они быстро всему научатся. Им весело, они играют в общение,
в детские остроты, у них свой примитивный мир интересов. Они очень напряжённо живут. Они быстро
изнашиваются...
«Конечно, с этим не примириться».
*
Эти два несчастных создания. Подростковые. Нюхачи, надо полагать. Грязные, прокопчённые. Нюхают что-то в
кулачке. Вернее один из них нюхает на ходу, другой ползёт сзади уже никакой. Серые безжизненные лица. У
того, что сзади, ещё не совсем утратилось что-то домашнее, семейное, «мамочкино» в лице.
Острое чувство жалости. К ним и к тем, кому они испортили жизнь. И думаешь, что, может быть, лучше бы их не
стало, но потом доходит, что это надо проживать до конца. Вымучить такое существование. Думаешь про него
«внутреннего». Про того, кто спрятан внутрь этой грязной бессмысленной оболочки. Смертной, быстро
изнашиваемой… На его счастье и пожизненно безутешное облегчение родителей.
*
Сидит на ступеньках какого-то закрытого ещё магазинчика, положил голову на колени и спит.
Сколько ему лет? Двадцать с небольшим.
За такого ещё могут беспокоиться дома.
«Радикальный ребёнок», - такое приходит в голову.
Так ждут его дома, беспокоятся или уже привыкли не ждать?
*
Эти злыдни обкуренные в подворотне… Они будто съевшие молодильных яблок бомжи с бомжихами. У них
лица уже с окончательным выражением.
*
Молодые люди. Толпой. Неопрятные, с матюками, пирсингами, драными джинсами, засаленными волосами,
несвежими лицами... Наверное какая-то группировка. Кто их разберёт!
Жизнь их перетасует, распихает по судьбам, по жизненным углам. Одни остепенятся, отмоются, вольются в образ
жизни обычных граждан. Другие дойдут до самого дна и там сгинут. Третьи так и останутся уже постаревшими
полугопниками.

Теория детства.
*
Детство - это состояние. Это непрерывное развитие, движение, формирование, становление, импульсы,
лихорадка, как на строительной площадке, аврал, катастрофа… Подчинённость только этому состоянию,
имеющему какие-то свои приоритеты, свой «закон», невидимый окружению. Каста, орден, ложа...
*
В детстве не воспринимаются мрачные премудрости. Детство - что-то отдельное от всей остальной человеческой
жизни.
«Судьба моя, за то всегда благодарю твой добрый гений, что смеха детская звезда живёт во мгле твоих
трагедий».
Это приблизительно то самое. Жизнь не сливается с детством. Детство существует вопреки остальной жизни. Оно
вложено в эту жизнь, но оно нечто совсем инородное.
Еще не успело оторваться окончательно от Божественного.
*
1116

Им все равно, какая погода, какой курс доллара, какая международная обстановка, какое «тысячелетие на
дворе»... Они существуют в своём мире, где всё перечисленное и многое еще другое не имеет никакого значения.
*
Просыпаются в человеческой плоти. Во всей прелести душевной невинности.
*
Дети гоняют мяч на дворовой спортплощадке, бегают, кричат, смеются...
Все просто, обыкновенно – ничего удивительного. Проходишь мимо.
Но вдруг будто откроется что-то чуть больше обычного и привычного, начнешь понимать что-то чуть глубже,
чуть полнее.
Например то, что у этих разгорячённых шумных мальчишек это самое начало. Легкомысленное, беспечное, почти
ничем не обременённое время, которое человечество дарит им. (В идеале, конечно). Все проблемное и трудное в
этом земном мире отложено до момента вступления их во взрослую жизнь.
И все понимают и принимают это безоговорочно!
Хоть для кого, детство – это некая общепризнанная константа земной жизни, которой подчиняется всё на белом
свете.
Эта удивительная предоставленность устройства жизни для легкомыслия молодости!
Все нутром чувствуют, что так и дожно быть. Так и не иначе. Даже самые, казалось, оторванные от таких
пафосных вещей.
Чего здесь больше человеческого или биологического?
*
- Не чувствует, что детство-то кончается!
- Кто? Он! В его-то годы! Не поздновато ли?
- Ну да! Сейчас такие дети. С длинным детством.
*
Они совсем не похожи на своих замученных жизнью мамочек! Своими улыбками! Будто им предстоит какая-то
другая, не похожая ни на что жизнь. И то правда! Как-то не представить, что и их ждёт такое же трудное
будущее. И куда-то навсегда пропадут их улыбки. Вот такие. Чуть смущённые, доверчивые к миру, улыбки
ожидания чудесных событий.
*
Всё вновь проявленное, вновь достигнутое, их свой, собственный новый опыт, новые открытия…
Это и радует, и удивляет, и печалит.
Они вступают в мир, вступают в эту длинную дорогу познания, которая не всегда оказывается такой же
радостной, как сейчас в самом начале.
Уже сейчас грустно и больно за них.
*
У ненормальных пьянчуг вдруг начинают вырастать совершенно нормальные, ангелоподобные дети. Когда
бывает нечто обратное, это не так поражает. Ведь людям свойственно портиться и ухудшаться.
Что с этими нормальными детьми их ненормальные родители успеют сделать? Может быть, еще рано
радоваться?
Может быть, у них нормальные бабушки с дедушками?
Или что-то ещё. Оберегающее.
Во всё это так запросто не заглянуть. И теорию не построить.
*
По кирпичной части забора – ну, откуда штакетник растёт – папа ведёт дочку за руку.
Это всем детям всегда интересно. Такое хождение.
Девочка всё время что-то спрашивает, а папа, с оглядкой на прохожих, что-то невнятно отвечает, чуть улыбаясь.
«Вводят детей в этот мир» - почему-то сразу начинаешь обобщать.
И детям и, похоже, взрослым это интересно.
*
- Сейчас велосипед уедет. Он один стоять не любит.
- Стоясь! Стоясь! Кому сказал!
У мамы талант мамы. Она знает, что сказать, как направить активность ребёнка в нужную сторону.

Познавая белый свет.
Коротышка лет семи. Может младше. «Шустрый шкет». Грязными руками утирает грязный нос. Торопливая
разболтанная походка делового человека. Пропитые родители, стоящие невдалеке, наверное, довольны его
самостоятельностью. Его пивными бутылками, за которыми он охотится возле киосков. Можно ли сказать, что он
познает жизнь?

1117

Детские лица.
*
Взгляд. Лицо мальчика, спешащего в школу. Благородство, доброта, неиспорченность…
Куда деваются такие лица у взрослых!
Переводишь взгляд на пассажиров автобуса и не можешь этого вообразить...
Жизнь ли их искажает или что-то в них, нестойкое, с готовностью изменяющееся при первой встрече с
недобрыми, конечно, людскими буднями? Или, опять же, не в лицах суть?
«На лицо ужасные, добрые внутри»?
Угадай! Они не украшают этот мир. Что можно с этим поделать? С биологией, с химией, с временем?.. Духовная
работа? Внутренний свет? То, что не стареет в человеке?..
Можно без конца гадать о них, о их сущности, о их внутреннем устройстве... Но ответ, наверное, всё же написан
жизнью на их лицах.
Что они в этом мире, эти лица? Может быть, эти, «автобусные», лица «более правильные», «истинные», «без
обману»?
Праздные вопросы.
*
Мальчик. Сколько любви и нежности было потрачено на это лицо!
Его простой, тихой мамой, идущей рядом.

Богатырь.
«Родить богатыря к исходу -бря». Хотят ли большинство граждан родить именно богатыря? То есть гиганта,
силача, атлета, Геракла, Шварценеггера..? Или им всё же нужен просто здоровый, пусть богатырски здоровый, а в
остальном нормальный, умный, а не только большой и сильный, ребёнок? Сказочные заявки.
Цинизм.
Цинизм. Это состояние взрослого. У молодых это скорее надо называть юношеской глупостью и
неосторожностью.
«Интим»
Мальчики идут мимо магазина «Интим». «Детям вход запрещён». – «Это только девочкам запрещено». В этом
есть логика: «Не ругайся! Здесь женщины». Или: «Что ты глупости говоришь при женщинах». А на самом деле
всё просто. На второй, стеклянной, матовой, двери заведения нарисован знак: в середине красной, перечёркнутой
окружности изображена девочка с косичками в разные стороны, конопатая и большеротая. Вроде Пеппи
Длинногочулка. Или Ани Распоповой.
Жест.
Мальчик. Неподражаемое, вроде как танцевальное, движение рукой и поворот вокруг своей оси. Довольный,
предвкушающий жест. Идущий от ощущения собственной красоты, избранности, удачливости. На мгновение
удалось это почувствовать. Красоту и избранность. Гармонию его красивого мира. Мир, оказывается, не един. Об
этом знаешь, но из-за привычки «жить у себя» забываешь, упускаешь из виду. Мир молодых, гармоничных. Мир
ласкающий, интересный, увлекающий, приветливый, приятно удивляющий... Ощущение света этого «не твоего»
мира. Почему это не может быть и твоим? Ведь все в ощущении, в интерпретировании... В лёгких как дуновение
ветерка вещах.
Мир её глазами.
Смотреть на мир её глазами. Вместе с ней. У детей это всегда: делать что-то интересное интересней с кем-то… А
они такие существа... Хоть и не приспособлены для некоторых вещей, но почему-то рядом с ними забываешь
друга Петю. С этим невозможно бороться. Да это и не приходит в голову...
«Только детские книги читать, только детские думы лелеять...»
Слёзы.
Слёзы и наполненные желанием, устремлённостью… мысли. Они и тогда ни к чему не приводили. Как детские
слёзы. Они и были детскими слезами, детскими мыслями, детскими желаниями. Они закономерней дождя. Они
порождаются душой с регулярностью порождения дождевых облаков, которым ничего не остаётся делать, как
только пролиться на землю. Бесследно. С неочевидной пользой. Трава гуще зеленела, солнце ярче сияло, пахло
острее и головокружительней... Жалко. Прошлогодний снег. И детские слёзы. И те бесследные, пережитые
1118

длинными ночами молодости мысли, мечты, надежды, желания. Которыми, казалось тогда, можно было затопить
всю вселенную. И от которых ничего теперь нет, кроме формального знания, что они были. Никто не захлебнулся
в этих слезах, не потонул в этих страстных мыслях. Это больше всего поражало и тогда. Это казалось
несправедливым, неправдоподобным, подрывавшим основы прямолинейной детской веры в миропорядок. Но
наступало утро. И не было времени на сожаления. Светило солнце, дул ветерок и гнал лёгкие белые облака.
«Внутренняя» жизнь.
В ощущениях родителей - дети живут свои жизни внутри их, родительских, жизней. У детей нет ощущения, что
они живут «внутри» чьей-то жизни. Они живут в открытом космосе внешнего мира.
Ласковый голос.
Она говорила с девочкой неестественно ласковым голосом. Так разговаривают злые воспитательницы детских
садиков с детьми в присутствии родителей.
Своеволие.
Своеволие. И что? И ничего, и ничего… Молодость, агрессия самоутверждения, иллюзии... Своеволие Буратино,
проткнувшего носом холст с нарисованным очагом. Чаще всего своеволие кончается чем-то подобным. Всё
смысловое в жизни, всё ценное как раз в некоем тонком, подобном холсту папы Карло с нарисованным очагом,
слое, созданном человеческим в человеке. И если его проткнуть своевольным носом ничего интересного не
произойдёт. «Парни, это всё туфта! Ничего там нет!»
Смех.
Детский смех. Дети показывают нам нашу утраченность, растраченность. Нашу траченность. И старость.
Фразы.
Фразы: «Мне родители достали...» и «Меня родители достали». Не расслышал, что именно было сказано в
разговоре девушек попавшихся навстречу.
Утро.
Эти дети уже на ногах. Наверное, у них нет дома ТВ. Или нет нормального дома.
Трамвайчики.
Бабушка и внучка: «...там, где трамвайчики спят...» Когда, в какой момент дети забывают те детские истории,
которые им рассказывают бабушки и мамы? Трамвайчики, красненькие, жёлтенькие, усталые, они тихонько стоят
один за другим, дремлют стоя, как-то непонятно подрагивая и позвякивая спросонья.
Игра.
Они, наверное, в самом деле, «даются». Они наши и не наши. Плоть от плоти. Но что такое плоть? Не в плоти
дело. Не о плоти речь. Откуда же они? От Г.Б.? Дадены. Для нас и для них. Мы серьёзны, мы хотим понять, у
каждого с возрастом вырастает как пирог на дрожжах своя «теория детства», мы яростно противостоим, мы
убиваемся в слезах, мы лопаемся от гордости и таем от умиления... А это всего лишь игра… А вдруг это всего
лишь игра?
Суворовец.
Суровый суворовец. Отказал бабушке, встречавшей его с поезда, в поцелуе. Отстранился, что-то буркнул.
Маленький «суворый сурововец».
Помнишь?
«Помнишь, как ты шёл между мамой и папой, и как они тебя поднимали за руки, и ты какое-то время летел над
асфальтом. Пока у мамы не уставала рука. А ты говорил: «Исё!» Помнишь?»
Чужое детство.
«Чужое детство». Вот оно. В него можно окунуться. Присесть в него. Булькнуть. Уйти в него с головой. Чужое ли
оно? Может быть, всё непрерывно продолжается? Может быть, это существует постоянно? Вероятно. Это мир
1119

только своих, детских, занятий, проблем, мыслей, настроений... Замкнутый мир. Туда так просто не попасть. Его
надо вспомнить.
Не рассказать…
Не рассказать все их прекрасные жизни, все их прелестные разговоры. Они проходят мимо. И их жизни, и их
разговоры. Уносят свои разговоры в свои неведомые длинные прекрасные жизни. Так думаешь, глядя на них,
слушая их.
Реплика.
«Воспитывать? Приучать? Закалять? Направлять на жизненном пути? Образовывать? Духовно обогащать?
Творить с чистого листа?.. Лысенковщина! Закаливание коров, зерновых, картофеля…»
Слова.
«Моко (кефир-молоко), адем (идем), абака, икама (реклама), бона (больно), факин (Брюс Вилис), беля, каная…»
Какое ждет его разочарование! От этого грустнее всего.
Буратины.
Школьники по утрам идут на занятия. Уныло смотрят в землю. Петербургские Буратины. Темно, сыро, спать
хочется. А они идут в школу, чтобы стать умненькими и благоразумненькими.
Теперь и раньше.
Раньше говорили: «Способный, но лентяй». А теперь: «Ну, он, конечно, не идиот...»
Преступление.
Пионер разбил стекло. Это было самое страшное пионерское преступление. «Надо вызвать его на совет отряда».
«Нет, лучше на совет дружины».
Не навредить.
*
NN. никогда не писал про воспитание. Из его, в основном негативного опыта нельзя было сделать каких-то
общечеловеческих пестолоцци-макаренкоподобных выводов. Просто муки мученические. Невозможность
отвлечься от самого себя, так как приходилось самому участвовать в педагогических ситуациях. Кроме того,
было и страшно. Страшно вовлекать в эту словесную непредсказуемую жизнь ещё и детей. Все остальные - ещё
куда ни шло, перетерпят, а они... Не дай Бог, что-то навредишь из-за собственной болтливости и графоманства.
*
«Нельзя проявлять естественный взрослый цинизм перед детьми. Неплохо бы вовремя вспоминать, что мы
испорченные взрослые. Нельзя даже говорить детям, что Деда Мороза не бывает!»
*
Неосторожное обращение с детьми... Их жизнь может, если не разбиться, то надтреснуть от действий неумелых,
неумных взрослых.
Это всеобщее и повсеместное - легкомысленное обращение.
Когда поймёшь это, уже поздно бывает. Вот и получаются такие!
А кто-то и во всю жизнь так и не понял.
*
«Я тебе сказала! Ты не поняла!»
Судя по громкости и интонации, может и ударить. Непослушную дочь. Подросткового возраста. Наверное есть за
что. Но это уже самый край в развитии детско-родительских отношений. Дальше продолжения может и не быть.
*
Жалобные взвизгивания собаки где-то на верхних этажах. В этом что-то детское. Обижают ребёнка. Может быть
даже, лупцуют и одновременно шипят на него, чтобы он громко не плакал.
Дети так же бестолковы и беспомощны за стенами квартир с их злыми или просто глупыми обитателями, во
власти которых они находится.

1120

Диктовки.
Умиротворяющее действие японских авторов. Лечебное чтение. Ещё минуту злился на непослушного ребёнка, а
тут продиктовал ему с учебными целями несколько предложений и почувствовал как в душе что-то теплеет, тает,
размягчается.
«...Гимпэй был потрясён неописуемой прелестью девушки. Одна полоска кожи повыше парусиновых туфель - и
та сводила с ума. Его сердце пронзила такая тоска, что он готов был умереть на месте, либо... либо убить
эту девушку».
Может быть, не стоило диктовать подобное десятилетнему мальчику.
Прятки.
Прятки. Два мальчика. Их интересуют даже не сам смысл, результат игры, а те ситуации, которые поминутно
возникают. Они даже не прячутся, а придумывают и тут же говорят друг другу то, как они бы спрятались. Особо
остроумные случаи развиваются ими обоими. Цель – найти друг друга, победить – иногда и вовсе теряется. Но
вот они начинают, наконец, играть, но всё превращается в сплошное веселье.
- Всё? - спрашивает «вóда».
- Я сам скажу, - кричит не успевший спрятаться мальчик.
- Всё?
- Я сам скажу!
- Всё?
- Я сам скажу!!
- Всё?
- Дурак.
Прогулка.
Он уже сделал уроки. Он привык быстро делать уроки. Уж с этим у него всё в порядке. Ещё не поздно, а он уже
сделал все уроки. И теперь сопровождает маму, прогуливающую Тоби. Они все втроём медленно идут по
обычному маршруту вокруг квартала. Мама говорит тихим голосом. Он смотрит на маму с лица безупречно
послушного ребёнка, радующего своих родителей. Он подтверждение их тихих воспитательных теорий. И на
Тоби отсветом падает сияние этой теории. Тоби тоже на редкость добропорядочная и воспитанная болонка.
Разбойники.
«Детей надо баловать, тогда из них вырастают настоящие разбойники». – Не сможем как следует избаловать –
денег не хватит, только испортим.
В юности.
Банальномыслие юности. Школьные сочинения. Всё это пёрло, конечно. Но оно было как раскладывание
обиходных вещей перед отправлением в дальнюю дорогу. Банальные: зубная щётка, полотенце, пальто,
тапочки…
Освоение мира в первом приближении. Закономерно. Но всё же как-то уязвляет.
Забота.
Саша: «Давай лечись, я с тобой не буду на старости лет возиться».
Мама: «Я понимаю, что это она так заботится, но всё равно реву от «хамской формы».
Пионерки.
Синие пионерские галстуки. Пионерки из Макдоналдса. По внешнему виду, по невинности полудетского лица пионерки. Но вот только пионерки не ленинские, а макдональдовские, синегалстучные, прилавочные.
Грустное давление.
Кажется, что от этого грустного давления на них, что-то изменится… Вера в грустное давление, в обиду.
Дети.
*
«Есть такое понятие – “дети”».
*
Свежие, чистенькие, 10-13-летние, пахнущие барбарисками.
*
1121

Все дети похожи друг на друга. Собачьи, кошачьи, человечьи...
*
«О, Господи Боже!» - и закрываешь глаза от ощущения непереносимости какой-то мысли.
*
Хочется, чтобы их ум поспел, чтобы их сознание окрепло и способность к пониманию развилась. И все для того,
чтобы они могли с достоинством принять то неизбежное в жизни каждого человека осознание мира, в который
они попали.
*
Господь Бог на них надеется. Старый, наивный Боже. Не на кого больше. Если не они, то тогда в пору закрыть
всю эту лавочку к едрене…
*
Они прямо от Бога. Улыбка, отношение к людям, к миру...
Все-таки задумано это хорошо. И мир этот предназначен для чего-то лучшего.
Но вот не получается как-то. Попадают в этот мир. И уходят эти лица, эти улыбки, это отношение к людям и к
миру.
*
«Молодые, глупые, щенячьи лица. Сердце заходится! Такая волна жалости подкатывает, если подумаешь!»
*
«Все-таки в мире есть дети! Несмотря на их родителей».
*
Они бегают друг за другом по коридору и смеются цветочным смехом.
Цветочный мёд. Гречишный.
*
Дети. Спрятаны у жизни за пазухой. Сберегаются до времени от этой жизни. Улыбаешься им. Радуешься за них.
*
Не знаешь, что хуже, что невыносимей, - огорчающие дети или огорченные дети.
*
От мысли об этом жить уже не хочется. И хочется только ненавидеть.
Ничто другое не заводит так сильно и непреодолимо как мысли о «доме малютки».
*
Что выйдет из их детской красоты? Кто знает! А пока что они растворяют в себе этот разнообразный мир. Ну, или
подмешивают себя к этому разнообразному миру. На его счастье.
Может быть, все ужасы Западной цивилизации нарастают, оттого что там стало меньше детей. Их уже не хватает
для самоочищения мира.
*
Они знают, конечно, что они дети. То есть, что не взрослые. Но не знают, что это на самом деле в этой
одноразовой жизни означает.
Их беспечность естественна и непосредственна. Но вряд ли они хорошо понимают, что им положено радоваться
этому. И что лучше, чем сейчас, им уже не будет.
*
Может быть, главное, для чего родятся люди, - это для того, чтобы побыть детьми.
*
«Ещё совсем маленькие дети. С мамочками, с папочками... Не надоест смотреть, слушать. Это первоначальный
лепет, первозданное восприятие нашей жизни... И восхищаться таким вот устройством этого мира, в котором все
это можно видеть, слышать. И это возобновляется опять и опять!
Но потом дети вырастают. И чем больше они становятся похожими на взрослых, тем... Ну, это понятно».
*
Ребёнок. Совершенствуется. Не смешно ли!
*
Нравится, что они бегают друг за другом по коридору и смеются цветочным смехом.
Из него получается цветочный мёд.
*
- Что вам помогает?
- А вот эти самые придурочные дети.
*
Вырвали первый зуб.
Есть что порассказать. О этой жизни.
*
Дети хотят, чтобы их жалели. Некоторые даже любят, когда их жалеют.
Они грустные люди.
*
Дети. Они сразу отделяют своё от взрослого, от стариковского...
У них с самого начала всё своё. У каждого своё. Почти не пересекающееся, не совпадающее с не «своим».
Из этого совершенно объяснимо вырастают конфликты.
*
1122

Люди будто не из детей получаются. Дети, кажется, ничего общего с ними не имеют.
*
Дети не понимают глупых шуток.
*
Родители любят и умеют отдавать детей в первый класс.
*
«Какие у них колокольчики в смехе! Больше, кажется, сравнить не с чем».
*
«Жалко детей. Им чаще всего не везёт с родителями».
*
«Какие у них колокольчики в смехе! Больше, кажется, сравнить не с чем».
*
«У детей радостная душа».
*
«Громкие дети».
*
Интернет: «Счастье – это, когда наши дети оказались хорошими людьми».
Хороший оборот – «оказались». Вдруг. Никто не ожидал, а они оказались.
*
- Разговаривать самому с собой странно. А петь?
- Наверное не так странно.
- Видишь девочку, прогуливающую свою собачку. Она не только поёт, а еще и пританцовывает.
- Ну, это нормально.
- «Дети, дети, куда вас подети!»
- Ещё говорят: «Что за наказание этот ребёнок!»
- Много чего говорят.
- Так чего больше в детях наказания или награды родителям?
- Такие серьёзные вопросы задаёшь! Это становится ясно не сразу. И вообще любую награду надо заслужить.
- Награду за выслугу лет.
- Вроде того.
- Хорошо бы не посмертно.
- Скажешь тоже!
*
Дети кричат во дворе. Дети весело кричали.
Пусть кричат. Они играют. Главное, чтобы радостно. А старики потерпят.
*
Они смиряются, в конце концов, со своими особенностями. Видят, что эти особенности и у их мам, и ничего
страшного с ними не произошло, что они живут с ними достаточно благополучно. Это касается хоть чего,
начиная с веснушек и кончая комплексами психо-физических особенностей.
Они наблюдаются у мам, значит и дитю можно с ними жить. Всё просто. А как иначе!
*
- Дети придают оптимизма в жизни. Иллюзия самого начала. Хоть не своего, так детей.
- Из той же истории – внуки.
- Эка хватил! Где ж их взять!
*
- Но он не унывает! Так кажется
- Это хорошо. Главное, чтобы они не унывали! Это главное. А то чувствуешь, что виноват в чём-то.
- Таки да! Виноват. Все всегда виноваты.
*
Она их родила, растила, любила, жалела, боялась за них. Они легкомысленно относились к этому, были
своевольными, делали глупости по жизни. А она? Что она могла поделать! Она сделала свою работу в этом мире.
Жизнь текла. Что ей оставалось? Смотреть вслед сыновьям. И бояться за ним. И ночами не спать.
В некоторых поселяется какая-то смутно чувствуемая обида. Вот они честно, с полной отдачей сделали своё
земное дело. Из них вышло то большое и разнообразное будущее этого мира. Вышло и, не прощаясь, ушло,
покинуло.
Это чувство пустоты после твоей главной жизни... И непонимание, и обида...
Это у многих. Только не у неё. Она так не умеет. У неё ничего такого. В этой её безропотности чувствуется чтото животное. Может быть, и слава Богу!
*
«Бедный дрессированный ребёнок!»
*
Дети. Им постоянно нужно подтверждение правильности их жизни.

1123

Дети и мир.
*
«Мир не может быть плохим, ведь в нем существуют дети.
Потом, правда, дети вызревают во взрослых. И портятся.
Как-то портятся. Это несомненно. С этим не поспоришь.
И с ними вместе портится мир. И с этим не поспоришь!
И все равно! Мир не может быть плохим. В нем есть дети».
*
И нечто совсем противоположное.
Самые чудесные вундеркинды не спасают этот мир!
Их самих иногда надо спасать.
*
Девочка на самокате. Совсем малышовая девочка на самокате. Солнечный вечер, довольно тепло. И девочка
улыбается. Как-то торжествующе, переполненно! Но с достоинством.
Думаешь, что этого достаточно этому миру, этой жизни. Этой улыбки, этого улыбающегося ребёнка.
Чего ж еще!
*
- Дети постоянно подправляют, исправляют понимание этого неласкового, ущербного мира.
- Маленькие.
- Что?
- И не свои.
*
Мир в детской простоте.
*
- Дети нам даны?
- Даны.
- Они нам даны и даны этому миру?
- Правильно.
- Даны тому будущему – зреющему – миру?
- Куда ты клонишь?
- Что ж это за мир такой, для которого нам даны эти такие дети!
- Дети как дети!
*
- По-детски всё видит, всё замечает. Этому иногда удивляешься.
- Дети многое видят, многое замечают, а взрослые об этом даже не догадываются.
- Видят и ничего не говорят. Не выдают себя.
- Партизаны!
- И мотают на ус.

Лимонадный возраст.
Расположение детей, купленное лимонадом или мороженым. Возраст детей, когда их расположение можно
купить лимонадом или мороженым. «Лимонадный» возраст».
Учёба.
*
«Читать и учить одно, чтобы читать и учить другое, чтобы читать и учить третье…»
*
«М. Пруст. Это о чем?» – «Как сказать… Это то, до чего можно не добраться…»
И дальше про необходимость чтения, чтобы подниматься по неким ступеням к чему-то так же высоко и для
многих недоступно лежащему, как и М.П.
Воспитательный момент, пропущенный мимо ушей. И это при том, что «понятливость» возрастает.
Всё происходит само собой. Всё-таки учится человек подсознанием. Сознание никогда бы не поспело за
развёртывающимся перед человеком миром.

1124

Магазин.
- Баба, давай икру купим.
- Ты кашу не съел сегодня.
Бабушка и внук четырёх-пяти лет.
«Баба» даже не улыбнётся. Она в этом пятилетнем мире, где всё так же серьёзно, как и во взрослом.
Саша.
*
«Назаров тебе не поддастся», - Саша в ответ на угрозу отца «выстегать» в случае плохого поведения сына и его
друзей из детского сада.
*
Саша и родители.
- … Вы противопоставляете…
- Что? Что мы противопоставляем?
- Вы говорите «хочешь хлеба с маслом», а сами не хотите.
- Что мы не хотим?
- Не хотите давать.
- Ну, вот же – даю.
- Вы говорите: «Хочешь, Саша, кушать?», а сами не хотите давать.
- Ну, ведь даю.
Конечно, мама хитрит, не хочет признать, что сын поймал её на неискренности. Родители торопятся на работу,
некогда им заниматься булками с маслом. Отсюда интонация, уловленная Сашей. Словами предлагают, а про
себя хотят, чтобы он отказался. 6 лет. Он уже всё понимает. С ним нельзя уже как с двухлетней Людочкой.
*
- Скинула кафтан зелёный лето…
- Одевайся! Я тебе сейчас скину кафтан!
- Не понимаю.
- Я тебе сейчас пойму!
*
- Сашочек, посмотри-ка вон солнышко красное. Слышь!
- Что?
- Солнышко, говорю, красное. Видишь?
- Где?
- Да вот же.
- Где?
- Солнце видишь?
- Вижу.
- Ну, вот я и говорю, солнце красное.
- Да оно же не красное.
- А какое?
- Не такое какое-то.
- Тьфу, дурак.

Детство.
Мальчик в инвалидном кресле и его мама зарабатывают в метро, прося милостыню в вагонах. Мальчик хочет сам
кататься на коляске. Он, смеясь, рвётся от мамы, вертя колеса… Ему весело. Его ещё не взяло за живое. Ему ещё
только лет десять. Ему хочется укатить от мамы… Ужас бесконечности его разнообразной жизни. Всё ещё
впереди. А пока его увлекают эти колёсные детские развлечения.
Отцы и дети.
*
«Отец всегда будто чему-то удивлялся. И относился с каким-то даже недоверием. Сомневался в
происхождении. Может быть его поражало несходство… Во всём. Нет, не его порода. «Епиходовщина!» ругался он девичьей фамилией матери…
1125

Но сейчас-то, наверное, насмотревшись внуков, признал-таки. Понял, что «бывает». Увидел, что это
«несходство» не только с ним приключилось».
Они нам даны. На воспитание?.. Общего между нами – самую малость. Что-то несущественное. А мы всю жизнь
пытаемся притянуть один другого ближе к своему. И получается борьба поколений. Те самые «Отцы и дети».
*
Отцы с сильной волей… Они выдавливают, как штамп, из детских душ свою выверенную копию… Выдавленные
до тончайшей оболочки сынки.
*
Отцы. Смешные на фоне детей. Сами по себе они еще о-го-го! А рядом… А в общении с ними… Сплошной
конфуз. Жалкое зрелище. Как так получается – непонятно. Ведь они, отцы эти самые, еще как бы и сами еще
дети. Сами по себе. А рядом… А в общении… Ни с того ни сего! Вдруг! Только потому, что прошло каких-то
молниеносных пятнадцать-шестнадцать лет.
*
Облегченный вариант родителей. Экспериментальная модель.
*
«Ночью приехал, бля!..»
Детсадовского возраста сын слышит этот разговор по мобильнику и все понимает. Но он мал еще батю учить!
Молоко на губах... И так далее. Он немного гордится, что перед ним открыли кусок настоящей взрослой жизни.
Что его приобщили. Пригодится по жизни.
*
Папочка учит понурого сына, который наверное пожаловался на проблемы в садике:
«Относись с улыбкой!»
Правильный папаша.
Наверное для взаимопонимания важно быть однопородными. Чтобы по генам передавались реакции на мир,
способы решения проблем... Если этого не знать, можно зря сотрясать воздух, тщетно добиваясь понимания.
*
А этот учит сына уверенности в себе. Эта уверенность может быть ни на чем не основанной - все равно! Он не
выдаст себя. Это навык, приобретённый в определённой жёсткой, «неумильной» жизненной среде. Здесь всё на
свете –знания, силу, умения и другие основания для уверенности - часто заменяет психологическая устойчивость.
Видимость, фикция, блеф... Может быть, другого этому миру и не нужно.
*
Пытаешься их понять... Ищешь, пытаешься проникнуться тем, чем они живут. Ищешь объяснения их словам,
мыслям, поступкам...
Считаешь, что мир сложен, малопонятен, непредсказуем. Но ничего не можешь им об этом сказать. Зная наперёд,
что это не дойдёт до них, - этот чужой стариковский опыт.
Они инстинктивно отталкиваются от всяких таких отвлечённостей. Что надо, они уже, как смогли, поняли и
теперь пользуются этим пониманием как умеют. А другого понимания им пока не надо.
«Что тут понимать! Надо прожить жизнь не мучительно, без пафоса... Попросту».
*
Всегда есть соблазн свалить всё на непонимание поколений. Упорней всего думаешь именно так.
Но подкрадываются мысли другого направления:
«Что если это обыкновенная разнопородность. И понимание невозможно в принципе!»
Это неутешительно. Но через привыкание к этому, может быть, надо пройти. Привыкаешь же к таким мыслям с
другими людьми. Привычка большое дело. И кончится взаимная нервотрёпка. Сразу же увидится возможность
другого подхода, снимутся вопросы, претензии, кончится противостояние.
Коммуналка. Даже в ней находятся формы мирного сосуществования. Это не так сложно.
*
«Отцы и дети». Это болезненная тема. Во все века.
Но не так, как у Тургенева. Острее, тоскливее, непереносимее. Что Иван Сергеевич мог понимать в этом!
*
Не внушил, не передал… что? А пустяки - бестолково-романтическое отношение к жизни, к способу жизни, к
смыслу жизни...
*
Дочери. С ними всё понятней. Более-менее. У них есть их «женская» жизненная программа, которая определяет
их поведение и планы на будущее.
А у сыновей, бывает, на годы – путанный, бестолковый непродуктивный, а главное неопределённой
длительности возрастной период вхождения во взрослую, самостоятельную жизнь. Не о чём говорить с ними в
это время. Они и не захотят.
Может быть, и правильно. Может быть, это время как-то полезно скажется на будущем, в будущем, но не сразу,
не теперь.
Сыновей ещё нужно дождаться.

1126

Витя.
«…Витя! И побыстрей иди». Витя побежал, не оглядываясь. Пробежал метров... двадцать. Чтобы мама была
спокойна. Ну, всё, она уже не видит. Можно не спешить. Пройтись, балансируя, по поребрику, поиграть с
флажком, взятым в школу, поговорить с самим собой... Вольная жизнь!.. Утром мама разбудит, накормит
завтраком, поправит воротник рубашки под курточкой, поможет вдеть руки в лямки ранца… Скажет несколько
воспитательных формул и отпустит. Витя уже большой. Он пойдёт три квартала сам. Сначала торопясь, а потом
как захочется.
«Двухзубые».
*
Зубки. Ложечкой можно постучать, но ничего не видно.
*
Ночью проснётся, если его долго переодевать или соску никак не найти, и жалобно, как-то совсем не так как
днём, плачет. Днём плачет, если его не кормят, требовательно, полукричит, надрывается. А ночью – трогательно,
беззащитно, так сказать, искренне, просто от малости, от страха перед непонятным большим миром. Ночь, мрак, с
ним что-то делают, куда-то переставляют, над ним склоняются тени. И всё это в тишине. Как не плакать. И тогда
возьмёшь его на руки, он повсхлипывает ещё чуть-чуть и умолкнет, глядя в окно на свет уличных фонарей, на
редкие огни в доме напротив. Потом ему дают немного молока, он жадно пососёт-пососёт и откидывается на бок,
как проваливается в сон. Вот такие они «двухзубые».
*
Прислушивается. Не слышен ли отдалённый плач. Помимо воли, даже если Д. рядом с ним.

Детские игры.
*
Две девочки недалеко от художественной школы. Игра в называния цветов. Сложная игра.
«Красный. Моя формулировка – красно-оранжевый. Кончаю формулировку. Приступаю к заданию».
«У тебя одна поймайка и три дотроги».
«Формулировка: коричнево-серый… Дурочка».
«Ты не имеешь право ловить. Надо сказать «кончаю формулировки, приступаю к заданию».
«Короче, я выиграла».
«Можно сдаться добровольно».
«Рапорт. Сдаюсь добровольно. Конец рапорта». …
Смесь бега и ломания языка…
«Ты зря меня так ловишь».
*
- Играем в «Матрицу». Я чур Попрыгун. А ты Росомаха.
- А я?
– А ты Химера.
– Не хочу! Химера женщина.
– Ну и что. Зато она силу забирает. И раны зализывает. Мыслями управляет.
*
Три поросёнка.
«Мы три поросёнка. Нас два, потому что один умер. Вот и осталось только два».
А так они три поросёнка.
*
«Московские прятки или обычные?»
*
«Давай поиграем не в трудное. В кошки-мышки, в сову и мышку…»
*
«Я рыба-пила». – «А я рыба моторная пила».
*
Это не пистолет у мальчика в руках, а «пестик».
*
- Мы играем в мясорубку».
- Как это?
- Я тебя запятнала, ты – мясорубка… Коля, он мясорубка.
*
1127

Катюша - ябеда. А он всё равно с ней играет. В Леопольда.
*
Описание пластилиновой композиции:
«Это котёнок марсианина, это настоящий марсианин, это рыбка марсианина».
*
Играют в конкурс красоты. Уже почти девки, вот-вот… Поэтому и игры такие. На излёте детства.
Ещё всё это - на детской площадке, и мамочки их ещё стоят поблизости, присматривая.
«Вызывается красавица Черняева Кристина! Трёхкратная олимпийская чемпионка по боксу и сумо!»
«Очаровательная рыжая девушка по имени Маслова Анастасия!»
Подсказывают друг другу, добавляют и поправляют «диктора».
Им весело.
*
Толстяка в очках не берут играть. Хотя он вышел гулять со своим футбольным мячом.
Неподкупные жестокие мальчики.
- Пацаны, вы куда?
- Куда надо! - коротко и ясно.
Но толстый в очках мальчик не расплакался и не пошёл домой. Для него все это в порядке вещей?
*
Игра воображения.
«Рыцарь, вооружённый холодным оружием типа меч».
Игра начинается с игры воображения. «Давай ты как будто...» «Давай я как будто был в цирке и встретил там
тебя. В тебя там втыкали холодное оружие типа меч».

Игрушки.
*
Мир игрушек вырастает вместе с ними. Модельки прекратятся в настоящие "Мерсы" и "Шевроле", пистолетики и
автоматики, не дай Бог!, превратятся в оружие, убивающее по-настоящему.
*
Мальчику купили игрушечный пистолетик. Он идёт, весело что-то рассказывая мамочке.
Сегодня от неё он больше ничего не захочет.
*
Старый игрушечный электромоторчик. Завалялся в ящике стола.
Жалко выбросить. Больно смотреть.

Взрослые.
Взрослые уже не имеют морального права влезать на забор и расхаживать по нему, держась за чугунную
решётку.
Дела.
«Мишка должен позвонить». Вот и все дела пока. Кончились школьные дела, других пока нет. Только Мишка
должен позвонить.
Художественная школа.
«Тебя за это похвалили? Неужели у других ещё хуже», - некая мамаша. «Художественно», - преподавательница.
Она должна сказать что-то комплементарное, а иначе детей перестанут приводить. Её работа. Отработка. Всегда
даже на обезьянью мазню можно сказать: «Художественно». Или: «Живописно».
Маменька.
У маменьки есть большой жёлтый кошелёк. А он вежливый маленький мальчик. Маменька открывает большой
жёлтый кошелёк, чтобы достать ему денежку на мороженое. Она раздумывает на ходу, пока открывает свой
большой жёлтый кошелёк. Мальчик внимательно следит за происходящим, взглядом, слабенькой улыбкой,
вежливым робким видом подбадривает маменьку. Маменька колеблется. Ей не жалко, но ведь в большом жёлтом
1128

кошельке только заветный полтинник и… и изрядное количество железных денег. На мороженое должно хватить.
Окончание этой сцены остаётся за кадром. Дала ли добрая маменька денежку вежливому скромному мальчику
или нет? Дала, конечно. Как же без мороженого.
Тринадцать.
Ей уже тринадцать. Она полнотелая и ростом с маму. Истерически смеясь, она рассказывает какую-то школьную
историю. Мама подавленно молчит. Её удивляет и пугает эта прорывающаяся самостоятельная жизнь в бывшей
ещё недавно плаксивой затюканной девочке. Мама плохо слушает дочь, не отдаёт себе отчёта, что истории
дочери – смешные. Не улыбнётся. Она думает о том, что вот в эти тринадцать дочериных лет вместилась вся её
жизнь от беспечного замужества сразу после института…
Мальчик из ларька.
«Зачем учиться? - рассуждает этот мальчик из ларька. - Считать я уже умею…» Да, он уже настоящий мужчина.
Может и семью содержать. Какая там школа, романтика, Хафиз, Саади, Омар Хайям! Или Расул Гамзатов?
«Внучик».
Не успела нарадоваться на внучика, а он уже курит. И матом наверное ругается.
Не бей!
«Мамочка, не бей! Я больше не буду!» – «Больше и не надо», - специально спокойным голосом. Почти острота,
насмешка, интеллектуальное превосходство. Домашняя обстановка располагает. Самоутверждаются. Вдали от
посторонних глаз. С себе подобными – это у них не всегда получается. А тут есть, где разгуляться.
Тогда и сейчас.
*
Подвалы, чердаки, рогатки, мечи из палок, «бляшки», «банки», казаки-разбойники…
Они уже как-то выросли без всего этого.
Как это на них повлияет?
На них и на мир в целом.
*
Канавы
Кругом канавы, а детей нет. Дети не играют в канавах… Не хватает детей на все канавы, которые роют по городу.
Рождаемость снизилась, а трубопроводы и кабели требуют перекладки… А канавы отличные, аккуратные,
ручной разработки. И размер подходящий – профиль канавы идеально подходит к госту 10-12-летних детей. И
канавы с двух сторон. На той стороне немцы, на этой – русские...

Мальчик вырастет.
Он толстенький мальчик. Его мама ведёт за ручку. Он вырастет. И будто ничего этого не будет. Всё это
забудется. Это не будет иметь никакого отношения к его жизни. Будто он не был никогда толстеньким
мальчиком, которого мама вела по улице.
Детдомовцы.
Они самоформируются? Самоорганизующаяся среда. Зона, казарма, детдом, интернат… Какие правила здесь
действуют? Почему всякий раз воспроизводится эта специфическая среда, обстановка, взаимоотношения? Или
необходима бродильная закваска, чтобы выпечь из произвольно собранной группы людей зону или казарму?
Наверное психологи знают ответ на этот вопрос… Забыл добавить ещё одну разновидность сообщества,
построенного по тем же законам – стаю. Собачья стая. Вот кому все остальные подражают.
Вот такие они…
Они скрепляют собой фамильные узы. Не только потому, что детей всегда жалко, но и просто потому, что дети
есть дети. Они ничего не знают о всяких сложностях тех людей, с которыми им доводится жить. Их задача расти,
получать, узнавать, радоваться, любить, быть любимыми и обласканными… Они-то и не дают замкнуться в
обидах, в мрачномыслии… Они возвращают взрослых от их как бы сверхсерьёзных проблем к простому,
1129

бестолковому миропроживанию. Своими почемучными вопросами, весёлостью, любвеобилием, неутомимым
интересом к миру, своей детской неиспорченностью… И жизнь должна продолжаться, несмотря ни на что. Так
нужно этим маленьким существам, доверенным нам.
Плач.
Мальчику лет шесть. Он так смешно плачет. Плач его вызывает не раздражение, не сочувствие, не жалость… а
улыбку. Может быть, это называется умилением. Какие проблемы у шестилетки при таком плаче на плече у
мамочки, встретившей его после бассейна? Такой смешной ручеёк его слёз. И всё это как летняя гроза: в минуту
пролетит, и засветит снова солнце.
Счастливое детство.
Вполне счастливое детство. Не считая музыки из музыкальной школы.
Возраст.
Мальчики выскочили покурить из дома культуры. Ломающиеся полудетские голоса. Отошли от входа за угол.
Возраст. Стесняются курить на людях.
«У тебя скакалка? Ты умеешь через неё прыгать?» Другой возраст. Измеряемый другими умениями. Возраст
девочки.
Жалость.
*
Ему что-то не купили, кроме того, ему жарко в тёплой куртке, и он устал ходить с родителями по их непонятным
делам... Он плачет сам по себе, они идут сами по себе. Они ведут его в тоскливое продолжение этой жизни.
Сейчас приведут его домой, заставят мыть руки, есть суп… Отругают, а может быть, и шлёпнут за то, что «трепал
нервы» на улице.
*
Детей жальче. Родителей тоже жалко, но не так удушающе. Это наверное в нас инстинктовое, от наших
биологических предков. Хотя это и можно как-то на словах объяснять. Например, тем, что детям всё только ещё
предстоит. Узнать, понять, ощутить острой болью. И им не помочь будет. В их беспечности.
*
«Жалко их наивности. До слез».
*
Этот молодой электрик... Он идёт в компании коллег с собрания по структуризации службы. Они обсуждают
какие-то денежные дела. Зарплаты, премии...
Робкие надежды на улучшение благосостояния... Начало жизни...
Вот он, этот молодой электрик, сидит дома вечером за ужином на кухне. Рядом папа с мамой. У них щемит
сердце от любви и жалости, когда они глядят на сынулю. Всё ли у него получится? Не огорчится ли он прежде
времени? Они и радуются за сына и предчувствуют всё то будущее, которое ему предстоит.
Наверное это будущее будет не сильно отличаться от того, что было в их собственной жизни.
Оттого и щемит.
*
Дети. Их уже заранее жалеешь. Им только предстоит ещё увидеть, осознать, пропустить через себя то
неизбывное, что открывается постепенно человеку в жизни – то, что мир в своём изменении постоянно и
разрушается на наших глазах и при нашем участии.
Мир не может без этого. Разрушение и созидание, рождение и смерть,... Всё рядом, всё тут же, всё почти
одновременно. Не останавливаясь, не делая исключений...
Детям ещё предстоит поразиться, а может быть, ужаснуться этому. И как-то научиться принимать этот мир во
всей его полноте, не впадая в безрадостное оцепенение и растерянность!
*
Весёлый больной ребёнок. С мамой или бабушкой.
С бабушкой! Это бы многое объясняло.
Весёлый и больной. И ничего с его головой не поделать.
Когда уйдёт бабушка, и его поместят в учреждение...
Начнутся недетские физиологические изменения... Природа будет исступлённо пробивать себе дорогу.
Это всегда страшно видеть в таких.
Исступление вместо просто детской весёлости.
*
«Страшно за них. Кончается определённый, тянущийся с рождения период. Может быть, это настоящее
взросление. Мы вступаем в новое будущее. И нам всем страшно.
Или, может быть, вступают они, а страшно им?»
*
1130

В этой к ним любви становится больше боли и жалости.
Пользование словами, которые не очень понятно объясняют человека. Нужно ещё что-то разъяснять, дополнять,
оговаривать...
*
Улыбнулся ребёнку. Тому как девочка, шедшая с мамой, смешно ходит. Как-то неровно, с забеганием вперёд,
вертляво...
Потом когда миновал их, подумал о том, что то смешное в девочке – это от её болезни.
И тут же вспомнил, что мама девочки была в возрасте. Это имеет значение.
Если это была не бабушка, конечно.

Память.
*
Детский ужас перед неотвратимым наказанием. Теперь уже неважно за что, мало ли… Это сравнимо только с
ночными, тоже детскими, кошмарами. По степени всеобъемлющего, именно - какого-то объёмного,
пронизывающего каждую клеточку - ужаса. Это не убрать из сознания. Разве какими-то фантастическими
способами, вроде той вспышки света в фильме «Люди в чёрном». «Память о пребывании в брюхе
межгалактического таракана». Годы ничего не стирают. Меняется отношение к этому, но не стирается ощущение
ужаса. Психическая травма? Кто знает? У взрослых к этому, похоже, осталось «лёгкое» отношение. Две стороны
медали. Разный, не встречающийся опыт у этих сторон одних ситуаций. Это неустранимо. И нечем это всё
заслонить. В прошлом нет ничего такого. Не за что спрятаться.
*
Купили пальто. М. не выказал восторга. Это привело КК в бешенство. Это постепенно закипающее страшное
бешенство. Страшнее этого ничего в жизни не бывало.
На пике бешенства: «Скотина! Ты должен благодарить на коленях! На колени! Я тебе покажу!»

Небо.
Дети выскочили из подворотни. «Луна!» «Звезда!» На ещё голубом небе – тонкий серпик молодой луны и звезда.
Кафе.
«В следующий раз туда пойдём», - ребёнок уже знает, что в это кафе по дороге заходят «в следующий раз». Сам
подсказывает.
Первое разочарование.
Мальчик Федя. Это с ним впервые. Что-то не так. Кто-то вдруг впервые сделал что-то не такое.
Это как если бы в первый раз наказали щеночка. Или с ним приключилось что-то больное. Ни за что. Кошка
ткнула острым когтём в нос, на лапу кто-то наступил…
Самое первое разочарование. Буквально – номер один. Сделан гигантский шаг.
Что для чего.
«Человек рождается для детства, а не для взрослой жизни, как принято считать. Взрослая жизнь – средство для
порождения нового детства».
Понимание.
Этот шестилетка понимает, что ему курить ещё рано. Его двенадцатилетнему брату уже можно, а ему ещё рано.
Понимает. Эти малолетки из неблагополучных семей всё начинают понимать раньше своих коллег по детскому
саду.
Воспитательная практика.
*
1131

Воспитыватели. Воспитывают. Кто как может. Отсюда такое разнообразие получающихся в результате
«воспитательного процесса» людей.
Попадаются и невоспитанные. Будто их совсем не воспитывали. Но кто-то или что-то все равно воспитывает. Без
этого не бывает.
*
Тщетность воспитательных усилий. Родительские хотения и предпочтения. Они совершенно не идут в дело. Они
формируют идеологию взрослого мира. Для этого и нужны. Период воспитывания – одновременно период
самоорганизации и самоопределения по всем жизненным вопросам. Когда что-то начинают понимать. Часть
энергии понимания изливается на головы детей. Бесполезно.
*
Проблемы человечества при желании можно свести к проблемам воспитания. Как научить? Как передавать
знания? Как добиваться понимания? Как укреплять знания, чтобы они не терялись при смене эпох, от народа к
народу? В воспитании детей этого никак не достигнуть. Куда уж что-то более масштабное!
*
А эти... Они очень жёсткие. Трудно даже представить, что с такой жёсткостью можно в жизни делать? На что
она? На что она может сгодиться? Для какого она мира? Что из мира этой жёсткости может получиться?
Холодные, бесслёзные, жёсткие дети? Не дай Бог!
*
Воспитание по большей части сводится к системе запретов: то нельзя, это не делай, туда не ходи, не кричи, не
показывай пальцем, не высовывай язык, не корчи рожи, не высовывайся, с этим мальчиком не дружи, не обижай
братика, не ходи по лужам, не груби, не шмыгай носом, не кусайся, не плюйся...
Ну, или что-то командное: оденься теплее, доедай кашу, ложись спать, делай уроки, беги в школу, вымой руки,
вставай сейчас же, вытирай ноги, приведи себя в порядок, молчи, когда тебя спрашивают...
Что-то идущее из сознательного опыта, из житейской мудрости почти не воспринимается на слух. До всего
доходят своим умом на собственном опыте без помощи воспитывателей.
Что-то внушить трудно, а запретить проще.
*
«Задачи? Известное дело! Помочь научиться жить осмысленно, помочь притерпеться к разному в этой жизни, не
делать скоропалительных выводов, находить смысл в разнообразии мира, не ожесточаться, не отчаиваться, не
глупить... Только вот - воспитывание это или нет? – не понятно».
*
А они хорошо умеют соскакивать с нудных воспитательных разговоров. На раз!
Иногда это даже вызывает уважение у воспитывателей.
*
«Может быть, начнут прислушиваться к родителям... Может быть, появится понимание, сходное с пониманием
родителей...» Родительские надежды.
Не подвергаемый анализу, осмыслению, систематизации опыт «народного» стихийного воспитания.
Воспитывания.
Незанаученный, бывает, с эксцессами, в надежде на то, что традиция вывезет каким-то чудесным образом. Как
это было веками.
*
«Правильное воспитание». «19 заповедей Марии Монтессори для родителей».
Умные вещи, с которыми соглашаешься с удовольствием. Это в общем виде. Те, кто понимает и принимает это,
живут по этим правилам и без Монтессори. А все остальные... Им это не поможет.
Такие вещи нельзя формализовать. Им следуют по каким-то недоказуемым убеждённостям. Чувствуешь, что так
правильно – и всё!
*
Типичная «правильная» мамочка. Она совершенно правильно все делает. И в жизни, и в воспитании детей.
Самое ужасное, что это ни от чего не гарантирует.
*
Мамочку боится не потому, что она может наказать, занудства ее опасается. Это для него мука мученическая.
*
Воспитательная суета. Тысяча мелочей. На которые надо разбиться. Изнутри.
*
«Заразить» кинематографом и литературой... Чтобы не оторвать было! Как? Зачем? Это же так понятно! Это ведь
- как заглядывание в чужое сознание! Как другие, не-Я, решают всякие проблемы? Чем лечатся в жизни?
Сопоставление своих представлений с чужими. Проверка. И поиск, поиск... Ответов-то окончательных и
бесповоротных нет. Их надо искать. Как искали прежде, во все века, как будут искать и после. Всегда! Вот
причина заинтересованности и в кино, и в литературе, и в других искусствах. Еще в чем-то. В каких-то науках. В
философии! Работать надо. Должны появляться вопросы, на которые захочется найти ответы.
Почему-то эта «зараза» не подхватывается.
И не оторвать только от «стрелялок».
*
Много раз пытался быть строгим.
*
1132

«В спешке понавоспитывали детей. И вот!»
*
Научить жить нельзя. Но сказать все те умеренно полезные правильные слова обязаны.
*
Добру надо учить, а злу дети сами научатся.
Это парафраз на тему высказывания М. Мамардашвили. У него: «Зло делается само собой, стихийно, спонтанно,
… а добро делается специально, и каждый раз должно делаться снова».
И еще тот же мотив:
«Ум – это то, что мы думаем, а глупость – то, что думается в нас само собой. Сама собой проявляется
глупость, а для того, чтобы проявился ум, нужно очень постараться».
*
Жёсткая, натренированная в воспитании подростков мамаша. И сам объект воспитания...
Подросток... Хотя какой там подросток! На подбородке и на щеках курчавится первая поросль.
Считает себя умнее всех. Уж во всяком случае, умнее разных строгих воспитательниц.
- Все так!
- Не хочу как все.
Никто пока не победил. Но... Известное дело – будущее за молодыми.
*
«Всё казалось и посейчас кажется, что они сами лучше знают, что и как им делать.
И вот закрадываются сомнения.
ККК в своё время тоже беспокоился. Но всё обошлось как-то. Не лучшим образом, конечно, но всё же. А тут
сомнения гораздо более обоснованные, кратно более обоснованные. Так кажется.
И никак не повлиять, ничего не предпринять.
Смертельный страх!
Почти ничего не контролировал. И даже не знал, как это делать.
А если бы контролировал?
Это интересная тема. Надо или не надо контролировать? Возможен или не возможен в принципе – этот самый
контроль? Что можно контролировать? Как это делать?
Большие сомнения на этот счёт. Никогда ничего нигде не контролировал. Все шло как-то само собой. По воле
Божьей. Не только в этом.
Отчего же этот страх? Старость? Вечерний тупик? Какие-то сдвиги в психике? Что-то ещё?»
*
Учит племянницу:
«А ты пригубила так... И сидишь».
Учит правильным вещам.
*
Перестать уже протаскивать все их проблемы и сложности через soi-même!
Раньше, когда у «маленьких деток были и маленькие бедки», это как-то еще можно было делать. Но вот они уже
совсем взрослые, и это почти невозможно.
В первую очередь потому, что они сами не примут помощи со стороны предков с их заскорузлым опытом.
И конечно, речь идет о проблемах общих, широких, неподъёмных для любого человека.
Миропонимание, отношение к людям и к жизни, что-то еще, но столь же, бывает, трудно формулируемое.
*
Считается, что специально воспитывать ненужно. Что-то объяснять, пример показывать – и всё! Это ещё у Л.Н.
есть в «Круге чтения».
В обычной, простой, не киношной, жизни так и есть. Живут себе рядом, наблюдают друг друга.
Родители смотрят, чтобы дети не баловались, были сыты одеты-обуты... И это нормально.
Но есть сомнения. Бывают ведь сложные виды воспитания. К примеру, когда бросают как щенка в воду и
говорят: «Плыви!»
Для этого требуются какие-то другие родители, с другим жизненным опытом, с другим – особым, железным,
нордическим, непробиваемым - характером.
А если его не хватает?
*
«Неужели это я говорю!» – с ужасом думает обычно добренький папаша, отчитывая провинившегося сынка.
Молодому папаше и самому становится скучно и тоскливо от процесса воспитывания.
*
Думает, может быть, удастся исправить породу. Мичуринскими методами.
*
«Не учат правильному отношению к жизни. Раньше это приходило через религию. Теперь никак».
*
Их встраивают в образование. Как-то дисциплинируют, нормализуют, усредняют, причёсывают, подравнивают
под более-менее жизнеспособный шаблон молодого человека.
*
- Может быть, воспитание – это не шутки! Не мелочи, не пустяки. Всё имеет значение и последствия.
Неочевидные.
1133

- Ты будто до сих пор сомневался в этом!
*
Воспитание – миф или реальность?
Воспитание спецсловами, внушениями, запретами и наказаниями...
Будем ли мы виноваты в случае чего?
А может быть, всё и обойдётся.
*
Воспитывание – это то же «послушание». Хочешь – не хочешь.
*
«Двоечницей будешь!» - пугает её мать.
Какая пока ещё спокойная, почти шутливая фаза будущего, которое начинается сейчас.
Бестолкового, трудного, полунищего, мерзко-бытового будущего! Так может показаться постороннему.
Кем она будет? Будет ли кем? Кем-то будет.
Может быть, люди ценят себя такими, какие они есть. Это со стороны кажется, что быть двоечницей это
жизненная трагедия, а ей всё нравится. Всё её родное, привычное, на своём месте, и ничего чужого ей не нужно.
Не пропадёт! Хоть и двоечницей!
*
- Детей к бабушкам надо привозить в готовом виде. Недовоспитанные полуфабрикаты некоторым из них не
нужны.
- Это что же за бабушки такие!
- Встречаются.
*
«Конечно, это всегда было баловство, а не воспитание. Куда кривая вывезет».
*
- Лезут не в своё дело! Если много прожили, значит можно...
Мамочка жалуется сыну на кого-то, кто остался за кадром.
Учит сына не уважать старших.
*
- Лысенковщина в психологии: убеждение в том, что человеческую породу можно улучшить путём воспитания,
помещения в соответствующие условия.
- Породу не породу, а что-то можно. Улучшить.
*
Улица.
«Морожено? Морожено зимой не продают», - без запинки обманывает бабушка внучку.
*
Куда ж она побежала, слегка потешно, от бабушки и сестрички?
Ага! Посмотреть на огоньки!
На ограждении спуска в какой-то подвальный магазинчик вывесили новогоднюю гирлянду.
Воспитывает в бабушке что-то хоть умильное. Пытается.
*
- А это дом?
- Да.
- А это крыша?
- А это крыша.
- А это?
- А ты как считаешь? Ты как считаешь сама?
*
Мама учит дочку переходить дорогу:
«Надо всё равно смотреть. Кто-то глупый попадётся...»
*
Универсам «Верный».
Папаша и две дочери.
«Дети, вы знаете, что попрошайничество в магазине карается... тюрьмой».
Они пошли вдоль полок с продуктами. И дочери совсем ничего даже не просили!
Они просто подзывали папу к какому-то товару и показывали. Молча.
Это называется красноречивым молчанием.
*
«Ашан».
«Зачем тебе это нужно!» – помогает маме воспитывать младшую сестрёнку, отнимая у неё пакетики с
огородными семенами.
Красивенькие пакетики с картинками огурцов, помидор, капусты...
*
Дети. Некогда было ими заниматься как следует. ТВ-воспитание, Дисней-воспитание...
*
Папа. Сердитый. Но добрый. Не ударит. Только покричит.
1134

Дочь подавлена, сломлена, опрокинута его гневом. Он нависает над ней – большой, сердитый…
Но добрый. Покричит и не ударит.
*
Добродушный выговор или недобродушное молчание. Что действенней?
*
Он как бы знает по себе, как надо воспитывать сына. Знает, что́ детские души его породы, из его рода-племени
могут выносить, как их можно давить, подчинять себе…
Уверенность в запасе прочности, уверенность в том, что он не перегнёт палку, не переусердствует. Эта
уверенность написана на лице. Удивляешься этой неколебимости, так как внешне – по объёмам мышечнокостной массы – соотношение между воспитателем и воспитуемым переносишь и на духовную сферу.
Удивляешься и не веришь, что хватит породной, унаследованной родо-племенной стойкости.
И ещё. Не можешь представить, что́ в жизни может быть настолько важным, чтобы вызывать такую невероятную
по мощи и сверхсерьёзности реакцию. Что он мог наделать - этот четырех-пятилетний испуганный заморыш?
*
«Ты будешь умницей?»
Конечно, она будет пока умницей.
*
Какие-то странные усилия по жизни. Задаваемые отвлечёнными намерениями и целями.
Музыка – одно из таких усилий.
Музыка «для детей».
*
Сто двадцать театров одновременно поставили пьесу Радзинского «Сто четыре страницы о любви».
Это вызвало смех. «Что смешного?» Как объяснить? Пустился в пространные объяснения «в общем».
Как объяснить сразу, в какой стране он начинает жить? Сколько ему ещё предстоит узнать интересного в этом
смысле.
Если придётся! Можно же, как большинство, не принимать этого в голову. Обойтись.
Все объяснения чуть не свелись к обыкновенному воспитыванию – к тому, что надо впитывать в себя культуру,
чтобы испытывать интеллектуальные удовольствия. От умных людей, книг, фильмов, музыки…
*
Уговаривает сынишку не проситься на ручки.
«Нам осталось чуть-чуть и куплю подкрепиться».
Такой ход? Сыночек колеблется. На лице его озабоченность. Призадумался.
*
Воспитательный пафос. Его много тратится. В нём много демонстративного.
*
- Мамочка учит ребёнка курить.
- Что ты говоришь! Где?
- Вот видишь – курит, а ребёнок внимательно на неё смотрит.
- И что?
- Она показывает, как это надо делать.
- Дурак!
- Ну, почему же?
*
«Мальчики! Только спокойно!»
Видимо мамочка имела в виду пирожные в витрине «Буше».
*
Воспитание? Иван Иванович тоже воспитывал, воспитывал, а потом жалел и раскаивался.

Металлисты.
Родители, наверное, не нарадуются на детей-металлистов. Те так нетребовательны к одежде! Им бы что-то
черное, немаркое, грубое, однофасонное…
Таня.
Таня тихо плачет. Поэтому дед не торопится её пожалеть, войти в её положение, пойти ей навстречу… А Тане
никак не догадаться заплакать погромче – на всю детскую площадку. Чтобы деду стало стыдно перед чужими
мамами и бабушками…
Плохо она плачет. Неубедительно. Искренне, натурально, трогательно, но… тихо. Так можно плакать на крупном
плане в кино, а в театре, да еще в реальных декорациях не услышат, не проникнутся.
1135

Цветочный период.
То, что в них. Чистейшее - потому как природное. Как в щенках, как в котятах, в том – что нас умиляет.
Свежайшее. Новоявленное в мир. Чистота даже в первых проявлениях испорченности.
Они изумлённо глядят на мир. Впитывая его в себя. Как жалко этого их периода! Цветочного. Только что
распустившегося. Как жаль!
Металлоконструкция.
В землю врыта кривая, ржавая, но еще достаточно мощная и неколебимая стальная балка. Швеллер.
«С ним-то уж не справиться этим хулиганствующим малолеткам, - думаешь с удовлетворением. - Это им не
деревья, не скамейки, не водосточные трубы, не горки и качели на детской площадке. Это им не по зубам, не по
рукам и не по ногам…»
Эстафета поколений.
*
Мы только их дети. Нам не войти под сумрачные своды их сознания, построенного по правилам и
обстоятельствам их жизни, их времени. Мы им кажемся ничтожными и легкомысленными.
На своих детей мы смотрим с таким же недоумением, спрашивая себя и их: «Неужели все это так уж непонятно?»
Непонятно. И нам, и им… И так без конца.
*
Они вырастают. Доверчивые, беспомощные, предсказуемые, всегда под рукой… Родные человечки.
И вот вырастают. В новых людей. С ними впору знакомиться, изучать как и всех посторонних новых людей.
Рано или поздно, но все меняются. До неузнавания.
И то детское, весёлое, ласковое, щенячье… исчезнет в них.

Суп.
- Только обещай, что сейчас придём, покушаем суп! Ладно?
- Лано.
Самостоятельность.
«Самостоятельность? Ладно. Пусть будет самостоятельным. При нас».
Показ.
«Знаете, как моя мама прыгает? Показать?»
И он показывает, смеша приятелей.
«Она не мо-о-ожет!»
Люди.
Люди будто не из детей получаются. Дети, кажется, ничего общего с ними не имеют.
Открытия.
«Деда Мороза не бывает, а люди умирают», - детские открытия.
Детское.
Играет на струнах влюблённости. Игра. Что-то попросить или, наоборот, предложить. Пустячки: ручку,
карандаш, книгу…
Всё, что будет во взрослой жизни, с этим не сравнится.
Зоологический музей.
Чучела. «Они же детки, они играются», - папа объясняет жанровую сценку с участием чучел детёнышей неважно
каких животных. По воле чучельников они застыли навечно в живых забавных позах в момент беззаботных игр.
1136

Пингвинчики, медвежата, верблюжата, лисята, сайги… А вот выложен под стеклом в научных целях «помет
щенков».
Дорога.
Ждёшь, пока проедет машина. Вместе с этим малышом, которого брат ведёт в садик. Простодушно и
внимательно ждёшь. Что такое?! Куда пропали обычные нетерпение и злость?! Вот и автомобилист на третьей
пережидаемой машине тоже что-то почувствовал и пропустил нас. Вдруг промелькнул на мгновенье какой-то
почти невозможный мир. Мир простодушия, терпения, наивной доброты, любопытства, спокойствия… Этому
мальчику некуда спешить, он никуда не опаздывает, его не толкает в спину уязвлённое самолюбие… Он не
извратил в своём сознании этот мир, не включился еще в бессмысленные и бестолковые человеческие игры.
Чужой опыт.
*
Родители с их заскорузлым опытом. Что они и их опыт для детей? Почти ничто.
Этот банальный родительский опыт и самим родителям кажется не таким уж важным. В нем нет никаких
откровений. Все элементарно. Простые вещи. Которые скучно обсуждать.
Из-за его простоты этот опыт кажется легко обходимым. Такое впечатление, что можно и без него. Не учитывать,
опустить, пропустить…
*
«Предки – одним словом! Все время спотыкаются о свой жизненный опыт. Что же и им об него спотыкаться!»

