АЛЕН РОБ-ГРИЙЕ

РОБ-ГРИЙЕ
«СИМПОЗИУМ»

Санкт-Петербург 2001

УДК 82/89

ББК 84.4Фр

Р58

Alain Robbe-Grillet

LES GOMMES

Les Editions de Minuit, 1953

LE VOYEUR

Les Editions de Minuit, 1955

LA JALOUSIE

Les Editions de Minuit, 1957

Перевод с французского

Составление и предисловие
Ольги Акимовой

Художник

Михаил Занько

Всякое коммерческое использование текста, оформления книги, оформ-
ления серии — полностью или частично — возможно исключительно
с письменного разрешения Издателя. Нарушения преследуются в соот-
ветствии с законодательством и международными договорами РФ.

© Les Editions de Minuit, 1953, 1955, 1957

© Издательство «Симпозиум», 2001

© О. Акимова, составление, предисловие,
2001

© Н. Кулиш, перевод, 2001

©О. Акимова, перевод, 2001

©А. Миролюбова, перевод, 2001

© М. Занько, оформление, 2001

® М. Занько & Издательство «Симпозиум»:
серия «Ех Libris», промышленный

ISBN 5-89091-157-0	образец. Патент РФ № 42170
ГОСПОДИН X. ПУТЕШЕСТВУЕТ
ПО ЗАМКНУТОМУ КРУГУ

Первые романы Роб-Грийе как-то трудно назвать «ранни-
ми» — настолько зрелой и самостоятельной была манера этого,
тогда еще начинающего, писателя. Среди молодых авторов,
пожалуй, не найдется ни одного, кто подходил бы к творчеству
так же методично и осознанно. И концепция «нового романа»,
которую Роб-Грийе выдвинул тогда же, в пятидесятые годы,—
тому подтверждение.

Появление его романов, несомненно, было новым словом
в литературе. И хотя традиционный «бальзаковский» роман,
против которого Роб-Грийе так много выступал в те годы,
не прекратил существования, он перестал восприниматься как
единственно возможный способ создания «настоящей» литера-
туры. Догмы реализма (а вместе с ним и всех остальных «из-
мов») окончательно рухнули.

Именно поэтому Роб-Грийе любит играть на читательских
стереотипах, пародируя классические жанровые стандарты.
Так, в «Ластиках» мы как будто имеем дело с детективом, где
все на своих местах: убийство, расследование, сыщик, который
идет по следу преступника, свидетели, вещественные доказа-
тельства... Однако эти элементы, которых обычно бывает до-
статочно для связной интриги, почему-то никак не складыва-
ются. Оказывается, что и преступление не было совершено
(как предполагалось изначально), и жертва таковой не явля-
ется, и преступник, стало быть, не преступник, и расследо-
вание не имеет смысла. В довершение всего, сам убийца до
последнего момента не знает, что он убийца.

Автор же говорит об этом так: «Речь идет о некоем точном,
конкретном, главном событии — смерти человека. Это событие
имеет детективный характер, то есть в нем участвуют убийца,
сыщик, жертва... но отношения между ними не так просты...
потому что книга представляет собой... рассказ о тех двадцати
четырех часах, которые проходят между выстрелом из писто-
лета и смертью, о времени, за которое пуля проделала путь
в три-четыре метра, о лишних двадцати четырех часах».

Таким образом, ни о каком реализме не может быть и речи,
а значит, и финал романа, где по традиции все элементы долж-
ны были бы сложиться в единое целое и дать всему рациональ-
ное объяснение, на самом деле не проясняет ровным счетом
ничего. Это и понятно: ведь сама попытка восстановить
«реальный» порядок вещей заранее обречена на провал, по-
скольку лежащее в основе всего этого «порядка» событие — это
«несуществующее убийство»1.

Подобную же историю мы обнаруживаем и в «Соглядатае».
Несмотря на обилие прямых и косвенных улик, которые как
будто свидетельствуют о том, что герой романа, Матиас, дей-
ствительно совершил убийство Жаклин Ледюк, преступник
странным образом избегает изобличения. Более того, никто,
кроме самого предполагаемого преступника, не ведет рассле-
дования. Что «реально» произошло с половины двенадцатого
до половины первого, навсегда остается «за кадром», то есть на
пустующей странице где-то между первой и второй частями
романа.

Что касается «Ревности», то само название книги, казалось
бы, должно говорить о каком-то драматическом содержании:
кипение страстей, тайные желания... Роб-Грийе старательно
эксплуатирует традиционную схему адюльтера: в романе есть
и замужняя женщина (А***), и женатый мужчина (но не ее
муж) — Фрэнк,— который тем не менее регулярно наносит
ей визиты, оставляя дома собственную жену (Кристиану) и ре-
бенка, и наконец — муж А***, невидимый рассказчик, который
наблюдает за всем происходящим. Однако на измену указы-
вают только какие-то косвенные детали (рассматриваемые
самым подробным образом), но ничего конкретного не про-
исходит. И мы начинаем смутно подозревать, что вся исто-
рия — не что иное, как игра воображения невидимого рассказ-
чика. Тем более что французское название романа «La Jalousie»
имеет двойное значение: с одной стороны — «ревность»,
а с другой — «жалюзи», занавеска, через которую очень удобно
подсматривать, оставаясь при этом невидимым...
Так или иначе, но Роб-Грийе всегда старается «расшатать»
стандартные представления читателя о романе, заставляя его
свободно домысливать то, о чем впрямую не сказано. Таким
образом, текст становится предлогом для пробуждения нашей,
читательской фантазии, и глубина его измеряется многообра-
зием различных интерпретаций, которые мы можем увидеть
в нем одновременно. В то же время это многообразие позволя-
ет нам понять, что на самом деле текст не связан заранее каки-
ми-то условностями трактовки, а мы привносим их сами
извне, как бы играя в предложенную нам игру. На самом деле,
мы сами выбираем правила, по которым переставляются фиш-
ки. Текст романа — всего лишь вещь, и, как любую другую
вещь, его характеризует прежде всего то, что он есть, его нали-
чие. Автор намеренно отстраняется от своего произведения,
чтобы дать ему возможность свободно и самостоятельно суще-
ствовать в сознании людей.

Вместо того чтобы рассказывать какую-то историю, Роб-
Грийе, наоборот, создает некую видимость, иллюзию чего-то
рационального, которая разрушается при малейшей проверке
на прочность. Текст не утверждает, а только намекает на ка-
кие-то события, описание которых в нем отсутствует. Именно
это отсутствие во всех случаях является двигателем интриги:
Уоллес расследует преступление, которое еще не совершено;
Матиас мучительно пытается вспомнить то, чего на самом
деле, возможно, и не было; в «Ревности» же отсутствующим
элементом оказывается сам герой.

Эта лакуна неизбежно притягивает действие как магнит.
Поэтому оно постоянно вертится вокруг нее. Развитие сюжета
можно сравнить с водяной воронкой: чем ближе подходишь
к разгадке, тем больше сужаются круги, тем быстрее несет
водоворот, а в результате падаешь в пустоту. Ассоциативно это
представляет собой еще и ловушку или лабиринт: чем дальше
забираешься, тем труднее выбраться назад.

Движение по замкнутому кругу организует все действие
романа. В «Ластиках» Уоллес случайно обнаруживает, что на-
ходится на Бульварном кольце. Но ведь от самой улицы Земле-
меров он шел только прямо! Подобно герою «Замка», Уоллес
внезапно попадает в какие-то странные зоны, где здравый
смысл граничит с полным абсурдом, и не находит оттуда вы-
хода, который позволил бы ему выскользнуть из порочного
круга. Движение в этом круге сродни абсолютной неподвижно-
сти. Равно как и время, которое тоже стоит на месте. Не имея
возможности действовать в соответствии с собственной логи-
кой, Уоллес совершает убийство, которое не смог совершить
другой, на основании парадоксальной логики автора. Только
таким образом он может оправдать (с точки зрения здравого
смысла) свое расследование: убийство, совершаемое Уоллесом,
замещает собой неудавшееся преступление Гаринати. Конк-
ретное событие сдвигает время с мертвой точки, детектив на-
ходит убийцу (самого себя).

Не менее запутанны и лабиринты, в которых блуждает
герой романа «Соглядатай» Матиас. Его замкнутый маршрут
представляет собой восьмерку — «двойной круг», своеобразную
«ленту Мёбиуса». Каждый раз, когда Матиас оказывается на
перекрестке, перед ним как будто возникает выбор, но куда бы
он ни пошел — его всюду ожидает одно и то же. Он опаздыва-
ет на свой пароход, и ловушка захлопывается, время как будто
останавливается. Больше ему не нужно смотреть на часы.

Навязчивое повторение одних и тех же действий, возвраще-
ние к одним и тем же деталям могут показаться монотонными.
Тем не менее с каждым новым витком появляются какие-то
новые подробности, другие же, напротив, исчезают. Что-то не-
уловимо меняется, круги сужаются, мы постепенно прибли-
жаемся к ядру разгадки. Хотя, в соответствии все с той же
парадоксальной логикой, разгадка здесь равна самой загадке.
Все стремление Матиаса состоит лишь в том, чтобы заполнить
тревожащий пробел в распорядке дня между половиной
двенадцатого и половиной первого: в то самое время было
совершено убийство Жаклин Ледюк. Пропущенная страница
(в оригинале издания это страница 88), где могло бы быть опи-
сание предполагаемого убийства, естественно, наводит на
мысль о том, что автор специально сбивает нас с толку и одно-
временно оставляет в тексте указания на возможные решения
своей головоломки. Впрочем, позднее, в книге «Возвращение
зеркала», Роб-Грийе напишет, что на самом деле пустая стра-
ница возникла просто в результате типографского набора:
«если бы первая часть книги содержала еще несколько строк,
интересующая нас страница была бы заполнена — в той или
иной степени,— как и другие»1.

И тем не менее во всех трех романах интрига неизмен-
но завязывается вокруг какого-то отсутствующего элемента.
В «Ревности» эта зияющая пустота целиком захватывает все
пространство. Кто этот таинственный наблюдатель, глазами
которого мы видим все происходящее? Мы не знаем ни его
лица, ни имени, и однако все в романе подчинено только его
сознанию, все выглядит именно так, как видит и слышит (или
желает видеть и слышать) он. На сей раз мы сами оказываемся
в ловушке-лабиринте, которая заставляет нас ходить по за-
мкнутому кругу. Вращение по этой спирали завораживает
и тревожит. И снова исчезает время, и снова движение засты-
вает на месте. Роман, начавшийся в половине седьмого утра,
завершается почти так же — в половине седьмого вечера. Раз-
ница только в этом незаметном «почти»...

Пустоты и ниши, выемки и углубления существуют на всех
уровнях текстов Роб-Грийе. Даже французское название рома-
на «Соглядатай» — «Le Voyeur» — можно представить как усе-
ченное «voyageur» — «путешественник» или «коммивояжер».
Безлюдные улицы, заброшенные дома, незанятые руки, пустые
стаканы, выбоины на дороге или настежь распахивающиеся
двери — это мир, требующий заполнения. Болезненное ощу-
щение отсутствия чего-то, нехватки какого-то элемента в ряду
других заставляет искать избыток в других местах. Бесконечное
перетекание, напоминающее приливы и отливы моря, волно-
образные очертания холмистых лугов отмеряют ритм времени
и вечного возвращения.

С тем же навязчивым упорством снова и снова всплывают
одни и те же сцены: детектив Уоллес ищет свои ластики, садо-
эротические фантазмы неотступно преследуют Матиаса, герой
«Ревности» в который раз видит на стене сороконожку...

Персонажи романов в своем беспрестанном блуждании по-
хожи на неприкаянные души умерших из бретонских легенд.
Детство Роб-Грийе прошло в Бретани, и герои этих рассказов
не раз посещали его воображение. Герои его романов тоже
сродни призракам: их можно видеть, слышать, но не осязать.
«Их существование столь же сомнительно и упорно, как и су-
ществование тех беспокойных усопших, которые вследствие
какого-то злого наваждения или божественной мести обрече-
ны вечно переживать одни и те же сцены своей трагической
судьбы. Так, Матиас из „Соглядатая“, чей плохо смазанный
велосипед часто встречался мне на дорожках у обрыва среди
голых кустов утесника, не кто иной, как неприкаянная душа,
равно как и невидимый муж из „ Ревности"...»L Быть может,
этим объясняется их отсутствующий взгляд, отрешенность от
мира. Они как будто стремятся вернуться в мир живых — тот
«настоящий» мир, из которого они навсегда изгнаны. Каждый
из них, отправляясь на поиски кого-то другого, на самом деле
ищет самого себя. В том же безвременном круге живут и герой
Кафки землемер К., и Николай Ставрогин, и «посторонний»
Камю, и Стивен Дедал, и Карамазовы...

Умножая ходы, шаг за шагом отвоевывая пространство, пу-
стота разрушает повествование изнутри. Нагромождение пара-
доксов стремится окончательно поглотить банальный смысл
происходящего, оставляя свободное поле для фантазии. Мета-
фора этого процесса содержится в названии романа «Ластики»:
каждая новая деталь рассказа «стирает» то, что до этого имело
смысл, текст как бы «стирает» сам себя.

В крепко сбитом мире традиционного романа, исполнен-
ном вечной (и лживой) идеи, нет места человеку с маленькой
буквы — живому человеку. Роб-Грийе создает в своих книгах
необходимые пробелы, которые приглашают нас к сотвор-
честву. Благодаря тому, кто читает, застывшая форма прихо-
дит в движение — пустоты заполняются новым содержанием,
и текст живет снова и снова.

Ольга Акимова
о

АЛЕН v
РОШИИс
Ластики

Les Gommes

РОМАН
Время, от коего ничто не ук-
роется, нашло решение во-
преки твоей воле.

Софокл

ПРОЛОГ

1

В полутемном зале
кафе хозяин рас-
ставляет столы и стулья, пепельницы,
сифоны с газированной водой; шесть
часов утра.

Свет ему не нужен, он даже не
сознает, что он делает. Он еще спит.
Все его движения регулируются древ-
ними законами и надежно защищены
от непостоянства людских желаний;
каждой секунде соответствует одно
четкое движение: шаг в сторону,
стул — на тридцать сантиметров от сто-
ла, три взмаха тряпкой, пол-оборота
вправо, два шага вперед, каждая секун-
да совершенна, неизменна, безупречна.
Тридцать один. Тридцать два. Тридцать
три. Тридцать четыре. Тридцать пять.
Тридцать шесть. Тридцать семь. У каждой секунды свое,
строго определенное место.

К несчастью, вскоре время утратит свою власть. Оку-
танные туманом заблуждений и сомнений события этого
дня, хоть и незначительные сами по себе, через несколь-
ко мгновений начнут свою разрушительную работу,
будут исподволь подрывать идеальный распорядок, под-
страивая то недоразумение, то оплошность, там пута-
ницу, а там промах, чтобы мало-помалу завершить свое
произведение: беспорядочный, бесцельный, непостижи-
мый и чудовищный день в начале зимы.

Но сейчас еще слишком рано, дверь на улицу только
что отперта, единственный персонаж, находящийся на
сцене, еще не обрел самостоятельную жизнь. В этот час
двенадцать стульев один за другим спускаются со столи-
ков из поддельного мрамора, на которых они провели
ночь. И ничего больше. Неодушевленная рука расстав-
ляет по местам декорации.

Когда все готово, зажигается свет...

Толстяк, хозяин кафе, застыл неподвижно, пытаясь
узнать себя среди столов и стульев. В длинном зеркале
над стойкой смутно отражается нездоровое, мертвенно-
бледное лицо с размытыми чертами — это хозяин, жел-
тый и тучный хозяин в своем аквариуме.

В витрине напротив еще одно отражение хозяина
медленно тает в рассветных сумерках. Наверное, именно
этот расплывчатый силуэт только что привел зал в по-
рядок; теперь ему остается лишь исчезнуть. В зеркале
подрагивает совсем искаженное отражение этого призра-
ка; а куда-то в глубину уходит бесконечная, все менее
и менее различимая вереница теней: хозяин, хозяин, хо-
зяин, Хозяин — печальная звезда, окруженная туманным
ореолом.

С трудом выбирается хозяин на поверхность. Он вы-
лавливает наугад обломки, всплывающие вокруг него.
Спешить незачем, течение в это время дня не очень
сильное.

Он упирается ладонями в стол, выпрямив спину; он
еще не совсем проснулся, взгляд устремлен в пустоту:
этот кретин Антуан по утрам занимается шведской гим-
настикой. Вчера как-то вдруг заявился в розовом галсту-
ке. Сегодня вторник; Жанетта приходит позже.

Вот тут какое-то пятнышко: что за гадость этот мра-
мор, от всего на нем следы остаются. Похоже на кровь.
Вчера вечером, у Даниэля Дюпона, в двух шагах отсюда.
Что-то тут не так: грабитель не полез бы в освещенную
комнату, этот тип явно хотел его убить. Личная месть,
что ли? Так или иначе, парень не из ловких. Это случи-
лось вчера. Сейчас посмотрим, что об этом пишут в газе-
те. Ах да, Жанетта придет позже. Сказать ей, чтобы под-
купила чего-нибудь... нет, завтра.

Небрежное, словно для виду, движение тряпкой по
странному пятнышку. Между двумя водоемами возника-
ют и тут же исчезают какие-то бесформенные очерта-
ния; а может быть, это просто отверстия.

Пускай Жанетта сразу же затопит печку; в этом году
рано похолодало. Аптекарь говорит, что так бывает
всегда, если на четырнадцатое июля шел дождь. Может,
это и правда. Но этому кретину Антуану, конечно, хоте-
лось во что бы то ни стало доказать обратное, ведь он
всегда прав. Аптекарь начал злиться, ему для этого хва-
тает четырех-пяти бокалов белого вина; но Антуан ниче-
го не замечает. Хорошо еще, хозяин был здесь. Это было
вчера. Или в воскресенье? В воскресенье: Антуан был
в шляпе, у него в этой шляпе такой хитрый вид! В шляпе
и розовом галстуке! Да, но вчера он тоже был в галстуке.
Нет. А впрочем, один хрен.

В раздражении лишний раз сметает со стола вчераш-
ние крошки. Потом выпрямляется.

За стеклом он видит обратную сторону таблички
«Сдаются комнаты», на которой уже семнадцать лет
не хватает двух букв; семнадцать лет он собирается их
вставить. Так было еще при Полине; когда они пришли,
то сказали...

Впрочем, он сдает только одну комнату, так что в лю-
бом случае это чепуха. Он смотрит на часы. Половина
седьмого. Пора будить этого типа.

— За работу, лентяй!

Это он произнес уже почти вслух, скривившись от от-
вращения. Хозяин не в духе; он не выспался.

Хотя, по правде говоря, он часто не в духе.

Поднявшись на второй этаж и пройдя коридор до
конца, хозяин стучит в дверь, несколько секунд ждет и,
не получив ответа, стучит опять, настойчивее и громче.
За дверью начинает звонить будильник. Не отнимая
кулака от двери, хозяин прислушивается, со злостью
ожидая, когда жилец заворочается в кровати.

Но никто не выключает будильник. Примерно через
минуту он умолкает сам собой, издав недоумевающие,
сдавленные звуки.

Хозяин стучит еще раз: в ответ по-прежнему ни звука.
Он приоткрывает дверь и заглядывает в комнату: в скуд-
ном утреннем свете видна разобранная кровать, в ком-
нате — беспорядок. Хозяин входит и осматривается:
ничего подозрительного, только пустая кровать, дву-
спальная кровать без подушек, на середине валика — от-
печаток головы, скомканное одеяло лежит в изножье; на
туалетном столике стоит эмалированный тазик с грязной
водой. Так, парень уже ушел, ну что ж, его это не каса-
ется. Ушел, не заглянув в зал, зная, что горячий кофе
ему так рано не подадут, да и вообще он не обязан
предупреждать о своем уходе. Пожав плечами, хозяин
уходит восвояси; ему не нравится, когда люди встают
слишком рано.

Внизу, в зале кафе, маячит какой-то тип, непримет-
ный, даже жалкий, не из постоянных посетителей. Хозя-
ин заходит за стойку, зажигает дополнительную лампу
и неприязненно разглядывает клиента, готовый бросить
ему в лицо, что для кофе еще слишком рано.

— Могу я видеть месье Уоллеса?

— Он ушел,— не без удовольствия отвечает хозяин.

— Когда? — удивленно спрашивает посетитель.

— Утром.

— В котором часу?

Он с тревогой глядит сначала на свои часы, потом на
стенные.

— Понятия не имею,— ответил хозяин.

— Вы не заметили, как он ушел?

— Если бы я заметил, как он ушел, то знал бы, в ко-
тором часу.

Его соболезнующий вид подчеркивает эту легкость
победы. Несколько секунд посетитель раздумывает, за-
тем говорит:

— Значит, когда он вернется, вы тоже не знаете?

Хозяин даже не отвечает. Он атакует с новых пози-
ций:

— Что угодно?

— Черный кофе,— говорит посетитель.

— Кофе еще нет, слишком рано,— говорит хозяин.

Решительно, ему попалась подходящая жертва: чело-
вечек, похожий на печального паука, все время пытаю-
щийся собрать из лохмотьев свой истрепавшийся ум. Да,
но откуда он знает, что этот самый Уоллес остановился
вчера вечером в захудалом бистро на улице Землемеров?
Тут что-то нечисто.

Разыграв на данный момент все свои карты, хозяин
теряет интерес к посетителю. Он с отсутствующим ви-
дом протирает бутылки и, поскольку незнакомец ничего
не заказывает, гасит обе лампы одну за другой. На улице
уже достаточно светло.

Незнакомец ушел, пробормотав что-то невнятное.
И снова хозяин остается один среди своего развала,
пятен на мраморе, лака на стульях, местами липкого от
грязи, изуродованной надписи за стеклом. Но его муча-
ют более навязчивые видения, перед глазами мелькают
пятна более темные, чем от вина. Он хочет отмахнуться
от них, но это не помогает: он наталкивается на них на
каждом шагу... Взмах руки, музыка утраченных слов,
Полина, нежная Полина.

Нежная Полина, умершая так странно и так давно.
Странно? Хозяин наклоняется к зеркалу. А что вы тут
видите странного? Лицо его медленно искажается не-
доброй гримасой. Разве смерть не всегда бывает стран-
ной? Гримаса становится резче, застывает наподобие
уродливой маски и какую-то секунду разглядывет себя.
Затем один глаз закрывается, рот кривится, половина
лица судорожно сжимается, появляется еще более гнус-
ное чудовище, чтобы в свою очередь исчезнуть, уступив
место спокойному, почти приветливому лицу. Глаза
Полины.

Странно? Разве это не самое естественное в мире?
Вот хоть этот Дюпон: куда более странно, что он умер.
Хозяин начинает тихо-тихо смеяться, почти беззвучным
невеселым смехом, точно лунатик. Вокруг него привыч-
ные призраки следуют его примеру: каждый ухмыляется
как может. Они даже черечур стараются, покатываются
со смеху, толкают друг друга локтями в бока, с размаху
хлопают по спине. Как теперь заставить их замолчать?
Ведь их так много. И они у себя дома.

Хозяин неподвижно стоит перед зеркалом и смот-
рит, как он смеется; он изо всех сил пытается не за-
мечать остальных, кишащих в зале, эту возбужденную
свору, это буйное полчище покалываний в сердце, от-
ходы плохо переваренных пятидесяти лет жизни. Они
поднимают невыносимый гвалт, жуткую разноголосицу,
в которой смешиваются рев и визг, и вдруг, во внезапно
наступившей тишине, слышен звонкий смех молодой
женщины.

— К черту!

Хозяин обернулся, избавленный от кошмара соб-
ственным криком. Конечно, здесь нет ни Полины, ни
остальных. Он обводит усталым взглядом зал, безмятеж-
но ожидающий тех, кто придет, стулья, на которые уся-
дутся убийцы и их жертвы, и столы, на которые им будет
подано причастие.

А вот и Антуан; начинается.

— Ты уже знаешь новость?

В ответ он не удостаивается даже кивка. С хозяином
сегодня будет нелегко поладить. И все же попытаемся.

— Вчера вечером убили какого-то Альбера Дюпона,
у которого дом в конце улицы!

— Даниэля.

— Какого Даниэля?

— Даниэля Дюпона.

— Да нет же, говорю тебе, Альбера, у него дом...

— Во-первых, никого не убили.

— Вот это да! Ты-то что можешь об этом знать, ты же
вообще на улицу не выходишь?

— Отсюда звонили по телефону. Старая служанка.

У них неисправность на линии. Легкое ранение в руку.

(Всегда он все знает, идиот несчастный.)

— Да умер он, умер! Почитай газету: умер, говорю
тебе.

— Ты принес газету?

Антуан шарит по карманам пальто, потом вспоми-
нает:

— Нет, оставил жене.

— Ну так нечего спорить: его зовут Даниэль, и вовсе
он не умер.

Антуан явно недоволен. Он пытается придумать что-
нибудь более убедительное, чем ироническое хихиканье,
но хозяин не дает ему на это времени.

— Заказывай выпивку или вали отсюда!

Дело идет к обострению конфликта, но тут дверь сно-
ва открывается, впуская жизнерадостного, толстенького,
подвижного субъекта, одетого почти что в отрепья.

— Привет, ребята. Ну-ка, отгадайте загадку.

— Ладно, знаем мы твою загадку,— говорит Антуан.
— Нет, приятель,— невозмутимо отвечает добродуш-
ный толстяк,— ты не знаешь. Никто ее не знает. Никто,
слышишь? Хозяин, налей белого!

Судя по выражению его физиономии, загадка и
вправду должна быть замечательной. Чтобы слушатели
ничего не упустили, он произносит с расстановкой,
словно диктуя:

— Какое животное с утра...

Но никто его не слушает. Он уже успел выпить лиш-
него. Он, конечно, забавный, но двое других не располо-
жены шутить: речь идет о жизни человека!

2

Улица Землемеров — длин-
ная, прямая, по обеим
сторонам застроенная старыми трех-, четырехэтажными
домами, по запущенным фасадам которых можно дога-
даться более чем о скромном достатке их обитателей:
рабочих, мелких служащих или рыбаков. Здешние мага-
зины выглядят не слишком заманчиво, а кафе попадают-
ся нечасто — не потому, что здешние жители сплошь
трезвенники, просто они предпочитают пить в других
местах.

Кафе «Союзники» (напитки и меблированные комна-
ты) находится в самом начале улицы, в доме 10, всего
в нескольких домах от Бульварного кольца и собственно
города, поэтому вокруг него пролетарский характер за-
стройки сдобрен некоторой буржуазностью. На углу
бульвара стоит высокий, очень приличный с виду доход-
ный дом, а напротив, под номером два,— маленький
двухэтажный особняк, окруженный небольшим садом.
Домик не отличается изысканностью, но производит
впечатление довольства, даже некоторой роскоши; его
обособленность подчеркивается решетчатой оградой, за
которой вдобавок еще тянется подстриженная живая
изгородь в человеческий рост.
Дальше улица Землемеров идет в восточном направ-
лении, тянется до бесконечности, становясь все более
неприглядной, пока не превращается в откровенные
трущобы: сеть немощеных проулков между бараками,
проржавевшее кровельное железо, старые доски и толь.

А в западном направлении, за бульваром и каналом,
раскинулся город: тесные, сжатые высокими кирпич-
ными домами улицы, строгие, без излишеств, обще-
ственные здания, чопорные церкви, невыразительные
витрины. Все в целом солидно, порой зажиточно, но су-
рово; кафе закрываются рано, окна узкие, люди серьез-
ные.

И все же этот печальный город не нагоняет скуку:
благодаря сложной системе каналов и резервуаров он
сообщается с морем, находящимся менее чем в шести
километрах к северу, вбирает в себя запах водорослей,
чаек и даже принимает малотоннажные суда, каботаж-
ники, баржи, небольшие буксиры, для которых построе-
на вереница мостов и шлюзов. Эта вода, это движение
освежают сознание. Из порта, поверх складов и доков,
доносится рев пароходных сирен: в час прилива они
приносят с собой пространство, искушают и утешают
возможным.

Народ здесь основательный, поэтому дальше искуше-
ния дело не идет: возможное так и остается возможным,
сирены с давних пор взывают без всякой надежды.

Экипажи судов набирают за границей; здешние жите-
ли предпочитают заниматься торговлей на суше, самые
отважные из них удаляются от берега не более чем на
тридцать миль, отправляясь на лов сельди. Остальные
довольствуются тем, что прислушиваются к ходу кораб-
лей и вычисляют, сколько на них тонн груза. Они даже
не ходят смотреть на суда: это слишком далеко. Марш-
рут их воскресной прогулки ограничен Бульварным
кольцом: выйдя к бульвару по проспекту Кристиана-
Шарля, они идут вдоль канала — как правило, до «Новой
молочной» или до моста Гутенберга, не дальше.
Дальше к югу по воскресеньям не встретишь, можно
сказать, никого, кроме местных жителей. А в будни ти-
шину там нарушает лишь армия велосипедистов, едущих
на работу.

В семь утра рабочие уже проехали; бульвар почти без-
люден.

На берегу канала, у разводного моста, которым завер-
шается улица Землемеров, стоят двое. Мост только что
развели, чтобы пропустить рыболовный траулер; чело-
век, стоящий у разводного механизма, готовится вернуть
мост на место.

Другой, по-видимому, ждет завершения этого манев-
ра, однако, похоже, не торопится: при желании он мог
бы перейти на другую сторону по маленькому мостику
в ста метрах правее. Это невысокий мужчина в длинном,
уже не новом зеленоватом плаще и поношенной фетро-
вой шляпе. Повернувшись спиной к человеку у развод-
ного механизма, не обращая внимания на траулер, он
стоит, опираясь на тонкие стальные перила, заменяю-
щие парапет у входа на мост. Он неотрывно смотрит
на маслянистую воду канала у своих ног.

Мужчину зовут Гаринати. Это он недавно заходил
в кафе «Союзники» и спрашивал Уоллеса, которого там
уже не было. И он же — вчерашний убийца-неудачник,
нанесший легкое ранение Даниэлю Дюпону. В угловом
особнячке за оградой, который сейчас у него за спиной,
живет его жертва.

Решетчатая ограда, живая изгородь, посыпанная гра-
вием дорожка, идущая вокруг дома... Ему не надо обора-
чиваться, чтобы увидеть все это. Среднее окно во втором
этаже — окно кабинета. Все это он знает на память: изу-
чал целую неделю. Правда, без толку.

Как обычно, БонА был превосходно информирован,
Гаринати оставалось лишь в точности выполнить полу-
ченные указания. Вернее, не выполнить, ведь по его
вине все сорвалось: получив, по-видимому, легкую ца-
рапину, Дюпон скоро вернется домой, за изгородь,
и снова погрузится в свои досье и картотеку, в окруже-
нии зеленых переплетов из телячьей кожи.

Кнопка электрического звонка у двери, фарфоровая
кнопка с металлическим козырьком. Бона сказал, надо
выключить свет, а он не выключил, вот все и сорва-
лось... Ничтожный просчет... Но так ли? Да, в коридоре
свет остался; но если бы в комнате была полная темнота,
Дюпон, возможно, побольше приоткрыл бы дверь, что-
бы повернуть выключатель. Возможно? Кто знает? Или
он так и сделал? И ничтожного просчета оказалось до-
статочно. Возможно.

Гаринати никогда раньше не переступал порог этого
дома, но указания Бона были настолько точны, что он
мог отправиться туда с закрытыми глазами. Без пяти ми-
нут семь он спокойно прошел по улице Землемеров.
Вокруг — ни души. Он толкнул садовую калитку.

Бона говорил: «Сигнализация работать не будет». Это
была правда. Звонок молчал. Хотя утром того же дня,
проходя мимо («Незачем все время бродить вокруг»), он
тихонько приоткрыл калитку, чтобы проверить, и услы-
шал звонок. Очевидно, провод перерезали после полу-
дня.

Он уже совершил ошибку, попробовав открыть ка-
литку утром: когда вечером он вошел в сад, то на мгно-
вение ощутил страх. Но тишина его успокоила. Да и
заколебался ли он на самом деле?

Он осторожно закрыл за собой калитку, но не задви-
нул засов и стал обходить дом справа, по газону, чтобы
гравий не шуршал под ногами. В темноте дорожку легко
различить, она кажется более светлой, чем клумбы по ее
сторонам и подстриженные верхушки живой изгороди.

Окно кабинета, среднее окно во втором этаже, со
стороны канала, ярко освещено. Дюпон еще сидит за
столом. Все так, как предвидел Бона.

Прислонившись к стене сторожки, в глубине сада,
Гаринати ждет, не сводя глаз с окна. Через несколько
минут яркий свет сменяется более слабым: Дюпон вы-
ключил мощную настольную лампу, оставив гореть толь-
ко один из рожков люстры. Семь часов: он спускается на
ужин.

Площадка второго этажа, лестница, прихожая.

Столовая на первом этаже, слева. Ставни на окнах
там закрыты. На окнах кухни, с противоположной сто-
роны дома, ставни закрыты тоже, но через щели прони-
кает слабый свет.

Гаринати подходит к маленькой застекленной двери,
стараясь не попасть в полосу света, падающего из кори-
дора. И в эту минуту дверь столовой снова закрывается.
Неужели Дюпон? Быстро же он спустился. Или старая
служанка? Нет, вот она выходит из кухни. Значит, это
был Дюпон.

Старуха удаляется в прихожую, но в руках у нее пус-
то; надо еще подождать. Она почти сразу же возвраща-
ется, оставив приоткрытой дверь в столовую. Заходит
в кухню и вскоре выходит оттуда с огромной суповой
миской, опять заходит в столовую и на этот раз закрыва-
ет за собой дверь. Пора.

Бона сказал: «У тебя примерно пять минут на то, что-
бы подняться. Старуха ждет, пока он доест суп». Навер-
но, выслушивает распоряжения на завтра; поскольку она
глуховата, это должно занять некоторое время.

Гаринати бесшумно проскальзывает внутрь. «Если
слишком широко распахнешь дверь, заскрипят петли».
Внезапно его охватывает неудержимое желание сде-
лать это, открыть чуть больше, только чуть-чуть, чтобы
узнать, насколько далеко можно зайти. Не намного.
Только на самую малость, оставить немного места для
ошибки... Но его рука благоразумно останавливается.
Лучше потом, на обратном пути.

Не очень-то осторожно ведут себя обитатели этого
дома: кто угодно может сюда войти.

Гаринати тихонько закрыл за собой дверь. Он с опас-
кой шагает по плиткам, его каучуковые подошвы еле
слышно поскрипывают. На лестнице и на втором этаже
повсюду лежат толстые ковры, там будет еще проще.
В прихожей горит свет; на площадке второго этажа —
тоже. Затруднений больше не будет. Подняться наверх,
дождаться, пока вернется Дюпон, и убить его.

На кухонном столе стоит белая тарелка, на которой
выложены три тонких ломтика ветчины. Ужин легкий;
это хорошо. Если только он не собирается выхлебать до
дна суповую миску. Хочешь спать без сновидений — не
переедай.

Неумолимое движение продолжается. Все его этапы
просчитаны.

Безупречно отлаженный механизм исключает какую
бы то ни было неожиданность. Надо только следовать
тексту, произнося фразу за фразой, и случится как сказа-
но, и Лазарь выйдет из могилы, обвитый пеленами...

Тот, кто крадется в тиши, чтобы исполнить приказ,
не ведает ни страха, ни сомнения. Он уже не ощущает
тяжести собственного тела. Его шаги беззвучны, как
у священника; они скользят по коврам и по каменным
плитам, столь же размеренные, столь же безличные,
столь же необратимые.

Прямая линия есть кратчайшее расстояние между
двумя точками.

...Шаги столь легкие, что они не оставляют даже мор-
щинки на поверхности океанов. Лестница в этом доме
насчитывает двадцать одну ступеньку, кратчайшее рас-
стояние между двумя точками... поверхность океанов...

И вдруг прозрачная вода замутняется. На подмостках,
где все должно быть в точности как предусмотрено,
ни на йоту правее или левее, ни секунды невнимания,
ни заминки, ни оглядки, актер внезапно останавливает-
ся на половине фразы... Он знает роль наизусть, играет
ее каждый день; но сегодня не может двинуться дальше.
Остальные персонажи вокруг него застывают на месте
с поднятой рукой или ногой, согнутой в колене. Такт,
начатый музыкантами, длится без конца... Сделать бы
что-нибудь, произнести хоть что угодно, какие-нибудь
слова, которых нет в либретто... Но и в этот вечер нача-
тая фраза заканчивается как ей положено, рука опус-
кается, нога завершает движение. В оркестровой яме
оркестр играет все так же бравурно.

Лестница состоит из двадцать одной деревянной сту-
пеньки, а в самом низу есть еще одна ступенька из бело-
го камня, гораздо шире остальных, сбоку она закругле-
на, и в нее вделан медный столбик с затейливыми укра-
шениями, который вместо обычного шара увенчивает
голова шута в колпаке с тремя бубенчиками. Массивные
лакированные перила поддерживаются точеными дере-
вянными балясинами, слегка утолщенными у основания.
Серая ковровая дорожка с двумя полосами гранатового
цвета по бокам покрывает лестницу и тянется дальше,
через прихожую, до самых дверей.

В описании Бона не упоминалось ни о цвете дорож-
ки, ни о медном шуте.

Здесь, взвешивая каждый свой шаг, пройдет другой...

На стене у лестницы, у шестнадцатой ступеньки, на
уровне глаз висит небольшая картина. Это романтиче-
ский пейзаж, изображающий ночную грозу: молния
освещает развалины башни: у ее подножия виднеются
две лежащие фигуры, двое мужчин, они спят, несмотря
на раскаты грома; или их убило молнией? Возможно,
они упали с башни. Рама у картины резная, позолочен-
ная; по-видимому, и картина и рама — старинной рабо-
ты. Бона не упоминал об этой картине.

Лестничная площадка. Дверь справа. Кабинет. Он
в точности такой, как описывал Бона, только, пожалуй,
еще более тесный и загроможденный: книги, книги по-
всюду,— те, что до потолка заполняют книжные полки,
почти все в зеленых кожаных переплетах; другие, в об-
ложках, аккуратными стопками сложены на камине, на
круглом столике и даже на полу или лежат в беспорядке
на краю стола и на двух кожаных креслах. Все остальное
пространство кабинета почти целиком занимает длин-
ный, монументальный письменный стол из мореного
дуба. Он завален папками и бумагами; большая на-
стольная лампа с абажуром, стоящая посредине, выклю-
чена. В стеклянном колпаке люстры горит лишь одна
лампочка.

Вместо того чтобы пройти по прямой короткий отре-
зок, свободный от зеленого ковра, от двери до стола (пол
в этом месте скрипучий), Гаринати проходит за креслом,
пробирается между круглым столиком и кипой книг
и оказывается у стола с противоположной стороны.

«Встав позади стола и взявшись обеими руками за
спинку стула, ты изучишь расположение всех предметов
в кабинете, а также двери. Время у тебя есть; Дюпон не
поднимается в кабинет раньше половины восьмого. Ког-
да ты полностью освоишься, то пойдешь и потушишь
люстру. Выключатель у входа сбоку, на дверной раме;
надо повернуть его в сторону стены, в другую сторону
зажигаются остальные две лампочки. Затем ты вернешь-
ся тем же путем, снова встанешь за стулом точно в той
же позе, что и раньше; ты будешь ждать, держа в правой
руке заряженный револьвер, не отрывая глаз от двери.
Когда Дюпон ее откроет, в дверной амбразуре его фигу-
ра четко обрисуется на фоне освещенного коридора;
а ты будешь невидим, и тебе удобно будет целиться из
темноты, опираясь левой рукой на спинку стула. Вы-
стрелишь три раза в сердце, затем уйдешь без особой
спешки; старуха ничего не услышит. Если встретишь ее
в прихожей, постарайся, чтобы она не разглядела тебя
в лицо; мягко отстрани ее. Больше в доме никого не
будет».

Единственный путь от одной точки до другой.

Нечто похожее на кубик, но слегка деформирован-
ный, поблескивающий кусочек серого камня, с отпо-
лированными, словно от износа, боками, со стертыми
краями, плотный, с виду твердый, тяжелый, как золото,
величиной с кулак; что это, пресс-папье? Это единствен-
ная безделушка в комнате.
Названия книг: «Труд и организация», «Феноменоло-
гия кризиса (1929)», «Некоторые аспекты экономиче-
ских циклов» и прочее в том же духе. Тоска.

Выключатель на дверной раме, фарфор и никелиро-
ванный металл, три положения.

Он сидел тут и писал, вверху чистой страницы всего
три слова: «Не могут предотвратить...» И в этот момент
он пошел ужинать; наверно, не нашел следующего
слова.

Шаги на лестничной площадке. Свет! Теперь уже
поздно. Открывающаяся дверь, растерянный взгляд Дю-
пона...

Гаринати выстрелил, единственный раз, наугад, в край
убегающей мишени.

Ничтожный просчет... Возможно. Человек у развод-
ного механизма выполнил маневр, и мост снова стал на
место.

Гаринати так и стоит, опираясь на поручни. Он смот-
рит, как масляная вода плещется внизу, где набережная
образует угол; там скопились разные отбросы: кусок
дерева с пятнами смолы, две старые пробки обычной
формы, кожура апельсина и более мелкие частицы, на-
половину разложившиеся и с трудом поддающиеся опо-
знанию.

3

От легкого ранения в руку
так скоро не умирают.
Бросьте вы! Хозяин кафе пожимает массивными плеча-
ми с выражением протеста, смешанного с безразличием:
они могут писать что угодно, они сами все это приду-
мывают, чтобы обманывать людей, но он на такое не
клюнет.

«Вторник, 27 октября. Вчера вечером, с наступлением
темноты, дерзкий грабитель проник в дом Даниэля
Дюпона, под номером два, по улице Землемеров. Захва-
ценный врасплох хозяином дома, преступник пустился
наутек, при этом несколько раз выстрелив в Даниэля
Дюпона из револьвера...»

Запыхавшись, прибежала старуха. Это было незадолго
до восьми; в кафе никого не было. Хотя нет, еще был тот
пьянчуга, сидел полусонный в углу; некого было дони-
мать своими загадками, все разошлись ужинать. Старуха
спросила, можно ли позвонить. Разумеется, можно; хо-
зяин показал ей телефон, висящий на стене. Она наби-
рала номер, записанный на клочке бумаги, который был
зажат в руке, и при этом не переставала говорить: от них
позвонить нельзя было, телефон не работает с субботы.
«От них» — это из домика на углу улицы, за живой из-
городью. Трудно было понять, к кому именно она обра-
щалась. Вероятно, к нему, поскольку пьяницу это про-
исшествие явно не интересовало; но казалось, будто она
хотела поведать об этом куда большему числу людей,
целой толпе, собравшейся на площади; или же затронуть
в нем нечто более глубокое, чем слух. С субботы не
работает, и никто пока не пришел чинить.

— Алло! Можно попросить доктора Жюара?

Сейчас она кричала еще громче, чем когда рассказы-
вала о своих бедах.

— Надо, чтобы доктор пришел немедленно. Здесь
раненый. Немедленно, слышите? Раненый! Алло! Вы
слышите?

Сама она, похоже, слышала не очень-то хорошо. Под
конец она дала ему вторую трубку, и ему пришлось
пересказывать ей, что ответили в клинике. Глухая, на-
верно. Когда он говорил, она следила за его губами.

— Месье Даниэль Дюпон, улица Землемеров, дом
два. Доктор знает.

Она смотрела вопрошающим взглядом.

—- Все в порядке, он идет.

Расплачиваясь за разговор, она продолжала сыпать
словами. Она не казалась испуганной, скорее перевоз-
бужденной. Встав из-за стола, месье Дюпон застал у себя
в кабинете бандита — бывают же наглые люди,— в каби-
нете, откуда только что вышел; где даже свет остался
включенным! Чего же он хотел? Украсть книги? Хозяин
только и успел, что броситься в соседнюю комнату, где
лежит его револьвер; пуля всего лишь оцарапала ему
руку. Но когда он снова выбежал в коридор, того уже
и след простыл. И что самое поразительное, сама она
ничего не видела и не слышала! Как он вошел? Бывают
же наглые люди. «Дерзкий грабитель проник...» А теле-
фон с субботы не работает. Утром она не поленилась
сбегать на почту, сказала, чтобы прислали монтера, но
никто, конечно, не пришел. Понятно, воскресенье —
выходной, но им следовало бы оставлять дежурного,
хотя бы на такие случаи. Впрочем, если бы они аккурат-
но занимались своим делом, то сразу прислали бы чело-
века. А месье Дюпон в субботу весь вечер ждал важного
звонка; и ведь он даже не знал, можно ли к нему дозво-
ниться, а телефон молчал с пятницы...

Проект общей реорганизации почтовой, телеграфной
и телефонной службы. Пункт первый: для экстренных
случаев у службы не будет выходных. Нет. Единствен-
ный пункт: телефонный аппарат месье Дюпона до скон-
чания века будет работать идеально. Или попросту: все
всегда будет функционировать нормально. И утро суббо-
ты благоразумно останется на своем месте, отделенное
от вечера понедельника шестьюдесятью часами, каж-
дый — по шестьдесят минут.

Старуха углубилась бы в прошлое по крайней мере до
сентября, если бы не вмешался пьяница, разбуженный
ее криками. Вот уже несколько минут он пристально
разглядывал ее и, как только наступило затишье, спро-
сил:

— А вы знаете, бабушка, в чем высшее счастье для
почтового служащего?

Она повернулась к нему:

— Ну, мой мальчик, хвастать вам нечем.

— Да не мне, бабушка, не мне! Я вас спрашиваю,
знаете ли вы, в чем высшее счастье для почтового слу-
жащего?

Он говорил высокопарным тоном, но с некоторым
затруднением.

— Что он говорит?

Вместо ответа хозяин похлопал себя по лбу.

— А, понятно. В какое все-таки странное время мы
живем. Теперь я не удивляюсь, что у них на почте дела
идут так скверно.

Тем временем Жаннетга растопила печку, и зал на-
полнился дымом. Хозяин открывает дверь на улицу. Хо-
лодно. Небо затянуто тучами. Кажется, вот-вот пойдет
снег.

Он спускается по ступенькам на тротуар и смотрит
в сторону бульвара. Отсюда видны решетчатая ограда
и живая изгородь вокруг дома на углу. На берегу канала,
у входа на мост, стоит, облокотившись на поручни, ка-
кой-то человек. Чего он там забыл? Дожидается, пока
проплывет кит? Виден только его плащ желтоватого цве-
та; как у того типа, который приходил утром. Может, это
он и есть, ждет, когда другой вернется?

Что означает эта история с ограблением? У него была
еще одна, серьезная рана, а старуха об этом не знала?
Или не захотела сказать? Грабитель! Полная чушь.
А в сущности, какое ему дело до этого, черт возьми!

Хозяин снова разворачивает газету:

«...Тяжело раненный хозяин дома был немедленно
доставлен в клинику по соседству и скончался там, не
приходя в сознание. Полиция выясняет личность убий-
цы, на след которого выйти пока не удалось.

Даниэлю Дюпону, кавалеру ордена „За боевые заслу-
ги" и ордена Почета было пятьдесят два года. Бывший
преподаватель в Юридической школе, он также являлся
автором многочисленных работ по политической эконо-
мии, ч которых высказываются своеобразные взгляды
по различным вопросам, в частности по организации
производства».
Скончался, не приходя в сознание. Да он и не терял
сознания. Хозяин опять пожимает плечами. Легкое ране-
ние в руку. Бросьте вы! Так быстро не умирают.

4

Помолчав, Дюпон пово-
рачивается к доктору
Жюару и спрашивает:

— А вы что об этом думаете, доктор?

Но у доктора какое-то неопределенное выражение
лица; похоже, он ничего об этом не думает.

Дюпон продолжает:

— Как врач вы не возражаете против этой поездки?
Это (он показывает на свою забинтованную левую
руку), это не помешает мне передвигаться, а машину
поведу не я. С другой стороны, у вас не будет никаких
неприятностей с полицией: сегодня утром они полу-
чат — или уже получили — приказ больше не занимать-
ся моим делом, просто зарегистрировать подписанное
вами свидетельство о смерти и отправить мое «тело»
столичным экспертам. Вы отдадите им пулю, которую
вынули. Считается, что она поразила меня в грудь:
придумайте сами, куда именно она попала, чтобы все
выглядело более или менее правдоподобно. Пока им
больше ничего не требуется, поскольку настоящего рас-
следования быть не должно. У вас есть какие-нибудь
замечания?

Маленький доктор жестом показывает, что нет,
и вместо него слово берет третий присутствующий. Он
сидит, не сняв плаща, на металлическом стуле у постели
раненого; такое впечатление, что ему не по себе.

— Вы не находите, что это... немного... как бы ска-
зать... романтично? Не разумнее ли сделать... сказать...
в общем, не напускать такой таинственности?

— О нет, напротив, мы вынуждены действовать так
из осторожности.
— Публику, общественность не надо вводить в курс
дела, это я понимаю. Информация для преосы, сохране-
ние тайны даже внутри клиники — все правильно. Тем
не менее я не уверен, что тайна... на самом деле... Пусть
эта палата удалена от остальных, но...

— Да нет же,— перебивает Дюпон.— Говорю тебе,
я не видел никого, кроме доктора и его жены; а кроме
них, сюда никто и не заходит.

В знак согласия доктор слегка кивает.

— Конечно... Конечно,— не слишком убежденно
произносит черный плащ.— Но правильно ли скрывать
от полиции... стоит ли соблюдать такую же...

Раненый приподнимается на постели:

— Я тебе уже сказал, что да! Pya-Дозе настаивает на
этом. Кроме членов группы, он сейчас не может по-на-
стоящему положиться ни на кого, и полиция не более
надежна, чем все прочие. Впрочем, это лишь временная
мера: руководители, по крайней мере некоторые из них,
будут в курсе дела, как здесь, так и в других местах; но
в данный момент мы не знаем, кому в этом городе мож-
но доверять. И пока не поступит новый приказ, пусть
лучше все считают меня покойником.

— Да, конечно... А старая Анна?

— Сегодня утром ей сказали, что ночью я умер, что
рана у меня была коварная, из тех, что вначале кажутся
неопасными, но не оставляют шансов выжить. Я не ре-
шался нанести ей этот удар, но так будет лучше. Если бы
ее стали расспрашивать, она бы запуталась во вранье.

— Но в газетах написано: «Скончался, не приходя
в сознание».

В разговор вмешивается доктор:

— Я им такого не говорил. Наверно, это присочинил
какой-нибудь полицейский. Не все газеты это напеча-
тали.

— В любом случае это... я бы сказал, это неприят-
но. Один, нет, даже два человека знают, что ты не те-
рял сознания: старая Анна и тот тип, который в тебя
стрелял.

2 Соглядатай
— Анна газет не читает; кроме того, сегодня она
уезжает к дочери и, таким образом, будет избавлена от
назойливых расспросов. Что до убийцы, то он видел
только, как я заперся в спальне; он не может знать точ-
но, куда он меня ранил. Он будет счастлив узнать о моей
смерти.

— Конечно, конечно... Но ты сам говоришь, что
у них безупречная организация, что их разведка...

— Их главная сила — это вера в свои возможности,
в успех. И на этот раз мы им подыграем. А поскольку
полиция до сих пор была бессильна, мы обойдемся без
ее помощи, по крайней мере какое-то время.

— Ладно, ладно, раз ты думаешь, что...

— Послушай, Марша, прошлой ночью я почти час
говорил с Pya-Дозе по телефону. Мы тщательно взве-
сили это решение и все его последствия. Это лучший
вариант, какой у нас может быть.

— Да... Возможно... А если ваш разговор подслу-
шали?

— Мы приняли необходимые меры предосторож-
ности.

— Да... меры предосторожности... конечно.

— Вернемся к документам: сегодня вечером мне со-
вершенно необходимо взять их с собой, а появиться там
я, естественно, не могу. Я вызвал тебя сюда, чтобы ты
оказал мне эту услугу.

— Да, да, конечно... Но, видишь ли, это тоже следо-
вало бы поручить полицейскому...

— Ни в коем случае, что ты! И потом, сейчас это уже
невозможно. Вообще-то я не понимаю, чего тебе боять-
ся. Возьмешь у меня ключи и после обеда, когда Анна
уедет, спокойно зайдешь туда. Там и на два портфеля не
наберется. Сразу же принесешь все мне. Я уеду прямо
отсюда, около семи часов, на машине, которую пришлет
Pya-Дозе, и еще до полуночи буду у него.

Маленький доктор встает и разглаживает складки на
своем белом халате.
— Я вам больше не нужен, верно? Пойду взгляну на
одну из рожениц. Чуть позже зайду к вам.

Боязливый черный плащ встает тоже, чтобы пожать
ему руку:

— До свидания, доктор.

— Всего доброго, месье.

— Ты доверяешь этому типу?

Раненый смотрит на свою руку:

— Вроде бы он все сделал как надо.

— Нет, я не об операции говорю.

Дюпон взмахивает здоровой рукой:

— Что я могу тебе сказать? Он мой старый друг;
с другой стороны, ты мог убедиться, что он не болтун.

— Нет, вот это нет... он не болтун, конечно.

— А что ты подумал? Что он пойдет и продаст меня?
Чего ради? Ради денег? Думаю, он не такой дурак, чтобы
увязнуть в этой истории еще глубже, чем ему уже
пришлось. Ему хочется только одного: чтобы я уехал как
можно скорее.

— У него такое лицо... Он не кажется... как бы это
сказать? Он кажется неискренним.

— Да что ты выдумываешь! У него лицо врача, кото-
рый немного переутомился, вот и все.

— Говорят...

— Ну да, говорят! Впрочем, про всех гинекологов
в этой стране говорят то же самое или очень похожее.
Но при чем тут наши дела?

— Да... конечно.

Пауза.

— Марша, тебе очень не хочется идти за моими бу-
магами?

— Ну почему же... Конечно, я думаю о том, что это
не совсем... не совсем безопасно.

— Но не для тебя! Я нарочно не прошу об этом кого-
нибудь из группы. Тебе они зла не причинят! Ты же
знаешь, они не убивают просто так, кого попало, когда
попало. За последние девять дней произошло девять
убийств, по одному в день, в одно и то же время — меж-
ду семью и восемью часами вечера, как будто они обяза-
лись быть пунктуальными. Я — вчерашняя жертва, и со
мной, как они считают, вопрос решен. На сегодня они
определили себе новую жертву, и это, разумеется, не
ты,—скорее всего, это произойдет даже, не в нашем
городе. И наконец, ты пойдешь ко мне в светлое время
дня, когда ни у кого нет оснований бояться.

— Да, да... Конечно.

— Так ты пойдешь?

— Да, пойду... чтобы оказать тебе услугу... раз ты
считаешь это необходимым... Но мне не хотелось бы
создать впечатление, что я работаю на вашу группу. Сей-
час неподходящее время, чтобы афишировать слишком
тесные связи с вами, верно? Не забывай, что я никогда
не разделял ваших убеждений по основным вопросам...
Заметь, я говорю это не потому, что защищаю этих...
эту...

Доктор прислушивается к ровному дыханию. Моло-
дая женщина спит. Через часок он снова зайдет к ней.
Сейчас только начало девятого. Сегодня вечером, не
раньше семи, Дюпон, по его собственным словам, поки-
нет клинику. Почему Дюпон вызвал именно его? Мог бы
вызвать любого другого... Не повезло.

Сегодня в семь вечера. Какой длинный день. Почему
в таких вот делах всегда обращаются к нему? Отказаться?
Нет, ведь он дал согласие заранее. Снова он сделает то,
что от него требуют. А как быть дальше? Когда имеешь
дело с тем типом, выбора нет! Только этой, новой исто-
рии ему еще не хватало.

Тот тип. Он него так просто не отделаешься. Ждать.
До семи вечера.

Как может Дюпон втягивать своих друзей в такие
авантюры! Марша находит, что это просто наглость с его
стороны; да еще изволь делать вид, будто ты в восторге!
Разве у него нет жены? Вот пусть бы она и пошла туда.
До семи вечера вполне можно связаться и с ней, и с кем
угодно.

Уже в дверях маленькой белой палаты он оборачива-
ется к раненому:

— А твоя жена в курсе дела?

— Доктор известил ее письмом. Это было более так-
тично. Как ты знаешь, мы уже очень давно не виделись.
Она даже не захочет взглянуть на мои «останки». Все
пройдет как по маслу.

Эвелина... Чем она сейчас занята? Есть ли доля веро-
ятности, что она все-таки придет? Покойники ее не осо-
бенно занимают. Кто еще может поинтересоваться? Хотя
никто ведь не знает, в какой он клинике. На все рас-
спросы будут отвечать, что это не здесь. До семи вечера.

5

Раз все согласны, это за-
мечательно. Комиссар Ло-
ран закрывает папку и с удовлетворением кладет ее в ле-
вую стопку. Дело закрыто. Лично у него нет никакого
желания этим заниматься.

Розыски, которые он уже предпринял, не дали ника-
кого результата. Были обнаружены многочисленные
и совершенно четкие отпечатки пальцев, оставленные,
как нарочно, повсюду; они должны принадлежать убий-
це, но в громадной полицейской картотеке таких нет.
А стало быть, все прочие данные не могут вывести на его
след. Осведомители тоже не дали никакой зацепки. Где
же в таком случае следует искать? Очень маловероятно,
чтобы убийца принадлежал к преступному миру города
или порта: картотека составлена так тщательно, а осве-
домителей так много, что ни один злоумышленник не
смог бы проскочить сквозь эту сеть. Лоран знает это по
большому опыту. На данный момент ему уже было бы
хоть что-нибудь известно.
Так кто же это? Новичок-одиночка? Дилетант? Пси-
хопат? Но подобные случаи очень редки; к тому же след
дилетанта распознать легко. Напрашивается вывод: не-
кто прибыл издалека только лишь затем, чтобы совер-
шить это убийство и тут же уехать. Хотя вряд ли тут обо-
шлось без серьезной подготовки, уж больно чисто срабо-
тано...

Но поскольку центральное ведомство хочет заняться
этим делом и даже забирает у него труп, не давая прове-
сти экспертизу, то все замечательно. Пусть не вообража-
ют, будто его это задело. Для него этого преступления
словно бы и не было. В сущности, это все равно как если
бы Дюпон покончил с собой. Отпечатки принадлежат
неизвестно кому, и раз никто не видел преступника...

Нет, даже лучше: вообще ничего не произошло! От
самоубийцы все же остается труп; а тут трупа как не бы-
вало, и высокое начальство просит не вмешиваться.
Замечательно!

Никто ничего не видел, никто ничего не слышал.
Жертва отсутствует. Что касается убийцы, то он словно
с неба свалился, и сейчас, конечно, он уже далеко, от-
правился обратно.

б

Мелкие крошки, две проб-
ки, кусочек почернев-
шего дерева: сейчас это стало похоже на человеческое
лицо, с апельсиновой кожурой вместо рта. Радужные
пятна мазута дополняют причудливую клоунскую физио-
номию, фигуру в ярмарочном тире.

Или это сказочный зверь: голова, шея, грудь, перед-
ние лапы, туловище льва с длинным хвостом и орлиные
крылья. Зверь с алчным видом приближается к бес-
форменной добыче, разлегшейся чуть поодаль. Пробки
и кусок дерева все еще на прежнем месте, но лицо, кото-
рое из них составилось, исчезло. Прожорливое чудо-
вище — тоже. На поверхности воды осталась только рас-
плывчатая карта Америки, и то лишь если постараться
ее увидеть.

«А если перед тем, как распахнуть дверь, он снова
включит свет?» Как обычно, Бона не захотел прислу-
шаться к его замечанию. И нечего спорить. Но вышло
так, как если бы Дюпон действительно снова зажег свет:
Гаринати мог бы перед этим выключать его сколько
угодно, однако если бы хозяин дома, поднявшись на-
верх, включил бы свет перед тем, как распахнуть дверь,
получилось бы то же самое. Он появился бы на пороге
ярко освещенной комнаты.

Да что там! Так или иначе, но Бона допустил просчет,
раз он, кому Бона доверил дом, не выключил свет.

По забывчивости? Или нарочно? Ни то, ни другое.
Он собирался выключить свет; через секунду он сделал
бы это. Дюпон слишком скоро поднялся наверх. Какой
тогда в точности был час? Он сработал недостаточно бы-
стро, вот и все; и в общем, если ему не хватило времени,
это еще одна ошибка в расчетах, ошибка Бона. Как он
теперь это уладит?

Похоже, Дюпон был ранен. Но это не помешало ему
убежать в укрытие; Гаринати явственно слышал, как он
запер за собой дверь. Оставалось только уйти. Серая
дорожка, двадцать две ступеньки, сверкающие перила
с медным шутом внизу. Вещи опять утратили какую-то
частицу своей прочности. Револьверный выстрел про-
звучал так странно; нереально, фальшиво. Впервые он
воспользовался глушителем. Хлоп! Как пневматический
пистолет; даже муху не испугаешь. И сразу же все запол-
нилось ватой.

Возможно, Бона уже знает. Из газет? Для утренних
было слишком поздно; да и кому охота сообщать о не-
удавшемся преступлении? «Попытка убийства: вчера
кто-то выстрелил из игрушечного пистолета в безобид-
ного профессора...» Бона всегда знает.
Прошлой ночью, вернувшись домой, Гаринати нашел
записку, написанную рукой начальника: «Почему вы по-
том не пришли ко мне, как мы договаривались? У меня
есть для вас работа: они засылают к нам специального
агента! Это некий Уоллес, он снимет себе комнату на
театре военных действий. Ему бы утром приехать! Все
в порядке. Жду вас завтра, во вторник, в десять. Ж. Б.».
Как будто он уже узнал об успехе вчерашнего дела. Про-
сто он не представляет себе, что оно могло провалиться.
Когда он на что-то решается, это не может не произой-
ти. «Ему бы утром приехать». Все наоборот! Он приехал
вовремя.

Отыскать этого Уоллеса не составило труда, но он
упустил и его тоже. Но его найти легко. А для чего? Что
ему сказать? Когда сегодня, ранним утром, он методич-
но разыскивал Уоллеса в этом квартале, ему казалось,
будто он должен срочно сообщить ему нечто важное; но
теперь он не знает, что именно. Он как будто бы обязан
помочь Уоллесу выполнить задание.

Ладно, первым делом надо сообразить, как исправить
вчерашний промах. Встреча назначена на десять. Для
Бона имело большое значение, в какой день и в котором
часу будет убит Дюпон. Тем хуже для него; пускай на
этот раз примирится с неизбежностью. А другие, кого
Гаринати не знает, вся Организация вокруг Бона и еще
выше, вся эта громадная машина,— остановилась ли она
из-за него? Он объяснит, что не виноват, что не успел,
что все произошло не так, как планировалось. Но еще не
все пропало: завтра, быть может даже сегодня вечером,
Дюпон будет убит.

Да.

Он вернется и снова будет ждать его, за живой из-
городью, в кабинете, заваленном книгами и черно-
виками. Вернется по своей воле, с ясным умом, с новы-
ми силами, напрягая внимание, «взвешивая каждый
свой шаг». На столе лежит каменный кубик, с закруг-
ленными углами, с отполированными, словно от износа,
боками...

Развалины башни, освещенные молнией.

Двадцать одна деревянная ступенька, и еще одна —
мраморная.

Плиточный пол в коридоре.

Три ломтика ветчины на тарелке, приоткрытая дверь.

В столовой ставни на окнах закрыты; в кухне — тоже,
сквозь их щели просачивается слабый свет.

Он идет по газону, чтобы под ногами не шуршал гра-
вий дорожки, которая кажется более светлой, чем клум-
бы по ее сторонам. Окно кабинета, среднее окно во вто-
ром этаже, ярко освещено. Дюпон еще там.

Звонок у калитки молчит.

Без пяти семь.

Нескончаемая улица Землемеров, вся пропахшая се-
ледкой и супом с капустой, от самых окраин, без света,
и сеть немощеных проулков между жалкими бараками.

Когда стемнело, Гаринати в ожидании назначенного
часа пустился бродить среди вонючих зарослей дырявых
тазов и проволоки. Письменные инструкции Бона оста-
лись у него в комнате — он давно выучил их наизусть.

Эти документы — точный план сада и дома, подроб-
нейшее описание всех помещений, перечень действий,
которые он должен совершить,— документы эти написа-
ны не Бона; сам он написал лишь несколько листков,
касающихся собственно убийства. Гаринати не знает,
кто был автором остального; вернее, даже авторами, ведь
в домике должны были побывать несколько человек,
чтобы произвести необходимые наблюдения, запомнить
расположение комнат и мебели, изучить привычки оби-
тателей, вплоть до того, какая половица скрипит под
ногой, а какая — нет. А еще кто-то во второй половине
дня отключил звонок у калитки.

Маленькая застекленная дверь жалобно заскрипела.
Убегающий Гаринати толкнул ее чуть сильнее, чем надо
было.
Остается еще узнать, как...

Вернуться, не мешкая. Теперь там только глухая ста-
руха. Подняться наверх и проверить все на опыте. Зата-
ившись в темноте, отметить тот миг, когда ни о чем не
подозревающая рука включит в комнате свет.

Другой вместо него... Ни о чем не подозревающая
рука. Его рука.

Убийца всегда возвращается...

А если Бона знает? Но и здесь торчать нечего! Бона,
Бона, Бона... Гаринати выпрямился. Он шагает по мосту.

Похоже, сейчас пойдет снег.

Другой вместо него придет, взвешивая каждый шаг,
с ясным умом, по своей воле, свершить неотвратимый
акт правосудия.

Каменный кубик.

Неисправная сигнализация.

Улица, пропахшая капустным супом.

Немощеные проулки, которые теряются вдали, среди
проржавевшего железа.

Уоллес.

«Специальный агент»...

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Уоллес прислоняется спи-
ной к поручням у входа
на мост. Это еще молодой человек, высокий, спокой-
ный, с правильными чертами лица. Его костюм и празд-
ный вид вызывают легкое удивление у запаздывающих
рабочих, которые спешат в порт: как-то странно видеть
в такое время, в таком месте человека не в рабочей
одежде, не на велосипеде, никуда не спешащего; какая
может быть прогулка рано утром во вторник, да и кому
вздумается гулять в этом квартале. В этой независимости
от места и времени есть что-то неприличное.

А Уоллес думает, что на улице нежарко и, должно
быть, приятно поразмяться, катя по гладкому асфальту
в потоке велосипедистов; но он так и стоит, держась за
железные перила. Люди один за другим поворачивают
головы в его сторону. Он поправляет шарф и застегивает
воротник плаща. Головы поочередно поворачиваются
к нему, затем исчезают. Сегодня ему не удалось позавт-
ракать: в бистро, где он снял комнату, до восьми утра
кофе не подают. Машинально взглянув на часы, он за-
мечает, что они так и не завелись; часы остановились
вчера вечером, в половине восьмого, что не облегчило
ему дел с поездкой и всем остальным. Бывает, что его
часы остановятся без всякой причины — иногда от уда-
ра, но необязательно — и сами по себе начинают тикать
снова, опять-таки непонятно почему. С виду в них ниче-
го не сломано, они могут идти несколько недель подряд.
Они просто капризничают; вначале это несколько меша-
ет, а потом привыкаешь. Сейчас, должно быть, половина
седьмого. Постучит ли хозяин в дверь, как обещал? На
всякий случай Уоллес завел маленький будильник, кото-
рый из предосторожности брал с собой, и в результате
проснулся даже немного раньше: раз уж он не спит, надо
сразу браться за дело. Сейчас он один, как будто поток
велосипедистов увлек его за собой и бросил по дороге.
Перед ним в тусклом желтом свете виднеется улица, по
которой он вышел на бульвар; слева, на углу — красивый
шестиэтажный дом, а напротив — кирпичный домик,
окруженный небольшим садом. Вчера в этом доме Дани-
эля Дюпона убили выстрелом в грудь. Пока Уоллес боль-
ше ничего не знает.

Накануне поздно ночью он приехал в этот город,
который едва знает. Однажды он уже приезжал сюда, но
всего на несколько часов, тогда он был ребенком и ни-
чего толком не запомнил. Кроме одного пейзажа: канал,
заканчивающийся тупиком; у берега — старое, забро-
шенное судно — остов парусника? Вход в канал преграж-
дает очень низкий каменный мост. Наверно, на самом
деле было не совсем так: судно не могло бы пройти под
этим мостом. Уоллес продолжает путь в глубь города.

Перейдя канал, он останавливается, чтобы пропустить
трамвай, который возвращается из порта. Свежевыкра-
шенный трамвай, красно-желтый с золотым гербом, так
и сверкает; он совсем пустой — все едут в другую сторо-
ну. Трамвай тоже останавливается, и его металлическая
подножка оказывается как раз перед Уоллесом; тогда
Уоллес замечает рядом табличку, установленную под
газовым рожком, с надписью: «Остановка трамвая» и
цифрой шесть — номером маршрута. Раздается звонок,
и трамвай, поскрипывая, медленно катит дальше. По-
видимому, он закончил смену. Вчера вечером, у вокзала,
в трамвае было столько народу, что ему так и не удалось
взять билет; контролер не мог пробраться через проход,
заставленный чемоданами. Он с трудом добился от пас-
сажиров, на какой остановке надо сойти, чтобы попасть
на улицу Землемеров; по-видимому, большинство из них
никогда на слышали о такой улице. Кое-кто сказал даже,
будто она совсем не в этом направлении. Ему пришлось
довольно долго шагать по скудно освещенному бульвару,
и когда он нашел наконец нужный перекресток, то заме-
тил еще не закрывшееся кафе, где ему сдали комнату, не
слишком удобную, разумеется, но вполне сносную.
Можно считать, ему повезло, ведь отыскать в этом мало-
людном квартале гостиницу было бы нелегким делом.
На застекленной двери эмалевой краской было выве-
дено: «Сдаются комнаты», однако хозяин помедлил,
прежде чем ответить на вопрос; похоже, он был чем-то
недоволен или просто не в настроении. Перейдя буль-
вар, Уоллес сворачивает на улицу с торцовой мостовой,
очевидно, ведущую к центру. На синей табличке написа-
но: «Брабантская улица». Перед отъездом Уоллес не
успел раздобыть план города; он рассчитывает сделать
это сегодня, как только откроются магазины, а время,
оставшееся до восьми часов, когда обычно начинают
работу в полицейских участках, он использует для
того, чтобы немного сориентироваться в лабиринте
улиц. Вот эту улицу, хоть и узкую, стоит запомнить: она
вроде бы длинная, ее конец сливается вдали с серым
небом. Небо по-настоящему зимнее; похоже, сейчас
пойдет снег.

По обеим сторонам стоят кирпичные дома одинаково
упрощенной архитектуры, без балконов, без карнизов,
без каких-либо иных украшений. Только самое необхо-
димое: гладкие стены, прорезанные прямоугольными
отверстиями; в этом ощущается не бедность, а лишь
труд и бережливость. Впрочем, по большей части дома
эти заняты торговыми конторами.

Строгие фасады, тщательно выложенные некрупным
темно-красным кирпичом, надежные, однообразные,
терпеливые: грошик от ^Компании хвойной древесины»,
грошик от «Луи Швоба, Экспорта леса», «Марка и Ленг-
лера» или акционерного общества «Борекс». Экспорт
леса, хвойная древесина, древесина для промышленных
нужд, экспорт хвойной древесины: весь квартал занят
этой коммерцией; миллионы гектаров сосновых лесов
уложены в кирпичи, чтобы было где хранить толстые
счетные книги. Все дома построены по одной модели:
пять ступенек ведут к массивной лакированной двери,
обрамленной черными табличками, на которых золоты-
ми буквами написано название фирмы; два окна слева
от двери, одно справа, а над ними — четыре этажа таких
же окон. Может быть, помимо контор здесь есть еще
и квартиры? По крайней мере, снаружи это определить
нельзя. Заспанным служащим, которые через час навод-
нят эту улицу, несмотря на привычку, нелегко будет
узнать свою дверь; а что, если они войдут в первую по-
павшуюся и займутся экспортом древесины Луи Швоба
или Марка и Ленглера? Не важно, ведь главное — тру-
диться на совесть, чтобы кирпичики укладывались в ряды,
словно цифры в счетных книгах, надстраивая здание
на еще один этаж из монеток: еще несколько сотен
тонн счетов и деловых писем; «Господа, в ответ на ваше
письмо от...», оплата наличными, по сосне за пять кир-
пичей.

Эта вереница прерывается лишь на перекрестке пер-
пендикулярных улиц, абсолютно одинаковых, оставляю-
щих свободным ровно столько пространства, чтобы
можно было пробраться между кипами бумаг и арифмо-
метрами.

Но вот более глубокая выемка, прорытая водой
в многодневной терракотовой толще; вдоль набережной
дома тянутся оборонительной линией, отверстия в них
инстинктивно становятся более близорукими, а крепост-
ные стены более толстыми. Посредине этой поперечной
улицы течет канал, кажущийся неподвижным, прямоли-
нейный коридор, в который люди отвели воду озера,
чтобы груженные лесом баржи медленно плыли к порту;
а еще здесь, спасаясь от духоты осушенных почв, нахо-
дит себе последнее убежище ночь, бездонная, дремлю-
щая серо-зеленая вода, которая смешивается с волнами
прилива и кишит невидимыми чудищами.

Там, за фарватерами и дамбами, в океане ярится сви-
стящий рой химер, а здесь эти вихри отдыхают между
двумя надежными стенами. И все же надо быть осторож-
ным и не слишком наклоняться над водой, если не хо-
чешь, чтобы они всосали тебя...

Но вскоре опять начинаются ряды кирпичных домов.
«Улица Жозефа Жанека». На самом деле это все та же
улица, продолжающаяся по ту сторону канала: та же су-
ровость, то же расположение окон, те же двери, те же
таблички из черного стекла с теми же надписями. «Зиль-
берман и Сын, экспорт древесной массы, капитал — два
миллиона двести тысяч, склад: набережная Сен-Виктор,
четыре-шесть». Грузовой причал, аккуратные штабеля
бревен за портальными кранами, на заднем плане — ме-
таллические ангары, пахнет мазутом и смолой. Набереж-
ная Сен-Виктор должна быть где-то там, в северо-запад-
ном направлении.

За перекрестком пейзаж немного меняется: ночной
звонок у двери врача, несколько магазинов, не такая
однообразная архитектура,—все это придает здешним
местам более жилой облик. Какая-то улица отходит
вправо под более острым углом, чем предыдущие; может
быть, стоит свернуть на нее? Нет, лучше идти по этой до
конца, а свернуть он успеет и потом.

Над землей стелется слабый запах дыма. Вывеска
сапожника; слово «Продукты», написанное желтыми
буквами на коричневом фоне. Хотя сцена по-прежнему
пуста, ощущение человеческого присутствия постепенно
нарастает. Вот в первом этаже на занавесках вышит
аллегорический сюжет: пастухи находят брошенного
ребенка или что-то в этом роде. Молочная, бакалейная
лавка, колбасная лавка, еще одна бакалейная; сейчас
видны только их закрытые железные ставни, в середине
которых вырезан красивый ажурный узор величиной
с тарелку, вроде тех, что дети вырезают из сложенной
бумаги. Магазинчики маленькие, но опрятные, ухожен-
ные, многие фасады недавно выкрашены; почти все они
торгуют едой: темно-желтая булочная, голубая молоч-
ная, белоснежная рыбная лавка. Друг от друга они отли-
чаются лишь цветом и надписью над входом.

Вот опять открытые ставни и дешевые занавески
с вышивкой: под деревом два пастуха в античных одея-
ниях поят овечьим молоком голого младенца.

Уоллес продолжает путь все тем же твердым, упругим
шагом, одинокая фигура на фоне закрытых ставень,
у подножия кирпичных домов. Он шагает. Жизнь вокруг
него еще не началась. Только что, на бульваре, навстре-
чу ему проехала на велосипедах в сторону порта первая
группа рабочих, но больше он никого не встретил: слу-
жащие, коммерсанты, матери семейств, школьники —
все они еще не подавали голоса, не показывались из
своих запертых домов. Велосипедисты исчезли, и нача-
тый ими день вернулся на несколько движений назад,
подобно спящему, который, протянув руку и выключив
будильник, дает себе несколько минут отсрочки перед
тем, как проснуться по-настоящему. Через секунду веки
поднимутся, город стряхнет с себя мнимый сон, мигом
вольется в ритм порта, и когда разрешится этот диссо-
нанс, время для всех начнет одинаковый отсчет.

Уоллес, ранний прохожий, движется сквозь эту мимо-
летную паузу во времени. (Так человек, припозднив-
шийся в ночи, часто не знает, какому дню принадлежит
сомнительное время, в котором протекает сейчас его су-
ществование; мозг, утомленный вчерашней работой,
тщетно пытается восстановить последовательность дней,
и дело, начатое вчера вечером, придется заканчивать
завтра, ибо между вчера и завтра больше нет места
настоящему. Вконец обессиленный, он бросается на
кровать и засыпает. Позже, проснувшись, он окажется
в своем обычном сегодня.) Уоллес шагает.

2

Уоллес шагает, не откло-
няясь от своего пути и не
теряя скорости. Впереди него женщина переходит улицу.
Старик тащит к воротам дома пустой помойный бак,
стоявший на краю тротуара. На витрине тремя этажами
выставлены в прямоугольных блюдах маринованные
анчоусы, копченые шпроты, рольмопс, сельдь соленая,
пряная, сырая или вареная, в рассоле, в масле, копченая,
жареная, маринованная кусочками и рубленая. Немного
дальше из дома выходит господин в черном плаще
и шляпе и направляется ему навстречу; возраст зрелый,
положение обеспеченное, пищеварение часто расстраи-
вается; он проходит всего несколько шагов и исчезает
в дверях чистенького кафе, наверняка более уютного*:
чем то, в котором ночевал он сам. Уоллес вспоминает,
что прогуливается натощак, но решает позавтракать
в большом современном кафетерии на одной из площа-
дей или магистралей, какие обязательно должны быть
в центре любого города.

Следующие поперечные улицы отходят от этой под
тупым углом, а значит, свернув на одну из них, он от-
клонился бы от цели, возможно, даже снова оказался бы
там, откуда шел.

Уоллес любит ходить. Ему нравится идти по этому
незнакомому городу вперед, не сворачивая, в холодном
воздухе начинающейся зимы. Он смотрит, слушает, вды-
хает запахи; этот постоянно обновляющийся контакт
создает у него приятное ощущение последовательности:
он идет, понемногу наматывая непрерывную линию сво-
его пути,— не цепь бессмысленных, бессвязных картин,
но цельную ленту, где каждый элемент сразу вплетается
в канву, вплоть до самых случайных, даже таких, кото-
рые на первый взгляд могут показаться абсурдными, или
угрожающими, или устаревшими, или обманчивыми, все
они чинно занимают свои места, и ткань, без прорех
и узелков, растягивается согласно ровному ритму его
походки. Ведь это он тут шагает; это его тело движется,
а не декорация, которой управляет рабочий сцены; он
может следить за тем, как сгибаются и разгибаются его
суставы, как сокращаются мышцы, он сам определяет
ритм и длину шагов: полсекунды на шаг, полтора шага
на метр, восемьдесят метров в минуту. Он по своей воле
идет навстречу неизбежному и совершенному будущему.
Прежде он слишком часто попадал в заколдованный
круг сомнения и бессилия, а теперь он идет, и время
снова работает на него.

На стене вокруг школьного двора — три желтые лис-
товки, приклеенные вплотную друг к другу, три экземп-
ляра какого-то политического заявления, напечатан-
ного мелким шрифтом, но с громадным заголовком:
«Внимание, граждане! Внимание, граждане! Внимание,
граждане!». Уоллесу знакома эта листовка, она расклеена
по всей стране и уже примелькалась,— то ли профсоюз
предупреждает о происках трестов, то ли сторонники
свободной торговли протестуют против импортных по-
шлин, такую литературу обычно никто не читает, разве
что какой-нибудь пожилой господин остановится, наце-
пит очки и примется старательно водить глазами по
строчкам, сверху донизу, потом отступит на шаг, чтобы
изучить все целиком, покачивая головой, опять положит
очки в футляр, а футляр в карман, затем пойдет дальше
с растерянным выражением лица, словно спрашивая
себя, не упустил ли он самое главное. Среди привычных
слов вдруг торчит, точно фонарь, какое-нибудь мудреное
выражение, и фраза, которую оно озаряет своим невер-
ным светом, будто бы таит в себе массу всего, либо же
вообще ничего. Тридцатью метрами дальше видна с об-
ратной стороны вывеска автошколы.

Затем улица снова пересекает канал, менее узкий,
чем предыдущий, по которому медленно приближается
буксир с двумя баржами, груженными углем. Человек
в темно-синем кителе и форменной фуражке только что
перекрыл вход на мост с противоположного берега кана-
ла и теперь направляется к другому концу моста, на-
встречу Уоллесу.

— Переходите скорее, сейчас разведем! — кричит он.
Поравнявшись, Уоллес слегка кивает ему:
— Что-то нежарко сегодня!

— Да, началось,— отвечает тот.

Короткий приветственный гудок буксира: Уоллес ви-
дит над переплетением металлических балок развалива-
ющийся столб пара. Он толкает дверцу. Раздается зво-
нок,—это сигнал, что на другом конце моста сейчас
включится машина. В ту минуту, когда Уоллес закрывает
за собой дверцу, настил моста позади него размыкается
и под гул мотора и скрежет шестеренок начинает подни-
маться.

Наконец Уоллес выходит на очень широкую магист-
раль, точь-в-точь как Бульварное кольцо, по которому
он шагал рано утром, только вместо канала здесь рас-
положенный в центре тротуар, окаймленный молодыми
деревцами; доходные дома в шесть-семь этажей пере-
межаются более скромными, почти деревенского вида
постройками и явно промышленными зданиями. Такое
сочетание характерно скорее для предместья, и Уоллес
удивляется. Перейдя улицу, чтобы свернуть вправо на
открывшийся перед ним широкий проспект, он с изум-
лением читает на угловом доме: «Бульварное кольцо».
И оглядывается кругом, сбитый с толку.

Не может быть, чтобы он сделал круг, ведь от самой
улицы Землемеров он все время шел прямо; наверно, он
слишком отклонился к югу и срезал сегмент города.
Придется спросить дорогу.

Прохожие спешат по делам. Уоллес предпочитает
их не задерживать. А потому решает обратиться к жен-
щине в фартуке, которая на противоположной сторо-
не улицы моет тротуар перед своим магазином. Уоллес
подходит к ней, но не знает, как сформулировать во-
прос: пока что у него нет определенной цели; спра-
шивать о полицейских участках, куда он должен зайти
чуть позже, ему совсем не хочется, не сколько из про-
фессиональной недоверчивости, столько из желания
сохранить удобный нейтралитет, не возбуждать по не-
осторожности опасения или просто любопытства. Из тех
же соображений не стоит называть и Дворец право-
судия, который, как ему сказали, находится напротив
генерального комиссариата и вряд ли может вызвать
интерес как памятник архитектуры. Увидев его вблизи,
женщина выпрямляется и останавливает движения
швабры.

— Извините, мадам, вы не скажете, как пройти к поч-
тамту?

На секунду задумавшись, она отвечает:

— Почтамт? Что значит «почтамт»?

— Я имею в виду главную почту.

Кажется, вопрос задан неудачно. Возможно, тут не-
сколько больших почтовых контор, и ни одна из них
не расположена в центре города. Женщина смотрит на
швабру и говорит:

— Почта есть тут, недалеко, на бульваре. (Она указы-
вает в ту сторону подбородком.) — Мы обычно ходим
туда. Но сейчас там наверняка еще закрыто.

Итак, вопрос был не лишен смысла: в городе есть
только одна почтовая контора с телеграфом, которая ра-
ботает по ночам.

— Да, но ведь где-то должна быть такая почта, откуда
сейчас можно дать телеграмму.

К несчастью, его заявление, по-видимому, вызывает
сочувствие у дамы.

— А, так вам нужно дать телеграмму!

Она опускает глаза на швабру, а Уоллес пробует отде-
латься от нее не очень уверенным «да».

— Надеюсь, ничего серьезного? — произносит дама.

Это как бы и не вопрос, а скорее вежливое пожела-
ние с легким оттенком сомнения; но больше она не го-
ворит ничего, и Уоллес вынужден ответить.

— Нет-нет,— говорит он,— благодарю вас.

И снова ложь: ведь ночью умер человек. Стоит ли
объяснять, что это не член его семьи?

— Ну что ж,— говорит женщина,— если вам не к спе-
ху, то вон там — почта, которая открывается в восемь.

Вот что бывает, когда сочиняешь небылицы. Кому он
может слать телеграмму и с каким сообщением? И где
теперь найти путь к отступлению? Вид у него недоволь-
ный, и женщина, заметив это, добавляет:

— Есть еще почта на проспекте Кристиана-Шарля,
не знаю, правда, открывают ли там раньше, чем всюду,
но пока вы туда дойдете...

Теперь она внимательно смотрит на него, словно оце-
нивая его шансы достигнуть цели до восьми утра; потом
отводит глаза и снова принимается разглядывать швабру.
С одного боку она растрепалась, вылезают волоски. На-
конец она оглашает результат обследования:

— Вы нездешний, месье?
— Верно,— с сожалением признает Уоллес,— я толь-
ко недавно приехал. Покажите мне дорогу к центру,
я разберусь.

Центр? Женщина пытается определить в уме его мес-
тоположение; она смотрит на швабру, потом на ведро
с водой. Она поворачивается к углу улицы Жанека и ука-
зывает в том направлении, откуда пришел Уоллес.

— Идите по той улице. Перейдете канал, свернете на
Берлинскую и выйдете на площадь Префектуры. А по-
том — все время прямо.

Префектура: вот что надо было спрашивать.

— Благодарю вас, мадам.

— Знаете, это не так близко. Вы лучше сядьте на
трамвай, вон там...

— Нет-нет, я пойду быстро, это мне поможет со-
греться! Благодарю вас, мадам.

— Не за что, месье.

Она окунает швабру в ведро и снова принимается
мыть асфальт. Уоллес продолжает путь в обратном на-
правлении.

Умиротворяющее развертывание ткани восстановле-
но. Сейчас служащие выходят из домов, несут портфель
из искусственной кожи, а в нем три традиционных бу-
терброда, чтобы перекусить в полдень. Ступив за порог
дома, они поднимают глаза к небу и уходят, покрепче
затянув вокруг шеи коричневый вязаный шарф.

Лицом Уоллес чувствует холод; время колючей стужи,
от которой лицо теряет подвижность и превращается
в страдальческую маску, еще не пришло, но уже начина-
ешь ощущать нечто вроде сжатия: лоб становится ниже,
корни волос сближаются с бровями, виски стремятся
друг к другу, мозг съеживается в небольшую припухлость
между глаз, чуть выше носа. Но чувства отнюдь не при-
тупились: Уоллес — по-прежнему внимательный свиде-
тель зрелища, которое вполне сохранило свою упорядо-
ченность и неизменность; быть может, линия даже стала
ложиться точнее, мало-помалу избавляясь от вялости
и украшательства. Возможно, впрочем, что эта точ-
ность—лишь иллюзия, порожденная пустотой в же-
лудке.

Сзади слышится приближающийся рокот дизельного
мотора... вибрация целиком заполняет голову. Затем его
обгоняет тяжелый грузовик в облаке удушливого дыма.

У белого шлагбаума перед разведенным мостом стоит
в ожидании человек с велосипедом. Уоллес останавлива-
ется рядом с ним и тоже принимается изучать настил
моста с нижней стороны, которая постепенно скрыва-
ется из виду. Как только становится видна верхняя сто-
рона настила, велосипедист открывает дверцу и вкаты-
вает за шлагбаум переднее колесо. Он оборачивается
к Уоллесу.

— Что-то нежарко сегодня,— говорит он.

— Да уж,— отвечает Уоллес,— началось!

— Похоже, скоро снег пойдет.

— Было бы странно, все-таки ему еще не время.

— А я не удивлюсь,— говорит велосипедист.

Оба они смотрят на стальную закраину моста, кото-
рый плавно опускается вровень с улицей. Когда мост
становится на место, шум внезапно прекращается; в на-
ступившей тишине раздается звонок, означающий, что
проезд открыт. Выходя с велосипедом за дверцу, велоси-
педист повторяет:

— Я не удивлюсь.

— Может, и так,— говорит Уоллес.— Удачи вам!

— Прощайте, месье,— отвечает велосипедист.

Он садится на велосипед и уезжает. Неужели дейст-
вительно пойдет снег? В сущности, сейчас не так уж
и холодно; просто резкая перемена погоды застала всех
врасплох. Дойдя до середины моста, Уоллес смотрит,
как человек в темно-синем кителе идет поднимать шлаг-
баум.

— Уже возвращаетесь, месье?

— Да,— отвечает Уоллес,— как раз успел, пока вы
разводили мост. Префектура — это там, верно?
Человек в кителе смотрит на него вполоборота.
«Успел что?» — думает он. И говорит:

— Да, конечно, это там. Идите по Берлинской улице,
так быстрее.

— Спасибо, месье.

— Хорошей прогулки, месье.

Почему бы не сделать шлагбаум автоматическим и не
управлять им с той стороны? Теперь Уоллес видит, что
улица Жанека не совсем прямая, она неприметными
изгибами отклоняется к югу. На дорожном знаке, изоб-
ражающем двух детей с ранцами за спиной, которые
держатся за руки, видны остатки бабочки, ее приклеили
за крылья, а потом оторвали. За двойными воротами —
«Школа для девочек. Школа для мальчиков» — начи-
нается стена, скрывающая от глаз школьный двор, об-
саженный каштанами, усыпанный желтыми листьями
и полопавшейся зеленой кожурой; мальчики старатель-
но подобрали блестящие каштаны, ведь они так нужны
для игр и всевозможных поделок. Уоллес переходит
улицу, чтобы прочесть названия улиц, которые отходят
влево.

На одном из перекрестков Уоллес замечает господина
с несварением, которого видел недавно; он переходит
улицу. После завтрака он не стал выглядеть лучше; быть
может, дело вовсе не в больном желудке, этого человека
что-то тревожит. (Он похож на Фабиуса!) Он в черном:
идет на почту давать телеграмму с извещением о смерти.

— А, так вам нужно дать телеграмму! Надеюсь, ниче-
го серьезного?

— Извещение о смерти, мадам.

Печальный господин проходит мимо Уоллеса и сво-
рачивает на поперечную улицу; «Берлинская улица».
Уоллес идет за ним.

Очевидно, утром он должен был свернуть гораздо
раньше, если судить по направлению этой улицы. Чер-
ная спина движется с той же скоростью, что Уоллес,
и показывает ему дорогу.
3

Человек в черном плаще
переходит на левую сто-
рону и сворачивает в узенькую улочку. Уоллес теряет его
из виду. Жаль, он был хорошим попутчиком. Значит, он
шел не на почту, не собирался давать телеграмму, если
только не выбрал какой-то известный ему более корот-
кий путь на проспект Кристиана-Шарля. Ну и пускай,
Уоллес больше любит ходить по широким улицам, и во-
обще ему нечего делать на почте.

Наверно, было бы проще сразу сказать этой женщи-
не, что ему хочется пройтись по главным улицам города,
куда он попал впервые; но вдруг бы он проговорился
о своей первой, давней поездке? — озаренные солнцем
узкие улочки, по которым он ходил с матерью, отрезок
канала между невысокими домами, остов заброшенного
корабля, какая-то родственница (сестра матери или ее
сводная сестра), с которой они должны были встретить-
ся,— нахлынули бы воспоминания детства, и он бы
выдал себя. Назваться туристом он тоже не мог: в горо-
де, где нет ничего привлекательного для любителя
искусства, да еще в такое время года, это не только про-
звучало бы совершенно неправдоподобно, но и могло бы
навлечь на него еще бблыпую опасность: куда бы она
завела его своими расспросами, если даже в разговоре
о почте, чтобы уйти от объяснений и подтвердить ее до-
гадки, он с ходу сочинил про телеграмму? Кто знает,
в какие вымышленные авантюры его могут втянуть из-за
того, что он старается быть любезным и не привлекать
к себе внимания!

— Вы нездешний, месье?

— Нет, я полицейский, приехал сюда вчера вечером,
чтобы расследовать политическое убийство.

Это было невероятнее всего остального. «Агент спец-
службы,— любит повторять Фабиус,— должен оставлять
как можно меньше следов в умах людей; поэтому важно,
чтобы в любых обстоятельствах его поведение не вы-
ходило за рамки обычного». И в Бюро расследований,
и в министерстве все знали карикатуру, на которой был
изображен Фабиус, замаскированный под «беззаботного
прохожего»: надвинутая на глаза шляпа, большие черные
очки и свисающая до земли, явно фальшивая борода; со-
гнувшись пополам, он «незаметно» крадется в чистом
поле, среди удивленных коров.

За этой озорной картинкой скрывается неподдель-
ное восхищение, которое на самом деле испытывают
перед стариком его подчиненные. «Он очень сдал»,—
удовлетворенно скажут вам его враги; но те, кто рабо-
тает с ним изо дня в день, знают, что, несмотря на
необъяснимые приступы упрямства, прославленный Фа-
биус все еще достоин своей легенды. Однако даже вер-
ные почитатели иногда ставят ему в вину не только
привязанность к устаревшим методам, но и некую нере-
шительность, преувеличенную осторожность, которая
заставляет его ставить под сомнение даже самые бес-
спорные данные. Чутье, позволявшее ему находить ма-
лейшую лазейку в сложной ситуации, азарт, увлекавший
его к самому сердцу загадки, наконец, неистощимое тер-
пение, с каким он распутывал обнаруженные им нити,—
все это порой словно вырождается в мертвящий скеп-
тицизм маньяка. Раньше поговаривали, будто он не до-
веряет простым решениям, а теперь намекают, что он
перестал верить в возможность какого-либо решения
вообще.

Например, в этом деле, цель которого, в сущности,
ясна (разоблачить главарей анархистской организации),
он с самого начала выказал чрезмерную нерешитель-
ность, точно занимался им против воли. Он не стеснялся
делать при подчиненных совсем уж несуразные заяв-
ления, то делал вид, будто считает этот заговор просто
чередой совпадений, то усматривал тут хитроумную инт-
ригу правительства. А как-то раз невозмутимо заметил,
что эти люди — филантропы и их цель — общественное
благо!
Уоллесу не нравятся эти шутки, он считает, что из-за
них Бюро могут обвинить в нерадивости, а то и в сговоре
с преступниками. Разумеется, он не может испытывать
к Фабиусу такое слепое обожание, как некоторые его
коллеги: он не знал его во время войны, в те славные
годы, когда тот боролся с вражеской агентурой. Уоллес
недавно поступил в Бюро расследований, раньше он
работал в другом отделе Министерства внутренних дел
и попал на это место лишь благодаря случаю. До сих пор
его работа состояла преимущественно в наблюдении
за несколькими теософскими обществами, которые по-
чему-то вдруг вызвали подозрения у министра Руа-Дозе.
Несколько месяцев Уоллес ходил на собрания посвя-
щенных, изучал бредовые брошюры и завоевывал симпа-
тии полупомешанных; недавно он завершил свою мис-
сию, составив объемистый доклад о деятельности этих,
в сущности, вполне безобидных кружков.

На самом деле эта полиция, действующая вне рамок
полиции как таковой, чаще всего играет весьма мирную
роль. Организована она была для борьбы со шпионажем,
но после войны стала чем-то вроде экономической по-
лиции, основной задачей которой было пресекать неза-
конную деятельность картелей. А потому всякий раз,
когда какая-нибудь финансовая, политическая, религи-
озная или иная группировка становилась угрозой для
безопасности государства, в дело вмешивалось Бюро
расследований и, случалось, оказывало неоценимую по-
мощь правительству.

На сей раз речь идет о другом: за девять дней девять
человек погибли насильственной смертью, причем в пяти
или шести случаях имеются явные признаки убийства.
Некоторые сходные черты этих преступлений, личности
жертв, а также письма с угрозами, полученные другими
членами организации, в которой состояли погибшие,
доказывают, что все это —части одного дела: гранди-
озной кампании устрашения — или даже полного унич-
тожения,— затеянной (но кем?) против этих людей, чья
роль в политике, хоть и неофициальная, по-видимому,
очень велика и которые поэтому пользуются... опре-
деленной...

Площадь Префектуры — большая, квадратная, с трех
сторон окруженная аркадами домов; с четвертой сторо-
ны ее замыкает здание префектуры, массивное, претен-
циозное, с завитками и ракушками, но, к счастью, без
особых излишеств, умеренно уродливое.

Посреди площади на невысоком пьедестале, окру-
женном решетчатой оградой, стоит бронзовый мону-
мент: запряженная парой коней греческая колесница,
а в ней — несколько фигур, очевидно аллегорических,
чьи неестественные позы не очень вяжутся со стреми-
тельным движением колесницы.

От противоположной стороны площади начинается
проспект Королевы, обсаженный чахлыми, уже ого-
ленными вязами. В этом квартале на улицах почти без-
людно; редкие прохожие с поднятыми воротниками и
черные ветки деревьев раньше времени придают ему
зимний облик.

Дворец правосудия должен быть где-то недалеко,
ведь город, не считая предместий, не так уж обширен.
На часах префектуры примерно десять минут восьмого,
а значит, в распоряжении Уоллеса еще целых три чет-
верти часа, чтобы обследовать окрестности.

В конце проспекта видна серая вода старого отвод-
ного канала: это подчеркивает ледяное спокойствие пей-
зажа.

Дальше начинается проспект Кристиана-Шарля, он
чуть шире, на нем встречаются нарядные магазины и ки-
нотеатры. Идет трамвай, предупреждающий о своем
слишком тихом приближении мелодичной трелью.

Уоллес замечает панно, на котором прикреплен вы-
цветший план города с подвижным указателем посреди-
не. Не сверяясь ни с этим планом, ни со списком улиц,
длинным бумажным рулоном в маленькой коробочке, он
без труда восстанавливает в памяти весь путь: вокзал,
чуть сплюснутое Бульварное кольцо, улица Землемеров,
Брабантская улица, улица Жозефа Жанека, которая вли-
вается в бульвар, Берлинская улица, префектура. Сейчас
он пойдет по проспекту Кристиана-Шарля к бульвару и,
поскольку у него есть запас времени, сделает крюк: за-
вернет налево, потом пойдет обратно вдоль канала Лю-
довика V, затем вдоль другого, узкого канала, который
тянется параллельно улице... Копенгагенской улице
и который он только что переходил. В итоге получится,
что Уоллес дважды прошел из края в край собственно
город, то есть ту его часть, что находится внутри Буль-
варного кольца. За ним начинаются предместья, на вос-
токе и на юге — тесно застроенные и неприглядные, но
на северо-западе им добавляют простора и воздуха мно-
гочисленные бассейны внутренней гавани, а на юго-за-
паде — спортивные площадки, лес и даже муниципаль-
ная зона отдыха с зоопарком.

От дальнего конца улицы Жанека сюда можно было
дойти более коротким путем, но это было бы сложнее,
а значит, дама со встрепанной шваброй правильно сде-
лала, что указала ему путь через префектуру. Черный
плащ с удрученной физиономией свернул там и зате-
рялся в хаосе узких, кривых улочек. Собравшись уйти,
Уоллес вспоминает, что должен еще найти Дворец
правосудия; и обнаруживает его почти сразу же, позади
префектуры, с которой его соединяет короткая улица,
выходящая на площадь, улица Хартии. А генеральный
комиссариат, как и было сказано,-— напротив. Разметив
таким образом окружающее пространство, Уоллес не-
много освоился, и теперь ему не нужно будет тратить
столько сил на передвижение.

Пройдя по проспекту еще немного, он видит почту.
Она еще закрыта. На монументальной двери висит
табличка из белого картона с надписью: «Почта работает
с 8 до 19 часов без перерыва». Свернув на бульвар, он
вскоре видит канал и идет вдоль набережной, вода при-
тягивает его, придает ему силы, он поглощен созерцани-
ем отблесков и теней.

Когда Уоллес снова выходит на площадь Префекту-
ры, часы на здании показывают без пяти восемь. Он едва
успеет зайти в кафе на углу улицы Хартии и наспех пере-
кусить. Заведение не вполне соответствует его ожидани-
ям: похоже, здесь, в провинции, не очень-то любят зер-
кала, отделку из никелированного металла и неоновые
вывески. За плохо освещенной витриной, в слабом свете
нескольких бра, это просторное кафе с панелями море-
ного дерева на стенах и просиженными банкетками,
обитыми темным молескином, выглядит довольно-таки
уныло. Уоллес с трудом может прочесть газету, которую
ему принесли. Он пробегает колонки текста:

«Серьезная авария на Дельфской дороге».

«На завтрашнем заседании муниципальный совет из-
берет нового мэра».

«Гадалка обманывала клиентов».

«В этом году картофеля будет собрано больше, чем
в самые урожайные годы».

«Кончина одного из наших сограждан. Вчера с на-
ступлением темноты дерзкий грабитель проник в дом
Даниэля Дюпона...»

У него с собой рекомендательное письмо Фабиуса,
поэтому не исключено, что его примет сам генеральный
комиссар Лоран, и примет немедленно. Только бы Лора-
на не обидело такое вмешательство в его дела: тут надо
проявить такт, иначе наживешь себе врага или как
минимум лишишься помощника, без которого нельзя
будет обойтись. Да, нельзя: хотя в предыдущих восьми
случаях местная полиция каждый раз проявляла полное
бессилие — не было найдено никакой зацепки, а в двух
городах по недоразумению даже погибли люди,— полно-
стью отстранить ее от расследования будет нелегко; все
же они представляют собой единственный источник
сведений о возможных «убийцах». С другой стороны,
нецелесообразно было бы наводить их на мысль, что им
не доверяют.

Увидев открытый магазин канцелярских принадлеж-
ностей, Уоллес заходит туда — просто так. Совсем юная
девушка, сидящая за прилавком, приподнимается.

— Что вы желаете?

У нее миловидное, чуть капризное лицо и белокурые
волосы.

— Мне нужен очень мягкий ластик, для рисования.

— Сейчас, месье.

Она поворачивается к ящикам, закрепленным на сте-
не. Со спины, с подобранными на затылке волосами, она
кажется старше. Порывшись в ящике, она кладет перед
ним желтый ластик, продолговатый и скошенный, какой
обычно носят в пенале школьники. Он спрашивает:

— У вас нет принадлежностей для рисования?

— Это ластик для рисования, месье.

Она слегка улыбается, стараясь его убедить. Уоллес
берет ластик в руку, чтобы разглядеть получше, затем
смотрит на девушку, на ее глаза, пухлые, чуть приоткры-
тые губы. И тоже улыбается.

— Мне бы хотелось...

Она склоняет голову набок, словно так ей будет легче
его понять.

— ...чего-нибудь более рассыпчатого.

— Что вы, месье, уверяю вас, это очень хороший ка-
рандашный ластик. Все наши покупатели им довольны.

— Ладно,— говорит Уоллес,— попробую. Сколько
с меня?

Он платит и направляется к выходу. Она провожает
его до двери. Нет, она уже не ребенок: эти бедра, эта
медленная походка — почти женские.

Выйдя на улицу, Уоллес машинально вертит малень-
кий ластик; достаточно взять его в руки, чтобы понять:
он никуда не годится. Впрочем, в таком неказистом ма-
газинчике было бы странно... А девушка была милая...
Он слегка трет угол ластика большим пальцем. Нет, это
совсем не то, что ему нужно.
4

Перекладывая папки на
столе, Лоран накрывает
маленький кусочек ластика. Уоллес подводит итог:

— В общем, вы мало что нашли.

— Можете сказать: ничего не нашли,— отвечает гене-
ральный комиссар.

— А что вы намерены делать сейчас?

— Да ничего, ведь теперь это дело уже не мое!

Комиссар Лоран сопровождает эти слова грустно-
иронической улыбкой. Поскольку его собеседник по-
малкивает, он продолжает:

— Вероятно, я зря считал себя ответственным за
общественную безопасность в этом городе. В этой бу-
маге (он берет письмо двумя пальцами и встряхивает)
меня недвусмысленно просят предоставить расследо-
вание вчерашнего преступления столичным властям.
Мне это как нельзя кстати. По вашим словам, сам ми-
нистр — или, во всяком случае, подчиненная непосред-
ственно ему служба — прислали вас продолжать рассле-
дование, не «вместо меня», а «с моей помощью». Какой
вывод я могу из этого сделать? Только один: эта помощь
должна состоять в передаче вам сведений, которыми
я обладаю,—что уже сделано,—и еще в том, чтобы
в случае необходимости обеспечить вам полицейскую
охрану.

Снова улыбнувшись, Лоран добавляет:

— Так что это вы должны сказать мне, что вы наме-
рены делать, если, конечно, это не секрет.

Укрывшись за кипами бумаг, нагроможденными на
его стол, уперев локти в подлокотники кресла, комиссар,
не переставая говорить, медленно, как бы с осторожно-
стью потирает ладони; затем кладет руки на листы бума-
ги перед собой, стараясь пошире растопырить корот-
кие толстые пальцы, и ждет ответа, не отрывая глаз от
лица посетителя. Это маленький, упитанный человечек,
с розовым лицом и лысиной. Его любезный тон кажется
несколько вымученным.

— Вы говорите, свидетели...— начинает Уоллес.

Лоран протестующе поднимает руки.

— О свидетелях в полном смысле слова говорить не
приходится,— говорит он, проводя ладонью правой руки
по указательному пальцу левой,— нельзя называть сви-
детелем доктора, который пытался вернуть раненого
к жизни, или глухую экономку, которая вообще ничего
не видела.

— Это доктор сообщил вам?

— Да, доктор Жюар позвонил в полицию вчера вече-
ром, около девяти часов; инспектор, принявший сооб-
щение, записал его показания — вы только что прочли
эту запись,— а затем позвонил мне домой. Я тут же от-
правил бригаду на место преступления. На втором этаже
дома были обнаружены разные отпечатки пальцев:
помимо тех, что оставила экономка, там были отпечатки
еще троих, предположительно мужчин. Если правда, что
за последние дни ни один посторонний не поднимался
на второй этаж, это могут быть (он считает на пальцах):
во-первых, отпечатки доктора, едва заметные и немного-
численные, на перилах лестницы и в спальне Дюпона;
во-вторых, отпечатки самого Дюпона, которые попада-
ются повсюду; в-третьих, отпечатки убийцы, довольно
многочисленные и очень четкие, на перилах, на ручке
двери в кабинет и на мебели в кабинете — в особенности
на спинке стула. В доме два выхода; на кнопке звонка
у парадной двери имеется отпечаток большого пальца
доктора, а на ручке задней двери — предполагаемый
отпечаток убийцы. Как видите, я посвящаю вас во все
подробности. Наконец, экономка подтверждает, что,
с одной стороны, доктор вошел через парадную дверь,
а с другой стороны, когда она поднималась наверх к ра-
неному, задняя дверь оказалась открытой,— хотя была
закрыта еще несколько минут назад. Если хотите, для
верности я могу взять отпечатки у доктора...
— Полагаю, вы можете также раздобыть отпечатки
убитого?

— Смог бы, если бы тело находилось в моем распоря-
жении,— кротко отвечает Лоран.

Заметив недоумение во взгляде Уоллеса, он спраши-
вает:

— Разве вы не в курсе? Труп у меня отобрали в то же
самое время, что и руководство расследованием. Я ду-
мал, его передали той организации, которая прислала
вас сюда.

Уоллес явно удивлен. Разве этим делом занимаются
и другие службы? Такая гипотеза вызывает у Лорана
явное удовлетворение. Положив руки на стол, он выжи-
дает, лицо его теперь выражает не просто доброжела-
тельность, но и легкое сочувствие. Уоллес не настаивает
на ответе и продолжает:

— Вы сказали, что раненый Дюпон со второго этажа
позвал старую экономку; но для того, чтобы она при
своей глухоте его услышала, он должен был крикнуть
достаточно громко. А между тем доктор утверждает, что
в результате ранения он очень ослабел, почти потерял
сознание.

— Да, я знаю. Похоже, тут есть противоречие; но,
быть может, у него хватило сил пойти за револьвером
и позвать на помощь, а затем, ожидая «скорую помощь»,
он потерял много крови: на покрывале кровати осталось
большое пятно. Так или иначе, когда приехал доктор, он
еще был в сознании, если сказал, что не разглядел лица
стрелявшего. В газетной заметке что-то напутано: это
после операции он не приходил в сознание. Впрочем,
вам, конечно, надо повидаться с этим доктором. Следо-
вало бы также попросить разъяснений у этой особы,
мадам... (он заглядывает в папку) мадам Смит; ее показа-
ния были не очень внятным: она долго и с массой под-
робностей рассказывала какую-то историю об испорчен-
ном телефоне, которая, по крайней мере на первый
взгляд, никак не связана с преступлением. Инспекторы
3 Соглядатай
решили подождать, пока она успокоится; они даже не
стали говорить ей о смерти хозяина.

Секунду оба они молчат. Затем разговор продолжает
комиссар, неторопливо разминая большой палец руки:

— А знаете, он вполне мог покончить с собой. Он
выстрелил из револьвера — один или несколько раз,
ранил себя, но не убил; затем, как часто бывает, он пе-
редумал и стал звать на помощь, попытавшись выдать
неудачную попытку самоубийства за нападение. Или
же — и это больше похоже на него — он подстроил все
заранее и сумел нанести себе смертельную рану, после
которой можно было прожить еще несколько минут,
распустив слух о своей гибели от руки убийцы. Вы ска-
жете: неимоверно трудно так точно рассчитать послед-
ствия пистолетного выстрела; но он мог выстрелить во
второй раз, пока экономка ходила за доктором. Это был
странный человек, странный во многих отношениях.

— Эти гипотезы можно проверить, если выяснить,
под каким углом были выпущены пули,— замечает
Уоллес.

— Да, иногда это возможно. Мы должны еще полу-
чить от экспертов заключение о пулях и о револьвере
предполагаемой жертвы покушения. Но лично у меня
есть только свидетельство о смерти, присланное докто-
ром сегодня утром; пока что это единственный досто-
верный материал, которым мы располагаем. Подозри-
тельные отпечатки пальцев могут принадлежать кому
угодно: мало ли кто мог прийти в течение дня без ведома
экономки. Что касается задней двери, о которой она
говорила инспекторам, то ее мог распахнуть ветер.

— Вы и вправду думаете, что Дюпон покончил с со-
бой?

— Я ничего не думаю. Я нахожу это не вполне невоз-
можным, согласно полученным мною сведениям. Свиде-
тельство о смерти составлено по всей форме, однако
в нем нет никаких указаний на характер раны, повлек-
шей за собой смерть. А показания, данные вчера вече-
ром доктором и экономкой, как вы могли заметить,
ничего не проясняют на этот счет. Вам первым делом
надо будет уточнить все эти детали. В случае необходи-
мости можете даже затребовать дополнительные данные
от столичного судебно-медицинского эксперта.

Уоллес говорит:

— Ваша помощь, безусловно, облегчила бы мне эту
задачу.

— Можете рассчитывать на меня, дорогой мой. Как
только вам понадобится кого-то арестовать, я пришлю
вам двух-трех крепких парней. Я с нетерпением буду
ждать вашего звонка: звоните по прямой линии, сто
двадцать четыре—двадцать четыре.

Улыбка на румяном лице становится еще шире. Ма-
ленькие ручки лежат на столе, ладони разогнуты, пальцы
расставлены. Уоллес записывает: «К. Лоран, 124-24».
Прямая линия с чем?

И снова Уоллес чувствует себя одиночкой. Проезжает
последняя группа велосипедистов, направляющихся на
работу; оставшись один у поручней возле моста, он отка-
зывается и от этой ненадежной опоры, пускается в путь
по безлюдным улицам в направлении, которое он себе
избрал. Может показаться, что его миссия никого не
интересует: двери остаются закрытыми, ни одна голова
не высовывается из окна, чтобы взглянуть на него. Тем
не менее его присутствие здесь необходимо, ведь кроме
него этим убийством никто не занимается. Это его рас-
следование; его прислали сюда издалека, чтобы он при-
вел дело к благополучному завершению.

Комиссар, как и рабочие сегодня утром, смотрит на
него с удивлением — быть может, даже с враждебно-
стью — и отворачивается, считая, что выполнил свою
часть работы. Уоллесу нет доступа за кирпичные стены,
туда, где разыгрывается эта история; своими рассужде-
ниями комиссар стремится убедить его, что это совер-
шенно невозможно. Но Уоллес верит в успех. Пусть на
первый взгляд дело представляет для него особую труд-
ность — в этом городе он чужой, не знает ни местных
секретов, ни хитростей,— он убежден, что его прислали
сюда не зря; как только удастся найти зацепку, он не
мешкая двинется прямо к цели.

Для очистки совести он спрашивает:

— А что бы сделали вы, если бы продолжали рассле-
дование?

— Оно не по моей части,— отвечает комиссар,— по-
этому его у меня и забрали.

— Чем же, с вашей точки зрения, должна заниматься
полиция?

Лоран еще быстрее растирает руки.

— Держать преступников в определенных рамках, бо-
лее или менее четко указанных законом.

— Ну и что же?