Парни.
В джинсах, с «реальными» рюкзаками на спине, с «правильными» короткими причёсками… Только один из них
очень прост. Тот, что в больших ботинках или сапогах. На нем дешёвые, похожие на штаны пожарного, джинсы,
вместо рюкзака на плече его сумка с поддельным фирменным знаком. А наместо лёгких удобных туфель или
кроссовок - большущие на толстой подошве полусапоги. Они теплы и уродливы. «Гады» - одним словом…
Но, Стоп! Может быть, это не «с простота», а такой «прикид». Может быть, в его группировке только так и ходят.
«Заскорузло».
Мужик.
Он кажется очень взрослым. Мужик! С куревом, матерком, уверенностью с приятелями, развязностью с
девушками…
Уверенный в себе мужичок.
Нужно заставить себя понимать, что ему на самом деле всего лет одиннадцать-двенадцать.
Тётка.
«Сашок! А, Сашок!» - жизнь с бестолковой, бедной тёткой. Она толстая, простодушная, добрая, тёплая, глупая…
Её так смешно обманывать. Сашку.
Встреча.
Увидел Свету, побежал, заливаясь. И она ответила ему заливчатым малышовым смехом.
Они умеют смеяться.
Достижение.
Чего он добился в воспитании? То, что дети не боятся родителя? Может быть, это глупое и опасное достижение,
но на большее он оказался не способным.
Только-то. Избежал страха во взаимоотношениях.
Петя Смирнов.
А ведь этого афро-россиянина с ранцем зовут Петя Смирнов. А его бледнолицего друга зовут Васин Коля. И их
по очереди вызывают отвечать. «Смирнов, иди к доске». А потом при случае: «Завтра с родителями в школу!»
Полный родительский комплект он приведёт? Кто ж приводит полный! Тут и простой советский Васин придёт с
одной мамой.
1137

Радость.
Дети. Для радости. Для чего ж еще? Вот мальчик едет с мамой в электричке. В садик, который на соседней
станции. Мальчик шалит. Не сильно, в меру. Радость в нем. Безотчётная. И эта радость отсветом падает на маму.
И она тоже щурит свои корейско-китайские монголоидные глаза. И на губах чуть обозначается, угадывается
улыбка.
Пай-девочка.
«Мама, когда будут деньги, ты мне купишь…», - скромно, робко, сознательно.
Такой безнадёгой веет от этого понимания ребёнком ограниченности финансовых возможностей родителей!
Она как сама себе сказки рассказывает.
«А что и помечтать нельзя?!»
Когда плачут дети.
«Да, да... Все плохо, и жизнь не сложилась...»
Уроки безутешности.
Ребёнку кажется, что он может умолить. Преодолеть силой плача даже самую каменную душу взрослого. Его
отчаяние опускается до самого последнего дна бездонной человеческой души. И ничего, и ничего… Все
напрасно.
Глаза.
Дети. Они люди с надеждой. Может быть, это она делает их лица такими особенными. Это любопытство, наивное
ожидание в глазах. Ничего плохого не ждут. Зачем тогда их появление на свет, зачем тогда родители, зачем их
радость, их нежное отношение, если этот мир ужасен!
У взрослых глаза уже не о том.
ОК
*
Нагрубила учительнице. Неадекватной реакцией на плохую оценку. Вместо того, чтобы расстроиться,
расплакаться - хладнокровно сказала «ОК!» и вышла в коридор.
Там она, конечно поплакала. По-детски. Но уже более закалёнными слезами. Не так безутешно.
*
Это хрупкое «ОК»! Под ним, за ним может быть все что угодно. Оно ни от чего по-настоящему не закрывает.
Эта уязвимость вызывает слёзную жалость, которую ничем не утолить.

Проект.
Дети. Прекрасные лица. Прекрасные как проект жизни. Вот только сразу за этим начинается строймонтаж!
На перемене.
Мальчики. Все с зажигалками, все с пачками сигарет. И девочки. Одноклассницы. Смотрят. Скромницы.
Увидеть, услышать...
*
Папа с интересом смотрит на плачущего младенца. Он пока только изучает вопрос.
*
Девочка на перемене между двумя уроками сольфеджио:
«Твою мать! Твою мать!»
Что-то не так в её портфельчике.
*
Ребёнок в коляске весело не спал.
*
1138

Мальчик бойцовой породы.
*
Утро. Ведут своих зайчиков в детские садики.
*
Бледненькое, анемичное личико с привычкой к плачу. Папа тянет её за ручку. А она тянет за собой синюю
пластмассовую лопатку.
*
Идет с лёгкой блаженной улыбкой. Она думает о том, как она сейчас придёт в садик и покажет своего плюшевого
мишку тому мальчику. И чтобы другие девочки видели!
*
«Классические» дети. Будто сошли с картинок на пакетах молочной смеси.
*
- Мам!
- А!
- Ты заберёшь меня раньше?
Унылым, но осторожным голосом. Осторожным – чтобы не огорчать мамочку.
*
Она воспитывает тихим, но кипяще-шипящим голосом. А сын орёт «на публику» - на всю платформу «Старой
деревни».
*
Мама торопится жить, а ребёнок не может еще так быстро ходить и плачет.
*
Надел наушники. «Чик-чик! Я в домике».
*
Детское застолье. Из напитков – Кока-Кола. Если пить, то что-то вредное. Чтобы как по-взрослому.
*
Эта монгольская девочка... Улыбнулась так открыто, будто в самом деле что-то вдруг открылось, распахнулось –
сразу и настежь. Такое человеческое свойство. Может быть, от Божественной сущности.
На улице самые интересные люди – это дети.
*
Отряд школьников младших классов. Впереди шла самая умная девочка.
*
Мама и больной, ковыляющий на вывернутых ногах сын лет шести.
Весёлый мальчик и мрачная мать.
*
Одного роста. Но девочка умнее. Она не всему смеётся. А он рыгочет.
*
Детки изумлённо, даже несколько испуганно смотрят на бородатого мужика проехавшего мимо них на самокате.
Пора бы уже привыкнуть к нынешним взрослым!
*
Мамы разговаривают на улице. А между ними - на своём уровне - их «поколенные» дети. Тоже разговаривают.
Так же солидно, обстоятельно...
*
Крик истерящего ребёнка. Крик вылупляется из ребенка. Из самого нутра. Ребёнок выворачивается наизнанку в
крике.
*
На параде.
Девочка сидит на папиной шее и держится ладошками за его открытый высокий лоб.
Оттого и высокий, что это её ладошечки.
Она счастливо всем улыбается.
*
Улица. Мальчик в очках с толстыми стёклами. Мамочка катит его в коляске.
- О! О! - мальчик то ли кряхтит, то ли что-то хочет сказать, но еще не может.
Мамочка останавливается и целует сына в лобик.
- Все?
- Да.
И они продолжают путь.
*
Зелень в волосах. Зелёная прядь. Это у нее от молодости. Или от глупости? От молодой еще глупости.
Молодо-зелено!
*
«Это и всё!» - думает мальчик, которого ведут из кафе с дня рождения. У него нарисованные усы на
разочарованном лице. Уже домой! И подарков так мало! И они такие неинтересные!
*
1139

Метро. Девочка увидела безногого, одетого в камуфляж «просителя», перекатывающегося в вагона в вагон метро
на доске с колёсами, и помахала ему рукой. Папа, который вёл девочку, дёрнул слегка девочку за руку.
С девочкой наверное что-то не так. Она оглянулась назад и показала совершенно случайному старику поднятый
вверх большой палец и произнесла: «Жевачка!» Папа опять дёрнул её за руку. Он уже привык наверное. И она
привыкла. Не огорчается от этих дёрганий. Поминутных.
Так все время одёргивают глупых собачек, которым на прогулке все на свете интересно, и они поминутно
пытаются куда-то убежать, где-то остановиться, что-то унюхав. Они тоже не огорчаются и не держат зла на
хозяев, дёргающих их за поводок, оттаскивающих от куч мусора на тротуаре...
*
Бабушка мальчику подарила пятьдесят рублей. Он сначала порассуждал о том, что когда ему дадут еще пятьдесят
рублей, у него будет их аж сто! Потом он поехал на своём велосипедике, держа в руках денежную бумажку и
напевая:
«У меня пейсят рублей, у меня пейсят рублей...»
По дороге встретился мальчик такого же детсадикового возраста. Богатенький Буратино и перед ним покрутил
синенькой бумажкой.
*
Бежит. Упал. Оглянулся назад. Видит, мама далеко, пожалеть некому. Поднялся и побежал дальше. Даже не
заплакал.
*
Мальчик в бушлатике. И его маленький братик. Ангельские лица…
А у их мамы лицо злое. Она купила одну луковицу и одну морковку…
Она научит их злости?
Не она, так кто-то другой. Охотники найдутся.
*
Ребёнок затаился в коляске.
*
Её трогает это по-старушечьи серьезное кряхтение и бормотание. Утром, по дороге в садик. Она находит это
забавным.
*
Она даже булочку аккуратно кушает. Булочка похожа на ватрушку с повидлом. Она аккуратно и ровно обгрызает
её по кругу вокруг темной повидловой середины. Приближается зубками к эпицентру. Некоторые девочки такие.
*
Борьба ребёнка с маминой жадностью или, скорее, с маминой относительной неплатежеспособностью с
помощью обид. Хорошо, что без истерики! А просто тихо обижается.
Но и это не все! Обижается тихо и почти незаметно. Чтобы мама не впечатлилась и не взорвалась возгласом:
«Наконец, это невыносимо!»
*
Её громкие шаги по утрам, когда им еще можно спать, их даже успокаивают. Значит мама еще дома. И вообще в
жизни все в порядке.
*
Мамочка несёт ребёнка в ручной коляске-корзине.
Она устанет лет через пятнадцать-двадцать.
*
Большой, 60-го наверное размера, маменькин сынок. В черных брюках и белой рубашке с длинными рукавами.
Тот случай, когда говорят: «Что выросло, то выросло».
*
Папа бежит за дочкой, едущей по тротуару на самокате.
Девочка едет быстро. На розовом распаренном лице – хитрая улыбка.
*
«Деньги тратить не надо!»
Дети уныло смотрят в пространство перед собой.
Видно, что мамочка приучает их к бедности.
*
Созвучие просыпанного как сухой горошек детского смеха и стрекотание по плитке самоката, на котором едет
мальчик. А другой мальчик его догоняет. И они смеются. Вот так. Рассыпчато.
*
Остановились на полпути. Папа стоит рядом, а мама присела на корточки и с улыбкой уговаривает дочку идти в
садик. Что-то объясняет. Поможет ли!
У родителей бывает безвыходная ситуация. Им не до детей, бывает. А детям – не до родительских ситуаций.
*
Мамочка что-то сказочным голоском рассказывает ребёночку по дороге в садик. Что-то, может быть, обещает.
Обманное. Но ребёнок верит. Что ни наговоришь, чтобы поддержать в дитяти это доверчивое ожидание!
Морозным январским утром.
*
Довольно крупная девочка. Может быть, в этом году ждёт её первый класс.
1140

Папа ей что-то говорит, и она ему ласково отвечает.
Ну, все хватит! Она перегородила ему дорогу, стала перед ним и подняла руки вверх.
И папа понёс её. В обнимку. Она его - за шею, а он – за ноги. И идёт!
Сильный папа.
*
Улица. Близнецы на самокатиках со светящимися колёсиками.
У одного из них «гоночный самокат».
«И-и-у-у!»
*
Мамочка вынуждена рассказывать сынуле про запасное колесо, привешенное сзади к внедорожнику. Некому что
ли больше рассказывать? В их усечённом семействе.
*
Медленно идут. Папаша рассказывает, как ей интересно и хорошо будет в садике.
И как ещё лучше – вечером, когда папочка заберёт её из садика.
*
Идёт не рядом с мамой. Обидели ребёночка. Беззвучно плачет, опустив голову. Кривится её рот... Но громкие
звуки издавать боится. Маме не понравится!
*
Подзаборный пьяный бомж... Ещё не старый. Грязный, рваный... Повалился на тротуар у стенки дома на
Социалистической.
Девочка с папой на одном самокате проезжали мимо.
- Человек так болен... – засмеялась девочка.
Девочка понимает, что имеет в виду. Наверное родители в таких осторожных выражениях как-то объяснили ей,
что такое бывает с некоторыми дядями. Она и пользуется этими словами. Больше ей знать пока не положено.
*
Детские голоса во дворе. Опять поссорились. Опять девочка притворно плачет.
*
«У тебя очень сильно нету денег?»
И смотрит с надеждой в глаза. Врёт мама или не врёт?
*
Только отдельные, единичные папаши гуляют со своими сынишками в такую противную погоду с моросящим
дождём. Но ведь гуляют! И даже некоторые детишки пинают мячики. Довольно уныло, надо сказать.
*
Монотонно, без перерывов идёт и повторяет: «Не хочу! Не хочу!»
Понятно, чего она не хочет сырым мрачным ноябрьским утром, - садика.
Но мама не реагирует. Она идёт с извиняющейся улыбкой и молчит.
Извиняющаяся улыбка - для встречных прохожих.
*
Бабушка что-то убедительно говорит поколенному внучку. А ребёнок задумчиво смотрит на старушку:
обманывает она или не обманывает. Опыта ещё не накопил. Никак не сообразит.
*
Не сразу понял, чего хотела эта девочка. Хотела на ручки! И вот папа сжалился над ней. И она сияет от
удовольствия. Она ещё такая маленькая и лёгкая, что папаша мог бы без особенных усилий доставлять ей эту
радость по первому требованию.
*
Мальчик в окне дома, где-то на верхних этажах, кричал прохожим плохое слово «ублюдок» и прятался.
Непростое слово. Замысловатое. Сложнообъясняемое. Этим и привлекшее внимание мальчика. Сгодившееся. Для
детской забавы.
*
Дочка у неё получилась какая-то болезненная, с маленьким бескровным личиком... Замухрышка. Таких называли
раньше «золотушными». В очёчках с детсадовского возраста.
Она к мамочке тоже так относится. С настороженностью. Претерпевает. И ласкаться в их семье не принято.
*
Мама идёт себе и идёт. Как все люди. А дочке обязательно надо скакать через лужи на двух ножках!
«Как будто в садике не наскачется!»
*
Хор мальчиков еще резвился во дворе перед служебным входом в Капеллу..
Концерт духовной музыки еще не начался.
*
Мобильник, семечки, детская коляска – всё это одновременно. Да еще на перекрёстке!
Это конечно совсем не восхищает. Не тот случай.
*
Дочка хочет, чтобы мамочка взяла её за ручку.
- Нет у меня рук.
И в самом деле, нет! Они только что вышли из «Дикси». И у мамочки только две руки, и в каждой – по сумке.
1141

*
Еле идёт! Лилипутскими шажками. А папа – молодец! – не торопит.
*
Кашляет деточка. Но надо идти в ясельки, а то «мамочке не дадут денежку».
*
Правильная бабушка. Держит внучика за ручку, позволяя ему забираться на всякие препятствия и оттуда прыгать
вниз. Другая бы поостерегла, одёрнула, порассказала бы всяких страхов, а эта ничего. И даже не раздражается.
Наверное спортивная бабушка. Правильная, короче.
*
«Ёлка! Ёлка! Ёлка! Мама, ёлка! Ёлка! Ёлка! Ёлка! Ёлка! Ёлка!»
Это что: артистизм, роль или умственная отсталость?
Мама, наверное, знает.
*
Трёт кулачком недоспавший глаз. Он немного не понимает, зачем всё это? «Не догоняет». Но не ропщет.
*
Семья.
- Папа! Папа! Ну, папа! Папа!
- Ну, что?! Что!? Что!?
Мальчик еще не знает, что папы, бывает, не любят своих детей.
*
Улица. «Нельзя! Видишь, красный горит? А на зелёный можно».
Взять от юной мамочки и её поколенного сыночка то, что у них есть и что им не жалко, и пройти дальше.
*
Совсем беленькие волосы, только чуть схвачены сзади в хвостик.
Оглядывается всё время на мать, которая катит коляску со спящим ребёнком.
Мама строгая, не улыбнётся.
Девочка робко следит за выражением лица мамочки, стараясь ненароком не рассердить её.
*
У неё накрашенные губы. Ей лет десять. Детские, пухлые, пунцовые губки.
Она идёт и искоса наблюдает за реакцией встречных прохожих.
Кажется, что она вот-вот рассмеётся.
*
- Девочка-энерджайзер.
- Не девочка, а энерджайзер!
*
Конечно, он любит свою сестрёнку. Этот хулиган. А она его уважает. Бежит за его широкими шагами, не хныча.
*
«Держись за пакет! Переходим дорогу!»
*
Бабушка. Учит его считать. Виртуозно считает до десяти. Хвастает своим умением считать, делает это с
выражением, без запинки, с энергией... Считает на отлично. И учит. На всякий случай: вдруг внук окажется
бестолковым как она.
*
Улица.
«Если утром тихонько идти, то Настя в школу опаздывает».
Мальчик пообещал бабушке подумать над своим поведением.
*
Удивительно! Такая ещё «поколенная» и даже ещё меньше, а умеет почти по-взрослому осмысленно
разговаривать с мамой, в улыбке её настоящее понимание. В её улыбке - радость первооткрывателя этого мира.
*
Близнецы. Одна – с папой, другая - с мамой.
С папой веселее идти. Мама со второй дочерью идут сзади и не понимают, чему можно так радоваться! На всю
улицу!

Утренние встречные.
Забыл, как их зовут.
Пусть будут Галя и Света.
Простая женщина Галя водит каждое утро дочку Свету в садик.
Они беседуют как подружки.
И ничего, что одна другую водит в садик.
1142

Иногда у Гали в руке сигарета. Свете ещё рано перенимать дурные привычки.
Сегодня солнце светит, и они идут обе в темных очках.
Оттенки.
«Эсквайры повырастали». «Эсквайрами повырастали». «Эсквайров навырастили».
Все оттенки смысла.
Утром.
Она надеется на своего папу. И доверяет пока. Если он ведёт её в садик, значит так надо. Она опустит голову,
упрёт подбородок в грудь и начнёт с этим соглашаться.
Взросление.
*
Иронические реплики этого полуребёнка. Это очень забавно. Ирония проклюнулась в ней.
Там, где ещё совсем недавно ничего подобного не было, - показались росточки иронии.
Они еще маленькие, миленькие, но уже именно те, с которыми ей жить дальше.
Застал момент.
*
Во взрослой жизни «просыпаются», не помня, или смутно помня, всё, что было до этого.
Как после реинкарнации - в последующих жизнях не помнят предыдущие.
*
Дети постепенно усложняются во взрослых. Информация о людях, об отношениях, об устройстве жизни, о самом
себе постепенно накапливается,... У кого-то быстрее, у кого-то медленнее.
Всё – первоначально простое и ясное – запутывается, становится многовариантным, противоречивым,
неоднозначным, непредсказуемым, сложным...
Всё разнообразие информации начинает работать, требует от молодого человека понимания, выбора,
определённости... Потом приходит время для выбора и этот выбор делается.
Так получается разнообразие взрослых.
*
И уже видно, как вытягивается её порода из чего-то неопределённого, полудетского, что было до сих пор.
*
Повзрослеет, станет серьёзным и грустным.
*
Всегда несколько грустное зрелище – повзрослевшие дети. Которые уже достаточно повзрослели, чтобы начать
что-то понимать в этой жизни. Теперь уже родители ничем не могут им помочь. Дальше – сами!
А перед их глазами – ещё совсем недавние их младенческие лица, они слышат ещё их наивный детский лепет...
Они видят, как стареют их дети. Как они покрываются морщинами, лысеют, как у них выпадают, не молочные
уже, зубы...
*
Поколение выросших, повзрослевших телепузиков.
Не вспомнить, в чьём детстве были эти персонажи?
*
Не знают ещё ничего про себя. Никто из них не знает.
Это простое понимание, кажется, что-то добавляет. Даёт важное знание.
И при этом... Какое-такое знание должны они обрести? Появится ли оно впоследствии? Хоть когда!
У некоторых же с этим так ничего и не получилось. С знанием. «Про себя».
*
Школьники. Лет по пятнадцать. Идут в обнимку.
Они только целуются или уже что-то еще?
*
Мальчик. Ему удобно и хорошо быть послушным.
Тайны воспитания! Секрет какой-то есть.
Не катастрофическое вырастание, не взрывное взросление. Как-то по-другому. Недоступно пониманию.
*
Не сказать, что благородный, без какого-то особенного достоинства...
Вместо этого - скорее комплексы того и другого.
Порода, наследственность, усиленные, усугублённые детскими историями...
Входит в мир неосторожных взрослых. На самом пороге.
*
- Дети взрослеют. Отношения с родителями становятся холоднее, отчуждённее.
- Может быть, не у всех так.
1143

- Может быть. И всё же... Родители, родственники смотрят на бывших детей с удивлением. Будто с трудом
узнают их.
- Наверное в этом что-то закономерно-естественное.
- Наверное.
*
14, 16, 18, 21. Этапы. Окончательно взрослый. «Выращенный». Но плохо ещё – с большой задержкой –
прибиваемый к привычкам и отношениям, годящимся для этой реальности. К той реальности, из которой ему уже
не вырваться при всём желании.
*
- Дети вырываются в самостоятельность.
- Из застенков детства?
- Скажешь тоже!

Объяснение.
«Убегание» детей, их «отталкивание»... Им всегда кажется, что их, не дай Бог, увлечёт жизнь родителей, вовлечёт
в убогость родительской жизни. И они впадут в неё - в это скучное, регламентированное, с заскорузлостью
привычек существование. И потом эта старческая мерзость! И им кажется, что если «отталкиваться», если не
принимать, если сопротивляться, то всего этого можно будет избежать.
Коррекция.
«Передача по ТВ. Коррекция поведения собаки... Нет в доме хозяина... Демократия, чрезмерная любовь и, как
следствие, вседозволенность. Это вам ничего не напоминает? А должно».
Стиль.
Оля Кулакова? Нет, сегодня это папа ведёт Настю в садик. Не торопит, идут прогулочным шагом изучающей мир
Насти. Это папа Насти, а не мама. Но пока ближе не подошли, было непонятно. Папа Вадик и Оля Кулаковы
водят ребёнка в садик в одном стиле. Прогулочном, а не надсадно-торопливом, как это бывает. Просто идут
рядом. Сопровождают спокойного, рассудительного ребёнка.
Вопрос.
«Может быть, надо было все же попробовать воспитывать?»
Утренний развоз.
«Зайчики!» Едут в колясках или на шее некоторых пап, идут ножками... В утреннем сумраке. По своим садикам.
Папочки и мамочки должны на работу ходить. Денежки зарабатывать. А то бы они, конечно... Эти добренькие
родители.
Улыбка.
Дети да еще птицы… Почему улыбка получается сама собой?
Простая внутренняя реакция. Ещё до всего сознательного и аналитического.
Сын.
- Ну что… Построил дом, посадил дерево, воспитал сына…
- Нет, сын получился невоспитанным.
Обман.
Мама допытывается: «А ты не обманываешь?»
Сын еще не совсем понимает, как это бывает, когда обманывают, но мама уже считает, что он достаточно подрос
для обмана.
Монетка.
«Мама! Мама! Я! Я!»
1144

Почему дети так любят бросать монетки – в данном случае щёлочку в турникете?
А что-то заводится! Что-то начинает происходить на их глазах. Что-то интересненькое!
Из садика.
*
Идет из садика с бабушкой. Как весело ей идти! Она сияет своим детским не истраченным светом. Как хорошо! И
сейчас – по дороге домой – а дома будет еще лучше. Неважно что? и как? – она через себя все будет пропускать и
превращать в смех, в интересное, в удивительное…
*
- У тебя какая каша самая любимая?
- Манная.
- Так... А какая каша на втором месте?
Девочка громко смеётся, даже повизгивает. Она вся переполнена радостью оттого, что они с папой и с мамой
идут из садика домой.
*
Идут из садика и объясняют друг другу смысл жизни.
*
Она идет с мамой из садика. У неё серьёзные глубокие глаза. Она что-то обдумывает. Иногда только
комментирует свои мысли вслух.
Но у мамы обычно своих мыслей хватает.
*
У неё папочка. Он ведёт её за ручку из садика. Ей весело подскакивать на ходу.

Ребёнок плачет.
«Думаете Ваша жизнь говно? Зайдите в детский дом. В дом, где на Вас посмотрят тысячи глаз, которые ни в
чем не виноваты и были бы счастливы иметь хоть 10% того что есть у Вас». (Комментарий к фотографии в
группе «Русские Патриоты ❉║❉ Союз Славян»).
Чистая эмоция детского ощущения несчастности.
Драгоценность детских ощущений. Как бы к ним не относились взрослые, как бы с точки зрения взрослых это ни
было пустяками, несмышленостью и так далее.
Это одна из высших ценностей в мире. Эти впечатления, реакции только что пришедшего в мир человека.
Все вместе.
Дети вдруг начинают принимать родителей такими, какими они есть.
Постепенно приходит понимание того, в каком мире они все вместе живут.
Первый снег.
Какой-то у неё интерес! Оставлять свои маленькие следы на тоненьком, только что присыпавшем асфальт
снежном покрывале. Идет не посередине тротуара, где от соли никакой снег не задерживается, а у самой стены
дома. Сосредоточена на этом занятии, даже как-то озабочена.
Может быть, она ждёт каких-то чудес в дополнение к этому первому в этом году снегу.
Как-то надо отметиться на нем, что-то с этим белым явлением поделать.
Что ж с ним поделаешь!
Папа торопит в садик.
Улыбка.
Эта её улыбка... Почти торжественная.
Она послушная!
Мама знает об этом и довольна ею.
И все на свете хорошо.
Выращивание.
*
Мамочки растят детей. Выращивают! Почти что в агротехническом смысле!
И в агротехнические сроки.
1145

Будто какое-то открытие делаешь.
*
Вырастили опустошённых детей. Не воспитали, а именно «вырастили». Просто вырастили. Откормили. В какомто животноводческом оттенке смысла.
*
Ребёнок у них совсем вырос. Теперь вблизи него хочется быть осторожным.
*
«Родители для выращивания странных детей».
*
«Нет на них ежовых рукавиц, чтобы они были как шёлковые».

Тоня.
Это мальчик Антон. Ему лет шесть. Сестра окликает его Тоня.
Чудо.
До определённого времени ожидают в детях какого-то неожиданного таланта.
Откуда бы! У таких родителей!
Не верят в чудеса, но все равно как-то искоса, на всякий случай будто чего-то ждут.
Может, гены какого-то забытого выдающегося предка прорежутся! А вдруг!
Ждут. Пока не увидят в детях, как в зеркале, самих себя.
Радости.
К.К. радовался когда-то, что у него с сыном получались «философские» беседы. И шахматам радовался.
Эти радости узнавания своего собственного продолжения... Может быть, это главные родительские радости!
Братья.
У него два братца-близнеца колясочного возраста. Он больше дружит и играет с правым братом. Тот более живо
реагирует на старшего брата, отвечает ему интересом. И забавный!
Миры.
Это родители живут в мире невымытой вовремя за собой посуды, горящего почём зря света, неприбранной
постели, не повешенных на место мокрых банных полотенец...
А они живут в другом – куда как более интересном, увлекательном, захватывающем мире!
Так вот те и другие и живут в разных мирах. Но под одной крышей.
Музыкант.
Юный «скрыпачонок» в ДМШ. Короткий, толстенький, без комплексов...
- А что ему! Если мамочка его любит, что еще ему нужно! Остальное для него неважно.
- Да, мамочка его любит. И даже сумасшедший папочка!
Умиление.
Молодые. Умиляют. Не так, как дети, – дети безоговорочно, на уровне подсознания. А эти... Они тоже дети.
Смешные, наивные...
То, что умиляет, уже не может раздражать.
Шарик.
«Куда по лужам, идиот!» Он идет с шариком, правда какой-то понурый, а она его по затылку!
Почему-то кажется, что он ей отомстит когда-нибудь. Собой, своей жизнью, а может быть, и в прямом смысле.
«Сынули».
*
Шорты, кроссовки, толстовка, айфон, наушники... Молодой, здоровый, кровь с молоком... Сколько таких!
1146

Не торопятся еще никуда. Ну, там быть умными-разумными и всё такое.
Хотят быть просто «сынулями».
*
Мама и сынок. Идут под ручку. Сынок уже перерос мамочку. Они нравятся друг другу.
Они похожи.
Ничего удивительного. И все же замечаешь такое, отмечаешь.

Тоска.
Проходишь мимо детских площадок... Они теперь на каждом шагу. И одна другой новее и интересней.
И не с кем туда больше ходить. Ждать рядышком, пока ребёнок налазается по разноцветным горкам, лесенкам,
башенкам... Поглядывать со стороны, прохаживаясь.
С этим - всё теперь. Дети выросли.
Совершенно специфический сорт тоски. Тоски по детским годам собственных детей.
За ручку.
- Я тебе не дам ручку.
Крошечная девочка рядом огромным папой. Ему надо сгибаться, чтобы была возможность вести её за ручку.
- И я тебе не дам.
Молчание в ответ. Папа запутал ребёнка непонятной угрозой: «Как это он может не дать ей руку!»
Она прошла чуть-чуть рядом и потом взяла папу за руку. На всякий случай. Все это ей непонятно, но разбираться
со своей запутанностью она решила потом.
Три детства.
Сначала кончается собственное детство. Потом кончается детство детей. Потом детство внуков.
Три детства вмещается. Иногда. У некоторых.
Взгляд.
Ребёнок в коляске. Ожидаешь увидеть в его лице что-то капризно-нетерпеливое, с готовностью к немедленному
проявлению неудовольствия, повод для которого всегда легко обнаруживается, раз уж его что-то разбудило во
время прогулки.
Вместо этого - внимательный, сосредоточенный, доброжелательный, изучающий взгляд. Устремлённый на
внешний мир – на эту улицу с высокими домами, с машинами, светофорами, деревьями, голубями, прохожими...
Из полумрака крытой детской коляски.
Но если его окликнуть он наверное опять превратится в ребёнка.
Вредные советы.
«Скрывать они уже умеют. Теперь осталось научиться нагло врать».
Игры.
- Играет в демократию с детьми!
- А во что еще играть?
- В жмурки!
Прогулки.
*
Не впечатляются детки красотами С-П. Взрослые тянут их – усталых, скучающих - за ручки по набережным, по
паркам, марсовым полям и инженерным замкам, о чем-то между собой восхищаются...
*
Прогулка.
Июльский воскресный день. Они идут вдоль решётки Михайловского сада. Мама с дочкой. Вот-вот будут ворота
в сад со стороны Садовой.
«Мы сегодня не покупаем много», - мамочка напоминает дочке о договорённости, на которую та согласилась,
отправляясь гулять по летнему городу, в котором на каждом шагу то мороженное, то орешки, то попкорн или
1147

что-то еще. Но девочка через решётку уже увидела тележку с вкусностями и с тоской соображает как, каким
чудом преодолеть эту земную несправедливость! Не может быть, чтобы не было выхода!

Утро огорчённых детей.
«Чукча на льду и то быстрее ходит! - бледное, худосочное, злобное существо тянет своего плачущего сына в
детский сад. – Все дети кушать будут сейчас, а ты голодным останешься!»
Слышать и видеть такое невыносимо.
Травмирует это дитя или, наоборот, закаляет?
Страх.
Страх за них. Боль и страх. И мгновенно мобилизуются все возможные и доступные человеку меры. Сначала
материальные, а потом и душевные. И даже мистико-религиозные, о которых и не вспоминаешь посреди
привычной бытовой жизни. И на которые не имеешь право.
Воспитательный момент.
Воспитательный папа. Стукнул сына по носу, усиливая впечатление от словесного выговора по какому-то,
несомненно, ничтожному поводу. Мальчик застыл в изумлении. Тихие слезы наполнили глаза и полились по
щекам. Воспитатель отошёл в сторону, сделав своё полезное дело, а сын все стоял, смахивая с глаз слезы.
И ведь никакого воспитательного момента! Это очевидно! Только недоумение, ужас от непонимания, как такое
вообще возможно в этом мире!
Этого мальчика наверное зовут Серёжа.
На ходу.
- Только ты не говори это воспитательнице!
- Почему?»
Не успеваешь услышать ни начало, ни, самое главное, конец разговора! Как же мамочка объяснила своему
«поколенному» сыну, почему что-то не надо говорить воспитательнице?.
На вокзале.
«Вот видишь! Быстро. “Не болей!” - и все! Свободен!»
Слышала бы бабушка, которую он только что посадил в поезд! Бессердечно, конечно, но не со зла. Просто он с
девушкой. Ему девушка сейчас важнее бабушки. Такие детки.
Пальчики.
Русская бабушка ведёт из садика мулаточку-внучку. Девочка тычет пальцем в пыльное окно на первом
полуподвальном этаже.
- Посмотри, какие у тебя грязные пальчики! – воспитывает бабушка.
Девочка ничего не говорит, только искоса поглядывает на бабушку. Ждёт усиления воспитательного воздействия.
Видно, что у этих близких родственниц не совсем простые отношения.
В весёлой памяти мгновенно всплывает: «Они не будут белые, они же загорелые».
Сын.
Идёт пошатываясь откуда-то. Из компании, из бара, из клуба... Сейчас придёт домой. Мама уже спит давно. Чтото ему скажет, непутёвому, пробудившись на шум в прихожей. Еще через какое-то время попросит не делать
громко музыку в его комнате – ей рано вставать.
Осчастливила себя в своё время дитём. А на него ни мужа, ни времени, ни сил, ни какой-то книжно-сериальной
душевности не нашлось.
Упражнение.
«Поставьте предложения в отрицательную форму».
«Il ne faut pas beau temps».
«Дюран не имеет много работы». «André не будет сейчас читать эту книгу».
В этом непрестанном отрицании есть что-то детское. Баловство. Игра: все говорить наоборот.
1148

«Нет, нет, не будет, не читает…»
«Вода не голубая». «Это не белое платье». «André не маленький».
Юмор.
Бабушка, провожающая внучку в школу, достаёт из кармашка рюкзака внучки коробочку с таблетками и
показывает девочке. Напоминает наверное о необходимости их употребления в течение дня.
Внучке 11-12 лет. Круглолицая, улыбчивая, ямочки на пухлых щеках, очки...
«Мне нужны таблетки от активного юмора», - нетерпеливо говорит она озабоченной бабушке.
Может быть, это её собственная юморная заготовка. И она несёт её в класс. Там у них весёлый народ. В весёлом
возрасте.
А бабушки пусть идут домой и там вздыхают!
Конструктивный разговор.
Добывание из мамы жевательной конфеты.
-... Жевательную конфету?
- Да. Жевательную конфету.
Дочь очень убедительна, и разговор получился конструктивным. Не очень высокие договаривающиеся стороны
пришли к взаимовыгодному соглашению. Маме ж не жалко! Для такой разумной дочери.
Эксперимент.
Эксперимент «невоспитывания». По совету каких-то умников.
Бросить это занятие так же трудно, как бросить курить. Счёт - на дни.
Первый день эксперимента. Не можешь найти себе места. Без воспитательных слов, без наставлений, приказов,
руководства. Кажется, что «неконтролируемый ребёнок» катится по наклонной плоскости прямо в пропасть.
«И как курить охота!» Поговорить, убедить, уговорить, умолить, приказать, пригрозить, рявкнуть, гаркнуть, чтото разбить, обозвать, затрястись от возмущения и бессильного отчаяния... В первый день эксперимента.
Период.
Как любят этот период «маленьких детей»! Все более-менее понятно в жизни на ближайшие годы. Обуть, одеть,
накормить детей, в школу отвести, держать в строгости... И молодость еще не закончилась.
Остановки.
«Улица Козлова-Корзуна!» Детская шутка. Передразнивают троллейбусную трансляцию с объявлением названий
остановок. Сколько им? Лет по пять. Мальчик и девочка. Идут чуть впереди родителей и веселят друг друга.
Тонким юмором.
Бабуля и внучка.
Внучка в возрасте послушания. И в бабушке, может быть, наконец открылся педагогический дар. Короче, это у
них обоюдное, идущее навстречу. То, что порождает радостное, счастливое приятие друг друга. Они,
круглолицые, сияют взаимной радостью от существования друг друга. Шагают веселенькие по метели темным
зимним утром. Будто и не в садик «вовси».
В школу.
Походка двоечницы. Будто ее еще за два квартала от школы уже вызвали к доске. Походка, заготовленная
заранее.
Подарки.
Подарили жизнь, подарили детство, подарили школьное образование, пытаются подарить высшее... Что-то
предметно-материальное – вообще не в счёт. Задарили!
В самом деле, делают все возможное - по своему, конечно, разумению.
Они родителей не выбирают.
И родители сами себя не выбирают. Пользуются тем, какие они есть.
В садик.
Мамочка ведёт дочь в садик и отвлекает пустяковыми разговорами.
«Игрушки лежат в том мешке, который мы с тобой смотрели...»
1149

Мама говорит, говорит... А у дочки глаза широко открыты от ужаса непонимания. Она думает о том, что вот
сейчас они дойдут до садика, и мама её там оставит, а сама уйдёт!
«Какие там, к чертям собачьим, игрушки! В каком мешке!»
Глупости.
Их молодое довольство собой. Самозащитное, конечно. Перед непонятно-опасным миром.
И по молодой глупости.
Глупость - некая ограниченность в понимании вещей. Неспособность понимать глубже, дальше, сложнее...
Глупость молодости надо пережить.
И, конечно, нельзя сказать, что это интеллектуальная глупость. Именно что - глупость молодости! Без понятия
пока, в какой мир они попали.
Милые детские глупости... Даже умиляющие. Иногда.
Фото с удавом.
Фотографирование с животными в парке. Обезьянка, удав...
Фотограф: «Удава можно повесить на шею».
Мама: «Бе-е-е!»
Сын: «Не бе-е-е, а хороший!»
Что-то сказать.
Этот детский возглас в гулком пространстве тесно стоящих домов.
Что-то он хотел сказать. И сказал бы, если бы умел. Может быть, хотел на что-то обратить внимание дедушки,
держащего его за руку.
Может быть на голубя. Или на красивую машинку.
«У-у!»
О кошках.
«Когда я буду кошкой...»
И чего смеются над ребёнком! Сами же на кладбище рассказали сказочку про реинкарнацию, чтобы как-то
смягчить впечатление от этого места. И Юля продолжила тему, оживила её подробностями. У неё и мама должна
стать кошкой, мамой-кошкой, и должен появиться потом магазин, где можно было бы воровать кошачий корм. И
там – в этом пост-реинкарнационном мире - всё должно соответствовать нынешнему. «Чтобы все там были».
- Это правда? – опять спрашивает она у мамы на всякий случай.
- Сто процентов!
- Когда?
- Лет через восемьдесят.
Но Юлю не смущают большие цифры.
До самого вечера вспоминались реинкарнационные кошки. Кошки – это хорошо! Вон они! Бегают по двору,
играют друг с другом. Чем не жизнь!
«Шишига дочь Дездемоны», - сказала прабабушка, узнав о подобных кладбищенских разговорах. Она напомнила
всем детское прозвище Юлиной мамы и на ходу придумала для правнучки что-то столь же забавное.
Вообще, для суровой «бабули» посещение кладбища не повод для веселья, но тут, видно, самочувствие ей
позволило превозмочь себя. А может быть, она вспомнила каких-нибудь сериальны старушек, которые в
подобных случаях проявляют благосклонность к умилительным детским глупостям.
Тем более, что вся эта весёлая компания, нагостившись, уже собралась уезжать, а там всякое может быть. До
следующего лета.
Пиноккио.
Какое-то злачное место на Ломоносова совсем рядом с каналом Грибоедова. Может быть, это ночной клуб или
что-то подобное как бы оно ни называлось. Уже десятый час утра, а там все продолжается с ночи тяжёлый рокот
тяжёлого рока или чего-то более продвинутого, но столь же нечеловеческого по давлению на уши и на весь
организм в целом.
Там как будто работает мерно, тяжело и неустанно какая-то машина по перемалыванию жизней каких-то
непослушных, заколдованных Пиноккио, бездумно давших заманить себя в такое.
К событиям в Англии в марте 2018.
«Тереза, Тереза – два зуба четыре протеза, один протез, другой протез, посередине - разрез».
Вспоминается, что во времена этого стишка он имел отчётливо эротический, а никак не стоматологический
подтекст.
1150

Что такое протез, мальчишки понимали, встречая на улице одноногих людей. И пираты в книжках часто были с
деревяшками протезов вместо ноги. А про зубные протезы не каждый мог что-то знать. Не доросли.
Так что эта Тереза воображалась как непонятное жутковато-смешное существо с двумя зубами во рту и с
какими-то четырьмя протезами. А в «разрезе» посередине и было то самое нечто эротическое. Глупые!
Щебетание.
*
У мамочки две дочки.
Одного роста, но одетые разноцветно – не так как одевают близнецов. Видишь их – и сейчас, и еще утром только со спины, так что нельзя сказать – близнецы или нет.
Утром мамочка ведёт их в садик, вечером забирает из садика.
Но и утром и вечером – их щебетание. Или друг с другом, через маму - слегка наклонившись и повернув друг к
друга головы - или, наперерыв привлекая к себе внимание, подёргивая маму за руку, что-то сообщают или
спрашивают, обращаясь к маме.
Но беспрерывно – как птицы на ветке! Мама что-то односложно отвечает, и опять их детская, птичья
скороговорка.
*
Мамочка ведёт девочек за ручки. И идут они в садик! Но ведь спокойно щебечут, то одна что-то спросит, то
другая ответит вместо мамы. И мама что-то говорит, но больше только присутствует в этом щебетании.
Что может быть счастливей, отрадней, чем это зрелище спокойных, послушных, разумных, здоровых детей!
Пусть и идут они в садик.
Наверное это хороший садик. С хорошими воспитательницами. И они сами хорошие. И все пока хорошо.
*
Одну из девочек зовут Варвара.
Вечером, когда они медленно шли по улице Правды в сторону Социалистической, их знакомый мальчик
пробежал мимо них и, добежав до перекрёстка, остановился перед дорогой, повернулся к ним своим широким
розовым от мороза и бега лицом и просиял в улыбке: «Варвара!»
*
И опять их встречаешь. Этих близняшек. В розовых курточках и белых шапочках. Но и курточки, и шапочки
внешне отличаются.
Это как левая и правая палочки «TWIX». Пойди разбери сходу, кто из них Варя!
Одна из них – левая - просит маму поехать к бабушке. Мама, говорит, что, конечно, поедем.
- Летом.

Детки.
Лариса Викторовна щадит интеллигентский, гуманитарный образ мыслей своих сынков, которые уже давно не
дети.
Деревенского старого, безмозглого, брехливого пса не специально застрелили за ненадобностью,
бесполезностью, а именно так, как она рассказывает: это произошло как-то неизвестным образом, сделано
какими-то неведомыми, из другого злого мира людьми, занимающимися отловом и уничтожением бродячих
собак.
Мамочка будто до сих пор охраняет их детскую невинность, их оставшуюся в далёком детском прошлом
простодушную веру в добро и справедливость в этом мире.
Два уличных разговора.
Утро. Мама ведёт дочку в садик. Идут медленно. Девочка лет четырёх-пяти обдумывает слова мамочки.
- Потом мы поедем на море?
- Да, моя хорошая!
Это - «моя хорошая»! Это утро.
А вот уже вечер. Та же улица. И будто тоже разговор дочери с мамой, но теперь девочке уже лет пятнадцать, и
мама для неё уже, похоже, не мама, а «злая идиотка, а не мама». Дочь орёт на всю улицу в мобильник: «Какой,
на х-й, общий язык!»
Куда-то все девается в этой жизни. Не выходит почему-то из детства.
Или это просто такой вечер? Все устали, все слегка раздражённые и не сдержанные...
Девочка и самокат.
1151

Такая однообразная девочка. Катается и катается по кругу на нашем самокате. С серьёзным лицом. И не устанет!
Она будто пользуется возможностью компенсировать отсутствие у неё в собственности самоката. Накатается до
одури, намотает столько вокруг площадки, сколько хозяин самоката накатывает за месяц.
Снег на Фонтанке.
Горсткин мост через Фонтанку. Идет снег. Большие хлопья кружатся в свете ярких фонарей. Снег убеляет
деревянный настил и перила моста, гранитно-чугунное ограждение набережной, падает в чёрную не замёрзшую
вблизи опор моста реку, в которой плавают утки. То тут то там видишь, как кто-нибудь фотографирует это
сказочное зрелище на мобильник.
Девочка отпустила мамину руку и побежала вперёд по мосту расставив по сторонам руки, чтобы на неё попало
побольше снежинок, но потом вдруг остановилась.
- Ой!
- Что?
- В глаз попало.
- В глаз попало?
- Осколок.
- Осколок!
Может быть, девочке читали недавно в садике сказку про Снежную Королеву? Или водили в ТЮЗ на
представление?
С ней тоже должно было случиться что-то сказочно-новогоднее. Хотя бы понарошку.
Ёлка.
Дети повзрослели. И даже уже постарели.
«Дети постарели!» - жутковато звучит.
В чем-то по пути к старению повзрослевшие дети будто даже обогнали своих родителей.
Примерно так, как это стало в отношении к ёлкам.
Кажется, они бы не очень огорчились, если бы ёлку перестали ставить и наряжать. С какого-то времени они
перестали проявлять восторженный интерес к этому важному новогоднему ритуалу.
К покупке ёлки, к доставанию с антресолей чемодана с игрушками, к развешиванию огоньков и стеклянных
шаров...
Как ни странно ёлки по-прежнему интересны родителям. Они будто еще не вышли из детского возраста своих
детей. Или не торопятся выйти. И не считают необходимым выходить.
А повзрослевшие дети... Не ждут уже и подарков под ёлочку. Некому стишок рассказывать. Дед Мороз! Ау!
Они наверное устали от детства.
«Ген порочности».
Вдруг в определённом возрасте что-то развёртывается в новом еще, не успевшем, казалось бы, испортиться
человеке. Нежданно.
Что это? Ген порочности? Не иначе.
В человеке вдруг обнаруживается то, к чему его никак еще не могли приобщить в той жизни, которую он прожил.
Это нечто внутреннее - вдруг проросшее, вдруг ставшее явным, несомненным, совершенно зрелым и
законченным. Оно позволяет, или, может быть даже, заставляет еще совсем недавно обыкновенного, милого
человека делать что-то пакостное. Подверженность соблазнам, небоязнь жизненной грязи, жестокость, какое-то
оловянное бездушие ко всему, кроме самого себя...
Где все это было до сих пор? Где пряталось?
Этому удивляешься, не находишь объяснений.
Старое удивление. Дети с ангельскими лицами, из которых вырастают злодеи.
Папаши.
«Открытый характер». Папаша идет между двух дочек и он рассказывает им, как они хорошо устроят новый год
на даче. Построят горку. «Дли-и-н-ную!» .
Чувствуется, что он умеет вовлечь их в своё представление о реальности.
Младшая держит папочку за руку. Старшая идет сама и слегка улыбается. В ней нет, конечно, того детского
восторга, который есть в младшей, но все-таки!
Совсем не такая история с другим папашей. Это то, что наоборот можно назвать «закрытым характером». Никого
не впускает к себе, дозирует себя. Есть полностью закрытые области. Все время начеку. Мрачный тип. Склонный
к меланхолии и одиночеству. И les enfants соответствующие - каждый сам по себе.
Лучше всех.
Маме с папой она казалась лучше всех. Поэтому и для неё это было всегда совершенно ясно.
1152

Она вышла с этим ощущением во взрослую жизнь.
«Она лучше всех! Разве не видно!»
«А разве видно?»
Такая мамочка.
Эта мамочка все разрешает своему сыночку. Он пинает, не жалея обуви, увесистый кусок льда.
«Не бережёт обувку».
Так бы прикрикнула, гаркнула, зашипела, взвизгнула на него какая-нибудь другая мамаша.
А эта ничего... Улыбается. Ни тени неудовольствия! Будто даже умиляется, любуется сынулей. Может, кажется и
сама... Подыграть ему. Сделать пас.
Логика.
Воспитатели с безграничной верой в логику, уверенные, что объекту воспитания всё можно объяснить словами,
доказать логически. Откуда бы у них вера в это?
Тогда как впечатление, вынесенное из собственного опыта - из времён, когда тебя воспитывали, а больше из
опыта, когда самому пришлось этим заниматься, - показывает, что чаще всего логика в таких делах не
срабатывает.
Что там дети, когда со взрослыми не удаётся объясниться логически!
Логика в общении между людьми, со сложными историями, со всяческими особенностями психики,
несовместимостью интересов, разнообразием в интеллектуальном развитии и так далее - возможна, но она не
бывает на первом месте.
«Это только в кино или в пьесах выдерживается объективная логика общения. Герои высказываются, говорят
на одном языке, противоречия снимаются, все плывёт в глазах от расчувствованности. А в жизни - больше
разноязычие непонимания». («Квартет»).
И все же ничего другого, никакого другого достойного инструмента в общении между людьми нет, и нужно,
конечно, делать усилия, чтобы достучаться логикой. Вдруг сработает!
Юные гении.
Максим Галкин и его передача с гениальными детьми. За остроумием, весёлостью, белозубостью – что-то
дьявольское. Обольщает, соблазняет глупых людишек. Куда смотрят родители юных гениев! Ни им, ни их детям
эта реклама совершенно не нужны. Жили бы спокойно, осторожно растили бы своих Моцартов!
Неужели их не настораживают судьбы других ранних одарённостей! Вроде Ники Турбиной.
На пляже.
Бим добродушный, но себе на уме. Толковый, сложноорганизованный пес.
Он нюхает сзади нагнувшегося при одевании штанов на пляже Митю.
- Он нюхает, чтобы узнать, это самка или самец, - объясняет Марина.
- И кто же я?
- Конечно, вы самец. Это я самка, - Марина разбирается в таких вещах. Ей уже одиннадцать лет.
Музейные глупости.
*
Краеведческий музей.
Зубы мамонтов, черепа носорогов и слонов… Разговоры экскурсантов в краеведческом музее. Сиделицы из залов
специально выходят, чтобы не слышать бесконечные бредовые вопросы и ещё более бредовые ответы, которые
даёт папаша сынишке… Уши вянут.
Челюсть мастодонта с черными зубами.
- Такие черные, грязные зубы!
- Надо ему их почистить!
– Зубной шваброй.
*
Под стеклом что-то неопределённое, землистое, с какими-то вкраплениями вроде веточек или мелких костей. Что
же тут скажешь? Без университетского образования. Наверное это говно мамонта. И такое же древнее. Сейчас,
сейчас он наклонится к двухязычной надписи и прочитает…

1153

Нежности.
Мамусик заботливо застёгивает пуговицу на курточке сынули.
Они друг у друга есть - мама и сынок. Счастливо имеют друг друга. Для нежных чувств.
Такой у них период в семейной жизни.
Пошло прикидывать, думать заранее о том, как это бывает потом - по прошествии некоторого количества лет.
Пошло и несправедливо. Как бы так ни было потом.
Когда-нибудь.
*
Когда-нибудь они возьмут на себя обязанность понимать все в этом мире самостоятельно. Придет такое время.
Куда им деться! Поймут одно, другое, третье… И то, и другое.
И самое последнее, из того, что нужно понять.
Обретут мужество, опыт разочарований, может быть, устанут от этой жизни… И все это для понимания того, что
она из себя представляет.
Вообще, этот процесс… Порождения себе подобных. Обрекаемых на это разнообразие жизни, которая, как
известно, «тревожна и светла». И требует понимания.
Что в этом? Что-то инстинктовое, легкомыслие юности, дань вековой традиции? Всего понемногу.
И ведь все равно - никто не скажет, что всего этого в жизни не нужно было, что лучше бы не было встреч под
луной, горячки взаимного обладания, радости и слез отчаяния, а потом бессонных ночей, волнений,
беспокойства, еще дальше всех прочих прелестей простой тягловой жизни, в которой всякого понамешано…
Вспомнить страшно!
Но кто скажет, что этого не нужно было, кто бы согласился с этим разминуться для чего-то вообще неизвестного,
непонятного, другого!
Так и живём.
*
Когда они хоть как-то разберутся в этой жизни... Вернее поймут в ней кое-что...
Когда перед ними встанут взрослые проблемы - общечеловеческие проблемы этой жизни. Во все века.
Какие выводы они сделают из всего этого? – вот, что важно.

Человечество.
Каждое дитё – это как новая попытка человечества исправиться, построить на Земле радостный, добрый мир.
Дети ещё не знают, что все попытки до их появления на свет кончились ничем. Сомнения на этот счёт
появляются у детей, только когда они сами повзрослеют.
А пока их глаза горят тем внутренним светом прекрасного мира, который существует в их душах.
Это хорошо видно метельным январским утром, когда их ведут в детский сад.
По контрасту с унылыми, тусклыми лицами родителей.
Когда ты не Ангел.
Улица. «Куда ты идёшь! Е.т.м.!!!»
Своему ребёнку! При матери!
Одному прохожему, который оказался невольным свидетелем этой сцены, пришло в голову:
«Если бы я был Ангелом, я бы не был добрым Ангелом. Я бы ему все зубы выбил!»
Ориентирование.
Акция по ориентированию в Санкт-Петербурге. Бегают с картами по центру.
- У меня ноги болят, - говорит девочка лет восьми своему папаше.
- Согласен. Ноги уже у всех болят.
Вот это «Согласен»! Очень важно быть согласным со своим ребёнком.
Стратег! Педагогический.
Вчерашний день.
«В поисках утраченного времени». Есть такая многоумная книжка.
А можно выразиться проще: «Искать вчерашний день».
В разных вариациях.
«Что ты вчерашний день ищешь!» «Не ищи вчерашний день!»
Так и выражались.
1154

А вот нашёл-таки. Это «вчерашний день». В слезах. В забытых, образца, страшно представить каких давних
лет, слезах.
И захотелось простодушно защитить себя того от тех, кто тогда и потом как-то мало понимал в детских
слезах. Не разбирался в них. Наверное была такая освящённая не одним поколением воспитательная метода.
Что, слезы? – вода! Солоноватая.
Защищаешь себя того – теперь!
Нынешние слёзы – и за того, и за нынешнего.
И место всё то же – кухня. Потому что все комнаты заняты.
И вот это оказалось непростительным.
И что-то сломалось в отношениях именно в те времена.
Кто бы мог представить, что это раз и навсегда! Так устроен человек. Так устроено его детство. Первые годы –
самые важные. Что тогда оказывается вписанным в сознание и подсознание, то и остаётся на всю остальную
жизнь.
Может быть, никто так уж сильно не виноват.
И надо было просто объясниться. Поплакать. Прослезиться. Хоть и по прошествии лет.
Но не возникло такого желания. Во всю жизнь. Так и разошлись. В вечности.
Абитуриенты.
Трогательные абитуриенты. Переживают, волнуются у дверей ИКТ. Ночей не спят. И родители туда же. И даже
больше. У них двойная озабоченность:
1. Поступит, не поступит!
2. Как бы ребёнок сильно не огорчился в случае чего.
Вторая озабоченность важнее даже и переживается больше.
Чудесный мир.
- Этот чудесный мир. С мамой, папой, детсадовской кашкой... А ещё в этом мире, оказывается, есть Новый Год с
Дедом Морозом и подарками. Ещё только чуть-чуть надо подождать.
- Ну, на счёт детсадовской кашки... Это всё же немного из другого смыслового ряда.
- Неважно.
Детские хотения.
*
Дети все время чего-то хотят. Особенно в магазинах. И часто поперек родителей.
Некоторые хотят страстно, до истерики. Тут наверное иногда все-таки психиатрия подмешивается.
*
Как дети выросли! К киоскам Союзпечати со всякой, кроме газет, всячиной совсем не подходят.
*
«Если денег не будет, будем сидеть дома», - объясняет им мама, не купив что-то вкусненькое в магазине.
Что дети должны думать про это? Про то, что у родителей нет денег. Почему у других есть! Ну, попали!
Как они должны входить в понимание в столь юном возрасте! Тут и постарше, бывает, совсем не хотят понимать.
«Не розумиють!»

Тёмный коридор
Голоса как-то глухо доносятся из чужой квартиры.
На улице ясная морозная ночь.
Тёмный коридор, в конце которого – та самая квартира.
Пётр Мартынович только что оттуда вышел, но чувство беспокойства вдруг наползло, и теперь он не знал, что
делать. Вернуться или нет?
В квартире остался запертый мальчик. Там, в квартире, он остался в одиночестве со своими беспомощными
мыслями.
Это, может быть, тот детский Пётр Мартынович. Понимание его, ощущение его – те самые. Ещё помнимые.
И тёмный коридор, и эта морозная ночь – всё даёт это чувство невозможности что-то исправить в этой
отделённости от одиночества того детского мальчика.
Будто кадры какого-то фантастического кино: медленно отдаляющиеся друг от друга, уплывающие в чёрный
космос космические корабли. Бесконечность и вечность медленно вырастают между ними.
Космос разделяет, разлучает людей уже навсегда, на вечность.
Морозный, чёрный космос.
1155

Ревность
- Пап-па!
- Не плачь! Сейчас папа придёт, Анечка!
- Пап-па!
- А тебе с мамой разве плохо?
Колясочный возраст.
*
Зубки. Ложечкой можно постучать, но ничего не видно.
*
Ночью проснётся, если его долго переодевать или соску никак не найти, и жалобно, как-то совсем не так как
днём, плачет. Днём плачет, если его не кормят, требовательно, полукричит, надрывается. А ночью – трогательно,
беззащитно, так сказать, искренне, просто от малости, от страха перед непонятным большим миром. Ночь, мрак, с
ним что-то делают, куда-то переставляют, над ним склоняются тени. И всё это в тишине. Как не плакать. И тогда
возьмёшь его на руки, он повсхлипывает ещё чуть-чуть и умолкнет, глядя в окно на свет уличных фонарей, на
редкие огни в доме напротив. Потом ему дают немного молока, он жадно пососёт-пососёт и откидывается на бок,
как проваливается в сон. Вот такие они «двухзубые».
*
Слезоточивые волны счастья. Так же счастлив наверное и он. Когда после кормления пытается издать какие-то
звуки, пускает пузырики, булькает слегка...
*
Парки. Кооперируются собачницы и «колясочники».
*
Надо уехать от неё, от этой Анфисы, которой нужен "насёсь" и которая почти умеет кататься на почти
двухколёсном велосипеде. Анфиса очень громкая девочка. В. начинает шевелиться и ронять соску.
*
«Собачий парк». В собачий холод в «собачьем парке».
*
Сиреневый пик. Она еще не до конца распустилась. А через неделю начнет увядать. Барбарисы. Волны запаха.
Предтеченский садик. После дождя. С деревьев капает иногда. На страницу открытой книги. На лист с главою
«Лето».
Если капнет на него, спящего в коляске с опущенным верхом, он резко зашевелится во сне. Тогда надо поправить
тряпочку на его глазах, дать соску и повозить чуть-чуть взад-вперед.
*
Спит, уткнувшись в матерчатый угол коляски. Шевелит во сне ногами, улыбается, громко дышит носом. Пора
просыпаться. Оглушительные сверчки.
*
Косец. Сейчас заведёт свою таратайку и уедет. Осыпался остролистый клен. На его вершине стало видно воронье
гнездо. А В. изволит почивать.
*
Колечко на пустышке – как кольцо гранаты: дерни и взорвётся криком, писком…
*
Ночь. Его страх спросонья, наше, спросонья, - раздражение. Нам кажется, что у него такой дурной характер, что
он своевольничает, сам не знает, что хочет. А он, в самом деле, не знает, что хочет. Он просто боится. А мы
бесимся, не в силах справиться с собой, не умея понять ни его, ни себя. Все это каким-то образом наслаивается на
дневные бытовые и производственные дела. Вот и сидишь ночью без сна на кровати и думаешь одновременно о
том и об этом. «Детская смесь».
*
«Чихнул. Может быть, хочет проснуться?»
*
Вот он ещё всего боится. Не знает ещё, чего надо бояться.
Вот в чём мучительное тоскливое чувство: ему предстоит ещё всё понять.
И это чудесное в нём, и его детский страх, в том числе, исчезнет навсегда. Жизнь покатится дальше, накручивая
годы.
Вот, что вызывает муки мученические. Просто говоришь: «Господи, прости меня грешного.

В первый раз.
1156

*
Новобранец. Бравый солдатик. Первые шаги. Пешком. Через всю комнату!
*
Плачет по ночам. Вечером капризен, невесел. На правой руке у него красный след от укуса. «Кто тебя укусил?» –
«Дима». Плач по утрам во время «передачи». Пуглив. Родители то и дело что-то отнимают, запрещают, грозятся,
награждают шлепками.
*
«Ай-я-яй! Где горшочек?»
*
«Как киска говорит? – «М-м-м». – «А ворона как кричит?» -«К-к-р». – «А мальчик как плачет?» - «А-а-а-а!»
*
Пирамидка: «Ма-ма-ма-ма». «Принеси мячик, где мячик». «Возьми морковку». «Где свет?» «Где птичка?» «Где
Маня?» «Где книжка? Давай книжку почитаем».
*
Бежит радостно на встречу, а через мгновение: «Что ты мне принес?» Со слезливой интонацией.
Восторг от первых прочитанных слов: рыба, Филя, каша…
*
«Ета чево? Чево ета? – Инструменты. – Ис ме ты? А ета чево? Чево ета? Папа, ета чево?»
*
Нравится момент, когда он просыпается. У него появляется иногда некая озабоченность, недоумение: что-то,
например, болит, а никто – ни мама, ни папа помочь не могут. Он не плачет и как-то недоуменно задумывается.
Придёт время, и он уже не будет недоумевать, перестанет искать помощи у нас, поймёт нашу не-всесильность,
нашу ограниченность. А пока он просыпается с улыбкой.
*
Потеплело. Летняя форма одежды: трусы и майка, полубосый. Сердился, шлёпал слегка. Но он не убегает, а
наоборот стремится к папе. Хуже всего для него нерасположение. Не доспал днём. Еще целый час после
пробуждения просился на ручки, хныкал, жался к папе и плакал. В половине одиннадцатого сказал: «Папа, идём
бай-бай». Не засыпал долго, спрашивал про дом, про звезды, про другую бабушку, про маму. Потом вдруг:
«Папа, я люблю тебя и маму».

«Поколенное» детство.
*
Детская площадка. Ещё какое-то время можно будет сюда приходить, сидеть, присматривая, обдумывая…
Жизнь с их прекрасной точки зрения. Эти песочницы, эти горки и качели...
*
Они боятся Бармалея!
«Скажи, что ты шутишь!»
И крепче хватаются один за левую руку, другой за правую.

Фатима Борисовна.
Воспитательница детского сада... Когда-то давно. Вечерами, сдавая родителям с рук на руки ребёнка, часто
высказывала свои претензии к не очень послушному чаду, методично и подробно объясняла причины своего
недовольства.
Обрадованного приходу родителей ребёнка совсем не хотелось ругать. Но и ссориться с воспитательницей не
было желания. Так что молча кивали головой и уходили.
В старой тетради осталось имя воспитательницы и некоторые не сказанные ей в ответ на выговоры слова.
«Фатима Борисовна! Он нас тоже не всегда слушается, но мы его любим, и от этого нам легче».
Если бы произнесли такое вслух ей в лицо, она бы, конечно, ответила, что она одна, а их вон сколько! Целая
орава! И она не может всех полюбить.
Наверное надо было бы согласиться - не может.
А ведь не сказанное этой конкретной Фатиме Борисовне, а только подуманное - это то, что годится не только для
этого случая. Это всегда и везде. С «объектами воспитания»
Что-то в них не принимаешь, их бестолковость часто раздражает, она кажется непростительной. Воспитуемым
свойственно «нервировать» родителей и других воспитывателей.
Детям тяжело, родителям ещё больше, и всё обычно очень, очень непросто.
1157

«Дети, дети, куда вас подети!» - есть такая присказка, оставшаяся от старшего поколения.
И при этом, и поверх этого, и поверх всего – остаётся и всегда присутствует и никуда не может уйти то, на что
Фатима Борисовна при всём желании не могла расстараться.
И нам легче.
Взрослые и дети.
*
- Почему-то с детьми мы уверены в том, что они не виноваты в том, что они делают. Или не вполне виноваты. А в
отношении взрослых мы так уже не думаем. Хотя принципиальной разницы между детьми и взрослыми нет.
- Так уж и нет!
- Мы стараемся принимать детей такими, какими они есть. Не безучастно, конечно. Объясняем, заставляем,
ограничиваем и т.д. А взрослых не принимаем. Редко объясняем, заставлять или ограничивать не можем. Просто
не принимаем. Так нам проще. Не принимаем, не понимаем, подобно тому, как пытаемся понять детей, мысленно
став на их место.
- И наверное мы надеемся, что маленького человека можно ещё в будущем изменить через наше понимание и
прощение.
*
В школе были ошибки, теперь опечатки.
*
Взрослые могут сознательно отдыхать. А дети нет.
*
Пропитая парочка идёт с ребёнком. Они называют «короедом».
У таких может быть и «короед». Если не сразу, то в процессе совместного проживания под одной крышей.
Мерзкое слово в применении к детям. Будто тем, кто так говорит, этого ребёнка навязали, повесили на шею.
*
Ничего не скрыть. Всё гадкое – известное будто бы только тебе – вылезает тем или иным способом наружу.
Самый плохой вариант выхода наружу тайно-гадкого – через детей. Они – отражения нашей сущности, нашего
нутра. Если в духовном смысле с ними какие-то проблемы – виноваты мы.
*
Дети, подпитывающие уверенность родителей в себе. Есть и такая порода детей. Они вытягивают родителей из
возрастной или пожизненной ямы. Такие родители таких детей не верят своему счастью.

Детские вопросы.
*
Держит маму за ручку, что-то увидит и сейчас же спрашивает маму, поднимая на неё глаза, требуя внимания.
Хочет побыстрее всему научиться от мамы. Спрятаться в это знание, защититься им.
*
- Дворец Аничков делал?
- Нет, не Аничков.
*
- А это дом?
- Да.
- А это крыша?
- А это крыша.
- А это?
- А ты как считаешь? Ты как считаешь сама?»
*
- Садик сегодня не работает.
- А работа?
- Работа тоже не работает.

Детские обиды.
Детские обиды. Они потом рассасываются всю жизнь и как-то искажают, искривляют её. Все закидоны взрослых
родом из детства.
1158

Взрослые не всегда даже и знают о детских обидах. А если и знают, то не принимают всерьёз, не понимают.
В этом-то самая обида!
Виноватые.
*
Это – сквозь всю улыбчивость, бодрость духа, уверенность… Тенью. Виноватость. Виноватые.
Через одного.
Неосторожной жизнью.
Виноватые. Перед ещё не виноватыми.
А как? почему? – этого можно никогда не понять.
*
С рук на руки - воспитательнице. Неумолимо. Не умолили.
Воспитание бесчувственности. Эстафета бесчувственности.
Это не закрыто. Этому никогда уже ничего не возразить. Пустяки - не пустяки.

«Злая идиотка, а не мама!»
*
«Руку мне давай! Штокаешь!»
*
А эта говорит своей 14-летней дочери, что у неё уже всё отросло.
*
Мамочка – дочке трёх-четырёх лет, на самокате:
«Надо переходить улицу, а она встала! Ты что, вообще ку-ку!»
*
Характерный капризный плач. Такой часто по утрам заполняет собой стены детских садов и яслей.
С рук в руки. Злые идиоты, а не родители.
И это когда-нибудь выйдет на поверхность. Проявится в одном, втором, третьем... Вызывающем недоумение.
Никто и не вспомнит о истинных причинах.
Впрочем, не только такое. Всякого ещё успеет накопиться от неразумных и неосторожных родителей.

ф1

Философские вздохи

Лосев.
*
К новым идеям приходишь постепенно. И, в то же время, присутствует некий скачок. Оглянешься и понимаешь,
что будто перешёл на другую орбиту. «Вращаешься» как и раньше, но мир изменился. Что-то произошло после
чтения нескольких начальных страниц детских воспоминаний Лосева. Описание настойчивости, почти
шизофренической настойчивости автора при уяснении для себя некоторых мировоззренческих вопросов.
Вопросы такие «простые», что их никогда не пытаются разрешить научно и окончательно, тем более так
настойчиво, обыкновенные граждане. Принимают те объяснения этого мира в том виде, в каком его вложили в их
клювики в самом начале жизни. И всё. Об этом забывают на всю жизнь. И не ломают голову… Простые вещи.
Философия и занимается настолько простыми вещами, чтобы о них можно было бы сломать голову. Возможность
и необходимость заниматься простыми вещами.
*
«Философия имени».
1159

Лосев показал, как это бывает, как это может быть, когда начинают «докапываться» по какому-либо поводу.
Показал, как много бывает слоёв, уровней у самых привычных понятий, которыми пользуются в жизни, сильно
не задумываясь. Показал на примере понятия «имя». Наверное и все остальное в человеческом понятийном
обиходе так же сложно и необозримо.
Перевод в мысль всего встречного-поперечного.
Нельзя останавливаться в этом раскапывании слоёв, связей, зависимостей... И удовлетворяться достигнутым
можно только понимая, что это еще не все, что можно еще, но в данный момент не нужно и можно остановиться.
*
«Философия имени».
Мысли расползаются, как змеи. Он не успевает хватать, стаскивать в кучу, связывать их. Он в отчаянии!
Или это о читателе? Или это читатель не успевает все это? Читатель Лосева.
Может быть, он привык к этому хаосу. Убежит одна мысль, определение, дефиниция, он, как из рукава, достанет
новую – еще лучше, еще цветастей старой. Как фокусник. Никто ничего не успевает заметить. «Как! А?!» - и мы
уже на другой странице, в другой главе. Где другие змеи. Продолжаем разговор.
*
«Философия имени».
Диалектическая логика. Через Канта с его скачками в понимании, с его возможностью синтетических суждений
как основой возможности познания. Формальная логика не дает возможности понимания мира во всей полноте.
Кант, Гегель... Появление теории диалектической логики как инструмента познания.
Первый подход к этому – понятие трансцендентального.
Слово какое громоздкое придумали!
Слова, слова... Понятия. Термины. Имена.
Потребность понимания и описания мира, конечно, приводит к появлению новых слов, которые по-новому
связывают уже известное и оприходованное в понятия. Мир заново переобвязывается понятиями.
Заворачивают все подряд в слова. Проясняют суть и одновременно ее искажают и прячут.
Слово будто бы меняет природу объектов познания.
Словесное познание мира. Мысли должны облекаться в слова. Бьются не с самим пониманием, а с тем, как это
понимание вытащить на всеобщее обозрение. Это возможно только в виде слов.
Лосев: диалектика – система «синтетических сопряжений всех антиномических конструкций смысла».
Вот как!
*
Чтение Лосева. О многих положениях его книги – только неясные до конца представления, догадки, можно
сказать. Но это почти не смущает.
Поражает это его желание вывернуться из мыслительного лабиринтов и тупиков с помощью диалектической
изощрённости. Кажется, что, если этот диалектический инструмент держать хотя бы рядом, то все противоречия
будто бы можно преодолеть. Кажется, что диалектика с ее пониманием жизни в противоречиях, в
противоположностях... даёт какую-то полноту представлений о жизни.
Конечно, не пытаешься сам формулировать эти диалектические ощущения á la Лосев, куда там! Но все же
понимаешь какие-то принципиальные вещи: надо хотя бы пытаться думать, как Лосев, то есть принуждать себя к
диалектическому способу мышления, а не останавливаться на остроумии, на афоризмах, на внешней эффектности
мыслительных конструкций. Заниматься нудной, рутинной работой погружения в процесс понимания с помощью
диалектических положений.
*
«Философия имени».
«Чистая ноэма есть как раз то, что в обывательском сознании, т. е. в школьной грамматике и психологии,
некритично трактуется как «значение слова» — без дальнейших околичностей. Однако попробуем реально
представить себе, что наше мышление оперирует только ноэмами. Представим себе, что ноэма — сущность
слова и последнее его основание. Это значило бы, что наша мысль, выработавши известные образы,
устремляется к ним и ими ограничивается. Произнося слово, мы продолжали бы ограничиваться самими собой,
своими психическими процессами и их результатами, как душевнобольной, не видя и не замечая окружающего
мира, вперяет свой взор в картины собственной фантазии и в них находит своеобразный предмет для мысли и
чувства, предмет, запрещающий выходить ему из сферы собственного узко-личного бытия».
Может быть, это можно соотнести с проблемами из области информатики. К вопросам моделирования мышления
с целью создания искусственного, машинного интеллекта.
Формализация мышления дошла у «информационщиков» скорее всего до некой промежуточной стадии. Даже и
не до той, о которой говорит Лосев, а еще раньше.
А тут многослойная вещь, многоуровневая. И не все уровни поддаются формализации.
Может быть, тем «интеллектуалам», занимающимся информацией, и не нужна такая глубина для решения их
специфических задач. Они не хотят полного аналога человеческого мозга. Зачем им воспроизводить героев ФМ
или ЛН с их ипохондриями и мерехлюндиями!
Они просто отвлеклись от реального человека, проигнорировали всю глубину человеческой психики. Для какихто своих задач этой степени углубления этого было достаточно.

1160

Дети Романовы.
*
Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия, Алексей. Какие лица!
Некий политолог А.А. Мухин сказал, что американцы атомными бомбардировками Хиросимы и Нагасаки
испортили себе карму.
А как с кармой у России после расстрела царской семьи? Тоже наверное не все в порядке.
*
Ольга Романова.
Алексей Лосев в дневнике 1914 года пишет о портретах Ольги Романовой, которые попали в его руки
(«Я сослан в ХХ век...» т.2. Дневник. Среда 31 декабря 1914 г., 11 ч. 35 мин. вечера).
«Объект моего внимания довольно необычный. Мой декан вечно откапывает какие-нибудь штуки. Сегодня он
откопал два портрета великой княжны Ольги Николаевны39, которые оказались настолько содержательными и
стильными, что я не замедлил их отобрать у него, чтобы подробнее всмотреться в это удивительное лицо и
посвятить княгине одну-две странички моего дневника. Это было около шести часов вечера, когда я впервые
увидал Ольгу Николаевну. И после этого времени, вплоть до того момента, когда сел писать эти строки,
ощущал в себе странные приливы дионисизма, в котором эротизм и стильность буквально отрывали меня от
Гуссерля и заставляли ходить по комнате и думать об этом удивительном видении. Такое же видение посетило
меня в Берлине, после чего тоже не мог заниматься и все думал, думал; думал о той таинственной и страшной
глубине, которую скрывает в себе эта спокойная оболочка внешнего мира; думал о тех тайнах, которых не
лишена и наша серая трамвайная жизнь, о тех экстазах и восторгах, которым есть место даже за этими
незаметными, бессодержательными и бледными фигурами, лицами, словами. И тогда, в Берлине, я был пронизан
одним взором, который подействовал на меня с такой силой, которую можно назвать только физической. «Все
куда–то исчезло, — писал я, — и трамвай, и мои бумаги, и мостовая, на которую я стал бессмысленно
смотреть». Я был пронизан этим электрическим током глаз, и всего себя ощущал в какой–то невиданной и
нежданной атмосфере электрических токов. Вот каковы бывают женщины. И к ним принадлежит Ольга
Николаевна».
А.Ф. действительно посвятил ей несколько страниц дневника. Вот, где начинается «Философия слова» - это
углубление в предмет рассмотрения до таких глубин, которые видны только автору!
«Она вас тянет к себе невидимой и неведомой силой. Если вы раз претерпели на себе прикосновение её руки,
которую она так спокойно и властно держит у себя на первом портрете у колена; если вы хоть раз взглянули на
это гордое и уверенное в своём поведении лицо, слегка приподнятое на втором портрете; если вы, наконец,
всмотритесь в этот первый портрет, где она сидит как бы в промежутке между самоотданиями своему
жизненному назначению и где лёгкое, обвисающее платье так отчётливо рисует сладострастные плечи и
отсутствие девственных грудей; если, говорю, всмотритесь вы во все это, — вы почувствуете себя как раз в
этом тумане мучительного и тоскливого наслаждения, в этих сладких электрических токах, которые и
доставляют вам невыразимую боль и сильнейшее наслаждение.
В обоих портретах нет ни тени колебания и сомнения. Это поразительно усиливается еще необычайным
спокойствием лица и фигуры и там, и здесь. Вот портрет, где она сидит. Если мы сначала обратим внимание
на общую фигуру, то она неотделима чисто психологически от того платья, которое на редкость поразительно
ярко гармонирует со всей Ольгой Николаевной. Лёгкость и воздушность платья выше пояса, равно как
строгость и прямолинейность его ниже пояса одинаково резко характеризуют общие контуры этого
«женственного», хотя и выносливого, быть может, даже поэтому и грубоватого тела. Эго тело, чуть–чуть
прикрытое таким воздушным (до пояса) платьем, постоянно зовёт к себе, неуклонно манит к своему
тоскливому наслаждению; или, нет, оно не зовёт и не манит, оно само собой, без вашего согласия, тянет к себе,
влечет к этим откровенным плечам, к этим изящным, оголённым рукам, к этой сильной шее, имеющей такой
наклон по отношению ко всей верхней фигуре, который у двадцатилетнего может быть или от непрестанной
работы мысли или от сложной и мучащей страстности. Очень показателен в психологическом отношении тот
характер этого платья Ольги Николаевны, который заставляет его виснуть, скатываться свободными и ничем
не наполненными формами, так что остаётся большой промежуток между самими телесными формами и
этим платьем. Выгодно обрисовываются при таких платьях, конечно, только плечи, потому что, чем тоньше и
воздушнее фасон платья, тем, разумеется, виднее и формы, к которым это платье непосредственно и
вплотную прилегает. Но там, где оно вплотную не прилегает, там и вовсе становится трудно судить о
формах, если они не замечательны каким-нибудь выдающимся свойством. О плечах уже было сказано, что в них
много сладострастия и мления. Это и вообще характерная черта Ольги Николаевны. Она — музыка Скрябина с
его бесконечным экстатическим и диссонирующим млением, с его темно–красным, мрачным и мучительно–
сладким горением страсти. Но еще выразительнее, может быть, эта самая грудь, которой, собственно говоря,
даже не видно и вместо которой имеем только нависающие складки платья.
Я сказал, что если платье не вплотную прилегает к телесным формам, то о них нельзя судить определённо, если
в них не скрыто каких-нибудь замечательных особенностей. Все дело в том, что у Ольги Николаевны как раз
1161

скрыты эти замечательные особенности передней части фигуры, и платье, нависающее и не вплотную к ней
прилегающее, только еще больше усиливает общий дионисийский эротизм этого млеющего, но сильного тела. В
чем состоят эти замечательные особенности — помогает узнать второй портрет. Когда присмотришься к
этому последнему, ясно, что поверхность собственно mamma[381] начинается очень низко — это раз; во–
вторых, сама mamma не может иметь девической упругости и пышности. Первое свидетельствует о том, что
Ольга Николаевна и от природы назначена к длительной и мрачно–млеющей страстности; второе — о том,
что этим природным склонностям не было поставлено никаких преград, так как у женщины после первого же
физиологического акта mamma теряет упругость, становится мягкой и получает своеобразную окружность,
как бы наполненную какой–то жидкостью, что и позволяет даже без помощи осязания, одним взглядом
отличить девственность от тронутости.
Вообще говоря, формы женских грудей можно делить на эпические, лирические и драматические, причем в
зависимости от преобладания логичности или экстатичности в каждом из этих трех родов, можно получить
целых шесть видов женских грудей. Какие груди у Ольги Николаевны? Безусловно, тут мало лирики, так как в
лирике всегда есть созерцание собственного настроения, а это если и налично в том портрете, где она сидит,
то только созерцание в промежуток между самозабвенными экстазами. Эго - груди, говоря вообще и
неопределенно, — драматические; говоря же точнее, это груди трагически–роковые, это трагедия без
действия, трагедия без сознательной воли, это трагедия рока, покоряющего всего человека, возбуждая его
страсти и неуклонно ведя в эту бездну наслаждений. Ольга Николаевна редко бывает весёлой. Она никогда не
хохочет и едва ли когда-нибудь смеётся. Она только иногда улыбается, и улыбка её настолько же печальна,
насколько и кратковременна. И все это благодаря тому серьёзному и сложному содержанию страсти, которое
наполняет всю её душу и возбуждает все её тело. Страсть это её рок, — это её трагедия. И вот груди Ольги
Николаевны, так незаметно и низко начинаясь, и будучи такими неупругими (что видно еще и от некоторой
смущённости их в стороны от центра), как раз и говорят об этой трагической предназначенности ее к
страсти и об её покорном и серьёзном выполнении этого рока».
Читать такое через сто лет после её гибели вместе с сёстрами и братом! Вместе с папой и мамой.
И у кого читать! У философа, всю жизнь посвятившего абстракциям, у учёного с невероятно сложными для
понимания текстами! А тут совершенно интимные вещи! И мы – читатели начала 21 века – уже все знаем. В
отличие от молодого человека, каким был Лосев в 1915 году.
Знаем и не знаем. Это то знание, которое ничем не может помочь в понимании того мира, в котором мы живём.

Вопросы.
*
«Гений и злодейство». Это «после». «Быть или не быть?» - это «до». Закономерные вопросы. Естественно
возникающие дилеммы. Вечные проблемы выбора. Они реальны. Они будничны. Они обыденны. Их просто не
сознаешь в таком афористичном виде.
*
От Аркадия Райкина, вернее, от автора его эстрадной миниатюры, которую он исполнил (не иначе как Жванецкий
сочинил!), достался нам, вместе со всем остальным человечеством, еще один жизненно важный вопрос:
«Бить или не бить?»
Это в дополнение к известным прежним, «русским», вопросам:
«Что делать?» и «Кто виноват?»
А также в компанию к самому знаменитому, гамлетовскому, вопросу:
«Быть или не быть?»

Теория.
Наука. Теория. Подтвержденная примерами из жизни. Законы. Закономерности. Мухи отдельно, котлеты
отдельно. Литература - это одни только примеры. В них, если постараться, можно найти теорию. Она там
замаскированно спрятана. Мы её чувствуем. Чувствуем, что всё это неспроста. Но формулировать теорию лень.
Или не умеем. Или не хотим. Считаем, что это никому не нужно.
Недоверие.
1162

Свойство. Недоверие. Свойство недоверия. Нельзя ничего знать о других. Можно предполагать. Это как
хождение по болоту. Не провалишься если осторожно ступать, не прыгать на одном месте, не останавливаться. А
то ведь можно так углубиться, что не рад будешь.
19 век.
Как гвозди вколачивают свои истины. 19 век. Лихорадка вколачивания истин. Им только что всё стало ясно, и
надо поскорее обучить этим истинам других. В народ. В учители. Учительство.
Реальный мир.
Где реальный мир? Кто живёт в реальном мире? Политики? Простые граждане? Психотерапевты? Нацисты с их
тайными силами? Учёные-естественники? Философы всех мастей? Литераторы? Уголовники? Мистики, у
которых вообще всё перевёрнуто с ног на голову в сравнении с простыми обывателями? Ещё кто? Реальность, ау!
Может быть, в нём живут все они? Те. И те. И эти. Они смеются с N. Они живут в реальном мире. И всегда жили.
А они – N. с Марусей - будто спят. «Может быть, теперь уже глупо просыпаться? – с надеждой в голосе
спрашивает N. - Может быть, надо спать дальше?» Реальный мир ранит. Он неуютен. Его уже не переварят их
«слабые желудки».
Детский философ.
«Детский философ». Фраза пришла из полузабытого, непонятного сна. Там фраза была осмысляемой. Как-то всё
в ней соединялось. Был даже вполне отчётливый человек, которого определяли этим наименованием. Детский потому что пишет детские книжки, а философ потому, что философ. И ничего странного в этом не было.
Озабоченность.
Озабоченность формально-логическим, материальным. Модель мира. Из-под этой, такой, модели не выбраться,
как из-под обломков рухнувшего дома.
Пафосное отношение.
«О любви к народу…» Статья Ф.М. из «Дн. Пис.», фев. 1876 г. Два взгляда: Ф.М.: «народ груб и невежествен»,
Конст. Аксаков: «народ просвещён и образован». Только и успел прочитать самое начало. Хватило. «Для мысли».
Никак не сдвинемся с одних и тех же вопросов. Какова на самом деле Россия: умильная, ладная, добродушномудрая и т.д. из фольклорных передач, вроде «Играй гармонь!» или, напротив, её подлинное лицо, рожа, мурло,
харя – в криминальных хрониках на манер невзоровских? «Дневник писателя». Другого. Из июня 2000 года. И,
может быть, не совсем писателя в Ф.М.-смысле. Но всё же… Уезжали дети в лагерь. От «Озерков». Хорошенькие,
весёлые детки, добренькие, радующиеся за себя и за детей родители. Разноцветные «Пазики» и «Икарусы», с
милицейскими «Жигулями» во главе, отправились в сторону Васькелово. Организованно, разумно, по-доброму.
Кусочек мира, кусочек жизни организованный по-доброму. Выгороженный от всего остального – нечистого,
бестолкового, равнодушно-злого. Существование «одно в другом» – доброго и злого. Переплетение, почти не
разделяемое, хорошего и плохого. Детки-конфетки, едущие в лагерь с сумками, полными сладостей, плееров,
мячей, книжек, интересных штучек… И весь остальной мир, ничуть с утра не изменившийся. Только то, что
бросилось в глаза, что запечатлелось памятью: таджикские цыгане на Невском, в метро, пьяницы и просто
старушки у Владимирской церкви… По местам Ф.М. в С-П. Политическая и криминальная нечисть в ТВ-ящике…
Вся бестолковость, неорганизованность российской жизни, с которой не знаешь, что делать. А те, кто знают,
лучше бы не знали. Потому что их Россия уже проходила. «Нет, ты скажи: тёмен народ или не тёмен? Ты
скажи!» Может быть, это то, что называется –«пафосное отношение к жизни»? И не хватает мудрости, чтобы
переварить, переплавить в себе все противоречивые, взаимоисключающие проявления жизни? Точно так же у
Ф.М. в его «дневнике» чаще всего вопросы остаются без ответов. Куда от них деться?
На берегу…
Наш духовный мир – это океан. Мы, вроде как, с ним - одно целое, а на самом деле мы (наше сознание) только
островок в этом океане. Островок твёрдой почвы в океане нашего сознания. Мы сидим на берегу и пытаемся както воздействовать на океан. И он реагирует на воздействия. Неожиданным образом. Всегда неожиданным….
Наши представления только нащупывают дорогу к Океану. Как в «Солярисе». Жёсткое воздействие… Только
ещё проще. Бросание камней в колодец, чтобы измерить его глубину. Больше мы пока ничего не можем… Океан
духовного мира… Через нас внешняя бесконечность входит во внутреннюю. Мы та точка, тот поясок лежащей на
боку восьмёрки. Может быть, человечество и докопается до чего-то существенного. Но не скоро. И если успеет…
Наука тоже моделирует. Её модели более жёстки, самоуверенны. Религия спасала человечество до сих пор.
Спасала от жёсткого воздействия. Принижая человека, она предохраняла его от опасной самоуверенности,
неразумности. Она определяла человеку его место в мировом порядке.
1163

Так умней.
И к этому отношение успокоенное. Просто считаешь, что так умней.
Иногда доскакиваешь до чего-то умного. Как Иван-дурак. Доскакиваешь, целуешь в сахарные уста и падаешь на
обыкновенную землю. И помнишь некоторые ощущения той высоты. Искусственный приём, чтобы быть умнее.
Тяжесть понимания.
Восприятие этого огромного, невообразимого мира, бесчисленных судеб, интересов, историй… Это кажется
неподъёмным для куцего сознания. Не умещается.
А на бытовом уровне все постигаемо. Освоение этого мира даётся всякому. Плодятся, вырастают, радуются,
ругаются, страдают… Живут. И даже не пытаются почувствовать тяжесть понимания всего этого. Да это никому
и не даётся.
Ирония.
Мир устроен иронически? Нет, просто мир предполагает иронию. Допускает. Иронию над правилами этого мира.
Ирония напрашивается. Может быть, это весёлое свойство человека. Реакция, отклик на мир. С миром от иронии
ничего не делается. Он равнодушен ко всему, в том числе, и к иронии.
Догадки.
*
В чуде жизни что-то большее, чем материализм. Мы просто не знаем что. Догадываемся. По-разному
догадываемся. Неправильно, смешно догадываемся. Безуспешно.
*
Желание объять весь мир какими-то едиными сущностными стихиями, управляющими миром, и благодаря
которым мёртвая материя превращается в живую.
Говорят о любви, о слове… Много говорят. Ищут какие-то формулы для описания законов этого мира. Видят в
этом гуманитарную задачу.

Вывод.
«Раз так не случается, значит, мир не таков», - этот простой, напрашивающийся вывод упорно отказывается
делать.
Подозревает мир в каких-то более глубоких и спрятанных причинно-следственных связях». /ДНП
Из «Круга чтения» Л.Н.
*
«Разум может проясняться только в добром человеке. Человек может быть добрым, только когда в нем
прояснён разум. Для доброй жизни нужен свет разума, для света разума нужна добрая жизнь. Одно помогает
другому. И потому, если разум не помогает доброй жизни, это не настоящий разум. И если жизнь не помогает
разуму, то это не добрая жизнь. Китайская мудрость»
И в это надо верить. Всему надо пытаться верить. А там как получится.
Доверять. Китайским мудрецам. Или хотя бы смыкаться с ними в понимании».
*
«Делай, что должно, и будь что будет».
Повсюду можно находить подобные указания на жизнь в мире, в котором, кроме человека, больше нет никого,
чтобы что-то понимать в этой бесконечности и вечности.

Философы.
- Как у тебя с образованностью?
- По молодости еще чего-то хотел от них.
- От кого?
- От Гегеля с Кантом.
1164

Правое дело.
«Наше дело правое, победа будет за нами». Мы правы, значит мы победим? Что это? Закон этого мира? Одно из
проявлений религиозной веры? Опыт человеческой истории? Логический вывод? Наше желание? Стремление
устроить мир на таком принципе? Агитационный приём? Прекраснодушие? Жестокое заблуждение?
Натурфилософия.
Сознание. И еще прежде него - живое. «Продукт самоорганизации материи», как учили при социализме.
Может быть, в природе это заложено: некий закон Божественной самоорганизации. Эта способность природы к
такой эволюции.
И тут же - рассуждения учёных о возрасте вселенной. Каких-то 13,5 миллиардов лет! За это время из водорода
появилось все на свете. И музыка с поэзией, в том числе.
Порыв.
Сомневается русский человек. Ему мало одной только логики. И житейская мудрость его не устраивает. Ему
нужен порыв. Ему нужен прорыв куда-то в запредельное, не поддающееся анализу и усмирению.
Мир идей.
*
Эти бессчётные идеи, прошедшие через ещё более бессчётные сознания людей...
Ни одна из этих идей не умерла. Идеи бессмертны. Они где-то продолжают существовать, спрятаны, свалены в
кучу, шевелятся, бормочут что-то, покусывают друг друга, шуршат...
Как скопище каких-то фантастических живых существ.
*
Рассказ Чехова «Либеральный душка».
«— Не понимаю я таких людей, Захар Ильич! — заговорил он, ероша свою причёску. — Клянусь богом, не
понимаю! Я сам не рутинёр, не отсталый... либерал даже и страдаю за свой образ мыслей, но не понимаю я
таких крайностей, как этот господин! Я, ну и... жандармский поручик Подлигайлов слывём за вольнодумцев...
общество косится на нас... Его превосходительство подозревает меня в сочувствии идеям...»
Просто сочувствие к «идеям»! Ко всем сразу.
«Идейные» живут осмысленно, руководствуясь «идеями». Хоть какими-то.
Безыдейных же – основная масса публики. Не берут абсолютно в голову. Ничего.
Но есть «сочувствующие идеям». Им так кажется – как в данном случае.
Разделение людей по категории «наличие или отсутствие идей», определяющих жизненную практику.
*
Как прекрасны бывают некоторые идеи! Так и просятся в душу, заполняют её до краёв. И тогда чувствуешь, что
«за это можно все отдать»! Как именно? – неважно! Да, как угодно, в конце концов!
Можно, например, встроиться кирпичиком в здание будущей «прекрасной жизни»!
*
С идейностью как с высокими чувствами. Одни доподлинно знают, что это реальнейшая вещь, другие не верят в
них. Не вкусив.
*
Чистота либеральных идей. И чистота патриотических устремлений. У всего есть своя логика, загоняющая и то и
другое в жизненные тупики. Когда прикладывают чистые идеи к реальности.
*
Как пробиваются идеи? Как одна идея побеждает другую? Может быть, это иллюзия – честная борьба,
соревнование идей, в результате которого побеждает самая правильная, самая адекватная реальности идея?
А может быть, в результате остаётся некий miks – смешение мифа и реальности. Удобный всем.
*
Жизнь ощущается вне каких-то идейных обобщений. С идеями нечего делать в повседневности. Масштабы както не совпадают – у голых идей и у жизни человека. И сыплются людские жизни сквозь идейное решето.
*
Параллели с 1917-м годом. Либералы и патриоты тогда и сейчас.
Может быть, вся вредоносность в чистых идеях – в идейно чистом либерализме и таком же патриотизме?
А если есть мера, то тогда все в порядке.
*
Когда реальность сталкивается в конкретном человеке с идеей, всегда оторопь берет. Кажется, что что-то не так,
что-то неправильно. Неправильно столкнулись. Не можешь быть объективным, когда это столкновение
происходит в самом что ни на есть живом человеке.
*
1165

В «Записях священника Александра Ельчанинова» есть место, где говорится о том, что искусство – это «область
двусмысленная, демоническая» и что «приобщение к культуре некоторым образом компромисс для духовной
жизни».
А у А.Ф. Лосева в каком-то его научно-художественном тексте написано о том, что социализм противопоказан
искусству.
В самом деле, если неукоснительно следовать логике – логике религиозных воззрений, логике социалистического
переустройства общества – то так и будет: искусство окажется для церкви чем-то «демоническим», а для
социализма вообще невозможным.
Логика чистых идей способна, из лучших, конечно, побуждений, угробить привычный нам человеческий мир. Но
в живой жизни это как-то и не происходит. По крайней мере, в России. Наверное потому, что ни тот ни другой
набор идей не находят у нас достаточно ортодоксальных последователей. И слава Богу!
*
Противопоказанность голых идей реальной жизни. Это из опыта политической истории России.
Чистые идеи - как чистый алкоголь. Валят реальность с ног.
Чистые идеи убивают живую жизнь, как алкоголь отравляет и убивает живое.
*
«Мерзкая реальность втягивает в себя, обволакивает прекрасные идеи, переваривает их, превращая в дерьмо».
*
Жалость. Это то, что должен испытывать Г.Б. к земным созданиям.
«Познавшим добро и зло!»
И даже в своём эволюционировании дошедшим до выбора в пользу добра!
Общая, по крайней мере на словах, ориентация на добро!
В мире, основанном на зле, на взаимопожирании!
Бесперспективно? Бесполезно? Но се человек!
И можно запутаться в этих абстракциях!
*
А ведь с демократией, в либерастском её понимании, всё ровно так же, как с коммунизмом, анархией и с другими
чистыми идеями, ну, или с другими утопиями – смотря, как к этому относиться. То есть, если очень коротко: «Не
дождаться».
*
Реальность ХХ века, «освобождённого» от Бога «умными головами».
Жизнь идеи. Плоды полной свободы. Освободили от всего – и вот результат. Но наверное другого пути не было.
Надо было пройти и через свободу. Чтобы прийти к ней же, но на другом витке понимания.
*
«Мелкие идеи».
*
Старые тетради. 1995 год.
«Удивительная вещь - смывание идеологии. Сшелушивание.
Ничего не осталось. Никакой идеологии. И политических взглядов нет. Одни симпатии. К тем, другим, к третьим.
Отвращение к четвертым. Моральные критерии. Предпочтения. Но они сегодня одни, потом, вдруг, - совсем
другие».
*
Мир выправляется как-то. В том числе усилиями чистых идей. Может быть, они всё же нужны - люди «чистых
идей»! Они тянут мир туда, куда надо. Глупо, наивно, смешно, но тянут.
Другие «чистые идеи» сопротивляются, противодействуют им. Вот и получается реальность, в которой мы
живём.

Вечность и бесконечность.
*
Узкая полоса света пробивается в щель между тьмой до нас и тьмой, которая будет после того, как нас не станет.
Просвет в вечности. Появились на мгновение в вечности. А ведь нас могло и не быть. Яркая вспышка перед
вечной ночью. И никак не узнать ни что такое вечность, ни что такое бесконечность. Да тут живи еще хоть
миллион лет, все равно не узнаешь!
*
Не знаем, что такое вечность и бесконечность. Они пугают.
О вечности и бесконечности можно думать, можно попробовать сосредоточиться на этих понятиях, провалиться в
них. До ощущения ужаса - «ужаса бесконечности».
*
1166

Мысль не может охватить эти понятия. Может быть, там – в неохваченном – и есть то, что связывает все в что-то
небессмысленное. Может быть, религиозная мысль заходит как раз с этой стороны, огораживает это словами,
которыми и пользуется человек».
*
Одно чудо, одна непостижимость уже существует на этом свете – бесконечность.
Перед этим и Бог – если представления о Нем выводить из религиозных мифологических историй – все-таки чтото локальное, привязанное к локальности и конечности мира в его земном человеческого воплощении.
Религиозная вечность («вечное блаженство») никак в сознании не накладывается на реальную вечность. Как-то и
не принято напрямую увязывать Бога и вечность с бесконечностью. Действительно, локальный земной Бог
оберегает нас от открытого в бесконечность и вечность пространства, заслоняет собой от ужаса бесконечности.
*
Бог как-то представим по иконам, росписям в церкви, по сказкам с волшебниками… Есть в человеке такое
заблуждение. Но что нельзя никак вообразить, так это вечность и бесконечность.
Если уж говорить о словах, то эти два слова, вернее, понятия, которые за ними стоят, более непостижимые, чем
обиходный, привычный с детства церковный Бог.
*
Может быть, Бог - то, что укрывает нас от зияющей непостижимости пустого, вечного и бесконечного
пространства. То, что как-то организует эту непостижимость.
Закрывает от неё словесной тканью - наговоренным за две тысячи церковных лет.
Одна непостижимость помогает как-то справляться с другой непостижимостью.
*
Устало соглашаются с верой в Бога. Не начинают верить в Бога, а соглашаются впасть в это самоуничижающее
состояние, отдают себя на милость чего-то непостижимого, ограничивающего бесконечность и бессмысленность
существования. Чем-то все же отгораживаются от ужаса вечности и бесконечности. От потерянности.
*
«Неповторимая одноразовость всего в этом мире. Почему что-то должно повторяться! Пусть и за вечность! Что за
бред! Все на свете только единожды. И эта музыка, и эти лица, и эти слова...
Думаешь всякие глупости о вечности».
*
«Все это не переживёт вечность!» Это вот совершенно понятное обстоятельство вдруг непонятным образом
отражается в душе каким-то щемящим чувством. Чувством напрасности.
Замахиваешься на вечность! Никак не меньше! По-другому не можешь! Если не вечность – тогда все напрасно!
Все пропало! Все зря! Все никому не нужно!
*
«Ни один, даже самый умный, независимого ума, сильный духом, бесстрашный и так далее, физик не знает, что
делать с бесконечностью».
*
Вечность. В которой бесконечно повторяются миры, которым суждено сгореть в своё время.
Под музыку из «Манон» кажется, что всё это можно как-то в обобщённом виде представить.
Как бесконечные отражения в зеркалах, отражающихся друг в друге.
Рассказ Чехова «Мечты».
«Сотские напрягают ум, чтобы обнять воображением то, что может вообразить себе разве один только бог,
а именно то страшное пространство, которое отделяет их от вольного края».
*
Большие учёные.
Спрашивают друг у друга, существует ли бесконечность? Эти профессора, эти доктора физико-математических
наук!
И ничего не говорят! Боятся это сказать.
Почему? Потому, что это ненаучно? Потому, что они не могут объяснить, что это такое? И поэтому не имеют
научного права рассуждать на эту тему?
Нет, они не ответят и на этот вопрос – почему, они не говорят.
*
Это похоже на дом, ярко освещённый веселящейся публикой…
Свет в окнах. А в двух шагах от дома – тьма, тишина, равнодушие или, лучше сказать, - бездушие. Нет ничего.
Маскарад – это наши представления. Это мир нашего сознания.
А тьма – это то безличное, тёмное и безгласное, что есть на самом деле. Это чёрный космос.
Он даже не смеётся над нами, над нашим маскарадом. Он бесстрастен.
*
Из леса виден белый туман на вырубке. Он такой белый, такой непроницаемый, будто это уже конец света, за
которым ничего больше нет, и не придумать, даже и самому Г.Б., ничего, кроме этого белого тумана.
*
Физика, 9 кл., 1993 г., М.М. Балашов.
«Таким образом, хоть мы и не смогли растолковать понятия пространства и времени, тем не менее определили
способы их измерения».
1167

Вот в физике всё примерно так. Смутное представление о сути явления, а пользоваться им люди научились. С тем
и живут.

Вечность - как злоупотребление словом.
*
Человеческая мысль нацелена на бесконечность. Человек так устроен. Его психическое устройство таково.
Он клянётся «помнить всегда», «любить вечно», так же и ненавидеть.
Он испытывает «бесконечное блаженство»... Не путать с «вечным блаженством», которое, в самом деле, вечное.
Сознание так оформляет переполненность чувством. Экстремальным образом.
И молодость никогда не кончается. Как ни стараются в иных случаях настроить своё понимание на что-то
приближенное к реальности. Даже что-то очевидно ограниченное во времени переживается в вечности. И не
иначе!
*
- В этом мире вечным бывает только «вечный покой».
- В этом?
- В том, который мы видим перед глазами, в котором живём, в котором ходим на работу, ужинаем, спим, смотрим
телевизор... Который только худо-бедно и знаем.
- Можно сказать, это материалистический мир?
- Ну да. Это мир повседневности. Проверенный мир. Мир, который не отсылает нас в что-то, что надо принимать
на веру и никак иначе.
- Что же, допускается еще и другой мир?
- Допускается. Как бы. Говорится об «этом мире» для строгости рассуждений. Чтобы нельзя было оспорить
утверждение о «вечном покое», ссылаясь на какие-то другие «миры». Вернее, по сути тот же самый мир, но
понимаемый совершенно по-другому. В этих других мирах есть еще и «вечная память», и «вечное блаженство», и
«вечный город», и даже «вечная иголка для примуса».
*
Думать о важных предметах. О вечности, к примеру. А не о пустяках!
Это как-то успокаивает. Мысль на посту!
А не развлекается пустяками. А не праздно шатается.
*
- Искусство всегда развёрнуто в вечность. Одна надежда - на вечность, на Бога – на этого хранителя вечности.
- Это всего лишь авторские фобии. Вы все боитесь своей напрасности.
- Как же иначе!
- Тщета литературного мастерства. Это то же самое, что на стройке обычной хрущёбы держать барочного
позолотчика. Мир не линеен. Он не продолжается с прицелом в вечность. А вы этого не понимаете.
- Может быть, не принимаем?
- Или не принимаете. Из упрямства.
- А что же делать?
- Надо идти до конца.
- Это как?
- А так! Обходиться без вечности. Без убаюкивающей, домашней, ручной вечности! Как все обходятся.
- Но зачем?
- Из дерзости! Без вечности все, о чем вы толкуете, чувствуется еще острей, еще непереносимей. Так нужна ли
вечность?! Облегчительная, ласковая вечность! Если знать смертность всего этого… И лиц, и голосов, и
движений души, и музыки…
*
Олег Борисов где-то за 20 лет до смерти начал вести дневник. Как всякий человек, он не знал, сколько ему
отмерено. Впереди была целая вечность. Вечность незнания, вечность неизвестности.
Кто бы что делал, отмерь ему срок! Впереди должна маячить именно вечность. Недостижимая, но
предоставленная, открытая для пользования.
Ну, или неизвестность и неопределённость. Взамен вечности. Для повседневно психически устойчивого
проживания времени. Без этого человеку никак.

Киночудеса.
1168

- Всегда как-то замечаешь, отмечаешь натужность чудес, от которых по правилам игры нужно быть в восторге.
Недостаточная чудесность чудес. Они больше смахивают на сложноорганизованные фокусы. И чудесная,
волшебная сила тратится на пустяки. Вот и думаешь, в какие детские игры тебя вовлекают!
- Кинематограф – особенно голливудский – освободил воображение в отношении чудес. Благодаря этому чудеса
фантазируются более масштабные, более смелые, более безудержные. Не сравнить с библейскими чудесами.
- Но и здесь вынуждены придерживаться неких рамок, чтобы фабула была более-менее логичной. Ведь чудеса
подрывают реальность, расшатывают ее, мир превращается в непредсказуемый кошмар.
- Так что? Не делать чудеса? Раз они такие вредные.
- Разве у нас есть в этом смысле выбор? Нет, давай уж лучше без чудес!
- Уговорил.
Зрелище.
Хорошо, но недоступно пониманию. Сколько ни вглядывайся. Понимание формы! Как можно понимать форму?
Это – зрелище, а не что-то мыслительное, требующее логики и анализа.
Для объяснения чего-то сложного пользуются понятиями, которые точно так же требуют объяснений и
формулирований. Сложное объясняется еще более сложным. Одна сложность прикрывается другими
сложностями. Непонятность – непонятностью, необъяснимость - непостижимостью.
Так и с «формой». Мысль о «форме» постепенно откочевывает вообще в запредельные области и там теряется.
И тут уже к мысли привязываются такие понятия как «чувство», «человеческая природа», «любовь», «тайна
бытия»...
Все это оказывается рядом. Думать о этих вещах так же трудно, а понимания - едва-едва. Только какие-то
сполохи, отблески...
Абстракции.
*
«Стенопачкательная» надпись: «Свобода не требует согласований».
Абстракция «свобода». Ей хотят подчинить жизнь. Но есть и другие абстракции – те, от которых, если их начать
воплощать в жизнь, мало не покажется. Например, абстракция «порядок». А еще лучше «железный порядок».
*
«Авторитарное» общество. Ограничение свобод, ограничение инициативы...
Свобода всегда приводит к каким-то издержкам в жизни. Свобода ведь и на хорошее, и на плохое.
Свобода инициативы. Свобода реализации своего интереса. Свобода не дает заглохнуть каким-то инициативам. И
хорошим, но и плохим.
Издержки свободы.
*
Есть какие-то законы, договора, кодексы, уставы, писанные и неписанные правила... Все это как некий
армирующий каркас наброшено на жизнь. Не вырваться. Может, и хорошо. Может быть, без этого нельзя.

Схоластика.
*
Если разбираться в понятиях...
Статья на слово «схоластика» в «Википедии» довольно обширная, со многими ссылками, погружающими в
пучины философии, истории, богословия... Это уже само по себе противно тому пониманию схоластики, которое
только и подразумевается автором «Мира...»
Если воспользоваться частным определением схоластики, данным той же «Википедией», то это понимание
формулируется следующим образом:
«В повседневном общении схоластикой часто называют представления, оторванные от жизни,
основывающиеся на отвлечённых рассуждениях, не проверяемых опытом».
Это усечённое понимание термина необходимо для описания случаев, когда на приступ понимания «мироздания»
идут, вооружившись только собственным мозгом, необязательно обременённым багажом основательных и
обширных научных знаний.
Так было в древности, так было в средние века, так было в 18, 19 веках. Да так осталось и по сейчас в век атома,
нанотехнологии, генной инженерии...
Перебирают без конца понятия, до которых дошли философы аристотелевских времён.
Это можно принять и за некую интеллектуальную игру, которая предписывает заниматься поисками истины,
пользуясь только тем ограниченным набором понятий, которым пользовались древнеримские греки или
средневековые монахи.
Монастырская или учёная келья. А в ней монах или философ-отшельник.
1169

И конечно, надо отличать такой – условно говоря «схоластический» - подход к мирозданию с отношением к
жизни и к отвлечённым понятиям, которое имеется у бытоживущих граждан, которым вообще все по барабану.
Не о них речь. Это так – на всякий случай.
*
«Схоластика 18-19 веков. Запертость в деревне. (...) Керосиновая лампа или свеча. Умозрение. Перебирание
чёток. Одни и те же со времён Платона... или Плиния Старшего мысли. Отшлифовывают их». /
*
«Схоластика… Средневековье… Можно сказать добывание знаний только путём умозрений.
Есть труды Аристотеля, Платона, Фомы Аквинского и т.д. Есть твоя келья, бумага, ручка. Голова. Сиди и
размышляй о мироздании, о Боге, о человеке...
Изучение мира врукопашную. Пользуясь тем ограниченным набором знаний, полученных со времен Древнего
мира...
Есть вещи, которые пробовали и продолжают безуспешно пробовать понимать веками и тысячелетиями. И перед
пониманием этих вещей не то что не нужны научные знания, но они как-то не очень помогают.
Простые вещи. Совсем простые вещи. Предельно простые. Касающиеся «голого человека». Тут любая наука
бессильна. Жизнь, смерть, вечность, любовь, совесть, добро, зло, красота...» /
*
«Круг чтения». Оберегание схоластики: Лев Николаевич рассказывает, что надо знать, а что необязательно.
Можно сказать, весь «Круг чтения» – одна схоластика. Келья, Ясная Поляна, или монастырская келья… Человек,
его одиночество и необъятный непостижимый мир. Это то неизменное, что сопровождает человека с пещерных
времён и всегда маячит впереди в качестве возможной перспективы. Как для отдельного человека, так и для всего
человечества. Пещерная, келейная, камерная, скитская, «шахтная»… перспективы.
Л.Н. исходит из такого - легко воспроизводимого - положения человека. Выбрасывается всё, что не вписывается в
этот решительно очерченный круг, заранее выбрасывается всё, что требует для своего поддержания каких-то
более сложных, специально подготовленных условий.
«Ни к чему всё это, - говорит Л.Н., - одинокому человеку в бесконечном мире».
*
«Круг чтения». Ощущение беспомощности человека. Он будто попал в глубокую яму, где ему предстоит
провести остаток жизни. Отсюда, из этой безнадёжности, из этого неведения и ограниченности – его теории
разумной жизни.
Высасывание из пальца. Особенно это видно по 18-19 в.в. Праздность, мучительные схоластические попытки
воспарить. Выскочить из ямы!
*
Кавабата Ясунари. После всего. После того, что он над собой сделал. Это такая дорожка. Может быть,
позволительная для японца. Но он успел то, что только и можно успеть человеку в этой жизни: подумать о чемто, попытаться что-то понять, потыкаться в земные тупики, насладиться созерцанием непостижимых вещей...
Красота, чувство, новая жизнь... Ну, все как водится. Все, что дано.
И никакие науки, никакой технический прогресс ничего не добавляют к этой природной привязанности человека
к схоластике. Человек с айподом в реактивном самолёте думает примерно о том же, о чем думали до него, если не
пещерные люди, то хотя бы буржуа образца 19-20 веков.
И проблемы все те же. Неразрешимые и необоримые.
*
Мысль живёт в лабиринте схоластических вопросов, перебирает их, пытается на них отвечать, бежит дальше,
кружится на месте, заходит в тупики...
*
Схоластики думают, что им плохо по стародавним схоластическим причинам. А на самом деле им плохо по
банальным,
элементарным,
финансово-экономическим,
биологическо-физиологическим
и
прочим
материалистическим причинам.
*
Мирная схоластическая жизнь. В Александровском саду. В том углу, откуда виден Медный Всадник.
Выгуливание ребёнка. Следование за ним от качели к горке, от горки к песочнице…
И при этом в голову обязательно приходит что-то схоластическое.
*
Два подхода.
Христианские или любые другие религиозные, предельно обобщенные представления о мире. Большими
блоками. С содержанием, запечатанным тайной.
В «Круге чтения» у Льва Николаевича об этом очень много: логические выкладки с доказательствами, с
примерами из истории человеческой мысли. Или просто апеллирование к здравомыслию неиспорченного народа.
Схоластическими аргументами. Накопленными веками. Их и понимаешь не иначе как схоластическими, то есть
основанными на чисто келейных, умозрительных представлениях.
Добросовестная, честная, с лучшими намерениями, с благими целями работа.
Отлучённого от церкви.
На мысли об этом наводят две одновременно «продвигаемые» книжки: одна о эволюции жизни на Земле, другая рассказы о религиозных христианских подвижниках в России.
1170

Два подхода к земной жизни, к миру, в котором оказался человек. Тут хочешь – не хочешь, а начнешь их
сравнивать, противопоставлять, сталкивать...
И в оба этих подхода ввязаны одержимые, честные, добросовестные, с наилучшими намерениями и благими
целями не самые глупые люди.
*
Эти споры физиков и лириков, науки и схоластики... Нельзя, чтобы кто-то из них вышел победителем.
*
Что-то схоластическое, упрощающее. Как Проханов, как Дугин. Упрощают понимание экстазом, пафосом...
*
Виктор Шкловский.
«Говорить о созвездиях, не зная звёзд, неправильно. Говорить о звёздах, не зная, что такое звезда, неправильно.
Но звёздное небо обычный предмет поиска, цель внимания. Да, я оправдываюсь, я не умею писать так, чтобы
вот первый ответ, вот второй, третий. Я не знаком с приборами. Я писатель.
Поэт без рифм, без ритма, с густым, для меня внятным гудением сердца.
С вниманием к исследованиям искусства, методам, приближающим к искусству».
Это к разговору о схоластике, о «халтурных – схоластическо-беллетристических» способах добычи понимания.
*
Большинство обитателей Земли - схоластические дети. В общем-то ерундой занимаются всю жизнь. Мало
понимая математику и физику.
Рассказ о том, как некий схоластический гуманитарий вдруг проникся какими-то научными и полунаучными
фактами и теориями и забросил свои схоластические писания.
Или другой вариант: герой бросается на защиту своей схоластической жизни. «Я проклял знаний ложный свет...»
Интересно, как Антон Павлович все это понимал. С его медицинской профессией и литературным призванием.
Может быть, так: «Все это смешные схоластические пустяки, конечно».
*
Синявский, «127 писем о любви».
Конечно, надо входить и постоянно находиться в круге тем, проблем, вопросов литературного содержания.
Это некоторые дилетанты начинают понимать слишком поздно.
Влезть в это – это тот минимальный уровень, с которого может только что-то начаться. Если начнётся. Голая
схоластика вообще никому не нужна. Пусть будет филологическая, философская, психологическая и т.д.
схоластика. Но не та созерцательная, пещерная, келейная схоластика. Это тупик в интеллектуальном смысле.
Некоторого рода тупость. И это в конце концов скучно.
*
Мы все так и не смогли отгадать эту жизнь, проникнуть в её «главные тайны».
Схоластические тайны... Это авторы ими мучаются. Напрасно.
Учёные и не покушаются на что-то обобщённое, всеобъемлющее. Они довольствуются чем-то локальным,
измеримым, проверяемым опытным путём...
А у авторов – догадки, вымысел, вольные фантазии, сказки...
*
Айзек Азимов, «Земля и космос».
«Ученики колледжей в наши дни куда более разнородны, чем любая другая группа людей. Далеко не всех из них
интересует наука, не все обладают научным складом ума. Способностей некоторых из них хватает лишь на то,
чтобы увидеть в нашем пресном мире что-то яркое или то, что, как им кажется, ярко выглядит. Довольно
много этих людей можно встретить в наших политических учреждениях.
Эти люди отлично понимают, как можно произвести впечатление. В математике или физике выдать себя за
выдающегося человека трудно — нужно в самом деле быть выдающимся, поскольку здесь теории и результаты
опытов хорошо всем известны. Существуют твёрдые взгляды по многим вопросам, и, чтобы блистать в науке,
следует хорошо знать предмет.
В социальных науках взгляды не столь тверды, в гуманитарных науках они еще более размыты, в таких же
вопросах, как оккультные восточные течения, к примеру, твёрдых взглядов нет вообще.
Любой, кто попытается провозглашать какую-нибудь нелепость в химии, будет сразу, образно говоря, схвачен
за руку любым учеником средней школы, разбирающимся в этом предмете. Того, кто безосновательно
критикует какое-либо литературное творение, схватить за руку гораздо сложнее. В самом деле, мало кто
знает, какими критериями вообще следует оперировать в литературной критике. Вы знаете? Нет? А знает ли
кто-нибудь их вообще?»
Литературы почему-то не жалко. А вот музыка! Здесь тоже можно обманывать, но не долго».
Может быть, надо твёрдо усвоить и, уже не сомневаясь, использовать в понимании и объяснении то, что в своей
массе люди живут погруженными в схоластику. Они мало сведущие в точных науках. И не желают! И ничего
этим не поделать. Как говорится – «ленивы и нелюбопытны». Азимов об этом.
*
Схоластика, в том числе схоластика Л.Н., - что-то вроде подготовительного самодеятельного этапа в истории
человеческой мудрости, когда оно (человечество) вырабатывало строгие научно обоснованные высшие правила
поведения человека в этом мире.
1171

То, что сейчас надо выуживать из разных учений, трактатов философов, религиозных книг и так далее, будет
торжественно постигнуто людьми, может быть, даже и на основе каких-то других - выходящих на человека с
другой стороны - знаний о мире.
Будет постигнуто и занесено на новые скрижали, принято безоговорочно и на все времена всеми законами всех
народов.
А пока что… Все гадательно, рекомендательно, у всех по-разному и почти никак не влияет на каждодневность.

Основной вопрос.
Кажется, что из жизни будто постепенно вымывается всё идеалистическое.
«Как сон, как утренний туман» - наверное лучше не скажешь.
Жизнь предстаёт во всем своём материалистическом ужасе. В ужасе бездушного материализма.
Впрочем, духовные пропасти человеку опасней даже материалистического ужаса. К этому - последнему – ещё
как-то можно привыкнуть. Да люди и привыкают. Куда деваться! Опасней, страшнее – уклон не в материальное, а
в что-то «психическое». Это уж точно – тёмное дело. Никто не знает толком, как с этим справляться, а то, бывает
уже, и как лечить.
И тут же... Не есть ли материалистическая ясность просто особое проявление психической болезни?
Материализм.
*
С голой, неодушевлённой материей человек разумный никогда не примирится.
Смерть – главное, решающее проявление материального мира.
«Материального мира» или «материальности мира»? Очевидная смысловая разница. Существенная.
Мир или проявляется, в том числе, в виде материальности, имея про запас еще и «тёмную материю» духа или мир
насквозь материален. Без изъятий. И дух – это, в соответствии с утверждениями марксистско-ленинской
философии, – просто высшая форма развития материи. Что-то в этом роде. Нет: «высшая форма движения
материи».
И не надо, как Лев Николаевич, ломать голову на не существующей границе между материей и духом, между
мёртвым и живым.
*
«Материализм отменяет мудрецов вместе с их мудростью. Материальный космос все отменяет. Всю людскую
важность».
Требуются дополнительные пояснения. Пока опять не забылись. Такого – сколько угодно!
Материализм, предполагающий то, что написано у Лосева:
«Мир без конца и предела, без формы и охвата; мир, нигде не кончающийся и пребывающий в абсолютной тьме
межзвёздных пространств; мир, в котором пребывает вечно неизменная температура в 273° ниже нуля; мир,
состоящий из мельчайших атомов, различных между собою лишь в количественном отношении и вечно
двигающихся по точнейшим и абсолютнейшим законам, создавая нерушимую и железную скованность вечного и
неумолимого механизма; мир, в котором отсутствует сознание и душа, ибо все это — лишь одна из
многочисленных функций материи наряду с электричеством и теплотой, и только лишь своекорыстие людей
приводит нас к тому, что мы начинаем верить в какую-то душу, которой реально нет, и в какое-то сознание,
которое есть пустой вымысел и злостная выдумка; мир, в котором мы — лишь незаметная песчинка, никому не
нужная и затерявшаяся в бездне и пучине таких же песчинок, как и наша земля; мир, в котором не на кого
надеяться, кроме как на свои руки, и в котором никто о нас не позаботится, кроме нас самих; мир в котором
все смертно и ничтожно, но велико будущее человечества, воздвигаемое как механистическая и бездушная
вселенная, на вселенском кладбище людей, превратившихся в мешки с червяками, где единственной нашей целью
должно быть твёрдое и неукоснительное движение вперёд против души, сознания, религии и проч. дурмана,
мир-труп, которому обязаны мы служить верой и правдой и отдать свою жизнь во имя общего: я спрашиваю,
разве это не мифология, разве это не затаённая мечта нашей культуры, разве мы можем умереть, мы, новая
Европа, не положивши свои кости ради торжества материализма?»
Ни души, ни совести, ни жалости, ни любви, ни тоски, ни ужаса бесконечности...
И человека, может быть, нет. Тем более, человека, созданного по образу и подобию Божию.
А есть только разумное в какой-то мере животное. Ну, и бесконечный и вечный космос.
*
Голый, беспримесный материализм всегда пугает.
Но не принимаешь и того религиозного азартно-агитационного представление о материальном, весомом и
зримом мире как о чём-то несущественном, производном, вторичном, - тем, чем высокодуховное существо с
душой – человек – может пренебречь, не принимать всерьёз, именовать прахом и тленом.
1172

Это кажется очень уж самонадеянным - считать этот безграничный, невообразимый в своём величии и
необъяснимости мир, открывающийся в окне космоса, бездушным и бессмысленным прахом!
Человек, конечно, в качестве духовного существа в каком-то смысле противостоит всему тому, что он считает
бездушным, мёртвым.
Но ведь страшно жить только в материальном мире!
И отказывать этому звёздному миру над головой в способности хоть как-то отзываться на обращаемые людьми к
небу слова!
Страшно, когда в ответ – только мрачное молчание звёздной пустоты, равнодушно не замечающей человека на
его маленькой, плохо обустроенной планете.
Это ловушка, из которой живой человеческой душе нет выхода. Человек отчаянно сопротивляется такому
пониманию мироздания.
*
«Мы – это наш мозг», Дик Сааб».
«Во время кормления и игры с ребёнком окситоцин, воздействуя на мозг матери, вызывает успокаивающий
эффект и стимулирует у неё углубление внутреннего контакта с ребёнком и привязанности к нему».
«Поэтому окситоцин и называют сейчас также гормоном привязанности».
«Окситоцин задействован не только в материнском поведении, но и в отношениях между взрослыми, в реакциях
на социальный стресс и при сексуальном контакте. Поэтому он известен также как «гормон любви».
Химия чувств, химия любви, привязанности, химия жизни...
Вряд ли этот Сааб врёт.
Пока разные схоластики праздно рассуждают о загадочных отношениях между людьми, учёные берут анализы,
подключают датчики, раскладывают человека на составляющие... Короче, «поверяют алгеброй гармонию».
Отважно бросаются в атеизм. В химизм, в биологизм, физиологизм...
*
- В жизни больше материалистов, чем идеалистов.
- А что, материалисты не могут быть идеалистами!
*
Их нельзя назвать «убеждёнными» материалистами. Это стихийное понимание устройства мира. Без всяких там
«измов». Они и не подозревают о чем-то ещё, о каком-то более изощрённом понимании мира и себя в этом мире.
И слава Богу!

Логика.
Вопросы свободы, веротерпимости, толерантности... Публику запутали недиалектическим подходом к этим
вопросам. Метафизический, формальнологический произвол в суждениях политиков и просто начальников
заставляет людей делать как бы логически правильный выбор, а на самом деле - сознательно или зломысленно вводят в заблуждение ложными, как бы логическими, ходами мысли».
«У природы нет плохой погоды...»
Поиски, начатые не сегодня. И не этим бедным автором.
Будто люди только это и искали. Это главное, что искали всегда.
На столетия успокаивались в поисках, считая, что все уже найдено, но потом поиски возобновлялись.
И сейчас эти поиски продолжаются. И будто бы даже с нуля.
Вопрос трудно сформулировать. Беспафосно.
Есть на эту тему песня на стихи Рязанова:
«У природы нет плохой погоды...»
Безрелигиозная советская эпоха научила обходиться без высших сил. Природа – и всё!
Что самое интересное – к этому можно привыкнуть. Те, кто жил в советское время, привыкли. Будто мир какимто образом после 17-го года переменился в своих основах.
Только человек, только природа, только вселенная, только законы физики. Остались, конечно, непознанные
вещи... Необъяснимые. Но объяснения им ищут, не прибегая к помощи чудесных сил.
Чуду нет места в этом мире. Разве что в образном смысле. Чудо жизни, чудо бесконечности и вечности, чудо
высоких чувств, чудо природы человека, его мыслительных способностей, чудо появления на свет новой жизни…
И такой мир уже был. Он был построен в сознании миллионов людей. Этот мир был, конечно, несовершенен. Но
мир всегда несовершенен.
Возможно ли нахождение в этом мире некого средоточия духовных устремлений? Взамен того, что предлагает
религиозная традиция.
От чего-то уйти проще, чем прийти к чему-то. В этом проблема.
Научиться человеку жить в этом мире. В первом приближении – научиться тому, о чем говорит Рязанов:
1173

«...Смерть желаний, годы и невзгоды С каждым днём все непосильней кладь,
Что тебе назначено природой
Надо благодарно принимать...»
Это кажется возможным. И честным, и разумным, и достойным, и благородным…
И чуть ли ни единственно возможным для всех, кто родился и вырос в безрелигиозной среде.
Они в этом не виноваты. Переделать себя не могут. А надо как-то жить.
И как-то примеряться к вечности и бесконечности. По мере сил.
Мир.
Упорно об одном и том же – все религии, все мудрецы, все философы…
Мысль работает над тем, как сделать мир не таким ужасным и хоть как-то пригодным для житья – «мир
социальных животных».
«Моральный закон».
Человек для упорядочения своей жизни на земле додумался до понятия нравственности.
Это главное, что отличает человека от других земных существ.
Сначала о нравственном начале в бывшей обезьяне заговорила религия.
Потом проблемы нравственности вывели из прямой зависимости от религиозных представлений. Нравственность
связали с духовным началом в человеке.
Отсюда - два варианта понимания нравственных законов этого мира. Одно понимание: нравственные законы от
Бога, другое: человек самостоятельно вышел на подобные вещи.
Для одних этот вопрос как бы окончательно ясен, для других всегда будет открыт, и споры продолжатся.
Наверное это не так уж и важно. Гораздо интересней то, что человек тем или иным образом помещает себя в эту
проблематику. И это не кажется ему чем-то излишним, чем-то бесполезным. Чувствует, наверное, что без этого
человечество не выживет.
Знаменитое кантовское: «моральный закон внутри нас».
Нравится, как он об этом говорит - легко, без напряга, просто, как о давно известном и принятом навсегда.
Это такое лекарство, которое мир вынужден держать под рукой. Для подавления природного зверства.
Принимают это лекарство, конечно, не очень регулярно, но все же мир как-то выживает. Пока.
Обман.
Обманутые поколения, обманутые страны, народы... Да мало ли кого ни обманывали!
Верят во что-то всегда. Без этого мир не может существовать. У мира должны быть стены. Хоть какие-то. Это
даётся верой. Верой в то, что те представления о мире, которые сложились у людей, – это и есть самые
правильные представления.
Кто-то наверное знает, как этот мир устроен практически. Как он устроен материалистически, физически,
химически, финансово и т.д.
А если он не совсем материальный! Тогда его устройство никто не может знать.
Так и живём.
О весне.
- «Мартовская весна». Чистая идея весны. Еще и не весны-то! Только что светло по утрам и вечерам. Снега почти
нет. А в остальном... Не вышла еще весна из сферы просто понимания, осознания. Если понимать
диалектически...
- Весна не вышла в эйдос из меона?
- Что-то в этом роде. Но надо уточнить у Лосева.
- А если так: «умственным зрением и осязанием мы схватываем эйдос – явленный лик вещи»?
- Еще нечего схватывать.
- Но почему! «Эйдос – умственно осязаемый зрак вещи».
- Ну, разве что «умственно»!
Духовное и телесное.
*
Противопоставление телесного и духовного в крайних религиозных вариантах.
Почему это надо сталкивать? В этом всегда чувствовалась какая-то неоправданность.
*
С некоторым недоверием всегда относишься к «духовности высшей пробы», как бы отрицающей, отрекающейся
от собственной биологической основы. В этой «высшей духовности» чувствуется шизофреническая опасность
впасть в неадекватное понимание жизни.
1174

Часто эта «высшая духовность» совпадает с переходом в результате естественных биологических процессов
«носителя» «высокой духовности» в старчески немощное состояние. Не у всех хватает ума не распространять
свои представления и ощущения на весь остальной мир, отказывая ему в праве на нормальное существование.
Они принуждают мир делать противоестественный, ведущий в жизненный тупик выбор между духовностью и
материальностью.
*
Всё телесное, плотская, любовь, женское начало и пр.
Надо увидеть в этом что-то отвратительное, дьявольское, чтобы отвратиться от этого и повернуться целиком в
сторону чистой духовности. Как это возможно в земной жизни с земным человеком?
Не получится. Что-то ужасное в этом можно увидеть только изнутри. Может быть, в себе самом.
Что-то в тебе самом должно так сильно поменяться, чтобы увидеть в этом ужас-ужас.
Но вот смотришь на них... И не можешь понять, что это. Это и не дано понять – сколько бы слов ни было
затрачено.
В них самих ничего такого, чем привыкли пугать религиозные фанатики, увидеть нельзя. Это не отвратительно и
не ужасно. Всем известно, как выглядит на самом деле что-то отвратительное и ужасное.
Конечно, это и с ними случится когда-то. Неизбежно. Но не сейчас.
Эта их красота... Когда видишь их – таких - кажется, что их красота может и не иметь отношения к той низкой
физиологии, без которой не могут обходиться люди. Их красота кажется чем-то отдельным.
Эта в них - Божественного происхождения, не иначе!
Как и духовность в человеке!
Они как цветы только что принесённые в дом, поставленные в вазу...
Когда ещё будет всё остальное, из чего обычно состоит жизнь!

«Путанные» философы.
«Путанные» философы. Всякие там Гуссерли, Хайдеггеры и тому подобное...
Может быть, это вынужденность в какой-то мере. Надо куда-то двигаться в этом мире. Раздвигать непонятное,
пробираться сквозь него, торопиться усложнить свое мышление, чтобы быть готовыми к чему-то сверхсложному.
Которое может грянуть.
Но есть еще схоластическое пренебрежение к таким вещам.
Беллетристы... Все люди, даже и философы, в быту схоласты и беллетристы. Каждый проживает свою земную
краткосрочную жизнь. И это ощущение её краткости, хрупкости, болезненности даёт что-то такое, что заменяет
всю бесполезную философскую премудрость.
И, может быть, наши крутые философы и пытаются формализовать, перевести на язык понятий, определений,
законов то, что только брезжит при созерцании мира именно из таких бытовых, схоластических,
беллетристических уровней земного бытия.
О чудесном.
*
Вообще-то жизнь на планете Земля – это чудо. Люди привыкли к этому чуду.
Живут в своих судьбах – как в фабульных обстоятельствах какого-нибудь сериала. Не осознают всю
грандиозность того, где они находятся.
Чудо жизни на Земле, летящей в тишине безжизненной вселенной.
И люди ничего не могут сделать, чтобы их жизнь на планете соответствовала этому чуду.
Почему?
*
То, что называют чудесами. То, что нарушает законы, порядок этого физического мира.
Иногда чудесами называют то, что ничего не нарушает, но случается и вызывает гиперболическую реакцию.
Награждают званием чудесного то, что соответствует эмоционально впечатлению от настоящего чуда.
Может быть, есть что-то в этом мире, что выстраивает этот мир по определённым правилам. Без вмешательства
сверхъестественного. Просто эти правила ещё не открыты. А отсылка к сверхъестественному – это просто
торопливая попытка таким образом закрыть вопрос, проблему, не поддающуюся пониманию.
*
Все положенные человеку чудеса ему уже Г.Б. выданы.
Чудо жизни, чудо детей, чудо красоты, чудо музыки, чудо любви...
Дальнейшее одаривание чудесами обессмыслит жизнь в её существующем виде.
Эскалация чудесности возможна только с выходом на какой-то непредставимый из нас уровень усложнённости
мира.