— Этот субъект не вписывается в наши рамки, его
нельзя отнести к обычным преступникам. Здешних
я знаю: все они у меня в картотеке, и, как только они
забывают о требованиях, налагаемых на них обществом,
я их арестовываю. Если бы один из них убил Дюпона
в целях ограбления или по заказу какой-нибудь полити-
ческой партии, то неужели, по-вашему, через двенадцать
часов мы бы еще только гадали, не самоубийство ли это?
Этот район не так уж велик, и здесь уйма осведомителей.
Не всегда нам удается предотвратить преступление,
бывает, что преступник ударяется в бега, но обычно
он как минимум оставляет след, а все, что у нас есть
на этот раз — неизвестно чьи отпечатки и сквозняки,
распахивающие двери. От наших агентов здесь толку не
будет. Если, как вы уверяете, мы имеем дело с террорис-
тами, то они, конечно же, избегают лишних контактов;
в этом смысле руки у них чистые, более чистые, чем
у полиции, которая подддерживает столь тесные связи
с теми, за кем она наблюдает. У нас между честным
полицейским и преступником существует целый ряд
посредников. На них и основывается наша система.
К несчастью, выстрел, сразивший Дюпона, был сделан
из другого мира!
— Но вы ведь знаете, что не бывает безупречных пре-
ступлений, где-то непременно должен быть изъян, кото-
рый надо найти.

— И где искать? Не обманывайте себя, дорогой мой:
здесь поработали специалисты, почти все явно было
просчитано заранее; однако даже те немногочисленные
улики, которыми мы располагаем, бесполезны, посколь-
ку дополнить их решительно нечем.

— Этот случай уже девятый,— напомнил Уоллес.

— Да, но согласитесь: лишь политические взгляды
жертв и время смерти позволили нам поставить все слу-
чаи в один ряд. Хотя, в отличие от вас, я не очень-то
уверен, что это сближение оправданно. Но даже если мы
предположим, что это так, все равно мы почти не про-
двинемся: скажем, сегодня вечером в нашем городе
произойдет десятое политическое убийство, такое же за-
гадочное, и что мне это даст? А у центральных служб
шансов на успех не больше, чем у меня: у них та же кар-
тотека и те же методы. Они забрали у меня труп, я отдаю
им его тем охотнее, что, по вашим словам, у них есть
еще восемь, и они не знают, что с этими трупами делать.
Еще до вашего прихода мне казалось, что данное рассле-
дование не под силу здешней полиции, а ваше присут-
ствие окончательно убедило меня в этом.

Несмотря на решимость комиссара, Уоллес все же не
сдается: можно было бы допросить родных и друзей
жертвы. Но и здесь Лоран не видит никакой надежды:

— Говорят, что Дюпон вел весьма уединенный образ
жизни, в компании книг и старой служанки. Он почти
не выходил из дому и редко принимал гостей. Были ли
у него друзья? Родственников, насколько известно, у
него не было, если не считать жены...

Уоллес удивлен:

— У него была жена? А где она находилась в момент
преступления?

— Не знаю. Дюпон был женат всего несколько
лет; жена была значительно моложе его и, вероятно,
не выдержала такого замкнутого образа жизни. Они рас-
стались очень скоро. Но изредка, похоже, еще виделись.
Так спросите у нее, что она делала вчера вечером в поло-
вине восьмого.

— Вы ведь это не всерьез?

— Всерьез. А почему бы и нет? Она хорошо знала
дом и привычки своего бывшего мужа; ей было проще,
чем кому-либо, совершить это убийство и уйти незамет-
но. Она вправе была ожидать, что после смерти мужа
получит по завещанию значительную сумму, а стало
быть, ее надо включить в очень короткий, насколько
я знаю, перечень лиц, которым его смерть могла прине-
сти выгоду.

— Почему же вы не упомянули о ней с самого на-
чала?

— Вы же мне сказали, что это политическое убий-
ство!

— Она могла быть соучастницей.

— Конечно. Почему бы и нет?

К комиссару Лорану вернулось веселое расположение
духа. Почти улыбаясь, он говорит:

— Возможно также, что его убила экономка, а потом
сочинила всю эту историю вместе со своим сообщником,
доктором Жюаром, чья репутация, кстати сказать, не
слишком-то хороша.

— Вроде бы не очень правдоподобно,—замечает
Уоллес.

— Совсем неправдоподобно, но вы же знаете: это ни
в коем случае не должно исключать подозрение.

Уоллес находит эту иронию неуместной и пошлой.
С другой стороны, он понимает, сколь малого сможет
добиться от этого бюрократа, ревниво охраняющего свои
прерогативы, но твердо решившего ничего не делать.
А вдруг ему и вправду хочется отойти в сторону? Или же
он планирует запугать конкурентов, чтобы взять рассле-
дование целиком в свои руки? Уоллес встает, собираясь
откланяться; первым делом он заглянет к этому доктору.
Лоран указывает, где его можно найти:
— Клиника Жюара, Коринфская улица, дом один-
надцать. Это за префектурой, недалеко отсюда.

— Мне показалось,— говорит Уоллес,— что в газете
было написано: «клиника, расположенная в том же
квартале»?

Лоран разводит руками:

— Ах, эти газеты! Впрочем, улица Землемеров не так
уж и далеко оттуда.

Уоллес заносит адрес в записную книжку.

— В одной из газет,— добавляет комиссар,— пере-
путали имена и сообщили о смерти Альбера Дюпона,
одного из крупнейших экспортеров леса в этом городе.
Воображаю, как он удивился, когда утром прочел изве-
щение о собственной кончине!

Лоран встал с кресла. Подмигнув, он подводит итог
разговору:

— В общем, трупа я не видел; может статься, это был
Альбер Дюпон.

Эта идея страшно его забавляет, все его раскормлен-
ное тело колышется от смеха. Уоллес вежливо улыбает-
ся. Генеральный комиссар переводит дух и дружелюбно
подает ему руку.

— Если узнаю что-нибудь новое,— говорит он,— со-
общу вам. В какой гостинице вы остановились?

— Я снял комнату в одном кафе на улице Землеме-
ров, в двух шагах от того особняка.

— Ну надо же! Кто вас направил в это кафе?

— Никто. Я нашел его случайно. Дом номер десять.

— Там есть телефон?

— По-моему, есть.

— Ладно, если мне будет что вам сказать, я найду его
номер в телефонной книге.

Тут же, не откладывая, Лоран открывает толстую
телефонную книгу и, послюнив палец, начинает быстро
ее перелистывать:

— Улица Землемеров; ага, вот. Дом десять: кафе «Со-
юзники».

— Да, это оно.
— Телефон: двести два—ноль три. Но это не гости-
ница.

— Нет,— отвечает Уоллес.— Просто там сдают не-
сколько комнат.

Лоран идет к полке за справочником. После минуты
безуспешных поисков он спрашивает:

— Странно, оно здесь не указано. Много там комнат?

— Не думаю,— отвечает Уоллес.— Видите, ваша по-
лиция не такая уж всеведущая!

Лицо генерального комиссара расцветает в широкой
улыбке.

— Зато какие у нас помощники: первый же человек,
который там ночует, сам ставит меня в известность, опе-
редив хозяина кафе!

— Почему первый? Откуда вы знаете? А вдруг вчера
там ночевал убийца?

— Хозяин кафе уже доложил бы: сейчас он будет
докладывать о вас. Он обязан это сделать до двенадцати
дня.

— А если бы он этого не сделал? — говорит Уоллес.

— Что ж, в таком случае следовало бы отдать долж-
ное вашему чутью: вы очень оперативно обнаружили
единственный в городе подпольный отель. В конечном
счете это обернулось бы против вас; в сущности, вы —
первый серьезный подозреваемый, который мне попал-
ся: вы недавно приехали, остановились метрах в двадца-
ти от места преступления, и все это — без ведома поли-
ции!

— Но я приехал вчера в одиннадцать вечера,— возра-
жает Уоллес.

— А как это доказать, если вы не объявились?

— В момент преступления я находился в ста кило-
метрах отсюда, это можно проверить.

— Разумеется! У настоящих убийц всегда есть алиби,
не так ли?

Лоран снова усаживается за стол и торжествующе
глядит на Уоллеса. Затем вдруг спрашивает:

— У вас есть револьвер?
— Да,— отвечает Уоллес.— По совету моего началь-
ника я в виде исключения взял с собой оружие.

— Зачем?

— Может пригодиться.

— Верно, может пригодиться. Вас не затруднит пока-
зать его мне?

Уоллес протягивает ему свое оружие, автоматический
пистолет калибром семь и шестьдесят пять сотых милли-
метра, очень распространенную модель иностранного
производства. Вынув обойму, Лоран внимательно изуча-
ет его. Затем, не глядя на Уоллеса, бесстрастно замечает:

— Не хватает одной пули.

Он возвращает пистолет владельцу. А потом быстрым
движением сплетает пальцы, выворачивает ладони, сно-
ва складывает их вместе и трет большие пальцы друг
о друга. Руки сцепляются и выпрямляются; каждая с лег-
ким щелчком сгибается, снова выпрямляется и наконец
ложится на стол, ладонью вниз, с аккуратно расставлен-
ными пальцами.

— Да, я знаю,— отвечает Уоллес.

Раскладывая справочники, комиссар сдвинул с места
наваленные на столе папки, и из-под них выглянул кусо-
чек сероватого ластика, похоже чернильного, и, судя по
слегка лоснящимся от износа бокам, скверного качества.

5

Закрыв за Уоллесом дверь
кабинета, комиссар мел-
кими шажками идет обратно к креслу. Он удовлетворен-
но потирает руки. Выходит, это Pya-Дозе забрал труп!
Интрига, вполне достойная этого старого олуха с его
больным воображением. Он рассылает по всей стране
целую ораву своих секретных агентов и сыщиков, вели-
кого Фабиуса и его приспешников.

Политическое убийство? Это, безусловно, объяснило
бы полный провал лорановского расследования — во
всяком случае, комиссара такое оправдание вполне
устраивает,— но он боится поверить в это, зная склон-
ность министерства к безудержному вранью, и рад
видеть, как другие вступают на тот же опасный путь.
Можно представить, какую кашу они заварят: для начала
специальный агент, присланный на место преступления,
оказался не в курсе того, что тело спешно увезли в сто-
лицу,— его удивление было непритворным. Похоже, этот
Уоллес готов к серьезной работе, но что он тут сможет
сделать? И вообще, в чем состоит его миссия? Он был
немногословен; а что, собственно, ему известно об этих
«террористах»? Похоже, что ничего; и это неспроста!
Или же ему приказано молчать? А вдруг Фабиус, самая
хитрая ищейка в Европе, доказал, что он, Лоран, состоит
на жалованье у бандитов? От этих умников всего можно
ожидать.

Сначала они ведут себя так, словно их главная зада-
ча — заставить полицию прекратить расследование (при-
чем незамедлительно: поступил даже приказ просто-на-
просто убрать людей из особняка, не опечатав его,
не поставив охрану, хотя старая служанка, которая там
живет, похоже, не вполне в своем уме), а затем делают
вид, будто пришли к нему советоваться. Ну так вот:
раньше обходились без его советов, пускай и дальше
обходятся.

Перед тем как усесться в кресло, комиссар наводит
некоторый порядок на столе; он убирает на полку спра-
вочники, кладет документы обратно в папки. Папка
с надписью «Дюпон» ложится налево, в стопку закрытых
дел. Лоран снова потирает руки и повторяет про себя:
«Прекрасно!»

Но чуть позже, когда он дочитывает свою почту, де-
журный докладывает ему о приходе доктора Жюара. Что
еще надо этому доктору? Неужели его не могут оставить
в покое с этой историей, которой ему запрещено зани-
маться?
Когда доктор входит, Лорана поражает бесконечная
усталость на его лице.

— Господин комиссар,— почти вполголоса произно-
сит доктор,— я пришел по поводу кончины несчастного
Дюпона. Я доктор Жюар.

— Но, доктор, если мне не изменяет память, мы
с вами как-то уже работали вместе?

— Ну уж, «работали»! — скромно удивляется малень-
кий доктор.— Моя помощь была такой незначительной.
Я даже не думал, что вы об этом вспомните.

— Мы оба сделали все, что могли, доктор,— говорит
комиссар.

С легкой заминкой доктор как бы нехотя продолжает:

— Я переслал вам свидетельство о смерти, но потом
подумал, что вы, возможно, захотите поговорить со
мной...

Он запнулся. Лоран невозмутимо смотрит на него,
постукивая пальцем по столу.

— И правильно сделали, доктор,— произносит он на-
конец.

Из него явно хотят что-то вытянуть. Доктор Жюар
начинает жалеть, что поторопился прийти сюда, вместо
того чтобы спокойно дождаться повестки. Чтобы вы-
играть время, он протирает очки, затем, вздохнув, про-
должает:

— Впрочем, не знаю, что я мог бы вам сообщить об
этом странном преступлении.

Если ему нечего сообщить, зачем он пришел? Он
явился сам, чтобы не подумали, будто он боится вызова.
Он ожидал, что ему станут задавать конкретные вопро-
сы,— и подготовился к ним, а его тут заставляют барах-
таться одного, словно он в чем-то провинился.

— Почему странном? — спрашивает комиссар.

Он не находит его странным. Он находит странным
поведение доктора, который стоит столбом и произно-
сит уклончивые фразы, вместо того чтобы просто ска-
зать то, что знает. Знает о чем? Его не просили дать
показания. Больше всего он боялся, что полицейские
захотят что-то разнюхать у него в клинике; вот почему
он здесь.

— Я хотел сказать: не совсем обычном. Не так часто
в нашем городе случаются убийства. И совсем уж редко
бывает, чтобы грабитель, проникший в обитаемый дом,
так испугался при виде хозяина, что счел необходимым
убить его.

Его побудило прийти сюда еще и желание знать, точ-
но знать, что знают и чего не знают другие.

— Вы сказали «грабитель»? — удивляется Лоран.—
Разве он взял что-нибудь?

— Насколько я знаю, нет.

— Если он ничего не взял, то это не грабитель.

— Вы придираетесь к словам, господин комиссар,—
не сдается маленький доктор,— наверняка у него было
намерение что-то взять.

— Ах, «намерение»! Вы слишком торопитесь с выво-
дами.

К счастью, комиссар решил наконец разговориться
и спрашивает:

— Это ведь экономка вас вызвала, верно?

— Да, старая мадам Смит.

— Вам не показалось странным, что она вызывает
гинеколога к раненому мужчине?

— Боже мой, господин комиссар, я хирург, во время
войны мне пришлось делать множество подобных опера-
ций. Дюпон знал об этом, мы с ним школьные това-
рищи.

— А, так Даниэль Дюпон был вашим другом? Изви-
ните, доктор.

Жюар слабо протестует:

— Не будем преувеличивать: просто мы с ним давние
знакомые, вот и все.

Лоран продолжает:

— Вы один отправились домой к жертве?

— Да, чтобы не беспокоить фельдшера: в моем рас-
поряжении очень мало персонала. Бедный Дюпон не
производил впечатление смертельно раненного, он сам
спустился по лестнице, мы с госпожой Смит лишь под-
держали его с двух сторон...

— Он еще был в состоянии ходить? Разве вы не ска-
зали вчера вечером, что он был без сознания?

— Нет, господин комиссар, я точно не говорил этого.
Когда я приехал, раненый ожидал меня, лежа в постели.
Он говорил со мной, по его настоянию я отправил его
без носилок, чтобы не терять времени. Но по дороге,
в машине, он вдруг стал терять силы. До этих пор он
уверял меня, что с ним не случилось ничего серьезного,
но тут я понял, что пуля задела сердце. Я немедленно
прооперировал его: пуля попала в стенку желудочка, он
мог выжить. Сердце остановилось, когда я вынул пулю.
Все мои усилия вернуть его к жизни оказались напрас-
ными.

Доктор вздыхает с выражением величайшей уста-
лости.

— Может статься,— говорит комиссар,— всему виной
сердечная недостаточность?

Но ученый муж качает головой:

— Маловероятно: от такой раны может умереть и
здоровый человек. Это скорее вопрос везения.

— Скажите, доктор,—спрашивает Лоран после не-
большого раздумья,— можете вы приблизительно ука-
зать, с какого расстояния был сделан выстрел?

— Метров пять... Или десять,— неуверенным тоном
говорит Жюар.— Трудно сказать точнее.

— В любом случае,— подытоживает комиссар,— если
учесть, что преступник стрелял на бегу, выстрел оказался
очень метким.

— Это случайность...— говорит доктор.

— Другой раны ведь не было?

— Нет, только эта.

Доктор Жюар отвечает еще на несколько вопросов.
Если он не сразу позвонил комиссару, то это потому, что
телефон в особняке не работал; а ко времени прибытия
в клинику раненый был в таком состоянии, что звонить
было некогда. Чтобы вызвать его, мадам Смит восполь-
зовалась телефоном в соседнем кафе. Нет, названия
кафе он не помнит. Он подтверждает, что тело увезли
в полицейском фургоне, и, чтобы подвести черту, отдает
комиссару единственную улику, какая у него осталась:
маленький комочек папиросной бумаги...

— Я принес вам пулю,— говорит он.

Лоран благодарит его. Вероятно, его показания еще
понадобятся следователю.

Обменявшись любезностями, они расстаются.

Лоран разглядывает маленький конус из черного ме-
талла, пулю калибра семь — шестьдесят пять, которая
могла быть выпущена как из пистолета Уоллеса, так и из
любого другого ствола того же типа. Если бы только уда-
лось найти гильзу.

Этот доктор Жюар явно нечист. От этого впечатле-
ния, которое возникло у Лорана при первом разговоре,
трудно избавиться: путаные фразы, неубедительные
объяснения, недомолвки,— все это навело его на мысль,
что доктор ломает комедию. Теперь ясно, что это его
обычный стиль поведения. Может быть, это очки прида-
ют ему такой лицемерный вид? Или же его почтительная
любезность, даже приниженность, постоянное «госпо-
дин комиссар»? Попадись он на глаза Фабиусу, тот
наверняка объявил бы его соучастником! И разве сам
Лоран только что, повинуясь интуиции, не стал задавать
ему каверзные вопросы, чтобы смутить еще больше? Но
бедняге доктору этого и не требовалось: самые простые
слова в его устах становятся двусмысленными.

«...Моя помощь была такой незначительной...»

А стоит ли удивляться тому, что люди рассказывают
о своей профессиональной деятельности? Быть может,
сегодня он больше всего расстроен тем, что один из его
друзей умер у него на операционном столе. Умер от бо-
лезни сердца! Почему бы и нет?
«Это случайность...»

Вторично маленький доктор оказывается в подо-
зрительной ситуации, и опять виною тому случай-
ность. Лоран не успокоится, пока не получит из столи-
цы заключение патологоанатома. Если Дюпон покон-
чил с собой, эксперт заметит, что выстрел был сделан
в упор: Жюар увидел это и из дружеских чувств пытается
навязать комиссару версию об убийстве. Он пришел
сюда, чтобы выяснить, верят ли его показаниям; он
опасается, как бы труп — даже после операции — не вы-
дал его. Похоже, он не знает, что труп увезли далеко
отсюда.

Это действительно преданный друг. Разве не попро-
сил он вчера вечером, «из уважения к покойному», что-
бы пресса не раздувала это «происшествие»? Впрочем,
бояться ему было нечего: утренние газеты могли напеча-
тать только коротенькое сообщение, полученное в по-
следний час; а журналисты вечерних изданий успеют
получить все положенные в таких случаях инструкции.
Хотя Даниэль Дюпон был университетским преподава-
телем и жил уединенно, он принадлежал к крупной ин-
дустриальной и торговой буржуазии, которая не очень-
то любит выставлять свою жизнь, или свою смерть, на
всеобщее обозрение. Ни одна газета страны не могла
считать себя полностью независимой от этих кругов,
а уж тем более газета в провинциальном городе, где этот
всемогущий клан кажется особенно сплоченным. Судо-
владельцы, бумажные фабриканты, лесоторговцы, хозяе-
ва прядилен —все они выступают единым фронтом,
когда речь идет об общих интересах. Да, в своих книгах
Дюпон критиковал изъяны их системы, но это были
скорее советы, чем нападки, и даже те, кто не прислу-
шивался к мнению профессора, испытывали к нему ува-
жение.

Политическое убийство? Правда ли, что этот тихий
человек, как утверждают некоторые, обладал тайной
властью? Но даже если это правда, надо быть таким, как
Pya-Дозе, чтобы нагромождать подобные нелепости:
ежедневное убийство в один и тот же час... К счастью,
на этот раз он не поделился своими галлюцинациями
с обычной полицией. У Лорана остались неприятные
воспоминания о последней причуде министра: тот утвер-
ждал, будто в порту ежедневно выгружаются значи-
тельные партии оружия и боеприпасов для какой-то
революционной организации; следовало без промедле-
ния пресечь эти операции и арестовать виновных! Почти
три недели полиция сбивалась с ног: методично обыс-
кивали портовые склады, сверху донизу обшаривали
трюмы кораблей, открывали ящик за ящиком, развя-
зывали (а потом снова завязывали) тюки с хлопком,
потому что их вес был выше, чем обычно. В результате
вся добыча составила два незарегистрированных револь-
вера и охотничье ружье, которое какой-то несчастный
пассажир запрятал в чемодан, чтобы не платить тамо-
женную пошлину. Никто не принимал эту затею всерьез,
и через несколько дней над полицией потешался весь
город.

Генеральный комиссар не расположен снова ввязы-
ваться в подобную авантюру.

6

Когда Уоллес вышел из
полицейского управле-
ния, у него опять возникло ощущение пустоты в голове,
которое он вначале объяснял воздействием холода.
В этот момент он подумал, что долгая прогулка нато-
щак—которая завершилась чересчур легким завтра-
ком,— возможно, тоже повинна в этом. Чтобы как
следует подумать над словами комиссара и навести поря-
док в собственных мыслях, он счел нужным поесть как
следует. Поэтому он зашел в кафе, которое заметил ча-
сом раньше, и с аппетитом съел яичницу с ветчиной
и черным хлебом. Заодно официантка объяснила ему,
как быстрее добраться до Коринфской улицы. Проходя
во второй раз мимо памятника на площади Префектуры,
он подошел поближе, чтобы прочесть на пьедестале,
с западной стороны, вырезанную в камне надпись: «Ко-
лесница Государства. Скульптор В. Долис».

Он без труда нашел клинику, но оказалось, что док-
тор Жюар недавно ушел. Сестра, к которой он обра-
тился, спросила, в чем дело; он ответил, что хотел бы
поговорить лично с доктором. Тогда сестра предложила
ему поговорить с госпожой Жюар, по ее словам, тоже
доктором и вдобавок главным лицом в клинике. Уоллес
вышел из положения, заявив, что пришел не по поводу
лечения. Такое объяснение почему-то вызвало у сестры
улыбку, но больше она ни о чем не спросила. Когда
вернется доктор, она не знала и посоветовала зайти
попозже или позвонить. Закрывая за Уоллесом дверь,
она пробормотала достаточно громко, чтобы он расслы-
шал:

— Все они одинаковы!

Он вернулся на площадь и обогнул префектуру с пра-
вой стороны, намереваясь выйти на Бульварное кольцо
со стороны улицы Землемеров, но запутался в лабиринте
узких улочек, где прихотливые изгибы и неожиданные
повороты заставили его прошагать больше, чем надо
было. Перейдя какой-то канал, он наконец оказался
в знакомом квартале: Брабантская улица и кирпичные
дома лесоторговцев. Пока он шел, все его внимание
было поглощено тем, как бы не сбиться с пути; и когда
он, перейдя бульвар, оказался перед особняком, окру-
женным живой изгородью, этот домик вдруг показался
ему каким-то зловещим, хотя еще утром был, наоборот,
привлекательным. Он попытался отогнать от себя эти
нелепые мысли, объясняя их усталостью, и впредь ре-
шил ездить на трамвае.

И в этот момент он осознал, что уже больше получаса
думает только о выражении лица и тоне медсестры: при
всей вежливости, в ее разговоре сквозили какие-то наме-
ки. Похоже, она решила, что он хотел попросить докто-
ра о некоей услуге.

Уоллес идет вдоль живой изгороди, окруженной ре-
шетчатой оградой, останавливается у калитки и с минуту
разглядывает дом. В первом этаже два окна, во втором —
три, одно из которых (крайнее слева) приоткрыто.

Вопреки ожиданиям, он не слышит звонка, когда
входит в сад. Закрыв за собой калитку, он пересекает
посыпанную гравием площадку и всходит по четырем
ступенькам крыльца. Потом нажимает на кнопку звонка:
где-то вдали слышится звяканье. В лакированной дубо-
вой двери проделано четырехугольное окошечко, застек-
ленное и забранное вычурной решеткой: узор напоми-
нает сплетенные стебли цветов с длинными гибкими
листьями... или вьющиеся струйки дыма...

Через несколько секунд Уоллес звонит опять. По-
скольку ему не открывают, он заглядывает в зареше-
ченное окошко — но внутри ничего не разглядеть. Он
поднимает голову и смотрит на окна второго этажа. Из
левого окна выглядывает старая женщина — она чуть-
чуть наклонилась, как раз настолько, чтобы его было
видно.

— Кого вам надо? — кричит она, видя, что он ее за-
метил,— Здесь больше никого нет. Вам бы лучше уйти,
мой мальчик.

Интонация сухая и недоверчивая, но чувствуется, что
ее можно задобрить. Уоллес спрашивает самым любез-
ным тоном, на какой способен:

— Вы мадам Смит?

— Что вы сказали?

— Это вы мадам Смит? — повторяет он громче.

На этот раз она отвечает так, как будто давно поняла,
о чем речь:

— Ну да, это я! А что вам нужно от мадам Смит? —
И, не дожидаясь ответа, пронзительным голосом добав-
ляет:

— Если вы по поводу телефона, могу сказать сразу:
поздно пришли, мой мальчик, здесь больше никого нет!

— Нет, мадам, я не по поводу телефона. Я хотел бы
поговорить с вами.

— Некогда мне разговарить! Я укладываю вещи.

Бессознательно подражая ей, Уоллес теперь кричит
почти так же громко. Он не сдается:

— Послушайте, мадам Смит, я только спрошу вас кое
о чем.

По-видимому, старая дама еще сомневается, впускать
ли его. Он отступил от двери, чтобы дать ей разглядеть
его получше: то, что он хорошо одет, безусловно, гово-
рит в его пользу. И вот наконец, перед тем как исчезнуть
у себя в комнате, экономка заявляет:

— Никак не пойму, что вы мне тут рассказываете,
мой мальчик. Сейчас спущусь.

Но проходит довольно много времени, и ничего не
меняется. Уоллес уже собирается окликнуть ее, боясь,
что о нем забыли, но вдруг окошко открывается, хотя
в передней не было слышно ни малейшего шума, и за
решеткой появляется лицо старой женщины.

— Так вы насчет телефона, да? — кричит она опять
(не понижая голоса, притом что теперь собеседник нахо-
дится в полуметре от нее).— Мы вас ждем уже неделю,
мой мальчик! Надеюсь, вы не из сумасшедшего дома,
как тот, вчерашний?

Уоллес несколько озадачен.

— Ну, то есть,—говорит он, думая, что она имеет
в виду клинику,— я там побывал, но...

Старая экономка в негодовании перебивает его:

— Что? Так они там все ненормальные, на этой поч-
те? Вы, наверно, тоже шатались по кафе, прежде чем
прийти сюда?

Уоллес не теряет хладнокровия. Хотя Лоран предуп-
реждал его, что от этой дамы иногда можно услышать
странные вещи, он не ожидал, что она до такой степени
не в себе. Придется терпеливо объяснить ей, в чем дело,
четко выговаривая слова, чтобы до нее дошло:

— Послушайте, мадам, вы ошибаетесь...

Но тут он вспоминает оба кафе, в которых побывал
сегодня,— помимо того, где он ночевал; эти факты он
отрицать не может, хотя не понимает, что тут предо-
судительного. В отношении почты он чувствует себя
увереннее — впрочем, разве он не спрашивал, где нахо-
дится главный почтамт? Он не заходил туда — но в лю-
бом случае это было бы невозможно, поскольку там еще
было закрыто... И вообще, зачем ему обращать внимание
на эти дурацкие упреки?

— Это недоразумение,— продолжает он.— Меня не
с почты прислали. (По крайней мере, это он может
утверждать с полным чистосердечием.)

— Тогда что вы мне тут рассказываете? — с подозре-
нием спрашивает она из-за решетки.

Попробуй проведи допрос в таких условиях! Наверно,
после убийства хозяина она повредилась умом.

— Говорю вам, я не насчет телефона,—повторяет
Уоллес, стараясь не терять терпения.

— Слушайте,— восклицает она,— совсем не обяза-
тельно так кричать. Я ведь не глухая! (Видно, что она
читает по губам.) А если телефон тут ни при чем, так не
надо было о нем говорить.

Решив не возвращаться к этой теме, Уоллес кратко
объясняет цель своего прихода. К большому его удивле-
нию, мадам Смит сразу его понимает и соглашается впу-
стить. Однако вместо того, чтобы открыть дверь, она
еще несколько секунд наблюдает за ним из-за решетки,
наполовину скрывающей ее лицо. Наконец, закрывая
окошко, она сообщает ему с оттенком упрека (разве он
должен был знать об этом заранее?):

— Через эту дверь к нам не входят, мой мальчик.
Слишком долго надо с ней возиться. Лучше обойдите
дом.

И окошко со стуком закрывается. Спускаясь по сту-
пенькам на посыпанную гравием дорожку, Уоллес спи-
ной чувствует ее взгляд, следящий за ним из темноты
передней.

А между тем старая Анна семенит на кухню. Этот гос-
подин как будто повоспитаннее тех двоих, краснолицых
и в тяжелых ботинках, что приходили вчера. Они сова-
лись повсюду, все обнюхивали и даже не слушали, что
им говорят. Она неотступно следила за ними, боясь, как
бы они чего-нибудь ни прихватили: их физиономии
не внушали ей особого доверия. А вдруг это сообщники
бандита пришли за добычей, которую тот упустил? Этот
тип вроде бы не такой шустрый и пускается в ненужные
рассуждения, вместо того чтобы прямо перейти к делу,
но зато он гораздо воспитаннее. Господин Дюпон хотел,
чтобы в дом входили через парадную дверь. Но там
слишком мудреные запоры. Теперь вот он умер, так пус-
кай они входят с той стороны, через заднюю дверь.

Уоллес подходит к той маленькой застекленной две-
ри, о которой говорил комиссар. Согнутым указатель-
ным пальцем он стучит в стекло. Но старая экономка
опять куда-то исчезла, и он берется за ручку; дверь не
заперта. Петли скрипят, как в заброшенном доме — быть
может, доме с привидениями,— где от каждого движения
разлетаются совы и летучие мыши. Но вот он входит,
закрывает за собой дверь, а шуршания крыльев не слыш-
но. Тишина. Уоллес нерешительно двигается вперед;
глаза привыкают к полутьме, взгляд скользит по дере-
вянным панелям на стенах, затейливой лепнине на
потолке, медному столбику, красующемуся у подножия
лестницы, коврам, всему, что в начале века было гордо-
стью буржуазного дома.

Он вздрагивает, когда в коридоре вдруг раздается го-
лос мадам Смит. Обернувшись, он видит ее силуэт на
фоне застекленной двери. На миг у него возникает ощу-
щение, что его завлекли в ловушку.

Его впускают на кухню, безжизненную, словно деко-
рация: плита старательно начищена, стены аккуратно
выкрашены, у стены выстроилась шеренга медных каст-
рюль, таких сияющих, что ими страшно пользоваться.
Ничто не говорит о том, что здесь ежедневно готовят
еду; немногие вещи, которые не спрятаны в шкаф, ка-
жется, навеки приросли к полкам.

Старую даму, одетую в черное, можно было бы на-
звать элегантной, несмотря на ее войлочные шлепанцы;
впрочем, это единственная деталь, указывающая на то,
что здесь она у себя дома, а не осматривает сдаваемую
квартиру. Она усаживает Уоллеса напротив себя и тут же
приступает к делу:

— Вот так история!

Но ее слишком громкий голос, вместо того чтобы
выражать волнение, звучит как напыщенная декламация
в театре. Теперь уже не вызывает сомнений, что шеренга
кастрюль искусно нарисована на стене. Смерть Даниэля
Дюпона — всего лишь призрачное событие, которое об-
суждают манекены.

— Он ведь умер, правда? — вопит экономка с такой
натугой, что Уоллес отодвигается на стуле на несколько
сантиметров. Он готовит соболезнующую фразу, но не
успевает ее произнести: его собеседница, наклонившись
к нему, продолжает:

— Так вот, мой мальчик, я скажу вам, кто его убил,
я вам скажу!

— Вы знаете, кто убил Дюпона? — удивляется Уол-
лес.

— Это доктор Жюар! Тот доктор с хитрой физио-
номией, которого я вызвала сама, потому что — ах да,
я и забыла вам сказать — здешний телефон они отклю-
чили. Да! Еще позвчера... нет, даже раньше; я уже не
помню когда. Сегодня у нас... понедельник...

— Вторник,— робко поправляет ее Уоллес.

— Что вы сказали?

— Сегодня вторник,— повторяет Уоллес.

Она шевелит губами, глядя, как он говорит, недо-
верчиво таращится на него. Но решает оставить это
без внимания: упрямым детям надо делать маленькие
уступки.

— Ладно, пусть будет вторник. Ну вот, как я вам го-
ворила, телефон не работает с... воскресенье, суббота,
пятница...

— Вы говорите, мадам,—перебивает Уоллес,—что
Даниэля Дюпона убил доктор Жюар?

— Ну да, говорю, мой мальчик! Впрочем, все и так
знают, что он убийца; спросите хоть первого встречного.
Ах, как я жалею теперь, что послушала месье Дюпона;
он во что бы то ни стало хотел именно этого врача —
знаете, он вообще все делал по-своему, и ему было без-
различно, что я об этом думаю. Людей ведь не передела-
ешь, и нельзя теперь говорить о нем плохо... Я была
здесь, мыла посуду после ужина, и вдруг слышу, он зовет
со второго этажа; по дороге я заметила, что дверь откры-
та, та дверь, через которую вы вошли. Месье Дюпон сто-
ял на площадке лестницы — живой, заметьте! — только
левая рука у него была прижата к груди, и на ладони
было немного крови. В другой руке он держал револьвер.
Я замучилась, пока отмывала пятнышки крови, которые
он оставил на ковре, и, наверно, часа два отстирывала
покрывало кровати, на котором он лежал, когда я верну-
лась,— я ведь ходила звонить. Знаете, кровь так плохо
отстирывается; хорошо еще, что рана не сильно крово-
точила. Он мне сказал: «Мне только чуть задело руку, не
беспокойтесь, ничего серьезного». Я хотела сама его пе-
ревязать, но он не позволил, упрямый был,— я вам гово-
рила,— и послал меня вызывать этого окаянного врача,
который увез его на машине. Он не хотел даже, чтобы
ему помогли спуститься по лестнице! Сегодня с утра
приехала я в эту клинику, привезла ему белье, и сразу
поняла, что он умер. «Остановка сердца» — так он мне
сказал, этот абортист! Очень даже просто сказал, маль-
чик мой. Я не стала его расспрашивать, но мне хотелось
бы знать, кто же убил моего хозяина, если не он? И за-
чем только месье Дюпон меня не послушался...
Тон у нее почти торжествующий. Возможно, хозяин
запрещал ей разговаривать, чтобы не оглохнуть от ее
надсадного голоса, и теперь она наверстывает упущен-
ное. Уоллес пытается разобраться в этом потоке слов.
Похоже, пятна на ковре взволновали мадам Смит боль-
ше, чем рана хозяина. Она не стала проверять, действи-
тельно ли он ранен в руку; впрочем, Дюпон и не позво-
лил ей разглядывать рану вблизи; а кровь на ладони мало
что доказывает. Он был ранен в грудь и не сказал об
этом старой экономке, чтобы не пугать ее. Он сумел об-
мануть ее,—удержался на ногах, самостоятельно дошел
до машины «скорой помощи»; возможно, именно это
усилие и стоило ему жизни. Во всяком случае, врач обя-
зан был запретить ему это. Врача придется тщательно
допросить.

«Клиника Жюара. Гинекология. Родовспоможение».
Сестра, которая открыла ему, даже не пригласила его
войти, разговаривала через дверь, готовясь вот-вот ее
захлопнуть, словно сторож, боящийся, что чужак ворвет-
ся силой, и все же она не хотела отпускать его:

— Вы по какому делу, месье?

— Я бы хотел поговорить с доктором.

— Мадам Жюар у себя в кабинете, клиентов обычно
принимает она.

— Но я не клиент, мне надо встретиться с самим док-
тором.

— Мадам Жюар тоже доктор. Она директор клиники
и поэтому всегда в курсе всех...

Когда он наконец объяснил ей, что не нуждается
в медицинских услугах, она замолкла, словно получив
желаемое; и взглянула на него почти с высокомер-
ной улыбкой человека, с самого начала знавшего, что от
него требуется. Ее вежливость стала смахивать на на-
глость:

— Нет, месье, он не сказал, когда вернется. Передать
ему, кто его спрашивал?
— Не надо, моя фамилия ему ничего не скажет.
Он явственно расслышал: «Все они одинаковы!»
«...так он мне сказал, этот абортист...»

На ковре в коридоре второго этажа старая женщина
показывает ему пять или шесть затертых, едва заметных
пятнышек от неизвестно чего. Уоллес спрашивает, за-
брали ли вчерашние полицейские револьвер жертвы.

— Разумеется, нет! — восклицает мадам Смит.— Вы
что думаете, я им позволила обчистить весь дом? Я по-
ложила револьвер обратно в ящик. Он ведь мог ему еще
понадобиться.

Уоллес хотел бы взглянуть на револьвер. Экономка
приводит его в спальню: это довольно большая комната,
отличающаяся той же безликой и старомодной роско-
шью, что и весь дом, она увешана драпировками, гарди-
нами, устлана коврами. Наверно, в особняке царила
полная тишина, ведь здесь все предусмотрено для того,
чтобы заглушить малейший шум. Может быть, Дюпон
тоже носил войлочные шлепанцы? Как ему удавалось, не
повышая голоса, общаться с глухой служанкой? Должно
быть, привычка помогла. Уоллес замечает, что покрыва-
ло на кровати сменили —то, вчерашнее, невозможно
было так идеально отчистить. Вокруг все так чисто и
аккуратно, словно здесь ничего не произошло.

Мадам Смит выдвигает ящик ночного столика и про-
тягивает Уоллесу пистолет, который он узнает с первого
взгляда: такой же модели, как его собственный, серьез-
ное оружие для самозащиты, отнюдь не игрушка. Вынув
магазин, он замечает, что одной пули недостает.

— Месье Дюпон стрелял в убегающего бандита? —
спрашивает он, хотя ответ знает заранее: когда Дюпон
вернулся с револьвером, убийца уже исчез. Уоллес охот-
но показал бы револьвер комиссару Лорану, но эконом-
ка не желает его отдавать. Потом, пожав плечами, согла-
шается:

— Забирайте, мой мальчик. Кому он теперь нужен?
— Я не прошу его у вас в подарок. Этот пистолет —
вещественное докзательство, понимаете?

— Говорю вам, берите, если он вам так нужен.

— Не знаете, ваш хозяин пользовался им раньше,
с какой-нибудь другой целью?

— А для чего бы он, по-вашему, стал им пользовать-
ся, мальчик мой? Не такой человек был месье Дюпон,
чтобы развлекаться стрельбой из пистолета в собствен-
ном доме. К счастью, не такой. У него были свои недо-
статки, но...

Уоллес кладет пистолет в карман плаща.

Экономка оставляет посетителя одного; ей больше
нечего ему сказать: трудный характер покойного хозяи-
на, с трудом отмываемые пятна крови, доктор-преступ-
ник, неразбериха на телефонном узле... Все это она
повторила уже по нескольку раз. А теперь ей пора укла-
дывать чемоданы, чтобы не опоздать на двухчасовой
поезд, который увезет ее к дочери. Не самое подходя-
щее время, чтобы отправляться на природу, и все же
ей надо поторапливаться. Уоллес смотрит на свои часы:
на них по-прежнему половина восьмого. Бронзовые
часы в спальне Дюпона, стоящие на камине между двух
канделябров без свечей, тоже остановились.

Уступая уговорам агента Уоллеса, мадам Смит нако-
нец соглашается передать полиции ключи от особняка;
ему же она с большой неохотой отдает ключ от малень-
кой застекленной двери. Он сам закроет дверь, когда
будет уходить. Экономка выйдет через парадную дверь,
от которой у нее есть свои ключи. А замок в садовой ка-
литке давно уже сломан.

Уоллес остается один в кабинете. Дюпон проводил
все время в этой тесной комнатушке, он выходил отсю-
да, только чтобы лечь спать или же поесть — в полдень
и в семь вечера. Уоллес подходит к столу; похоже, поли-
цейские ничего не сдвинули с места: на бюваре еще
лежит лист бумаги, на котором Дюпон успел написать
только три слова: «Не могут предотвратить...»,— разуме-
ется, «...смерть». Именно это слово он искал, когда
спустился ужинать.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Явственно слышны шаги,
шаги на лестнице, они
приближаются. Кто-то поднимается. Кто-то поднимает-
ся медленно — нет, точнее будет сказать, неторопливо,
быть может, с осторожностью? И при этом, похоже, дер-
жится за перила. У этого человека от подъема по крутой
лестнице начинается одышка, или, быть может, он шел
издалека и устал. Шаги мужские, но мягкие, на три чет-
верти приглушенные ковром, от чего они порой кажутся
боязливыми или крадущимися.

Но это ощущение длится недолго. Вблизи слышно,
что это отчетливые шаги того, кто лишен притворства:
шаги уравновешенного человека, который спокойно
поднимается по лестнице.

Три последние ступеньки он преодолевает более
энергично, видимо торопясь добраться до лестничной
площадки. Теперь он как раз перед дверью, останавлива-
ется, чтобы перевести дыхание...

(...стучать один раз, потом три раза негромко и быст-
ро...)

Но он задерживается не дольше чем на несколько
секунд и начинает взбираться на следующий этаж. Шаги
удаляются вверх.

Это был не Гаринати.

Но сейчас десять: Гаринати уже пора прийти. Он дол-
жен был быть здесь уже почти минуту назад; это чересчур.
Эти шаги на лестнице должны были быть его шагами.
У него примерно такая же манера подниматься по
лестнице, но его шаги еще тише, хотя ноги ставит он
увереннее, ступенька за ступенькой, без малейшей зад-
ней мысли...

Нет! Невозможно дольше терпеть это наваждение,
связанное с Гаринати: с сегодняшнего вечера его часть
работы возьмет на себя кто-нибудь другой. Его надо
будет изолировать, по крайней мере на несколько дней,
и держать под наблюдением. Быть может, потом ему
можно будет поручить новое задание, но только без осо-
бого риска.

В последние дни он кажется каким-то усталым. Он
жаловался на головные боли, раз или два говорил что-то
странное. Во время последней встречи с ним было труд-
но общаться: беспокойный, мнительный, снова и снова
просит уточнить давно оговоренные детали, то и дело
вносит совершенно несуразные предложения и злится,
когда их отвергают слишком быстро.

Это отразилось и на его работе: все сообщения под-
тверждают, что Даниэль Дюпон умер не сразу. Не так уж
это и важно, поскольку он все же умер, и более того,
«умер, не приходя в сознание»; но по отношению к плану
допущена некоторая неточность: Дюпон умер не в ука-
занное время. Несомненно, виною этому стала чрезмер-
ная нервозность Гаринати. А потом он еще и пропустил
назначенную встречу. Наконец, сегодня утром он опаз-
дывает, хотя получил письменный вызов. Определенно,
это уже не тот человек.

Жан Бонавантюр — или Бона — сидит на складном
садовом стуле посреди пустой комнаты. На полу возле
него лежит плашмя кожаный портфель,— пол из еловых
досок ничем особенным не отличается, кроме того, что
явно нуждается в уходе. Обои на стенах, наоборот, в от-
личном состоянии, а может, и новые: мелкие разноцвет-
ные букетики разбросаны по жемчужно-серому фону.
Даже потолок недавно побелили; с его середины свисает
на шнуре электрическая лампочка.
Все это озаряется светом из единственного квадрат-
ного окна без занавесок. В комнате две двери, обе они
широко распахнуты: одна ведет в соседнюю, не такую
светлую комнату, другая — в небольшую переднюю.
Дальше — вход в квартиру. Кроме двух складных желез-
ных стульев, выкрашенных, как обычно, темно-зеленой
краской, нет никакой мебели. На одном стуле сидит
Бона; другой, стоящий напротив метрах в двух от него,
пока не занят.

Бона не снял верхней одежды. Его плащ застегнут
до самого ворота, руки — в перчатках, шляпа — на го-
лове.

Он ждет, замерев на неудобном сиденье, спина пря-
мая, руки сложены на коленях, ноги словно приросли
к полу,— и не выказывает ни малейшего нетерпения. Он
смотрит в окно перед собой, на пыльные стекла с кро-
хотными пятнышками от капель дождя, и дальше,
поверх широких синеватых застекленных крыш мастер-
ских по ту сторону улицы, на разнокалиберные приго-
родные постройки, которые волнами уходят к серенько-
му горизонту, ощетинившемуся трубами и мачтами ра-
диоантенн.

В другое время года этому пейзажу недостает глу-
бины, он ничем не привлекателен, но сегодня утром
серо-желтое, как в дни снегопада, небо придает ему не-
обычную масштабность. Одни очертания делаются рез-
че, другие расплываются; там и сям вдруг открываются
прогалины, вырастают неведомые громады, вместо цело-
го появляются отдельные картинки, на которых все
рельефное, высвечиваясь, кажется неестественным, по-
чти нереальным, как если бы такая чрезмерная четкость
была возможна лишь на картине художника. Расстояния
подчеркнуты настолько, что становятся почти неузна-
ваемыми, причем нельзя сказать, уменьшились они
или увеличились,— быть может, и то и другое одновре-
менно—либо же приобрели какое-то новое свойство,
не относящееся к геометрии... Иногда из всего этого
возникают затерянные города, которые застыли много
веков назад после какой-то катастрофы — или всего за
несколько секунд до разрушения, словно затрудняясь
в выборе между жизнью и тем, что называется уже по-
другому: после, прежде, в вечности.

Бона смотрит. Спокойным взглядом он созерцает
свое творение. Он ждет. Он поверг этот город в оцепе-
нение. Вчера вечером убит Даниэль Дюпон. Сегодня
вечером, в тот же час, эхом вчерашнего преступления
прозвучит еще один выстрел, и полиция наконец выйдет
из спячки, а газеты нарушат обет молчания. За одну не-
делю Организация уже посеяла страх во всех уголках
страны, но власти еще притворяются, будто речь идет
о разрозненных актах насилия, о малозначительных про-
исшествиях. После еще одного так называемого «совпа-
дения» разразится паника.

Бона прислушивается. Кто-то остановился перед две-
рью в его квартиру.

Тишина. Никого.

Раздается тихий, но отчетливый условный стук...
один раз, потом три раза подряд еле слышно, потом еще
раз...

— Не будем больше говорить об этом, раз все улади-
лось.

Но Гаринати не вполне понимает смысл сказанного
и повторяет: он пойдет туда опять и на этот раз не про-
махнется. Наконец у него вырывается признание: он
выключит свет, если эта предосторожность необходима,
хотя, с другой стороны...

— Так вы не выключили свет? — спрашивает Бона.

— Я не смог. Дюпон слишком быстро вернулся.
Я едва успел осмотреться в кабинете.

— Но ведь вы видели, как он спустился ужинать,
и тут же поднялись наверх?

— Надо было еще дождаться, пока старая служанка
уйдет из кухни.
Бона молчит. Гаринати провинился еще больше, чем
ему казалось. Страх спутал его действия, а теперь застав-
ляет путаться в словах.

— Я поднялся сразу. Наверно, у него не было аппе-
тита. Да разве я увидел бы его в темноте? Но я пойду
туда опять, и на этот раз...

Он делает паузу, стараясь уловить на непроницаемом
лице начальника что-то похожее на поддержку. Почему
тот вдруг перестал говорить ему «ты», как все последние
дни? Этот дурацкий выключатель просто предлог...

— Вы должны были выключить свет,— говорит Бона.

— Я вернусь туда и выключу. Сегодня вечером.

— Сегодня вечером есть дело для другого.

— Нет, этим займусь я: должен же я закончить свою
работу.

— Вы бредите, Гаринати. О чем вы говорите?

— Я вернусь в особняк. А если он прячется, отправ-
люсь на поиски. Найду его и убью.

Бона отрывает взгляд от горизонта и всматривается
в собеседника:

— Вы хотите сказать, что еще убьете Дюпона?

— Клянусь!

— Поздно давать клятвы, Гаринати.

— Лучше поздно...

Лучше поздно, чем никогда. Проваленное дело само
возвращается к исходной точке, чтобы дать ему вторую
попытку... Стрелки крутятся назад, приговоренный сно-
ва патетически ударяет себя в грудь: «Цельтесь, солда-
ты!» И снова...

— Вы не читаете газеты? — спрашивает Бона.

Он наклоняется, роется в портфеле. Гаринати берет
у него сложенный газетный лист и читает первую попав-
шуюся заметку:

«Вчера с наступлением темноты дерзкий грабитель
проник...» Он читает медленно, внимательно; дочитав до
конца, начинает сначала, желая удостовериться, что ни-
чего не упустил: «Вчера с наступлением темноты...» Он
поднимает глаза на Бона, а тот без улыбки смотрит куда-
то поверх его головы.

Гаринати перечитывает заметку еще раз. И тихо про-
износит:

— Умер. Ну конечно. Я успел выключить свет.

Честное слово, этот человек сошел с ума.

— Наверно, это ошибка,— говорит Гаринати.— Я его
только ранил.

— Но он от этого умер. Вам повезло.

— Может быть, газета ошиблась?

— Успокойтесь, у меня есть свои осведомители.
Даниэль Дюпон умер —чуть позже, чем нужно, вот
и все.

Сделав паузу, Бона добавляет уже не так сухо:

— И все-таки это ты его убил.

Так бросают кость собаке.

Гаринати пытается получить объяснения; все это его
не убедило, он хочет поделиться своими сомнениями.
Но начальник уже устал от бесконечных «наверно» и
«может быть» этого слабого человека.

— Ну хватит, знаете ли. Не будем больше об этом,
раз все уладилось.

— Вы нашли этого Уоллеса?

— Я знаю, где он ночевал.

— Чем он занят сегодня утром?

— Сегодня утром надо было...

— Вы его упустили. И не напали на его след?

— Я должен был прийти сюда и...

— Вы опоздали. Но, так или иначе, у вас в запасе
еще несколько часов. Где и когда вы теперь рассчитыва-
ете его найти?

Гаринати не знает, что ответить.

Бона недружелюбно смотрит на него:

— Вы должны были прийти ко мне с отчетом еще
вчера вечером. Почему я вас не видел?
Он хотел бы объяснить, почему оплошал, сказать, что
не выключил свет, что не хватило времени... Но Бона не
дает ему такой возможности, он резко перебивает:

— Почему вы не пришли?

Именно об этом Гаринати и собирался рассказать, но
как можно что-то объяснить человеку, если он не хочет
тебя слушать? А начать надо с этого выключателя, из-за
которого все и случилось: Дюпон включил свет слишком
рано и заметил его до того, как он успел выстрелить, по-
этому он и не...

— А что он уже успел, этот Уоллес, которого нам
прислали?

Гаринати рассказывает, что ему известно: комната
в кафе «Союзники», улица Землемеров; утром вышел
очень рано...

— Вы его упустили. И не напали на его след?

Но это просто несправедливо: ничто не позволяло
предполагать, что он уйдет так рано, а попробуй-ка най-
ди в таком большом городе человека, которого прежде
никогда не видел.

Да и какой смысл следить за этим полицейским, раз-
ве он сможет сделать что-то лучше других? Может, пора
обсудить задание на сегодняшний вечер? Но Бона это
как будто не к спеху, он делает вид, что не слышит.
Гаринати все же не унимается: он хочет исправить свою
ошибку, вернуться в дом к Дюпону и убить его.

Бона, похоже, удивлен. Он отрывает взгляд от гори-
зонта и всматривается в собеседника. Затем наклоняется
к портфелю, открывает его и вынимает оттуда сложен-
ный лист:

— Вы не читаете газеты?

Ничего не понимая, Гаринати протягивает руку.

Даже шаги его звучат иначе: теперь они усталые, по-
чти безвольные; в них больше нет уверенности. Их звук
постепенно затихает на лестнице.

Далеко-далеко, среди серо-голубых крыш и труб,
почти сливаясь с ними, потому что движения на таком
расстоянии незаметны, двое мужчин — возможно, трубо-
чисты или кровельщики — готовятся к раннему приходу
зимы.

Слышно, как на первом этаже захлопывается дверь
подъезда.

2

Язычок замка, щелкнув,
возвращается в паз; в то
же мгновение створка двери тяжело ударяется о двер-
ную раму, и вся деревянная конструкция начинает с шу-
мом сотрясаться, пробуждая неожиданный резонанс
в створках и косяках соседних дверей. Но эта сумятица
затихает, едва начавшись, и в тишине улицы слышится
нежный свист, как от вырывающейся наружу тоненькой,
но непрерывной струйки пара,— должно быть, звук идет
из мастерских напротив, однако он так быстро разлива-
ется в воздухе, что его источник трудно определить —
настолько трудно, что в итоге кажется, будто у тебя
просто звенит в ушах.

Гаринати остановился в нерешительности перед две-
рью, которую только что закрыл. Он не знает, в каком
направлении пойти по этой улице, на которой он стоит
и которая по обеим сторонам... Почему Бона так уверен
в том, что Даниэль Дюпон мертв? Он даже не захотел это
обсуждать. Между тем ошибку —или ложь — утренних
газет можно легко объяснить, причем объяснить по-раз-
ному. Хотя в таком ответственном деле никто не ограни-
чился бы столь ненадежной информацией, и ясно, что
Бона навел справки сам или через доверенных лиц. Но
Гаринати знает, что его жертва не казалась смертельно
раненной,— во всяком случае, Дюпон не потерял созна-
ния сразу, и маловероятно, что это могло случиться
с ним до приезда врача. Как же это понимать? Доверен-
ные лица ошиблись? Бывает, наверно, что одного только
доверия Бона достаточно.
Гаринати подносит руку к правому уху и несколько
раз то затыкает, то освобождает слуховой канал; потом
проделывает то же самое с левым ухом... Все-таки непо-
колебимая уверенность начальника несколько смутила
его; с другой стороны, сам он не вполне уверен, что ра-
нил профессора только в руку; возможно, тот, смертель-
но раненный, повинуясь инстинкту самосохранения,
отступил на несколько шагов, а затем рухнул на пол...

И снова Гаринати затыкает уши, чтобы избавиться от
этого назойливого шума. Теперь он затыкает их одно-
временно и на минуту замирает в таком положении.

Когда он отнимает руки от головы, свиста больше не
слышно. Он делает несколько шагов, медленно и осто-
рожно, словно боится, что от слишком резких движений
опять раздастся этот звук. Быть может, Уоллес даст ему
ключ к разгадке. Все равно он должен его найти, верно?
Таков приказ. И он должен действовать.

Но где его искать? И как распознать? Никакими при-
метами он не располагает, а город большой. И все же он
принимает решение направиться в центр, что заставляет
его повернуть назад.

Сделав несколько шагов, он вновь оказывается перед
зданием, из которого только что вышел. С раздражением
он подносит руку к уху: неужели эта адская машина ни-
когда не остановится?

3

Уже повернувшись спиной
к двери, Уоллес слышит,
как язычок замка входит в паз; он отпускает металличе-
скую дверную ручку и поднимает глаза на дом напротив.
На одном из окон третьего этажа он замечает ту же вы-
шитую занавеску, какую видел несколько раз за время
своей утренней прогулки. Не очень-то это полезно для
ребенка: сосать овечье вымя, негигиенично, во всяком
случае. За неплотной тканью кто-то движется, угадыва-
ется чей-то силуэт; кто-то, наблюдавший за Уоллесом,
понял, что его заметили, и юркнул назад, в темную
комнату, где его не различить. Через несколько секунд
в окне не остается ничего, кроме двух пастухов, забот-
ливо склонившихся над хрупким тельцем новорожден-
ного.

Шагая вдоль садовой ограды к мосту, Уоллес раз-
мышляет: можно ли с уверенностью полагать, что в та-
ком большом доме, где нет ни лавок, ни контор, только
жилые помещения, всегда найдется хоть один жилец,
посматривающий на улицу. Шесть этажей, с южного
фасада — по две квартиры на этаж, а в первом... Чтобы
прикинуть примерное количество жильцов, он оборачи-
вается — и видит, как падает уголок вышитой занавески:
от него спрятались, чтобы удобнее было за ним наблю-
дать. Если этот человек смотрел на улицу весь вчераш-
ний день, он мог бы стать ценным свидетелем. Но у кого
хватит любопытства сидеть у окна в темный вечер и
подглядывать за случайным прохожим? Нужно что-то
привлекающее внимание: крик, необычный шум... или
что-нибудь вроде этого.

Закрыв за собой садовую калитку, Фабиус осматрива-
ется вокруг, но осторожно, не подавая виду: он — безо-
бидный страховой агент, только что побывал у клиента
и смотрит на небо, выясняя направление ветра... И тут
же замечает какого-то типа, который следит за ним
из окна третьего этажа, спрятавшись за занавеской. Он
отводит взгляд, чтобы не вызывать подозрений, и не
слишком поспешно, но и не слишком медленно направ-
ляется к бульвару. Как только он переходит мост, то по-
ворачивает направо, избрав извилистый окольный путь,
и примерно через час вновь оказывается на Бульварном
кольце; потом сразу же переходит канал по узенькому
мостику, который попадается ему навстречу. И наконец,
быстро пройдя по улице, возвращается к отправной точ-
ке — шестиэтажному дому на углу улицы Землемеров.
Он уверенно входит в дом со стороны канала и стучит
в окошко привратника. Он — представитель фирмы, ко-
торая продает шторы и навесы от солнца, и хотел бы
получить список жильцов, чьи окна выходят на южную
сторону, то есть больше других страдающих от разруши-
тельного воздействия солнечных лучей: у них линяют
ковры, выцветают фотографии, выгорают занавески, но
не это самое страшное: картины старых мастеров с трес-
ком лопаются, предки на портретах вдруг начинают
косить, порождая в лоне семьи мрачные раздумья, кото-
рые вызывают неудовлетворенность, дурное настроение,
раздоры, болезни, смерть...

— Вот-вот зима наступит,— рассудительно замечает
привратник.

Не важно: Фабиус и сам это знает, но ему надо гото-
виться к весеннему сезону, и, между прочим, зимнее
солнце — самое коварное!

Уоллеса забавляют эти фантазии. Он переходит улицу
и идет по бульвару. Перед центральным подъездом боль-
шого дома толстяк в синем фартуке с добродушным, ве-
селым лицом, очевидно привратник, начищает медную
дверную ручку. Он поворачивает голову к Уоллесу, кото-
рый вежливо кивает в ответ. Лукаво подмигнув, толстяк
говорит:

— Если замерзли, то тут еще надо звонок начистить!

Уоллес дружелюбно смеется:

— Оставляю вам его на завтра: похоже, теплые день-
ки кончились.

— Вот-вот зима наступит,— эхом отзывается при-
вратник.

И снова принимается усердно начищать дверную
ручку.

Но Уоллес намерен воспользоваться его хорошим на-
строением, чтобы завязать беседу:

— Скажите, вы другим крылом здания тоже зани-
маетесь?
— Конечно! Думаете, я недостаточно толстый, чтобы
регулярно начищать два звонка?

— Не в этом дело, просто мне показалось, что я уви-
дел в одном из окон старую подругу моей матери. Я бы
зашел ее проведать, если бы был уверен, что не ошибся.
Третий этаж, крайняя квартира...

— Мадам Бакс? — спрашивает привратник.

— Совершенно верно: мадам Бакс! Значит, это была
она. Надо же, как бывает: вчера за ужином мы говорили
о ней, гадали, что с ней сталось.

— Но мадам Бакс еще не старая...

— Нет-нет! Совсем не старая. Я сказал «старая подру-
га», но при этом не имел в виду возраст. Пожалуй, я под-
нимусь к ней. Как вы думаете, она не очень занята?

— Мадам Бакс? Да она все время стоит у окна и гла-
зеет на улицу! Наоборот, ей будет приятно.

И толстяк, не долго думая, распахивает дверь, затем
с шутливой церемонностью делает шаг в сторону.

— Прошу вас, принц! Можете пройти отсюда: между
подъездами есть коридор. Третий этаж, квартира двад-
цать четыре.

Уоллес благодарит и входит в подъезд. Привратник
заходит следом, закрывает дверь и возвращается в при-
вратницкую. На сегодня работа закончена. Звонок он
почистит в другой раз.

Дверь Уоллесу открывает женщина неопределенного
возраста — быть может, и в самом деле еще молодая,—
и, вопреки его ожиданиям, она нисколько не удивляется
его приходу.

Достаточно было предъявить удостоверение полицей-
ского и сказать, что в ходе расследования одного зага-
дочного дела он расспрашивает жителей этого квартала,
почти всех подряд, в надежде, что они помогут ему най-
ти хоть какую-нибудь зацепку. Ни о чем не спрашивая,
она вводит его в гостиную, тесно заставленную старо-
модной мебелью, и указывает на кресло с гобеленовой
обивкой. Сама она садится напротив, но на некотором
расстоянии и ждет, скрестив руки на груди, серьезно
глядя на него.

Уоллес начинает рассказ: вчера вечером в особняке
напротив было совершено преступление...

Лицо мадам Бакс выражает сдержанный интерес с от-
тенком легкого удивления — и сочувствия.

— Вы не читаете газеты? — спрашивает Уоллес.

— Нет, крайне редко.

Эти слова она произносит с грустной полуулыбкой,
словно желая сказать, что не в состоянии раздобыть
газету или что ей некогда их читать. Голос у нее под
стать лицу — кроткий и увядший. Уоллес чувствует себя
старым знакомым, который явился к ней с визитом
после долгого отсутствия: он сообщает ей о кончине их
общего друга, а она скорбит с благовоспитанным равно-
душием. Пробило пять. Сейчас она предложит ему чаш-
ку чаю.

— Какая печальная история,— говорит она.

Но Уоллес пришел сюда не для того, чтобы прини-
мать соболезнования, он прямо задает вопрос: что она
видела или слышала из своего окна.

— Нет,— отвечает она,— я ничего не заметила.

И очень сожалеет об этом.

Может быть, ее внимание привлек какой-нибудь бро-
дяга, или попадались подозрительные личности, кото-
рых она могла бы описать: скажем, прохожий, интересу-
ющийся особняком напротив?

— О, на нашей улице прохожих не бывает.

На бульваре в определенные часы бывает много наро-
ду, они ходят быстро и моментально исчезают из виду.
Но здесь никто не ходит.

— Тем не менее,— говорит Уоллес,— кто-то же про-
шел здесь вчера вечером.

— Вчера...— Она напрягает память.— Вчера был по-
недельник?

— Или позавчера, или даже на прошлой неделе: по-
хоже, эта акция готовилась заранее. Например, телефон
в доме не работал — его специально могли вывести из
строя.

— Нет,— отвечает она после минутного раздумья,—
я ничего не заметила.

Вчера вечером какой-то мужчина в плаще возился
у садовой калитки и что-то там испортил. Видно было
плохо, уже темнело. Он остановился там, где кончалась
живая изгородь, достал из кармана какую-то вещицу,
кусачки или напильник, и просунул руку между прутья-
ми решетки, чтобы достать до верхней части калитки
с внутренней стороны... Это длилось всего полминуты:
затем он отдернул руку и тем же неторопливым шагом
пошел дальше.

Поскольку дама утверждает, что ничего не видела,
Уоллес собирается уходить. Конечно, было бы удиви-
тельным совпадением, если бы она оказалась у окна
в нужное время. Да и было ли оно, это «нужное время»?
Маловероятно, чтобы убийцы среди бела дня явились
сюда и спокойно занялись своими приготовлениями:
изучали местность, подбирали ключ или вскапывали сад,
чтобы перерезать телефонный кабель.

Первым делом надо выслушать доктора Жюара. И по-
том только, если этот путь окажется тупиковым и если
комиссар не узнал ничего нового, стоит опросить осталь-
ных жильцов дома. Нельзя пренебрегать даже минималь-
ными шансами. А пока надо попросить мадам Бакс не
разоблачать его перед привратником.

Чтобы немного продлить эту передышку, Уоллес за-
дает еще несколько вопросов: не помнит ли она какой-
нибудь шум, на который тогда не обратила внимания,—
выстрел из револьвера, быстрые шаги по гравию, хло-
панье двери, рокот автомобильного мотора... Но она
качает гловой и говорит со своей странной улыбкой:

— Не подсказывайте мне все эти подробности, а то
я поверю, что видела убийство своими глазами.
Вчера вечером мужчина в плаще что-то сделал с ка-
литкой, и сегодня с утра, когда калитка открывалась, не
было слышно электрического звонка. Вчера какой-то
мужчина... Наверно, она все же поделится своим секре
том. Даже непонятно, что ей мешает это сделать.

Уоллес все думает, как бы повежливее спросить, мно-
го ли времени в последние дни она проводила у окна.
Наконец он встает и со словами «Вы позволите?» под-
ходит к окну. Да, именно в этом окне приподнималась
занавеска. Теперь он узнаёт ее, а вначале, изнутри и на
таком близком расстоянии, она казалась какой-то дру-
гой. Он приподнимает угол занавески, чтобы лучше
видеть улицу.

В этом ракурсе особняк с ухоженным садом выпадает
из своего окружения, словно его видишь в бинокль. Уол-
лес разглядывает высокие каминные трубы, шиферную
крышу, которая в этом районе кажется слишком изыс-
канной, нарядный кирпичный фасад, выложенный по
углам крупным камнем; выступы над окнами, арка над
дверью, четыре ступеньки у входа — из такого же камня.
Снизу невозможно в полной мере оценить гармонию
пропорций, строгость — почти аскетизм — этого соору-
жения, чью простоту едва смягчают — или, наоборот,
подчеркивают? — затейливые балконные решетки. Уол-
лес пытается различить в этих чугунных завитушках
какой-нибудь рисунок, когда меланхолический голос
позади него как бы между прочим произносит:

— Вчера вечером какой-то мужчина в плаще...

Вначале Уоллес усомнился в достоверности такого за-
поздалого воспоминания. Он недоверчиво обернулся
к собеседнице: у нее было все такое же чересчур спокой-
ное, устало-вежливое лицо. Беседа продолжилась в том
же светском тоне.

Когда он решился напомнить о ее неоднократных за-
явлениях, будто она ничего не заметила, то в ответ услы-
шал: всегда неприятно выдавать человека полиции, но
поскольку речь идет об убийце, пришлось побороть со-
мнения.

Правдоподобное объяснение было только одно: под
невозмутимой наружностью мадам Бакс скрывалось
слишком живое воображение. Но она как будто прочла
его мысли и, желая подкрепить свое свидетельство,
уточнила, что, кроме нее, злоумышленника видел по
крайней мере еще один человек: перед тем как тот свер-
нул на бульвар, из кафе на углу — метрах в двадцати на-
лево — вышел какой-то пьяница и, слегка пошатываясь,
побрел в том же направлении. Он пел или разговаривал
сам с собой. Злоумышленник обернулся, пьяный что-то
выкрикнул ему и попытался ускорить шаг, чтобы до-
гнать его, но тот, больше не обращая внимания на пья-
ного, продолжал путь к мосту.

К несчастью, мадам Бакс не могла описать его более
подробно: мужчина в плаще, в мягкой шляпе светлого
оттенка. А вот его непрошеного попутчика она не раз
видела в этом квартале; ей казалось, что его должны хо-
рошо знать во всех питейных заведениях округи.

Выйдя из дома через второй выход, на улицу Земле-
меров, Уоллес переходит на другую сторону, чтобы осмот-
реть садовую калитку: видно, что сигнальное устройство
вывернуто, чтобы не сработал контакт, когда калитку от-
кроют, и тот, кому удалось это сделать одной рукой, по-
видимому, обладает большой физической силой.

Подняв голову, он снова видит за ажурной вышитой
занавеской силуэт мадам Бакс.

4

— I I обрый день,— говорит
r4J1 Уоллес, входя и закры-
вая за собой дверь.

Хозяин кафе не отвечает.

Он неподвижно застыл на месте. Массивная верхняя
часть туловища опирается на широко расставленные
руки; ладони ухватились за край стойки, словно для
того, чтобы не дать телу ринуться вперед — или упасть.
И без того короткая шея совсем не видна между припод-
нятыми плечами; в наклоне головы чувствуется что-то
недоброе, рот чуть скривился, взгляд пустой.

— Нежарко сегодня! — говорит Уоллес, чтобы начать
разговор.

Он подходит к чугунной печке, с виду менее угрю-
мой, чем этот волкодав, из осторожности укрывшийся за
стойкой. Он протягивает руки к раскаленному металлу.
Похоже, за интересующими его сведениями лучше обра-
титься к кому-нибудь другому.

— Добрый день,—говорит чей-то голос у него за
спиной — голос пьяный, но настроенный доброжела-
тельно.

В зале темновато, а дровяная печка, от которой в та-
кой холод мало толку, еще напускает сизый дым. Уоллес
заметил этого человека только сейчас. Он навалился на
стол в дальнем конце зала: одинокий посетитель, радую-
щийся, что наконец-то есть с кем поговорить. Наверно,
он знает того пьяницу, на которого мадам Бакс ссыла-
лась как на второго свидетеля. Сейчас он смотрит на
Уоллеса и, открыв рот, произносит тягуче и обиженно:

— Ты почему вчера не хотел со мной разговаривать?

— Я? — удивленно спрашивает Уоллес.

— А, ты думал, я тебя не узнаю? — радостно ухмыля-
ясь, торжествует пьяный.

Он поворачивается к стойке и повторяет:

— Он думал, я его не узнаю!

Хозяин не шевельнулся, глаза его пусты.

— Вы меня знаете? — спрашивает Уоллес.

— Еще бы, старина! Хотя ты был не больно-то веж-
лив...— Он старательно считает на пальцах.— Это было
вчера.

— Должно быть, вы ошибаетесь,— говорит Уоллес.

— Он говорит, я ошибаюсь! — вопит пьяница, обра-
щаясь к хозяину.— Я ошибаюсь!

И разражается оглушительным смехом.
Когда он немного успокаивается, Уоллес решает по-
дыграть ему:

— А где это было? И в котором часу?

— В котором часу — это не ко мне! Я никогда не
смотрю, который час... Было еще светло. И было это
там, у выхода... там... там... там...

Каждое следующее «там» он произносит все громче
и при этом взмахивает рукой, пытаясь указать на дверь.
Потом вдруг успокаивается и добавляет почти тихо, как
бы говоря с самим собой:

— Где же еще, по-твоему, это могло быть?

Уоллес уже не надеется что-то из него вытянуть. Но
снаружи холодно, и так не хочется выходить из теплого
помещения. Он садится за соседний столик.

— Вчера в это время я был за сто с лишним километ-
ров отсюда...

Комиссар снова начинает неторопливо потирать
руки:

— Разумеется! У настоящих убийц всегда есть алиби,
не так ли?

Довольная улыбка. Пухлые руки ложатся ладонями на
стол, пальцы растопырены...

— В котором часу? — спрашивает пьяница.

— Когда вы сказали.

— Так я же не сказал! — в восторге орет пьяница.—
Вот ты и попался! С тебя выпивка.

«Что за странная игра»,-—думает Уоллес. Но не теря-
ет хладнокровия. Хозяин неодобрительно смотрит на
него.

— Все это враки,-— заключает пьяница после напря-
женного раздумья. Он оглядывает Уоллеса и с презрени-
ем добавляет: — У тебя и машины-то нет.

— Я приехал поездом.

— Вон что,— отвечает пьяница.

Его веселость улетучилась; видно, что он утомлен
этой дискуссией. И все же он растолковывает хозяину,
правда упавшим голосом:

— Он говорит, что приехал поездом.
Хозяин не отвечает. Он переменил позу: голова при-
поднялась, руки опущены вдоль тела, похоже, он соби-
рается что-то сделать. В самом деле, он хватает тряпку
и трижды протирает стойку.

— Какая разница,— с трудом ворочая языком, начи-
нает пьяница,—какая разница между железной доро-
гой... железной дорогой и бутылкой белого?

Он обращается к своему бокалу. Уоллес машинально
пытается найти ответ.

— Ну? — рявкает вдруг его сосед, повеселевший
в предвкушении победы.

— Не знаю,— отвечает Уоллес.

— Значит, по-твоему, разницы нету? Хозяин, вы слы-
шите: он считает, что разницы нету!

— Я этого не сказал.

— Сказал! — орет пьяница.— У меня свидетель! Ты
так сказал. С тебя выпивка!

— Ладно,— соглашается Уоллес.— С меня выпивка.
Хозяин, подайте два бокала белого вина.

— Два бокала белого! — повторяет его сосед, к кото-
рому вернулось хорошее настроение.

— Не надрывайся, я не глухой,— отвечает хозяин.

Пьяница разом опустошил бокал. Уоллес отпивает
из своего. Просто удивительно, что ему так хорошо
в этом неопрятном бистро; неужели только потому, что
здесь тепло? На улице он надышался холодного воздуха,
и теперь им овладевает блаженное оцепенение. Он
испытывает самые добрые чувства и к этому пьяному за-
булдыге, и даже к хозяину кафе, который в принципе
особой симпатии не вызывает. Вот сейчас, например, он
не отрывает взгляд от посетителя, и в этом взгляде такое
глубокое недоверие, что Уоллеса это даже начинает
немного тревожить. Он поворачивается к любителю за-
гадок, но тот, очевидно от выпитого вина, погрузился
в какие-то унылые раздумья. Чтобы развлечь его, Уоллес
спрашивает:

— Ну, и какая же разница?
— Разница? — Теперь, похоже, пьяница совсем по-
мрачнел.— Между чем и чем?

— Между железной дорогой и бутылкой вина!

— А, бутылкой...— вяло повторяет пьяница, словно
вернувшись откуда-то издалека.— Разница... Разница
огромная... Железная дорога!.. Это совсем другое дело...

Надо было расспросить его раньше, до того, как зака-
зывать ему выпивку. Теперь он уставился в пустоту, рас-
крыв рот, подперев тяжелую голову рукой. Он бормочет
невнятные слова, затем, сделав над собой видимое уси-
лие, запинаясь и путаясь, наконец произносит:

— Насмешил ты меня с этой железной дорогой...
Думаешь, я тебя не узнал... Не узнал... Как раз выйдя от-
сюда... Всю дорогу вместе... всю дорогу... Меня не прове-
дешь! Думал, если ты плащ сменил...

Дальше монолог становится неразборчивым. Не-
сколько раз, неизвестно в какой связи, в нем попадается
слово найденыш или что-то похожее.

В полудреме, оседая на стол, он мямлит непонятные
слова и перемежает их восклицаниями и жестами, кото-
рые замирают, еще не оформившись, либо растворяются
во мгле воспоминаний...

Впереди него идет вдоль решетки какой-то верзила
в плаще.

— Эй! Подожди-ка! Эй! Приятель!

Он что, оглох?

— Эй ты! Эй!

Ага, теперь услышал.

— Подожди-ка! Эй! Я тебе загадку загадаю!

О-ля-ля! А ты не слишком вежлив, приятель. И поче-
му это все так не любят загадки?

— Эй, подожди! Не бойся, загадка нетрудная!

Да, нетрудная! Никто их разгадать не может.

— Эй! Приятель!

— За тобой бежать приходится!

Незнакомец резким движением отталкивает его руку.
— Ну ладно, ладно! Не хочешь взять меня под руку...
Да не шагай ты так быстро! Дай отдышаться, дай вспом
нить, чего я хотел...

Но парень оборачивается с угрожающим видом,
и пьяница отступает на шаг.

— Какое животное утром...

У него перехватывает голос: судя по свирепой физио-
номии незнакомца, тот явно собирается стереть его
в порошок. Он считает за благо отступить, примиритель-
но что-то бормочет, но как только незнакомец, решив,
что отделался от него, принимается шагать дальше, он
снова увязывается следом, спотыкаясь и охая.

— Эй, не спеши так!.. Эй!.. Не так быстро!.. Эй!

Встречные прохожие останавливаются, оглядывают-
ся, отходят в сторону, пропуская эту удивительную пару:
высокий, сильный мужчина в чуть узковатом для него
плаще и светлой шляпе с опущенными спереди полями,
которая закрывает верхнюю часть лица, идет уверенным
шагом, нагнув голову, засунув руки в карманы; идет не
спеша и как будто не обращает ни малейшего внимания
на своего довольно-таки занятного спутника,— тот пле-
тется то справа от него, то слева, а большей частью по-
зади, причем выписывает ногами причудливые кривые,
похоже, с единственной целью идти рядом. Ему это бо-
лее или менее удается, но ценой значительных усилий,
он проходит расстояние вдвое или втрое большее, чем
это необходимо, с такими рывками вперед и внезапными
остановками, что кажется, будто он вот-вот упадет. Не-
смотря на все эти затруднения, у него еще хватает сил
произносить речи, правда, обрывочные, но местами
внятные: «Эй! подожди-ка... загадку задам...» и что-то
вроде «найденыша». Он явно слишком много выпил. Это
низенький, пузатый человечек в ветхой одежде, почти
в отрепьях.

Но время от времени высокий человек, идущий впе-
реди, вдруг оборачивается, и его спутник в ужасе отша-
тывается назад, подальше от него; а когда опасность уже
не столь велика, снова пытается его догнать и даже
уцепиться за него, чтобы удержать,— или забегает впе-
ред, а секунду спустя снова тащится далеко позади — как
будто он поставил себе задачу догнать время.

Уже почти стемнело. Тусклые газовые фонари и не-
многочисленные витрины магазинов создают лишь сла-
бое и неполное освещение — отдельные, довольно об-
ширные участки остаются в темноте, и не хочется даже
думать о том, чтобы пройти там.

Но шатающийся человечек упрямо продолжает пре-
следование, хотя затеял его, быть может, случайно и сам
до конца не понимает, как это получилось.

Широкая спина, постоянно ускользающая от него,
постепенно выросла до жутких размеров. Крошечный
разрез в форме буквы «L» на правом плече увеличился
настолько, что теперь целый кусок плаща свисает оттуда
и развевается, как флаг, то хлопая по ногам, то взлетая
кверху. А шляпа, поля которой были опущены на лицо,
превратилась в огромный колокол, откуда, словно щу-
пальца гигантской медузы, вырываются крутящиеся лен-
ты и сплетаются с тем, что осталось от одежды.

Неимоверным усилием человечек хватает его за руку
и повисает на ней, решившись не упускать добычу;
Уоллес пытается стряхнуть его с себя, но безуспешно.
Пьяный цепляется за него с такой энергией, на которую,
казалось бы, неспособен, но в этой судороге стукается
головой об пол, руки у него разжимаются, и обмякшее
безжизненное тело падает навзничь...

Хозяина кафе эта сцена, похоже, не слишком взвол-
новала. Наверно, с пьяницей и раньше случались такие
приступы. Сильная рука поднимает его и втаскивает
обратно на стул, а смоченная водой тряпка тут же приво-
дит в сознание. Он словно чудом выздоровел — проводит
рукой по лицу, с улыбкой озирается кругом и заявляет
хозяину, уже вернувшемуся за стойку:

— Он еще и убить меня хотел!

Впрочем, он как будто не сердится на Уоллеса за эту
попытку убийства, а Уоллес, заинтересовавшись им,
использует этот повод, чтобы расспросить его поподроб-
нее. К счастью, после падения в голове у пьяницы
прояснилось, он внимательно слушает и охотно отвечает
на вопросы: да, он встретил Уоллеса вчера вечером, с на-
ступлением темноты, когда выходил из этого кафе; он
пошел за Уоллесом, догнал его и потом шел рядом,
несмотря на его неприветливость. На Уоллесе была
светлая шляпа, чуть великоватая для него, одет он был
в узкий плащ с крошечным разрезом в форме буквы «L»
на правом плече.

«Вчера вечером какой-то мужчина в плаще...» Значит,
именно этого пьяного бродягу видела из окна мадам
Бакс, а злоумышленник — не кто иной, как... При этой
нелепой мысли Уоллес невольно улыбается. Можно ли
по крайней мере утверждать, что вчерашний незнакомец
похож на него? Трудно доверять показаниям такого сви-
детеля.

А свидетель продолжает уверять, что имел дело с Уол-
лесом, хотя Уоллес вновь отрицает это. Слишком долго
он шел рядом с этим парнем, чтобы не узнать его на сле-
дующий день. По некоторым, весьма приблизительным,
указаниям пьяницы можно представить себе маршрут
их прогулки: сначала они шли по Брабантской улице,
потом по улице Жозефа Жанека — до самого конца, до
пересечения с бульваром, где двойник Уоллеса зашел на
почту.

А пьяница вернулся пить в кафе «Союзники».

Хозяину эта история не нравится: почему этот тип
не желает признать, что вчера его тут видели? Навер-
ное, ему есть что скрывать... Вчера вечером? Так это
вчерашний преступник! Когда он выходил из особняка,
то наткнулся на старого пьянчугу, завел его на другой
конец города, бросил там и преспокойно вернулся сюда
ночевать. А теперь захотел выяснить, помнит ли тот что-
нибудь из вчерашних приключений. И решив, что па-
мять у пьяницы слишком хорошая, попытался его
прикончить: головой об пол — и все дела. Наверняка это
вчерашний преступник.

Хотя время не сходится: когда старая служанка при-
бежала вызывать «скорую помощь», на часах было...
И все-таки осторожность не помешает, надо сразу же со-
общить об этом странном типе в полицию; не сделаешь
заявление до полудня — могут оштрафовать, а уж если
что случится...

Хозяин достает телефонный справочник и долго лис-
тает его, время от времени бросая поверх книги подо-
зрительные взгляды на столики. Наконец он набирает
номер.

— Алло! Служба регистрации приезжих?

При этом он сверлит Уоллеса осуждающим взглядом.

— Говорят из кафе «Союзники», улица Землемеров,
дом десять... У меня постоялец.

Долгое молчание. Пьяница широко разевает рот.
Слышно, как из крана в раковину равномерно капает
вода.

— Да, я сдаю комнату.

— Бывает и так.

— Карточку я вам пришлю, но выполнять формаль-
ности надо как можно раньше... Особенно если имеешь
дело с такими людьми...

Бесцеремонность, с какой этот человек говорит о нем
в его присутствии, настолько возмутительна, что Уоллес
готов взорваться — и тут он снова слышит насмешливый
голос генерального комиссара: «А как это доказать, если
вы не объявились?»

Желая навредить Уоллесу, хозяин просчитался: вот
если бы он не сообщил в полицию, то комиссар Лоран
смог бы продолжить свой маленький розыгрыш. А у это-
го чудака не поймешь, где кончается розыгрыш и где на-
чинается. И хотя Уоллес не склонен принимать такие
вещи всерьез, все же он испытывает некоторое облегче-
ние оттого, что его непричастность будет доказана.
— Его фамилия Уоллес. «У», «о», два «эль», «е», «эс».
По крайней мере, так он утверждает.

Это сказано с явным желанием задеть — даже оскор-
бить, и взгляд, которым хозяин смеривает постояльца,
заставляет его наконец вмешаться. Он достает бумаж-
ник, чтобы сунуть под нос хозяину удостоверение лич-
ности, но вовремя спохватывается, вспомнив, какая фо-
тография в паспорте: на ней изображен человек гораздо
старше его, с пышными темными усами, как у опереточ-
ного турка.

Эта «особая примета» вступала в противоречие с тео-
риями Фабиуса о внешности секретного агента. Уоллесу
пришлось сбрить усы, и от этого его лицо изменилось,
помолодело и для постороннего глаза стало почти не-
узнаваемым. У него не было времени поменять фотогра-
фию, а предъявлять министерское удостоверение он,
естественно, не может.

Сделав вид, будто разглядывает первый попавшийся
ему под руку документ — обратный билет на поезд,— он
с самым непринужденным видом кладет бумажник об-
ратно в карман. В любом случае он, кажется, пропустил
разговор по телефону.

А тем временем донос хозяина оборачивается против
него самого, и вопросы, которые задают ему на другом
конце провода, начинают выводить его из терпения:

— Да нет же, говорю вам, он приехал только вчера
вечером!

— Да, только прошлую ночь! А где он провел поза-
прошлую, спросите у него сами.

— Так или иначе, я вас предупредил!

Пьяница тоже хочет высказаться, он приподнимается
на стуле:

— И еще он хотел меня убить!.. Эй! Надо сказать им,
что он хотел меня убить!

Но хозяин не удостаивает его ответом. Повесив
трубку, он возвращается за стойку и роется в ящике
с документами. Регистрационные карточки для полиции
очень давно не были ему нужны, и теперь их нелегко
найти. Наконец он находит пожелтевший, весь в пятнах,
бланк; Уоллесу придется заполнить его, предъявить удо-
стоверение личности, объяснить, почему его внешность
так изменилась. А потом он сможет уйти — и отправится
на почту, спрашивать, не видели ли там вчера вечером
человека в плаще...

Пьяница опять уснет на своем стуле, хозяин вытрет
столы и вымоет бокалы. На этот раз он тщательнее за-
кроет кран, и равномерное, как стук метронома, падение
капель на поверхность воды прекратится.

Сцена закончится.

Опираясь массивной верхней частью туловища на
широко расставленные руки, ухватившись ладонями за
край стойки, наклонив голову, чуть скривив рот, хозяин
опять будет глядеть в пустоту.

5

В мутной воде аквариума
неуловимо мелькают те-
ни,— призрачное колыхание, которое затухает само
собой... и потом не знаешь, видел ты что-то или нет. Но
туманность появляется снова, описывает несколько кру-
гов на свету, а затем растворяется за завесой водорослей,
в протоплазменных глубинах. Какое-то мгновение эта
масса подрагивает от последнего, быстро ослабевающего
завихрения. И снова все успокаивается... Пока снизу
вдруг не всплывет и не прижмется к стеклу что-то иное,
лицо из сна... Полина, нежная Полина... едва показав-
шись, она исчезает тоже, чтобы уступить место новым
образам и видениям. Пьяница сочиняет загадку. Человек
с тонкими губами, в узком, доверху застегнутом плаще
ждет, сидя на одиноком стуле посреди пустой комнаты.
Неподвижное лицо, руки в перчатках лежат на коле-
нях,— никаких признаков тревоги. Время у него есть.
Ничто не помешает его плану осуществиться. Он ждет
посетителя — не безвольного паникера, а, наоборот,
человека, на которого можно положиться: это ему будет
поручено совершить сегодняшнюю, вторую по счету
казнь. В предыдущей акции он был на вторых ролях, но
свою часть работы выполнил безукоризненно; а вот
Гаринати, для которого все так тщательно подготовили,
не сгодился даже на то, чтобы выключить свет. А сегод-
ня утром упустил своего клиента.

— В котором часу?

— Понятия не имею,— отвечает хозяин.

— Вы не заметили, как он ушел?

— Если бы я заметил, как он ушел, то знал бы, в ко-
тором часу.

Упершись руками в стойку, хозяин раздумывает, сто-
ит ли сообщить Уоллесу об этом разговоре. Нет. Пускай
сами между собой разбираются; а ему никто ничего не
поручал...

К тому же Уоллес уже покинул маленькое кафе и воз-
вращается на сцену...

6

И снова Уоллес идет по
направлению к мосту.
Впереди, под хмурым небом, тянется Брабантская ули-
ца — и строгие фасады ее домов. Сейчас все служащие
уже на работе, сидят со своими счетными книгами
и арифмометрами; цифры выстраиваются в колонки, со-
сновые бревна укладываются в штабеля на набережной;
механические руки управляют кранами и лебедками,
стучат по клавишам пишущих машинок, не теряя ни
секунды, не допуская сбоев, не делая ошибок; торговля
лесом процветает.

На улице так же безлюдно и тихо, как ранним утром.
Лишь несколько автомобилей, стоящих перед дверьми,
под черными табличками с золотыми надписями, дают
представление о напряженной деятельности, которая
кипит сейчас за этими кирпичными стенами. Других
изменений — если они и произошли — не замечается,
все осталось как было: и укрепленные лакированные
двери, к которым ведут пять ступенек, и окна без занаве-
сок — два справа от двери, два слева, а над ними четыре
этажа с одинаковыми прямоугольными отверстиями.
В этих конторах, где из экономии не включили электри-
чество, приходится работать при скудном дневном осве-
щении, и физиономии в очках близоруко склоняются
над толстыми гроссбухами.

Уоллес чувствует, как его охватывает огромная уста-
лость.

Собираясь перейти канал, разрезающий Бульварное
кольцо пополам, он останавливается, чтобы пропустить
трамвай.

Над кабиной трамвая укреплена дощечка с номером
маршрута, ярко-красный диск с желтой цифрой шесть.
Нарядный, недавно покрашенный трамвай, точно такой
же, как тот, что проехал здесь утром. И, как утром, он
останавливается перед Уоллесом.

Уоллесу неохота повторять долгую и скучную про-
гулку по Брабантской улице и улице Жанека, он под-
нимается по стальным ступенькам, заходит внутрь и уса-
живается: этот трамвай наверняка приблизит его к цели.
Раздается звонок, машина, жалобно скрипнув, трогает
с места. Уоллес смотрит, как проплывают мимо дома,
выстроившиеся вдоль канала.

Но когда подходит контролер, Уоллес понимает свою
ошибку: трамвай номер шесть не идет по бульвару, как
он думал, а после первой же остановки сворачивает
на юг, к пригородам. По этому малолюдному участку
бульвара, примыкающему к противоположному концу
улицы Жанека — там находится почта, о которой упомя-
нул пьяница,— трамваи не ходят вообще. Уоллес не зна-
ет, как быть. С помощью контролера, показавшего ему
план городской транспортной сети, он находит выход:
вместо того чтобы идти прямо на почту, он сначала
зайдет в клинику доктора Жюара — так будет лучше во
всех отношениях. До клиники можно доехать на четвер-
том трамвае, а пересесть на него — на следующей оста-
новке.

Он благодарит контролера, платит за проезд и выхо-
дит.

Декорация вокруг не изменилась: бульвар, канал, раз-
нокалиберные постройки.

— А она ему говорит: значит, раз такое дело, уходи,
и все тут!

— И он ушел?

— Вот именно, что нет. Он хотел узнать, правда ли
то, что она ему сказала. Сначала он говорил, что это все
глупости, что он ей не верит и там видно будет; но когда
сообразил, что те сейчас придут, то испугался, как бы
ему не влетело, и вспомнил, что ему надо за покупками.
За покупками! Знаем мы, какие у него покупки. И тут
она, представь себе, говорит: «Не бегай так быстро,— это
она ему говорит,— а то горшки побьешь!»

— Н-ну... а что она имела в виду?

— Она имела в виду, что тот, другой, еще с ним раз-
берется: разбитые горшки — это про машину и все
остальное!

— Ну и дела!

Уоллес сидит у окна, в направлении движения; место
рядом с ним свободно. Эти два голоса — женские голоса
с простонародными интонациями — раздаются с сиде-
ний позади него.

— Он ушел, а она ему крикнула: «Всего хорошего!»

— А он встретил того?

— Пока неизвестно. Как бы там ни было, если они
встретятся, ужас что будет!

— Ну и дела...

— Надеюсь, завтра все выяснится.

Такое впечатление, что развязка этой истории не за-
трагивает интересы ни той, ни другой. Те, о ком идет
речь, им не друзья и не родные. Более того, чувствуется,
что жизнь обеих женщин надежно защищена от подоб-
ных неприятностей, но люди из народа любят обсуждать
скандальные происшествия со знаменитыми преступни-
ками и коронованными особами. А может быть, это про-
сто пересказ романа с продолжением из какой-нибудь
газеты.

Проделав долгий извилистый путь у подножия суро-
вых зданий, трамвай въезжает в центральные кварталы
города, как уже успел заметить Уоллес, не лишенные
приятности. Он узнает Берлинскую улицу, ведущую
к префектуре. И оборачивается к кондуктору, который
обещал предупредить его, когда нужно сходить.

Первое, что он видит перед собой, это ярко-красный
рекламный указатель — огромная стрелка, а под ней над-
пись:

Для рисования

Для школы

Для работы

МАГАЗИН КАНЦЕЛЯРСКИХ ТОВАРОВ
«ВИКТОР ГЮГО»
улица Виктора Гюго, 2-бис
(100 метров налево)

Товары высокого качества

Получится так, что он делает крюк по дороге в кли-
нику; но ведь тут всего два шага, и он сворачивает в ука-
занном направлении. Свернув еще раз —• по указанию
еще одного рекламного панно,— он оказывается перед
магазином, который открыли совсем недавно: об этом
свидетельствуют его ультрасовременное оформление
и забота о рекламе. Странно видеть такой роскошный
и большой магазин на тихой улочке, малолюдной, не-
смотря на близость к оживленным магистралям. Фасад
магазина, явно обновленный, отделан пластиком и алю-
минием; левая витрина оформлена как обычно — ручки,
бумага для писем, школьные тетради,— а правая,
очевидно, должна привлекать внимание зевак: на ней
выставлен «художник», рисующий пейзаж «с натуры».
Манекен, одетый в перепачканную краской блузу,
с пышной «богемной» бородой, за которой не видно
лица, трудится у мольберта; слегка откинувшись назад,
чтобы можно было охватить взглядом и рисунок, и нату-
ру, он наносит последний штрих на пейзаж, нарисо-
ванный тонко очиненным карандашом,— по-видимому,
копию картины какого-нибудь знаменитого мастера. На
холме среди кипарисов возвышаются развалины древне-
греческого храма; на первом плане разбросаны обломки
колонн; далеко, в низине, раскинулся целый город,
с триумфальными арками и дворцами — несмотря на
удаленность и скученность построек, все они прорисова-
ны с необычайно тщательностью. Но перед художником,
вместо вида Древней Греции, стоит огромная фото-
графия какого-то перекрестка в современном городе.
Высокое качество фотографии и удачное расположение
придают панораме необычайное сходство с реальностью,
тем более поразительное, что она перечеркивает рису-
нок, призванный ее воспроизвести.

И вдруг Уоллес узнает место, изображенное на фото-
графии: маленький домик, окруженный высокими дома-
ми, решетчатая ограда, живая изгородь — это особняк на
углу улицы Землемеров. Без всякого сомнения.

Уоллес входит в магазин.

— Какая оригинальная у вас витрина! — говорит он.
— Занятная, правда?

От восторга у молодой женщины вырывается корот-
кий гортанный смешок.

— Правда,— соглашается Уоллес,— очень любопытно.

—• Узнаете пейзаж? Это развалины древних Фив.

—• Да, а фотография вообще замечательная. Вы не на-
ходите?
— Верно. Очень хорошая фотография.

Судя по выражению ее лица, она не находит в этой
фотографии ничего особенного. Но Уоллесу хотелось бы
узнать о ней побольше.

— Не просто хорошая,— говорит он.— Видно, что это
работа большого мастера.

— Да, конечно. Я дала ее увеличить в лабораторию,
где есть специальное оборудование.

— Надо было еще, чтобы снимок получился предель-
но четким.

— Да, наверное.

Она уже смотрит на него профессиональным взгля-
дом, приветливым и вопрошающим: «Что вы желаете?»

— Мне нужен ластик,— говорит Уоллес.

— Прекрасно. Какой именно ластик?

В этом-то все и дело, и Уоллес очередной раз начина-
ет описывать то, что ему нужно: мягкий, легкий, рас-
сыпчатый ластик, который от давления не деформирует-
ся, а крошится; ластик, который легко разрезается на
куски, а срез у него блестящий и гладкий, как перламут-
ровая раковина. Несколько месяцев назад он видел
такой ластик у одного друга, но друг не сказал, где его
купил. Он думал, что эти ластики легко достать, но с тех
пор так и нашел ничего похожего. Это был желтоватый
кубик со стороной два-три сантиметра, с чуть закруглен-
ными — возможно, от длительного употребления — угол-
ками. Марка изготовителя, отпечатанная на одной из
граней, стерлась до того, что ее уже нельзя было разо-
брать: остались только две средние буквы — «ди»; но там
должны были быть еще как минимум две в начале и две
в конце.

Молодая женщина пытается дополнить эту надпись,
но у нее ничего не получается. И тогда она показывает
ему все ластики, какие есть в магазине,—ассортимент
у нее действительно очень хороший,— и с жаром рас-
хваливает их достоинства. Однако все они либо слиш-
ком мягкие, либо чересчур твердые: ластики «хлебный
мякиш», податливые, как глина, или жесткие, серова-
тые, царапающие бумагу,— пригодные лишь на то, что-
бы стирать чернильные кляксы. А еще обычные каран-
дашные ластики, более или менее вытянутые прямо-
угольники из более или менее белой резины.

Уоллес не решается вновь перевести разговор на важ-
ную для него тему: у нее может возникнуть впечатление,
что он зашел в магазин с единственной целью — полу-
чить какие-то сведения об этой фотографии и не желает
потратиться даже на маленький ластик, вместо этого
заставляя ее перевернуть весь магазин вверх дном в по-
исках несуществующего предмета с вымышленной мар-
кой, название которой так трудно вспомнить целиком —
и понятно почему! Стало бы ясно, что его ухищрения
шиты белыми нитками, ведь, назвав две средние буквы,
он не давал своей жертве возможности усомниться в су-
ществовании такой марки.

Придется опять купить какой-нибудь ластик, совер-
шенно лишний, поскольку это будет явно не тот, кото-
рый он ищет, а никакой другой — даже похожий — ему
не нужен, нужен только этот.

— Я беру вот этот,— говорит он,— может быть, он
мне подойдет.

— Вот увидите, это очень хороший ластик. Все наши
покупатели очень ими довольны.

Дальнейшие объяснения не понадобятся. Теперь надо
вновь перевести разговор на... Но комедия продолжается
в таком темпе, что времени на размышление почти не
остается: «Сколько с меня?» — из бумажника вынима-
ется банкнота, сдача звякает о мраморный прилавок...
Развалины древних Фив... Уоллес спрашивает:

— Вы продаете репродукции гравюр?

— Нет, пока что я торгую только открытками. (Она
показывает на два вертящихся стенда.) Если хотите,
можете взглянуть: тут есть несколько картин из музея,
а остальное — виды города и окрестностей. Если вам это
интересно, многие виды снимала я сама. Вот смотрите,
я заказала открытку со снимком, о котором мы сейчас
говорили.

Она достает глянцевую открытку и протягивает ему.
Да, это та самая фотография, которую увеличили и вы-
ставили в витрине. На открытке видны еще каменный
бордюр набережной на первом плане и поручни у входа
на маленький разводной мост. Уоллес разыгрывает вос-
хищение:

— Очень красивый особняк, правда?

— Бог ты мой, ну конечно, раз вам так хочется,— от-
вечает она, смеясь.

И он уходит, унося с собой почтовую открытку —
нельзя было не взять ее после того, как он расхваливал
этот снимок,— и маленький ластик; теперь он на дне
кармана вместе с тем, который куплен сегодня утром,
такой же бесполезный.

Уоллес спешит: скоро полдень. Он еще успеет пого-
ворить с доктором Жюаром до обеда. Сейчас ему надо
свернуть налево, чтобы попасть на Коринфскую улицу;
но ближайший переулок упирается в какую-то попереч-
ную улицу, так он рискует заблудиться. Лучше дойти до
ближайшего перекрестка. После посещения клиники он
пойдет искать почтовую контору в дальнем конце улицы
Жанека; это недалеко, можно добраться пешком. Теперь
главное — узнать, который час.

Посреди улицы как раз стоит полицейский, очевид-
но, регулирующий движение напротив школы (иначе
нельзя объяснить его присутствие на этом не слишком
оживленном перекрестке). Уоллес возвращается на не-
сколько шагов назад и подходит к полицейскому. Тот
отдает ему честь.

— Скажите, пожалуйста, который час?

— Четверть первого,— сразу отвечает полицейский.

Наверно, только что смотрел на часы.

— Улица Жозефа Жанека — это далеко отсюда?

— Смотря какой дом вам нужен.

— В самом конце, у бульвара.
— Тогда все просто: на первом перекрестке сверните
направо и сразу же налево; а потом идите все время пря-
мо. Это не займет много времени.

— Там есть почта, верно?

— Да... на бульваре, на углу улицы Жонас. Но если
вам нужна почта, незачем ходить так далеко...

— Знаю, знаю, но... Мне надо там... забрать коррес-
понденцию до востребования.

— Значит, первый поворот направо, потом первый
налево, а потом все время прямо. Вы не запутаетесь.

Уоллес благодарит его и идет дальше, но, дойдя до
перекрестка и собравшись повернуть налево — к клини-
ке, спохватывается, что не назвал полицейскому свой
первый пункт назначения и тот подумает, будто он свер-
нул не туда, несмотря на точные и подробные разъяс-
нения. Уоллес оборачивается, чтобы проверить, не на-
блюдают ли за ним: полицейский машет ему рукой, на-
поминая, что сворачивать надо не налево, а направо.
Если и сейчас он свернет налево, то его сочтут сума-
сшедшим, слабоумным или любителем скверных шуток.
Может быть, даже побегут за ним, чтобы вывести на
правильный путь. А возвращаться и опять беседовать
с полицейским было бы просто смешно. И Уоллес пово-
рачивает направо.

Если он так близко от этой почты, почему бы не зай-
ти сначала туда? Тем более что сейчас уже больше две-
надцати и доктор Жюар обедает; а на почте перерыва
нет, там он никому не помешает.

Перед тем как исчезнуть за поворотом, он видит, как
полицейский ободряюще машет ему рукой, давая по-
нять, что он идет в верном направлении.

Глупо ставить регулировщика в таком месте, где и ре-
гулировать-то нечего. В это время дня школьники уже
дома. Да и есть ли тут школа?

Как и говорил полицейский, за первым перекрестком
Уоллесу сразу попадается второй. Если бы он повернул
направо, на улицу Бернадетты, то вернулся бы назад и,
проделав небольшой крюк, оказался бы на Коринфской
улице; но сейчас он находится на равном расстоянии от
клиники и от почты и вдобавок плохо ориентируется
в этом квартале: есть риск опять наткнуться на этого по-
лицейского. Выдумка насчет корреспонденции до вос-
требования была не слишком удачной: если бы его пись-
ма приходили в эту почтовую контору, он знал бы ее ад-
рес, а не называл бы ее приблизительное расположение.

Какая злая судьба заставляет его сегодня искать
оправдания на каждом шагу? Может быть, все дело
в особой планировке здешних улиц, из-за которой при-
ходится постоянно спрашивать дорогу, а при каждом
ответе снова и снова отклоняться от нужного направле-
ния? Когда-то он уже блуждал среди этих неожиданных
развилок и тупиков, где если и удавалось вдруг идти по
прямой, это означало только, что скоро окончательно
запутаешься. Но тогда беспокоилась только его мать.
Они дошли наконец до этого отрезка канала; было сол-
нечно, и старые фасады низеньких домиков отражались
в зеленой воде. Наверно, это было летом, во время
школьных каникул: они заехали в этот город (по пути на
юг, к морю, куда отправлялись каждый год), чтобы наве-
стить какую-то родственницу. Он смутно вспоминает,
что родственница сердилась, что речь шла о наследстве
или чем-то подобном. Но знал ли он это в точности? Он
не помнит даже, встретились они с этой дамой или уеха-
ли ни с чем (у них было всего несколько часов между
одним поездом и другим). Впрочем, настоящие ли это
воспоминания? Ему могли просто рассказать об этом
дне: «Помнишь, когда мы с тобой поехали...»

Нет. Он своими глазами видел и этот отрезок канала,
и дома, отражавшиеся в его тихой воде, и очень низкий
мост, преграждавший вход в канал... и остов заброшен-
ного корабля... Правда, это могло происходить в какой-
нибудь другой день, в другом месте или даже во сне.

Вот улица Жанека и стена вокруг школьного двора,
где осыпались каштановые деревья. «Внимание, гражда-
не». И вот указатель, призывающий водителей снизить
скорость.

Стоящий у входа на мост человек в темно-синем ки-
теле и форменной фуражке кивает ему, как старый зна-
комый.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

В большом доме, как все-
гда, тихо.

На первом этаже старая глухая экономка завершает
приготовления к ужину. На ногах у нее войлочные шле-
панцы, поэтому не слышно, как она ходит взад-вперед
по коридору — между кухней и столовой, где на громад-
ный стол в раз и навсегда заведенном порядке кладется
единственный прибор.

Сегодня понедельник, по понедельникам ужин про-
стой: овощной суп, наверно, немного ветчины и какое-
нибудь крем-брюле непонятного вкуса или рисовый пу-
динг с карамельным соусом...

Но еда не слишком занимает Даниэля Дюпона.

Сидя за письменным столом, он осматривает свой ре-
вольвер. Им много лет уже не пользовались, и теперь он
может отказать. Дюпон очень осторожно приступает
к делу: разбирает револьвер, вынимает пули, тщательно
прочищает весь механизм, проверяя его исправность;
наконец, вставляет магазин на место, а тряпку убирает
в ящик.

Человек он дотошный, любит, чтобы всякая работа
была сделана на совесть. Пуля в сердце — это доставит
меньше всего хлопот. Если выстрелить как надо — он
долго обсуждал это с доктором Жюаром,— смерть будет
мгновенной, а потеря крови — очень незначительной.
И старой Анне не придется долго отмывать кровавые
пятна, а для нее это самое важное. Он знает, что Анна
его не любит.

Впрочем, его вообще мало кто любил. Эвелина... Но
он убивает себя не из-за нее. Что на его долю досталось
мало любви — это ему безразлично. Он убивает себя без
причины — просто от усталости.

Дюпон делает несколько шагов по светло-зеленому
ковру, который приглушает звуки. В тесном кабинете
мало места, чтобы прохаживаться. Со всех сторон его
окружают книги: право, социальное законодательство,
политическая экономия... внизу слева, с краю стеллажа,
стоят несколько книг, его собственный вклад в эти
исследования. Не так уж много. Но все-таки там были
две или три дельные мысли. И кто это понял? Тем хуже
для них.

Он останавливается у стола и смотрит на письма, ко-
торые только что написал: одно — Pya-Дозе, другое —
Жюару... а кому еще? Может быть, жене? Нет; а письмо
министру он, вероятно, отправил вчера...

Он останавливается у стола и бросает последний
взгляд на письмо, которое только что написал Жюару.
Оно написано ясно и убедительно; в нем содержатся все
необходимые разъяснения для того, чтобы выдать само-
убийство за убийство.

Сначала Дюпон хотел инсценировать несчастный
случай: «Во время чистки старого револьвера пуля попа-
ла профессору прямо в сердце». Но все бы догадались,
в чем дело.

Преступление — это не так подозрительно. И можно
рассчитывать на Жюара и Pya-Дозе: они сохранят это
в тайне. И банда лесоторговцев не будет строить грима-
сы, когда в разговоре кто-нибудь упомянет его имя. Что
касается доктора, то он вряд ли удивится этому письму:
наверняка он все понял после их беседы на прошлой
неделе. В любом случае он не откажет покойному другу
в этой услуге. То, что от него потребуется, не так уж
сложно: перевезти труп в клинику и тут же связаться
по телефону с Pya-Дозе; затем подготовить отчет для
городской полиции и сообщение в местные газеты.
Дружба с министром иногда все же может пригодиться:
не будет ни судебно-медицинской экспертизы, ни след-
ствия. А со временем (кто знает?) участие в этом малень-
ком заговоре, возможно, окажется полезным для док-
тора.

Все в порядке. Дюпону остается только спуститься
ужинать. Он должен выглядеть как обычно, чтобы старая
Анна ничего не заподозрила. Он отдает распоряжения на
завтра и со своей обычной дотошностью улаживает вся-
кие мелочи, теперь уже не имеющие значения.

В половине восьмого он снова поднимается наверх и,
не теряя ни минуты, стреляет себе в сердце.

Тут Лоран останавливается. Кое-что ему все же неяс-
но: сразу умер Дюпон или нет?

Предположим, что он только ранил себя; но у него
еще оставались силы, чтобы выстрелить во второй раз,—
доктор уверяет, что он самостоятельно спустился по
лестнице и дошел до машины «скорой помощи». Если
револьвер заклинило, то в распоряжении профессора
были другие средства: он мог, например, вскрыть себе
вены; такой человек вполне может держать наготове
бритву на случай, если револьвер откажет. Разумеется,
чтобы прикончить себя, требуется незаурядное муже-
ство; однако такой человек, как Дюпон, скорее довел бы
свой замысел до конца, нежели отказался бы от него.

Да, но если он убил себя сразу, зачем бы доктору
и старой экономке выдумывать всю эту историю: ране-
ный Дюпон, зовущий на помощь со второго этажа, его,
на первый взгляд, неопасное ранение и внезапная
смерть по приезде в клинику. Допустим, Жюар опасался
быть обвиненным в похищении покойника: чтобы с пол-
ным правом перевозить Дюпона, доктор должен был
застать его живым. С другой стороны, выдумка, будто
Дюпон мог передвигаться самостоятельно, потребова-
лась для того, чтобы обойтись без санитаров, когда нуж-
но было укладывать его на носилки; и наконец, за эти
краткие минуты умирающая жертва якобы успела изло-
жить обстоятельства преступления. Возможно, Дюпон
в прощальном письме сам посоветовал принять эти меры
предосторожности. Но вот что любопытно: сегодня
утром доктор упорно давал понять, что рана вначале по-
казалась ему легкой; смерть при таких обстоятельствах
кажется несколько неожиданной. А экономке, по-види-
мому, даже в голову не приходило, что пострадавший
может умереть. Удивительно и то, что Дюпон или Жюар
одобрил план, согласно которому надо было довериться
этой старой женщине, а еще более странно, что она су-
мела так хорошо сыграть свою роль перед полицейскими
спустя всего несколько часов после драмы.

Есть еще одна гипотеза: Дюпон мог выстрелить во
второй раз, находясь в клинике,— в этом случае мадам
Смит не знала бы ни о чем, и доктор использовал бы
ее свидетельство для создания своей легенды. Нет, это
отпадает: если бы даже доктор и согласился скрыть
самоубийство друга, вряд ли бы он помог ему довести
это дело до конца.

Подытожим: надо принять за данность, что Дюпон
покончил с собой без помощи доктора или экономки;
а стало быть, он сделал это, когда был в одиночестве,
то есть либо у себя в кабинете в половине восьмого,
либо в спальне, пока экономка звонила в клинику из со-
седнего кафе. После возвращения старухи Дюпон был
уже не один, с ним постоянно кто-то находился — сна-
чала экономка, потом Жюар,— ни она, ни доктор не
дали бы ему совершить вторую попытку. Он мог первый
раз выстрелить в кабинете, а второй раз — в спальне, но
это ничего не меняет, поскольку к приходу доктора
он не казался тяжело раненным. Да, в искренности эко-
номки сомневаться не следует (только доктор помогал
самоубийце скрыть правду). Когда Дюпона увозили из
дома, он был жив, был даже в состоянии передвигать-
ся — доктор был вынужден упомянуть об этом, чтобы не
разойтись с показаниями экономки. Хотя все это можно
было предусмотреть заранее: раз экономка не была
посвящена в тайну, ей нельзя было видеть покойного
с револьвером в руке —иначе возникала вероятность,
что она догадается о самоубийстве да еще побежит за
первым попавшимся врачом или, чего доброго, за поли-
цией.

Таким образом, картина представляется следующей:
Дюпон стреляет себе в грудь, зная, что рана будет смер-
тельной, но даст ему время создать миф об убийстве. Он
пользуется глухотой экономки, чтобы заставить ее пове-
рить в поспешное бегство убийцы через весь дом. А по-
том спокойно дожидается своего друга-доктора и объяс-
няет, что следует сделать после его смерти. Жюар увозит
раненого в клинику и там пытается спасти, вопреки его
собственной воле...

Опять не сходится: если Дюпон не производил впе-
чатления тяжелораненого, он не мог быть так уж уверен,
что его рана смертельна.

Надо вернуться к версии о неудачном на первый
взгляд выстреле и внезапном страхе перед смертью. Дю-
пон промахнулся: он нанес себе легкую рану, которая,
однако, достаточно напугала его, чтобы заставить отка-
заться от намеченного плана. И он позвал на помощь,
но, не желая сказать правду, выдумал дурацкую историю
с покушением. Как только к нему приехал врач, он по-
спешил в клинику на операцию, не дождавшись даже
санитаров с носилками. Однако рана оказалась серьез-
нее, чем он полагал, и через час он умер. В таком случае
правдивы не только показания экономки (она даже мог-
ла видеть открытой дверь, которая должна была быть
закрытой), но, возможно, и показания доктора: гинеко-
лог может и не догадаться, что выстрел был сделан
в упор. А министр, который, благодаря полученному за-
ранее письму, знает, в чем тут суть, распорядился пре-
кратить расследование и забрать тело.