1175

Картина.
Стивен Хокинг, «Краткая история времени».
«Если принять условие отсутствия границ, то оказывается, что вероятность развития Вселенной но
большинству возможных историй пренебрежимо мала, но существует некоторое семейство историй,
значительно более вероятных, чем остальные».
Современные физики согласились друг с другом в том, что они ничего не понимают в мироустройстве.
Тусовочная позиция. Тусовка самых умных, образованных, даже, может быть, гениальных людей. Сообщество
людей строивших странные теории, но, в конце концов, не сумевших все объяснить. Вместо этого они дружно
согласились на всякие сомнительные допущения, позволившие им хоть как-то обрисовать картину мира, не
вдаваясь в подробности. Принцип неопределённости, виртуальные частицы, спины частиц, мультивселенная,
тёмная материя, стрела времени, помесь математических абстракций и физических закономерностей... Так как
они самые умные на планете, и с этим никто не спорит, они считают, что ничего лучше и разумнее этого нельзя
было придумать. Коллективно, но без оглашения согласились с таким положением физической науки. Лицо-то
как-то надо сохранять.
Несправедливость.
Это показалось несправедливым...
Но что такое есть справедливость! Сказано же однажды:
«Справедливость – это чистая идея, и к реальности не имеет прямого отношения».
Жизнь в подобных понятиях...
Многие без этого как-то обходятся. Большинство даже.
Справедливость, милосердие, любовь, добро, зло, красота, честность, жертвенность...
Не растаскивают мир на отвлеченные понятия. Просто живут.
Лобачевский.
Это звучит для простого обывателя, неискушённого в высшей математикой, как что-то вызывающее удивление и,
одновременно, как анекдот. Эта неэвклидовская геометрия, использующая допущение о том, что параллельные
прямые могут пересекаться...
Но тут есть, наверное, один важный для науки момент. Научному мышлению открылась возможность не
считаться с обиходным здравым смыслом, который до тех пор был необходимым образом привязан к характеру
человеческого мышления, пронизывающего реальность, но не охватывающего её во всей полноте. Будто бы
открылась возможность как-то по-новому использовать мышление как инструмент познания. «Можно,
оказывается, и так!» - сказали себе господа учёные.
О мудрости.
*
Улица. Кавказец торгует с лотка сушёными фруктами.
«Главное, чтобы плохого не делать человеку», - говорит он кому-то.
Мудрость – прямо на шумной улице. Посреди прохожих, чириканья воробьёв, звона трамваев.
Он в самом деле так думает. Это помогает ему как-то ориентироваться в этом мире. Хороший способ. Простой и
доступный.
*
4.04. Укоряющая подборка в «Круге чтения» Л.Н. О том, что человек должен находить радости в том, что
предлагает ему жизнь. О том, что истинно мудрый человек всегда весел.
С этим трудно спорить, этому трудно следовать. Наверное мудрости не хватает.

О простоте.
*
Вера в относительную простоту материализма. После физиков из послеполуночной передачи Гордона
проникаешься чем-то подобным. На их фоне наши повседневные обывательские занятия и заботы кажутся
пустяками и чепухой.
Избранные, высший продукт эволюции, венцы природы! Интеллектуальные Гималаи!
Концепция Г.Б. им не нужна. Они обходятся без неё в своих весьма разнообразных моделях мироустройства.
1176

И не скажешь, что это какое-то упрощенчество.
Они просто занимаются физикой. У них довольно узкая специализация.
Они добираются до таких глубин в вопросах познания мира, что обывателям, наблюдающим все это со стороны,
кажется, что вот-вот начнётся Г.Б. За очередной не открытой пока дверью, скрывающей тайны природы.
Может быть, Он и ждет их там. Но пока физики обходятся без Него.
Можно сказать, им Г.Б. даже помешал бы.
Учёная простота. Это как с теориями, с которыми они имеют дело. Все должно быть наглядно, ясно, красиво. В
идеале - как известная формула Эйнштейна.
Это учёная простота. Простота физиков-теоретиков.
Неомрачённая простота. Мир как на ладони…
Все наверное упрощают мир под себя.
*
А еще есть простота представлений о жизни, о мире, которая досталась нам от советского времени.
Простота представлений человека, жившего в отрегулированном, защищённом от «тлетворного влияния»
общественном устройстве.
Но настали новые времена. Наступила эра либеральной демократии. Либерального зверства.
Ушла как бы искусственная, организованная социальным государством простота представлений о жизни.
Открылись двери в совсем другой мир – в мир, в котором никто в принципе не озабочен совершенствованием
жизни на планете Земля. Полная свобода! Никто не мешает ни отдельному человеку, ни миру в целом
деградировать. Наоборот, помогают в расчеловечивании и даже принуждают к этому.
Наивный постсоветский человек живёт в постоянном мучительном поиске объяснений всем тем мерзостям, с
которыми он сталкивается в «реальном мире».
Это либералы так называют его - «реальным». Для них люди обречены на жестокость, жадность, глупость,
низость... Это их реальности, которую надо принять как данность.
Во времена первобытной дикости люди тоже жили в «реальном» мире, но потом, следуя логике самосохранения,
решили сделать его не таким реальным. Пещерный человек открыл в себе нравственность.
Это важный вопрос: нравственный мир – это реальный мир? Вернее, возможно ли сделать нравственный мир
реальным? Или реальный мир – нравственным.
Может быть, надо заново выходить на простоту этого мира – уже на новом витке развития человечества.
Пока еще не повывелись те, кто помнит мир другим.
*
Если начинают во что-то тщательно углубляться, такое и получается: «Философия имени» Лосева, физика,
описанная Стенджером...
Показывают, как все не просто в этом мире.
Читателю трудно прорубаться сквозь этот дремучий лес.
«Не снятая» сложность этого мира втиснута в книги.
И нужно сделать предписываемый диалектикой шаг.
Но он еще не сделан и «все сложно».

Беседа о спасении мира.
- В «Круге чтения» на 30.06. приведено высказывание Герцена:
«Когда бы люди захотели, вместо того чтобы спасать мир, спасать себя; вместо того чтобы освобождать
человечество, себя освобождать, - как много бы они сделали для спасения мира и для освобождения
человечества!»
- И что?
- Ну, как! Значит, те, кто заботится о том, чтобы внутри самого себя быть безупречным, тот и во внешней жизни
начинает все делать правильно. Ему, кроме «нравственного закона внутри», уже ничего внешнерегламентирующего становится не нужно. Внутреннее – вот главная забота! Она приводит все действия во
внешней жизни в правильное русло.
- Значит, главное, чтобы человек был хороший?
- Вроде того.
- И что дальше с этим делать?
- С чем?
- С таким пониманием и с таким человеком.
- Что угодно.
- А именно.
- Можешь хоть гвозди заколачивать.
Культура.
1177

*
Сверхзадача цивилизации - сохранить культурную традицию, не потерять духовные накопления человечества.
В этой продажной цивилизации!
Сохранить литературу, кинематограф, искусство, философию, религии... Все это - тот внутренний стержень этого
мира, на котором держится земная жизнь. Сохранить культурную идентичность с мыслителями и творцами
прошлого. Только это не даст человечеству деградировать в что-то постчеловеческое.
Сохранить не только в музеях и архивах, а и в жизненном обиходе.
*
Александр Невзоров:
«Физиолог должен воспитать в себе умное презрение к культуре, снисходительное понимание ее
декоративности, а также ее условности и ложности. Это не трудно. Для этого надо всего лишь изучить и
понимать механизм, с помощью которого человек научился создавать различные продукты сложнонервной
деятельности. А это всего лишь цепочки условных рефлексов, которые каждая культура вяжет по-своему. В
культуру можно играть, но ее никогда не следует принимать всерьез. А авторитет ее создателей, т.е. тысяч
писателей, поэтов, живописцев, музыкантов и философов должен быть доброжелательно, но твердо
отброшен, как нечто совершенно несущественное и не имеющее к знанию никакого отношения».
В чем-то можно согласиться. В том, что не надо делать из культуры и ее представителей что-то главное в жизни.
Но это та же история, как и с неприятием Невзоровым религии. Он предлагает выкорчевать из жизни такие вещи,
которые сопровождали человека всегда. Они помогали человеку выживать, находить ответы на многие вопросы...
Что тогда останется в жизни? Голый рационализм?
Так можно вообще всё отменить и сделать из людей бездушные механизмы.

Два мира.
Будто два мира существуют на земле. Один мир для простой публики – с постоянной оглядкой на нравственные
законы, на христианские заповеди и т.п. Со страхом загробного или даже уже прижизненного наказания за
неправильное поведение.
И есть мир свободный от всего этого. Он будто на самой вершине иерархии земной жизни. Как –то существует
вне заблуждений, ложных ориентиров, страхов мира обыкновенного...
Мир абсолютной, ледяной, космической свободы от всяческих химер человеческой цивилизации. Какой там Бог!
Какие Законы! Какой там рай и ад! Мы на маленьком камушке с атмосферой летим в космическом вакууме
неизвестно куда на огромной скорости. И вот-вот исчезнем без следа. Сначала сами по себе, потом вместе с тем
планетарным космическим кораблём, на котором летим. Вот и вся правда о реальности.
Страшные, противные догадки, к которым подталкивает жизнь».
Шпенглер.
Не вдаваясь в суть того, о чем он писал, что проповедовал...
Он из той еще породы высокомерных профессоров! Это высокомерие - важная часть их жизни. Они с этим
пониманием выросли. Так в юности поняли смысл того дела, к которому были приставлены. Они должны
защищать своё место под солнцем именно в той сфере, которую они выбрали, куда с огромными усилиями
внедрились, не пускать в ту сферу конкурентов. Их почти не волнует сам предмет их деятельности. Им важно то
место, которое они занимают в иерархии причастных к этой деятельности.
Шпенглер ощущает себя на такой вершине иерархической лестницы. В области историософии – в его случае.
Поэтому у него вот-вот закончится литература, искусство, музыка... Вообще у него все вот-вот «закатится»!
А как же иначе! Ведь ему важно остаться первыми. И философия кончается как раз на нем. И дальше – тишина.
Не осталось незаконченных дел.
«Мыслитель».
Википедия: «Карл Ясперс (1883-1969) — одна из ключевых персон в интеллектуальной жизни XX в. Он был
психиатром, философом, культурологом. Вопреки времени, редко оставлявшему место для гуманности, он
стремился "сохранить человека", и вопреки мнению большинства психиатров, считал возможным говорить о
душе. Был экзистенциализм философской программой или способом сохранить себя? Как рождалось самое
мощное философское движение? Благодаря и вопреки чему Ясперс стал столь ярким мыслителем?»
Сформулировать его достижения не могут, наверное это и невозможно. Заслуга его – он был очень умный в своем
времени. Был «ярким мыслителем».
Как оценивают писателей, композиторов, художников? Ценят за "вклад в сокровищницу". Но после творческих
людей остаются картины, беллетристика, музыка... То есть какие-то художественные изделия, украшающие
жизнь. Книгу можно поставить на полку, перечитать, восхититься... Картины вешают в интерьерах... Музыку
слушают в концертах...
1178

А что наш "яркий мыслитель"? Почитать его книги, убедиться в том, что он очень умный? Что с того? Вот если
бы он открыл тайну мироздания!
Так открыл или не открыл?
Может быть, дело в том, что он был способен увлекать всех остальных – не таких умных – в заоблачные сферы
какого-то непостижимого понимания. Это ведь тоже сравнимо и с музыкой, и с поэзией. Ты тоже куда-то
воспаряешь с авторами музыки и поэтических текстов.
Ну разве что.
Спасительное.
*
- Сказать об этом мире спасительное...
- Что?
- Некому.
- Или нечего?
- И некому и нечего.
*
«Хотел сказать в утешение что-то философское, а сказал только: «Надо терпеть».

Мудрец и философ.
Оказывается, две большие разницы.
Философ как бы несколько в стороне от процесса. Он только «любит мудрость». Фанат мудрости, собиратель,
исследователь, пропагандист... Что-то около, рядом с мудростью.
Может, конечно и совпадать. Два в одном.
Так что если про кого-то говорят «мудрец и философ» - это вовсе не «масло масляное», как кажется не
подумавши.
Работа мысли.
*
Л. Шестов. «Киркегард и Достоевский».
Новые горизонты, глубины, сложности, смыслы… открывающиеся в как бы простом, шаблонном, на бытовом
уровне понимания, христианстве.
Духовная, интеллектуальная история человечества.
То, что было у Мамардашвили: продолжается одна и та же, начатая тысячи лет назад, работа мысли.
Бьются над тем же, что и во времена Сократа, во времена Аристотеля, Декарта и т.д. Обретают и теряют.
*
Размышляет о Декарте. Мамардашвили.
Это похоже на перестраивание старого дома. В нём было все понятно, ясно… Но вот пришли люди из 20-го века,
всё перепланировали, перепутали, переусложнили, так что не расхлебать.

Простые ребята.
У них такая нетерпеливая, от молодости, самоуверенность в понимании мира! Только в него пришли и тут же всё
поняли! Поняли, что особого смысла в жизни нет и не предвидится, что люди смертны, а старость достанет кого
хочешь! И вообще солнце погаснет! Всё бессмысленно и безнадёжно!
Конечно, всё это в них – на поверхности. До нутра такое понимание их ещё не достало. И тем наивнее и смешнее
они выглядят со всем этим.
Причём это в них может простираться до довольно зрелого возраста. Они зависают на этом, кормятся с такой, с
позволения сказать, философии.
С годами у них прибавляется только важности. А так они - простые ребята.
Авангард и схемы.
1179

Семнадцатилетний припанкованный гитарист из перехода у Гостиного Двора. Запись о нём сохранилась в старой
тетради за 1991 год. Что-то нечленораздельное про перестройку, Горбачёва, коммунизм. С припевом: «Ни х-я я
не пойму!»
И тогда и сейчас не думаешь, что такое надо изучать, в это «входить», этим проникаться, это как-то объяснять.
Убожество, разнузданность, излияние наружу мерзкой тупости этого существа с гребнем грязных торчащих
волос.
В связи с этим – мысли об авангарде, хотя только что увиденное никак к нему не относится (вообще ни к чему не
относится).
И всё же какие-то ассоциации, напрашиваются: молодёжь, вызов, эпатаж...
Спрямление. Нетерпение молодости. Отсекание всего лишнего в прошлом, а лишним оказывается всё, кроме его
2-3 захудалых аккордов и десятка русских слов.
Авангард, с безоглядным отталкиванием старого, чаще всего - смешные попытки очередных «творцов» заново
открыть давно открытое и заявить о себе.
Авангард - как облегчение пути, сбрасывание поклажи прошлого, нажитого, наработанного предыдущими
поколениями опыта, умений, понимания...
И другая сторона. Попытка строить искусство на базе какой-то голой схемы.
В этом смысле и Фрейд - своеобразный авангардист, с его схемами функционирования человеческой психики.
Шагинянское понимание психоанализа: жёсткое дно, в которое упирается лопата, пройдя тонкий слой
плодородной почвы.
Попытка взять от жизни всё и сразу.
Люди схемы – представители радикальных политических течений.
Разные схемы. Часто взаимоисключающие.
Наиболее жизнестойкие, сложные – религиозные схемы. В противовес всем другим схемам. Наиболее
заскорузлые, с наибольшим нажитым опытом.
Все схемы существуют и как бы работают только потому, что человечество не следует им полностью, выходит
постоянно из их ограничительных пределов.
Экономические схемы, особенно подчинённые идеологическим и политическим схемам, – самые наглядные и
доступные для осмысления примеры. Государства от действия таких схем не разваливаются только благодаря
тому, что люди вольно или невольно выходят за их рамки. Куда? Кто куда. Одни в уголовщину. Другие - в
героические усилия.
Смелость мысли.
«Смелость мысли», «неосторожная мысль»...
Только перебором возможных словосочетаний со словом мысль можно очертить круг размышлений на эту тему.
«Лёгкость в мыслях необыкновенная». «Безумная смелость мысли».
«Мир...» - что-то умеренное по выложенным там соображениям. Есть только редкие прорывы, почти случайные,
к чему-то выходящему за рамки такой умеренности.
И даже под это подведена теоретическая база. Не видишь смысла выдавать что-то «подрывающее основы», чтото из ряда вон, ломающее привычные представления о жизни. Всё сдержанно, ничего экстравагантного,
претендующего на суперсмелость по мысли. Можно сказать: «Умеренность и аккуратность».
«Осмелел в мыслях. Перестал осторожничать».
Смело давать определения, смело высказывать суждения.
Способность понимания определяет и смелость мысли. Если этого не дано или дано, но не очень, тогда ни о
какой смелости мысли и речи не может быть. Всё просто. Надо понимать. С уверенностью понимать.
Если продолжить рассуждения.
«Написанное... Как вспомнишь… Понимаешь, насколько это не глубоко. Даже для собственного сознания, из
которого всё это вышло, что уж говорить про особо продвинутых возможных читателей! Способных
понимать такие вещи».
Глубина написанного. Она, конечно, связана со смелостью мысли.
«Нет, не Чехов. Совсем не Чехов.
Не может быть Чеховым!
И не просто не может им быть, а еще и боится!
Страшно в такое входить. В то, что было у Чехова. В такое как у Чехова.
Боится быть Чеховым!
Понимание таких странных вещей будто чуть приоткрывает завесу тайны авторской работы».
Боишься определённости суждений. А вдруг всё не так!
И чаще всего, конечно, всё не так. Не совсем так.
А как? Здесь начинается та самая смелость мысли. Когда берут на себя смелость что-то утверждать.
Можно ещё отстаивать свою неправоту. Свою сомнительную правоту.

1180

ч1
Чужая жизнь.

Чужая жизнь.
*
Короткое, как вздох, ощущение чужой, наполненной жизни.
*
Женщина вышла из парадной и перекрестилась.
Замечаешь людей. Людей самих по себе. Становишься свидетелем их внутренней жизни.
*
Протокольная точность.
Это как «металл жёлтого цвета» - из милицейских протоколов. Вместо «золота».
Так и здесь: «качающаяся при ходьбе женщина». Вместо…
*
Молодая женщина. На улице, вечером, на ходу, среди спешащего люда… можно и поплакать.
*
«Откуда такая приличная?» Все с иголочки. С какого автобуса?
А эта напротив – земфироподобная. И горда этим. Ну, такие не редкость. О них не спрашиваешь, «откуда они?»
*
Протокольная точность.
Это как «металл жёлтого цвета» - из милицейских протоколов. Вместо «золота».
Так и здесь: «качающаяся при ходьбе женщина». Вместо…
*
«Капризные девчонки». «Ах, их милые капризы!»
С годами всё вырождается.
Женские капризы… Бабьи капризы…
Прибавляется истеричности, жёсткости, агрессивности, нетерпимости…
Портится характер? От быта? От стихийности?
*
Усмешки у него дома остались. Он их показывает мельком только жене, поздно вечером на кухне. А на улице,
ему маленькому, на всякий случай страшно.
*
«Девки слушают попевки…» - уже с утра весёленький.
Голос прокуренный и пропитой.
Увидел школьниц, высоких, ладных, однопородно-почти-подиумных.
Вдумываешься в пьяный голос, в лексику.
*
Улица. «Мне тридцать девять лет...»
Ей 39 лет, и она бегает по утрам с подружкой. А когда они запыхаются, то идут шагом и рассказывают себя друг
другу.
Наверное ни мужа, ни детей. Завтраки не надо готовить. Бегают! Ищут себя.
Кроме того, бегать полезно.
*
Вдоль железнодорожных путей идёт человек.
Седой, лысый мужчина. Старик, можно сказать.
Он незаметно живёт.
*
Живут в удовольствие. Не то чтобы никаких забот, нет… Но стараются как угодно отвести от себя заботы. И при
малейшем поводе доставляют себе маленькие радости. Других задач не ставят.
Как проста может быть жизнь!
*
Что-то такое увидеть в жизни. Ощутить многомерность жизни через ощущение другого - через не-Я.
Это даст большую полноту ощущений.
1181

Мир из кого-то еще. Из многих!
Мир твой и чужой одновременно.
*
Заглядывание в щёлочку. Может быть, только догадки. Наверняка только догадки!
Угадывание чужого сознания, чужого видения, чужого понимания. Понимания тех, кому больше дано. Собирание
по крохам свидетельств чужого сознания.
Какого быть ими - из их силы, из их заоблачности, из их другого качества?
*
Николаевская, около 12 ночи.
- Улыбнитесь!
- Гы-ы-ы!
- Вам идет улыбка.
«Дома ей надо сидеть в такое время, а не скакать в подпитии у бара и говорить незнакомым старичкам об их
улыбке».
*
«Подозреваешь, что люди знают друг о друге больше, чем они говорят. Просто так принято между людьми.
Молчишь. Обходишь сознанием что-то в других людях, как обходят какие-то препятствия на дороге – ямы или
какие-то предметы. Это незаметно происходит. Просто принимаешь людей такими, какими они есть.
Приноравливаешься к ним. Если это, конечно, в рамках допустимого».
*
Стратегия жизни. Курить – не курить, пить – не пить... Они не очень держатся за эту жизнь. Да и что в ней
хорошего! Безрадостная, малоденежная работа, домашняя беспросветная рутина, ни к чему нет особого
интереса... Может и надоесть!
*
«Жалость к сыну, раздражение к невестке».
Это только кусочек длинной, разветвлённой, сложной формулы его жизни.
*
Под мягкой с виду телесной оболочкой может оказаться и почти всегда оказывается жёсткая, железная, чужая
душевная структура. Со своими понятиями, предпочтениями, жизненной историей... И можно со всем этим не
совладать. И к этому не привыкнуть. И что тогда?»
*
Уголок молодости. Утренние неспешные прогулки с собакой. Каникулы, должно быть…
Когда ГБ лишит этих ощущений чужой прекрасной жизни, все писания окончательно прекратятся.
*
Старый технический интеллигент замешкался с открытием кодового замка. У него в руках покупки.
Сухощавый, в чёрном берете.
У него полхлеба и пучок зелени.

Новобранцы.
Своя, новенькая, с иголочки, жизнь... Очень распространённый мотив в литературе о войне: встреча на дороге
свежих войск и остатков каких-то формирований, выходящих с передовой.
Так смотришь по утрам в лица спешащих на занятия студентов соседнего техникума.
И чужое никому не нужно. Они идут навстречу, и на лицах у них всё написано.
Это всё неважно.
Впервые N. подумал, что всё это неважно. Неважно и всё. Девушка, красящая губы и её парень, глядящий на неё,
будто впервые видит. И эти люди, едущие навстречу по другому эскалатору. «Это всё неважно», - настойчиво
крутится у него в голове. Эта чужая жизнь с набором стандартных ситуаций. Девушка, которая уже не боится
быть некрасивой и парень, потухающий вот здесь, сию минуту, как угли, на которые писают. Никакие объятия и
поцелуи других парочек сегодня уже не собьют N. с этого ощущения преходящести, ненужной красивости,
шлягерной песенности нежных чувств, которые, может быть, будут демонстрировать эти обнимающиеся и
целующиеся парочки.
Жизнь в аквариуме.
*
Рыбкам в аквариуме:
«Охота вам есть в такую жару!»
Что интересно, это обращение только на взгляд несведущего человека кажется смешным и абсурдным.
1182

*
Петя проверял утром улиток в аквариуме, посмотрел, как они мирно пасутся на зеленоватых от водорослей
стёклах.
Стадо улиток. Диких.
Сначала в аквариуме были и рыбки. Они весело кишели, набрасывались на еду, гоняли друг друга, откусывая
хвосты, загоняя соперников под камни, лежащие на дне аквариума.
Но рыбки почему-то не прижились в Петином аквариуме. Может быть, у рыбок был короткий жизненный цикл,
но скорее всего Петя и его маленький сын, которому аквариум когда-то был куплен в подарок, просто не умели
ухаживать за аквариумом и его обитателями.
И вот теперь в аквариуме жила только семья оранжевых улиток.
Поколение за поколением. Это у них быстро происходило. Они рождались, росли, ползли по подводной травке и
по стеклу, становились большими и неуклюжими. Затем умирали и падали на дно. И там они лежали уже не
оранжевые, а какие-то серые, худенькие, похожие на камешки.

Впечатление.
Мужчина и женщина лет по тридцати. Идут, держась за руки. Пустая улица. Асфальт и камни домов. Солнечная
сторона. Мгновенное впечатление от улицы и от тихо идущей пары. Кажется, что у них ничего лучшего не было
и не будет, чем этот отрезок пути по безлюдной улице. Это тот момент в их жизни, в их судьбе, важность
которого они совершенно не осознают. Они идут, идут... И будто бы там за углом, куда они сейчас свернули,
кончится вся полнота их счастья. Там их уже по-другому увидишь, мысли по их поводу, если и появятся, то
совершенно другие.
Проживание.
*
Проживание. Особого смысла в этом нет. Как пробование блюд или просмотр ТВ-сериалов. Все должны
попробовать и то, и другое, и третье. Если годам к восьмидесяти человек начинает думать, что он не на
последнем месте в этом негласном соревновании, то тогда он чувствует себя более-менее удовлетворённым и
спокойным. Вот и весь смысл: не отстать от соседей, родственников, коллег... Кто что успеет, кто что захотел
попробовать: блюда, путешествия, власть, слава, женщины...
*
Потеря первоначального смысла... Школа, работа, семья, дом, дети, машина. Всё. Больше ничего не придумать
для среднестатистического гражданина. И он не знает, что ещё. Так по мелочи - на каждый день, на выходные, на
отпуск, на праздник, на вечер - можно что-то придумать. Не загадывая на более отдалённое будущее. И всё чаще
одна программа - на вечер. «Что ты делал на земле?» - «Смотрел ТВ».
*
Пустая тоскливой улица в промзоне. Они торопятся куда-то. Сосредоточенно молчат и только иногда бросают
друг другу односложные реплики. Она безвкусно одета, во что-то жёлто-розовое. У него черные мятые брюки,
скошенные каблуки на туфлях. Может быть, это молодожёны. Начинают совместную жизнь. Хотят куда-то
выбиться. На пути их ещё лет десять маленьких радостей приобретательства, выгодно по случаю покупательства,
по службе продвигательства, лет десять устремлённости обустройства. Потом надоест, энтузиазм иссякнет.
Смысла вдруг не окажется во всем этом. А пока они месят жизнь ногами в мятых брюках и туфлях со
скошенными каблуками.

Чужое счастье.
Целуются на скамейке в сквере. Рядом - полные сумки, как видно, продуктов. На соседних скамейках, стоящих по
кругу, сидят старушки, мамаши с детьми. А они целуются. Она сидит у него на ноге. Они улыбаются друг другу.
Счастливы ли они? Думают ли они, что счастливы? Думают ли они, что счастливы вот в этот самый момент?
Когда не обращают ни на кого внимания. Сделали маленький привал по пути из магазинов, чтобы немножко
поцеловаться, сидя на скамье? Наверное, счастливы. Раз уж это всё лезет из них наружу. Чувства,
выплёскиваются. Это не сыграешь. Так не притворишься.
Накануне.
1183

Он шёл чуть сзади, еле поспевая за ними. Они громко говорили, со смехом перебивая друг друга. Говорили
помимо прочего о предстоящей поездке в Германию. Они шли быстро, бодро. Может быть, у них уже были
билеты на самолёт, который завтра увезёт их в Германию. У них лихорадка нетерпения. Может быть, до вылета
ещё целые сутки, а им кажется, что уже надо торопиться. Собраться, быстренько попить чай, поспать, а завтра
вечером в самолёт и...
М. идет следом, ему с ними по пути. Они его не стесняются и вообще не замечают. Ничего не замечают - ни
прохожих, ни мороза, ни полной луны высоко в небе над деревьями парка. У них новая жизнь. Они всем
прощают, всех готовы утешить: «И у вас всё будет когда-нибудь хорошо; что поделать, если пока плохо, но будет
лучше, все проблемы решатся».
Весёлый товар.
Утром на углу разгружали арбузы. Мрачные кавказцы. Может быть, они были не выспавшимися, может быть,
что-то ещё. Это показалось чем-то несовместимым: такой весёлый продукт - арбузы и их мрачность,
ожесточённость.
Готовальня.
Бомж на помойке нашёл готовальню. Открыл её: «Целая готовальня». Стоит и смотрит на неё. Ему по его
социальному статусу, кажется, вообще не положено знать таких слов. А он знает. Смотрит углублённым в себя
взглядом. Внешне - как будто на эту черно-бархатную коробочку, а на самом деле - в своё прошлое, в те времена,
когда ещё, может быть, готовальня составляла часть его жизни. Готовальня - символ образа жизни. Отсюда
ощущение странности зрелища: пропитой, небритый помоечник и готовальня.
Боль.
Темнеет на пустынной улице. Мужик, лет сорока, оперся одной рукой о дерево, другой держится за бок. Гримаса
боли. Полуоткрытый рот в клочковатой, неровной бороде. Кажется, что боль - это такое злобное маленькое
бессердечное существо, спрятавшееся в чёрной пещере рта, где-то там глубоко, в животе. В том месте, за которое
держится мужик. Пещера рта в зарослях рыжеватой нестриженой бороды. Мука в глазах. Мужик неухоженный,
плохо одетый, полуопустившийся. У него нет того удальства и бесшабашности «неправильной» жизни, которую
он вёл, может быть, ещё совсем недавно - до боли. Он как раненый зверь уползает от своих товарищей, стоящих
позади пивного киоска. Он прячет свою боль от них. Даже боль - это уже не их мир. В их мире не чувствуют
боли. Боль возвращает их этому миру, принуждает их жить по правилам, которые они всю сознательную жизнь
отвергали.
Коридор.
Чёрные, как провалы не надетой маски, глаза. Чёрные веки, чёрные дыры глаз. Опустившаяся, алкогольной
наружности женщина идет под руку с мужем или сожителем, таким же алкогольным, потрёпанным. На руке
женщины болтается старомодная дамская сумочка на длинном ремешке... Они живут в длинном, кафельном,
похожем на больничный, коридоре. У них есть только «вперёд». Сзади темнота. Жизнь в длинном
шизофреническом коридоре.
Тургенев и Володя.
До седых волос всё Володя. Володя с Таврической. Инсульт, инфаркт. По звукам за спиной – шёл спешно. Но для
N. - это было медленнее самого медленного прогулочного шага. Дефект походки. Старость, болезни,
разъединённость... Весёлость тяжёлого характера...
При всей быстротекучести жизни видеться раз в пять лет - это чудовищно. Не катастрофично - такое слово
пришло первым. Здесь что-то другое. Какая уж катастрофа? Катастрофа - это когда что-то хотят, но это не
получается, что-то должно быть непременно, но вдруг, к ужасу, не выходит. А здесь простая, обыкновенная
расточительность. Будто сроку ещё не меряно. А ведь всё так рядом, от одного конца к другому можно протянуть
расставленные руки. И тут эти пять лет. Да при болезнях, да при старости.
Расточительность мелодрамы в духе Тургенева. Люди засыхают, гордо и непреклонно как деревья на развилке
дорог. Расточительность чисто романная, беллетристическая, ради красивого жеста.
Тургенев писал во флигелёчке. Его старались не беспокоить…
Слышно было, как тает снег в оттепель... То есть слышно, как барабанят по отливу подоконника капли талой
воды с крыши, да иногда с шумом срываются вниз куски снежной наледи.
Пытались предостеречь, показать, как это катастрофически быстротечно…
Всю их литературу теперь воспринимают не очень серьёзно. По разряду школьной классики.
Реализм ухоженной, немного кукольной, мыслительной жизни.
Все слова напрасны. Все слова смягчают, делают лирической реальную боль…

1184

Юмор.
Трое. Папа, мама, подросток-сын. Комикующая мама. Что-то смешно рассказывает. А «мужики» её молча
слушают. Несмешная женщина.
Комикование. Не от отчаяния - это слишком сильно сказано для этой ситуации, но что-то близкое к отчаянию.
Растерянность. Немилосердность возраста всегда застаёт врасплох. Ей кажется, что всё это видят, а ничего взамен
молодости для привлекательности у неё нет.
Сын, ещё не вступивший в пору юношеского хамства, но уже как бы заряженный, вызревший для взрыва,
которые случаются с подростками чуть постарше...
Она чувствует, что становится неинтересной своему сыну. Всё, что могла, она уже отдала ему. То же и с мужем,
её ровесником.
Всё уходит. И ничего взамен. Один юмор.
Спортивная пара.
Спортивная пара. Высокие, худощавые. Думаешь, достаточно ли у него нежности для её простого нрава, для её
доверчивости, для неё, живущей в выбранном один раз до старости и смерти мире. Джинсы, кроссовки, лёгкие
куртки. Они сидят на переднем сиденье у средней двери. Она смотрит в окно. Он - прямо перед собой. Лицо
профессионального спасателя, белобрысые ёжик и усы. На её руке тоненькое обручальное кольцо. Если её
обидишь, она заморгает, не понимая, что происходит, глаза наполнятся слезами.
Многотиражка.
Люди, о которых можно написать только один раз. Как о передовике в многотиражке. Он перевыполнил
квартальный или годовой план, сделал за смену полторы нормы. Теперь его фотография, где он в защитных
очках, с штангенциркулем в руках стоит у своего станка, напечатана на первой странице газеты «Ленинская
кузница», маленькая шустрая редакторша газеты взяла у него интервью, задавая ему наводящие вопросы. Всё
дело, может быть, в уровне общения. Что можно ответить на вопрос: «Как вы добились таких результатов?»
Бизнесмен.
Толстый, небрежно одетый, стриженый под ноль, с пухлой папкой под мышкой, с блестящим от жары лицом, с
озабоченным выражением лица... Кто? Какой-нибудь мелкий бизнесмен, не заработавший ещё на автомобиль. В
ушах черные наушники плеера. Чёрный цвет - это его отдалённое будущее. Цвет салона «Вольво», «BMW» и,
наконец, «Мерседеса»... Чёрный матовый цвет приборной панели с магнитофоном, колонками, невидимо
встроенными впереди и сзади. «Эффект «звук вокруг». Или как там это называется? Но это ещё далеко. Надо ещё
нырнуть в этот чёрный цвет, которого ещё мало - наушники в ушах. «Жалеет, небось, что в школе плохо учился.
Думал, что эта вся учёба – «по фиг веники», для дяди. А теперь приходится морщить лоб, потеть, насиловать
мозги... К нему испытываешь какую-то симпатию. Наверное, потому, что он не пошёл в бандиты, а честно
трудится на ниве бизнеса.
Аккордеон.
Французским регистром - прямо по сердцу. Слепой аккордеонист в переходе. Это даже немного нечестно. Идет
прохожий себе, а его аккордом - в самое сердце, в душу, в то самое чувствительное, что есть у него. О, как
хочется бросить деньги в сумку, стоящую у ног музыканта! Может быть, чтобы было не так мучительно. А он
играет в спину, волны музыки настигают и качают тебя на своих волнах как на больших размашистых качелях,
когда попеременно всё внутри то будто проваливается, то воспаряет. И мелодии выбирает непростые. Из
репертуара Лолиты Торес. Аккордеон, да ещё и Л.Т. Это двойной удар, как говорят в какой-то рекламе.
Дождаться на мосту.
*
Знал, что всегда найдётся, кому помахать с палубы прогулочного пароходика, поэтому остановился на мосту как
раз над тем местом, под которым он проплыл - шумный и торопливый. Начинают всегда махать дети. Вот и
сейчас сначала мальчик радостно вскинул руку, потом сидящая недалеко от него девочка младше его, а потом и
её мама.
Так всегда бывает, если на пароходике едут дети или кто-то как дети..
Это полезно для настроения. Дождаться на мосту. И сразу приходят более радостные мысли.
*
Чтобы дождаться-таки на мосту, они должны увидеть оттуда снизу - с палубы – кого-то своего. А то стоит какойто угрюмый старик. Кто ему махать захочет!

1185

Смех.
Смеялись громко, старательно, будто делали какое-то очень важное дело. Полезное дело. Провели «час смеха»
длиной в полтора часа. Как сеанс ультрафиолетовых ванн. Плавание, бег трусцой, сметана, смех, теннис... Так
ржали роботы на подзарядке в каком-то детском фантастическом фильме. Включили и заряжаются. Смехом,
здоровьем, положительными эмоциями, эмоциональной энергией, электричеством.
А потом всё равно ходят с непроницаемыми лицами роботов. Подзарядились.
Они такие же.
Они такие же. Их жалеешь. Но может быть их не надо жалеть. Они в своём мире. Их жалеешь больше потому, что
они из этого мирка, а не потому, что они друг друга оскорбляют, говорят несправедливые слова. Они такие же.
Они из одной команды.
Иногда.
Иногда его удобство для окружающих вдруг кончалось. Начинала действовать его воля, которая до этого
момента пребывала в положении тайного, далеко спрятанного оружия, вроде жала. Это чрезвычайно раздражало
всех. Какое он имел право быть не таким, каким его привыкли воспринимать.
Мужская жизнь.
Святкин жил какой-то тайной, жёсткой и грубой мужской жизнью. Тайной для N. Его удивляли жёсткость и
заковыристость знаний Святкина о многих предметах, о которых N. ничего вообще никогда не слыхал. Святкин
рассказывал, например, невероятные вещи о секретных службах, Х-лучах, о таинственных происшествиях и
явлениях вроде НЛО и тому подобном... N. как-то увидел у Святкина большущий никелированный охотничий
нож в кожаных ножнах. Святкин намекнул, что этим ножичком он перерезал горло не одному лосю и кабану.
Продавец газеты.
Жалко этого седого мужика, продающего какую-то полурекламную газетёнку, держа её перед собой. Он стоит на
тёмной уже вечером дорожке, срезающей угол парка от метро к остановке автобуса, никого не зазывает, смотрит
прямо перед собой. Благообразная пышная седая голова. Смирение, готовое взорваться, кажется, в ближайшую
минуту. Может быть, когда станет совсем темно, и стоять здесь с газетой представится уж совершенно нелепо.
Он не погружен в своё примитивное занятие, не подсчитывает про себя барыши, как обычные торговцы. Он
почти демонстрирует свою беспомощность, свою ни к чему больше непригодность.
Ожидание.
Он уже живёт. Его никто не видел. Его будто и нет ещё. Но он то есть. Не фигурально, а что ни на есть
физически. Он уже пришёл в мир. Человек. Раньше это не приходило в голову. То, что он, или она, уже живёт. У
него, у неё уже это небо, деревья, окна домов, балконы на последнем этаже, весна...
Кривой карусельный корабль «Титаник» в Таврическом саду... Созерцание прохожих, мам, пап, бабушек. Пока
дети кружатся на кривом «Титанике». Этот мир уже существует. С недораспустившейся зеленью, солнечным
небом, прудами. Билетёрша «Титаника», молодая девушка с грустным, растерянным лицом. Так кажется.
Непонятно почему. С грустным лицом, со следами слёз под глазами. И в то же время с белой полоской пухлого
животика под короткой сеточной блузкой. Чёрные, завязанные нетугим узлом, растрёпанные волосы. Она курит,
включает и выключает карусель… Напряжение детского веселья...
Деловые «лица кавказской национальности», сидящие на скамейке. Один седой, лет шестидесяти, похож на
Омара Шарифа... Неуспокоенность. В парке аттракционов. Аттракционовый бизнес?
Две судьбы.
Девушка в меховой куртке и платке была похожа на одну его знакомую. Да, на Украине она выглядела бы точно
так. И эта, наверное, оттуда. Может быть, приехала чем-то торговать в Питер. Они, эта и та, как две
равновероятные судьбы. Они ничем непроходимым не отделены друг от друга. В том же воздухе. Рядом. Как все
прочие прохожие.
Две судьбы. Они бы не узнали друг друга.
Про Новый Год.
*
1186

Проблемы, мысли, опасения, сомнения, неприятные воспоминания... Вместе с нами они пересекли невидимую
черту, отделяющую прошедший год от наступившего. Ничего не прервалось, не остановилось, не закончилось.
Жизнь продолжается.
*
«До Нового Года надо дожить еще», - сказал мужик в трамвае.
Он подарил кондукторше сосучую конфетку, которую та вознамерилась повесить на ёлку в Новый Год. «До
которого еще надо дожить».
Слова эти привели в замешательство кондукторшу пенсионерского возраста. Они ее как-то «притормозили». Она
что-то забормотала, оглядываясь на мужика.
Дожить до Нового Года, напиться, замёрзнуть, простудиться, тяжело проболеть и… выздороветь. Ощутить на
себе всю зыбкость бытия.
*
Завтра Новый год.
Мужичонка в старом пальто, бесформенном кроличьем треухе, с «портафелей», помятый своими пятьюдесятью с
небольшим годами. В лице туповатая сосредоточенность. Он не торопится, в руках у него нет ни тортика, ни
ёлки, обвязанной бечёвками. А ведь завтра Новый Год. Он немного жалеет себя. Но и чувствует, что сам виноват.
*
Второго января новым годом уже никого не удивишь.

Музей этнографии.
Музей этнографии. Полумрак. Интервью с работниками музея. Невзрачно, тихо живущие люди. Их рассуждения
о духах, шаманстве, потусторонних силах... Они как некая каста посвящённых, приближенных к тайнам
мироздания. И зарплата маленькая, и живут они, как все прочие граждане ниже среднего достатка. Но они ни за
что не поменяют свою службу. Они знают что-то такое о жизни, что недоступно другим. При всём при этом их
знания бесполезны в практическом плане, в бытовой жизни. Они не смогли бы извлечь из них никакой пользы,
если бы им даже и пришло такое в голову.
Автобусы.
Таинственные номера автобусов. О них сначала ничего не знаешь. Они непонятно откуда приезжают,
промелькивая на «твоей» остановке, и уезжают в сторону какой-то никогда не посещавшейся тобой улицы.
Автобус, составляющий будни неизвестных людей. Они не доезжают сюда с начальной остановки, а других,
ездящих до той неизвестной тебе улицы, ещё в автобусе нет. В нём пока случайные люди. Когда же случается,
что «знакомишься» с этим автобусом, с этим автобусным маршрутом, уже кое-что о нём знаешь, то всякий раз,
увидев его проезжающим мимо, мысленно снимаешь кепочку, как перед знакомым. Кепочное знакомство.
Нестрашная жизнь.
Его жизнь не страшная. Школа, каникулы у бабушки в Белоруссии, техникум, кульман, нарукавники, пятый
участок...
Крутые.
С детства они готовы к «крутизне». Они привыкли противостоять, добиваться, «кровь из носу» (и из любых
других мест), своего, привыкли не принимать никого в расчёт, кроме себя. И плюс привычка к полууголовщине.
«Крутые» с детства.
Г.Б.. их бережёт. Может быть, они нужны России. Бережёт и отбирает. «Доверяет, но подозревает».
Отметились.
Всему в жизни свой срок. Эти уже «отметились»... А хорошо встретить людей, у которых это всё ещё в повестке
дня.
Встречные.
*
«Пусть она думает, что я многое могу».
Она некрасива. А он не уверен в себе...
Почему-то решаешь всё это за них, видишь всё это в них. Это так необъяснимо ясно...
1187

Они в школе учились, а он… Ну что бы? В ауле жил, по горам бегал... Он хочет их заинтересовать собой.
Простачок. Белозубый, наивный открытый взгляд, загорелый до черноты, в какой-то странной одежде. Не
«прикинутый» пока. Ну, точно – только что с гор спустился. Его, может быть, в первый раз взяли «с караваном».
В ученики. А тут эти цыпочки из соседнего общежития. Они шарахаются от него с обидным смехом. Но он не
обижается. Общежитие большое. Народу кругом много. «И никто ни с кем не здоровается».
*
- Может быть, она несчастная балерина.
- Почему несчастная?
- Показалось.
- Много ты в балеринах понимаешь!
*
Встретился с умным взглядом.
*
Дурочка-студентка. Робкая. Растерянная. Из семьи осторожных, робких простых граждан. Подрабатывает,
раздавая какие-то рекламные бумажки в переходе. Что-то надо делать на каникулах, как-то жить в бедности.
Чуть не встретился с ней взглядом. Ей ничем не помочь. Не спрятать её в немыслимую удачу, в какую-то
необыкновенную жизнь… Она ведь очень простая и робкая.

Здоровье.
Считал, что со здоровьем у него «просто недоразумение», которое должно как-то проясниться само собой. Как
бывают недоразумения с барахлящим телевизором: мастера вызывать рано и дорого. Можно просто постучать по
ящику, потрясти ногой или головой, вздохнуть поглубже воздух и всё нормализуется.
Кафе.
У неё всё уже есть. Она утром встаёт. Спускается в своё кафе. Пьёт кофе с бисквитом за столиком, стоящим у
окна. Можно на прохожих посмотреть, развернуть газету. День солнечный и морозный. Но у неё тепло, сухо,
чисто, с улицы почти ничего не слышно за двойными толстыми стёклами. И главное никаких посетителей. Зачем
они вообще нужны? Самое лучшее время. Время первой чашки.
Свет в окне.
В здании на той стороне улицы гаснет и зажигается лампа в окне на втором этаже. Может быть, кто-то ходит по
комнате и периодически заслоняет настольную лампу. Может быть, там выдают зарплату, и движется живая
очередь. А в жилом доме были бы просто балующиеся дети.
Праздность. Предоставленность самим себе. Может быть, в этом есть какой-то важный воспитательный,
душеформирующий смысл. Незнание ещё, что делать с этим миром вокруг. Мир - как ты. Он тоже праздный для
тебя. Он лежит, как большое дремлющее животное. Он знает о тебе. Ты иногда щекочешь его своими глупыми
детскими выдумками. Он снисходительно улыбается, даже не приоткрывая глаз. Он любит таких, как ты. Не
сильно беспокоящих его, не заставляющих его делать сложные, серьёзные, взрослые, глупые вещи.
Отец и сын.
Морской курсант. Храбрится. Нетерпеливо переминается, почти пританцовывает на месте. Отец, будто
удерживая его, тянет на себя за отворот шинели. Что-то говорит ему. А сын смотрит поверх его головы. Он выше
отца. У него улыбка на губах. Усики. Скупые, жёсткие. Такие бывают. На отце чёрное пальто. Может быть, он
военмор в отставке. Душевная боль. Что-то умоляющее, просящее, хотя он ничего и не просит, а просто
спрашивает о чём-то. «Куда ты едешь?» Или «А когда ты приедешь?»
Красивая жизнь.
Наторговал уже для красивой жизни. В руках роза на длинном стебле. Какая-то коробка с чем-то «бытовотехническим». Осталось только закупить вкусной еды. В супермаркете.
Программа.
Всё ведь в людях по какой-то развёртываемой во времени программе. Не уследишь, как окажешься со старым
знакомым на видимых, но непреодолимо далёких друг от друга дорогах. Как в горах, когда дорога вьётся
серпантином.
1188

Он вырос, стал как шкаф. У него появились бачки. Или выбили во время демонстрации передний зуб. А потом
вдруг оказывается, что он вообще левый радикал. И евреев не любит. А кто-то вообще умер.
Мужики.
Люди живут по-разному... Во дворе недалеко от арки курят мужики. Один с помойным ведром. Разговор
вполголоса... Будто что-то поймёшь вдруг про их жизнь. Их тихий разговор – это почти что тишина. Та тишина,
которая останется от них в конце. Как мало их в этом мире. Только тихий разговор в сумерках. Интонации их
ровные, равнодушные, не подозревающие и не сопротивляющиеся.
А в других городах и люди другие.
Жизнь вдвоём.
*
Живут вместе, живут до старости. От нетребовательности. Или от неприхотливости. Нет особых запросов.
Прибиты друг к другу трудом. Заботами, хлопотами, привычкой, ленью, неумением и отсутствием потребности в
анализе своей жизни, своих духовных потребностей. Для того образа жизни, который они ведут, почти совсем не
важно, с кем ты живёшь. Жена должна работать по дому, варить обед, не быть очень сварливой, обслуживать в
постели, следить за детьми... Муж должен приносить домой зарплату, не сильно пить, не должен бить жену,
уметь что-то делать по дому. «Чтоб не пил, не курил... тёщу мамой называл...»
*
Никто не хочет посвящать ему свою жизнь. И ей никто не хочет посвящать то же самое.
Как-то живут рядом много лет, думая иногда о чём-то подобном. Оба.
И то, что живут рядом, и много лет - у них не считается, что они посвящают себя друг другу. Живут себе. Без
всякой торжественности! Встречающейся, может быть, только в каких-то трогательных фильмах или
биографических книжках.
*
У неё чудная улыбка. Она сама не знает, какая это ценность. Только он догадывается. Но никому не говорит.
Он хозяин этого богатства, он владеет им на правах законного супруга.
И всё остальное в ней тоже принадлежит ему, а не какому-то там Петру Петровичу из соседней парадной.

Дача.
Некто П., едва могущий содержать семью, состоящую из жены и двух детей. Дачный участок без забора, который
можно было бы чинить нынешним холодным маем вместо полевых работ. И крышу нельзя ремонтировать.
Крыши тоже нет, как и стен с окнами и дверями. И отдыхать туда с детьми не поедешь - дорого. Вчетвером туда,
а потом ещё и обратно. Лес там есть, в смысле грибов и ягод, но очень маленький. Так что П-семейство будет всё
лето в городе. Ах да, до тёщи в Горловке под Донецком тоже не доедешь. По тем же причинам, почему не
доехать на участок.
«На электричке до Горелова, потом на автобусе и потом ещё пешком». И П. не один такой. Он не одинок.
Муж.
«Муж с какой-то бабой пять лет валандался». Жена не может подобрать для этого другое слово. А мужу это
казалось любовью. Ну, его тянуло к ней. Она была не такая как жена. Она всегда была рада. У неё маленькая
квартирка в Купчине. Здесь было всё не так как дома. Чище, аккуратней, новее. Он чувствовал себя здесь другим
человеком. В нём всё время жил этот другой человек, даже когда он был в старой жизни. Как-то этот другой
человек не подходил к прежней жизни. Сразу всё так сложилось. Руки, ноги... Иди туда, стой здесь... А в Купчино
он приезжал как в другой город. В другую жизнь. Другой человек для другой жизни в другом городе...
Потом он умер. В Купчине. Не доходя до её дома. И лежал на асфальте, прикрытый разорванным картоном от
магазинной коробки, пока милиция опрашивала свидетелей и его не увезли.
Постное масло.
Вечер. Он идёт покупать постное масло на две недели. Идёт мимо дорогих магазинов и бандитских ресторанов и
кафе... У «Апрашки» узенькие пеналы кафешек попроще. У окна за столиком курят три девицы с распущенными
волосами. «Наверное это бляди», - подумал бы Штирлиц. Злые мысли, злые разговоры, злые лица прохожих. «Я
бы её на порог не пустила...»
Мечты сбываются.
1189

Сбылись мечты. Они остались верны первым мальчишеским мечтам. Стали шофёрами или милиционерами.
«Простая» жизнь.
*
Они бывшие хулиганы. Пожизненные выпивохи. Но жизнь, в общем-то, проста. Надо работать, кормить детей,
летом заниматься дачей. Есть приятели. Ну, рыбалка там... И вообще бывает весело.
«Если бы ещё Светка не нудела». - «Старые делаемся. Толстые, облезлые, седые».
«Простая» жизнь.
*
А вот простые граждане. Они почти сразу решили быть обыкновенными. И теперь идут с работы домой.
*
Плоская, материальная, безыдейная жизнь. Со стороны, обзорно, одним охватом видеть это страшновато. Тоска
берет. Будто ничего, кроме смертной материи, кроме мяса и костей нет больше в жизни! Закопают и все! Быт,
однообразие лет, праздников, отпусков, прогулок по городу, сериалов...
*
Воображаешь «простую» жизнь: «простая» работа, вечером ужин, телевизор, женщина... Жизнь сама отбирает
таких. Такая жизнь – таких для себя.
Относительный «спокой» «простой» жизни и бестолковая суета в другом варианте. Не несущая удовлетворения.
Есть из чего выбирать? Или это только кажется?
*
И живут себе беспафосно, не задаваясь поминутно вопросами в духе персонажей Чехова. Погружены по ноздри в
повседневные заботы. Не загадывая наперёд, имея самые общие представления о благе, которое им положено. Им
– таким, какие они есть, какими они уже образовались.
*
Вот, пожалуйста, - у неё всё в порядке. Идёт себе. Домой. Стремится. Но спокойно, уверенно, неколебимо.
Никаких избыточных страстей.
Учись!
Дома всё хорошо. И будет теперь хорошо ещё лет двадцать.
«А вечером картошки пожарим…»
Теперь постоим на светофоре. И дальше пойдём.
*
Немолодые уже. Он и его жена. Их жизнь в этой «студии».
Блокадные перетасовки, коммунальские углы. И вот эта комната-студия.
И ничего другого по своему человеко-типу они иметь не могли. Так это ясно, так определённо. Как гвоздями
приколочено.
Это тот футлярчик, полностью соответствующий всем их внутренним и внешним качествам. В этих С-П,
советско-российских условиях, естественно.
*
Это простые размышления...
«Простонародные» люди. Не требовательны к жизни, к себе, к окружающим... Живут, можно сказать, как
придётся. День ото дня.
Жизнь должна давать пищу, одежду, какие-то развлечения. Автомобили, футбол, рыбалку...
Должны быть дети. Дети должны быть сыты и одеты. Должны ходить в школу. Должны получить хорошую
специальность, чтобы она могла их кормить и одевать.
«А что ж ещё! Даже странно!»
*
Не столько смягчаются после ссоры, сколько по зрелому размышлению понимают, что надо из ссоры как-то
выходить. Вот и применяют здравый смысл.
Ибо деваться друг от друга некуда, и надо как-то сосуществовать. Некуда развиваться ссоре!
Может быть, это и называется «хватает ума».
А может быть, не хватает характера.
*
«Простая жизнь», - говорится. Этот питерский застиранный лоскут: от Фонтанки до Лиговки, от Звенигородской
до Колокольной. Эти тихие, безвестные, затараканенные жизни. Все сплошь – блокадницы. Их непостижимая
простота.
*
Выбирают просто жизнь. Жизнь каждого дня. Жизнь каждый день. Ничего спешного. Методично,
последовательно, ничего не пропуская, не забегая вперёд, не сомневаясь, не отчаиваясь... День за днём, вечер за
вечером... Так «бесконечный» сериал смотрят. Вкушают... Как бы, конечно «бесконечный».
*
Совсем простая жизнь: «Придёшь с работы. Тут тебе – ужин, ТВ, женщина!»
Жизнь проста! Если не углубляться.
Удивляешься простоте, примитивности даже. Никого не удивляющей.
*
1190

Простонародная жизнь. Живут как-то. Она ему даёт. И ему больше деваться некуда. Донжуановские затеи – это
не для него. А так-то... Потихоньку...
Он называет её «мадам».
*
Не просто простая, а примитивная жизнь.
Они такими уродились. С этим совершенно ничего не сделать.
«Брундуляк». Это никак не объяснимое слово придумано было их детьми, которые ещё не понимали, в какой мир
они попали. Детям было весело. От одного этого слова.
Теперь уже видишь разворачивание жизни детей. И это смешное слово вызывает тоскливое умиление.
Приходят мысли о каком-то жизненном обмане. Хотя кому нужно кого-то обманывать! Всё просто и так, как
водится.
*
Простые люди, простые отношения. И как будто неоткуда взяться сложностям.
Жизнь всегда тяжела, перегружена бытовыми заботами, чтобы можно было бы совершенствоваться в сложностях
ещё и другого, психологического, рода. И просто некогда.
По-разному, впрочем, наверное бывает. Но, как правило, в тягловой, простой жизни на этом не зацикливаются.
Уж точно к психоаналитикам не ходят.
*
Они просто себя понимают. Пользуются тем, что даёт им жизнь и их собственная природа. Тем, что выпадает по
судьбе, что подходит по характеру, по происхождению, по семейным традициям, по интеллектуальным
способностям... И как-то спокойно ко всему относятся.
«А как ещё!» - удивились бы они при случае. Когда бы кто-то стал обрисовывать им их жизнь.
*
Совсем простая жизнь и совсем простое отношение к жизни.
Можно запросто присесть на улице на грязные ступени у какого-то магазина - покурить на свежем воздухе.
Никуда не торопясь. Главное в простой жизни, в простом отношении к жизни – никуда не спешить. Уже.
Одежда, обувь, поношенная куртка... Всё совсем просто и неважно.
Пишешь об этом будто завидуешь.
Сам способ опуститься в жизни до такой простоты...
Но при этом «старая рубашка должна быть подшита выстирана».
Этот тоже из «простой» жизни. Идёт, на ходу отщипывая от булки в полиэтиленовом пакете. Небритый,
озабоченный, усталый...

Вдвоём.
У него на кухне маленькие грязные кастрюльки. Для него и для собаки. Порода у неё... Чёрная такая, лохматая,
старая, с сединой. И брюхо голое. Они живут вдвоём. Собака весь день лежит, положив голову на лапы.
Просыпается она рано, чешется и, не сходя со своего коврика, смотрит на большое, во всю стену, окно. Скоро ли
рассвет? Не пора ли? Хозяин нехотя, заведённо встаёт, одевается, звенит цепочкой. Обитая линолеумом дверь с
причмоком открывается на гулкую лестницу. Он давно уже не курит. На улице ему скучно ждать. Собака это
знает и медленно идет с газона к нему… Потом загудит газовая плита, забулькает вода в его маленьких
прокопчённых алюминиевых кастрюльках…
Тараканы.
Тараканы. Насекомые. Разговоры. В разговорах - мироощущение. Тараканье. Незаметная, самодостаточная и
самодовольная жизнь в обстановке, приближенной к обстановке мусорного бачка. Теснота, скученность,
смрадность... Прибитость намертво к этому бачковому миру. В случае опасности - не куда-то в сторону, а вглубь
мусора, в тараканьи щели. Вне бачка может быть ещё хуже. Так оно и есть, наверное. Замкнутость бачкового
мира. Убогость... Оттепельной зимой. Неприкрашенный городской мир изломанного асфальта, голых кустов и
оттаявших собачьих какашек.
Старичок что-то, хихикая, говорит своей знакомой. У него всё хорошо. Недалеко от своей каморки, своей
сумрачной щели, смрадно пахнущей, тесной и нищей. Но ведь жив ещё. Настроение бойкое. Хлопочет. Вселяет в
свою приятельницу оптимизм. Хлопотливый старик. Хлопотливый мир. Мир сам по себе. Безбожный мир...
У Смоктуновского в «Живом трупе» Венгерова есть роль Гения: «Жалкие людишки. Копошатся. Хлопочут. И не
понимают... Ничего не понимают».
Поездка.
От Волхова до Новой Ладоги дорога идёт по высокому берегу Волхова. Деревни на том берегу. Дым из труб. На
обратном пути другого масштаба дым. До небес, закрывая солнце. Это алюминиевый завод. Непроницаемый
1191

туман со стороны ГЭС. Бочоночки-башни крепости в Старой Ладоге. Из серого камня. Кирпичные постройки и
забор бывшего монастыря…
Рассуждения бизнесмена за рулём «восьмилетнего» BMW. Из тепла и скорости комфортабельного автомобиля,
запчасти и бензин для которого стоят дорого, этот проезжаемый мир так и просится в суровые руки
предпринимателей. «И у нас найдутся человечки». Это в смысле прочистить фарватер аж до Новгорода. Японцы,
мол, вызывались, да им не дали. И с аквалангами нельзя. И монастыри не отдают под туризм оборотистым
людям. «Молодым, энергичным командам». BMW надо содержать и кормить. В BMW тепло и уютно в сравнении
с «Волгой», в которой либо ноги мёрзнут, либо стекла замораживаются. BMW это класс. «Это классика». И есть
вековечный мир за стёклами. Деревянные дома, картофельные участки, огороженные кольями, дым столбом над
трубами, лодки на улицах у ворот перед домами, старые кирпичи монастырей. И снег, искрящийся снег кругом.
Аккуратный чистый снег в морозный солнечный день. Как всё это соединить? Жить здесь, кататься по морозу в
хорошей машине, чем-то занимать свой мозг, свои руки, свою молодость. Соединить несоединимое? Надо выйти
наружу на тридцатиградусный мороз, пойти пешком по этим убелённым улицам, так, чтобы пар изо рта, холод до
костей. Быстренько пробежать в тоненьком пальтишке от работы домой в один из этих деревянных, невидных,
обыкновенных домов. Как эта молодая женщина, прошедшая мимо. Она уже все заранее увидела. Мужиков в
машине. Не местных. Но её это не касается. Она проходит быстрой мелкой походкой. Она сейчас пройдёт, и
мысли её переменятся. Переменятся на свои заботы, на жизнь в этом замёрзшем городе…
Хозяин BMW ещё долго не будет знать, как подступиться к этой идущей без его участия жизни, как сковырнуть
этот мирок, как заставить его работать на себя и на свой BMW.
Бодрый народ.
Утром народ бодрый. Даже старушки. Даже очень древние с виду. Все на улице. Все здесь. Все, кто смог
подняться с постели. Квантовый скачок. Переход с орбиты на орбиту. У кого хватает на это энергии, тот тут как
тут. Спешит. Сгустком энергии, воли, устремлённости. В это бодрое морозное утро.
Шофёр.
«Покорность телка». Как это быстро в нём прошло! Быстро учатся «испорченности». Тихий деревенский мальчик
есенинского типа. Что с ним сделалось! Из скромного стеснительного парня сделался тёртым калачом. Это в
лице. В туповатом шофёрском лице.
Ужин в «Арагви».
Ужин в «Арагви»... Потому что они весёлые и остроумные физики… А N. грустный лирик. Он не тянет на
другую жизнь.
Упакованный.
Ему кажется, что он «упакованный». Этому седому уже мужчине. В замшевой, «не просто так сшитой» куртке, в
ушанке с замшевым верхом... И в толстых, как хоккейных, перчатках. С дипломатом в руке.
Дядя Коля.
Это дядя Коля. У него добрая неунывающая жена. Поэтому дядя Коля спокоен, прост, ко всему приспособлен.
Идёт себе на работу и ни о чём не думает.
«Ливиз».
Он давно развёлся, уехал в большой город. И теперь он бодр, себе на уме. Его очень трудно достать. Он входит в
магазин «Ливиз».
Пенсия.
Праздные, болтающиеся... Пенсия. Можно ходить по улицам. Накапливать революционную ненависть,
заглядывая в витрины дорогих и не очень дорогих, да и обыкновенных магазинов. Не успеть уже разбогатеть, не
понять уже эту аквариумную - за огромными сияющими чистотой стёклами, жизнь. Запустили этих молодых,
серьёзных, довольных собой рыбок, торгующих сотовыми телефонами, компьютерами, парижскими модами...
Чёрная хозяйственная авоська с пластиковым пакетом внутри надувается ветром, крутится в руке. Можно пойти
туда-сюда, потом по другой улице вернуться домой. И что дальше - непонятно. До вечера. Вечером есть, чем
заняться. Вечером можно посмотреть «аналитическую авторскую программу» Доренко, потом Киселева по НТВ.
«Все они, конечно, сволочи. И доренки и лужковы с примаковыми...»
Школьное баловство.
1192

Вот чем кончается баловство. Вечерним стоянием на нетвёрдых ногах. Тёмным слякотным вечером. На Лиговке.
Компания грузчиков с соседнего склада. Что-то они не очень веселы. Тоскливые разговоры. Неказистые
работяги. Им хватило только по бутылке пива. Поэтому разговоры их умеренно хвастливы, как-то
повествовательны. Тоскливые репортажики о своей жизни и работе. Разговор без градуса.
Помирились.
Какая-то робость. Они только что почти помирились. Сделали каждый по несколько шагов навстречу друг другу.
Ещё не до конца прошло отчуждение. Но они оба боятся что это, ещё хрупкое, примирение вдруг от
неосторожности разрушится. Они идут рядом и ничего не говорят. Она несёт полиэтиленовый пакет с какими-то
короткими темными сосисками, у него в руках хлеб. Они придут и будут молча есть на кухне эти продукты.
Будет хорошо молчать в тихой квартире. У них ещё никого нет. Только они. Только он и она. Тишина самого
начала. Тишина предыстории. Как сон.
Фарфоровая статуэтка.
Немолодая трогательная пара. Невысокие, полненькие, как глазурованные фарфоровые фигурки. Он ведёт ее,
держа за пальчики, как курочку за крылышко. Она идёт, чуть отставив назад полненький задик, полуприкрыв
глаза.
Невинные.
Невинные как дети. Война. Так надо. Они остаются простодушными и наивными. Как Алёша Скворцов.
Внешность.
Чистый, моложавый, здоровый, стриженый. Ему не шло говорить философского свойства выспренности. А
главное - выбрит. Не идет философия к благополучному виду. Он живёт холодной непонятной жизнью.
Портреты.
*
Копия картины какого-то русского художника конца 18 или начала 19 века. За стеклом витрины ювелирноантикварного магазина. С беглого, мимоходного взгляда. Красивая женщина. С живописным румянцем. Так
писали на заказ. Фамильные портреты. Для потомства. Увековечились. Жемчуга на шее... Ещё какие-то
украшения - ювелирный все-таки магазин...
Они согласились жить в своём уютном «помещичьем» мирке, «дворянском гнёздышке». Согласились, что всё
правильно, что лучше не бывает. Может быть, думали, что они в самом деле избранные, что они от рождения
достойны. Что они не должны пропасть бесследно. И никакой вечности, никаких вечных мыслей и сомнений по
поводу бытия вечности. Которая, может быть, почти рядом - за стёклами усадебного окна. Там - за дальним
лесом. Где садится солнце. Вечность и яркий, играющий красками портрет жизнерадостной молодой женщины.
Кажется, она ещё и улыбалась. Хотя, нет, улыбка - это слишком трудно для рядовой «фамильной» живописи. И
не принято было. Разве, намёком. Джиокондовским намёком.
*
Две одновременные выставки. «Петров-Водкин и его ученики». «Выставка автопортретов».
Те, кто на картинах, и, конечно, сами художники захотели, чтобы запечатлелся надолго в художественной
вечности какой-то миг жизни, изображённый на картине. Они хотели остаться.
И те, что на автопортретах тоже.
Не странная, но, конечно, простодушно-наивная затея. Глядят на публику с портретов. Глаза в глаза. Остались
как-то.
Публика пришла на свидание. Как в тюрьму. Портреты вытащили из запасников, как из камер. Из подвалов. Из
казематов.
Показать запечатлённые мгновения.
*
Лоренцо Коста. Женский портрет. 1500-1506.

Комментарий в Интернете:
«Её лицо пленяет своей естественностью, живостью. Она словно бабочка, только что появившаяся из кокона и
впервые увидавшая мир. В её глазах и изумление, и лёгкая настороженность, и интерес».
1193

Душа человека, действительно, чуть ли ни впервые с пещерных времён показалась в изображении.
Икона с её условностью и некоторой отстранённостью от живого человека – это что-то другое.

Апрель.
Не голод, конечно, а своеобразное чувство достоинства, самоуважения заставляет их быть активными,
целеустремлёнными, бодрыми. Нормальному человеку не хочется чувствовать себя нищим. Он должен по мере
возможности тянуться к преуспеванию. Даже если кажется, что всё выскальзывает из рук. Ему хочется всего.
Быть широкой натурой, гостей принять как следует, бедным помогать. И не трястись над каждой копейкой. Он
выпячивает грудь, старается изобразить на лице достоинство, независимость, сосредоточенность, а не унылое
лошадиное усилие... Вот он идет. Вон тот. С рюкзаком на плечах и с рулоном полиэтиленовой плёнки для
парника в руках. Апрель. Пора.
Седые и трезвые.
О чём они? Седые. Замученные бестолковой работой и жизнью. Всё к своим сорока-пятидесяти порастерявшие.
Как смешны эти ещё не старики. Трезвые, без горения, без поглощённости делом. Делом, достойным их седин.
Праздные, с неопределёнными планами на вечер и на всю оставшуюся жизнь. Есть их «работа», служба, с её
мелкими суетными проблемами и недоразумениями. О ней они сейчас и говорят. Со скучными лицами. О чём
они?
Петрович.
Пётр Петрович. С брюшком. Ну, уже ведь и возраст! Аккуратно подстриженная голова совсем седа. Держится
спокойно. Но даже по внешнему виду можно сказать – от него уже ничего почти не зависит. Жизнь месила,
месила его… И получился из этого месива вот такой человечек… Кто-то всплакнёт о нём. Но больше будут
думать о тех хлопотах, которые он доставит. Тихоголосый, седенький дядя Петя с брюшком.
Каково им?
Каково им? Только что приехавшим. Выгрузившим вещи из багажника красных «Жигулей». Войти в комнаты,
давно не проветриваемые, нагретые солнцем, пахнущие забытыми родными запахами, которые начинаешь
узнавать под тонкой завесой запахов пыли, побелки, рассохшегося дерева мебели. Комнаты, в которых давно не
были. Ощутить себя дома. Среди знакомых книг, предметов, поворотов коридора... Нарушить тишину пустой
квартиры. Включить воду в ванне и на кухне, поставить чайник на плиту... Ощутить на ногах свои домашние
тапочки. Каково им? Ставящим букет сирени в вазу? Раскладывающим в холодильнике продукты из сумок.
Присевшим в кресло с привычным расположением подлокотников. Можно поглядеть в запылённое окно. Видны
высокие липы и вязы в Предтеченском садике. За металлическими прутьями решётки - скамейки со старушками.
По дорожке прохаживается возле детской коляски некий папаша, поглядывая на окна дома. Тоже ведь и он о чёмто думает. Каково ему?
Учительская нищета.
Скромная, с достоинством учительская нищета. Как писали в книгах о простых народных людях: одежда «старая,
но аккуратно подлатанная и тщательно выстиранная». «Зарплата у нас скромная, возможности обновлять
гардероб нет, вот и приходится… Стирка за стиркой…»
Того же.
Всем хочется того же. Бросаются в жизнь. Бесстрашно. Или бездумно. Ничего не боятся. Семья, дети... Всем
хочется того же.
Система.
Оздоровился. Он думает, что из-за системы Тюлькина. Придерживается неких оздоровительных принципов,
главный из которых – «не брать в голову». А на самом деле все дело в свободе, которую он обрёл, разведясь со
злой вредной женой и живя с молодой, лёгкой, «не берущей в голову» подругой. «Все стало легко и приятно»
Для счастья.
1194

А ведь всем этим «утренним» людям не хватает для счастья всего-то по несколько бриллиантов. На брата.
Не замечающая…
Её видно из окна переполненного утреннего автобуса. Она смотрит куда-то в сторону. Красивая, лёгкая,
свободная. Не замечающая мира вне её сосредоточенности. Всё самое разное происходит на тех же самых улицах.
Как это возможно? А то, что это возможно, - доподлинно известно. Эту отрешённость и незамечание сам иногда
испытываешь.
Ссора.
Эти пьяницы, рассердившиеся друг на друга. «Ну и ладно». - «Ну и иди».
У них или у их матерей есть детские фотографии. Вот им по семь лет. У них любопытные глазки, оттопыренные
уши, они аккуратно причёсаны. На них тёмные пиджачки, белые рубашечки. В одной руке у них тощенький ещё
портфельчик, в другой - букет цветов. А в портфельчике две тетрадки, букварь, деревянный пенал. В пенале
лежат в разных отделениях ручка, карандаш, резинка.
Предъявление.
Он показывал им брошюрку со стихами. «Так вы хотите знать, кто я такой? А вот посмотрите на эту страницу.
Здесь и ещё вот здесь…» Пьяный поэт ты, вот кто. Хотя, конечно, без «предъявления» можно и не поверить».
Ценное умение.
Он слушал старого знакомого. Прищурив умный глаз начальника. Он долго тренировался. Ещё даже не будучи
начальником. Не перед зеркалом, естественно. Просто по внутреннему ощущению. Он это чувствовал. Ну,
конечно, ещё иногда схватывал это, бегло взглянув в зеркало. Всё было в порядке. Всё на месте. Это ему
помогало. Это ценное умение.
Уличные.
Уже на улице он обнял её за талию, завёл весёлый разговор с ней и с её подружкой, которая ещё семенит рядом,
надеясь, что и её пригласит этот кривоногий упитанный крутозатылочный малый в шортах.
Она покрашена в сине-чёрный цвет, выше его почти на голову. Ей и положено быть такой. Модéлистой. У неё
работа такая. «Ну и что, что на улице. Идти-то недалеко. Я люблю весёлых и ласковых. С ними легче. У нас какникак весёлое дело. Творческое. Артистическое».
Ночью.
Раздражённые парни. А чем быть довольным! Ночь, трезвость, улицы... Злоключения.
Уверенность.
Изощрённая уверенность в собственной значимости, в том, что они достойны… Этого интерьера, этого шика и
блеска. Видного в окно с «художественными» чугунными решётками. Видного простому прохожему с улицы. В
доме с золочёной вывеской: «Банк».
Длинная история.
Длинная история. Мама и сын. У них длинная история. Они проскочили… «Пройди опасные года, тебя
подстерегают всюду, но если выйдешь цел, тогда…» Они – как уцелевшие в кораблекрушении. Держатся друг за
друга. Боятся вдруг вспомнить всё в подробностях. Опять вспомнить. Они, слава Богу, зачем-то уцелели. Сын
вернулся в дом. Поддерживает её грустную старость. Сын стал сдержанным, немногословным. Он часто
улыбается чуть ироничной улыбкой. Мать крепко держит его за подставленный локоть, будто боится, что его
сейчас у неё отнимут. У них длинная история.
Потолок.
Окна. Большая плохо освещённая комната с серым потолком. Здесь «тлеют медленно» их жизни. Они уже давно
от всего устали. И от ремонтов, в том числе. Комнаты большие, потолки высокие, перекрытия деревянные, фонд
старый. Жизнь какая-то узловатая, ломающаяся. Как сухая ветка. Потолки в этой жизни – дело тридцать пятое.
Колбаса.
1195

«Чем бы себя порадовать?» С тоскливым выражением лица толстяк с седенькой бородой ходит вдоль витрин с
колбасными изделиями. Надо принять решение.
Выйдя из дома.
Из темноты подъезда. На углу Графского и Фонтанки есть дом подъездом - в переулок. На дверях кодовый замок,
а в подъезде темно. Из подъезда вышел гражданин… Он здесь живёт. Всегда видно, когда «здесь» живут, когда
идут от себя. В выходной, очень поздним утром. Сыто, налегке, не спеша, будто нехотя, несколько в
рассеянности, внушённой плотным завтраком, удовлетворением всех остальных потребностей и запросов
организма. Который от этого до звона полон сил, но… Лениво. Можно бы и не ходить, и ещё подремать на плече
заботливой подруги. Но надо. Пустяк – но надо… Белье свежее, костюм и ботинки вычищены, пальто приятно на
ощупь. Подъезд чист – спасибо кодовому замку на входной двери. Утро, очень позднее, но ещё утро, бодрит, вид
улицы радует. «Хорошо», - думает гражданин, сразу же по выходе из подъезда начиная переходить улицу, то есть
Графский переулок. Вот он пошёл, пошёл в сторону улицы Рубинштейна, скрылся из виду и следы его затерялись
в большом городе.
Рокер.
Крутизна. Боевиковая суровость бронзового лица, абсолютная серьёзность, всамделишность. Крутой. Что могло
сформировать его крутизну? Может быть, его огромный чёрно-никелированный пугающий маленьких
впечатлительных детей мотоцикл? Вещи могут подчинять себе человека... Или мотоцикл появился позже? Как
следствие?
Компания.
Какая странная компания. Разновозрастная – от бородатого старообрядческой бородой мужика до юноши лет
двадцати, разнополая… Сослуживцы. Что-то им мешает расстаться на перекрёстке тёмным вечером в
предпраздничный укороченный день. Наверное то, предпраздничное, горячительное питьё, которое они
употребили где-то невдалеке от этого перекрёстка в своём учреждении. Какие-то слова ещё не досказаны. Какието уверения во взаимных симпатиях, пожелания, последние откровения… Не расстаться.
Цветок.
Может быть, её уже нет. Может быть, она уволилась. Или умерла. Ещё только в начале года устроилась через
знакомую работать. Уборщицей. И вдруг умерла. А этот горшок с цветком в три пера остался. И старый тюль на
окно в этой уборщицком полуподвале тоже она повесила. Всё это ещё на месте. Никто не тронул ещё после её
рук. А её уже здесь нет. Цветок остался без хозяйки. Он жмётся посреди большого пустого подоконника, такой
домашний на фоне тюля, как котёнок. Он не понимает этой жизни. Он недоумевает… А может быть, она не
умерла? Только уволилась.
Гнезда.
Лепят жизнь, как ласточка гнездо, повинуясь инстинкту, который ничем не вытравить. Как ни жалко выглядят
иногда такие гнезда и их обитатели, как ни чудовищна их жизнь в своей неправдоподобной, непредставимой,
невообразимой жалкой сущности, она ничуть не плоше миллионов других. В ней есть всё, что и у других. Иногда
в уродливой, карикатурной, страшной, вернее пугающей хлипких интеллигентиков форме…
Дядя Ваня, Лёнькин отец, его вторая жена, их девочка, кривой трущобный дворик, уставленный дверьми...
Тайны жизни.
*
О чём думают все эти люди? На вечерней ноябрьской улице. Торопливые, лихорадочно озабоченные… Чем занят
их утомлённый мозг? Это кажется какой-то страшно любопытной тайной. Но если озвучить их мысли, наверняка,
мы узнаем нечто, для чего совсем не подходит торжественное слово «тайна». «Тайны мадридского двора», «тайна
подземелья», «тайные помыслы»…
*
В жизни люди никогда не говорят что-то друг другу до конца. И будто этого нет. Раз не сказано.
Так жизнь не сериальная, не театральная устроена. Люди предпочитают так жить с другими людьми – не
проговаривая что-то в отношениях до конца. Во всяком случае большинство людей.
*
Разговор о тайнах жизни.
Это тоже часть религиозного подхода. Подгонка реальности под то, что необходимо.
Что-то прячут и думают, что мир делается лучше.
Подгонка под ответ? В какой-то мере. Что-то знают о жизни в целом, что позволяет не разочаровываться и не
отчаиваться по малейшему неблагоприятному поводу.
1196

*
Тайны, загадки... Люди хранят свои тайны до самого конца. И спокойно к этому относятся.
Из-за наличия таких тайн и загадок картина жизни искажается. Ничему нельзя довериться на все сто. Всюду
двойное дно, недомолвки, недосказанности, тайны, уносимые в могилу.

Всей семьёй.
Хорошо иногда встретить людей, которые радостно решили, что можно жить бедно. Может быть, они даже и не
думают об этом. Всё как бы естественно. Они весело идут. Всей семьёй. Их целое семейство. Таких. Мама, папа,
«два сыночка и лапушка дочка». Весело идущие, весело жующие печенье из полиэтиленового мешка. «Едут и
смеются, пряники жуют». У него довольно простая работа, на ней не положен радиотелефон. У неё… С
квалификацией её работы возникают некоторые трудности. Ей тоже не положен радиотелефон. У неё очень
тонкая работа, эту её работу не пощупать, не взвесить… Для её работы не возьмёшь с улицы. Для неё нужно
долго и старательно учиться. И потом – надо делать постоянные усилия, чтобы не бросить её. Может быть, эта
работа для неё – единственный свет в окошке. «Если бы только выплатили за июнь…» Но они молоды, веселы,
философического склада, легкомысленны… У них есть знакомые среди бардов, которые так прямо и поют… Они
и сами так поют. У них дома три гитары. Самые дорогие предметы в их квартире. Вечерами они тихо звенят то
тут, то там, «то вместе, то поврозь».
Возможность таких людей. Рисованных человечков. Они находят себе оправдание в этом жанрово чуждом им
мире. Они есть. Несмотря ни на что.
Быть бедной.
«За столько лет так и не научилась быть бедной. А ведь пора бы уже… Бриллиантовая… Не первый год замужем.
Да и уметь надо всё, в том числе и это. В жизни может пригодиться».

Фабула.
Они встретились, гуляли, целовались, поженились. У них родился сын, потом дочь, потом ещё сын. Старший сын
пошёл в школу. Он учился хорошо. Потом они получили новую квартиру. Незаметно пролетело время, вот уже
старший сын кончил школу, а другие дети ещё учились. Старший сын поступил в институт, встретил девушку,
они долго гуляли, целовались и решили тоже пожениться после института. Впереди у них была ясная интересная
жизнь.
В парке.
Ему под пятьдесят. Он не спеша идет по парку с работы. В лице нет никакой «целеустремлённости». Вроде как,
можно не торопиться. Нет в нём и той детской озабоченности шахматистов, доминошников или «соображающих»
со скамеек.
Мелкие пруды. На дне, под толстым стеклом прозрачной воды – ещё не успевшие почернеть листья. Деревья
почти голые. После ночного дождя воздух перенасыщен влагой. Может быть, это форма обессиленного,
отуманенного дождя.
Одиночество мужчины идущего по парку. Его жизнь представляется, как некая пьеса. Бормочущие, двигающиеся
как заведённые герои этой пьесы. Они все сразу на этой сцене, каждый со своим, не замечающие друг друга. Они
из его мыслей, из его разновременных воспоминаний. Они все составляют его внешнюю жизнь. На их фоне, на
фоне их бестолковых и бессмысленных бормотаний, хождений туда-сюда совершенно очевидным
представляется, что они не могут составлять всю его жизнь.
У него однокомнатная квартира. Какая-то маленькая, несерьёзная для его комплекции, возраста и некоторой как
бы даже начальственной солидности. Надо вечером приготовить ужин. Потом газеты пополам с телевизором.
Тёмные окна, отражения в оконном стекле. Жизнь со стороны. Она как бы чужая. Её спокойно можно
объективировать. И это не представляется уже страшным.
Может быть это такое кино («не для всех»). Мало ли таких - одиноких, молчаливых, не вовлечённых...
Стильное кафе.
«Стейкхауз». Что такое? Кафе? Правильно. В глубине бело-кафельного стильного, прозрачно подсвеченного кафе
за столиком с тонкими металлическими ножками на соответствующем стуле сидит культурный новорусский и ест
что-то левой рукой. Или в правой руке у него нож, и он, действительно, культурный, или он левша.
Хотите стильно покушать?

1197

Простота.
Всё просто. Как из этой немудрёной жизни с кофием и сигаретами, из незамысловатого чтения, элементарных
интересов начался некий распад? Всё было просто, удобно, весело, не требовало особых усилий. И на тебе. Он
плохой, она плохая.
Сын.
У неё сын рэпист. Судя по штанам. Она покупает недорогое печенье и полкило «Коровки». У неё нелегкая
жизнь. Норму стало трудно вырабатывать. Губы сжаты в непрерывном волевом усилии. Муж уныло смотрит на
неё со стороны. Она рано постарела. Её можно принять за бабушку рэписта. Судя по штанам.
Соприкасаются…
Как они соприкасаются со страшным, с непереносимым... Когда их видишь не в служебных ролях, а в
общечеловеческих... Подмена взаимоотношений. Человеческого - на служебное… Служебная шкура и
человеческое, плотское нутро.
Происшествие.
«Я его знаю, я его знаю...» - всё повторял гнусавым голосом полупьяный местный бомж, заходя то с одной, то с
другой стороны. Но его никто не слушал. Всем было и так всё понятно. Без бомжа». \
Питерские.
Питерские тяжёлые алкоголики. Они не веселы. Это не весёлое занятие. Это тяжелый, вредный для здоровья
труд. Поэтому они так медленно и напряжённо ходят, держась друг за друга. И их одутловатые лица
страдальчески растерянны. Как им тяжело!
Дети.
Те полусумасшедшие из парка - Голуба, Челентано... Это не повзрослевшие дети. Они однажды решили
заниматься в жизни только тем, что им нравится, например, играть в шахматы. Или в теннис. И теперь только
этим и живут. Не повзрослевшие, но постаревшие, как и все.
«Жигули».
Кто-то катит свой заглохший «Жигуль» по дороге вдоль длинной девятиэтажки. Старается. Преуспевать. Не
отчаиваться. Надеяться. «Зато машина есть».
Жизнь по «легенде».
Она всем рассказывала, что выгнала своего мужа-пьяницу, что ей и её ребёночку никто не нужен... Её согревала
весёлая и бесшабашная мысль о том, что она испытывает нежность к одному очень «занятому» человеку. Потому
и «весёлая», потому и «бесшабашная», что человечек этот очень «занятой»... Жизнь по «легенде».
Совпадение.
Бодро идёт к расписанию автобусов. Твёрдой походкой, с неколебимо уверенным лицом. Уверенным в чём? В
своём понимании происходящего. Может быть, у него всё в жизни всегда «совпадало». Задачки, ожидания,
предположения, расчёты, расписания... И в самом деле, через минуту подкатил автобус. И «несовпадабельный»
N. воспользовался этим и тоже сел в автобус.
Научился…
Научился так ходить, так «выступать», так подавать самого себя... Но потом это как-то не понадобилось и
забылось. Это вообще редко кому пригождается… Актёрам кино... На роли «крутых».
Надоела.
Виснет у него на плече и зудит, зудит. С милой улыбкой. Перевоспитывает. Его! Крутого парня! Боевого,
компанейского... Надоела… Но ещё какое-то время он потерпит.
Если…
1198

Бомж Алиса. Истовая. Во всём. И в сборе бутылок в уличных урнах. Сосредоточенная. Может быть, она составит
схему обхода района. И будет делиться добычей с теми, кому не повезло. И будет добиваться справедливости,
если какой-нибудь агрессивный коллега будет обижать другого. И пить научится. Потому что так надо «для
работы». И в глаза «чистой» публике будет смотреть с достоинством и вызовом. Будет немым укором. Будет
нести свой крест с каменным терпением, неколебимо. Пока всё не кончится как-то само собой.
Кажимость.
Он кажется многим глуповатым, но он не обращает на это обстоятельство внимания. Он себе представляется
оригинальным. И пусть ещё докажут, что они умнее. Он их игнорирует. Будто их и нет. Будто они не
высказываются по этому поводу в его адрес. Это такое уверенное знание себя. Ничем не собьёшь. Пусть хоть
лопнут от возбуждения.
Контраст.
Вышли из дверей учреждения… Красивые, улыбаются, довольные собой и миром вокруг... А эти? Они в высоких
резиновых сапогах, оранжевых дорожных жилетах, грязные и усталые. В восемь вечера. Что-то им надо ещё
тащить, поднимать, ставить на место… Они даже отвернулись от этих – щебечущих, свеженьких, красивых, одна
беленькая, другая брюнетка. Их сейчас будут подвозить на красном BMW.
«Простолюдины».
«Простолюдины» образца конца ХХ века. Простые всё лица. Невыдающиеся. И одеты плохенько, и идут к метро
или на троллейбус. Будут там толкаться, наступать друг другу на ноги, виснуть на поручнях, глядеть в простые,
угрюмые, туповатые сами по себе и от забот и усталости лица своих соплеменников, современников и как там у
Л. Гумилёва называются люди с одинаковой судьбой? «Конвиксники»?
Гармоничные люди.
Красивые, гармоничные люди. Семейство режиссёра, показанное в передаче «Пока все дома». Улыбчивые,
доброжелательные, оптимистичные люди. Вспоминая их, становится как-то совестно быть не таким, как они.
Писать не о том. Писать «не из такого», как они. Писать с другим зрением, с другим пониманием, с другим
ощущением, с другим отношением… Его фильмы. Они – продолжение его бытовой жизни, его отношения к
молодой жене, родственникам, ко всему в этом мире. «Виртуальная» - с зеркалом во всю стену, квартира штришок, дополняющий картину, подтверждающий правильность впечатления... Водевильное отношение. Так
проще. Так здоровее. Так разумнее… И ещё многое можно придумать в подтверждение «правильности их
выбора». Играючи. Красивые ребята. И возразить нечем…
На природу.
«Едут на природу». Разбиты попарно. Но только слегка. В первом приближении. Робко ещё. Неловко. Наивно. По
первости. Та, что напротив, сидит тонкими, голыми в шортах ногами в проход между рядами. У неё волнующий
чем-то голос. «Лаврики! Ребята, какое поэтичное название!» Она симпатичная. Начинает несерьёзно препираться
со своим, надо полагать, парнем: идти ему курить или нет. Парень будто ждал от неё возражений. Ему радостноприятно, что она к этому имеет, показывает своё отношение. Он даже легко-покорно соглашается, что, да, курил
десять минут назад и может не пойти сейчас. Ещё совсем мальчик. Девушки кажутся взрослей. Однокурсники.
Молодо, здорово. И жизнь хороша. Ни одного тёмного облачка. Каникулы же! Всё! Теперь до осени без проблем.
Девушки переглядываются. Кто из них лучше? Парни смотрят на девушек...
Нищета.
Нищета. Но нам ещё до них далеко. Мы ещё платим за квартиру и свет, покупаем пасту и туалетную бумагу.
Не пожалеть.
«Им не хватило любви». По-другому не объяснить. Они идут, глотая сигаретный дым, несчастные, какие-то
сморщенные, блеклые… Стыдятся самих себя. И не знают, что делать, как дальше жить. Но в то же время
считают, что у них всё в порядке. Ещё и смеяться будут, если их пожалеешь.
Поцелуй.
Наклонили слегка головы, чтобы носы не мешали поцелую. Но потом вдруг опомнились и поцеловались
коротким приятельским чмоканием.

1199

Буфет.
«В буфете прохладно, как в подвале. Орёт динамик. Говорят о «трудовой аллее» в Комсомольске-на-Амуре, по
которой люди идут на работу как на праздник.
…Посетителей нет. Буфетчица - за стеклянным холодильником. Её не видно. У окна сидит уборщица или
посудомойка и смотрит на улицу.
Ждёшь, что кто-то из них ругнётся по поводу «трудовой аллеи». Но они молчат. Не воспринимают, не
пропускают через осознание. Или им лень».
Молодые.
Он катит перед собой коляску. Она идёт рядом, сияет и счастливо смотрит в лица прохожих. Похожа на
первоклассницу после первых дней учёбы.
Чтение лица.
*
«Если всё делать по твёрдым правилам, то будет всё хорошо».
«Знакомиться с мужчинами (звучит совершенно иначе, чем “знакомиться с парнями” или “знакомиться с
мальчиками”), воспитывать детей, вести себя с родственниками, с прохожими...»
*
Не смотрит по сторонам, ничего не замечает вокруг.
Ей надо дойти в жизни до определённого пункта, чтобы она остановилась и огляделась.
С ужасом и удивлением.

Сосиски.
Маленькие хитрые сосисочки в полиэтилене... Громко стучат каблучки... Она знает, что покупать. «Пусть будут
подороже…» Но с мясом, а не с туалетной… Она будет их экономно кушать. «И пошли они все…»
Грустные портреты.
*
Рисунки. Серия. В одной манере. Некрасивые, даже очень некрасивые лица. Только глаза у них живые, в них
тоска, недоумение, напряжение мысли...
Как живут люди с такими лицами в реальности? Вот так и живут - как персонажи этой серии рисунков.
Разговаривают, обнимают друг друга, гуляют, встречают друзей... Все как у всех, всегда.
Эти художественно искажённые в некрасивость лица приучают сочувственно, как к себе, относиться ко всем
людям, в том числе, к людям странным, некрасивым, пугающим, отпугивающим при первой встрече.
*
Небритое загорелое лицо с седой щетиной. Тонкие растресканные губы. Резкие складки у рта. Этот рот наверное
не один стакан заглотил. И немало гадких слов произнёс на веку своего хозяина.
*
Что время делает с комсомолками!? Один только голос. От прошлого. Из прошлого.
*
Идёт, вспоминая обиды. Они одна за одной всплывают красными пятнами на увядающем лице. Безнадёжность
характера. Свершённость судьбы. Всё уже произошло. Жизнь только ещё не кончилась.
*
Не маленькие, а просто какие-то приземлённые, компактные, как комодные статуэтки персонажи. Карикатурные,
утрированные, схематичные. Иллюстрации к книжке Гоголя, изданной в 19 веке. И это не обманчивая внешность,
это соответствие внешнего и внутреннего. К ним смешное отношение.
*
Клочковатая борода, исхудавшее лицо, большие глаза. Раскольников... Она вывела его погулять. Нормализация.
«Нельзя так жить». Он послушно и старательно идёт рядом с ней, осторожно ступая по разбитому асфальту.
*
Им тоже надо быть кем-то и какими-то. Этим прапорщикам с унылыми лицами каптерщиков, солдатских
притеснителей, мелких бесчувственных злодеев. Они и сами себе не нравятся. Своими безгубыми, словно
обгоревшими, угреватыми лицами, маленькими печальными глазками, тоскливым бызмыслием своего сознания,
всё время будто угнетённого, завинченного, упакованного, неудобного и непрактичного.
*
Он похож на пирата. Грубо-мужественное лицо, рыжий, с клочковатой бородкой, растущей из подбородка. Ему
скучно на этой обыкновенной улице с обыкновенными прохожими. Условности нашего обывательского мира
1200

выводят его из себя. Особенно правила уличного движения. Он никогда ничего не боялся, разговор у него был
короткий. Никто не смел ему слово поперёк сказать. А тут эти мозгляки на каждом шагу, ходят, уткнув носы в
воротники, толкаются. А то ещё начнут спрашивать что-то. «И не боятся. Подходят близко. Так что становится
слышна их вонь. Мерзкие твари».
*
Они еще не успели потерять своё божественное лицо – лицо, доставшееся им от Г.Б.
Как уже потеряли лицо эти немолодые тётки. Что-то неприятное, злое, тоскливое пробивается из их нутра на
поверхность.
Это история Дориана Грэя. Но в их случае необязательно совершать что-то злодейское, что-то очень ужасное.
Достаточно того, что есть в повседневной жизни – злых мыслей, неверия, лени, эгоизма, бездумного
существования, озабоченности чем-то не очень духовным...
Все это подтачивает, затирает, искажает Божественное в лице.
*
Мужику, может, лет сорок пять. Идет с десятилетним сыном.
У мужика трезвое лицо пьяницы со стажем.
В трезвости отчётливо понимаешь, что ничего лучше и интересней этой мокрой, грязной улицы не будет.
*
Спокойные, углублённые в себя лица людей с улицы. Предоставленные самим себе. Может быть, поэтому
спокойны. Нет раздражителей, нет отношений… Вот и у бомжа спокойствие на опухшем, синюшном, в засохшей
крови, грязном лице.
*
Это он младенчестве. И через 47 лет узнаешь этот кривящийся полубеззубый рот, вытаращенные глаза... И
взгляд… Какой? Прячущий человека. В глубине глаз затаилось это глядящее существо. Все видимое, внешнее
почти не имеет отношения к этому затаённому существу. Вот так странно!
*
Может быть, когда кончается молодость, тогда и проступает, проявляется истинное лицо?
Маска сползает. Маска молодости.
*
Не старый ещё мужчина о чём-то разговаривает с молодым человеком у Предтеченской церкви. Может, просит
вспомоществование. Хотя одет чисто, и не похож на бомжа.
Всклокоченные длинные волосы с проседью. Такая же мужицкая борода. Мясистый нос. Лицо выпивохи.
Всем видом будто говорит:
«Какой я мельник! Я ворон, а не мельник!»
*
Человек из джипа. Со свирепым выражением лица на изготовку. Всегда готовое, всегда под рукой.
Маска. Может быть, только во сне свирепость смягчается?
*
Такое лицо у этой грустной монголоидной узбечки, будто она уже начинает о чём-то догадываться. Прикидывает
так и этак, и ничего хорошего не просматривается.
*
«Хабалка!»
Что-то же надо было подумать!
А ещё удивляется, почему люди «портятся»!
Почему же они портятся?
Почему ж им не портиться!
Все портятся.
«Скоропортящийся товар».
И тот, кто ничего другого не может подумать о этой женщине с испитым лицом, с цигаркой во рту, тоже наверное
испорчен. Раз замечает только такое в жизни.
И определяет с такой определённостью!
*
Жизнь его уже обработала. Отдраила, пропесочила, выстирала, выжала...
Теперь он – осунувшийся, бледный, потерянный... На лице – утомление и уныние.
*
Женщина в «Ашане».
Неважно уже ни для кого, сколько ей лет. И ей не очень это важно.
За шестьдесят наверное.
Сидит у выхода на каком-то приступочке и ест булку, запивая кефиром или молоком.
Её будто потеряли в этой жизни.
Она предоставлена сама себе.
Может быть, уже и мужа нет. А были ли дети?
И она не может пожаловаться. Её никто не поймёт. На что она пожалуется?
На то, что жизнь почти прошла. На то, что никого у неё нет. Даже собаки!
Вот она доест и допьёт, смахнёт крошки с одежды и пойдёт домой.
На улице уже темнеет. Беспросветное питерское небо.
1201

Оно одно на всех.
*
Дожил со своей недоделанностью до старости. Уже и мама его, которой всё в нём нравилось, в том числе и его
недоделанность, умерла, а он всё не менялся. В память о маме.
*
Дворовые подпорченные девчонки. Без особой красоты, прокуренные, недоучившиеся, вялые, равнодушные.
Выберут в жизни что-то под боком. Какой-нибудь продмаг...

«На дне».
*
К этому хочешь – не хочешь проявляешь интерес. Становишься репортёром газеты «На дне». Изучать жизнь –
изучать судьбы этих людей с мёртвыми лицами. Да так оно и есть. Судьбы, являющие собой самое естество этой
питерской жизни. Естественный результат. Естественная, натуральная жизнь от пелёнок до того забора, под
которым однажды их найдут бездыханными. Никто не утруждался специально, искусственно… Все само собой
получалось. Из густого лиговского, питерского, дворово-босяцкого раствора. Интересно, это весело было? Было
ли весело всегда?
*
Вот так синяки у них и появляются. Синяки, кровоподтёки… Тяжёлые, но как-то примитивно простые драки.
Трое на одного. Поверженного. Кулаками и ногами. Утомительно тяжело. Может быть, этим кулакомолотильникам тяжелее, чем тому поверженному.
*
Этого раненого в голову бомжа уже встречал утром. В той же компании - в том же волочащемся, тихом, усталом
составе. Весь день на ногах. Да ещё раненый. В голову. Да ещё с котомками на плечах. Идёт впереди, как
командир части, выходящей из окружения. С боями
*
Нет переднего зуба… Ну и что? Может быть, при её образе жизни это неважно. Может быть, в её кругах так
принято.
*
Эти люди. Они уже ничего не боятся. Они все на виду. У них всё снаружи. Совершенно открыты и откровенны.
Проблема стыда их уже давно не волнует. Они должны заполнить тот промежуток времени, который им остался.
Проблема заполнения. Стакана, дня, остатка дней.
*
Тут же пробует, не отходя от помойки. Нет, сперва нюхает.
*
Со всклокоченными бородами, суровые и страшные, как викинги. Может быть, злые духи забросили их в наше не их - время. И они не могут найти себя в этой не их жизни.
О чем они думают? Не об этом взлетающем под «восточным ветром» мусоре. О чем-то другом.
Что-то тянет их по их жизням. У них внутренняя жизнь. А лица такие смертные.
*
«Угостите сигаретой бедного бомжика!»
Бывают ли некурящие бомжи? Берегущие здоровье.
*
Бомжиха. Это для неё уже не проблема. И то, и это...
Это уже качественная определённость. Это уже перестало быть проблемой.
*
Помоечник нашёл зеркало и сразу в него посмотрелся.
Наверное проверил качество.
*
Бомж! Её выдавал странноватый блеск глаз и ещё отсутствие у её мужа переднего верхнего зуба.
*
Помоечные. Затёртые жизнью как утлые судёнышки во льдах.
Им некому рассказать про ужас своей жизни. Они носят его с собой.
Впрочем… Каждый что-то носит. То, что никому не передать, не рассказать.
*
Наклоняются, изучают обочину вдоль длинного забора, приглядываются. Бомжеватая парочка.
Не иначе ищут окурки сравнительно длинные - годные для докуривания.
Курить-то хочется.
*
Восемь десять утра. Сквер, скамейка, два бомжа. Ядрёный лимонад в большой бутылке. Чтобы перебивал запах
вкус и цвет.
1202

*
Машина. Новая, ладная, тёплая, полная животворящего бензина...
И на её фоне - замерзающие бомжики со сплющенными пивными банками в полиэтиленовых мешках.
*
«Там снегу по колено», - из разговоров двух бомжей.
Погода слякотная, мокрый снег превратился в объёмные неутекающие лужи. Вот бомжикам и приходится искать
броду в их старых дырявых кроссовках.
Проходишь мимо, идёшь своей дорогой.
Думаешь о том, какая часть предложения словосочетание «по колено».
Практически это знать ни к чему. И все же.
*
Бригада бомжей зашла в подворотню и двинулась к помойке. Работа! С самого утра!
*
Бомж с запахом. В крайней степени потери человеческого образа.
И мимо прошла девушка. Ухоженные ногти. Некоторые жёлтые, некоторые зеленоватые.
*
Как-то немного удивляешься, когда бомжи говорят друг с другом. Бывает, что на отвлечённые темы. Они помнят
слова из другой для них жизни.
*
Он дождался, пока мимо пройдут прохожие. Ни впереди, ни сзади – никого или достаточно далеко. Вот и М.
почти прошёл мимо. Тогда бомж попятился как-то, оглядываясь по сторонам, потом присел и поднял
недоеденную булку в целлофане.
Стесняется вкусные вещи поднимать.
*
Опрос бомжей. Как они дошли до жизни такой? Что с ними приключилось? У каждого наверняка найдётся своя
непохожая история. Или похожая, но всё равно своя.
Книга получится наподобие книг Алексиевич про войну.
*
Разговаривают два бомжеватых с виду дядьки:
«Я вообще не смотрю телевизор».
*
«Юная бомжиха».
*
ТВ. Бомж Андрей. Примериваешь будто, помимо воли, его обстоятельства на себя. Осваиваешь характер
движений, особенности поз, выражение лица. Осваиваешь то терпеливое, врождённое, природное – российского
происхождения (несмотря на немецкую фамилию Андрея, по которой он собирался эмигрировать в Германию),
что спрятано в его взгляде. Осваиваешь это отношение к миру, к своему положению в этом мире.
Холодный мир, сумрачный зимний город, грязный раскисший снег, потерянность…
Почему-то зацепился за это. Сверяешься с этими ощущениями. Когда они в тебе, это как-то помогает.
Переносить. Холодный мир, сумрачный зимний город, грязный раскисший снег…
*
«Бомжует». То есть может не быть бомжом, а просто бомжевать, вести этот специфический бездомный образ
жизни.
*
«Коллектив бомжей», «коллектив тряпичников» с блошиного рынка…
Сразу, стихийно выстраиваются отношения внутри этих «коллективов», как ни нелепо употребление этого слова
в применении к ним.
Коллеги по цеху. Работают на помойках, на улицах.
«Помоечный цех».
*
«Бомж-пророк». Такой типаж. Довольно редко, но встречающийся.

Пётр и Павел.
Бородатые бомжи просидели всё тёплое время года у часовен Предтеченской церкви, что на Лиговке. Один с
бородой лопатой, у другого борода круглая. Как у тех скульптурных Петра и Павла, что стоят в нишах по
сторонам ворот-колокольни. Пётр с ключом - слева, Павел с мечом - справа… У круглобородого бомжа
протестантская, из бесплатной раздачи на конференциях иеговистов библия. Оба «стража» ворот не старые ещё.
Но какие-то отрешённые. Наверное, можно существовать такой свёрнутой жизнью. Отрешённой даже от лазания
по помойкам.
1203

Рубль.
Маленький бородатый пьяница на остановке. Попросил пять копеек. «Выпить надо». «Ну, дай рубль. Ты только
не обижайся…» Сорок один год на ЛАО токарем. Пять лет на пенсии. «Подарили телевизор, всё такое…» «А
пенсия раз в месяц. Ты только не обижайся». «На работу не берут. Пью. А пенсия раз в месяц. А выпить надо. На
еду хватает, а выпить надо. Ты только не обижайся». «У меня пенсионное, и что инвалид, и что блокадник… А
поехать некуда. Не хочется и некуда. Я сорок один год на ЛАО токарем. Ты только не обижайся».
Больной.
ПНИ. Больной что-то перекладывает в мусорном баке. Он серьёзен, сосредоточен. Иногда взгляд его скользит
куда-то за забор учреждения. Но он не видит и там ничего. Идёт мелкий дождь. Рассеянность на его лице. Грусть
даже. И так можно сказать. Но ведь он больной. Чем такие, как он, привлекают внимание? Может быть тем, что
их жизнь упростилась, тем, что она обнажена своей определённостью. Упростилась и кажется поддающейся
анализу.
Напитки.
Простой парень Юра. Пьёт всё, что горит. О выпивании некой жидкости для волос: «Вытряс бутылочку в стакан
и заглотнул. Потом всё перед глазами замутилось, и я отрубился. А однажды мой сосед, моряк, встретил меня и
говорит: «Выпить хочешь?» Я говорю: «Хочу». Пришли к нему, он мне даёт такую пенную жидкость в флаконе.
«Бутилат», что ли? Поджигал – не горит. Потом отхлебнул чуть-чуть, а она такая скользкая, пенная, и выплюнул.
«Ну её, - говорю, - к чёрту. Она не горит. Как ты её пьёшь?» – «А я от неё балдею».
Обиженная.
Обиженная на всю жизнь. Молодость, школа, техникум, несостоявшееся замужество… Она беседует с молодой,
правильной, удачливой мамашей. Расспрашивает её о школе. Правильно ли, справедливо ли им ставили оценки?
Так подробно расспрашивает о делах, от которых она отделена, по крайней мере, тридцатью годами! «Так везде,
да, да… Ограничения сверху…» Какие у неё могли быть счёты со школой? Долгопамятные… Длинная
предыстория её ворчливого, склочного характера.
Вовино горе.
«Пять раз танцевал с девушкой. Скромная такая девушка. Всё уже слажено было. Договорились на завтра пойти в
кино…» Вова вышел покурить. Забежал к себе, сполоснул рот одеколоном, чтобы не пахло. А девушка сбежала,
ничего не сказав. Подумала, что Вова пьёт одеколон. «А я никогда не пью одеколон».
Паша.
У него прозвище Паоло. Он как «подкеросинит», так делается каким-то зловещим. Сверкает золотым зубом,
смеётся странным смехом, говорит гадости.
Расстройство.
Шла в своём ещё полудетском расстройстве, не глядя на прохожих. И курила, и плакала, и расстёгнута была в
мороз – всё сразу. Обиженно, резко, горячо, непримиримо, отчаянно… Бледное личико с красными пухлыми
губками, заплаканные покрасневшие глаза…
Володарка.
«А летом вообще только на хлеб тратимся. У нас всё под боком – картошка, морковка, лук, кабачки… В
Володарке все всё с поля берут. Ночью в тишине только и слышно, как капуста скрипит, когда кочан
отвинчивают».
Долго ещё…
Она его слушает. Ей уютно так. Не торопясь, под ручку, больше слушая, чем говоря. Предоставив ему слово.
Возможность строить воздушные замки из разговоров. И долго ещё она будет внимательно его слушать, думать
над его словами, пересказывать их в письмах к одной близкой подруге, живущей в другом городе. Долго он будет
говорить, говорить…
Разбитые горшки.
1204

Пивной ларёк между баней и бывшей студенческой общагой. Недорытые канавы, останки каких-то стиральнокотельных агрегатов, полусгнивший кузов «Запорожца» первого выпуска, ржавые трубы в старой изоляции…
Людей «третьего» сорта сейчас здесь нет – пиво кончилось…
Давным-давно пройдена некая черта, за которой осталось только одно – ощущение разбитого горшка,
третьесортности. Беспросветность. Отвращение к работе, халтурки, задвиги… Осколки, лоскутки того мира,
который должен быть вроде где-то рядом. Третьесортная работа, третьесортная семья – двоечники дети,
ворчливые глупые жены, зловредные тёщи… Бессилие и равнодушие… Как бильярдные шары мотаются в
четырёх бортах, сталкиваются, живут почти механически, от забытья к забытью. Их мысли, слова, поступки так
же бесхитростны как те бильярдные шары.
Гвоздь.
Вся жизнь - ладная, неспешная, правильная… Как хорошо, в нужном месте забитый в новую доску гвоздь –
аккуратно, по самую шляпку, ладно, уверенно.
На вокзале.
*
Витебский вокзал. Три взвода новобранцев. Может быть после учебки. Отъезжали на 49-м, Ленинград – Брест.
Нелепые, мешковидно-пугалообразные, заморыши, не смотрящие в глаза, с тоскливыми физиономиями,
вчерашние школьники. Возле некоторых – родители и девушки. Надзирают за ними два младших сержанта.
Уверенные, ладные, расторопные. Тут же два артиллерийских капитана с украинским акцентом. Перед самой
посадкой вдруг послышался звон рассыпанных денег, потом ещё и ещё. «Что это за растяпа?..» Это бросали из
колонны. Чтобы вернуться в Ленинград. Некоторые бросали скомканные в шарик рубли. Колонна тронулась к
вагону, а деньги всё звенели. Их подбирали какие-то малолетки.
*
Маленький одинокий кавказец сейчас поедет в большом бестолковом поезде в Архангельск.
*
Вокзал. Подвыпивший, неестественно оживлённый народ. Не можешь избавиться от впечатления какого-то
общего неблагополучия этих перемещающихся по стране людей. Куда-то всё едут...

Ответственность.
*
Она так говорит, потому что у неё дочь на выданье. Она должна учиться находить общий язык с молодыми
людьми, вероятными будущими зятьями. «А я вот смотрю в твоей книге… Многие вещи…» Она проявляет
заинтересованность, она пытается обмысливать такие понятия, которые не домохозяйкиного ума дело.
Ответственность жизни заставляет.
*
У него красивые дочки. Наивные, добрые, смугловатые, округлые лица.
Папа позвал одну из них, а обернулись, вопросительно глядя, - обе.
Может быть, стоило того? Взять на себя ответственность за их судьбы. Пройти, пережить с ними вместе сколько
получится.

Этого хватило…
Он был скромным, рациональным, разумным, толковым, знающим, умелым… Этого всего хватило для того,
чтобы стать электриком. На зеркальном заводе. В первом цехе.
Супруги.
Деревянный разговор. Квантованные, будто напиленные бруски, выкрики, ругань. Без тормозов, не воспринимая
оппонента, (то есть супруга). Супруги. Последними словами, жестко, несправедливо, бессмысленно…
Конструктор Диникин.
1205

В коричневом берете, с пузатым портфелем. Давно его не встречал... Он как-то оболванено сосредоточен… А
ведь у него тоже был какой-то план в отношении своего родного учреждения. И этой жизни вообще. Но всё это
выродилось, просело, разъехалось, как стройность молодости.
Кооператоры.
Люди из «Мерседесов» и «Тойот». Со стриженными затылками, в мешковатых костюмах. Кооператорами их
обозвали в 85-м, чтобы коммунистам было не так обидно… «Кооператоры» со стриженными затылками в
мешковатых черных костюмах сидят в «Тойоте» с открытыми дверями на улице Росси и чего-то ждут. Может
быть, они хотят «снять» парочку-другую балерин из училища имени Вагановой. Меценаты.
Пони.
Мамаша с сумками и детьми. В каждой руке – по сумке и по руке ребенка. Тянет их в садик. Очки, шляпка…
Сзади длинный белокурый хвост. Она если и не лошадь, то, по крайней мере, пони.
Две пары.
Две алкашеского вида пары. «Сашка, сегодня моя очередь с тобой спать. Скажи Светке, чтобы не приставала к
тебе». Разнополые животноподобные существа. Во взаимном сближении полов (на почве алкоголя) почти сошла
на нет природная брезгливость и стыдливость нормальных людей. Свои в доску. В шершавую, занозистую,
гулкую на стук доску. Прихлёбывают пиво из общей бутылки.
Жук.
Жук завёлся и уполз.
Лицо.
Что-то в его лице - смазливом, независимом… Надеется своей холодноватой вежливостью завоевать весь мир.
Пробиться сквозь дураков-коллег… Кто бы ни был. Перечень правил поведения. Как у Вронского.
Реакция.
«Саня скоро приедет…» У него, кроме неё, есть ещё, оказывается какой-то Саня. Она будто впервые слышит о
нём. О двоюродном брате из Киришей. Почему-то именно сейчас стало казаться, что это «какой-то там Саня».
Когда он вдруг вот-вот захотел приехать. Не спросясь. В их четырнадцатиметровую коммунальную комнату с
ребёнком. Будут курить на кухне, выпивать и хвалиться. Потом куда-нибудь пойдут. Придут поздно. Опять до
трёх ночи будут курить и болтать на кухне. А чего приехал? Чего привёз? Санек... Он ей и раньше не нравился.
Глупый какой-то.
Двое.
Сын катит тележку с большой сумкой. Тяжёлая мама с палочкой торопится сзади. «…Обои поклеим…» – «Я ж
больная буду…» Попискивает жизнь. Она выдавливается из них. Соком. Липким невидимым соком. Мир
наваливается на них. Как атмосфера. Они стараются из последних сил…
Семейство.
Они молчат. Мальчик сначала прячется под прозрачным детским зонтом. Потом складывает, застёгивает и затем
долго вешает зонт через плечо…
Эти странные существа. Они сосуществуют. В одной квартире, в одной семье, под одной фамилией. Их видишь
сначала на Рубинштейна, потом после Пяти углов на Разъезжей. После «Буше» они теряются из виду. Папа в
длинном плаще, крашенная полнотелая мама с суровым судейским лицом и их шестилетний сын, не
поспевающий за ними. Они идут в гости. Они знают, куда идут. Это им даже не интересно… Это никому не
интересно. Куда они идут. В гости или в поликлинику.
Только мальчик... Ему ещё интересен прозрачный, полусферой, зонтик. Они сами по себе, он сам по себе.
Это как мелодия его жизни. Вдруг услышанная. Прекрасная, сладкая до слез, новая жизнь. Он её начал жить.
Слесарь.
«Не на работе» он такой сложный. Когда не на работе. Оказывается. Этот простой слесарь КИП. Всегда
печальный и молчаливый. Невзрачно одетый… У него длинные, не по моде, волосы. И вот он идет по улице
недалеко от своего дома. В нарядном каком-то, голубом джинсовом костюме, волосы вьются до плеч как у
Дюрера на «Автопортрете», почти улыбается сдержанной полуулыбкой, отхлёбывает пиво из бутылки… С ним
1206

какой-то приятель. Они идут по тротуару в середине своих жизней, посреди своего родного мира. Им хорошо, их
всё радует. И работа будет ещё только завтра утром, а «неработа» ещё только началась. И можно идти
свободному красивому, привычно сдержанному, своему парню со своей улицы, кивать знакомым, здороваться за
руку с приятелями, прихлёбывать пивцо…
«Плато».
Он сейчас на маршрутке поедет отовариваться в «Плато». Доволен собой. Оглядывается. В своей ли он
компании? Не испортит ли кто его праздничного настроения. Нет-нет, всё в порядке. Никакой швали. Одни
десятки и валеты.
Кормилец.
Суровый кормилец, добытчик… Молодой человек со свирепым лицом. Несёт кисть бананов и мешок с черешней.
Эти развлекательные фрукты контрастируют с выражением его лица. Он добывает всё это своим горбом.
«Новообразование».
«Новообразование в лёгком», - говорит замученный, серый Лопырев. Минут пять он объясняет преимущества
современных телефонных аппаратов: автодозвон, будильник, охранные функции, АОН, память… Уже одни эти
объяснения, которых от него никто не требует, могут навести на мысли о том, что с ним не всё в порядке. В
кармане его куртки – сложенная вдвое толстая медицинская карточка. «Новообразование». Что это?
Утешительно-успокоительный врачебный термин? И ему не так жутко.
Пьяный.
Не может выбрать нужный эскалатор. Один из трёх: тот, что идет наверх, тот, что спускается вниз, тот, что стоит.
Быт.
Нестерпимое ощущение быта. Полумрак, смятые подушки, спутанные волосы, спёртый воздух, мокрая майка
после ночного кошмара.
Истории болезней.
«Списанные» истории болезней. Кочегар котельной, которому они были отданы для сожжения, разрешил брать,
сколько хочешь…
«Витальная тоска». Смесь наукообразного и разговорного. У врачей профессиональный интерес к трагедиям,
страхам, неурядицам, плохим настроениям, жизненным неудачам, кухонным склокам… Инженеры человеческих
душ, врачеватели человеческих душ, душевные разговоры, душегубы, душевные больные…
Переход в болезнь так прост – судя по эпикризам и результатам осмотров. И всё так обыкновенно, бытово…
Расстроился, переживал, боялся, казалось, плакал, «вёл себя неправильно»... От всего этого, обычного,
встречаемого поминутно в жизни – вдруг к стационару, лекарствам, диагнозу: шизофрения, астенический
синдром, неврастения…
Полковник Осинкин.
Осинкин. Полковник. Его воспоминания о Фрунзе и Чапаеве. Комиссар 4-й армии. Рукописи и машинописные
копии, фотографии. Всё это из разорённого бомжатского лежбища. Наверное, умер старик, Осинкин, (родился в
1893 г.), и выбросили всё, что от него осталось на помойку.
Странно и жалко устроена жизнь. Тешили себя воспоминаниями, занимались военно-патриотическим
воспитанием подрастающего поколения. И вот теперь вся их жизнь в виде фотографий с родственниками и
сослуживцами, воспоминаний о революционной борьбе никому оказались не нужными. Воспоминания, в самом
деле, не очень интересны. Сплошные общие места, будто списанные из энциклопедий, боязнь сказать лишнее,
высушенность… Химик-лаборант до революции. Наверное, не из рабочих. Боялся всю жизнь…
Могильная сырость. И от мысли, что этого полковника уже нет в живых, и от бомжовской помоечной сырости
места, где всё это было найдено.
Газета.
В среду он покупал «свою» газету. Там должны были напечатать когда-нибудь одно объявление. Или заметку.
Или статью. Он ждал этого из номера в номер. Кроме того, там были иногда занятные статьи и программа
телевидения. Поэтому в среду он покупал свою газету. И ждал среды. Покупал газету так, будто выполнял какуюто работу. Маленькое, но непременно обязательное задание. Ждал среды. А в четверг вспоминал, что уже прошла
среда и что он уже выполнил свою миссию. «Ах да, уже купил… Теперь до будущей среды».
1207

Шахматные пьяницы.
*
Витя Журавель или Журавль. Высушенный, дёрганый пьянчужка. Вся его жизнь похожа на шахматные партии,
которые он небрежно, но азартно и заносчиво разыгрывает. Его партии всегда разболтанные, неряшливые,
бесшабашные… Это его шахматный стиль и стиль жизни. Дёргает сразу за все верёвочки, зависит одновременно
от всего, что подбрасывают ему шахматы или жизненные ситуации. Этот шахматный неуют – как бы модель
жизненного неуюта. Пьянство, постоянное перехватывание у кого попало денег, какие-то шальные случайные
заработки… Трудно вообразить его дом, невозможно представить его при жене и детях… Он и сам наверное
ощущает себя разбитым горшком, хоть и хорохорится и самоутверждается своими неплохими шахматами.
*
Дядя Коля-молдаванин вышел из запоя. В последний раз N. видел его в синем ватнике, сапогах, с седой
театральной бородой. Он ходил от скамейки к скамейке, усаживался иногда, если пускали играть. Играл, конечно,
плохо. Если его что-то не устраивало в правилах, он смахивал фигуры с доски и отходил к другой скамейке. N. он
называл всегда по-разному: то Игорем, то Петей, то как-то ещё. И вот сегодня он свеженький, трезвый, в
кроссовках, от бороды – только щёточка седых усов. Стоит с двумя мужиками и объясняет им, как можно
устроиться на овощебазу перебирать фрукты. Это уже было. Новая жизнь. А потом опять небритая щетина,
приставания, ругань… Дядя Коля-молдаванин. Другой пьяница, совершенно законченный, хоть и много моложе
дяди Коли, обозвал его однажды: «Чёрный, он и есть чёрный».

Окно на первом этаже.
Белье на верёвке и чернота в глубине. Общага. Молодые неустроенные жизни.
Неудачные…
Неудачные родители достались… Не умеют жить. По каждому пустяку у них сомнения, робость, незнание и
неумение. Что с такими родителями делать?
Но если бы все были удачными, что бы стало с миром от бесконечных удач?
Велосипедистка.
Жена у него велосипедистка. Она не признает общественный транспорт. Он поздно об этом узнал. Вернее, он
поздно придал этому значение. Раньше это ему казалось забавным. Она ездила по городу с туристским мешком за
плечами. В институте кроме всего она занималась велотуризмом. Лицо её было всегда обветренным и смуглым.
На неё было приятно смотреть издали. Её коротко стриженые волосы развевались на ходу. Она ездила по
улицам. Как троллейбус или маршрутное такси - соблюдая правила дорожного движения. Это тоже было забавно.
Но ведь годы идут. Он-то не ездит на велосипеде. Его в дрожь бросает, когда она мелькает тут и там в потоке
машин. Ну, метро-то она обогнать не может. В конце концов. Это всё-таки железнодорожный транспорт. И дети
растут в неё. Звенят на весь двор в свои звонки. Совсем чужие. Её не переделать. На ней можно было только не
жениться… Жена-велосипедистка. Смех – да и только.
Новость.
«Сын Аллы Витальевны женился на дочке Балясина. Представляешь?» И что? Совершенно неудивительное
событие. Вот если бы сын Аллы Борисовны… На дочке… У неё и сына-то нет. А так… «Подвальные кошки
тоже…» - это автоматом пришло в голову. В темноте подвалов, на пыльных теплотрассах… Проходят
знаменательные события в их простых жизнях… Ещё одна банальность свершилась... Они плодятся в котельных,
растут, вдыхая с детства запах кипятка, потом родители находят им тёплые тёмные подвальчики. Они тихо
мурлычут, сидя в них. И где-то недалеко, может быть, в той же парадной находят свою судьбу. Закономерно.
Ведь всё просто. Примерно так же просто и неизбежно как у подвальных кошек.
Понимание непонимания.
Понимаешь, будто ловишь, - на мелочах. На привычках, на способах решать какие-то проблемы, просто на
ерунде, на том, каким, положим, карандашом пользуется. Во всем виден некий сдвиг по отношению к тебе. Этот
сдвиг мешает иногда. Понимаешь его неисправимость. Под разными звёздами родились. Их мир. К нему уже не
привыкнуть. Его не принять душой. Он не вопьётся в тебя.

1208

Мать и дитя.
«Осталось ещё сегодня и завтра…» Мама и сынок из детского сада. У них унылые лица. Время их жизни. Этот
год будто не в счёт. Так себе год… После сегодня и завтра они будут спать пока не проснутся. Будут медленно
вставать. Как бы нехотя впускать в себя день. Осторожно и чуть неприязненно впускать себя в мир. Они не
знают, зачем это нужно. Она ещё до сих пор не поняла, а он так просто ещё не знает. Может быть, у них нет
соответствующего гена. Гена знания, зачем всё это? Но надо как все.
Работа.
За забором мучился экскаватор. Он был один, ему никто не помогал. Его согбенная, дрожащая от натуги спина
только и виднелась над забором, огораживающим территорию. А то, над чем он так упорно трудился, было
скрыто от глаз. Он рычал, вздрагивал, подпрыгивал, крутился на месте, шатаясь, отступал, потом опять дыбился и
сопел, выбиваясь из сил… Жёлтые сочленения его блестели то ли от пота, то ли от масла из подтекающей
гидравлики… Куча там или, наоборот, яма?
Хрусталь.
Пропойного вида женщина: «Хоть от хрусталя избавилась». То ли о простых бутылках речь, то ли о настоящем
хрустале, от которого она избавилась, освободилась по каким-то идейным, высоким, антибуржуазно-бомжатским
соображениям. Освободилась от всего лишнего, обременяющего в этой жизни. Освободилась ради обретения
подлинной свободы… Жизнь под лозунгом: «Долой «вещизм»!» Ради полноты свободы духа. И так далее.
Наверное, такой или подобный идейный пафос продолжает в них жить до самого конца. Согревая душу.
Жизнь-борьба.
Для неё жизнь – борьба. Она всегда собрана, хорошо владеет собой, взгляд цепкий, но быстрый – быстро всё
понимает. Она знает всё это футбольное поле жизни. Она, может быть, профессионал в своём роде. Ей мозги не
запудришь. Она знает всё про это и про то. Интересно только посмотреть, чем такая жизнь-борьба кончается.
Есть ли положительный эффект? Может быть, все зря? За что боролись?!
Курсантики.
Похожие друг на друга как братья. Розовенькие, миленькие, смотрящие на мир наивными глазами… Щеночки.
Офицеров.
Начало.
Ему 35 лет, ей 27... Что-то ещё только начнётся. Отпуск, например. Или вечер.
Предупреждать надо.
В глазах отчаяние. Оттого, наверное, что в жизни всё не как в сказке. Никто не предупредил. Говорили,
конечно… Но как-то не так. В шутку. Как прописные истины. Не так надо было. Не так и всё! Никто не говорил,
что надо будет жить в таком напряжении, только чтобы выжить, только чтобы просто жить. Никто не говорил
толком об этой волчьей жизни.
Бизнес.
«А-а-а… Потом раскрутимся…» Они надеются раскрутиться. Со временем. Главное в этом – как бы некий
полуприкидочный, примерный план. «Раскрутимся». А пока они едут на своих «Газелях». Газуют вонючим
дымом на запруженных другими «Газелями» и «Соболями» улицах. Дёшево и сердито… Рулетка бизнеса.
Вообще, рулетка- это первая школа бизнеса. Начальная школа. Вечной динамики.
Кулаки.
Он доволен своими кулаками. Они у него толстые, мясистые, тяжёлые. Они его главное достоинство. Без них он
никуда. А с ними хоть куда. Только пикни! Они уже сжаты. Они готовы к применению. Замечательная вещь.
Сжал и готово. На этой улице, да среди этого плёвого народца… Одни старушки и интеллигенты в очках. Да он
ещё и без применения может что-то – словами, интонацией, взглядом, уверенностью… Опять же: что раньше?
Всё это вышеперечисленное или кулаки? Смешной вопрос. Ну, не от слов же кулаки. Как раз наоборот.
«Материализим».
Семья утром.
1209

Попались навстречу. Все вдруг зевнули. Почти одновременно. Папа – в сторону. Мама – низко опустив к груди
голову. И только дочка, идущая между ними зевнула не таясь, от души, без стеснения, во весь свой
невыспавшийся рот…
Ну, да… У них у всех для «приличности» руки заняты. Портфелем, сумкой и руками друг друга.
Чужие окна.
Наброшенный, едва застёгнутый халатик. Кухня. Вечер. В этой незамысловатости сосредоточена вся жизнь.
Только это не понимаешь. Пока не увидишь всё это в чужом окне.
Тусклый – экономный, свет на кухне. Как в театре теней, движется женский профиль, гремит посуда.
«Некоторые окна в доме занавешены, некоторые голые. Те, что освещены и без занавесок, кажутся
бесстыдными. В окнах стоят эмалированные кастрюли, глиняные горшки, прикрытые тарелками, банки с
солёными огурцами, пивные бутылки с зелёными туберкулёзными шеями, консервные коробки, ожерелья из
луковиц, кактусы с обломанными пальцами … и ещё какие-то пыльные растения с бумажными розами. К
форточным задвижкам привешены свёртки». (А.Мариенгоф, «Бр. Чел.»)
Наша жизнь началась уже давно. В 40-е, 30-е, 20-е, 10-е… И раньше.
Понимание.
Жена его понимает. Она знает, где он кончается. Она знает его границы. Как животные знают границы своей
территории. Именно так. Не так, как дачники знают границы своего участка, а именно по-животному, наполовину
инстинктом, почти неосознанно, не анализируя, не доводя это знание до ясности топографического плана. Но всё
же… Там где он кончается, его уже больше нет. И искать бесполезно. Умная жена!
Вот он собрался и пошёл в хозяйственный. Потом придёт и угрюмо начнёт что-то делать по ремонту. Угрюмый,
немногословный, медлительный… Как какой-то старый, построенный при социализме агрегат. У него есть
несколько кнопок и рычажков. Надо знать, как им пользоваться. И он будет работать. За современной жизнью
ему не угнаться. Он вот такой. Механический, большой, грубо сколоченный, только на определённые виды
деятельности запроектированный, без новомодных штучек, без электроники. «Простой советский… дядя». Уж не
парень – понятно. Дядя с улицы Социалистической.
Мягкие игрушки.
В несчастных головах у них их маленький невыгодный бизнес. Огромные львы привезённые со станции Жлобин.
Унылые молодые девки… Одно дело ехать в поезде, строить легкомысленные планы, а другое – оказаться с
этими планами на улицах большого города.
Англия.
Респектабельное семейство. На ней шляпка, у него большой чёрный зонт. Игра такая. В Англию. Кажется, что
возможно построить себе внутреннюю Англию в этом городе. Район, дом, охрана, вещи, отношения, служба,
выстроенность жизни…
Мама и дочь.
Человеческие существа должны останавливаться где-то не доходя до таких как бы заснеженных вершин. Не
доходя. Сильно не доходя. Вот как эта мама с маленькой дочкой. Они идут своей дорогой с работы и из садика.
Мама, понятно, слегка озабочена, а дочка с чудесной округлости лицом сияет внутренней радостью. Как
лампочка. И они ничего не знают о таких, как не они. Они таких боятся. Они насмехаются над такими, чтобы не
бояться.
Команда.
Повзрослели, опустились и постарели одной дворовой командой. Поменялись только интересы. Сузились. Жизнь
протекла. На Коломенской – в данном случае.
Вынужденность.
Человеческая жизненная вынужденность. Примеры на каждом шагу. У этой, с домашним лицом заботливой
мамочки, - расклейка по водосточным трубам каких-то нелепых плакатов с единственно понятным словом:
«SEX». А эти у кафе должны быть любезны с подозрительными краснорожими мужиками. Они должны быть
любезными, раскованными, изобретательными в своих ужимках… Всё должно кончиться определённым образом.
В этот вечер.
Маленький человек.
1210

*
В маленького человека верят. Так верят в И.Х. Верят, что он был. Но очень давно. Не в этом, не в таком, как наш,
мире. Так все «маленькие люди» остались для нас в 19 веке. Ну, или в чаплинском 20-м.
*
Человечек. Маленький, потёртый, запылённый… Беспросветно. С ним уже ничего не сделать. Никто и делать
ничего не будет. Кому он нужен такой? Пусть себе идёт. Да его и обогнать можно. И из головы выкинуть…
Может быть, его током стукнуло. И обуглило. Как и быть-то ему? Маленькому, потёртому…
*
Этот бессловесный, мало кому интересный... Идёт себе после ночной смены.
Удивительно до чего некоторые люди могут ухитряться быть не интересными для других!
Бессловесный, заторможенный, живущий сам по себе...
Считается, что у него примитивные мысли, простые реакции... Что с такого взять!
А может быть, у него - внутренние монологи! Страстные! Этого не узнать никогда.
*
За стеной всю ночь кашлял и прочищал горло маленький человечек.

Метла.
Толиб. С метлой и в оранжевом жилете. Его все называют Толиком вместо Толиба.
А ведь не для того мама произвела его на свет. Он родился для арыков, мечетей, халата, тюбетейки, а не для
этого хмурого, холодного на полвесны города. И уж наверное не для метлы.
Питерская.
В её лице отразилось это ограниченное Питером существование. Она понимает, что есть остальной мир, но на
себе это знание не испытывает. Она строит свою жизнь с учётом только этого питерского мира. Ей неведомо
ничего другого. Таких очень много. Они все – и совсем молодые и не очень - растут из той почвы, насыпанной
как в цветочные горшки когда-то ещё в двадцатых-тридцатых, когда в жизни не было ничего лишнего. Это и
привычка к коммуналкам, и к нищенским зарплатам работниц в четвёртом поколении. У многих даже дач нет.
Это не заложено их жизненным укладом, сформированным в суровые времена пролетарского государства. Таким
людям трудно сделать даже шаг куда-то в другие представления и образ жизни.
Подруги.
*
Их сближает, помимо прочего, и то, что у них смешные мужья. По-разному чем-то как-то где-то смешные. Они
любят друг другу рассказывать что-то о мужьях в этом ключе.
И курица не птица, и они сами… не того. Это проявляется, может быть, больше всего в этом холодном,
отстранённом, полубрезгливом отношении. В этом чувствуется именно что-то от противостояния существ совсем
другой породы. И даже что-то вроде заговора. Не оформленного, правда. Да он и не нуждается в оформлении. К
чему? Они ведь не собираются устраивать бабий бунт. Им достаточно того, что есть, – слегка насмешливого
отношения.
*
В них растерянность уже начинает появляться. Растерянность и недоумение.
Бутыль в два литра. Вечер разговоров. Общение под хмельком.
Лад. Они держатся за этот лад.
Эта инерция жизни. Эта инерция проживания.
Иногда только перехватывает дыхание.

Культурная.
Сама по себе она очень культурная. С детства. Но всё это как-то не пригодилось ей. В стародевичестве.
Оскорбление.
Психологически – по ощущениям – он считал себя младше своей жены. Естественно, это её оскорбляло.
1211

У кафе.
«Они сейчас начнут её трогать, ощупывать… Толстыми короткими пальцами, поросшими черными волосами».
В это как-то непросто поверить, глядя на неё, – светленькую, в белых джинсиках, обтягивающих субтильные
«глюкозины» бедра. Но сомнений не получается. Ни одной зацепки. Так оно и будет. Она за этим здесь стоит - у
тёмного спецкафе для самих себя, и улыбается им, не спеша разминающим ноги, выйдя из своих толстых и
темных авто. Никаких облегчённых вариантов.
Симпатия.
Очень милые проститутки. Их по-человечески понимаешь. Знаешь наверное, что вся их проституточность, на
самом деле, - полуглупость. Но сочувствуешь им. Даже симпатизируешь. Это просто такая генерация.
Дружба.
Может быть, они купаются в дружбе. Как в ванной. Или в другом водоёме. Их нежат волны разговоров. Они
плещутся. Такая же процедура купания – входишь, выходишь, повторяешь одно и то же с нюансами или даже с
повторами нюансов. Просто повторяешь одно и то же. Любимое, нравящееся.
*
Они всё же как-то сознательно решают иметь много друзей, подруг, парней… Если не будешь тусоваться, не
будешь уметь скучать… И что тогда? Нет, даже если не хочешь… «Через не хочу»!
И надо смеяться со всеми вместе над шутками. Разного качества.
*
Делит себя для подружек на более-менее равные части. Чтобы всем досталось хоть по сколько-то.