Комиссар Лоран знает, что ему придется заново вы-
страивать свои умозаключения, так как именно эта вер-
сия нравится ему меньше всех остальных. С утра каждая
очередная попытка приводит его к одному и тому же
выводу, который он каждый раз отвергает. Он охотнее
поверил бы в любую нелепость, чем в тот простой факт,
что самоубийца передумал: так бывает сплошь и рядом,
у человека срабатывает инстинкт самосохранения, но это
совершенно не вяжется с личностью профессора, про-
явившего такое мужество на фронте, такую принципи-
альность в гражданской жизни, ни разу не давшего пово-
да усомниться в твердости его характера. Он мог ре-
шиться на самоубийство; у него могли быть основания
скрыть истинную причину своей смерти; но, вступив на
этот путь, он не мог бы повернуть назад.

Однако, если отбросить все это, остается лишь одно
объяснение: убийство. А поскольку неясно, кто мог бы
быть убийцей, то приходится принять версию Уоллеса
о призрачной «банде» с неизвестными целями и неуло-
вимыми заговорщиками... Последняя блестящая идея
министра кажется Лорану такой забавной, что он, сидя
в одиночестве, не может удержаться от смеха. Дело и так
достаточно запутанное, зачем еще всякую чушь припле-
тать.

А вообще-то зря он ломает себе голову над загадкой,
от решения которой его так своевременно избавили.
К тому же пора обедать.

Но маленький румяный человечек никак не решится
покинуть свой кабинет. Он рассчитывал, что Уоллес
в первой половине дня даст о себе знать, но тот не при-
шел и даже не позвонил. Неужели специальный агент
тоже погиб от рук гангстеров? Пропал навсегда, раство-
рился во мраке?

В сущности, он ведь ничего не знает ни о самом Уол-
лесе, ни о цели его миссии. Зачем, например, ему нужно
было являться к Лорану перед тем, как приступить к ра-
боте? Единственное, чем располагает комиссар, это по-
казания доктора и экономки; но приехавший из столицы
агент мог допросить их напрямую. И он не нуждался
ни в чьем разрешении, чтобы проникнуть в дом покой-
ного — дом, отныне открытый всем ветрам, охраняемый
полубезумной старухой.

В этом смысле поведение министерства выглядит по
меньшей мере легкомысленным: когда расследуется пре-
ступление, то... Хотя разве эта небрежность не доказы-
вает как нельзя лучше, что речь идет о самоубийстве,
и там, наверху, это прекрасно знают? Впоследствии,
однако, у них могут возникнуть проблемы с наследни-
ками.

Какая же роль во всем этом отводится Уоллесу? Мо-
жет быть, прославленный Фабиус начал это встречное
расследование, неверно истолковав приказ Руа-Дозе?
Или специальному агенту тоже известно, что Дюпон
покончил с собой? Возможно, единственная его зада-
ча — забрать с улицы Землемеров какие-то важные доку-
менты, а визит в генеральный комиссариат — просто
жест вежливости. Ничего себе вежливость: прийти и
издеваться над высокопоставленным чиновником, рас-
сказывая ему всякие небылицы...

Нет! Видно, что Уоллес не кривит душой: он твердо
верит в то, о чем рассказывает, а его неожиданный визит
очередной раз свидетельствует о том, что в столице Ло-
рану не доверяют.

В этот момент генерального комиссара отвлекает от
размышлений приход некоей странной личности.

Без доклада, даже без стука в приотворенную дверь
просовывается чья-то голова и обводит кабинет беспо-
койным взглядом.

— В чем дело? — спрашивает комиссар, собираясь
выпроводить нахала.

Но тот обращает к нему вытянутое лицо и, приложив
палец к губам, начинает выделывать какие-то шутовские
гримасы, одновременно повелительные и умоляющие.
При этом он заходит в кабинет и с необычайной осто-
рожностью закрывает за собой дверь.

— Так что вам нужно, месье? — спрашивает комис-
сар.
Он не знает, сердиться ему, смеяться или беспокоить-
ся. Но его слишком громкий голос, похоже, напугал по-
сетителя. В самом деле, тот, старавшийся произвести как
можно меньше шума, патетически простирает к нему
руку, призывая к тишине, и в это время на цыпочках
подходит к письменному столу. Лоран, который успел
встать, инстинктивно подается назад, к стене.

— Не бойтесь! — бормочет незнакомец.— А главное,
не зовите никого! Иначе вы меня погубите.

Это человек среднего возраста, высокий и худоща-
вый, одетый в черное. Его ровный голос, буржуазная со-
лидность костюма немного успокаивают комиссара.

— С кем имею честь, месье?

— Марша, Адольф Марша, коммерсант. Извините за
вторжение, господин комиссар, но у меня для вас сооб-
щение чрезвычайной важности, и, желая сохранить мой
приход в тайне, я подумал, что серьезность ситуации по-
зволяет мне...

Лоран обрывает его жестом, означающим: «В таком
случае, все нормально!», однако комиссар рассержен: он
и раньше замечал, что дежурство на этажах при смене
караула обеспечивается слабо; надо будет навести порядок.

— Садитесь, месье,— говорит он.

И принимает излюбленную позу, положив ладони на
стол, среди бумаг.

Посетитель опускается в кресло, на которое указал
комиссар, но, считая, что их разделяет слишком боль-
шое расстояние, садится на самый край и наклоняется
вперед как можно ближе, чтобы говорить не повышая
голоса:

— Я по поводу смерти несчастного Дюпона...

Лоран ничуть не удивлен. Он ждал этих слов, хотя
и не вполне отдавал себе в этом отчет. Он узнает их, как
будто услышал заранее. Его интересует то, что за ними
последует.

— Я присутствовал при последних минутах нашего
несчастного друга...

— А, так вы были другом Даниэля Дюпона.
— Не будем преувеличивать, господин комиссар; мы
с ним просто давние знакомые, вот и все. И я считаю,
что наши отношения...

Марша умолкает. Затем, внезапно приняв решение,
трагически, но все так же тихо заявляет:

— Господин комиссар, сегодня вечером меня должны
убить!

На этот раз Лоран воздевает руки к небу. Только это-
го ему не хватало!

— Что это за шутки?

— Не кричите, господин комиссар, и скажите, похож
ли я на человека, который шутит.

Действительно, не похож. Лоран снова кладет руки на
стол.

— Сегодня вечером,— продолжает Марша,— я должен
прийти в одно место, где меня будут ждать убийцы — те,
что вчера стреляли в Дюпона,— и я, в свою очередь...

Он поднимается по лестнице — не торопясь.

Этот дом всегда казался ему каким-то зловещим.
Слишком высокие потолки, темные панели на стенах,
углы, где сгущается тьма, которую не может разогнать
даже электрический свет, все здесь усугубляет тревогу,
охватывающую вас уже при входе.

Сегодня Марша замечает мелочи, которые прежде не
привлекали его внимания: скрипучие двери, темноту, за-
таившуюся в конце коридора, непонятные тени. У лест-
ницы ухмыляется голова шута.

С каждой ступенькой подъем замедляется. Перед
пейзажем с башней, которую разрушила молния, обре-
ченный останавливается. Ему хотелось бы прямо сейчас
узнать, что означает эта картина.

Через минуту будет слишком поздно — до площадки
осталось всего пять ступенек, а там его ждет смерть.

Мрачный тон собеседника не производит на комисса-
ра особого впечатления. Ему нужно кое-что уточнить:
кто должен убить Марша? Где? Почему? И как он узнал
об этом? С другой стороны, доктор Жюар не упомянул
о его присутствии в клинике; по какой причине? Лоран
с трудом сдерживается: он почти уверен, что имеет
дело с психопатом, который, возможно, даже не был
знаком с профессором, и его бредовые фантазии не что
иное, как проявление мании преследования. Только
страх перед его буйными выходками мешает комиссару
немедленно выставить его за дверь.

А Марша взахлеб рассказывает. То, что он сообщает,
очень серьезно. К несчастью, некоторые вещи ему необ-
ходимо скрыть, но он умоляет комиссара о помощи:
нельзя же допустить, чтобы убили ни в чем не повинно-
го человека! Лоран теряет терпение:

— Как же я могу вам помочь, если вы ничего мне не
рассказываете?

И Марша в конце концов рассказывает, как он совер-
шенно случайно оказался перед клиникой Жюара на Ко-
ринфской улице, когда доктор доставил туда раненого.
Из любопытства он подошел поближе и узнал Даниэля
Дюпона, с которым при различных обстоятельствах ему
приходилось встречаться у общих друзей. Он предложил
свою помощь для переноски раненого, поскольку доктор
был один. Если доктор впоследствии не сказал об этом,
то лишь по его собственной просьбе: он не хотел, чтобы
его имя упоминалось в связи с этим преступлением. Но
теперь события принимают такой оборот, что он вынуж-
ден отдаться под защиту полиции.

Лоран удивлен: зачем доктору Жюару понадобилась
помощь какого-то прохожего, если у него под рукой весь
персонал клиники?

— Нет, господин комиссар, в этот час там никого не
было.

— Правда? А в котором часу это было?

Помявшись, Марша отвечает:

— Пожалуй, около восьми или сразу после, где-то
в половине девятого, точнее сказать не могу.

В девять Жюар позвонил в полицию и сообщил о
смерз и Дюпона. Лоран спрашивает:
— А может быть, это было после девяти?

— Нет-нет, в девять бедняга Дюпон уже умер.

Итак, Марша был в операционной. Доктор уверял,
что обойдется без чьей-либо помощи при операции, ко-
торая вначале не обещала быть такой сложной, какой
оказалась на деле. Однако Дюпон, опасаясь худшего,
воспользовался теми краткими минутами, какие остава-
лись у него до наркоза, чтобы рассказать о случившемся.
Марша пришлось дать слово не распространяться об
обстоятельствах покушения, хотя он не понимает, зачем
утаивать это от полиции. Но ему кажется, что он не
нарушит слова, если сообщит генеральному комиссару
о поручении, которое дал ему Дюпон,—именно ему,
хотя, повторяет он, ввязываться в такие авантюры вовсе
не в его духе. Он должен сегодня проникнуть в особняк
на улице Землемеров, забрать оттуда документы и затем
передать их одному видному политику, для которого они
представляют величайшую важность.

Но Лоран не понимает двух вещей. Во-первых, зачем
такая таинственность? (Может быть, из-за наслед-
ников?) И во-вторых, почему это так опасно —пойти
и забрать бумаги? Что касается «обстоятельств покуше-
ния», то пусть Марша не волнуется: их несложно вос-
произвести!

При этих словах комиссар, который по-прежнему
придерживается версии самоубийства, с понимающим
видом подмигивает собеседнику. Он уже не знает, что
и думать о Марша. Судя по тому, с какой точностью этот
человек описывает смерть друга, он действительно дол-
жен был находиться накануне вечером в клинике; но
в остальном его разговор настолько нелеп и невнятен,
что трудно не принять его за сумасшедшего.

Чувствуя поддержку комиссара, осмелевший коммер-
сант начинает говорить — не прямо, а намеками — о тер-
рористической организации, ведущей борьбу против
некоей политической группировки, которая... которую...
Лоран, поняв наконец, куда тот клонит, выводит его из
затруднения:
— Политической группировки, членов которой мето-
дично убивают по одному, каждый вечер в половине
восьмого!

Марша, не заметивший иронической улыбки, которая
сопровождает эту фразу, по-видимому, испытывает ве-
личайшее облегчение.

— Ну вот,—говорит он,—я так и думал, что вы
в курсе дела. Это все упрощает. Скрывать правду от по-
лиции, как хотел Дюпон, было бы ошибкой, чреватой
серьезными последствиями. Сколько ни твердил я ему,
что, по моему глубокому убеждению, это прерогатива
полиции — а отнюдь не моя! — он так и не согласился
нарушить свою дурацкую тайну. Вот почему я вначале
разыгрывал комедию; а поскольку вы отвечали мне тем
же, то положение было почти безвыходное. Теперь мы
сможем поговорить.

Лоран решает подыграть ему. Любопытно, что из все-
го этого выйдет.

— Вы сказали, что Даниэль Дюпон перед смертью
дал вам какое-то секретное поручение, связанное с рис-
ком для жизни?

Марша широко раскрывает глаза. «Перед смертью»?
Теперь он уже совсем не знает, о чем должен умалчи-
вать.

— Так почему же,— настаивает Лоран,— почему же
вы думаете, что в этом доме вас ждет засада?

— Доктор, господин комиссар, доктор Жюар! Он все
слышал!

Когда Дюпон объяснял ему, насколько важны эти до-
кументы и как надо ими распорядиться, там присутство-
вал доктор Жюар. Поняв, что Марша собирается пойти
за ними, доктор нашел предлог удалиться и позвонил
главарю бандитов, чтобы предупредить его. Из предо-
сторожности Марша несколько раз повторил, громко
и внятно, что не принадлежит к группе, но видно было,
что доктор не верит ни единому его слову; поэтому ком-
мерсанта сразу же решили сделать мишенью на сего-
дняшний вечер. Но полиция обязана предотвратить это,
поскольку речь идет об ошибке, трагической ошибке: он
никогда не имел к группе ни малейшего отношения,
более того, он никогда не разделял их взгляды, и он не
хочет...

— Полно вам,—говорит Лоран,—успокойтесь. Вы
слышали, о чем говорил доктор по телефону?

— Нет... То есть что-то слышал, но... По его лицу
и так было ясно, что они намерены делать.

Решительно, этот субъект той же породы, что и Руа-
Дозе. Но в чем причина такого коллективного поме-
шательства? С Дюпоном все понятно: ему удобно было
свалить вину на таинственных анархистов; но лучше бы
он сам отправил эти документы куда надо, прежде чем
убить себя. Пока не вполне ясны и некоторые другие
обстоятельства. Но, к сожалению, вряд ли удастся про-
яснить их с помощью этого господина.

Чтобы избавиться от него, комиссар подсказывает
ему надежный способ ускользнуть от убийц: поскольку
они должны нанести удар в половине восьмого, надо
пойти за документами раньше или позже.

Коммерсант уже думал об этом, но ведь от такой мо-
гущественной организации нельзя ускользнуть так про-
сто: убийцы захватят его, а потом казнят в свое обычное
время; они засели там и дожидаются его, потому что
доктор не сказал им, в какое время Марша пойдет в дом
профессора, он этого не знал...

— Вы слышали, что доктор сказал по телефону?

— Строго говоря, нет, только отдельные слова... Но
по ним я восстановил весь разговор.

Лорану визитер уже надоел, и он постепенно дает ему
это почувствовать. А тот, со своей стороны, все больше
и больше нервничает и, забывая об осторожности, начи-
нает говорить в полный голос:

— «Успокойтесь, успокойтесь»! Вам легко говорить,
господин комиссар! Если бы вы, как я, с утра отсчитыва-
ли часы, которые вам осталось прожить...

— Позвольте,— говорит Лоран,— а почему только
с утра?
Коммерсант оговорился: он должен был сказать «со
вчерашнего вечера». Теперь он спешно поправляется:
всю ночь глаз не смыкал.

В таком случае, замечает комиссар, он поступил не-
правильно. Он мог спать без задних ног: убийц не суще-
ствует, как не существует и заговора. Даниэль Дюпон
покончил с собой!

Марша несколько ошеломлен. Но тут же берет себя
в руки:

— Да что вы, ничего подобного! Уверяю вас, о само-
убийстве и речи быть не может.

— Правда? Откуда вы знаете?

— Он мне сам сказал...

— Он вам сказал то, что хотел сказать.

— Если бы он хотел покончить с собой, то совершил
бы еще одну попытку.

— Зачем, он ведь все равно умер.

— Да... конечно... Нет, этого не может быть! Я видел,
как доктор Жюар пошел звонить...

— Вы слышали, что доктор сказал по телефону?

— Ну да, я все слышал. Вы же понимаете, я не мог
упустить ни единого слова! Красные папки, картотека
в кабинете, жертва, которая должна угодить в ловушку...

— А вы пойдите туда сейчас: ведь до «времени убий-
ства» еще далеко!

— Говорю вам: они уже поджидают меня!

— Вы слышали, что доктор...

2

Коммерсант уходит. Теперь
он понял, что к чему.
Дюпон был прав: генеральный комиссар — на жалованье
у этих убийц. Ничем другим его поведение объяснить
невозможно. Он хотел усыпить бдительность Марша,
убедив его, что никакого заговора не существует, а Дю-
пон покончил с собой. Покончил с собой! Хорошо еще,
что Марша вовремя остановился, не выложил ему
всего...

Хотя нет! Тут можно было не бояться: комиссар пре-
красно знает, что Дюпон не умер, ведь доктор Жюар
держит их в курсе дела. Они притворяются, что повери-
ли в его смерть, так им будет легче добить его в ближай-
шие дни. А пока их задача — завлечь Марша в особняк
и пристрелить вместо профессора.

Что же, это очень просто: он не пойдет за папками —
ни в половине восьмого, ни в какое-либо другое время
(не такой он дурак, чтобы попасться в ловушку, расстав-
ленную комиссаром: ясное дело, убийцы будут дежурить
там весь день). Дюпон не будет настаивать на этом, ког-
да узнает, какова ситуация. Пускай Pya-Дозе пошлет
туда другого человека.

Однако, размышляет Марша, если он не выполнит
поручения, это еще не гарантирует ему безопасность:
убийцам нетрудно будет взять реванш. Надо уберечься
от возможных покушений. И лучший способ для этого —
как можно быстрее покинуть город и укрыться где-ни-
будь в сельской глуши. А еще разумнее было бы сесть на
первый же пароход и отправиться за море.

Но коммерсант Марша уже не уверен, что именно так
и следует поступить. С самого утра он принимает то
одно решение, то другое и каждый раз считает, что вы-
брал правильно.

Посвятить полицию в тайну — или нет; немедленно
скрыться из города — или выждать; сообщить профес-
сору об этом своем решении — или нет; сейчас же пойти
на улицу Землемеров и забрать документы — или не
ходить вообще...

Он ведь еще не вполне решился отказать другу в этой
услуге. И снова и снова мысленно переносится туда,
к домику, окруженному живой изгородью, чтобы сделать
еще одну попытку... Он толкает тяжелую дубовую дверь,
ключ от которой дал ему Дюпон. Он поднимается по
лестнице — не торопясь...

Но с каждой ступенькой подъем все медленнее. Он
так и не одолеет эту лестницу.

На сей раз он уже не сомневается в том, что его ждет,
дойди он до кабинета. Он не пойдет. Он предупредит
профессора и вернет ему ключи.

Но по дороге ему приходит в голову, что это будет
нелегкой задачей: Дюпон —он хорошо его знает —не
прислушается к его доводам. А если доктор Жюар, кото-
рый обязательно будет подслушивать за дверью, услы-
шит их спор и узнает, что Марша отказывается вы-
полнить поручение, у него уже не останется шансов
спастись от убийц: вместо того чтобы ждать его в засаде
в половине восьмого, они тут же установят за ним слеж-
ку, так что ни спрятаться, ни сбежать он больше не
сможет.

Лучше уж пойти туда сейчас, пока они не установили
дежурство...

Он поднимается по лестнице. В большом доме, как
всегда, тихо...

3

Перед тем так полностью
остановиться, полотно
моста еще несколько раз едва заметно подрагивает. Не-
взирая на эти почти неощутимые колебания, велосипе-
дист уже въехал за дверцу, готовый продолжить путь.

— Добрый день, месье.

Вскакивая на велосипед, он крикнул «Добрый день!»
вместо «До свидания». Они обменялись замечаниями
о погоде в ожидании, пока можно будет двигаться
дальше.
У моста один разводной пролет; ось вращения меха-
низма находится по ту сторону канала. Подняв голову,
они смотрели, как нагромождение стальных балок и
проводов медленно исчезает из виду.

Затем ненадолго показалась свободная оконечность
моста, похожая на дорожное покрытие в разрезе; и вдруг
от берега к берегу пролегла ровная асфальтовая поверх-
ность, окаймленная с двух сторон тротуарами и пери-
лами.

Они медленно опускали глаза, следя за происходя-
щим, пока две металлические закраины, отполирован-
ные колесами машин, не оказались друг против друга.
Тут же прекратились рокот мотора и скрежет шестере-
нок, и в наступившей тишине раздался звонок, возвеща-
ющий о том, что проезд снова открыт.

— Я не удивлюсь,— повторяет велосипедист.

— Может, и так. Удачи вам!

— Добрый день, месье.

Но на том берегу видно, что еще ничего не кончи-
лось: по инерции мост двигается и после остановки ме-
ханизма; за несколько секунд он опустился еще чуть-
чуть, примерно на сантиметр, и между его полотном
и тротуаром возник небольшой перепад; затем стальная
закраина вновь качнулась, приподнявшись на несколько
миллиметров выше положенного; и эти колебания, все
более и более затухающие, все менее и менее различи-
мые,— хотя трудно было бы с точностью сказать, когда
они завершились,— соединялись в некую цепь возобнов-
лений и замираний, придававшую явлению, которое
прекратилось уже довольно давно, видимость постоян-
ства.

Сейчас мост опущен. На канале нет баржи, которую
надо пропустить. Человек в темно-синем кителе со ску-
чающим видом уставился в небо. Он переводит взгляд на
приближающегося прохожего, узнает Уоллеса и слегка
кивает ему, как будто привык встречать его каждый
день.
Две металлические закраины, отмечающие разрыв
в полотне моста, замерли в неподвижности друг против
друга, на одном уровне.

Пройдя до конца улицу Жозефа Жанека, Уоллес по-
ворачивает направо, на Бульварное кольцо. Неподалеку,
метрах в двадцати, начинается улица Жонаса, на углу
которой действительно имеется небольшая почтовая
контора.

Это маленькая почта, для жителей здешнего квартала:
всего шесть окошек и три телефонные кабины; между
кабинами и входной дверью — большая перегородка из
матового стекла, а пониже — длинная, наклонно уста-
новленная доска, на которой заполняют бланки.

В это время дня зал пуст, а через окно видны только
две пожилые дамы, поедающие бутерброды за столом,
покрытым белоснежной скатертью. Надо подождать,
пока соберется весь персонал, считает Уоллес, и тогда
приступать к делу. Он вернется сюда через полтора часа.
Все равно ему пришлось бы пойти обедать, раньше или
позже.

Он направляется к «Объявлению», вывешенному,
судя по всему, недавно, и, чтобы мотивировать свой
приход, делает вид, будто внимательно изучает его.

Это перечень нововведений в организации почтовой,
телеграфной и телефонной связи, от которых нет пользы
никому, кроме каких-то малочисленных специалистов.
Обычному человеку трудно понять, в чем суть этих но-
вовведений, и Уоллес задается вопросом: существует ли
вообще разница между новым порядком вещей и тем,
что было раньше?

Выходя, он замечает, что обе дамы озадаченно на-
блюдают за ним.

Повернув назад, Уоллес видит на противоположной
стороне улицы Жанека ресторан-автомат скромных раз-
меров, но оборудованный самой современной техникой.
Вдоль стен выстроились никелированные автоматы-раз-
датчики; в глубине зала —касса, где клиентам выдают
специальные жетоны. В узком, длинном зале двумя
рядами стоят маленькие круглые столики из пластика,
привинченные к полу. Примерно полтора десятка лю-
дей, постоянно сменяющих друг друга, стоят за этими
столами и едят —быстро и сосредоточенно. Девушки
в белых, как у лаборанток, халатах своевременно убира-
ют за клиентами грязную посуду и вытирают столы. На
белых лакированных стенах висят несколько одинаковых
плакатов: «Поторопитесь. Спасибо».

Уоллес обходит автоматы-раздатчики. В каждом из
них выставлены на стеклянных подставках, друг над дру-
гом и на одной оси, фаянсовые тарелки, на которых
с точностью до салатного листа воспроизводится одно
и то же блюдо. Когда все тарелки выбраны, с задней сто-
роны автомата чьи-то руки без лиц заполняют образо-
вавшиеся пустоты.

Уоллес уже дошел до последнего автомата, но так
и не решил, что будет есть. Выбор, впрочем, невелик:
все закуски почти одинаковые, только разложены по-
разному; в каждой из них основной элемент — это мари-
нованная сельдь.

За стеклом автомата Уоллес видит шесть выстав-
ленных друг над другом экземпляров следующей ком-
позиции: на большом куске белого хлеба без корки,
намазанного маргарином, лежит филе крупной сельди
с серебристо-голубой кожей; справа — пять долек поми-
дора, слева —три кружка нарезанного крутого яйца;
сверху — три маслины, не как попало, а в строго опреде-
ленных местах. На каждом подносе имеются нож и вил-
ка. Круглые куски хлеба, несомненно, изготовлены по
заказу.

Уоллес бросает жетон в щель автомата и нажимает на
кнопку. С приятным жужжанием электрического мотора
колонна тарелок начинает опускаться; затем на пустой
нижней полке появляется и замирает в неподвижности
тарелка, за которую он заплатил. Он достает ее вместе
с ножом и вилкой, уносит и ставит на свободный столик.
Проделав такую же операцию с куском такого же хлеба,
но украшенного ломтиком сыра, и наконец е бокалом
пива, он принимается нарезать свой обед на мелкие ку-
сочки.

Это действительно безупречная долька помидора,
фрагмент идеально симметричного плода, разрезанного
машиной.

Ослепительно алая, сочная и упругая мякоть с равно-
мерной плотностью распределена между полоской блес-
тящей кожицы и гнездышком с одинаковыми, как на
подбор, желтыми семенами, которые удерживает на мес-
те тонкий слой зеленоватого желе, окаймляющий серд-
цевину. А сама сердцевина, нежно-розовая, слегка зер-
нистая, у основания пронизана расходящимися белыми
прожилками: одна из них тянется к семенам,— но, пожа-
луй, как-то неуверенно.

В самом верху обнаруживается едва заметный изъян:
чуть торчащий кусочек кожицы, который отстал от мя-
коти на миллиметр или два.

За соседним столиком сидят трое мужчин, трое же-
лезнодорожных служащих. Все пространство перед ними
занимают шесть тарелок и три бокала с пивом.

Все трое нарезают круглые куски хлеба с сыром на
мелкие кусочки. Остальные три тарелки — образцы ком-
позиции «сельдь—помидор—крутое яйцо—маслины», та-
кой же, как на тарелке Уоллеса. Все трое, помимо абсо-
лютно, до мелочей совпадающей форменной одежды,
еще и одного роста и одинакового телосложения; да
и лица у них, в общем, одинаковые.

Они едят молча, быстро и сосредоточенно.

Покончив с сыром, каждый отпивает полбокала пива.
Завязывается краткий диалог:

— В котором часу, вы сказали, это было?
— Пожалуй, около восьми или сразу после, где-то
в половине девятого.

— И в такое время там никого не было? Да что вы,
этого не может быть! Он мне сам сказал...

— Он вам сказал то, что хотел сказать.

Передвинув посуду на столе, они принимаются за
вторую тарелку. Но через секунду тот, что заговорил
первым, делает вывод:

— И в том, и в другом случае это одинаково неправ-
доподобно.

После этого они замолкают, всецело поглощенные
работой ножа.

Уоллес чувствует какую-то тяжесть в области желуд-
ка. Не надо было так набрасываться на еду. Теперь он
заставляет себя есть медленнее. Хорошо бы выпить горя-
чего, а то весь день будут боли в желудке. После обеда
он зайдет куда-нибудь, где можно посидеть, и напьется
кофе.

Когда железнодорожники заканчивают вторую закус-
ку, тот, кто сказал, в котором часу это было, возобновля-
ет обсуждение:

— Во всяком случае, это было вчера.

— Да? Откуда вы знаете?

— А вы не читаете газет?

— Ах, эти газеты!

Он скептически разводит руками. Лица у всех троих
серьезные, но бесстрастные, голоса ровные и безразлич-
ные, как если бы они не придавали особого значения
собственным словам. Вероятно, речь идет о чем-то мало-
интересном или уже успевшем надоесть.

— А как вы поступите с письмом?

— На мой взгляд, письмо ничего не доказывает.

— Тогда мы вообще не сможем доказать что-либо.

Одинаковым движением они допивают пиво. Затем
гуськом направляются к выходу. Напоследок Уоллес
слышит:

— Надеюсь, завтра разберемся.
В бистро, поразительно напоминающем заведение на
улице Землемеров — не особенно чистом, но жарко на-
топленном,— Уоллес пьет обжигающий кофе.

Он безуспешно пытается стряхнуть с себя обволаки-
вающую дурноту, которая мешает ему сосредоточиться
на расследовании. Наверно, у него начинается грипп.
Надо же: обычно он не поддается таким пустякам, а се-
годня, именно сегодня, чувствует себя не в своей тарел-
ке. Проснулся он в отличной форме, как всегда; а вот
утром возникла и стала усиливаться какая-то необъясни-
мая скованность. Сначала он винил в этом голод, потом
холод. Но вот теперь он поел и согрелся, а вялость побо-
роть не удалось.

Но если он хочет чего-то добиться, ему нужна ясная
голова; ведь пока что, хоть удача в известной мере и со-
путствовала ему, он не слишком продвинулся. Для его
карьеры крайне важно, чтобы именно сейчас он проявил
проницательность и ловкость.

Когда несколько месяцев назад он поступил в Бюро
расследований, начальство не скрывало, что его взяли
с испытательным сроком и положение, которое он зай-
мет, будет зависеть от успехов в работе. И вот ему впер-
вые поручили важное расследование. Конечно, не одно-
му ему: этим делом занимаются и другие люди, другие
отделы, о существовании которых он даже не знает. Но
раз ему дали шанс, он должен поработать на совесть.

Первая встреча с Фабиусом была не слишком вдох-
новляющей. Уоллеса перевели из другого отдела мини-
стерства, где он был на очень хорошем счету; ему
предложили занять место агента, который серьезно забо-
лел.

— Итак, вы хотите работать в Бюро расследований?

Это говорит Фабиус. Он смотрит на нового сотрудни-
ка с сомнением, явно опасаясь, что тот окажется не на
высоте своей задачи.

— Это трудная работа,— начинает он важным голо-
сом.

— Я знаю, месье,— отвечает Уоллес,— но постараюсь...
— Трудная и неблагодарная.

Он говорит медленно, с затруднением, не реагируя на
ответы, которых, похоже, просто не слышит.

— Подойдите сюда, мы кое-что проверим.

Он вынимает из ящика письменного стола необыч-
ный инструмент, нечто среднее между штангенциркулем
и транспортиром. Уоллес подходит ближе и наклоняет
голову, чтобы Фабиус мог измерить его лоб. Это необхо-
димая формальность. Уоллес знает о ней, он даже сам
измерил себе лоб: получилось чуть больше положенных
пятидесяти квадратных сантиметров.

— Сто четырнадцать... Сорок три.

Фабиус берет листок бумаги для подсчета.

— Ну-ка посмотрим. Сто четырнадцать помножить
на сорок три. Трижды четыре — двенадцать; трижды
один — три, и один — четыре; трижды один — один. Четы-
режды четыре — шестнадцать; четырежды один — четыре,
и один — пять; четырежды один — четыре. Два; шесть
и четыре — десять: ноль; пять и три — восемь, и один —
девять; четыре. Четыре тысячи девятьсот два... Это не
дело, сынок.

Фабиус печально смотрит на него и качает головой.

— Но как же это, месье,— вежливо протестует Уол-
лес,— я сам считал, у меня...

— Четыре тысячи девятьсот два. Сорок девять квад-
ратных сантиметров лобной поверхности; а нужно, по-
нимаете ли, минимум пятьдесят.

— Но, месье, я же...

— Ладно, поскольку мне вас рекомендовали, возьму
с испытательным сроком... Возможно, от усердной рабо-
ты у вас прибавится еще несколько миллиметров. После
первого важного дела решим, как с вами быть.

Вдруг заторопившись, Фабиус хватает со стола пе-
чать, сначала прижимает ее к штемпельной подушке,
потом резким движением ставит на приказ о назначении
нового сотрудника — в качестве подписи; а затем таким
же привычным движением прикладывает ее ко лбу Уол-
леса с криком:
— К службе годен!

Уоллес внезапно просыпается. Он стукнулся лбом
о край стола. Он выпрямляется и с отвращением допива-
ет остывший кофе.

Глянув на чек, подсунутый официантом под блюдце,
он встает и мимоходом бросает монету на стойку. Сдачи
он не берет. «К службе годен», как говорил...

— Ну что, месье, нашли вы эту почту?

Уоллес оборачивается. Он еще не вполне очнулся от
дремоты и потому не заметил женщину в фартуке, про-
тирающую стекло.

— Да, да, спасибо.

Это женщина со шваброй, которая утром мыла троту-
ар, на этом самом месте.

— И там было открыто?

— Нет. Открыли только в восемь.

— Лучше бы меня послушали! Почта на улице Жонас
вам тоже подошла бы.

— Что ж! Зато прогулялся,— отвечает Уоллес и шага-
ет дальше.

Направляясь к улице Жонас, он раздумывает, под ка-
ким предлогом начать расспросы о человеке в порван-
ном плаще. Хоть это ему неприятно и противоречит
советам Фабиуса, придется все же сказать, что он поли-
цейский: невозможно завязать случайный разговор с ше-
стью служащими подряд. Лучше пойти сразу к начальни-
ку, чтобы тот собрал весь персонал на небольшое сове-
щание. Уоллес даст им описание человека, который
предположительно побывал здесь между половиной шес-
того и шестью вечера,— к сожалению, в это время наро-
ду на почте всегда очень много. (Согласно показаниям
мадам Бакс и пьяницы, которые в данном случае совпа-
дают, сцена у решетки произошла с наступлением тем-
ноты, то есть примерно в пять часов.)

Шляпа, плащ, примерный рост, общий облик... По-
чти все весьма приблизительно. Надо ли добавлять, что
подозреваемый похож на него? Это может смутить
свидетелей, и совершенно напрасно, поскольку сходство
в данном случае относительное, то есть зависит от
субъективного впечатления.

Теперь все служащие на месте, хотя стрелка электри-
ческих часов часов дошла только до половины второго.
Уоллес принимает озабоченный вид и проходит вдоль
окошек, читая таблички над ними:

«Гашение писем. Почтовые марки оптом. Выдача по-
сылок. Авиапочта*.

«Прием посылок. Почтовые марки в розницу. Цен-
ные письма. Экспресс-почта. Заказные письма и банде-
роли*.

«Почтовые марки (в розницу). Прием денежных пере-
водов: бланки, почтовые, международные*.

«Сберегательная касса. Начисление процентов. Вы-
плата пенсий и пособий. Почтовые марки в розницу.
Выдача денежных переводов*.

«Прием телеграмм. Прием и выдача телеграфных пе-
реводов. Прием абонементской платы и счетов за теле-
фон».

«Прием телеграмм. Пневматическая почта. Выдача
корреспонденции до востребования. Почтовые марки
в розницу».

Девушка в окошке поднимает голову и смотрит на
него. Она улыбается ему и говорит, поворачиваясь к
укрепленному на стене шкафчику:

— Вам письмо.

И, перебирая вынутую из ящика стопку писем, до-
бавляет:

— Я вас не сразу узнала из-за этого плаща.

— Сегодня ведь не жарко,— говорит Уоллес.

— Вот-вот зима наступит,— отвечает девушка.

Отдавая ему письмо, она вдруг спохватывается и как
бы в шутку спрашивает:

— Документ при вас, месье?

Уоллес засовывает руку во внутренний карман плаща.
Карточки, дающей право получать корреспонденцию до
востребования, при нем, естественно, нет. Он скажет,
что забыл ее в другом плаще. Но ему не дают разыграть
эту комедию.

— Вы же его вчера вернули,— говорит она.— Вооб-
ще-то я не имею права выдавать вам корреспонденцию,
потому что срок кончился; но ящик пока ничей, так что
это не страшно.

Она протягивает ему измятый конверт: «Андре ВС.
Почтовое отделение № 5, улица Жонас, 2, № 326-Д». На
левом верхнем углу пометка: «Пневматическая почта».

— Давно оно пришло? — интересуется Уоллес.

— Утром, сразу после того, как вы ушли. То ли без
четверти двенадцать, то ли ровно в двенадцать. Хорошо,
что вы все-таки надумали вернуться. На письме даже нет
обратного адреса. Не знаю, что бы я с ним делала.

— Его отправили в десять сорок,— замечает Уоллес,
вчитавшись в штемпель.

— В десять сорок? Тогда вы должны были его полу-
чить еще утром. Наверно, задержали передачу. Хорошо,
что вы решили зайти еще раз.

— Ну, не так уж это важно,— говорит Уоллес.

4

— а мой взгляд, это письмо
11 ничего не доказывает.

Лоран разглаживает ладонью лист бумаги, лежащий
у него на столе.

— Тогда мы вообще не сможем доказать что-либо.

— Именно это я и сказал вам только что,— замечает
комиссар.

И, чтобы утешить Уоллеса, добавляет:

— Попробуем взглянуть на это под другим углом
зрения. С помощью этого письма можно доказать что
угодно — всегда можно доказать что угодно — например,
что убийца — вы: почтовая служащая вас узнала, а ваша
фамилия слегка напоминает таинственное «ВС», под
которым скрывается адресат. Ваше имя случайно не
Андре?

Опять комиссар упражняется в остроумии. Все же он
отвечает — из вежливости:

— Любой может получать корреспонденцию под лю-
бым именем. Достаточно абонировать ящик с номером,
а личность адресата никого не интересует. С таким же
успехом он мог бы назваться Даниэлем Дюпоном или
генеральным комиссаром Лораном. Жаль, мы только
сейчас узнали, где он получал письма, а то можно было
бы сцапать его еще утром. Повторяю: надо срочно по-
слать полицейского на улицу Жонас на случай, если он
вдруг решит вернуться; впрочем, вряд ли от этого будет
польза, раз он сам сказал, что не вернется, остается
только вызвать на допрос девушку с почты. Может быть,
она даст какую-нибудь зацепку.

— Давайте не горячиться,— говорит Лоран,—давайте
не горячиться. На самом деле мне непонятно, почему
убийцей должен быть этот господин ВС. Что вам, в сущ-
ности, известно? Поверив неуравновешенной женщине
и мертвецки пьяному мужчине, вы изъяли на почте кор-
респоденцию «до востребования», адресованную не вам.
(Заметьте, кстати, что это абсолютно противозаконно:
в нашей стране полиция не имеет права изымать на
почте частную корреспонденцию, для этого нужно
постановление суда.) Ладно. Кому было адресовано это
письмо? Человеку7, похожему на вас. С другой стороны,
вы похожи (но это свидетельство заслуживает меньшего
доверия) на человека, который якобы подошел вчера
в пять часов вечера к особняку и «просунул руку между
прутьями решетки». И вы поняли так, что позднее он за-
ходил на ту самую почту. Ладно. Тут действительно мог-
ло быть совпадение — и пресловутое письмо должно
было все разъяснить. Но что говорится в этом письме?
Что отправитель (подписавшийся инициалами Ж. Б.)
будет ждать этого «Андре ВС» раньше, чем они догова-
ривались («с одиннадцати часов сорока пяти минут»),—
место встречи, к сожалению, не указано; что некто
третий, обозначаемый инициалом Г., отстранен от дела
и потому ВС должен посвятить всю вторую половину
дня завершению некоего дела, о котором ровно ничего
не известно, кроме того, что частично оно было сделано
вчера (согласитесь: убийство Дюпона вряд ли можно
назвать незавершенным делом). Помимо этого я вижу
здесь лишь коротенькую фразу, в смысл которой не мо-
жем проникнуть ни вы, ни я, но которую, по-видимому,
можно оставить без внимания как второстепенную — тут
вы со мной согласны. И наконец, заметим, что в одной
из важных, по вашему мнению, фраз есть неразборчивое
слово из нескольких букв, похожее на «сумасшествие»,
или «происшествие», это может быть также «существо»,
«общество», «ничтожество» и еще многое другое.

Затем Лоран заявляет, что получение корреспонден-
ции «до востребования», так же как и наличие псевдони-
ма, не свидетельствует о преступных намерениях. В шес-
ти почтовых отделениях города имеется несколько тысяч
получателей корреспонденции такого рода. Часть из
них — надо полагать, около четверти — обменивается
любовными или просто восторженными письмами. При-
мерно столько же заняты полузаконной коммерческо-
благотворительной деятельностью: брачные агентства,
бюро по трудоустройству, индийские факиры, астрологи,
оккультисты и так далее... Все остальные, то есть более
половины,— деловые люди, из коих лишь немногие яв-
ляются настоящими мошенниками.

Письмо было отправлено из почтового отделения
номер три, которое обслуживает внутреннюю гавань
и северо-восточные склады. Как обычно, речь идет
о торговле лесом или о чем-то, имеющем к ней отноше-
ние: о торгах, о транспорте, о погрузке и тому подобном.
За день котировки претерпевают весьма чувствительные
колебания, и посредникам важно вовремя этим восполь-
зоваться; если сделка откладывается на сутки, это иногда
может привести к разорению.
Ж. Б.— комиссионер (может быть, жулик, а может
быть, и нет). Г. и Андре ВС — два его агента. Вчера оба
они занимались одним делом, которое должно завер-
шиться сегодня вечером. Оставшись без помощи Г., его
партнер должен прибыть на место раньше, чем было
условлено, чтобы не упустить время.

5

И опять Уоллес в одиноче-
стве шагает по улицам.

Теперь он идет к доктору Жюару: как только что по-
вторил Лоран, это первое, что ему надлежит сделать. Он
добился помощи от муниципальной полиции: за почтой
будет установлено наблюдение, а девушку вызовут на
допрос. Но он понял, что у комиссара уже сложилось
твердое мнение: никакой террористической организации
не существует, Даниэль Дюпон сам лишил себя жизни.
Как считает комиссар, это единственное правдоподоб-
ное объяснение; пусть отдельные «незначительные дета-
ли» пока не очень-то укладываются в эту версию, но все
новые сведения, какие к нему поступают, сразу же пре-
вращаются в дополнительные доказательства самоубий-
ства.

Вот, скажем, револьвер, который Уоллес нашел у
профессора. Он того же калибра, что и пуля, предостав-
ленная доктором; и в барабане как раз не хватает одной
пули. А главное, в лаборатории комиссариата эксперты
обнаружили, что револьвер заклинило. Этот факт имеет
колоссальное значение: он объясняет, почему Дюпон
после первой неудачной попытки не выстрелил во вто-
рой раз. Вместо того чтобы выпасть, гильза застряла
в стволе; поэтому ее и не нашли на полу в кабинете. Что
же касается не слишком разборчивых отпечатков на
рукоятке револьвера, то их расположение не противоре-
чит картине самоубийства, какой она видится комис-
сару: на гашетке отпечаток указательного пальца, как
будто стреляли от себя, но локоть выставлен вперед,
а запястье вывернуто так, чтобы дуло почти с абсолют-
ной точностью могло оказаться между ребрами. Держать
оружие таким образом весьма неудобно, и притом его
еще надо очень крепко сжимать, иначе пуля отклонится
от цели...

Оглушающий удар в грудь, и сразу же — жгучая боль
в левой руке; и ничего больше, только тошнота, которую
никак нельзя принять за смерть. Дюпон удивленно смот-
рит на револьвер.

Правая рука двигается свободно, голова ясная, все
тело готово повиноваться ему. И все же он уверен, что
слышал выстрел, и почувствовал, как в области сердца
что-то разорвалось. Он должен был умереть; но вот он
сидит за своим письменным столом, как будто ничего
не произошло. Наверно, выстрел был неточным. Надо
скорее покончить с этим.

Он снова поворачивает револьвер дулом к себе, при-
жимает его к жилету в том месте, где уже должно быть
первое отверстие. Боясь, что потеряет сознание, он изо
всех сил нажимает пальцем на собачку... Но на этот раз
не происходит ничего, абсолютно ничего. Он судорожно
сжимает револьвер, но все напрасно: оружие не срабаты-
вает.

Он кладет револьвер на стол и начинает сгибать
и разгибать пальцы, проверяя, действует ли рука. Все
дело в револьвере, его заклинило.

Хотя старая Анна, которая убирает со стола внизу,
и туговата на ухо, она, конечно, услышала выстрел. Что
она сейчас делает? Вышла на улицу и зовет на помощь?
Или поднимается по лестнице? Она всегда носит вой-
лочные шлепанцы, ее шагов не слышно. Надо что-то
сделать, пока она не пришла. Надо выйти из этого иди-
отского положения.

Профессор пробует встать; это удается ему без труда.
Он даже может ходить. Он приближается к камину,
отодвигает стопку книг, чтобы поглядеться в зеркало.
Теперь он видит отверстие, оно расположено чуть выше,
чем нужно; в жилете дыра, и он слегка запачкан кровью.
Едва заметное пятнышко. Стоит только застегнуть пид-
жак — и ничего не будет видно. А лицо? Все в порядке,
он выглядит как обычно. Он возвращается к столу, рвет
письмо, которое перед ужином написал своему другу
доктору Жюару, и бросает его в корзину...

Даниэль Дюпон сидит у себя в кабинете. Он чистит
револьвер.

Он обращается с ним очень осторожно.

Убедившись, что механизм в порядке, он ставит мага-
зин на место. Потом убирает тряпку в ящик. Человек он
дотошный, любит, чтобы всякое дело было сделано на
совесть.

Он делает несколько шагов по светло-зеленому ков-
ру, который приглушает звуки. В этой небольшой
комнате не очень-то походишь. Со всех сторон его окру-
жают книги: право, социальное законодательство, поли-
тическая экономия... внизу слева, с краю стеллажа, стоят
несколько книг, его собственный вклад в эти исследо-
вания. Не так уж много. Но все-таки там были две или
три дельные мысли. И кто их понял? Тем хуже для них;
это не причина, чтобы отчаяться и лишить себя жизни!
На губах профессора появляется чуть презрительная
усмешка: подумать только, какая чушь пришла ему в го-
лову несколько минут назад, когда он держал в руке
револьвер... А люди приняли бы это за несчастный слу-
чай.

Он останавливается у стола и бросает последний
взгляд на письмо, которое только что написал одному
бельгийскому ученому, проявившему интерес к его тео-
риям. Это внятное, сухое письмо; в нем содержатся все
необходимые разъяснения. Может быть, после ужина он
добавит несколько теплых слов.

Перед тем как спуститься, надо положить револьвер
на место, в ящик ночного столика. Профессор аккуратно
заворачивает его в тряпку, которую незадолго перед тем
по рассеянности убрал. Потом выключает большую
лампу с абажуром на письменном столе. Семь часов
вечера...

Когда он вернулся, чтобы дописать письмо, его уже
ждал убийца. Лучше бы он оставил револьвер в карма-
не... Но кто сказал, что он осматривал револьвер именно
сегодня? В этом случае он вынул бы застрявшую гильзу.
Эксперты сказали только, что оружие «содержалось в хо-
рошем состоянии», а недостающая пуля была выпущена
«недавно», то есть уже после того, как револьвер чистили
последний раз, а это могло быть несколько недель, даже
несколько месяцев назад- Лоран понимает это так: Дю-
пон вычистил револьвер вчера и вчера же собирался им
воспользоваться.

Уоллес думает, что надо было все же переубедить ко-
миссара. Ведь его аргументы часто казались Уоллесу
спорными, и наверняка была возможность доказать ему
это. А Уоллес позволил втянуть себя в бесплодные дис-
куссии о вещах второстепенных или вообще не имею-
щих отношения к делу; когда же он захотел изложить
схему преступления, то сделал это в таких неуклюжих
выражениях, что история о тайном обществе и казнях,
совершаемых в строго определенное время, получилась
какой-то фантастической, беспочвенной, непродуман-
ной.

Когда он говорил, то все больше отдавал себе отчет
в том, насколько невероятно звучит его рассказ. Хотя,
может статься, дело было не в словах: если бы он подби-
рал их тщательнее, результат получился бы тот же; до-
статочно было просто произнести их, чтобы у слушателя
пропало желание принимать их всерьез. И под конец
Уоллес перестал бороться с привычными штампами, ко-
торые первыми приходили ему на ум; они оказывались
самыми подходящими.

К несчастью, он вдобавок видел перед собой ирони-
ческую улыбку комиссара, чье явное недоверие лишало
его выкладки последних остатков правдоподобия.
Лоран стал задавать ему прямые вопросы. Кем были
жертвы? Каково было их значение для государства? Не
образовался ли вакуум с их внезапным и массовым ис-
чезновением? Почему эта тема не обсуждается в гости-
ных, в газетах, на улицах?

На самом деле это объясняется очень просто. Речь
идет о достаточно многочисленной группе людей, рассе-
янных по всей стране. Большинство из них не занимает
никакой официальной должности; они не входят в пра-
вительство и тем не менее оказывают на него прямое
и значительное влияние. Экономисты, финансисты, ру-
ководители промышленных консорциумов, профсоюз-
ные лидеры, юристы, инженеры, технические работники
всех областей, они предпочитают оставаться в тени
и чаще всего ведут весьма скрытный образ жизни; их
имена мало известны публике, и никто не узнаёт их
в лицо. Но заговорщики действуют наверняка: они зна-
ют, что, устраняя этих людей, расшатывают экономико-
политическую систему страны. До сих пор власти пыта-
лись скрыть всю серьезность происходящего; сведения
о девяти убийствах не разглашались, отдельные преступ-
ления удалось выдать за «несчастный случай»; газеты
молчат; общество как будто продолжает жить обычной
жизнью. Поскольку в такой обширной и разветвленной
структуре, как полиция, приходилось опасаться утечки
информации, то Pya-Дозе решил поручить борьбу с тер-
рористами другому учреждению. Министр склонен боль-
ше доверять разведывательным службам, которые нахо-
дятся под его контролем и сотрудники которых испыты-
вают к нему личную преданность.

Уоллес с грехом пополам ответил на вопросы гене-
рального комиссара, не раскрыв ему главных секретов.
Но он сознает всю слабость своей позиции. Незаметные
личности, тайно управляющие страной, преступления,
о которых никто не слышал, несколько полиций за рам-
ками полиции как таковой и, наконец, террористы, еще
более загадочные, чем все остальное,— все это не может
не насторожить здравомыслящего чиновника, который
слышит об этом впервые... И, конечно, будь эта история
от начала до конца вымышленной, каждый мог поверить
в нее — либо не поверить — и, соответственно, дальней-
шее развитие событий в ту или в другую сторону либо
подтвердило бы ее, либо нет.

Розовый, упитанный Лоран, крепко сидящий в своем
высоком кресле, опирающийся на платных осведоми-
телей и на свою картотеку, выразил агенту такое катего-
рическое недоверие, что тот на мгновение чуть не усом-
нился в собственном существовании: поскольку он
принадлежал к одной из неизвестных комиссару органи-
заций, то вполне мог быть такой же выдумкой министра
с чересчур богатым воображением, что и пресловутый
заговор. Во всяком случае, собеседник, похоже, относил
его именно к этому разряду. Комиссар без обиняков ска-
зал, что, по его мнению, происходит: у Pya-Дозе опять
разыгралась фантазия; а если люди вроде Фабиуса
склонны ему верить, это еще ничего не значит. Впрочем,
другие его последователи пошли еще дальше: вот, на-
пример, некто Марша, впору опасаться, что сегодня
в семь вечера он умрет от самовнушения...

Вторжение коммерсанта, разумеется, ни к чему не
привело.

Уоллес ушел, унося с собой револьвер Дюпона. Лоран
не пожелал оставить его у себя, он не знал, что с ним
делать; раз Уоллес ведет следствие, так пусть собирает
«вещественные доказательства». По просьбе комиссара
в лаборатории револьвер снова привели в то же неис-
правное состояние, в котором он был обнаружен, то есть
с застрявшей в стволе гильзой.

Уоллес шагает. Планировка улиц в этом городе не пе-
рестает его удивлять. От самой префектуры он шел той
же дорогой, что и утром, но такое ощущение, словно от
генерального комиссариата до клиники доктора Жюара
сейчас идти гораздо дольше, чем в первый раз. Все ули-
цы в этом квартале похожи друг на друга, и он не мог бы
поручиться, что всегда сворачивал на одну и ту же. Он
боится, что слишком отклонился влево и прошел парал-
лельно той улице, которая ему нужна.

Он решает зайти в какой-нибудь магазин и спросить,
как пройти на Коринфскую улицу. И заходит в малень-
кий книжный магазин, где продают также писчую бума-
гу, карандаши и краски для детей. Продавщица встает
ему навстречу:

— Что желаете, месье?

— Очень мягкий ластик, для рисования...

— Ну конечно, месье.

Развалины древних Фив.

На холме, господствующем над городом, в тени кипа-
рисов, среди разбросанных обломков колонн, художник-
любитель установил свой мольберт. Он работает стара-
тельно, каждую секунду переводя взгляд на натуру;
очень тонкой кистью он прорисовывает множество де-
талей, почти незаметных для глаза, но на картине обре-
тающих удивительную четкость. Должно быть, у него
очень острое зрение. Можно пересчитать все камни, ко-
торыми выложен край набережной, каждый кирпич
фронтона, каждую деталь кровли. Там, где ограда обра-
зует угол, живая изгородь блестит на солнце, и видны
даже очертания листьев. Один кустик на заднем плане
перерос остальные и выбился вверх, у него оголенные
ветки, каждая из которых отмечена блестящей черточ-
кой с освещенной стороны и черной черточкой — с те-
невой. Фотография была сделана зимой, в необычайно
ясный день. Зачем бы этой молодой женщине фотогра-
фировать особняк?

— Очень красивый особняк, правда?

— Бог ты мой, ну конечно, раз вам так хочется.

Она не могла жить в этом доме до Дюпона: профес-
сор прожил в нем двадцать пять лет и унаследовал его от
дяди. Может быть, она была там прислугой? Уоллес
вспоминает веселое, задорное лицо хозяйки магазина; ей
самое большее лет тридцать-тридцать пять, привлека-
тельная зрелость, округлившиеся формы, здоровый цвет
лица, блестящие глаза, черные волосы, такой тип редко
встречается в этой стране, она больше напоминает жен-
щин из Южной Европы или с Балкан.

— Боже мой, ну конечно, раз вам так хочется.

С легким гортанным смешком, как будто он позволил
себе какую-нибудь нескромную шутку. Его жена? Это
было бы занятно. Разве Лоран не сказал, что она тепе!»
держит магазин? Моложе мужа лет на пятнадцать... брю-
нетка с черными глазами... да это она!

Уоллес выходит из книжного магазина. Пройдя не-
сколько метров, он оказывается у перекрестка. Перед
ним — красное панно с надписью: «Для рисования, для
школы, для работы...»

Это здесь он сошел с трамвая перед обедом. И сейчас
он снова идет в направлении, указанном стрелкой, в ма-
газин канцелярских принадлежностей на улице Виктора
Гюго.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Если посмотреть прямо
вниз, становится виден
трос, ползущий по поверхности воды.

Перегнувшись через парапет, можно увидеть, как он
появляется из-под арки моста, прямой и натянутый,
толщиной вроде бы с большой палец; но на таком рас-
стоянии, когда не с чем сравнить, легко ошибиться.
Спиралевидные жгуты мелькают один за другим, созда-
вая ощущение большой скорости. Сто оборотов в секун-
ду или больше?.. На самом деле эта скорость не так уж
велика, с такой скоростью шагает занятой мужчина или
движется буксир, тянущий за собой по каналу вереницу
барж.
Под металлическим тросом — вода, зеленоватая, мут-
ная, она все еще тихо плещется, хотя буксир уже далеко.
Первая баржа еще не показалась из-под моста; трос пока
еще ползет по поверхности воды, ничто не позволяет
предположить, что он скоро кончится. Но буксир
уже достиг следующего моста и, чтобы пройти под ним,
начинает опускать трубу.

2

— Г| аниэль был грустный че-
f ловек... Грустный и не-
людимый... Но он был не такой человек, чтобы кончать
жизнь самоубийством,—совсем не такой. Мы с ним
прожили около двух лет, в этом особняке на улице
Землемеров (молодая женщина показывает рукой куда-
то на восток —а может быть, всего лишь на фотогра-
фию, стоящую в витрине, по ту сторону перегородки),
и за все это время я ни разу не видела, чтобы он упал
духом или мучился сомнениями. И не думайте, что он
скрывал свои чувства: в этом спокойствии выражался его
характер.

— Вы только что сказали, что он был грустным чело-
веком.

— Да. Наверно, это не то слово. Он был не груст-
ным... То есть он, конечно, не был веселым: стоило вой-
ти в садовую калитку, как веселье теряло смысл. А зна-
чит, и грусть тоже, верно? Не знаю, как вам сказать...
Скучный? И это неверно. Мне нравилось его слушать,
когда он мне что-нибудь объяснял... Нет, жизнь с Дани-
элем была невыносима потому, что он был одинок, без-
надежно одинок. Он был одинок и не страдал от этого.
Он не был создан ни для брака, ни для какой-либо иной
привязанности. У него не было друзей. В университете
студенты были в восторге от его лекций, а он даже
не различал их по лицам... Почему он на мне женился?..
Я тогда была очень молода и испытывала перед этим
зрелым мужчиной что-то вроде восхищения; все вокруг
меня восхищались им. Меня воспитал дядя, к которому
Даниэль временами приходил ужинать... Не знаю, зачем
я вам это рассказываю, вам ведь совершенно неинте-
ресно.

— Ну что вы, что вы,— возражает Уоллес.— Наобо-
рот, нам нужно знать, следует ли принимать в расчет
версию самоубийства; вдруг у него были причины ли-
шить себя жизни, или же он способен был сделать это
без всяких причин.

— О нет, нет! Любой, даже самый незначительный
его поступок всегда имел причину. Если вначале каза-
лось, что ее нет, позже становилось ясно: причина
все-таки была, определенная, тщательно продуманная,
учитывавшая все стороны дела. Даниэль все решал зара-
нее, и его решения всегда были логичны; и разумеется,
бесповоротны... Недостаток фантазии, если хотите, но
в небывалой степени... В общем, я могла поставить
ему в вину лишь его достоинства: ничего не делать, не
подумав, никогда не менять решений, никогда не оши-
баться.

— Но ведь вы сказали, что его женитьба была ошиб-
кой?

— Да, конечно, в своих отношениях с людьми он мог
допустить просчеты. Можно сказать даже, он только
и делал, что допускал просчеты. Но в конечном счете
прав оказывался он: его ошибка состояла лишь в том,
что он считал всех такими же последовательными, как
он сам.

— Быть может, у него оставался горький осадок от
этого непонимания?

— Вы не знаете, что это был за человек. Абсолютно
непоколебимый. Он был уверен, что прав, и этого ему
было достаточно. Если другим нравилось носиться с ка-
кими-то бреднями, что ж, тем хуже для них.

— К старости характер у него мог измениться; вы
давно его не видели...
— Напротив, мы с тех пор много раз виделись: он
был такой же, как раньше. Говорил со мной о книгах,
которые писал, о жизни, которую вел, о тех немногих
знакомых, с которыми еще виделся. По-своему он был
счастлив: во всяком случае, безмерно далек от мысли
покончить с собой. Он жил отшельником, в обществе
старой глухой экономки и своих книг, и это его вполне
устраивало... Его книги... его работа... только этим он
и жил! Вы видели этот дом, мрачный и тихий, выстелен-
ный коврами, полный разных старомодных штучек,
к которым нельзя было прикасаться. Стоит переступить
порог — и будто цепенеешь, чувствуешь, что не хватает
воздуха, и уже не хочется ни шутить, ни смеяться, ни
петь... Мне было двадцать лет... Казалось, Даниэлю там
было хорошо, и он не понимал, что у кого-то может
быть другое мнение. Впрочем, он почти все время про-
водил в кабинете, и никто не имел права его беспокоить.
Даже когда мы только что поженились, он безвыходно
сидел там и отлучался лишь три раза в неделю, читать
лекции. А вернувшись, сразу же поднимался туда и за-
крывал за собой дверь; бывало, что он просиживал там
до глубокой ночи. Я видела его только за обедом и ужи-
ном, он спускался в столовую ровно в двенадцать и
в семь вечера и никогда не опаздывал.

— Когда вы мне сейчас сообщили о его смерти,
у меня было такое странное чувство. Не знаю, как это
выразить... Была ли разница межлу живым Даниэлем
и мертвым? В нем и раньше было так мало жизни...
Нельзя сказать, что ему не хватало самобытности или
силы воли... Но жизни в нем не было никогда.

— Нет, я еще с ним не говорил. Я собираюсь пойти
к нему сейчас.

— Как его зовут?

— Доктор Жюар.

— Надо же... Это он делал операцию?

— Да.
— Хм... Занятно.

— Он что, неважный хирург?

— О нет, нет! Думаю, нет.

— Вы его знаете?

— Только по имени... Я думала, он гинеколог.

— И давно это случилось?

— В городе об этом стали поговаривать незадолго до
начала...

У него вдруг возникает неприятное чувство, что он
зря теряет время. Когда его осенило, что хозяйка магази-
на на улице Виктора Гюго — возможно, бывшая жена
Дюпона, это совпадение показалось ему каким-то чудом;
он чуть не бегом вернулся в магазин, и с первых же слов
его догадка подтвердилась. Он очень обрадовался, по-
думал, что благодаря этому нежданному везению его
расследование должно ощутимо продвинуться. Между
тем тот факт, что эта дама случайно попалась ему по до-
роге, нисколько не меняет характер сведений, которые
она может предоставить: если бы Уоллес всерьез предпо-
лагал, что из нее можно выудить нечто действительно
важное, он бы раздобыл адрес бывшей супруги Дюпона
еще утром, когда узнал от Лорана о ее существовании.
Но тогда он счел более срочным допросить других — на-
пример, доктора Жюара, до которого он пока так и не
добрался.

Теперь Уоллес понимает, что его надежды были бес-
почвенны. Он немного растерян, дело не только в не-
сбывшихся надеждах, неприятно, что он не сообразил
этого раньше. Сидя в задней комнате магазина, лицом
к лицу с привлекательной молодой женщиной, он пыта-
ется понять, чего искал здесь, быть может, сам того не
сознавая.

А еще ему приходит в голову, что он уже может не
застать доктора в клинике. Когда он встает и извиняется
за то, что у него нет времени продолжать беседу, его
снова поражает этот гортанный смешок, словно подра-
зумевающийся какую-то связь между ними. Хотя безо-
бидная фраза, которую он произнес, не содержала ниче-
го двусмысленного... Озадаченный Уоллес старается ее
вспомнить, но это ему не удается: «Надо, чтобы я... Надо
будет...»

Звон дверного колокольчика обрывает эти изыска-
ния, словно будильник. Но вместо того, чтобы освобо-
дить его, эта неожиданность лишь оттягивает его уход;
хозяйка магазина исчезает, сказав с улыбкой:

— Минуточку, пожалуйста. Мне надо обслужить по-
купателя.

«К сожалению, мадам, я вынужден... Минуточку, по-
жалуйста, мне надо... Мне скоро надо будет идти... Мне
скоро надо... Мне скоро надо...»

Он не давал повода для такого смеха.

Уоллес садится снова, не зная, чем себя занять до
возвращения хозяйки. Через неплотно прикрытую дверь
он слышал, как она с профессиональной любезностью
приветствует входящего, но слов не разобрать: комната,
где находится Уоллес, отделена от магазина запутан-
ными коридорами и переходами. Больше он не слышит
ничего. Наверно, покупатель разговаривает не очень
громко, а молодая женщина молчит — или понизила го-
лос. Но зачем бы ей понижать голос?

Невольно насторожившись и напрягая слух, Уоллес
пытается представить себе происходящее. Перед его гла-
зами одна за другой мелькают несколько сцен, преиму-
щественно немых или сопровождаемых таким тихим
шепотом, что слова пропадают, от этого сцены кажутся
еще более неестественными, карикатурными, даже гро-
тескными. Вдобавок все они отличаются столь вопию-
щей неправдоподобностью, что даже автор вынужден
признать их скорее бредом, чем разумной гипотезой. На
мгновение он пугается: ведь суть его профессии, напро-
тив, именно в том, чтобы... «Это трудная работа... Труд-
ная и неблагодарная... Но раз мне вас рекомендовали, то
я все-таки возьму вас...»
Ладно, ничего страшного: если бы речь шла о чем-то
серьезном, то есть относящемся к расследованию, он,
конечно, не позволил бы своей фантазии так разыграть-
ся. У него нет причин интересоваться, о чем сейчас го-
ворят в магазине.

Но он поневоле прислушивается, вернее, пытается
вслушаться, потому что не слышит больше ничего, кро-
ме невнятных звуков, доносящихся неизвестно откуда...
Во всяком случае, ничего похожего на легкий гортанный
смешок, такой заразительный, дразнящий...

Вечер. Даниэль Дюпон возвращается с лекции. Опус-
тив глаза, он поднимается по лестнице решительной
походкой, в которой едва угадывается усталость. Дойдя
до площадки второго этажа, он привычно направляется
к кабинету... И вздрагивает, услышав позади легкий гор-
танный смешок, приветствующий его приход. На лест-
ничной площадке нет освещения, и в полутьме он не
заметил привлекательную молодую женщину, ожидаю-
щую его у открытой двери спальни... этот воркующий
смех, который словно исходит от всего ее тела... дразня-
щий, ласкающий... это его жена.

Уоллес прогоняет от себя и это видение. Дверь спаль-
ни закрывается за слишком чувственной супругой. При-
зрак Даниэля Дюпона продолжает свой путь к кабинету,
опустив глаза, уже протянув руку к дверной ручке и го-
товясь ее повернуть...

По-прежнему неясно, что происходит в магазине.
Уоллесу кажется, что дело затянулось, и он машинально
приподнимает край рукава, желая взглянуть на часы. Но
тут же вспоминает, что часы остановились: действитель-
но, на них все еще половина восьмого. Переводить
стрелки бесполезно, часы не пойдут.

Напротив, на комоде, справа и слева от флиртующей
парочки из фарфора без глазури, стоят фотографии
в рамках. На той, что слева, строгое лицо мужчины в го-
дах; он снят в три четверти, почти в профиль, и как
будто краем глаза наблюдает за статуэткой — если только
взгляд его не направлен на вторую фотографию, сделан-
ную значительно раньше, о чем свидетельствует ее жел-
тизна и то, как старомодно одеты люди на ней. Малень-
кий мальчик в костюме первопричастника глядит снизу
вверх на высокую женщину в пышном платье, со множе-
ством украшений и в огромной шляпе, как было приня-
то в прошлом веке. Очевидно, это мать мальчика, совсем
молодая мать, на которую он смотрит с каким-то робким
восхищением — насколько можно об этом судить по
выцветшей фотографии, где лица во многом утратили
живость. Вероятно, эта женщина приходится матерью
также и хозяйке дома; а строгий господин — возможно,
Дюпон. Уоллес даже не знает, как он выглядел.

Если всмотреться, фотография освещается едва за-
метной улыбкой, и трудно сказать, где она рождается —
в глазах или на губах... А под другим углом выражение
лица у этого человека почти игривое, есть в нем что-то
вульгарное, самодовольное, отталкивающее. Даниэль
Дюпон возвращается с лекции. Он поднимается по лест-
нице тяжелыми шагами, в которых все же угадывается
торопливость. Дойдя до второго этажа, он поворачивает
налево, к спальне, и толкает дверь, не дав себе труда
постучать... Но сзади, на пороге кабинета, вдруг возни-
кает фигура юноши. Раздаются два револьверных вы-
стрела. Дюпон, даже не вскрикнув, падает на ковер в ко-
ридоре.

В дверном проеме появляется молодая женщина.

— Я не заставила вас ждать слишком долго? — спра-
шивает она своим грудным голосом.

— Нет, нет,— отвечает Уоллес,— но теперь мне пора
бежать.

Жестом она останавливает его:

— Подождите минутку! Знаете, что он купил? Уга-
дайте!

— Кто «он»?

Покупатель, разумеется. И купил он, конечно же, ла-
стик. Что она находит в этом необычного?

— Покупатель, который только что вышел!

— Не знаю,— говорит Уоллес.
— Почтовую открытку! — восклицает молодая жен-
щина.— Он купил почтовую открытку с фотографией
особняка, ту, что вы взяли у меня сегодня утром!

На этот раз гортанный смех длится бесконечно.

Когда она зашла в магазин, там был маленький чело-
вечек болезненного вида, бедно одетый, в грязной шля-
пе и длинном плаще зеленоватого оттенка. Он не сказал
сразу, что ему нужно, а только пробормотал сквозь зубы
«добрый день». Он обвел глазами помещение и, спустя
чуть больше времени, чем на самом деле требуется на
это, заметил вертящийся стенд с открытками, которые
принялся спокойно разглядывать. Он произнес что-то
вроде:

— ... выбрать открытку...

— Пожалуйста,— ответила хозяйка магазина.

Ей не нравились манеры посетителя, и она уже соби-
ралась под каким-нибудь предлогом позвать Уоллеса,
чтобы показать, что она не одна, но тут он вдруг заинте-
ресовался какой-то открыткой, взял ее в руки и внима-
тельно рассмотрел. Затем, не сказав больше ни слова,
положил на прилавок монету (цена открытки была ука-
зана на стенде) и ушел со своим трофеем. Это был особ-
няк на улице Землемеров, «дом, в котором было совер-
шено преступление»! Странный покупатель, правда?

Но когда Уоллес смог наконец выйти из магазина,
любителя фотографий и след простыл. Улица Виктора
Гюго безлюдна как справа, так и слева. Невозможно
установить, в какую сторону направился незнакомец.

А потому Уоллес идет в клинику Жюара или, по
крайней мере, считает, что идет туда, ведь он не спросил
дорогу у молодой женщины, а возвращаться к ней поче-
му-то не хочет.

Только он успевает свернуть на поперечную улицу,
как замечает впереди, у ближайшего перекрестка, коро-
тышку в зеленом плаще: тот стоит посреди тротуара,
уставившись на почтовую открытку. Уоллес направля-
ется к нему, еще не решив в точности, что делать; но
коротышка, очевидно заметив его, трогается с места
и вскоре исчезает за поворотом направо. Уоллес ускоря-
ет шаг и через несколько секунд оказывается на пере-
крестке. Направо тянется длинная, прямая, как стрела,
улица, на которой нет ни магазина, ни козырька над
дверью, ни одного места, где можно было бы спрятаться.
Улица совершенно безлюдна, если не считать мелькнув-
шую в дальнем конце и сразу исчезнувшую высокую
мужскую фигуру в плаще.

Уоллес вдет до следующего перекрестка, зорко глядя
по сторонам. Никого нет. Коротышка испарился.

3

Уоллес упорно продолжает
преследование. Он мето-
дично исследовал все прилегающие улицы. Наконец, не
желая сдаваться, хотя шансы напасть на след незнакомца
были уже почти равны нулю, он вернулся назад, снова
прошел по тем же местам, долго кружил возле пере-
крестка, где видел его в последний раз.

Эта история задела его за живое, и он никак не ре-
шался уйти, пока не увидел часы в витрине часовщика:
он едва успеет дойти до комиссариата, где Лоран должен
в его присутствии допросить служащих почты, срочно
собранных по его же просьбе.

Но по дороге Уоллес снова перебирает в уме обстоя-
тельства появления и исчезновения любителя откры-
ток — маленький человечек, стоящий посреди тротуара
и пристально разглядывающий фотографию, которую он
держит обеими руками, у самого лица, как будто надеет-
ся обнаружить в ней разгадку какой-то тайны,— а потом
совершенно безлюдные улицы.

Уоллеса раздражает собственное упорство в этой по-
гоне за тенью, он пытается, но безуспешно поставить
происшествие на подобающее, то есть, в сущности, ма-
лозначительное место. Скорее всего, в магазине побывал
маньяк, который собирает документы, имеющие отно-
шение к преступлениям. В этом маленьком, тихом горо-
де ему нечем особенно поживиться, и заметка в утрен-
них газетах о вчерашнем убийстве для него — подарок.
Пообедав, он пошел посмотреть на «дом, где совершено
преступление», а на обратном пути увидел в витрине
фотографию особняка; он тут же вошел в магазин, но не
знал, что ему спросить у хозяйки, и для приличия решил
посмотреть открытки на вертящемся стенде, где как раз
и находился предмет его вожделений. Он немедленно
купил открытку и не мог удержаться от того, чтобы на-
чать ее разглядывать прямо по дороге. А его исчезнове-
ние объясняется еще проще: свернув за угол у перекрест-
ка, он скрылся за одной из ближайших дверей — иначе
говоря, пришел домой.

Гипотеза весьма правдоподобная — даже единственно
правдоподобная,— но перед глазами Уоллеса снова
и снова встает видение: коротышка в зеленом плаще по-
среди тротуара, как будто в этом зрелище было что-то
непостижимое, не поддающееся никакому, даже самому
правдоподобному объяснению.

В генеральном комиссариате Лоран и Уоллес первым
делом договорились о том, какие вопросы следует задать
сотрудникам почты: что они знают о человеке, называю-
щем себя Андре ВС? Часто ли его видели в этом квар-
тале? Известно ли, где он живет? С каких пор он стал
получать корреспонденцию до востребования в почто-
вом отделении на улице Жонас? Часто ли он забирает
письма? Много ли их приходит на его имя? И откуда?
И наконец: почему он больше не вернется? Он это как-
нибудь объяснил? Когда он появлялся в последний раз?
И так далее. Кроме того, необходимо составить по воз-
можности более точный словесный портрет человека
в порванном плаще.

В кабинет входят почтовые служащие, ожидавшие
в соседнем помещении. Их трое; девушку из шестого
окна зовут Жюльетта Декстер, ее серьезное, задумчивое
лицо внушает доверие; следующая — Эмилия Леберман,
пятьдесят один год, не замужем, работает за соседним
окошком и живо интересуется всем, что происходит во-
круг; кроме того, в комиссариат вызвали еще одну жен-
щину, которая уже не работает на почте: мадам Жан.

В свое время мадам Жан получила свидетельство об
окончании училища, и на лето ее взяли стажером в поч-
товое отделение на улице Жонас. А в сентябре она вы-
полняла обязанности мадемуазель Декстер, которая была
в отпуске. По-видимому, ее работу оценили не слишком
высоко, так как в дальнейшем администрация почты
отказалась от ее услуг. Но у мадам Жан, работающей
теперь прислугой у одного коммерсанта на Бульварном
кольце, не осталось горького осадка от этого неудачного
опыта. Ей больше нравится физический труд. Она отка-
залась от него, польстившись на более высокий зарабо-
ток, а спустя три месяца вернулась к нему с чувством
облегчения: различные дела, которыми она занималась
на почте, казались ей какими-то странными, сложными
и в то же время бесполезными, как игра в карты. Поми-
мо обслуживания клиентов приходилось заниматься
и другими, внутрипочтовыми операциями; они в еще
большей степени были подчинены своду таинственных
правил и сопровождались многочисленными ритуалами,
смысл которых чаще всего уразуметь было нельзя. Преж-
де мадам Жан всегда хорошо спала, но после нескольких
недель на новом месте ее стали мучить навязчивые кош-
мары: ей снилось, что она должна переписать целые
тома каких-то мудреных слов, что в спешке она пишет
все шиворот-навыворот, искажая знаки и путая их по-
следовательность, так что работу приходится переделы-
вать снова и снова.

Теперь она вернулась к прежней, спокойной жизни,
и почта уже стала вновь превращаться в обычную лавку,
где продают марки и открытки, как вдруг пришел поли-
цейский и начал расспрашивать, чем она занималась
в прошлом месяце. И сразу ожили подозрения, страхи,
недоверие: выходит, в почтовом отделении на улице
Жонас и впрямь творилось что-то неблаговидное. В про-
тивоположность своей бывшей коллеге Эмилии Лебер-
ман, которую надежда на скандал возбудила до чрезвы-
чайности, мадам Жан явилась в комиссариат с большой
неохотой, твердо решив сказать ровно столько, сколько
понадобится во избежание личных неприятностей, и ни
слова больше. Да это и нетрудно: она ничего не видела,
ничего не знает.

Однако она не слишком удивилась, увидев в кабинете
комиссара хорошо одетого (но подозрительно скрытно-
го) господина, который утром спрашивал ее, как пройти
«на главную почту», чтобы отправить телетрамму. Зна-
чит, он замешан в этом деле! Так или иначе, он может
быть спокоен: она не расскажет полиции о его утренних
похождениях.

Она встречает его в третий раз за день, но он ее не
узнает; неудивительно, ведь раньше он видел ее в фарту-
ке и без шляпы.

Мадам Жан с удовлетворением отмечает, что комис-
сар первой допрашивает Жюльетту Декстер, впрочем,
вполне дружелюбно.

— Знаком ли вам,— говорит комиссар,— человек, по-
лучающий корреспонденцию до востребования на имя
Андре ВС...

Девушка изумленно раскрывает глаза и поворачивает-
ся к отправителю телеграмм. Она открывает рот, собира-
ясь что-то сказать... но не говорит ничего, так и сидит на
стуле, напряженно выпрямившись, и поочередно смот-
рит то на одного мужчину, то на другого.

Итак, Уоллес для начала вынужден объяснить, что
он — не Андре ВС, и девушка удивляется еще больше:

— А как же... письмо... только что?..

Да, он забрал письмо, но на улице Жонас он появил-
ся впервые. Воспользовался своим сходством с выше-
упомянутым субъектом.
— Ох... Ох...— повторяет незамужняя Эмилге», зады-
хаясь от волнения.

Мадам Жан сохраняет сдержанность и смотрит в пол ,
прямо перед собой.

Девушка утверждает, человек, называющий себя Анд-
ре ВС, и Уоллес похожи друг на друга как две капли
воды. Увидев Уоллеса на почте, она ни на секунду не
усомнилась, что это и есть адресат,— хотя одет он был
иначе.

Тот носил очень скромную одежду, которая вдобавок
была ему заметно тесна. Почти всегда он являлся в од-
ном и том же бежевом плаще, который был узок ему
в плечах; пожалуй, он был плотнее Уоллеса.

— И еще он был в очках.

Эту подробность вспомнила старая дева. Но мадемуа-
зель Декстер возражает: Андре ВС никогда не носил
очков. Однако ее коллега упорствует: она очень хорошо
это помнит, однажды ей даже показалось, что он в них
смахивает на доктора.

— Что это были за очки? — спрашивает Лоран.

Очки в массивной черепаховой оправе, со слегка то-
нированными стеклами.

— Какого тона?

— Дымчато-серого.

— Стекла были одинакового цвета, или одно чуть
темнее другого?

Она не обратила внимания на эту деталь, однако
вполне возможно, что одно из стекол действительно
было темнее другого. Из окошка посетители видны не
очень хорошо — они стоят против света,— но теперь она
вспоминает, что...

Лоран спрашивает Жюльетту Декстер, в какое время
настоящий адресат приходил в последний раз.

— Это было,— отвечает она,— где-то между полови-
ной шестого и шестью; он всегда приходил в это время —
хотя в начале месяца, когда еще не так быстро темнело,
он, пожалуй, приходил немного позже. Так или иначе,
но это было время большого наплыва посетителей.
Уоллес перебивает: по ее словам, сказанным, когда
она отдавала письмо, ему показалось, что этот человек
заходил совсем недавно, поздним утром.

— Да, верно,— говорит она после минутного разду-
мья,— это были еще не вы, а он. Он пришел сразу после
одиннадцати: иногда он приходил и в это время, а не
только по вечерам.

Приходил ли он каждый вечер? С какого времени?
Нет, не каждый вечер: бывало, что он не появлялся
больше недели, а потом четыре или пять дней наведы-
вался ежевечерне — и даже иногда еще и по утрам. Когда
он приходил, это означало, что он ждал письмо или не-
сколько писем; во время его отлучек никакой почты не
поступало. В основном он получал пневматички и теле-
граммы, гораздо реже обычные письма; пневматички,
разумеется, присылали из города, а телеграммы — из
столицы и других городов.

Девушка умолкает и, поскольку никто больше ее ни
о чем не спрашивает, секунду спустя добавляет:

— Последнюю пневматичку он должен был получить,
когда заходил сегодня утром. Если он ее не получил, то
это вина центральной службы.

Но такое впечатление, что этот упрек относится
к Уоллесу. И трудно сказать, чем вызвана нотка сожа-
ления в ее голосе: то ли тем, что срочное письмо не
дошло до адресата, то ли плохой работой всех почтовых
служб.

Впервые мадемуазель Декстер увидела человека в тес-
ном плаще сразу после возвращения из отпуска, в начале
октября; но у него уже был абонентский ящик для кор-
респонденции. С каких пор? Она не может сказать точ-
но; но дату, конечно же, нетрудно будет найти в архиве.
А насчет того, приходил ли он в сентябре, надо спросить
сотрудницу, замещавшую ее во время отпуска.

К сожалению, в памяти мадам Жан он не удержался:
она не обратила внимания на это имя —Альбер ВС —
и не помнит, видела ли когда-нибудь это лицо — лицо
Уоллеса — в очках или без очков.

А мадемуазель Леберман кажется, что он приходил
в сентябре и даже еще раньше. Поскольку она примети-
ла, что он похож на доктора,— значит, дело было в авгу-
сте, потому что именно в августе доктор Желен взял себе
помощника, и она сначала подумала, что это...

— Не могли бы вы сказать,— спрашивает комиссар,—
какое стекло было темнее — правое или левое?

Старая дева несколько секунд раздумывает, прежде
чем ответить.

— Думаю,— говорит она наконец,— что темнее было
то, которое с левой стороны.

— Любопытно,— задумчиво произносит Лоран.— По-
думайте хорошенько: может быть, все-таки правое?

— Подождите, месье комиссар, подождите! Я сказала
«которое с левой стороны», но с левой стороны от меня,
а у него оно было справа.

— Вот, так будет правильнее,— говорит комиссар.

А теперь ему хотелось бы знать, не был ли бежевый
плащ вчера вечером надорван на правом плече. Но де-
вушка не посмотрела на него, когда он повернулся,
а когда он стоял к ней лицом, она ничего такого не заме-
тила. Мадемуазель Леберман, напротив, провожала его
взглядом, пока он шел к выходу: плащ совершенно точ-
но был порван на правом плече, и разрыв был в форме
буквы L.

О содержании телеграмм они тоже отзываются по-
разному: одна помнит, что они были короткие и невыра-
зительные — подтверждения и отмены приказов, условия
встреч — без каких-либо уточнений, которые позволяли
бы догадаться о сути намечаемых дел; вторая же говорит
о длинных сообщениях, составленных из непонятных,
очевидно шифрованных фраз.

— Телеграммы всегда короткие, ведь за каждое слово
надо платить,— уточняет Жюльетта Декстер, как если бы
она не слышала ничего, сказанного ее коллегой.— В них
обычно не повторяют зря то, о чем адресату уже из-
вестно.

У мадам Жан нет своего мнения насчет того, о чем
говорят и о чем не говорят в телеграммах.

Оставшись наедине, Уоллес и Лоран подводят итог
тому, что им удалось узнать. Итог подводится быстро,
поскольку узнать не удалось ничего. Авдре ВС так и не
сказал почтовой служащей ничего такого, что помогло
бы напасть на его след или догадаться о роде его заня-
тий; болтливостью он не отличался. С другой стороны,
не похоже, чтобы он был жителем этого квартала, во
всяком случае, там его никто не знает.

В конце допроса мадемуазель Леберман предложила
собственную версию: это врач, который делает запре-
щенные операции. «Знаете, странные у нас тут бывают
врачи»,— добавила она с многозначительным видом.

Нет причин с ходу отвергать эту гипотезу, однако Ло-
ран замечает, что его собственная — согласно которой
речь идет всего-навсего о торговле древесиной — имеет
больше шансов подтвердиться; и она лучше увязывается
с графиком поступления писем и телеграмм.

И вдобавок он все еще не уверен, что Андре ВС
и есть тот человек, которого мадам Бакс видела в насту-
пающих сумерках у калитки особняка. Его можно было
бы опознать по разорванному на плече плащу, но моло-
дая почтовая служащая заявила, что не помнит такой
приметы; слова старой девы, утверждающей обратное,
принимать в расчет не стоит, а сам по себе плащ — без
разрыва на плече — не может служить достаточным до-
казательством. Равно как и сходство незнакомца с Уол-
лесом, которое, если принимать его в расчет, может
навлечь подозрения и на этого последнего.

Перед тем как расстаться с комиссаром, Уоллес еще
знакомится с отчетом, который составил вчера вечером
один из двух инспекторов, побывавших в доме убитого^
— Вот увидите,—сказал Лоран, передавая ему не-
большую пачку машинописных листков,— это очень ин-
тересная работа. Парень, конечно, пока еще слишком
молод, чувствуется, что это его первое преступление.
Заметьте, он написал отчет по собственной инициативе,
ведь официальное расследование прекращено. Думаю,
он занимался всем этим для себя, после того как полу-
чил приказ закрыть дело. Усердие новичка, одним сло-
вом.

В то время как Уоллес принимается за отчет, комис-
сар делает еще несколько замечаний — похоже, ирони-
ческих — о выводах, сделанных молодым инспектором,
и о его простодушной склонности доверять заявлениям
людей, которые «совершенно очевидно издевались над
ним».

Отчет начинается так: «В понедельник, двадцать шес-
того октября, в двадцать один час восемь минут...»

На первых страницах подробно, но без отступлений
и коммментариев рассказывается о звонке доктора Жюа-
ра и о сведениях, которые он дал относительно смерти
профессора и о самом покушении. Затем следует очень
точное описание особняка и подходов к нему: угол ули-
цы Землемеров, садик, окруженный живой изгородью
и обнесенный решетчатой оградой, две входные двери,
одна парадная, другая — с задней части дома, располо-
жение комнат на первом этаже, лестница, ковры, каби-
нет на втором этаже; расстановка мебели в этой комнате
также описывается с большой тщательностью. Далее
следуют обычные данные полицейского отчета: пятна
крови, отпечатки пальцев, вещи, явно находящиеся
не на том месте или не в том положении, что всегда...
«и наконец, отпечатки № 3 — правая рука — четко про-
сматриваются также на пресс-папье кубической формы,
весом семьсот-восемьсот граммов, лежащем слева от ис-
писанного листа бумаги, на расстоянии около десяти
сантиметров».

Если не считать этих чересчур подробных указаний,
содержание документа до сих пор мало чем отличается
от официальных полицейских отчетов, которые Лоран
показал Уоллесу еще утром. Но здесь фигурируют два
новых момента: недавно вышедшая из строя сигнали-
зация у садовой калитки (для Уоллеса это не ново) и
свежие следы на узкой лужайке у западной стороны
дома; размеры следов установлены, как и средняя длина
шага.

А еще здесь больше внимания уделяется словам эко-
номки. Уоллес даже узнает в приводимых фразах ее
любимые выражения. О поломке на телефонной линии
и о тщетных усилиях мадам Смит заставить эту линию
работать рассказано во всех подробностях.

Помимо экономки, усердный инспектор взял показа-
ния у привратника дома напротив и у «хозяина неболь-
шого кафе, находящегося в двадцати метрах отсюда,
в доме десять» —то есть хозяина кафе «Союзники».
Привратник говорит о людях, постоянно бывавших
в особняке; частенько — особенно в теплое время года —
он сидит на ступеньках у своего подъезда, как раз напро-
тив входа в сад. Таким образом, он имел возможность
заметить, что к убитому приходило очень мало народу:
почтальон, электрик, снимавший показания счетчика,
иногда — коммивояжер, продающий шторы или пыле-
сосы, а еще четыре-пять человек, которых с первого
взгляда трудно отличить от коммивояжеров — они носят
того же фасона костюм, у них такой же кожаный порт-
фель,— но это уважаемые горожане, профессора, ком-
мерсанты, врачи и тому подобное. Чувствуется, что
автор отчета приводит эти досужие разглагольствования
лишь объективности ради; и, несмотря на старания пе-
редавать все с равным беспристрастием, совершенно
ясно: дальнейшее волнует его гораздо сильнее. Речь идет
о некоем молодом человеке, похожем на студента, но
очень просто одетом, невысоком, можно сказать, даже
щуплом; этот юноша приходил в особняк несколько раз
за лето, потом, после месячного с небольшим перерыва,
во вторую неделю октября приходил трижды, тогда было
так тепло: окно в комнате, где находился Дюпон, былЬ
открыто, и привратник мог слышать, как собеседники
во время этих визитов неоднократно повышали голос;
в последний раз все завершилось ожесточенным спором.
Как кажется привратнику, кричал главным образом мо-
лодой человек. Он вообще с виду был очень нервный,
возможно, пил больше, чем надо бы,— иногда, выйдя от
профессора, он заходил в кафе «Союзники». И наконец,
за два дня до убийства он проходил вдоль канала вдвоем
с приятелем, который был гораздо выше, гораздо силь-
нее и явно постарше. Они остановились перед домом,
и студент указал пальцем на одну из комнат во втором
этаже; он был в возбужденном состоянии, что-то ожив-
ленно объяснял своему приятелю и делал угрожающие
жесты.

Возможно, мадам Смит, хоть она и совсем глухая
(и «со странностями»), несмотря на то что она утвержда-
ет, будто ей «решительно ничего не известно о гостях
хозяина», могла бы назвать имя этого молодого человека
и сказать, зачем он приходил к Дюпону.

Следовало бы еще раз допросить экономку, но, к со-
жалению, она уехала из города. В ее отсутствие инспек-
тор попробовал разговориться с хозяином кафе «Союз-
ники»; как он мимоходом замечает, «люди этой профес-
сии обычно хорошо осведомлены о частной жизни своих
клиентов». Хозяин не желал говорить, и от инспектора
потребовались все его терпение и все его дипломатиче-
ское искусство, чтобы узнать подоплеку этого дела.

Лет двадцать назад Дюпон «поддерживал постоянные
отношения» с женщиной «из низов», и какое-то время
спустя она родила сына. Профессор, который «сделал
все, чтобы предотвратить нежелательное событие» (?),
испытал сильнейшее давление, но категорически отка-
зался жениться. Не видя иного средства «положить ко-
нец преследованиям», он вскоре вступил в брак с девуш-
кой из своего круга. Но его побочный сын, успев подра-
сти, стал являться к нему и требовать значительные
суммы денег, «что приводило к бурным дискуссиям, эхо
которых доносилось до соседей».
Переходя к выводам, инспектор первым делом дока-
зывает, что Даниэль Дюпон во многих отношениях «на-
меренно исказил правду».

«При поверхностном осмотре вещественных доказа-
тельств,— пишет он,— даже без привлечения свидетель-
ских показаний становится очевидно, что:

во-первых, нападавших было двое: человеку с ма-
ленькими руками (отпечатки пальцев № 3) и маленьки-
ми ногами (следы на газоне), у которого короткий шаг,
было бы не под силу оборвать провод электрического
звонка у садовой калитки; с другой стороны, если перво-
му пришлось ступать по траве газона, чтобы гравий не
скрипел под ногами, это значит, что был еще кто-то,
ступавший по выложенному из кирпичей бордюру до-
рожки; будь он один, он сам бы пошел по этому бордю-
ру, широкому и удобному;

во-вторых, по меньшей мере один из этих двоих был
не обычным преступником, а знакомым хозяина, кото-
рый часто бывал в доме; он прекрасно ориентировался
там и прекрасно знал, кто, что и когда там делает;

в-третьих, профессор, несомненно, узнал его; про-
фессор утверждает, будто получил пулю в грудь, не успев
еще как следует открыть дверь, а потому и не увидел
стрелявшего в лицо; но на самом деле он вошел в каби-
нет и говорил с этими двумя; между ними даже завяза-
лась борьба, о чем свидетельствует беспорядок в комнате
(развалившиеся стопки книг, передвинутый стул и т. д.)
и отпечатки пальцев (№ 3), обнаруженные на пресс-
папье;

в-четвертых, мотивом преступления была не кража:
человек, который так хорошо ориентировался в доме, не
мог не знать, что в этой комнате красть нечего.

Дюпон не захотел назвать имя убийцы, ибо знал его
слишком близко. Он даже скрывал, насколько серьезна
его рана, скрывал так долго, как только было возможно,
надеясь, что его друг доктор Жюар сумеет его вылечить
и скандала удастся избежать. Именно поэтому экономка
уверяла, будто ее хозяин всего лишь легко ранен в руку».
Попробуем восстановить всю сцену от начала до кон-
ца. Молодой человек пытался достичь цели разными
средствами: он настаивал на своих правах, изображал
любящего сына, взывал к жалости, не побрезговал шан-
тажом, но все было напрасно. И тогда, отчаявшись, он
решил прибегнуть к силе. Сам он тщедушный, отца
побаивается, а потому позвал на подмогу приятеля,
покрепче и постарше себя; этот тип, которого он соби-
рается представить как своего поверенного, на самом
деле больше похож на наемного убийцу. Предприятие
назначается на понедельник, двадцать шестое октября,
на половину восьмого вечера...

Даниэль Дюпон подходит к двери кабинета, глядя
себе под ноги, он уже протянул руку, чтобы открыть
дверь, как вдруг у него возникает мысль: «Жан там, он
ждет его!» Профессор останавливается, затаив дыхание.
Возможно, Жан пришел не один: разве не угрожал он
позавчера, что приведет с собой «делового партнера»?
Никогда не знаешь, до чего может дойти сегодняшняя
молодежь.

Надо принять меры предосторожности: профессор на
цыпочках крадется в спальню за револьвером, который
со времен войны хранится у него в ящике ночного сто-
лика. Когда он собирается снять револьвер с предохра-
нителя, его вдруг охватывают сомнения: нет, стрелять
в сына он не будет, он хочет только напугать его.

Он снова выходит в коридор, и тяжесть револьвера
в руке кажется ему несоизмеримой с тем страхом, кото-
рый шевельнулся в нем минуту назад; более того, страх
тут же улетучивается: зачем бы сыну приходить сегодня?
Впрочем, Дюпон его и не боится. Он кладет револьвер
в карман. Завтра он распорядится, чтобы экономка запи-
рала двери с наступлением темноты.

Он поворачивает дверную ручку и открывает дверь
в кабинет. Там его ждет Жан.

Жан стоит между стулом и письменным столом и чита-
ет разложенные на столе бумаги. Подальше от середины
комнаты, перед книжным шкафом стоит другой, руки
в карманах, смахивает на жулика.

— Добрый вечер,— говорит Жан.

Сегодня глаза у него опять блестящие, наглые и бояз-
ливые одновременно; наверно, опять выпил. Губы кри-
вятся в подобии улыбки.

— Что ты здесь делаешь? — сухо спрашивает Дюпон.

— Пришел поговорить с тобой,—отвечает Жан.—
Вот это — (он указывает на него подбородком) — Мо-
рис... мой поверенный — (и снова гримаса).

— Добрый вечер,— говорит Морис.

— Кто вас впустил?

— А зачем кому-то нас впускать,— говорит Жан,—
мы дом знаем.

Это должно означать: «Мы тут свои!»

— Что ж, как пришли, так и уйдете,— спокойно гово-
рит профессор.— Дорогу вы знаете.

— Так скоро мы не уйдем,— говорит Жан.— Мы при-
шли поговорить — поговорить о делах.

— Эту тему, малыш, мы уже исчерпали. А сейчас ты
уйдешь.

Дюпон решительно направляется к сыну; он видит,
как в глазах юноши появляется паника... паника и нена-
висть... Он повторяет:

— Сейчас ты уйдешь.

Жан хватает первое, что попалось ему под руку: тяже-
лое пресс-папье с острыми углами, и потрясает им в воз-
духе, готовый ударить. Дюпон делает шаг назад, его рука
тянется к револьверу.

Но Морис заметил это движение, он проворнее, и вот
уже он сам целится в профессора:

— А ну-ка брось. Вынь руку из кармана.

Некоторое время все молчат. Гордость не позволяет
профессору смириться с тем, чтобы ему приказывали
и «тыкали» в присутствии сына.

— Сейчас прибудет полиция,— говорит он.— Я знал,
что вы меня тут поджидаете. Перед тем как войти сюда,
я зашел в спальню и позвонил.
— Легавые? — говорит Морис.— Что-то не слышно.

— Не волнуйтесь, скоро услышите.

— Еще есть время договориться!

— Они будут здесь с минуты на минуту.

— Телефонный провод два дня как перерезан,— гово-
рит Жан.

На этот раз гнев пересиливает осторожность. Все
происходит в какую-то долю секунды: попытка профес-
сора выхватить револьвер, выстрел, поражающий его
в грудь, и отчаянный крик молодого человека:

— Не стреляй, Морис!

4

Но шефа, похоже, это не
убеждает. Он не решает-
ся безоговорочно отвергнуть гипотезу своего подчинен-
ного,— чтобы не оказаться в дурацком положении, если
она вдруг подтвердится. И вообще, темные и противоре-
чивые обстоятельства в деле надо как-то объяснять... Но
у этой версии есть недостаток: она приводит к выводу
о причастности — и даже виновности — высокопостав-
ленных лиц, которых лучше не трогать — независимо от
того, виновны они или нет. Он говорит:

— У нас здесь не принято... в разведывательной служ-
бе при президенте не принято опираться на такие смут-
ные подозрения...

Он бы с удовольствием отпустил какую-нибудь злую
шутку насчет Бюро расследований и «великого Фабиу-
са», но предпочитает промолчать: сейчас это уместнее.

Чтобы не дать заместителю вступить на этот скольз-
кий путь, шеф предлагает ему командировку в город, где
произошло убийство: там он сможет вступить в контакт
с местной полицией и с доктором, которому профессор
Дюпон все рассказал и который присутствовал при
его последних минутах. Он сможет также побывать
в особняке убитого, поискать там какие-нибудь ранее
не замеченные улики; он сможет... Но заместитель кача-
ет головой. Незачем ему терять время в этом унылом,
сонном, окутанном туманами провинциальном городе
у Северного моря. Там он не увидит ничего интересного,
абсолютно ничего. Настоящая драма разыгралась не там,
а здесь, в столице... точнее, разыгрывается.

«Он решил, что я струсил»,— думает шеф; но ему все
равно. Он говорит как о чем-то обыденном:

— Иногда бывает, что убийцу упорно ищут...

— ...где-то очень далеко,— подхватывает замести-
тель,— а на самом деле достаточно протянуть руку.

— Да, но не забывайте, убийство все-таки произошло
там...

— Оно произошло там, а могло бы произойти где
угодно, как оно, собственно говоря, и происходит
где угодно, день за днем, то тут, то там. Что мы имели
в особняке профессора Дюпона вечером двадцать шесто-
го октября? Дубликат, копию, простое воспроизведение
события, оригинал которого и ключ к которому находят-
ся где-то в другом месте. Сегодня вечером, как вчера,
как позавчера...

— Это не причина отказываться от поисков улик на
месте преступления.

— И что бы я там нашел? Одни только отражения,
тени, призраки. А сегодня вечером, как вчера...

Сегодня вечером под дверь будет подсунут свежий
экземпляр, выправленный по всей форме, подписанный
и заверенный, но с известным количеством орфографи-
ческих ошибок и неправильно расставленных запятых —
их ровно столько, чтобы слепцы, трусы и те, кто «имеет
уши, но не слышит», продолжали бездействовать и успо-
каивать друг друга: «Вроде бы это не совсем то, что
в прошлый раз, верно?»

Надеясь пронять шефа, заместитель говорит:

— Ведь не одни мы занимаемся этим делом. Если мы
не будем действовать с должной быстротой, нас может
опередить другое ведомство... Возможно, это будет вели-
кий Фабиус, который снова выступит в роли защитника
отечества... И арестует нас всех, если только узнает, что
мы добрались до правды и тщательно скрыли ее... Будьте
уверены, вам предъявят обвинение в соучастии.

Но шефа, похоже, это не убеждает. С недоверчивым,
скептическим видом он бормочет сквозь зубы:

— Правда... правда... правда...

5

Мадам Жан искоса погля-
дывает в сторону почты.
На бульваре все спокойно.

Но раньше тоже все казалось спокойным, и тем не
менее в пятидесяти метрах отсюда, на углу улицы Жо-
нас, творилось что-то неладное. Это началось еще в сен-
тябре — иначе зачем бы комиссару вызывать ее сегодня.
Наверно, она, сама того не зная, как-то участвовала в их
нечистоплотных делишках. Но в любом случае пользы
ей от этого не было никакой.

Она без всяких опасений выдавала письма этому
типу: мало ей было возни с номерами на карточках, не
хватало еще физиономии адресатов проверять. Должно
быть, он приходил часто: малышка Декстер его запомни-
ла. Он-то, разумеется, сказал, что это был кто-то другой,
и мадам Жан с ним спорить не намерена! Они уже боль-
шие, пускай сами разбираются. Только вот у нее есть до-
казательство, что это был именно он: если сегодня утром
ему так нужна была другая почта, значит, на эту почту
он прийти уже не мог: его бы сразу узнали.

Когда она увидела его снова, после обеда, он был та-
кой усталый, что даже заснул на столе. Чем он занимал-
ся все утро? Уж точно не телеграмму отправлял. И зачем
он опять здесь болтается?

Эмилия считает, он врач,— что ж, может быть, и так.
Одет хорошо, лицо серьезное. Мадам Жан пытается
представить себе Уоллеса в больших очках, о которых
говорила старая дева; действительно, самый настоящий
врач. Что, впрочем, не мешает ему быть преступником.

«Знаете, странные у нас тут бывают врачи». А ведь это
чистая правда. Вдобавок они тут и не очень знающие:
все это заметили, когда была эпидемия. Но этот парень
хитрец. Сумел даже комиссара обойти: можно было по-
думать, это он ведет допрос! Он так уверенно отвечал
малышке Декстер, что она, бедная, больше ни слова
сказать не посмела. Теперь у них мало шансов найти
преступника.

Мадам Жан воображает себе странное стечение об-
стоятельств, при котором преступник оказывается во
главе расследования. И поскольку ей никак не удается
довести эту сложную логическую операцию до конца,
она решает отвлечься от происходящего — и переключа-
ется на другие мысли.

6

Голос непомерной силы
наполняет зал. Исходя от
невидимых громкоговорителей, он ударяется о стены,
оклеенные объявлениями и рекламными плакатами,
и стены отражают, усиливают, размножают его, наделя-
ют многочисленной родней: более или менее искажен-
ными отзвуками и резонансами, среди которых простые
слова теряются — они превращаются в голос гигантского
оракула, могучего, невнятного и устрашающего.

Рев прекращается так же внезапно, как начался,
и вновь становится слышен разноголосый гомон толпы.

Люди снуют во всех направлениях. Очевидно, они
поняли — или думают, что поняли — переданное по ра-
дио объявление, так как суматоха усилилась. Среди
передвижений на короткое расстояние, производимых
на небольшом участке зала,— между расписанием и кас-
сой, от указателя к киоску,— или в других местах, где
наблюдается хождение с неясной целью, нерегулярное,
хаотичное,—среди бурлящей массы, которую до этого
лишь на миг прорезала какая-нибудь менее случайная
траектория, теперь выделились несколько сильных тече-
ний; в углу берет начало длинная вереница, текущая
через весь зал по четкой дугообразной линии; чуть по-
дальше разрозненные стремления сливаются в направ-
ленный поток возгласов и быстрых шагов, который раз-
бивается о двери; женщина дает пощечину маленькому
мальчику, какой-то господин нервно роется в много-
численных карманах в поисках только что купленного
билета; все вокруг кричат, тащат чемоданы, торопятся.

У доктора Жюара нет ни чемодана, ни билета. Его не
интересует расписание поездов. Он не понял, о чем
объявили по громкоговорителю. Характер его передви-
жений, как и все его поведение вообще, за это время не
изменились: он делает пять шагов вдоль стены, между
буфетом и телефонными кабинами, затем поворачивает-
ся кругом, делает два шага в обратном направлении,
смотрит на свои часы, поднимает глаза к циферблату
вокзальных часов, продолжает путь до первой кабины,
затем поворачивает назад, останавливается, несколько
секунд отдыхает... и опять неторопливо идет к буфету.
Тот, кого он ждет, запаздывает.

Снова раздается предупреждающее потрескивание,
и по залу прокатывается гром божественного голоса. Это
чистый, сильный голос; и только внимательно прислу-
шавшись к нему, замечаешь, что ничего из сказанного
понять невозможно.

Последнее сообщение короче предыдущего. Никакой
ощутимой реакции в толпе оно не вызвало. Доктор
Жюар, застывший было на месте, снова принимается
расхаживать взад-вперед у телефонных кабин.

Но эти слова, как будто не достигшие своей цели,
оставили у него смутное тревожное чувство. Если объ-
явление не предназначалось для пассажиров, то смысл
его мог быть и таким: «Доктора Жюара просят подойти
к телефону». Как-то в голову не приходило, что этот
чудовищный голос мог взывать к нему. Впрочем, если
вдуматься, маловероятно, чтобы помимо сведений об от-
правлении поездов вокзальные громкоговорители пере-
давали еще и частые сообщения.

Оказавшись в очередной раз перед телефонными
кабинами, маленький доктор замечает, что на них нет
номеров, а стало быть, голос не смог бы уточнить, к ко-
торому из телефонов его просят подойти. То есть ему
пришлось бы поочередно снимать трубку в каждой каби-
не... Не так уж это и трудно, а если бы какой-нибудь
служащий спросил, зачем он это делает, он сказал бы,
что не знает, в которую из кабин ему звонят. Простое,
понятное объяснение. Но, к сожалению, есть риск
вмешаться в чужие разговоры и ввязаться в еще одну
скверную историю, как будто ситуация, в которую он
попал, еще недостаточно сложна. Он вспоминает злосча-
стный день, когда познакомился с тем типом: именно
так это и случилось, он неправильно набрал номер, а за-
тем события стали разворачиваться с такой быстротой,
что он оказался связан по рукам и ногам; и мало-помалу
дело дошло до того, что он согласился... Впрочем, тот
тип не оставил ему выбора.

А теперь еще Дюпон решил укрыться у него, как буд-
то он единственный хирург в этом городе! Именно
у него, «врача мафии»! Это определение, хоть и не
очень-то подходящее в данном случае, вполне соответ-
ствует самоощущению, которое не покидает его после
той, единственной встречи: он чувствует себя связан-
ным. И поскольку он ни за что не станет использовать
имеющуюся у него информацию против них, то его по-
ложение представляется ему однозначно: он у них в ру-
ках, в полной их власти. Малейший промах —и они
избавятся от человека, который стал им не нужен. На-
пример, если бы они вдруг узнали, что их последняя
жертва со вчерашнего вечера скрывается у него в кли-
нике...

Почему этот Уоллес не идет? Жюар начинает терять
терпение. Не он добивался этой встречи; он только
назначил место — здесь, на вокзале,— чтобы увести спе-
циального агента подальше от клиники. Слишком много
народу крутится вокруг мнимого покойника.

Иногда маленький доктор даже удивляется, что ката-
строфа до сих пор не разразилась. Дюпона уже часов
двадцать как не должно было быть в живых; а сам Жюар,
предоставивший ему убежище... С другой стороны, он не
мог обмануть доверие профессора и отдать его в руки
врагов. Кстати, как бы доктор нашел их? Вот этим пред-
логом он и воспользуется, скажет еще, будто не разо-
брался, откуда был сделан выстрел, скажет, что... Но
к чему все это? Тот тип не привык раздумывать, решая
участь своих людей. С самого начала Жюар подсо-
знательно понял, что подписал себе приговор, согла-
сившись помочь профессору,—если бы еще от этой
помощи был толк, но ведь того типа так легко не прове-
дешь.

Однако сегодняшний день пока идет как обычно.
Ничто не нарушает ровного течения времени. Дюпон
спокойно ждет машины, которую обещал прислать за
ним министр. По мере того как приближается час отъез-
да, к маленькому доктору постепенно возвращается са-
мообладание.

Но теперь он боится, что этот некстати явившийся
Уоллес в последний момент все испортит; непонятно,
почему специальный агент опаздывает, ведь полчаса
назад он так настаивал на этой встрече. У Жюара есть
повод уйти, тем более что его профессиональные обя-
занности не позволяют ему торчать здесь до вечера, но
он не решается: полицейский может явиться с минуты
на минуту. И если у него сорвется встреча здесь, он пой-
дет на Коринфскую улицу, а этого нельзя допустить ни
в коем случае.

Маленький доктор опять расхаживает между буфетом
и телефонными кабинами: пять шагов туда, пять шагов
обратно. Он не знает, на что решиться... Надо сделать
паузу. Он смотрит на свои часы — хотя двадцать секунд
назад проверял время по вокзальным часам. Он назна-
чает себе предельный срок ожидания опять и опять —
и вновь остается на месте.

Слева от часов красными буквами полуметровой вы-
соты написано: «Не загораживайте выход».

А справа синими буквами по желтому фону — рекла-
ма газеты: «Уезжая,.возьмите с собой „Время"».

Жюару вдруг приходит в голову, что его надули; это
настолько очевидно, что вызывает почти физическое
ощущение, вроде того, которое испытываешь, шагнув
мимо ступеньки и теряя равновесие.

Уоллесу незачем торопиться на эту дурацкую встречу:
его интересует клиника! Сейчас он там, перерывает все
сверху донизу; он предъявил ордер на обыск, и никто
не может ему помешать. Выбрав такое необычное место
для встречи — зал ожидания на вокзале,— Жюар только
усилил подозрения специального агента и разжег его лю-
бопытство.

Может быть, еще не поздно принять меры, чтобы
Дюпона не обнаружили. Нельзя терять ни минуты. Про-
ходя через зал, он прикидывает, как бы ему все уладить,
но тут у него возникает новая страшная мысль: этот Уол-
лес — на самом деле никакой не полицейский, он ищет
профессора, чтобы убить...

Маленький доктор останавливается: это надо обду-
мать.

Он стоит перед газетным киоском и делает вид, будто
рассматривает витрину. Уезжая, возьмите с собой «Вре-
мя». Он входит, якобы затем, чтобы купить вечернюю
газету.

Человек, склонившийся над прилавком, выпрямляет-
ся и делает шаг назад, чтобы дать ему пройти — в киоске
очень тесно.

— Ах, это вы, доктор,— восклицает он,— а я вас
искал.

И доктор Жюар в третий раз рассказывает о грабите-
ле, прокравшемся в кабинет, о револьверном выстреле,
о «легком ранении» и смерти на операционном столе.
Он уже выучил эту историю наизусть и чувствует, что
сейчас излагает ее гораздо непринужденнее, чем утром,
у комиссара; а когда ему задают какой-нибудь допол-
нительный вопрос, он, ничуть не смущаясь, приводит
требуемую подробность, даже если приходится выдумы-
вать ее на ходу. В его мозгу этот вымысел постепенно
обрел такую силу, что стал автоматически диктовать ему
правильные ответы, сам из себя порождать уточнения
и сомнения; так действовала бы в подобных обстоятель-
ствах правда. Иногда Жюар почти готов поверить в ле-
генду.

Но его собеседник и не стремится усложнить ему за-
дачу. По тому, как он ведет разговор, ясно, что он уже
свыкся с этой версией и не собирается ее оспаривать.

— Можно ли хотя бы приблизительно определить,
с какого расстояния был сделан выстрел?

— Примерно с пяти-шести метров; трудно сказать
точнее.

— Пуля поразила его спереди?

— Да, спереди, ее всадили между четвертым и пятым
ребрами. Меткий выстрел, если учесть, что убийца стре-
лял на бегу.

— Другой раны ведь не было?

— Нет, только эта.

Разговор течет плавно — настолько плавно, что это
даже настораживает, напоминает чересчур искусно за-
маскированную ловушку. Жюар задумывается: а вдруг
Уоллес на самом деле знает больше, чем говорит?

Да что там: специальному агенту наверняка известно
все. Не стал бы он приезжать из столицы ради простого
ограбления. Что же в таком случае ему нужно от докто-
ра? Доктор осторожно задает несколько наводящих
вопросов, пытаясь выяснить, стоит ли продолжать эту
комедию; но Уоллес не переступает рамки уже устано-
вившихся между ними отношений,— то ли ему так спо-
койнее, то ли он не понял сигналов, которые посылает
ему доктор, то ли по каким-то другим причинам.
Маленькому доктору прежде всего хотелось бы знать,
в какой мере он может надеяться на помощь полиции.
Несмотря на недоразумение, лежащее в основе их бесе-
ды, Уоллес ему симпатичен; но вряд ли этот агент в си-
лах защитить его от столь могущественной организации.
Он даже не носит форму. А что касается более автори-
тетных с виду полицейских из генерального комиссариа-
та, то Жюар слишком тесно общается с ними, чтобы не
понимать, на что они способны и чего от них следует
ожидать.

Уоллес внушает ему относительное доверие, и все же
он начеку: так называемый «специальный агент» вполне
может быть на жалованье у того типа.

С другой стороны, он может быть и абсолютно ис-
кренним — то есть действительно не знать, что произо-
шло на самом деле.

Жюар возвращается в клинику. Он не смог вытянуть
из Уоллеса ни полезных сведений, ни обещаний. Все
меньше и меньше надежды на то, что представители вла-
сти защитят его, если дело примет скверный оборот.
Зато они охотно осудят его как соучастника.

С какой стороны на него ни взглянешь, все равно он
виновен. В любом случае ему видится мрачный исход.

На фоне всех этих опасностей специальный агент,
вначале вызвавший у него волну новых страхов, по зре-
лом размышлении представляется ему существом почти
безобидным, а может быть, и спасителем. Жюар даже
ругает себя за недоверчивость: наверное, надо было все
же сказать правду — правду, суть которой, очевидно, не-
известна Уоллесу.

Но тут маленький доктор вспоминает, что он сказал
Уоллесу перед тем, как расстаться: «Иногда бывает, что
убийцу упорно ищут...» Он сразу же пожалел об этих
словах, которые слишком ясно — более ясно, чем ему бы
хотелось,—указывали на сложившуюся ситуацию. Те-
перь он рад, что произнес их. Он дал Уоллесу ключ к за-
гадке: если тот как следует подумает и сумеет сделать
выводы, то окажется на верном пути. Впрочем, как
показалось Жюару, полицейский не проявил особого
внимания к этим его словам.