Кулинария.
Серия кулинарных неудач. Случилась. От расхлябанности. Общежизненной. Когда иногда эта особенность
натуры приобретает такие вот далеко небезобидные в быту формы, страдать приходится всем.
Прошло.
«Прошло всё у Серёжи». – «А?» – «Прошло всё у Серёжи».
На солнечной, тёплой улице можно разморено, устало говорить об этом. Отлегло. Можно с облегчением идти по
жизни этой солнечной улицей и на всю её длину ни о чем не беспокоиться.
Броня.
У неё всегда про запас её добродушие. Не скажешь, что это какая-то броня, защита… Но в то же время… И
броня, и защита…
Человек.
*
Сидит человек на земном шаре и перекуривает после косьбы. Голый по пояс, в кепочке. Смотрит на проходящий
поезд.
*
Разрушительное начало в людях.
Увидел разбитые витрины и моментально подумал об этом. О чём же еще!
Всего семьдесят тысяч лет отделяют человека от пещерной жизни. Наверное, человека надо беречь от самого
себя.
Впрочем, разрушительное начало проявляется в жизни по-всякому – не только в виде битья витрин.

Клёвое место.
1212

Никто к ним не пристаёт, не клеится. Сидят, сами себе пива купили в высоких бокалах, но пить не торопятся.
Никто к ним пока не пристал. Хотя время уже самое клёвое, вечернее. Но не клюёт сегодня. Колокольчики не
звенят, поплавки не тонут. Вот и сидят они пригорюнившись на берегу. Никто к ним не приставает.
Принцессы.
Китайчатки – дети владельцев соседнего китайского ресторана. Самостоятельные, бойкие. Умеют
переворачиваться вперёд и назад через перекладину на горке. Сегодня они нарядные – в белых пышных как
балетные пачки платьях.
«Что Ваня? Принцессы?»
Принцессы у него - в таких же точно платьях невесты.
«Нет, это не принцессы, это просто девочки».
Не признал. А похожи. Принцессы. Турандотки.
У последней - виденной полчаса назад - «принцессы» на открытой большим вырезом свадебного платья спине –
полустёртая татуировка. Чуть выше правой лопатки. Амурчик с луком и стрелами.
Открытка.
Обмен трогательными похвалами. Она похвалила. От таких слов можно растаять, растечься в мелкую лужу. Чтото бы и ему надо сказать такое. Вернее, написать. Несколько таких же сильных и энергоёмких слов. Но он как тот
герой из фильма с Быстрицкой только и способен: «Лёля, Лёлечка… И вообще…»
Нужные слова, пришло в голову, можно поискать на тюбике с джемом: «нежный, изысканный вкус...»
Источник вдохновения.
В автобусе.
«Ехидная», - самое обидное, что ей пришло в голову. А накал страстей в этом переполненном людьми, пустыми
рыночными ящиками и вёдрами автобусе был предельным. Но народ, хоть и простонародный, но не
«беспредельный». Ничего лишнего. Один мужик только, полубормоча, произнёс несколько раз слово на «б».
Папа Поли.
Это папа этой Поли. У него нежные чувства к своей молоденькой жене. Она сдержано реагирует на его порывы,
оглядывается, пристально вглядывается в чужих пап. В ней элегантность много требующей от жизни дамы. По
красоте. Она это знает… Ну что еще? Её муж умеет стрелять из ружья.
Ночь.
Ночью она на нетвёрдых ногах, покачиваясь, выходит попить на кухню. Это страшные минуты. Одна, босая, в
ночной рубашке до мясистых тяжёлых колен, всклокоченная… Она жадно пьёт, пока ужас сна не отлетит, и она с
грехом пополам не убедит себя, что всё не ужасней обычного. А только, ночь, разнузданность подсознания,
стихия полуживотных страхов… Она допьёт воду, поставит стакана на край стола, пойдёт, вздыхая, держась за
стены, обратно в темноту душной спальни.
Измена.
- Не могу врать…
- Ну, так скажи!
- Ну, да. Всё так и есть. Как ты думаешь... Я такой несчастный. Пожалей меня!
Он обнял её, положил голову на плечо, а она не оттолкнула его, погладила его загривок и тоже заплакала. Потом
они разом утёрли носы и улыбнулись. Был еще бестолковый быт, на который нужны были силы и время. А это…
Ну, что же… Пусть так как-нибудь…
Морозный вечер.
Все это не имеет отношения к литературе. Очень многое. Почти все. Это вызывает жалость и сочувствие. Эта
жизнь города морозным вечером. Эти дома, зажигающие огни в окнах. Эти невыдающиеся прохожие.
Эти длинные и тонкие сверхлёгкие сигареты, эти глубокие затяжки, эти сдвинутые брови, эти пятна возбуждения
на бледных щеках… Все это не имеет отношения к литературе. К литературной вечности. К литературе и к
вечности. Это проживаемо без следа и остатка. И некому свидетельствовать. Об этом волнении, об этом
возбуждении. О том, какой Он, оказывается, подлец. И только глубокие затяжки почти не оставляющие
сигаретного дыма на выдохе.
А еще десять тысяч лет назад посреди становища людей, одетых в шкуры животных, чуть курился тлеющий
костёр. Морозным вечером. Дымок поднимался вверх и растворялся в дрожащем воздухе.
1213

Портрет.
Пирсинг в её рабоче-крестьянском носу. Картошка она и есть картошка. И на ноздре этой картошки – бусинка
прилепилась. Как зёрнышко рисовой каши.
Теория и практика.
Она теоретически вышла замуж, практически уволилась, потом, опять теоретически, уехала к мужу в Москву, и в
то же время практически никуда не выходила и просидела два с половиной месяца одна в квартире. Потом за ней
пришли. Тронутая теорией голова, ничего не смогла вспомнить. Но практически у неё уже все прошло.
Теоретически, то есть по заверениям, не ставших её долго держать, врачей, она оказалась практически здорова.
Теперь теоретически она может опять вернуться на прежнее место работы. Но это место, вследствие её
практического самоувольнения, уже практически занято. Вот такое переплетение теории и практики. И
теоретически и практически неясно, что делать.
ТВ.
«Он вернулся за планшетом и…» Эта мысль про планшет оказалась главной в её жизни. Он вернулся за
планшетом… А если бы не вернулся за планшетом… Ему говорили: не возвращайся за планшетом. «А он
вернулся за планшетом».
Такие странные.
Они были еще более потерянными в этом мире. Нет, конечно, были и те, кто поражал своей уверенностью в
своём знании жизни. Но их следует извинить за это и не принимать всерьёз.
Потерянность в бесконечно огромном, подавляюще огромном и не постигаемом мире – это важно. Это
изначально правильно. Это соответствует тому, что есть человек в этом мире.
Бедные и потерянные Не фанфаронили. Прожили жизнь в скорби и отчаянии. Не столько от собственного страха
и подавленности, сколько от боли за людей, которые живут, не чувствуя, не понимая этого мира.
Счастливый.
Можно увидеть счастливого человека. Следующий трамвайный билет, к примеру, будет счастливым. И можно
увидеть. Но что-то всегда мешает увидеть его. Отвлекаешься. Или выходить надо. Или народу много. Или
кондуктор далеко отошёл. Или… Или не хочешь видеть этого счастливого человека.
Взгляд.
Все при ней. Все, что было от природы и все, что добыто правильной постановкой вопроса, - всё при ней. Можно
начинать тонкую психологическую жизнь.
Такое.
Такое сейчас придёт домой. К маме, наверное. У такого может быть только мама, терпеливая, сносящая…
Утро.
Кашляет деточка. Но надо идти в ясельки, а то «мамочке не дадут денежку».
Без шуток.
«Ты провоцируешь меня…» - говорит муж. А жена подавлено молчит. С ней разговаривают как военный министр
Сергей Иванов с Саакашвили - шершавым языком военной дипломатии. И это не шутейный разговор. Он
происходит рабочим утром на слякотной улице, в присутствии ребёнка.
Они не смотрят друг на друга. У него неподвижный, обращённый внутрь своих мыслей взгляд психически
больного. Она растеряна. Ей надо защитить своего ребёнка и себя. Но как это сделать с её слабыми силами и
умом, она не знает.
Разница.
Крепко сколоченный мужчина и забитая женщина.
Перемены.
1214

Сбрил бороду. Живёт один. С собакой. Захотел - сбрил бороду, захотел - отрастил. Никто не указ. То дед, то
мужик со стеклянными глазами.
Его узнаешь по собаке с отрубленным хвостом.
Из окна поезда.
Конь, телега, дедок. И все по отдельности. Дедок что-то собирается откапывать на грядке, конь вытянул шею к
траве, телега, опустив оглобли, просто отдыхает под кустом.
Такая порода.
Добрый, писклявый мамин сынок. Не в смысле «маменькин сынок», а просто очень на маму похожий, еще не
отделившийся духовно от неё. Только отпочковался. Плоть от плоти. Такого доброго, беззащитного родуплемени. И папа почти такой же. Он только и может защитить своё семейство тем, что сердито сдвинет брови.
Этого его единственное оружие против возможной враждебности мира.
Это такая порода, такой вид, такой отряд, такое семейство… Не хищники. Может быть как сайгаки.
Спички и папиросы.
Ни миллиметра не уступила новому времени. Все тот же вонючий «Беломор». А вместо удобных и дешёвых
зажигалок – через раз зажигающиеся спички.
Жвачка.
Мальчик взялся за булочку. Но у него во рту жвачка. Он выплюнул её маме в ладошку.
«Что я буду с ней делать?»
Скорее всего вопрос был адресован самой себе.
«Я её доем», - решила она.
Объявление.
Какой-то текст со словом «Электрика», написанным крупным жирным шрифтом:. На червертушке бумаги. Она
приклеила его к стене дома.
Бедная начинающая семья открывает свой бизнес? Скорее всего от безысходности.
«Но почему на стене, а не на водосточной трубе, чтобы не портить дома?!»
И тут же: «Не все ли равно на фоне унылой вечности».
Мысли.
Она на ходу задумчиво подносит ко рту подсолнухи.
Чем занят мозг её маленькой головки?
Работа.
Бомжи будто делают в этом мире какую-то важную работу. Жертвенную. Её никто за них не сделает. У них в
глазах терпеливая тоска.
Что же это за работа?
Ножки.
Эти худые ножки еще долго буду шествовать по 21 веку.
Они дойдут до старости. И будут уже принадлежать лёгкой старушке, востроносой и седой.
Трамвай.
Легко и весело бежит трамвай. В трамвае том мама с дочками едут в садик. Девочки смеются.
Весёлый трамвай и детский смех.
Жизнерадостность их как ручей неудержимо бежит. Его не догнать.
Сумка.
Девушка шла впереди с тяжёлой сумкой и мешала лирическим мыслям.
Очи.
1215

Скрипач и велосипедист Миша носил очки с большими диоптриями. Они были толстые и зеленые как донышки
аптекарских склянок.
Миша краснел от обиды и раздавал подзатыльники мелюзге, когда они дразнили его: «Очи! Очи!»
Потом Миша уехал в Израиль.
Обиделся.
Корова.
«Наверх! Дебилка! Сука! Блядь!» – и еще что-то про то, что корова вот-вот получит по голове, если не
поднимется от воды на высокий берег реки. И опять: «Блядь! Собака!» - доносится уже издали, когда корова
полурысью бежит вдоль берега, подгоняемая хворостиной в руке девушки. Ей надо поскорее перегнать корову в
стадо, которое видно в отдалении. Девушка торопится, а корове все равно. Она привыкла и к крикам, и к пинкам,
и к швыряниям комками засохшей земли, гулко бухающим при соударении с округлыми боками. После каждого
удара она пробегает быстрее несколько метров, а потом опять начинает плестись, то и дело опуская голову к
сухой ущипанной до нельзя траве…
Девушка сердитая. Она сейчас не та, что улыбается знакомым парням, шутит сама или отвечает на
незамысловатые шутки парней. Она и не такая, как во время просмотра сериалов, разговоров с подругами… И так
далее. Сейчас она другая.
Она гонит корову в стадо. Её рано подняли. Она торопится поскорее избавиться от этого глупого животного и
освободить себя для чего-то более цивилизованного, не привязанного бесконечному кругообороту деревенской
жизни.
В зверском обращении с домашней живностью начинают тренироваться в раннем детстве. Куда денешься! Не
дворяне. Начинают учить нужные интонации и реплики. «Тренируются на кошках». И на собаках, коровах,
козах…
«Марш в будку!» «Закрой пасть!» «Скотина!»
Можно и нужно побыть такой – соответствующей обстоятельствам.
Отступить от самой себя? А какая она? Какой она может быть в этой деревне? При этих ковбойских занятиях.
Физиология.
Любезность. От выспанности. От хорошего самочувствия. От сытости. От сытости в желудке. От хорошего
пищеварения.
В городе.
Они из одной деревни и не боятся только друг друга.
Из армии.
Сын из армии пришёл. Сигарета в зубах.
Жиличка.
Вот она. Из тёмного коммунальского коридора. Пройдёт на нетвёрдых ногах в свою комнату и затихнет до утра.
Тяжело и безмолвно. Как умрёт.
«Дворянское воспитание».
«Манеры, интеллигентность, умница, утончённость… Вся усыпана была цветами, белыми хризантемами. Она
очень, очень любила цветы. Знала, как с ними обращаться, когда, что в воду положить, аспирин или сахар. У неё
цветы неделями держались. Утром встаёт и идет менять воду цветам. У неё все было приготовлено, вода
отстаивалась. Очень, очень она любила цветы… Она была больна… Ты понимаешь… Все сбрасывала на пол. Мы
ей цветы не приносили. А тут было у неё вроде просветления. «Какие, - говорит, - красивые цветы у моей
соседки». Не скажет, чтобы ей принесли цветы, а так это – «какие красивые цветы у соседки». Из дворян. Что тут
скажешь… Воспитание. Какая была умница, начитанная, утончённая. И такая тяжёлая смерть. Ужасная смерть.
Наверное, и меня это же ждёт».
Двойник.
Двойник Бродского. На улице. Но не поэт. Не должен быть поэтом. Поэты не ходят в такую непоэтическую рань
на службу.
У него простолицая женщина. Он её оберегает. Он по-школьному ведёт её, взяв за руку. Он не смотрит на
встречных. Чтобы они были бы только вдвоём на этих улицах.
Поэт не может быть так привязан к реальности. Так простодушно, судорожно, шизофренически.
Зачем ему лицо молодого Бродского?
1216

Ленина мама.
Лена симпатичная. С детства. Мама её баловала.
Теперь мама старенькая. Ей как-то стало не до того. Она ходит как потерянная по квартире, на улице. Почти
совсем седые волосы не причёсаны.
Лена с грустью думает, что это и другое и третье её стало раздражать.
Желания.
Они привыкли исполнять свои желания. На то они и желания, чтобы их исполнять.
Или хотя бы стремиться к их исполнению.
От желания к желанию…
Хотя можно вообще их не иметь. Из благоразумия. Для надёжности.
Парторг.
Бодрость в старухах внушал громкими шутливыми разговорами.
Старый партайгеноссе.
Внушал бодрость и раздражение.
Минута.
Похмельный рыбачок с заскорузлой темно-коричневой грабкой попросил докурить сигарету.
Гордая.
Не стала униженно пережидать мужнины увлечения. Гордой оказалась.
Посёлок.
Чужая молодая жизнь. В виде мамочки с капризным ребёнком. Они зашли в подъезд дома на улице Богайчука в
посёлке Металлострой.
Чужая, молодая, притягивающая жизнь.
Опрокидывающая в далёкое-близкое прошлое. Будто что-то там – в этой чужой, совсем новенькой еще жизни какое-то не такое, в сравнении с тем, что уже пережито.
«Пусть даже и на улице Богайчука, пусть и в посёлке Металлострой…»
Вика.
Эту самостоятельную, шкодливую девочку зовут Вика. За ней глаз да глаз нужен. А мама занята её младшей
сестрой. А в другой руке у неё сумка.
Семейная жизнь.
*
«Я тебе сказала ещё когда?» - у неё румянец на щеках. Она плотная, невысокая - ему по шею, круглолицая. Она
раздражена, но чувствует, что надо сдерживаться.
«Чего она орёт? - он почти спокоен. - Пусть орёт...» Ему хочется как-то её назвать, но он ещё не решается - не тот
градус и как-то ещё непривычно, язык не повернётся. У них всё ещё впереди. Он стройный как юноша, а она
плотная и «короткая». У него на лоб красиво падает прядь волос, а у неё круглое лицо с пятнами румянца на
щеках. Ему лениво думать, кто прав, кто виноват. А она всё время анализирует, готовится к гневным чеканным
разносам. Он уныло ждёт, когда это начнётся, а потом, скучая, - когда кончится. Так устроена их семейная жизнь.
Они так живут. Не загадывая.
*
Прийти домой и качать права на хорошее к себе отношение.
*
«Из чего состоит la vie conjugale? В том числе из приставаний. А как же!»
*
Характеристика супруга:
«Он в быту совершенно незаменим».
*
Неосторожная семейная жизнь.
*
«Я его должна, что ли, постоянно прощать?!»
1217

Было время, когда она ещё не знала всех этих обстоятельств. Они возникли в ней и с ней постепенно.
Кипение жизни. Кипение с грязной пеной.
*
- Делали общее семейное дело. Не углубляясь в подробности отношений. Вынужденность обоюдная. По природе.
Куда от этого деться в жизни! На что-то сверх обыкновения способны всегда были только считанные единицы.
- Тоска!
- Ну, почему же! Всё обыкновенно.
- Я и говорю – тоска!
*
Мама, папа и дочка, засыпающая на руках у папы.
Первые пять-восемь лет молодой семьи. Все так ещё неразрывно сплавлено!
*
Деформированный мир человека «живущего в семье».
Всё как-то деформируется в человеке под воздействием тех, кто живёт рядом. Бывает, что бок о бок. Что-то
уминается в нём как-то.
Может быть, это не так уж и плохо?
Это нормально.
*
Семья пузанчиков. Эти разновозрастные и разнополые повторы фигур, лиц, походки, мимики… так
очаровательны! Папа и мама похожи друг на друга. Через дочку.
*
«Товарищество по совместному воспитанию детей».
*
Карточный дом семейной жизни. Она только начинает его строить. Осторожничает. Уж ей-то всё удастся!

Соседи.
Если они что-то делают – на кухне или в ванной – то и Павлуша тут же с ними – в складной колясочке сидит.
Сосёт соску. В комнате он часто плачет. Иногда кашляет, визжит и плачет. Будто там его мучают.
Домой.
Идет уныло домой, где её ждут пустые «каструлки» и всегда чем-то недовольные близкие родственники.
Сосуд.
Она как сосуд со своей судьбой, со своей жизнью, мыслями, чувствами, озабоченностями… И с чувством
утренней сытости после завтрака.
Чудак.
Он за всю зиму не притронулся к снегу. Ни одного снежка не слепил!
Не бомжи.
Сколько народонаселения! И все не бомжи! И у всех есть имена и фамилии! И все куда-то идут! И все о чем-то
думают!
И жизнь их продолжается. И вечером они будут смотреть телевизор, ужинать, рассказывать о том, что с ними
было за день. Потом почистят зубы и лягут в кровать. И наступит тишина и темнота во всем доме. Во всех домах.
Ини ведь не бомжи.
Голоса.
В темноте временами слышались шелестящие голоса. Это он её уговаривал. Потом, наконец, стихло. Все
облегчённо заснули. Уговорил.
В магазине.
- Ничего не захотелось купить.
- Бывает же такое!
- Не смейся! Да. Странное состояние.
1218

Очкарик в шляпе.
Смеялись над его «интеллигентским» видом. Привычно, не видя в том ничего обидного, зубоскалили над
внешними шаблонными приметами интеллигента. И гораздо злее, серьёзней, враждебней, непримиримей
относились к внутренней организации этого ботаника.
Её компания.
Она маленькая. И компания у неё маленькая. Подруга и парень подруги.
В будни.
В будни, перед работой, вынуждена вставать раньше, чем нужно, раньше, чем можно было бы себе позволить.
Чтобы успеть вставить спички в глаза.
Встреча.
По всему видно, что английский язык он не знает. И не может знать.
Его жизнь.
Ему неловко жить. Этому носатому с маленькими глазками в оранжевом жилете и с дворницким железным
совком. Неловко оттого, что он получился таким. Он криво усмехается, морща рыхлые ноздреватые щеки,
прикрывая своё смущение глуповатой неловкой бравадой.
Его работа ему подходит. Он на людях только рано утром, когда почти никого нет на улицах и во дворах. Днём
он прячется в своей казённой комнатёнке, насуплено смотрит на красивую жизнь в телевизоре, курит вонючие
сигареты, ест всухомятку.
И всегда почти с испугом, настороженно смотрит на тех, кто к нему обращается, кому есть до него дело.
Взвешивание.
- Плохое, хорошее - на чашах весов. Взвешивание. На чашу хорошего нечего положить. Если не обманываться.
- Не преувеличивай! И к чему этот рыночный подход!
Кадровый вопрос.
- А NN? Он тоже дерево?
- Ну, не совсем дерево...
- Дерево, только ценной породы.
Они начальники, они то и дело решают кадровые вопросы, им совершенно необходимо мыслить ясно, точно,
даже афористично... И где-то цинично.
Сорта.
В нём сосредоточенная решимость выбиться из своей третьесортной жизни во второсортную По крайней мере.
Ребёнок.
Осознанно завела ребёнка. По зрелому размышлению. И теперь не может понять реакцию. И собственную и
окружающих.
Соплеменники.
Метро-чтение. «Знание - сила». Номер посвящён расселению людей. «Исход из Африки-2».
И уже на поверхности, выйдя из метро, - видишь их всех, этих homo sapiens & homo erectus. Будто те же. Через
века.
Загорелые, тощие затылки... Загнанные жизнью, озабоченные выживанием. Они не знают, как им жить. Смотрят
друг на друга. Как муравьи, ходят помеченными их соплеменниками тропами. Стараются.
Прятки.
В бороду прячутся, в усы... В велосипед, в марки, в историю С-П... Но и в велосипед! И особенно в бороду!
Легко.
1219

Стиль жизни.
Одна жизнь, одна семья, одна женщина, одна страна...
Упакованные.
Живут в красивой духовной упаковке. Будто как отделённые от реальности этой упаковкой. Иллюзорный мир. Но
и разрушать его тоже не есть хорошо.
«Брат».
«Что за проклятый мир!» - и дальше о том, что этот кавказский мужчина не понимает, есть у него друзья или нет.
Не понимает его кавказская душа этот «проклятый» мир, в котором нельзя иметь надёжных друзей. Нельзя
подружиться! В кавказском понимании. То есть, в результате каких-то ритуалов сближения и породнения – вроде
совместных застолий - после которых принято обращаться к другу: «Брат!»
Но, похоже, что как-то все не так в этом предательском, живущем по другим правилам мире, в который его
занесло.
Звери.
Волки. Что они думают о людях? А ведь думают. Они умные. Не дураки. Что-то должны думать о людях,
которые в пасть пихают им палку и несут на дубине, продетой сквозь связанные лапы. Тут уже – унижение. Тут
даже и ненависть, и злоба выключаются. Думают уже не о людях, а о мире, в который они попали. Что-то
беспросветное. Нет просвета – ни для надежд на милосердие, ни для понимания за что? и зачем?
Птичья жизнь.
*
Погиб воронёнок. Разбился. Несчастные родители. Они всегда такие заботливые. Нападают на всех подряд,
защищая своё чадо. И вот оно, ещё по-цыплячьи пушистое, валяется на тротуаре.
Безутешные родители сидят рядышком на ветке возле гнезда, повесив клювы, и переживают…
Или с инстинктными существами всё как-то иначе?
*
Воробей полетел с чем-то червячным. С маленьким толстеньким червяком.
Как они их едят! Сырыми! Не мытыми! Без соли!
*
- Она родилась вороной, а мы вот с тобой – людьми!
- И что?
- Тебя это не поражает?
- Что?
- Ну, это самое. Сама мысль.
- Сама мысль? Поражает! А еще и сама постановка вопроса.
- Что?
- Настораживает.
- Ну, с тобой неинтересно!
*
Черные ладони крыльев. Длинные слегка растопыренные пальцы в черных перчатках. Пара перчаток парящей
вороны.
*
В кустах птички невидимо поют. Не соловьи конечно, но тоже ничего. Главное в этом пении – их полная
самоотдача, напор, выкладывание на сто процентов. Должны сделать свою весеннюю работу в полную силу,
ничего не оставляя про запас. Наступит лето, наступят новые времена – будут другие занятия, которым надо
будет отдаваться столь же самозабвенно и страстно. Жизнь их – вся в напряжении природных инстинктов. Они не
отдыхают от своей предназначенности.
Хотя все это никак не отнесёшь ни к воробьям, ни к голубям, ни к воронам. Они все испорчены городской средой,
жизнью при людях. А эти из кустов – другие. Они стараются.
*
Деревья в окне. Чернеют на фоне темнеющего неба.
Слетела тяжёлая ворона. Отделилась от черноты ствола и ветвей ожившей зловещей тенью.
*
У ворон дурной характер: все время каркают.
Вот и эта - пожалуйста! Обкаркала такое утро! На лету. Страшно недовольная ворона. Летит и каркает. Ну, не
нравится ей утро. Морозное и солнечное.
*
1220

И вороны, воробьи, синицы – все попросыпались. Еще не рассвело, а они уже кричат – не скажешь же, что поют.
Как в общаге коридорно-коммунальского типа.
*
Ворона села на крышу чёрного блестящего внедорожника. «Воронок!» - как осенило.
*
Скворцы.
Похоже, их совсем не огорчает то, что они именно скворцы, а не кто-то еще, не человеки, например.
Они «бодры, веселы», деятельны. Что-то сосредоточенно отыскивают на только еще начинающем зеленеть
газоне.
Им интересен этот весенний мир!
А грустный прохожий человек пытается угадать их жизнь. Безуспешно.
*
Ворона вертит бумажку от мороженого, приседает, наклоняется, что-то в цветной обёртке отыскивает. А там
другая. Лопает червяка, вылезшего на асфальт после дождя, разрывает его, придерживая лапкой, и глотает,
запивая из лужи.
Их поведение кажется разумным. Может быть, вороны понимают то, что им нужно для их нехитрой птичьей
жизни. Только то, что им нужно. Понадобится – будут понимать больше. Но пока им это не нужно. Излишне.
Житейски мудро.
Вот и в Евангелии хорошо о птицах отзываются. «Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не
собирают в житницы; и Отец наш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?»
«Нет, не лучше».
*
А эта каркает, никак не прокаркается.
*
Птицам как-то вдруг удивили. Ни с того ни сего.
Ходить, бегать, ползти, плавать – это как-то более-менее понятно, это куда ни шло, а вот летать!
Столько всего должно быть предусмотрено природой! Изощрённого!
Это как с самолётами...
«Самолёты» - это так, к примеру. Чтобы на чем-то доступном пониманию оценить сложность и восхитительную
простоту природы птиц.
*
Опять вороны учат детей летать.
*
ТВ. О птицах. Пингвины, пеликаны, какие-то чайки и пр. Неописуемой красоты.
Птицы и Божий мир.
Птицы делают свою повседневную работу: охотятся, кормят детей, галдят, куда-то летят или прыгают по скалам.
Совершеннейшие создания. В своём роде. Пёрышко к пёрышку. В прекрасном мире.
Только вот поедание друг друга! Необходимейшее, конечно.
Созидание совершенства и его уничтожение. Обновление. Калейдоскопическое.
Как-то надо всё это объяснять. Укладывать в голове.
*
У птиц точно не жизнь, а одна сплошная, беспрерывная работа! Весной лети из Африки в Россию! Пару себе
найди! Гнездо свей! Яйца отложи! Отгоняй всяких там разорителей гнёзд, вроде ворон или животных. Выведи
птенцов! Корми детей, охраняй их от врагов! А осенью – обратно лети чёрте куда! И так всю жизнь!
Откуда же представление о беспечности их жизни!
«Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их.
Вы не гораздо ли лучше их?»
Ну, да, поют на утренней заре. Аж надрываются! Особенно по весне. Но так ведь это тоже их работа! Как без
этого! Это важная, ответственная работа, связанная с родопродолжением.
Правда, неясно, что они в Африке делают. Может быть, там они отдыхают. На югах.
Не представить.
*
Весной.
Птицы активно поют. Весна, надо всё успеть. Отдают себя полностью. Никакой пошлой лирики, только
истошные крики души, сексуальности, инстинктов. Очень напористо, с полной выкладкой.
*
«Воробьи совсем не празднуют Новый Год! Они даже не знаю, что настаёт Новый Год!»
*
У голубя что-то не так с ногой. Он поджал её и теперь стоит только на одной ноге, растерянно оглядываясь по
сторонам. Что случилось? Никогда такого не было – и вот!
*
Вырождение пиратства. На плече капитана вместо большого (говорящего, ругающегося чертями) попугая
чирикает маленький волнистый (говнистый).
*
Бодрый как воробей.
1221

*
- «Отверзлись вещие зеницы, как у испуганной орлицы». Это представилось так зримо, так вживую! Впервые за
всё время со школьных зубрильных времён. Орлица с округлёнными и без того круглыми испуганными глазами.
Её разбудили, вывели из погружённости в неторопливые, тяжеловесные, как её полет, дрёмы. И вот она такая.
Перья топорщатся, в глазах испуг…
- Это похоже на рассказ идиот. Соседям по палате.
- Сам такой!
*
Воробьи чирикают наверное чтобы не замёрзнуть. Не могу же они радоваться этому морозному – под двадцать
градусов – утру! Или могут?
*
Воронье карканье в утреннем небе. Беспокойные птицы. Летают и переругиваются мерзкими голосами.
За что им так? За вредность характера? Или одно другое дополняет, и одно без другого не бывает?
*
Ворона ходит по залитому водой оттепельному льду. Что-то та пытается отдолбить. Съедобное. Она так думает.
Предполагает.
*
Чирикнул во все воробьиное горло! И у него тоже что-то выпало из клюва. Не такое, конечно, важное как сыр, но
все же! Что-то зеленоватенькое. Может быть, зелёная гусеница. Ну, или просто травинка.
*
- Мокрые вороны летали под дождём.
- Почему мокрые?
- Так ведь под дождём!
*
Бесприютные утки качаются на волнах Фонтанки. Болтанка сегодня. Как их не тошнит!
*
Фиоритурное чириканье. Птичка что-то без конца повторяет. Но ей никто не отвечает. Наверное не понимают.
Все остальные птички насвистывают что-то своё. «Твоя моя не понимай».
*
Воробьям уже не спится.
*
Птицы тоже – двуногие существа.
Скворец смешно ходит по тротуару.
*
Стая скворцов что-то активно ищут и съедают на газоне в довольно высокой для них траве.
Среди скворцов по траве расхаживает большая ворона. Она ничего не ищет в траве и только внимательно
посматривает на своих собратьев, наверное не очень понимает их энтузиазма.
*
Голубь пристаёт к своей девушке, а та смотрит с опаской на прохожего.
*
Воробьи как дети. Шустрые, стайные, вертлявые…
Во всяком случае, старых и мудрых стариков отыскать невозможно.
*
- Соловьи с Волковских кладбищ отпели свои весенние песни, и теперь наверное счастливы, ожидая потомство.
- Нет, ещё поют.
- Разве? Ну, значит, я ничего не понимаю в птичьей жизни.
*
- Какой маленький воробей!
- Это не маленький воробей, а какая-то породистая птичка.
- Какая?
- Какая-нибудь малиновка или камышовка. А может быть сам соловей!
*
Голубь механически, заведённо однообразно старается, ухаживая за голубкой: надувает шею, распускает хвост,
кланяется без конца, кружась на одном месте перед подружкой.
А как надо? Расскажи!

Народ.
Умом понимает, что он – народ, но никак не удаётся почувствовать себя полным ничтожеством, абсолютным
ничто. Что-то мешает.
Может быть, что-то не вытравленное до конца, сохранившееся от советского среднего образования?
1222

Двое в комнате.
Муха бестолково летает по комнате, волнуется, не находит себе места... Отвлекая от занятий, требующих
сосредоточенности, и нервируя еще одного обитателя этой комнаты.
Подружки.
На старой фотографии подружки Рита и Таня.
У Риты в глазах больше понимания и тоски. Таня попроще. А Рита всегда казалась какой-то особенной. Но они
дружили. С кем-то же надо было им дружить в их маленьком поселке.
Жизнь прошла. И укатала, подравняла подружек. Таня стала больше похожа на Риту, Рита – на Таню. Разительная
разница где-то потерялась в толще времени.
Люди в жизни.
*
Продолжают пользоваться испорченными жизнями.
*
Встречные. Идут мимо. Каждый несёт в себе свою драгоценную жизнь. Свои мысли, воспоминания, опасения,
желания... Отвечают сами за себя перед собой и перед родственниками и друзьями.
*
Траченые жизнью люди.
*
Идут люди. Со своими именами, со своими мыслями, родственниками, обедами в сумочках, проездными
карточками...
*
Дискретно, квантами - так всё у людей. С людьми. Толчками и взашей. Поступки, дела…
Тут они что-то делают, стараются, переживают… А тут – выходные. Надо выключить себя из сети производства,
чтобы какое-то время полежать обесточенно на диване.
*
Байкер, или рокер – по-старому... Но без мотоцикла. Всё по фене – кожаные черные штаны и куртка, молнии,
никелированные пуговицы, мощные сапоги, серьга в ухе, небритый свирепый вид… Только вот самого «байка»
нет. Это вызывает необъяснимое беспокойство.
Угнали что ли? Щас заплачет?
*
Претерпевает эту жизнь. Стремится, но все равно живёт, как получится. Как научили. С жёсткой, почти
неразрушаемой привязкой к семейным и племенным традициям и ценностям. Ей всегда будет важнее тот
жизненный авторитет, который она имеет среди своих. Другого не нужно.
*
«Ах, ё.т.м.! Хорошо!» - чуть качнувшись, вышел довольный человек из питейной подворотни с приятелями. Он и
два приятеля. Неизменная выпивальная троица. Но не пьяные. Только «похорошевшие». До ощущения радости
жизни.
*
Встречные лица. Будто можно понять, что же такое жизнь! Лица, лица... Льются лавиной навстречу. Вываливает
автобус людей на конечной остановке Старой Деревни, и они идут, идут густой толпой.
И мелькают лица.
*
Молодое лицо – взгляд в будущее, в то будущее, которое рисуется в молодости.
Старое лицо – взгляд в прошлое. Может быть, это лицо прожитой жизни.
*
Пьяненький папаша. В таком состоянии в нём что-то укрепляется, как застывает. Какой-то стержень появляется.
Он становится невменяемо жёстким. Не забалуешь! Дети его опасаются. Привыкли опасаться. Из-за
периодической повторяемости этого папочкина состояния.
*
Жизнь его лёгкая и незаметная. Никого не обременившая. Ни физически, ни духовно. Так… лёгкий ветерок, а не
человек.
*
Недовольна своим флегматичным капитаном. Что из него выйдет? Только начальник котельной. Да и то ещё лет
через десять. Когда все окончательно поймут, что генерала из него не получится.
*
Маленькие, глупенькие, наивные, трогательно беспросветные…
Их не хватает на всю непроезжую жизнь.
Маленькие люди. Очень маленькие.
В быту они раздражают. Недотыкомки. Порода такая. Непородистая.
1223

*
Тихий уже почти алкогольный пьяница. Заходит с работы в кафе, посидит, неподвижно глядя перед собой,
выцедит рюмку другую. Его мордастое лицо с губчатой рыхлой кожей нальётся тяжело-розовым цветом. Он
медленно встанет из-за хрупкого столика, осторожно пройдёт между тесно расставленными стульями к выходу и
пойдёт дальше. Куда ему спешить? Похоже, некуда.
*
Блестящие. Способностями, образованием, знаниями, достижениями…
И потом вдруг с какого-то жизненного момента не знают, что со всем этим делать.
*
Пьяненькая. Бывшая комсомолочка.
Раздалась - по возрасту, по образу жизни, по отношению к миру…
Подурнела, поглупела, в глазах тоска.
Судьба. Теперь, насмотревшись на подобное, в общем и целом понятно, как такое бывает.
«Нормальные» судьбы. Просто прожили жизни. Что-то делали на работе, отмечали праздники и дни рождения…
Ну, можно и чуть возвышенней, эпичней... Как у Тарковского, например.
«...На свадьбах пили белое вино,
Ходили на работу и в кино,
Гробы на полотенцах выносили,
И друг у друга денег в долг просили,
И спали парами в пуховиках,
И первенцев держали на руках...»
Но почему-то кажется, что это немного не тот случай. Почему-то.
*
Она ему понравилась на вечеринке. Он «запал» на неё. Так всё и связалось между ними.
А в ней ничего особенного. У них обыкновенная жизнь.
Таких миллион. А они миллион первые.
*
Пьяненькая, с плачущим голосом, заплетающимися пунктирными мыслями она была всё же привлекательней,
чем в обычном состоянии.
Её пытались усадить, но она только выше поднимала пластиковый стаканчик с огненной водой и отстраняла
руку, тянувшую её за кофту вниз.
«Ну что вы всё поправляете мою талию!»
*
- Смена причёсок. Возрастная. У женщин.
- Может быть, это оттого, что в их жизни всё уже случилось. Ничего не поменять, кроме причёски.
*
«Мусорные жизни». Нельзя, конечно, так говорить, но... Но в некоторых случаях так и просится!
Те жизни, что ни для чего не пригодились. Прожитые кое-как. Те, что пропали зря.
*
Две фразы одного и того же Егорова.
«Ну, понятно, это гидроудар».
«Что ты ходишь сгорбившись!»
От человека остались две фразы и больше ничего. Человек, отмеченный только таким словесным образом.
*
- У тебя, конечно, есть какая-то финансовая грамотность... - говорит он своей девушке.
Сначала удивляешься тому, о чём они говорят. О финансовой грамотности! В быту! В повседневности! Будто не
о чём уже больше говорить! Молодым и красивы!
- Перейдём на жёсткую экономию! – предлагает девушка.
- Где она - жёсткая! Откуда!
Слышишь такое, и их уже сразу становится жалко. Не вдаваясь в подробности.
И его – всё понимающего. Или почти всё.
И её - не понимающую ничего. Или почти ничего.
*
- А жизнь обещала вроде как выигрышный билет! А что! Всё при ней! Не уродина, не дура... И где он этот
автомобиль? Или хотя бы стиральная машина!
- Ну, автомобиль у неё вроде есть...
- Что же она всё оглядывается по сторонам! Будто что-то потеряла.
*
Не уважают свою жизнь. Живут как попало.
*
1224

Внутри неё радостная психическая жизнь, радостное сознание себя и мира. Внутри неё всё хорошо. Ей там
нравится.
*
Женщина произносит «Досрачно». Её никто не заставляет, она сама. Это не очень понимаешь.
Что это? От грубого общения на производстве?
Сколько безнадёжно испорченного народа!
Или не безнадёжно?
*
А люди попадаются по большей части те, которые не совершили в жизни ни одного подвига. И не собираются. Да
с них никто и не спрашивает. Живут себе и живут. Как и сколько могут.
*
Люди, которые созданы и которые живут только самой примитивной, можно сказать, биологической,
повседневной жизнью. Они ни для чего другого в этой их жизни не приспособлены. Так сложилось. Генно и по
воспитанию. К ним, конечно, не может быть никаких претензий.
В общем-то тянутся по жизни кое-как, не сильно сопротивляясь. Подчиняясь сиюминутной, ситуативной
необходимости.
*
Общее этого времени? Или это что-то вневременное, всевременное? Кажется, что люди легче жизни.
Разум как поплавок держит людей на поверхности. Вместо трагедии – фарс, барахтанье кверху попой.
*
Два пьяницы на перекрёстке успокаивали друг друга: «Все нормально!» – «Нормально!»
Совсем как у Жванецкого.
*
Она - в волнах настроений. Идёт по улице сырым сумрачным вечером. Отпивает из банки пиво, а потом
прикладывает банку к разгорячённому лицу. У неё та стадия молодости, когда как-то само собой получается
остановка перед чем-то качественно новым. Это новое не схватить.
*
Он Фарида презрительно называет Махмудом.
В нём вредная для здоровья недоброта.
*
Одна развалина поддерживает другую. Идут. Куда-то идут.
Её тоже в жизни обманули. То ли судьба неласковая, то ли просто непутёвый муж.
А ведь была очень симпатичной по молодости.
«И что теперь? И где всё это?»
Вот что самое обидное!
*
У него есть знакомый, который уехал в Америку. И там, если не процветает, то во всяком случае благоденствует.
Доволен собой и тем, как он «устроился» в Америци. Работает на парковке, снимает с приятелем квартиру.
*
Некоторым удобно быть дурой. Не быть дурой, а прятаться в этом. В дурости. Это по какой-то их логике должно
упрощать и действительно упрощает жизнь.
Они постоянно находятся в этом домике, как моллюск в раковине.
И только иногда почему-то им становится обидно быть дурой и они выходят из образа.
*
Улица. «У меня одна подруга от первого мужика сделала аборт».
Услышишь такое и уже неудивительно, что столько несчастных судеб среди таких, как эта мадам.
Сами рассуждения, сами определения, само отношение к миру через всё это...
*
Молодой человек офисного вида, в костюме, при галстуке едет в метро, как видно, на службу.
И стрижёт ногти специальными щипчиками.
Правда, вагон почти пустой. И не может же он появиться на службе с длинными ногтями!
*
Посетила магазин. Купила бутылочку воды без газа и зубную пасту.
На диете!
*
«Его жалкая жизнь. И его, и его, и её… Их жалкие жизни».
*
Беспомощные люди.
Они заняты. Они постоянно заняты.
Они обслуживают этот мир.
*
В голове её скучно, как в старом, засиженном тараканами кухонном шкафу. Никаких тайн. Навалена кучей
кухонная утварь, банки, «каструлки»…
*
1225

Там, где есть соединение, столкновение людей... Насыщенность действием, движением и столкновением
интересов.
Люди сами по себе, в духе, - почти ангелы. Но вместе...
*
Улица. «Арон! А-а-рон! Не спеши!»
Кто бы знал, что его зовут Арон, если бы его не окликнули издалека! Можно было бы и не догадаться.
*
Девушка с оранжевыми волосами и в разных цветных носках стоит рядом со своим велосипедом. Курит.
Она наверное будет поступать в цирковое училище. Тренируется на бескомплексность и артистизм».
*
Идут с ночной смены. Разговаривают о дочках. Простые некрасивые женщины.
*
Это кто такой в белых носках и черных туфлях проскакал мимо?! Какое полное, до дрожи, совпадение походки и
манеры одеваться! Единое целое человека. Длинноногое, нескладное, паукообразное – всего лишь двух средних
ног не хватает – сложноустроенное создание. С опознавательной, будто предупредительной, окраской в виде
белых носков, видных в просвет между короткими брючками и черными неизящными туфлями.
*
Детство выбрасывает их в жизнь. Но им просто нечего делать в этой жизни. С самого начала.
*
«Маленькая, несчастная… Она и внутри такая же».
*
Быстро растратили себя. То, что явно, наглядно, очевидно, - физически растратили. Они старые уже в свои
нестарые годы. А что с растраченностью в других смыслах – в духовном, например, то об этом не знаешь ничего.
Мужики. Просто мужики. Потрёпанные, беззубые, помятые, равнодушные к себе.
*
У щелкающих семечки встречается иногда такая сосредоточенность в лице.
*
Этому простому, слегка приблатнённому слесарю по жизни очень нравится иметь дочь, нести её на плечах в ясли,
сдержанно улыбаясь её смеху у себя над стриженой макушкой.
*
Начинает жить. Ей лет двадцать пять. Из деревни по дороге в Оредеж.
Рассказывала случайному попутчику Володе про то, как она всё насквозь понимает в деревенской жизни. Она и
корову доила, и овец со свиньями пасла, и бабушка ей много чего рассказывала.
Её пьяненький парень или муж сидит на полу, а она, не давая вставить слово, убеждает, убеждает…
Такая вот уверенность в знании жизни!
*
«Настолько навъё-ывался, что пришёл домой, поел, пое-ался и спать лёг».
*
У щелкающих семечки встречается иногда такая сосредоточенность в лице.
*
Беременная женщина. В майке, растянутой большим животом. Ладони задвинуты в карманы джинсов.
«Вдул кто-то». Так грубо! Наверное несправедливо. Но рядом нет будущего папаши. С ней только её подружки.
Подсознание находит соответствующие впечатлению слова. Что-то в её виде, что-то в лице...
*
«Картошку поджарю и буду сидеть».
Или «смотреть».
Рассказывает приятелям о том, что будет делать вечером.
*
Интеллигентка... офисная! Нюхает помидоры в гастрономе.
Попку помидора.

Перспектива.
«Чудесный шарик. И люди ходят по нему. Со своими мыслями. Осень сменяет лето, потом следует какая-никакая
зима, там, глядишь, весна будет… И всё пока живёт, дышит, надеется».
Сказка.
Надоело ему быть столбовой дворянкой. Ждёт нового назначения. С возрастающим разочарованием.

1226

Порода.
Их кажущаяся беспомощность, неумение жить… Именно что кажущиеся! Эта какая-то высшепородная
правильность в них. От предков – вместе с жизненными предпочтениями, мозгами, чувствами, совестливостью,
благородством…
В бытовой, в хамско-бытовой жизни как бы не веришь в полезность по жизни этих качеств. Это как вера в Бога.
Она как будто в стороне от повседневной жизни. Ею пользуются, но в крайних случаях, не во всех жизненных
ситуациях. Так и здесь: вера в разумное, правильное устройство мира так же редка, как и подлинная вера в Бога.
А у них это даже не обсуждается – настолько оно неотделимо от их сущности.
Этому завидуешь – как и всему врождённому.
Подруга.
Ангел наверное есть и у этого бомжеватого, с припухшим обветренным лицом типа.
Да вот же он этот ангел: похожая на него и лицом и одеждой подруга. Ангел такой. Бомжеватый.
Соответствующий.
Всех надо спасать, всех охранять. Претерпевать эту жизнь с теми, кому выпало на их ангельскую долю.
Житель.
Живёт негромко, в безвестности. Несёт свой крючковатый нос в сумрачную квартиру во флигеле третьего двора
на Пестеля. В его комнате пахнет книжной пылью, мышами, еще чем-то негигиеничным.
Бабочка.
Сбил на пол ночную бабочку. Думает: «Зачем уж ей летать? Зачем ночной бабочке нужны крылья? Залететь куданибудь, отложить яйца и умереть?»
Бабочка кружилась на месте, покачиваясь с крыла на крыло, как допотопный самолёт.
Прохожий.
Идет, а за ним волочится его жизнь. С лохмотьями мыслей, обрывками чувств... Что-то по-клоунски роняет на
ходу, поднимает, бредёт дальше...
Другая жизнь.
Политика, политики... И при этом у каждого своя биологическая, земная жизнь. «И слезы и любовь». И неясно, в
какой жизни они прожили свои жизни.
Простой парень.
«Простой парень Паша. Честный, сострадательный, добродушный, покладистый... И так далее. Конечно, считают,
что не от большого ай-кью он такой.
Теряется в этом мире. И потому старается избегать вранья, уходит от всяких жизненных многоходовок.
Чтобы не запутаться, чтобы упростить свои отношения с миром своей честностью, открытостью, добродушием...
С ним хорошо иметь дело. Надёжно. Он всегда на месте.
А что касается ай-кью... Да Бог с ним с этим ай-кью! Уж не дурнее многих!»
Разговор.
- Как живёшь?
- Плохо.
Но стала рассказывать о такой несусветной ерунде, что в пору засомневаться, а так ли уж все плохо?
Нет, все же плохо. Румянец с какими-то синюшными пятнами. Горячая! Костик обнял её, прижав её голову к
своей груди. Худая!
Но продолжает говорить о ерунде!
Это как горячую кашу едят: снимают тонкий остывший слой с самой поверхности. Пустяки. А самая обжигающая
каша – ещё там, к ней не подступиться.
Стихи.
- Какой тоской должны быть проникнуты стихи какого-нибудь жучка, сидящего, скукожившись, под жёлтым
листиком в этом лесу!
- Какой же?
- Такой! Осень, холодно, скоро всё закончится. Этот свет Божий померкнет.
- Стрекоза что ли и Муравей?
1227

- Вроде того.
- Думаешь, они стихи умеют сочинять?
- Почему нет! Не все, конечно. Некоторые. Как и люди.
Встреча одноклассников.
На встрече одноклассников его бывшая подружка будет трепать его за мясистые, отвисшие щеки, а он будет
виновато жмурить глаза.
Подробности.
Чувствовалось, что Петрову скучно слушать о подробностях жизни Маркиткина.
Маркиткину и самому было скучно о них говорить.
Лужа.
Хитрый дурачок. Обманул лужу. Обошёл её. Правда, с невероятными сложностями: пробрался по заваленной
мусором обочине. Лужа-то была небольшая, но коварная. А он её обманул! И теперь идёт не в силах сдержать
улыбки. Смотрит в какую-то только ему открытую глубину и даль у себя под ногами и улыбается. Хитро и
счастливо.
Уныние.
Унылая мать-одиночка, унылый сын, унылая жизнь в их унылой квартире...
Но вот как-то они живут!
У них есть фамилии, они ходят кто на службу, кто в школу, у них есть родственники где-нибудь в Тверской или
Калужской области...
Вечерами они заглядывают из своей жизни в телевизор. И как-то там все понимают. По-своему.
Как-то очень сдержано понимают. Чтобы не сказать уныло.
Будто случайно оказались в этом мире, в этой стране и городе.
Весной.
- Весной на улице много говорящих сами с собой прохожих.
- И напевающих.
- И даже поющих.
Велосипед.
«Молодость», «смешной велосипед»... И что-то ещё – третье! Охватывающее, дополняющее...
«Прикольно!» - может быть?
Простые лица.
*
У него на лице еще не проступила родительская сверхпростота. Он ещё и не догадывается, что это такое. Думает,
что это у них от старости.
А какие простые лица встречаются!
Эта «простота» приобретается годами безнадёжной повседневности.
Такие лица формируются многолетней нескончаемой деревенской работой. С прослойками однообразных
застолий, окончательно опрощающих их жизнь.
*
В парке.
Они понимают шахматы. На понимание жизни у них уже не хватало никогда терпения и воли. И слишком много
было всегда легкомыслия и беспечности.
Нет, не понимали они жизни. Так, как понимают её эта строгая старушка и её, по-видимому, внучка.
Понимание жизни в этой строгости, в умении себя блюсти. Это уже в полушаге от своеобразной религиозности.
Но без религии. В их лицах надёжное знание. И при этом воплощённое знание.
Простые совсем лица.

1228

Состояние.
Напился, заперся в своём внутреннем мире и не выходит. И никого туда не пускает. Лает даже. Гавкает.
Охламон.
Она в семье обеспечивает «приличие».
Он – охламон, в трениках, с рубашкой, выбившейся из-под заношенной кофты, небритый, с бегающими
тоскливыми глазками...
А она аккуратно и чисто одета, даже не без некоторого изящества, благодушна, всё на свете понимает...
Она настолько всё понимает, что уже давно переступила через стыд за свою неприличную вторую половину.
Только вот катит по узкому тротуару коляску, чуть обгоняя мужа. Вроде как сама по себе.
У неё будто совсем другая порода. Так в жизни уж получилось. Достался ей охламон. Куда теперь деваться!
Восточной женщине.
Потерянность.
Потрёпанный, на полпути в бомжи...
Его захватили его странности. Когда странности захватывают жизнь человека, так вот и получается.
Человек теряется. Для самого себя и для этой жизни. Он не может уже выбраться из этой потерянности.
Его могло бы спасти жёсткое руководство его жизнью кем-нибудь со стороны. Но никому до него дела нет.
Улыбка.
Девочка улыбнулась, проводив взглядом смешную кудрявую собачку.
И кусочек улыбки достался случайному прохожему, попавшемуся на пути.
Железные.
*
У неё железная логика. Но не за счёт железных аргументов, а просто потому, что вот она у неё именно такая –
железная!
И даже железобетонная! Хоть и женская. Или, может быть, потому, что женская.
Абсолютно непоколебимая внутренняя позиция! Граница на замке! И делай с ней что хошь, - со всякими там
противными ей аргументами и фактами!
Хоть на гвоздик повесь!
*
Они серьёзно относятся к этому. И к тому. Ко всему, к чему начали серьёзно относиться.
«Пушинка к пушинке. Ни одного пёрышка…»
Они утверждают свой мир. И утвердившись в нём, в дальнейшем пребывают неколебимы. Их не сбить. Всё уже
вымерено. Или ценность или ничто.

Подписные издания.
Подворотня. Мужик с трёхтомником кого-то.
Но видно, что не читатель.
Выживание.
*
«Узбеко-таджики». Поразительно полно ориентированы только на материальное, на прокормление, на
выживание... Или это только часть всего разнообразия? И есть и другие – духовно-ориентированные – которых не
встретишь среди гастарбайтеров в Россию. Поэты, мыслители, интеллектуалы... Они не путешествуют в поисках
дворницких заработков в Северную Пальмиру.
Наверное нельзя говорить об «ориентированности». Это не выбор, это скорее всего вынужденность.
На земле надо выживать. Так устроена жизнь.
Это материальная почва. Из нее при случае могут вырасти и поэты, и мыслители, и интеллектуалы.
Невольно вспомнишь Советский Союз. Хотели жизнь переиначить. Сознательно. Нашли корень зла – частную
собственность. Верили в это. Да это казалось и очевидным.
Но подкрались подлые, предательские «перстроечные» времена, пришли черные в истории России 90-е годы.
И теперь некому сознательно, системно думать о жизни на планете, о людях, которым на этой благословенной
планете с трудом приходится выживать. Как во все прошлые века человечества. Вздыхая: «Жизнь такова!»
1229

*
«Узбек» в магазине с кучей мелочи в руках купил четыре булки черного хлеба. Еле наскреб.
И «узбек» необычный. Молодой парень в очках с большими диоптриями. В рабочей одежде.
Он как-то смущенно улыбался. Наверное потому, что пришлось со своей мелочью задерживать очередь.
На улице его ждал другой «узбек», который, похоже, оставался на входе в магазин, чтобы стеречь какую-то
грузовую тележку. «Узбек» с хлебом приобнял за плечи своего товарища и улыбнулся.
Несчастный, но не унывающий народец. Не скажешь – веселый. Именно не унывающий!
*
Дворники. Узбеки или таджики. Дехкане, короче. Что-то говорят, сидя на корточках у стены дома на своем
дехканском языке. На тихой улице. Унесенные ветром.
*
Открылась дверь с надписью «Оздоровительный центр» и на порог вышел «узбек» в свитере и в помятом
пиджаке.
Может быть, это народный целитель с Востока, а может быть, ночной сторож. И то и другое равновероятно.
В С-Пб целители с Востока бывают очень похожи на гастарбайтеров из ближнего азиатского зарубежья.
*
Узбек в жилете светло-зеленого цвета на ходу уныло пересчитывает свою тощенькую пачечку сторублевок. И так
посчитает, и веером разложит и опять посчитает. Как карты это у него.
Не с чего ходить. И некуда. До ближайшего «Дикси» разве что.
*
Сидит, дожидаясь конца жизни. Покорно и отрешенно. На скамейке в метро. Приезжая. Из Узбекистана.
*
То ли узбеки, то ли таджики идут то ли на работу, то ли с работы.
Поднимаешь на них глаза, выходя из метро после погружения в книгу о нейтрино, телескопах, фотонах и
реликтовом излучении.
У одних проблемы выживания, добывания средств для сносного существования на этой мало приспособленной к
нормальной жизни планете Солнечной системы, у других...
Такой разброс в вопросах целей и смысла жизни!
А некоторые застряли где-то посредине между этими вариантами.
И все идут одновременно по этим улицам и только иногда, случайно встретившись, оглядываются друг на друга.
*
Ласковый, проникновенный женский голос:
«Не подкладывайте руки под поручни!..»
Может быть, этот ласковый голос – это какое-никакое, а утешение - небольшое, краткосрочное, иллюзорное - в
бесприютной жизни этого грустного «узбека», стоящего на эскалаторе.
Ласковый голос России! Доброй по сути. Внутренне.
Это жизнь такая-всякая... Но кто в этом виноват!
«Не прислоняйтесь и не прислоняйте багаж к неподвижным частям эскалатора!»
Кто еще так ласково, так заботливо может обращаться к чужому для всех в этом северном городе человеку!
Только его узбекская мама. Ну, или сестра – голос молодой.
*
Таджики. Собирают брошенные тележки на территории перед «Ашаном». У них такая работа. Не проявляют
недовольства из-за ленивых покупателей.
Они вообще бессловесны. И улыбаются только вечером, когда никто не видит.
*
На входе в метро пригласили Ходжу Насреддина просканировать его котомку.
Рюкзак, вообще-то, такой – похожий на котомку.
Добродушное бородатое лицо, лукавая усмешка... Хорошо бы – всепонимания!
*
Несчастный народец. Тянущийся утром по направлению к развороченной в связи с ремонтом улице Правды.
Где они до этого хранились от привязчивых взглядов милиционеров – радетелей паспортного режима? Где-то же
ютились. Эти лица «таджикской» национальности.
И теперь они хмуро оглядывают этот мир хмурым питерским утром.
Что они думают? Например, о тех иномарках, припаркованных на той стороне улицы?
Или им уже надоело об этом думать. Им просто зябко пока. Пока не началась работа.
*
Таджик в кафе.
Таджикская лепешка и чай из маленькой пиалы.
Сидит в углу за входной дверью. Ужинает.
*
Еще проще.
Жизнь пекаря из таджикского кафе. Смирение, долготерпение… Работа в мрачном северном городе.
Какое светлое будущее ему грезится? Кто ему что пообещал?
*
1230

Молодые люди. Привезли их дворниками из какого-нибудь Ленгера или Каракола в тяжелый, мрачный город СП.
Они стесняются смотреть в глаза прохожим.
Им бы раньше вставать, чтобы до прохожих уже прятаться с этих улиц.
*
Она недавно приехала из Средней Азии. Ей все время хочется улыбнуться. Но она боится надоесть всем своим
радостным ощущением. Молчит. Сдерживает себя. И только незаметно для других улыбается.
Что уж там такого было, откуда она сбежала, что этот вечно сумеречный, сырой, трудный, совсем не любезный
город вызывает в ней такие счастливые ощущения?
Может быть даже, что ее зовут Гуля.
*
Два азиатских лица. Почти одноплеменных. Только вот одно принадлежит праздному туристу-японцу, а другое –
подсобному рабочему в бригаде, которая моет фасад дома.
*
Светлые мальчики. В них свет материнской любви.
Он вышел из своего таджикского кафе, в котором печет круглые лепешки, чтобы поговорить по мобильнику с
мамой.
*
Что-то высокопородное было в этих двух монголоидных приезжих.
Эта их внутренняя готовность и на унижение, и на высокомерие. В одном и том же намеке на улыбку.
*
Светлые мальчики. В них свет материнской любви.
Он вышел из своего таджикского кафе, в котором печет круглые лепешки, чтобы поговорить по мобильнику с
мамой.
*
Построили гранитную мостовую на Малой Морской. Замостили. И опять уехали кто куда – в Таджикистан, на
Украину, в Молдавию...
Оставили свой след в С-П.
*
Она изящна в этом оранжевом жилете. Ей он даже идёт – смотрится как что-то стильное.
Она сотоварищи не спеша выходит на ещё полутемную утреннюю улицу.
Где-то тут недалеко они ночуют. Где-то в тех строениях, что видны за глухим забором какого-то учреждения.
Здесь и в помине нет никакого жилья – сплошная промзона. И тем не менее.
Они не могут быть довольны своей участью. Чем тут можно быть довольным! Но у людей есть чудное свойство
свыкаться со многим, если не со всем в своей жизни.
Они выходят не спеша, будто наслаждаются моментом. Им предстоит пустяковая работа, не вызывающая у них
никаких серьёзных эмоций. Они побудут на ней некоторое время и всё.
Они независимы, ни на что не надеются.
Глядишь на неё, на её молодость, на этот её оранжевый жилет, на эти задворки, на этих молчаливых людей рядом
с ней и не можешь не думать о бестолковом устройстве жизни, которая принуждает людей к такому
существованию.
Но они наверное считают, что можно ещё потерпеть.
Ну, и она потерпит.
*
Таджички плохо переносят питерский климат – дождь, холод, автомобильную вонь. У них постоянно насморк,
болячки на губах. Они очень несчастливы здесь. Но терпеливо все сносят.
*
Азербайджанец-зеленщик. Его прогнали из «Дикси» и оштрафовали. Теперь он ходит со своими котомками от
магазина к магазину в надежде встретить старых своих покупателей.
А ещё он вставил себе белоснежные зубы.
*
Воейково. Узбеко-таджики встретились. Чего-то ждут.
На языке международного общения:
«Ты какой работы ещё умеешь делать?»
*
Бумажка на водосточной трубе: «Работа. Пропитание. Проживание».
Что ещё нужно человеку в его выживательной жизни! Особенно если этот человек приехал в город из далёких
краёв!
Предполагаешь, всё же, что предлагаемое по этому объявлению не всякому может понравиться.
*
Приехали. Испуганно озираются. Куда они попали? Что теперь делать? В этом опасном мире. Что их ждёт?
*
«Гастарбайтеры». Заряжаются постепенно ненавистью и тоской.
*
Скучные молдаване. Приехали на заработки.
*
1231

Черноголовые. Идут задворками и оглядываются – нет ли милиции где.
*
Растеряны от своего полного безденежья. Пара из Средней Азии.
*
«Если бы не гастарбайтеры, вся! - хана биля. Я везде убираю. Вся засрано».
*
Думаешь, зачем их мать рожала? Для этой стройки? Этих смугло-азиатских с тоской в глазах.
Они как дикие зверьки, которых голод выгнал из леса в эти города, на эти улицы.
*
- Наши - русские - хоть кормят. Собак. А вот ваши хохлы…
Дворники у подворотни стоят кружком.
Толстая дворничиха с сигаретой и два мужика пропойного вида в оранжевых жилетах – это, надо полагать,
«русские». А «хохлы» – это узбек, к которому обращается дворничиха. Он молчит. Пытается оценить юмор.
Он не обижается.
*
Утренние азиаты. Эти несчастные думают, что у них важная работа. Важный участок борьбы за чистоту города.
Чужого им города!
*
«Гастарбайтеры». Слово-то какое! Ассоциации сами собой просятся: «arbeiten», «nicht schiessen», «halt!»,
«zurück»...
*
Люди неизвестной национальности с раскосыми глазами.
Стесняешься спросить. Это тонкий момент. Не всем понравится, что их выделяют из общей массы народа на
улице, показывая им, что они не такие как все тут, особенные.
Но может быть, это глупые сомнения. Ведь не знаешь! Кто они, откуда?
И даже не раскосые. Те рыночные. С Сенного. Ничего ведь о них не знаешь.
Поругиваешь их иногда вернувшись с покупками домой, но в целом относишься к ним с симпатией. Заводные,
неутомимые, изобретательные...
*
Трое в оранжевых жилетах. Наверное идут с работы.
У них свой, замкнутый на своих мир. Его границы очерчены непонятным для окружающих языком.
Придут в своё жилище, будут пить чай с лепёшкой. Потом... Потом – может быть, шиш-беш?
*
Таджики. Идут утром на стройку.
Они как кочевники в плену у варваров.
Унизительно само присутствие их на этих улицах.
*
Увидел мельком эту азиатскую женщину. Уже пожилую, но еще вынужденную работать.
Она вышла с другой такой же монголоидной женщиной из типографии. Наверное после ночной смены.
У неё перекрашенные в блондинку волосы. Чёрные у корней.
У неё тоска в глазах.
*
«И курит, и сплёвывает, и шаркает резиновыми грязными сапогами. А еще таджик!»

Подарок.
Скромный, но с элементами стильности подарок. Потрёпанный молодой человек. Видно, что ориентирован на
полуголодную жизнь творческой личности. Всё скромно. И одежда, и подарок, и притязания. Явно и стыдно,
скромный.
Таких всегда жалеешь. По-отечески.
Её выбор.
Муж бросил её. Почему-то думаешь, по некоторым её высказываниям, что она давно шла к этим
обстоятельствам, была будто приговорена к ним. Своим характером, своим пониманием жизни, отношений,
людей...
У неё выбор был такой – с такими последствиями. Давнишний выбор.
Этот «разводный» исход был заложен в её муже, муж – в её выборе, её выбор – в ней самой.
Сознание.
1232

«Потный», - это она не смогла сразу вспомнить фамилию актёра С.
Отпущенное погулять сознание. Оно думает, что может думать что вздумается.
Как кусучая собачонка. Не страшная, конечно, но может вдруг бяку сделать.
А попробуй возрази! Хозяйка сознания-собачки набросится еще пуще!
Деловое.
Потерял деловую походку, деловую хватку, деловую сметку, деловое настроение, деловой вид, деловые связи и
отношения, деловой подход...
Может быть, только надо все это «деловое» расставить в определённом порядке. По мере поступления.
Нет – по мере исчезания.
Васечкин.
«Я, - говорит, - поссорилась из-за этого с Васечкиным и неделю с ним не разговаривала».
Васечкин – её муж. Это такой шик – называть мужа по фамилии.
«Возвращается Петров с работы, а я ему и говорю…»
С одной стороны забавно, а с другой в этом есть что-то мерзкое.
Отношения такие. На грани мерзости.
ТВ. Биографический фильм.
Пошлости о том, что «творческим работникам» необходимо и позволительно всегда находиться в состоянии
влюблённости.
«...не слишком, а слегка». Для творческого тонуса.
«Увлечения».
А без пошлости, может быть, и не объяснить.
Упражнения в минимализмах.
*
Дождь. Лужи. А ей весело и все равно. Уже.
*
Спать интересно.
*
Это не глупость, это стратегия такая.
*
Не брезгует никакими мыслями.
*
Бестолковые титанические усилия.
*
Школьного возраста азиатка. Может быть, ее обидели великороссы.
*
Вынула из уха наушник и сказала: «Пока».
*
Тоже пережидает вечность. С сигаретой в руке. Люди очень открыты. Вот они! Со всем своим, что в них
вместилось.
И с сигаретой в руке.
*
«Отнестись к этому философски? Разве можно такое говорить женщине! Старой и больной!»
*
Обнимается. От сытости, должно быть. И выспанности. Короче, по физиологическим мотивам.
*
Одни спасают мир, других хватает только на спасение дождевых червяков, выползших на асфальт после дождя.
*
В нем не было никакого образования. Не случилось. Не произошло.
*
«Ни друзей, ни собаки!»
*
Доплелись до старости.
*
Позорно не приставал.
*
Человек идет по городу Санкт-Петербургу. Жизнь его еще не кончилась.
*
1233

В его ашановской тележке какая-то женская косметика, еще что-то чисто женское...
В нескольких экземплярах, в нескольких наборах. Подарки для всех обитателей его вигвама?
*
Ему уже не ворваться своим воображением в ее святая святых. Не хватает этого самого воображения.
*
Притвориться живым.
*
Первая скрипка в ансамбле балалаечников.
*
«Родила себе игрушку. Ляльку».
*
Не успевают пожать плоды понимания.
*
«Рыжий Лёшка». Уже и не поймёшь, был он рыжим или не был. Теперь он седой и облезлый.
*
«Фальшь летних тёплых вечеров. В городе СП», - подумал вдруг старик Платонов, сворачивая под арку своего
гулкого тёмного двора.
*
На всякий случай верит в Бога.
*
Гордится своей шопинговой потенцией. Может супружницу поводить по «Ашану», ни в чем ей не отказывая.
*
Он неконструктивно думает о своей семейной жизни.
*
Разнообразно разбитые жизни.
*
«И потом всё так и будет! А потом погаснет солнце!»
*
Затеяли семью.
*
Попал на праздничный период ее жизни.
Идут люди-праздники. Всё в них – буквально –праздник!
*
Без телевизора ему одиноко в пустой квартире. Хоть бы какой-то товарищ!
*
Сюсюкают даже сами с собой. Нравится! Нравится им такой характер взаимоотношений со всем на свете. Такое
вот отношение к реальности.
*
Люди боятся ночи, прячутся по ночам дома. Под одеялом.
*
Умение бедно жить. Это кажется ценным умением. А умение жить богато?
*
«Нет чтобы поумнеть!»
*
Мимо пролетело лёгкое пёрышко, неторопливо и спокойно, будто оно знало, куда летит.
*
Машина. Нет особой необходимости, но надо же куда-то "расти".
*
Под забором лежал пьяный интеллигент.
*
Кричит на свою женщину. Серьёзно кричит. С матом.
Когда отношения скрашиваются только обедом и постелью...
*
Больничные «впечатления». Те, кто здесь поселились на время, уже не могут отделаться этим легким словом.
*
Философ. Полубезумный. Продаёт обложки для документов в вагонах метро. Стоик, наверное.
*
«Конечно, хотелось бы жить в более простом и понятном мире, но где его взять!» \ОК
*
Спрятал свои детские глупости во взрослую серьёзность и другие шаблонные представления об умных людях.
Басом стал говорить. Чудак!
*
Живут в непроглядности своих мрачных мыслей. Куда им из себя, из своей жизни деться!
*
Старик со старухой, под ручку, шаркают по асфальту. Кто из них громче шаркает, так и не разобрать.
1234

*
«Она обещала в следующей жизни быть не такой дурой. Что ж, посмотрим».
*
Перекличка с А.С. «Быть можно дельным человеком и... и не думать о красе ногтей».
*
Ей мозгов хватает на все, что ей нужно. И лишнего не надо.
*
«Никак не разбогатеть!»
*
Можно ли зря потратить порядочность?
*
Смешная, наивная, тупоумная хитроумность.
*
Ни с кем не знакомый человек.
*
«Улыбка Джиоконды». «Усмешка Джиоконды».
А то еще: «Ухмылка Джиоконды».
*
Что ни мощный бородач, то Хэм, что ни мощный усач, то молодой Хэм.
*
Все закономерно. Без чудес. У таких родителей – такие дети.
Не «такие же», а «такие».
*
«Наивный сверхчеловек».
*
«Вместилище внутреннего мира, говоришь? Сюда вместился внутренний мир? Вместительно! Весь?»
*
«У них своя неправда. У каждого своя неправда».
*
Женщина лёгкого поведения и тяжёлой судьбы.
*
Воздержался от плевка.
*
Живут не морщась.
*
«Чтобы как у людей». «Что мы хуже других!»
Ну вот купили, повздыхали, поулыбались в потолок и уснули блаженными.
*
В переходе, в стекляшке рыбного ларька курили усталые тётки. Было поздно. Призрачно горел тусклый свет.
*
Шагин с утренней Тамбовской… Он их выслушивает. Внимательно. Вникающе. Руки за спиной. Сосредоточенно.
Ждёт, чем все это закончится. Их разговоры. Нальют или не нальют?
*
Милиционеры пристали к пьяным. Сейчас «оштрафуют».
*
Сколько презрения к жизни в этом гражданине за рулём авто! Он знает не понаслышке продажную сущность
этого мира.
*
Выкристализовывание негодяйства.
*
Что-то кричит из своей маленькой, незаметной жизни. Докричаться не может.
*
Проблемы. Соревнуются между собой в своей важности. Кто из них всех «проблемней», серьёзней, нерешаемей,
от какой больше тоски и безнадёжности.
*
Напиваются? Наверное оттого, что всё в жизни начинает казаться зыбким, неустойчивым.
Для единообразия, короче.
*
Как в облаке, как в чем-то обволакивающем… в своей духовности. Как в тумане. В тумане духовности. Бредут.
*
Лёгкое негодяйство. Лёгкий налёт негодяйства.
*
Невиданная крутизна! Жадно курит. Ловя тачку...
*
Всхлипы воспоминаний.
1235

*
Им достался билет без выигрыша. Этим унылым работницам. Робко, бочком ступающим по тротуару, держась за
руки.
*
Кого он себе воображает? Внутри. Там кто-то сильный, независимый, волевой, привыкший подчинять… Крутой,
короче. А бутылка пива в руке тоже не лишнее. Атрибут крутости.
*
Чувствует своё интеллектуальное не-превосходство.
*
Улыбка не получилась.
*
Принимал негордые решения в жизни. «Шкуросберегающие».
*
Отхамился и ушёл. Как отбомбился. Или отхохмился.
То ли отхамился. то ли отхохмился.
*
Многословное неблагородство.
*
Бес в ребро. Взбрык сознания. Или подсознания. Или еще чего – пониже и посрамнее.
*
Несбывшееся. Тянет жилы из человека.
*
Экзистенциально завела ребёнка.
*
Вода в канале волнуется. Но уткам где-то там во мраке слегка золотящейся черной воды будто весело:
«Га-га-га-га!»
*
«У него другая – более ссыкливая – жизненная система».
*
Пьяный мужик рассказывает религиозным старушкам перед Чесменской церковью о пилястрах.
*
Сильный, плечистый, крутой, чуть ли ни бугай. В «Мерседесе».
Специально такой, чтобы у него не отняли. Он им покажет!
*
Смешной! У него был жизненный план. А по этому жизненному плану он должен был стать кандидатом наук.
Незнамо каких.
*
Наивность зашкаливает.
*
Суета ресторанная. Они там окучивают друг друга. Длинные тени мелькают за окнами.
А эта! Что у неё дома нет! Ужинает одна в забегаловке с пластмассовыми столовыми приборами.
*
Невкусно живет.
*
Серьёзно к миру относится. И к жизни, и к людям, и к мировым проблемам...
Много пафоса.
Глуповат - в общем.
*
Ходят, самофотографируются...
А женихи их остались в деревне.
*
Гигант изнутри.
*
Они стареют, увядают и меняются изнутри. Соответственно.
Будто непременно должно быть без обмана – что-то такое же, как в зеркале».
*
Чему-то загадочно улыбается. Из глубины своего слабоумия.
*
Он многих женщин разочаровал.
А мог бы и огорчить!
*
Кто кого перепошлил в этой совместной жизни – неясно.
Взаимное, можно сказать, поощрение в пошлости.
*
Его шарканье – наверное что-то психическое.
1236

Он приготовился к такой манере передвигать ноги - у него туфли на толстой подошке.
«На микропорке».
*
Много работы у них от их общей бестолковости.
*
«Где у вас здесь настроение меняют?»
*
«Измученная высшим образованием».
*
«Всё течёт, ничего не меняется».
*
«Мания спасения мира...»
Во всяком случае, над этим легко посмеяться.
*
У него как у Гагарина все время шнурки развязываются.
*
«Вот и попался со своими мыслями!»
*
Куда уходят жизненные планы?
*
У него есть ещё в запасе роль обиженного.
*
Ждёт, что его кто-то чудесно подберёт на праздники. Но готовится подыхать от тоски.
*
«Если я буду всех их брать в расчёт, думать о них, то я сойду с ума от отвращения».
*
Заикаясь, медленно, выстраданно говорить пошлости.
*
Готовятся в главные инженеры, в матери, в невесты…
Готовятся к Новому Году, к пельменям на лыжной прогулке.
*
Две женщины идут в одну сторону шагах в десяти друг от друга.
Одна в красивой шубе из какого-то светло-коричневого меха, другая в оранжевом жилете.
*
Рассказ о малахитовских парах. Семьи конструкторов. Весь день поблизости друг от друга.
О чем им говорить перед сном? Только вздыхать.
*
Похудел. Один животик торчит.
*
«Опять выздоровел?»
*
Это женщины с «пониженной социальной ответственностью».
А это злокозненные халявщики, хотящие ими воспользоваться и употребить бесплатно.
На тех или не на тех они напали?
*
Две прогуливающиеся с детьми мамаши. Они думают, что ни Бог, ни дети не слышат, как они ругаются матом…
Они курят и ругаются. У них злые обиженные лица.
*
Сложная жизнь, сложные отношения…
После ссоры надо мириться.
Опять!
*
В окне кафе видна только её голова и часть руки. Она кормит себя из ложечки.
*
Идёт пьяный, чертыхается под нос, разговаривает с невидимым собеседником. Вернее пререкается.
*
Соответствие мужа и квартиры. Такие ей на роду написаны.
*
Мотоциклист в чёрной коже в непроницаемо чёрном шлеме на всю голову.
Как чёрный шар вместо головы.
На самом деле под этим чёрным шлемом достаточно хрупкий череп и тонкая шея.
А он разгоняется.
*
Живут без скучных премудростей.
Надеются прожить.
1237

*
Инсультник курит правой, не парализованной, рукой.
*
Сразу повёл себя как каратист.
*
У этой девушки ещё никогда не было сантехнических проблем.
*
Состояние: не может понять, скрипка играет или фортепьяно.
*
Не успел применить чувство юмора.
*
«Насколько приятней иметь дело с благополучными людьми!»
*
Кому она там в себе улыбается?
*
Скорая помощь у ворот.
В таком красивом доме, на такой симпатичной улице кого-то понадобилось реанимировать. Довели!
*
Две комнаты в коммуналке. Есть, куда поссориться.
*
Одиннадцатая заповедь - НЕ ОБВЕШИВАЙ.
*
Людская трава. Вырастает и т.д.
*
Как Незнайка, озабочен добрыми делами.
*
Неуговариваемостью, несговорчивостью напоминал пьяного.
*
Когда поспал, тогда и утро. Утро, которое всегда с тобой.
*
Правила жизни устанавливает. Ставит кого надо на место. В магазине. Это одна из точек приложения сил.
*
Дама, накопившая, наконец, денег, чтобы хорошо, с её точки зрения, одеть себя.
И вот она идёт…
*
Далеко идущие планы на зарплату.
*
Некто В. переотмечался 23 февраля на службе. По дороге домой все праздники и тосты вдруг перемешались в его
голове, он купил букет и, придя домой, торжественно поздравил жену с международным днём.
*
Она хочет внезапно разбогатеть.
*
Незаметный гадкий поступок.
*
Он не думает о будущем планеты! Бросает бумажки на асфальт!
*
Заражал знакомых своим рутинным отношением к жизни. Все, глядя на него, остерегались.
*
«Она выше его. Зато он богаче. На квартиру, «Мерседес» и недостроенный загородный дом».
*
Утро. Мороз. Пиво. Сигарета. Железное здоровье.
*
Жить не умеет, но живёт.
*
Убеждены, что они маленькие люди в своей маленькой, принадлежащей только им жизни.
На этом всё строится.
Это как представлять себя в коробочке.
*
«На трещины в асфальте не наступает. В 62 года!»
*
«Безобразие!» - сказал он, глянув мельком, на ходу в зеркало.
*
Кроме телевизора, его никто вечером дома не ждёт.
*
Крепыш. Будет долго выбирать. Лет до тридцати. Может дольше. Без ненужного, излишнего романтизма.
1238

Потом замучит жену чем-то вроде занудства».
*
- На каком диванчике в каком уголочке своей маленькой квартирки он спит? Этот Акаккий Акаккиевич наших
дней. Еврейской внешности.
- Тебя только это интересует?
*
«Замужем за русским, уже, негром».
*
«… и другие мелкие мечты».
*
«Некем согреться».
*
«Некем согрешить».
*
- Ты пользуешься женщинами?
- Was!?»
*
«Сколько неместных!»
*
Улыбается еще до «Алё».
*
«Он очень беден и хочет похудеть. Какое совпадение!»
*
«Бутуз!» На радость маме.
Пройдёт лет пятнадцать-двадцать, и его уже во взрослом состоянии не захочется называть бутузом.
Как-то по-другому. А чем он виноват! Это все пиво!
*
Женщина на велосипеде объехала лужу. Будь она помоложе лет на тридцать, такого бы с ней не случилось.
*
Он позволяет им думать, что они умнее его.
Может быть, в самом деле умнее – раз позволяет?
*
- Он живёт не в старом козле – как это кажется посторонним, непосвящённым, со стороны, а в…
- В ком же тогда!
*
Вьют гнёздышки. Комфортабельные, с размахом…
Успевают попользоваться. Или не успевают.
*
«Блюдёт себя».
И сразу будто что-то схватываешь в ней, в её повседневном существовании.
За этой не развёрнутой фразой усматриваешь те скрытые связи с окружающим миром, которые многое
определяют в её жизни.
Но попробуй размотай этот клубок связей! Запаришься!
*
Всё ей мило, всё прелестно. И сама...
*
Заплакал от неожиданного горя.
*
Бывшая красавица. Много говорит. Это её отвлекает.
*
Хочет стать выше. А умнее стать не хочет? Понимает, что это невозможно. С такими каблуками.
*
Выждал время до старости и умер.
*
Страничка из дневника.
«С утра занимался уборкой и думал о несовершенстве мира».
*
В окне на первом этаже длинного зелёного здания на Звенигородской. Спортзал. СКА. Играют в баскетбол какието ветераны. Получив мяч, в атаку идут пешком – не бегут! Седовласые, с животиками...
*
Одни хотят учиться, другие не хотят. Одни хотят прокрасться в другую жизнь, другие не хотят. Обходятся.
*
«Откройте меня, откройте!» - просит он.
Было что-то такое в литературе. Кто-то говорил, что он энциклопедический словарь и просил открыть его на
какой-то странице.
1239

*
После «новогодне-рождественских каникул.
Зашевелились и пошли на работу.
*
- Психиатрическое разнообразие населения. Почти от каждого можно ждать чего-то, почти в каждом это сидит.
- Ты что, врач?
*
Споткнулась, и на мгновение в лице её мелькнули застарелые, затверженные обиды на жизнь, на судьбу.
*
Он из музыкальной семьи: у него сын учится в музыкальной школе.
*
Ему всё равно, в какой переулок свернуть. Это так очевидно! Человек, которому всё равно.
*
Врач-гигиенист спился, опустился и стал бомжом.
*
Похоже, они произошли от одной обезьяны.
*
Чья-то добропорядочная жизнь протекает в этой сумрачной комнате с часами над дверью.
*
Никто не подозревал, что он выдающийся. Ни разу не заподозрил его.
*
Оттачивает благородство в коммунальных склоках.
*
Эта несчастная… болеет за «Зенит»! Шарфиком на тоненькой шейке.
*
Иван Иваныч прошёл мимо. Несчастно трезвый.

Мама Наташа.
«Пьяная, толстая, каменнолицая Наташа орёт для смеху как пароходный гудок. У неё это хорошо получается. Ей
вторит так же пьяный хахаль Толик. Из него человек-пароход не такой натуральный.
Сева, мальчик лет четырёх-пяти, - сынишка Наташи – испуганно плачет. Ничего не может понять.
Потом мама Наташа для успокоения сына целует его в шею. Сева смеётся от щекотки.
И такая тоска подступает! Будто эта сцена, эти персонажи заслонили собой весь остальной – разнообразный,
несмотря ни на что – мир».
Покупки.
Поддерживают друг друга в экономных покупках.
- Да-да, дорогой!
Сговорились. Быть без претензий друг к другу.
Супруги Ветошкины.
Лестница.
Бомжи, дворники, сторожа, ходячие рекламные плакаты… Самый низ социальной лестницы.
И будто бы есть некое соответствие положения на этой лестнице – жизненной активности, с которой живут
люди.
Они такие от природы или так устают и разочаровываются в этой жизни – всякое бывает.
Нужна воля к встраиванию в социальную систему. Иногда эта воля сходит на нет. Тогда вообще соскакивают со
всяких лестниц. Прыг – и всё.

37.
«Тридцать семь будет всем», - из первоначальных записей. Первоначала.
Только начали прорезываться мысли о сути земной жизни человека. Вдруг смутное понимание того, что есть
время и возраст человека. Попытки выстраивания отношения к людям, к близким людям. Первые попытки
осознания, прочувствывания того, что есть другой человек с его тёплой одноразовой жизнью.
Только самое начало нескончаемых поисков. Безрезультатных в общем-то.

1240

Вечность.
Клюшки для гольфа на тележке. Куда эта тележка катится? В вечность. Куда ж ещё! По отрезку бесконечности –
и в вечность.
Может быть, это не клюшки для гольфа, а набор дворницкого инструмента: метлы, грабли, лопаты. Торчат из
тележки захватанные грязными руками черенки.
Все равно: и бесконечность, и вечность присутствуют. Никуда не деться от них.
Рассказ о семейной паре.
Семья конструкторов. Работают в одном отделе, только в разных секторах. Весь день поблизости друг от друга.
О чем им говорить перед сном? Только вздыхать.
Личная жизнь.
У каждого своя жалкая личная жизнь. И если бы не служба, дающая какую-то иллюзию собственной
значительности, то это выглядело бы совсем жалко.
Особенно ясно становится это, когда выгоняют на пенсию.
Простодушные.
- Они страшно простодушные! Это опасно!
- А может быть, это их простодушие – спасительное. Оно вокруг них создает некую защитную оболочку.
- В это надо верить.
- Во все надо верить.
«Неумные».
Сын дворничихи с Достоевской. Тоже дворник. Петя. В оранжевом жилете с надписью ЖКХ.
Мама ему не очень доверяет почему-то. Иногда только поручает что-то подмести.
Чаще всего Петя стоит без дела, руки за спиной, в арке какого-нибудь двора и смотрит на спешащих на службу
утренних людей.
У Пети такое выражение лица, будто он знает, что он «неумный», и ему слегка стыдно перед прохожими,
которым это известно. А может быть, он еще только подбирается к пониманию и к стыду. Начинает
догадываться. Как догадывался Форест Гамп.
И вот другая встреча - на Михайловской улице по дороге к филармонии. Будто Петин брат! То же выражение
лица. И та же угадываемая беспомощность по жизни. Но этот у филармонии - с нотами в руках. Идет в концерт.
Будет следить по нотам за исполнением оратории «Сотворение мира» Гайдна!
Летний вечер.
Рубинштейна. Лето. Кафе, рестораны, бары, пабы... На каждом шагу. Молодёжь курит у входа...
На Рубинштейна в разное время жили Довлатов, Райкин, Хиль...
Жизнь продолжается. Жизнь продолжится и потом. Как сейчас она продолжается без некоторых уже.
Время к ночи, почти сумерки... Как вампиры. Днём их не увидишь.
Сумеречная жизнь. Сумеречные женщины...
Красивые, с горящими ожиданием глазами, нервные, взвинченные, будто в лихорадке... Самое то! Их главная
жизнь.
Подбросили в костёр жизни еще один вечер. Огонь весело потрескивает, подсвечивая лица, отражаясь блеском
глаз...
Хлеб.
Идут, хлеб жуют. Вернее какие-то недорогие из Ашана булочки. Мама и детки.
Если в кармане не звенит... Нет, по нынешним временам, у них как раз только и звенит. А не шуршит.
Но их это, похоже, не смущает.
Татуированные люди.
*
Лето. Всюду замечаешь раскрашенные татуировками руки, ноги, шеи, спины...
Сколько разрисованных людей!
У девушки на руках – химические элементы, бензольные кольца...
Как испачканные школьниками парты, или что-то в том же роде. Может быть, стены домов.
Это то, что в испачканном виде
воспринимается психиатрически - как что-то очевидно, вопиюще
кощунственное.
1241

*
Не знают, что еще с собой, со своим телом сделать! И волосы в малиновый цвет подкрасила, и рот утыкала
пирсингом, а если поискать, то и татуировки имеются в разных частях...
*
По локти испачканные в татуировках руки.
*
Негры! Вот кому не повезло! Они не могут себя разрисовать так, как это делают с собой их белые братья.
*
Держатся за руки. Лет по двадцать. Одна из них вся зататуированная, другая вполне обыкновенная.
Может быть, чтобы ЛГБТ-роли были хоть как-то похожи на то, что должно быть.
Это у них игры такие. Как рваные джинсы. Как молодежные сообщества. Как металлисты, эму, хиппи... Теперь
вот такая разновидность молодежного отделения себя от толпы.
*
Не просто так! Татуированный в цвете. Расписан в цветовой гамме, любимой Андре Дереном.
*
Тату и граффити. Не на чем больше рисовать! Бумаги жалко? Лес берегут?
*
Что им какие-то стены домов жалеть, когда они свои руки и ноги не жалеют – измарали татуировками!
*
Это у него настоящие наколки, а не тату какие-то! Жуткие тюремные наколки!
Все эти расписные люди… В этом что-то окончательное. Это то, что уже не вернуть назад.
Они поняли что-то о этой жизни и приняли в конечном виде.
Так же как и тюремная публика.
Та же запертость. Те же ощущения запертости. У тех – в тюремной камере, у этих - просто в этой земной жизни.
Из которой никуда не деться.
*
Тохес. И чуть выше левой её половинки – тату.
Вот такие бывают девушки!
*
Поэтесса-бард:
«…но сердце от счастья поёт», «…синий взор сияет мой»…
Ведущий: «Очень красивое стихотворение».
Заготовки для дембельского альбома. Девушка на берегу машет платочком любимому, уплывающему на корабле.
И где-то там маяк с лучом света…
Это одновременно и сюжеты для татуировок.
*
Нелепая, испачканная в татуировках. Там, там и еще там... На худых руках, на кривоватых ногах, на шее.
«Несчастная!»
*
Цветные татуировки. Ходят как матрёшки. Расписные.
*
- Что у неё написано на ноге?
- Не успел разглядеть. Что-то не по-русски.
*
У молодого человека рука от локтя до запястья сплошным пятном зачернена татуировкой.
Его маму стало жалко. Такого ли она произвела на свет! Наверное был чистенький, румяный мальчуган с
наивными ясными глазами.
Может быть, конечно, ничего страшного. Но всё равно кажется, будто как-то подпорчено мамочкино творение,
над которым она трудилась столько времени. Бессмысленно, жалко...
Бывает, конечно, нечто похлеще, похуже... И всё равно: подпорченный человеческий материал.
Думается, что и внутрь него как-то проецируется эта бессмысленная чернота.
*
Голые – без колготок – в такую неласковую апрельскую погоду! Худые ноги под короткой юбочкой. На тощей
ляжке выше колена – татуировка. Это, оказывается, сейчас – самый писк.
Дождь. Промозглое апрельское утро.
*
У седого потрёпанного мужчины на руке написано: «Коля».
Просто «Коля». Ни отчества, ни фамилии, ни профессии!
Так это и останется с ним до конца.
*
«Испещрённая татуировками».

1242

Макаров и Ольга.
Чуть не каждый день идут навстречу по Стародеревенской.
«Это она погладила ему рубашку. Хорошо погладила».
«Вот и встретились два одиночества...»
Так и тянет на что-то эксцентричное! Нарушить, пошатнуть идиллию.
Приключения профессора.
1.
Профессор с благообразной бородкой приветствует дворника:
- Бог в помощь!
- Спасибо. Без него обойдусь.
- Ну как!
- Конечно обойдусь!
2.
Может быть, это был не профессор? Борода ничего не значит. У него мятые, грязные брюки, стоптанные пыльные
туфли, мешком висящая куртка с засаленным воротом, в руках несуразная кошёлка из «Ашана»... Какой из него
профессор! Разве что впадающий в юродство, или по-современному – в маразм.
3.
И совсем даже не профессор! На нем белые нитяные «субботниковские» перчатки. В довесок к мятым грязным
штанам. А разговоры с дворником – на «профессиональные» - этого дворника - темы.
4.
Бог мой! Как можно было принять его за профессора! Он мусорный обходчик! «Баночник»! Проверяет урны по
утрам. Поэтому и нитяные перчатки. Утренний обход.
Если перчатки – может быть, все же каким-то боком профессор? Бывший!
5.
Вот такие приключения «профессора»!
Он не унывает. Идет себе, ненароком заглядывая в урны. И что-то напевая себе под нос.
Может быть, от чувства неутраченного смущения.

Окна.
Окна на первом этаже. Аккуратные старушечьи цветочные горшки на подоконнике. Занавески. В глубине комнат
– непроницаемый мрак и тишина. Может быть, отдыхают. Пережидают очередное повышение давления, или
очередное его понижение, усиление сердцебиения, или, наоборот, сердечное бессилие...
«Ашан».
Он старшую жену отправил в «Ашан» за покупками. Она ходит среди полок и настораживает людей своим
суровым ликом в обрамлении черного головного убора, своими широкими, сросшимися бровями.
Может быть, и зовут ее как-нибудь подходяще! Айшан - например!
Пенкины.
Пенкина. Подтверждает версию о совковых семьях. В маленькой и единственной квартирке, на совковую одну
зарплату не так-то просто было «ходить налево», «разрушая семью». Вот и хранили унылую верность в
супружеской жизни. То ли дело сейчас – при капитализме! Пенкин-муж стал хорошо зарабатывать и бросил
Пенкину с двумя детьми. Зачем ему заботы, пелёнки, школьные уроки, прогулки, сказки на ночь!
Демонстрация.
Майор-полиционер из первомайского оцепления на Невском все время что-то ядовито комментирует. Рядом с
ним две знакомые. Может быть, тоже полиционеры в штатском.
И студенты у майора на демонстрацию пришли, только чтобы получить зачёт, и лозунги профсоюзников и
политических партий достойны только презрительных смешков... Всякие там «Долой олигархов!» или «Деньги
олигархов – в страну!»
«Куда лезут!»
1243

Беспафосные люди. Не прошивают своим участием этот мир, эту жизнь, в том числе, свою работу. А ведь без
этого все рассыпается! И что-то они вроде делают, службу несут, фунциклируют – не придерёшься! Но вот как-то
все это у них отстранённо, без внутреннего отклика, равнодушно...
Страшнее всего с такими, когда они при должностях.
Саамы.
ТВ. О саамах. О энтузиастах, пытающихся поддерживать что-то из прошлого своей культуры. Рассказы о
ремесленных умельцах, о народном быте...
«Лежишь, смотришь на огонь, ни о чем не думаешь...» - это из описаний совсем простой саамской жизни,
ценность которой они и сами не могут передать словами.
Пытаешься представить эту жизнь. Она, конечно, такая же, как везде, – не только у саамов – а и у всех, кто живёт
простым и необходимым для выживания трудом и полуутраченными первобытными промыслами.
Думаешь в этой связи обо всех, кто постоянно находится внутри своих повседневных забот, своего доступного
им жизненного творчества. Они заполняют своё существование на земле не абстракциями, а конкретными
проблемами и потребностями, которые приносит им каждый новый день трудной жизни.
И оставляют после себя что-то материальное – одежду из рыбьей кожи или из оленьих шкур, костяные резные
изделия, самопальные лодки и жилища. Условия жизни ничего другого не позволяют и не предполагают.
Так и живут, смотрят долгими вечерами на огонь... А еще, конечно, на звезды смотрят, на северное сияние... И
что-то все-таки думают обо всем этом.
На улице.
Религиозные агитаторы на повседневной улице – со своими запредельными разговорами!
«Убогие!» У Бога.
Может быть, мир прост. По крайней мере в этом случае. И не надо ничего выдумывать. Дополнительного.
Снег.
Ночью шёл снег. Не сильный, но тротуары и газоны засыпал. Идти по снегу не очень интересно, утренняя темень,
скользко... И с неба продолжает что-то падать – то ли дождь, то ли снег. Да еще и утро понедельника!
Но вот из парадной вышла женщина и, глянув на заснеженную улицу, ахнула: «Ой, какая благодать!»
Машина.
Миша не водит машину. И его отец не водил машину. И его дед не водил. И его отец не водил машину.
«И его отэц, отэц, отэц тоже не водил машину!»
Водитель.
«Пётр Фёдорович ушёл от жены к какой-то женщине за год до смерти. Ему было пятьдесят девять. Какие кипели
страсти! А жена? Она даже не плакала на похоронах. Дочка плакала, а она нет. И в больницу к нему не ходила».
Вася.
Большой и добродушный. Несёт за ней шубу и катит продуктовую тележку. Старается не отставать и не обгонять.
Нашёл себе маленькую и миленькую.
Она серьёзно к нему относится. Строго.
Она выстроила их маленький мир, устраивающий и её, и Васю.
Это и смешит немного, и умиляет.
Выбор.
*
Не бунтуют! Не возмущаются! Успокаивают себя тем, что они сами виноваты в своей бедности. Не старались,
особо не стремились, довольствовались малым...
Даже гордятся собой в какой-то мере. Ведь они ни с кем не соревновались, не прокладывали себе дорогу локтями,
не интриговали, никого не подсиживали...
Их бедность – это и есть оборотная сторона такого выбора.
Живут себе как-то. Улыбаются. Своим мыслям, тёплой весенней погоде, концу рабочего дня...
*
И у них ни проблеска тяги к перемене участи, к переходу на как бы другой жизненный уровень. Будто это у них
каста такая. Можно со стороны подумать - беспросветная.
Кастовая система – это вообще настолько психологически непреодолимая вещь, что люди и не пытаются что-то
менять ни в себе, ни в своей жизни.
1244

Парень.
На нем чёрная майка с большой надписью нерусскими буквами, кроссовки, штаны до колен... Как-то они еще
специально называются! Золотая цепочка на шее. Короткая стрижка... И вроде ничего особенного, но на всем отпечаток продуманности, тщательной подобранности, чуть ли ни стиля... И это, конечно, не даётся запросто. Это
целая школа! «Упаковочная».
И ему по жизни всего этого пока хватает. Для полноты мироощущения.
Разум.
Этот «учёный муж»... С его своеобразным отношением к чувственной стороне жизни, с его приоритетом разума...
Ему не объяснить некоторые вещи. То, что и объяснять не надо обыкновенным повседневным людям.
Может быть, конечно, им не хватает этого самого разума, чтобы иметь его в приоритете. Они не чувствуют, что
их такой разум может их защитить по жизни. Не доверяют разуму. Находят прибежище именно в чувственной
стороне жизни. Им кажется это безопасней! Будто чувства не обманывают!
Родная стихия чувственности...
Мозги.
«Физикам нужно быть очень умными с самого детства, чтобы к моменту начала работы набраться тем запасом
знаний, который накоплен был до них. А иначе ничего не успеть в их науке. Наверное и к химикам это
относится, и к биологам, и к генетикам. Может быть, еще историки, философы... Может быть, для всех учёных
это важно.
Для остальных специальностей это не так. Они и так проживут. Иногда мозгов почти совсем не нужно.
Разговоры о мозгах, которые люди «пропивают» в течение жизни. «А вот тётя Шура! А вот еще Леонид
Герасимович! Им-то хватает!»
Жванецкому наверное был дан избыток мозгов для его сатирической специальности, раз он до сих пор не
жалуется на отупение. Он мог тратить этот избыток на коньяк. И Веничка Ерофеев. Да мало ли! А вот Ландау
страдал от каждого бокала шампанского, выпитого в Новый Год. Сразу чувствовал потерю в мыслительном
аппарате.
В теплоэнергетике, наверное, можно пить. Там мозгов по-любому хватает. И в армии. Не говоря уже о слесарях,
дворниках, сторожах, музыкантах, артистах, настройщиках, продавцах, трактористах...
Познер в передаче о Испании говорил, что с детства пьёт сухое вино. Ему наверное не нужно много мозгов. У
него и так умный вид. Вернее он умеет делать его с помощью прищуривания и иронической ухмылки».
Фотография.
Успеть навести фотоаппарат и нажать на кнопку. Пока она так неправильно как-то – по диагонали, куда глаза
глядят – пересекает улицу. Идет мимо уродца Каминкера – Рассеянного с зонтом, стоящего на чем-то, похожем
на колесо от телеги.
Успеть запечатлеть её удаляющуюся фигуру в одном кадре с этим нелепым зеленоватым человеком.
Её распущенные - до пояса – темно русые со светлыми прядями блестящие волосы, чуть полноватые ноги в
черных джинсах...
Как-то даже ничего особенного не можешь сказать.
И будто часть её существа отделилась, тенью, от неё и осталась в карте памяти фотоаппарата.
И будто на мгновение – это ощущение приобщённости к её незнакомой, совершенно чужой, может быть,
совершенно пустяковой жизни. Этого совсем не знаешь. Но что-то притянуло взгляд к её фигуре, к её
распущенным волосам, к её проходящей мимо жизни.
И что-то надо было немедленно сделать, чтобы это было не совсем бесследно. Достать фотоаппарат, быстро
оглянуться – не видит ли кто – и нажать кнопку.
Задачи.
Вроде всегда ставились, кажется, достаточно жизненные задачи. Ничего запредельно сложного. Убедить ребёнка
скушать кашку, не пачкаться, сделать уроки... И вдруг эти простые задачи упираются в невозможность их
решения. Вот что ставит в тупик воспитателей. И дальше – уже во взрослой жизни сходные простые, казалось бы,
задачи на службе. Самые простейшие. Быть внимательным, аккуратным, исполнительным, не опаздывать, не
просиживать... И опять это будто только кажущаяся простота. Самые простые задачи оказываются самыми
сложными.
1245

Бедные.
- Бедный ребёнок!
- Это почему?
- Бедный сыночек бедных родителей. Сыночек «бедный» - в смысле несчастный. А родители просто бедные - в
денежном, экономическо-финансовом смысле. Ну, по Фонтанке ребёнка они еще в состоянии покатать,
мороженое там купить, в стаканчике...
- Чего ж тебе еще!
- Это надо у них спросить. Ощущение несчастности у них тоже присутствует. «Бедные» бедные родители! А
ребёнок просто «бедный».
- Не в деньгах счастье.
- Ну, это да. Но надо это понимать и так к этому относиться, чтобы будучи бедным, не считать себя «бедным» и
несчастным.
Игры.
*
Одни по жизни играют в шахматы. Можно вспомнить еще какие-то «сложные» игры, где надо придумывать
комбинации, многоходовые варианты...
А другие играют только в лотерею. Ну, или в очко.
Такое отношение к жизни, такое понимание. Наверное врождённое.
*
Они решили, что в жизни всё – игра. Решили – не решили, а теперь так живут.
Проживают жизнь как некую игру.
Не сказать, что это игры для взрослых. Что-то вовремя в них не повзрослело.
Вместо всей полноты жизни – что-то выдуманное, привязанное к той игре, которую они выбрали. Их затянуло в
это, и теперь им не выбраться.
*
«Совершенно дети!» - мелькает часто. Мысль последнего времени приняла такое направление. Одно из
направлений, куда она может залетать при случае.
«Дети». Но это не умиление, это ужас, ошеломление. Состарившиеся дети. Не повзрослевшие вундеркинды. Они
должны – по возрасту – управлять этой жизнью. Они и управляют! Эти не повзрослевшие подростки,
короткоумные. Хуже ещё когда им положено это по положению, по должности!
Забавы. Игры.
*
В них азарт сидит. Но так как жизнь это не компьютерная игра и нескольких запасных жизней никто не даёт, всё
так быстро и кончается. Но азарт одинаковый.
Азартные. Они уверены, что с ними ничего страшного не случится.

Незаметные.
Когда вдруг исчезают, пропадают из повседневной жизни и прежде незаметные в ней люди... Вдруг
заканчивается их незаметная жизнь. Может быть, не насовсем, а именно в этом месте. Кто-то еще недолго
вспоминает о них. Может быть, их робкую, застенчивую улыбку, какие-то немногие слова, услышанные от них.
Незаметные, легко заменимые, ничем не выдающиеся... Уходят в свои жизни без остатка и следа.
Брак.
*
Морковкин уже давно развёлся со своей первой женой и женился на второй. Лет десять, если не пятнадцать.
Долго. И все благодаря тому, что теперь во втором браке неустанно работал над ошибками, допущенными в
первом.
Как на заводе переделывают брак. Бракованный брак. Отправляют душу, ну или что-то там еще - психическое,
психиатрическое - на переплавку. В плавильный котёл нового брака.
Некоторые реинкарнируются таким образом по три, четыре и больше раз. Бракоделы! Артисты!
*
Мнение.
«Жениться надо тоже куда-то. Равно как и разводиться. Если некуда, то и ни того, ни другого».

1246

В сквере.
Культурно угощаются на скамейке в сквере на Марата. Умные разговоры. Вежливые обороты. Отставленный в
сторону мизинец при поднесении пластикового стаканчика с напитком ко рту. Джентльмены. Ни у леди при них.
Игра.
Может быть, у Г.Б. это какая-то игра с миром людей. Есть какие-то правила этой игры, есть какие-то свойства,
особенности, возможности отдельных людей. Как у шахматных фигур. Эта изначальная заданность и,
одновременно, непредсказуемость поведения человека, которому дана свобода воли, и делают эту игру
интересной. Причудливые комбинации, затяжные партии, блицы, этюды, разборы партий... Вот забава для Г.Б.
Человек с гитарой.
Бородатое, осунувшееся лицо, порванные на коленях и сзади штаны, в руке треснутая гитара с надписью зелёным
маркером «Вова»...
Он перешёл Садовую, идет по Ломоносова в сторону Фонтанки, заглядывая в попутные урны.
И не знает, что если он сейчас оглянется и попросит у того идущего сзади седого и лысого старика, тот ему
скорее всего достанет из кошелька сторублёвку.
Дефекты.
Супруг ей достался с «дефектами».
Насколько отношения бывают холодно-мёртвыми! Будто в спортлото играют. Проигрывают и комкают бумажку
с крестиками. Не очень огорчённые.
Стены.
Калеки с рождения или ставшие калеками в процессе жизни... Они живут с неким абсолютным знанием жизни.
Знают о ней что-то окончательно и бесповоротно определённое. Им это знание дано в придачу с их увечьями.
Перед ними постоянно, необратимо, неустранимо, необоримо – стены. И они знают, что эти стены – навсегда.
Все остальные не знают своих стен. Жизнь превращается в это узнавание.
Город ФМ.
«У вас не будет мелочи? Просто у меня сегодня день рождения».
Детдомовский переросток с заячьей губой. Заговорила с добреньким дядечкой.
Кривая жизнь. Ничего хорошего в ней. У этой заячьей губы.
Иногда и такому бываешь рад. От неприкаянности.
Почувствовался-таки неизбывный ФМ-мир.
Щенок, радостно-любопытный, доверчивый, не знающий еще, чего ждать от этого мира…
Превращается во взрослую беспризорную собаку. И никакого праздника.
Обычное дело.
Она активная. Она динамичная. Она отзывчивая. То есть у неё быстрая ответная реакция. Обратная связь.
Быстрая, как отражение в зеркале. Это может приесться. Это может надоесть. Это может раздражать. Это может
вызвать ненависть. В зяте… Так оно и произошло.
Деревня.
Под старость отправляются доживать на всякие дачи или на родину деревенских предков. В нищету,
неустроенность, заброшенность. Старость и эта нищая жизнь «на земле» будто тянутся друг к другу. И у
городских по преимуществу людей всегда некоторые иллюзии в отношении деревенской жизни. Им она кажется
проще, спокойней…
Она засасывает в свою полунищету.
Фабричные.
*
«Молодость уходит, работа на мебельной фабрике - ни особой зарплаты, ни перспектив...»
В голову приходит нечто подобное при виде тёмного силуэта молодой женщины в демисезонном пальто и платке.
1247

Кто она? Примерно знаешь. В квартале отсюда – мебельная фабрика. Утром к метро почти всегда встречаешь их
– тех, кто идет с ночной смены.
Женщина, почему-то привлёкшая внимание, чуть отстала от своих товарок, идущих вместе небольшой группкой.
Женщина затягивается дымом сигареты на лёгком, ночном еще, морозце, смотрит куда-то вниз - на заледенелый
асфальт. Её бледное лицо с тонкими губами... Не разобрать в утренних сумерках, симпатичная она или нет.
С кем-то она наверное живёт. Кто-то всегда найдётся при желании. Какой-нибудь «охламон» с фабрики. Его
сейчас нет среди тех, кто идёт с ней со смены. Может быть, он работает в другой бригаде или вообще в день.
Водителем погрузчика!
Почему-то кажется, что он вряд ли прибавляет радости в её жизни. Прошли для неё те времена.
Был такой советский фильм – «Женщины». Тоже - про работниц мебельной фабрики.
Но как-то с тех пор будто прибавилось безнадёжности в этой жизни. В «мебельной» и не только. Так кажется.
А эти, что почти нагнали её, тоже наверное со смены, говорят об «обследованиях»: «А чё ей обследоваться-то!»
Эти уже постарше. И у них другой приоритет проблем.
И уже разойдясь с «фабричными», продолжаешь думать что-то унылое.
Думаешь, например, о том, сколько в жизни тратится зря женского материала!
*
Самые некрасивые, самые тусклые, самые потрёпанные... Идут с ночной смены. Предполагаешь, что с мебельной
фабрики, а там – кто их знает! Идут группками. Некоторые с сигаретами. Ведут невесёлые разговоры.
Обычно на людях все веселей, оптимистичней, чем по одиночке. А тут потухшие, озабоченные. Что с ними
делается, когда они сами по себе!
*
Фабричные.
Неказистый фабричный народец. Приезжие. Деревенские, сельские, аульские, кишлачные, поселковые...
Некоторые из них стараются, тянутся, тянутся... Галстуки носят, спинжаки...

Рыночные.
«Ядро мендоля», - написано на ценнике.
«Ты бы хоть правильно писала!» - учит одна продавщица другую.
Рыночные. Сборная из приезжих кавказок, молдаванок, учительниц-пенсионерок, сокращённых институток…
Про «ядра мендоля» написала молоденькая не очень красивая, но миловидная кавказская женщина. У неё лёгкий
характер. Она мило и легкомысленно улыбается. А пожилая конструкторша, а может быть и учительница,
наводящая порядок в правописании, делает свои замечания просто потому, что видит в своей подопечной
существо восприимчивое, неиспорченное, удобное для наставлений.
Будто школа, школьница, учитель, урок…
«Умная девочка, но ленивая. И легкомысленная. Будет плохо учиться - кончит продавцом в овощном магазине
или еще кем-то в том же роде».
Алгебра.
Они все в разной степени, но несчастны. Жизнь к этому их подводит. И чем дальше по шкале времени, тем
несчастнее они становятся.
Возрастающая такая функция.
Эмигранты.
Несколько попавших на глаза биографий уехавших в 80-е. Певица, артистка, какой-то учёный...
В этом теперь видится что-то опрометчивое. Реализация внушённой кем-то идеи. Эта идея прошила, просквозила
всю не столь уж длинную жизнь. И на поверку – что-то жалкое. Нельзя жизнь подчинять головным идеям! Надо
было жить здесь и не выдумывать лучшую жизнь, свободу, благодатные края, тем более - обетованную землю! В
отношении «творческих» работников это особенно очевидно. Кому они там были нужны!
Развод.
*
Развелись с облегчением. Дрожали от радости и нетерпения. Даже были рады друг другу, потому что желание
развестись было обоюдным. Не слышать, не видеть, не терпеть, не подлаживаться под раздражающие,
ненавистные привычки, уехать в разные концы города и забыть напрочь о существовании друг друга! Все начать
сначала, наученными «горьким опытом». Не было ни сожаления, ни обиды на несчастную судьбу. Гора с плеч!
Какое счастье! Впору пойти куда-нибудь в кафе и отметить это событие, весело, счастливо переглядываясь и
1248

стыдясь своего счастья перед публикой кафе – такими будничными, обыкновенными, ничего в жизни не
понимающими.
*
Развод. Крайняя, последняя стадия эволюции отношений.
Психологически, кажется, это почти совсем понятно. Стоит только дать себе большую свободу суждений.
Свободы от ответственности. За слова, поступки... И можно… Даже без обычных в таких случаях эксцессов.
Просто, трезво, без излишних эмоций…
Мысленно придумываются, выстраиваются какие-то приемлемые варианты...
Тестируют самих себя на готовность к разного рода последующим трудностям и так далее. Чуть ли ни план
мероприятий составляется! Умозрительно.
Многие на этой стадии останавливаются. Известная вещь – некуда расходиться!
*
Разводятся. Обнаружили друг в друге мерзкие качества. Непереносимые.
Пожили, пожили и обнаружили.
*
Расформированная семья. Потеряла знамя. Уж не любви ли? Что-то вроде того.
*
Ушёл. От ежедневного преломления себя в мутном стекле быто-семейной жизни.
*
Вместо обычного при разводе: «не сошлись характерами» она сказала: «Не сошлись темпераментами».
И понимай как знаешь!

8 января.
Народ притихший какой-то. Если не сказать пришибленный. Кажется странным, что елки уже не продают, и
авосек с мандаринами в руках у прохожих не видно.
Вселенский юмор.
А может быть, это гнев ГБ? Или не гнев, а то, что обычно и бывает с людьми – что-то на полуиздёвке, ироничное,
внешне забавное. Такое характерное проявление вселенского юмора. Не то чтобы ГБ баловался людьми, но он
позволяет им пользоваться своим несовершенным разумением, а потом демонстрирует печальные результаты
этой детской самостоятельности.
Папа знает.
«Четыре с половиной миллиона стоит».
Папа разбирается в том, сколько стоит машина, стоящая у тротуара. На ходу объясняет сыну.
Может быть, эта машина несколько унижает достоинство этого папаши. Идущего с семейством пешком по
Разъезжей.
Но он не сдаётся. Вот он уже знает, сколько такая может стоить. Стремится!
Мороженое.
Мама и сын медленно идут по дороге от станции и едят на ходу мороженое.
Мальчик сосредоточен на этом занятии, ест палочкой и боится обронить хоть кусочек.
Мама наоборот не замечает своего занятия. Мысли её где-то витают.
Тёплый, солнечный, осенний день.
И в общем-то им хорошо.
«Восточная» семья.
Она красивая? Имеет ли он право? Так-то уж! Он отчитывает ее, кричит на нее на всю улицу.
Она не ропщет. Катит перед собой детскую коляску, втянув голову в плечи.
Как у них заведено? Может, не только в красоте дело? Не в том, что у неё унылое большеносое лицо? Может
быть, у них иначе и не бывает? Строго! «Жена да боится мужа своего!»
И все же сразу думаешь, а имеет ли он право? А если бы она была красавица, от которой у него подкашивались
ноги в коленях?
У этого мачо! Бывает. Но не в этом случае.

1249

Тётя Настя.
*
Тётя Настя - сменный мастер в котельной.
Она чувствует себя капитаном крейсера. Двухтрубного: у котельной две черные трубы.
У неё и Вахтенный журнал имеется.
«Растопили котёл № 5 в 0.20.»
«В 16.10 фильтр № 2 выведен в резерв. Включён фильтр № 1».
Сама заполняет журнал, а вахтенный матрос только показания снимает.
*
Тётя Настя живёт одна.
«Одинокая», - она так как-то и сказала про себя, глядя куда-то в свою уже немолодую жизнь.
У неё есть мужчина.
Как-то он пришёл ней - её мужчина. Подвыпивши. На потрескавшихся губах синие полоски запёкшегося
красного вина…
Он уселся в застеклённой будке, служащей укрытием от шума оборудования и долго разговаривал с молодой
машинисткой, совсем забыв тётю Настю - женщину, которой он мужчина.
Наконец тётя Настя не вытерпела, послала машинистку снимать показания, а кавалера выставила на улицу.
*
Тётя Настя о шабашниках.
- Он же еле на ногах стоит! Упадёт еще!
- А это мне все равно. Он расписался, а там пусть падает. Если бы он не расписался и полез… Бог с ним. Мне вон
того молодого жалко. Такой молодой, а уже из горлышка водку пьёт.
*
Тётя Настя из деревни Смоленской губернии. После войны таскала плуг. Старые женщины пахали, молодые
тянули плуг.
Поёт тем голосом деревенской девчонки:
«Просыпается с рассветом вся Советская страна».
На ходу, аккуратно, старательно выговаривая слова.
Как выучили в школе.
*
Тётя Настя вспоминает.
«Зачем ворошить прошлое?»
Тётю Настю не перебиваешь. Ждёшь, что она сама все объяснит.
Она рассказывает какими-то отдельными кусочками - картинками из ее сельского детства. Военного.
«По снегу за селом в сумрачный день бежали двое к дальнему лесу. Им в спину – выстрелы. Полицаи с
повязками…»
«Эти двое пришли ночью, остановились в крайней избе, поели и легли спать. Утром старуха побежала в
комендатуру. Два-три немца, пяток полицаев».
«Одного из двух добили раненого, другого поймали и долго мучили, прежде чем убить».
«В наше время стали выяснять, куда делись те двое? Люди порассказали. Племянник мачехи... Восемнадцать лет.
Дурак. Дали винтовку, он и пошёл».
«Зачем ворошить прошлое?» - опять повторила тётя Настя. Что-то она хотела этим сказать... Что-то хотела.
А перед глазами - будто на экране - кино про войну.
Бежали по снежной целине, утопая в сугробах, двое. Бежали к узкой полоске леса впереди. Был серенький
предвесенний день. Лаяли собаки. Щелкали выстрелы. Слышались крики.
*
Тётя Настя была в отпуске, но сидела дома и в деревню к себе не поехала. Боится, что обворуют, пока её не будет
дома. Что у неё красть? Самое ценное – швейная машина...
- А страшно.
- Что ж страшного?
- Страшно. У нас там обокрали одного. Я была там. Вещи разбросаны… Страшно. Всё равно страшно.

Характер.
Государственные чиновники, начальники, простые работяги... Да кто бы ни был! Они все! Иногда удивляешься!
В случае чего, в последний момент, если прижмёт, что не отвертеться, если возьмут за жабры... Они только на
минуту задумаются. А потом у них – как второе дыхание! Испуг сменится полусумасшедшим блеском в глазах.
Кто у нас чего боится!
Это не поддаётся логике и объясняется только специфическим, выделанным на бескрайних российских просторах
характером.
«Воли хочу!»
1250

Или как в анекдоте про Штирлица: «Вот такой я человек!»
Не скрутить, короче, в бараний рог.
Курение.
Работницы с мебельной. Пыхтят сигаретами на ходу, возвращаясь домой с ночной смены.
Что им это курение, когда они уже не один десяток лет работают на их вредном производстве, может быть даже,
в каком-нибудь наивреднючем лако-красочном цеху! Что им можно сказать о вреде курения!
Как-то они уже давно согласились на все это. Теперь уже поздно что-то менять. Да и на что! Так и живут. Все о
себе понимая. И даже ни на что не надеясь.
Братишки.
У Олеши есть воспоминание:
«Однажды, когда я возвращался по улицам темной, блокированной английским крейсером Одессы, вдруг
выбежали из-за угла матросы в полутёмных лентах и, как видно, совершая какую-то операцию, тут же
вбежали в переулок. Затем один выбежал из переулка и спросил меня, в тот ли переулок они попали, как
называется... И я помню, что он крикнул мне, спрашивая:
- Братишка!
Я был братишкой матросов. Как только не обращались ко мне за жизнь - даже "маэстро"! "Браво, маэстро!" кричал мне болгарин Пантелеев - концертмейстер, на каком-то вечере поэтов в Одессе, но, когда мне бывает на
душе
плохо,
я
вспоминаю,
что
именно
этот
оклик
трепетал
у
меня
на
плече:
- Братишка!»
Есть что-то общее в отношении к событиям гражданской войны у этих «братишек» и у ополченцев Новороссии.
Это один и тот же тип людей, будто только и ждущих «своего» времени, в котором они только и могут понастоящему показать себя.
В обычной жизни они никак не проявляются, самые обыкновенные – трамвайные люди. Не дураки выпить,
футбол, рыбалки, мотоциклы, автомобили... Но приходит их время. Из начальства – только те же свои парни,
«братишки» - Гиви с Моторолой. Жизнь начинает обходиться без многих тупых и непереносимо мерзких
условностей, и можно все по справедливости! Можно скотине и сволочи сразу, немедленно дать в морду. Кругом
только свои! Жизнь очищается! Это то, о чем они всю жизнь мечтали. Всё при них. Надеяться только на себя.
Никто не указ. И можно всё сделать в лучшем виде!

Пить или рулить?
Как только появляется машина, и надо теперь в жизни выбирать: пить или рулить, появление альтернативы, и
довольно жёсткой, как-то сдвигает народ в сторону питья. Всегда теперь надо как бы стремиться воспользоваться
случаем, а то ведь захочешь – и нельзя! Жизнь теперь поделена на две части на питье и на вождение машины.
Канат.
Судьбы – как ниточки. Тянутся, сплетаются, запутываются, обрываются. ..
У каждого человека своё представление о этой жизни. У каждой ниточки.
Жизнь страны – сплетение индивидуальных судеб. Вьётся, тянется в будущее этот толстый корабельный
швартовый канат.
Тут, для уменьшения пафоса, надо вспомнить о требованиях к отбраковке и дефектации канатов и тросов из
правил безопасности при эксплуатации грузоподъёмных механизмов.
Просто живут.
Простой народец. Существует будто вопреки всяким глобальным конспирологическим теориям. Настолько
мелкий, что проваливается сквозь достаточно крупные ячейки этого структурного каркаса современного мира.
Будто сами по себе.
Телефонный звонок.
- Позвоните Воробьёву!
- Как его зовут?
– Борис Александрович.
– Борис Саныча, пожалуйста… Боря, здравствуй, это Мищенко...
Человек, который научен решать вопросы. Не то чтобы «умеет» их решать, а просто «научен». И решает по своим
понятиям.

1251

Встречи.
Кто они? Эти немолодые, идущие, держась за руки, сосредоточенные на себе… Каковы при ближнем знакомстве?
К чему эта всклокоченная с проседью борода? Что он об этом думает? Какими словами? Может быть из-за своей
бросающейся в глаза специфичности, непохожести с ними будет невозможно общение. Может быть, они что-то
сразу скажут и как отрежут. Они сами по себе, мир сам по себе.
Может быть, какая-то прихотливая, необычная жизнь научила их отгораживаться непреодолимо, невменяемо,
глухо…
Их встречаешь иногда. То тут в этом переулке, то рядом.
К ним не приблизиться. Ни под каким видом, никак. Разве – через разрушение их странной, обращающей на себя
внимание общности, их отстранённости…
Собака.
Старушка подсела в Сусанино. Напротив нее села на следующей платформе пара младшего стариковского
возраста. С ними была собака. Желто-серая дворняга с умной доброй мордой. Уши мягкие, висячие, глаза карие.
И лоб морщит.
Старушка какое-то время смотрела на дворнягу, а потом вспомнила о двух своих собаках, оставшихся в деревне,
а потом о соседской, которая очень умна - изображает санки, служит, поет...
И между прочим, отметила старушка, не выносит пьяниц.
Пассажиры, что сидели напротив, никак не реагировали на это замечание.
Мужик с худым лицом, чуть горбатым носом был явно питейной наружности.
Старушка еще несколько раз поминала пьяниц: «Четверо за весну умерли от переохлаждения. А один сжег свой
дом».
Поток.
Все эти люди… На остановках, на станциях метро, встречные и идущие в ту же сторону.
Все они живут своими жизнями. Просыпаются каждый день, умываются, завтракают, прощаются до вечера со
своими близкими, идут куда-то по морозным улицам, едут в автомобилях и на метро.
Их чужие, наполненные жизни. С теплом и запахом. С копошением мыслей.
Они чего-то хотят, но больше безропотно следуют. Движимые. Безличными силами. Они плывут неспешным
потоком по каким-то руслам этого общего на всех мира. Единицы жизни. Теплящиеся.
В театр.
«К ней не приставайте! Она идет в театр. Она готовится к чему-то значительному, серьёзному, культурному...
Она должна быть собранной, сосредоточенной. И хоть чуть-чуть духовно выше всей этой не приобщённой к
таинствам искусства уличной публики. Она идет в театр».
На Лиговке.
Брючки из легкого в цветочек шелка. Сигарета курится как-то отчаянно. Никто ее не любит в достаточной
степени. Гоняют вот. С бумагами по вонючей Лиговке.
Что-то не вытанцовывается. Не прорисовывается.
В зеркалах чужих интересующихся глаз и просто в зеркалах – все как будто в порядке. А так… Непонятно.
Трое.
И никакого конфликта в этом треугольнике! Будто это не любовный, а просто геометрический треугольник.
Треугольник АВС.
И такое бывает.
Смотреть или не смотреть?
Узбеки на Достоевского. Попались. Не смотрят на встречных. На всякий случай.
Как они получаются – такие? Не смеющие в лица смотреть. Это ж должно начинаться очень давно, может быть, с
детства. Кишлачного. Или аульного. Или аильного. Вряд ли они такие только в СП. Это бывает, когда человек
для себя сознает, в какой мир он попал и кто он такой в этом мире. И это понимание его подавляет, делает вот
таким – не умеющим или не смеющим смотреть в глаза.
А вот был такой во дворе на Фрунзе будущий военмор Авраменко. Не боявшийся никого. Тоже с детства с ним
такое. Папа у него ходил в морской форме капитана второго ранга, был участником войны. Моряком! В
сухопутном городе это бросалось в глаза и несколько удивляло. Может быть, в этом дело. У отца ордена. На 9
мая это смотрелось! Не за просто так, надо полагать. И сын пошёл в адмиралы.
Допускаешь, что и у него были обстоятельства, при которых он не смотрел в глаза. Но это наверное другого
качества история.
1252

Пешеходы.
*
Вот ведь идут по улице простые российские пешеходы. Наверняка же они все поголовно честные и
добропорядочные. Хотя бы потому, что не поставлены в условия соблазнов начальской вседозволенности. По
жизни честные. Идут себе!
*
Какой-то человек. Он идет навстречу, проходит мимо...
И ничего он не может о себе рассказать. Ни о себе, ни о своей жизни... Есть, конечно, что рассказать, но
наверняка не сможет. Мало кто вообще может.
*
Две негритоски с тоской в глазах прошли мимо по Звенигородской, катя за собой свои чемоданы.
*
Этот короткий взгляд на ходу. Эта встреча взглядом на ходу с чужой жизнью...
Глаза – известное дело – зеркало души. Вот эту душу и увидишь на мгновение в чужом взгляде.
Увидишь подлинного человека.
*
На её куртке - «Алиса», на рюкзаке – Цой.
Она несколько раз оглядывалась, будто кого-то искала. Такая чистенькая неиспорченная домашняя девушка с
длинными распущенными волосами.
Теперь у неё будет свой номер в рабочей тетради.
*
Мир, улица, люди...
Почти как «ночь, улица, фонарь, аптека...»
А зачем?
Эти свидетельства их существования в этой жизни, на этой земле, в этом городе...
Может быть, единственные свидетельства, которые останутся в условно-относительной вечности текстов,
которые попадут в «Мир...», а затем осядут где-то во мраке и тишине серверов Интернета.
Свидетельства - в пустяках, конечно. В обрывках разговоров, в деталях внешности, в выражении лиц, в
особенностях поведения и в других человеческих проявлениях, которые почему-то захотелось запечатлеть,
сохранить. Для чего-то.
Для какого-то неизвестного будущего? Человеческого.
Нельзя сказать, что они всю жизнь об этом мечтали – попасть на карандаш к безвестному автору районного
масштаба. У них и в мыслях нет ничего подобного. Идут себе, болтают, смеются... Живут!
Но в случае чего, если им как следует объяснить... Наверное возражать бы не стали.
Их «посчитали», их заметили, их учли в этом мире. Хоть таким образом.

Хитрость.
Хочет как-то хитро прожить жизнь. Видно по всему. По лицу, по одежде, по всему внешнему виду...
И видно, что он не преуспел пока в этой хитрой жизни. Что-то ищет, оглядывается, всматривается в прохожих...
Может быть, прикидывает, к чему приложить свою хитрость.
Биографии.
Актёры из передачи Филатова «Чтобы помнили».
Почему так у них? Почти у всех!
Какая-то «расшатанность» судьбы. Некая закономерность. Будто не справились с управлением. Что-то, наверное,
в этом роде.
Наверное и о большинстве смертных можно сказать то же самое. Не очень справляются со своими жизнями.
За стеной.
Внутренняя физиологическая жизнь. Самоуглублённое переваривание пищи, прислушивание к тому, что делается
в печени, ноге, мочевом пузыре, прямой кишке…
И это тоже можно назвать «внутренним миром».
Хлюпающее, икающее, отрыгивающее, сявкающее, бормочущее, заспанное, неряшливое, нечистое, суетливое
существо за стенкой. Оно поздно ложится. До поздней ночи слышен его дегенеративный смех, сюсюкание,
пришепётывание, хруст, шарканье-топание ботинок, употребляемых вместо домашних тапочек, звон ключей, лязг
дверей, запираемых даже для того, чтобы сходить по малой нужде.
1253

Это существо уже два месяца здесь живёт.
Федя.
Грустная короткая жизнь. Вызывающая недоумение.
Крикливый, плаксивый младенец. Унылый подросток, тугодум, молчун.
И вот уже вполне себе взрослый. Его постоянно что-то раздражает. Бестолковый напарник в мастерской,
начальство, новости по телевизору... Даже щетина на щеках, от которой надо каждое утро избавляться, запершись
в ванной.
Чуть выпьет - делается подозрительным, агрессивным, буйным.
«Федя, тебе нельзя пить. Ты плохо кончишь», - объясняет ему соседка на следующий день. Федя кривится и
молчит. Соседка напоминает ему покойную маму.
Он жуёт бутерброд с варёной колбасой, отхлёбывая чай из щербатой кружки.
За окном затянутое тучами небо. Утро начинается.
У Феди еще есть время в этой грустной короткой жизни.
«Явился!»
Улыбка. Блаженненькая. Реакция на ругань свирепой жены.
Ну, конечно, свирепость эта неспроста. Блаженность-то его пропойческая!
И он еще себя покажет.
Превратности судьбы.
Они прожили лет по сорок-пятьдесят на этой земле. Убийца и им убиенный. И не предполагали, что их дорожки
когда-нибудь пересекутся. Они прожили жизни не подозревая о существовании друг друга. И вот что-то вдруг
соединило их жизни.
Они встретились однажды, и один убил другого. Как наехавшие одна на другую строчки. И одна зачеркнула
другую.
И еще эти строчки из старого стихотворения:
«...Ты скажи,
Как из этой неволи
Предназначенности
Ускользнуть?
Боже мой,
Мне убить тебя что ли,
Чтоб причастность к тебе ощутить?»
Элемент.
Такой уж он элемент. У него только ему свойственные реакции. Ну не золото он и даже не серебро. Он где-то в
середине таблицы. Шипит, бурлит, окисляется, только что не взрывается. Такая реакция. Такой элемент.
Деньги.
Бракоразводные разговоры начались почти сразу и продолжались все три года. Деньги, деньги… И никакого
романтизма, никакого абстракционизма…
- То приносишь восемнадцать, то восемь… Да пошёл ты к черту!
Кавказец и блондинка.
Они выясняют отношения. Прилюдно. Посреди улицы. В потоке спешащих прохожих.
Она выше его. Говорит громче и эмоциональней.
Кавказец хмурится, искоса смотрит по сторонам.
И говорит медленно, тихо.
Холодно спокоен как сталь кинжала.
Не иначе - зарезать может!
Белочка.
В этот особый кармашек он складывает мелкие – пяти-десяти копеечные монетки. Для бросания в фонтаны,
пруды, озера, реки, моря, океаны и другие водоёмы с целью возвращения к этим водоёмам согласно примете.
В особый кармашек, самые мелкие монеты, откладывание…
Как белочка заготавливает орешки на зиму.
1254

В этом сказывается изощрённый жизненный опыт, сложное понимание и отношение к жизни. Не просто так –
бездумно, легкомысленно, без понятия…
Странники.
Какие живописные бомжи! Длиннобородые, с прямыми спинами, опрятные…
Сидя на садовой скамейке друг против друга, едят что-то с расстеленной газеты. Ложками.
Опрятные и едят ложками, но всё же бомжи. Загорелые и одетые во всепогодные многосезонные одежды – какието то ли плащи, то ли длинные куртки.
Едят с непокрытыми головами.
Может быть, они те, кого раньше называли странниками. А вовсе не бомжи.
Железный человек.
Человек, слаб, хрупок... Жаростоек, твёрд, но хрупок... Или упруг, стоек, но… Или пластичен, изменчив,
нестоек…
По-разному железные люди.
Из жизни манекенов.
*
У них элегантные позы. Они будто все куда-то спешат. Легкие, стройные, одетые с иголочки в стильную одежду.
У них хорошая компания. Может быть, они дружат со школьной скамьи. Из обеспеченных семей. Изящные,
раскованные, жизнерадостные… Этому впечатлению не вредит даже то, что у них нет голов, и из воротников
небрежно расстёгнутых у ворота рубашек торчат гладкие пенёчки шей. Что же, они работают манекенами по
верхней одежде, а не по шляпам. Зачем им головы?
*
Безголовый манекен - на подоконнике окна в цокольном этаже. Смотрит на освещённую фонарями улицу из
мрака комнаты за его спиной. Всю ночь смотрит. Хоть и безголовый. Страшнее, что безголовый. Нависая над
улицей, над прохожими, которые чувствуют его зловещее соглядатайство, проходя мимо окна.
Добавляется тоски к этому утру понедельника, к темной пустынной улице, к этому дожившему до глубокой
осени миру...
*
Ямочка на коленке. У манекенши. Или у манекенки? Или у манекеницы? У манекена женского рода.
Где еще её увидишь! Эту ямочку. Что-то будто напоминающую. Что-то живое.
Живую плоть.
*
- Манекен женского пола?
- Они как ангелы: одна только видимость пола.
*
Еще не всякий манекен способен красиво носить костюмы!
*
У манекена есть характер. Выразительные руки. Чуть отставлена нога. Поза раскована…
Что-то он о себе понимает.
*
То ли выставка скульптур, то ли магазин торгового оборудования с голыми манекенами в витринах.
Шутка! Магазин это, а никакой не вернисаж.
Они стоят, полные нудистского достоинства, целыми семействами. От мала до велика.
*
Скромная «манекенка» за витринным стеклом. Все в нахальных позах, а она скромно сложила перед собой руки,
потупила глаза.
*
Мальчик-манекен в витрине. Такое умное лицо! Хороший, послушный мальчик. Его уже жалко.
Наверное с этого началась идея того голливудского фильма про Дэвида, мальчика-робота, который хотел, чтобы у
него была мама.
*
Босиком, наскоро одетые, в разных витринных окнах. Манекены.
Разлучены!
*
Семья манекенов в витрине.
*
Худая манекенка. И что с такой фигурой можно родить!
*
Взрослый манекен.
*
1255

Художественные торсы в витрине магазина торгового оборудования.
Торсы достойные резца, если не Микеланджело, то, по крайней мере, Матвеева.
*
Худая манекенка. И что с такой фигурой можно родить!
*
Манекены в витрине были одеты, вернее полуодеты, в кусочки бумаги. Что-то вроде обёрточной бумаги, белой с
какими-то надписями. И мужские манекены и женские.
И это всё смотрелось как высокая мода.
О чем это говорит? Наверное о том, что на красивое тело что ни надень…
Говорит об избыточности искусства моды.
*
Манекен сидела в витрине голой спиной к улице и притягивала взгляды слабовидящих мужчин.
*
Нездоровый цвет лица у этой манекенной головы, продающей вязанные шапочки.
*
«Живые манекены», - так писали о впервые появившихся сто лет назад моделях.
*
«Манекен. Пустая оболочка! Видимость!» - поразительное открытие.
*
- Почему Г.Б. не сделал людей вечно молодыми и красивыми?
- Как манекены? Или как фарфоровые куклы, как восковые фигуры?
- Ну, почему же?
- Ни морщинки, румянец во всю щёку, ясные красивые глаза, стройные фигуры, неутомимые, спокойные...
- Скажешь тоже!
- В самом деле, почему?
*
Несчастненькое личико головы-манекена в витрине. Розовые губки. Печальный взгляд. Одна голова. В вязаной
шапочке.
И её сестричка-близняшка в другом окне. В шапочке другого цвета. Чтобы они не перепутали.
*
При его способности одухотворять неодухотворенное...
Набор манекенов в его большой квартире. Жена и даже любовница. Они не капризничают, не говорят, что им не
до него, у них ровное настроение…
Приятели, знакомые… Умные собеседники. Никогда не перебивают, всё выслушивают.
Только детей нет. «Они шумят».
А на самом деле он боялся. Страшно. В эти игры с детьми играть нельзя.
*
Девушки-манекены. Стоят босые в одних пальто.