Вернувшись на Коринфскую улицу, доктор входит
в маленькую белую палату, к Даниэлю Дюпону. Входит
без стука, как принято в клинике. Профессор, стоящий
спиной к двери, вздрагивает.

— Вы меня напугали.

— Извините,— говорит Жюар,— зашел как к себе до-
мой. И о чем я только думаю.

По-видимому, Дюпон расхаживал взад-вперед между
кроватью и окном. Лицо у него расстроенное.

— С рукой все в порядке? — спрашивает Жюар.

— Да, да. В полном порядке.

— Температура поднялась?

— Нет, нет. Со мной все в порядке.

— Вы бы поменьше двигались.

Дюпон не отвечает. Он думает о чем-то другом. Идет
к окну, отодвигает одну из занавесок — всего на не-
сколько сантиметров,— чтобы можно было видеть улицу,
но самому оставаться невидимым.

— Марша все еще не вернулся,— говорит он.

— Он скоро придет,— отвечает доктор.

— Да... Надо бы ему поторопиться.

— У вас еще есть время.

— Да... Не так уж много.

Дюпон отпускает занавеску. Легкая ткань расправля-
ется, и снова становится виден рисунок вышивки. Перед
тем как замереть в неподвижности, занавеска чуть колы-
шется,—это едва ощутимый трепет, который быстро
гаснет.

Профессор медленно опускает руку, как человек, ко-
торому больше нечего делать, а потому незачем спешить.
Тот, кого он ждет, запаздывает; чтобы скрыть тревогу —
и хоть немного совладать с ней,—он заставляет себя
двигаться нарочито размеренно. Он опускает руку.
Вместо того чтобы повиснуть вдоль тела, рука при-
поднимается, забирается под пиджак, опускается снова,
потом опять поднимается, выныривает наружу и исчеза-
ет в кармане.

Дюпон поворачивается к доктору.

7

В зеркале над камином он
видит свое лицо, а ниже —
двойной ряд выстроившихся на мраморной доске без-
делушек: статуэтка и ее отражение, медный подсвечник
и его отражение, табакерка, пепельница, еще одна стату-
этка-красавец атлет собирается убить камнем яще-
рицу.

Атлет с ящерицей, пепельница, табакерка, подсвеч-
ник... Он вынимает руку из кармана и протягивает ее
к первой статуэтке — слепой старик, которого ведет ре-
бенок. В зеркале навстречу руке движется ее отражение.
И рука, и отражение на секунду застывают в нереши-
тельности над медным подсвечником. Затем отражение
и рука спокойно ложатся друг против друга, на равном
расстоянии от зеркала, на край мраморной доски и на
край ее отражения.

Слепой с ребенком, медный подсвечник, табакерка,
пепельница, атлет, убивающий ящерицу.

Рука вновь тянется к бронзовому слепому — а отраже-
ние руки к отражению слепого... Две руки, два слепых,
два ребенка, два подсвечника без свеч, две терракотовые
табакерки, две пепельницы, два красавчика, две яще-
рицы...

Еще какое-то время он выжидает. Затем решительно
убирает статуэтку слева и заменяет ее терракотовой таба-
керкой; подсвечник встает на место табакерки, а сле-
пой — на место подсвечника.

Табакерка, слепой с ребенком, подсвечник, пепель-
ница, красавец атлет.
Посмотрим, как это выглядит теперь. Что-то еще ре-
жет глаз. Пепельница, слепой, подсвечник... Он меняет
местами два последних предмета. Терракотовая табакер-
ка и ее отражение, слепой и его отражение, подсвечник,
атлет с ящерицей, пепельница.

В конце концов он передвигает маленькую красную
пепельницу на несколько сантиметров ближе к углу мра-
морной доски.

Гаринати выходит из комнаты, закрывает дверь на
задвижку и начинает спускаться по длинной винтовой
лестнице.

У канала. Гранитные плиты набережной; под слоем
пыли там и сям поблескивают черные, белые и розова-
тые кристаллики. Справа, чуть пониже — вода.

Электрический провод, заключенный в резиновую
оболочку, прорисовывает вертикальную черту на фоне
стены.

Несколько ниже, преодолевая карниз, он изгибается
под прямым углом раз — другой. Но затем, вместо того
чтобы уйти в проем, он отходит от стены, и полметра его
провисает в воздухе.

Дальше книзу, снова вертикально прикрепляясь
в стене, он описывает еще две или три дуги синусои-
ды — и продолжает отвесный спуск до конца.

Маленькая застекленная дверь жалобно скрипит. Га-
ринати убегал так стремительно, что распахнул ее шире,
чем надо. Серый каменный кубик. Неработающая сигна-
лизация. Улица, пахнущая капустным супом. Немоще-
ные проулки, которые теряются вдали, среди проржавев-
шего кровельного железа.

Велосипедисты едут с работы. Поток велосипедов
течет по Бульварному кольцу.
— Вы не читаете газет? — Бона наклоняется к порт-
фелю...

Гаринати затыкает уши, чтобы избавиться от этого
назойливого шума. Теперь он затыкает их одновременно
и на минуту замирает в таком положении.

Когда он отнимает руки от головы, свиста больше не
слышно. Он делает несколько шагов, медленно и осто-
рожно, словно боится, что от слишком резких движений
опять раздастся этот звук. Сделав несколько шагов, он
вновь оказывается перед зданием, из которого только
что вышел.

Сделав несколько шагов, он оказывается перед свер-
кающей витриной, поднимает голову и видит кирпич-
ный домик, стоящий на углу улицы Землемеров. Это не
сам дом, а его огромная фотография, которую удачно
расположили в витрине.

Он входит.

Никого нет. Из глубины магазина появляется моло-
дая женщина с темными волосами и приветливо улыба-
ется ему. Он переводит взгляд на полки с товарами.

Витрина, полная конфет, все они в ярких обертках
и разложены по большим коробкам, круглым или оваль-
ным.

Витрина, полная чайных ложек, они разложены дю-
жинами—где параллельно, где веером, а еще в виде
квадрата, в виде солнца...

Бона может прийти на улицу Землемеров, позвонить
в дверь маленького особняка. Старая глухая служанка
в конце концов расслышит звонок и откроет.

— Месье Даниэль Дюпон здесь живет?

— Что вы сказали?

Бона повторит громче:

— Месье Даниэль Дюпон!

— Да, здесь. А что вам угодно?

— Я хотел узнать, как он поживает... Узнать, как он
поживает!
— Ах вот что. Очень мило с вашей стороны. Месье
Дюпон поживает очень хорошо.

Но зачем Бона узнавать, как поживает профессор,
если он знает, что профессор мертв?

Из-под настила моста Гаринати смотрит на пере-
плетение металлических балок и тросов, которое по-
степенно исчезает из виду. На другой стороне канала
громадный механизм разводного моста издает ровное
гудение.

Достаточно было бы поместить какой-нибудь твер-
дый предмет — даже совсем небольшой — внутрь зубча-
той передачи, чтобы раздался скрежет сломанной маши-
ны и все остановилось. Маленький, но очень твердый
предмет, который нельзя раздробить; серый каменный
кубик...

Но что толку? Тут же прибудет аварийная бригада.
Завтра все будет работать в обычном режиме — как будто
ничего не произошло.

— Месье Даниэль Дюпон здесь живет?

— Что вы сказали?

Бона повышает голос:

— Месье Даниэль Дюпон!

— Ну да, здесь! И незачем так кричать, я не глухая!
Что вам надо от месье Дюпона?

— Я хотел бы узнать, как он поживает.

— Как он поживает? Да он умер, мой мальчик! Слы-
шите, умер! Здесь больше никого нет, вы опоздали.

Маленькая застекленная дверь жалобно скрипит.

Сказать что-нибудь этому Уоллесу? Что же он ему
скажет? Он вынимает из кармана плаща открытку и
останавливается, чтобы ее рассмотреть. Кажется, можно
пересчитать кристаллики в гранитных плитах на первом
плане.

Маленький бумажный комочек — синеватый и запач-
канный. Он несколько раз отталкивает его ногой.
Табличка из черного стекла, прикрепленная четырь-
мя золотистыми винтиками. От верхнего справа отлетел
резной кружок, прикрывающий головку.

Белая ступенька.

Кирпич, обыкновенный кирпич, один кирпич среди
тысяч кирпичей, составляющих стену.

Вот все, что остается от Гаринати к пяти часам ве-
чера.

Буксир дошел до следующего моста и, чтобы пройти
под ним, опускает трубу.

Если посмотреть прямо вниз, можно увидеть трос,
ползущий по поверхности воды, прямой и натянутый,
толщиной с большой палец. Он чуть возвышается над
мелкими серо-зелеными волнами.

И вдруг, вслед за пенным гребнем, из-под арки моста
возникает закругленный форштевень баржи — и медлен-
но удаляется к следующему мосту.

Маленький человечек в длинном зеленом плаще,
склонившийся над парапетом, выпрямляется.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

И вот уже сгущаются су-
мерки, и холодный туман
с Северного моря обволакивает и усыпляет город. За
весь день почти что и не было светло.

Идя вдоль витрин, которые зажигаются одна за дру-
гой, Уоллес пытается выудить что-нибудь полезное из
отчета, составленного молодым полицейским. Этот инс-
пектор должен знать — в буквальном смысле, то есть по
должности,— что мотивом преступления была не кража.
Но с чего он взял, будто убийц было двое? Если пред-
положить, что роковой выстрел был сделан не тем чело-
веком, который указал обходной путь через сад, это мало
что даст. К тому же аргумент насчет следов на газоне
не выглядит особенно убедительно. Если один уже
шел по выложенному кирпичом бордюру дорожки, то
другой мог просто идти сзади, или, скорее, впереди,
поскольку только он знал дорогу. Именно такой способ
перемещения двух ночных гостей выглядит наиболее
правдоподобным. В любом случае никому из них не тре-
бовалось идти по газону; если кто-то и прошел там, то
явно по другой причине — или без всякой причины
вообще.

Уоллес чувствует, как накопившаяся с утра усталость
начинает наливать тяжестью его ноги. Он не привык так
много ходить. Эти переходы из одного конца города
в другой в сумме должны составить несколько километ-
ров, и большую часть расстояния он преодолел пешком.
Выйдя из комиссариата, он направился на Коринфскую
улицу по улице Хартии, мимо префектуры, затем по ули-
це Пастухов; затем он очутился на перекрестке трех
улиц: той, по которой пришел, и двух улиц впереди, схо-
дящихся под прямым углом. Он знал, что проходил здесь
уже дважды: в первый раз он пошел верной дорогой, во
второй раз ошибся; но потом он уже не помнил, на ка-
кую улицу свернул в первый раз, впрочем, они были
удивительно похожи.

Он свернул на улицу, ведущую влево, и после не-
скольких неизбежных поворотов оказался — быстрее,
чем он думал,— на площади Дворца правосудия, прямо
перед комиссариатом.

В этот момент Лоран как раз уходил: он не ожидал
увидеть Уоллеса, с которым расстался четверть часа на-
зад. Однако он ни о чем не спросил и предложил под-
везти Уоллеса до клиники, поскольку ему это было по
дороге.

Минуты через две Уоллес звонил в дверь дома один-
надцать. Ему открыла та же сестра, которая утром
так неуклюже старалась удержать его, несмотря на
отсутствие доктора. По ее улыбке он понял, что она его
узнала. «Все они одинаковы!» Он сказал ей, что хочет
поговорить с доктором Жюаром лично; он подчеркнул,
что дело очень срочное, и дал ей визитную карточку, на
которой стояла надпись: «Бюро расследований Мини-
стерства внутренних дел».

Его привели в довольно темную комнату, нечто сред-
нее между гостиной и библиотекой, где он должен был
ждать доктора. Никто не предложил ему сесть, и он про-
хаживался вдоль стеллажей с толстыми книгами, маши-
нально читая названия на корешках. Целый стеллаж
занимали книги о чуме — тут были и труды историков,
и медицинские трактаты.

Через комнату прошла какая-то женщина, затем
еще две и худощавый невысокий мужчина в очках, кото-
рый, казалось, очень спешил. Наконец вернулась сест-
ра и — как будто она уже успела все забыть — спро-
сила, чего он здесь ждет. Он ответил, что ждет доктора
Жюара.

— Но доктор только что ушел, разве вы его не встре-
тили?

Трудно было поверить, что она не издевается над
ним. Разве он мог догадаться, что человек, который про-
ходил здесь, был доктор Жюар, ведь он не знает его
в лицо. И почему она не доложила о его приходе, как он
просил?

— Не сердитесь, месье, я подумала, что доктор пого-
ворит с вами перед тем, как уйти. Я ему сказала, что
вы его ждете. Но его вызвали к очень тяжелой больной,
и он никак не мог задержаться даже на минуту. Во вто-
рой половине дня у доктора очень много дел, поэтому
он спросил, сможете ли вы ровно в половине пятого
встретиться с ним на вокзале, между телефонны-
ми кабинами и буфетом. Это единственная возмож-
ность встретиться с ним сегодня: в клинику он вернется
только поздно вечером. Когда я увидела, что доктор идет
в гостиную, то подумала, что он сам назначит вам
встречу.

Проходя мимо, маленький доктор искоса взглянул на
него. «Странные у нас тут бывают врачи».

Сэкономив немного времени, Уоллес решил отпра-
виться к коммерсанту Марша. Но на звонок в дверь ни-
кто не откликнулся. Впрочем, это было не так уж важно.
Лоран в основных чертах изложил ему свою беседу с че-
ловеком, который считал себя приговоренным к смерти.
И все же ему хотелось бы самому сделать вывод о душев-
ном здоровье этого человека. Лоран описал его как
законченного психопата, и его поведение в кабинете
комиссара подтверждает это мнение, хотя бы отчасти.
Но некоторые его опасения не кажутся Уоллесу такими
уж надуманными: новое убийство сегодня вечером более
чем вероятно.

Спустившись по лестнице, Уоллес спрашивает у кон-
сьержки, не знает ли она, когда вернется жилец. Месье
Марша только что уехал на машине, со всей семьей,
и вернется не так скоро. Наверно, ему сообщили о смер-
ти близкого родственника: «Бедняга был прямо сам не
свой».

Дом, где живет коммерсант, находится в южной части
города, недалеко от квартала лесоторговцев. Оттуда Уол-
лес направился на вокзал, снова через Берлинскую улицу
и площадь Дворца правосудия. Затем он шел вдоль бес-
конечно длинного канала, на противоположной стороне
которого выстроились старинные дома: их узкие фасады
много столетий разъедает сырость, и теперь они угрожа-
юще наклонились к воде.

Зайдя в здание вокзала, он сразу же заметил малень-
кий, сверкающий никелированным металлом киоск, где
молодой человек в белом фартуке продавал сандвичи
и газированную воду в бутылках. В пяти метрах справа
от него была телефонная кабина — одна-единственная.
Уоллес стал прохаживаться взад-вперед, поглядывая на
циферблат вокзальных часов. Доктор задерживался.

В зале ожидания было полно людей, торопливо сную-
щих в разных направлениях. Уоллес ни на шаг не отхо-
дил от места, которое назвала ему сестра: он боялся, что
в такой густой толпе не заметит доктора.

Уоллес начал волноваться. Время встречи давно про-
шло, и неприятное впечатление, оставшееся от посеще-
ния клиники, с каждой минутой усиливалось. Очевидно,
произошло недоразумение. Сестра плохо выполнила
данное ей поручение, в том или другом смысле — а мо-
жет быть, в обоих сразу.

Надо бы позвонить на Коринфскую улицу и узнать,
в чем дело. Уоллес спросил у продавца лимонада, где
можно найти телефонный справочник — в стеклянной
кабине его не было. Не отрываясь от дела, продавец ука-
зал ему на другой конец зала, где Уоллес, несмотря на
все свои усилия, так и не увидел ничего, кроме газет-
ного киоска. Он подумал, что продавец лимонада не
понял, о чем его спрашивали. И все же он заглянул
в крошечный киоск, где, разумеется, не нашлось ни-
какого телефонного справочника. Среди иллюстриро-
ванных журналов и приключенческих романов в ярких
обложках были разложены кое-какие канцелярские при-
надлежности; Уоллес попросил показать ему ластики.

В эту минуту доктор Жюар открыл дверь. Все это вре-
мя он был в другом конце зала, там, где находятся насто-
ящий, большой буфет и сразу несколько телефонных
кабин.

Ничего нового Уоллес от доктора не узнал. Из осто-
рожности он решил умолчать о заговоре, и Жюар лишь
повторил ему то, что утром уже рассказывал генерально-
му комиссару.

На привокзальной площади Уоллес не раздумывая
сел на тот же трамвай, что и вчера вечером,— трамвай,
идущий в сторону улицы Землемеров. Сошел на той же
остановке и теперь шагает по Бульварному кольцу, кото-
рое вновь приведет его к маленькому кирпичному особ-
няку и к убогой комнате в кафе «Союзники». И снова на
улице темно. Со вчерашнего вечера, когда Уоллес при-
шел этим же путем, он не продвинулся ни на шаг.

Он заходит в большой доходный дом на углу улицы.
Для того чтобы в свою очередь допросить привратника,
ему придется предъявить удостоверение и, вероятно,
признаться в маленькой хитрости, к которой он прибег
утром, сказав, будто его мать — подруга мадам Бакс.

По тому, как привратник встречает Уоллеса, ясно,
что этот добродушный толстяк его узнал. Когда он сооб-
щает о цели своего прихода, привратник улыбается и го-
ворит только:

— А я еще утром понял, что вы из полиции.

Затем толстяк объясняет, что к нему уже приходил
полицейский инспектор, которому он сказал, что ничего
не знает. Тогда Уоллес напоминает ему его слова о юно-
ше, чье поведение настораживает. Привратник воздевает
руки к небу.

— «Настораживает!» — повторяет он.

В самом деле, ему показалось, что инспектор проявил
к этому молодому человеку интерес, для которого сам
привратник не видит никаких оснований, и так далее,
и тому подобное. Как и думал Уоллес, подозрения ко-
миссара насчет чрезмерного «рвения» его подчиненного
были не беспочвенны. Привратник вовсе не говорил,
будто во время встреч в доме профессора происходили
бурные споры, он сказал только, что там иногда «повы-
шали голос». Не говорил он и того, что студент часто
казался пьяным. Да, он видел, как этот молодой человек,
проходя мимо с приятелем, показывал ему рукой на
особняк; но он не сказал, что этот жест был угрожаю-
щим,— он говорил только о «порывистых движениях»,—
как у всех парней этого возраста, пылких и легко возбу-
димых. Привратник добавляет еще, что к профессору
и раньше — правда, надо сказать, нечасто — заходили
студенты из университета.

В зале кафе жарко и уютно, несмотря на тяжелый
воздух, в котором смешиваются дым, людские испаре-
ния и запах белого вина. Народу много — пять или
шесть клиентов, они смеются и разговаривают очень
громко, все разом. Уоллес вернулся сюда как в убежище;
ему хотелось бы назначить тут встречу с кем-нибудь; он
провел бы целые часы в ожидании, в шуме праздных
разговоров, со стаканчиком грога за этим столиком, сто-
ящим в стороне от остальных...

— Привет,— говорит пьяница.

— Добрый день.

— Ты заставил меня ждать,— говорит пьяница.

Уоллес оборачивается. Нет здесь столика в стороне,
за которым можно посидеть спокойно.

Ему не хочется идти к себе в комнату, мрачную и,
должно быть, очень холодную. Он подходит к стойке,
у которой сидят трое.

— Ну так что,— кричит сзади пьяница,— будешь са-
диться?

Трое мужчин одновременно оборачиваются и бесце-
ремонно разглядывают его. На одном из них замаслен-
ный комбинезон механика, на двух других — длинные
теплые куртки с высокими воротниками, из темно-синей
шерсти. Уоллесу приходит в голову, что его костюм вы-
дает в нем полицейского. Фабиус прежде всего пере-
оделся бы морячком.

...Входит Фабиус. На нем матроска, идет он враскач-
ку — это напоминание о пережитых штормах.

— Рыбалка сегодня неважная,— обращается он к при-
сутствующим.—Можно подумать, всю селедку, какая
была в море, уже засолили...

Трое у стойки смотрят на него удивленно и недовер-
чиво. Двое других, стоящие у печки, прервали оживлен-
ный разговор и тоже его разглядывают. Хозяин протира-
ет стойку.
— Ну давай,— произносит пьяница в наступившей
тишине,— сейчас будешь загадку отгадывать.

Оба моряка, механик и двое у печки снова погружа-
ются в привычный поток времени.

— Дайте мне, пожалуйста, порцию грога,—говорит
Уоллес хозяину.

И усаживается за первый столик, так, чтобы не ви-
деть пьяницу.

— Очень мило,— замечает тот.

— А я могу,— говорит кто-то,— двигаться по косой
по отношению к каналу, но при этом идти прямо. Вот
как!

Хозяин снова подает выпивку троим, сидящим у
стойки. Двое других возобновили спор: речь идет о вы-
ражении «по косой», которое они понимают по-разному.
И каждый старается перекричать другого, доказывая
свою правоту.

— Ты дашь мне сказать или нет?

— Да только ты один и говоришь!

— Ты не понял: я говорю, что могу двигаться прямо
по косой линии — косой по отношению к каналу.

Поразмыслив, его противник благодушно замечает:

— Так ты упадешь в канал.

— Значит, не хочешь отвечать?

— Послушай, Антуан, что бы ты там ни говорил,
я стою на своем: если ты идешь по косой, то ты идешь
прямо! По отношению к каналу или к чему-то другому —
это все равно.

Человек в сером халате и шапочке фармацевта счита-
ет, что привел неотразимый аргумент. Его противник
с отвращением пожимает плечами:

— В жизни не встречал такого придурка.

Он оборачивается к морякам; но они говорят между
собой, отпуская словечки на диалекте и громко смеясь.
Антуан подходит к столику, за которым Уоллес пьет
свой грог, и призывает его в свидетели:

— Вы слышали, месье? Вот этот тип, который
считается образованным, не признает, что линия может
быть одновременно косой и прямой.

- Хм.

— А вы признаете?

— Нет, нет,— спешит ответить Уоллес.

— Как это «нет»? Косая линия — это такая линия...

— Да-да, конечно. Я сказал, что не признаю, чтобы
кто-то этого не признавал.

Антуан как будто не вполне удовлетворен: это рас-
суждение кажется ему чересчур хитроумным. И все же
он бросает своему приятелю:

— Вот видишь, аптекарь?

— Ничего я не вижу,— спокойно отвечает аптекарь.

— Этот господин со мной согласен!

— Он так не сказал.

Антуан все больше нервничает.

— Да объясните же ему, что значит «по косой»! —
кричит он Уоллесу.

— «По косой»...— задумчиво повторяет Уоллес.— Это
может иметь много значений.

— Вот и я так думаю,— подхватывает аптекарь.

— Но в конце концов,— восклицает Антуан, выйдя
из терпения,—если одна линия направлена по косой
к другой линии, это же что-то означает!

Уоллес пытается сформулировать четкий ответ.

— Это означает,—говорит он,—что они образуют
угол больше нуля градусов, но меньше девяноста.

Аптекарь в полном восторге.

— Так я и говорил,— заключает он.— Если есть угол,
значит, уже не совсем прямо.

— В жизни не встречал такого придурка,— говорит
Антуан.

— А я и не такого еще знаю... Ну-ка...

Пьяница встал из-за стола, желая включиться в бесе-
ду. Поскольку он не очень твердо держится на ногах, то
вынужден сесть рядом с Уоллесом. Язык у него заплета-
ется, и он силится говорить помедленнее:
— Скажи-ка мне, какое животное утром убивает
отца...

— Только этого болвана нам не хватало! — кричит
Антуан.— Держу пари, ты и понятия не имеешь, что та-
кое косая линия!

— Сам ты косой,— умильным голосом заявляет пья-
ница.— Это я здесь загадки загадываю. Припас тут одну
для старого приятеля...

Спорщики удаляются к стойке, в поисках единомыш-
ленников. Уоллес поворачивается спиной к пьянице, ко-
торый тем не менее продолжает торжествующим и на-
ставительным тоном:

— Какое животное утром убивает отца, днем спит
с матерью, а вечером слепнет?

Дискуссия у стойки приняла всеобщий характер, но
все пятеро говорят одновременно, и Уоллес улавливает
лишь обрывки фраз.

— Ну что, угадал? — не унимается пьяница.— А ведь
это нетрудно: утром убивает отца, днем слепнет... Нет...
Утром слепнет, днем спит с матерью, вечером убивает
отца. А? Какое это животное?

К счастью, хозяин приходит убрать грязные ста-
каны.

— Я остаюсь на сегодняшнюю ночь,— говорит ему
Уоллес.

— А еще он платит за выпивку,— подхватывает пья-
ница.

Это предложение остается без внимания.

— Ты что, оглох? — спрашивает пьяница.— Эй, при-
ятель! Глухой днем, слепой вечером?

— Отстань от него,— говорит хозяин.

— А утром оно хромает,—добавляет вдруг пьяница
с неожиданной серьезностью.

— Я сказал, отстань от него.

— А я ничего плохого не делаю, я загадку загадываю.

Хозяин протирает тряпкой столик.

— Осточертел ты нам со своими загадками.
Уоллес уходит. Никакого срочного дела у него нет,
это пьяница с загадками заставил его сбежать из малень-
кого кафе.

Уж лучше шагать, шагать, несмотря на холод и тем-
ноту, несмотря на усталость. Он хочет сложить вместе
крохи, которые удалось подобрать там и сям в течение
дня. Проходя мимо садовой ограды, он поднимает глаза
к опустевшему особняку. На другой стороне улицы све-
тится окно мадам Бакс.

— Эй! Ты слышишь? Эй! Приятель!

Пьяница увязался за ним.

— Эй, ты! Эй!

Уоллес ускоряет шаг.

— Подожди-ка! Эй!

Веселый голос постепенно отдаляется.

— Эй, не спеши так!.. Эй!.. Не так быстро!.. Эй!..
Эй!.. Эй!..

2

Восемь толстых коротких
пальцев осторожно смы-
каются и размыкаются, костяшки четырех пальцев на
левой руке касаются ладони правой.

Указательный палец левой поглаживает ноготь указа-
тельного пальца правой, вначале слегка, затем со все
большим нажимом. Руки меняются местами, теперь кос-
тяшки пальцев правой энергично трутся о ладонь левой.
Они сцепляются, переплетаются, изгибаются; их движе-
ния становятся все более скорыми и усложненными, по-
степенно теряют ровный ритм и отчетливость, быстро
превращаясь в беспорядочное копошение пальцев и ла-
доней.

— Войдите,— говорит Лоран.

Растопырив пальцы, он кладет руки ладонями на
стол. Это дежурный принес ему письмо.
— Его подсунули под дверь привратницкой, госпо-
дин комиссар. Тут написано: «Очень срочно» и «Вручить
лично».

Лоран берет у дежурного желтый конверт. На нем на-
писано карандашом, так бледно, что едва удается разо-
брать: «Вручить лично. Генеральному комиссару. Очень
срочно».

— Привратник не видел, кто его принес?

— Он не мог видеть, господин комиссар, он нашел
его под дверью. Оно пролежало там, наверно, с четверть
часа или больше.

— Ладно, спасибо.

Когда дежурный выходит за дверь, Лоран ощупывает
конверт. Похоже, в нем какая-то карточка, твердая и не-
гнущаяся. Он подносит конверт к лампе, чтобы посмот-
реть его на просвет. Ничего необычного. Тогда он реша-
ется вскрыть конверт ножом д ля бумаги.

Это почтовая открытка, на ней изображен небольшой
дом в стиле Людовика XIII, который стоит на углу длин-
ной, унылой окраинной улицы и очень широкого прос-
пекта, очевидно пролегающего вдоль канала. На обороте
открытки, опять карандашом, написано только следую-
щее: «Встреча сегодня вечером в половине восьмого».
Почерк женский. Подписи нет.

Полиция каждый день получает такого рода посла-
ния — анонимные письма, проклятия, угрозы, доносы —
чаще всего очень путаные, написанные обычно полугра-
мотными или безумными людьми. Текст на этой открыт-
ке примечателен своим лаконизмом и точностью. Место
встречи не указано; очевидно, имеется в виду угол двух
улиц, изображенный на фотографии,— по крайней мере,
так можно предполагать. Если бы Лоран узнал это место,
то, возможно, к указанному часу послал бы туда одного
или двух полицейских; но нет смысла затевать целую
операцию ради того, чтобы — в лучшем случае — пере-
хватить пять килограммов контрабандного нюхатель-
ного табака, доставленного каким-нибудь рыболовецким
судном.
И еще не факт, что инспектор, обнаруживший это
жалкое правонарушение, захочет выполнить свой долг.
Генеральный комиссар знает, сколько мелких контра-
бандистов пользуется попустительством полицейских,
отделываясь от них небольшой данью. Суровой непод-
купности от них требуют только при раскрытии крупных
афер. Когда речь идет о преступлениях особой тяжести,
позволительно задуматься о том, как они поведут себя...
вот, скажем, если бы политическая организация вроде
той, о которой говорил Уоллес, предложила им... Но,
к счастью, так вопрос не стоит.

Комиссар снимает трубку и просит соединить его со
столицей. Он хочет кое-что для себя прояснить. Только
центральное ведомство может рассеять его сомнения —
если там уже успели сделать вскрытие.

Соединяют его быстро, но затем отсылают от одного
чиновника к другому, и ему никак не удается поговорить
со сведущим человеком. Начальник отдела, подписав-
ший письмо с указанием прислать труп, переадресовал
его к судебно-медицинскому эксперту; но тот, похоже,
абсолютно не в курсе дела. Наконец его переключают
на кабинет префекта, где кто-то —он не знает, кто
именно — соглашается выслушать его вопрос: «С какого
расстояния была выпущена пуля, убившая Даниэля Дю-
пона?»

«Минуточку, пожалуйста, не вешайте трубку».

Лишь после долгого перерыва, наполненного разно-
образными шумами, он слышит ответ:

«Пуля калибра семь шестьдесят пять, выпущена спе-
реди, с расстояния около четырех метров».

Ответ, который ничего не доказывает: разве только
то, что отвечающий хорошо выучил текст.

Затем к Лорану снова приходит Уоллес.

Похоже, специальному агенту нечего сказать. Такое
впечатление, что он просто не знает, куда еще ему пой-
ти. Он рассказывает о бегстве коммерсанта Марша,
о встрече с Жюаром, о знакомстве с бывшей мадам Дю-
пон. Комиссар, как всякий раз, когда приходится иметь
дело с доктором, находит его поведение подозритель-
ным. Что касается бывшей супруги, то она ничего не
знает, это ясно как день. Уоллес описывает необычное
оформление витрины в ее магазине и, к большому удив-
лению Лорана, достает из кармана почтовую открытку,
такую же, как только что принес дежурный.

Комиссар берет в руки открытку, полученную от не-
известной дамы. Да, это та же самая. Он дает Уоллесу
прочесть слова, написанные на обороте.

3

Действие происходит в го-
роде, похожем на Пом-
пеи,—а точнее, на прямоугольной площади, которую
сзади замыкает храм (или театр, или что-то в этом роде),
а с других сторон обрамляют здания меньших размеров,
отделенные друг от друга широкими мощеными улица-
ми. Уоллес уже не помнит, где он это видел. Он гово-
рит—то стоя посреди площади, то на ступенях, очень
длинных ступенях — говорит с людьми, которых он уже
не может отличить друг от друга, хотя вначале они были
заметными и своеобычными. Ему самому отведена ка-
кая-то определенная роль, по-видимому первостепен-
ная, может быть, даже главенствующая. Воспоминание
вдруг становится нестерпимо резким; на долю секунды
вся сцена приобретает необычайную насыщенность. Но
что это за сцена? Он успел расслышать только:

— И давно это случилось?

И тут же все исчезло: толпа, ступени, храм, четырех-
угольная площадь и статуи. Он никогда не видел ничего
похожего.

Вместо этого возникает миловидное лицо молодой
женщины с черными волосами — владелицы магазина
канцелярских принадлежностей на улице Виктора Гюго,
и слышится негромкий гортанный смех. Но лицо остает-
ся серьезным.

В конце концов Уоллес с матерью добрались до кана-
ла, заканчивающегося тупиком: невысокие дома озарены
солнцем, их старые фасады отражаются в зеленой воде.
Они искали не родственницу, а родственника, родствен-
ника, которого он, можно сказать, никогда не знал. Не
увидел он его и в тот день. Это был его отец. Как он мог
забыть об этом?

Уоллес бесцельно бродит по городу. Ночь сырая, хо-
лодная. Весь день небо оставалось изжелта-серым, низ-
ким, дымным — небо, готовое просыпаться снегом,— но
снега не было, а пришли ноябрьские туманы. Ранняя
зима в этом году.

Фонари по углам улиц вычерчивают тусклые рыжева-
тые круги: их света хватает только на то, чтобы не дать
прохожим заблудиться. Переходить улицу приходится
очень осторожно: иначе можно споткнуться о край тро-
туара.

В районах, где много магазинов, приезжего удивляет
скудное освещение витрин. Очевидно, нет необходимо-
сти привлекать покупателей, чтобы распродать рис и хо-
зяйственное мыло. А модными безделушками мало кто
торгует в этой провинциальной глуши.

Уоллес заходит в один магазин, тесный и пыльный,
который скорее мог бы служить складом товаров, чем
помещением для розничной торговли. В глубине магази-
на человек в фартуке сколачивает ящик. Он перестает
стучать молотком и силится понять, какой ластик нужен
Уоллесу. Слушая объяснения Уоллеса, он покачивает
головой, словно дает понять, что и сам знает, о чем речь.
Затем, не сказав ни слова, он идет в противоположный
конец магазина: ему приходится сдвинуть с места много
вещей, чтобы проложить себе путь. Он открывает и за-
крывает шкафы, задумывается на минуту, влезает на
стремянку и продолжает поиски где-то наверху —но
опять безуспешно.
Он возвращается к покупателю: нет, этот товар у него
кончился. Еще совсем недавно кое-что оставалось от
старой, довоенной партии, но, кажется, последнее уже
распродали — или, возможно, убрали в другое место:
«Здесь столько всего наставлено, что уже ничего не най-
дешь».

Уоллес снова погружается в ночь.

Почему бы не вернуться опять к маленькому особ-
няку?

Как верно заметил генеральный комиссар, в поведе-
нии доктора Жюара не все понятно, хотя трудно себе
представить, какова бы могла быть его тайная роль. Про-
ходя по гостиной-библиотеке, маленький доктор по-
смотрел как бы сквозь Уоллеса, притворяясь, будто не
видит его своими близорукими глазами; хотя он прошел
там явно с целью взглянуть на него. А позже, во время
их получасовой беседы, Уоллес не раз обратил внимание
на его странную манеру изъясняться: казалось, Жюар ду-
мает о чем-то другом, а временами даже подразумевает
что-то другое. «Совесть у него нечиста»,— уверяет Ло-
ран.

Возможно также, что коммерсант Марша не такой уж
безумец, каким кажется. Ведь в данном случае его бег-
ство—это проявление разумной осторожности. Любо-
пытно, что в рассказе доктора нет даже беглого упоми-
нания о присутствии Марша в тот момент, когда в кли-
нику привезли раненого; наоборот, доктор все время
настаивал, что ему не требовалась ничья помощь. А ко-
миссар считает, что Марша не мог выдумать все приве-
денные им подробности касательно смерти профессора.
Если Жюар каким-то образом знал, что Марша сегодня
вечером также должны убить, то ему выгодно было
скрыть факт присутствия коммерсанта в клинике. Он
ведь не знает, что Марша успел поговорить с комис-
саром.

Итак, письмо, изъятое на почте, имело прямое отно-
шение к делу — Уоллес не сомневался в этом с самого
начала. Это инструкции для убийцы, который должен
совершить еще одно преступление — сегодня и (если эта
гипотеза верна) здесь же, в городе. Инспектор-новичок,
чей отчет Уоллес изучил в комиссариате, возможно, прав
в одном: в покушении на Даниэля Дюпона участвовали
двое — адресат письма (Андре ВС) и человек, обозначен-
ный в письме инициалом Г. Сегодня вечером первый из
них будет действовать в одиночку. Марша не зря боялся,
что убийца станет поджидать его задолго до рокового
часа — это подтверждают слова «посвятить всю вторую
половину дня» из перехваченного письма.

Остается еще открытка, которая таинственным обра-
зом оказалась под дверью привратника в генеральном
комиссариате. Очень сомнительно, чтобы заговорщики
решились поставить полицию в известность о месте
и времени готовящегося покушения. В их интересах, ко-
нечно, взять на себя ответственность за преступление
и поднять вокруг него как можно больше шуму (в Мини-
стерство внутренних дел и в аппарат президента уже по-
ступали письма от руководителей организации), однако
разглашение сведений, содержащихся в открытке, могло
бы сорвать их план, если только они уже не почувствова-
ли себя такими могущественными, чтобы никого не бо-
яться. Можно предположить, что комиссар ведет двой-
ную игру, но это не очень вяжется с другими аспектами
дела.

Гораздо правдоподобнее выглядит версия, которой
твердо придерживается комиссар: открытку принес Мар-
ша. Перед тем как покинуть город, коммерсант совер-
шил последнюю попытку убедить полицию установить
наблюдение за домом Дюпона.

Подозрительное поведение маленького доктора, стра-
хи коммерсанта, намеки в письме... Серьезную версию
на таких данных не построишь. Уоллес знает это. Он
понимает, что придает слишком большое значение от-
крытке, подброшенной в комиссариат, хотя, по здравом
рассуждении, ей нет места в системе доказательств. Но
теперь ему не остается ничего другого, кроме как прийти
на свидание. Поскольку на данный момент это един-
ственная ниточка, то, ухватившись за нее, он ничего не
потеряет. У него в кармане ключ от маленькой застек-
ленной двери, который дала ему мадам Смит. Марша
сбежал, и путь в особняк открыт: он сам пойдет туда
вместо коммерсанта и увидит, действительно ли кто-то
замышляет убийство. Хорошо, что он прихватил с собой
револьвер.

— Верно, может пригодиться,— с иронией заметил
комиссар.

Уоллес стоит перед садовой оградой.

Семь часов вечера.

Кругом все темно. На улице ни души. Уоллес спокой-
но открывает калитку.

Войдя, он осторожно притворяет ее за собой, но не
захлопывает — пусть будет видно, что сюда кто-то во-
шел.

Шуметь ни к чему, это может привлечь внимание ка-
кого-нибудь запоздавшего прохожего на бульваре. Чтобы
гравий не шуршал под ногами, Уоллес идет по газону —
это удобнее, чем ступать по бордюру дорожки. Он обхо-
дит дом справа. В темноте дорожку легко различить, она
кажется более светлой, чем клумбы по ее сторонам
и подстриженные верхушки живой изгороди.

На этот раз застекленная дверь прикрыта деревянным
ставнем. Ключ легко поворачивается в замке. Уоллес за-
мечает, что ведет себя как взломщик: вместо того чтобы
открыть дверь как следует, он проскальзывает внутрь
через узкую щель. Затем вынимает ключ из замка и ти-
хонько затворяет дверь.

В доме тишина.

Справа — кухня, в глубине и слева — столовая. Уол-
лес знает дорогу; он мог бы продвигаться и в темноте.
Все же он включает фонарик и идет вслед за узким
пучком света. Пол в прихожей выложен черными и бе-
лыми плитками, в форме квадратов и ромбов. Лестница
покрыта серой ковровой дорожкой, с двумя полосами
гранатового цвета по бокам.

Фонарик высвечивает на стене небольшую картину
в темных тонах, явно очень старую. Ночь, страшная
буря. У подножия разрушенной башни, которую озаряет
зловещий блеск молнии, лежат два человека. Один из
них в царских одеждах, в траве рядом с ним сверкает зо-
лотая корона. Другой — простой крестьянин. Оба только
что умерли одинаковой смертью — от удара молнии.

Взявшись за ручку двери, Уоллес останавливается:
если за дверью и в самом деле притаился убийца, со сто-
роны специального агента было бы глупо попасться в за-
падню; раз он пришел на эту встречу, то должен играть
по правилам. Он лезет в карман за револьвером и вспо-
минает, что с утра носит с собой еще один — испорчен-
ный револьвер Даниэля Дюпона, от которого не будет
никакого толку, если придется защищаться. Только бы
их не перепутать.

Но это ему не грозит. Револьвер Дюпона у него в ле-
вом кармане плаща: там он лежал с самого начала, туда
вернулся после обследования в лаборатории. Поскольку
он ни разу не держал в руках оба револьвера одновре-
менно, он мог поменять их местами.

Для верности он принимается рассматривать их при
свете фонарика. Свой револьвер он узнаёт сразу. Его
даже не пугает мысль выстрелить из револьвера покой-
ного Дюпона — того, который заклинило. Он собирается
сунуть ствол обратно в карман, но тут ему приходит
в голову, что не стоит и дальше таскать с собой эту бес-
полезную тяжесть. Он заходит в спальню и кладет ре-
вольвер на место, в ящик ночного столика, откуда утром
его достала экономка.

Войдя в кабинет, Уоллес нажимает на выключатель,
который находится у дверной рамы. В люстре на потолке
зажигается лампочка. Перед тем как уехать, старая эко-
номка закрыла ставни на всех окнах; снаружи света вид-
но не будет.
С револьвером в руке Уоллес оглядывает небольшую
комнату. Никто, конечно, тут не прячется. В комнате
порядок. Наверное, мадам Смит аккуратно сложила
в стопки разбросанные книги, привлекшие внимание
инспектора. Чистый лист, на котором профессор успел
написать лишь три слова, убрали куда-то — в бювар или
в ящик стола. Стекловидный каменный кубик с острыми
гранями и смертоносными углами скромно лежит между
чернильницей и блокнотом. Только стул чуть отодвинут
от стола, как будто кто-то собрался сесть.

Уоллес встает за спинкой стула и смотрит на дверь:
удобная позиция, чтобы ждать возможного появления
убийцы. Хорошо бы еще выключить свет: тогда специ-
альный агент успеет увидеть противника раньше, чем тот
его обнаружит.

Со своего наблюдательного пункта Уоллес внима-
тельно изучает расстановку мебели в комнате. Он идет
к двери, поворачивает выключатель и в темноте возвра-
щается на место. Он занимает прежнюю позицию и кла-
дет свободную руку на спинку стоящего перед ним стула.

4

Если не удается обнару-
жить след убийцы, то это
потому, что Даниэль Дюпон не был убит; но воссоздать
сколько-нибудь логичную картину его самоубийства не-
возможно... Лоран все быстрее потирает руки... А что,
если Дюпон не умер?

Генеральному комиссару вдруг становится ясен
странный характер этой «раны», нежелание показывать
полиции «труп», нервозность доктора Жюара. Дюпон не
умер; как он не понял?

Причины этой истории пока еще не вполне ясны, но
отправная точка найдена: Даниэль Дюпон не умер.

Лоран снимает трубку и набирает номер: 202-03.

— Алло, это кафе «Союзники»?
«Да, это у нас»,— отвечает низкий, глухой голос.

— Я бы хотел поговорить с месье Уоллесом.

«А его нету»,— с отвращением произносит голос.

— А вы не знаете, где он?

«Откуда мне знать? — отвечает голос.— Я ему не
нянька».

— Это говорит генеральный комиссар полиции.
У вас ведь проживает человек по фамилии Уоллес?

«Да, утром я о нем заявил»,— говорит голос.

— Речь не об этом. Я вас спрашиваю, находится ли
этот человек в вашем кафе? Может быть, он поднялся
к себе в комнату?

«Я пошлю кого-нибудь посмотреть»,— с явной неохо-
той отвечает голос. Через минуту с ноткой удовлетворе-
ния он добавляет: «Никого нету!»

— Ладно. Я хочу поговорить с хозяином.

«Я хозяин»,— говорит голос.

— Ах, это вы! Это вы рассказали полицейскому инс-
пектору какую-то чушь о том, что у профессора Дюпона
якобы есть сын?

«Ничего я ему не рассказывал,— протестует голос.—
Я сказал, что ко мне иногда приходила выпить у стойки
компания молодых людей, что они были разного возрас-
та — некоторые настолько молодые, что могли бы быть
сыновьями этому Дюпону...»

— Вы говорили, что у него был сын?

«Да не знаю я ни про каких его сыновей! Он не был
моим клиентом, а хоть бы и был, я все равно не смог бы
запретить ему делать детей хоть всем шлюхам нашего
квартала, извиняюсь, месье». Голос внезапно смягчается,
чувствуя, что был слишком груб: «Инспектор спросил,
бывают ли у меня молодые люди; я сказал „да“. Если
они старше шестнадцати лет, закон не запрещает. Тогда
он стал намекать, что у Дюпона, возможно, есть сын;
чтобы доставить ему удовольствие, я согласился, что да
и что он, возможно, заходит сюда выпить...»

— Хорошо, вас вызовут для дачи показаний. Но
впредь следите за своими словами и попытайтесь быть
повежливей. Месье Уоллес не говорил, в котором часу
он вернется?

Молчание: он повесил трубку. На лице комиссара уже
появляется угрожающая улыбка, когда голос наконец
произносит: «Он сказал только, что ночевать будет
здесь».

— Спасибо. Я ему еще позвоню.

Лоран кладет трубку. Он довольно потирает руки.
Ему хотелось бы сообщить специальному агенту о своем
открытии прямо сейчас. Он заранее наслаждается недо-
верчивым удивлением того, когда в телефонной трубке
прозвучит: «Дюпон не умер. Дюпон скрывается у докто-
ра Жюара».

5

— ашина у дверей,— гово-
IV JL рит Жюар.

Дюпон встает и сразу направляется к выходу.

Он оделся в дорогу. Доктор с трудом застегнул ему
пальто; здоровую руку он всунул в рукав, раненая подвя-
зана полотняным бинтом. На нем шляпа с широкими
полями, закрывающая верхнюю часть лица. Он даже
решил надеть темные очки, чтобы его никто не узнал;
но в клинике нашлась только пара специальных очков —
одно стекло у них очень темное, другое гораздо свет-
лее,— это придает профессору комичный облик злодея
из мелодрамы.

Поскольку Марша в последний момент отказался вы-
полнить его просьбу, он сам должен забрать документы
из особняка.

Жюар постарался сделать так, чтобы в коридорах ни-
кого не было. И Дюпон без осложнений добирается до
большого черного автомобиля «скорой помощи», кото-
рый стоит у входа. Он садится рядом с шофером, чтобы
можно было быстрее выйти из машины и быстрее сесть
в нее.
За рулем — человек в черной униформе, какую носят
водители «скорой помощи», и кепке с клеенчатым ко-
зырьком. На самом деле это, очевидно, один из «тело-
хранителей», которыми почти официально окружил себя
Pya-Дозе. У него широкие плечи, скупые движения,
жесткое, непроницаемое лицо убийцы из фильма. Он,
можно сказать, рта не раскрыл; вручил профессору пись-
мо от министра, подтверждающее его полномочия,
и, как только доктор захлопнул дверцу, нажал на газ.

— Сначала заедем ко мне домой,— говорит Дюпон.—
Я покажу дорогу.

«Поверните направо... Еще раз направо... Налево...
Обогните этот дом... Здесь поверните... Вторая улица на-
право... А теперь все время прямо...»

Через несколько минут они выезжают на Бульварное
кольцо. Дюпон просит притормозить на углу улицы Зем-
лемеров.

— Машина не должна стоять здесь,—говорит он
шоферу.—Я хочу, чтобы мой приход остался незаме-
ченным. Поезжайте куда-нибудь или остановитесь в не-
скольких сотнях метров дальше. Возвращайтесь ровно
через полчаса.

— Хорошо, месье,— говорит шофер.— Хотите, я от-
гоню машину и пойду с вами?

— Благодарю вас, но это излишне.

Дюпон выходит из машины и быстрыми шагами на-
правляется к калитке. Он слышит, как «скорая помощь»
отъезжает. Этот человек не «телохранитель», иначе он
непременно увязался бы за профессором. Дюпона ввела
в заблуждение его внешность, и теперь он с иронией ду-
мает о собственных романтических иллюзиях. Неизвест-
но даже, существуют ли пресловутые охранники на са-
мом деле.

Калитка не заперта. Замок сломан уже давно, и клю-
чом пользоваться нельзя, но можно было закрыть за-
движку. Старая Анна становится рассеянной — если
только в его отсутствие калитку не открыл какой-нибудь
маленький озорник или бродяга. Дюпон всходит по че-
тырем ступенькам крыльца, чтобы проверить, заперта ли
дверь дома; он нажимает на массивную медную ручку
и с силой толкает дверь, напирая плечом, так как знает,
что она туго поворачивается на петлях. Он не привык
действовать только одной рукой, это стесняет его движе-
ния, и для верности он повторяет попытку несколько
раз, стараясь производить как можно меньше шуму. Но
парадная дверь надежно заперта.

Ключи от этой двери он отдал Марша, а тот уехал,
даже не потрудившись вернуть их. У Дюпона остался
только ключ от маленькой застекленной двери: придется
обойти вокруг дома. В ночной тишине гравий едва
слышно шуршит у него под ногами. Не надо было пола-
гаться на этого труса Марша. Сегодня он весь день
пронервничал, дожидаясь его возвращения, и в конце
концов позвонил ему домой, но там никого не было. Без
четверти семь Марша позвонил неизвестно откуда и стал
извиняться: он должен уехать из города по неотложным
делам. Конечно, это была ложь. Он просто струсил и
сбежал.

Дюпон машинально нажал на ручку маленькой за-
стекленной двери. Дверь подалась. Она не была заперта
на ключ.

В доме темно и тихо.

Профессор снимает очки, они мешают ему. Он оста-
новился в прихожей и пытается понять, что происходит.
Марша все-таки пришел? Нет, ведь у него были ключи
от парадной двери... А вдруг старая Анна никуда не уеха-
ла и сейчас она на кухне... нет, маловероятно... и потом,
будь Анна здесь, она обязательно оставила бы свет в ко-
ридоре или на лестнице...

Дюпон открывает дверь в кухню. Там никого нет. Он
поворачивает выключатель. Все чисто прибрано: так
убирают в доме, где больше никто не живет. Ставни на
окнах закрыты. Дюпон включает свет в прихожей. Про-
ходя мимо, открывает двери гостиной и столовой. И там,
конечно, никого нет. Он поднимается по лестнице.
По-видимому, Анна забыла перед отъездом запереть зад-
нюю дверь. Последнее время она стала забывчивой.

Поднявшись на второй этаж, он заходит в комнату
экономки. Видно, что здесь убирали перед тем, как на-
долго уехать.

У двери кабинета профессор останавливается, затаив
дыхание. Вчера за этой дверью его ждал убийца.

Да, но вчера вечером задняя дверь была открыта,
и непрошенный гость мог обойтись без ключа. А сегодня
ему пришлось бы взламывать замок, но Дюпон не за-
метил никаких следов взлома. Если же и на этот раз
преступник нашел дверь открытой, значит, Анна ее не
заперла... От всех этих рассуждений не легче: опытный
человек со связкой под дельных ключей без труда вскро-
ет обычный замок. Кто-то забрался в дом, засел в каби-
нете и ждет его, чтобы закончить вчерашнюю работу.

Объективно говоря, это вполне может быть правдой.
Профессору не по себе; он жалеет сейчас, что ему не
прислали из столицы настоящего телохранителя. И все
же он не допускает мысли о том, чтобы уйти, не забрав
документов, за которыми он пришел.

По телефону Марша сказал ему, что полицейский
комиссар отказывается верить в убийство: он твердо
придерживается версии самоубийства. Дюпон поворачи-
вает назад. Надо взять револьвер. Вчера вечером, уезжая
в клинику, он оставил его на ночном столике... Перед
тем как войти в спальню, он вновь останавливается:
а вдруг убийца притаился именно в этой комнате?

Все эти страхи, по большей части надуманные, раз-
дражают профессора. Нетерпеливым движением он по-
ворачивает ручку двери; однако не решается открыть
дверь во всю ширь. Он быстро протягивает руку к вы-
ключателю, зажигает свет и заглядывает внутрь, готовый
спастись бегством, если заметит в комнате что-нибудь
необычное...

Но комната пуста: никаких головорезов — ни под
кроватью, ни за комодом. Дюпон видит только свое
лицо в зеркале, лицо, на котором еще застыла тревога.
Теперь эта тревога кажется ему смешной.

Не мешкая он направляется к ночному столику. На
мраморной столешнице револьвера нет. Он находит его
в ящике, на обычном месте. Скорее всего, он и на этот
раз не пустит в ход оружие, однако иметь его при себе не
помешает: если бы вчера вечером, когда он после ужина
поднялся в кабинет, при нем был револьвер, он бы не
задумываясь пустил его в ход.

Профессор проверяет револьвер: как и вчера, он снят
с предохранителя,— и твердым шагом, с револьвером
в руке, идет к кабинету. Придется действовать одной
рукой — к счастью, правой. Сначала положить револьвер
в карман, затем приоткрыть дверь, включить свет и на-
сколько возможно быстро выхватить револьвер, одно-
временно распахнув дверь ударом ноги. Эта маленькая
комедия — такая же бесполезная, как и та, которую он
только что разыграл,— заранее вызывает у него улыбку.

Надо поторопиться, а то шофер приедет и будет
ждать его перед домом. Взявшись за дверную ручку, он
бросает взгляд на часы. У него есть еще двадцать минут:
сейчас ровно половина восьмого.

Сердце Уоллеса гулко забилось. Он стоит совсем
близко от окна и слышал, как у дома остановилась ма-
шина, как открылась калитка, как зашуршал под тяже-
лыми шагами гравий. Сначала этот человек пытался
войти через парадную дверь. Он дергал ее, но не сумел
открыть и пошел вокруг дома. Тогда Уоллес отбросил
предположение, что это коммерсант Марша передумал
и явился за бумагами покойного; это не мог быть ни
Марша, ни кто-то другой, выполнявший его поручение
или просьбу старой экономки. Потому что у этого чело-
века не было ключей от дома.

Шаги послышались под окном. Человек пошел к зад-
ней двери, которую специальный агент нарочно оставил
незапертой. Когда он толкнул дверь, она слабо скрипнула
на петлях. Боясь упустить жертву, он заглянул во все
комнаты, сначала на первом этаже, потом на втором.

Теперь Уоллес видит полоску света вдоль дверной
рамы, она расширяется медленно, нестерпимо медленно.

Уоллес прицеливается в то место, где должен по-
явиться убийца, темная фигура в освещенном проеме
двери...

Но тот, конечно же, не спешит заходить в кабинет,
пока там кромешная тьма. Видна его рука, он ощупью
отыскивает выключатель...

Ослепленный вспыхнувшим светом Уоллес успевает
различить только движение руки, наставившей на него
револьвер, движение человека, который стреляет... Уол-
лес бросается на пол и в ту же секунду нажимает на
курок.

6

Он упал как подкошен-
ный, ничком, вытянув
правую руку и подогнув под себя левую. В кисти правой
руки зажат револьвер. Он не шевелится.

Уоллес встает. Недоверчиво и осторожно он прибли-
жается к упавшему, все еще держа его под прицелом, не
зная, что делать дальше.

Он подходит к телу с другой стороны, стараясь оста-
ваться недосягаемым для возможного выстрела. Но упав-
ший все еще не шевелится. Шляпа по-прежнему у него
на голове. Правый глаз полузакрыт, левый смотрит
в пол; нос слегка сплющен о ковер. Лицо, насколько его
видно, посерело. Он мертв.

От нервного напряжения Уоллес окончательно теряет
осторожность. Он наклоняется и трогает запястье незна-
комца, пытаясь нащупать пульс. Рука бессильно разжи-
мается, выпускает тяжелый револьвер. Пульса нет. Этот
человек действительно умер.
Уоллес думает, что ему надо осмотреть карманы уби-
того. (В поисках чего?) Добраться можно только до пра-
вого кармана пальто. Засунув туда руку, он вытаскивает
очки: одно стекло в них очень темное, другое — гораздо
светлее.

— Не могли бы вы сказать, какое стекло было тем-
нее — правое или левое?

Левое стекло... с правой стороны... Правое стекло
с левой стороны...

Левое стекло темнее. Уоллес кладет очки на пол
и выпрямляется. У него нет желания продолжать обыск.
Ему хочется присесть. Он очень устал.

Это была самозащита. Он видел, как этот человек
стреляет в него. Видел его палец на спусковом крючке.
Пока он опомнился и выстрелил, прошло какое-то вре-
мя, он это почувствовал. У него всегда была не слишком
быстрая реакция.

Но надо признать, что он выстрелил первым. Он не
слышал другого выстрела. А если бы они прозвучали
одновременно, на стене или на корешках книг остался
бы след от пули. Уоллес приподнимает штору: стекла
тоже не задеты. Его противник не успел выстрелить.

Значит, в тот момент его чувства были настолько обо-
стрены, что ему показалось, будто все происходит в за-
медленном ритме.

Уоллес кладет ладонь на дуло своего револьвера: от
него исходит жар. Он нагибается, чтобы пощупать дру-
гой револьвер, лежащий на полу. Тот совсем холодный.
Вглядевшись, Уоллес замечает, что левый рукав пальто
пустой. Под плотной тканью ничего не прощупывается.
Может быть, у него рука на перевязи? «Легкое ранение
в руку».

Надо сообщить Лорану. Теперь к делу придется под-
ключить полицию. При наличии трупа специальный
агент не сможет действовать в одиночку.

Комиссар, наверно, уже ушел домой. Уоллес смотрит
на часы: они показывают тридцать пять минут восьмого.
Он вспоминает, что часы остановились на половине
восьмого. Он подносит их к уху и слышит негромкое
тиканье. Наверно, они пошли от выстрела — или от уда-
ра—когда он бросился на пол. Он все-таки позвонит
комиссару: даже если его там нет, кто-нибудь обязатель-
но скажет, как с ним связаться. В спальне есть телефон.

Дверь в спальню открыта. Горит свет. Ящик ночного
столика выдвинут до отказа. Револьвера там уже нет.

Уоллес снимает трубку. Номер 124-24. «Это прямая
линия». На другом конце провода раздается сигнал —
и тут же умолкает.

«Алло?» — говорит чей-то голос.

— Алло, говорит Уоллес, я...

«А, это вы, а я как раз хотел с вами поговорить. Это
я, Лоран. Я сделал открытие — ни за что не угадаете, ка-
кое! Даниэль Дюпон! Он вовсе не умер! Вы понимаете?»
Он повторяет, чеканя каждый слог: «Даниэль Дюпон не
умер!»

Кто говорил, что телефон в особняке не работает?

ЭПИЛОГ

В полутемном зале кафе
хозяин расставляет по
местам столы и стулья, пепельницы, сифоны с газиро-
ванной водой; сейчас шесть часов утра.

Хозяин еще не вполне проснулся. Настроение у него
скверное; он не выспался. Вчера вечером он ждал воз-
вращения жильца, чтобы запереть дверь; просидел, не
сомкнув глаз, до глубокой ночи, и все без толку: при-
шлось запирать, так и не дождавшись этого проклятого
Уоллеса. Он подумал, что жильца арестовали, недаром
ведь его разыскивала полиция.

Уоллес заявился только утром —десять минут на-
зад — изможденный, осунувшийся, еле стоящий на
ногах. «Тут вас легавые спрашивали»,—сказал хозяин,
отпирая ему дверь. Уоллес не испугался. Ответил:
«Я знаю, благодарю вас»,—и сразу поднялся в свою
комнату. Слишком он вежливый, чтобы быть честным.
Правильно сделал, что вернулся только в шесть, когда
хозяин уже был на ногах: не стал бы он вылезать из по-
стели, чтобы впустить этого типа. И вообще, не будет он
больше сдавать комнату, от этого одно беспокойство.
Хорошо еще, если у него не будет неприятностей из-за
этого непутевого жильца.

Хозяин только успевает зажечь свет, как в кафе вхо-
дит бедно одетый маленький человечек, в грязной шляпе
и слишком тесном... Это тот тип, который уже приходил
вчера утром, в это же время. Он задает тот же вопрос,
что вчера:

— Могу я видеть месье Уоллеса?

Хозяин медлит с ответом: он не знает, что было бы
более неприятно жильцу — чтобы его сейчас беспокоили
или чтобы он упустил человека, который ищет его со
вчерашнего дня. По выражению лица этого человека не
скажешь, что он пришел с добрыми вестями.

— Он наверху, можете подниматься. Комната на вто-
ром этаже, в конце коридора.

Маленький человечек со страдальческим лицом на-
правляется к двери в глубине зала, на которую ему
указали. А хозяин не обратил внимания, какая у него
необычная походка — упругая, неслышная.

Гаринати прикрывает за собой дверь. Он находится
в узкой прихожей, куда проникает слабый свет через
квадратик матового стекла над другой дверью, напротив,
которая ведет на улицу. Прямо перед ним — лестница.
Вместо того чтобы подняться, он идет по коридору
к двери и бесшумно открывает ее. Он выходит на ули-
цу. Уоллес там, наверху, это все, что ему нужно было
знать.

Сегодня он его не упустит; он сможет доложить Бона
обо всех его передвижениях. В последние дни начальник
обоснованно выражал ему свое недовольство и презре-
ние. Бона не стал даже обсуждать с ним ликвидацию
Альбера Дюпона, лесоторговца, которую произвел вчера
«месье Андре». Отличная работа, судя по всему.

Однако его собственная работа на поверку оказалась
не такой уж плохой. Профессор действительно умер: он
видел труп. Просто у него разыгралось воображение.
Сделанный им выстрел и вправду был смертельным.

Бона будет недоволен, когда узнает (он всегда все
узнаёт, раньше или позже), что Гаринати, вместо того
чтобы следить за специальным агентом, пустился в опас-
ное предприятие: весь вечер искал по городским больни-
цам и клиникам труп Даниэля Дюпона.

Он видел покойника собственными глазами. Больше
он не совершит такой ошибки. Не позволит себе вот так,
без малейших оснований, усомниться в правоте Бона.
Будет с готовностью выполнять его приказы. Сегодня
надо повсюду, как тень, следовать за этим Уоллесом. Это
не слишком трудно.

Не так уж долго осталось: Уоллес уедет из города пер-
вым же поездом. Он сидит на краю кровати, опираясь
локтями на колени, закрыв руками лицо. Он снял ботин-
ки, которые ему жмут: он столько ходил, что ноги рас-
пухли.

Эта ночь его совсем вымотала. Он повсюду следовал
за генеральным комиссаром, который сразу же взял дело
в свои руки и пустил в ход свой авторитет. Во время ноч-
ных переездов Уоллес не раз засыпал в машине. А вот
Лоран, заполучив наконец недостающий ему труп, на-
против, воспрял духом; он проявил такую активность,
какой Уоллес не ожидал от него, в особенности начиная
с половины девятого, когда ему сообщили об убийстве
лесоторговца-миллионера.

Сам Уоллес больше ничем не занимался. Он остался
с комиссаром, потому что не получил иных распоряже-
ний.

Когда он позвонил в Бюро, трубку взял сам Фабиус.
Уоллес доложил о результатах командировки и спросил,
нельзя ли ему вернуться на прежнее место. Он просто
хотел опередить события: после этой неудачи его бы все
равно не оставили на таком ответственном участке рабо-
ты. Следователям он на данный момент не нужен, по-
этому утром можно вернуться в столицу.

Он и так устал, устал до предела, а в памяти то и дело
всплывают часы, минуты злополучного дня: «...а если бы
тогда я подумал о... а если бы я был...» Он гонит от себя
навязчивые мысли, нетерпеливо встряхивая головой. Все
равно ничего уже не поправишь.

Сорок три умножить на сто четырнадцать. Четыреж-
ды три — двенадцать. Четырежды четыре — шестнадцать.
Шестнадцать и один — семнадцать. Сорок три. Сорок
три. Два. Семь и три —десять. Четыре и три —семь.
Семь и один — восемь. Восемь и один — девять. Четыре.
Четыре тысячи девятьсот два. Другого выхода нет. «Че-
тыре тысячи девятьсот два... Это не дело, сынок. Сорок
девять квадратных сантиметров: а надо, понимаете ли,
минимум пятьдесят».

Один-единственный квадратный сантиметр — вот ка-
кой малости ему не хватило.

У него остается еще два миллиметра, которые он
никак не использовал. Два последних, крошечных мил-
лиметра. Два квадратных миллиметра сна... Это немного.
Серо-зеленая вода в каналах прибывает, поднимается,
выплескивается на гранитные набережные, заливает ули-
цы, наполняет город тиной и чудовищами...

Уоллес встает: если он будет сидеть тут неподвижно,
он и вправду заснет. Он хочет достать расческу из внут-
реннего кармана поджака, но руки его плохо слушаются:
взяв футляр с расческой, он роняет бумажник, из кото-
рого выпадает несколько документов. На удостоверении
личности он сфотографирован таким, каким был не-
которое время назад; он подходит к туалетному столику
и сравнивает свое отражение в зеркале с фотогра-
фией: бессонная ночь сразу состарила его и восстанови-
ла сходство. Фотографию можно не менять, надо только
отпустить усы. Нельзя сказать, что он низколобый, про-
сто у него волосы низко растут.

Убирая документы в бумажник, он не находит билета
на поезд. Он проверяет, не остался ли билет на полу
у кровати, роется в карманах, опять заглядывает в бу-
мажник. Он припоминает, что в течение дня видел билет
в бумажнике. Наверно, он выронил его, доставая деньги.
Этот билет был еще и единственным свидетельством
того, в котором часу он прибыл в город.

Во время телефонного разговора Фабиус отреагиро-
вал на происшедшее не так бурно, как опасался Уоллес.
Он даже не дослушал до конца доклад своего агента.
Шеф уже переключился на другое дело, на сей раз речь
шла о будущем преступлении, которое должно свер-
шиться сегодня вечером, и притом в самой столице —
так, по крайней мере, он считает.

Уоллес принимается за бритье. Он слышит гортанный
смех владелицы магазина — скорее раздражающий, чем
вызывающий.

— Мне скоро надо будет идти...

«Иногда бывает, что убийцу упорно ищут...» Упорно
ищут убийцу, а преступление не было совершено. Упор-
но ищут... «где-то очень далеко, а между тем достаточно
повернуть руку к себе...» Откуда эти слова?

Это не смех владелицы магазина: шум доносится от-
куда-то снизу — вероятно, из кафе.

Антуан очень доволен своей шуткой. Он осматривает-
ся кругом, желая убедиться, что все присутствующие ее
оценили. Один только аптекарь не рассмеялся. Он гово-
рит:

— Глупость какая-то. Не понимаю, почему снег не
может пойти в октябре.

Но тут Антуан заглядывает в газету, которую читает
один из моряков, видит там заголовок и восклицает:

— Ну, что я говорил?

— А что ты говорил? — спрашивает аптекарь.

— Эй, хозяин, что я вам говорил? Умер Альбер Дюпон!
Вот взгляни и убедись, что его зовут Альбер и что он
умер!

Антуан берет у моряка газету и поверх стойки протя-
гивает ее хозяину. Хозяин, не говоря ни слова, принима-
ется читать заметку: «Возвращаясь домой пешком, как
он обычно делал по вечерам...»

— Ну,— говорит Антуан,— так кто был прав?

Хозяин не отвечает; он невозмутимо продолжает чте-
ние. Остальные возобновили разговор о ранних холодах.
Антуан нетерпеливо повторяет:

— Ну что?

— А то,— говорит хозяин,— что сначала надо дочи-
тать до конца, а уж потом ухмыляться. Это совсем другая
история, не та, что вчера. Эта история случилась вчера
вечером, а та, вчерашняя,—позавчера. И потом, этого
типа не грабитель застрелил, а сбила машина, которую
занесло. «...Водитель фургона развернулся и скрылся
в направлении порта...» Почитай, вместо того чтобы
чушь пороть. Плохо 'твое дело, если ты уже путаешь вче-
ра и сегодня.

Он отдает газету и собирает грязные стаканы.

— По-твоему,— говорит Антуан,— у нас каждый ве-
чер убивают по человеку с фамилией Дюпон?

— На ярмарке столько ослов...— наставительно заме-
чает пьяница.

Побрившись, Уоллес спускается в кафе выпить чашку
горячего кофе. Сейчас кофе уже должны подавать. Пер-
вый, кого он видит в зале,—любитель загадок, чей во-
прос он безуспешно пытался вспомнить сегодня ночью:
«Какое животное утром...»

— Добрый день,— весело улыбаясь, говорит пьяница.

— Добрый день,— отвечает Уоллес.— Хозяин, чашку
черного кофе.

Немного позже, когда он сидит за столом и пьет
кофе, пьяница подходит к нему и пытается завязать раз-
говор. Уоллес не выдерживает и спрашивает у него:

— Про что была вчерашняя загадка? Какое животное...
Обрадованный пьяница усаживается напротив и роет-
ся в воспоминаниях. Какое животное... И вдруг он, про-
сияв, подмигивает и с чрезвычайно хитрым видом про-
износит:

— Какое это животное: черное, летучее и с шестью
лапами?

— Нет,— говорит Уоллес,— это было что-то другое.

Хозяин протирает стол. Он пожимает плечами. Быва-
ют же люди, которым время девать некуда.

Но его настораживает любезный тон, по-видимому
привычный для этого клиента. Добропорядочные граж-
дане не останавливаются в таких скромных заведениях
без какой-нибудь неприглядной причины. Если бы он
экономил деньги, то не стал бы снимать комнату, чтобы
потом уйти на всю ночь. И зачем ему вчера звонил этот
тип из комиссариата?

— Я хозяин.

— Ах, это вы! Это вы рассказали полицейскому инс-
пектору какую-то чушь о том, что у профессора Дюпона
якобы есть сын?

— Ничего я ему не рассказывал. Я сказал, что ко мне
иногда приходила выпить у стойки компания молодых
людей, что они были разного возраста — некоторые на-
столько молодые, что могли бы быть сыновьями этому
Дюпону...

— Вы говорили, что у него был сын?

— Да не знаю я ни про каких его сыновей!

— Ладно. Я хочу поговорить с хозяином.

— Я хозяин.

— Ах, это вы! Это вы рассказали полицейскому инс-
пектору какую-то чушь о том, что у профессора Дюпона
якобы есть сын?

— Ничего я ему не рассказывал.

— Вы говорили, что у него был сын?

— Да не знаю я ни про каких его сыновей! Я сказал
только, что ко мне приходила выпить у стойки компания
молодых людей разного возраста.

— Это вы рассказали эту чушь или хозяин?
— Я хозяин.

— Это вы, молодые люди чушь, профессор у стойки?

— Я хозяин!

— Ладно. Я хочу как следует сына, и так давно, яко-
бы молодой умершая странным образом...

— Я хозяин. Я хозяин. Я хозяин... хозяин я... хозя-
ин... хозяин...

В мутной воде аквариума неуловимо мелькают тени.
Хозяин неподвижно застыл на месте. Массивная верхняя
часть туловища опирается на широко расставленные
руки; ладони ухватились за край стойки; в наклоне голо-
вы чувствуется что-то недоброе, рот чуть скривился,
взгляд пустой. Вокруг него привычные призраки танцу-
ют вальс, словно мотыльки, вертящиеся у абажура, слов-
но пылинки в солнечном луче, словно кораблики, зате-
рянные в море, баюкающие на волнах свой бесценный
груз, старые бочки, дохлую рыбу, блоки и снасти, баке-
ны, черствый хлеб, ножи и людей.

I

Словно никто ни-
чего не слышал.
Сирена издала второй, резкий и про-
тяжный гудок, за которым с оглуши-
тельной яростью — бесцельной и, стало
быть, безрезультатной — последовали
три коротких свистка. Как и в первый
раз, никто не вскрикнул и не отступил
назад, ни один мускул не дрогнул на

лицах.

Выстроившиеся в ряд неподвижные,
параллельно устремленные взгляды —
напряженные, почти тревожные — пы-
тались преодолеть, перебороть ту диа-
гональ, то пространство, которое еще
отделяло их от цели. Все головы были

обращены в одну и ту же сторону. По-
следняя, густая и безмолвная, струя
пара образовала в воздухе над ними
султан, который тут же растаял.

Чуть в стороне, позади только что
возникшего дымного облака, стоял
пассажир, не принимавший участия
в общем ожидании. Гул сирены не
смог нарушить ни его отрешенности,
ни страстной целеустремленности тех,
кто был рядом. Он стоял, напрягшись, как и они, всем
телом,— глаза его были опущены.

Эту историю ему часто рассказывали. Когда-то в дет-
стве — двадцать пять, а может, тридцать лет назад —
у него была большая картонная коробка из-под обуви,
в которую он складывал свою коллекцию веревочек. Он
не хранил что попало, отбраковывая некачественные,
а также чересчур потертые, истрепанные и дряблые об-
разцы. Он отвергал и слишком короткие обрезки, кото-
рые нельзя было употребить на что-нибудь стоящее.

Данный же экземпляр, несомненно, подходил. Это
была тонкая пеньковая веревочка, в прекрасном состоя-
нии, аккуратно свернутая в форме восьмерки и туго стя-
нутая посередине несколькими дополнительными витка-
ми. Скорее всего, она была приличной длины — по
меньшей мере метр или даже два. Кто-то наверняка
обронил ее по оплошности, после того как смотал, имея
в виду дальнейшее использование... или же коллекцио-
нирование.

Матиас наклонился за ней. Выпрямляясь, он заметил
в нескольких шагах справа от себя девочку лет семи-
восьми, которая с серьезным видом спокойно глядела
на него широко раскрытыми глазами. Он изобразил на
лице подобие улыбки, но девочка не стала отвечать ему,
и только несколько секунд спустя он увидел, как она
переводит взгляд на моток веревки, который он держал
в руке на уровне груди. Более тщательный осмотр не ра-
зочаровал его: это была прекрасная находка — матово-
блестящая, с ровными, тонко скрученными волокнами,
по всей видимости, очень прочная.

На мгновение ему показалось, что он узнал ее, как
вещь, которую когда-то давно потерял. Должно быть,
точно такая же веревочка уже заняла важное место в его
мыслях. Может, она была вместе с остальными в обув-
ной коробке? В памяти сразу возник бескрайний свет
дождливого пейзажа, где на первый взгляд ни одна вере-
вочка не фигурировала.
Оставалось лишь положить ее в карман. Но, едва на-
чав совершать это действие, он застыл в нерешительно-
сти, глядя на свою еще полусогнутую руку. Он увидел,
что ногти на ней слишком длинные, о чем знал и рань-
ше. Кроме того, он заметил, что, отрастая, они приняли
чересчур заостренную форму — он, разумеется, подстри-
гал их совсем иначе.

Девочка по-прежнему глядела в его сторону. Однако
было сложно определить, смотрит ли она на него или на
что-то вдали, а может, и вовсе ни на что; казалось, глаза
ее слишком широко открыты, чтобы смотреть на какой-
то отдельный предмет — разве что очень больших разме-
ров. Должно быть, она просто смотрела на море.

Матиас опустил руку. Внезапно двигатели останови-
лись. Вибрация сразу же прекратилась, а вместе с ней
прекратился и тот глубинный шум, который сопровож-
дал движение корабля с момента отплытия. Все пасса-
жиры молча и неподвижно столпились на переполнен-
ной палубе, откуда предстояла высадка на берег. Заранее
приготовившись к выходу, почти все они держали в ру-
ках багаж. Все лица были обращены влево, все взгляды
прикованы к верхней площадке пристани, на которой
так же молча и неподвижно тесной группой стояли де-
сятка два человек, отыскивая глазами знакомых среди
толпы на маленьком пароходе. Выражение лиц с той
и с другой стороны было одинаковым: напряженным,
почти тревожным, до странности единообразным и за-
стывшим.

Пароход шел по инерции, под шелест взрезаемой
и скользящей вдоль его корпуса воды. Сзади, по левому
борту, чуть обгоняя корабль, вдоль пристани медленно
пролетела серая чайка; не совершая ни малейшего дви-
жения, она спланировала на уровне пассажирского
трапа, склонив голову набок, так, чтобы одним своим
глазом — круглым, бездушным и пустым — наблюдать,
что происходит внизу.

Раздался звонок, напоминающий по тембру элект-
рический. Двигатели вновь заработали. Корабль начал
описывать дугу, осторожно приближаясь к пристани.
Вдоль другого его борта быстро проносился берег: чер-
но-белые полосы приземистого маяка, полуразрушен-
ный форт, портовые шлюзы, ряды домов вдоль набереж-
ной.

— Сегодня вовремя,— послышался чей-то голос.
И кто-то поправил: «Почти». Возможно, это был один
и тот же человек.

Матиас проверил время. Переправа заняла всего три
часа. Электрический звонок раздался снова; затем, через
несколько секунд, еще раз. Серая чайка, совершенно
такая же, как первая, пролетела в том же самом направ-
лении, так же медленно, не шевеля крыльями, она про-
следовала по той же горизонтальной траектории: тот же
легкий поворот головы, склоненный клюв, направлен-
ный в сторону, неподвижный взгляд вниз.

Могло показаться, что корабль стоит на месте, нику-
да не двигаясь. Тем не менее сзади слышался шум винта,
яростно перемалывающего лопастями воду. Совсем уже
близкая, пристань возвышалась теперь над палубой на
несколько метров: наверное, был отлив. Нижняя часть
пологого спуска, служившего причалом, была более
гладкой, отполированной водой и наполовину покрытой
зеленоватыми мхами. Присмотревшись внимательнее,
можно было заметить, как почти неуловимо приближа-
ется каменный край пристани.

Каменный край — острое, скошенное ребро, образо-
ванное пересечением двух перпендикулярных плоско-
стей: вертикальной стенки, уходящей прямо к набереж-
ной, и причального откоса, восходящего к гребню
мола,—своим верхним концом достигает гребня мола
и переходит в горизонтальную линию, уходящую прямо
к набережной.

По обеим сторонам этой главной оси от набережной,
еще более удаляемой эффектом перспективы, отходит
пучок параллельных линий, которые благодаря яркому
утреннему свету очень четко разграничивают между
собой ряд последовательно расположенных, вытянутых
горизонтальных и вертикальных граней: верхнюю плос-
кость массивного парапета, защищающего проход со
стороны моря; внутреннюю стенку парапета; дорогу,
идущую по гребню мола; неогражденную боковую стену,
омываемую водами порта. Две вертикальные грани нахо-
дятся в тени, а две остальные ярко освещены солнцем:
это верхняя плоскость парапета во всю ее ширину и до-
рога, если не считать узкой темной полоски — тени от
парапета. Теоретически в водах порта можно увидеть
еще и перевернутое изображение всего ансамбля, а на
водной поверхности — все в той же последовательности
параллельных линий — тень, отбрасываемую высокой
вертикальной стеной, уходящей прямо к набережной.

Ближе к оконечности пристани конструкция услож-
няется, дорога раздваивается: со стороны парапета к ма-
яку ведет более узкий проход, а слева откос причала
спускается прямо к воде. Именно этот наклонный и ви-
димый лишь сбоку прямоугольник притягивает к себе
все взоры; тень от продольной стены делит его по диа-
гонали на два приятных глазу треугольника — темный
и светлый.

Остальные плоскости видны нечетко. Воды порта не
так спокойны, чтобы в них можно было разглядеть отра-
жение мола. Его тень тоже представляет собой весьма
расплывчатую полосу, очертания которой беспрестанно
нарушаются плавным покачиванием водной поверхно-
сти. Что касается тени парапета на дороге, то она почти
сливается с отбрасывающей ее вертикальной гранью.
Впрочем, и дорога, и парапет заняты расставленными
для просушки сетями, пустыми ящиками и большими
плетеными корзинами — вершами для омаров и лан-
густов, корзинками для устриц, ловушками~для крабов.
Через эти нагромождения с трудом пробирается толпа
людей, пришедших встречать пароход.

Сам же пароход во время отлива располагается так
низко, что с палубы невозможно разглядеть ничего, кро-
ме уходящей прямо к набережной отвесной стены мола,
другой конец которой неподалеку от маяка обрывает
причальный спуск (пологий склон, подножие которого
завершается поверхностью более гладкой, отполирован-
ной водой и наполовину покрытой зеленоватыми мха-
ми), находящийся все на том же расстоянии, как будто
корабль стоит на месте, никуда не двигаясь.

Однако, присмотревшись внимательнее, можно было
заметить, как неуловимо приближается каменный край
пристани.

Утреннее солнце, как обычно, подернутое легкой
дымкой, лишь слегка обозначило тени, которые, однако,
достаточно ясно разделяли склон на две симметричные
части — одну потемнее, другую посветлее, так что один
из их острых клювов был направлен вниз, к подножию
причального спуска, по откосу которого поднималась
и плескалась среди водорослей вода.

Пароходик и сам продвигался к возникающему из
темноты каменному треугольнику наискось, да к тому же
так медленно, что, казалось, он вот-вот совсем остано-
вится.

В укромном углу возле причального спуска размерен-
но и ровно — несмотря на легкие колебания амплитуды
и ритма, заметные для глаза, но не превышавшие десят-
ка сантиметров или двух-трех секунд,— то поднималось,
то опускалось море. В нижней части наклонной плоско-
сти вода попеременно то скрывала, то вновь обнажала
толстые пучки зеленых водорослей. Время от времени,
с несомненной регулярностью, периоды которой, впро-
чем, плохо поддавались вычислению, это убаюкивающее
покачивание нарушалось волной посильнее: две водные
массы, идущие навстречу друг другу, сталкивались,
всплеснув как пощечина, и несколько пенных брызг у
стены взметались немного выше.

Борт судна по-прежнему двигался параллельно краю
причала; расстояние, которое их разделяло, мало-помалу
все-таки сокращалось по мере того, как продолжа-
лось — во всяком случае должно было продолжаться —
его поступательное движение вдоль пристани. Матиас
попытался найти какой-нибудь ориентир. В углу возле
причального спуска, у бурой каменной стены, поднима-
лась и опускалась вода. На таком удалении от берега на
ее поверхности не виднелось тех мелких остатков мусо-
ра, которые загрязняют порты, оседая на дне. Водо-
росли, покрывающие нижнюю часть причального спус-
ка,— то поднимаемые, то вновь опускаемые волной,—
были свежими и блестящими, как будто выросли в мор-
ских глубинах; должно быть, им не приходилось надолго
оставаться на открытом воздухе. Каждая небольшая вол-
на увлекала за собой вверх свободные концы стеблей,
а затем сразу же возвращала обратно на залитые водой
камни, бросая их, как груду безвольно поникших спутан-
ных лент, тянущихся в сторону пологого склона. Время
от времени вода приливала немного сильнее, затопляя
склон чуть выше, а затем скатывалась с него, оставляя
в выемке между камнями крохотную сверкающую лужи-
цу, в которой несколько секунд отражалось небо, а по-
том она сразу высыхала.

Наконец на дальней от себя вертикальной стене Ма-
тиас выбрал знак в форме восьмерки, выдолбленный
достаточно отчетливо, чтобы служить ориентиром. Эта
отметина находилась как раз напротив него, то есть в че-
тырех-пяти метрах слева от той точки, где склон причала
выходит из воды. Внезапный подъем волны скрыл ее
из виду. Через три секунды, когда Матиас снова увидел
место, с которого он старался не спускать глаз, у него
уже не было полной уверенности в том, что он узнает
замеченный им рисунок; на камне были всякие другие
неровности, так же похожие и одновременно совсем не
похожие на те два маленьких, соединенных друг с дру-
гом кружочка, вид которых он запомнил.

Вдруг что-то упало с вершины мола и осталось на
поверхности воды: это был бумажный комок, по цвету
напоминающий пачку обычных сигарет. В укромном
углу уровень воды поднимался, в то время как с наклон-
ной плоскости спуска откатывалась волна посильнее. Их
очередное столкновение пришлось как раз на шарик
синей бумаги, который погрузился в воду, всплеснув,
как пощечина; у вертикальной стены взметнулись не-
сколько пенных брызг, а пучки водорослей вновь скры-
лись в мощной волне, которая затем добралась и до впа-
динки, выщербленной в каменной кладке.

Волна сразу отхлынула; мягкие водоросли распласта-
лись на мокром камне, протянувшись вдоль него, в сто-
рону пологого склона. Внутри светлого треугольника
в маленькой лужице отражалось небо.

Но еще прежде, чем она успела окончательно высох-
нуть, сверкание лужицы внезапно померкло, как будто
на нее легла тень какой-то большой птицы. Матиас по-
смотрел наверх. Серая чайка, подлетевшая сзади, снова
так же невозмутимо и медленно начала описывать в воз-
духе ту же горизонтальную траекторию: концы ее непо-
движных крыльев были слегка опущены, голова повер-
нута вправо, круглый глаз устремлен на воду — или даже
на корабль, а может, и вовсе ни на что.

Но если тень, промелькнувшая над лужицей, и была
тенью чайки, то во всяком случае не этой, судя по их
взаимному расположению.

Внутри светлого треугольника ямка на дороге подсох-
ла. У нижнего края причала вода, поднимаясь, выбрасы-
вала водоросли наверх. В четырех-пяти метрах левее Ма-
тиас заметил выдолбленный знак в форме восьмерки.

Это была лежащая восьмерка: два одинаковых кружка
диаметром чуть менее десяти сантиметров соприкаса-
лись друг с другом боками. В центре этой восьмерки
виднелось красноватое утолщение, похожее на ржавый
стержень, оставшийся от железного болта. Два кружка
по обеим сторонам от него, вероятно, со временем были
выдолблены на камне кольцом, которое крепилось к сте-
не вертикально при помощи болта и во время отлива
свободно раскачивалось волной то вправо, то влево.
Очевидно, к этому кольцу когда-то привязывали канаты,
чтобы пришвартовать корабль к причалу.

Но кольцо было расположено так низко, что навер-
няка почти всегда оказывалось под водой — иногда даже
на глубине нескольких метров. С другой стороны, его
скромные размеры, казалось, не соответствовали толщи-
не обычно используемых канатов даже для швартовки
маленьких рыбацких лодок. К нему можно было привя-
зывать разве что прочные бечевочки. Повернувшись на
девяносто градусов, Матиас перевел взгляд на толпу пас-
сажиров, а затем опустил глаза, уставившись на кора-
бельную палубу. Эту историю ему часто рассказывали.
Был дождливый день; его оставили дома одного; вместо
того чтобы делать на завтра домашнее задание по ариф-
метике, весь день он провел у окна, выходящего во двор,
рисуя морскую птицу, которая села на один из столбов
ограды в конце сада.

Был дождливый день — казалось бы, такой же, как
все дождливые дни. Он сидел лицом к окну за массив-
ным столом, задвинутым в оконную нишу, подложив
на стул две толстые книги, чтобы было удобней писать.
В комнате, наверное, было очень темно; должно быть,
свет падал только на полированную дубовую крышку
стола, которая — хотя и едва заметно — блестела. Един-
ственным по-настоящему светлым пятном была лишь
белая страница тетради и еще, вероятно, лицо мальчика,
а может, даже и его руки. Он сидел на двух словарях —
по-видимому, уже несколько часов. Он почти закончил
рисунок.

В комнате было очень темно. За окном шел дождь.
Большая чайка неподвижно сидела на столбе. Он не
видел, как она прилетела. Не знал, как долго она там
сидит. Обычно они не подлетали так близко к дому даже
в самую плохую погоду, хотя от сада до моря было всего
метров триста голых холмистых лугов, которые волнами
подходили к полукруглому вырезу залива, граничащего
слева с подножием скалистого обрыва. Эта часть сада
представляла собой не что иное, как квадратный участок
луга, где каждый год высаживали картофель; его обнесли
(чтобы не заходили овцы) проволочной оградой, укреп-
ленной на деревянных кольях. Чрезмерная толщина этих
кольев свидетельствовала о том, что они не предназначе-
ны для подобных целей. Тот, что возвышался в конце
центральной дорожки, был еще массивней, чем все
остальные, хотя на нем висела легкая решетчатая калит-
ка; это был столб цилиндрической формы — грубо оте-
санный ствол сосны, почти плоская верхушка которого
(в полутора метрах от земли) была для этой чайки иде-
альным насестом. Птица сидела в профиль, повернув
голову в сторону ограды, одним глазом глядя на море,
а другим — на дом.

В это время года на квадратном участке сада между
домом и оградой не оставалось, по сути, никакой зеле-
ни, кроме нескольких чахлых запоздалых сорняков,
пробивающихся сквозь ковер пожухлой травы, которая
уже многие дни гнила под дождем.

Погода стояла тихая, ни ветерка. Моросил мелкий,
слабый дождик, который застил горизонт, однако на
близком расстоянии видимость из-за него не ухудши-
лась. Напротив, казалось даже, что в этом промытом
воздухе самые близкие предметы обретали дополнитель-
ный блеск — особенно если они были такими светлыми,
как чайка. Он изобразил не только контуры ее тела, сло-
женное серое крыло, единственную лапу (за . которой
пряталась вторая, в точности такая же) и белую голову
с круглым глазом, но и кривой разрез клюва с загнутым
кончиком, рисунок хвостового оперения, а также опере-
ния по краю крыла и даже чешуйчатый орнамент на
лапе.

Он рисовал на очень гладкой бумаге твердым и очень
остро заточенным карандашом, почти без нажима, что-
бы не оставлять следов на следующих страницах тетради.
У него получалась четкая черная линия, которую ни-
когда не приходилось стирать — настолько тщательно он
старался воспроизвести оригинал. Склонив голову над
рисунком, положив локти на дубовый стол, он уже начи-
нал чувствовать усталость от того, что так долго сидит,
свесив ноги, на таком неудобном сиденье. Но двигаться
ему не хотелось.
Позади него, в доме, было пусто и темно. Комнаты,
располагавшиеся в ближней части дома, у дороги, были
еще темнее, чем остальные — за исключением утренних
часов, когда их освещало солнце. Однако в комнату, где
он рисовал, свет проникал только через это единствен-
ное окно: маленькое, квадратное, глубоко посаженное
в толще стены; мрачные обои; тесно поставленная высо-
кая, массивная мебель из мореного дерева. Там было
по меньшей мере три огромных шкафа, два из которых
стояли вплотную друг к другу напротив двери, выходя-
щей в коридор. В третьем из них на нижней полке в пра-
вом углу как раз и находилась обувная коробка, куда он
складывал свою коллекцию веревочек.

В укромном углу у подножия причала уровень воды
то поднимался, то опускался. Быстро размокший комок
синей бумаги наполовину расправился и плавал в воде,
в нескольких сантиметрах от поверхности. Теперь он
стал больше похож на обертку от пачки обычных сига-
рет. Она следовала движению воды, но поднималась
и опускалась по одной и той же вертикальной оси — не
приближаясь к стене и не удаляясь от нее, не перемеща-
ясь ни вправо, ни влево. Матиас без труда мог охаракте-
ризовать ее положение, поскольку видел ее как раз в той
стороне, где находился знак в форме восьмерки, выдолб-
ленный в камне.

Едва успев сделать это наблюдение, примерно в метре
от этого знака и на той же высоте он заметил второй ри-
сунок в форме лежащей восьмерки — два соединенных
боками кружка, между которыми виднелось такое же
красноватое утолщение, похожее на обломок железного
стержня. Стало быть, колец, оставивших здесь свои от-
печатки, было два. То, которое ближе к причальному
спуску, тут же исчезло, накрытое волной. Вслед за ним
под водой скрылось и второе.

Вода, опустившаяся у вертикальной стены, снова
устремилась вперед, навстречу волне, откатывающейся
со склона; небольшой конусообразный фонтанчик
взвился к небу, всплеснув, как пощечина, вокруг рассы-
пались брызги; затем все успокоилось. Матиас поискал
глазами обрывок сигаретной пачки, гадая, в каком имен-
но месте она должна всплыть. Он сидит лицом к окну за
массивным столом, задвинутым в оконную нишу.

Окно почти квадратное — метр в ширину и чуть боль-
ше в высоту,— четыре одинаковых стекла, ни штор, ни
занавески. Идет дождь. Моря не видно, хотя оно совсем
близко. Снаружи полно света, однако его хватает лишь
на то, чтобы поблескивала — едва-едва — полированная
крышка стола. В остальной части комнаты совсем темно,
так как, несмотря на то что она довольно просторная,
в ней только это — одно-единственное — окошко, кото-
рое к тому же расположено в углублении, потому что
стена очень толстая. Квадратный стол из мореного дуба
наполовину задвинут в оконную нишу. Белые страницы
тетради, лежащей на столе параллельно его краю, явля-
ются единственным светлым пятном, если не считать
расположенных над ним четырех прямоугольников по-
больше — четырех оконных стекол, за которыми виден
лишь туман, скрывающий весь пейзаж.

Он сидит на массивном стуле, подложив под себя два
словаря. Он рисует. Рисует большую серо-белую чайку,
из разряда крупных. Птица сидит в профиль, повернув
голову вправо. Можно различить и кривой разрез ее
клюва, и его загнутый кончик, и рисунок хвостового
оперения, а также оперения по краю крыла, и даже че-
шуйчатый орнамент на лапе. Тем не менее кажется, буд-
то в ней чего-то не хватает.

В рисунке чего-то не хватало, трудно даже опреде-
лить, чего именно. Однако Матиасу пришло в голову,
что что-то не так или чего-то не хватает. Он почувство-
вал, что в правой руке вместо карандаша держит моток
прочной веревки, который только что подобрал с палубы
парохода. Он посмотрел на группу стоящих перед ним
пассажиров, как будто надеялся, что обнаружит среди
них владельца веревочки, который с улыбкой подойдет
к нему и потребует свою собственность назад. Но никта
не обратил внимания ни на него самого, ни на его на-
ходку; все повернулись к нему спиной. У девочки, стояв-
шей чуть поодаль, вид был такой же отрешенный. Она
стояла прислонясь к одной из железных опор, поддер-
живающих угол верхней палубы. Руки ее были сложены
за спиной, в ложбинке поясницы, ноги напряжены
и слегка расставлены, голова касалась железной колон-
ны; но даже в таком застывшем положении девочка
сохраняла изящество. На ее лице отражалась доверчивая
и в то же время вдумчивая кротость, которая, по общему
представлению, свойственна хорошим ученицам. С тех
пор как Матиас впервые ее заметил, она стояла все в той
же позе, смотрела все в ту же сторону, туда, где недавно
было море, а теперь возвышалась — уже совсем близко —
вертикальная стена пристани.

Матиас сунул веревочку в карман куртки на овечьем
меху. И тут он увидел свою правую, свободную руку,
ногти на которой были слишком длинные и заострен-
ные. Чтобы чем-то ее занять, он взялся за небольшой
чемоданчик, который до этого держал в левой руке. Че-
модан был обычного фасона, но выглядел прочным
и потому внушительным: он был сделан из очень жест-
кой, бурой с красноватым отливом «фибры», цвет твер-
дых уголков был темнее — что-то между темно-корич-
невым и шоколадным. Ручка на двух металлических
кольцах была из более мягкого материала, который, долж-
но быть, имитировал кожу. Замок, крепления крыш-
ки, большие заклепки — по три на каждом из восьми
углов чемодана,— а также кольца, на которых висела
ручка, с виду были похожи на медные, но небольшая
потертость на четырех нижних заклепках выдавала их
истинное происхождение — они были сделаны из белого
металла, слегка покрытого медью. Очевидно, что осталь-
ные двадцать заклепок были такими же, и прочие метал-
лические части, разумеется,— тоже.

Внутренняя подкладка была из набивного кретона,
рисунок которого только на первый взгляд мог показать-
ся обычным для такого рода тканей, встречающихся
в женских или девичьих дорожных сумочках: вместо
букетиков и цветочков дно чемодана было усыпано
миниатюрными куколками, какие можно увидеть на
шторках в детских комнатах. Но если не вглядываться,
ничего не различишь — только яркие пятнышки, испещ-
ряющие кремовую ткань,— они вполне могли бы сойти
за цветочные букетики. В чемодане лежали среднего
формата ежедневник, несколько рекламных проспектов
и восемьдесят девять наручных часов, которые серия-
ми по десять штук были нанизаны на девять прямо-
угольных картонок — на одной из них имелась пустую-
щая ячейка.

В это самое утро, перед тем как сесть на корабль,
Матиасу уже удалось продать первую пару. Хотя эти
часы были из самой дешевой серии — по сто пятнадцать
крон,— которая не приносила ему большого дохода, он
упорно старался расценивать сей почин как благое пред-
знаменование. На этом острове, где он родился, где лич-
но был знаком со многими семьями — и где, несмотря на
то, что у него была плохая память на лица, благодаря
собранным накануне сведениям он, по крайней мере
без труда, мог прикинуться человеком, который хочет
возобновить связь со своим прошлым,— у него был шанс
за несколько часов сбыть большую часть своего товара.
И хотя около четырех пополудни ему непременно надо
было сесть на обратный пароход, у него даже имелся
шанс (физически это было осуществимо) за это короткое
время продать все, что он с собой привез. Впрочем, он
не был ограничен содержимым чемоданчика: иногда ему
приходилось принимать заказы, а затем отправлять товар
наложенным платежом.

Но даже если ограничиться продажей тех девяноста
пар часов, которые он .вез с собой, можно было получить
приличные комиссионные: десять по сто пятнадцать
крон — то есть тысяча сто пятьдесят; десять по сто три-
дцать — тысяча триста, две тысячи четыреста пятьдесят;
десять по сто пятьдесят, из которых четыре пары были
снабжены особым браслетом, что давало еще пять крон
дополнительно... Для упрощения расчетов Матиас при-
нял в качестве средней цены за штуку двести крон;
на прошлой неделе он подсчитал точную сумму выручки
за схожий по составу набор, и цифра двести вполне
подходила для приблизительных вычислений. Таким
образом, у него было товара на восемнадцать тысяч
крон. Его прибыль без вычетов варьировалась от двадца-
ти шести до тридцати восьми процентов; если за среднее
принять тридцать процентов,—трижды восемь —два-
дцать четыре, трижды один — три, три плюс два —пять,—
получалось больше пяти тысяч крон, то есть в действи-
тельности доход за целую неделю работы — причем усерд-
ной работы — в обычных условиях. Частные расходы на
пароход туда и обратно составляли всего шестьдесят
крон, которыми вполне можно было пренебречь.

Только надежда на столь баснословные барыши мог-
ла заставить Матиаса пуститься в это путешествие, не
предусмотренное его планами исследования рынка;
на самом деле две трехчасовые поездки морем ради по-
сещения острова таких скромных размеров —от силы
две тысячи жителей,— куда его не влекло ничто иное:
ни друзья детства, ни какие бы то ни было воспомина-
ния,— были слишком обременительны и связаны с не-
оправданной потерей времени. Дома на острове были
так похожи друг на друга, что у Матиаса даже не было
уверенности, узнает ли он среди них тот, где родился
(если это было действительно там) и где провел почти
все свое детство.

Его уверяли, что за тридцать лет на острове ничего не
изменилось, но порой бывает достаточно пристроить
к коньку крыши еще один скат или подновить фасад,
чтобы дом стал неузнаваемым. Но даже если предполо-
жить, что все до мельчайших деталей осталось таким,
каким было до того, как он отсюда уехал, приходилось
еще считаться с расплывчатостью и неточностью его
собственных воспоминаний, к которым он, по опыту,
давно научился относиться с недоверием. Но еще
больше, чем реальных изменений в обстановке или не-
ясностей — которых, впрочем, было так много, что это
в большинстве случаев мешало нарисовать мысленный
образ,— ему следовало остерегаться точных, но ложных
представлений, которые то тут, то там могли вытеснять
былые камни и былые земли.

В конечном счете все дома на острове были похожи
друг на друга: низкая дверь, с двумя квадратными окош-
ками по бокам, и то же самое с другой стороны дома.
От двери к двери дом был разрезан пополам вымощен-
ным плиткой коридором, который разделял четыре по-
мещения на две симметричные группы: с одной сто-
роны — кухня и спальня, с другой — вторая спальня
и запасная комната, которая служила то гостиной, то
столовой для особо торжественных случаев, а то и своего
рода кладовкой. Кухня и спальня в ближней части дома,
со стороны дороги, были освещены солнцем по утрам;
стало быть, их окна были обращены на восток. Две дру-
гие комнаты, в дальней части дома, окнами выходили
непосредственно на скалистый обрыв —триста метров
голых холмистых лугов, которые справа волнами подхо-
дили к полукруглому вырезу залива. Зимние дожди и за-
падные ветры нещадно били в окна; и только в тихую
погоду можно было оставить ставни открытыми. Весь
день он провел, устроившись за массивным столом, за-
двинутым в оконную нишу, и рисуя морскую птицу, ко-
торая села на один из столбов ограды в конце сада.

Ни расположение, ни ориентация местности не были
достаточны для ее определения. Что же касается скалис-
тых обрывов, вокруг всего острова они были одинаковы-
ми, равно как и на побережье с противоположной сторо-
ны. Волны холмистых лугов и полукруглые заливы были
похожи, точно камешки гальки вдоль пляжей или серые
чайки между собой.

К счастью, Матиаса это мало заботило. Он не соби-
рался разыскивать ни дом на краю холмистых лугов, ни
птицу на столбе. Накануне он аккуратнейшим образом
собрал сведения о позабытой им топографии острова
и его жителях только ради того, чтобы определить наи-
более удобный круговой маршрут и уяснить, с чего сле-
дует начать разговор, чтобы быть принятым в тех домах,
возвращение в которые, как предполагалось, доставляло
ему столь понятное удовольствие. Дополнительное же
усилие в проявлении сердечных чувств, и в особенности
воображения, которого требовало данное предприятие,
могло принести необычайно большое вознаграждение
в форме пяти тысяч крон прибыли, которое он рассчи-
тывал получить.

Эти деньги были ему очень нужны. Вот уже около
трех месяцев уровень продаж оставался ниже нормы;
если дела не поправятся, в ближайшее время ему при-
дется сбыть весь свой товар по низким ценам — может
быть, даже в убыток — и подыскивать себе новую работу.
Среди представлявшихся ему выходов из такого поло-
жения весьма значительное место занимало непосред-
ственное исследование рынка на этом маленьком остро-
ве. Восемнадцать тысяч крон наличными в данный мо-
мент значили гораздо больше, чем тридцатипроцентная
доля, которую он получал в качестве прибыли: он не
станет сразу же покупать вместо проданных новую
партию часов, и таким образом эта сумма позволит ему
переждать до лучших времен. И если этот приоритетный
участок не сразу оказался включенным в его рабочие
планы, то, конечно же, лишь потому, что он хотел со-
хранить его на черный день, предвидя, что наступят
трудные времена. Теперь же обстоятельства вынуждали
его совершить это путешествие, которое, как и следова-
ло ожидать, оказалось связанным с многочисленными
трудностями.

Пароход отправлялся в семь утра, поэтому Матиасу
пришлось встать раньше обычного. На автобусе или
по местной железной дороге он почти всегда выезжал
из города около восьми. Кроме того, он жил совсем
рядом с вокзалом, но очень далеко от порта, и туда не
шел ни один городской автобус. С тем же успехом мож-
но было проделать весь путь пешком.

В этот утренний час в квартале Сен-Жак было без-
людно. Проходя по небольшой улочке, которую Матиас
счел короткой дорогой, он как будто услышал стон —
довольно слабый, но раздавшийся, казалось, так близко,
что он обернулся. Рядом не было ни души; и впереди,
и позади него улочка была пуста. Он собирался уже
продолжить свой путь, как вдруг над самым его ухом
отчетливо раздался второй точно такой же стон. В этот
миг справа от себя, на расстоянии вытянутой руки, он
увидел окно первого этажа, в котором горела лампа, хотя
на улице было уже совсем светло и дневной свет мог
беспрепятственно проникать внутрь сквозь простую тю-
левую занавеску, висевшую за оконными стеклами. Ком-
ната и в самом деле казалась скорее просторной, а един-
ственное окно в ней было весьма небольшим — метр
в ширину и чуть больше в высоту; такое окно с четырьмя
одинаковыми, почти квадратными стеклами подошло бы
скорее для какой-нибудь фермы, чем для этого город-
ского здания. Внутреннюю обстановку было трудно раз-
глядеть из-за складок на занавеске. Можно было увидеть
лишь то, что ярко освещалось электрическим светом
в глубине комнаты: ламповый абажур, в виде усеченного
конуса — ночник,— и более расплывчатые очертания не-
прибранной кровати. Виднелся силуэт слегка наклонив-
шегося над кроватью мужчины, с поднятой к потолку
рукой.

Вся сцена пребывала в неподвижности. Несмотря на
явную незавершенность своего жеста, человек стоял за-
стыв как статуя. Под лампой на ночном столике лежал
небольшой предмет синего цвета — должно быть, пачка
сигарет.

У Матиаса не было времени ждать, что будет даль-
ше,— если предположить, что дальше должно было что-
то произойти. Он даже не мог бы поклясться, что звуки
доносились именно из этого дома; ему казалось, что они
раздались гораздо ближе и явственней, чем стоны, при-
глушенные закрытым окном. Размышляя, он спрашивал
себя, были ли это всего лишь невнятные стоны — теперь
ему казалось, что он различал слова, хотя никак не мог
вспомнить какие. По тембру голоса — в общем, прият-
ного и совсем не печального — жертвой, наверное, была
молоденькая женщина или девочка. Она стояла, присло-
нясь к одной из железных опор, поддерживающих угол
верхней палубы; руки ее были сложены за спиной,
в ложбинке поясницы, ноги напряжены и слегка рас-
ставлены, голова касалась железной стойки. Широко
раскрыв огромные глаза (в то время как остальные пас-
сажиры щурились на слепящем солнце), она по-преж-
нему глядела прямо перед собой с тем же спокойствием,
с каким недавно смотрела в глаза Матиаса.

Видя, как упорно смотрит на него эта девочка, он
поначалу подумал, что моток веревки принадлежит ей.
Возможно, она и сама их коллекционировала. Но потом
эта мысль показалась ему абсурдной; маленькие девочки
не играют в подобные игры. У мальчишек же, наоборот,
карманы всегда набиты всякой всячиной: ножами и ве-
ревочками, цепочками и колечками, и еще трубчатыми
стеблями тростника, которые они зажигают, делая вид,
будто курят сигареты.

Однако, насколько он помнил, его пристрастиям не
слишком потакали. Лучшие экземпляры, которые он
приносил домой, чаще всего тут же конфисковывались
для каких-нибудь хозяйственных нужд. А когда он про-
тестовал, все делали вид, будто не понимают, чем он так
раздосадован, «ведь они в любом случае были ему ни
к чему». Обувная коробка хранилась в самом большом
шкафу, в дальней комнате, на нижней полке; шкаф за-
пирался на ключ, и ему выдавали коробку только после
того, как он сделает все домашние задания и выучит все
уроки. Иногда ему приходилось ждать несколько дней,
прежде чем положить туда новую находку; а до тех пор
он хранил ее в правом кармане, где она соседствовала
с латунной цепочкой, которая жила там постоянно.
В таких условиях даже самая тонкая веревочка быстро
теряет часть своего блеска и чистоты; наиболее незащи-
щенные витки чернеют, волокна раскручиваются, ото-
всюду вылезают ниточки. Несомненно, что постоянное
трение о металлические звенья ускоряло износ. Случа-
лось, что после слишком долгого ожидания последняя
находка становилась уже совсем ни к чему не годной или
могла служить только для перевязывания свертков.

У Матиаса мелькнула беспокойная мысль: большин-
ство кусочков веревки, хранившихся в коробке, попада-
ли туда, минуя испытание карманом или же после всего
лишь нескольких часов пребывания в нем. Так можно ли
быть уверенным в их надежности? Очевидно, меньше,
чем в случае с остальными. Их следовало хотя бы под-
вергать более тщательному осмотру. Матиасу захотелось
вытащить из куртки кусок веревочки, свернутой в форме
восьмерки, чтобы снова изучить ее достоинства. Но он
не мог достать левой рукой правый карман, а в правой
руке он держал чемоданчик. Прежде чем начнется
высадка и он окажется в гуще этой суматохи, у него еще
было время поставить чемоданчик на палубу и даже
открыть его, чтобы положить веревочку в безопасное
место. Грубое соприкосновение с медными и серебря-
ными монетами не могло ей повредить. Поскольку для
своей игры Матиас не нуждался ни в какой компании,
ему не надо было носить с собой лучшие образцы, чтобы
показывать их школьным товарищам — впрочем, неизве-
стно, доставило бы им это хоть какую-то радость. По
правде сказать, веревочки, которыми другие мальчишки
набивали свои карманы, не шли ни в какое сравнение
с его собственными; во всяком случае, они не требовали
такого осторожного обращения и явно не причиняли
своим владельцам столько хлопот. К сожалению, чемо-
данчик с часами — это не обувная коробка; он старался
не загромождать его сомнительными предметами, ко-
торые могли произвести на клиентов неблагоприятное
впечатление в тот момент, когда он демонстрировал им
свой товар. Внешний вид товара был для него важнее
всего, ничем нельзя пренебрегать, ничего нельзя остав-
лять на волю случая, если хочешь продать восемьдесят
девять пар наручных часов среди населения чуть менее
двух тысяч человек — включая детей и нищих.

Матиас попытался в уме разделить две тысячи на
восемьдесят девять. Запутавшись в этой операции и учи-
тывая, что он не будет заходить в слишком отдаленные
лачуги, он предпочел округлить цифру делителя до ста.
Это составило приблизительно одну продажу на каждые
двадцать жителей: то есть если принять за среднее
семью из пяти человек — одну сделку на каждые четыре
дома. Разумеется, по опыту он знал, что на практике все
бывает иначе: иногда одной и той же семье, в которой
к нему были хорошо расположены, удавалось продать
сразу две-три пары часов. Тем не менее достичь валово-
го ритма продаж по штуке на каждые четыре дома было
трудно — трудно, но все-таки возможно.

На сегодняшний день успех, казалось, зависел только
от его воображения. Необходимо сделать так, чтобы
когда-то над скалистым обрывом он играл с многочис-
ленными маленькими приятелями, которых у него ни-
когда не было. Во время отлива они бы вместе иссле-
довали редко открывающиеся участки дна, населенные
странно неправдоподобными существами. Он учил дру-
гих ребят, как сделать, чтобы сабеллы и актинии распус-
тили свои щупальца. Они собирали непонятные обломки
на пляжах. Часами наблюдали, как в укромном углу воз-
ле пристани, у подножия причала, мерно поднимается
и опускается вода, а водоросли вздымаются и опадают то
в одну, то в другую сторону. Он даже показывал им свои
веревочки и придумывал с ними всякие сложные и запу-
танные игры. Люди не могут всё помнить; он выдумает
для них такое детство, которое прямиком подведет их
к покупке хронометра. При разговоре с молодыми кли-
ентами было бы лучше, если бы он знавал их отца, мать,
бабушку — все равно кого.
Например, брата и дядю. Матиас пришел на пристань
задолго до отплытия. Он разговорился с матросом из
пароходной компании и узнал, что тот, как и он сам,
был уроженцем острова; вся его семья по-прежнему
жила там, в частности сестра с тремя дочерьми. Две из
дочерей были уже помолвлены, зато младшая доставляла
матери немало горя. Ей никак не сиделось на месте,
и, несмотря на свой юный возраст, у нее было столько
поклонников, что это вызывало беспокойство. «Сущий
дьявол»,— повторял моряк с улыбкой, которая показыва-
ла, как он любит, несмотря ни на что, свою племянницу.
Их дом был последним на выезде из поселка, по дороге
к большому маяку. Женщина была вдовой — зажиточной
вдовой. Трех дочерей звали Мария, Жанна и Жаклин.
Матиас, рассчитывавший вскоре всем этим воспользо-
ваться, добавил полученные сведения к тем, которые он
собрал накануне. Для его работы не существовало лиш-
них подробностей. Он представится давним знакомым ее
брата; если нужно, скажет, что продал ему когда-то часы
«с шестью камнями», которые моряк носил многие годы,
и за это время им ни разу не потребовалось ни малейше-
го ремонта.

В одном из его движений Матиас отчетливо увидел,
что тот не носил наручных часов. В тот момент, когда
моряк поднял обе руки, чтобы закрыть на кузове почто-
вого грузовичка брезентовый чехол, его запястья выпро-
стались из-под рукавов матросской блузы. На запястье
его левой руки не оказалось той светлой полоски, кото-
рая была бы заметна на коже, если бы он снял свои часы
недавно — например, чтобы отнести их в починку. Его
часы действительно никогда не требовали ремонта. Про-
сто по будням моряк их не носил, боясь повредить во
время работы.

Обе руки опустились. Матрос что-то прокричал, но
от шума двигателей с корабля было ничего не разобрать;
в то же время он отошел от машины в сторону и мах-
нул на прощанье шоферу. Грузовичок, который стоял
с включенным мотором, тут же отъехал и начал быстро
и уверенно разворачиваться вокруг небольшой будки,
принадлежащей пароходной компании.

Служащий в фуражке с галуном, проверявший биле-
ты при входе на корабль, вернулся в будку, закрыл за
собой дверь. Матрос отвязал швартов, перекинул его
на борт корабля и теперь, достав из кармана табачный
кисет, принялся скручивать сигаретку. Юнга справа от
него стоял свободно опустив руки и не касаясь ими тела.
Оба остались на краю пристани одни, не считая челове-
ка с безупречными часами; заметив Матиаса, тот пома-
хал ему рукой, желая удачного путешествия. Каменный
край пристани начал наискось удаляться.

Было ровно семь часов. Матиас, у которого время
было рассчитано очень четко, с удовлетворением отме-
тил этот факт. Если туман будет не слишком густым, па-
роход придет вовремя.

В любом случае, как только он окажется на месте,
нельзя будет терять ни минуты; главная трудность его
поездки как раз и заключалась в ее кратковременности.
В самом деле, пароходная компания совершенно не
упрощала его задачу: корабли за один день совершали
рейс туда и обратно всего два раза в неделю — по втор-
никам и пятницам. О том, чтобы снять номер в гостини-
це и остаться на острове на четыре дня, то есть практи-
чески на всю неделю, не могло быть и речи: вся прибыль
от операции — или почти вся — оказалась бы растрачен-
ной. Так что придется довольствоваться этим единствен-
ным и очень коротким отрезком дня между прибытием
парохода в десять часов и его отплытием обратно в шест-
надцать с четвертью. Таким образом, у него было шесть
часов пятнадцать минут, или триста шестьдесят плюс
пятнадцать — триста семьдесят пять минут. Само собой
напрашивалось подсчитать: если он собирается продать
восемьдесят девять пар часов, сколько времени он может
посвятить каждой из них?

Триста семьдесят пять делить на восемьдесят девять...
Если взять девяносто и триста шестьдесят, ответ полу-
чится сразу: четырежды девять — тридцать шесть,—по
четыре минуты на одну пару часов. С точными же значе-
ниями получается даже небольшой запас: с одной сторо-
ны, пятнадцать минут, которые не были учтены при
вычислении, а с другой стороны, время, соответствую-
щее продаже девяностой пары часов (которые уже про-
даны),— то есть еще четыре минуты; пятнадцать и четы-
ре — девятнадцать,— девятнадцать минут в запасе, чтобы
не опоздать на пароход. Матиас попытался представить
себе эту идеальную сделку, которая длится всего четыре
минуты: приход, рекламная болтовня, демонстрация то-
вара, выбор изделия, уплата стоимости, указанной на
ценнике, прощание. Даже если не брать в расчет колеба-
ния клиента, дополнительные пояснения, споры о цене,
можно ли надеяться, что за такое короткое время удаст-
ся совершить сделку от начала до конца?

Последний дом на выезде из поселка по дороге
к большому маяку был совершенно обычным: одноэтаж-
ный, всего с двумя квадратными окошками по обеим
сторонам низкой двери. Проходя мимо первого окна,
Матиас стучится в стекло и, не останавливаясь, идет
к двери. Ровно в ту секунду, когда он подходит к ней,
дверь перед ним открывается; ему даже не приходится
замедлять шаг, чтобы пройти в коридор, а затем, сделав
четверть оборота направо,— в кухню, где он сразу же
кладет свой чемоданчик на большой стол. Ловким жес-
том он открывает замок; крышка откидывается, как на
пружине. Сверху лежат самые дорогие часы; левой рукой
он берет первую картонку, а правой приподнимает
защитную бумагу и пальцем указывает на три пары пре-
красных дамских часов по четыреста двадцать пять крон.
Хозяйка дома стоит рядом с ним в окружении двух стар-
ших дочерей — по одной с каждой стороны (чуть пониже
ростом, чем мать),— все трое неподвижны и сосредо-
точенны. Хором они все трое быстро, одинаково и со-
вершенно синхронно кивают головой в знак согласия.
Матиас уже снимает — почти сдирает — с картонки одну
за другой три пары часов и отдает их трем женщинам,
которые одна за другой протягивают за ними руки —
сначала мать, потом девушка справа и девушка слева.
Заранее приготовленная сумма уже лежит здесь, на сто-
ле: одна купюра в тысячу крон, две купюры по сто крон
и три серебряные монеты по двадцать пять крон — тыся-
ча двести семьдесят пять,—или трижды по четыреста
двадцать пять. Дело сделано. Чемодан захлопывается
с сухим щелчком.

Перед уходом ему хотелось сказать несколько слов на
прощание, но он не смог произнести ни единого звука.
Осознав это, он тут же подумал, что на протяжении всей
сцены царило такое же нелепое молчание. Едва оказав-
шись на дороге, стоя спиной к закрытой двери, как
прежде, с полным чемоданом в руке, он понял, что все
еще впереди. Повернувшись, он постучал перстнем по
дверной доске, которая отозвалась гулким звоном, слов-
но пустой ящик.

Недавно подновленная блестящая краска удивитель-
но похоже имитировала древесные сучки и прожилки.
По звуку можно было без сомнения определить, что под
этим обманчивым слоем сама дверь была сделана не из
настоящего дерева. На ней, на уровне его лица, были на-
рисованы рядом два округлых сучка, похожих на два
больших глаза — или, точнее, на пару очков. Они были
тщательно выписаны, что непривычно для подобного
рода художественной отделки; но при всей своей, в не-
котором смысле, реалистичной фактуре их очертания
являли собой совершенство, которое почти выходило за
рамки правдоподобия; короче говоря, это было искусст-
венное лицо, казавшееся таким в силу своей соразмер-
ности, как будто даже его неправильности были подчи-
нены каким-то законам. Тем не менее найти какую-либо
особенную деталь, которая с очевидностью доказывала
бы, что подобный рисунок в природе невозможен, было
непросто. Неправдоподобие общей симметрии всегда
можно объяснить каким-нибудь заурядным приемом
столярного искусства. Стоит лишь на этом самом месте
соскоблить краску, и, возможно, на дереве обнаружатся
два настоящих сучка именно такой формы — или, во
всяком случае, имеющих весьма похожие очертания.

Древесные волокна образовывали два темных кружка,
каждый из которых имел утолщение по нижнему и верх-
нему краям, а также небольшой торчащий кверху нарост.
Скорее они напоминали не пару очков, а два объемно
нарисованных, прикрепленных двумя болтами кольца,
которые отбрасывают тени на деревянную дверную дос-
ку. Расположение колец, несомненно, было неожидан-
ным, а их скромные размеры, казалось, не слишком
соответствовали толщине обычно используемых пенько-
вых канатов: к ним можно было привязывать разве что
небольшие бечевочки.

Из-за зеленых водорослей, которые росли у подно-
жия причала, Матиасу приходилось тщательно выби-
рать, куда ставить ногу, так как он боялся поскользнуть-
ся, потерять равновесие и повредить свой ценный груз.

Пройдя несколько шагов, он оказался в безопасно-
сти. Взобравшись по склону причала на гребень мола, он
пошел дальше по дороге, ведущей прямо к набережной.
Однако толпа пассажиров расходилась очень медленно,
лавируя между сетей и ловушек, и Матиас не мог идти
так быстро, как ему хотелось. Расталкивание соседей
ни к чему не приводило ввиду узости и затрудненности
прохода. Оставалось плыть по течению. Тем не менее он
чувствовал, что его охватывает легкое беспокойство. Ему
слишком долго не открывали. На сей раз, подняв руку
на уровень лица, он вновь постучал — между двух нари-
сованных на дереве глаз. Дверь, без сомнения очень
толстая, отозвалась приглушенным стуком, который, на-
верное, был едва слышен внутри. Матиас собрался было
постучать еще раз своим широким перстнем, но из при-
хожей донесся шорох.

Теперь предстояло сделать что-нибудь более реаль-
ное. Покупательницы непременно должны с ним пого-
ворить, а для этого надо самому завести с ними беседу.
Слишком торопливые действия тоже могли быть серьез-
ной помехой в деле: можно действовать быстро, но при
этом оставаться естественным.
Дверь приоткрылась, и из нее недоверчиво выглянула
голова матери. Визит неожиданного гостя оторвал ее от
работы, и, увидев перед собой незнакомое лицо — на
таком маленьком острове она знала решительно всех,—
она уже приготовилась захлопнуть двери. Матиас был
человеком, который зашел по ошибке, а может, и ком-
мивояжером, что еще хуже.

Разумеется, она не стала задавать вопросов. Тогда
он совершил огромное, как ему показалось, усилие:
«Здравствуйте, мадам...— произнес он,— Как поживае-
те?» Дверь захлопнулась у него перед носом.

Дверь не захлопнулась, но по-прежнему оставалась
закрытой. Матиас почувствовал, что начинает кружиться
голова.

Он заметил, что идет слишком близко к краю мола
с той стороны, где нет парапета. Он остановился, чтобы
пропустить группу людей; из-за нагромождения пус-
тых ящиков и корзин проход становился все более
узким, прижимая людскую вереницу к опасному краю.
Он взглянул на воду, которая поднималась и опускалась
у каменного подножия неогражденной вертикальной
стены. В тени пристани она была окрашена в темно-зе-
леный, почти черный цвет. Как только проход освобо-
дился, Матиас отошел от края — влево — и продолжил
свой путь.

Какой-то голос позади него повторил, что сегодня
утром корабль пришел вовремя. Но это было не совсем
верно: на самом деле он причалил с опозданием на це-
лых пять минут. Матиас поднял руку, чтобы взглянуть на
часы. Это прибытие длилось бесконечно.

Когда наконец он все же вошел в кухню, прошло, на-
верное, несравненно больше времени, чем то, которым
он располагал, хотя дела не продвинулись ни на йоту.
Похоже, хозяйка дома впустила его очень нехотя. Он по-
ложил чемоданчик на большой овальный стол, занимав-
ший середину кухни.

— Сейчас вы сами все увидите,— выдавил он; но, уло-
вив звук своих слов и последовавшее за ними молчание,
он почувствовал, насколько они неуместны. Беспокоило
то, что им не хватало убедительности, весомости; хуже,
чем не сказать ничего.

Стол был покрыт клеенчатой скатертью в мелкий
цветочек,— должно быть, такой же, как на подкладке его
чемодана. Открыв чемодан, он сразу же достал ежеднев-
ник и быстро положил его на дно откинутой крышки,
чтобы покупательница не заметила на ней куколок.

На бумаге, защищающей сверху часы, вместо еже-
дневника показалась свернутая в форме восьмерки вере-
вочка. Матиас стоял перед дверью дома, рассматривая
две симметрично деформированные, соприкасающиеся
друг с другом окружности, нарисованные посреди двер-
ной доски. Наконец он услышал шорох в прихожей,
дверь приоткрылась, и из нее недоверчиво выглянула го-
лова матери.

— Здравствуйте, мадам.

На мгновение ему почудилось, что она вот-вот заго-
ворит с ним, но ошибся: она по-прежнему смотрела на
него молча. В ее взгляде — напряженном, почти тревож-
ном—читалось нечто иное, нежели удивление, недо-
вольство или подозрительная настороженность; если же
это был испуг, то трудно догадаться, чем он был вызван.
С самого момента своего появления на ее лице оста-
валось все то же застывшее выражение — словно оно
внезапно было зафиксировано на фотографической
пластинке. Эта неподвижность не только не помогала
расшифровать его значение, но делала спорной любую
попытку его толкования: хотя на ее лице явно отражался
какой-то смысл — к тому же весьма банальный и на пер-
вый взгляд кажущийся понятным,—он беспрестанно
выскальзывал из тех ориентирных рамок, в которые
Матиас пытался его загнать. Трудно даже с уверенно-
стью сказать, смотрела ли она на него — того, кто вы-
зывал в ней это недоверие, удивление, страх,— или на
что-то другое: куда-то через дорогу, через тянущееся
вдоль нее картофельное поле, через проволочную ограду
и холмистые луга за ней,— на что-то, шедшее с моря.
Она его словно не видела. Матиас совершил огром-
ное, как ему показалось, усилие.

— Здравствуйте, мадам,— сказал он.— У меня для вас
весточка...

Ее зрачки не сдвинулись ни на миллиметр; тем не ме-
нее у него возникло впечатление — он вообразил себе
это впечатление, выудил его, словно сеть, груженную
рыбой, или водорослями, или малой толикой ила,— он
вообразил, будто она взглянула на него.

Покупательница взглянула на него.

— У меня для вас весточка, весточка от вашего брата,
вашего брата-моряка.

Женщина несколько раз открыла рот, шевеля при
этом — с трудом — губами, как будто бы говорила. Но не
могла произнести ни звука.

Затем, несколько секунд спустя, послышались очень
тихо сказанные слова:

— У меня нет брата.— Слов было слишком мало, и это
не соответствовало количеству только что проделанных
губами движений. Тотчас же, как эхо, донеслись ожида-
емые звуки, они были чуть более внятные, хотя и иска-
женные — нечеловеческие, как голос, записанный на
плохом фонографе:

— Который из братьев? У меня все братья — моряки.

И губы, и глаза ее оставались неподвижными. Взгляд
ее по-прежнему был устремлен через поле и проволоч-
ную ограду — туда, в сторону холмистых лугов, скалисто-
го обрыва, бескрайнего моря.

Почти потеряв терпение, Матиас начал объяснять все
сначала: речь идет о брате, который работает в пароход-
ной компании. В ответ он услышал уже более ровный
голос:

— Ах да, это Жозеф.— И она спросила, нет ли от
него какого-нибудь поручения.

К счастью, с этого момента разговор начал набирать
силу и несколько оживился. Появились соответствую-
щие интонации и выражения лиц; слова и жесты стали
более или менее нормальными:

— ...наручные часы... это лучшее, что производится
на сегодняшний день, и в то же время самое недорогое;
при покупке к ним прилагается гарантийный талон и
сертификат производителя со штампом и номером, часы
эти водостойкие, нержавеющие, саморегулирующиеся
и противоударные...— Надо было помнить о времени, но
в этот момент разговор снова чуть было не прервался,
ибо возник вопрос, носит ли брат часы и с каких пор.
Чтобы продолжать беседу, Матиасу пришлось сконцент-
рировать все свое внимание.

Таким образом он беспрепятственно проник в кухню,
подошел к овальному столу и, не прерывая беседы, по-
ложил на него свой чемоданчик. Потом появилась кле-
енчатая скатерть, цветочки на клеенчатой скатерти. Все
происходило даже слишком быстро. Пальцы нажимают
на застежки чемодана, крышка откидывается, на стопке
картонок лежит ежедневник, на дне крышки нарисова-
ны куколки, ежедневник на дне крышки, на стопке кар-
тонок — кусок веревочки, свернутой в форме восьмерки,
вертикальная стенка мола, уходящая прямо к набереж-
ной. Матиас отошел от воды в сторону парапета.

В веренице пассажиров впереди себя он поискал гла-
зами девочку, смотревшую в пустоту; он ее не увидел —
или увидел, но не узнал. Он обернулся на ходу, думая,
что увидит ее сзади. И был удивлен, поняв, что оказался
теперь последним. Пристань позади него была снова
безлюдна — пучок параллельных линий, разграничиваю-
щих между собой ряд последовательно расположенных,
вытянутых горизонтальных и вертикальных плоскостей,
череду темных и светлых полос. В самом конце возвы-
шался маяк, обозначающий вход в гавань.

Не доходя до оконечности пристани, горизонтальная
полоса дороги претерпевала некое изменение: внезапно
две трети ее ширины клином обрывались вниз, и, сужа-
ясь таким образом, она тянулась дальше, к башне маяка,
между массивным парапетом (со стороны моря) и на-
ходящейся в двух-трех метрах от нее неогражденной
стеной, отвесно спускавшейся к черной воде. Из-за сво-
его крутого склона причальный спуск уже не был виден
Матиасу, так что казалось, будто дорога в этом месте
неожиданно обрывается.

Отсюда и до места, где он стоял, на пространстве,
предназначенном главным образом для прохода, было
такое нагромождение всяких предметов, что он удивил-
ся, как толпе пассажиров и встречающих родственников
удалось через все это пробраться.

Когда он продолжил свой прерванный путь в сторону
набережной, на пристани, даже с этой стороны, уже
никого не было. В мгновение ока она опустела. Перед
рядами домов на набережной виднелись лишь три-четы-
ре стоящие там и сям небольшие группки людей и не-
сколько одиночек, праздно прогуливающихся туда и об-
ратно. Все мужчины были одеты в парусиновые штаны
синего цвета, более или менее потертые и пестрящие
заплатками, и просторные рыбацкие блузы. Женщины
носили передники и ходили с непокрытой головой. На
ногах у тех и других были деревянные башмаки. Эти
люди не могли быть только что сошедшими с парохода
пассажирами и их родственниками. Пассажиры и род-
ственники уже скрылись из виду — кто в своих домах,
кто на какой-нибудь ближайшей улочке, ведущей к цент-
ру поселка.

Но центр поселка располагался вовсе не за домами,
стоящими вблизи порта. Центром была площадь, в це-
лом напоминавшая треугольник, вершина которого была
направлена внутрь острова, а наиболее короткая сторона
выходила прямо на набережную. Кроме набережной,
которая, таким образом, служила его основанием, к нему
примыкали еще четыре дороги: по одной с каждой из
двух длинных сторон (наименее значимые) и еще две —
на вершине треугольника: дорога направо вела к форту,
огибая его и уходя вдоль берега на северо-запад, дорога
налево вела к большому маяку.

В центре площади Матиас заметил скульптуру, кото-
рую никогда раньше не видел — или, по крайней мере,
не помнил. На гранитном возвышении, изображающем
природную скалу, стояла женщина в народном костюме
(какие, впрочем, уже никто не носит) и неотрывно смот-
рела на горизонт, на море. Хотя ни на одной из сторон
постамента не были выгравированы списки имен, это
несомненно был монумент павшим.

Проходя вдоль окружающей статую высокой желез-
ной решетки — которая представляла собой круг из пря-
мых, вертикальных и равноудаленных друг от друга пру-
тьев,— на вымощенном широкими прямоугольными
плитками тротуаре, который довершал ансамбль, Матиас
увидел, как под его ногами вырастает тень каменной
деревенской женщины. До неузнаваемости искажен-
ная собственной проекцией, она, однако, довольно от-
четливо выделялась на общем фоне: цвет ее был гораздо
темнее, чем пыльная поверхность вокруг, а контуры —
настолько ясными, что у Матиаса возникло ощуще-
ние, будто он споткнулся о твердое тело. Он инстинк-
тивно сделал обходное движение, чтобы избежать пре-
пятствия.

Но не успев даже начать необходимый маневр, он
усмехнулся собственной ошибке. Он поставил ногу пря-
мо на это тело. Вокруг него прутья решетки расчерчива-
ли землю ровными косыми линейками, жирными и чер-
ными, как в тех тетрадях, которые обычно выдают
школьникам, чтобы научить их писать с нормальным
наклоном. Будучи не робкого десятка, Матиас все же
взял вправо, чтобы как можно скорее выйти из этой сет-
ки. Он сошел на неровную мостовую площади. Солн-
це — как о том свидетельствовали ясно обозначившиеся
тени — окончательно рассеяло утренний туман. В это
время года редко выдавался такой погожий денек.

По правой стороне треугольника, на углу улочки, ве-
дущей к старому доку, в полном соответствии с тем, что
Матиас узнал накануне, действительно оказалось кафе,
оно же — табачный киоск и гараж.

Перед дверью стояла большая рекламная доска с дву-
мя подпорками сзади, на которой был представлен
недельный репертуар местного кинотеатра. Сеансы про-
ходили по воскресеньям, по-видимому, прямо в гараже.
На кричаще яркой афише был намалеван могучий муж-
чина в одеждах эпохи Ренессанса, который прижимал
к себе молодую особу, облаченную в какой-то длинный
светлый балахон; одной рукой мужчина крепко держал
за спиной ее запястья, а другой — свободной — сжимал
ей горло. Ее голова и вся верхняя часть тела были отки-
нуты назад в желании отстраниться от своего мучителя,
густые белокурые волосы ниспадали до самой земли.
Декорация, на фоне которой это происходило, состояла
из просторной кровати со столбиками, задрапированной
красными простынями.

Рекламная доска — отчасти закрывавшая собой вход-
ную дверь — стояла так, что Матиасу, чтобы войти
в кафе, пришлось ее обогнуть. Посетителей в зале не
было, хозяина за стойкой — тоже. Вместо того чтобы
кого-нибудь позвать, он подождал с минуту и вышел.

Вокруг не было ни души. Да и само расположение
этого места создавало впечатление одиночества. Кроме
табачного киоска, здесь не было ни одного магазина:
булочная, бакалейная и мясная лавки, а также большое
кафе,— все были со стороны порта. Кроме того, более
половины левой стороны площади занимала глухая —
метра два высотой — крепостная стена; штукатурка на
ней облупилась, а черепица конька во многих местах
осыпалась. На вершине треугольника, у развилки двух
дорог, стояло невысокое, административное по своему
устройству и отгороженное небольшим садиком здание,
на фронтоне которого торчало длинное древко без зна-
мени; вероятно, это была школа или мэрия, а может,
и то и другое сразу. Удивительно, что везде (кроме участ-
ка вокруг статуи) совершенно отсутствовали тротуары:
старинная мостовая, вся в буграх и колдобинах, закан-
чивалась у самых домов. Как и всего остального, Матиас
ничего этого не помнил. Осматривая все вокруг, он
вновь остановил взгляд на рекламной доске. Он уже
видел такие афиши, расклеенные по всему городу не-
сколько недель назад. Вероятно, лишь из-за необычного
наклона доски он впервые заметил грязную куклу с вы-
вихнутыми конечностями, которая валялась на земле
под ногами нарисованных персонажей.

Подняв глаза, он посмотрел на окна над кафе, наде-
ясь наконец привлечь к себе хоть чье-нибудь внимание.
Дом, выглядевший до убогости просто, был, как и все
соседние, двухэтажным, тогда как большинство домов
на набережной имели еще один этаж. Теперь, глядя на
выходящую прямо напротив него улочку, он мог видеть
задворки тех самых домов, вдоль фасадов которых он
проходил, когда шел сюда: хотя они и были немного
повыше, архитектура их была столь же примитивна.
Последний дом на углу площади и набережной, как
огромная тень, выделялся на фоне сверкающих вод пор-
та. Над коньком крыши — также в лучах света — видне-
лась оконечность пристани, обозначенная лишь светлой
горизонтальной линией, протянувшейся от парапета до
внутренней стенки и косой черточкой соединенная с ко-
раблем, пришвартованным у причального спуска. Кораб-
лик, стоявший на большем, чем казалось, отдалении,
выглядел до смешного крохотным на фоне мола, ставше-
го во время отлива еще громадней.

Матиасу пришлось приложить руку козырьком, что-
бы защитить глаза от солнца.

Выйдя из-за домов, на углу показалась женщина
в черном платье с широкой юбкой и узким передником
и пошла через площадь по направлению к нему. Чтобы
не взбираться на тротуар возле монумента павшим, она
обошла его вокруг, описав при этом, быть может, пра-
вильную, но смазанную неровностями дороги дугу. Ког-
да она оказалась в двух или трех шагах от него, Матиас
поздоровался и спросил, не знает ли она, где найти хозя-
ина гаража. Ему бы хотелось,— добавил он,— взять
напрокат велосипед на один день. Женщина указала на
киноафишу, имея в виду табачный киоск за ней; потом,
узнав, что внутри никого нет, она сделала огорченное
лицо, как будто в этом случае положение становилось
безвыходным. Чтобы его не расстраивать, она —очень
сбивчиво — выдвинула предположение, что хозяин гара-
жа вряд ли смог бы дать ему напрокат велосипед; а мо-
жет, слова ее означали, что...

В этот момент в дверном проеме над рекламной до-
ской показалась голова мужчины.

— Смотрите,— сказала женщина.— Вот и он.

И пошла по улочке, ведущей к доку. Матиас подошел
к владельцу табачного киоска.

— Ничего себе девочка, да? — воскликнул тот, под-
мигнув в сторону улочки.

Хотя ничего такого привлекательного в особе, о кото-
рой шла речь, Матиас не нашел, да к тому же она по-
казалась ему не слишком молодой, он подмигнул в от-
вет — ради дела. По правде, ему не приходило в голову
взглянуть на нее с этой точки зрения; он помнил лишь,
что на ней была тонкая черная ленточка, повязанная
вокруг шеи, какие носили на этом острове в старину. Он
тут же принялся излагать свое дело: его прислал папаша
Анри, хозяин кафе «Трансатлантик» (одного из крупных
заведений в городе); он хотел бы взять напрокат велоси-
пед — хороший велосипед — на весь сегодняшний день.
Он вернет его в четыре часа пополудни, перед отходом
корабля, потому что не собирается оставаться здесь до
пятницы.

— Вы коммивояжер? — спросил продавец.

— Наручные часы,— ответил Матиас, слегка похло-
пав по чемоданчику.

— Ага! Вы торгуете часами,— повторил тот,— Пре-
красно.— Но тут же, поморщившись, сказал: — В этом
захудалом поселке вы не продадите ни пары. Только
время зря тратите.

— Что ж, попытаем счастья,—благодушно ответил
Матиас.

— Ладно, ладно, как знаете. Итак, вам нужен велоси-
пед?

— Да. В хорошем состоянии, если можно.

Подумав немного, хозяин гаража заявил, что, по его
мнению, ради того, чтобы объехать каких-то шесть
кварталов, незачем брать велосипед. И, усмехнувшись,
обвел рукой площадь.

— Я работаю в основном в сельской местности,— по-
яснил Матиас.— Специализируюсь, так сказать.

— Вот оно что! В сельской местности? Замечатель-
но! — одобрительно воскликнул хозяин гаража.

Последнее слово он произнес, широко раскрыв глаза:
продавать часы обитателям скалистого побережья пред-
ставлялось ему делом еще более утопичным. Тем не ме-
нее их беседа оставалась весьма душевной, хотя на вкус
Матиаса — немного затянутой. У его собеседника была
необычная манера отвечать: сперва он всегда с ним
соглашался, убежденно повторяя при случае его же сло-
ва, а через секунду высказывал по этому поводу сомне-
ние и окончательно все разрушал, более или менее кате-
горично заявляя обратное.

— Во всяком случае,— заключил он,— посмотрите
здешние места. Вам повезло с погодой. Скалы... некото-
рые считают их живописными.

— Видите ли, я уже знаком со здешними местами:
я здесь родился! — возразил Матиас.

И в доказательство назвал свою фамилию. На этот раз
хозяин гаража пустился в еще более запутанные рассуж-
дения, из которых одновременно следовало, что только
уроженцу здешних мест могла прийти в голову нелепая
идея нанести сюда визит; что надежда продать здесь хотя
бы одну пару часов говорит об абсолютном незнании
этой местности; и наконец, что такую фамилию, как
у Матиаса, можно встретить повсюду. Сам он, впрочем,
родился не здесь — ни в коем случае — и никак не соби-
рается «вечно торчать» на этом острове.

Про велосипед хозяин сказал, что есть у него один,
очень хороший, но «в данный момент он не здесь». Сей-
час он за ним сходит — «только ради вас»; через полчаса
Матиас непременно его получит. Матиас поблагодарил;
такое решение его устроит; прежде чем отправиться
предлагать свой товар по деревням, он быстро обойдет
дома в поселке и ровно через три четверти часа вернется
за велосипедом.

На всякий случай он предложил взглянуть на свой
товар: «великолепные модели, полная гарантия надеж-
ности и невероятно низкие цены». Тот согласился, и они
прошли в зал кафе, где Матиас открыл чемодан, поло-
жив его на первый от двери стол. Только он приподнял
с верхней картонки защитную бумагу — клиент пере-
думал: наручные часы были ему совершенно ни к че-
му, у него уже имелись часы на руке (он приподнял
рукав — так оно и было) и еще одни запасные. С другой
стороны, ему надо торопиться, чтобы вовремя привезти
обещанный велосипед. Он так спешил, что почти вытал-
кивал коммивояжера вон из кафе. Можно подумать,
единственной целью его поступков было проверить
содержимое чемодана. Что же он надеялся там обнару-
жить?

Матиас заметил гранитную статую, которая торчала
из-за рекламной доски, разрезая надвое видимую часть
мола. Он сошел на ухабистую мостовую и, чтобы обойти
афишу, сделал шаг по направлению к мэрии — или к ми-
ниатюрному зданию, похожему на мэрию. Будь здание
чуть новее, по своим небольшим размерам оно вполне
могло бы сойти за макет.

В обе стороны возвышавшегося над дверью треуголь-
ного фронтона между первым и вторым этажами вдоль
всего фасада тянулся декоративный карниз — две пере-
плетенные взаимообратные синусоиды (то есть с рас-
хождением в полпериода относительно одной горизон-
тальной оси). Такой же узор, не принадлежащий ника-
кому стилю, был и под карнизом крыши.

От него взгляд Матиаса стал скользить влево вдоль
всей площади: садик перед мэрией, дорога к большому
маяку, стена ограды с обветшалой черепицей, узкая ули-
ца и задворки первых домов, которые другой своей сто-
роной были обращены к порту, щипец крыши углового
дома, тень которого лежала на мостовой, средняя часть
мола, возвышающаяся в лучах света над четырехуголь-
ником сверкающей воды, монумент павшим, пароходик
у причального спуска, обозначенного светлой черточ-
кой, дальняя оконечность пристани и маяк на ней, море,
уходящее за горизонт.

На кубическом постаменте памятника, даже на юж-
ной его стороне, не было никакой надписи. Матиас
вспомнил, что не купил сигарет. Он купит их, когда вер-
нется сюда опять. В помещении табачной лавки среди
рекламы аперитивов висел плакат, распространяемый по
всей провинции профсоюзом часовщиков, продающих
свою продукцию в розницу: «Покупайте часы у часов-
щика». Ни одного часовщика на острове не было. Ругать
здешние места и жителей было со стороны хозяина та-
бачной лавки явным предубеждением. Должно быть, его
восклицание в адрес женщины с черной лентой пред-
ставляло собой некую антифразу — начало любимой
присказки, только без продолжения:

— Ничего себе девочка, да?

— Ну, для такой девочки... Прямо пышечка!

— Э, да вы не привередливы! В здешних местах, где
живут одни пьяницы, бабы все ужасные.

И все же пессимистические прогнозы этого человека
(«В этом захудалом поселке вы не продадите ни пары»)
были недобрым предзнаменованием. Хотя объективно
Матиас не придавал им никакого значения — он не счи-
тал, что автором прогнозов двигало реальное знание
рынка или какой-то провидческий дар,—но было бы
лучше, если бы прогнозов этих не было вовсе. К тому же
он все еще немного досадовал на себя за то, что решил
начать с поселка, в то время как по заранее намечен-
ной программе он, напротив, должен был им закон-
чить — если после посещения деревни останется время
до отплытия парохода. От этого его уверенность в себе —
тщательно лелеемая и все же такая хрупкая — оказалась
слегка поколебленной. В этом потрясении — в этом ис-
купительном очищении — он еще пытался видеть некий
залог успеха, на деле же он чувствовал, как все его пред-
приятие вот-вот рухнет.

Итак, вначале он посвятит три четверти часа обходу
этих унылых домов, где, как он был уверен, его ждали
одни неудачи. Когда наконец он отправится в путь
на велосипеде, будет уже больше одиннадцати часов.
С одиннадцати до четырех пятнадцати останется все-
го пять часов с четвертью — триста пятнадцать минут.
С другой стороны, на каждую сделку следовало считать
не по четыре минуты, а по крайней мере по десять. При
максимальном использовании этих трехсот пятнадцати
минут ему удастся продать всего тридцать одну с поло-
виной пару часов. Но, к сожалению, сам этот результат
тоже был ошибочным: сперва надо было вычесть доволь-
но значительное время, которое уйдет на перемещения,
а главное — время, потраченное на тех, кто ничего не
купит,— а таких, несомненно, гораздо больше. По самым
радужным подсчетам (в соответствии с которыми ему
удавалось продать восемьдесят девять пар часов), из двух
тысяч жителей тысяча девятьсот одиннадцать так или
иначе откажутся от покупки; если считать по минуте на
человека, это будет тысяча девятьсот одиннадцать ми-
нут, то есть — делим на шестьдесят — больше тридцати
часов только на тех, кто откажется. А у него времени
было в пять раз меньше! Одна пятая минуты — двенад-
цать секунд —по двенадцать секунд на каждый отри-
цательный ответ. Лучше уж прямо сейчас все бросить,
раз нет времени даже на то, чтобы выслушать все эти от-
казы.

Перед ним, вдоль набережной, выстроился ряд фаса-
дов; путь мимо них снова вел его к молу. В косых лучах
света они казались совершенно безликими, не давая
взгляду за что-нибудь зацепиться. Штукатурка на них
была настолько изъедена плесенью, что было трудно оп-
ределить возраст — хотя бы век — их постройки. В обли-
ке поселка почти не осталось следов былого значения
острова — значения, правда, сугубо военного, однако
позволившего ему когда-то, в прошлые века, превра-
титься в небольшой процветающий порт. После того как
военный флот оставил базу, которая не могла уже усто-
ять против современного оружия, городок, пришедший
в упадок, был окончательно разорен во время одного из
пожаров. Менее зажиточные дома, построенные на его
месте, по своим масштабам никак не соответствовали ни
огромной величине мола, который защищал теперь лишь
два десятка маленьких яхт и несколько рыбацких суде-
нышек с небольшим водоизмещением, ни по-прежнему
внушительным размерам форта, мощная стена которого
ограничивала поселок с другой стороны. Теперь это был
весьма скромный рыбацкий порт с замкнутой и ограни-
ченной территорией. Крабов и рыбу отвозили на кон-
тинент, где день ото дня за них выручали все меньше
денег. Крабы-«пауки» — фирменный товар острова —
продавались особенно плохо.

Во время отлива обнажившийся песок у подножия
набережной бывал усыпан останками этих крабов. Среди
плоских камней, как волосами покрытых гниющими во-
дорослями, на чернеющем почти ровном пространстве
прибрежного склона, на котором то тут, то там блеснет
консервная банка, пока еще не тронутая ржавчиной,
расписанный цветочками осколок фарфора, почти целая
шумовка, покрытая синей эмалью,— виднелись их вы-
пуклые, ощетинившиеся колючками панцири, а рядом
с ними — продолговатые и гладкие панцири «карман-
ных» крабов. Там было еще множество угловатых конеч-
ностей — или фрагментов конечностей — один, два или
три членика, с необычайно длинным, слегка загнутым
и острым когтем на конце,— а также большие заострен-
ные клешни, в той или иной степени поломанные, среди
которых попадались экземпляры поразительных разме-
ров — впору настоящим чудовищам. Под лучами утрен-
него солнца все это уже начало издавать достаточно
сильный, хотя и не отвратительный запах: смесь йода,
мазута и лежалых креветок.
Матиас, отклонившийся от своего пути, чтобы по-
дойти к берегу, вновь вернулся на сторону домов. Он
опять перешел поперек набережную, направляясь к мага-
зинчику на углу площади — этакой кустарно-ремеслен-
ной лавочке галантерейно-скобяных товаров — и проник
в темное отверстие, которое находилось между ней и
мясной лавкой.

Дверь, оказавшаяся приоткрытой, бесшумно закры-
лась сама собой, едва он отпустил ее. Войдя с яркого
солнца, он перестал что-либо различать. Он видел вит-
рину скобяной лавки (причем обращенную не к нему,
а, наоборот, от него). Слева он заметил железную эмали-
рованную шумовку — круглую, с длинной ручкой,— точ-
ную копию той, что торчала из песка, такого же синего
цвета, которая была лишь немногим новей. Присмотрев-
шись, он обнаружил, что у нее был отколот довольно
большой кусок эмали, на месте которого виднелась
черная отметина в форме веера, обрамленная концент-
рическими линиями, постепенно светлеющими к краю.
Справа дюжина маленьких — совершенно одинаковых —
ножичков, которые, как и его часы, были закреплены
на картонке; располагаясь по кругу, остриями они
указывали на очень мелкий рисунок, должно быть, изоб-
ражавший печать производителя. Тупая сторона их лез-
вий, длиной примерно сантиметров десять, была широ-
кая, зато другая — очень острая и гораздо тоньше, чем
у обычных ножей; они напоминали скорее кинжалы
с треугольным сечением и единственным, тонко отто-
ченным, острым ребром. Матиас не припоминал, чтобы
ему доводилось видеть подобные инструменты раньше;
наверное, ими пользовались рыбаки для каких-либо осо-
бых работ по разделке туш —работ весьма повседнев-
ных, раз точное предназначение этих ножей нигде не
указывалось. Картонку украшала лишь красная кайма,
на самом верху — клеймо с надписью заглавными буква-
ми «Товары первой необходимости», а в центре колеса,
спицами которого служили сами ножи,— товарная мар-
ка. На ней было нарисовано дерево с прямым, стройным
стволом и ветвями, раздваивающимися в форме буквы
игрек, на которых держалась небольшая крона — листва
ее лишь слегка выступала по бокам обеих ветвей, ниспа-
дая, однако, прямо в углубление их развилки.

Матиас вновь оказался на дороге без тротуара. Разу-
меется, ни одной пары наручных часов он так и не про-
дал. В витрине скобяной лавки можно было разглядеть
и разные другие предметы, постепенно сменявшиеся
в галантерейными товарами: начиная с больших клубков
веревки для починки рыбачьих сетей и заканчивая пле-
теными шнурами из черного шелка и мотками ниток для
шитья.

Миновав мясную лавку, Матиас зашел в глубь следу-
ющей.

Он брел по такому же коридору, узкому и неосвещен-
ному, очертания которого были ему теперь уже знакомы.
Тем не менее и здесь его не ожидал успех. Из-за первой
двери, в которую он постучался, никто не ответил. Из-за
второй вышла милая, но совершенно глухая старушка,
так что Матиасу пришлось быстро отступить: поскольку
она абсолютно не понимала, чего он от нее хочет,
он вскоре ретировался, усиленно улыбаясь и делая вид,
будто полностью доволен своим визитом; сперва не-
сколько удивившись, старушка решила порадоваться
вместе с ним и даже горячо его поблагодарить. После
долгого обмена любезностями они расстались, сердечно
пожав друг другу руки; еще немного и она бы его расце-
ловала. Он поднялся по неудобной лестнице на второй
этаж. Оттуда его выпроводила мать семейства, даже не
дав сказать ни единого слова; в квартире раздавался плач
ребенка. На третьем этаже были одни только дети — гад-
кие, чумазые и пугливые; быть может, даже больные,
поскольку в этот вторник они были не в школе.

Снова оказавшись на набережной, он вернулся не-
много назад, чтобы попробовать продать что-нибудь
мяснику. Тот как раз обслуживал двух покупательниц;
ни он, ни они не уделили речи Матиаса достаточного
внимания, чтобы дать ему возможность хотя бы рас-
крыть свой чемодан. Он не настаивал и ушел, преследу-
емый пресным запахом мяса.

Следующим заведением было кафе «Надежда». Он
вошел. Первое, что всегда следует сделать в кафе, это
выпить. Он подошел к стойке, поставил чемоданчик на
пол между ног и заказал абсент.

У девушки, которая прислуживала за стойкой, выра-
жение лица было какое-то боязливое, а движения неуве-
ренные, как у побитой собачонки. Когда же, набравшись
смелости, она приподнимала веки, становились видны
ее большие глаза — красивые и темные,— но это длилось
лишь мгновение; она тут же опускала их, так что оста-
валось только любоваться ее длинными, как у спящей
куклы, ресницами. Некоторая хрупкость ее форм еще
добавляла тонкой ранимости ее облику.

Трое мужчин — три моряка,— которых Матиас только
что видел беседующими перед дверью, вошли и сели
за столик. Они заказали красного вина. Официантка
обошла стойку бара, с неловкой осторожностью неся
бутылку и три стакана, составленные один в другой. Ни
слова не говоря, она расставила их перед посетителями.
Наполняя стаканы, для вящей предосторожности она
нагнулась вперед и наклонила голову набок. Под перед-
ником у нее было черное платье с круглым вырезом на
спине, открывавшим ее нежную кожу. Высокая прическа
полностью обнажала ее шею сзади.

Один из моряков обернулся к стойке. Матиас, не
успев даже осознать, что заставило его так быстро отвес-
ти взгляд, резко отвернулся и — отпив глоток абсента —
вновь уставился на свой стакан. Перед ним возникло
еще одно действующее лицо — мужчина, появившийся
из глубины кафе и вставший в проеме двери, возле кас-
сы. Матиас поприветствовал его невнятным кивком.

Мужчина, похоже, его не заметил. Он и сам при-
стально разглядывал девушку, которая заканчивала раз-
ливать вино.

Ей не хватало навыка в этом деле. Она наливала
слишком медленно, беспрестанно проверяя уровень
вина в стакане, стараясь не проронить ни капли. Напол-
нив третий стакан до краев, она взяла бутылку и, держа
ее обеими руками, с опущенными глазами вернулась
на свое место. Мужчина, стоящий в другом конце бара,
сурово смотрел, как она мелкими шажками семенит
в его сторону. Должно быть, она заметила — на мгнове-
ние приподняв ресницы — присутствие своего хозяина,
потому что внезапно остановилась, завороженно глядя
на полоски пола у себя под ногами.

Остальные действующие лица и так уже были не-
подвижны. Как только несмелые перемещения девуш-
ки — продолжать которые при таких обстоятельствах
было бы слишком рискованно — тоже прекратились,
вокруг все застыло.

Все молчали.

Официантка смотрела на пол у себя под ногами. Хо-
зяин смотрел на официантку. Матиас видел взгляд хозя-
ина. Трое моряков смотрели в свои стаканы. Ничто не
выдавало пульсации крови в венах — только небольшое
подрагивание.

Вряд ли можно с точностью определить, сколько вре-
мени это длилось.

Прозвучали слова. Но вместо того, чтобы нарушить
молчание, эти два слога во всех отношениях составляли
с ним единое целое:

— Ты спишь?

Голос был строгим, глубоким и слегка певучим.
И хотя слова эти были произнесены без гнева, почти
тихо, под притворной мягкостью они таили неведомую
угрозу. А может статься, что наоборот, именно в кажу-
щейся угрозе звучало скрытое притворство.

Исполнение приказа происходит с немалой задерж-
кой — как будто он долго летел откуда-то издалека, через
песчаные равнины и стоячие воды,— когда девушка
вновь, не поднимая головы, боязливо двинулась в сто-
рону того, кто только что произнес слова. (Заметил ли
кто-нибудь, как он шевелил губами?) Подойдя к нему —
когда их разделяло меньше шага — расстояние его вытя-
нугой руки,— она наклонилась, чтобы поставить бутыл-
ку на место, открывая изгиб обнаженной шеи, в осно-
вании которой виднелся чуть выступающий позвонок.
Затем, распрямившись, она принялась сосредоточенно
и тщательно протирать только что вымытые стаканы.
Снаружи, за стеклянной дверью, за мощеной дорогой
и полоской ила воды порта переливались на солнце
в танцующих бликах: ромбовая мозаика расстилалась по
волнам языками готического пламени, линии то внезап-
но и судорожно сжимались, превращаясь на миг в яркую
вспышку света, то вновь так же быстро вытягивались
в длинные горизонтали, которые тут же опять рассыпа-
лись ломаными зигзагами, неторопливо играя в беско-
нечные сочетания фигур, плавно и незаметно перетека-
ющих одна в другую.

Над столиком, где сидели моряки, сквозь сжатые
зубы просвистел ветерок, за которым вскоре последова-
ли и слова.

По слогам, настойчиво, но вполголоса: «...следовало
бы...» — сказал самый молодой из них в продолжение ка-
кого-то давно начатого долгого спора. «С ней следовало
бы...» Молчание... Легкий присвист... Его прищуренный
в напряженном поиске взгляд исследовал темный угол,
в котором находился задвинутый туда китайский бильярд.

— Даже не знаю, что с ней следовало бы сделать.

— Да-а уж! — уже громче, растягивая начальный
слог, произнес другой — тот, что сидел рядом.

Третий, который сидел напротив, залпом выпил
остатки вина из своего стакана и сказал примирительно,
поскольку предмет разговора стал его утомлять:

— Выпороть... И тебя тоже.

Они замолчали. Хозяин заведения скрылся в проеме
двери за стойкой. В быстром взмахе ресниц Матиас
успел разглядеть большие темные глаза девушки. Он от-
пил глоток. Она закончила протирать стаканы; чтобы
как-то занять руки, она сложила их за спиной, как будто
поправляя развязавшиеся ленты своего передника.
— Кнутом! — снова прозвучал голос самого молодого.
Он произнес эти два слога, сухо просвистев их сквозь
зубы, а затем повторил то же слово, но более неуверен-
но — как бы мечтательно.

Матиас заглянул вниз, в желтую и мутную глубину
алкогольного напитка, стоящего перед ним. Он уви-
дел свою правую руку, лежащую на краю стойки, слиш-
ком давно не стриженные и ненормально заостренные
ногти.

Засунув руку в карман куртки на овечьем меху, он на-
щупал там веревочку. Он вспомнил о чемодане, стоящем
у него под ногами, о цели своего путешествия и о том,
что его ждет работа. Но хозяин заведения куда-то отлу-
чился, а у официантки вряд ли с легкостью найдется сто
пятьдесят или двести крон. Двое из собутыльников явно
принадлежали к той категории людей, которые не станут
покупать наручные часы; что же касается самого моло-
дого, то он не переставая твердил что-то про неверность
своей жены или невесты, так что отвлечь его от этой
мысли было бы непросто.

Матиас допил свой абсент и, позвякивая в кармане
мелочью, сделал вид, что собирается расплатиться.

— Три кроны семь,— сказала девушка.

Вопреки его ожиданию, она заговорила естественно,
без тени смущения. Абсент был недорогим. Матиас раз-
ложил на прилавке три серебряные кроны и семь мед-
ных монеток, затем прибавил еще новенькую монету
в пол кроны:

— Это тебе, малышка.

— Спасибо, месье.

Она собрала все деньги и бросила их вперемешку
в ящик кассового аппарата.

— А хозяйки нет? — спросил Матиас.

— Она наверху, месье,— ответила девушка.

В проеме двери, ровно на том же самом месте — не
посередине, а у правого ее косяка,— как будто он так
и стоял там, никуда не отлучаясь, вновь нарисовался
силуэт хозяина кафе. Лицо его оставалось неизменным:
замкнутым, жестким, восковым, в нем читалась враж-
дебность, а может быть, озабоченность — или всего лишь
отрешенность — как кому нравится; с тем же успехом
ему можно было бы приписать самые черные намерения.
Официантка нагнулась, чтобы убрать под прилавок чис-
тые стаканы. По другую сторону двери морские блики
переливались на солнце.

— Прекрасный денек,— сказал Матиас.

Он наклонился и взял чемодан в левую руку. Сейчас
ему не терпелось выйти поскорее на улицу. Раз уж никто
ему не отвечает, он не будет настаивать и уйдет.

— Этот господин хотел бы видеть мадам Робен,—
раздался в этот момент спокойный голос девушки. Воды
порта, залитые солнцем, сверкали нестерпимым блес-
ком. Правой рукой Матиас потер глаза.

— Насчет чего? — спросил хозяин.

Матиас повернулся к нему. Это был очень высокий,
плечистый человек — почти великан. Ощущение мощи,
которое исходило от него, еще больше усиливалось бла-
годаря тому состоянию неподвижности, из которого он
никак не мог выйти.

— Это месье Робен,— пояснила девушка.

Матиас поклонился, любезно улыбаясь. На этот раз
хозяин ответил на его приветствие, но едва заметным
кивком. На вид он был примерно того же возраста, что
и Матиас.

— Я знавал когда-то одного Робена,— начал Мати-
ас,—когда был еще совсем мальчишкой, лет тридцать
назад... — И принялся делиться весьма расплывчатыми
школьными воспоминаниями, которые можно было бы
отнести к кому угодно на этом острове,— Робен,— доба-
вил он,— это был такой здоровяк! Жан, кажется, его зва-
ли. Жан Робен...

— Мой кузен,— сказал хозяин, качая головой.— Не
такой уж он был здоровяк... В общем, он уже умер.

— Дану?

— В тридцать шестом, умер.
— Неужели? — воскликнул Матиас, внезапно опеча-
лившись.

Его симпатия к этому выдуманному Робену заметно
увеличивалась благодаря тому обстоятельству, что теперь
он не рисковал случайно встретиться с ним, рассказывая
свои байки. Как бы невзначай он упомянул свою фами-
лию и попытался разговорить собеседника, чтобы распо-
ложить его к себе.

— А отчего он, бедняга, умер?

— Вы за этим пришли к моей жене? — насторожился
настоящий Робен, возможно и в самом деле ошарашен-
ный.

Матиас успокоил его. Цель его визита была совер-
шенно иная: он продает наручные часы, и, кстати, у него
имеются очень красивые дамские модели, которые не-
сомненно заинтересуют женщину со вкусом, такую как
мадам Робен.

Месье Робен сделал неширокий жест рукой — первое
настоящее движение с момента его появления,—не-
двусмысленно показывающее, что он не поддался на
комплимент. Коммивояжер залился громким смехом,
который, к сожалению, не был подхвачен остальными.
За столиком, где сидели моряки, краснолицый тип, что
был слева от обманутого влюбленного,— без всякой
видимой причины, потому что никто ему ничего не ска-
зал,— снова протянул свое «Да-а уж!». Матиас поспешно
уточнил, что у него есть и мужские часы отменного
качества, учитывая их цену, вне всякой конкуренции.
Надо было сразу же, без промедления, открыть чемодан-
чик и рассказать подробнее о достоинствах своего това-
ра, пустив часы по кругу; но стойка бара была слишком
высока для таких целей, поскольку для этих целей
требовался большой простор, а чтобы воспользоваться
одним из столов в зале, Матиасу пришлось бы повер-
нуться спиной к хозяину заведения — единственному
серьезному клиенту. Тем не менее он склонился в пользу
этого не самого удачного решения и начал говорить —
встав, таким образом, слишком далеко, чтобы хоть кто-
нибудь прислушался к его речам и дал себя убедить.
Вымыв, протерев и поставив на место опустевший ста-
кан Матиаса, официантка вытирала тряпкой оцинкован-
ную крышку стойки бара в том месте, где он только что
пил. Три моряка, рядом с ним, снова принялись что-то
обсуждать, начав прямо с середины такой же немного-
словный и неторопливый разговор, в котором не было
ни динамики, ни развязки. На сей раз речь шла о партии
крабов-«пауков» («крючников», как они их называли),
которую предстояло доставить на континент, и они
спорили о том, кому их продать,— похоже, возникшие
между ними разногласия касались оптовика, с которым
они обычно работали. А может, между ними вовсе и не
было разногласий, а просто они были недовольны при-
нятым решением. Чтобы прекратить спор, самый стар-
ший — тот, что сидел лицом к двум остальным,— заявил,
что теперь его очередь всех угощать. Девушка взяла
бутылку красного вина, вышла из-за стойки бара и осто-
рожно понесла вино, семеня мелкими шажками.

Подойдя к хозяину кафе, чтобы поближе показать
ему одну из серий часов (по сто пятьдесят крон, муж-
ские, с защитной сеточкой на стекле), Матиас увидел,
что взгляд того устремлен уже не на картонки с часами,
а в сторону столика, на который официантка подавала
вино. Она стояла, наклонив голову, согнув шею и плечи,
чтобы лучше видеть, насколько наполнились стаканы.
Ее черное платье имело круглый вырез на спине. Подня-
тые на затылке волосы обнажали шею.

Поскольку никто не обращал на него внимания, Ма-
тиас положил картонку обратно в чемодан. Моряк
с красным лицом со своей стороны поднял на него глаза
и быстро заговорщически подмигнул. Одновременно он
хлопнул по руке своего соседа:

— А ты, малыш Луи, не хочешь купить часы? А? —
(Подмигивает.) — Сделать подарок своей Жаклин?

Вместо ответа молодой человек дважды сухо просвис-
тел сквозь зубы. Девушка, изогнув спину, резко выпря-
милась. На мгновение Матиас увидел темный отсвет ее
зрачков и радужных оболочек глаз. Повернувшись, слов-
но марионетка, на каблуках, она отнесла бутылку на
место, под прилавок, и к ней сразу же вернулись ее преж-
няя медлительность и хрупкость, как у куклы с шарнир-
ными суставами, что поначалу Матиас — вероятно, не-
справедливо — приписал ее неловкости.

Он сам подошел к хозяину кафе и стал показывать
ему дамскую серию «Фантазия»:

— А это для мадам Робен; эти точно должны ей по-
нравиться! Первые с краю — двести семьдесят пять крон.
А вот эти, в старинном корпусе,— триста сорок девять.
Да такие часы у любого часовщика будут стоить все
пятьсот! А браслет я лично от себя подарю вам совер-
шенно бесплатно! Взгляните-ка, просто игрушка!

Зря он так расточался. Наигранная веселость, едва
вспыхнув, угасла сама собой. Обстановка была слишком
неподходящей. В таких условиях продолжать не имело
смысла. Никто его не слушал.

Однако в то же время никто явным образом его и не
прогонял. Возможно, они рассчитывают, что он так
и будет говорить с ними до самого вечера, а они время
от времени станут бросать рассеянный взгляд на его
часы и иногда кидать в ответ два-три слова, чтобы не
дать ему уйти. Уж лучше это сделать сейчас: церемония
отказа была в целом не так уж обязательна.

— Если вы так желаете,— сказал наконец хозяин,—
вам стоит только подняться наверх. Она ничего не ку-
пит, но это ее развлечет.

Думая, что муж пойдет вместе с ним, Матиас уже на-
чал искать предлог, чтобы увильнуть, но не нашел: хозя-
ин объяснил ему, как найти его супругу, которая — по
его словам — занимается уборкой или варит на кухне
еду, отчего идея о том, что ей нужно еще какое-то раз-
влечение, выглядела несколько странно. Как бы то ни
было, Матиас решил согласиться сделать эту последнюю
попытку, надеясь, что, избавившись от присутствия
великана с каменным лицом, он вернет себе способность
к убеждению. До сих пор у него складывалось впечатле-
ние, будто он говорит в пустоту —- весьма враждебную
пустоту, постепенно поглощавшую его слова.

Он застегнул чемоданчик и прошел в глубину зала.
Вместо того чтобы пустить его через дверь, находящуюся
за стойкой бара, ему указали другой вход, который был
в углу, где стоял китайский бильярд.

Закрыв за собой дверь, Матиас оказался в довольно
грязной прихожей, свет в которую слабо проникал через
небольшую застекленную дверцу, выходившую во внут-
ренний двор — глубокий и темный. Стены вокруг него,
когда-то выкрашенные в однообразный охристо-желтый
цвет, теперь были грязными, облупившимися, обшар-
панными, кое-где потрескавшимися. Деревянный пол
и ступени, хотя заметно истертые подошвами и частым
мытьем, были черны от въевшейся пыли. По углам гро-
моздились всякие вещи: ящики с пустыми бутылками,
большие коробки из гофрированного картона, бак для
кипячения белья, выброшенные обломки старой мебели.
По всей видимости, они были расставлены в каком-то
определенном порядке, а не накапливались там посте-
пенно, по мере того как их выбрасывали. Однако в це-
лом это выглядело не так безобразно, чтобы вызывать
отвращение; на самом деле все здесь казалось весьма за-
урядным: просто полы были не натерты (что, впрочем,
не является чем-то из ряда вон выходящим) да стены
требовали покраски. А та полнейшая тишина, которая
здесь царила, была гораздо менее удручающей — и более
оправданной,— нежели напряженное безмолвие, которое
то и дело заполняло собой зал кафе.

Направо сворачивал узкий коридор, который вел, ве-
роятно, в подсобные и жилые помещения и далее — на
улицу. Кроме того, там были целых две, к тому же ужас-
но тесные, лестницы, что являлось совершенно непонят-
ным излишеством, поскольку обе находились в одном
и том же крыле здания, а не в разных.

Матиас должен был подняться по первой лестнице,
которую он увидит перед собой при выходе из зала; обе
они в некоторой степени могли удовлетворять такому
определению, однако в полной мере ему не соответст-
вовали ни та, ни другая. Постояв в нерешительности
несколько секунд, он наконец выбрал дальнюю, потому
что другая явно находилась немного в стороне. Он под-
нялся наверх. Там, как и было обещано, он предстал пе-
ред двумя дверями, у одной из которых не оказалось
ручки.

Вторая же была не заперта, а только слегка прикрыта.
Матиас осторожно постучал, чувствуя, что ее створка
вот-вот готова повернуться на петлях, и боясь, что дверь
откроется сама.

Он подождал. На площадке было слишком темно,
чтобы различить, какой узор изображен на двери: дре-
весные прожилки или пара очков, глаза, кольца или вит-
ки веревочки, свернутой в форме восьмерки.

Матиас снова постучал своим широким перстнем.
Как он и опасался, дверь раскрылась сама собой. Тут он
понял, что за ней находится всего лишь прихожая. Не
зная уже, где постучать, подождав еще немного, он во-
шел внутрь. На сей раз перед ним оказались три двери.

Средняя была распахнута настежь. В открывшейся
его взгляду комнате располагалась вовсе не кухня, как
обещал хозяин, а просторная спальня, которая порази-
тельно напомнила Матиасу нечто такое, истоков чего он
впоследствии так и не сумел установить. В центре ком-
ната была пуста, и в глаза сразу бросалась покрывавшая
пол черно-белая плитка: белые восьмиугольники раз-
мером с тарелку соединялись краями по четыре, так что
между ними еще оставалось место для такого же коли-
чества маленьких черных квадратов. Матиас вспомнил,
что на острове было издавна заведено в самых луч-
ших комнатах дома покрывать полы плиткой, а не дос-
ками — правда, обычно это касалось столовой или гости-
ной, а не спальни. Однако в назначении этой комнаты
никак нельзя было усомниться: один из углов занимала
просторная низкая кровать, стоявшая вдоль стены про-
тивоположной двери. У перпендикулярной стены справа
в изголовье кровати на ночном столике стояла лампа.
Дальше вдоль стены находились закрытая дверь, затем
трельяж, а над ним —овальное зеркало. Обстановка
в этом углу дополнялась прикроватным ковриком из на-
туральной овчины. Чтобы заглянуть вдоль правой стены
подальше, пришлось бы просунуть в дверь голову. Вся
левая часть также оставалась невидимой из-за полуотк-
рытой створки двери, ведущей из прихожей, где стоял
Матиас.

Плитка на полу была безупречно чистой. Ни единое
сомнительное пятнышко не омрачало эти белые, мато-
вые, гладкие и как будто бы совсем новенькие плитки.
Все имело опрятный и (несмотря на некоторую стран-
ность) почти кокетливый вид, который контрастировал
с тем, как выглядели лестница и коридор.

Плиточный пол в этой комнате вряд ли мог послу-
жить единственной причиной некоторой ее анормально-
сти; в его расцветке не было ничего неожиданного, да
и само наличие такого пола в спальне было вполне
объяснимо, например: это могло быть следствием пере-
становки в квартире, в результате чего некоторые комна-
ты поменяли свое назначение. И кровать, и ночной сто-
лик, и прямоугольный коврик, и трельяж с зеркалом
были самыми что ни на есть обыкновенными, равно как
и обои, усыпанные крохотными разноцветными букети-
ками на кремовом фоне. Над кроватью висела написан-
ная маслом картина (а может, обычная репродукция,
вставленная в раму, как полотно настоящего художни-
ка), на которой был изображен точь-в-точь такой же
уголок спальни: низкая кровать, ночной столик, овчин-
ный коврик. На нем, лицом к кровати, стоит на коленях
маленькая девочка в ночной рубашке и молится, скло-
нив голову и сложив ладони. Вечер. Свет лампы, падая
под углом в сорок пять градусов, освещает правое плечо
и шею ребенка.

На ночном столике горела — забытая, так как было
уже совсем светло,— лампа-ночник. Матиас заметил это
не сразу, ему мешал яркий уличный свет, пробивающий-
ся сквозь простую тюлевую занавеску; однако абажур,
имевший форму усеченного конуса, вне всяких сомне-
ний, светился изнутри. Прямо под ним поблескивал не-
большой прямоугольный предмет синего цвета — навер-
ное, сигаретная пачка.

Хотя в остальной части комнаты, как казалось, царил
порядок, постель — наоборот — имела такой вид, словно
это разгар битвы или уборки. Темно-красные простыни
были смяты, даже скомканы, и свисали с одной стороны
прямо на плиточный пол.

Из спальни шел какой-то жар, как будто в это время
года там, где-то в очаге, еще горел огонь — через полуот-
крытую дверь из прихожей, где стоял Матиас, огонь этот
был не виден.

На самом верху лестничного пролета находилось пус-
тое помойное ведро, за ним стояли две швабры, присло-
ненные к стене. У подножия лестницы Матиас остано-
вился, не решаясь войти в узкий коридор, который —
как он думал —- вновь выведет его прямо к набережной.
Он вернулся в кафе, где теперь уже никого не осталось.
Но это его нисколько не огорчило: все равно никто из
них ничего не купил бы — ни эти моряки, ни хозяин
кафе, ни боязливая девушка — которая, возможно, была
вовсе не такая уж боязливая, неловкая и покорная. От-
крыв стеклянную дверь, он снова оказался на ухабистой
мостовой перед сверкающими водами порта.

Теперь совсем распогодилось. Теплая куртка на
овечьем меху постепенно становилась для Матиаса обу-
зой. Для апреля денек выдался действительно прекрас-
ный.

Но Матиас и так уже потерял уйму времени и не стал
долго греться на солнышке. В задумчивости сделав не-
сколько шагов в направлении набережной, которая
возвышалась над обнажившейся полоской ила, усеянно-
го крабами с вывороченными клешнями, он обратился
к ней спиной и вновь вернулся к выстроившимся вдоль
нее в ряд фасадам и к своим сомнительным профессио-
нальным экзерсисам.

Витрина в красноватых тонах... Стеклянная дверь...
Машинальным движением он нажал на дверную ручку
и очутился в очередной лавке с низкими потолками, где
было еще темнее, чем в соседних. Облокотясь на прила-
вок напротив продавщицы, какая-то покупательница
проверяла вычитанием сумму на длинном чеке, который
та в это же время составляла на крохотном прямоуголь-
ном листочке белой бумаги. Матиас ничего не сказал,
боясь сбить их со счета. Хозяйка лавочки, вполголоса
называвшая цифры, одновременно водя по ним кончи-
ком карандаша, прервалась на миг, чтобы улыбнуться
новоприбывшему и жестом руки пригласить его немного
подождать. И тут же опять погрузилась в вычисления.
Она диктовала их так быстро, что Матиас удивился, как
покупательница успевает ее контролировать. Впрочем,
она, наверное, все время ошибалась, поскольку то и дело
принималась заново называть те же ряды чисел, и каза-
лось, никогда не закончит. «Сорок семь»,—несколько
громче произнесла она и что-то записала на листке бу-
маги. «Пять!» — запротестовала покупательница.

Они снова начали проверять колонку, которая никак
не сходилась, теперь уже громко и хором, но в еще более
головокружительном темпе: «Два и один — три, и три —
шесть, и четыре — десять...» Магазин был от пола до по-
толка набит разными товарами, громоздившимися на
стеллажах со всех четырех сторон; шкафы стояли даже
в витрине, представляющей собой окошко весьма скром-
ных размеров,— отчего в магазине становилось гораздо
темней. На полу к тому же были свалены груды кор-
зинок и ящиков. Наконец, два больших прилавка, со-
ставленных буквой «Г», которые занимали все оставшее-
ся место, были доверху завалены всякой всячиной —
если все же не считать квадратного полуметра простран-
ства, где одиноко лежал испещренный цифрами прямо-
угольный листочек белой бумаги, над которым с двух
сторон склонились две женщины.
Здесь вперемежку были собраны самые разнооб-
разные товары. И конфеты, и шоколад, и баночки с ва-
реньем. Здесь были игрушки, вырезанные из дерева,
и коробки с консервами. Прямо на полу стояла клетка,
полная яиц. Рядом с ней на решетке одиноко поблески-
вала твердокаменная, посиневшая, похожая на веретено
рыба, длинная, как кинжал, и пестрящая волнообразны-
ми чешуйками. Еще там были ручки и книжки, башмаки
и шлепанцы, и даже отрезы тканей. А также куча других,
настолько разнообразных вещей, что Матиас пожалел,
что, прежде чем сюда войти, не посмотрел на вывеску
этой лавчонки. Где-то в углу, на уровне его взгляда,
стоял выставочный манекен: торс молодой женщины
с отрезанными конечностями — руки были обрублены
прямо по плечи, а ноги — сантиметров на двадцать от
туловища; голова ее была слегка наклонена вперед
и чуть набок, что должно было производить впечатление
«изящества», а одно бедро выступало больше другого,
так сказать в «естественной» позе. Телосложение ее было
миниатюрным, она была ниже среднего роста, насколь-
ко об этом позволяли судить ее увечья. Она стояла
к нему спиной, лицом уткнувшись в полку, заполненную
лентами. Из одежды на ней были только бюстгальтер
и узенький поясок с чулочными подвязками на город-
ской манер.

— Сорок пять! — с триумфом в голосе воскликнула
продавщица.— Вы были правы.— И принялась за следу-
ющую колонку цифр.

Над тоненькой полосочкой шелка, идущей поперек
спины, мягко светилась золотистая и нежная кожа плеч.
Под ней, у основания хрупкой шеи, слегка выступал
бугорок позвонка.

— Ну вот,— вскричала продавщица,— разобрались-
таки.

Взгляд Матиаса пробежал по рядам бутылок, затем по
рядам разноцветных баночек и, описав полукруг, оста-
новился на хозяйке лавочки. Покупательница выпря-
милась и пристально посмотрела на него сквозь очки.
Матиас, застигнутый врасплох, никак не мог припо-
мнить, что же следует сказать в подобном случае.

Остались лишь жесты: поставив чемодан на незаня-
тый квадратный полуметр прилавка, он щелкнул замком.
Быстро вынул черный ежедневник и переложил его на
дно откинутой крышки. По-прежнему без единого слова
он приподнял защитную бумагу, под которой лежала
первая из серий часов — серия «Люкс».

— Одну минутку, пожалуйста,— с многообещающей
улыбкой проговорила хозяйка лавочки.

Отвернувшись к полкам, она нагнулась, расчистила
подходы к ящикам, занимавшим всю нижнюю часть
стеллажей, выдвинула один из них и с победным видом
извлекла оттуда картонку с десятью наручными часами,
совершенно идентичную той, которую ей продемонст-
рировали. На этот раз ситуация была, бесспорно, не-
ожиданная: Матиасу снова, но уже по более понятной
причине не нашлось, что сказать. Он сложил свои по-
житки обратно в чемоданчик и накрыл их ежедневни-
ком. Прежде чем закрыть крышку, он успел мельком
взглянуть на спящих там разноцветных куколок.

— Тогда дайте мне четверть фунта конфет,— сказал
он.

— Хорошо, вам каких? — Она стала перечислять це-
лые списки сортов и цен, но Матиас, не обратив на это
никакого внимания, показал на банку с конфетами в са-
мых кричащих обертках.

Продавщица отвесила сто двадцать пять граммов
и протянула ему целлофановый пакетик, который он
положил в правый карман куртки, присоединив конфеты
к тонкой пеньковой веревочке. Затем расплатился и вы-
шел.

Слишком много времени он провел в магазинах. Ему
нравилось туда заходить — потому что вход в них был
прямо с улицы, как в деревенских домах,— и каждый раз
из-за клиентов ему приходилось подолгу ждать и в конце
концов испытывать сплошные разочарования.
К счастью, дальше шли дома, в которых не было
магазинов. Матиас не стал обследовать второй этаж, по-
лагая, что там, должно быть, живет продавщица конфет,
и перешел к следующим домам.

Бродя темными коридорами с закрытыми дверями,
взбираясь по узким, почти непроходимым лестницам,
он снова затерялся среди своих призраков. Поднявшись
наверх по немытой лестнице, он стучит своим широ-
ким перстнем в дверь, на которой нет ручки, и та от-
крывается сама собой... Дверь открылась, и в узкий
проем — едва достаточный, чтобы Матиас успел узнать
черно-белые плитки на полу,— недоверчиво просунулась
чья-то голова... Плитки на полу были однотонно-серы-
ми; в комнате, куда он вошел, не было ничего примеча-
тельного — разве что смятая постель со свисающими
на пол красными простынями... Не было там ни смятой
постели, ни красных простыней, ни овчинного коврика,
ни ночного столика, ни маленькой лампы-ночника;
не было ни синей пачки сигарет, ни обоев в цветочек,
ни висящей на стене картины. Комната, куда его при-
вели, оказалась всего лишь кухней, в центре которой
он положил на большой овальный стол свой чемодан.
Потом была клеенчатая скатерть, узор на клеенчатой
скатерти, щелканье замка из фальшивой меди и т. д. ...

Выходя из последней лавочки, которая оказалась
настолько темной, что ему вообще ничего не удалось там
увидеть — и даже услышать,— он заметил, что дошел
до самого конца набережной, до того места, откуда, по-
чти перпендикулярно, начинался длинный мол, словно
пучок параллельных линий, убегающих вдаль, к маяку,
и, казалось, сходящихся там в одну точку. Чередование
двух горизонтальных освещаемых солнцем полос и двух
темных — вертикальных.

Здесь же заканчивался и поселок. Разумеется, Матиас
не продал ни одной пары часов, и на трех-четырех
оставшихся улочках результат будет тот же. Чтобы не па-
дать духом, он начал усиленно думать о том, что,
по сути, его специализацией была сельская местность;
в городе, насколько бы он ни был мал, явно требовались
совершенно иные качества. Дорога, идущая по гребню
мола, была безлюдна. Едва он собрался пройтись по ней,
как прямо перед собой заметил щель, проделанную
в массивном парапете, который, ограничивая собой на-
бережную, далее шел вправо, до древней, полуразрушен-
ной стены, оставшейся, очевидно, от старого королев-
ского города.

Сразу за ней, или почти сразу, начинался невысокий
скалистый берег — широкие, пологие уступы из серого
камня террасами спускались прямо к воде, вытесняя,
даже во время отлива, песок.

Матиас спустился по нескольким гранитным ступе-
ням, которые вели вниз, к плоским камням. Слева ему
теперь стала видна внешняя стена мола — вертикальная,
однако освещенная солнцем,— единственная полоса, где
парапет незаметно сливался с подножием волнореза.
Пока дорога не представляла особых трудностей, Матиас
продвигался дальше в сторону моря; но вскоре он все же
остановился, так и не решившись перескочить через рас-
щелину—хотя и не слишком широкую,—так как ему
мешали тяжелые ботинки, теплая куртка и драгоценный
чемодан в руках.

Тогда он сел на камень, подставив солнцу лицо,
и пристроил рядом свой чемоданчик так, чтобы тот не
мог соскользнуть. Несмотря на то что морской ветер
здесь дул гораздо сильнее, Матиас развязал пояс, полно-
стью расстегнулся и широко распахнул куртку. Маши-
нальным движением в левом внутреннем кармане пид-
жака он ощупал бумажник. Солнце, ярко отражавшееся
от поверхности воды, заставляло сильно прищуриваться.
Матиас вспомнил девочку на палубе корабля, которая
стояла, широко раскрыв глаза и подняв голову, заведя
руки за спину. Казалось, будто ее привязали к железно-
му столбу. Он снова запустил руку во внутренний карман
пиджака и вынул оттуда бумажник, чтобы проверить,
там ли еще заметка, которую накануне он вырезал из
«Фар де л’Уэст» — одной из местных ежедневных газет.
Впрочем, вряд ли эта вырезка могла куда-то пропасть.
И Матиас положил все обратно на место.

У подножия склона о скалы разбилась небольшая
волна, увлажнив ту часть камня, которая до этого оста-
валась совершенно сухой. Начинался прилив. Одна,
две, наконец три чайки подряд медленно-неподвижно
пролетели, планируя навстречу ветру. Матиас вновь уви-
дел железные кольца, вбитые в стенку мола, то обнажае-
мые, то заливаемые водой, которая мерно поднималась
и опускалась в укромном углу возле причального спуска.
Вдруг птица, летевшая последней, снялась с горизон-
тальной траектории, камнем упала вниз, пронзила вод-
ную гладь и исчезла. О скалу, всплеснув как пощечина,
ударилась слабая волна. Матиас снова оказался в тесной
прихожей перед слегка приоткрытой дверью комнаты
с черно-белыми плитками на полу.

Девушка с боязливыми повадками сидела на краю
смятой постели, зарывшись босыми ногами в шерсть
овчинного коврика. На ночном столике горела лампа.
Матиас запустил руку во внутренний карман пиджака
и вынул оттуда бумажник. Он достал из него газетную
вырезку и, положив бумажник на место, внимательно
перечитал заметку от начала до конца.

По правде сказать, ничего особенного в ней не гово-
рилось. Строк в ней было не больше, чем в каком-ни-
будь малозначительном сообщении из рубрики «про-
исшествия». Кроме того, добрую половину статейки за-
нимало описание ненужных подробностей, связанных
с обнаружением тела; а конец был целиком посвящен
рассуждениям о том, в каком направлении жандармы
намерены вести свои поиски, так что описанию самого
тела строк отводилось совсем немного, а восстанов-
лению картины насилия, которому подверглась жертва,
вообще не было уделено ни строчки. Прилагательные
«ужасный», «омерзительный» или «отвратительный» со-
вершенно не годились для этого дела. Расплывчато-слез-
ливые сетования по поводу трагической судьбы малень-
кой девочки тоже ничего не давали. Те завуалированные
выражения, в которых рассказывалось о ее смерти, цели-
ком соответствовали принятому для этой рубрики стилю
газетных статей и отражали, в лучшем случае, лишь
самые общие сведения. Чувствовалось, что те же самые
слова авторы употребляли в каждом подобном случае,
даже не пытаясь сообщить хоть малую долю правды о
конкретном деле, о котором, надо полагать, они и сами
толком ничего не знали. Приходилось заново от начала
до конца восстанавливать всю картину по двум-трем
простейшим подробностям, таким как возраст или цвет
волос.

Внизу, в нескольких метрах от Матиаса, о скалу уда-
рилась небольшая волна. У него начинали болеть глаза.
Он отвернулся от воды и стал смотреть на берег, вдоль
которого в южном направлении тянулась узкая «таможен-
ная тропа». Дневной свет здесь казался не менее ослепи-
тельным. Матиас совсем закрыл глаза. По ту сторону
парапета, вдоль набережной, до треугольной площади
и памятника, окруженного решеткой, выстроился ряд
безликих фасадов. За ними — череда магазинных витрин:
скобяная лавка, мясная лавка, кафе «Надежда». Там,
у стойки бара, он пил абсент по три кроны семь.

Он стоит в тесной прихожей на втором этаже у при-
открытой двери спальни с черно-белыми плитками на
полу. Девушка сидит на краю смятой постели, зарыв-
шись босыми ногами в шерсть овчинного коврика. Под-
ле нее скомканные простыни свисают на пол.

Ночь. Горит лишь лампа на столике у изголовья. Дол-
гое время сцена остается неподвижной и безмолвной.
Затем снова слышатся слова «Ты спишь?», произне-
сенные строгим, глубоким и слегка певучим голосом,
в котором словно бы таится неведомая угроза. Тогда
в обрамлении овального зеркала над трельяжем Матиас
замечает мужчину, находящегося в левой части комнаты.
Мужчина стоит; взгляд его неотрывно прикован к чему-
то; но определить его направление мешает наличие
зеркала между ним и наблюдателем. Все так же не под-
нимая глаз, девушка встает и робко идет к говорившему.
Она выходит из видимой части комнаты и несколько
секунд спустя появляется в овальном зеркале. Подойдя
к своему хозяину — когда их разделяет меньше шага —
расстояние его вытянутой руки,— она останавливается.

Рука великана медленно приближается к ней и ложит-
ся у основания хрупкой шеи. Плотно обхватывая шею,
она сжимает ее без видимого усилия, но так уверенно
и крепко, что постепенно ее слабое тело покоряется.
Ноги ее подгибаются — одна, а затем другая,— и девуш-
ка сама собой опускается на колени на каменные плиты
пола — белые восьмиугольники размером с тарелку, со-
единенные краями по четыре, так что между ними еще
остается место для такого же количества маленьких чер-
ных квадратов.

Ослабив хватку, мужчина снова нашептывает что-то
из пяти-шести слогов тем же тихим голосом — но на этот
раз более приглушенно, почти сипло, невнятно. Испол-
нение приказа происходит с немалой задержкой — как
будто он долго летел откуда-то издалека, через песчаные
равнины и стоячие воды,— когда девушка медленно, как
будто с осторожностью, поднимает руки; маленькие
ладони послушно скользят вверх вдоль бедер, назад и
в конце концов остаются за спиной, чуть пониже лож-
бинки поясницы — скрещенные, как будто связанные,
в запястьях. Затем, с какой-то сдержанной яростью в го-
лосе, слышатся слова: «Ты красивая...» И пальцы ве-
ликана вновь овладевают добычей, ожидающей у его
ног — такой миниатюрной, что рядом с ним она выгля-
дит почти несоразмерно.

Кончиками пальцев он проводит по обнаженной
коже у основания склоненной шеи и вдоль ее изгиба,
полностью открытого высокой прической; затем рука
скользит у нее под ухом и точно так же слегка касается
губ и лица, которое она затем невольно поднимает,
открывая наконец свои большие темные глаза в обрам-
лении длинных, загнутых, как у куклы, ресниц.

О скалу, всплеснув, как пощечина, ударилась волна
посильнее; взметнулся фонтанчик пенных брызг, и не-
сколько капель, отнесенных ветром, упали совсем рядом
с Матиасом. Коммивояжер беспокойно взглянул на свой
чемодан, но брызги на него не попали. Он посмотрел
на часы и резко встал. Было пять минут двенадцатого;
сорок пять минут, о которых он условился с хозяином
гаража, уже истекли, велосипед должен быть готов.
Быстрым шагом он взобрался по плоским камням на-
верх, по небольшой гранитной лестнице, миновал пара-
пет и заспешил в сторону площади по неровной мосто-
вой вдоль набережной, идя тем же путем, которым он
шел час назад, когда высадился на берег. Завидев его,
продавщица конфет махнула ему рукой от дверей своего
магазина в знак благодарности.

Завернув за угол возле скобяной лавки, позади мону-
мента павшим он сразу увидел сверкающий никелиро-
ванный велосипед, прислоненный к рекламной доске
кинотеатра. Лучи солнца брызгали в разные стороны, от-
ражаясь от бесчисленных полированных деталей. Подой-
дя поближе, Матиас смог убедиться в совершенстве этой
машины, которая была оснащена всем, что только мож-
но было пожелать, и имела еще много других принад-
лежностей, назначения которых Матиас не знал, а пото-
му счел их излишними.

Обогнув рекламную доску, он сразу же вошел в зал
кафе, чтобы заплатить за прокат. Там не было ни души,
но на самом видном месте, посреди стойки, на кране
сифона с газированной водой был прикреплен листок
бумаги. Он гласил: «Возьмите велосипед, который стоит
перед дверью, и положите здесь двести крон залога. Спа-
сибо».

Вынимая из бумажника две банкноты, Матиас не пе-
реставал удивляться такому способу ведения дел: раз уж
ему доверяли настолько, что даже не стали проверять,
оставит ли он деньги, тогда зачем требовать залог? Его
порядочность оказывалась лишний раз поставленной
под сомнение. Если он сделает как велено, а какой-ни-
будь вор придет раньше хозяина гаража, то как он, Ма-
тиас, потом докажет, что он заплатил? С другой сторо-
ны, если он не исполнит этого предписания, то сможет
запросто сказать, что деньги были украдены. Скорее все-
го, ни одного преступника на острове не существовало
и опасаться было некого. Он подсунул две требуемые
банкноты под сифон и вышел на улицу.

Пока он заправлял штанины в голенища своих высо-
ких сапог, раздался знакомый веселый голос:

— Ничего себе машина, да?

Матиас поднял глаза. В дверном проеме над реклам-
ной доской показалась голова хозяина гаража.

— Ну, для такой машины... — согласился Матиас.

Взгляд его скользнул по афише вниз. Принимая во
внимание геркулесово сложение мужчины в одеждах
эпохи Ренессанса, ему, наверное, ничего не стоило при-
жать к себе молодую женщину; значит, он сам предпо-
читал держать ее таким образом, запрокинув назад — ве-
роятно, чтобы лучше видеть ее лицо. На полу, у них под
ногами, распростертая на черно-белых плитках...

— Это программа на прошлое воскресенье,— вме-
шался хозяин гаража.— Я жду новую афишу и бобины,
которые должны прийти сегодня с утренней почтой.

Чтобы купить пачку сигарет, Матиас ненадолго за-
глянул в табачный киоск, зайдя туда вместе со своим
собеседником, который был немало удивлен, найдя под
сифоном денежный залог; он заявил, что это была не-
нужная формальность, вернул обе банкноты Матиасу
и смял в комок прикрепленную к сифону бумажку.

На пороге они обменялись другими ничего не зна-
чащими словами. Хозяин табачной лавки снова начал
расхваливать достоинства своего велосипеда: шины, тор-
моза, переключение скоростей и т. д. Наконец, когда
Матиас садился в седло, он пожелал ему удачи.
Коммивояжер поблагодарил его. «Я вернусь к четы-
рем часам»,— сказал он, отъезжая. Правой рукой Матиас
держал руль, а левой — чемоданчик, который он не хотел
привязывать к багажнику, чтобы не тратить лишнего
времени при каждой остановке. Чемодан не очень тяже-
лый и потому не будет мешать ему крутить педали, по-
скольку он не собирается ехать с большой скоростью
или совершать на велосипеде акробатические трюки.

Сперва он направился по разбитой мостовой к садику
у мэрии. От него повернул налево и поехал по дороге,
ведущей к большому маяку. Как только булыжная мос-
товая площади осталась позади, ехать стало намного лег-
че, и Матиас остался весьма доволен своей машиной.

Домики, стоявшие по краям улицы, по виду уже были
типично деревенскими: одноэтажные, с низкой дверью
и двумя квадратными окнами по бокам. Если останется
время, Матиас зайдет в них на обратном пути; слишком
долго он болтался в этом поселке. Он быстро подсчитал,
сколько ему оставалось до отплытия корабля: от силы
пять часов; из которых следует вычесть переезды на ве-
лосипеде: максимум один час — этого было достаточно,
чтобы полностью проехать все расстояние, не пре-
вышавшее (если он не ошибался) десяти—пятнадцати
километров. Так что на заключение сделок (и отказы)
у него было около четырех часов, то есть двести сорок
минут. Он не станет заниматься долгими уговорами
строптивых клиентов: как только почувствует, что товар
не купят, сразу же соберет чемоданчик; таким образом
он будет отделываться от большинства отказов за не-
сколько секунд. Чтобы сделка была эффективной, при
разумном подходе на каждую из них надо рассчитывать
по десять минут, включая небольшие хождения по дере-
вушкам. При таких условиях двести сорок минут означа-
ли успешную продажу двадцати четырех пар часов — мо-
жет быть, не самых дорогих, например по средней цене
в сто пятьдесят или сто семьдесят крон, составляющих
прибыль в...
В тот момент, когда он выезжал за пределы поселка,
он вспомнил про матроса из пароходной компании, про
его сестру и трех племянниц. Он находился как раз на-
против последнего дома, который стоял по правую руку
в небольшом отдалении от всех остальных,—так что,
не особо лукавя, он мог считать его первым в сельской
местности. Он остановил велосипед, прислонил его
к стене и постучал по деревянной дверной доске.

Матиас взглянул на ногти. Пальцы со стороны ладо-
ни пересекал длинный, совсем свежий след от смазки.
Однако цепь велосипеда он не трогал. Он осмотрел руль,
провел ладонью под правой ручкой и по рычажку тормо-
за; на концах указательного и среднего пальцев остались
новые пятна. Вероятно, хозяин гаража смазал тормозной
рычажок, а затем забыл протереть ручку. Матиас стал
искать глазами, обо что бы вытереться, но тут открылась
дверь. Он быстро спрятал руку в карман, найдя в нем
нераспечатанную пачку сигарет, пакетик конфет и, на-
конец, свернутую веревочку, о которую он тщательно,
насколько это было возможно в подобной спешке, к тому
же не прибегая к помощи другой руки, и в доверху наби-
том кармане, обтер пальцы.

И понеслось: подготовительная беседа, брат, который
работает в пароходной компании, наручные часы по це-
нам вне конкуренции, коридор, разделяющий дом посе-
редине, первая дверь направо, просторная кухня, оваль-
ный стол в центре кухни (впрочем, скорее это был не
кухонный, а обеденный стол), клеенчатая скатерть в яр-
ких цветочках, нажатие пальцев на замок из фальшивой
меди, откидывающаяся крышка, черный ежедневник,
рекламные проспекты...

По другую сторону стола в прямоугольной рамке,
стоящей на буфете (буфет тоже из обеденной обста-
новки), среди самых разнообразных и причудливых
предметов, начиная от кофемолки и заканчивая колючей
рыбой, привезенной из восточных колоний, в рамке из
хромированного металла высотой в двадцать сантимет-
ров, наклоненной на невидимой подставке, была фото-
графия младшей дочери, Виолетты.

Разумеется, это была не Виолетта, но во всяком
случае кто-то очень на нее похожий; в особенности ли-
цом, потому что по одежде было видно, что эта девочка
еще ребенок, несмотря на начинающие обозначаться
округлости тела, которые уже могли бы принадлежать
юной девушке невысокого роста. На ней была повсе-
дневная — деревенская — одежда; эта подробность была
удивительна, поскольку в деревнях не принято увеличи-
вать и вставлять в рамку любительские снимки: обычно
на фотографиях там запечатлевают какое-нибудь собы-
тие, и, разодевшись в воскресное платье (в этом возрасте
оно, как правило, надевается по случаю первого причас-
тия), отправляются к фотографу, и снимаются рядом
со стулом и комнатной пальмой. Виолетта же, напротив,
стояла, прислонясь к прямому стволу сосны, голова ее
касалась коры дерева, ноги напряжены и слегка расстав-
лены, руки сложены за спиной. Глядя на ее позу, в кото-
рой странным образом смешивались отрешенность и
скованность, можно было подумать, что девочка привя-
зана к дереву.

— Хорошенькая у вас девчушка! — любезно заметил
торговый агент.

— И не говорите, сущее проклятие. Не верьте — это
она с виду такая паинька: в ней точно дьявол сидит,
в этой девчонке!

Завязалась непринужденная беседа; но Матиас пре-
красно понимал, что, несмотря на то что он проявлял
такой интерес к воспитанию девочек — и в особенности
к воспитанию юной Жаклин, непослушание которой до-
ставляло столько горя,—несмотря даже на то, что он
был так рад предстоящему счастливому замужеству двух
старших дочерей, Жанны и Марии, их мать не имела ни
малейшего намерения покупать у него что бы то ни
было. Вопрос о свадебных подарках был давно улажен,
и на сегодняшний день приходилось урезать расходы,
покупая лишь самое необходимое.
К сожалению, женщина оказалась болтливой, и ему
пришлось выслушивать нескончаемые истории, которые
теперь были уже ни к чему, но он не осмеливался пере-
бивать ее, поскольку до этого имел неосторожность
представиться другом семьи. Так он узнал, чем в точно-
сти занимались оба зятя и каковы планы будущих му-
жей. После свадебного путешествия на континент одни
молодожены вернутся жить на остров, а другие собира-
ются обосноваться в... Ноги Виолетты были расставле-
ны, но тем не менее обе прижаты к стволу, так что пятки
касались основания дерева у корней, раздвинувшись как
раз по его ширине — сантиметров на сорок. Из-за густой
травы, растущей впереди, веревка, с помощью которой
они удерживаются в таком положении, не видна. Руки
согнуты в локтях и связаны за спиной, в ложбинке по-
ясницы, так что одно предплечье опирается на другое.
Необходимо, чтобы плечи тоже были привязаны сзади
к дереву, вероятно, какими-нибудь тонкими, практически
незаметными ремнями, пропущенными под мышками.
Девочка выглядит вялой и напряженной одновременно;
голова ее склонилась вправо, в этом же направлении
слегка изогнуто все ее тело, правое бедро приподнято
и выступает больше другого, правая нога стоит только на
носке, правого локтя не видно, тогда как левый выгля-
дывает из-за ствола. Снимок, сделанный прошлым летом
на острове заезжим туристом, несмотря на несколько за-
стывшую позу девочки, выглядел исключительно живо.
К счастью, этот посторонний пробыл здесь всего один
день, потому что Бог его знает, что бы он еще натворил.
Женщина считала, что ее дочери нужна хорошая порка,
да только после того, как отец ее — так уж распоряди-
лась злая судьба —помер (о чем коммивояжеру было,
несомненно, известно), дочка пользовалась удобным
случаем, чтобы поизмываться над бедной матерью, кото-
рая от всего этого скоро сойдет с ума. Она уже со стра-
хом думала о том, что ей придется расстаться с двумя
старшими дочерьми — такими серьезными — и остаться
в доме один на один с этой бессердечной девчонкой, ко-
торая уже в тринадцать лет была позором для семьи.

Матиас недоумевал, что же такого она могла натво-
рить, чтобы собственная мать стала относиться к ней
с такой ненавистью. Конечно, девочка выглядела не
по годам развитой. Но «бессердечная», «развратная»,
«злая» — это нечто другое. В истории с молодым рыба-
ком, женитьбу которого она — как говорили — расстрои-
ла, было много неясного. Роль, которую играл в ней этот
парень, якобы «влюбившийся» в девочку, была по мень-
шей мере довольно странной. И зачем постороннему
в память о своем приезде понадобилось присылать своей
маленькой спутнице, с которой он провел всего полдня,
фотографию в такой дорогой раме? Мать без тени улыб-
ки говорила о «колдовской силе» и уверяла, что «еще
совсем недавно и даже не за такое» ее дочь сожгли бы на
костре, как ведьму.

Сухая трава у подножия сосны запылала, а вслед за
ней загорелся подол ситцевого платья. Виолетта изогну-
лась в другую сторону и запрокинула голову, открыв рот.
Тем временем Матиасу наконец удалось приступить
к прощанию. Да, он расскажет чересчур снисходитель-
ному дядюшке о последней выходке его Жаклин. Нет,
он вряд ли сможет увидеть ее сегодня утром, потому что
она пасет овец на краю обрыва, вдали от дороги, и даже
если он свернет, то все равно поедет в противоположную
сторону — к ферме Мареков — если только он не соби-
рается ехать прямо до самого маяка.

Матиас не стал смотреть на часы, догадываясь о тех
напрасных сожалениях, которые он испытает, узнав, что
опять потерял столько времени. Вместо этого он попы-
тался крутить педали побыстрее, но тогда ему начал ме-
шать чемодан; для разнообразия он поехал, держа левой
рукой одновременно и ручку руля, и ручку чемоданчи-
ка — что тоже было неудобно. Наклон местности стал
менее пологим, так что ему пришлось сбавить ход. Кро-
ме того, солнце палило, и жара становилась невыно-
симой.
Он дважды останавливался и заходил в дома, уеди-
ненно стоящие вдоль дороги; и выходил оттуда настоль-
ко поспешно, что у него возникло впечатление, будто
в одном из них он упустил сделку, вместо того чтобы за-
держаться там лишние десять секунд.

Доехав до ответвления дороги, ведущей к мельнице,
он продолжил свой путь прямо: поворот вдруг показался
ему напрасным.

Чуть подальше Матиас не останавливаясь проехал
мимо небольшого домика, расположенного совсем неда-
леко от дороги — отныне ровной,— под тем лишь пред-
логом, что тот был невзрачен на вид. Он подумал, что
неплохо бы все же заглянуть на ферму Мареков: с этими
людьми он был давно знаком, и они наверняка что-ни-
будь купят. На втором километре дорога, ведущая к ним,
поворачивала от шоссе налево; направо от того же места
отходила тропинка, ведущая к юго-западному побере-
жью — туда, где Виолетта, младшая, пасет овец на краю
обрыва...

Вода в море продолжает подниматься. Она все силь-
нее набегает на берег, тем более что ветер дует с этой
стороны. Высокие волны ударяются о слоистые камни,
и вода белесыми каскадами стекает обратно по их от-
полированным бокам. В лучах солнца за скалистыми
выступами, на которые сзади набегает откатывающая-
ся волна, вихрем взлетают мелкие хлопья рыжеватой
пены.

Справа, в углублении полукруглого выреза залива,
волны поспокойнее: одна за другой накатывают на берег,
умирая на гладком песке, и отступают, оставляя за собой
лишь тоненькие линии пенной каймы, неравномерно
ложащиеся чередой кружевных узоров — бесконечно ис-
чезающих и возникающих в новых сочетаниях.

Вот уже и поворот, и белый столбик на втором кило-
метре. (Отсюда до деревушки у большого маяка, находя-
щегося в самом конце дороги, не более тысячи шестисот
метров.)
Тут же появляется и перекресток: налево идет дорога
на ферму, а направо — небольшая дорожка, вначале
очень широкая, так что велосипед легко проходит по
ней, но затем, сужаясь, она становится просто утоптан-
ной тропинкой — где по обеим сторонам то там, то здесь
мелькают участки разбитой колеи, едва просвечивающей
между кустами вереска и карликового утесника,— места
на которой едва хватает, чтобы ехать по ней спокойно.
Через несколько сотен метров тропа отлого идет под
уклон, спускаясь к волнистым подступам скалистого об-
рыва. Матиасу остается лишь съехать вниз.

II

В белой пыли поперек до-
роги пролегла прямая,
шириной не больше ступни, теневая линия. Она шла не-
много наискосок, не полностью закрывая проход: ее
скругленный, почти плоский конец не достигал и сере-
дины шоссе, вся левая половина которого оставалась
незанятой. Между концом тени и низкой травкой на
обочине, едва выделяясь на фоне серой пыли, лежал раз-
давленный трупик небольшой лягушки — задние лапки
распластаны, передние — скрещены. Тело ее было со-
вершенно плоским, как будто от него осталась лишь за-
сохшая и твердая, уже неуязвимая шкурка, настолько
прилипшая к земле, что напоминала тень какого-то жи-
вотного, выпрямившего в прыжке лапы, но застывшего
в воздухе. Справа от него настоящая тень —на самом
деле гораздо более густая — начала постепенно бледнеть
и несколько секунд спустя исчезла совсем. Матиас под-
нял голову и посмотрел на небо.

Солнце только что скрылось за верхним краем обла-
ка; его положение еще можно было определить по быст-
ро пробегающей светлой кайме. Со стороны юго-запада
тут и там показались и другие редкие небольшие облач-
ка. Большинство из них были бесформенными, и ветер
метал их клочьями, похожими на распустившиеся петли.
Некоторое время Матиас следил за тем, как летящая
по небу лягушка вытягивается и превращается в птицу,
сидящую в профиль, с короткой чаячьей шеей, слегка
изогнутым клювом и сложенными крыльями; можно
было даже различить ее большой круглый глаз. В какую-
то долю секунды гигантская чайка как будто уселась на
верхушку телеграфного столба, тень от которого снова
как ни в чем не бывало наискось ползла по дороге. Тени
от проводов были не видны на белой пыли.

Метрах в ста, явно со стороны деревни у большого
маяка, навстречу Матиасу шла деревенская женщина
с продуктовой сумкой. За изгибами дороги и перекрест-
ка она не могла увидеть, откуда идет коммивояжер. По-
этому он с одинаковым успехом мог бы идти прямо из
поселка или с фермы Мареков. Зато женщина наверняка
заметила его беспричинную остановку, да и сам он по
некотором размышлении этому удивился. Зачем он вдруг
встал посреди дороги, глазея на облака, одной рукой
держа руль велосипеда, а другой — небольшой фибровый
чемоданчик? Только теперь Матиас осознал, что до сих
пор (и с каких пор?) пребывал в каком-то оцепенении;
в частности, он не мог понять, по какой причине, вмес-
то того чтобы ехать на велосипеде, он ведет его за собой
не спеша, как будто у него нет никаких дел.

Женщина была уже в каких-то пятидесяти метрах от
Матиаса. На него она не смотрела, однако явно отмети-
ла про себя его присутствие и необычное поведение. Са-
диться на велосипед и делать вид, будто тихо и мирно
едешь из поселка, или с фермы, или еще откуда-нибудь,
было поздновато. А поскольку в этом месте не было
никакой, даже самой маленькой горки, чтобы заставить
его спешиться, то оправданием для его остановки могла
бы послужить только какая-нибудь (небольшая) авария,
случившаяся с одним из тонких узлов механизма — на-
пример, с переключателем скоростей.

Матиас посмотрел на велосипед, взятый напрокат,
который сверкал на солнце, и не спеша пришел к мысли,
что иногда такие мелкие неприятности происходят даже
с новыми машинами. Ухватившись за руль левой рукой,
которая уже держала ручку чемодана, он наклонился
и осмотрел цепь. На вид она была в прекрасном состоя-
нии, тщательно смазана, правильно расположена отно-
сительно плоскости звездочки. Тем не менее еще отчет-
ливо заметные следы смазки на правой ладони свиде-
тельствовали о том, что ему пришлось по крайней мере
раз проверить цепь. Впрочем, можно было обойтись
и без этого свидетельства: стоило Матиасу и в самом
деле чуть коснуться цепи, как на внутренней стороне
крайних фаланг четырех пальцев остались жирные, гус-
тые и очень черные пятна, в сравнении с которыми быв-
шие—к тому же отчасти перекрываемые ими —теря-
лись и тускнели. Матиас добавил еще две поперечные
полоски на мякоть большого пальца, доселе оставав-
шегося чистым; затем снова выпрямился. В двух шагах
от себя он увидел желтое морщинистое лицо, в котором
узнал старуху Марек.

Матиас приехал на пароходе сегодня утром, намере-
ваясь провести день на острове; он тут же постарался
обзавестись велосипедом, но пока предложенный ему
транспорт не был готов, он, вопреки собственным пла-
нам, начал обход с порта. Поскольку ему никак не уда-
валось продать свой товар — несмотря на умеренные
цены и отменное качество,— он принялся старательно
заходить во все (почти все) дома, расположенные вдоль
дороги, где, как ему казалось, его шансы были наиболее
велики. Однако он впустую потерял уйму времени; так
что, подъехав к повороту на втором километре — на пе-
ресечении дорог,— он вдруг испугался, что не успеет,
и счел более разумным ехать вперед, вместо того чтобы
сделать еще один крюк на ферму. В довершение всех бед
у велосипеда, который он взял напрокат в кафе, плохо
работал переключатель скоростей, и...

Старуха собиралась пройти мимо, так и не заговорив.
Она посмотрела на Матиаса и отвернулась, как будто
не узнав. Сперва он испытал от этого некоторое облегче-
ние, но затем подумал, что, возможно, лучше было бы
как раз наоборот — заговорить. Наконец, ему пришло
в голову, что, может быть, она намеренно не хочет его
узнавать, хотя и не понимал, отчего бы ей было непри-
ятно поболтать с ним несколько минут или, на худой ко-
нец, просто поздороваться. На всякий случай он решил
вмешаться и заговорить первым, несмотря на то, что как
раз сейчас это стоило ему огромных усилий. По крайней
мере, так он выяснит, что ему делать. Он скроил некую
гримасу, отдаленно напоминавшую подобие улыбки.

Однако теперь привлекать внимание женщины одни-
ми только гримасами было поздновато. Она уже минова-
ла многотрудный проход между высохшим трупиком ля-
гушки и закругленным концом телеграфного столба.
Скоро она начнет удаляться от Матиаса. Только челове-
ческий голос мог бы помешать ей продолжать путь туда,
где она будет еще более недосягаема. Правая рука Мати-
аса крепко сжала полированный металл руля.

У него вырвалась какая-то скомканная — неразборчи-
вая и ужасно длинная, чересчур резкая для того, чтобы
быть вежливой, грамматически неправильная — тирада,
в которой тем не менее слышались обрывки главных
слов: «Марек», «здравствуйте», «не узнали». Старушка
в недоумении обернулась к нему. Ему удалось уже спо-
койнее повторить основные слова, добавив к ним свое
имя.

— Вот оно что! — воскликнула женщина.— А я вас не
узнала.

Она сказала, что у него усталый вид, «лицо чудное»,—
начала она. Во время их предыдущей встречи, более двух
лет назад (в прошлый раз, когда она ездила в город
к зятю), Матиас еще не сбрил свои усики... Матиас стал
возражать: он никогда не носил ни бороды, ни усов.
Однако это утверждение, похоже, нисколько не убедило
старушку. Чтобы переменить тему, она спросила, зачем
он приехал: здесь он вряд ли найдет много сломанных
электроприборов для починки, особенно в сельской
местности, где люди, практически повсюду, пользова-
лись для освещения керосинками.

Матиас пояснил, что больше не занимается починкой
электроприборов на дому. Теперь он продает наручные
часы. Он прибыл на пароходе сегодня утром, намере-
ваясь провести день на острове. Он взял напрокат вело-
сипед, который, к сожалению, оказался не так хорош,
как о нем говорил хозяин. (Он показал руку, перепач-
канную смазкой.) Поэтому много времени было потеря-
но впустую, пока он не подъехал к повороту на втором
километре, и когда он...

Мадам Марек перебила его: «И правда, вы наверняка
никого не застали дома».

Коммивояжер дал ей выговориться. Она рассказала,
что ее невестка уехала на пару недель на континент.
Мужу (ее старшему сыну) все утро пришлось провести
в поселке. (Двое других сыновей были моряками.) Жозе-
фина по вторникам уходила обедать к родителям. Маль-
чики возвращались из школы только к половине перво-
го, за исключением самого старшего мальчика, который
работал в подмастерьях у булочника и приходил домой
лишь к вечеру. У этого явно было не все в порядке с го-
ловой: на прошлой неделе...

Матиас мог бы повстречать отца или сына, потому
что, вопреки собственным планам, он начал свой обход
с порта. Рассчитывая в основном на сельского покупа-
теля, он принялся старательно заходить во все дома, рас-
положенные вдоль дороги. И везде он впустую потерял
уйму времени. Он надеялся, что по крайней мере у своих
старых друзей Мареков, к которым он ни за что на свете
не преминул бы зайти, ему окажут добрый прием; он
был ужасно огорчен, когда увидел запертые двери дома,
и был вынужден снова отправляться в путь, так и не
узнав, как поживает семейство — мадам Марек, ее дети,
ее внуки. Он спрашивал себя, что может означать их
всеобщее отсутствие в тот самый час, когда все они
обычно собираются за обеденным столом. Может, сто-
ило бы обеспокоиться из-за столь непонятного безлю-
дья?

Настороженным ухом он ловит собственное молча-
ние. Дыхание — которое могло бы его нарушить — пре-
кращается само собой. Внутри — ни звука. Не слышно
никаких голосов. Никакого движения. Мертвая тишина.
Матиас еще немного приближается к закрытой двери.

Он снова стучит своим широким перстнем по дере-
вянной дверной доске, которая отзывается глухим сту-
ком, как пустой ящик; но он уже знает, что это беспо-
лезно: если бы в доме кто-то был, в такую чудесную,
солнечную погоду дверь была бы открыта, да и окна, без
сомнения, тоже. Он поднимает голову и смотрит на окна
второго этажа; там тоже не видно никаких признаков
жизни — не распахнется створка, не всколыхнется при-
поднятая кем-то занавеска, в глубине комнаты не по-
кажется чей-то неясный силуэт,— в зиянии оконных
проемов нет даже смутного осадка или предчувствия,
за которым бы угадывалось, будто в их глубине только
что исчезла чья-то склонившаяся фигура или что она
вот-вот внезапно появится.

Прислонив велосипед к стене, он делает несколько
неуверенных шагов по утоптанной земле двора. Он под-
ходит к окну кухни и пытается заглянуть сквозь квадрат-
ные стекла внутрь; но там слишком темно, чтобы хоть
что-нибудь разглядеть. Той же дорогой он возвращается
к входной двери; пройдя два или три метра в этом на-
правлении, останавливается, идет обратно, снова смот-
рит на дверь и на закрытые ставни первого этажа, а за-
тем идет дальше — на сей раз к ограде сада. Решетчатая
калитка тоже оказывается запертой.

Он вновь возвращается к дому. Подходит к окну, за
которым, вероятно, расположена кухня, и удостоверяет-
ся, что ставни из цельного дерева плотно закрыты, а не
просто слегка притворены. Так что разглядывать что-то
внутри не стоит и пытаться.
Сейчас он снова сядет на велосипед. Ему остается
только уехать отсюда.

Он ужасно разочарован. Он надеялся, что хотя бы
здесь ему окажут лучший прием. Всю дорогу сюда он
радовался, собираясь остановиться у добрых друзей
детства, и даже не подумал, что их может не оказаться
дома.

С самого утра — нет, еще со вчерашнего вечера — он
радовался, собираясь остановиться у добрых друзей дет-
ства, говоря себе, что они, наверное, очень удивятся,
когда увидят, как он — ни разу не бывавший с тех пор
на острове — подъезжает на велосипеде. Ему, однако, не
раз доводилось видеть всех четырех детей Робера Маре-
ка, которые время от времени приезжали ненадолго
погостить в город к своему дяде, жившему в двух шагах
от дома самого Матиаса. С тех пор как он последний раз
их видел, они, наверное, выросли, так что он вполне мог
бы их не узнать, но легко мог прикинуться, будто узнает
их, чтобы родные ничего не заметили. Может быть, его
пригласят поужинать; это, разумеется, было бы куда
приятнее, чем съесть в одиночку два бутерброда, кото-
рые он захватил с собой в качестве легкой закуски и ко-
торые, плавясь от жары, томились в левом кармане его
овчинной куртки.

Жара действительно становилась невыносимой. На-
клон местности стал круче, и Матиасу пришлось сбавить
ход. Дважды он останавливался и заходил в уединенно
стоящие вдоль дороги дома. Сразу понимая, что у него
ничего не купят, он почти тут же уходил. Добравшись до
развилки, от которой шла дорога к мельнице, он поехал
дальше прямо: согласно сведениям, которыми он распо-
лагал об этих людях, не было никакой надежды продать
им даже самый дешевый товар; посему незачем туда
и ехать; он и так потерял уйму времени.

Чуть поодаль он заметил выстроенный в стороне от
дороги, в конце длинной неухоженной дорожки, домик.
Чересчур убогий вид этого сооружения избавил Матиаса
от обязанности ехать туда. Он посмотрел на часы: было
уже за полдень.

Теперь, когда дорога уже не поднималась в гору,
ехать стало полегче. Вскоре он очутился на повороте
у второго километра. Недавно подновленная надпись
на белом столбике гласила: «Маяк на Черных Скалах —
1,6 км». Все в округе говорили «большой маяк». Проехав
еще пятьдесят метров, Матиас свернул с шоссе влево
и поехал по проселочной дороге, которая вела к ферме
Мареков.

Окружающий пейзаж заметно менялся: вдоль по обе-
им сторонам проселка проходила насыпь, гребень кото-
рой почти сплошь был усажен густыми кустарниками,
из-за которых то тут, то там торчали стволы сосен, на-
клонившихся по направлению преобладающих ветров,
на юго-восток (то есть деревья слева нависали над кус-
тарниками, а деревья справа выгибались от них).

Торопясь поскорее добраться до своей непосредствен-
ной цели, которая придавала ему уверенности в соб-
ственном предприятии, Матиас решил приналечь на
педали. Велосипедная цепь начала издавать какие-то не-
приятные звуки — как будто что-то терлось сбоку о зуб-
чатку звездочки. Еще раньше, поднявшись по берего-
вому склону и переключив передачу, он почувствовал
что-то неладное, но это его не встревожило, и мало-по-
малу скрежет прекратился — а может, Матиас просто
о нем забыл. Теперь же, наоборот, звук так быстро уси-
ливался, что коммивояжер предпочел сойти на землю.
Он поставил чемодан на дорогу и присел на корточки,
чтобы, прокручивая педаль рукой, осмотреть цепную пе-
редачу. После осмотра он пришел к выводу, что надо
лишь слегка затянуть гайку; однако, подкручивая ее, он
задел цепь, и на пальцах остались пятна смазки, которые
пришлось кое-как вытереть о траву, растущую у канавы.
Он снова сел на велосипед. Подозрительный скрежет
почти исчез.

Въехав на просторный, утоптанный земляной двор
фермы (которым просто заканчивалась дорога, расширя-
ясь в виде кармана), он увидел, что ставни из цельного
дерева на обоих окнах первого этажа были закрыты.
Дверь между ними, которую Матиас ожидал увидеть от-
воренной, тоже оказалась заперта. На окнах второго эта-
жа, располагавшихся точно над окнами первого, ставни
были открыты, но сами окна, несмотря на отражавшееся
от стекол яркое солнце, были заперты. Между ними над
дверью оставался большой участок серой стены, на кото-
ром как будто не хватало еще одного, третьего окна;
вместо него в простенке была сделана неглубокая ниша,
словно предназначенная для какой-нибудь статуэтки; но
она пустовала.

Справа и слева от двери росли пышные кусты маго-
нии: еще зеленоватые цветы ее уже начинали отливать
желтизной. Матиас прислонил велосипед к стене дома,
под закрытыми ставнями первого окна, слева от левого
куста магонии. По-прежнему держа в руке чемоданчик,
он подошел к двери и — просто для очистки совести,
ибо знал, что никто ему не откроет,— постучал по двер-
ной доске.

Несколько секунд спустя он снова постучал своим
широким перстнем. Потом отошел назад и, подняв голо-
ву, посмотрел на окна второго этажа. По всей видимо-
сти, дома никого не было.

Матиас взглянул в сторону сенных сараев, стоявших
в глубине двора, повернулся туда, откуда начиналась до-
рога, по которой он приехал, прошел в этом направле-
нии три метра, остановился, пошел обратно и на сей раз
дошел до садовой ограды. Решетчатая калитка оказалась
запертой на ключ, поскольку на ней была цепь с вися-
чим замком.

Матиас вернулся обратно к дому. Ему показалось, что
ставни правого окна — того, где, должно быть, находилась
кухня,—закрыты неплотно, как будто их всего лишь
прикрыли, защищаясь от солнца. Он подошел и попро-
бовал их отворить, но не вышло: ставни были заперты
изнутри на крючки.
Матиасу ничего не оставалось, как отправляться в об-
ратный путь. Он взял велосипед, стоявший у стены под
другим окном, сел на него и поехал обратно, правой ру-
кой держа руль, а левой — чемоданчик, к тому же слегка
прижимая его к левой ручке руля. Едва он выехал на
шоссе, скрежет возобновился с новой силой. Впереди,
метрах в ста, навстречу ему шла деревенская женщина
с продуктовой сумкой.

Пришлось снова сойти на землю и вернуть цепь
в плоскость вращения звездочки. Как и раньше, он не
мог не перепачкать пальцы. Закончив работу, он выпря-
мился и заметил, что женщина с желтым морщинистым
лицом, направляющаяся ему навстречу, не кто иная, как
старуха Марек.

Она узнала его не сразу. Не заговори он с ней пер-
вым, она бы так и прошла мимо, даже не взглянув на
него,— ей и в голову бы не пришло, что она может его
здесь встретить. Оправдываясь за свою невниматель-
ность, она сказала, будто со времени их последней
встречи в городе Матиас сильно изменился — что вполне
естественно, поскольку, чтобы успеть на пароход, ему
пришлось встать ни свет ни заря, притом что ради этого
он не стал ложиться пораньше. Впрочем, он уже много
дней недосыпал.

Их предыдущая встреча состоялась вот уже два года
тому назад. Матиас заявил, что с тех пор он сменил про-
фессию: теперь он продает наручные часы. Он весьма
сожалел, что не застал никого на ферме, потому что
товар, который он представлял, был очень хорошим и,
без сомнения, понравился бы Роберу и его жене. Как это
получилось, что ни того, ни другой, ни даже их детей не
оказалось дома? Тем не менее Матиас надеялся, что вес
живы-здоровы.

Да, они все были здоровы. Бабушка объяснила при-
чины отсутствия и тех, и других — отец отправился в го-
род, мать уехала на пару недель, дети еще не вернулись
из школы и т. д. ... — и заявила, что если Матиас сможет
зайти к ним после полудня, то застанет и Робера, и Жо-
зефину — ей-то, бедняжке, уж наверняка нужны часы,
чтобы вовремя приходить на работу, а не опаздывать
вечно на четверть часа.

Коммивояжер явно совсем немного разминулся с от-
цом и тремя младшими детьми, которые обычно возвра-
щаются домой в полпервого. Они идут коротким путем
через луг и заходят в сад с дальней стороны, позади
дома. «Может быть,—добавила она,—они сейчас уже
дома»; однако пойти вместе с ней Матиаса не пригла-
сила, а он сам предложить не осмелился, ибо боялся их
потревожить в это обеденное время. Она только попро-
сила показать ей часы, и ему пришлось демонстрировать
их там же, на обочине дороги, поставив чемодан прямо
на землю. Рядом, в дорожной пыли, лежал раздавленный
и высохший жабий трупик.

Поскольку старушка торопилась домой, она не стала
долго раздумывать. Ей хотелось сделать внуку —тому,
который работал в подмастерьях у булочника,— краси-
вый подарок на семнадцатилетие. Она взяла часы за сто
пятьдесят пять крон (с металлическим браслетом). «Для
мальчишки сойдет и такой»,— сказала она. Коммивоя-
жер заверил, что она не пожалеет о своем выборе,
но женщина не стала интересоваться подробным описа-
нием достоинств покупки; не дав Матиасу закончить
свои объяснения и перечислить степени надежности,
она расплатилась, поблагодарила, пожелала ему удачи
и поспешно ушла. Не зная, куда положить часы, кото-
рые Матиас обычно продавал в домашних условиях и не
мог сейчас упаковать должным образом, она просто на-
дела их себе на руку, даже не подводя стрелок, хотя часы
были на ходу.