В одном кадре.
Старушка с лицом старой учительницы уговаривает, по-видимому, сына идти домой.
Говорит по-учительски спокойно, будто не пьяного уговаривает, а ученика вразумляет подтянуть успеваемость.
Воспитательный процесс и обычное бытовое пьянство... И все это в одном кадре.
Вся длинная, разнообразная, обманная жизнь. Мысли, лица, слова, понятия из разных жизней... Все это вдруг
сошлось в одной уличной картинке сумрачным питерским вечером.
Ценности.
«Материальные ценности не имеют ценности».
Чижикову всегда хотелось услышать от Лизы нечто подобное, а не самому обращать на это ее внимание.
«Слава Богу, - говорил он ей, - встречаются иногда люди, которые “никогда не стоят в очередях”», - как бы
подводил он Лизу к пониманию своей мысли. И видя сомнения в её глазах добавлял: «Их не так много, но они
были и есть».
Лиза же совсем этого не понимала.
Чижикову именно этого не хватало в ней. Будто от этого зависело обретение некой законченной картины
действительности.
Такой вот идеализм тире идиотизм, как любил выражаться один его бывший сослуживец.
Чижиков оскорблённо насупился. Но потом как бы частично согласился:
«Конечно, здесь есть свои мерзкие крайности».
1256

Помощь.
Невозможность настоящей, исчерпывающе полноценной помощи друг другу. При то, что все живут примерно на
одном не слишком высоком уровне достатка.
Только нечто обозначающее помощь. Не «имитирующее», конечно, - это уже передёргивание. Но именно что-то
только лишь символическое, посильное... Как если деньги на производстве сдают на что-то такое.
Символизирующее материальную, а больше моральную поддержку. «Чем можем».
Да и то правда: чем по-настоящему можно помочь!
Сильно и не надеются. Каждый свою жизнь тянет самостоятельно.

Зал прилёта.
Толпится народ перед дверями, через которые выпускают прилетевших в аэропорт Пулково.
Много китайских граждан. Для них теперь даже всегда делают объявления по громкой связи на китайском языке.
По-русски, по-английски и по-китайски.
Открылись двери, пошёл народ.
Одними из первых отдельной группой выходят с тележками, наполненными чемоданами, какие-то китайцы.
Думаешь, вот к ним сейчас подбегут стоящие рядом смешливые и беспокойные молодые люди. Подбегут
обниматься, целоваться... И в толпе встречающих станет посвободней. Но нет! Не так скоро! Это китайцы не этих
китайцев. И ничего ведь не перепутают! Они точно знают своих китайцев. У них глаз натренированный.
Наконец все встречающие расхватали своих приезжающих, и выход в зал прибытия почти обезлюдел.
А этой китаянке не досталось ни одного встречающего! И она теперь не знает, куда катить свой чемодан.
Хитрое лицо.
Хитрый. С хитрым лицом. Можно таким прожить всю жизнь?
А можно ли не хитрить? Обходиться без хитрости. Что-то вроде того, как это с одним знакомым происходит. У
него такой, можно сказать, дефект жизненный. Не хитрит – и всё! В ущерб себе. Но если по-другому ему
невозможно!
Последствия – и того, и другого способа жизни – однозначны ли они?
Вот этот дохитрился до хитрого лица. Перекосило его, щеки надуло, неспокойные глазки сузило...
А еще про таких некультурно говорят: «хитро-опый».
Пробуют.
«Вообще, им не позавидуешь! Бросаются в отношения, кидаются в брак как в омут - с головой!
Это на их-то - ниже нижнего - ступени социальной лестницы! Когда по жизни бывает одна-две стиральных
машины, столько же холодильников, про квартиру и говорить нечего!
Так что, сплошной риск. Ведь без любви! Чтобы хоть как-то.
Просто: ”Давай попробуем!”
Можно ведь так попасть! Да и если не попасть, то все равно - с ровными как стиральная доска чувствами! “Кому
они нужны – эти чувства!”
И изо дня в день, из года в год! Десятилетиями!
Да, им не позавидуешь».
Странности.
Он, конечно, в чем-то был полезен в домашней обстановке. Не бесполезен, можно сказать.
А его странности не такие уж страшные! Есть странности куда как неприятней. А у него странности
объяснительные и не опасные для окружающих.
Половиком прикидывается. А что! Можно ноги вытирать. Кому от этого плохо!
Лодочки.
Молодые, ПТУ-шного вида, недокормленные... Совсем еще дети.
Их судьба... Они, как маленькие лодочки, качаются на волнах жизни. Утлые судёнышки.
Что их ждёт? Как им уберечься?
Диета.
*
- Больше ничего из белков дома нет...
Правильно думают. Диетически. Изучили научные основы. Что и сколько можно есть, а что нельзя или немного.
Правильно выражают свои диетические мысли. Не горох и фасоль у них, а белки.
1257

«- У тебя из еды что-то дома есть?
- Только горох. Больше ничего из белков дома нет».
По сути, больше ни о чём не думают – только о еде. От которой можно не потолстеть.
- Нужна сбалансированная диета.
- Больше толстеют, конечно, от простых углеводов.
- Может быть, углеводы она вообще дома не держит.
- «Сладкую смерть» - если по-народному.
В общем, всё у них не просто так. Но они ещё совсем молодые. Берегут фигуру смолоду. Студентки. Курсистки.
Правильно думающие.
*
«Выбери самую вкусную диету и худей на здоровье!»
*
Диетическое голодание.
«Так есть хочется! Может быть угольные таблетки съесть?»
*
«Она и так постоянно мучается! Зачем ей пост, когда у неё диета!»
*
«Кошку посадила на диету вместе с собой».
*
Объявить диету вместо голодовки. «Диета протеста».
*
Еще один вариант диеты: «Утром кофе “Турбослим”, вечером чай “Турбослим”».
*
- Стакан воды и поцелуй жены - на завтрак.
- А у кого нет жены?
*
«Гости! Всю диетическую жизнь порушили!»
*
В институт мозга. Лечить от избыточного веса.
*
- Знаешь диету по системе Ковалова?
- Ну?
- Запиши! Утром - чай. В обед – баян. А вечером - собрание.
- Кто такой Ковалов?

«Трамвайные» люди.
*
«Трамвайные люди». Еще одно наименование. Наряду с «асфальтовыми людьми» и «низовыми людьми».
И еще одно, позаимствованное у Стенджера. Его книга «Квантовая космология для пешеходов».
«Асфальтовые» люди, «трамвайные», «низовые» люди и просто пешеходы».
Несколько определений для этой основной, самой большой части народонаселения.
*
Можно и так: «Автобусные люди».
Теория трамвайно-автобусных людей. О них больше ничего не сказать. Только эти эпизодики.
Многотиражка, передовики, футболисты с их голами и точными передачами.
Это не сам человек, это и не на мгновение заслонённый человек. Это его литературный эквивалент. Может быть,
это то, что останется от них. Как фотография на память. От Щеколдина в прозе. Очень маленький человек. Очень.
Человек из автобуса. Человек из метро. Уловить что-то в их жизни. Увидеть это сверху, целиком, одним
взглядом. Это возможно. С любым. Не говоря уже о них. Как это происходит? С ними. И с другими. Почему?
Акакий и тот, как его, Поприщин... По униженным мыслям. Генеральские дочки... Проследить. С помощью
собачек.
*
«Палата № 6».
«- Боже мой, боже мой... Да, да... Вы как-то изволили говорить, что в России нет философии, но
философствуют все, даже мелюзга. Но ведь от философствования мелюзги никому нет вреда, - сказал
Андрей Ефимыч таким тоном, как будто хотел заплакать и разжалобить. - Зачем же, дорогой мой, этот
1258

злорадный смех? И как не философствовать этой мелюзге, если она не удовлетворена? Умному,
образованному, гордому, свободолюбивому человеку, подобию божию, нет другого выхода, как идти лекарем в
грязный, глупый городишко, и всю жизнь банки, пиявки, горчишники! Шарлатанство, узкость, пошлость! О
боже мой!»
«Мелюзга» - в дополнение к «трамвайным», «асфальтовым» и прочим людишкам.
Схоластические разговоры персонажей Чехова. И одновременное с ними существование Коха, Пастера
(упоминаемые в тексте), Менделеева... Людей дела, людей реальных и интересных проблем познания этого мира.
Они должны были недоумевать, читая такие схоластические вещи. Но у Чехова и была задача не обмануть себя и
читателя «передовыми» людьми, которые в общей массе погоды не делали.
«Асфальтовые», «трамвайные», «низовые» люди. Соответствующие времени. А может быть, соответствующие
тому, что над временем, вне времени. Символизируя безнадёжность человечества.
Но это слишком мрачно. В духе «Палаты № 6».
*
Принципиально не имеет автомобиля. Чтобы быть ближе к автобусно-трамвайному народу и чтобы не
увеличивать нагрузку на экологию. Вон! Поехал, поехал!
*
Походы в «Ашан» по субботам. Это помимо какой-то бытовой необходимости связано с формированием некой
психологической устойчивости. Что-то будто бы основательное в простом посещении магазина. Значит, есть и у
«трамвайных» людей возможность для совершения, пусть и не такого престижного, как бывает у некоторых,
шопинга.
*
Схоластическо-сказочные представления о принцессах. Сказочная принцесса – это такое символическое
существо, олицетворяющее представления «трамвайных» людей о знатности, богатстве, красоте, счастливой
жизни, жизненной удаче... Самый верх в иерархии воображаемых существ, недосягаемых и потому
притягательных.
«Старая, старая сказка», «Красотка», «Бременские музыканты» и т.д.».
*
Алексей Лосев. «Я сослан в ХХ век...» т.2.
Страницы дневника, посвящённые Ольге Романовой.
«Объект моего внимания довольно необычный. Мой декан вечно откапывает какие-нибудь штуки. Сегодня он
откопал два портрета великой княжны Ольги Николаевны, которые оказались настолько содержательными и
стильными, что я не замедлил их отобрать у него, чтобы подробнее всмотреться в это удивительное лицо и
посвятить княгине одну-две странички моего дневника. Это было около шести часов вечера, когда я впервые
увидал Ольгу Николаевну. И после этого времени, вплоть до того момента, когда сел писать эти строки, ощущал
в себе странные приливы дионисизма, в котором эротизм и стильность буквально отрывали меня от Гуссерля и
заставляли ходить по комнате и думать об этом удивительном видении. Такое же видение посетило меня в
Берлине, после чего тоже не мог заниматься и все думал, думал; думал о той таинственной и страшной
глубине, которую скрывает в себе эта спокойная оболочка внешнего мира; думал о тех тайнах, которых не
лишена и наша серая трамвайная жизнь, о тех экстазах и восторгах, которым есть место даже за этими
незаметными, бессодержательными и бледными фигурами, лицами, словами. И тогда, в Берлине, я был пронизан
одним взором, который подействовал на меня с такой силой, которую можно назвать только физической. «Все
куда–то исчезло, — писал я, — и трамвай, и мои бумаги, и мостовая, на которую я стал бессмысленно
смотреть». Я был пронизан этим электрическим током глаз, и всего себя ощущал в какой–то невиданной и
нежданной атмосфере электрических токов. Вот каковы бывают женщины. И к ним принадлежит Ольга
Николаевна».
*
Трудно представить теперь счастливую реализацию той романтической истории. А тогда - никаких вопросов!
Люблю, говорит, её и никаких гвоздей! Безумное в этой земной жизни бездумное бесстрашие. Не пугали ни
возраст, ни бытовые сложности, ни сложности психологические. Вынь да положь! Совершенно не держал в
голове проблему судьбы совсем простой, невыдающейся женщины, которая хочет обыкновенную семью, детей,
простую жизнь, а не сомнительные страсти.
Вот это реальность простой трамвайно-асфальтовой, низовой жизни.
*
Эта VIP-жизнь, о которой у большинства обычных людей нет ни малейших понятий. Не считая тех, что,
почерпнуты из кинематографа, который только на этом социальном этаже только и пасётся. Топ-менеджеры,
исполнительные директоры, олигархи и их детки, коттеджи, иномарки, счета в банках, рестораны, острова в
океане...
А они простые трамвайные люди. Они, конечно, слышали из телевизора о «социальных лифтах». Но как-то уже
давно решили, что это не про них. Амбиции не те. И как-то обходятся без всего этого. Так проще.

1259

Оказывается.
Как, оказывается, трудно удержать семейную жизнь от безобразия, предательства, мерзости, легкомыслия,
лёгкости, глупости!
Всю жизнь думалось, что ему это как-то в виде исключения удавалось. Куда там! Провальный семейный проект.
Безнадёжно провальный. Такой еще поискать!
А вот его простодушные родственники из Саратова. Как будто безупречно идеальный случай. Сорокалетний
семейный стаж без всяких мерзких осложнений! Просто жили, добывали копейку, старались, растили детей,
поругивались по мелочам, но в целом... И близко не было искать еще что-то, какое-то особенное.
«На свадьбах пили белое вино
Ходили на работу и в кино,.
Гробы на полотенцах выносили,
И друг у друга денег в долг просили...»
Какая-то естественно-природная жизненная мудрость.
Можно не поверить, если бы не видеть это воочию.
Простодушные? Да, простодушные!
Может быть, в этом дело!
То простодушие, которым некоторым и многим не хватает.
Или надо быть сознательно «идейным»? Быть с какими-то правилами. И ей, и ему. Может быть, религиозными
правилами!
Или просто жить какими-то высшими интересами. Как гайдаровские девушки.
Которые, возможно, живут только на страницах книг Гайдара.
Не передать.
Старая тетрадь:
«Деревня.
Место, где материальные заботы, хозяйство поглощают все существо, оставляя место для еды, выпивки с
немудрящими разговорами и сна.
Чтобы все это «живописать», нужна определённая смелость, готовность всех перерезать своей правдойматкой, только чтобы, при удаче, добраться до дна.
А если способен только на крупицы этой правды, на мелкие факты и т.п.!»
Еще тогда задумывался по молодости (относительной) о том, как это почти невозможно - запереть в слова эту
жизнь. Она вся перед глазами, но к ней не подступиться. Вот именно: «нужна определённая смелость,
готовность всех перерезать своей правдой-маткой».
Перебрать всю ту жизнь, которой был свидетелем за эти годы.
Ничего особенного. Но в этом дополнительная трудность. Как рассказать о том, как медленно двигалось время,
как исчезали из этой жизни люди, безропотно принимавшие эту выпавшую на их долю жизнь.
Почти совсем бессловесные. Почти как животные. Они не могли ничего сказать о том, как они прожили жизнь, о
том, какое понимание вынесли из неё.
Какие-то там назидания, советы проскальзывали... Но без надежды на полноценное понимание.
У каждого всё своё. Непередаваемое.
И будто воздуха не хватает – когда не хватает способности, умения высказаться обо всем. У некоторых
начинается тихая паника. Но и её не передать другим, не выразить.
«Норма».
Этот дебиловатый молодой человек радостно говорит кому-то по мобильнику, что у него все нормально... И при
этом улыбается, действительно, радостно, широко, обнажая большие зубы. Слишком широко.
Что же такое «норма»?
Его улыбка, неприятно напоминающая других, в чем-то таких же, как он...
Которые тоже говорили, что у них все нормально, и при этом со стороны было видно, что у них не может уже
никогда быть «все нормально».
А если и у этого молодого человека примерно так же все ОК!
Во дворе.
Какой-то кавказского вида мордастый тип прогоняет жалкого бомжа со двора.
- Что я плохого сделал?!
- Иди! Иди умри на хорошем месте! - смеётся кавказец.
Бомж, как исконно русский, должен был бы по логике патриотов выйти из себя, но…
Но может быть, ему не хватило «гордости великороссов».
Варенька.
- Думаешь о том, в кого со временем превращаются эти милые Вареньки!
1260

- Что можно об этом думать?
- Есть такое – на автомате – представление, что плоть, тело, кожа, волосы, зубы, волшебный блеск живых глаз,
молодость... это все одно, а психическая сторона – мысли, чувства – это совсем другое.
- Так оно и есть!
- Так да не так. Так это и понимаешь всегда...
- И что?
- Человек физически изнашивается. Но этот износ плоти будто не касается психической составляющей человека.
Это же что-то сверхэфемерное – мысли и чувства, воспоминания... Эфемерней эфира, которому физики
отказывают в существовании. И если бы не следы, которые оставляет человек, обуреваемый этими мыслями и
чувствами на бумаге, в красках, в камне, в звуках, на киноплёнке, никто бы и не доказал, что все это существует
на самом деле. Как такое – абсолютное ничто – может существовать! Ведь никто не сомневается в существовании
мыслей и чувств! Как и мысли и чувства поддерживаются в человеке годами, десятилетиями – всю жизнь!
Изменяются и портятся при этом. Хотя, чему здесь портиться!
- Вопрос!
- Именно! Как плоть, биология управляет этими эфемерными вещами?
- Как?
- Не знаю. Идет изношенный человек...
- Варенька.
- Пусть Варенька. Но Варенька ли это? И внешне и внутренне.
- Что-то не похоже.
- Да. Не похоже.
Подражание Сэй-Сёнагон.
*
«Не нравится…» «Не нравится, когда женщина знает марки вина. Например, «Каберне». Не её это дело. Да ещё
причмокивает и жмурится от удовольствия. Будто понимает. Да, конечно, ей нравится. Почему нет? Но суждения
её о вине всегда глупы. А если не глупы, то это уже не женщина, а инженер-технолог с винзавода. Это ещё
скучнее. Нет, женщина должна держать хрустальный бокал с тонкой длинной ножкой и лучезарно улыбаться,
поднося время от времени бокал к губам, чтобы слегка смочить губы и кончик языка золотистым белым вином. С
пузыриками».
*
«То, что внушает опасение…»
То, что внушает опасение. Большая собака, гуляющая без хозяина.
*
«То, что пугает…»
То, что пугает. Женщина стоит спиной. Молодое тонкое тело, тёмные волосы, сколоты на затылке несколькими
шпильками, движения её молоды. Но вот она поворачивается, и видишь, что она уже не молода, лицо напряжено
временем, в глазах испуг…
*
«Не мысль сложная, а её изложение длинное, с ненужными повторами, с пересказом того же другими словами...
Выматывающе тянется словесный ряд, объясняя уже давно совершенно понятное.
Всегда кажется, что это никогда не кончится.
И это непереносимо».
Семья.
*
Пикничок на газоне в Таврическом. Мама, папа, трое детсадовских детей.
С тремя детьми как-то само собой получается дружная семейка.
Две девочки и мальчик.
Уже не стандарт семейного подряда – двое детей. Уже что-то от большей решимости, от большего доверия друг к
другу.
И, предполагаешь, от большей нежности.
*
Осознанно, сознательно, программно, организационно, продуманно... дружная семья

Боренька.
Сухой, маленький - сорок четвёртого размера - старичок в поликлинике.
1261

Темные, сморщенные, обезьяньи ручки с розоватыми ладошками. Большая «породистая» голова,
соответствующий нос…
Вежливый, спокойный, чистенький, аккуратный...
Сколько ему? За семьдесят. Молодость – в шестидесятые годы.
Институт, работа, надежды, прекраснейшая из женщин, стихи, вечеринки, белые ночи…
Старорежимные ещё родственники.
Его мамочка иногда говорила подругам: «Дождаться, пока Боренька будет счастлив, и умереть».
Над дверями терапевта загорелась лампочка, приглашая в кабинет следующего пациента.
Старичок встрепенулся, на всякий случай деликатно оглянулся на очередь - никого он незаконно не обогнал? - и
вошёл в кабинет к врачу.

Удивление.
Этот распад, разрушение семей, стран, отношений, зданий, карьер...
И одновременное зарождение, возникновение, появление, становление всего этого, но уже другого – других
семей, отношений, зданий, стран...
Обычная вещь! Иначе и быть не может. Но если окинуть одним взглядом все это...
Все произошедшее на твоих глазах на протяжении лет пятидесяти...
Вроде как удивляешься этому зрелищу.
Выговор.
Начальница делает внушение.
- Не надо таких срывов! Пьяных... На работе.
- Не будет! Немного расслабился...
Стоят слишком близко – лицом к лицу – для строгого разговора. Он это чувствует. Мягко нагличает. А она... Она
сознает, что ей хочется чего-то другого.
Но и дисциплина! Трудовая! А то что же получится!
Ордынцы.
Махмуд, условно говоря, с соседней стройки.
Годится хоть сейчас в массовку фильма про батыево нашествие. Какая-то физиогномическая свирепость в лице,
походная небритость... Только переодеть соответственно. И на коня!
Он и ещё такие же как он, спешащие утром на смену.
По-каковски они говорят?
Из каких они? Умеют ли ездить верхом? Должны!
Им бы только всё вспомнить! Как это было. И айда пошли!
О ком это?
*
- По сути это отбросы общества. Как ни грубо это звучит. Именно отбросы. То, что не попадает в будущее этой
страны. Они не станут чем-то серьёзным, с чем будет считаться будущее. Их нет уже в будущем. Побалуются
этой жизнью, рассосутся, попрячутся по щелям...
- О ком это?
*
- У него первое место по достижениям в жизни.
- О ком это?
*
Окна. За ними никого нет. Никто его не ждёт, не высматривает...
Никому он не нужен.

Деревня!
Началось всё с молодого человека, который прошмыгнул в вагон метро «вне очереди» и уселся быстренько на
скамью. Простоватый парень лет двадцати. Откуда в нём это? По лицу ничего не прочитать. Нечитаемое лицо. Но
что-то выдаёт в нем приезжего. Из тех, что «понаехали».
Эта его несколько простонародная, деревенская, поселковая привычка защищать, надо – не надо, «свой интерес».
Это встречаешь иногда и именно у тех, кто родился и вырос в «частном секторе».
Просто привычка защищать свои владения, свою собственность от всех, кто вторгается на их территорию.
1262

В городской обстановке, да и вообще в современной жизни, где вопросы выживания не стоят так остро, как в
дикие времена, особенно в деревенской обстановке, когда, кажется, всё на свете, начиная от природы, враждебно
к «индивидуалу», эта ощетиненность, это на грани агрессии отношение к окружающим кажется чем-то
излишним, диким, недалёким.
Понимаешь, откуда это в некоторых знакомых. Тоже из «понаехавших». Но никогда не станешь им это
объяснять. С этим уже ничего не поделать. Это уже «вторая натура».
Это просто объясняет их бойцовский характер, непримиримость, даже, бывает, вопреки логике в некоторых
вопросах бытия, отсюда готовность, с пол-оборота, выяснять отношения с теми, кто, по их мнению, «не прав».
Петя.
Всю жизнь прожил в этой деревне. Когда умерли родители, а сестра уехала в город, он остался совсем один. Ну,
ведь не маленький уже! За сорок.
Ни профессии, ни постоянной работы. Даже на заработки в Россию его не брали. По причине подверженности.
Пил, батрачил, ходил по родственникам, грязный, завшивевший. Его кормили, но не наливали. Зажимали нос,
подходя близко.
Когда он умер, никто, кроме ближайших соседей, не заметил.
Наверное можно вспомнить ещё кого-нибудь такого же.
Им будто не объяснили когда-то в своё время, как жить. Не направили их куда нужно, промолчали.
Может быть, сами не знали. Или не умели сказать. Да, обычно такие вещи никто не говорит.
Нет, в раннем детстве старшие объясняют, как умеют, «что такое хорошо, а что такое плохо». Самое
элементарное. Но раннего детства всегда не хватает на всю оставшуюся жизнь. Всё равно каждый решает для
себя самостоятельно, как жить без чужой подсказки.
А Петя не сумел. Может быть, мыслями не собрался. Вот и прожил жизнь в неведении, кое-как.
Радость жизни.
*
Как-то все или почти все умеют радоваться своей жизни. Несмотря ни на что! Своя же!
И только потом, постепенно начинают открывать других людей и учатся радоваться и их жизням.
Это такая необходимая авторская потребность. Без неё никуда.
Вдруг будто увидишь чужую жизнь! Если не всю, то наиболее существенную её часть. В лицах, в глазах…
Иногда такое удаётся - обозреть всего человека.
Радуешься хорошему, хорошей жизни, впадаешь в уныние от созерцания дурной...
Хорошо радоваться! Это помогает. И даже, можно сказать, вдохновляет.
*
- Чему так можно радоваться? Как раньше задавался вопросом - чему можно так огорчаться?
- Радоваться - больше поводов.
- Чему же так можно радоваться?
- Да мало ли! В её возрасте.
- Радоваться так светло, неудержимо... Стесняясь себя и своей радости.
Пляж.
Девушка и два парня на деревенском пляже. Парни толкают перед собой скат. Девушка идёт рядом.
Это её звёздный час. На ней небесно-голубой купальник, которого она слегка стесняется.
Идёт как невеста. Потупилась, будто все на неё смотрят.
Скоро у неё начнутся собственные свиньи и коровы. Может быть, это её последний выход в девиче-пляжный
свет.
Она так торжественна, так внутренне дрожит ожиданием будущего, что непременно вляпается в какого-нибудь
потенциального пьяницу, дикого и угрюмого.
И потом всю жизнь ей будет не до пляжа.
Или будет как те бабы, что сидят с трехлитровкой и чумазыми детьми на высоком глинистом берегу у поворота
реки.
В Шотландии.
«В Шотландии все так делают…» – рассуждает Н.А.Ч., толстый, спивающийся малый.
На его лице написано страдание из-за необходимости родить мысль.
Далась ему эта Шотландия!
Эта трудная для него мысль бьётся в недрах его сознания, замурованная почти наглухо большим тяжёлым телом.
Глядя на него, слушая то, что он говорит, не можешь отделаться от мысли, что это именно его неумеренно
разросшаяся плоть задавливает, подминает под себя его мыслительные способности.
Мысли выдавливаются из него как из тюбика с зубной пастой, в котором сделали очень маленькую дырочку.
- Ладно-ладно! – говоришь ему, только чтобы не видеть дальше его мучения.
1263

Сомнения.
«Ударом кулака… Этого урода…»
А правильно ли это?
Этот глуповатого вида мужик с папиросой в зло стиснутых зубах… Он похож на некоторых киногероев. Своей
немногословным пониманием, как должен быть устроен этот мир. Убеждённостью простого, сильного,
неласкового мужика. Лучше сразу – в морду, чем разводить толстовство, интеллигентщину в очках и шляпах. Раз
- в морду, и все дела!
Так вели себя на экране герои Жана Габена, на кого чем-то смахивает этот мужик с папиросой…
«А правильно ли всё это?» - всё же задаёт себе вопрос некто в очках и шляпе. То, как «в морду» – на это хорошо
сочувственно смотреть в кино с Жаном Габеном. А на самом деле...
«Хорошо ли всё это?»
Полушария.
A.A. туповат.
А вот B.B. быстро, на удивление при его образе жизни, всё схватывает. У него мозги так устроены. Независимо.
Два полушария. Одно участвует в алкоголизме, другое ведёт трезвый образ жизни.
Что не скажешь про А.А., у которого сразу оба полушария всегда участвуют в мероприятиях. Не отказываются.
За компанию.
Сродство.
Они почти ничем не отличаются друг от друга по образу жизни, по миропониманию, по жизненным интересам...
И смотрят одни и те же сериалы!
Это существенный признак их сродства.
Зачем им ссориться? К чему эти запутанные истории с громкими, бывает, нецензурными выяснениями
отношений!
Слушать их, вникать в детали их конфликтов - это как стенографировать трамвайную перебранку. Кто, кого, за
что… Кто первый начал…
В них заложена культура одних и тех же сериалов.
Сериалов и телевизионных «то-шоу», вроде малаховского
Батюшка.
Военные при встрече отдают честь друг другу.
А этому батюшке? В форме священнослужителя. Что-то такое хочется произвести. Выразить как-то необычность
ситуации.
Не каждый день видишь на простой улице спешащего куда-то батюшку в полном облачении. Ряса с длинными
рукавами, закрывающими руки. Островерхая шапочка из какой-то хитрой материи, может быть, из бархата. Пегая
борода вьётся на ветру. Под рясой над грубыми черными башмаками проглядывают серенькие брюки.
Куда ж он так бежит?
«Отложенный ход».
Это когда мухи, бабочки, другие насекомые просыпаются после зимнего сна. Обычной жизни у них – день-два. А
тут наступившая зима всунулась в этот срок их земного пребывания.
Они записали свой очередной ход и ушли на перерыв. А весной их скоротечная партия закончится.
Кастинг.
- Разделась полностью, даже трусы сняла…
- А как фигура? - компанейскую девушку не смутить. И от девушки в ней – только специфические вопросы.
Остальные просто ржанули и всё.
Их человек пять. И она одна среди них. Со своей спецификой.
Стоят на тротуаре. Из одного, видно, класса. И школа, что напротив. «Неблагополучная».
Жалеть или не жалеть?
Злоязычная, холодно-бесчувственная до такой степени, что ей нужно разогревать себя алкоголем, чтобы не
пугать саму себя.
Никто о ней, конечно, ничего такого не скажет.
Пока не говорит.
1264

Но то тёплое, человеческое, простодушно доброе, деликатное, проявляемое по отношению к ней, не находит
благодарного сочувствия. И только добавляет в ней презрения к человеческой породе.
И даже не знаешь – жалеть её или так сойдёт? Нужно ли её – такой - что-то другое – то, что нужно всем вокруг
неё? Обычным гражданам. Может быть, она обойдётся без этого «тёплого», тем более «простодушно доброго» и
«деликатного».
Или всё-таки не обойдётся?
Ведь тут как с детьми - зло не проходит бесследно. Болтай потом, что это было с воспитательными целями, для
их же пользы! Не найдёшь благодарных. Так же холодно и равнодушно напрочь забудут, вычеркнут из памяти. И
некому будет их пожалеть. И ничего от них не останется. От таких холодных и бесстрастных.
И цветы тоже.
Цветочки в длинных балконных ящиках.
Украшают свой незамысловатый бизнес.
«Красота – это страшная сила», - висит над входом.
Такие вот дизайнерские решения.
Увидеть во всем этом чью-то молодость, надежды, ожидания…
Что-то не бессмысленное. Не просто попытки зарабатывания денег.
Может быть, безуспешные попытки...
Увидеть эту полоску их жизни. Увидеть чужое почти как своё...
«Живая копейка».
*
На почте требуются разносчики телеграмм. Вспомнил, как Лёнька подрабатывал этим в школе.
Объяснял преимущества: «Дадут двадцать копеек, если свадьба – нальют…»
Это «подрабатывание» так к нему на всю жизнь прилипло.
«Живая копейка».
*
«Лейчик». «Один лейчик». Лёнчик, лейчик... Словцо впервые услышанное от Лёнчика.
*
Дворец, особняк, замок... Надо важности набраться, а потом распространить её на всю эту жилплощадь.
Заполнить этой важностью каждый уголок.
Это не каждому дано.
Лёньчик: «Как много уборки! А если вдруг ремонт!»
И ещё: «Сколько же слуг надо будет держать! Кормить их! Давать зарплату!»
Хлопотно. То ли дело в его однокомнатной квартире в панельной девятиэтажке! Все под рукой! Далеко не надо
ходить.
Из его жизни ничего другого он не смог увидеть. Это такое понимание жизненного устройства. Не требующее
чего-то сверх самого минимума. На хлеб хватает. День прожит и хорошо. И никаких амбиций. Даже на пару
ступенек выше своих таких философски симпатичных представлений и потребностей предпочитает не
подниматься.
В этом есть и особая доблесть. Только бы знать, что это осознанный выбор! Экзистенциальный, так сказать.
Что вряд ли, конечно. Но определённая предрасположенность к этому присутствует. И в соответствии с ней
проговариваются жизненные правила.

Жизненный минимум.
Мамочка. Престарелая, согбенная... Идёт под ручку с возвышающимся над ней сыном.
Сыночек тоже уже не молодой, помятый жизнью, неопрятный.
Что про него можешь сказать? В предположении, конечно. Не доучился. Какие-то у него были работы всю
жизнь... Малоквалифицированные. Коваловские – одним словом.
Зато пить-курить бросил. Сердце, печень... Сердце в основном.
Но за ум не взялся. Наверное потому, что ума осталось не так много. Не за что ухватиться.
Жениться даже не пробовал. Всю жизнь – с мамочкой.
Она уже как-то успокоилась. На недостигнутом её сыном. Что поделаешь! Зато он при ней. Опора на старости
лет.
Да, они вместе. И дорожат этим.
Такой вот жизненный минимализм.
Это даже как-то умиляет и утешает. Раз им хорошо при всех их обстоятельствах, значит, за этот уголок
мироздания можно не беспокоиться.
1265

А беспокоиться за что-то другое – не без этого, конечно. Но не за них!
Уже полегче. Ангелам.
Мамочка.
Она еще не мама, не настоящая мама, ей и не хочется быть «как мама».
Она сама по себе, а ребёнок в виде маленькой, начавшей что-то подозревать, трёхлетней девочки – сам по себе.
Идут как бы вместе. Даже за руки держатся. Но что-то в этой картине не соответствует обыкновению.
И это несоответствие - в мамочке. Вернее в этой чуть перевалившей за двадцать, с голым животом, с дворовошпанистыми повадками девке.
«Эх, залётные!» – впору вспомнить этот возглас Алейникова в пошловатой репризе из «Городка».
Беспризорники.
Давно уже таких не встречал. А лет десять назад...
Их часто видел в месте притыкания Заслонова к Разъезжей.
Детдомовские. Должно быть. Хотя где тут детдом? Беспризорники?
Они грязными тряпками пытаются чистить стекла и фары, останавливающихся на светофоре машин.
Но вот, похоже, их «рабочий день» закончился. К ним пришли подружки - такие же малолетки со стеклянными
глазами, поминутно вдыхающие или вынюхивающие что-то в сжатых кулачках.
Идёшь мимо, пытаясь что-то осмысленное подумать, но ничего не выходит.
Только это: «Ну, разорвите меня на части, если это им поможет! Если это чему-то хоть может помочь!»
Предстояние.
Личное. То самое личное. Самое-самое.
Она привыкла это не замечать. И не замечает. Это отложено. Это случится не вот-вот, но когда-то всё же
предполагается. В рассеянности мысли, в неопределённости ощущений.
Ей кажется, что ещё много времени.
Это предстояние. С ним сживаешься, не замечая его. Ну, если кто-нибудь или что-нибудь не напомнит о нём. Не
напомнит как о некой проблеме.
Будни заслоняют.
Если начать анализировать, удивишься, как всё в буднях плотно пригнано – ни просвета.
Красавчик.
«Как она такого красавца захомутала!»
Молодая пара. Идут со своим мальчиком к детской площадке.
- Кататься будешь на качели? Садись на качели, Миша!
Женился. Теперь и сын вот! Симпатичный ребёнок. Похож на папочку.
Теперь то что уже! Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.
Так начинаешь рассуждать под впечатлением небольшой серии разговоров, в которых собеседники жаловались
друг другу на своих жён.
Лица.
*
Импровизации на тему лиц встречных прохожих. Угадывание.
У этой прошедшей мимо, глаза в асфальт, «прекрасной обувщицы» (почему не быть таковым наряду с
«прекрасными белошвейками» или «прекрасными пастушками»!) что-то странное в лице. Непривычное для этой
захолустной улицы. Будто она здесь временная. Может быть, и в самом деле временная, случайная, встречная.
Старики «прочитываются» проще. На их лицах написано одно и то же.
Или эти... С обидами на свою внешность. Это тоже, кажется, написано на лицах. Ходят потерянные, задумчивые.
Их жалко.
*
Разбитая рожа весёлого пьяницы.
Разбитная и разбитая!
*
Дальняя родственница. Похожа на Юнну Мориц. С падающими на лицо волосами, большеротая, крупноносая…
Курит и пьёт пиво.
Она не знает, о чем с ними говорить. И они не знают. Но она как-то не мешает, да и родственница всё же. Пусть
сидит! Пусть приходит и сидит! Не жалко.
*
«Тайна простых лиц. Тайна простоты лица. Она же – тайна простоты жизни. Непостижимо!»
*
1266

Лица. Точёные. Филигранной работы. Тонкие. Поражающие красотой. Поражающие красотой только им
присущей. Нет того общего впечатления красоты, образцов, типов. Только сегодня и только в этом месте. У
магазина компьютеров "Кей", что в начале улицы Марата. В 14.27. 8.08.98.
А дальше по улице... Лица грубой лепки. Скульптурный экспрессионизм вместо ювелирной работы.
*
Женщина. На лице напряжение жизни. Усилия, которые надо делать. Каждый Божий день! Куда деваться! Надо
держать себя!
*
Все эти ангельские лица... У совсем не ангелов! Это кажется невероятным.
А глубже смотреть не хватает духа.
*
Лица прохожих. Некоторые. Бог не удостоил их своего благоволения. Жизненная маета, бестолковая
озабоченность…
И только дети, молодёжь…
Иногда старики... Чаще всего старики уже никакие – старческие маски. А есть и особенные исключения. Что-то
им дано в утешение.
*
Серия: «Лица».
«Не делай умное лицо» или, наоборот: «Сделай умное лицо».
«Придуманное лицо».
«Последствия красоты лица».
«Красное, рыхлое пивное лицо».
«Грустная иконописность лица».
«Простое и доброе лицо».
*
«В молодых женских лицах больше духовности», - думаешь от нечего делать, глядя на встречные рекламные
щиты.
В молодых женских лицах.
Может быть, эта духовность куда-то испаряется, а может быть, она просто перестаёт быть видна. По прошествии
лет. Прячется.
*
Лицо девочки.
Для такого возраста, в таком возрасте существует только что-то иконописное. Глаза, рот, нос, уши, волосы, шея...
Да, ничего другого ещё и нет! Лик.
Такой – почти иконописный – подход.

Загадки.
*
Загадки. Или задачки? Как в школе. Может быть, наступит такой таинственный момент, когда покажется, что
загадок больше не осталось, всё станет понятно. Это возможно. Или по психологическим причинам, или что-то
там откроется... Напоследок. Ответы в конце учебника.
Ну, или эти загадки перестанут волновать. Такое тоже предполагаешь.
Тогда они оставят этот мир неразгаданным.
К тому же в жизни бывают моменты «пребывания в брюхе межгалактического таракана». После этого интерес к
этому миру, к его загадкам как бы исчерпывается.
*
Разгадка этой велосипедистки.
Что-то надо сказать. Или вспомнить. Важное.
БП о том же:
«...И прелести твоей секрет
Разгадке жизни равносилен».
Но женщины уходят. Велосипедистки уезжают. Загадки остаются.
*
Загадки лиц. Загадки людей. Кто они? Откуда озабоченность на их лицах? О чём?
Конечно, никаких загадок, в общем, нет. Если пораспрашивать, окажется что-то простое и обыкновенное. Но
пока этого не знаешь...

1267

Причёски.
*
Если он таки возьмёт её замуж, если у него таки серьёзные намерения, соответствующие его простоватому
виду… Сохранит ли она свою огненно-крашеную всклокоченную причу или нет? Вопрос!
*
Стрижка. В общем-то под горшок… Но коротко. Этакий полубокс с горшком. Это когда горшок маленький. На
макушке. Как бескозырка по изощрённой военно-флотской моде.
*
Сантехнический лён длинных, путающихся на ветру белокурых волос.
*
Зеленовласка. Синевласка. Фиолетововласка. Розововласка...
Весь спектр молодёжной дурости.
*
Девушка с выкрашенными в радикально зелёный цвет волосами.
Что это? Признак молодости, молодого задора, молодой же бестолковости?
Не поймёшь, чего больше, что на первом месте.
Но почему-то смягчаешься и находишь, что больше всё-таки положительного, симпатичного.
Оказывается, можно и с зеленью волос примириться!
Такой странный случай.
*
Красивая лохматость.

Маленькая мама.
Его маленькая мама когда-то очень уже давно родила его. И теперь он идёт с ней по улице.
Снег уже перестал, под ногами мокрая грязная кашица.
Он теперь такой большой по сравнению с мамой, что ей приходится задирать руку, чтобы держаться за его
локоть.
У неё старенький мобильник. «Раскладушка».
Люди.
*
У каждого свои хотения. Капризные, непримиримые... Поэтому люди так одиноки. Не уживаются с себе
подобными.
*
Информационные потоки, школы, университеты, академии, всё такое прочее... Уже не пещерные времена! Будто
всё в мире понятней, известней, объяснимей...
Но сомнения людей всё те же, что и в тёмные времена. Никакой разницы. Страхи, тревоги, опасения...
*
Атос, Портос и Арамис в одном лице. Только Д`Артаньяна не хватает.

Сёстры.
Они прошли в своей жизни мимо многих вещей. И теперь их жизнь закончилась.
Много им вообще было неизвестно. Они даже не успели соблазниться. У них не было для этого никакой
возможности. Они прожили совершенно простые жизни. Даже элементарные.
Вот ведь как! Не были ни элитой, ни сколько-нибудь VIP-персонами, даже большого достатка никогда не
имели... Перебивались как-то. За границей ни разу не были. Не видели лазурную воду тропических морей, не
видели экзотических животных в среде их обитания, да того же Парижа не видели, про которого говорят:
«увидеть Париж и умереть». Или это про Рим сказано? Они и в Риме никогда не были. И в Венеции!
Их жизни прошли в заботах о хлебе насущном, в беспокойстве о детях, в болезнях, в маленьких, доступных им
радостях... И они ушли.

1268

Наказание.
*
Наверное это просто наказание за что-то. За что? Трудно точно сказать, за что именно наказывают в этом мире.
Об этом много противоречивых мнений. За мировоззренческий разврат? Просто наказание? Его нельзя
отклонить, нельзя от него увернуться. Понять – за что? – в конце концов, можно. Догадаться. Но это и всё, что
можно.
*
Кто их накажет? Кто вообще наказывает?
Может быть, они сами себя?
Без привлечения высших сил.
*
Больные дети. Как наказание. Как испытание. Только обычно не знают, в чём именно проступок, преступление...
Что это именно наказание начинают постепенно понимать. И с этого уже не сбить. Это кажется таким
очевидным. Именно в этом ГБ на этой земле. Все безбожники боятся иметь детей. Через них ГБ находит
возможность добраться до них. Лазейку, чтобы достать человечка до самой до его печёнки.
ТВ. «Сталкер». Как раз к этому.
Андрей Рублёв в наше время. Солоницын. Вместилище и Рублёва и Писателя.
Тарковский тоже вместил. Их всех. Этот мир. Со всем его содержимым. И великим и ничтожным.
И ещё о том же – интервью с Кабаковым. Такое же чудовище деградации как сталкеровский Писатель. И что с
этим делать, неизвестно.
*
Те, кого как бы не наказывают в этой жизни. Может быть, они еще не дошли по спирали развития до того уровня,
когда берутся за их обучения с помощью наказания. Сейчас они вообще никому не нужны ни в каком виде. Их
душе ещё предстоит когда-нибудь научиться правильности.
*
Логику пытаешься уловить. Логику происходящего, случающегося...
Пытаешься сцепить много факторов. Мысли, эмоции, поступки, слова – с случающимся.
Иногда будто улавливаешь связь одного с другим. Что-то в этом - больше угадываемом - будто начинает
складываться в какое-то брезжащее полупонимание.
И наготове формула, которая как бы должна компенсировать недостаточность понимания чем-то охранительнопокаянным: «Г., п. м. г.!»
Надеешься, очень неявно, не в наглую, что это как-то может помочь.

Мир людей.
*
Все эти напасти... Чтобы более отчётливо проявилось общее безумие мира людей. Это, может быть, даже и не
наказание, а естественное и закономерное проявление образа жизни этого безумного мира.
*
«Мир...» приучил относиться и писать обо всём как бы «объективно».
Люди живут повадками, импульсами ощущений... Они живут нехитрым своим багажом.
Этой мерой и меряешь. Мир тёмен. В нём больше мрака, усталости, боли…
*
Гламурный мир. Мир глянца. В нём живут только модели, звезды кино, эстрады…
Мир красивых вещей, хорошей погоды, здоровых зубов… Параллельный мир. Параллельная реальность.
*
У каждого свои хотения. Капризные, непримиримые... Поэтому люди так одиноки. Не уживаются с себе
подобными.
*
Информационные потоки, школы, университеты, академии, всё такое прочее... Уже не пещерные времена! Будто
всё в мире понятней, известней, объяснимей...
Но сомнения людей всё те же, что и в тёмные времена. Никакой разницы. Страхи, тревоги, опасения...
*
Атос, Портос и Арамис в одном лице. Только Д`Артаньяна не хватает.
*
Непривычные люди. Их осваиваешь уже в возрасте, когда закончилось, кажется, формирование представлений о
людях, когда окончательно определились предпочтения. А тут они! К ним уже не привыкнуть. Всё странно. Всё
колет. Одно сплошное беспокойство.
*
Не очень красивая, не очень умная, не сильно добрая… посудомойка.
*
1269

Выгораживают себе кусочек мира, удобный, приятный, безопасный... Чтобы только для себя.
И есть такие, что с какого-то момента осознают, что их мир выгорожен из целого большого мира, что он не
подлинный в этой частичности, выборочности.
Сознают и ничего с этим не делают.
Это непосильно слабому человеку: поменять свой мир, сделать его полнее.
Боятся утонуть в большом мире.
Правильно боятся.
*
Мир соткан из противоречий, противостояний, отталкиваний, переплетений интересов...
Запутанное дело, короче.
*
«Совесть». Советский сериал.
Бывший узник концлагеря: «Так ведь это же было! Не в бреду!»
Не захотел вспоминать.
И забыть одноразовому человеку невозможно.

Пианино.
Её послали разбираться с жалобой этого беспокойного старичка. Она долго откладывала это казавшееся ей
неинтересным письмо с описанием непонятного, тоскливого конфликта на бытовой почве.
И когда она таки собралась и приехала к нему, выяснилось, что старика уже пару месяцев как не было в живых.
Он умер. Ещё летом. Не дождавшись справедливости.
В его квартире уже жили совсем посторонние люди, родных у старика не нашлось.
- Вы кто? Родственница? От Ивана Семёновича осталось пианино. Старинное. Не хотите? Бесплатно.
Самовывозом. Постойте! Куда вы?! Бесплатно!

Чужие письма.
*
«Дорогая Маруся!
Я и Иван Вас. поздравляем тебя с Ангелом и желаем тебе здоровья, счастья и успеха во всем...»
Этой Марусе кто-то желал всё упомянутое не менее ста лет назад.
Где теперь то здоровье, счастье, успехи?
Там, где все это, рядом должен быть и Ангел, с которым поздравили Марусю.
*
Сохранение в «цифре» кусочков реальности. Побороться чуть-чуть с бесследностью.
Оцифровывание чужих старых писем на открытках. Увековечивание?
Группа в «Контакте». «Чужие письма». Дать возможность этой безвестности как-то зацепиться за вечность. Пусть
только в виде «Интернета».
*
Никак не надоест это занятие: читать о лёгких, столетней давности новостях. Еще со времён «Каталонии».
Избранные письма. Людей чеховских времён.
«Сегодня укатил один из моих товарищей по прогулкам. После его отъезда уже, я получила букет роз, штук 30
красавиц, я даже сконфузилась. Вообще у меня и теперь всегда цветы стоят, то его сынок преподнесёт
розочку, то девочка лет 14, полька, которая, как водится в этом возрасте, считает меня каким-то божком,
таскает мне розы или полевые цветы, и мне это так приятно».
«9 июня. Дорогая девочка. Я здоров и чувствую себя хорошо. Надеюсь, что и у тебя всё благополучно. С
Парижем покончено, хотя я, совсем было, с ним освоился: так же, как парижане, пил с утра чёрный кофе с
коньяком, чтобы сразу взвинтить нервы и не отставать в бешеном водовороте здешней жизни. Когда стоишь
на бульваре и закроешь глаза, то кажется, что где-то страшный пожар, и масса народа сломя голову с дикими
криками мчится, не разбирая дороги. Может быть, заеду в Дармштадт (если не дорого). Хочу повидаться с
Павлом. Пишу в Кёльнском кафе и пью кофе с каким-то диким тортом. 10 вечера».
На Кёльнском штемпеле дата: 10.06.04. А другая, более ранняя открытка уже от «дорогой девочки» из
«кёльнской» открытки была послана в Дармштадт, вероятно, упомянутому Павлу:
1270

«Орёл. 5.09.03. Дорогой Пашутик. Пишу тебе с почты перед службой. Погода роскошная. Сейчас ещё рано и я
хочу пройтись разок по городскому саду. Шла по бульвару и вспоминала тебя. Всё благополучно. Твоё письмо
получила. Сегодня напишу, как следует. Целую. Твоя Мар».
Ещё кофе стынет в кёльнском кафе. И на глубине временной пропасти «ещё рано», и там «роскошная погода», и
можно перед службой «пройтись разок по городскому саду». Это было невозможно понять.
(«Падение Каталонии».)
*
«Милая Марина, что Вы поделываете? Шьёте ли себе приданое? Вот Вы всё скрываете, что скоро Ваша
свадьба, а это нехорошо. Какая у Вас погода? Здесь ещё зима и чудный санный путь. Кажется, хоть вязь пишу
разборчивее, так что Вы не будете скулить. Пожалуйста не толстейте, а лучше похудейте. Фрейлен сияет и
получает каждый день письма от (…) в 20 страниц. Они скоро приедут. Целую Вас. Ваша Оля».
*
«Дорогие мои! Сегодня утром получила вашу открытку, пишу уже в комнате Сморгонской. Ея нет дома, я,
вероятно, буду у нея до тех пор, пока устроят комнату Сони, так Соня… а затем буду у Сони, т.к. моя
комната будет готова через неделю. Папа, дорогой, ты меня очень удивил в свою очередь. Я не понимаю зачем
ты написал эту фразу? Во-первых я уже в Париже, во-вторых, ты вообще ничего по-моему не понимаешь, что
такое Париж. Я думаю хорошо устроиться. Папа, тебе нечего за меня беспокоиться. Я уже не дитя, и потом
жизнь вообще в Европе в продолжении года тоже кое-что значит. Крепко вас целую. Роза».
*
С-Петербург. 8 сентября 1903 года. Ваша Светлость! Поздравляю Вас со днём Вашего Ангела, и желаю Вам от
Бога всего хорошого, а главное здоровья. А. Колтунова».
Почерк то ли детский, то ли взрослого малограмотного человека.
*
6. «Милая Катя, Ляля! Нам очень без Вас скучно. Мама прислала письмо, она у тёти Зины и скоро приедет. У
нас тепло. Я была на даче у Михалевских. Бабушка вас целует. Пишите нам. Целую Лялечку в глазки, щёчки,
носик, в ушки. Целую Катю и тётю».
«С-Петербург, Невский проспект, Дом № 132, квартира 43. Ея высокородию Марии Михайловне Орлиной». 31-708».
*
«Маленькое воспоминание о когда-то проведённых весёлых, жизнерадостных, тревожных, тяжёлых днях,
успевших научить меня мало-помалу понимать жизнь атомов под солнцем. Это место отмечено в истории
моей жизни как наглядное развитие мыслящаго ума и утончённых впечатлительных чувств. Все изменчиво, но
вечно под солнцем. Все это вместе взятое, соединённое в одно целое есть ни что иное как суета сует».
*
«Рим. 23 Декабря 1912. Милая Неонила, поздравляю Вас и Ксенофонта с Рождеством Христовым и Новым
Годом и от души желаю Вам всего хорошего. Получили ли Вы моё письмо. У нас все слава Богу. Граф как будто
пободрее, может больше гулять и не так скоро устаёт. Завтра у нас будет маленькая ёлочка, а после 1-го янв.
едем в Сицилию. Когда узнаю куда, напишу адрес. Погода здесь хорошая, довольно тепло, растут апельсины.
Шлю Вам поклон. Мария Лерке».
«Russia Pietroburge Неониле Дмитриевне Афанасьевой. Сергиевская, 50».
*
«Алексей Львович!!! 2-го Окт. я была и видела вас, но не могла подойти потому, что вы были не одни, мне очень
неприятно, что вы пришли с Адольфом, с которым я так хорошо знакома. Прошу придти 16-го окт. в 6 ч. веч.
на то же место, но только будьте одне, а то я опять не покажусь, а посмотрю издали на вас. Р.»
*
«Дорогая! Целую Вас за письмо. Я счастлива при мысли, что скоро увижу Вас, дай Бог Вам здоровья и как
можно больше терпения. У нас все благополучно. Мои больные благодарят Вас за поклоны. Привет всем Вашим
прошу передать от меня. М-ме здорова, чувствует себя великолепно. У нас есть новости, которые передадим
при встрече. Крепко целую Вас любящая. М.»
«Здесь. Пороховые, слобода Армашевка, д № 10. Ея Высокоблагородию Александре Васильевне Кузнецовой». 24-41911».
*
«Ревекке. “Эх, ты, глупая, не догадливая, я вот всё лето с тобой прожила, прошлой зимой так часто писала
(чего, увы, я в этом году не делаю), и ты до сих пор не знаешь, что я замужем, эх, глупая, глупая. Как верная
жена в данном случае (вообще же муж) живу со своим мужем вместе, мало того, в одной комнате. Шутки в
сторону, как видишь, мой брак сейчас только ложный, фиктивный, как говорят, брак. Я ищу сейчас мужа, но
требования у меня ужасные. Он должен быть юристом и защищать дела фабриканта шоколада. Так как он
будет хорошим и добросовестным юристом, то фабрикант будет им доволен и будет присылать подарки в
виде шоколада для жены, и, понимаешь, у меня будет всегда самый лучший шоколад. Нет, ты только пойми, как
это будет хорошо, всегда иметь самый лучший шоколад. Но, увы, как видишь, требования слишком
грандиозные. И живу я пока в девицах с Марией. Роза”».
*
1271

Без начала и конца. «… которым уже больше 25 лет, одевают живые цветы апельсиннаго дерева «fleurs
d`orange». Знаешь, на фате невесты всегда эти цветы. Конечно, это проделывают только работницы в
больших фабриках для развлечений. Французы вообще пользуются малейшим, чтобы развлечься. Я пошла
смотреть это зрелище – это в том квартале, где находятся большие магазины и фабрики. И, действительно,
много девушек с этими цветами и потом в особенных шапочках развлекались на улицах. Цветов на этих улицах
было масса. По дороге вот вошла в магазин и купила тебе открытки».
*
14. «Благодарю за поздравление к 25-му. У нас вторая неделя дождливая, по вечерам даже прохладно. Вчера
проводили дядю Ваню, который Вам поразскажет о нашем житье. Fräulein все это время чувствует себя плохо,
просит отпустить её домой в первых числах августа. Не везёт мне. Дети, слава Богу, веселы и здоровы. Будьте
здоровы. Вера».
Сверху дописано: «+ Наша дача, вторую половину занимает хозяйка. ++ Дача на которой 12 лет жил
митрополит Антоний».
«Его Высокопреподобию Константину Ивановичу Ветвеницкому. С. Териоки. По Финляндск. Ж.д. Собственная
дача».
На лицевой стороне – вид Кисловодска и соответствующие кресты. Дата «26-го июля 1913 г.»
*
«4 Fevrier. Monpellier. Дорогая Ревекка! Вчера отвечала на интерогации по физике и отличилась. Ассистент
профессора, который нас спрашивал, похвалил меня. Я хотела тебе сейчас же написать, но мы, т.е. Я, Соня и
Маруся, наша соседка, пошли в гости к Бунимовичам: они нас пригласили к себе на ужин. Это было в 6 часов.
Мы там пробыли до 9 часов вечера. Возвращаясь домой мы решили засесть за работу, но в комнате было так
хорошо и светло от луны, что не хотелось зажигать лампы. Мы решили прилечь на кровати и помечтать при
лунном свете. Усталость взяла своё, мы, конечно, уснули. Проснулись только ночью, немного позанимались и
потом пошли уже на лекции. Сегодня собираемся с сестрой нашей хозяйки в театр. Ставят «Севильского
цирюльника». «Barbier de Seville» по-французски. ….»
Конец неразборчив из-за мелкого почерка. И чернила расплылись. Сверху дописано карандашом: «Сейчас по
дороге в университет, получила деньги. Соня тоже. Роза».
«Russia. Вильно. Херсонская ул. Частная женская гимназия В.М. Прозоровой. Для уч. VII кл. I Ревекки Каплан».
*
Находишь себе работу в переписывании чужих писем.
«Какая у нас красота со вчерашнего дня, той большой ночью выпал снег, вершка на три, и ветки деревьев
тяжело и низко гнутся под ним, ходишь как в сказке, я прямо не могу налюбоваться…»
То, мимо чего прошёл, не замечая. И только сейчас - ощущение этого простодушия. Этого удивительного
простодушия! Оно будто – принадлежность только того неискушённого времени.
Конечно это не так. Всё и тогда было предельно сложно и трудно. Но вот же...
Остался столетней давности снег. Чужой снег.

Брат из Ленинграда.
Расползшийся, мордастенький, растерянный, всё у него как-то безумно.
Угарные пьянки.
Низкоквалифицированная работа.
Злая и глупая всклокоченная неопрятная жена.
Приедет такой брат на родину к родственникам… Брат из Ленинграда.
Застолье.
Собрались за одним столом. Никому это не нужно. Но положено. Застолье всё упрощает. Ритуал упрощения.
Все всё понимают. И не смотрят друг другу в глаза. Натяжка. Рутина.
«Не сросшееся» застолье.
Впечатления.
*
- Значит, дурой тоже нелегко быть?
- Еще посмотреть, кому легче, кому труднее – дурой или не дурой!
- Не на ком взгляд остановить! Усталые некрасивые лица.
- У тебя какие-то односортные впечатления. Одна дурость замечается.
- Что ты хочешь от декабрьского понедельника!
1272

- Это больше говорит не об объекте наблюдений, а о субъекте.
- Ты что, очень умный!
*
Рано ей ещё. Но она уже подумывает. Прикидывает походку, интонации голоса…
В ней уже сидит необходимая разболтанность. Она, эта разболтанность, только ждёт своего часа. Только ещё
чуть-чуть перерасти ранец…
Исследование проблемы испорченности.
*
Конечно, они недовольны! Чем им быть довольными!
Худые, крашенные, измученные… Определённого сорта. Каста такая.
К ним и отношение соответствующее. В грузинском ресторанчике.

Силуэты.
Этому дому сто пятьдесят лет. В окнах мерцающий свет. Открывается дверь в глубине комнаты. Из дверей –
яркий свет. Фигуры людей, их силуэты заслоняют собой яркий свет.
Силуэты в окне дома напротив. Как театр теней. Мелькают, мелькают. Кажется, бестолково. Люди-тени. Их
жизнь – такая же тень. Они помелькают, помелькают и исчезнут.
Для зрителя, что смотрит на них из окна дома напротив, их исчезновение ничего не значит. Просто погас свет в
театре теней. Тени слились с чернотой погасшего окна. У их жизни нет ни начала, ни продолжения. Только вот
эти несколько минут, пока смотришь, зацепившись взглядом, в чужое окно. И это впечатление может быть
продолжено, распространено на сколь угодно длинный срок. Нельзя отличить нескольких минут от нескольких
лет или даже целой человеческой жизни.
Странные люди.
*
Вознамерился жить сто лет. С сегодняшнего дня, сию же минуту, прямо с утра!
Этим тёмным дождливым утром.
*
Выбрала эту специальность, чтобы попасть именно в этот институт, идти каждое утро именно по этим улицам,
мимо именно этого парка, этих домов, по этой набережной…
По этой же причине, когда институт съехал из своего старого здания, она стала работать в том же здании
уборщицей.

Тип.
Воланд. Условно говоря. Такой тип. Интересный сам по себе, Харизматичный... Но с червоточиной. За его
словами и поступками не сразу распознается его страшноватая сущность.
Он признает какие-то общепринятые ценности этого мира, но у него свои методы достижения Блага – не
Божеские. Блага – конечно, в его понимании.
«Падшие ангелы». Дефектные ангелы. Они решили, что сами лучше Бога знают, как надо делать дела.
Испорченные ангелы. Но не от откровенного стремления к злу, а от своеобразного понимания путей к
достижению Добра.
Такой какой-то персонаж. Уязвлённый тем, что его не понимают, что его метод не принимается на высшем –
Божественном – уровне, закомплексованный член добропорядочной семьи. Его окончательно не прогоняют, не
уничтожают – он же свой. Хоть и со странностями. Проблемный. Задиристый, неугомонный…
Тип из жизни. Чаще всего такими бывают люди с большими властными возможностями. Олигархи, к примеру. С
бандитским жизненным опытом. У них были периоды, когда им казалось, что они могут делать в этом мире всё,
что хотят, могут строить этот мир по своим понятиям. И не стесняясь и не совестясь тех средств, с помощью
которых они добиваются своего. Но наступает момент, когда они понимают, что они не Боги, что у них есть
слабости, что миру кроме насилия нужны ещё и доброта, честность, жалость…
Они же люди из мяса и души. Жизнь берёт их за живое. Тогда, не переставая всё же быть прежними – властными,
жёсткими – они пытаются что-то делать для улучшения этого мира.
Что-то вроде кающихся купцов прежних времён. Купцов-разбойников.

1273

«Происшествие, которого никто не заметил».
«Противный и старый», - просто ответила она на вопрос подруги.
Пётр Петрович, стоял за приоткрытой дверью и всё слышал.
«Это сказала это ангелоподобное существо! - недоумевал он, - о нём!»
Пётр Иванович, осторожно ступая, пошёл по коридору к выходу.
«Вот оно как!» - всё ещё недоумевал он по дороге домой.
«Происшествие, которого никто не заметил».
«Есть такой фильм 60-х годов по сценарию Володина», - почему-то вспомнил Пётр Петрович.
Архитектура.
«Какие пилястры! Все разные!» - две архитектурно продвинутые дамы у архитектурно-красивого здания.
Учились на одном факультете. Теперь случайно встретились, уже пенсионерки, вспомнили знакомые слова. Это
так к ним шло в юности - учиться на архитектурном. Как Андрей Вознесенский. Весело. Парни… «А ты помнишь
Лёшу? Ну, он ещё на гитаре хорошо играл. И пел...»
Душелечебное учреждение.
Институт благородных отношений.
В учебной программе есть такие предметы:
«Основы благочестия».
«Курс порядочности».
«Семинар по любви к ближнему».
Маргиналы.
«Пачкуны! И не граффити у них, а пачкотня!» - с этого мысли повернулись в сторону городских фриков и
маргиналов, которых развелось предостаточно в последнее время.
ТВ о японских депрессивных мультфильмах для взрослых.
Субкультура любителей таких мультфильмов – «аниме». Фестивали, слёты... Гримируются под любимых
персонажей.
Такие вот и многие другие явления современности, к которым не заешь, как относиться. Вернее, как относиться
знаешь, но что с ними делать неизвестно. И каждый день жизнь подкидывает что-то новенькое в том же роде.
Жизнь мутит и пучит от подобного. Всякого.
Слава Богу, наверное, этого по статистике не так уж много. Они погоду не делают.
Это маргиналы. Их прибивает потоком жизни к чему-то подобному. Как жизненный мусор.
Они не способны перегородить общее течение. Жизнь всё-таки требует нормальных, ответственных, занятых
реальными делами, реальными проблемами... Таких всегда было и будет большинство - иначе бы жизнь давно
остановилась. Реальность предназначена для более-менее нормальных людей, а помешанные на каких-то
отвлечённых вещах, разного рода фрики будут всегда. Они предпочитают не искать своего места в реальной
жизни, предпочитают маргинальный образ мысли и жизни.
И всё же – что с ними делать? И надо ли что-то делать? Может быть, у жизни есть естественные механизмы
самоочищения?
Жалеешь.
Жалеешь людей. Разных, по разным поводам, по-разному...
Думаешь иногда, для того ли они родились! Были маленькими детьми, плакали по ночам, просили мамкину
сиську, потом слушали сказки, учились завязывать шнурки, с букетиками цветов и с портфельчиками шли
первого сентября в школу... В дальнейшее не заглядываешь. Там всё у всех по-разному.
Детству таких вопросов не задаёшь: для чего родятся дети, всем понятно без всяких слов.
Потом только появляются вопросы, на которые часто не могут найти ответы люди. Вот тут их и начинаешь
жалеть.
Сохраниться.
Светлановская запись 60-х годов 3-ей симфонии Рахманинова.
Приглушённое звучание медленной части симфонии.
Кто-то чихнул в зрительном зале.
Его чих сохранился в относительной вечности звукозаписи, сохранится, может быть, больше, чем он сам во
времени.
Это как утонувший когда-то в смоле комар или жучок и сохранившийся в янтарной капле.
Люди и мир.
1274

*
«Пятый элемент».
Мир полностью переменился, а люди совершенно не изменились!
Неужели всё так безнадёжно!
*
- Правильное детство, нормальное воспитание, хорошее образование… Нормальные люди. Может быть, они
наконец создадут нормальный мир?
- Вряд ли.
- Почему?
- Больно всё просто. Простодушно. Даже прекраснодушно.
- Жаль.

1275