Сидя на корточках перед своим чемоданом, Матиас
сложил на место картонки, рекламные проспекты, еже-
дневник в черной обложке, потом закрыл крышку и за-
щелкнул замок. Он присмотрелся к сероватому пятну на
белой пыли дороги, которое он поначалу принял за лягу-
шачьи останки. На самом же деле слишком короткие
задние лапы были явно жабьими. (Впрочем, именно жаб
чаще всего давят на дорогах.) Смерть наступила, вероят-
но, прошлой ночью, поскольку тело было еще не на-
столько высохшим, как это казалось из-за пыли. Рядом
со сплющенной и выдавленной головой ползал красный
муравей в поисках какого-нибудь пригодного к исполь-
зованию кусочка падали.

Цвет дороги вокруг изменился. Матиас поднял глаза
к небу. Солнце снова скрылось за быстро летящим, на-
половину рассеявшимся от ветра облаком. Погода посте-
пенно начинала портиться.

Коммивояжер снова оседлал велосипед и тронулся
в путь. Воздух становился все прохладнее, куртка на ове-
чьем меху доставляла все меньше неудобств. Дорога шла
ровно — ни в горку, ни под горку. Состояние ее было
приличным, так что ехать было легко. Дувший со сторо-
ны ветер практически не мешал велосипедисту, который
быстро и неустанно крутил педали, держа в руке свой
маленький чемоданчик.

Он остановился, чтобы зайти в простенький, одно-
этажный, ничем не примечательный домик, одиноко
стоящий у края дороги. У входа — как перед большин-
ством домов на этом острове и противоположном ему
берегу — по обе стороны от двери росли два куста маго-
нии с острыми, как у падуба, листьями. Матиас присло-
нил велосипед к стене под окном и постучал по дверной
доске.

Мелькнувший в приоткрывшемся проеме человек,
который подошел открыть дверь, оказался гораздо ниже
ростом, чем ожидал Матиас. Скорее всего — судя по ро-
сту — ребенок, да к тому же еще довольно маленький,
однако Матиас не успел разглядеть, мальчик это или де-
вочка — силуэт слишком быстро исчез в глубине полу-
темного коридора. Он вошел и сам прикрыл за собой
дверь. В этой полутьме, к которой его глаза еще не успе-
ли привыкнуть, он не смог разглядеть, кто открыл дверь,
куда он затем вошел.
За столом друг напротив друга сидели мужчина
и женщина. Они не ели; возможно, уже закончили. Они
как будто ждали коммивояжера.

Тот положил свой чемоданчик на совершенно пустой
стол с клеенчатой скатертью. Воспользовавшись их мол-
чаливым согласием, он стал раскладывать свой товар,
бойко расхваливая при этом его достоинства. Те двое,
не трогаясь с места, вежливо его слушали и даже с неко-
торым интересом рассматривали картонки, передавая их
друг другу и изредка выдавливая из себя небольшие ком-
ментарии: «У этих удобная форма...», «У этих корпус
более элегантный» и т. д.... Но впечатление было такое,
как будто они либо думают о чем-то другом — или вовсе
ни о чем,— либо устали, либо растеряны, либо измучены
болезнью, либо раздавлены каким-то огромным горем;
а их комментарии чаще всего сводились к самым общим
замечаниям: «Эти более плоские», «У этих выпуклое
стекло», «У этих прямоугольный циферблат»...— очевид-
ная никчемность которых, казалось, их не смущала.

В конце концов они остановили свой выбор на самой
недорогой паре часов —точно таких же, какие купила
старуха. Они показали на них без всякого воодушевле-
ния, просто так («Почему бы не взять эти?»). Они не об-
менивались никакими мнениями на этот счет. Они даже
едва взглянули на свою покупку. Когда мужчина вынул
бумажник и расплатился, коммивояжер пожалел, что не
настоял, чтобы они купили другие часы, раза в два-три
дороже; он подумал, что они купили бы их без всяких
колебаний и с тем же равнодушием.

Никто не пошел его провожать. Новые часы с метал-
лическим браслетом остались лежать — позабытые, блес-
тящие и никчемные — на клеенчатой скатерти между
женщиной и ее супругом, которые смотрели уже в дру-
гую сторону.

До самой деревни на Черных Скалах никакого жили-
ща не встретилось. На протяжении почти километра
Матиас усердно и размеренно крутил педали. Теперь
велосипед отбрасывал на дорогу лишь очень бледную —
да к тому же иногда исчезающую — тень, которая вскоре
растаяла совсем. На фоне серого неба, на котором изред-
ка еще мелькали затянутые дымкой голубые проплеши-
ны, вырисовывался — уже совсем близко — маяк.

Это было одно из самых высоких и одновременно
самых мощных строений в округе. Помимо самой баш-
ни, выкрашенной в белый цвет и слегка сужающейся
конусом кверху, оно заключало в себе семафор, радио-
станцию, небольшую электроцентраль, передовой пост,
оснащенный на случай тумана четырьмя огромными
сиренами, различные служебные постройки, где храни-
лись приборы и другое оборудование, и, наконец, дома,
в которых жили работники маяка со своими семьями.
Инженеры или просто механики могли представлять
собой достаточно зажиточную клиентуру, но, к сожале-
нию, это была не та публика, которая покупает часы
у коммивояжеров.

Оставалась, собственно говоря, деревня. Когда-то
здесь было всего три-четыре убогие лачуги, но по мере
того, как параллельно продвигалось соседнее строитель-
ство, она постепенно разрасталась, хотя и с меньшим
размахом. Даже если бы память Матиаса была получше,
он все равно бы не узнал эту деревню — так сильно она
разрослась со времен его детства: теперь там возвышался
с десяток новых, наскоро построенных, но приличных
на вид домиков, которые заслоняли своим кольцом ста-
рые дома с более толстыми стенами, низкими крышами,
небольшими квадратными окошками, которые еще мож-
но было то тут, то там разглядеть наметанным глазом.
Эти новостройки уже не принадлежали миру дождей
и ветров: хотя, по правде говоря, они не слишком отли-
чались — за исключением вышеназванных незначитель-
ных деталей — от своих предшественников; казалось,
они не привязаны ни к какому климату, истории или
географическому положению. Непонятно, как им удава-
лось — быть может, с тем же успехом — выдерживать те
же погодные испытания; разве что атмосферные условия
также несколько изменились с тех пор.

Отныне туда можно было приехать, как приезжаешь
в любое другое место. Там была бакалейная лавка и, ко-
нечно же, питейное заведение, располагавшееся почти
у самого въезда в деревню. Оставив у дверей велосипед,
Матиас зашел.

Внутренняя обстановка была такая же, как и во всех
забегаловках подобного рода в сельской местности, или
в предместьях больших городов, или на набережных
мелких рыбацких портов. У девушки, которая прислужи-
вала за стойкой, выражение лица было какое-то боязли-
вое, как у побитой собачонки, а движения неуверенные,
неуверенные, как у побитой собачонки, неуверенные
у девушки, которая прислуживала за... За стойкой была
полная женщина с довольным, веселым лицом и копной
седых волос, которая наливала двум рабочим в синих
робах. Быстрыми, точными, профессиональными движе-
ниями она наклоняла бутылку, легким поворотом запяс-
тья поднимая ее горлышко в тот самый момент, когда
жидкость доходила до верхнего края стакана. Коммивоя-
жер подошел к стойке, поставил чемоданчик на пол
между ног и заказал абсент.

Коммивояжер машинально собрался было попросить
абсент, но — едва начав произносить первое слово — пе-
редумал. Он поискал в памяти название какого-нибудь
другого напитка и, не найдя, указал на бутылку, которую
хозяйка, обслужив двух работников маяка, все еще дер-
жала в руке.

— Дайте мне то же самое,— сказал он и поставил че-
моданчик на пол между ног.

Женщина поставила перед ним стакан, точно такой
же, как два первых; другой рукой, в которой по-преж-
нему была бутылка, она наполнила его, в свою очередь
совершив то же проворное движение —в тот момент,
когда она подняла горлышко бутылки, большая часть
отмеренного еще находилась в воздухе. В то время как ее
запястье завершало свой поворот, поверхность жидкости
замерла точно на уровне края стакана —ни выше, ни
ниже,— словно это была условная плоскость, обознача-
ющая теоретическую границу его содержимого.

Темный, красновато-бурый цвет ее напоминал боль-
шинство винных аперитивов. Бутылка, которая быстро
заняла место на полке бара среди других различных
марок, уже ничем не выделялась в ряду своих соседок.
До этого, пока женщина держала ее в своей большой
руке — то ли оттого, что пальцы ее закрывали этикетку,
то ли бутылка была повернута к наблюдателю другой
стороной,— было невозможно разглядеть на ней надпись.
Матиасу захотелось хорошенько восстановить в памяти
эту сцену, чтобы мысленно выхватить из нее какой-ни-
будь фрагмент разноцветной бумажки, который он мог
бы сравнить с образцами, стоящими на полке. Но ему
удалось отметить про себя только одну странность, кото-
рая была для него не слишком поразительной: хозяйка
наливала вино левой рукой.

Пока она с неизменным проворством полоскала и
вытирала стаканы, он присмотрелся к ней повниматель-
нее, но так и не сумел установить каких-то изначальных
норм относительно функций, которые во время этих
сложных манипуляций должны выполняться соответ-
ственно каждой из рук; а стало быть, он не смог понять,
являлась ли эта женщина отклонением от общего прави-
ла или нет. В конечном счете он так запутался в своих
наблюдениях и размышлениях, что сам начал путать
правую руку и левую.

Женщина оставила тряпку; она взяла кофемолку,
ждавшую своей очереди, села на табурет и принялась
энергично молоть. Поскольку она опасалась, меля с та-
кой скоростью, перенапрячь одну руку, то крутила мель-
ницу по очереди то одной рукой, то другой.

Под треск перемалываемых кофейных зерен один из
двух мужчин что-то сказал своему коллеге — Матиас
не понял, что именно. Уже после его мозг восстановил
отдельные слоги, которые были похожи на «обрыв» и —
менее отчетливо — на глагол «связать». Он прислушался,
но никто больше ничего не сказал.

Коммивояжеру показалось странным, что все время
после его прихода они так и молчали, маленькими глот-
ками потягивая аперитив и каждый раз ставя стакан
на стойку. Может быть, он потревожил их посреди како-
го-нибудь важного разговора? Он попытался предста-
вить, о чем могла идти речь. Но внезапно его охватил
страх, что он поймет, о чем шел разговор, и с этого мо-
мента начал уже опасаться возобновления беседы, как
будто слова, невольно сказанные этими людьми, могли
касаться его самого. Матиас легко мог продолжить свои
бредовые рассуждения, пойдя по этому пути гораздо
дальше; например, слова «невольно сказанные» были из-
лишни, потому что, если его — Матиаса — присутствие
заставляло их молчать, в то время как перед хозяйкой
заведения они разговаривали не стесняясь, то это, оче-
видно, оттого, что они... оттого, что «он»... «Перед хо-
зяйкой» или, скорее, «вместе» с ней. А теперь они дела-
ли вид, будто не знакомы. Женщина не прекращала
молоть, останавливаясь только затем, чтобы опять на-
полнить кофемолку. Двое рабочих все время ухитрялись
оставить немного выпивки на донышке стакана. Похо-
же, всем было нечего сказать; тогда как пять минут на-
зад он видел через стекло, как они, все трое, что-то
оживленно обсуждали.

Хозяйка наливала двум мужчинам; как и большин-
ство обслуживающего персонала маяка, они были одеты
в синие спецовки. Матиас поставил велосипед у витри-
ны, толкнул стеклянную дверь, подошел к стойке бара,
сел рядом с ними и заказал аперитив. Обслужив его,
женщина принялась молоть кофе. Она была почтенного
возраста, полная, представительная, ее движения были
уверенными. В этот час в ее заведении не было ни одно-
го моряка. Дом, где оно располагалось, был одноэтаж-
ным. По другую сторону двери сверкающие воды порта
были не видны.
По-видимому, всем было нечего сказать. Коммивоя-
жер обернулся к залу. На миг его охватил страх, что
все начнется сначала: три рыбака, которых он, входя,
не заметил,— совсем молодой и двое взрослых,— сидели
за одним из дальних столов, перед ними были три стака-
на с красным вином; как раз в этот момент самый юный
заговорил — но, возможно из-за шума кофемолки, Ма-
тиас не расслышал начала разговора. Он прислушался.
Речь, как обычно, шла об убытках от торговли крабами.
Он снова повернулся к прилавку, собираясь допить
красноватый напиток с неизвестным ему названием.

Он встретился взглядом с хозяйкой, которая, не пере-
ставая молоть, тайком его разглядывала, пока сам он,
отвернувшись, смотрел назад. Он опустил глаза, уставив-
шись на свой стакан, словно ничего не заметил. Двое
рабочих слева от него смотрели прямо перед собой,
в сторону бутылок, рядами стоящих на полках.

— Это случайно не вы коммивояжер, который прода-
ет наручные часы? — вдруг спокойным голосом спросила
женщина.

Он поднял голову. Она по-прежнему вращала ручку
кофемолки, не переставая при этом разглядывать его,
как ему показалось, доброжелательно.

— Да, это я,— ответил Матиас.— Значит, вас предуп-
редили, что к вам собирается зайти коммивояжер? Быст-
ро же распространяются новости в здешних местах!

— Мария, одна из дочек Ледюков, заходила сюда
прямо перед вами. Она искала свою сестру, самую млад-
шую. Сегодня утром вы приходили к ним: последний
дом на выезде из поселка.

— Конечно же, я заходил к мадам Ледюк. Ее брат
Жозеф, который работает в пароходной компании, мой
приятель. Но ее дочек я сегодня не видел, ни одной.
Мне не говорили, что малышка у вас.

— Здесь ее тоже не было. Мать отправила ее к скали-
стому обрыву, чтобы она выпасла тех четырех или пять
овец, которые у них есть. А она опять удрала. Вечно она
бегает где не надо, вляпывается во всякие истории.
— А сюда ее посылают пасти овец?

— Нет, что вы; она пасет их там, у поворота на вто-
ром километре. Мария пошла сказать, чтобы она по-
раньше возвращалась, но там никого не было: только
овцы, которых эта девчонка привязала к колышкам в ка-
кой-то ложбине.

Матиас покачал головой, не зная, как поступить —
отшутиться или посочувствовать. Хозяйка не принима-
ла все это близко к сердцу, но и не иронизировала
по этому поводу; внешне она сохраняла полную нейт-
ральность — уверенная в своих словах, которым в то же
время она не придавала большого значения,— с неопре-
деленно-профессиональной улыбкой на губах, с какой
она могла бы говорить о превратностях погоды.

— Похоже, с ней не так-то просто сладить,— сказал
коммивояжер.

— Сущий дьявол! Чтобы узнать, не видел ли ее кто,
сестра на велосипеде даже сюда приехала. Если она не
приведет ее домой, будет скандал.

— С детьми столько горя,— сказал коммивояжер.

Чтобы перекричать шум кофемолки, и ему, и ей при-
ходилось говорить очень громко. В паузах между предло-
жениями все снова перекрывал треск перемалываемых
зерен. Мария, направляясь в деревню на Черных Скалах,
наверное, проехала по дороге, пока Матиас был у тех
супругов с усталыми лицами. Перед этим она явно не
поехала той же тропой, что и Матиас, а наверняка свер-
нула с шоссе, выбрав более короткий путь, который
начинался еще до поворота, пересекла холмистые луга
и добралась до места над скалистым обрывом, где пас-
лись овцы. Девушке, конечно же, потребовалось некото-
рое время на то, чтобы проехать от дороги до обрыва
и обратно, а также на недолгие поиски на месте. Это за-
няло гораздо больше времени, чем те несколько минут,
которыми коммивояжер воспользовался, чтобы продать
одну-единственную пару часов в том единственном доме,
куда он заходил между поворотом на ферму Мареков
и деревней. Дистанция же между поворотом и упомя-
нутым домом никак не могла представлять эту разницу:
помимо того, что это расстояние не превышало пятисот-
шестисот метров, оно к тому же принадлежало обще-
му — для нее и для него — участку пути.

Таким образом, Мария уже ехала в сторону скалисто-
го обрыва, прежде чем он сел на свой велосипед. Следо-
вательно, если бы она ехала по той тропинке, которая
начиналась напротив проселочной дороги, ведущей
к Марекам, то застала бы коммивояжера посреди шоссе
беседующим со старушкой — или же рассматривающим
цепь велосипеда, облака, мертвую жабу,— потому что
место, где он так долго стоял, хорошо просматривалось
с перекрестка, поскольку находилось от него, так ска-
зать, в двух шагах. (Та же самая гипотеза — в соответ-
ствии с которой девушка ехала к обрыву той же тро-
пинкой, что и Матиас,— была не слишком подходящей
и в том случае, если бы девушка проехала до того, как
он остановился, потому что тогда она повстречалась бы
с коммивояжером прямо на ней.)

Значит, она приехала другой дорогой. Но почему она
рассказала о Матиасе хозяйке кафе? Благодаря вол-
нистости холмистых лугов она вряд ли могла — она не
могла — не могла — не могла увидеть со своей тропинки
его тропинку, когда она ехала туда, а он возвращался
обратно. Она наверняка совсем немного разминулась
с ним в той укромной ложбинке, где паслись овечки.
После того как девушка быстро осмотрела окрестности,
позвала несколько раз и несколько секунд постояла
в нерешительности, она выехала обратно на шоссе — на
этот раз, вероятно, тем же путем, что и он сам (един-
ственным путем, который он знал),— но велосипедных
следов там было слишком много, к тому же они были
видны не так четко, чтобы можно было отличить их друг
от друга. Трудно представить, чтобы между овцами и де-
ревней на Черных Скалах существовал еще один корот-
кий путь —во всяком случае, он был бы не слишком
выигрышный, учитывая небольшую протяженность
петли, которую дорога делала по территории на северо-
западе от маяка.

Оставив без внимания во время своих недавних
логических рассуждений эту последнюю возможность,
Матиас на миг испугался, что ему придется начать все
построения заново. Но все же решил, что даже если бы
невероятным образом этот короткий путь существовал,
этого было бы недостаточно, чтобы повлиять на его вы-
воды,— хотя это несомненно расстроило бы его умоза-
ключения.

— Я зашел сюда сразу,— сказал он,— как только при-
ехал в деревню. Если Мария заходила к вам прямо пере-
до мной, значит, она меня обогнала, хотя я ее не ви-
дел — в тот момент я был у клиентов: в небольшом
домике у дороги, единственном доме между деревней
и поворотом дороги, поворотом на втором километре.
До этой остановки я заходил навестить моих старых дру-
зей, Мареков,—там я долгое время прождал во дворе
фермы: никого не было дома, а я не мог уехать, не по-
здоровавшись с ними, не узнав, как здоровье семейства,
не поболтав немного об общих знакомых. Знаете, я ведь
родился на острове. Робер Марек — приятель моего
детства. Сегодня утром он отлучался в поселок. Его
мать — еще бодрая старушка — ходила за покупками
сюда, в Черные Скалы. Может быть, вы ее видели?
К счастью, я повстречался с ней, когда она шла обратно,
как раз на перекрестке — я имею в виду, на развилке,—
но ведь это перекресток, потому что дорога на ферму пе-
ресекает шоссе, а потом с другой стороны ее продолжает
тропинка, которая идет через холмистые луга. Если Ма-
рия проехала по ней, то, скорее всего, это было, пока
я дожидался на ферме. Вы ведь сами сказали, что надо
ехать по дороге за поворот, чтобы попасть к обрыву —
в то место над обрывом,— в ложбину, где она оставляла
пастись своих овец?

Лучше уж не продолжать. Все эти подробности от-
носительно точного времени и маршрута, которые он
описывал сам и о которых спрашивал других, были
ненужными, подозрительными и, еще того хуже,— пута-
ными. К тому же толстушка ни разу не обмолвилась,
будто Мария проехала через поворот на втором кило-
метре, она только сказала, что овечки Ледюков паслись
«за поворотом» — выражение весьма неоднозначное,
поскольку неизвестно, имела ли она в виду это «за» от-
носительно деревни, где находилась сама, или же отно-
сительно поселка, где находился дом Ледюков.

Хозяйка не ответила на заданный ей вопрос. Она уже
не смотрела на коммивояжера. Он подумал, что кричал
недостаточно громко и она не расслышала его из-за
шума кофемолки. Матиас не стал настаивать и сделал
вид, будто допивает остатки вина из стакана. Он даже
засомневался, что сказал все это вслух.

Это его обрадовало: раз уж изложение подробностей
его алиби перед столь невнимательной публикой не име-
ло никакого эффекта, было бы только опасно пытаться
таким образом фальсифицировать факты, касающиеся
сестры, которая наверняка прекрасно помнила свой
истинный маршрут. Было доказано, что она подъехала
к обрыву другим — более коротким — путем, чем это
сделал Матиас; о существовании короткого пути хозяй-
ка, должно быть, знала. В таком случае было глупо упо-
минать, что девушка якобы проезжала через перекрес-
ток.

Тут коммивояжер вспомнил, что толстушка сказала
не «за поворотом», а что-то вроде «у поворота» —не
означающее ничего определенного — или даже вообще
лишенное смысла. Так что у него еще оставалась воз-
можность... Ему потребовалось некоторое усилие мысли,
чтобы ясно осознать, что и здесь тоже любая попытка
подмены была бы напрасна: место, где на привязи
паслись овцы, было строго определено и не вызывало
решительно никаких сомнений. Может быть, они всегда
паслись именно там, а Мария часто туда наведывалась.
Во всяком случае, даже сегодня она могла не торопясь
осмотреть это место. Больше того: оставшиеся там овцы
являли собой самый неопровержимый из фактов. Впрочем,
эту ложбинку над обрывом Матиас знал не хуже любого
другого. Ясно, что ему не удастся изменить ее место-
положение, притворившись, будто он неправильно ис-
толковал заявление какого-нибудь косвенного свиде-
теля.

С другой стороны, все эти разнообразные факты от-
носительно положений или перемещений не имели ров-
но никакого значения. Единственное, что следовало
учесть, это то, что Мария не могла видеть, как он проез-
жал через холмистые луга, иначе он сам бы ее заметил,
тем более что они ехали, конечно же, во взаимообратных
направлениях. Единственной целью его рассуждений
было объяснить, почему они не состыковались даже
тогда, когда Матиас стоял посреди шоссе рядом с засох-
шим жабьим трупиком — там, где эта встреча, однако, не
была столь уж неизбежна. Кроме того, стремление дока-
зать, что они не встретились только потому, что в это
время он дожидался на ферме Мареков, ни к чему бы не
привело.

В глазах всех гораздо правдоподобнее выглядело бы,
если бы в первый раз Мария Ледюк обогнала коммивоя-
жера задолго до поворота, когда он демонстрировал свой
товар в каком-нибудь другом доме — например, на мель-
нице. Те несколько минут, которые Матиас провел на
ферме Мареков, вкупе с его переездами туда и обратно
по проселочной дороге, на деле оказывались недостаточ-
ными для того, чтобы девушка в поисках своей младшей
сестры могла осмотреть все закоулки скалистого побе-
режья.

Матиас не ездил на эту ферму — это так,— однако его
беседа со старухой на перекрестке, похоже, длилась еще
меньше. Решение с мельницей, бесспорно, было бы бо-
лее приемлемым.

К сожалению, было по крайней мере две причины, по
которым его тоже приходилось отвергнуть как совер-
шенно ложное; одна из них состояла в том, что комми-
вояжер не заезжал на мельницу, равно как и на ферму.
Кроме того, в качестве второй причины следовало
предположить, что на поиски у Марии ушло только то
время, которое потребовалось, чтобы продать одну пару
часов — у перекрестка,— починить новый велосипед,
найти различия между кожей лягушки и кожей жабы,
снова увидеть неподвижный глаз чайки в изменчивых
контурах облаков, проследить за движением усиков му-
равья, ползающего в пыли.

Матиас решил вспомнить все свои перемещения, на-
чиная от табачного кафе-гаража, откуда он поехал на
взятом напрокат велосипеде. Это было в одиннадцать
десять или в одиннадцать с четвертью. Восстановить за-
тем хронологию его остановок не представляло особой
трудности; чего нельзя сказать о продолжительности
каждой из них, на что он, к сожалению, не обратил вни-
мания. Что же касается длительности переездов между
остановками, то они нисколько не влияли на его расче-
ты, так как расстояние от поселка до маяка не превыша-
ло четырех километров — то есть в целом чуть больше
четверти часа.

Для начала можно было принять за время первой
остановки одиннадцать часов пятнадцать минут ровно,
так как дорога до нее почти не заняла времени.

Речь шла о последнем доме на выезде из поселка.
Мадам Ледюк открыла ему почти сразу же. Сначала все
происходило очень быстро: брат, который работает в па-
роходной компании, наручные часы по ценам вне кон-
куренции, коридор, разделяющий дом посередине, дверь
направо, просторная кухня, овальный стол в центре
кухни, клеенчатая скатерть в ярких цветочках, нажатие
пальцев на замок чемодана, откидывающаяся крышка,
черный ежедневник, рекламные проспекты, прямоуголь-
ная рамка, стоящая на буфете, подставка из блестящего
металла, фотография, спускающаяся тропинка, ложбин-
ка над обрывом — укрытая от ветра, потайная, тихая, как
будто отгороженная от внешнего мира самыми толстыми
стенами... как будто самыми толстыми стенами... оваль-
ный стол в центре кухни, клеенчатая скатерть в ярких
цветочках, нажатие пальцев на замок, откидывающаяся,
словно на пружине, крышка, черный ежедневник, рек-
ламные проспекты, рамка из блестящего металла, фото-
графия, на которой... фотография, на которой... фотогра-
фия, фотография, фотография, фотография...

Треск кофемолки внезапно прекратился. Женщина
поднялась с табурета. Матиас сделал вид, будто допивает
остатки вина со дна стакана. Слева от него один из рабо-
чих что-то сказал своему коллеге. Коммивояжер прислу-
шался; но опять никто больше ничего не говорил.

В конце довольно короткой фразы было слово «суп»;
а может, еще и слово «возвращаться». Похоже на «...воз-
вращаться домой на суп», а начало могло звучать как
«Пора...» или «Скоро надо...». Вероятно, это было такое
выражение; сами моряки на протяжении уже многих по-
колений не ели суп на обед. Женщина забрала у обоих
мужчин пустые стаканы, погрузила их в раковину для
посуды, быстро вымыла, прополоскала под краном и по-
ставила на сушилку. Тот, что стоял ближе к Матиасу,
сунул правую руку в карман брюк и вынул оттуда при-
горшню мелких монет.

— Не хватало еще опоздать на суп,— сказал он, пере-
считывая монеты, лежащие перед ним на оловянной
крышке стойки бара.

Впервые с тех пор, как он выехал из поселка, комми-
вояжер взглянул на часы, которые носил на руке: про-
шел час —точнее, час и семь минут. Со времени его
высадки на остров прошло уже три часа без одной мину-
ты. А он продал всего две пары наручных часов по сто
пятьдесят пять крон каждая.

— Мне надо спешить,—сказал второй рабочий,—
а то детишки сейчас придут из школы.

Хозяйка быстрым движением, которое она сопро-
водила улыбкой и словами «Спасибо, месье!», собрала
деньги. Она снова взяла кофемолку и убрала ее в шкаф.
Перемолов кофе, она не стала высыпать его из ящичка.

— Да, с детьми столько горя,— снова повторил Ма-
тиас.
Оба рабочих с маяка вышли, махнув на прощанье всем
собравшимся. Матиас с запозданием подумал, что было
бы естественнее предложить им часы. Но ему еще пред-
стояло получить сведения по двум пунктам. Куда отпра-
вилась Мария Ледюк после Черных Скал? Почему она
говорила о нем? Он начал подыскивать выражение, ко-
торое бы придало его вопросу оттенок безразличия.

— Но и радости порой тоже,— сказала толстушка.

Коммивояжер покачал головой:

— Да, конечно! — И, помолчав, добавил: — Что од-
ним — горе...— начал он.

Но не стал продолжать. Эта фраза была явно не
к месту.

— Мария поехала обратно,— продолжила женщина,—
по тропинке, которая идет вдоль обрыва.

— Не самый короткий путь,—уверенно сказал Ма-
тиас, чтобы узнать, действительно ли это так.

— Если идти пешком, это короткий путь; но на вело-
сипеде она будет дольше ехать, чем по дороге. Она хоте-
ла посмотреть, может, Жаклин пошла играть среди скал,
где-нибудь возле Чертовой Ямы.

— Может быть, она была неподалеку. Из-за ветра не
услышала, что ее зовут. Скоро ее найдут тихо пасущей
овечек на обычном месте.

Смирненько. Тихо, в тихой ложбинке.

— А еще может быть,—сказала женщина,—что ее
найдут гуляющей где-нибудь здесь, у маяка. Может быть,
она будет даже не одна. Это в тринадцать-то лет — а?
Стыдно сказать!

— Да ладно! В этом наверняка нет большой беды...
Она хоть не собиралась играть слишком близко к краю
обрыва, там, где опасные скалы? В таких местах иногда
бывают обвалы. Надо быть очень внимательным, когда
ставишь ногу.

— Об этом не беспокойтесь: она у нас живенькая!

Живенькая. Была. Живая. Живехонькая. Сожженная
заживо.
— Оступиться может кто угодно,—сказал комми-
вояжер.

Он достал из внутреннего кармана пиджака бумажник
и вынул оттуда купюру в десять крон. Этим он восполь-
зовался, чтобы заправить на место газетную вырезку,
которая слегка выступала из-под других бумаг. Затем он
протянул купюру хозяйке. Когда она возвращала ему
сдачу, он увидел, что она поочередно выкладывает на
прилавок монеты левой рукой.

Потом она схватила его стакан, который на полной
скорости прошел через всю серию помывочных проце-
дур: раковина, круговые движения мочалки, кран, су-
шилка. Таким образом, три одинаковых предмета снова
оказались на сушилке в одном ряду — так же, как до это-
го они стояли на стойке бара,— но на этот раз гораздо
ниже и, кроме того, гораздо ближе друг к другу, пустые
(то есть прозрачные и бесцветные, а не темные от бурой
жидкости, которой они наполнялись с таким совершен-
ством) и перевернутые. Однако благодаря своей фор-
ме — расширяющиеся посередине цилиндры без ножки —
эти стаканы практически одинаково смотрелись как
в нормальном, так и в перевернутом виде.

Положение Матиаса оставалось прежним. Ни соб-
ственные рассуждения, ни слова собеседницы так и не
просветили его по части главного: почему Мария Ледюк
в связи с исчезновением своей сестры упомянула о его
присутствии на острове? Это было единственное, что
следовало узнать, однако, рассуждая о существовании
более или менее выигрышных коротких путей в запутан-
ной сети тропинок, которые во всех направлениях бо-
роздили поросший карликовым терновником скалистый
берег над обрывом, он не продвинулся ни на шаг в своих
знаниях по этому вопросу.

Не оттого ли девушка заговорила о нем, что заметила,
как он едет через холмистые луга — «у» поворота,— там,
где она никак не могла проезжать? Тот факт, что сам он
ее не видел, объяснялся проще простого. Две тропинки,
по которым они ехали, были разделены между собой
весьма значительными волнообразными изгибами мест-
ности, так что два наблюдателя могли увидеть друг друга
только в отдельных редких местах. В какой-то момент
они оба — он и она — оказались в таком благоприятном
положении; но только она одна посмотрела тогда в же-
лаемом направлении, так что обмен взглядами не состо-
ялся. Достаточно, чтобы именно в этот момент Матиас
смотрел в другую сторону — например, на землю, или на
небо, или в каком угодно другом направлении, кроме
нужного.

Девушка же, напротив, едва увидев человека, сразу
же узнала сверкающий велосипед и коричневый чемо-
данчик, которые описала ей мать. Перепутать было не-
возможно. Теперь она надеялась, что он, возможно,
знает, где прячется ее сестра, потому что, как ей показа-
лось, он ехал из тех самых мест, куда отправили девочку.
А если предположить, что мать неправильно передала
ей слова коммивояжера относительно его маршрута,
то Мария, вполне вероятно, была даже уверена, что он
возвращается с обрыва. Ему и в самом деле припом-
нилось, что, пока он старался повежливее распрощаться
с болтливой мадам Ледюк, та говорила о возможности
встречи между ним и младшей из ее дочерей. Конечно,
это была нелепая мысль. Что ему делать на этой неудоб-
ной и лишенной всяких домов дорожке, которая никуда
не вела? ...кроме как к морю, отвесным скалам, узкой
ложбине, укрытой от ветра, и пяти овцам, пасущимся на
привязи, под бесполезным присмотром тринадцатилет-
ней девочки.

Он сразу же узнал Виолетту в деревенском костюме,
в который она была одета на фотографии. Ее легкое
ситцевое черное платьице — то же, что и на фото — было
скорее летним, однако в этой ложбинке было жарко, как
будто на дворе был август. Виолетта ждала в траве
на солнышке — полусидя на земле, полустоя на коле-
нях,— подогнув под себя ноги, выпрямившись и слегка
изогнув туловище вправо, в несколько напряженной
позе. Правое бедро, лодыжка и ступня были вытянуты
в сторону; другая ее нога ниже колена была совершенно
не видна. Она сидела, подняв руки локтями вверх, сло-
жив ладони за головой — как будто поправляла прическу
на затылке. Рядом с ней на земле лежало серое шерстя-
ное пальто. Платье было без рукавов; поэтому виднелись
впадинки подмышек.

Повернувшись к нему, она не сдвинулась с места при
его приближении, два ее широко раскрытых глаза встре-
тили его взгляд в упор. Однако по некотором размышле-
нии Матиас начал сомневаться, смотрела ли она на него
или на что-то другое вдали — что-то очень большое.
Зрачки ее были неподвижны; ни один мускул не дрогнул
на лице. Не опуская глаз и не меняя своего неудобного
положения, она повернула плечи и грудь влево.

Во что бы то ни стало ему надо было что-то сказать.
Три стакана на сушилке почти высохли. Женщина взяла
их один за другим, быстрым взмахом полотенца обтерла
и спрятала под прилавок, туда, откуда достала их внача-
ле. Они снова заняли свое место в конце длинного ряда
других таких же предметов — как и они, невидимых для
посетителей.

Но поскольку располагать серии стаканов рядами
было неудобно для дела, их сдвигали на полках в четы-
рехугольники. Три стакана для аперитивов были постав-
лены рядом с тремя такими же, завершая первый ряд из
шести стаканов; за ними располагался второй, точно
такой же ряд; за ним третий, четвертый и т. д_Самые

дальние ряды терялись где-то в темной глубине шкафа.
Справа и слева от этой серии предметов, а также сверху
и снизу, на соседних полках, были прямоугольно вы-
ставлены и другие серии, различавшиеся размерами,
формой некоторых своих деталей и изредка цветом.

Тем не менее то тут, то там замечались мелкие нару-
шения. В последнем ряду стаканов, предназначенных
для большинства винных аперитивов» отсутствовал один
предмет; кроме того, два стакана были не такими» как
остальные, их отличала легкая розоватость. Таким обра-
зом, этот неоднородный ряд включал в себя (с запада
на восток): три единицы, соответствующие типовому об-
разцу, два розовых экземпляра и одно свободное место.
Стаканы этой серии напоминали в миниатюре слабо-
выпуклый бочонок. Из одного из них — бесцветного —
только что пил коммивояжер.

Он поднял глаза на седовласую толстушку и увидел,
что она смотрит на него — и возможно, уже давно.

— Значит, Мария... Что ей от меня было надо? Вы
сейчас сказали... По какому поводу она заговорила обо
мне?

Хозяйка по-прежнему не сводила с него глаз. Она
подождала с минуту, прежде чем ответить:

— Просто так. Она только спросила, не видели ли мы
вас. Она надеялась, что найдет вас в деревне. В какой-то
мере и ради этого она ехала сюда.

Снова помолчав, она добавила:

— Думаю, ей хотелось взглянуть на ваш товар.

— Так вот в чем все дело-то! — произнес коммивоя-
жер.—Да вы и сами можете убедиться, что он стоит
того, чтобы ради этого проделать путь в несколько кило-
метров. Наверное, мать ей сказала. Если вам еще не до-
водилось видеть такие прекрасные часы, дамы-господа,
приготовьтесь...

Не переставая говорить в той же полупародийной ма-
нере, он взял стоявший у него между ног чемоданчик,
повернулся и отнес его на соседний столик, рядом с тем,
за которым выпивали три моряка. Моряки обратили
к нему свои взгляды; один из них передвинул стул, что-
бы лучше видеть. Женщина обогнула стойку и подошла
поближе.

Щелчок замка из фальшивой меди, крышка, черный
ежедневник, все шло нормально, гладко и без отклоне-
ний. С речью, как всегда, получалось немного хуже, чем
с жестами, но в целом ничего такого из ряда вон выходя-
щего. Хозяйка захотела примерить несколько моделей,
и их пришлось снимать с картонок, а затем кое-как
надевать обратно. Она по очереди нанизывала их на
запястье и, чтобы посмотреть, насколько эффектно они
выглядят, поворачивала руку разными сторонами, де-
монстрируя при этом неожиданное кокетство, которое
никак нельзя было заподозрить, судя по ее внешности.
В конце концов она купила массивные часы с богато
изукрашенным циферблатом, на котором время обозна-
чали не цифры, а мелкие непонятные рисунки из спле-
тающихся завитков. Может быть, изначально художник
и вдохновлялся формой первых двенадцати чисел; но те-
перь от них оставалось столь немногое, что узнать по
ним время было практически невозможно — во всяком
случае, без углубленного изучения.

Двое из моряков, которые хотели сначала узнать мне-
ние своих жен, попросили коммивояжера зайти к ним
после обеда. Они жили в деревне, расположение которой
было совсем несложным; тем не менее они пустились
в долгие объяснения, давая точные указания, где нахо-
дятся дома каждого из них. По всей видимости, они
сообщали ему массу ненужных или излишних подробно-
стей, но так дотошно и так настойчиво, что Матиас рас-
терялся. Даже намеренно ошибочное описание местно-
сти не могло бы сбить его с толку больше, чем это;
в действительности он не был уверен, что в их много-
словные объяснения не замешана добрая доля противо-
речий. Несколько раз у него даже возникало впечатле-
ние, что один из этих двоих почти наобум и как будто
не делая никаких различий употребляет слова «налево»
и «направо». Все прояснить мог бы приблизительный
набросок селения; к сожалению, ни у кого из моряков
не было при себе ничего пишущего, женщина была
слишком поглощена своим только что сделанным при-
обретением, чтобы предложить им листок бумаги, а ком-
мивояжеру не хотелось давать им малевать в ежеднев-
нике, куда он заносил свои расчеты. А поскольку он
наметил себе цель — обойти все дома в деревне, то вскоре
решил с понимающим видом кивать головой, даже не
слушая дальнейших пояснений, тем не менее перебивая
их иногда уверенными «Хорошо» и «Да».

Так как их жилища располагались в одной и той же
стороне относительно кафе, моряки сперва говорили
по очереди: тот, что жил дальше, начинал рассказывать
с того места, на котором остановился его товарищ. Как
только один доходил до конца, второй, для вящей на-
дежности, начинал все рассказывать сначала. Между
последовательно изложенными версиями относительна
одной и той же части пути были, разумеется, расхожде-
ния—и, похоже, существенные. Но затем произошли
разногласия по поводу того, откуда начать путь, и оба
стали говорить одновременно, причем каждый пытался
навязать Матиасу свою точку зрения, тогда как тот даже
не понимал, в чем состоит различие. Этот спор мог бы
продолжаться до бесконечности, если бы не обеденное
время, которое заставило их временно положить этому
конец: позже коммивояжер разрешит спор, указав доро-
гу, которую уже на месте он сочтет наилучшей; посколь-
ку вся жизнь его проходила на дорогах, он наверняка
специалист в этой области.

Они расплатились за вино и вышли в сопровождении
третьего — по-прежнему молчаливого. У Матиаса, кото-
рый не мог показаться к клиентам раньше чем без чет-
верти двух или двух ровно (потому что распорядок дня
на острове существенно отставал от континентального),
было предостаточно времени, чтобы съесть свои два
бутерброда. Он бережно убрал содержимое в чемодан,
закрыл его и, желая заказать себе выпить, сел за стол,
ожидая возвращения хозяйки, которая ушла куда-то
в глубь магазина.

Оставшись теперь один в зале, он стал смотреть пря-
мо перед собой через стекло на дорогу, которая пере-
секала деревню. Она была очень широкая, пыльная —
и безлюдная. По другую ее сторону возвышалась глухая
каменная стена, высотой больше человеческого роста, за
которой, несомненно, находились какие-то служебные
постройки маяка. Матиас закрыл глаза и подумал, что
ему хочется спать. Он встал очень рано, чтобы не опоз-
дать на пароход. От его дома до порта не шел ни один
автобус. На небольшой улочке в квартале Сен-Жак в од-
ном из домов на первом этаже было окно, через которое
виднелась уходящая вглубь комната, довольно темная,
хотя давно рассвело; свет от маленькой лампы у изголо-
вья светлым пятном падал на смятые простыни; на стене
и потолке лежала огромная тень поднятой руки, осве-
щенной снизу и сбоку. Но ему нельзя было опоздать на
пароход: этот день, проведенный на острове, мог все
спасти. Его продажи вместе с первыми часами, которые
он утром продал в городе прямо перед отплытием, огра-
ничивались пока только четырьмя парами. Потом он
запишет их в ежедневник. Он подумал, что устал. Ни
в кафе, ни на улице ничто не нарушало тишину. Тут же
он заметил, что как раз наоборот — несмотря на расстоя-
ние и закрытую дверь — слышался мерный рокот волн,
обрушивающихся на скалы у маяка. Их шум доносился
до него так сильно и явственно, что Матиас удивился,
как он не заметил этого раньше.

Он поднял веки. Разумеется, отсюда моря было не
видно. За стеклянной дверью стоял рыбак —одной
рукой держась за ручку, а в другой держа за горлышко
пустую бутылку,— и заглядывал внутрь. Матиасу показа-
лось, что узнает в нем одного из трех собутыльников,
который вернулся обратно,— того, который сидел молча.
Но когда человек вошел в зал, коммивояжер увидел, что
ошибался. Кроме того, он понял, что радостное выраже-
ние на лице новоприбывшего было вызвано его, Матиа-
са, присутствием. Моряк действительно направлялся
в его сторону, громко восклицая:

— Неужто это ты? Мне не мерещится?

Матиас приподнялся на стуле, чтобы пожать протяги-
ваемую ему руку. Он как мог быстро завершил это руко-
пожатие и убрал руку, сжав пальцы в кулак, чтобы ногти
спрятались в ладонь.
— Ну да,— сказал он,— это я.

— Старина Матиас! Давненько, черт возьми, а?

Коммивояжер опустился обратно на стул. Он не знал,
как себя повести. Сначала он заподозрил обман: человек
притворялся, будто знает его. Но поскольку ему было
непонятно, какую выгоду мог извлечь из этой хитрости
рыбак, он отказался от подобной мысли и согласился не
отпираясь:

— Ну да, можно сказать, давненько.

Между тем толстушка вернулась; Матиас был даже
рад доказать ей таким образом, что он не посторонний,
что у него на острове действительно много друзей и что
ему можно доверять. Призывая ее в свидетели, моряк
продолжал:

— Бегу сюда за литровкой и нос к носу встречаюсь со
стариной Матиасом, с которым мы уж не помню сколь-
ко не виделись. Чудеса!

Коммивояжер тоже не помнил, сколько они не виде-
лись; и ему это тоже казалось странным. Однако напрас-
но он рылся в памяти, поскольку даже не был уверен,
что именно там надо искать.

— Такое случается,— сказала хозяйка.

Она забрала пустую бутылку и принесла вместо нее
полную. Получив ее, моряк заявил, что «лучше всего»
записать ее на его счет «вместе с остальными». Женщина
сделала недовольное лицо, но возражать не стала. Тогда
моряк, рассеянно глядя в стену, высказал мнение, что,
если бы у него был еще литр, он мог бы позволить себе
пригласить на обед «старину Матта». Он не обращался
ни к кому конкретно. Никто и не ответил.

Матиасу наверняка следовало вмешаться. Однако тут
человек повернулся к нему и как-то преувеличенно лас-
ково начал расспрашивать о том, что с ним «сталось
с тех пор». Сообщить ему что-то по этому вопросу каза-
лось затруднительным, поскольку заранее было неизвест-
но, с каких таких пор имелось в виду. Коммивояжеру
недолго пришлось беспокоиться по этому поводу, так
как никто, по-видимому, не собирался выслушивать его
ответ. Его новый бывший приятель говорил в постоянно
ускоряющемся темпе, так широко и мощно жестикули-
руя обеими руками, что возникали опасения за полную
бутылку, которую он держал в левой руке. Вскоре Мати-
ас уже не пытался разобраться в беспорядочном потоке
слов и обрывочных указаний на их общее прошлое, ко-
торое якобы связывало его с этим человеком. Всего его
внимания едва хватало, чтобы следить за то расходящи-
мися, то сходящимися, а то и вовсе бессвязными движе-
ниями рук — одна из которых была свободна, а в другой
находилась бутылка красного вина. Первая, более под-
вижная, увлекала за собой вторую; если бы ее нагрузили
такой же ношей, как та, что стесняла движения левой
руки, суетливость обеих рук была бы почти сведена
к нулю — к незначительным смещениям, более медлен-
ным, более упорядоченным, менее размашистым, без
которых, быть может, не обойтись — и за которыми, во
всяком случае, легко мог проследить внимательный на-
блюдатель.

Но прежде всего необходимо было некоторое зати-
шье, которое позволило бы прервать этот поток речей
и путаных жестов, который, наоборот, с каждой минутой
тревожным образом набирал все ббльшую силу. Неболь-
шие промежутки, еще попадавшиеся то там, то тут, было
невозможно использовать, так как они становились за-
метны чуточку спустя, то есть слишком поздно, когда
поток уже вновь становился прежним. Матиас пожалел,
что не предложил купить вторую бутылку вина в тот
момент, когда такая возможность предоставлялась ему
с очевидностью. Чтобы вернуться теперь к этому отправ-
ному пункту, от него требовалась некоторая живость
реакции, к которой он чувствовал себя совершенно не-
способным. Он закрыл глаза. За спиной моряка, по ту
сторону грозной — или освободительной — бутылки вина,
по ту сторону стеклянной двери, дороги и каменной сте-
ны, возвышавшейся на ее противоположной стороне,
море мерно продолжало биться о скалистый берег. Пос-
ле того как волна ударялась о рваные бока слоистого
камня, раздавался шум водяного обвала, глыбой обру-
шивающегося со всех сторон, а за ним — журчание бес-
численных пенных каскадов, которые по выступам и
впадинкам сбегали вниз с утеса, и их затихающий шепот
не умолкал до следующей волны.

Солнце совсем исчезло. Стоило взгляду оторваться
от берега, и море представало перед ним единообразно
зеленым, тусклым, непрозрачным и как будто застыв-
шим. Волны, казалось, возникали где-то совсем непо-
далеку, а затем внезапно вздымались, одним рывком
захлестывали отстоящие от берега исполинские скалы,
молочно-белым веером обрушивались позади них, уст-
ремлялись дальше, бурля в расселинах стены, вырыва-
лись из потайных щелей, сталкивались друг с другом
посреди протоков и гротов или вдруг нежданно взметали
к небу высокие султаны — которые с каждой новой вол-
ной, однако, снова возникали в тех же самых местах.

В углублении, скрытом за наклонным выступом ска-
лы, где, по прихоти накатывающих волн, вода плеска-
лась спокойнее, накопился толстый слой желтоватой
пены, от которой ветер отрывал куски, вихрем взметая
их к самой вершине обрыва. С чемоданчиком в руке и
в наглухо застегнутой куртке, отставая на несколько
метров от рыбака, Матиас быстро шагал по тропинке,
идущей вдоль края. Рыбак, у которого из каждой руки
свисала полная бутылка, наконец замолк из-за грохота
волн. Время от времени он оборачивался к коммивояже-
ру и кричал ему несколько слов, сопровождая их неяс-
ными локтевыми движениями — недоразвитыми зароды-
шами более размашистых экспозиций. Матиас не имел
возможности восстановить их развитие во всей полноте,
поскольку, чтобы прислушиваться к его словам, он был
вынужден смотреть в другую сторону. Он даже на мгно-
вение остановился, чтобы попытаться лучше расслы-
шать. В углу узкого коридора между двумя почти вер-
тикальными стенами вода, нагоняемая волнами, попе-
ременно то вздымалась, то опадала; в этом месте она
не приливала и не отливала обратно; подвижная масса,
поднимаясь и опускаясь у камня, оставалась гладкой
и синей. Расположенные вокруг скалы направляли в этот
коридор внезапный приток воды, поднимавший ее уро-
вень на высоту, намного превышавшую величину исход-
ной волны. Тотчас же начинался спад, благодаря которо-
му за несколько секунд на том же самом месте возника-
ла столь глубокая яма, что было странно не обнаружить
на ее дне песка или гальки, или волнующихся концов
водорослей. Поверхность воды, напротив, сохраняла
свой ярко-синий цвет, вдоль стен отливающий фиолето-
вым. Но стоило взгляду оторваться от берега, и море под
облачным небом представало перед ним единообразно
зеленым, тусклым, непрозрачным и как будто застыв-
шим.

Более дальний риф, который находился уже в тех ме-
стах, где волнение, казалось, было почти незначитель-
ным, несмотря на свою приземистость, избегал периоди-
ческого затопления. Его контуры были лишь едва очер-
чены пенной каймой. На его небольших возвышениях
неподвижно сидели три чайки, одна чуть выше двух
остальных. Они сидели в профиль, все втроем одинаково
обращенные в одну и ту же сторону и настолько похо-
жие между собой, как будто их нарисовали на холсте по
одному трафарету: напряженные лапы, горизонтальное
тело, вытянутая шея, неподвижный взгляд, клюв, на-
правленный в сторону горизонта.

Затем дорога спускалась вдоль маленькой бухточки
и выходила на небольшой пляж, которым оканчивалась
совсем узкая прибрежная полоса, заросшая камышом.
Весь песчаный треугольник занимали вытащенная на
берег лодка без мачты и пять-шесть ловушек для кра-
бов — больших круглых плетеных корзин, сделанных из
тонких веточек, которые были скреплены между собой
ивовыми прутьями. Чуть в стороне, у начала камышей,
возвышался небольшой уединенный домик, стоящий по-
среди участка, поросшего низкой травой и соединенного
с песчаным берегом крутой тропинкой. Рыбак протянул
одну из литровых бутылок вина по направлению к чере-
пичной крыше и сказал: «Пришли».

Матиас удивился, снова вдруг услышав нормальный
голос: не надо было больше кричать, чтобы тебя услы-
шали, оглушительный рев ветра и моря полностью
исчез, так что казалось, будто ты очутился за много ки-
лометров отсюда. Матиас оглянулся. Тропинка только
начинала спускаться, но благодаря узости бухты и округ-
лым холмам, венчающим скалистый обрыв, она сразу же
оказывалась достаточно хорошо укрытой. Впрочем, волн
было уже не видно — ни как они набегают одна за дру-
гой, ни как разбиваются, не видно даже самых высоких
фонтанов брызг — их скрывали скалистые выступы,
с трех сторон загораживающие вход в бухту. Они защи-
щали ее не хуже, чем зигзагообразные ряды волнорезов,
и вода в бухте была спокойна, как в мертвый штиль. Ма-
тиас склонился над отвесным краем.

Под собой он увидел едва приподнятую над поверх-
ностью воды горизонтальную платформу, грубо вытесан-
ную в скале, длины и ширины которой вполне хватало,
чтобы свободно растянуться лежа на ней. Было ли ее
происхождение исключительно природным или руко-
творным, но когда позволял отлив, люди теперь — или
прежде — использовали ее, вероятно, в качестве причала
для небольших рыбацких лодок. Со стороны дороги
к ней можно было довольно легко пройти благодаря
ряду разломов, образующих собой лестницу, в которой
не хватало лишь нескольких ступеней. Оснащение этой
примитивной пристани дополняли четыре железных
кольца, вделанных в боковую вертикальную стену: пер-
вые два располагались совсем низко, вровень с водой,
на расстоянии примерно метра; два других — на высоте
человеческого роста и расставлены чуть шире. Ненор-
мальное положение, в котором находились привязанные
таким образом руки и ноги, подчеркивало гибкость тела.
Коммивояжер тотчас же узнал Виолетту.

Все было в точности как у нее. Не только ее личи-
ко — еще детское, с огромными глазами,— тонкая округ-
лая шея, золотистые волосы, но даже ямочки у подмы-
шек и нежность кожи. Справа, чуть пониже бедра, вид-
нелось рыжевато-черное выпуклое пятнышко размером
не больше муравья, похожее своими очертаниями на
звезду с тремя лучами, удивительно напоминавшими
букву V или игрек.

В этой укромной ложбине под лучами яркого солнца
было очень жарко. Матиас расстегнул пояс куртки; хотя
небо было хмурым, воздух тотчас же, как только пере-
ставал чувствоваться ветер, начинал казаться не таким
холодным. На открытом пространстве моря, по ту сторо-
ну скал, которые защищали вход в бухту, над водой
виднелся все тот же приземистый, окаймленный пенной
бахромой утес, на котором восседали три чайки. Они
были обращены всё в ту же сторону; но поскольку нахо-
дились довольно далеко, то, несмотря на перемещения
наблюдателя, по-прежнему были видны в том же ракур-
се — а именно, в профиль. Пробиваясь сквозь невиди-
мый разрыв в облаках, бледный луч солнца озарял пей-
заж тусклым и унылым светом. При таком освещении
благодаря этой, почти матовой, белизне птиц пред-
ставлялось невозможным определить, насколько далеко
они находятся; с равным успехом их можно было вооб-
разить сидящими в миле отсюда, или в двадцати шагах,
или даже на расстоянии вытянутой руки.

— Пришли,— раздался веселый голос рыбака. Луч по-
гас. Чайки в своем грязно-сером оперении вновь оказа-
лись где-то в шестидесяти метрах. По краю отвесного
обрыва — а местами, вследствие недавних обвалов, под-
ходя к этому краю очень близко,— тропинка круто спус-
калась к небольшому клочку низкой травы и к дому.
В доме было всего одно — маленькое и квадратное —
окошко. Крыша его была покрыта толстой, неровной,
самодельной черепицей.

— Пришли,— повторил голос.

Они вошли в дом. Моряк переступил порог первым,
а следом за ним и коммивояжер, который прикрыл за
собой дверь; щеколда захлопнулась сама собой. Домик,
в общем-то, находился довольно далеко от деревни,
а не «в полминуте» ходьбы, как обещал хозяин. Имя
хозяина было написано мелом на двери: «JEAN ROBIN».
Неуклюжесть почерка — одновременно старательного и
совершенно неуверенного — вызывала в памяти детские
школьные упражнения; однако, даже встав на цыпочки,
ребенок не смог бы достать до верхней части деревянной
дверной доски. Спинка буквы «В» стояла не прямо, а за-
валивалась назад, и ее верхний чересчур округлый зави-
ток был похож на перевернутое отражение ее «брюшка»,
с которым они практически соприкасались. Ощупью
пробираясь по темной прихожей, Матиас гадал, сам ли
моряк написал эти слова и зачем. Это имя — «Жан Ро-
бен» — определенно говорило ему что-то и в то же время
ничего конкретного, так что Матиасу никак было не
определить место этого человека в том прошлом, выход-
цем из которого, по его словам, он являлся. Впотьмах
ему показалось, что внутри дом устроен сложнее, нежели
можно было предположить, глядя снаружи, по его не-
большим размерам и единственному окну. Ориентируясь
на маячившую перед ним в полутьме спину, коммивоя-
жер шел — часто резко поворачивая на углах — не видя,
проходит ли он через комнаты, коридоры или просто
двери.

— Осторожно,— сказал рыбак,— тут ступенька.

Теперь его голос звучал тихим шепотом, как будто он
боялся разбудить спящего, больного или злую собаку.
Комната показалась Матиасу скорее просторной —
во всяком случае, не такой маленькой, как он ожидал.
Из квадратного окошка — несомненно того самого, из
которого была видна бухта —лился яркий, резкий, но
ограниченный луч света,— он освещал не всю комнату
и даже не всю ее центральную часть. Из темноты откро-
венно выступали только угол массивного стола да не-
сколько десятков сантиметров пола из плохо пригнан-
ных друг к другу плиток. Матиас подошел к этому месту,
чтобы посмотреть сквозь грязные стекла окна.
Он не успел распознать пейзаж, так как его внимание
тут же отвлек громкий стук упавшего предмета — вероят-
но, кухонного. В самом отдаленном от окна углу он
различил два силуэта, один из которых принадлежал
рыбаку, а второй — которого Матиас до сих пор не за-
мечал — худенькой, подвижной, одетой в облегающее,
очень темное, может быть даже черное, платье девушке
или молодой женщине. Ее голова не доходила мужчине
даже до плеча. Подогнув колени, она наклонилась, что-
бы подобрать с пола упавший предмет. Неподвижно стоя
над ней, упершись в бока руками, моряк слегка опустил
голову — как бы рассматривая ее.

Позади них в круглом отверстии, проделанном в го-
ризонтальной поверхности, виднелись желтые и корот-
кие языки пламени, которые стелились понизу и не под-
нимались выше пределов этого отверстия. Источником
их был очаг прислоненной к дальней стене большой
печи, с которой была снята одна из двух чугунных кон-
форок.

Матиас обогнул большой стол, чтобы подойти к лю-
дям; но никто даже не сделал попытки его представить
или произнести какие-нибудь другие слова. На лице
хозяина, с которого спало все его возбуждение, теперь
отражалась суровость, а в щелках прищуренных глаз
сквозили беспокойство или ярость. Должно быть, пока
коммивояжер стоял отвернувшись, что-то произошло
между ним и молодой кухаркой... дочерью?., женой?.,
официанткой?

Они молча сели за стол. Оказалось, что из приборов
на нем были только две глубокие тарелки, поставленные
прямо на голое дерево, два стакана и средних размеров
молоток. Двое мужчин сели лицом к окну по обоим кон-
цам длинной скамьи, протянувшейся вдоль стола по
всей его длине. С помощью штопора из складного ножа
моряк откупорил одну за другой обе литровые бутылки
с красным вином. Женщина прибавила стакан и тарелку
для Матиаса; затем принесла полную кастрюлю вареной
картошки и, наконец, двух неразделанных вареных кра-
бов-«пауков», которых она даже не потрудилась выло-
жить на блюдо. Потом она села на табурет напротив
коммивояжера — то есть между ним и окном, в лучах
света.

Матиас попытался посмотреть сквозь оконные стек-
ла. Моряк налил вина. Два краба лежали перед ними
рядом на спинах, подняв кверху свои угловатые, подо-
гнутые внутрь лапы. Рассматривая простое ситцевое пла-
тьице, в которое была одета сидящая напротив особа,
Матиас вспомнил, что ему очень жарко. Он освободился
от теплой куртки, бросив ее на ящик позади скамейки,
и расстегнул пиджак. Теперь он жалел, что дал привести
себя в эту лачугу, где он чувствовал себя чужаком, незва-
ным гостем, который вызывал недоверие; кроме того,
его присутствие здесь не оправдывалось, как он мог до-
гадаться, никакой надеждой на сделку.

Его сотрапезники начали не торопясь очищать карто-
фелины ногтями. Коммивояжер протянул руку к кастрю-
ле и последовал их примеру.

Вдруг рыбак расхохотался, это было так неожиданно,
что Матиас вздрогнул; он перевел взгляд с черного
платья на внезапно просветлевшее лицо своего соседа.
У того стакан снова был пуст. Матиас отпил немного из
своего.

— Однако забавно! — сказал рыбак.

Коммивояжер задумался, стоит ли отвечать. Он рас-
судил, что удобнее будет погрузиться в работу, которую
ему облегчала необычайная длина ногтей. Он посмотрел
на тонкое, облегающее черное платье и на блики света
у основания шеи.

— Когда я думаю,— сказал рыбак,— что мы сидим
здесь вдвоем и спокойно чистим картошку...

Он засмеялся, не закончив фразы. Указав подбород-
ком на крабов, он осведомился:

— Крючников любишь?

Матиас ответил утвердительно, затем сам задал себе
тот же вопрос и сделал вывод, что солгал. Тем не менее
запах не был ему неприятен. Моряк схватил одного из
крабов и по очереди оторвал ему лапы; большим лезвием
своего ножа он распорол в двух местах брюшко, затем
точным и сильным движением отделил тело от панциря;
держа в левой руке панцирь, а в правой — тело, он на
миг задержался, чтобы рассмотреть мясистую часть.

— Опять скажут, что здесь ничего нет!

За этим восклицанием последовали несколько руга-
тельств в адрес оптовиков, а в заключение он, очевидно
как обычно, пожаловался на слишком низкие цены на
краба-«паука». Одновременно с этим он взял молоток
и короткими сухими ударами прямо на деревянном столе
между своей тарелкой и тарелкой коммивояжера начал
разбивать лапы.

Когда он возился с одним трудным суставом, оттуда
брызнули капли жидкости, которые попали девушке на
щеку. Ни слова не говоря, она утерлась тыльной сторо-
ной указательного пальца. На безымянном пальце она
носила позолоченное кольцо, которое в крайнем случае
могло сойти за обручальное.

Моряк продолжал свой монолог, поочередно рас-
сказывая о том, что жизнь для островитян становится
все труднее, что деревня на Черных Скалах растет, что
теперь на большей части острова проведено электриче-
ство и что сам он выступил против общины, когда речь
зашла о том, чтобы провести ток к нему в дом; о «слав-
ной жизни», которую они «с малышкой» ведут в своем
уголке скалистого берега среди ловушек и сетей. Таким
образом, в процессе разговора у Матиаса не возникало
никаких проблем, поскольку рыбак никогда не требовал
ответа, даже если ему случалось произнести какое-ни-
будь вопросительное предложение; в этом случае собе-
седнику достаточно было выждать паузу в несколько
секунд, и монолог возобновлялся как ни в чем не бы-
вало.

По всей видимости, моряк предпочитал придержи-
ваться общих тем, не вдаваясь в личные истории. Он ни
разу не упомянул ни о том времени, когда они были
знакомы с Матиасом, ни о дружбе, которая связывала
их в тот неустановленный период, границы и продол-
жительность которого коммивояжер тщетно пытался
определить. Порой рыбак начинал говорить с ним как
с собственным братом, а потом тут же обращался к нему
как к заезжему гостю, которого видит впервые. Умень-
шительное «Матт», которое он употреблял в порыве дру-
жеских чувств, ничего не проясняло, так как никто до
сих пор — если ему не изменяла память — не называл его
таким образом.

Не было не только подробностей, касающихся дат
или продолжительности событий, но и точных сведений
относительно мест и обстоятельств. По мнению Матиа-
са, все это — по разным причинам — никак не могло
происходить на острове, разве что в ранней юности.
Однако о своей юности моряк тоже не рассказывал. Зато
он долго распространялся по поводу новой системы
линз, которая с осени была установлена на маяке и обла-
дала доселе недосягаемой оптической мощью, способ-
ной проникать сквозь самые густые туманы. Он начал
объяснять, как она работает; но, несмотря на некоторые
технические термины, его описание приборов изначаль-
но было настолько смутным, что коммивояжер даже не
стал вникать дальше. Ему показалось, что хозяин повто-
ряет услышанные где-то слова, смысла которых не по-
нимает, довольствуясь пересказом главного, наобум при-
правленного его собственными — чересчур туманными
и совершенно бесформенными — измышлениями. Боль-
шинство фраз он сопровождал быстрыми, размашисты-
ми и замысловатыми движениями, которые, казалось,
имели весьма отдаленное отношение к тексту. Так что
различные части одной из толстых клешней описывали
над столом траектории, среди которых преобладали кру-
ги, спирали, завитки, восьмерки; поскольку их панцири
были разбиты, от клешней отлетали и падали вокруг
мелкие кусочки. От крабов и речей у моряка пересыхало
во рту, и он часто прерывался, чтобы наполнить свой
стакан.
В стакане же молодой женщины, напротив, уровень
жидкости не претерпевал никаких изменений. Она ниче-
го не говорила и едва притрагивалась к пище. Из сооб-
ражений чистоты — быть может, в честь гостя — после
каждого кусочка она старательно обсасывала пальцы.
Округлив рот, она вытягивала губы и несколько раз про-
водила по ним пальцем от основания к кончику. Чтобы
лучше видеть, что она делает, девушка поворачивалась
при этом вполоборота к окну.

— На берегу от него светло, как днем,— в заключение
заявил рыбак.

Разумеется, это было неправдой: похожие на щипцы
лучи маяков не освещают берег у подножия. Странная
ошибка со стороны человека, считающегося моряком,
тем не менее он, казалось, действительно полагал, что
роль маяков состоит именно в том, чтобы в подробно-
стях показывать мореплавателям те скалы, которых сле-
дует избегать. Должно быть, он никогда не выходил
в море на лодке ночью.

Сидя в профиль, «малышка» застыла, засунув в рот
средний палец. Наклонившись вперед, она сидела с опу-
щенным лицом; округлившаяся и напряженная линия ее
шеи сияла в лучах света.

Но она поворачивалась вполоборота к свету вовсе не
для того, чтобы лучше следить за процессом отмывания
пальцев. Насколько Матиас мог судить, глядя со своего
места, глаза ее были скошены на угол окна, будто она
пыталась разглядеть что-то через грязные стекла.

— Следовало бы ее выпороть кнутом, эту дрянь!

Коммивояжер не сразу сообразил, о ком говорит
хозяин, так как не обратил внимания на его предыдущие
слова. Когда он понял, что речь идет о младшей дочери
Ледюк, то стал гадать, что привело моряка к такому вы-
воду. Тем не менее он воспользовался паузой, чтобы
поддержать мнение хозяина дома: судя по всему, что он
слышал с самого утра, девчонку, кажется, действительно
следовало бы хорошенько выпороть или даже подверг-
нуть еще более суровому наказанию.
В этот момент он осознал, что моряк смотрит в его
сторону. Отважившись, он бросил быстрый взгляд влево;
человек рассматривал его с выражением такого глубоко-
го удивления, что Матиас, в свою очередь, тоже удивил-
ся. Тем не менее он не сказал ничего из ряда вон выхо-
дящего. Может, его собеседник просто уже не ожидал
услышать от него ответ? Матиас попытался вспомнить,
произносил ли он какие-нибудь другие слова с тех пор,
как вошел в эту лачугу. Он не смог с уверенностью этого
сказать про себя: возможно, он говорил, что в комнате
жарко... может быть, еще какие-нибудь банальности по
поводу маяка... Он отпил глоток вина и, ставя стакан на
стол, вздохнул:

— С детьми столько горя.

Но с облегчением увидел, что рыбак уже о нем забыл;
на его лице снова появилась недавняя озабоченность.
Он молчал, положив свои неподвижные и незанятые
руки на край стола. Направление его взгляда — поверх
останков краба, пустой бутылки, еще полной бутылки
и плеча в черном платьице — однозначно указывало
в сторону квадратного окошка.

— Завтра будет дождь,— сказал он.

Он по-прежнему оставался неподвижен. Секунд через
двадцать он уточнил:

— Завтра... или уж наверняка послезавтра.

Во всяком случае, коммивояжер будет уже далеко.

Не меняя позы, рыбак снова заговорил:

— Если ты стережешь тут Жаклин...

Матиас предположил, что тот обращался к своей
юной спутнице, однако этому не было ни малейшего
доказательства. Сама же она, снова принявшись обгла-
дывать краба, сделала вид, будто не слышит. Моряк про-
должал:

— Ты, может, надеешься, что я пущу ее в дом.

Слово «пущу» он произнес с ударением, так что ста-
новилось ясно, что под ним понималось совершенно
обратное. Кроме того, как и многие на острове, он
употреблял слово «надеяться» вместо «полагать» — кото-
рое в данном случае означало, скорее, «опасаться».

— Теперь она уж не придет,— сказал коммивояжер.

Ему захотелось сгладить эти несуразные слова, но он
только еще больше смутился, чересчур поспешно доба-
вив:

— Я имею в виду, в такое время она, наверное, по-
шла обедать.

Он бросил вокруг беспокойный взгляд; к счастью,
никто как будто не обратил внимания ни на его слова,
ни на его смущение. Девушка смотрела вниз, на кусок
панциря, в который она пыталась просунуть кончик
языка. Поверх линии плеча, которое тонкая ткань разде-
ляла на две части — телесного и черного цвета,— мужчи-
на смотрел в сторону окна.

Тихим, но отчетливым голосом он произнес эти два
слова: «...с крабами...», которые, по-видимому, ни к чему
не относились, а затем во второй раз залился смехом.

Внезапный страх, испытанный Матиасом, сменился
ощущением потерянности, смешанной с усталостью. Он
попытался за что-нибудь уцепиться, но нашел лишь
клыки мыслей. Он спросил себя, что он здесь делает.
Спросил, что он делал здесь больше часа: в рыбацкой
лачуге... на краю обрыва... в сельской забегаловке...

В эту минуту в лачуге за столом сидел человек с при-
щуренными глазами, повернувшись лицом к окошку.
Ногти, которые можно было увидеть на его крепких, не-
подвижных и незанятых руках с полураскрытыми ладо-
нями, были длинные и загнутые, как когти. Его взгляд
мимоходом скользил по тонкой и гладкой шее совсем
молоденькой женщины, которая так же неподвижно,
как и он, сидела, опустив глаза, и глядела на собствен-
ные руки.

Сидя справа от мужчины и напротив молодой жен-
щины, почти на одинаковом расстоянии от обоих, Ма-
тиас в точности представил себе, что видно с того места,
где сидит его сосед... В настоящую минуту он обедал
в рыбацкой лачуге, ожидая, пока не придет время про-
должить свои визиты. Чтобы сюда добраться, ему при-
шлось, разумеется, пройти по краю обрыва в сопровож-
дении хозяина — старого приятеля, которого он встретил
в деревне. Что же касается сельской забегаловки — разве
ему не удалось там продать одну пару наручных часов?

Тем не менее эти оправдания не смогли его удовлет-
ворить. Вспоминая дальше, он задавался вопросом, что
он делал на дороге между большим маяком и поселком,
потом в самом поселке, потом еще раньше.

В общем, чем он занимался с самого утра? Все это вре-
мя показалось ему долгим, неопределенным, незапол-
ненным — быть может, не столько оттого, что он продал
небольшое количество товара, сколько вследствие слу-
чайной и беспорядочной манеры, в которой происходи-
ли эти сделки — как, впрочем, и отказы, и даже проме-
жуточные переезды.

Ему бы хотелось уехать немедленно. Однако он не
мог так внезапно покинуть общество своих хозяев, по-
скольку даже не знал, закончился ли обед. Совершенное
отсутствие порядка, царившее во время этого обеда,
снова не давало коммивояжеру понять, как следует себя
держать. Так что он опять оказался в той ситуации,
когда невозможно действовать в соответствии с какими
бы то ни было правилами, о которых впоследствии у
него сохранились бы воспоминания — чтобы при необ-
ходимости он мог ими воспользоваться в своем поведе-
нии — и, если нужно, укрыться за ними.

Сложившееся положение вещей не давало ему ника-
кой зацепки: в данный момент обед мог с равным успе-
хом уже завершиться или все еще продолжаться. Пустая
бутылка стояла рядом с полной (хотя и откупоренной);
один из крабов был разодран на бесчисленные, едва
узнаваемые кусочки панциря, тогда как второй — нетро-
нутый — как и вначале, лежал на своей щетинистой
спине, подогнув угловатые лапы к центру брюшка, где
беловатый панцирь образовывал подобие буквы игрек;
в кастрюле оставалась еще примерно половина кар-
тошки.

Однако никто больше не ел.

В тишине незаметно возобновился мерный рокот
волн, которые ударялись о скалы у входа в бухту,— спер-
ва далекий, но вскоре заполнивший всю комнату своим
нарастающим грохотом.

Перед окном в лучах света склоненная головка скольз-
нула влево — открыв таким образом вид на четыре квад-
ратных стекла — и снова повернулась в профиль, только
на этот раз в другом направлении: обратив лицо в самый
темный угол, а затылок подставив ярким лучам. Прямо
над черной тканью у основания шеи появилась длинная,
совсем свежая царапина, похожая на те, что остаются на
слишком нежной коже от ежевичных колючек. Высту-
пившие на ней крохотные капельки крови, казалось,
еще не застыли.

На подножие скалистого обрыва с грохотом обруши-
лась волна. В ритме сердцебиения Матиас сосчитал до
девяти; обрушилась волна. На стеклах можно было уви-
деть старые следы от водяных капель, стекавших в пыль.
Однажды дождливым днем, оставшись в доме один, он
провел перед этим окном весь день, рисуя морскую пти-
цу, севшую на один из столбов ограды в конце сада. Эту
историю ему часто рассказывали.

Личико с опущенными глазами, заслонив окно, вер-
нулось на прежнее место над суповой тарелкой, усыпан-
ной красно-белыми кусочками «паучьих» лапок.

Где-то вдалеке почти неслышно разбилась волна —
а может, это было всего лишь чье-то дыхание — напри-
мер, коммивояжера.

Он снова увидел движение воды, мерно вздымающей-
ся и бессильно падающей у вертикальной стены мола.

Рядом с собой, в собственной тарелке, он снова уви-
дел все ту же красно-белую груду игл и лезвий. Вода сно-
ва залила рисунок, выдолбленный железным кольцом.

Матиас уже был готов совершить все действия и ска-
зать все слова, которые затем автоматически подвели бы
его к уходу,— посмотреть на часы, сказать: «Уже так
поздно», рывком подняться, извиняясь, что приходит-
ся... и т. д,— когда моряк, приняв внезапное решение,
протянул правую руку к кастрюле, взял оттуда картофе-
лину и поднес к глазам —даже слишком близко,—как
будто хотел рассмотреть ее с вниманием близорукого,—
но думая, быть может, о другом. Матиас решил, что тот
собирается ее очистить. Ничего подобного. После того
как конец большого пальца медленно прошелся по по-
верхности крупного шишковатого утолщения, а затем
еще несколько мгновений прошло в молчаливом созер-
цании, корнеплод вновь присоединился к остальным на
дне сосуда.

— Ну вот, опять начинается — болезнь,— прошептал,
обращаясь к самому себе, рыбак.

Предмет предыдущего разговора несомненно был ему
более по сердцу, так как он тотчас же к нему вернулся.
Он встретил — сказал он — Марию Ледюк, одну из стар-
ших сестер, которая поехала «еще разок» на поиски
своей сестры Жаклин. Последнюю он назвал разными
ругательными словами, самые мягкие из которых варьи-
ровались от «адского создания» до «маленького вампира»;
распалясь от собственного монолога, он стал кричать,
что ноги ее больше не будет в его доме, что он запреща-
ет ей даже подходить к его дому и не советует «этой»
пробовать тайно встречаться с нею в иных местах. «Эта»
была молодая особа, сидящая перед Матиасом. Она не
шевельнулась даже тогда, когда, привстав в гневе со сво-
ей скамейки, мужчина перегнулся к ней через стол, как
будто собираясь ее ударить.

После того как ярость его немного улеглась, он наме-
ками заговорил о преступлениях — все тех же,— содеян-
ных девочкой, которые в новом исполнении показались
коммивояжеру еще более неясными, чем раньше. Вместо
точного пересказа какого-либо факта в нем, как обычно,
присутствовали лишь весьма путаные намеки на детали
психологического или нравственного порядка, тонущие
в нескончаемой цепи причин и следствий, в которой
действующие лица утрачивали свою ответственность.

...Жюльен, «юнга» из булочной, значит, чуть не уто-
нул на прошлой неделе. Если не в самом событии, то по
крайней мере в рассказе моряка об этом кроме Жаклин
Ледюк оказались замешанными многие люди; в частно-
сти, там был молодой рыбак, отзывавшийся на имя
«малыш Луи», а также его невеста — точнее, его «бывшая
невеста», поскольку теперь она отказалась выходить за
него замуж. Луи только что исполнилось двадцать, Жю-
льен был моложе его на два года. В воскресенье вечером
между ними разгорелся спор...

Но Матиас не мог определить, в какой мере девочка
являлась предметом этого спора и шла ли в конечном
счете речь о попытке убийства или самоубийства, или
просто о несчастном случае. Впрочем, роль невесты не
ограничивалась окончательным разрывом (который, воз-
можно, был всего лишь угрозой разрыва); что же касает-
ся старшего товарища, который передал подмастерью
булочника слова его предполагаемого соперника — не-
много, по-видимому, их исказив...

Матиас подумал, что в основном моряк упрекает мо-
лодых людей в том, что они не договорились утопить
девочку. Боясь, что его заподозрят в увиливании от об-
суждения Виолеттиных злодеяний и необходимости ее
наказания, коммивояжер уже не осмеливался выказать
желание уйти. Он даже счел, что уместнее будет принять
в разговоре активное участие. Когда хозяин начал рас-
хваливать «эту несчастную мадам Ледюк», ему захотелось
рассказать о своем утреннем визите к матери трех дево-
чек; а поскольку он не помнил никаких подробностей
относительно будущей свадьбы двух старших дочерей,
пришлось импровизировать. Затем он упомянул о своей
дружбе с их дядей Жозефом, который работает в городе
в пароходной компании. Поведав об их недавнем раз-
говоре на пристани, дальше он, естественно, начал опи-
сывать весь свой день целиком. Чтобы успеть на паро-
ход — говорил Матиас — он встал очень рано, потому
что весь долгий путь от дома до порта ему приходилось
проделать пешком. Он шел быстрым шагом, не оста-
навливаясь. На пристань он пришел немного раньше
и воспользовался временем, остававшимся до отплытия,
чтобы продать первую пару часов одному матросу с тор-
гового судна. По прибытии на остров ему везло мень-
ше — по крайней мере, сначала. Но в общем он не мог
пожаловаться на проведенное им утро — разумеется,
благодаря тому, что он тщательно, в мельчайших деталях
подготавливал свои поездки. Согласно плану, составлен-
ному накануне, он начал с домов в порту; затем, взяв на-
прокат хороший велосипед, он поехал в направлении
Черных Скал, останавливаясь у каждого дома и даже не-
сколько раз отклоняясь от главной дороги, чтобы заехать
в каждый из отдельно стоящих домов, если они того сто-
или. Таким образом на ферме Мареков он продал одну
из лучших своих моделей. Все эти переезды отняли
у него незначительное время, потому что взятый напро-
кат велосипед шел прекрасно, ехать на нем было настоя-
щим удовольствием. Сами сделки порой совершались
с удивительной быстротой: качество его товара настоль-
ко всех привлекало, что стоило ему только открыть
чемодан (щелкнуть замком, откинуть крышку и т. д.)...
Несколько минут — и все готово. Так, например, было
в случае с супругами, которые живут у самой дороги,
прямо перед въездом в деревню, у большого маяка. Чуть
подальше, в деревенской забегаловке, не успел комми-
вояжер продать последнюю пару часов, как встретился
с другом детства по имени Жан Робен, который сразу же
пригласил его разделить с ним трапезу.

Так Матиас пришел вслед за ним к небольшому до-
мику, расположенному немного в стороне от населенно-
го пункта, прямо на берегу моря, в глубине маленькой
бухты. Они сразу же сели за стол, не переставая делиться
общими воспоминаниями о прошлом и обсуждать изме-
нения — впрочем, немногочисленные,— которые с тех
пор произошли в этих краях. После обеда коммивояжер
с блеском продемонстрировал свою коллекцию наруч-
ных часов, не задерживаясь, однако, сверх меры, по-
скольку должен был, согласно установленному плану,
продолжить свой путь, чтобы вернуться в порт до отплы-
тия парохода — в шестнадцать пятнадцать.

Сначала он завершил систематическое исследование
рынка в деревне на Черных Скалах, где ему удалось про-
дать еще несколько пар часов — три из которых купила
одна семья — та, что держала бакалейную лавку. Он так-
же разыскал двух рыбаков, с которыми встретился час
назад в забегаловке. Один из них купил часы.

Выйдя за пределы деревни, дорога тянулась в восточ-
ном направлении вдоль берега, проходя, однако, на не-
котором удалении от края обрыва, через обдуваемые вет-
рами холмистые луга, лишенные растительности и до-
мов. Вследствие волнистого рельефа поверхности океан
чаще всего был скрыт от взглядов. Матиас ехал быстро,
так как ветер скорее подталкивал его, чем мешал. Небо
было полностью покрыто тучами. Не холодно и не жарко.

На дороге, не такой широкой и ухоженной, как та,
что вела от поселка к маяку, тем не менее было неплохое
щебневое покрытие — во всяком случае, довольно удоб-
ное для велосипеда. Находясь в этой почти безлюдной
части острова — и вдали от больших проезжих магистра-
лей,— она, должно быть, никогда не знала интенсивного
движения. Очертания ее в целом напоминали большую
дугу, которая доходила почти до самой оконечности
мыса, а затем поворачивала обратно к центру. Только на
этом последнем участке, начинающемся с прибрежных
деревень, которые раскинулись к юго-востоку от посел-
ка, время от времени можно было встретить повозку или
старый автомобиль. А на самом безлюдном ее отрезке,
со стороны мыса, движение было настолько слабым, что
на края дороги местами уже начинали наползать бляшки
приземистой растительности, в то время как в других
местах, там, где колеса прорезали колею, скапливались
кучи песка и пыли, нанесенные ветром. На поверхности
дороги не было ни раздавленных жаб, ни раздавленных
лягушек.
Не было видно и преграждающей путь теневой линии,
поскольку не было ни телеграфного столба, ни солнца.
Уже преодолев оставшийся свободным проход между
высохшим трупиком и закругленным концом столба,
мадам Марек, наверное, прошла дальше, не заметив Ма-
тиаса.

В последний момент коммивояжер, должно быть,
окликнул ее, чтобы она его узнала. Проявив беспокой-
ство по поводу того, почему он обнаружил ферму закры-
той, он перешел к цели своего визита: продаже наручных
часов. Именно здесь, на обочине, к нему пришел его
первый успех на острове.

Ему захотелось по памяти сосчитать общую сумму,
вырученную с момента его прибытия. Значит, сначала
была старуха Марек: сто пятьдесят пять крон; затем
усталого вида парочка: сто пятьдесят пять крон — то есть
триста десять; потом хозяйка кафе: двести семьдесят
пять, и триста десять — пятьсот восемьдесят пять... пять-
сот восемьдесят пять... пятьсот восемьдесят пять... Вслед
за этим шло действие, являющееся не продажей, а даре-
нием: он подарил одну пару позолоченных дамских
часов девушке... или женщине...

Действительно, во время этого обеда в доме у Жана
Робена присутствовала еще и третья особа. Ей-то Мати-
ас и показал свою коллекцию, поскольку моряк открыто
проявил свою незаинтересованность. (Он стоял у окош-
ка и смотрел на улицу.) Коммивояжер положил свой
чемоданчик на самый край длинного стола — щелкает
замок, крышка откидывается назад, перекладывается
ежедневник... — девушка, начавшая уже убирать со сто-
ла, подошла к нему посмотреть.

Одну за другой он вынимал картонки из чемодана; ни
слова не говоря, она восхищенно смотрела, широко рас-
крыв глаза. Он слегка отодвинулся, чтобы ей было удоб-
нее их рассматривать.

Поверх черного плеча он увидел, как она ведет паль-
цем по браслету, сделанному под золото, затем — еще
медленнее — по корпусу самих часов, обводя его по
краю циферблата. Ее средний палец дважды — один раз
в одном направлении, а другой в обратном — очертил по
кругу его контуры. Она была маленькая и худенькая, она
опускала голову, склоняя шею — под его взглядом — на
расстоянии его вытянутой руки.

Он спрашивает, слегка наклоняясь над ней:

— Какие тебе больше нравятся?

По-прежнему не отвечая и не оборачиваясь, она пе-
ребирает одну за другой картонки. Круглый вырез платья
едва приоткрывает усеянную красными жемчужинами
длинную царапину, которая раздирает нежнейшую кожу
шеи. Матиас неслышно тянет к ней руку.

Но тотчас же останавливается. Рука опускается. Он
не пытался протягивать руку. Маленькая и худенькая
молодая женщина еще ниже опускает голову, так что
становится видна шея и длинная рваная царапина на
коже у ее основания. Крохотные капельки крови, кажет-
ся, еще не застыли.

— Вот эти — самые красивые.

После рассказа об истории Виолетты рыбак снова
впал в неопределенные — хотя до странности противоре-
чивые — рассуждения о жизни на острове. В частности,
каждый раз, когда ему, по-видимому, хотелось проиллю-
стрировать свои слова какой-нибудь более личной под-
робностью, она вступала в конкретное противоречие
с предложенным высказыванием. Несмотря на это, в це-
лом в его речи — по крайней мере с виду — сохранялась
стройная последовательность, так что, слушая вполуха,
вполне можно было не заметить встречающихся в ней
аномалий.

Матиас предложил показать им наручные часы толь-
ко ради того, чтобы была причина выйти из-за стола —
сделать первый шаг к выходу. Он не мог оставаться
дольше, потому что надо было завершить обход клиен-
тов и возвратиться в порт до шестнадцати пятнадцати.

Чемоданчик, замок, крышка, черный ежедневник...

Бросив рассеянный взгляд на первую картонку, ры-
бак отвернулся и стал смотреть в окно. Его спутница,
наоборот, подошла, чтобы лучше видеть. Матиасу при-
шло в голову, что он вполне мог бы отблагодарить ее за
гостеприимство, подарив ей одну из моделей подешевле,
которой она, ввиду своего юного возраста, была бы, не-
сомненно, довольна.

Затем он снова вернулся в деревню и быстро закон-
чил в ней свое исследование рынка. Ему удалось продать
там еще несколько пар часов — три из которых купила
одна семья — та, что держала бакалейную лавку.

После Черных Скал дорога тянулась в восточном на-
правлении вдоль берега, проходя, однако, на некотором
удалении от края обрыва и загибаясь после развилки,
ведущей к ближайшему мысу — он не манил коммивоя-
жера наличием на нем каких-либо поселений,— к при-
брежным деревням, на юго-восток от поселка. Время
поджимало, Матиас ехал очень быстро, так что вскоре
добрался до первых домов. Там ему удалось, не тратя
времени даром, заключить весьма приличное количество
сделок как в небольших поселениях, так и в уединенно
стоящих домах, которые порой попадались ему на-
встречу. Воодушевленный успехом, он даже отдалился
от главной дороги (которая в этом месте поворачивала
чуть дальше в глубь острова), а затем снова спустился
к морю, направляясь к крупному рыбацкому селению —
последнему перед большим молом, портом с громоздя-
щимися над ним разрушенными укреплениями, безли-
кими фасадами вдоль набережной, причальным спуском
и маленьким теплоходом, который уже, конечно, гото-
вится к отплытию.

Но коммивояжер не воспользовался короткой доро-
гой, которая привела бы его прямо в порт. На его часах
было всего три, а в соответствии с его программой ему
еще предстояло исследовать всю северо-западную часть
острова, то есть западный — дикий и безлюдный — берег
справа от большого маяка, если смотреть в сторону
моря, затем крутой мыс, названный «Лошадиным», рас-
положенный симметрично тому, откуда он сейчас шел,
и, наконец, деревни или просто фермы, разбросанные
между мысом и фортом, которые в большинстве своем
располагаются в частных владениях, так что если у него
не хватит времени, он откажется от посещения самых
труднодоступных из них.

На данный момент у него впереди был еще целый
час, и он без труда мог, если поторопится, нагнать упу-
щенное время. Так что он поднялся на шоссе и отпра-
вился по заранее намеченному маршруту.

Очень скоро Матиас очутился на пересечении шоссе
с дорогой на Черные Скалы — той, по которой он ехал
утром из поселка. В начале ее, справа, в каких-нибудь
пятистах метрах, у подножия склона стоял дом, где жила
вдова Ледюк с тремя дочерьми. Слева вскоре должен был
показаться поворот, ведущий к мельнице. По правде
сказать, коммивояжер недостаточно детально запомнил
местность, чтобы точно определить положение ее час-
тей. Проезжая, он едва успел заметить перекресток.
Однако он нисколько не сомневался, что перекресток
был именно тот, и это, в итоге, было важнее всего.
Впрочем, и на этот раз Матиасу было некогда долго над
этим раздумывать.

На ходу он снова машинальным движением посмот-
рел на часы, чтобы лишний раз удостовериться, что еще
не поздно отправляться в путь по финальному отрезку
маршрута — намеченному им большому витку вдоль ска-
листого обрыва и через Лошадиный мыс. Он поехал на-
прямик в этом направлении; стрелки часов, если можно
так сказать, не сдвинулись с места. Поскольку перекрес-
ток был совершенно свободен, ему даже не пришлось
притормаживать.

Кончиками пальцев он дотронулся до чемоданчика
позади седла, чтобы проверить, по-прежнему ли он там,
на багажнике — куда он его в конце концов привязал
хитроумным способом, позволяющим быстро его сни-
мать и снова закреплять. Потом он посмотрел вниз, на
крутящиеся под ним педали, на велосипедную цепь,
звездочки, вращавшиеся без скрежета колеса. Никелиро-
ванные трубки начали покрываться более или менее
толстым — в зависимости от их расположения — слоем
пыли.

Все убыстряя и убыстряя ритм, он несся теперь на
скорости, которая не могла не удивлять редких прохо-
жих, идущих навстречу; а те, кого он обгонял, иногда
даже издавали возглас удивления — или же испуга.

Перед традиционными зарослями магонии он резко
притормаживал и спрыгивал на землю. Он стучал
в оконные стекла, прислонял велосипед к стене, брал че-
моданчик, сразу же входил в дом... Коридор, первая
дверь направо, кухня, посередине большой овальный
стол, покрытый клеенчатой скатертью в мелкий цвето-
чек, щелканье замка и т. д. ... Когда клиент делал недо-
вольное лицо, Матиас не настаивал больше нескольких
минут; часто он уходил, даже не развернув своей коллек-
ции. При некотором навыке бывает и тридцати секунд
достаточно, чтобы распознать тех, кто точно ничего не
купит.

Вдоль этого берега многие лачуги стояли разрушен-
ные или в таком плачевном состоянии, что не стоило
даже останавливаться.

По правую руку показалась поперечная дорога, кото-
рая несомненно вела к поселку. Матиас проехал прямо.

К несчастью, дорога становилась довольно неровной.
Поскольку замедлять ход коммивояжеру не хотелось, его
здорово трясло в седле на каждом ухабе. Он, как мог,
старался объезжать наиболее заметные ямы, но их коли-
чество и глубина беспрестанно росли, так что его упраж-
нения становились все более рискованными.

Вскоре вся дорога представляла собой лишь ямы да
бугры. Велосипед содрогался от постоянной тряски,
и, кроме того, при каждом повороте колесо натыкалось
на большие камни, столкновение с которыми грозило
падением его ценного груза. Несмотря на все усилия,
Матиас терял скорость.

Ветер на мысе оказался не таким сильным, как мож-
но было опасаться. Приподнятый край обрыва немного
прикрывал собой примыкающие к нему холмистые луга.
Тем не менее велосипедист, которому ветер дул прямо
в лицо, испытывал от этого дополнительные трудности.

Теперь он уже с облегчением останавливался то там,
то здесь, чтобы предложить свой товар. Но в этих краях
ему меньше сопутствовала удача. В тех нескольких до-
мах, куда он зашел, ему попадались либо нерешитель-
ные, либо чересчур придирчивые люди, договориться
с которыми было невозможно.

Он даже дважды упустил сделку, после того как зря
потратил на уговоры гораздо больше времени, чем обыч-
но, каждую секунду думая, что человек вот-вот решится
и что еще одна-единственная дополнительная минутка
избавит его, таким образом, от сожалений обо всех пре-
дыдущих. Во второй раз выйдя ни с чем, он с некоторым
беспокойством посмотрел на часы. Было немногим бо-
лее половины четвертого.

Вскочив в седло и даже не пристегнув чемоданчик
к багажнику, он изо всех сил принялся крутить педали,
держа одной рукой руль, а другой — ручку чемодана из
фальшивой кожи.

По счастью, дальше состояние дороги было не столь
плачевным. После первой же деревушки на северном бе-
регу она даже вновь стала вполне приличной. Теперь
путь Матиаса лежал обратно, в направлении форта и по-
селка. Ветер снова дул в спину — или почти в спину.

Он ехал быстро и ровно, хотя его охватывало легкое
беспокойство.

Дома становились все многочисленнее — и богаче,—
но то ли коммивояжер, заходя туда, слишком поспешно
расхваливал свой товар, то ли от усталости его слова зву-
чали менее убедительно, то ли он просто не оставлял
уже своим клиентам даже того минимума времени, кото-
рое необходимо деревенскому жителю для раздумья, ему
не удалось заключить того количества сделок, на кото-
рое он рассчитывал.

Первый очень короткий запланированный крюк он
сделал, проехав через старую романскую башню и дере-
вушку Сен-Совер. Там его приняли благожелательно;
тем не менее в итоге он продал там всего одну пару ча-
сов — из самой недорогой серии.

Когда он снова взглянул на циферблат, было уже без
десяти четыре.

Он быстро подсчитал, что от небольшой треугольной
площади, где находится табачный киоск-гараж, куда он
должен вернуть велосипед, его отделяют, по самым мак-
симальным оценкам, два километра. Если никуда боль-
ше не сворачивать, его путь займет примерно десять
минут, включая дорогу пешком от табачного киоска до
парохода и тридцать секунд, необходимых для того, что-
бы расплатиться с хозяином гаража.

Оставалось еще около четверти часа лишку. Так что
коммивояжер еще мог напоследок попытать счастья в не-
скольких домах.

Торопясь, словно за ним кто-то гонится, носясь, кру-
тясь и вертясь — однако и не тратя сил на неумеренную
жестикуляцию,— он до последней минуты упорно про-
должал исполнять задуманное. Почти без разбора, едва
завидев на краю дороги какой-нибудь дом, казавшийся
ему не слишком бедным, не слишком маленьким или не
слишком старым, он слезал с велосипеда и бросался туда
с чемоданом в руке.

Раз... другой... третий...

Когда на первом этаже он обнаруживал открытое
окно, то разговаривал не заходя внутрь, готовый выло-
жить свою коллекцию на подоконник. В противном слу-
чае он без стука входил прямиком в кухню. И повсюду
его слова и жесты были экономны — даже чересчур.

На деле все эти попытки оказались тщетны. Он слиш-
ком торопился: его принимали за сумасшедшего.

В пять минут пятого показался форт. Теперь Матиасу
надо было возвращаться без остановок. Ему оставалось
преодолеть трехсотметровый подъем, а затем спуск к пор-
ту. Он решил немного поднажать.

Велосипедная цепь начала издавать какие-то непри-
ятные звуки — как будто что-то терлось сбоку о зубчатку
звездочки. Матиас яростно налег на педали. Но скрежет
так быстро усиливался, что он предпочел сойти с вело-
сипеда, дабы осмотреть цепную передачу. Он поставил
чемодан на землю и присел на корточки.

Времени на подробное изучение сего феномена у него
не было. Он удовольствовался тем, что затянул гайку,
прижимающую трос натяжного устройства к раме,— ста-
раясь как можно меньше испачкать пальцы,— и поехал
дальше. Ему показалось, что необычное трение продол-
жает опасно усиливаться.

Он немедленно сошел с велосипеда и отвернул гайку
обратно.

Едва оказавшись в седле, Матиас убедился, что все
очень плохо. Велосипед совсем перестал двигаться: меха-
низм почти застопорился. Решив испытать другое сред-
ство, он стал передвигать рычажок переключения пере-
дачи — раз, другой, третий,— не переставая при этом
с усилием крутить педали. Как только он снова перешел
на самую большую передачу, цепь соскочила.

Он слез, поставил чемодан, положил велосипед на
землю. Было восемь минут пятого. На сей раз, возвра-
щая цепь на ее место, на маленькое зубчатое колесо,
Матиас испачкался в смазке. Он вспотел.

Даже не вытирая рук, он схватил чемодан, сел в сед-
ло, попытался крутить педали; цепь соскочила.

Он снова поставил ее на место — во второй раз, по-
том в третий. Матиас последовательно перепробовал все
три звездочки, но цепь не держалась — она соскакивала
при первом же повороте колеса. В отчаянии он пошел
дальше пешком, передвигаясь наполовину бегом, напо-
ловину шагом, левой рукой держа чемоданчик, а правой
толкая велосипед. Должно быть, где-то на тряской доро-
ге у Лошадиного мыса в нем сломалась какая-то важная
деталь.

Матиас уже начал решительно спускаться по склону
к поселку, как вдруг подумал, что мог бы, наверное,
съехать вниз и без помощи педалей. Он взобрался в сед-
ло и, сильно оттолкнувшись ногой, ринулся вперед.
Рука, в которой был чемодан, для пущей верности опи-
ралась на левую ручку руля.

Теперь важно было не задеть цепь, которую он осто-
рожно поставил обратно на зубчатое колесо,— то есть не
двигать ногами,— иначе цепь снова соскочит и запутает-
ся в заднем колесе. Дабы покрепче зафиксировать ее на
звездочке, коммивояжер даже хотел привязать ее подо-
бранной утром веревочкой, которую он начал искать
в карманах куртки. Но, не найдя ее там, он вспомнил...
Он вспомнил, что ее у него больше нет.

Впрочем, он без помех добрался до ровной части ули-
цы неподалеку от развилки; ему пришлось затормозить,
чтобы не сбить маленькую девочку, неосторожно пере-
ходившую дорогу прямо перед ним. Чтобы затем снова
набрать скорость, он случайно крутанул разок педали...
потом еще несколько раз. Механизм работал нормально.
Даже совершенно исчез необычный скрежет.

Он услышал, как на другом конце поселка прогудела
пароходная сирена: раз, другой, третий.

Он выехал на площадь слева от мэрии. Снова раздал-
ся резкий и протяжный гудок сирены.

На рекламной доске кинотеатра поменялась афиша.
Матиас прислонил к ней велосипед и бросился внутрь
кафе. Там никого не было: ни посетителей в зале, ни хо-
зяина за стойкой. Он позвал. Никто не ответил.

Снаружи тоже не было видно никого. Матиас вспом-
нил, что хозяин вернул ему залоговые деньги. Сумма
представляла собой...

Пароходная сирена издала долгий — несколько более
басовитый — рев.

Коммивояжер вскочил на велосипед. Он оставит его
в конце набережной — попросит кого-нибудь вернуть —
вместе с деньгами за прокат. Но пока он несся по ухаби-
стой мостовой, до изнеможения крутя педали, он успел
подумать о том, что хозяин гаража так и не назвал ему
цену. Вначале речь шла только о двухстах кронах залога,
которые очевидно не соответствовали ни стоимости ве-
лосипеда, ни стоимости его проката на полдня.
Матиас не рискнул ехать на велосипеде по молу — та-
кое там было нагромождение корзин и ящиков. На углу
набережной он не увидел ни одного зеваки, которому
можно было бы отдать деньги, так что он оставил вело-
сипед у парапета и сразу же побежал к пристани.

Через несколько секунд он был уже на причальном
спуске, где толпились десяток человек. Трап был убран.
Пароходик медленно отчаливал от стенки.

На море теперь был прилив. Добрая часть склона —
может, наполовину или на две трети — была покрыта во-
дой. Ни подводные водоросли, ни даже зеленоватые
мхи, от которых камни у подножия становились такими
скользкими, уже не виднелись над водой.

Матиас посмотрел на узкий, незаметно увеличи-
вающийся водный коридор между бортом корабля и ско-
шенным ребром причала. Преодолеть его одним прыж-
ком было невозможно, не столько из-за расстояния —
которое было еще не слишком велико,— сколько из-за
риска при приземлении: либо повиснув на планшире,
либо прыгнув на палубу за ним в гущу пассажиров и их
чемоданов. Наклон площадки для разбега, равно как
и мешавшие Матиасу тяжелые ботики, куртка и чемодан
в руке, еще больше затрудняли задачу.

Он взглянул на спины оставшихся на берегу и стояв-
ших к нему вполоборота родственников, на профили
их лиц, неподвижные и параллельно направленные
взгляды — устремленные навстречу таким же взглядам
стоящих на корабле. Прислонясь к одной из железных
опор, поддерживающих угол верхней палубы, стояла
девочка лет семи-восьми, которая с серьезным видом
спокойно глядела на него широко раскрытыми глазами.
Ему стало интересно, почему она так смотрит на него,
однако образ ее заслонила другая фигура — это был
корабельный матрос, которого коммивояжер как будто
узнал. Без определенного намерения он сделал три шага
вперед, в сторону подножия склона, и крикнул: «Эй,
там!»
Из-за шума мотора моряк его не услышал. Стоявшие
рядом с Матиасом на причальном спуске обернулись
к нему — затем обернулись следующие, стоявшие даль-
ше, потом еще более дальние.

Увидев, куда повернулись все головы, люди, стояв-
шие на палубе, тоже — с каким-то удивлением — по-
смотрели в эту сторону. Матрос поднял глаза и заметил
Матиаса, который помахал ему рукой и снова закричал:
«Эй, там!»

— Э-гей! — ответил моряк, прощально махнув рукой.
Стоявшая рядом с ним девочка не сдвинулась с места;
но вследствие движения корабля направление ее взгля-
да изменилось: теперь она, должно быть, видела верх-
нюю площадку мола над причалом, где в узком проходе,
ведущем к маяку, стояла другая группа людей. Их лица
тоже были обращены к Матиасу. На всех на них снова,
как и вначале, было напряженное и застывшее выра-
жение.

Не обращаясь ни к кому конкретно, он произнес:

— Я опоздал совсем чуть-чуть.

Пароходик совершал обычный маневр, поворачива-
ясь бортом так, чтобы форштевень оказался направлен-
ным в сторону входа в гавань. Островитяне один за дру-
гим уходили с пристани, возвращаясь домой. Коммивоя-
жер спросил себя, где он будет ночевать сегодня, завтра
и послезавтра — потому что пароход вернется только
в пятницу. Кроме того, он задался вопросом, есть ли на
острове полиция. Затем он подумал, что вне зависимо-
сти, есть она или нет, ничего не изменится.

Во всяком случае лучше было бы уехать отсюда, ибо
это входило в его планы.

— Надо было позвать! Они бы вернулись.

Матиас повернулся к человеку, произнесшему в его
адрес эти слова. Это был по-городскому одетый старик,
чья улыбка с равным успехом могла означать как добро-
желательность, так и иронию.

— Да ладно! — ответил Матиас.— Это не важно.
Впрочем, он позвал — правда, не сразу и не слишком
настойчиво. Похоже, матрос не понял, что он опоздал на
пароход. Да он и сам не знал, зачем его звал.

— Они бы вернулись,— повторил старик.— Во время
прилива поворачивать легко.

Может быть, он не шутил.

— Мне не так уж нужно было уехать,— сказал ком-
мивояжер.

С другой стороны, надо было отдать велосипед и за-
платить за его прокат. Он посмотрел на воду, плескав-
шуюся у подножия склона,— вероятно, штиль. В укром-
ном углу возле причального спуска уже не было никако-
го волнения, когда откатывалась вода.

Потом появилось несколько небольших волн, вспе-
ненных винтом пароходика. Но в порту было пусто.
Только где-то посреди гавани, покачивая мачтой, одино-
ко плясала рыбацкая лодка. Боясь забрызгаться, Матиас
поднялся по склону и снова оказался на гребне мола,
в одиночестве выбирая путь среди корзин, сетей и лову-
шек.

Он сунул правую, незанятую руку в карман куртки.
Там она наткнулась на тонкую веревочку, свернутую
в форме восьмерки,— прекрасный образец для его кол-
лекции. Эту историю ему часто рассказывали: когда-то
у него была полная коробка таких веревочек — двадцать
пять, а может, тридцать лет назад.

Он не помнил, что с ними стало. И также исчезла из
кармана куртки та тонкая веревочка, которую он подо-
брал сегодня утром. Правая рука нащупала там только
пачку сигарет и небольшой пакетик с конфетами.

Подумав, что сейчас как раз самое время закурить,
Матиас вынул пачку и увидел, что в ней уже не хватает
нескольких сигарет — точнее, трех. Он положил пачку на
место. Пакетик с конфетами тоже оказался початым.

Матиас медленно шел по каменной дороге, вдоль ее
неогражденного края. Уровень воды на много метров
приблизился к нему. В самом конце, у набережной, море
полностью скрыло полосу ила, усыпанного всяким мусо-
ром. За ней стояли выстроившиеся в ряд дома со своими
магазинчиками: скобяная лавка на углу площади, мясная
лавка, кафе «Надежда», магазин, где торговали всем —
женским бельем, наручными часами, рыбой, сластями
и т. д. ...

Матиас вслепую открыл целлофановый мешочек в глу-
бине кармана и наугад взял конфетку. Она оказалась
завернутой в синюю бумажку. Так же одной рукой он
развернул скрученный фантик, сунул конфетку в рот,
смял четырехугольную бумажку в комок и бросил в воду,
где она осталась плавать на поверхности.

Наклонившись еще немного, он увидел под ногами
вертикальную стенку, уходившую в черную воду. В этот
час полоска тени, отбрасываемая молом, наверное, стала
бы уже совсем тонкой. Но солнца не было; все небо
было затянуто тучами.

Матиас шел вперед в пучке серых параллелей, между
линией воды и обращенным к морю внешним ребром
парапета: линии внутреннего ребра парапета, угла, обра-
зованного пересечением дороги и подножием парапета,
края неогражденной стены — в пучке горизонтальных
прямых линий, которые, однако, перерезали поперечи-
ны, уходящие прямо к набережной.

III

На новой афише был изоб-
ражен пейзаж.

По крайней мере, Матиасу показалось, что в скреще-
нии этих линий он различает какие-то холмистые луга,
поросшие кустарниками, но на их фоне несомненно
было что-то еще: кое-где проявлялись какие-то очерта-
ния и цветовые пятна, которые никак не могли принад-
лежать первому рисунку. Однако также вряд ли можно
было сказать, что они складывались в какой-то другой
рисунок, ибо между ними не было никакой связи, в них
не угадывалось никакого смысла; в целом они только
спутывали волны холмистых лугов, так что даже возни-
кали сомнения в том, что там действительно был изобра-
жен пейзаж.

Имена актеров, исполняющих главные роли, фигури-
ровали в верхней части — это были иностранные имена,
которые, как показалось Матиасу, он часто читал в тит-
рах и раньше, но не ассоциировал ни с какими лицами.
Надпись в самом низу, набранная большими буквами,
должно быть, представляла собой название фильма: «Пу-
тешествие господина X. по двойному кругу». Из этого
не совсем привычного для обычных фильмов назва-
ния — впрочем, и не слишком заманчивого и как будто
не имеющего никакого отношения к чему бы то ни было
человеческому — совершенно нельзя было понять, к ка-
кому жанру фильм принадлежит. Речь, возможно, шла
о детективе или о фантастическом предостережении.

Попытавшись снова расшифровать сплетение изогну-
тых линий и углов, Матиас уже и вовсе ничего не смог
различить — он не мог бы даже с уверенностью сказать,
были ли здесь два различных изображения, наложенные
одно на другое, или только одно, или три, а может, даже
больше.

Он отступил на метр, чтобы лучше видеть все в це-
лом; но чем дольше он смотрел, тем более нечеткой, из-
менчивой, непонятной становилась картинка. Сеансы
проходили только по вечерам в субботу или по воскресе-
ньям; значит, он не сможет побывать на них, поскольку
рассчитывает уехать в пятницу после полудня.

— Ничего себе афиша, да? — раздался знакомый
голос.

Матиас поднял глаза. В дверном проеме над реклам-
ной доской появилась голова хозяина гаража.

— Ну, для такой афиши...—с осторожностью начал
коммивояжер.

— Поразительно,— продолжал тот,— откуда они бе-
рут настолько неправдоподобные цвета!
Уж не разгадал ли он, судя по этим словам, значение
линий?

— Возвращаю вам велосипед,— сказал Матиас.— Ну
и злую шутку он со мной сыграл!

— Меня это не удивляет,— по-прежнему улыбаясь,
откликнулся владелец гаража.— Все эти новомодные
штуки — один блеск, и больше ничего.

Коммивояжер рассказал о своих злоключениях: он
только что, всего на какие-то несколько секунд, опоздал
на пароход, из-за этой цепи он в последний момент по-
терял целых пять минут...

Тот даже не слушал — инцидент казался ему совер-
шенно естественным. Он спросил:

— Вы с пристани?

— Только что оттуда...

— Так вы хотели увести велосипед? — воскликнул че-
ловек, находясь тем не менее в том же радостном распо-
ложении духа.

Матиас объяснил, что перед этим он заходил в табач-
ную лавку, чтобы оставить велосипед и заплатить за про-
кат; но никого не нашел. Выходя на площадь, не зная,
что делать, он услышал последний гудок пароходной
сирены — той, что объявляет о закрытии выхода на на-
ружный трап. Тогда он — не торопясь, поскольку было
уже слишком поздно — направился к причалу, просто
чтобы посмотреть, как отплывает пароходик,— в общем,
для развлечения...

— Да,— сказал человек,— я вас видел. Я тоже там
был, на пристани.

— Теперь мне понадобится комната до пятницы. Где
я смогу ее найти?

Владелец гаража, похоже, задумался.

— Пароход отправился сегодня по крайней мере на
пять минут позже,— после долгого молчания произнес
он.

Очевидно, ни гостиницы, ни даже самого захудалого
семейного пансиона на острове не было. Только некото-
рые частники время от времени сдавали какую-нибудь
свободную комнатку без всяких удобств и комфорта.
Чтобы узнать обстановку на данный момент, лучше
всего обратиться в кафе «Надежда» на набережной. За-
тем коммивояжер поинтересовался, сколько он должен,
и заплатил требуемые двадцать крон. Учитывая, с одной
стороны, новизну взятого напрокат велосипеда, а с дру-
гой — его небезупречную работу, трудно было сказать,
дорого это или дешево.

— Послушайте-ка,— снова заговорил владелец гара-
жа,— тут совсем рядом вдова Ледюк, она сдает прекрас-
ную комнату; но сегодня, с тех пор как пропала ее дев-
чушка, она совершенно не в себе. Лучше оставить ее
в покое.

— Пропала? — спросил коммивояжер.— Мы давниш-
ние друзья с мадам Ледюк, и я заходил к ней сегодня
утром. Надеюсь, ничего страшного не случилось?

— Это опять маленькая Жаклин: ее ищут повсюду
уже с полудня, но ее нигде нет.

— Но она ведь не могла уйти слишком далеко! Ост-
ров не такой уж большой.

Холмистые луга и лужайки, картофельные поля, обо-
чины дорог, ложбинки над обрывом, песок, утесы,
море...

— Не беспокойтесь,—подмигнув, сказал тот,—она
потерялась, но не для всех.

Сейчас Матиас уже не смел уйти. Опять он промед-
лил. И вот теперь ему снова приходилось бороться с пу-
стотами, которые сквозили в каждой фразе, грозя про-
бить брешь в разговоре.

— Так это о ней та история с овечками,— сказал
он,— которую рассказывали в Черных Скалах?

— Ну да! «Она пасла овечек, но волк украл пастуш-
ку!..» и т. д. ... и т. д.

И понеслось: «Это в тринадцать-то лет! Стыдно ска-
зать. В ней точно дьявол сидит, в этой девчонке».—
«С детьми столько горя».— «Ее следовало бы...»

Конца-краю этому не было видно. Матиас говорил,
человек отвечал, Матиас отвечал. Человек говорил, Матиас
отвечал. Матиас говорил, Матиас отвечал. Тоненький
скандальный силуэт малышки Жаклин бродил по полям,
по дорогам, среди утесов, над обрывом. В ложбинках,
укрытых от ветра, на травянистых лужайках, в тени кус-
тов, у сосновых стволов она останавливалась и медлен-
ным движением проводила кончиками пальцев по воло-
сам, шее, плечам...

Она всегда возвращалась ночевать домой — в послед-
ний дом на выезде из поселка, по дороге к большому
маяку. Когда сегодня вечером, пожелав доброй ночи
матери и двум старшим сестрам, Матиас будет подни-
маться в свою комнату, держа перед собой в правой руке
зажженную свечу, а в левой — чемоданчик с заботливо
уложенной туда веревочкой, он поднимет голову и уви-
дит несколькими ступенями выше сквозь сумрак лестни-
цы худенькую девочку Виолетту в черном деревенском
платьице, указывающую ему путь... Виолетту! Виолетту!
Виолетту!

Он толкнул дверь кафе. Три моряка — один молодой
и два постарше — сидели за столом и пили красное вино.
Девушка, с боязливым, как у побитой собачонки, лицом,
стояла, прислонясь к косяку двери за стойкой и сложив
руки за спиной в ложбинке поясницы. Матиас потер
глаза.

Ему нужна комната. Ни слова не говоря, она шла
впереди него, поднимаясь, ступенька за ступенькой, по
узкой спирали второй лестницы, которая вдруг сделалась
темной, мягко проскальзывая между загромождавшими
ее ящиками и всяческой утварью. Они добрались до лест-
ничной площадки, до маленькой прихожей, до комнаты
с черно-белыми плитками на полу... Постель была не
убрана. На ночном столике горела лампа, освещая более
ярким светом красные простыни в изголовье кровати,
несколько квадратиков плитки и овчинный коврик. На
подзеркальнике среди баночек и флаконов стояла рамка
из хромированного металла, слегка наклоненная назад,
в которую была вставлена фотография. Прямо над ней
большое овальное зеркало снова отражало... Матиас
потер глаза.

Наконец девушка поняла, что ему нужна комната на
три дня как можно ближе к порту. Дом, который она ему
указала и куда он тотчас же отправился, по правде гово-
ря, находился не в самом поселке, а неподалеку от него,
посреди холмистых лугов, которые протянулись вдоль
берега и начинались за последними домами со стороны
пристани. Несмотря на свою относительную уединен-
ность, это место было менее удалено от причала, чем
некоторые кварталы собственно поселка — например, те,
которые располагались между старым доком и развали-
нами форта.

Несмотря на то что внешне строение выглядело более
ухоженным, несомненно более чистым и чаще под-
крашивалось и подновлялось, чем большинство домов,
мимо которых коммивояжер проходил до этого, оно, по-
видимому, было таким же старым, как и другие, и столь
же упрощенным по своей архитектуре: одноэтажный дом
без надстроек и мансард, два одинаковых фасада которо-
го имели каждый по два небольших, почти квадратных
окошка по обеим сторонам низкой двери. Со стороны
дороги — одной из проселочных дорог, которая, вероят-
но, и была тем коротким путем, ведущим в рыбацкую
деревню, куда Матиас наведался перед тем, как вернуть-
ся на мыс Лошадиный,— главный вход украшали те же
остролистные магонии, но, может быть, немного более
расцветшие.

От одного входа к другому дом пересекал длинный
коридор, куда выходили двери всех четырех комнат.
Комната Матиаса находилась в глубине дома, слева,
и, следовательно, ее окна выходили на задний двор — то
есть на скалистый обрыв.

Обрыв этот был невысоким — во всяком случае, не
таким высоким, как скалы на юго-западном побережье
или оба мыса на концах острова. Справа, примерно в по-
лукилометре, он спускался еще ниже к полукруглому
вырезу залива, где виднелось море.
Напротив — между хребтом, идущим по краю обрыва,
и домом — было всего триста метров слегка волнообраз-
ных, холмистых лугов и участок сада, оставшийся не-
ухоженным, но обнесенный оградой из металлической
сетки, укрепленной на деревянных столбах. Весь этот
пейзаж — низкое небо, треугольник океана, скалистый
обрыв, сад — был блеклым, лишенным глубины и испол-
ненным в сероватых тонах.

Окно, через которое сверху проникал свет, имело
метр в ширину и чуть больше в высоту — четыре одина-
ковых голых стекла, ни штор, ни занавески. Поскольку
оно к тому же было довольно глубоко посажено в толще
стены, весьма просторная комната, которую оно должно
было освещать, оставалась практически в темноте. Толь-
ко на небольшой массивный стол, задвинутый в окон-
ную нишу, попадает достаточно света, чтобы можно
было писать — считать — или рисовать.

Остальная часть комнаты находилась в полутьме.
Внутреннее убранство еще более усугубляло этот не-
достаток: мрачные обои, тесно поставленная высокая
массивная мебель из мореного дерева. Ее там было так
много, что возникал вопрос, была ли эта комната жилой
или просто кладовкой, куда составили всю ненужную
мебель со всего дома. В частности, там были три огром-
ных шкафа, два из которых стояли вплотную друг к дру-
гу напротив двери, выходящей в коридор. Таким обра-
зом, они занимали почти всю дальнюю стену, оставляя
место лишь для скромного туалетного столика, который,
впрочем, находился в наименее освещенном углу, слева
от окна, от которого его отделяли два стула с прямой
спинкой, прислоненных к обоям в цветочек. Два других
стула по другую сторону оконной ниши составляли им
симметрию. Но только три из четырех были одинаковы
по форме.

Так что, если двигаться от окна влево (то есть против
часовой стрелки), там стояли: стул, второй стул, туалет-
ный столик (в углу), шкаф, второй шкаф (упирающийся
во второй угол), третий стул, кровать черешневого дерева,
расположенная вдоль стены, совсем маленький столик
на ножке, к которому был приставлен четвертый стул,
комод (в третьем углу), дверь в коридор, некое подобие
секретера с поднятой столешницей и, наконец, третий
шкаф, который стоял наискосок, закрывая четвертый
угол, а за ним пятый и шестой стулья. Именно в этом
последнем, самом внушительном шкафу, который всегда
был закрыт на ключ, на нижней полке в правом углу на-
ходилась обувная коробка, куда он складывал свою кол-
лекцию веревочек и бечевочек.

Тело девочки нашли на следующее утро во время
отлива. Рыбаки, собиравшие «карманных» крабов — кра-
бов с гладким панцирем, которых еще называют «спя-
щими»,—обшаривая скалы, случайно обнаружили ее
у поворота на втором километре.

Коммивояжер узнал эту новость, когда пил аперитив
у стойки бара в кафе «Надежда». Моряк, который рас-
сказал об этом, казалось, был весьма неплохо осведом-
лен о том, что касается местоположения, позы и состоя-
ния трупа; однако он не был среди тех, кто его нашел,
но и не говорил, что позже осматривал его сам. Впро-
чем, похоже, он был не слишком взволнован тем, о чем
рассказывал: как будто речь шла о каком-нибудь выбро-
шенном на берег манекене. Человек говорил медленно,
явно заботясь о точности, излагая —хотя и не всегда
в логическом порядке — все необходимые вещественные
подробности и даже снабжая каждую из них весьма
правдоподобными пояснениями. Все было ясно, очевид-
но, банально.

Маленькая Жаклин лежала совершенно обнаженная
на ковре из бурых водорослей среди огромных покатых
валунов. Несомненно, одежда была сорвана с нее прибо-
ем, ибо маловероятно, что она утонула, решив искупать-
ся в это время года и на таком опасном берегу. Навер-
няка она сорвалась вниз, когда играла на краю обрыва,
который в этом месте был очень крут. Может быть, она
даже пыталась спуститься к воде по находившемуся сле-
ва скалистому уступу, по которому более или менее еще
можно было пройти. Возможно, она не успела вовремя
ухватиться за что-нибудь, или поскользнулась, или опер-
лась на слишком неустойчивый выступ скалы. Она раз-
билась, упав с многометровой высоты и сломав тонень-
кую шейку.

Одновременно с гипотезой о купании следовало от-
мести и предположение о том, что во время прилива ее
смыло безжалостной волной; в ее легких действительно
было слишком мало воды — явно гораздо меньше, чем
если бы она умерла захлебнувшись. Кроме того, на голо-
ве и конечностях у нее были раны, которые говорили
скорее о том, что она падала и билась при этом о камен-
ные выступы, а не о том, что ее безжизненное тело было
изуродовано морем, бросавшим его о скалы. Тем не
менее — и это естественно — на останках ее тела видне-
лись поверхностные следы, которые, похоже, появились
вследствие подобного трения.

Во всяком случае, для неспециалистов, пусть даже
и привычных к такого рода происшествиям, было трудно
с уверенностью определить происхождение различных
ран и кровоподтеков, которые были обнаружены на теле
девушки; тем более что в некоторых особо нежных мес-
тах оно уже было объедено крабами или какими-то боль-
шими рыбами. Рыбак полагал, что мужчину — в особен-
ности взрослого — они бы так скоро не тронули.

Кроме того, он недвусмысленно полагал, что врач
мог бы рассказать об этом случае гораздо больше. В свя-
зи с этим коммивояжер узнал, что на острове не было
доктора и что человек, который говорил с таким знаю-
щим видом, когда-то служил в национальном флоте
фельдшером. В здешних местах имелся только старый
жандарм, который, как обычно, ограничился лишь кон-
статацией смерти.

Труп — вместе с двумя или тремя найденными непо-
далеку среди морских водорослей рваными и разбросан-
ными лоскутами одежды — отнесли матери. По словам
рассказчика, мадам Ледюк «даже успокоилась», узнав
о том, что сталось с младшей из ее девочек, и о той
важной причине, по которой она со вчерашнего дня
не возвращалась домой. Никто из присутствующих этому
не удивился.

Собравшиеся — пятеро других моряков, хозяин и мо-
лодая официантка,— не перебивая и только в самые
решающие моменты покачивая головой, дослушали рас-
сказ до конца. Матиас также следовал их примеру.

В конце возникла пауза. Затем фельдшер повторил
некоторые эпизоды из разных мест своего рассказа,
пользуясь в точности теми же словами и таким же обра-
зом выстраивая предложения:

— Крючники уже начали слегка отгрызать самые неж-
ные части: губы, шею, руки... другие места тоже... Толь-
ко слегка: почти ничего не отгрызли. А может, это был
красный угорь или какой-нибудь спаниель...

После новой паузы кто-то наконец сказал:

— Видимо, дьявол ее наконец-то прибрал!

Это сказал один из моряков — молодой. Вокруг него
поднялся ропот — довольно тихий, не означающий ни
одобрения, ни возмущения. Затем все умолкли. По ту
сторону стеклянной двери, за булыжной мостовой и по-
лосой ила воды порта были в это утро сероватого цвета,
блеклыми и лишенными глубины. Солнца не было.

За спиной Матиаса раздался голос:

— А может, ее подтолкнули — а? — чтобы она упала...
Малышка-то у нас была живенькая.

На этот раз молчание было более долгим. Обернув-
шись к залу, коммивояжер попытался по лицам опреде-
лить, кто говорил.

— Оступиться может кто угодно,— сказал фельдшер.

Матиас допил свой абсент и поставил стакан на при-
лавок.

Он увидел свою правую руку, лежащую на краю при-
лавка рядом с пустым стаканом, он тут же спрятал ее
в карман куртки. Там она наткнулась на открытую пачку
сигарет. Он достал из глубины кармана сигарету, поднес
к губам и закурил.
Дым, выпущенный из округлившегося рта, образовал
над стойкой бара большое кольцо, которое, медленно
изгибаясь в неподвижном воздухе, стало превращаться
в два одинаковых завитка. Матиас как можно скорее
попросит у своей квартирной хозяйки ножницы, чтобы
подстричь эти неудобные ногти, с которыми ему не хо-
телось ходить еще два дня. Вот тогда-то он впервые
подумал о трех окурках, которые он забыл в траве над
обрывом, за поворотом у второго километра.

Ему бы не повредило немного пройтись, никаких
других дел у него, в общем-то, не было. Путь туда и
обратно займет час, максимум полтора —он запросто
вернется к обеду — туда и обратно, на ферму к старым
друзьям Марекам, которых он накануне не застал дома.

Он вновь оказался на дне небольшой впадинки,
в укрытой от ветра ложбинке. По крайней мере, ему
казалось, что он ее узнает; но его воспоминания слегка
отличались от того, что он видел сейчас перед собой.
Отсутствие овец не в достаточной степени объясняло эту
перемену. Он попытался представить себе сверкающий
велосипед, лежащий на травке солнечного склона. Но
солнца тоже не было.

Впрочем, никаких сигаретных окурков обнаружить
там ему не удалось. Поскольку те три сгорели лишь на-
половину, вчера вечером или сегодня утром их, возмож-
но, подобрал какой-нибудь прохожий. Прохожий! В этих
глухих местах никто не ходил — как раз за исключением
тех, кто отправился на поиски маленькой пастушки.

Матиас снова посмотрел на траву под ногами, но те-
перь он больше не придавал этим потерянным окуркам
большого значения: на острове, как и везде, люди кури-
ли одни и те же сигареты в синей пачке. Тем не менее
Матиас по-прежнему неотрывно смотрел на землю. Он
видел лежащую у его ног маленькую пастушку, которая
медленно изгибала тело вправо и влево. Чтобы она не
кричала, он заткнул ей рот скомканной сорочкой.

Подняв голову, он заметил, что стоит не один. Имен-
но поэтому он и поднял голову. На вершине скалы,
в пятнадцати или двадцати метрах от Матиаса, на фоне
серого неба вырисовывалась неподвижная стройная фи-
гурка девочки, которая смотрела на него.

В этот момент Матиасу почудилось, будто он снова
видит маленькую Жаклин. Понимая всю абсурдность
подобного явления, он в то же время отметил, что она
была несомненно на несколько сантиметров выше и на
несколько лет старше, чем Жаклин. Впрочем, при более
внимательном рассмотрении это лицо показалось ему
совершенно не похожим на личико Виолетты, хотя и не
совсем незнакомым. Вскоре он вспомнил: это была мо-
лодая женщина, которая жила у Жана Робена, в домике
в глубине небольшой бухты.

Он пошел к ней — медленно — можно сказать, непо-
движно. Ее наряд — какой носили почти все девушки на
острове — представлял собой всего лишь до крайности
упрощенный местный старинный костюм: тонкое черное
платьице с длинными рукавами, довольно облегающее,
особенно на груди, на талии и на бедрах, но с очень ши-
рокой юбкой; круглый вырез полностью обнажал шею;
прическа состояла из двух кос, заплетенных по бокам
и закрученных в небольшие шиньоны, которые скрыва-
ли верхнюю часть ушей, а волосы на затылке разделя-
лись посередине тугим пробором. Очевидно, маленькие
девочки носили такие же платья, но гораздо короче и за-
частую без рукавов; причесывались они так же, но без
шиньонов.

Выходя из дому, женщины снимали узкий цветной
передник и закутывали плечи в большую шаль с бахро-
мой. Но на этой девушке не было ни передника, ни
шали, ни вообще какой бы то ни было теплой одежды,
хотя сам Матиас прекрасно чувствовал себя в теплой
куртке. Стоя на обдуваемой ветром вершине скалы, куда
подошел и он, девушка придерживала юбку рукой, что-
бы она не разлеталась. Теперь она наполовину отверну-
лась, как будто ее в чем-то уличили.

— Здравствуйте,— сказал Матиас... — Гуляете?
— Нет,— ответила она. И, помолчав несколько се-
кунд, добавила: — Все кончено.

Он не заметил накануне, насколько у нее низкий
голос. Впрочем, он не помнил, чтобы она произнесла
хоть слово. Как только он перестал смотреть на нее —
в силу здешнего рельефа — снизу вверх, она оказалась
довольно маленького роста, едва доходя коммивояжеру
до плеча.

— Сегодня утром погода хуже,— сказал он.

Она резко повернула к нему лицо, отступив на шаг.
Глаза ее были красны, как будто она долго плакала.
И она закричала своим низким голосом:

— Что вам здесь надо? Вы прекрасно знаете, что это
он ее убил!

И снова отвернула голову, наклонив шею, чтобы
спрятать лицо. Наполовину затянувшаяся тонкая цара-
пина, наверное, была содрана совсем недавно; когда
край ее платья сдвигался, на поверхности кожи показы-
валось немного крови.

— Кто это — он? — спросил Матиас.

— Пьер.

— Какой Пьер?

— Ну Пьер, ваш друг! — нетерпеливо пояснила она.

Значит, его звали не Жан? Может быть, даже не Ро-
бен? На дверной доске было написано не его имя?

Она вновь подняла голову и сказала уже спокойнее:

— Это даже к лучшему, что я вас встретила.— Она
приподняла край левого рукава и сняла с запястья часы,
подарок Матиаса.— Мне нужно было вернуть вам это.

— Они тебе больше не нравятся?

— Мне нужно вернуть их вам.

— Как хотите.

— Он убьет меня... как убил Жаки...

— Почему он ее убил?

Молодая женщина пожала плечами.

— Он вас убьет, если вы не вернете мне часы? —
спросил Матиас.
Она снова отвела взгляд:

— Он сказал, что вы говорили... Он сказал, что слы-
шал.

— Что он слышал?

— Что он слышал, что вы мне сказали.

— А что я сказал?

— Не знаю.

Матиас взял часы, которые она протягивала ему,
и положил в карман.

— Почему он ее убил? — спросил он.

— Не знаю... Жаки смеялась над ним.

— Это не причина.

Молодая женщина пожала плечами.

— Это не он убил ее,—снова заговорил Матиас.—
Никто ее не убивал. Она сама упала. Наверное, поскольз-
нулась, поставив ногу слишком близко к краю.

— Жаки не поскальзывалась,— сказала молодая жен-
щина.

— Посмотрите сюда. Здесь постоянно осыпаются
камни. Стоит лишь подойти поближе...

Он показывал на край обрыва совсем рядом с ними;
но она даже не взглянула туда.

— Вы притворяетесь,—сказала она.—Успокойтесь,
я тоже ничего не скажу.

— И потом, какие у вас доказательства?

— Вы слышали, чтб он кричал вчера за обедом: что
теперь она уже не придет!.. Что это значило?.. Это он
столкнул ее вниз, чтобы отомстить. Вы прекрасно знае-
те, что это он. Когда это произошло, он бродил в тех
местах.

Матиас ненадолго задумался, прежде чем ответить:

— Вы не знаете, в котором часу это произошло.

— Но Мария начала искать ее с половины первого.

— До этого было целое утро.

Молодая женщина задумалась; затем наконец произ-
несла, понизив голос:

— После одиннадцати Жаки еще была здесь.
Матиас припомнил свои дальнейшие передвижения;
то, что она говорила, было правдой. Ему стало досадно,
что об этой подробности узнали. Он спросил:

— Откуда вы это знаете?

Но в ее ответе не было ничего, о чем бы он уже не
догадался: женщина тайком навещала свою маленькую
приятельницу, пока та пасла овец. Они расстались толь-
ко около половины двенадцатого. Таким образом, кто-то
мог определить время случившегося с точностью до по-
лучаса. Если клиенты с такой же точностью запомнили
время, когда к ним заходил коммивояжер, проезжая по
шоссе...

— Ну что ж,— сказал он,— между тем остается целый
час... вполне достаточно, чтобы оступиться.

— И именно в этот момент он бродил по берегу, вы-
слеживая меня, как делает всякий раз, когда я выхожу из
дому!

— Да... очевидно... это странно. Повторите-ка, что он
сказал за столом: она уже не придет...

— ...теперь. Теперь она уже не придет!

— Да, действительно, я тоже это слышал.

— Ну, вы же понимаете!

— В конце концов, может, и правда,—сказал Ма-
тиас.

Они оба помолчали. Потом ему показалось, что она
собирается уходить; но, сделав пару шагов, она верну-
лась к нему и что-то показала — что-то, что она до сих
пор прятала в ладони:

— И потом, я еще нашла вот это.

Это была одна из сигарет. Женщина продолжала, ука-
зывая пальцем на дно небольшой впадинки:

— Я только что нашла ее здесь. Обычно никто не
выбрасывает наполовину недокуренные сигареты. Она
была у него во рту, как всегда по утрам, и он выронил
ее, потому что Жаки сопротивлялась.

Матиас протянул руку и взял окурок — очевидно,
чтобы рассмотреть его поближе. Быстрым движением он
спрятал его в карман своей куртки. Удивленно раскрыв
глаза, молодая женщина смотрела на него, все еще держа
руку протянутой, чтобы забрать свою находку. Но он
только заметил:

— Это действительно улика, вы правы.

— Я бы ничего не сказала, не стоило у меня ее заби-
рать... Я собиралась бросить ее в море...

Она отступила на шаг назад.

Матиас забыл ответить. Он видел, как она пятится,
неотрывно глядя на него расширившимися глазами.
Затем она резко повернулась и бросилась бежать в сто-
рону маяка.

Когда она исчезла за волнами холмистых лугов, он
снова спустился к той тропинке, по которой пришел.
Первое, что бросилось ему в глаза, была вторая, в точно-
сти такая же, как и первая, полусгоревшая сигарета,
лежащая в траве, на дне впадины, укрытая от ветра. Еще
недавно, придя сюда, он ее не заметил. Пучок травы
скрывал сигарету от взгляда любого наблюдателя, если
только он не находился в том самом месте, где случайно
оказался Матиас.

Подобрав и положив ее в карман, он снова, чтобы
найти третью, принялся во всех направлениях просмат-
ривать те несколько квадратных метров территории, куда
она могла бы упасть. Но поскольку его воспоминания
об этих местах были весьма приблизительными, он не
мог с достаточной уверенностью определить нужный
периметр.

Его поиски были напрасны, третий фрагмент ему так
и не удалось обнаружить. По его мнению, тот должен
быть меньше двух других; таким образом, он будет менее
компрометирующим — тем более что он один,— так как
по размерам он был примерно таким, как окурок, вы-
брошенный каким-нибудь курильщиком. Разумеется,
никому и в голову не придет, каким образом он был
использован.

Наконец, Матиас подумал, что, даже если третья си-
гарета была так же мало скурена, как и две предыдущие,
она в любом случае могла сойти за ту, которую Жан
Робен — или, скорее, человек, которого звали не Жан
Робен,— обронил во время борьбы, когда насильно та-
щил к краю обрыва маленькую пастушку. В общем, глав-
ное, чтобы вероятный следователь не имел возможности
найти больше одной сигареты; ибо раз никто не знал,
для чего они были употреблены, то подозрения, падаю-
щие на коммивояжера — единственного, быть может, на
всем острове, кто никогда не питал к девочке никакой
неприязни,— становились бессмысленными.

Наличие же нескольких недокуренных сигарет, на-
оборот, показалось бы странным и заставило бы предпо-
ложить иные мотивы, нежели месть обманутого влюб-
ленного, особенно если при этом на теле обнаружатся
более подозрительные следы, чем раны от ударов о кам-
ни при падении, от трения о скалы в воде, от укусов рыб
или крабов.

Так что Матиасу достаточно будет уничтожить имею-
щиеся у него два окурка и заявить, что он сразу же вы-
бросил тот, который оставила ему молодая женщина.

Чтобы выиграть время, ибо все эти разговоры и рас-
следования порядком его задержали, Матиас решил пой-
ти по другой тропинке, которая вела в поселок, минуя
поворот на шоссе. В разветвленной сети тропинок, вдоль
и поперек избороздившей холмистые луга, было из чего
выбирать. Но холмистая местность мешала ему идти
прямо к своей цели, которая была не видна, так что Ма-
тиасу приходилось ориентироваться, рассчитывая угол
примерно в тридцать градусов относительно направле-
ния изначального пути.

Следовало также придерживаться уже протоптанной
дорожки. Если не считать неудобств, связанных с пере-
сечением камышовых зарослей, он вполне естественно
надеялся, что идет тем же коротким путем, по которому
Мария Ледюк пришла к скалистому обрыву.

К несчастью, ни одна из существующих многочис-
ленных тропинок не совпадала с той линией, которую
Матиас представлял теоретически,— так что ему с самого
начала пришлось делать выбор между двумя возможны-
ми путями. Кроме того, все они были извилистыми
и прерывистыми, беспрестанно раздваиваясь, соединя-
ясь, пересекаясь или даже вдруг обрываясь среди верес-
ковых зарослей. Это вынуждало его много раз идти в об-
ход, раздумывать, отступать, и каждый раз перед ним
возникали новые проблемы, лишая всяческой уверенно-
сти относительно общего направления избранного им
пути.

Впрочем, в сплетении дорог Матиас часто делал вы-
бор, не особо раздумывая. Поскольку он шел быстрым
шагом, идти ему во всяком случае оставалось не слиш-
ком долго. В своих размышлениях по поводу трех сига-
рет его смущало нечто более важное: окурок, оставший-
ся лежать на скалах, был не тот, который подобрала
молодая женщина. Однако ее доказательства преступле-
ния основывались на необычной длине этого окурка.
Если бы теперь был найден двухсантиметровый окурок,
каким образом — в случае очной ставки — коммивояжер
мог бы ей доказать, что это именно тот, который он
получил из ее рук? Чтобы объяснить, почему он стал
короче, Матиасу пришлось бы сказать, будто, прежде
чем выбросить, он зажег его и докурил — что выглядело
одновременно не слишком понятно и не слишком прав-
доподобно.

Его умозаключения и гипотезы были прерваны удив-
лением, которое он испытал, выйдя вдруг на шоссе
прямо напротив проселочной дороги, ведущей к ферме
Мареков,—то есть снова неподалеку от того самого
столба на втором километре.

Матиас обернулся и в широкой тропинке, приведшей
его сюда, действительно узнал ту, по которой он шел
менее часа назад и по которой ехал накануне на вело-
сипеде. Пройдя несколько поворотов и дуговых изгибов
дороги, сам о том не подозревая, он вышел на то же
место.

Это не могло его не встревожить: теперь он уже
сомневался в том, что вообще существует какой-то ко-
роткий путь от поселка до этой ложбинки над обрывом,
несмотря на то что все предыдущие умозаключения
приводили его к выводу о необходимости существования
такового. Разумеется, это препятствие задержало его еще
больше: он возвратился к обеду на сорок минут позже
предусмотренного времени.

Подобное отсутствие пунктуальности было неприят-
но и ему самому, так как в кафе ради услуги согласились
готовить ему обеды, поскольку в это время года не было
ни одного работающего ресторана. Когда он вошел
в зал, хозяин, у которого Матиас был единственным
клиентом, вежливо, но строго сделал ему замечание. За-
пыхавшийся от бега Матиас смутился.

— Я ходил к моим старым друзьям Марекам,— оправ-
дываясь, сказал он.— Знаете, которые живут на Черных
Скалах. Они задержали меня дольше, чем я рассчиты-
вал...

Он сразу же понял, насколько неосторожны были его
слова. Матиас тут же замолчал, так и не добавив — как
намеревался сначала,— что Робер Марек хотел оставить
его обедать, но он отказался, потому что его ждали
здесь. Робер Марек сам, может быть, только что вышел
из «Надежды»; лучше уж не завираться дальше. Первая
же ложь, в которой он провинился, и так уже давала
повод просто так, формально, уличить его и грозила воз-
будить подозрения.

— Но вы пришли по дороге со стороны большого ма-
яка? — спросил хозяин гостиницы, поджидавший своего
постояльца на пороге двери.

— Да, разумеется.

— Раз вы шли пешком, вы могли бы пройти гораздо
более короткой дорогой. Почему они вам ее не пока-
зали?

— Они наверняка боялись, что я заблужусь.

— Но это же так просто: надо идти вдоль по низовь-
ям лугов. Тропинка начинается отсюда, за домом.—
(Неопределенный жест правой рукой.)

Надо было срочно сменить тему, во избежание новых
вопросов относительно местности или людей, которых
он встретил на ферме. К счастью, хозяин, который
в этот день был более разговорчив, сам заговорил о глав-
ном событии дня: происшествии, стоившем жизни млад-
шей дочери Ледюк. Опасные скалистые обрывы, не-
прочные уступы, обманчивый океан, непослушные дети,
которые всегда делают то, что запрещено...

— Хотите, выскажу общее мнение по этому поводу?
Конечно, хоть и стыдно так говорить, но это не будет
большой потерей — ни для кого. Она была сущим дьяво-
лом, эта девчонка!

Матиас слушал его речи вполуха. Ничто из всего это-
го его больше не интересовало. Гораздо больше его забо-
тил тот ложный факт, о котором он так легкомысленно
и совсем не к месту для себя только что упомянул: он все
время боялся, как бы собеседник снова об этом не
вспомнил. В голове у него вертелась только одна мысль:
как можно скорее проглотить свой обед, чтобы наконец
действительно отправиться на эту проклятую ферму
и превратить ложь в простое предвосхищение событий.

Тем не менее когда он — чувствуя себя уже спокой-
нее, ибо опасность миновала,— вышел на набережную,
то не стал разыскивать короткий путь через луга, о кото-
ром говорили и хозяин питейного заведения, и старуха
Марек. Матиас, как обычно, свернул налево и направил-
ся к небольшой треугольной площади. Он начинал поба-
иваться коротких дорог.

Вместо ухабистой мостовой он предпочел идти по
широким каменным плитам, окаймлявшим набережную.
Шагать по ним было удобнее. Однако он не стал задер-
живаться, чтобы полюбоваться на растительность, густо
устилающую прибрежную полосу ила в двух-трех метрах
внизу, которую еще не скрыл под водой прилив. Он лег-
ко миновал следующее препятствие — витрину скобяной
лавки. Под этим облачным небом монумент павшим,
который стоял посреди площади, выглядел каким-то бо-
лее знакомым. Окружавшая его высокая решетка с вер-
тикальными прутьями уже не отбрасывала тень на брус-
чатку тротуара. Возвышавшаяся на вершине своей скалы
статуя по-прежнему смотрела на море, но ее гранитное
лицо не выражало никакой тревоги. Коммивояжер спо-
койно отправлялся навестить своих старых знакомых, от
которых, впрочем, он не узнает ничего важного —ни
плохого, ни хорошего,— поскольку главное ему уже рас-
сказала старушка. Взгляд его случайно наткнулся на
пеструю афишу, приклеенную к рекламной доске кино-
театра. Матиас отвернулся. Он спокойно отправлялся
навестить... и т. д.

На улицах было безлюдно. В этом не было ничего
удивительного: в такое время все сидели за обеденным
столом. На острове обедали гораздо позже, чем на кон-
тиненте; хозяин гостиницы подавал Матиасу обед не-
сколько раньше обычного, чтобы потом самому спокой-
но поесть. В последнем доме на выезде из поселка, как
и везде, двери и окна были закрыты. Вся эта тишина
успокаивала, успокаивала, успокаивала...

Вскарабкавшись по береговому склону, Матиас вско-
ре подошел к пересечению двух больших дорог — той,
по которой он шел, направляясь к Черным Скалам,
и той, которая соединяла две оконечности острова, опи-
сывая между ними этакую букву S, так что, идя по ней,
можно было попасть на восточное и на западное побере-
жье,— и именно по ней на исходе своего вчерашнего пу-
тешествия Матиас добрался до Лошадиного мыса.

Направо, в нескольких шагах от перекрестка, ответв-
лялась проселочная дорога — заросшая травой аллея, по-
середине которой тянулись одна оголенная борозда и две
боковые колеи,— проходящая между двумя низкими сте-
нами, увенчанными кустами утесника, и по которой едва
могла пройти повозка. Матиас решил, что ему никак
нельзя появляться на ферме до окончания обеда. Так что
у него было предостаточно времени, чтобы испробовать
этот путь и понять, была ли это та самая дорога, которой
воспользовалась Мария Ледюк и которую он не нашел
сегодня утром, когда возвращался от скалистого обрыва.

В противоположность тропинкам на холмистых лугах,
идя по этой, было совершенно невозможно ни сбиться
с пути, ни ошибиться дорогой: она шла ровно, непре-
рывно, одиноко и почти прямо, уходя в глубь полей,
окруженных невысокими насыпями или каменными из-
городями. Матиас прошел по ней примерно километр.
Затем, изменив направление, дорожка повела коммивоя-
жера влево. Угол отклонения оказался достаточно велик,
и, может быть, это было даже к лучшему — ни к чему
было слишком скоро приходить на побережье. Впрочем,
никаких иных решений не предлагалось ввиду отсут-
ствия каких бы то ни было боковых тропинок.

Спустя от силы десять минут Матиас, шагая вперед
по шоссе, добрался до того самого места, где начинался
поворот. Недавно подновленная надпись на белом стол-
бике гласила: «Маяк на Черных Скалах — 1,6 км».

Это был обычный километровый столб — параллеле-
пипед, примыкающий к полуцилиндру равного объема
(и расположенный по горизонтальной оси). На две его
основные грани — увенчанные полукругом квадраты —
были нанесены черные знаки; закругленная поверхность
сверху блестела от совсем еще свежей желтой краски.
Матиас потер глаза. Надо было принять перед обедом
аспирин. Он начинал уже по-настоящему страдать от ту-
пой головной боли, из-за которой он проснулся сегодня,
ничего не соображая.

Матиас потер глаза. Он попросит несколько пакети-
ков аспирина у своих хороших друзей Мареков. Еще
пятьдесят метров, и он завернул налево, на дорогу, веду-
щую к ферме.

Окружающий пейзаж заметно менялся: вдоль дороги
по обеим сторонам проходила насыпь, гребень которой
почти сплошь был усажен густыми кустарниками, из-за
которых то тут, то там торчали стволы сосен. По край-
ней мере, пока все выглядело как обычно.

Сосны становились все многочисленнее. Они были
наклонены и изогнуты во всех направлениях, хотя боль-
шинство склонялись в направлении преобладающих
ветров, то есть на юго-восток. Некоторые стелились
у самой земли или чуть приподнимали свои чахлые, ко-
рявые и на три четверти облысевшие ветви.

У фермы дорога заканчивалась. Ее расширение в кон-
це и представляло собой двор.

В общих чертах, к описанию фермы нечего было до-
бавить: сенные сараи, садовая ограда, серый дом в пыш-
ных кустах магонии, расположение окон и большой уча-
сток голой стены над дверью... Все более или менее было
как настоящее.

Коммивояжер пошел по утоптанной земле, которая
приглушала звук шагов. Все четыре окна были заперты,
но ставни на них — разумеется — открыты. Единствен-
ное, что поражало,— это огромное расстояние, которое
разделяло оба окна на фасаде второго этажа. Было со-
вершенно очевидно, что там чего-то не хватает: напри-
мер, ниши, выдолбленной в толще стены, в которой
могла бы стоять статуэтка Пресвятой Девы, или свадеб-
ный букет в стеклянном колпаке, или какая-нибудь кук-
ла-талисман.

Уже собравшись было постучать по дверной доске, он
заметил, что одна из магоний почти зачахла, если не по-
гибла совсем; в то время как на кусте слева уже показа-
лись цветочные бутоны, на правом кусте только не-
сколько скукожившихся и покрытых черными пятнами
буроватых листочков оставались висеть на стебельках.

Щеколда не была закрыта. Матиас толкнул дверь и,
войдя в коридор, совсем близко услыхал какие-то голо-
са — в разгар бурного обсуждения. Он остановился.

Едва он отпустил створку, она сама — медленно и со-
вершенно беззвучно — вернулась в первоначальное по-
ложение. Дверь кухни была приоткрыта.

— Так что?.. Ты будешь отвечать?

— Да оставь ты в покое мальчишку, он же сказал, что
возвратился прямо сюда и ждал тебя во дворе!

Это был голос деревенской старухи. Похоже, она уже
измучилась. Осторожно переставляя ноги в тяжелых
ботинках, Матиас сделал шаг вперед. Через щель вели-
чиной в десять-пятнадцать сантиметров можно было
видеть лишь край стола, где на клеенчатой скатерти
в пестрый цветочек лежали рядом пара очков, кухонный
нож и две равные стопки белых — чистых — тарелок,
стоящие рядом, бок о бок; по ту сторону стола, под поч-
товым календарем, пришпиленным к стене, выпрямив-
шись на стуле, неподвижно сидел юноша с опущенными
на колени руками, поднятой головой и застывшим
взглядом. Ему, наверное, было лет пятнадцать-шестна-
дцать. Хотя он и не разжимал губ, по его лицу — пре-
красному и замкнутому — можно было догадаться, что
в этой сцене именно ему была отведена решающая роль,
бремя которой он нес. Другие действующие лица, кото-
рые говорили и передвигались в недоступных взгляду ча-
стях комнаты, были не видны. Теперь раздался мужской
голос:

— Он сказал... Он сказал! Он соврал, как всегда. По-
смотри-ка на эту упрямую башку. Думаешь, тебе извест-
но, что там внутри? Да у этого парня с головой не все
в порядке... Он даже толком не может ответить, когда
ему задаешь вопрос!

— Но он же двадцать раз сказал тебе...

— Он сидит тут, словно язык проглотил!

— Потому что он двадцать раз сказал, что знал.
Опять ты начинаешь.

— Ну конечно — я говорю бред!

На цементном полу раздались тяжелые мужские шаги
(несомненно, Робера Марека, говорившим мог быть
только он). В границах поля видимости ничего не воз-
никло, вид, открывавшийся через вертикальную щель,
оставался совершенно неподвижен: цементные плиты
пола, круглая деревянная ножка стола, край клеенчатой
скатерти в цветочек, очки в стальной оправе, длинный
нож с черной ручкой, стопка из четырех глубоких таре-
лок и вторая точно такая же, стоящая позади первой,
торс молодого человека и слева от него — кусочек спин-
ки стула, окаменевшее лицо с тонкими губами и застыв-
шим взглядом, висящий на стене иллюстрированный
календарь.
— Если бы я знал, что это сделал он...— раздался
грозный голос отца.

Старушка начала причитать. Среди ее стонов и при-
зывов к божественному милосердию лейтмотивом звуча-
ли одни и те же слова: «... убийцей... убийцей... он счита-
ет своего сына убийцей...».

— Ну хватит, мама! — вскричал мужчина. Причита-
ния затихли.

После минутного молчания, во время которого раз-
давались лишь его шаги, он снова заговорил, уже не
спеша:

— Ты сама рассказала нам, что этот... как ты его на-
звала? — этот коммивояжер, который торгует часами, за-
ходил сюда, пока меня не было, и никого не застал. Если
бы Жюльен сидел, как он утверждает, на пороге, тот бы
его в любом случае заметил!

— Может быть, он отлучался на минутку... Правда,
миленький?

Матиаса внезапно разобрал смех — настолько это неж-
ное обращение, которое на острове обычно употребляет-
ся в разговоре с детьми, не подходило к этой бесстраст-
ной физиономии. Пока Матиас совершал усилие, чтобы
сдержаться, он пропустил несколько туманных реплик,
среди которых, однако, различил появление нового
голоса — принадлежавшего женщине помоложе. Что ка-
сается мальчика, то он и ухом не повел; в конце концов
даже возникали сомнения, действительно ли к нему
относились все эти слова, ему ли задавали вопросы. Воз-
можно, что вторым женским голосом за кулисами была
его мать... Но нет, она ведь была в отъезде. Впрочем,
отец грубо заставил выскочку замолчать; он снова при-
нялся за обвинения:

— Прежде всего, это он, Жюльен, утверждает, что
никуда не уходил от двери. Значит — солгал, во всяком
случае... Паршивый мальчишка, он даже не мог сохра-
нить свое место в булочной! Лгун, вор, убийца...

— Робер! Ты с ума сошел!
— Вот! Это я-то сошел с ума... Ты будешь отвечать?
Да или нет? Когда этот человек сюда приходил, ты был
там —да? —у обрыва? Ты сам вернулся незадолго до
меня и даже не выходил на дорогу, потому что бабушка
тебя не видела... Да отвечай же, упрямый осел! Ты встре-
тил младшую Ледюк и опять стал к ней приставать?
О, я знаю, она была не святая... Тебе надо было оставить
ее в покое... А потом? Вы подрались — или что? Может,
ты ее столкнул нечаянно? Вы были на краю обрыва
и в пылу борьбы... А может, ты хотел отомстить, потому
что недавно и тебя сбросили в воду с мола?.. Ну что?..
Ты будешь говорить — а? — или я тебе тоже сейчас голо-
ву раскрою!

— Робер! Ты слишком горячишься, ты...

Внезапно прошибленный потом, коммивояжер ин-
стинктивно отступил в полумрак коридора. Он только
что осознал, что на пространстве между тарелками и ка-
лендарем что-то изменилось (но в какой момент?): этот
взгляд напротив теперь был устремлен на него. Сразу
взяв себя в руки, он решительно шагнул в сторону две-
ри, в то время как голос отца все громче повторял: «Но
пусть он ответит, что ж, пусть ответит!»

— Там кто-то есть,— сказал юноша.

Матиас преувеличенно громко пошаркал ботинком
о каменный пол и постучал своим широким перстнем
в приоткрытую дверь. В одно мгновение весь шум в кух-
не прекратился.

Затем голос Робера Марека сказал: «Войдите!» —
и одновременно створка двери распахнулась внутрь.
Коммивояжер вошел. Все приблизились к нему. Каза-
лось, все его узнали: пожилая женщина с желтым лицом,
мужчина в кожаной куртке и даже девушка, которая
мыла посуду в углу; повернувшись вполоборота к двери,
держа в руке кастрюлю, она прервала свое занятие и по-
приветствовала его кивком головы. Только мальчик, си-
девший на стуле, не сдвинулся с места. Его зрачки лишь
слегка поменяли направление, так что взгляд по-преж-
нему был устремлен на Матиаса.
Пожав протягиваемые ему руки, но не сумев, однако,
своими радостными приветствиями разрядить атмосфе-
ру, тот наконец подошел к висящему на стене кален-
дарю:

— А вот и Жюльен. Боже мой! Как он вырос! По-
стойте-ка... сколько же это лет?..

— Ты что, встать не можешь, когда с тобой разго-
варивают? — сказал отец.— Этот мальчишка упрям, как
осел! Вот поэтому мы тут только что немного повздори-
ли: вчера утром его выгнали из булочной, где он учился
ремеслу. Если так дальше будет, я точно отправлю
его юнгой на флот... Постоянно какие-то глупости... На
прошлой неделе подрался с пьяным рыбаком в порту,
упал в воду и чуть не утонул... Поэтому мы тут повздори-
ли. Дали ему небольшой нагоняй...

Жюльен, который уже встал, посмотрел на отца, по-
том снова на коммивояжера. На его сомкнутых губах
играла тонкая улыбка. Он ничего не сказал. Матиас не
осмелился протянуть ему руку. Стена была покрашена
охристой матовой краской, от которой многоугольными
чешуйками местами отслаивался наружный слой. Кар-
тинка на календаре изображала девочку с завязанными
глазами, игравшую в жмурки. Матиас повернулся к ста-
рушке:

— А где малыши? Мне бы хотелось их тоже пови-
дать...

— Ушли в школу,— сказал Робер Марек.

Жюльен неотрывно смотрел на коммивояжера, так
что тот вынужден был все время говорить быстро-быст-
ро, как можно быстрее, непрестанно боясь при этом,
однако, как бы слова не завели его на опасный путь или
в тупик: ...вчера вечером он опоздал на пароход; он сно-
ва зашел на ферму, потому что ему показалось, будто он
что-то забыл... (нет). Так что ему придется остаться здесь
до пятницы; за это время он сможет отдохнуть. Тем не
менее он снова зашел сюда, намереваясь продать еще
одну или две пары часов... (нет). Он опоздал на пароход
всего на какие-то три минуты по вине велосипеда,
взятого напрокат, который в последний момент... (нет);
с самого утра у него начались неприятности с цепью:
когда мадам Марек встретила его на перекрестке, на раз-
вилке, на повороте, он как раз ставил эту цепь на место.
А сегодня он ходит спокойно — пешком; он снова зашел
на ферму, чтобы узнать, как поживает семейство...

— Вы принесли часы с собой? — спросила старушка.

Матиас хотел было ответить утвердительно, но вспом-
нил, что чемодан остался у хозяйки комнаты. Он сунул
руку в карман куртки на овечьем меху и вынул оттуда
единственные часы, которые у него были с собой: позо-
лоченные дамские часики, которые утром ему возвра-
тила...

— У меня остались только эти,— сказал он, выкручи-
ваясь из положения.— Кажется, мадам Марек изъявляла
желание оделить ими некую особу в доме, которая все
время опаздывает на работу?

Мужчина в кожаной куртке уже не слушал. Да и сама
старушка, похоже, не сразу поняла; затем лицо ее про-
светлело.

— Ах да! Это Жозефина! — воскликнула она, указы-
вая на девушку.— Нет, нет, не надо ей дарить часы! Она
будет забывать их завести. Она всегда будет забывать,
куда их положила. Не пройдет трех дней — и она их со-
всем потеряет!

От этих слов они обе рассмеялись. Матиас убрал часы
обратно в карман. Решив, что ситуация немного налажи-
вается, он рискнул бросить взгляд в сторону молодого
человека; но тот стоял не шевелясь и не спуская глаз со
своего объекта. Отец, который несколько минут молчал,
внезапно обратился к коммивояжеру:

— Я вчера очень сожалел, что вернулся так поздно
и не смог увидеться с вами. Верно ведь? Во сколько точ-
но вы заходили?

— Где-то около полудня,—уклончиво ответил Ма-
тиас.

Робер Марек посмотрел на сына:

— Странно! Так где ж ты ходил в это время?
В комнате снова воцарилась напряженная тишина.
Наконец мальчик соизволил открыть рот.

— Я был в сарае в глубине двора,— произнес он, не-
отрывно глядя глаза в глаза на коммивояжера.

— Ах да, вполне возможно,— спешно подхватил
тот.— Я, конечно, не заметил его за стогами сена.

— Вот так! Видишь? — вскричала бабушка.— Я так
и говорила.

— Ну и что это доказывает? — ответил мужчина.—
Легко говорить это теперь!

Но мальчик продолжал:

— Вы слезли с велосипеда и постучали в дверь. Потом
пошли посмотреть к ограде сада. А прежде чем уехать,
вы вынули ключ из маленькой сумочки под седлом
и прикрутили какую-то штуку в переключателе ско-
ростей.

— Да, да, именно так! — подтверждал каждую фразу
Матиас, пытаясь улыбаться, словно эти воображаемые
действия были столь же очевидны, сколь и малозначи-
тельны.

В целом все это только укрепляло его собственное
алиби. Раз Жюльен Марек был свидетелем того, что Ма-
тиас заходил на ферму, и даже того, что он довольно
долгое время провел в ожидании отсутствующих хозя-
ев,— каким образом коммивояжер мог в этот же самый
момент ехать в сторону скалистого обрыва —то есть
в противоположном направлении — в то место, где де-
вочка пасла овец? Так что отныне он был непричастен...

По крайней мере, Матиас изо всех сил хотел себя
в этом убедить. Но нежданное поручительство только
сильнее обеспокоило его: юноша лгал слишком уверен-
но. Если тем поздним утром мальчик действительно был
во дворе или в сарае, он прекрасно знал, что в дверь не
стучался никакой коммивояжер. С другой стороны, если
он там не был и только хотел соврать отцу, зачем ему
придумывать все эти специфичные подробности насчет
сумочки, ключа и переключателя скоростей? Шансы
в точности описать эти действия были настолько малы,
что выдумщика очень скоро ждало немедленное и без-
апелляционное разоблачение. Единственным объяснени-
ем — помимо сумасшествия — могло бы быть то, что
Жюльен заранее знал, что коммивояжер в любом случае
не станет его разоблачать по причине щекотливого поло-
жения, в котором он сам оказался, и из опасения быть —
в свою очередь — разоблаченным.

Однако если Жюльену было известно о своем превос-
ходстве над коммивояжером, то, очевидно, потому, что
во время этого выдуманного визита сам он находился на
ферме; таким образом, он прекрасно знал, что никто не
приходил и не стучался в дверь. Поэтому-то он нагло
смотрел в упор на незнакомца, рассказывая все больше
вымышленных подробностей...

Снова, как и вначале, вставал вопрос: с какой целью,
в таком случае, мальчик поддерживал версию Матиаса?
Почему, в то время как изначально он утверждал перед
отцом, что не отходил от порога дома, юноша не мог
отмежеваться от заявлений какого-то прохожего, сделан-
ных его бабушке. Был ли это всего лишь страх, что ком-
мивояжеру поверят скорее, чем ему?

Нет. Раз уж Жюльен лгал — к тому же так смело,—
правдоподобнее было бы представить иной сценарий:
этим поздним утром мальчика не было на ферме. (Разу-
меется, его не было и в той ложбинке у обрыва — в чем
его обвиняли; просто-напросто он был где-то еще.) И он
на самом деле верил, что коммивояжер был тут. Но
поскольку его отец требовал формальных доказательств,
ему пришлось изобретать какие-нибудь подробности —
взятые наугад. Чтобы склонить к содействию Матиа-
са — для которого все это, как он думал, не имело ника-
кого значения,—Жюльен в упор смотрел ему прямо
в глаза, надеясь, что тот поймет его отчаянное поло-
жение и сделается его соучастником. То, что Матиас
приписывал дерзости, на самом деле оказалось мольбой
о помощи. А может, юноша хотел его загипнотизи-
ровать?
Шагая в обратном направлении по узкой дороге меж-
ду искореженными стволами сосен, коммивояжер пере-
бирал в уме многочисленные стороны своей проблемы.
Он думал, что остановиться на каком-то решении ему,
вероятно, мешает головная боль, тогда как если бы он
мог воспользоваться всеми своими возможностями, то
обязательно выработал бы одно, неоспоримое. Торопясь
поскорее покинуть негостеприимную кухню и избежать
чересчур настойчивого взгляда молодого человека, он
ушел, так и не попросив у фермера, как планировал,
пакетиков аспирина. Зато от разговоров, напряжения
внимания и размышлений головная боль заметно усили-
лась. Лучше бы вообще его нога не ступала на эту про-
клятую ферму.

С другой стороны, может, и к лучшему, что он спро-
воцировал это свидетельство? Публичное заявление Жю-
льена Марека, как бы ни были темны его намерения, все
же представляло собой столь желанное доказательство
того, что между половиной двенадцатого и половиной
первого Матиас на достаточно долгое время останавли-
вался в месте, слишком удаленном от того, где случилось
происшествие... В «слишком» удаленном месте? Оста-
навливался на «достаточно» долгое время?.. Достаточное
для чего? Что касается расстояния, то оно не выходило
за рамки масштабов острова, размер которого в самом
длинном измерении не превышал шести километров!
Имея хороший велосипед...

После того как он приложил столько усилий, чтобы
состряпать себе это алиби — как будто в его силах было
отмыть его от всех подозрений,— теперь Матиас видел
его недостаточность. Пребывание его на обрыве было
слишком долгим, чтобы это время можно было чем-то
компенсировать. В графике дня по-прежнему оставалась
брешь.

Матиас принялся заново вспоминать свои остановки
и перемещения, начиная со своего отправления от та-
бачной лавки-гаража. В тот момент было одиннадцать
десять или одиннадцать с четвертью. Так как дорога до
дома Ледюков почти не заняла времени, его приезд
к вдове можно было обозначить как одиннадцать часов
пятнадцать минут ровно. Эта первая остановка явно за-
няла меньше четверти часа, хотя из-за болтовни женщи-
ны Матиасу показалось, что это никогда не закончится.
Потом остановки были редкими и очень краткими —
две-три минуты в общей сложности. Двухкилометровый
пробег — на большой скорости и без малейших откло-
нений от курса — по шоссе между городом и поворотом
занимал никак не более пяти минут. Пять и три — во-
семь; и пятнадцать — двадцать три... Таким образом,
начиная с отправления с площади и до того самого мес-
та, где коммивояжер повстречал мадам Марек, прошло
менее двадцати пяти минут. Следовательно, это давало
максимум одиннадцать сорок или даже одиннадцать со-
рок пять. Однако эта встреча с деревенской старухой
в действительности произошла примерно часом позже.

Чтобы уменьшить эту разницу насколько возможно,
Матиас стал двигаться к той же самой временной точке
в обратном направлении, отталкиваясь от того момента,
когда он посмотрел на часы,— семь минут второго —
в кафе на Черных Скалах. Он сидел там уже минут
десять —может быть, четверть часа. На вторую сделку
(у больных супругов) потребовалось самое большее
десять минут, а на первую (которая включала в себя дол-
гую беседу с мадам Марек) — около пятнадцати. Эта
часть пути, проделанная не спеша, в итоге могла фигу-
рировать в виде еще десяти минут. К сожалению, все эти
цифры выглядели несколько завышенными. Тем не
менее в сумме они едва превышали три четверти часа.
Так что встреча со старухой должна была состояться
по крайней мере в двадцать минут первого или, скорее,
в двадцать пять минут первого.

Количество аномального, лишнего, подозрительного,
необъяснимого времени достигало сорока — если не пя-
тидесяти — минут. Оно с лихвой покрывало одно за дру-
гим оба расстояния: дорогу туда и обратно до фермы —
включая небольшой ремонт велосипеда перед закрытой
дверью — и путь туда и обратно до края обрыва, вклю-
чая... Матиасу оставалось только еще немного поторо-
питься.

Он ускорил шаг. Затем, перейдя через шоссе, он по-
шел по начинавшейся от противоположной стороны
дорожке, которая вначале была довольно широкой, но
затем, сужаясь, стала просто утоптанной тропинкой —
где по обеим сторонам то там, то здесь мелькали участки
разбитой колеи, едва просвечивающей между кустами
вереска и карликового утесника. Поля скрылись из виду.
Последняя полуразрушенная стена из сухого камня от-
мечала там начало проселочной дороги. Теперь со всех
сторон простиралась череда волнистых холмов, покры-
тых низкорослой рыжеватой растительностью, среди
которой лишь изредка выделялся какой-нибудь серый
камень, терновый куст или какое-то более далекое, рас-
плывчатое очертание, которое — на первый взгляд —
было не так просто опознать.

Дорога шла под уклон. Матиас заметил впереди на
уровне своего взгляда темную линию, которая отделяла
однообразно неподвижное серое небо от другой — столь
же плоской и отвесной — серой поверхности: моря.

Тропинка заканчивалась в срединной части гребня
холма в форме лошадиной подковы, откуда открывался
вид на море, и между двумя ветвями этого гребня рас-
полагалась узкая, подходившая к самому краю обрыва
вытянутая ложбина, размеры которой не превышали
двадцати метров на десять. Взгляд коммивояжера был
привлечен какой-то светлой точкой; сделав несколько
шагов, он приблизился и нагнулся, чтобы взять предмет
в руки: это был всего лишь камешек цилиндрической
формы, гладкий и белый, невероятно похожий на окурок
сигареты.

В тридцати шагах оттуда плоское дно впадины, где
голые холмистые луга уступали место более буйным тра-
вам, завершалось — без всякого перехода — отвесным
скалистым обрывом высотой метров в пятнадцать, под-
ножие которого исчезало в бурлящей воде. Почти верти-
кальная поверхность сменялась шероховатой стенкой,
из которой местами торчали острые уступы, террасы,
зубчатые гребни. У самого подножия, среди мощных
глыб, из пены выступали несколько остроконечных
утесов, конические вершины которых торчали к небу,—
о них яростно ударялся прибой, а затем, откатываясь
назад, волна обрушивалась на них с другой стороны,
взметая водяные фонтаны, которые иногда взлетали
выше самого обрыва.

Еще чуть выше две чайки описывали в воздухе спле-
тающиеся петли — то рисовали отдельные, соединенные
боками круги, то вычерчивали в небе безупречную вось-
мерку, обмениваясь траекториями полета, уверенно и
медленно, без малейшего движения крыльев, только
простым изменением их наклона. Безжизненный круг-
лый глаз благодаря легкому боковому повороту головы
был направлен вниз, внутрь описываемой кривой; не-
подвижный глаз что-то высматривал там и был похож на
рыбьи зрачки без век, как будто полная бесчувствен-
ность избавляла его от необходимости моргать. Он видел
море, которое попеременно то поднималось, то опуска-
лось у влажной отполированной скалы, дорожки белесой
пены, периодические всплески воды, с прерывистой ре-
гулярностью сбегающие каскады, а чуть подальше — не-
ровный камень... Вдруг немного правее Матиас заметил
лоскут ткани — точнее, вязаного полотна,— что-то вязаное
из серой шерсти, висящее на выступе скалистой стены
двумя Метрами ниже края обрыва,— то есть на той высо-
те, куда никогда не доставали волны прилива.

К счастью, это место казалось легкодоступным. Ни
минуты не колеблясь, коммивояжер снял куртку, поло-
жил ее на землю и, двигаясь вдоль по краю бездны, про-
делал путь в несколько метров, чтобы добраться — еще
правее — до той точки, откуда можно спуститься. Отту-
да, обеими руками хватаясь за выступы, осторожно пере-
ставляя ноги с расщелины на уступ, прижимаясь всем
телом к гранитной стене, вдоль которой он даже сползал
временами на спине, ценой непредусмотренно больших
усилий, он оказался если не у цели, то примерно двумя
метрами ниже. Ему достаточно было только выпрямить-
ся во весь рост, чтобы, держась одной рукой, другой
схватить вожделенный предмет. Тот поддался легко. Без
сомнения, это было серое шерстяное пальто, которое
носила — или скорее не носила — Виолетта и которое
лежало рядом с ней на траве.

Однако Матиас был уверен, что выбросил его вместе
со всем остальным, одно за другим прослеживая падения
предметов, чтобы в точности быть уверенным в том, что
ничто не повисло на полдороге. Он не понимал, как
могла произойти подобная ошибка. Лучше было оста-
вить пальто лежать наверху, в ложбине, где боязливые
овцы ходят вокруг своих колышков. Раз уж она сама его
сняла, было бы естественнее, если бы она упала без него.
Во всяком случае, трудно было представить, что она
оступилась, будучи одетой в пальто, а когда по дороге
его сорвало с нее на каком-то уступе, оно осталось не-
вредимым и нисколько не порвалось. Это удача, что
никто его не обнаружил во время поисков.

Но тут же Матиас подумал, что за это никто не мог
бы поручиться, потому что тот, кто увидел бы пальто,
висящее там, несомненно не рискнул бы лезть за ним,
посчитав это дело излишне опасным. В таком случае,
снимать его сейчас было, возможно, еще более неосто-
рожным шагом? Если кто-то заметил висящее на скале
пальто, не лучше ли было бы, напротив, вернуть его на
место, постаравшись придать ему такие же складки и та-
кое же расположение?

Затем, поразмыслив немного, Матиас спросил себя,
кто мог быть таким случайным свидетелем. Мария Ле-
дюк, заметив пальто своей сестры, непременно сделала
бы вывод о том, что девочка упала, и направила бы по-
иски в эту сторону — о чем вчера не было и речи. Что
касается рыбаков, которые сегодня утром принесли тело,
то они бродили у самого подножия, среди водорослей,
оставленных на песке отливом, а значит, слишком дале-
ко, чтобы различить что-то конкретное. Компрометиру-
ющий предмет был до сих пор скрыт от всех взглядов.

Поскольку, с другой стороны, теперь вернуть его на
место — в поросшую травой ложбинку, где Мария сразу
же подобрала бы его вчера,— было невозможно, остава-
лось только одно решение. Матиас попрочнее встал,
расставив ноги, на узкой площадке, крепко скатал ма-
ленькое шерстяное пальтецо в комок и, держась одной
рукой за стенку позади себя, с силой бросил его вперед.

Комок мягко упал в воду и закачался на ее поверхно-
сти между скал. Обе чайки, испуская крики, перестали
кружить и тут же ринулись вниз. Им не понадобилось
спускаться к самому подножию, чтобы узнать, что это
просто кусок тряпки, и, крича еще громче, они сразу же
поднялись к гребню обрыва. Стоя на краю вертикальной
стены рядом с тем местом, где он оставил свою куртку,
коммивояжер увидел тогда, что над пропастью склонил-
ся человек, который также осматривал дно пучины. Это
был молодой Жюльен Марек.

Матиас так поспешно опустил голову, что чуть не
сорвался в море. В этот момент уже наполовину промок-
ший серый жакет попал между небольшой волной и от-
катывающейся назад водой. При столкновении, медлен-
но погружаясь, он скрылся в воде, и вскоре постепенно
увеличивающаяся впадина, которая затем образовалась
за скалистой грядой, затянула его в сторону открытого
моря. Когда под наплывом следующей волны поверх-
ность моря снова вздулась, все уже исчезло.

Теперь, следовало, поднять голову и посмотреть на
мальчика. Тот очевидно заметил шерстяное пальто и не-
понятные действия коммивояжера... Нет; он наверняка
увидел его движение, но рассмотрел лишь кусочек серой
ткани, возможно уже скатанной в комок. Важно было
пояснить ему все это.

Кроме того, Матиас осознал и странность своего соб-
ственного положения, которому он тоже должен был
дать объяснение. Машинально он измерил расстояние,
отделявшее его от вершины.' Его снова поразил силуэт,
который вырисовывался на фоне неба. Матиас почти
забыл, что ему надо спешить.

Жюльен смотрел на него так же молча, такими же
по-прежнему неподвижными глазами, сжав губы на ле-
дяном лице.

— Эй! Привет, малыш! — воскликнул Матиас, изоб-
ражая удивление, как будто только что обнаружил его
присутствие.

Но мальчик не ответил. На нем была старая ветровка,
надетая поверх рабочего комбинезона, и фуражка, при-
дававшая ему более взрослый вид — по крайней мере,
восемнадцатилетнего парня. Лицо его было худым и
бледным, немного пугающим.

— Они подумали, что я бросаю им рыбу,—сказал
коммивояжер, показывая на чаек, которые рисовали над
их головами перекрещенные восьмерки. А поскольку мол-
чание продолжалось, он наконец добавил: — Это была
старая шерстяная тряпка.

Произнося эти слова, он неотрывно наблюдал за дви-
жением воды под пеной, параллельные линии которой
то закручивались, то раскручивались в такт набегающим
волнам. Ничто не всплывало на поверхность...

— Что-то вязаное.

Безразличный, бесстрастный, безапелляционный
сверху раздался голос —тот самый, который говорил:
«Прежде чем уехать, вы вынули ключ из маленькой
сумочки под седлом...» Коммивояжер повернулся к Жю-
льену. Его поза, выражение — или, скорее, отсутствие
выражения — были в точности такими же. Мальчик, ка-
залось, даже не раскрывал рта. «Что-то вязаное?» Пра-
вильно ли Матиас услышал? Услышал ли он что-нибудь?

Благодаря этому расстоянию в семь или восемь мет-
ров, благодаря шуму ветра и волн (который сегодня был,
однако, не так силен) он еще мог притвориться, будто не
расслышал. Его взгляд снова пробежал по серой стене,
испещренной уступами и гротами, и остановился на по-
верхности воды в углублении, укрытом от бушующих
волн, вода в котором более спокойно и размеренно
попеременно поднималась и опускалась у гладкой по-
верхности скалы.

— Какое-то старье,—сказал он,—которое я нашел
вон там.

— Что-то вязаное,— невозмутимо поправил голос на-
блюдателя.

Он произнес это хотя и без крика, но громче. Теперь
не оставалось никаких сомнений. Повторялось все то
же: взгляд, устремленный к вершине обрыва, наклонен-
ное вперед тело, неподвижное лицо, сжатые губы. Со-
провождая свои слова жестом руки, Матиас уточнил:

— Здесь, на скалах.

— Я знаю, оно там со вчерашнего дня,— ответил мо-
лодой человек. И когда Матиас опустил глаза, доба-
вил: — Оно принадлежало Жаки.

На этот раз коммивояжер предпочел вмешаться в от-
крытую, чтобы дать себе время все уяснить и решить,
как себя вести дальше. Он начал карабкаться вверх по
скалистому склону тем же путем, что и вниз. Это было
гораздо легче, чем спускаться, и очень скоро он оказался
наверху.

Но и очутившись на равнине, он по-прежнему не
знал, как ему подобает поступить. Как можно медленнее
он прошел те несколько шагов, которые еще отделяли
его от Жюльена Марека. Так о чем он хотел поразмыс-
лить? На самом деле он только отступил перед угрозой,
быть может, надеясь, что тот сам расскажет ему об этом
поподробнее.

Поскольку мальчик, наоборот, упорно молчал, ком-
мивояжер перво-наперво решил надеть свою куртку. Он
сунул в карманы обе руки, чтобы проверить их содержи-
мое. Все было на месте.

— Ты куришь? — спросил он, протягивая открытую
пачку сигарет.

Жюльен отрицательно качнул головой и отступил на
шаг. Коммивояжер — тоже не взяв сигарету — положил
синюю пачку обратно в карман. Его рука снова наткну-
лась на целлофановый пакетик.
— Тогда, может, хочешь конфетку? — Предлагая, он
держал в вытянутой руке прозрачный мешочек, набитый
разноцветными фантиками.

Застывшее лицо уже начало, как прежде, отворачи-
ваться в знак отказа, но в его чертах произошло какое-то,
почти неуловимое изменение. Жюльен, казалось, пере-
думал. Он посмотрел на мешочек, потом на коммивоя-
жера и опять на мешочек. В этот момент Матиас
понял, что в этих глазах было необычного: они не выда-
вали ни нахальства, ни злобы, просто мальчик страдал
совсем легким косоглазием. Этот факт вернул ему уве-
ренность.

Впрочем, Жюльен — задобренный — уже подходил
к нему, чтобы взять из пакетика конфетку. Вместо того
чтобы взять первую попавшуюся, он запустил пальцы
поглубже, чтобы схватить за скрученный хвостик вы-
бранную им конфету в красной обертке. Он внимательно
осмотрел ее, не разворачивая. Затем посмотрел на Мати-
аса... Несомненно, черты лица молодого человека были
искажены из-за плохого зрения, но глаза его не косили.
Это было что-то другое... Запущенная близорукость?
Нет, потому что теперь он рассматривал конфету, держа
ее на нормальном расстоянии.

— Ну что же ты, ешь! — сказал коммивояжер, посме-
иваясь над нерешительностью Жюльена. Может, он про-
сто придурковат?

Мальчик расстегнул ветровку, чтобы добраться до од-
ного из карманов рабочего комбинезона. Матиас поду-
мал, что тот собирается сохранить лакомство на потом.

— Держи,— сказал он,— возьми весь пакет.

— Не стоит,— отвечал Жюльен. И снова уставился на
него... А может, это был стеклянный глаз, от которого
его взгляд становился таким смущающим? — Ваше? —
спросил мальчик.

Матиас посмотрел вниз, на его руки: правая по-преж-
нему сжимала завернутую конфету, а левая протягивала
вперед зажатый между большим и указательным пальца-
ми, такой же блестящий, прозрачный и смятый — но
развернутый и пустой — кусочек красной бумажки.

— Он лежал там, в траве,— продолжал Жюльен, дви-
жением головы указывая на небольшую ложбинку рядом
с ними.— Ваше?

— Может быть, я обронил его, когда пришел,—
с притворным безразличием сказал коммивояжер. Но
подумал, что конфетные обертки не роняют, их выбра-
сывают. Чтобы загладить эту оплошность, он шутливо
добавил: — Этот тоже можешь оставить себе, если хо-
чешь.

— Не стоит,— ответил Жюльен.

На его тонких губах скользнула та же мимолетная
улыбка, которую Матиас заметил недавно, еще на фер-
ме. Тот скатал прямоугольный листочек красной бумажки
в крепкий шарик и щелчком запустил его в море. Мати-
ас проследил глазами траекторию полета, но потерял
его из виду еще до того, как комочек достиг подножия
обрыва.

— Почему ты думаешь, что это был мой?

— Он совсем такой же, как эти.

— Ну и что? Я купил их в городе. То же самое может
сделать кто угодно. Их наверняка ела Виолетта, пока
стерегла овец...

— Кто это — Виолетта?

— Я хочу сказать, бедняжка Жаклин Ледюк,— ты со-
всем запутал меня своими глупостями.

Несколько секунд мальчик молчал. Матиас восполь-
зовался этим, чтобы снова придать своему лицу благо-
душно-спокойное выражение, что забывал сделать в те-
чение последних реплик. Жюльен освободил конфету от
обертки, а затем отправил в рот; но сразу же выплюнул
обратно в руку, завернул в бумажку и бросил в воду.

— Жаки всегда покупала карамельки,— произнес он
наконец.

— Ну и что, значит, это кто-то другой.

— Сначала вы говорили, что это были вы.
— Ну да, правда. Я взял одну только что, придя сюда,
и выбросил бумажку в траву. Ты мне уже надоел со сво-
ими вопросами.

Теперь слова коммивояжера звучали естественно и
мягко, как будто, ничего не понимая в этом допросе, он
тем не менее поддался капризам ребенка — своего собе-
седника. Одна из чаек нырнула вниз, а затем снова на-
брала высоту большими взмахами крыльев, по пути едва
не задев ими двоих людей.

— Я нашел его вчера,— сказал Жюльен.

Не зная, что ответить, Матиас уже готов был поки-
нуть молодого Марека, оправдывая такую внезапность
своим нетерпением. Однако он остался на месте. Хотя
с помощью этого единственного клочка бумажки дока-
зать что-либо было невозможно, лучше было не портить
отношения со столь упорным следователем, которому,
может быть, были известны и другие детали этой исто-
рии. Но какие?

Уже произошел случай с серым шерстяным жакетом.
Жюльен мог, кроме того, обнаружить вторую конфетную
обертку — на этот раз зеленую,— третью полусгоревшую
сигарету... Что еще? Вопрос его присутствия на ферме во
время мнимого визита коммивояжера также оставался
непроясненным. В самом деле, если тем поздним утром
мальчик находился во дворе или в сарае, почему он не
хотел сказать отцу, что в дверь никто не стучался? Какая
ему была выгода в том, чтобы поддерживать Матиаса
в его лжи? Почему, если он находился в другом месте,
мальчик действовал таким странным образом? После
долгого и упорного молчания — вдруг в последний мо-
мент эта нелепая выдумка о починке переключателя ско-
ростей велосипеда... Затянуть гайку?.. Может, это помог-
ло бы ему избежать неприятностей, случившихся в кон-
це пути.

Но если Жюльен Марек находился не на ферме, где
же тогда он был? Были ли у его отца веские основания
предполагать, что по пути от булочной до родных пена-
тов тот сделал подобный крюк через обрыв? Матиаса
охватил внезапный ужас: Жюльен, который пришел дру-
гой дорогой — «другой» дорогой,— чтобы встретиться
с Виолеттой, от которой он ждал объяснений — к кото-
рой он даже питал достаточно неприязни, чтобы желать
ее смерти,— Жюльен, заметив коммивояжера, притаился
в каком-нибудь укромном месте, откуда он видел... Мати-
ас отер лоб рукой. Эти выдумки не выдерживали ника-
кой критики. Головная боль была такой сильной, что
у него мутился разум.

Разве не чистое сумасшествие, что вдруг из-за какой-
то простой конфетной обертки он почувствовал, что го-
тов избавиться от молодого Марека, столкнув его в про-
пасть?

До сих пор Матиас не принимал во внимание эти два
клочка бумаги, брошенные накануне, которые — по край-
ней мере, с его точки зрения — не могли представлять
собой одно из вещественных доказательств. Он считал
дурным вкусом предъявлять их в качестве следов пре-
ступления, у него и мысли не возникло подбирать их —
так мало значения он придавал им, находясь в трезвом
рассудке. Жюльен и сам только что избавился от них
весьма нахально, тем самым показывая, что от них нет
никакого толку... Однако другое толкование...

Напрашивалось и другое толкование: быть может,
этим демонстративным жестом он хотел сказать, что бу-
дет хранить молчание и что виновному, которого вывели
на чистую воду, нечего опасаться с его стороны? Его
странное поведение на отцовской ферме не имело иного
объяснения. Тогда, как и сейчас, он заявлял о своей
власти над Матиасом: свои следы он уничтожал с той же
легкостью, с какой выдумывал новые для Матиаса, по
своему усмотрению изменяя знаки и маршруты, относя-
щиеся к ушедшему времени. Но для подобной уверен-
ности требовалось нечто большее, нежели подозрения —
пусть даже правильные. Жюльен «видел». Отрицать это
было уже бессмысленно. И только навсегда запечатлен-
ные в его глазах образы придавали им отныне эту невы-
носимую неподвижность.
Тем не менее это были самые обычные серые глаза —
не красивые и не уродливые, не большие и не малень-
кие — два расположенных рядом идеальных и неподвиж-
ных круга, в центре каждого из которых была черная
дырочка.

Чтобы скрыть свое смущение, коммивояжер снова
стал говорить, говорить быстро и безостановочно — так-
же не заботясь ни о связности, ни о содержательности;
поскольку собеседник не слушал, это не представляло
ни малейшего неудобства. Любая случайно подвернув-
шаяся тема казалась Матиасу подходящей: портовые
лавки, длительность переправы, цены на часы, электри-
чество, шум моря, погода, стоявшая в эти два дня, ветер
и солнце, жабы и облака. Еще он рассказал, как опоздал
на обратный рейс, в результате чего вынужден был
остаться на острове; он использовал поневоле оставшее-
ся у него до отъезда свободное время, навещая друзей
и гуляя... Но когда, выбившись из сил, ему пришлось
остановиться, отчаянно подыскивая, что еще сказать,
чтобы не слишком повторяться, он услышал вопрос, ко-
торый Жюльен задавал ему тем же бесстрастным и ров-
ным голосом:

— А почему вы снова взяли кофту Жаки, а потом
выбросили ее в море?

Матиас отер лицо рукой. Не «взяли», а «снова взяли»
кофту... Свой ответ он начал в почти умоляющем тоне:

— Послушай, малыш, я не знал, что это ее. Я не знал,
что это вообще чье-то. Мне только хотелось посмотреть,
что будут делать чайки. Ты же видел: они подумали, буд-
то я бросил им рыбу...

Молодой человек молчал. Он смотрел Матиасу прямо
в глаза своим застывшим и странным — словно непони-
мающим или невидящим — взглядом,— взглядом идиота.

А Матиас все говорил, теперь уже без всякой убеди-
тельности, уносимый потоком собственных слов через
безлюдные холмистые луга, над чередой совершенно
оголенных дюн, через каменистые и песчаные долины,
над которыми то тут, то там вдруг мелькала призрачная
тень, заставлявшая его отступать. Он говорил. И с каж-
дым словом почва все больше уходила из-под его ног.

Он забрел сюда во время прогулки, наугад выбирая
дорогу, не имея никакой иной цели, кроме того, чтобы
пройтись и размять ноги. Он заметил висевший на скале
лоскут ткани. Когда он из чистого любопытства спустил-
ся туда, ему показалось, что это ненужная старая тряпка
(но Жюльену, без сомнения, было известно, что серый
жакет был в прекрасном состоянии...), и необдуманно
бросил ее чайкам, чтобы посмотреть, что они будут
делать. Откуда ему знать, что эта тряпка — грязный шер-
стяной лоскут (наоборот, очень чистый) — в общем, этот
предмет — принадлежал маленькой Жаклин? Он даже не
знал, что это именно то место, откуда девочка упала...
упала... упала... Он остановился. Жюльен смотрел на
него. Жюльен вот-вот скажет: «Она вовсе не упала». Но
мальчик не произнес ни слова.

Коммивояжер продолжил свой монолог еще быстрее.
Было не слишком удобно спускаться по таким скалам,
особенно в тяжелых ботинках. У вершины обрыва камни
часто срывались из-под ног. Тем не менее он и не подо-
зревал, что это так опасно; иначе он не отважился бы на
такое. Потому что он не знал, что это именно то место...
Но никто ничего подобного и не говорил; то, что пальто
принадлежало Жаклин, еще не значило, что несчастье
произошло именно здесь. Только что, говоря о конфет-
ной обертке, Матиас уже выдал себя, признавшись, что
точно знает, где девочка пасла своих овец. Этих слов те-
перь уж не вернешь... Во всяком случае, учитывая то, где
находился жакет, он не мог предполагать, что тот был
сорван во время падения... и т. д.

— Это тоже не так,— сказал Жюльен.

Матиаса охватила паника, и он продолжал говорить,
не обращая внимания, потому что слишком боялся
объяснений. Он говорил в таком темпе, что возразить
что-либо — или раскаяться в собственных словах — стало
совершенно невозможно. Зачастую, чтобы заполнить пу-
стоты, он повторял одну и ту же фразу по несколько раз.
Он даже поймал себя на том, что рассказывал наизусть
таблицу умножения. В каком-то воодушевлении он вдруг
порылся в кармане и достал оттуда маленькие позоло-
ченные часики:

— Послушай, поскольку у тебя день рождения, я сде-
лаю тебе подарок: посмотри, какие красивые часы!

Но Жюльен, не отрывая от него глаз, все дальше от-
ступал по заросшей ложбине, отходя от края обрыва
в глубь лошадиной подковы. Боясь, как бы тот не стал
убегать от него еще быстрее, коммивояжер не смел сде-
лать ни малейшего движения в его сторону. Он стоял на
месте, держа в протянутой руке браслет из сплетенных
звеньев, как будто приманивал птиц.

Дойдя до подножия насыпи, которая отделяла ложби-
ну от центральной части острова, молодой человек за-
стыл на месте, по-прежнему неотрывно глядя на Матиа-
са, стоявшего так же неподвижно в двадцати метрах от
него.

— Бабушка подарит мне часы еще лучше,—сказал
он.

Потом он сунул руку в комбинезон и вытащил в при-
горшне самые разнообразные предметы, среди которых
коммивояжер узнал перепачканную смазкой плотную
веревочку, полинявшую, как будто она побывала в мор-
ской воде. Остальное было трудно разглядеть издалека.
Жюльен достал оттуда сигаретный окурок — уже на три
четверти скуренный — и вставил между губ. Веревочка
и другие мелочи вернулись в карман. Он снова застегнул
ветровку.

Вместе с тем же окурком в правом углу губ — не за-
жженным,— стеклянными глазами все так же уставив-
шись на коммивояжера, бледное лицо выжидающе смот-
рело из-под фуражки с козырьком, немного сдвинутым
на ухо с левой стороны. В конце концов глаза опустил
Матиас.

— Новый велосипед из табачной лавки, который вы
взяли напрокат,—послышался голос.—Я хорошо его
знаю. У него нет сумки под седлом. Инструменты нахо-
дятся в коробке позади багажника.— Разумеется. Нака-
нуне коммивояжер сразу же это заметил: прямоугольная
коробка из никелированного металла, которая является
частью несъемных деталей велосипеда; на ее задней
стенке была красная фара, которая обычно крепится на
крыло. Разумеется.

Матиас снова поднял голову. Он был теперь один на
холме. Перед собой в траве, в середине небольшого углуб-
ления, он увидел короткий окурок сигареты — который
Жюльен бросил, наверное, убегая,— а может быть, тот,
который он сам с утра искал — а может, и тот, и другой.
Он подошел. Это был всего лишь камешек цилиндриче-
ской формы, гладкий и белый, который он уже подби-
рал, когда пришел сюда.

По таможенной тропе, проходящей вдоль по самому
краю обрыва, Матиас тихо побрел к большому маяку.
Вспоминая, на какое почтительное расстояние пришлось
удалиться его собеседнику, чтобы сообщить о своем от-
крытии, он не мог удержаться от смеха: металлическая
коробка, установленная позади багажника... Коммивоя-
жер никогда не утверждал обратного! Неужели важность
этой детали была столь велика, что когда Жюльен сказал
о сумочке, то можно было ожидать, что Матиас станет
его поправлять? Если у него не было более серьезных
доказательств...

С равным успехом он мог бы сказать, что серый шер-
стяной жакет висел не «на скалах», а «на выступе ска-
лы» — или что на отцовской ферме начинала цвести
только одна из магоний. Он мог бы сказать: «Дорога
между поворотом на втором километре и развилкой, ве-
дущей на мельницу, не является абсолютно гладкой и не
совсем лишена изгибов»; «Рекламная доска расположена
не точно перед дверью табачной лавки, а немного справа
и не мешает проходу»; «Небольшая площадь на самом
деле не совсем треугольная: ее вершина срезана садиком
перед административным зданием, так что она скорее
представляет собой трапецию»; «Эмалированная шумов-
ка, торчащая из ила на дне порта, не в точности такая же
синяя, как та, что в скобяной лавке»; «Мол имеет не
прямолинейную форму, а изогнут посередине на сто
семьдесят пять градусов».

Точно так же и промежуток времени, пропавший на
перекрестке Мареков, был меньше сорока минут. Ком-
мивояжер приехал в этот пункт своего маршрута не
раньше без четверти двенадцати или без десяти двенад-
цати, если принять в расчет длинный крюк, который он
сделал, заехав на мельницу. С другой стороны, перед тем
как повстречаться в двадцать минут первого с деревен-
ской старухой, около четверти часа он провел, ремонти-
руя переключатель скоростей велосипеда — с помощью
инструментов, которые находились в коробке... и т. д.
Оставалось как раз достаточно времени, чтобы проде-
лать путь до фермы и обратно — включая ожидание во
дворе, рядом с единственным кустом магонии, и две
первые попытки устранить ненормальное трение цепи:
сначала на проселочной дороге, а потом перед домом.

Наконец, таможенная тропа не шла вдоль по самому
краю обрыва — во всяком случае, не постоянно, зачас-
тую удаляясь от него на три-четыре метра, а иногда даже
и гораздо дальше. В общем, точно определить местопо-
ложение этого «края» было непросто, потому как поми-
мо тех участков, где отвесная стена нависала над морем
на всю высоту берега, встречались также и поросшие
травой, и усеянные гвоздичником склоны, которые
спускались почти к самой воде, и нагромождения камен-
ных обломков, более или менее вторгающихся на терри-
торию холмистых лугов, а также невысокие откосы из
слоистой породы, с каменистыми и земляными округлы-
ми вершинами.

Иногда берега становились более изрезанными, ска-
листый обрыв прорезали глубокие жилы, островки песка
становились все больше. Коммивояжер шагал уже до-
вольно долгое — как ему казалось — время, когда вдруг
перед ним возник маяк, вздымающийся высоко к небу
посреди массы служебных построек, состоящих из стен
и башен.
Матиас свернул налево, к деревне. Вот уже некоторое
время перед ним по дороге шел человек в одежде рыба-
ка. Вслед за ним он снова вышел у первых домов на
шоссе и вошел в кафе.

Там было очень людно, накурено и шумно. На потол-
ке неверным голубоватым светом горели электрические
лампы. Из общего гомона порой доносились почти бес-
связные обрывки фраз; то там, то тут в туманных отсве-
тах на несколько мгновений возникали чей-то жест, чье-
то лицо, чей-то оскал.

Все столики были заняты. Матиас направился к стой-
ке. Остальные посетители сдвинулись теснее, чтобы
освободить ему место. Утомленный от целого дня ходь-
бы, он предпочел бы сесть.

Седая толстушка узнала его. Ему пришлось снова
объяснять: опоздал на пароход, велосипед, комната...
и т. д. К счастью, хозяйка была слишком занята, чтобы
слушать или задавать ему вопросы. Он попросил у нее
аспирин. Аспирина не оказалось. Он взял абсент. Впро-
чем, головная боль немного отпустила, превратившись
теперь в какое-то глухое гудение, которым была охваче-
на вся голова.

Стоявший рядом с ним совсем дряхлый старик что-то
рассказывал нескольким рабочим с маяка. Эти рабо-
чие — молодежь — смеялись и толкали друг друга локтя-
ми или же, притворяясь серьезными, вставляли какие-
нибудь насмешливые замечания, что вызывало новые
взрывы смеха. Тихий голос рассказчика тонул в общем
гаме. До Матиаса долетали только некоторые фразы, не-
которые слова. Тем не менее благодаря тому, что старик
говорил медленно и бесконечно повторялся, а также
благодаря саркастическим замечаниям слушателей он
понял, что речь идет об одной старинной местной леген-
де — о которой он, однако, никогда не слышал в детстве:
каждый год весной одна молодая и невинная девушка
должна быть сброшена с обрыва, чтобы задобрить бога
штормов и чтобы море было милостиво к путешествен-
никам и морякам. Возникавшее из пены гигантское
чудовище с телом змеи и головой собаки заживо пожи-
рало жертву на глазах у жреца. Этот рассказ без всякого
сомнения был вызван смертью маленькой пастушки.
Старик рассказывал о том, как проходила церемония,
с большими подробностями, большинство из которых
были доселе неизвестны: «ее заставляют встать на коле-
ни», «ей связывают за спиной руки», «ей завязывают
глаза», «в бурлящей воде показываются липкие кольца
дракона»... Между Матиасом и рабочими к стойке про-
тиснулся какой-то рыбак. Коммивояжер отодвинулся.
Теперь ему были слышны только возгласы молодых людей.

— ...малыш Луи тоже ее ненавидел... его помолвка...
высказывал угрозы в ее адрес...— Этот голос говорил
громко и наставительно; он раздался с противоположной
стороны через головы трех или четырех клиентов.

За спиной Матиаса другие люди тоже разговаривали
о событии дня. Весь зал, весь остров страстно обсуждал
трагическое происшествие. Толстушка налила новопри-
бывшему, справа от коммивояжера, стакан красного
вина. Бутылку она держала в левой руке.

На стене, над самой верхней полкой с аперитивами,
висел, прикрепленный четырьмя кнопками, желтый пла-
кат: «Покупайте часы у часовщика».

Матиас допил абсент. Не чувствуя больше под ногами
своего чемодана, он посмотрел вниз. Чемоданчик исчез.
Матиас сунул руку в карман куртки, чтобы обтереть ис-
пачканные в смазке пальцы о веревочный моток, под-
нимая при этом взгляд на коммивояжера. Хозяйка поду-
мала, что он ищет мелочь, и крикнула ему стоимость
напитка; но он собирался заплатить за стакан абсента.
Тогда он повернулся к толстушке, или к женщине, или
к девушке, или к молодой официантке, затем поставил
чемодан, чтобы взять чемоданчик, а тем временем моряк
и рыбак вклинивались, встревали, протискивались меж-
ду коммивояжером и Матиасом...

Матиас отер рукой лоб. Было уже почти темно. Он
сидел на стуле посреди улицы — посреди дороги — перед
кафе в Черных Скалах.
— Ну что, вам лучше? — спросил стоящий рядом че-
ловек в кожаной куртке.

— Спасибо, мне лучше,— ответил Матиас. Этого типа
он уже видел где-то раньше. Ему захотелось оправдать
свое недомогание и он сказал: — Накурено, шумно,
столько разговоров... — Он не находил больше слов. Тем
не менее он поднялся без труда.

Матиас поискал глазами свой чемоданчик, но тут же
вспомнил, что с утра оставил его в комнате. Он снова
поблагодарил, схватил стул, чтобы отнести его обратно
в зал; но человек взял его у него из рук, и коммивояжеру
ничего не оставалось, как уйти — дорогой, которая вела
к маленькому уединенному домику, стоящему в камы-
шовой долине, в глубине узкой бухточки.

Несмотря на полумрак, Матиас уверенно шел вперед.
Когда дорожка стала идти над морем вдоль обрыва, он
не испытал никакого страха, хотя едва различал, куда
поставить ногу. Уверенным шагом он спустился к дому,
единственное окно которого — без занавески — было
освещено и красновато светилось в синих сумерках.

Он приблизил лицо к оконным стеклам. Несмотря на
то что они были мутными от налипшей пыли, сквозь них
можно было видеть, что происходит внутри. Там было
скорее темно, особенно в углах. Матиас — который сто-
ял на достаточном удалении, чтобы оставаться незаме-
ченным,— отчетливо видел лишь те предметы, которые
были расположены совсем близко к источнику света.

Вся сцена освещена керосиновой лампой, стоящей
посреди длинного стола из темно-коричневого дерева.
Кроме того, на столе между лампой и окном стоят ря-
дом — бок о бок — две белые тарелки и неоткупоренная
литровая бутыль, через темное стекло которой нельзя
понять цвет наполняющей ее жидкости. На остальной
части стола нет ничего, кроме лежащих на ней несколь-
ких теней: огромная и бесформенная тень от бутылки,
темный полумесяц, подчеркивающий ближайшую к окну
тарелку, большое пятно вокруг ножки лампы.
Позади стола, в правом (самом дальнем) углу кухни,
у стены, стоит большая печь, ее присутствие выдает
лишь оранжевое свечение, пробивающееся через приот-
крытую дверцу топки.

Друг напротив друга стоят два человека: Жан Робен —
которого зовут Пьер — и (гораздо ниже его ростом)
очень молодая безымянная женщина. Оба они находятся
по другую сторону стола (относительно окна): он — сле-
ва, то есть лицом к окну, она — с противоположной сто-
роны стола, у печки.

Между ними и столом — во всю его длину, но закры-
ваемая им от взглядов — стоит скамья. Таким образом,
вся комната оказывается состоящей из сети параллельных
элементов: прежде всего это дальняя стена, у которой
справа находятся печь и затем ящики, а слева, в полу-
мраке, какой-то более внушительный предмет обстанов-
ки; затем, на неопределенном расстоянии от этой стены,
линия между мужчиной и женщиной; затем, все ближе,
идут: невидимая скамья, длинная ось прямоугольного
стола — которая проходит через керосиновую лампу и
непрозрачную бутылку — и, наконец, плоскость окна.

Если эту систему разрезать перпендикулярными ли-
ниями, мы получим, по мере удаления: среднюю стойку
оконного переплета, полукруглую тень от второй тарел-
ки, бутылку, мужчину (Жана Робена или Пьера), верти-
кально стоящий на полу ящик; затем в метре от него
справа — зажженную керосинку; еще примерно в метре
оттуда — край стола, очень молодую безымянную жен-
щину, левый бок печки.

Таким образом, мужчину и женщину разделяют два
метра — или немного более. Она поднимает к нему испу-
ганное лицо.

В этот момент мужчина открывает рот, его губы дви-
гаются, как будто он говорит, но ни один звук не до-
ходит до слуха наблюдателя, стоящего за квадратным
окном. Окно очень плотно заперто; или звуки из комна-
ты недостаточно различимы из-за моря, бушующего
и накатывающего на скалы у входа в бухту. Мужчина
артикулирует слова недостаточно энергично, чтобы мож-
но было сосчитать количество произносимых слогов. Он
говорит — медленно — в течение примерно десяти секунд,
что должно соответствовать трем десяткам слогов, а мо-
жет, меньше.

В ответ молодая женщина что-то кричит ему — пять
или шесть слогов — похоже, во весь голос. И на этот раз
сквозь оконный переплет не проникает ни звука. Затем
она делает шаг вперед, к мужчине, и одной рукой (ле-
вой) опирается на край стола.

Теперь она смотрит в сторону лампы, произносит еще
несколько слов, не так громко, черты ее лица посте-
пенно искажает гримаса, отчего глаза ее превращаются в
щелки, углы губ растягиваются, а крылья носа припод-
нимаются.

Она плачет. Видно, как слеза тихо скатывается по
щеке. Девушка садится на скамью; не убирая ноги под
стол, она поворачивается к этому столу грудью и кладет
на него руки, сложив ладони. Наконец она роняет голо-
ву на грудь и прячет лицо в ладони. Ее золотистые воло-
сы поблескивают в свете пламени.

Тогда мужчина не спеша подходит к ней, встает сза-
ди, какое-то время смотрит на нее, протягивает руку,
кончиками пальцев долго поглаживает ее по затылку. По
одной дуге выстраиваются: большая рука, светловолосая
головка, керосиновая лампа, край первой тарелки (спра-
ва), левая стойка оконного переплета.

Лампа сделана из желтой меди и бесцветного стекла.
На квадратной подставке стоит цилиндрический стер-
жень с продольными бороздками, на котором покоится
емкость — полусфера, обращенная выпуклой частью
вниз. Эта емкость наполовину заполнена коричневатой
жидкостью, совершенно не похожей на керосин, прода-
ваемый в магазине. Ее завершает резной металлический
ободок высотой в два дюйма, внутрь которого вставлено
стекло,— простой, без выпуклости, чуть расширяющийся
книзу. Лучше всего во всей комнате виден как раз этот
ярко освещенный изнутри ажурный ободок. Он состоит
из двух рядов переплетенных кружков — точнее, колец,
поскольку они пустые внутри — каждое кольцо верхнего
ряда расположено над кольцом нижнего ряда, с которым
оно также спаяно на расстоянии трех-четырех милли-
метров.

Виднеющийся профиль самого пламени, возникаю-
щего из круглого фитиля, имеет форму треугольника
с сильно изрезанной вершиной, у которого таким обра-
зом получаются два кончика вместо одного. Один из
этих кончиков гораздо выше, чем другой, и гораздо
тоньше; между собой они соединены вогнутой дугой —
две восходящие ветви по обеим сторонам от округлой
выемки.

Ослепленный долгим созерцанием света, Матиас на-
конец отвел глаза. Чтобы дать им отдохнуть, он напра-
вил взгляд на окно — четыре одинаковых стекла, ни
штор, ни занавески, за которыми видна ночная темнота.
Несколько раз он сильно зажмурился, сдавливая глазные
яблоки, чтобы прогнать огненные круги, оставшиеся на
сетчатке.

Он приблизил лицо к окну и попытался посмотреть
сквозь стекло; но ничего не было видно: ни моря, ни
холмистых лугов, ни даже сада. Никаких следов луны
или звезд. Темнота была полная. Матиас вернулся к сво-
ему ежедневнику для расчетов, открытому на сегодняш-
ней дате — среде — и лежащему на массивном столе, за-
двинутом в оконную нишу.

Он перечитал только что законченную запись собы-
тий, в которой подводил итог своим последним передви-
жениям. В целом, что касается этого дня, из него мало
что приходилось вычеркнуть или добавить. И к тому же
у него было слишком много свидетелей.

Он открыл предыдущую страницу, нашел вторник
и снова принялся последовательно прокручивать в вооб-
ражении минуты между одиннадцатью часами утра и ча-
сом пополудни. Он удовольствовался тем, что кончиком
карандаша подвел плохо прорисованный завиток цифры
восемь. Теперь все было в порядке.
Однако он улыбнулся при мысли о бесполезности
этой работы. Разве подобная — необычная, излишняя,
подозрительная — забота о точности отнюдь не служила
его оправданию, а, наоборот, изобличала его? Так или
иначе, было уже поздно. Вероятно, молодой Жюльен
Марек выдал его сегодня вечером. В самом деле, после
этого разговора на краю обрыва сомнения мальчика бе-
зусловно рассеялись; слова и глупое поведение коммиво-
яжера теперь, бесспорно, все для него прояснили, вне
зависимости от того, что ему, возможно, уже было изве-
стно, потому что он видел это собственными глазами.
Завтра рано утром старый жандарм придет арестовывать
«бесчестного гражданина, который... и т. д.». О том, что-
бы бежать на каком-нибудь рыбацком судне, нечего
и думать: когда он будет высаживаться, во всех мелких
портах на противоположном берегу его будут ждать жан-
дармы.

Он подумал, имеются ли на острове наручники и ка-
кова будет длина цепи, соединяющей оба кольца. В пра-
вой половине ежедневника располагались подсчеты
выручки, а также списки проданного товара. По крайней
мере, в этой части не было никаких исправлений или
слабых мест, потому что Матиас снова стал владельцем
наручных часов, которые накануне оставил в подарок.
Он решил закончить рассказ о своем воображаемом дне:
в верхней части страницы, относящейся к среде, он
аккуратно вывел карандашом два слова: «Хорошо вы-
спался».

На пока еще девственно чистой странице четверга он
заранее написал ту же фразу. А потом закрыл черную
книжку.

Он поставил керосиновую лампу на столик в изголо-
вье кровати, разделся, по очереди развешивая одежду на
стуле, надел ночную рубашку, одолженную у хозяйки,
завел часы и положил их у лампы, возле ножки, немного
убавил фитиль и дунул сверху внутрь стекла.

Пока он на ощупь искал край одеяла, чтобы под него
забраться, вспомнил об электрической лампочке. Когда
та внезапно погасла, он несколько раз пощелкал кноп-
кой выключателя, предполагая, что свет погас из-за ее
неисправной работы, в чем он уже много раз имел воз-
можность убедиться. Свет тем не менее не загорался,
и вскоре в дверь, держа в каждой руке по зажженной
керосиновой лампе, постучала (ногой?) квартирная хо-
зяйка. Аварии сети, сказала она, случаются очень часто
и иногда длятся подолгу; поэтому жители острова сохра-
нили старые лампы, которые они, как и прежде, содер-
жат в рабочем состоянии.

— Не стоило поднимать такой шум из-за этого их
прогресса,— заключила женщина, унося с собой одну из
двух ламп.

Матиас не знал, в каком положении он оставил кноп-
ку выключателя. Если она была выключена, ток, воз-
можно, уже давно восстановился без его ведома; в обрат-
ном случае лампа могла зажечься сама посреди ночи.
В темноте он подошел к двери, попутно нащупав руками
стул, на котором висела одежда, и мраморную крышку
большого комода.

Он снова пощелкал выключателем, расположенным
возле дверного косяка. Тока по-прежнему не было.
Матиас попытался вспомнить, каким было положение
выключения; но не смог и на всякий случай в последний
раз нажал на металлический шарик.

Вслепую отыскав кровать, он скользнул меж просты-
ней, которые показались ему холодными и влажными.
Он лег на спину, вытянувшись во весь рост, сомкнув
ноги и раскинув руки крестом. Левая рука наткнулась на
стену. Все предплечье другой свешивалось в пустоту.
Квадрат окна справа от него начинал выделяться своим
неясным свечением очень темного синего цвета.

Только тогда коммивояжер почувствовал всю свою
усталость — очень большую, огромную усталость. По-
следние четыре километра, от Черных Скал до поселка,
которые он шел быстрым шагом в ночи, исчерпали его
силы. За ужином он едва прикоснулся к блюдам, кото-
рые ему подавал хозяин гостиницы; к счастью, тот на
это ничего не сказал. Матиас быстро покончил с едой,
чтобы поскорее вернуться к себе — в дальнюю комнату
с высокой и темной мебелью, выходящую окном на хол
мистые луга.

Итак, он снова оказался один в этой комнате, где
провел все свое детство — впрочем, кроме самых ранних
лет, после смерти матери, которая умерла чуть спустя
после его рождения. Отец его быстро женился опять
и сразу же забрал маленького Матиаса у тетки, которая
воспитывала его как собственного сына. Ребенок, кото-
рого, естественно, усыновила новая супруга отца, долгое
время мучился вопросом, которая из двух женщин была
его матерью; еще больше времени ему понадобилось на
то, чтобы понять, что у него ее не было вовсе. Эту исто-
рию ему часто рассказывали.

Ему стало интересно, по-прежнему ли стоящий в углу,
между окном и дверью, большой шкаф закрыт на ключ.
Именно туда он складывал свою коллекцию веревочек.
Теперь все было кончено. Он даже не помнил уже, где
находится дом.

Сидя в ногах кровати, на стуле, спинка которого была
прислонена к стене (на обоях виднелся горизонтальный
след потертости), Виолетта боязливо подняла личико. Ее
детский подбородок упирался в деревянную спинку кро-
вати, за которую цеплялись две ее маленькие ручки. По-
зади нее стоял еще один шкаф, затем справа — третий,
потом туалетный столик, два других не похожих друг на
друга стула и, наконец, окно. Он снова был один в этой
комнате, где провел всю свою жизнь, глядя на незаве-
шенные стекла маленького квадратного окошка, глубоко
посаженного в стене. Оно выходило прямо на холмистые
луга, не отделяемое от них ни двором, ни даже самым
маленьким клочком сада. В двадцати метрах от дома воз-
вышался большой деревянный столб — несомненно,
оставшийся от чего-то; на его скругленной вершине
устроилась чайка.

Было пасмурно; ветрено; слышно, как ветер задува-
ет порывами. Однако чайка совершенно неподвижно
сидела на столбе. Возможно, она находилась там уже
очень давно; Матиас не видел, как она прилетела.

Она сидела в профиль, повернув голову вправо. Это
была большая светлая птица без капюшона с довольно
темными, хотя и неяркими крыльями — из разряда круп-
ных чаек.

Это большая серо-белая птица с белой головой без
капюшона. Окрашены только крылья и хвост. Это круп-
ная чайка, весьма распространенная в этих местах.

Матиас не видел, как она прилетела. Должно быть,
она неподвижно сидит на этом столбе уже очень давно.

Она видна точно в профиль, голова ее повернута
вправо. Острые концы длинных сложенных крыльев
скрещиваются над хвостом, который сам по себе очень
короткий. Клюв горизонтальный, толстый, желтый, не-
много кривой, но с отчетливо загнутым кончиком. Ниж-
ний край крыла, а также его острый конец подчеркива-
ются более темными перьями.

Правая, единственно видимая лапа (за которой пря-
чется вторая, в точности такая же) — тонкий вертикаль-
ный стебелек, покрытый желтыми чешуйками. От низа
живота сначала отходит сустав, согнутый под углом сто
двадцать градусов, который вверху соединяется с мясис-
то-перьевой частью ноги, от которой виднеется лишь
краешек. На другом конце лапы можно различить пере-
понки между пальцами и заостренные когти, вцепив-
шиеся в закругленную вершину столба.

На этом столбе подвешена решетчатая калитка, со-
единяющая холмистые луга с садом, огороженным забо-
ром из железной проволоки, натянутой на деревянные
столбики.

Сад, искусно устроенный в виде параллельных бор-
дюров, разделенных между собой ухоженными дорожка-
ми, усыпан разноцветными венчиками цветов, перелива-
ющимися на солнце.

Матиас открывает глаза. Он в своей постели, лежит
на спине. В полусне яркое (но расплывчатое) изображе-
ние окна, которое оказывается на сей раз слева, начина-
ет равномерное, неумолимое, хотя и без резких толчков,
движение вкруг комнаты, медлительное, как течение
реки, последовательно переходя таким образом через ме-
ста, которые должны быть заняты стулом у изголовья
кровати, шкафом, вторым шкафом, туалетным столи-
ком, двумя стульями, стоящими рядом. В этом месте
окно останавливается справа от Матиаса — там, где оно
находилось вчера,— четыре одинаковых стекла, разде-
ленные темным крестом.

На улице давно рассвело. Матиас прекрасно спал, не
просыпаясь и даже не шевельнувшись. Он чувствует
себя бодрым и спокойным. Он поворачивает голову
к переплету окна.

На улице идет дождь. В его сне, который внезапно на
мгновение всплывает в памяти и тут же исчезает, на ули-
це было солнце.

На улице идет дождь. Все четыре стекла усыпаны
крохотными блестящими капельками, расчерчивающими
косыми — но параллельными — штрихами длиной в один-
два сантиметра всю поверхность окна в направлении
одной из его диагоналей. Слышно — едва-едва,— как
стучат капли дождя, разбиваясь о стекло.

Полосы ложатся все чаще. Вскоре капельки сливают-
ся меж собой, нарушая стройность рисунка. Когда Ма-
тиас стал смотреть в эту сторону, начинался ливень.
Теперь почти всюду образуются крупные капли, которые
в конце концов стекают по стеклу сверху вниз.

По всей картинке, контуры которой превращаются
в устойчивую серию извилистых линий, в целом направ-
ленных вертикально и равномерно распределенных — на
расстоянии примерно одного сантиметра друг от друга,—
струятся ручейки воды.

Эти вертикальные струйки в свою очередь также
исчезают, на этот раз уступая место россыпи крупных,
беспорядочно и неподвижно застывших капель, более
или менее равномерно усеивающих все поле. Если при-
глядеться повнимательнее, каждый из этих элементов
обладает какой-то непохожей на другие — хотя и пере-
менчивой — формой, в которой сохраняется лишь одна
постоянная черта: выпуклое, округлое основание с чер-
ной каймой и светлым бликом посередине.

В этот момент Матиас обнаруживает подвешенную
к потолку (в самой середине комнаты, то есть между
окном и кроватью) на конце провода под матовым аба-
журом с волнистыми краями электрическую лампочку,
которая горит ярким желтым светом.

Он встает и идет к двери. Подойдя к двери, он нажи-
мает на хромированную кнопку выключателя, располо-
женную на дверном косяке. Лампочка гаснет. Значит,
чтобы выключить ток, надо опустить полированный ша-
рик вниз — что логично. Матиасу надо было подумать об
этом вчера вечером. Он смотрит на пол, потом на керо-
синовую лампу, стоящую на столике.

Он чувствует холодный пол под босыми ногами.
Решив лечь обратно в кровать, он поворачивается, под-
ходит сперва к окну и склоняется над столом, задвину-
тым в оконную нишу. Водяные крупинки, покрывающие
стекла снаружи, мешают смотреть через окно. Несмотря
на то что Матиас одет только в ночную рубашку, он от-
крывает раму окна.

На улице не холодно. Дождь еще идет, но совсем
чуть-чуть; ветра нет совсем. Небо равномерно серое.

От резкого бриза, который несколько минут назад
швырял о стекла гроздья капель, не осталось и следа.
Установилась очень тихая погода. Моросит мелкий, сла-
бый дождик, который застит горизонт, однако на близ-
ком расстоянии видимость из-за этого не ухудшается.
Напротив, кажется даже, что в этом промытом воздухе
самые близкие предметы обретают дополнительный
блеск — особенно если они такие светлые, как, например,
эта чайка, прилетевшая с юго-востока (оттуда, где обры-
вистый берег спускается к морю). Когда она, снижаясь,
теряет высоту, ее полет — и без того медлительный — ка-
жется, замедляется еще больше.
Сделав напротив окна крутой поворот почти на одном
месте, чайка легко взмывает вверх. Но затем без единого
взмаха крыльев падает до самой земли, медленно и уве
ренно описывая кривую в форме гигантского самолетно-
го винта.

Вместо того чтобы сесть, она без усилий, лишь слегка
изменив угол наклона крыла, снова взмывает вверх.
И вновь делает круг, словно высматривая добычу или
место, чтобы сесть — в двадцати метрах от дома. Затем
несколькими широкими взмахами крыльев набирает вы-
соту, описывает последний виток и устремляется в сто-
рону порта.

Матиас возвращается к кровати, начинает одеваться.
Наскоро приведя себя в порядок, он надевает все осталь-
ное: пиджак, а также куртку, потому что идет дождь.
Машинальным жестом он засовывает руки в карманы.
Но сразу же вынимает правую руку.

Он идет к большому шкафу, стоящему в углу, рядом
с окном между стульями и секретером. Обе его створки
накрепко закрыты. Из замочной скважины ключ не тор-
чит. Он без всякого труда кончиками пальцев открывает
дверцу. Шкаф не был заперт на ключ. Матиас распахи-
вает его настежь. В нем абсолютно пусто. На всей по-
верхности его просторных полок, расположенных регу-
лярными рядами, нет ни одной завалявшейся вешалки,
ни одной завалявшейся веревочки.

Секретер, стоящий справа от шкафа, тоже не заперт
на ключ. Матиас откидывает столешницу, один за дру-
гим открывает многочисленные ящички, осматривает
все углубления. Здесь тоже все пусто.

Пять больших ящиков комода, стоящего с другой
стороны от двери, также поддаются без усилий, хотя
у них нет ручек, а только расширенные отверстия от
бывших — отсутствующих — замков, куда Матиас засо-
вывает кончик мизинца и, как-то цепляясь за дерево,
вытягивает ящик на себя. Но, обшарив комод сверху
донизу, ничего не находит: ни одного клочка бумаги, ни
крышки от старой коробки, ни кусочка веревки.
Со стоящего рядом столика он берет свои наручные
часы и надевает на левое запястье. Сейчас девять часов.

Он пересекает комнату и садится за квадратный стол
в нише окна, на котором лежит ежедневник. Матиас от-
крывает его на странице четверга, берет карандаш и под
записью «Хорошо выспался» выводит своим аккуратным
почерком: «Встал в девять часов» — хотя обычно он не
отмечал подобных деталей.

Потом наклоняется, берет стоящий под столом чемо-
данчик, убирает в него черный ежедневник. С минуту
подумав, он идет к большому пустому шкафу и ставит
чемоданчик на нижнюю полку в правый угол.

Закрыв дверную створку — немного прижав ее, так,
чтобы она плотно держалась,— он машинальным жестом
засовывает обе руки в карманы куртки на овечьем меху.
Правая рука снова находит там пакетик с конфетами
и сигареты. Матиас вынимает из пачки одну сигарету
и закуривает.

Из внутреннего кармана пиджака он достает бумаж-
ник, вынимает из него небольших размеров газетную
вырезку, краешек которой слегка выступает из-под дру-
гих бумаг. Он читает печатный текст от начала до конца,
выбирает в нем одно слово и, стряхнув с сигареты пепел,
подносит ее горящий конец к излюбленному фрагменту.
Бумага тотчас начинает темнеть. Матиас нажимает все
больше. Пятно увеличивается; наконец сигарета прожи-
гает листок, оставляя в нем круглую дырочку с огненной
каймой.

Так же тщательно и медленно, на выверенном рассто-
янии от первой дырки, Матиас прожигает вторую такую
же. Между ними в том месте, где смыкаются два кружка,
остается лишь узкий почерневший перешеек шириной
не более миллиметра.

Вслед за этими появляются новые дыры, располагаю-
щиеся сначала попарно, затем вклинивающиеся как по-
пало на свободные места. Вскоре весь прямоугольный
клочок газеты становится просвечивающим насквозь.
Тогда Матиас решает уничтожить его окончательно,
сжигая то, что от него осталось, на медленном огне
с помощью сигареты. Он начинает с уголка и прово-
дит сигаретой вдоль кружевных участков, умудряясь
при этом сделать так, чтобы, кроме обугленного пепла,
от листка не отваливалось ни кусочка. Потихоньку дуя
на атакуемый участок, он видит, как линия накала все
быстрее отвоевывает территорию. Время от времени он
затягивается дымом, чтобы разжечь табак; он стряхивает
пепел на плитчатый пол под ногами.

Когда вместо вырезки остается всего лишь крохотный
треугольник, который Матиас держит меж двух кончи-
ков ногтей, он кладет этот остаток прямо на источник
огня, где тот и догорает. Таким образом, от рубрики про-
исшествий не остается никаких различимых невоору-
женным глазом следов. Да и сама сигарета в процессе
манипуляций уменьшилась до размеров полуторасанти-
метрового «бычка», который, естественно, был выбро-
шен в окно.

Матиас нашаривает в глубине кармана два слишком
длинных окурка, найденных в траве у обрыва. Он рас-
куривает их один за другим, чтобы привести к более
правдоподобным размерам; как можно скорее выкурива-
ет их, делая затяжку за затяжкой, и также выбрасывает
в окно.

Правая рука снова погружается в глубь кармана и до-
стает на этот раз конфету. Прозрачная обертка разво-
рачивается и кладется обратно в пакетик, а кубик корич-
неватой массы отправляется в рот. Это что-то, напоми-
нающее карамель.

Матиас застегивает куртку. Поскольку ветра нет, этот
дождик вряд ли попадет в комнату; так что можно не
закрывать раму. Матиас подходит к двери.

В тот момент, когда он открывает дверь, чтобы прой-
ти в коридор и пересечь дом — поскольку главная вход-
ная дверь, выходящая на дорогу, располагается с проти-
воположной стороны,— ему приходит в голову, что если
он повстречает квартирную хозяйку, то она непременно
захочет с ним поговорить. Он бесшумно приотворяет
дверь комнаты. До него, вероятно из кухни, располо-
женной на другом конце коридора, неотчетливо доно-
сятся какие-то слова. Среди этих голосов он узнает голос
хозяйки. С ней разговаривают еще по крайней мере двое
мужчин. Можно подумать, что они стараются не повы-
шать голоса — иногда даже говорят шепотом.

Матиас осторожно прикрывает дверь и поворачивает-
ся к окну; можно запросто выйти через него. Взобрав-
шись на коленях — чтобы не поцарапать полированное
дерево — на небольшой массивный стол, он перешагива-
ет через подоконник, приседает на каменном выступе
снаружи и спрыгивает на низкорослую травку холма.
Если двое мужчин хотят поговорить с ним, они вполне
смогут сделать это попозже.

Матиас идет напрямик сквозь сырой, холодящий лоб
и глаза воздух. Войлочный травяной ковер, составляю-
щий в этих местах всю растительность, настолько про-
питался водой, что подметки ботинок издают чмоканье
выжимаемой губки. Эта податливая жижа делает шаг
мягким, легким и естественным — тогда как на ночной
дороге ноги на каждом шагу спотыкались о невидимые
камни. Сегодня утром коммивояжер уже не чувствовал
никакой усталости.

Очень скоро он приходит к краю обрыва, который
в этих местах не очень высок. На море, уже довольно
низком, продолжается отлив. Оно абсолютно спокойно.
Мерный шелест небольших волн раздается чуть громче,
чем шум шагов по траве, но медленнее. Слева виднеется
большой прямоугольный мол, косо уходящий в сторону
открытого моря, и на самом его конце, у входа в порт,—
башенка маяка.

Продолжая свой путь в том же направлении, идя то
по холмистым лугам, то прямо среди утесов, Матиас
останавливается перед длинной расселиной, располо-
женной перпендикулярно берегу. В своей верхней части
она не превышает одного метра в ширину, сразу сужаясь
книзу, и вскоре становится настолько узкой, что в нее
может пройти только тело ребенка. Но расселина, должно
быть, уходит гораздо глубже внутрь скалы; ее дно меша-
ют увидеть выступы на стенах. Вместо того чтобы рас-
ширяться в сторону моря, она, наоборот, еще больше
сужается — по крайней мере, на поверхности,— не остав-
ляя на боковой стене обрыва, среди хаоса гранитных
плит, спускающихся до самого песчаного берега, ни од-
ного нормального отверстия. Так что проскользнуть туда
с какой бы то ни было стороны невозможно.

Матиас достает из кармана пакетик конфет, открыва-
ет его, кладет в него для балласта камешек, снова закры-
вает, несколько раз перекручивая целлофан, и наконец
бросает туда, где щель наиболее широкая. Твердое тело
ударяется о камень — раз, второй,— но падает, не разби-
ваясь и нигде не задерживаясь. Затем он скрывается из
виду в поглотившей его темной пустоте.

Склонившись над бездной и прислушавшись, Матиас
слышит, как тот еще раз отскакивает от чего-то твердо-
го. Последовавший сразу за этим характерный звук сооб-
щает о том, что твердое тело наконец упало в отверстие,
наполненное водой. Это отверстие во время прилива не-
сомненно сообщается с морем, но их соединяют такие
узкие и запутанные каналы, что вода вряд ли когда-ни-
будь вынесет пакетик наружу. Матиас распрямляется,
делает крюк, чтобы обойти расселину, и продолжает
свой прерванный путь. Он задумывается о том, любят ли
крабы конфеты.

Вскоре у его ног показываются плоские скалы, на ко-
торых покоится начало большого мола — широкие, слег-
ка наклонные пласты из серого камня, которые спус-
каются прямо к воде, вытесняя, даже во время отлива,
песок. Здесь таможенная тропа соединяется с дорогой
побольше, которая, изгибаясь, уходит в глубь острова,
оставляя позади, у самого края берега, древнюю полуоб-
валившуюся стену, оставшуюся, очевидно, от старого
королевского города.

Матиас спускается по камням без труда, благодаря
их удобному расположению. Перед ним возвышается
внешняя стена мола, прямой линией вертикально убега-
ющая к причальному маяку.

Он взбирается на последний склон, затем поднима-
ется еще на несколько ступеней, которые ведут к набе-
режной через проем, проделанный в массивном парапете.
Он снова оказывается на бугристой мостовой, свежеумы-
той утренним дождем. Вода в порту гладкая, как в за-
мерзшем пруду. На ее поверхности уже нет ни малейше-
го волнения, ни малейшей ряби у берегов, ни малейшей
зыби. В конце пристани идет погрузка ящиков на сто-
ящее у причала маленькое рыболовное судно. Три чело-
века — два на берегу и один на палубе — механическими
движениями передают их из рук в руки.

Обнажившаяся вдоль берега полоса ила выглядит уже
не так, как в предыдущие дни. Тем не менее, чтобы
понять природу этого изменения, Матиасу приходится
несколько секунд подумать, потому что на этом темно-
сером полотне не бросается в глаза ничего необыкновен-
ного: только оно какое-то «чистое», весь мусор, которым
оно было усыпано, вдруг куда-то исчез. Матиас вспом-
нил, что накануне он действительно заметил группу лю-
дей, которые, воспользовавшись отливом, занимались
таким необходимым трудом, как очистка. Эта привычка
к уборке, сказала ему квартирная хозяйка, сохранилась
на острове еще со времен военного флота. Коммивоя-
жер, разумеется, сделал вид, что знает об этом из своих
детских воспоминаний; но на самом деле он совершенно
забыл об этой подробности, равно как и обо всем
остальном, и эти картины ему уже ничего не напоми-
нали.

Панцири ракообразных, обломки железа и посуды,
полусгнившие водоросли — все это исчезло. Затем море
сровняло слой ила и, отступая, оставило за собой глад-
кий и чистый песок, из которого порой одиноко торчат
лишь редкие камешки круглой гальки.

Как только Матиас вошел в зал кафе, его окликнул
хозяин: для Матиаса представилась возможность вер-
нуться в город, не дожидаясь завтрашнего вечернего
парохода. Одно рыбацкое судно —то самое, что стоит
у причала,— скоро отправляется на континент; оно со-
гласно, несмотря на строгие правила, взять на борт
одного пассажира. Сквозь стеклянную дверь Матиас
смотрит туда, на маленький синий кораблик, на котором
так же споро и машинально по-прежнему идет погрузка.

— Владелец судна —мой друг,—говорит хозяин.—
Он сделает это ради вас.

— Да, благодарю вас. Но у меня еще есть действую-
щий обратный билет, я бы не хотел, чтобы он пропал.

— Будьте спокойны, там с вас много не попросят,
а пароходная компания, может быть, вернет деньги.

Матиас качает головой. Он провожает глазами силуэт
человека, идущего теперь по молу со стороны причаль-
ного спуска.

— Это было бы удивительно,— говорит он.— И по-
том, наверное, садиться на корабль надо прямо сейчас?

— Есть еще добрых четверть часа. У вас полно време-
ни, чтобы пойти за вещами.

— Но позавтракать времени уже нет.

— Могу быстро сделать вам черный кофе.

И тут же хозяин наклоняется к открытому буфету,
чтобы взять оттуда чашку, но Матиас останавливает его
жестом руки и с недовольной гримасой говорит:

— Если я без спешки не выпью хороший кофе с мо-
локом и не съем два-три бутерброда, я уже не человек.

Хозяин поднимает вверх руки и улыбается в знак
того, что ничего не может поделать. Матиас отворачива-
ется к окну. Кажется, будто рыбак в красном костюме,
идущий по пристани, пока на него не смотрели, оставал-
ся на том же месте; однако шагая так ровно, он, навер-
ное, заметно продвинулся за последние несколько реп-
лик. Его перемещения нетрудно проследить по корзинам
и рыболовецким принадлежностям, раскиданным на
его пути. Пока Матиас провожает его глазами, человек
быстро один за другим оставляет эти ориентиры позади
себя.
Матиас улыбается хозяину в ответ, а затем добавляет:
— Впрочем, мне надо еще расплатиться за комнату.
Моей квартирной хозяйки сейчас наверняка нет дома.

Снова взглянув сквозь стеклянную дверь, Матиас еще
раз испытывает такое же удивление: рыбак находится
точно в том месте, где, как ему кажется, он видел его
мгновением раньше, когда отвел взгляд, и по-прежнему
идет тем же ровным и торопливым шагом среди сетей
и ловушек. Как только наблюдатель перестает смотреть
на него, он застывает на месте, чтобы вновь начать дви-
жение именно в тот момент, когда взгляд снова обраща-
ется к нему— как будто никакой остановки не было,
потому что увидеть, как он останавливается или снова
начинает идти, невозможно.

— Как хотите,— говорит хозяин.— Раз вам так хочет-
ся остаться с нами... Сейчас я подам вам завтрак.

— Давайте, сегодня утром я голоден.

— Не удивительно! Вы ничего не поели вчера вече-
ром.

— Я бываю голоден в основном по утрам.

— Во всяком случае, никто не скажет, что вам не по-
нравилось в здешних краях! Вы даже боитесь потерять
лишний день здесь.

— Что касается здешних мест, понимаете, я знаю их
давно. Я ведь здесь родился, я вам уже говорил.

— У вас было предостаточно времени, чтобы выпить
кофе и сходить за вещами. Что касается денег, то вы го-
раздо больше тратите, оставаясь тут.

— А! Ну и пусть. Я не люблю принимать решения вот
так, в последнюю минуту.

— Как хотите. Сейчас я подам вам завтрак... Смотри-
те, вот как раз и малыш Луи!

Входная дверь открывается, чтобы впустить моряка
в выцветшем красном костюме, того, который только
что шагал по молу. Впрочем, его лицо знакомо Матиасу.

— Отбой, парень,— говорит ему хозяин.— Твоя посу-
дина не понадобится.

Коммивояжер вежливо улыбается молодому человеку.
— Знаете, я не очень-то и тороплюсь,— говорит он.

— А я думал, что вы, вероятно, хотите поскорей по-
кинуть остров,— говорит хозяин.

Матиас тайком наблюдает за ним. С виду кажется,
что у того решительно ничего нет на уме. Молодой мо-
ряк, не отпуская дверной ручки, поочередно смотрит на
обоих. У него худое и серьезное лицо. Его глаза как буд-
то ничего не видят.

— Нет,— повторяет Матиас,— я не очень тороплюсь.

Никто ему не отвечает. Хозяин стоит, прислонясь
к косяку двери за стойкой, повернувшись лицом к моря-
ку в матросской блузе и брюках из красной ткани. Зрач-
ки молодого человека застыли теперь на дальней стене,
в углу зала, где находится китайский бильярд. Можно
подумать, он ждет, что кто-то должен прийти.

Наконец он выцеживает из себя два-три слова и вы-
ходит. Хозяин в свою очередь тоже уходит со сцены —
только через другой выход, в дальние комнаты,— но по-
чти сразу же возвращается. Он огибает прилавок и под-
ходит к стеклянной двери, чтобы выглянуть наружу.

— Этот дождик,— говорит он,— будет лить теперь
весь день.

Далее он добавляет еще несколько замечаний относи-
тельно погоды — климата острова в целом и метеороло-
гических условий за последние недели. В то время как
Матиас опасался новых сомнений в отношении тех не-
убедительных причин, которые он выдвинул в оправда-
ние своего отказа, человек, похоже, напротив, полно-
стью одобряет его поведение: в самом деле, этот день
совершенно не подходит для прогулки на рыболовном
судне. Не потому, что можно попасть в шторм — в такую
тихую погоду,— а потому, что на столь скромной рыбац-
кой шхуне нет даже подходящего места, чтобы укрыться
от дождя; коммивояжер промок бы до костей задолго до
прибытия в порт.

Еще хозяин упрекнул такие корабли в том, что на них
грязно: хотя их беспрестанно моют, выливая ведра воды,
по всем углам вечно остаются какие-то рыбные отбросы,
как будто они там растут. И еще невозможно взяться ни
за один конец веревки, не перепачкав руки в смазке.

Матиас украдкой бросает взгляд в его сторону. Со-
вершенно очевидно, что у него нет на уме ничего тако-
го — и даже вообще ничего нет на уме,— что он говорит
просто так, не придавая своим словам ни малейшего
значения. Впрочем, он говорит без всякого убеждения.
С равным успехом он мог бы и помолчать.

Молодая официантка появляется из-за стойки бара,
семеня мелкими шажками и неся на подносе посуду для
завтрака. Она расставляет ее на столе, за который садит-
ся Матиас. Теперь она знает место, которое должна
занимать каждая вещь, и больше не теряется и не оши-
бается, как в первый день. Только некоторая медлитель-
ность слегка выдает еще ее прилежную старательность.
Закончив накрывать на стол, она поднимает на комми-
вояжера — но не более чем на секунду, только в быстром
взмахе ресниц — свои большие темные глаза, чтобы по-
смотреть, доволен ли он. На этот раз кажется, будто она
ему незаметно улыбнулась.

Последний раз окинув взглядом накрытый стол, она
слегка протягивает руку, как будто желая что-то переста-
вить — может быть, кофейник,— но все стоит на своих
местах. Рука у нее маленькая, а запястье необыкновенно
тонкое. Глубоко врезавшаяся веревка оставила на запяс-
тьях красные следы. Тем не менее она была завязана не
туго. Должно быть, веревка врезалась в плоть вследствие
тщетных попыток девочки освободиться. Ей пришлось
связать и лодыжки — но не соединив ноги вместе, что
было бы слишком просто, а зафиксировав каждую на
земле так, чтобы они были расставлены примерно на метр
друг от друга.

Для этой цели у Матиаса еще оставался хороший ку-
сок веревочки, потому что та оказалась длиннее, чем
он ожидал. Кроме того, ему понадобились два крепко
вбитых в землю колышка... Это идеальное решение ему
подсказали овцы, которые паслись рядом. Как он не
подумал об этом раньше? Сначала он связывает ей обе
ноги вместе, чтобы она сидела спокойно, пока он меня-
ет местами овец; овцы не успевают встревожиться — на-
столько проворно он действует, привязывая их всех
вместе — а не в две пары и одну овцу отдельно. Таким
образом он добывает два металлических колышка — за-
остренные штыри с головкой, загнутой в форме кольца.

Труднее всего ему было потом вернуть каждую овцу
на свое место, так как за это время они перепугались.
Они носились кругами, натягивая веревку... Зато она
теперь стояла покорно, руки были спрятаны за спину —
чуть пониже, в ложбинке поясницы,— ноги выпрямлены
и расставлены в стороны, рот растянут кляпом.

Все становится еще спокойнее: никелированный ве-
лосипед остался лежать один на склоне, в ложбинке над
обрывом, четко выделяясь на фоне низкорослых трав.
Несмотря на сложное устройство деталей, его очертания
совершенно чисты, без всякого намека на беспорядок
или неясности. Полированный металл не сверкает ника-
ким неуместным блеском, несомненно, по причине тон-
чайшего — словно пар —слоя пыли, которым он по-
крылся в дороге. Матиас спокойно допивает из кружки
остатки кофе с молоком.

Хозяин гостиницы, который снова вернулся на свой
наблюдательный пост у стеклянной двери, объявляет
ему, что рыбацкое суденышко отчалило. Его борт мед-
ленно отдаляется от скошенного каменного края приста-
ни; между ними, в глубине все увеличивающегося разре-
за, виднеется черная вода.

— К четырем часам вы могли бы быть дома,— не
оборачиваясь говорит хозяин.

— Да ладно! Меня никто не ждет,— отвечает Матиас.

Тот больше ничего не говорит, по-прежнему наблю-
дая за маневрами корабля — который повернулся теперь
противоположным бортом, перпендикулярно изначаль-
ному направлению, носом к выходу из гавани. Несмотря
на расстояние, на его борту можно прочитать нарисо-
ванные белой краской цифры.
Матиас встает из-за стола. Его заставляет остаться
здесь до завтра, добавляет он, еще одна, последняя при-
чина: прежде чем уехать из этих мест, он хочет завер-
шить исследование рынка, которое не закончил в пер-
вый вечер. Поскольку теперь у него было времени даже
больше, чем нужно, то вчера он ничего не делал — или
почти ничего,— поскольку рассчитывал на третий день,
дабы нормально выполнить окончательную часть своего
кругового маршрута. Он объясняет хозяину общий ри-
сунок своего путешествия по острову: нечто вроде
восьмерки, в которой поселок занимает не самое цент-
ральное место, а точку, расположенную на краю одного
из завитков — северо-западного. На вершине этого за-
витка находится мыс Лошадиный. Отсюда до порта — то
есть от силы четверть предусмотренного маршрута — это
и есть тот отрезок пути, который он снова должен прой-
ти за сегодняшний день, однако на этот раз не пропус-
кая ни одной остановки и ни одного поворота. Так как
во вторник время поджимало, он действительно не за-
ехал в большинство из тех мелких поселений, через ко-
торые не проходит шоссе. В конце ему пришлось при-
нять решение не останавливаться больше вообще, даже
у дверей, мимо которых он проезжал, и нестись на всей
скорости, на какую только был способен его велосипед.

Сегодня ради такого короткого отрезка пути ему не
понадобится брать напрокат велосипед: он вполне успе-
ет пройти весь этот путь пешком. Тем не менее он пред-
почитает отправиться немедленно и не возвращаться на
обед в поселок. Поэтому он просит хозяина гостиницы
приготовить для него два бутерброда с ветчиной, за ко-
торыми он вернется через две минуты, после того как
сходит за чемоданчиком с часами.

Квартирная хозяйка замечает его через открытую
дверь кухни, когда он проходит по коридору. Она кри-
чит ему любезно: «Здравствуйте, месье!» Он сразу видит,
что у нее нет к нему ничего конкретного — и неконкрет-
ного тоже. Тем не менее она подходит к двери; сам он
останавливается; она спрашивает, хорошо ли он спал —
да; вчера он не закрывал на ночь ставни — да; когда дует
восточный ветер, их не всегда открывают даже днем...
и т. д.

В комнате он с первого взгляда замечает, что под сто-
лом нет чемоданчика. Однако тут же вспоминает, что
утром переставил его в другое место. Кончиками паль-
цев, поскольку там нет ни ручки, ни ключа, он открыва-
ет большой шкаф, достает чемодан, закрывает шкаф. На
этот раз он выходит из дома через дверь и идет в поселок
по дороге. Капли дождя стали такими редкими и крохот-
ными, что надо специально обращать на них внимание,
чтобы заметить.

Матиас входит в кафе «Надежда», кладет завернутые
в желтую бумагу бутерброды в левый карман куртки
и идет дальше в направлении небольшой площади, по
мостовой, которая благодаря влажности стала ярче.

Витрина скобяной лавки пуста: из нее были убраны
все выставленные товары. Внутри, на выставочном при-
лавке, лицом к улице стоит человек в серой рубашке.
Так что его черные фетровые тапочки, носки и нижняя
часть штанов, задравшихся вслед за поднятыми руками,
средь бела дня выставлены на всеобщее обозрение в мет-
ре от земли. В каждой руке он держит большую тряпку;
но левая только опирается на стекло, тогда как правая
небольшими круговыми движениями вытирает его по-
верхность.

Завернув за угол возле лавочки, Матиас нос к носу
сталкивается с девушкой. Он отходит, уступая ей дорогу.
Но она стоит и смотрит на него, как будто собираясь
с ним заговорить и несколько раз переводя взгляд с че-
модана на его лицо.

— Здравствуйте, месье,— наконец произносит она.—
Это не вы тот коммивояжер, который продает наручные
часы?

Это Мария Ледюк. Она как раз хотела увидеть Мати-
аса; она пошла бы даже туда, где он живет, потому что
узнала, что он все еще на острове. Она хочет купить
часы — что-нибудь надежное.
Матиас считает, что нет необходимости возвращаться
вместе с ней в дом ее матери — последний дом на выезде
из поселка, по дороге к большому маяку,— тогда он от-
клонится от своего нынешнего маршрута. Он указывает
ей на вымощенный тротуар, окружающий решетку у мо-
нумента павшим: поскольку дождь перестал, они пре-
красно смогут посмотреть товар и там. Он кладет чемо-
данчик на мокрые камни и щелкает замком.

Не переставая перебирать первые картонки, которые
он, показав клиентке, одну за другой складывает на дно
крышки, он рассказывает ей об их несостоявшейся
встрече в Черных Скалах, надеясь, что она сама упомя-
нет о трагическом происшествии, лишившем ее млад-
шей сестры. Но так как девушка не проявляет никакого
намерения разговаривать на эту тему, ему приходится
прямо перейти к ней. Впрочем, она обрывает речи Ма-
тиаса и ограничивается лишь тем, что сообщает время
похорон — в пятницу утром. Из ее слов ясно, что семья
желает, чтобы церемония прошла как можно скромнее,
в присутствии только близких родственников. Можно
подумать, что у нее осталась еще какая-то неприязнь
по отношению к покойной; у нее больше нет времени
задерживаться, говорит она, возвращаясь к занимающей
ее сделке. Через несколько минут она совершила выбор
и решила, что наилучшим способом уладить дело будет
следующий: коммивояжер просто оставит часы в том
кафе, где он обедает; а она, со своей стороны, оставит
там деньги. Не успел Матиас закрыть чемодан, как Ма-
рия Ледюк уже ушла.

По другую сторону от монумента павшим он видит
рекламную доску кинотеатра, оклеенную совершенно
белой бумагой, которая закрывает всю ее деревянную
поверхность. В этот момент из табачной лавки выходит
владелец гаража, держа в руках небольшую бутылочку
и тонкую кисточку. Матиас спрашивает, куда делась вче-
рашняя цветастая афиша; та афиша, отвечает владелец
гаража, не соответствовала фильму, бобины с которым
были тогда же получены; распространитель ошибся, по-
сылая их. Так что объявление о программе на следующее
воскресенье придется теперь просто написать чернила-
ми. Матиас уходит, когда человек уже принимается за
свою работу, твердой рукой выводя большую букву О.

Пройдя по улице, начинающейся направо от мэрии,
коммивояжер идет мимо старого дока, совершенно сухо-
го из-за отлива — потому что шлюзы сломаны и в нем
уже давно не держат воду. По всей видимости, и здесь ил
был вычищен.

Затем он идет вдоль высокой стены форта. За ней до-
рога снова поворачивает к берегу, но не спускается
к морю, а продолжается, изгибаясь налево, в направле-
нии мыса.

Гораздо быстрее, чем ожидал, Матиас добирается до
перекрестка, откуда отходит дорога, ведущая к деревне
Сен-Совер — последнему систематически изученному им
месту. Там он продал всего одну пару часов — последнюю
за тот день,— но поскольку он ревностно и без особой
спешки обошел основные дома в этой деревне, беспо-
лезно снова пытать там счастья.

Так что, повернув обратно, он идет дальше прямо по
шоссе, быстрым шагом направляясь в сторону поселка.

Примерно через пятьдесят метров он опять видит
справа уединенный домик, построенный у самой обочи-
ны — который не заинтересовал его во вторник по при-
чине его небогатого вида. Тем не менее он выглядит как
большинство строений на острове: простенький, одно-
этажный, с двумя квадратными окошками по бокам низ-
кой двери.

Он стучит по дверной доске и ждет, сжимая в левой
ладони ручку своего чемоданчика. Недавно подновлен-
ная блестящая краска удивительно похоже имитирует
древесные сучки и прожилки. На уровне его взгляда на-
рисованы рядом два округлых сучка, похожих на пару
очков. Коммивояжер стучит второй раз своим широким
перстнем.

Он слышит шаги в коридоре. Дверь приоткрывается,
и из нее выглядывает голова женщины, чье лицо ничего
не выражает — ни приветливости, ни недовольства; ни
доверия, ни недоверия; ни даже удивления.

— Здравствуйте, мадам,— говорит он.— Не хотите ли
посмотреть замечательные часы? Вы таких никогда не
видели: превосходное качество, прочность, надежность,
саморегулируемость гарантированы — по ценам, какие
вы даже не можете себе представить. Вы только взгляни-
те! Всего минутку — это время не пройдет для вас зря!
Одну минутку — только посмотреть: это ни к чему вас не
обязывает.

— Пожалуйста,— говорит женщина.— Входите.

Он проходит в коридор, затем в первую дверь напра-
во—на кухню. Он кладет чемоданчик на большой
овальный стол, занимающий середину комнаты. Новая
клеенчатая скатерть украшена пестрыми цветочками.

Он нажимает подушечками пальцев на замки, и они
отщелкиваются. Двумя руками — по одной с каждой сто-
роны, положив большие пальцы на уголки с медными
заклепками,— он берется за крышку и откидывает ее.
Крышка широко распахивается и остается в таком опро-
кинутом положении, ее наружная часть покоится на кле-
енчатой скатерти. Правой рукой коммивояжер достает
из чемодана черный ежедневник и кладет его на дно
крышки. Затем он берет рекламные проспекты и кладет
их на ежедневник.

Затем левой рукой он берет за левый нижний угол
первую прямоугольную картонку и держит на уровне
своей груди, наклонив на сорок пять градусов от себя
и так, что оба длинных ребра оказываются параллельны
поверхности стола. Большим и указательным пальцами
правой руки он берет защитную бумагу, прикрепленную
на верхней части картонки; держа эту бумагу за правый
нижний угол, он приподнимает ее и заворачивает вокруг
оси крепления до тех пор, пока она не минует своего
вертикального положения. Затем он отпускает бумагу,
которая, одним своим краем по-прежнему держась на
верхней части картонки, свободно продолжает заворачи-
ваться назад и в конце концов снова занимает почти
вертикальное положение, хотя и немного смещенное
благодаря естественной жесткости бумажного листка.
В это время правая рука возвращается к груди коммивоя-
жера, то есть опускается на высоту середины картонки
и одновременно перемещается влево. Сжатые вместе
большой и указательный пальцы вытягиваются вперед,
а остальные три пальца загибаются внутрь ладони. Он
приближает конец вытянутого указательного пальца к кру-
гу циферблата часов, находящихся на...

...к кругу циферблата часов, находящихся на его запя-
стье, и говорит:

— Четверть пятого ровно.

У основания выпуклого стекла он видит длинный
и заостренный ноготь своего пальца. Он, разумеется,
подстригал их совсем иначе. И с сегодняшнего вечера...

— Сегодня вовремя,— говорит женщина.

Она удаляется в сторону носовой части маленького
пароходика, сразу же скрывшись в толпе пассажиров,
теснящихся на палубе. Большинство из них еще не уст-
роились на время поездки; они беспорядочно бродили
в поисках удобного места, толкались, окликали друг дру-
га, собирали и пересчитывали багаж; другие стояли
вдоль борта со стороны мола, желая в последний раз
махнуть рукой оставшимся на берегу семьям.

Матиас же облокотился на планшир и стал смотреть
на воду, которая набегала косой волной, умирая на ка-
менном склоне. Всплески и покачивание поверхности
воды в укромном углу возле причального спуска были
слабыми и мерными. Чуть дальше вправо ребро, образо-
ванное наклонной плоскостью и вертикальной стенкой,
начало наискось удаляться.

Сирена издала последний резкий и протяжный гудок.
Затем послышался электрический звонок поднимаемого
трапа. Полоса глубокой, чернеющей воды у борта кораб-
ля незаметно увеличивалась.

За ней сквозь тонкий слой воды, покрывающей камень,
чрезвычайно отчетливо проглядывали все мельчайшие
шероховатости плит, а также цементные швы, разделяю-
щие их более или менее впалыми линиями. Неровности
в воде казались и более явственными, чем на воздухе,
и в то же время более нереальными, представая взгляду
в резко очерченных — быть может, преувеличенно рез-
ких — тенях, не создавая при этом впечатления, что эти
выступы настоящие, словно это было только изображе-
ние, создающее иллюзию реальности.

Прилив продолжался, хотя уровень моря уже был вы-
сок по сравнению с тем, что было утром, когда пароход
причаливал. Коммивояжер подошел к причалу, чтобы
взглянуть на пассажиров: там были только безобидные
на вид граждане, возвращающиеся домой местные жите-
ли, которых на пристани ждали дети и жены.

На подножие еще сухой части наклонного спуска на-
катила волна посильнее, внезапно увлажнив новый
участок шириной по меньшей мере в пятьдесят санти-
метров. Когда она откатилась, на гранитном камне про-
ступили многочисленные серо-желтые знаки, которые
до сих пор были не видны.

В укромном углу возле причального спуска вода
мерно вздымалась и опадала, напоминая коммивояжеру
движение волн на многие мили от маленького острова,
у плавучего буя, мимо которого проходил корабль. Он
подумал, что часа через три сойдет на берег. Он слегка
отступил, чтобы бросить взгляд на фибровый чемодан-
чик, стоящий у его ног.

Это был большой жестяной буй, подводная часть ко-
торого состояла из острого конуса, над которым возвы-
шалась сложная конструкция из металлических прутьев
и пластин. Все это вместе поднималось из воды на три-
четыре метра. Около половины этой величины составля-
ло само по себе коническое основание. Все остальное
делилось на три, очевидно, равные доли: сначала, как
продолжение конуса, шла небольшая решетчатая башен-
ка квадратного сечения — четыре металлические опоры,
соединенные поперечинами. Над ней было нечто вроде
цилиндрической клетки с вертикальными прутьями,
в центре которой находился световой сигнал. Наконец,
все сооружение венчали, отделенные от цилиндра стерж-
нем, продолжающим его главную ось, три сплошных
и расположенных один над другим равносторонних тре-
угольника, так что на вершине одного покоилась середи-
на горизонтального основания следующего. Вся эта кон-
струкция была выкрашена в глубокий черный цвет.

Поскольку сооружение это было слишком тяжелым,
чтобы следовать движению волн, уровень воды возле
стенок конуса поднимался и опускался в ритме их кача-
ния. Несмотря на прозрачность воды, подробности дна
не просматривались — только пляшущие формы: камен-
ные гряды, скалы, длинные водоросли или просто отра-
жения многочисленных...

Коммивояжер снова подумал, что через три часа он
сойдет на берег.

столба, что поддерживает юго-запад-
ный угол крыши,—делит на две рав-
ные части соответствующий угол тер-
расы. Терраса эта, широкая крытая
галерея, окружает дом с трех сторон.
Поскольку длина ее по фасаду и с бо-
ков совершенно одинаковая, тень
столба подходит к самому углу дома,
но там и останавливается, потому что
лишь плиточный пол террасы освеща-
ется солнцем, которое стоит еще слиш-
ком высоко. Деревянные стены дома —
точнее, фасад и западный щипец — за-
щищены от солнечных лучей крышей
(крыша эта общая как для дома, так
и для террасы). В этот момент тень от
края крыши в точности совпадает
с прямым углом, который образуют
терраса и две вертикальные плоскости
фасада и торца.

Сейчас А*** вошла в комнату через
внутреннюю дверь, выходящую в цент-
ральный коридор. Она не смотрит
в окно, распахнутое настежь, через
которое — если глядеть от двери — можно хорошо рас-
смотреть этот угол террасы. Она сейчас повернулась
к двери, закрывает дверь. На ней все то же светлое пла-
тье со стоячим воротником, очень облегающее, в каком
она выходила к завтраку. Кристиана лишний раз замети-
ла ей, что в более просторной одежде легче переносится
жара. Но А*** всего лишь улыбнулась в ответ: она не
страдает от жары, она бывала в более жарких странах —
в Африке, например,— и всегда себя чувствовала хоро-
шо. Холод, впрочем, ее тоже не страшит. Всюду и везде
она сохраняет ту же непринужденность. Когда она пово-
рачивает голову, пряди волнистых черных волос, рассы-
панные по плечам и спине, смещаются еле заметным
движением.

На толстой, массивной перекладине перил уже почти
не осталось краски. Обнажается серая древесина, по ко-
торой струятся сверху вниз длинные вертикальные тре-
щины. За перилами, метрах в двух ниже уровня террасы,
начинается сад.

Но взгляд, брошенный из глубины комнаты, скользит
над перилами и достигает земли гораздо дальше, на про-
тивоположной оконечности маленькой долины, в гуще
плантации, среди банановых деревьев. Почвы, собст-
венно, и не видать под пышными метелками широких
зеленых листьев. Тем не менее, поскольку участок этот
возделан недавно, все еще отчетливо видно, где пересе-
каются ровные ряды посадок. Так обстоит дело на всей
концессии, покуда хватает взгляда, потому что более ста-
рые участки, где порядок успел нарушиться, расположе-
ны выше, на другом склоне, то есть с противоположной
стороны дома.

С той же стороны, чуть ниже края плато, проходит
дорога. Только по этой дороге можно добраться до кон-
цессии, она же и отмечает северную границу владения.
Подъездной путь ведет к навесу, спускается еще ниже,
к самому дому; на просторной площадке перед ним, чуть
покатой, могут разворачиваться машины.
Дом стоит на одной плоскости с этой площадкой и не
отделен от нее ничем, ни верандой, ни галереей. Зато
с остальных трех сторон его окружает терраса.

Там, где заканчивается площадка, склон становится
круче, и средняя часть террасы (та, что ограждает юж-
ный фасад) возвышается над садом по меньшей мере на
два метра.

Вокруг сада, до самых пределов плантации, простира-
ется плотная зелень банановых деревьев.

И справа, и слева они подступают слишком близко
к террасе, и наблюдатель, находясь почти на одном
с ними уровне, не в состоянии различить принцип
посадки в сплошной плотной массе; однако в глубине
долины шахматный порядок бросается в глаза. На неко-
торых участках деревья подсажены совсем недавно, там
красноватая почва видна сквозь листву, и можно легко
проследить, как правильные ряды молодых стволов
перекрещиваются и расходятся на все четыре стороны
света.

Не намного сложнее, несмотря на близко подступаю-
щую зелень, рассмотреть участки, занимающие противо-
положный склон. Здесь ландшафт и впрямь притягивает
взгляд, который скользит по нему с легкостью, хоть
и проделал до этого немалый путь,— туда глядишь не-
вольно, не задумываясь, через одно из двух распахнутых
окон комнаты.

Прислонясь к двери, которую она только что закры-
ла, А*** бездумно разглядывает облупившиеся деревян-
ные перила, затем, ближе, облупившийся подоконник,
и еще ближе — выскобленные доски пола.

Она делает несколько шагов в глубь комнаты, подхо-
дит к большому бюро и открывает верхний ящик. Пере-
бирает бумаги в правой части ящика, наклоняется и,
чтобы лучше видеть дно, тянет ящик на себя. Снова
ищет, затем выпрямляется и замирает: локти прижаты
к бокам, руки согнуты и не видны из-за спины — несо-
мненно, она держит листок бумаги.
Теперь она поворачивается к свету, чтобы читать, не
утомляя глаз. Склоненный профиль ее застыл в непо-
движности. Листок голубой, очень светлый, обычного
формата для почтовой бумаги, и отчетливо видно, что он
был сложен вчетверо.

Потом, не выпуская письма из руки, А*** задвигает
ящик, идет к маленькому рабочему столику (он располо-
жен у второго окна, рядом с перегородкой, что отделяет
комнату от коридора) и сразу садится, вынимает из бю-
вара бледно-голубой листок — такой же, как и первый,
но девственно чистый. Снимает колпачок авторучки,
бросает беглый взгляд направо (взгляд этот даже не до-
стигает середины оконного проема, расположенного
чуть позади), склоняет голову над бюваром и принима-
ется писать.

Волнистые пряди, черные и блестящие, неподвижно
легли вдоль оси спины, оси, которую подчеркивает узкая
металлическая застежка-молния на платье.

Сейчас тень от столба — столба, который поддержи-
вает юго-западный угол крыши,— протягивается по пли-
точному полу, пересекает центральную часть террасы,
перед фасадом, где уже расставили кресла, готовясь к ве-
черу. Край тени достигает уже входной двери, располо-
женной посередине фасада. На западном щипце дома
солнце освещает деревянную обшивку где-то до уровня
полутора метров. Через третье окно, выходящее на эту
сторону, лучи его широко разлились бы по комнате,
если бы не спущенные жалюзи.

На другой конец этого западного ответвления терра-
сы выходит буфетная. Через полуоткрытую дверь доно-
сится голос А***, потом говорок чернокожего повара,
журчащий, напевный, потом опять четкая, размеренная
речь: распоряжения насчет вечерней трапезы.

Солнце скрылось за скалистым отрогом, пиком, вен-
чающим самый значительный выступ плато.

Усевшись лицом к долине в одно из кресел местной
работы, А*** читает роман, одолженный накануне: об
этой книге уже говорили днем. Упорно, не отрывая
взгляда, она продолжает чтение, пока не наступают
сумерки. Тогда она поднимает голову, закрывает кни-
гу — кладет ее подле себя на маленький столик — и при-
стально глядит перед собой, на ажурные перила и бана-
новые деревья противоположного склона, которые вот-
вот скроет с глаз темнота. Кажется, она вслушивается
в звуки, несущиеся со всех сторон: стрекот тысяч цикад,
населяющих дно долины. Но этот шум неизменный, без
вариаций, отупляющий, и слушать в нем нечего.

За обедом Фрэнк опять тут, улыбчивый, речистый,
любезный. Кристиана на этот раз не поехала с ним,
а осталась дома с ребенком, которого слегка лихорадит.
Последнее время Фрэнк нередко появляется один, без
супруги: то ребенок болен, то нездоровится самой Крис-
тиане, которой никак не привыкнуть к этой влажной
жаре, то из-за многочисленной и распущенной прислуги
в хозяйстве случаются какие-то неурядицы.

Но в этот вечер А***, похоже, ее ждала. Во всяком
случае, велела поставить четыре прибора. Тут же распо-
рядилась унести лишний.

На террасе Фрэнк падает в одно из низких кресел
и замечает с восторгом — уже не в первый раз,— какое
оно удобное. Кресла очень простые, деревянные, с пле-
тенными из кожи сиденьями, сделанные туземным
умельцем по указаниям А***. Она склоняется к Фрэнку,
протягивает ему стакан.

Хотя сейчас уже совсем стемнело, она не распоряди-
лась внести лампы: свет — по ее словам — привлекает
москитов. Стаканы наполнены, почти до краев, смесью
коньяка и газированной воды, в которой плавают ма-
ленькие кубики льда. Чтобы в кромешной мгле не опро-
кинуть питье неловким движением, она как можно бли-
же придвинулась к креслу, где сидит Фрэнк, бережно
держа в правой руке предназначенный для него стакан.
Она опирается на подлокотник кресла другой рукой
и наклоняется так низко, что головы их соприкасаются.
Он шепотом произносит несколько слов: благодарит, не-
сомненно.

Она выпрямляется гибким движением, берет третий
стакан — его она не боится расплескать, ибо в нем гораз-
до меньше спиртного,— и садится рядом с Фрэнком, ко-
торый продолжает рассказ о поломке грузовика, начатый
по приезде.

Этим вечером она сама расставила кресла, когда их
вынесли на террасу. Те, что предназначены для нее
и Фрэнка, стоят рядышком, у стены дома — спинками
к стене, разумеется,— под самым окном кабинета. Крес-
ло Фрэнка слева от нее, а справа — чуть впереди — ма-
ленький столик с бутылками. Остальные два кресла по-
ставлены с другой стороны столика, но сдвинуты вправо,
чтобы не загораживать вид на балюстраду. По той же
причине, из-за «обзора», эти два кресла не развернуты
к прочим сотрапезникам, а расположены наискосок, по
направлению к ажурной балюстраде и склону долины.
Подобное расположение вынуждает тех, кто там си-
дит, резко поворачивать голову влево, чтобы разли-
чить А***,— особенно если учесть, что четвертое кресло
самое дальнее.

Третье, складное, из брезента, натянутого на метал-
лический каркас, явно придвинуто ближе к столу, чем
четвертое. Но именно это кресло, наименее удобное,
осталось пустым.

Фрэнк все рассказывает о том, как прошел день
у него на плантации. А*** вроде бы слушает с интересом.
Время от времени ободряет его, вставляя несколько
слов, подчеркивая свое внимание. В тишине слышно,
как позвякивает стакан, который кто-то поставил на ма-
ленький столик.

По ту сторону балюстрады, до самого склона долины,
нет ничего, кроме стрекота цикад и беззвездной ночной
темноты.

В столовой горят две керосиновые лампы. Одна стоит
на краю длинного буфета, слева; другая — прямо на сто-
ле, там, где должен был бы стоять четвертый прибор.
Стол квадратный, он не раздвинут, поскольку сотра-
пезников мало. Три прибора расположены по трем сто-
ронам, четвертую занимает лампа. А*** сидит на своем
обычном месте, Фрэнк справа от нее — то есть перед
буфетом.

На буфете, слева от второй лампы (а именно, ближе
к открытой двери в буфетную), стоит стопка чистых
тарелок, которыми будут пользоваться во время еды.
Справа от лампы, чуть в глубине — у самой стены,— ту-
земный кувшин из обожженной глины отмечает середи-
ну буфета. Дальше вправо, на сером фоне стены, выри-
совывается увеличенная, размытая тень головы — головы
Фрэнка. Он без пиджака и без галстука, и воротничок
рубашки широко распахнут, но рубашка безупречно бе-
лая, из тонкой, высокого качества ткани, на манжетах
запонки из слоновой кости.

На А*** то же платье, что и во время завтрака. Фрэнк
чуть не поссорился с женой из-за этого платья, ибо Кри-
стиана заметила, что покрой «не подходит для жарких
стран». А*** всего лишь улыбнулась: «Климат здесь
вполне терпимый, по-моему,— сказала она, чтобы по-
кончить с этой темой.— Знали бы вы, какая жара стоит
в Канде добрых десять месяцев в году!..» И тогда заго-
ворили об Африке, и эта тема не иссякала довольно
долго.

Мальчик-бой прошел через дверь буфетной, неся
в обеих руках полную до краев супницу. Поставил ее,
и тут А*** велела передвинуть ту лампу, которая на сто-
ле: слишком яркий свет, сказала она, режет глаза. Бой
берет лампу за ручку, поднимает ее, относит в другой
конец комнаты, ставит на комод, на который А*** ука-
зывает, протянув левую руку.

Стол погружается в полумглу. Основным источником
света становится лампа, стоящая на буфете, ибо вторая
лампа — на другом конце комнаты — теперь слишком
далеко.

Со стены, общей для столовой и буфетной, исчезла
голова Фрэнка. Его белая рубашка больше не сияет, как
это было при близком освещении. Только правый рукав
подсвечен лампой, расположенной на три четверти за
его спиной: плечо и рука обведены сверкающей линией,
как повыше — ухо и шея. Лицо совершенно в тени, по-
тому что лампа светит почти в затылок.

— Вы не находите, что так лучше? — спрашива-
ет А***, поворачиваясь к нему.

— Интимнее, несомненно,— отвечает Фрэнк.

Он торопливо поглощает суп. Он, конечно, не позво-
ляет себе размашистых жестов, держит ложку как пола-
гается и глотает, не производя шума, и все же кажется,
что на такую несложную работу он тратит непомерное
количество энергии и бодрого задора. Трудно было бы
определить, в чем именно он пренебрегает неким обще-
значимым правилом, каким конкретно образом наруша-
ет приличия.

Упрекнуть Фрэнка не в чем, но манеры его не оста-
ются незамеченными. И по контрасту бросается в гла-
за А***, которая совершает то же действие, казалось бы,
вовсе не двигаясь — но и не привлекая к себе внимания
ненормальной, чрезмерной скованностью. Только взгля-
нув на ее тарелку, пустую, но грязную, убеждаешься, что
она все же наливала себе супу.

К тому же и память восстанавливает отдельные дви-
жения правой руки и губ, перемещения ложки от та-
релки ко рту, которые можно было бы расценить как
значимые.

Для пущей уверенности достаточно спросить, не на-
ходит ли она, что повар кладет в суп слишком много
соли.

— Да нет же,— отвечает А***,— нужно есть соленое,
чтобы не потеть.

Впрочем, по зрелом размышлении, и это не доказы-
вает с полной определенностью, что именно сегодня ве-
чером она пробовала суп.

Сейчас бой убирает тарелки. Теперь и вовсе не-
возможно заново проверить, есть ли на тарелке А***
грязные разводы или их нет, если она не наливала себе
супу.

Разговор снова вертится вокруг сломанного грузови-
ка: впредь Фрэнк не станет покупать списанный воен-
ный инвентарь; последние приобретения доставили ему
слишком много хлопот; если уж и покупать машину, то
только новую.

Но нельзя доверять новые грузовики чернокожим
шоферам: те их сломают столь же быстро, как и старые,
если не быстрее.

— И все же,— говорит Фрэнк,— если мотор новый,
водителю незачем там копаться.

А ведь он должен знать, что новый мотор будет для
туземцев игрушкой еще более заманчивой, и к тому же
чрезмерно быстрая езда по скверным дорогам и вольти-
жировка за рулем...

Опираясь на свой трехгодичный опыт, Фрэнк полага-
ет, что и среди чернокожих встречаются надежные води-
тели. А*** того же мнения, разумеется.

Во время дискуссии о том, какие машины прочнее,
она молчала, но когда встал вопрос о шоферах, вмеша-
лась в разговор, говорила довольно долго, непререкае-
мым тоном.

Возможно, она и права. В таком случае и Фрэнк тоже
прав.

А теперь оба заговорили о романе, который читает
А***: действие его происходит в Африке. Героиня плохо
переносит тропический климат (как Кристиана). От
жары с ней вроде бы даже случаются настоящие при-
падки.

— Это все самовнушение, большей частью,— замеча-
ет Фрэнк.

Потом он делает какой-то намек, довольный ту-
манный для того, кто не открывал книгу, на поведе-
ние мужа. Сентенция заканчивается словами: «уметь
смирить» или «уметь смириться», так что невозможно
с точностью установить, относится ли она к какому-то
объекту или к самому говорящему. Фрэнк смотрит на
А***, а она — на Фрэнка. Она адресует ему беглую, ми-
молетную улыбку, тут же поглощенную полумглой. Она
поняла, поскольку знает этот сюжет.

Нет, черты ее не дрогнули. И замерли они не сию се-
кунду: губы не шевельнулись с тех пор, как она кончила
говорить. Та промелькнувшая улыбка — всего лишь от-
блеск лампы или тень мотылька.

К тому же тогда она уже отвернулась от Фрэнка. Она
как раз повернула голову к столу, к самой его оси, и гля-
дела прямо перед собой, на голую стену, где смутно
темнело пятно: там на прошлой неделе, или в начале ме-
сяца, может, месяц назад, а возможно, и позже, была
раздавлена сороконожка.

Лицо Фрэнка почти полностью погружено в тень
(лампа светит ему в затылок) и лишено какого бы то ни
было выражения.

Входит бой, чтобы забрать тарелки. А***, как обычно,
велит подать кофе на террасу.

Там кромешная тьма. Никто больше не произносит
ни слова. Цикады смолкли. Только негромко вскрикнет
хищная ночная тварь, внезапно прожужжит скарабей,
звякнет о низенький столик фарфоровая чашка.

Фрэнк и А*** уселись в те же кресла, что и прежде,
у деревянной стены дома. Стул на металлическом карка-
се опять остался незанятым. Расположение четвертого
кресла еще менее оправданно, поскольку вида на долину
более не существует. (Даже и до обеда, во время корот-
кого заката, слишком тесные столбики балюстрады не
позволяли по-настоящему рассмотреть пейзаж, а если
глядеть поверх перил, то взор достигал одного только
неба.)

Древесина балюстрады гладкая на ощупь, если паль-
цы скользят в направлении, заданном прожилками и
мелкими продольными трещинами. Потом начинается
шероховатый участок, потом снова однородная поверх-
ность, но на этот раз без прожилок и трещин, дающих
ориентир; по ней лишь проходят пунктиром выпуклые
пятнышки краски.

При дневном свете сочетание двух оттенков серого —
голой древесины и немного более светлой краски, кото-
рая еще сохранилась,— создает сложные фигуры угло-
ватых очертаний, похожие местами на зубья пилы. На
верхней стороне перил последние остатки краски вы-
ступают отдельными островками. А на балясинах, наобо-
рот, облупившихся мест меньше, и они расположены
большей частью посередине, пятнами, впадинами, ощу-
пывая которые пальцы вновь узнают привычные
продольные трещины древесины. На краях дощечек
очередные чешуйки краски так легко отколупывать; до-
статочно подковырнуть ногтем отстающий конец и на-
жать, прогибая палец; едва ли даже почувствуешь сопро-
тивление.

Глаза, привыкшие к темноте, сейчас различают по
другую сторону более светлое очертание на фоне стены:
белую рубашку Фрэнка. Обе его руки плотно прижаты
к подлокотникам. Туловище откинуто назад, к спинке
кресла.

А*** напевает вполголоса какую-то песенку, в ритме
танца, но слов не разобрать. Фрэнк, возможно, понима-
ет их, если знает наизусть, так как часто слушал, воз-
можно, вместе с нею. Возможно, это ее любимая плас-
тинка.

Руки А***, не так хорошо видные, как у ее соседа,
из-за того, что ткань платья не белая — хотя и светлая,—
тоже покоятся на подлокотниках. Четыре неподвижные
руки лежат рядом. Расстояние между левой рукой А***
и правой рукой Фрэнка сантиметров десять. Негромкий
вскрик хищной ночной твари, пронзительный, резко
оборвавшийся, вновь прозвучал в глубине долины, где
именно, трудно определить.

— Пожалуй, пора возвращаться,— говорит Фрэнк.

— Нет-нет,— тут же отвечает А***,— еще совсем не
поздно. Тут так приятно сидеть.
Если Фрэнку хотелось уехать, у него был прекрасный
предлог: жена и ребенок остались дома одни. Но он го-
ворит лишь о том, что завтра вставать ни свет ни заря,
даже не упоминая о Кристиане. Тот же крик, пронзи-
тельный, короткий, приблизился, теперь он слышится
в саду, у подножия террасы, с востока.

Словно эхо, ему вторит другой такой же крик, доно-
сящийся с противоположной стороны. Выше по направ-
лению к дороге слышатся еще крики; потом еще и еще,
в глубине долины.

Некоторые звуки более низкие, некоторые — более
протяжные. Наверное, кричат разные звери. Тем не ме-
нее все эти крики похожи,—трудно сказать, чем конк-
ретно; скорее всего, во всех них нет ничего конкретного:
ни испуга, ни боли, ни угрозы, ни любовного призыва.
Крики как бы машинальные, издаваемые без какой-либо
видимой причины, ничего не выражающие, они обозна-
чают лишь существование, местоположение и перемеще-
ние в пространстве каждого из этих животных, отмечают
вешками его путь в ночи.

— Все-таки,— говорит Фрэнк,— думаю, что пора
ехать.

А*** не отвечает. Ни тот, ни другая не двигаются
с места. Они сидят рядом, откинувшись назад, на спин-
ки кресла, и руки их лежат на подлокотниках, четыре
руки в сходной позиции, на одинаковой высоте, четыре
параллельные линии у стены дома.

Сейчас тень от юго-западного столба — того, что на
углу террасы, со стороны комнаты,— падает на взрых-
ленную землю сада. Солнце еще низко стоит на востоке,
и лучи его проходят сквозь долину почти горизонтально.
Ряды банановых деревьев, идущие наклонно по отноше-
нию к ее оси, хорошо видны при таком освещении.

От дна долины до верхней границы самых высоких
участков, расположенных на склоне, противоположном
тому, где был выстроен дом, сосчитать растения доволь-
но просто, особенно перед домом, потому что эти участ-
ки возделаны недавно.

Впадину раскорчевали почти по всей ширине: в на-
стоящее время осталась лишь кайма кустарника метров
в тридцать, у края плато, на стыке которого с долиной
нет ни хребта, ни скалистого разлома, только пологий,
закругленный склон.

Линия, отделяющая невозделанную землю от банано-
вой плантации, неровная. Эта линия ломаная, зубцы ко-
торой смотрят то в одну, то в другую сторону, и вершина
каждого угла замыкает разные участки, засаженные
в разное время, но расположенные чаще всего в одном
и том же направлении.

Прямо напротив дома купа деревьев отмечает самую
высокую точку, какой достигли посадки в этом секторе.
Участок, заканчивающийся там, прямоугольный. Земли
там почти не видно, лишь приглядевшись можно ее раз-
личить под плюмажами листьев. Но безупречные ряды
стволов показывают, что посадки здесь произведены не-
давно и ни одна гроздь еще не срезана.

Начиная с купы деревьев, по другую сторону склона,
участок понижается, чуть отклоняясь влево от наиболее
крутого спуска. Здесь в ряду по тридцать два банановых
дерева, вплоть до нижней границы участка.

Продолжая этот участок вниз, с тем же расположени-
ем линий, другая делянка занимает все пространство
между ним и маленькой речушкой, что течет по дну до-
лины. На ней помещается снизу доверху только двадцать
три растения. Их посадили раньше, этим только они
и отличаются от соседних: стволы выше, гуще перепле-
тение листвы, многие кисти хорошо оформились. А не-
которые уже и срезаны. Но след от срезанного черешка
различается почти с такой же легкостью, что и само рас-
тение, увенчанное султаном широких светло-зеленых
листьев, откуда тянется толстый стебель, согнутый под
тяжестью плодов.

К тому же эта делянка не прямоугольная, как та, что
наверху, а имеет форму трапеции, потому что ее нижняя
граница, берег реки, не перпендикулярна боковым
сторонам —- расположенным выше и ниже по тече-
нию,— которые параллельны друг другу. На правой сто-
роне (то есть, той, что ниже по течению) помещается
только тринадцать банановых деревьев вместо двадцати
трех.

Наконец, нижняя граница не представляет собой
прямую линию, ибо речка извилиста: едва намеченная
выпуклость сужает участок где-то посередине его шири-
ны. Средний ряд, который должен был бы состоять из
восемнадцати растений, если бы речь шла о правильной
трапеции, включает в себя, таким образом, всего шест-
надцать.

Во втором ряду начиная с левого края было бы двад-
цать два растения (поскольку они расположены в шах-
матном порядке), если бы делянка имела прямоугольную
форму. Их было бы также двадцать два на делянке, пред-
ставляющей собою правильную трапецию, ведь сужение
оказалось бы почти незаметным на таком незначитель-
ном удалении от основания. И в самом деле, растений
здесь двадцать два.

Но в третьем ряду опять двадцать два растения вместо
двадцати трех, которые необходимы, чтобы снова соста-
вить прямоугольник. Кривизна границы не вносит на
том уровне никаких дополнительных различий. То же
самое в четвертом ряду, который включает в себя два-
дцать один ствол, то есть на один меньше по сравнению
с четным порядком мнимого прямоугольника.

Изгиб реки тоже входит в игру начиная с пятого ряда:
там в самом деле насчитывается только двадцать одно
дерево, в то время как их должно было бы быть двадцать
два в правильной трапеции и двадцать три в прямоуголь-
нике (это линия нечетного порядка).

Цифры эти существуют только в теории, потому что
некоторые банановые деревья уже были срезаны у само-
го основания, когда гроздья созрели. На самом деле
четвертый ряд составляют девятнадцать плюмажей из
листьев и два пустых места; пятый — двадцать плюмажей
и пустое место — и далее снизу вверх: восемь плюмажей
листьев, пустое место, двенадцать плюмажей листьев.

Не разбирая порядка, в котором находятся банановые
деревья, видимые глазом, и банановые деревья срезан-
ные, в шестом ряду мы находим следующие цифры:
двадцать два, двадцать один, двадцать, девятнадцать —
и это составляет соответственно прямоугольник, пра-
вильную трапецию, трапецию с искривленной стороной;
тот же итог, если вычесть стволы, поваленные при сборе
урожая.

Для следующих рядов мы имеем: двадцать три, двад-
цать один, двадцать один, двадцать один. Двадцать два,
двадцать один, двадцать, двадцать. Двадцать три, два-
дцать один, двадцать, девятнадцать, и так далее...

На бревенчатом мосту, пересекающем реку на той
границе делянки, что находится ниже по течению, сидит
на корточках какой-то человек. Это туземец, в синих
штанах и выцветшей майке, с голыми плечами. Он со-
гнулся над потоком, будто хочет что-то рассмотреть на
дне, но это ему не удается, потому что вода мутная, хотя
речка и обмелела.

На этом склоне долины только одна делянка прости-
рается от реки до сада. Если глядеть с террасы, то, не-
смотря на довольно пологий скат, банановые деревья
здесь довольно легко сосчитать. Ведь они очень молодые
на этом участке, недавно засаженном заново. Ряды аб-
солютно правильные, стволы не выше пятидесяти сан-
тиметров, и букеты листьев, увенчивающие их, далеко
отстоят друг от друга. Да и наклон рядов по отношению
к оси долины (около сорока пяти градусов) облегчает
счет.

Один косой ряд начинается справа от бревенчатого
моста и доходит до левого угла сада. В ширину там поме-
щается тридцать шесть растений. Они расположены
в шахматном порядке, поэтому можно видеть, как рас-
тения ориентированы в прочих трех направлениях:
первое — перпендикулярно вышеуказанному, два других
перпендикулярны друг другу и образуют с двумя первы-
ми углы в сорок пять градусов. Эти два последних на-
правления соответственно параллельны и перпендику-
лярны оси долины — и нижней границе сада.

В настоящее время сад — всего лишь квадрат голой
земли, недавно вскопанной, где торчит дюжина апельси-
новых деревьев, тоненьких, чуть выше человеческого ро-
ста, посаженных по распоряжению А***.

Дом не занимает всей ширины сада. Сад шире дома.
И получается, что тот окружен со всех сторон зеленой
массой банановых деревьев.

На голую землю перед западным щипцом крыши
падает сместившаяся тень дома. Тень крыши связана
с тенью террасы, чуть искривившейся тенью углового
столба. Тень балюстрады ложится почти сплошной поло-
сой, хотя по-настоящему расстояние между столбиками
перил ничуть не меньше их средней толщины.

Столбики эти, выточенные из дерева, утолщаются
посередине и имеют две дополнительные выпуклости,
поменьше на обоих концах. Краска, почти совсем слез-
шая с перил, начинает шелушиться и на закругленных
частях балясин; большей частью древесина обнажилась
посередине, на довольно обширной площади, как раз на
утолщениях, со стороны террасы. Между сохранившейся
серой краской, поблекшей от времени, и древесиной,
посеревшей под воздействием сырости, появляются
небольшие поверхности красновато-коричневого цве-
та — это натуральный цвет древесины — там, где чешуй-
ки краски только что отпали. Всю балюстраду скоро
выкрасят в ярко-желтый цвет: так решила А***.

Окна ее комнаты все еще закрыты. Только система
жалюзи поднята до отказа, так что внутрь проникает до-
статочно света. А*** стоит перед правым окном и через
одну из створок смотрит на террасу.

Тот человек на корточках замер, склонившись над
грязной водой, на бревенчатом мосту, покрытом дерном.
Туземец не сдвинулся с той точки, где застыл: его голова
опущена, локти опираются на бедра, руки свешиваются
между расставленных колен.

Перед ним, на делянке, что проходит вдоль речушки
по противоположному ее берегу, многие грозди вроде бы
созрели, и пора их срезать. На этом участке немало стеб-
лей уже срублены. Пустые места выделяются с безуко-
ризненной четкостью посреди последовательно располо-
женных, геометрически правильных рядов. Но, вглядев-
шись получше, можно увидеть уже довольно большой
побег, который со временем заменит срезанное банано-
вое дерево: он расположен в нескольких десятках санти-
метров от старой лунки, отчего идеальный шахматный
порядок слегка нарушается.

Рокот грузовика, что поднимается по дороге с этой
стороны долины, слышен из дальней части дома.

Силуэт А*** в окне ее комнаты, разрезанный на гори-
зонтальные полоски дощечками жалюзи, теперь исчез.

Достигнув ровного участка дороги, как раз под скали-
стым обрывом плато, грузовик меняет скорость и роко-
чет уже не так глухо. Потом шум постепенно стихает,
удаляясь к востоку, через красноватую пустошь, кое-где
поросшую деревьями с жесткой листвой, по направле-
нию к следующей концессии, той, которая принадлежит
Фрэнку.

Окно комнаты — то, что ближе к коридору,— откры-
вается настежь. В нем, как в раме, показывается до по-
яса фигура А***. Она говорит «добрый день» жизнера-
достным тоном человека, который хорошо выспался
и проснулся в прекрасном настроении; который предпо-
читает не выставлять напоказ свои заботы — если тако-
вые имеются — и водружает, как знамя, всегда одну и ту
же улыбку, в которой можно прочесть как насмешку, так
и доверчивость, или полное отсутствие каких бы то ни
было чувств.

И потом, она не сию минуту проснулась. Очевидно,
что она уже приняла душ. На ней все еще утренняя
одежда, однако губы накрашены помадой того же тона,
что и естественный оттенок губ, может быть, чуть более
выдержанного, и волосы, тщательно расчесанные, блес-
тят в ярком свете, исходящем от окна, когда она повора-
чивает голову, и смещаются слегка вьющиеся, тяжелые
пряди, чья черная масса спадает на обтянутое белым
шелком плечо.

Она направляется к большому комоду, что стоит
у стены в глубине комнаты. Приоткрывает верхний
ящик ровно настолько, чтобы вынуть оттуда какой-то
небольшого размера предмет, потом поворачивается
к свету. Туземец, который был на бревенчатом мосту,
исчез. Ни единой живой души не видно в окрестностях.
Ни для одной бригады в данный момент нет работы
в этом секторе.

А*** сидит за столом, маленьким письменным столи-
ком, что стоит подле правой стены, той, которая грани-
чит с коридором. Она склоняется над какой-то работой,
кропотливой и долгой: чинит очень тонкий чулок, поли-
рует ногти, делает карандашом мелкий-мелкий рисунок.
Но А*** никогда не рисует; чтобы поднять спустив-
шуюся петлю, она бы села ближе к свету; если бы ей для
полировки ногтей был нужен стол, она бы не выбрала
этот.

Голова и плечи кажутся неподвижными, и все же
налетающая порывами дрожь колеблет черную массу
волос. Время от времени А*** выпрямляется, откидыва-
ется назад, возможно, чтобы оценить свою работу. Мед-
ленным движением руки отбрасывает назад одну прядь,
слишком короткую, которая выбилась из чересчур под-
вижной прически и теперь мешает. Руки задерживаются,
чтобы привести в порядок волнистые пряди, заострен-
ные пальцы сгибаются и разгибаются, один за другим,
быстро, но не резко, движение передается от одного
к другому плавно и последовательно, будто бы их приво-
дит в действие один и тот же механизм.

Вот она склонилась опять и вновь принялась за пре-
рванную работу. На блестящих волосах, на изгибах
локонов вспыхивают красноватые искры. Легкая дрожь,
быстро подавляемая, пробегает от одного плеча к друго-
му, но невозможно заметить ни малейшего движения
в остальном теле.

На террасе, перед окнами кабинета, Фрэнк сидит на
своем обычном месте, в одном из кресел туземной рабо-
ты. Только эти три кресла вынесли сегодня утром. Их
расставили как всегда: два первых рядом, под окном,
третье — на некотором удалении, с другой стороны ни-
зенького столика.

А*** сама сходила за напитками, газированной водой
и коньяком. Ставит на столик поднос с двумя бутылками
и тремя высокими стаканами. Откупорив коньяк, пово-
рачивается к Фрэнку и смотрит на него, в то же самое
время начинает наливать. Но Фрэнк, вместо того чтобы
следить за уровнем спиртного, поднимает взгляд выше,
к лицу А***. Она себе сделала невысокий шиньон; умело
скрученные узлы, казалось бы, вот-вот развяжутся, но
несколько шпилек, спрятанных в массе волос, удержива-
ют прическу гораздо надежнее, чем можно было бы
предположить.

Голос Фрэнка, возмущенный: «Эй, эй! Это черес-
чур!», или: «Эй, хватит! Это чересчур!», или: «Хватит
десятой доли», «Хватит и половины», и т. д. ... Он дер-
жит правую руку на уровне лица, слегка растопырив
пальцы. А*** смеется:

— Нужно было вовремя меня остановить!

— Но я не видел,— протестует Фрэнк.

— Ну что ж,— отвечает она,— вольно ж было глазеть
по сторонам.

Они смотрят друг на друга в упор, больше не говоря
ни слова. Улыбка Фрэнка становится шире, морщин-
ки появляются в уголках глаз. Он приоткрывает рот,
будто хочет что-то сказать. Но не говорит ни слова.
В лице А***, на три четверти повернутом к Фрэнку, ни-
чего нельзя разобрать.

Несколько минут — или несколько секунд — оба со-
храняют прежнее положение. Лицо Фрэнка и все его
тело словно оцепенели. На нем шорты и рубашка цвета
хаки с короткими рукавами; погоны на плечах и пугови-
цы на карманах придают ему немного военный вид. На
ногах у него грубые хлопчатобумажные гольфы и тен-
нисные туфли, покрытые толстым слоем мела, который
уже потрескался в местах сгиба.

А*** разливает минеральную воду в три стакана,
выстроенные в одну линию на низеньком столике.
Два стакана она раздает, а потом, держа третий, садит-
ся в пустое кресло рядом с Фрэнком. Тот уже отхлеб-
нул.

— Коктейль достаточно холодный? —- спрашивает
А***.— Бутылки прямо из холодильника.

Фрэнк качает головой и делает еще глоток.

—- Если хотите, можно добавить льда,— говорит А***.

И, не дожидаясь ответа, зовет боя.

Все умолкают; бою давно пора появиться на террасе,
из-за угла дома. Но никто не приходит.

Фрэнк смотрит на А***: той следовало бы позвать
еще раз, подняться, принять какое-нибудь решение. Она
делает быструю гримаску, повернувшись к балюстраде.

— Не слышит,— говорит она.— Лучше бы кому-то из
нас сходить.

Ни она, ни Фрэнк не двигаются с места. На лице
А***, повернутом в профиль к углу террасы, больше нет
улыбки: она ничего не ждет, никого ни о чем не просит.
Фрэнк созерцает крошечные пузырьки газа, прилепив-
шиеся к внутренней поверхности стакана, который он
держит чуть ли не у самых глаз.

Одного глотка довольно, чтобы убедиться: коктейль
недостаточно холодный. Фрэнк так и не высказался
со всей определенностью, хотя и сделал уже два глот-
ка. К тому же только одна бутылка вынута прямо из
холодильника: бутылка минеральной воды, чьи зелено-
ватые стенки заволокла легкая пелена влаги, на кото-
рой рука с заостренными пальцами оставила свой отпе-
чаток.
А коньяк всегда стоит в буфете. А*** каждый день
приносит ведерко со льдом вместе со стаканами, но се-
годня не сделала этого.

— Ба! — произносит Фрэнк,— Может быть, не стоит
трудиться.

Чтобы попасть в буфетную, проще всего пройти дом
насквозь. Стоит переступить порог, как вместе с по-
лутьмой появляется ощущение свежести. Дверь кабинета
справа полуоткрыта.

Легкие туфли на каучуковой подошве бесшумно
скользят по плиточному полу коридора. Створка двери
открывается без малейшего скрипа. Пол в кабинете тоже
вымощен плитками. Все три окна закрыты, жалюзи
лишь слегка приподняты, чтобы полдневный зной не
проникал в помещение.

Два окна выходят на центральную часть террасы.
В первое, то, которое справа, если низко нагнуться,
можно между двумя дощечками, расходящимися в раз-
ные стороны, увидеть тяжелые черные пряди — во вся-
ком случае, верхний край прически.

А*** сидит неподвижно, совершенно прямо, глубоко
в своем кресле. Она смотрит на равнину, простираю-
щуюся перед ними. Молчит. Фрэнк, невидимый, сидя-
щий слева, тоже молчит, а может, говорит, только очень
тихо.

Кабинет — как спальни и ванная — выходит в кори-
дор, а тот оканчивается столовой, и двери между ними
нет. Стол накрыт на три персоны. А***, несомненно,
только что велела добавить прибор для Фрэнка: посколь-
ку она, конечно, не ждала сегодня гостей к завтраку.

Три тарелки расставлены как всегда: каждая ровно
посередине одной из сторон квадратного стола. Четвер-
тая сторона, на которой нет прибора, метра на два отсто-
ит от голой стены: там, на светлой краске, еще остался
след от раздавленной сороконожки.

В буфетной бой уже вынимает кубики льда из их кле-
точек. На полу стоит ведро с водой, куда он опускал
металлическую ванночку, чтобы лед отстал. Бой подни-
мает голову, на его лице широкая улыбка.

Едва бы ему хватило времени выйти на террасу, вы-
слушать распоряжения А*** и вернуться сюда со всем
необходимым.

— Хозяйка, она сказала принести лед,— сообщает он
напевно, как все чернокожие, отчетливо произнося каж-
дый слог, акцентируя некоторые, иногда посередине
слова.

На вскользь заданный вопрос, когда именно он полу-
чил это распоряжение, мальчик отвечает: «Сию минуту»,
что не дает никакого вразумительного ориентира. Она
могла приказать ему это, когда ходила за подносом,
только и всего.

Один лишь бой мог бы подтвердить. Но вопрос, неяс-
но заданный, он воспринимает как приглашение пото-
ропиться.

— Сейчас-сейчас принесу,— произносит он, призы-
вая потерпеть.

Говорит он довольно правильно, однако не всегда
понимает, чего от него хотят. А*** тем не менее общает-
ся с ним без труда.

Если глядеть из двери буфетной, стена столовой ка-
жется совершенно чистой. Ни единого звука не доносит-
ся с террасы по ту сторону коридора.

Дверь кабинета слева на этот раз распахнута настежь.
Но слишком сильный наклон дощечек на жалюзи не по-
зволяет бросить взгляд на террасу с порога.

Только когда до окна остается менее метра, пока-
зываются один за другим, параллельными полосками,
которые разделены более широкими полосами серых
дощечек, прерывистые элементы пейзажа: точеные стол-
бики перил, пустое кресло, низкий столик, где стоит
полный стакан рядом с подносом и двумя бутылками;
наконец, черные волосы, верхний край прически, в этот
момент чуть сдвинутый вправо, туда, где вступает на
сцену поверх стола голая темно-коричневая рука,
с пальцами более светлого оттенка, которые сжимают
ведерко со льдом. Голос А***: она благодарит боя. Смуг-
лая рука исчезает. Ведерко из сверкающего металла, тот-
час же запотевшее, стоит на подносе рядом с двумя
бутылками.

Прическа А***, если смотреть на нее сзади, с такого
близкого расстояния, кажется необычайно сложной.
Трудно проследить за переплетением прядей: местами
подходит несколько решений, местами —ни одно не
подходит.

А*** не раскладывает лед, а все смотрит и смотрит
в сторону долины. От возделанной земли сада, разде-
ленной вертикально перилами, а еще горизонтально до-
щечками жалюзей, остались лишь мелкие квадратики,
представляющие весьма незначительную часть общей
площади — может быть, треть от трети.

Прическа А*** по меньшей мере так же сбивает с тол-
ку, когда оказывается повернутой в профиль. А*** сидит
слева от Фрэнка. (Это всегда так: справа от Фрэнка на
террасе, во время кофе или аперитива, слева от него — за
едой, в столовой.) Он так и сидит спиной к окнам, но
теперь из этих окон исходит свет. Окна здесь обычные,
застекленные, они выходят на север, и солнце никогда
не проникает в них.

Окна закрыты. Ни единого звука не доносится в ком-
нату, когда какой-то силуэт проскальзывает снаружи
перед одним из окон: кто-то идет вдоль дома от кухни,
направляясь в сторону навеса. Это прошел, видный
до бедер, какой-то чернокожий, в шортах, майке, старой
обвисшей шляпе, прошел быстро, враскачку, скорее все-
го, босиком. Его фетровая шляпа, бесформенная, вы-
цветшая, остается в памяти: по ней его можно тотчас же
узнать среди всех батраков плантации. Только вот неза-
чем это делать.

Второе окно расположено чуть дальше от стола; что-
бы выглянуть в него, нужно повернуться всем корпусом
назад. Но никого не видно за окном: то ли человек
в шляпе уже прошел мимо своим бесшумным шагом, то
ли остановился, а может, вдруг изменил направление.
То, что он исчез, ничуть не удивляет, наоборот, начина-
ешь сомневаться, показывался ли он вообще.

— Это все самовнушение, большей частью,— говорит
Фрэнк.

Африканский роман вновь помогает им поддержать
беседу.

— Все сваливают на климат, но климат ничего не
значит.

— Приступы малярии...

— Есть ведь хинин.

— И голова гудит целыми днями.

Настал подходящий момент, чтобы осведомиться
о здоровье Кристианы. Фрэнк отвечает неопределен-
ным жестом руки: резкий взмах, медленное скольжение
вниз, теряющееся в пустоте, при этом пальцы другой
руки крепко сжимали кусок хлеба, лежащий подле та-
релки. В то же самое время нижняя губа и подбородок
выдвигаются, мимолетная гримаса в сторону А***, кото-
рая должна была задать этот вопрос первой, несколько
раньше.

Бой показывается в распахнутой двери буфетной,
обеими руками держа большое глубокое блюдо.

А*** не продолжила ту тему, на какую намекало дви-
жение Фрэнка. Еще одно средство в запасе: спросить,
как ребенок. Тот же самый жест — или очень похожий —
повторяется и вновь завершается молчанием А***.

— Все так же,— говорит Фрэнк.

За стеклами окон в обратном направлении движет-
ся фетровая шляпа. Упругая походка, одновременно
быстрая и ленивая, не изменилась. Но лицо, повернутое
в противоположную сторону, совершенно скрыто от
глаз.

За толстым стеклом, чисто вымытым,— каменистый
двор, затем, если подняться к дороге и краю плато,— зе-
леная масса банановых деревьев. На их однородной,
без оттенков, листве неровности стекла рисуют мерцаю-
щие круги.

Сам свет, будто бы прозеленевший, озаряет столовую,
немыслимые извивы черных волос, скатерть на столе
и голую стену, где темное пятно, как раз напротив А***,
выделяется на светлом, ровном матовом фоне.

Чтобы во всех подробностях, четко рассмотреть это
пятно и определить его происхождение, нужно подойти
совсем близко к стене и повернуться к двери буфетной.
Тогда обозначится контур раздавленной сороконожки,
не целиком, но сложенный из фрагментов достаточно
ясных, чтобы не оставалось места сомнению. Многие
части туловища и отростков отпечатались четко и пол-
ностью, они навсегда воспроизведены с точностью ана-
томической таблицы: один из усиков, изогнутые жвала,
голова и первое кольцо, половина второго кольца, три
ножки изрядного размера. Остальное более расплывчато:
кусочки ног и часть туловища, конвульсивно изогнувше-
гося вопросительным знаком.

В этот час столовая освещена наилучшим образом.
С другой стороны квадратного стола, куда прибор еще
не поставили, одно из окон, стекла которого не замутня-
ет ни единое пятнышко пыли, распахнуто во двор, кото-
рый отражается изнутри, на одной из створок.

Между двух створок, частично видная сквозь правую,
которая открыта не до конца, заключена разделенная
надвое вертикальным косяком левая часть двора, где
стоит под брезентом грузовичок, чей капот повернут
к северной части банановой плантации. Там, под брезен-
том,— ящик из светлой древесины, новенький, помечен-
ный большими черными буквами, написанными задом
наперед, по трафарету.

В левой створке окна отражается пейзаж более сияю-
щий, хотя и в темных тонах. Но он искажен неровностя-
ми стекла: пятна густой зелени банановых деревьев,
круглые или в форме полумесяца, мельтешат среди дво-
ра, перед навесом.
Одним из таких мелькающих лиственных кружков
запятнан большой закрытый автомобиль синего цвета,
который все же легко узнать, так же как и платье А***,
которая стоит перед машиной.

Она наклонилась к дверце. Если стекло опущено —
а это вполне вероятно,—А*** может просунуть голову
в окошко над спинками сидений. Выпрямляясь, она
рискует зацепиться прической о край окна, и тогда рас-
пустившиеся пряди упадут прямо на того, кто сидит за
рулем.

Тот снова явился к обеду, любезный, улыбающийся.
Падает в одно из кресел с плетенными из кожи сиденья-
ми, не дожидаясь, пока ему на это кресло укажут, издает
свое обычное восклицание по поводу того, какие эти
кресла удобные:

— Славно-то как здесь, внутри!

В темноте его белая рубашка выделяется бледным
пятном, на фоне стены дома.

Чтобы в кромешной мгле не опрокинуть питье не-
ловким движением, А*** как можно ближе придвину-
лась к креслу, где сидит Фрэнк, бережно держа в пра-
вой руке предназначенный для него стакан. Она опира-
ется на подлокотник кресла другой рукой и наклоняется
так низко, что головы их соприкасаются. Он что-то
шепчет: несомненно, благодарит. Но слова теряются
в оглушительном звоне цикад, доносящемся со всех сто-
рон.

За столом, когда лампы переставлены так, чтобы
свет не бил в глаза сотрапезникам, беседа вновь вер-
тится вокруг привычных предметов, звучат те же самые
фразы.

Грузовик Фрэнка сломался посередине подъема, меж-
ду шестидесятым километром — точкой, где дорога
начинает идти в гору,— и первой деревней. Жандармы
ехали мимо на своей машине и завернули на плантацию
предупредить Фрэнка. Когда тот через два часа явился
на место происшествия, грузовик уже находился не
в указанном месте, а гораздо ниже: шофер пытался за-
вести мотор на заднем ходу, рискуя не вписаться в ка-
кой-нибудь поворот и врезаться в дерево.

Надеяться на какой-то результат, действуя таким об-
разом, было в высшей степени нелепо. Снова пришлось
разобрать карбюратор, деталь за деталью. Хорошо еще,
что Фрэнк захватил с собой чем перекусить, потому что
вернулся он только через три с половиной часа. Он ре-
шил как можно скорее заменить этот грузовик, и это
в последний раз — сказал Фрэнк — покупает он списан-
ный военный инвентарь.

— Хочешь сэкономить, а в конечном итоге тратишь
куда больше.

Теперь он намерен приобрести новую машину. Он са-
молично спустится в порт при первом же случае и встре-
тится с представителями основных фирм: уточнит цены,
разные льготы, сроки доставки и т. д. ...

Будь у него чуть больше опыта, он бы знал, что
нельзя доверять современные машины чернокожим шо-
ферам, которые их разломают так же быстро, как и спи-
санные, если не быстрее.

— Когда же вы собираетесь ехать? — спрашива-
ет А***.

— Пока не знаю...— Они обмениваются взглядом, по-
вернувшись друг к другу, над тарелкой, которую Фрэнк
держит на весу одной рукой, сантиметрах в двадцати над
уровнем стола.— Может, на следующей неделе.

— Мне тоже нужно в город,— говорит А***,— у меня
там масса дел.

— Ну что ж, я вас отвезу. Если выедем рано, к ночи
вернемся.

Он ставит тарелку слева от себя и накладывает еду.
А*** направляет взгляд по его оси стола.

— Сороконожка! — говорит она сдавленным голосом
в наступившей тишине.

Фрэнк поднимает глаза. Тут же поправляется, следуя
взгляду — неподвижному — своей соседки, поворачивает
голову в противоположную сторону, направо.
Несмотря на неяркое освещение, на светлой стене,
прямо напротив А***, отчетливо видно средних размеров
насекомое (длиной примерно в палец). Сейчас тварь
неподвижна, однако направление туловища указывает
ее путь: по диагонали от плинтуса со стороны коридора
к углу потолка. Тварь эту легко распознать, по много-
численным ножкам, особенно в задней части. Вглядев-
шись внимательнее, можно разобрать, как над головой
раскачиваются усики.

А*** не пошевелилась, сделав свое открытие: сидит
очень прямо на стуле, и обе руки ее покоятся на скатер-
ти, по обеим сторонам от тарелки. Глаза, широко рас-
пахнутые, устремлены на стену. Губы чуть приоткры-
ты и, возможно, едва заметно вздрагивают.

Когда становится темно, не такая уж редкость —
встретить разные виды сороконожек в деревянном, уже
старом доме. А эта особь — не из самых крупных, далеко
не из самых ядовитых. А*** держит себя в руках, но не
может ни отвести взгляда от стены, ни улыбнуться шутке
по поводу ее отвращения к насекомым.

Фрэнк, так и не произнесший ни слова, снова глядит
на А***. Потом бесшумно встает со стула, зажав в руке
салфетку. Сворачивает ее в жгут и подходит к стене.

Кажется, дыхание А*** становится чаще, а может, это
обман чувств. Левой рукой она все крепче сжимает нож.
Тонкие усики насекомого шевелятся быстрее — то один,
то другой.

Вдруг тварь изгибает туловище и начинает спускать-
ся наискось, направляясь к полу, со всей скоростью,
на какую способны ее длинные ножки, но салфетка,
свернутая в комок, наносит удар еще более стремитель-
ный.

Рука с заостренными пальцами сжала рукоятку ножа,
но черты лица не утратили неподвижности. Фрэнк отни-
мает салфетку от стены и ногой давит что-то на плитах
пола, у самого плинтуса.

Где-то на метр выше остался темный отпечаток, ма-
ленькая дуга, изогнувшаяся вопросительным крючком,
с одной стороны наполовину смазанная, окруженная там
и сям более четкими знаками, от которых А*** так и не
может оторвать глаз.

Вдоль распущенных волос щетка скользит с легким
шумом: то ли вздох, то ли слабое потрескивание. Едва
дойдя до конца, очень быстро, она снова поднимается
к голове, ударяет по черепу всеми щетинками, и опять
скользит по черной массе светлый костяной овал, а руч-
ка щетки, довольно короткая, почти совсем скрывается
под рукою, крепко сжимающей ее.

Половина волос падает на спину, а оставшуюся поло-
вину другая рука перекидывает через плечо, вперед.
В эту сторону (в правую) склоняется голова, чтобы удоб-
нее было орудовать щеткой. Всякий раз, когда та сколь-
зит вниз, начиная с затылка, голова еще больше на-
клоняется вперед, а потом поднимается с некоторым
усилием, в то время как правая рука — в которой зажата
щетка — движется в противоположном направлении.
Левая рука — охватывающая волосы, не зажимая их,
между запястьем, ладонью и пальцами — на мгновение
отпускает пряди на волю, но потом вновь собирает их
уверенным, закругленным, автоматическим движением,
а щетка тем временем продолжает свой путь до самого
края. Шелест, который нарастает по мере продвижения
сверху вниз, в этот момент превращается в сухой, мало-
выразительный треск, последние разряды которого еще
звучат, когда щетка, оставив концы длинных волос, под-
нимается к вершине, описав в воздухе быструю кривую,
и достигает основания шеи, где волосы, гладкие и плос-
кие, разделены медианой пробора.

С левой стороны от пробора другая половина черных
волос свисает свободно до самого пояса, слегка завива-
ясь. Еще левее вырисовывается лишь едва видный кон-
тур профиля. Но впереди зеркальная поверхность, и она
отражает лицо целиком, анфас, и взгляд — конечно же,
бесполезный при расчесывании щеткой — устремлен,
естественно, вперед.
Так что взгляд А*** должен был встретить на своем
пути настежь распахнутое окно, выходящее на западную
сторону; лицом к этому окну она села причесываться
перед маленьким столиком, приспособленным для этой
цели, снабженным, в частности, высоким зеркалом, от-
брасывающим взгляд назад, к третьему окну, к централь-
ной части террасы и верхней части долины.

Второе окно, как и третье, выходит на юг, но распо-
ложено несколько ближе к юго-западному углу дома;
оно тоже распахнуто настежь. Через него можно увидеть
часть туалетного столика, отрезок зеркала, профиль с ле-
вой стороны и распущенные волосы, спадающие на
левое плечо, а также левую руку, которая сгибается, что-
бы дотянуться до правой стороны.

Поскольку затылок отклоняется в сторону, лицо слег-
ка поворачивается к окну. На столешнице из мрамора
с редкими серыми прожилками выстроились в ряд ба-
ночки и флаконы разных размеров и форм; чуть ближе
лежит большой черепаховый гребень и вторая щетка, де-
ревянная, с более длинной рукояткой; она кажет свой
лик, ощетинившийся черными шелковинками.

А***, должно быть, только что вымыла голову, иначе
бы она не причесывалась посреди дня. Вот она прервала
свое занятие, возможно закончила одну сторону. И, не
меняя положения рук, не разворачиваясь всем телом,
она направляет взгляд в окно, расположенное слева, гля-
дит на террасу, на ажурную балюстраду и противополож-
ный склон долины.

Укороченная тень столба, который поддерживает
угол крыши, падает на плиточный пол террасы в на-
правлении первого окна, того, что под щипцом; но тень
вовсе не достигает окна, потому что солнце стоит еще
очень высоко. Западный щипец весь в тени от крыши;
что до западного отрезка террасы, то полоса солнца
шириною едва в метр легла между тенью от крыши и те-
нью от балюстрады, в данный момент ровной, без зуб-
чиков.
В комнате перед первым окном поставлен туалетный
столик, полированный, красного дерева, с белой мра-
морной столешницей: такие столики составляют непре-
менную часть обстановки в колониальном стиле.

Изнанка зеркала — грубая деревянная плашка оваль-
ной формы, тоже красноватая, но тусклая; на плашке
что-то написано мелом, но надпись на три четверти
стерлась. Справа — лицо А***, которая теперь нагнула
голову влево, чтобы причесать волосы с другой стороны,
и явственно виден глаз, глядящий, как это и должно
быть по логике вещей, вправо, в зияющее окно, на зеле-
ную массу банановых деревьев.

На западную сторону террасы, в самом ее конце, вы-
ходит дверь из буфетной, а оттуда можно сразу пройти
в столовую, где свежесть сохраняется даже в послеполу-
денные часы. На голой стене между дверью буфетной
и коридором пятно, оставленное убитой сороконожкой,
едва различимо, если не приглядываться. Стол накрыт
на три персоны; три тарелки стоят по трем сторонам
квадратного стола: со стороны буфета, со стороны окна,
со стороны, обращенной к центру длинной залы, другая
половина которой представляет собой нечто вроде сало-
на,—линия раздела обозначена коридором, идущим
от террасы к двери во двор, через которую удобно
ускользнуть под навес, где находится контора бригади-
ра-туземца.

Но чтобы увидеть этот салон из-за стола — или из
окна разглядеть навес — следует занять место Фрэнка,
спиной к буфету.

Сейчас это место не занято. Стул приставлен к столу
на должном расстоянии, тарелка и прибор на своих мес-
тах, но нет ничего между краем стола и спинкой стула,
являющей взору толстое крестообразное соломенное
плетение; тарелка чистая, сверкающая, вокруг нее ножи
и вилки, полный комплект, как в начале обеда.

А*** наконец решилась наполнить тарелку, не дожи-
даясь гостя, который не приходит, и теперь застыла
в молчании на своем обычном месте, перед окном. Свет
падает ей на лицо, сразу видно, как это неудобно, одна-
ко она сама выбрала такую позицию, раз и навсегда.
Движения ее во время еды крайне скупы, она не повора-
чивает голову ни вправо, ни влево, лишь слегка щурит
глаза, будто пытается отыскать пятно на голой стене
перед собой, но девственно чистая поверхность не дает
ни малейшей зацепки для взгляда.

Убрав закуску, не меняя, однако, бесполезный при-
бор не пришедшего гостя, бой вносит следующую пере-
мену, показывается в открытых дверях буфетной, держа
в обеих руках большое глубокое блюдо. А*** даже не по-
ворачивается к нему, чтобы бросить на блюдо пытливый
взор хозяйки дома. Не говоря ни слова, бой ставит блю-
до на белую скатерть справа от нее. Там желтоватое
пюре, наверное, из ямса, от которого поднимается тон-
кая струйка пара: она внезапно сгибается, потом вы-
прямляется, потом пропадает, не оставив следа, потом,
длинная, вытянутая, вновь поднимается вертикально над
столом.

В центре стола появилось еще одно непочатое блюдо,
где в темном соусе выложены рядком три небольшие
птички.

Бой удалился, молча, по своему обыкновению.
А*** внезапно решается отвести взгляд от голой стены
и начинает поочередно разглядывать оба блюда, справа
от себя и спереди. Выбрав нужную ложку, она наклады-
вает еду размеренными, точными движениями: самую
маленькую из трех птичек, немного пюре. Затем берет
блюдо, стоящее справа от нее, и передвигает его влево:
большая ложка остается в нем.

Теперь она старательно разрезает птицу у себя на
тарелке. Несмотря на малую величину объекта, она,
будто на анатомическом сеансе, отделяет крылышки
и ножки, разваливает тушку по сочленениям, снимает
мясо с костей кончиком ножа, придерживает кусочки
вилкой, без нажима, не повторяя дважды ни единого
движения, даже не подавая вида, что выполняет трудную
или непривычную задачу. Впрочем, такие птички часто
подаются к столу.

Закончив есть, она поднимает голову, смотрит прямо
по оси стола и снова сидит неподвижно, пока бой убира-
ет тарелки, усеянные темными косточками, потом оба
блюда, на одном из которых так и осталась третья жаре-
ная птичка, предназначенная для Фрэнка.

Его прибор простоял нетронутым до конца трапезы.
Его, несомненно, задержал, как это нередко случается,
какой-то инцидент на плантации, потому что болезнь
жены или ребенка не помешала бы ему прийти.

Хотя маловероятно, чтобы гость появился сейчас,
А***, возможно, все еще прислушивается, не спускается
ли по склону, свернув с шоссе, машина. Но через окна
столовой, по крайней мере одно из которых приоткрыто,
не долетает рокот мотора; не слышно вообще никакого
шума: в этот час все работы прекращены, и даже скоти-
на молчит, осоловев от жары.

Обе створки бокового окна открыты — правда, не до
конца. Правая оставляет лишь малую щелку, так что
половина оконного проема затемнена. Левая, наоборот,
отведена к стене, но не до упора: надо заметить, что она
не отклоняется от перпендикуляра по отношению к на-
личнику. Таким образом, окно представляет собой три
плоскости равной высоты и примерно одинаковые в ши-
рину: посередине зияющее отверстие, а по сторонам две
застекленные створки, в каждой по три квадрата. И в от-
верстии, и в обеих створках видны фрагменты одного
и того же пейзажа: каменистый двор и зеленая масса
банановых деревьев.

Стекла чисто вымыты, и в правой створке линии едва
смещены из-за неровностей стекла: те всего лишь прида-
ют некий намек на движение слишком однородным по-
верхностям. Но в левой створке, где стекло темнее, хотя
и блестит ярче, отражения откровенно искажены, зеле-
ные, цвета банановых деревьев, пятна, круглые или
в форме полумесяца, мельтешат посреди двора перед
навесом.

Большая синяя машина Фрэнка, только что въехав-
шая во двор, тоже скрыта за одним из подвижных коле-
чек листвы, а с нею и белое платье А***, которая первой
выходит из автомобиля.

Она склоняется к закрытой дверце. Если стекло опу-
щено — а это вполне вероятно,— А*** может просунуть
голову в окошко над спинками сидений. Выпрямляясь,
она рискует нарушить порядок своей прически, и тогда
ее волосы, только что вымытые и тем более непослуш-
ные, упадут на того, кто сидит за рулем.

Но без всякого ущерба для себя она отстраняется от
синей машины, мотор которой оставался на ходу и те-
перь наполняет двор еще усилившимся ревом, и, обер-
нувшись в последний раз, направляется одна, своим ре-
шительным шагом, к двери в центре дома, откуда можно
попасть прямо в большую залу.

От этой двери начинается коридор, переходящий
в салон-столовую. Потом с обеих сторон коридора сле-
дуют одна за другой боковые двери, последняя слева,
ведущая в кабинет, приоткрыта. Створка поворачивается
бесшумно, хорошо смазанные петли не скрипят; тут же,
с великими предосторожностями, она принимает перво-
начальное положение.

На другом конце дома входная дверь с гораздо мень-
шими церемониями открыта, потом закрыта; негромкий,
но отчетливый стук высоких каблуков проносится по
выложенному плиткой полу главной залы, звучит все
ближе по коридору.

Шаги замирают перед дверью кабинета, но открыва-
ется и закрывается та дверь, что ведет в комнату напро-
тив.

На трех окнах, симметричных по отношению к окнам
комнаты, жалюзи в этот час спущены более чем наполо-
вину. Таким образом, кабинет залит рассеянным светом,
который лишает предметы объема. Очертания остаются
четкими, но чередование поверхностей не создает
впечатления глубины, так что невольно вытягиваешь
руки перед собой, стараясь правильно оценить рас-
стояние.

К счастью, в комнате немного мебели: стеллажи и
полки вдоль стен, несколько стульев, наконец, массив-
ный письменный стол с ящиками, занимающий все
пространство между двумя окнами, выходящими на юг,
и в одно из них — правое, то, что ближе к коридору,—
можно увидеть сквозь наклонные щели между дощечка-
ми разрезанный на параллельные сверкающие полоски
стол и два кресла на террасе.

На углу письменного стола стоит инкрустированная
перламутром рамка, в которую вставлена фотография: ее
сделал уличный фотограф во время первого отпуска
в Европе, после пребывания в Африке.

Перед фасадом большого кафе в стиле модерн А***
сидит на металлическом стуле сложной конструкции,
подлокотники и спинка которого, состоящие из спи-
ралей и завитков, скорей живописные, чем удобные.
Но А*** сидит в этом кресле, по своему обыкновению,
совершенно непринужденно, хотя и без малейшей рас-
хлябанности.

Она чуть повернулась, улыбается фотографу, будто
разрешая ему отснять этот импровизированный кадр.
В то же время ее обнаженная рука продолжает начатое
движение: ставит стакан на столик, стоящий рядом.

Но класть лед она вроде бы не собиралась, потому
что не дотронулась до сверкающего металлического ве-
дерка, быстро запотевшего.

Она сидит неподвижно, смотрит на долину, прости-
рающуюся перед ними. Молчит. Слева от нее Фрэнк,
невидимый, молчит тоже. Возможно, она уловила некий
странный шорох у себя за спиной и теперь собирается
повернуться как бы невзначай и бросить взгляд, будто
бы случайный, в сторону жалюзи.

На восток из кабинета выходит не просто окно, как
в комнате напротив, а окно французское, через которое
можно попасть прямо на террасу, минуя коридор.
На эту часть террасы светит утреннее солнце: только
от него никто не пытается укрыться. В воздухе, почти
свежем сразу после рассвета, пение птиц приходит
на смену стрекоту ночных цикад, звуковой фон почти
такой же, хотя менее слитный, расцвеченный время
от времени более мелодичными трелями. Что же до са-
мих птиц, то их не видно, как и цикад: они укрываются
под султанами широких зеленых листьев вокруг всего
дома.

На участке вскопанной земли, который отделяет дом
от посадок и где выстроились на равном расстоянии друг
от друга молодые апельсиновые деревца — тонкие ство-
лики, украшенные редкой листвой темного цвета,— бле-
стят бесчисленные нити паутины, полные росы; кро-
шечные паучки сплели их между комьями земли, когда
в саду закончились работы.

Справа этот конец террасы подходит к краю салона.
Но только на свежем воздухе, перед южным фасадом —
откуда можно охватить взором всю долину,— подается
первый утренний завтрак. На низеньком столике перед
единственным креслом, которое принес сюда бой, уже
стоят кофейник и чашка. А*** в такой час еще не встала.
Окна ее комнаты еще закрыты.

В самой глубине долины, на бревенчатом мосту, что
пересекает маленькую речушку, какой-то человек сидит
на корточках и смотрит вверх по течению. Это — тузе-
мец, на нем синие штаны и выцветшая майка; плечи го-
лые. Он склоняется над поверхностью потока, словно
пытается разглядеть что-то в мутной воде.

Перед ним, на другом берегу, простирается делянка
в форме трапеции, со стороны воды ограниченная кри-
вой линией; все бананы там собраны более-менее недав-
но. Пеньки легко подсчитать: когда срезается ствол,
остается короткий обрубок, чья зарубцевавшаяся по-
верхность имеет форму диска, белого или желтоватого,
в зависимости от свежести среза. Подсчет по прямой
линии слева направо дает: двадцать три, двадцать два,
двадцать два, двадцать один, двадцать один, двадцать,
двадцать и т. д. ...

Рядом с каждым из белых дисков, но в различных на-
правлениях принялись побеги, замещающие срезанные
деревья. В зависимости от времени сбора первого урожая
эти новые растения имеют длину от пятидесяти санти-
метров до метра.

А*** только что принесла стаканы, обе бутылки и ве-
дерко со льдом. Начинает смешивать коктейли: коньяку
в три стакана, потом минеральной воды, наконец, три
кубика прозрачного льда, в сердцевине каждого кубика
заключен пучок серебристых игл.

— Мы выедем рано,— говорит Фрэнк.

— А именно?

— В шесть утра, если вас устроит.

— О-ля-ля...

— Вас это пугает?

— Да нет.— Она смеется. Помолчав, добавляет: —
Наоборот, это даже забавно.

Пьют маленькими глотками.

— Если все пойдет хорошо,—говорит Фрэнк,—мы
попадаем в город часам к десяти, и у нас будет масса
времени до второго завтрака.

— Да-да, разумеется, это и мне подходит,—гово-
рит А***.

Пьют маленькими глотками.

Потом заговаривают о другом. Оба закончили читать
книгу, которая их занимала последнее время, и теперь
могут обсудить ее в целом, то есть прокомментировать
и развязку, и прежние эпизоды (служившие предметом
прошлых бесед), которые эта развязка представляет
совершенно в ином свете или же придает им новый,
дополнительный смысл.

Ни разу они не высказались по поводу романа, в це-
лом не дали ему никакой оценки; зато обсуждали места,
события, персонажей так, будто бы речь шла о реальных
вещах: городок, который они хорошо помнят (к тому же
расположенный в Африке), люди, с которыми оба были
знакомы или же слышали от кого-то их историю. Во
время своих дискуссий они никогда не затрагивали ни
правдоподобия, ни связности, вообще никакого компо-
нента повествования. Зато им частенько случалось кри-
тиковать иные поступки действующих лиц или некото-
рые черты их характера так, словно те были их общими
друзьями.

Они также сожалеют о некоторых поворотах сюже-
та, говорят, что, мол, «не повезло», и выстраивают
другой ряд событий, отталкиваясь от новой гипотезы:
«если бы этого не случилось». Другие возможные раз-
вилки встречаются на пути, и все они ведут к разному
итогу. Варианты крайне многочисленны, варианты вари-
антов и того пуще. Кажется, они даже получают
удовольствие от подобного умножения, улыбаются друг
другу, распаляясь от игры, несомненно упиваясь таким
разрастанием...

— Но, к несчастью, он вернулся раньше в этот день,
чего никто не мог предусмотреть.

Так Фрэнк единым махом сметает все те вымыслы,
какие они вместе нагромоздили. Ни к чему предполагать
обратное, ибо все сложилось так, а не иначе: в реально-
сти ничего не изменишь.

Пьют маленькими глотками. Во всех трех стаканах
кусочки льда уже совсем растаяли. Фрэнк пристально
изучает золотистую жидкость, что плещется у него на
дне стакана. Наклоняет стакан то в одну, то в другую
сторону, заинтересованно следит, как отрываются от
стенок пузырьки газа.

— И тем не менее,— говорит он,— все начиналось
так хорошо.— Поворачивается к А*** за подтверждени-
ем: — Отправились мы в назначенное время и ехали без
приключений. Не было и десяти, когда мы добрались до
города.

Фрэнк запнулся. А*** подхватывает, будто побуждая
его продолжить рассказ:
— И вы не заметили ничего необычного во все время
пути, не так ли?

— Абсолютно ничего. В каком-то смысле было бы
лучше, если бы машина сломалась сразу, еще до завт-
рака. Не по пути, но в городе, до завтрака. Мне было
бы трудно добраться до некоторых мест, расположен-
ных довольно далеко от центра, но по крайней мере
я вовремя нашел бы механика и починил бы машину до
вечера.

— Потому что на самом деле поломка была пустяко-
вая,— то ли уточняет А***, то ли спрашивает.

— Да, ничего страшного.

Фрэнк смотрит в свой стакан. После довольно долго-
го молчания, хотя на этот раз никто не задавал ему ника-
ких вопросов, он вновь принимается объяснять:

— После обеда, когда мы собрались уезжать, мотор
никак не хотел заводиться. Очевидно, что было поздно
предпринимать какие-либо шаги: все мастерские уже
закрылись. Нам ничего другого не оставалось, как дожи-
даться утра.

Фразы следуют одна за другой, каждая на своем мес-
те, сплетаясь в логическую цепь. Гладкая, размеренная
речь все больше и больше походит на свидетельские по-
казания в суде или на вызубренный урок.

— И все же,— говорит а***,— вы сначала подумали,
что справитесь сами. Во всяком случае, вы попытались.
Но механик из вас неважный, так ведь?

Последние слова она произносит с улыбкой. Они об-
мениваются взглядом. Он улыбается тоже. Мало-помалу
его улыбка превращается в гримасу. Зато она сохраняет
оживленный, безмятежный вид.

А ведь Фрэнк должен был научиться исправлять мел-
кие поломки — с его-то вечно застревающим грузови-
ком...

— Да,— говорит он,— в том моторе я уже начал раз-
бираться. Но легковая машина до сих пор не доставляла
мне неприятностей.
В самом деле, ни разу не было речи о том, чтобы
вышла из строя его большая синяя машина, к тому же
почти новая.

— Все когда-нибудь случается в первый раз,— отве-
чает Фрэнк. Добавляет, помолчав: — Просто нам не по-
везло в тот день...

Легкий взмах правой руки — вверх, потом медленно
вниз — заканчивается там, где начался, на кожаной по-
лоске подлокотника. У Фрэнка усталый вид, улыбка так
и не появилась на его лице после той давешней гримасы.
Тело его в глубине кресла кажется каким-то сплюсну-
тым.

— Невезение,— пожалуй, но никакой трагедии,—
подхватывает А*** беспечным тоном, который не гармо-
нирует с настроением ее спутника.— Если бы мы могли
как-то предупредить, сама по себе задержка вообще не
имела бы значения, но что мы могли поделать, если эти
плантации затеряны в дебрях? Во всяком случае, было
бы хуже, сломайся машина посреди дороги, глубокой
ночью!

Да, было бы хуже, если бы случилась авария. А так
речь идет всего лишь о мелкой неприятности, о приклю-
чении без последствий, об одном из незначительных ка-
зусов, связанных с жизнью в колонии.

— Пожалуй, мне пора ехать,— говорит Фрэнк.

Он задержался на минутку, просто чтобы завез-
ти А***. Долго засиживаться не хочет. Кристиана не зна-
ет, что с ним сталось, и Фрэнку не терпится успокоить
жену. Он в самом деле поднимается с кресла — откуда
только явились силы — и ставит на низенький столик
стакан, который только что осушил одним глотком.

— До свиданья,— говорит А***, не вставая с места,—
и спасибо вам.

Фрэнк слегка взмахивает рукой, обычный вежливый
жест протеста. А*** настаивает:

— Ну как же! Целых два дня я была вам обузой.

— Напротив, я в отчаянии, что из-за меня вам при-
шлось провести ночь в этом дрянном отеле.
Сделав два шага, он останавливается перед кори-
дором, который пересекает весь дом, слегка повора-
чивает голову:

— Еще раз извините меня за то, что я такой сквер-
ный механик.— Та же гримаса пробегает по его губам,
только исчезает быстрее. Он скрывается в доме.

Шаги его отдаются по плитам коридора. Сегодня на
нем кожаные туфли и белый костюм, несвежий, помя-
тый в дороге.

Когда входная дверь на другом конце дома откры-
вается, потом закрывается, А*** тоже встает и уходит
с террасы тем же путем. Она тотчас же проходит в ком-
нату и закрывает дверь на замок, так, что щелкает
язычок. Во дворе, перед северным фасадом, рокот вклю-
ченного мотора быстро сменяется жалобным, пронзи-
тельным воем, с которым машина трогается с места
слишком проворно, почти мгновенно. Фрэнк не сказал,
что именно пришлось ремонтировать в его машине.

А*** закрывает в комнате окна, которые стояли рас-
пахнутыми целое утро, опускает все жалюзи, створка за
створкой. После такого долгого пути ей надо переодеть-
ся — и, конечно, принять душ.

Ванная непосредственно примыкает к комнате. Вто-
рая дверь оттуда выходит в коридор; ригельный замок на
этой двери задвигается изнутри, резким движением, так,
что щелкает язычок.

Следующая комната по той же стороне коридора —
тоже жилая, но гораздо меньших размеров, там помеща-
ется всего лишь одна узкая односпальная кровать. Еще
два метра — и коридор вливается в столовую.

Стол накрыт на одного. Следует приказать, чтобы до-
бавили прибор для А***.

На голой стене след раздавленной сороконожки все
еще виден совершенно отчетливо. Никто и не пытался
стереть пятно, боясь, наверное, испортить красивую ма-
товую краску, которая, возможно, боится воды.

Стол накрыт на троих, по заведенному порядку.
Фрэнк и А***, каждый на своем месте, говорят о поездке
в город, которую они предполагают совершить вместе,
на следующей неделе: у нее там накопилось немало дел,
и ему необходимы справки по поводу грузовика, кото-
рый он задумал купить.

Они установили время отправления и время прибы-
тия, прикинули, сколько времени займет дорога туда
и обратно, подсчитали, сколько часов останется им на
все их дела, учитывая второй завтрак и обед. Они не ста-
ли уточнять, будут ли они питаться порознь или встре-
тятся в каком-то месте. Но такой вопрос почти не стоит,
потому что приезжие могут прилично поесть только
в одном ресторане. Естественно, они там встретятся, тем
более вечером, перед тем как вместе пуститься в обрат-
ный путь.

Так же естественно, что А*** хочет воспользоваться
предоставленной ей возможностью поехать в город:
ничего удивительного, что она предпочитает такую
оказию поездке в грузовике, отвозящем бананы, почти
непереносимой на такое далекое расстояние; что она
к тому же предпочитает общество Фрэнка компании
какого-нибудь туземного шофера, как бы ни расхвалива-
ла она сама умение последних разбираться в машине.
Что же до других обстоятельств, которые позволили бы
ей совершить поездку в приемлемых условиях, то тако-
вые, бесспорно, складываются нечасто, скорее даже
в исключительных случаях, чтобы не сказать никогда,
разве что какие-то серьезные причины оправдали бы
с ее стороны категорическое требование — и это всегда
в большей или меньшей степени нарушает налаженный
ход работ на плантации.

Она на этот раз ни о чем не спросила, даже нс объя-
вила, что именно хочет купить в городе. Да и к чему
приводить особые причины для поездки, раз подвернул-
ся друг с машиной, готовый забрать ее у дома и привезти
туда же тем же вечером. Самое удивительное, если поду-
мать, что такой план не был уже выработан и осуществ-
лен раньше, в тот или иной день.
Вот уже несколько минут Фрэнк молча ест. Это А***,
чья тарелка пуста, и вилка с ножом лежат по обе сторо-
ны от нес, подхватывает разговор, справляясь о здоровье
Кристианы: усталость (связанная с жарой, полагает она)
вот уже несколько раз за последнее время мешает ей
приезжать вместе с мужем.

— Все то же самое,— отвечает Фрэнк.— Я предложил
ей прокатиться с нами в порт, развеяться. Но она не за-
хотела, из-за ребенка.

— Кроме того,— добавляет А***,— на побережье жара
заметно сильнее.

— Да, там тяжелая жара,— соглашается Фрэнк.

Следует обмен пятью-шестью фразами по поводу
того, сколько доз хинина требуется на побережье
и здесь. Потом Фрэнк обращается к пагубному воз-
действию хинина на героиню африканского романа,
который они оба сейчас читают. И разговор сводится
к основным перипетиям данной истории.

По ту сторону закрытого окна, в пыльном дворе,
покрытом неровными плитами, между которыми про-
ступает гравий, стоит грузовичок, развернутый капотом
к дому. Исключая эту деталь, он припаркован точно
в предписанном месте: то есть заключен в нижнее
и среднее стекло правой створки, если смотреть изнутри,
и узкая планка переплета горизонтально разрезает его
силуэт на две равновеликие массы.

Через открытую дверь буфетной А*** попадает
в столовую и направляется к накрытому столу. Она сде-
лала крюк, зайдя на террасу, чтобы переговорить с пова-
ром, чей напевный, струящийся голос звучал минуту
назад.

Приняв душ, А*** полностью переоделась. На ней
светлое платье, очень облегающее; Кристиана считает,
что оно не подходит для тропиков. А*** садится на свое
место, спиной к окну, перед нетронутым прибором, ко-
торый бой добавил для нее. Разворачивает салфетку на
коленях и собирается положить себе еды, приподнимая
левой рукой крышку с еще горячего блюда; с него уже
брали, пока она была в ванной, но оно так и осталось
стоять посередине стола.

А*** говорит:

— Как же я проголодалась с дороги.

Потом расспрашивает о том, что случилось на план-
тации, пока ее не было. Слова, которые она выбирает
(что «нового»), произносятся легким, оживленным то-
ном, который не выражает никакой особой заинтересо-
ванности. И потом, все равно ничего нового нет.

А*** против обыкновения словоохотлива. Ей кажет-
ся — говорит она,— что многое должно было произойти
за этот промежуток времени, который для нее оказался
таким насыщенным.

На плантации это время тоже даром не пропало, но
здесь речь шла об обычной последовательности повсе-
дневных работ, всегда более-менее одинаковых.

Сама она, отвечая на вопрос о новостях, ограничива-
ется четырьмя-пятью сведениями, уже всем известными:
где-то в десяти километрах за первой деревней все еще
ремонтируется шоссе: «Кап Сен-Жан» стоит на причале
и ждет погрузки; строительство новой почты ничуть
не продвинулось за последние три месяца; городская
дорожная служба, как всегда, оставляет желать лучшего,
и т. д., и т. п. ...

А*** накладывает себе еще. Лучше бы загнать грузо-
вичок под навес, в тень, он не понадобится после полу-
дня. Когда глядишь сквозь толстое стекло окна, кажется,
что внизу, за передним колесом, в грузовичке появилась
длинная полукруглая выемка. Несколько выше, отделен-
ный от основной массы участком каменистой земли,
полукруг крашеного железа смещен сантиметров на
пятьдесят по отношению к его подлинному местонахож-
дению. Этот искаженный отрезок можно при желании
переместить, изменить одновременно его форму и раз-
меры: он увеличивается справа налево, уменьшается
в противоположном направлении, книзу принимает
форму полумесяца, становится полным кругом по мере
того, как набирает высоту; а то разбивается (но такое
положение имеет очень малую протяженность и длится
едва мгновение) на два концентрических ореола. Нако-
нец, если отклониться далеко в сторону, он сливается
с общей поверхностью или резко сокращается, до пол-
ного исчезновения.

А*** хочет еще что-то сказать. Однако она не опи-
сывает комнату, в которой провела ночь, что тут инте-
ресного, говорит она, отворачиваясь: кто не знает эту
гостиницу, такую неудобную, с залатанными москитны-
ми сетками.

Тут она замечает сороконожку на голой стене прямо
перед собой. Голосом сдавленным, словно она боится
спугнуть эту тварь, А*** говорит:

— Сороконожка!

Фрэнк поднимает глаза. Тут же поправляется, следуя
за взглядом — неподвижным — своей соседки, поворачи-
вает голову в противоположную сторону. Тварь замерла
на середине стены, ее хорошо видно на светлой поверх-
ности, несмотря на приглушенное освещение. Фрэнк,
не произнесший ни слова, опять глядит на А***. Потом
бесшумно встает. А*** застыла, как и скутигера, Фрэнк
подходит к стене, зажав в руке салфетку, свернутую
в жгут.

Рука с заостренными пальцами сжалась на белой ска-
терти.

Фрэнк отнимает салфетку от стены и ногой давит
что-то на плитах пола, у самого плинтуса. Садится на
свое место, справа от лампы, которая сияет позади него,
на буфете.

Когда он проходил перед лампой, тень его метнулась
по столешнице, на мгновение покрыв ее всю. Тогда
вошел бой через открытую дверь и молча стал убирать
посуду. А*** велит ему, как обычно, подать кофе на тер-
расу.

Она и Фрэнк, усевшись в свои два кресла, продолжа-
ют бурно, бессвязно, воистину, кто в лес, кто по дрова,
обсуждать, какой день подойдет лучше для короткой по-
ездки в город, которую они задумали накануне.

Тема быстро истощается. Не то чтобы ослабел инте-
рес, но им не найти новых поворотов, чтобы продолжить
беседу. Фразы становятся короче, в них повторяются
большей частью фрагменты тех, что говорились здесь же
за два минувших дня, а может, еще и раньше.

Последние односложные возгласы чередуются со все
более длинными периодами молчания и в конце концов
становятся вовсе невнятными, фигуры в креслах совер-
шенно теряются во мраке.

Откинувшись на спинки кресел, положив руки на
подлокотники, сидят рядом А*** и Фрэнк, смутные фор-
мы, обозначенные в густой темноте светлыми платьем
и рубашкой, между которыми время от времени про-
исходят какие-то неясные движения незначительной
амплитуды, едва наметившись, эти движения исчезают,
возможно, они были воображены.

Цикады тоже умолкли.

Лишь иногда негромко вскрикнет хищная ночная
тварь, внезапно прожужжит скарабей, звякнет о низень-
кий столик фарфоровая чашка.

Сейчас голос второго шофера слышится со стороны
навеса и долетает до центральной части террасы; он на-
певает туземную песенку со словами, которые невоз-
можно понять, а может, и вовсе без слов.

Навес расположен с другой стороны дома, с правой
стороны обширного двора. Значит, мелодия должна
была обогнуть, проскользнув под нависающей крышей,
угол, занятый кабинетом, и это заметно ослабило ее зву-
чание, хотя частично песня может проникнуть и через
кабинет, сквозь жалюзи на южном фасаде и восточном
торце.

Голос разносится далеко. Он глубокий и сильный,
хотя и довольно низкий. К тому же гибкий: с легкостью
перетекает с ноты на ноту, потом внезапно останавлива-
ется.
Мелодии подобного рода — совершенно особенные,
поэтому трудно определить, прервалась ли песня по ка-
кой-то посторонней причине — связанной, например,
с ручным трудом, которым в данный момент наверняка
занят певец,— или напев закончился самым естествен-
ным образом.

К тому же когда шофер запевает снова, это происхо-
дит внезапно и резко, на нотах, непохожих ни на начало
песни, ни на ее продолжение.

Зато в других местах кажется, что вот-вот наступит
конец чему-то, все указывает на это: последовательное
снижение тона, вновь обретенный покой, чувство, что
больше нечего сказать; но после ноты, которая должна
была быть последней, следует другая, без малейшего на-
рушения гармонической связи, с той же непринужден-
ностью; за ней еще одна и еще; слушатель полагает, что
он в самом сердце поэмы... и вдруг без всякого преду-
преждения всему приходит конец.

А*** в комнате склоняет лицо над письмом, которым
сейчас занята. Бледно-голубой листок, лежащий перед
ней, содержит пока лишь несколько строк; А*** добав-
ляет три или четыре слова, довольно быстро, и застывает
с пером в руке. Через минуту она вновь поднимает го-
лову, и в этот момент из-под навеса снова доносится
песня.

Несомненно, продолжается та же самая поэма. Порой
темы размываются, но чуть позже являются снова, почти
те же самые, с большей силой утверждая себя. Но эти
повторы, эти едва заметные вариации, эти перерывы,
эти обращения вспять могут привести к изменениям —
впрочем, едва ощутимым — и увлечь певца очень далеко
от запева.

А***, чтобы лучше слышать, повернула голову к от-
крытому окну. На дне долины развернулись работы по
ремонту бревенчатого моста через маленькую речушку.
Уже сняли земляное покрытие с пространства, занимаю-
щего около четверти ширины моста. Теперь собираются
заменить бревна, пораженные термитами, на новые
стволы, неошкуренные, прямые, срубленные с запасом,
на достаточную длину, которые лежат поперек дороги,
прямо перед мостом. Вместо того чтобы сложить бревна
в определенном порядке, грузчики разбросали их как
попало, по всем направлениям.

Два первых бревна лежат параллельно друг другу
(и берегу реки), на расстоянии, примерно вдвое большем
их диаметра. Третье брошено сверху, наискосок, где-то
на уровне трети длины первых двух. Следующее перпен-
дикулярно третьему, состыкуясь с его концом; другим
своим концом оно почти достигает последнего, и эти два
бревна образуют довольно неряшливую букву V с поря-
дочным зиянием на нижнем пересечении. Пятое бревно
параллельно двум первым, так же как и течению ручья,
через который перекинут мостик.

Сколько же времени утекло с тех пор, как в послед-
ний раз пришлось ремонтировать бревенчатый настил?
Древесину предварительно обрабатывали средствами
против термитов, но, видимо, с недостаточным тщани-
ем. Правда, рано или поздно эти бревна, покрытые зем-
лей, периодически заливаемые даже при незначительном
повышении уровня воды в речушке, так или иначе
станут добычей насекомых. Эффективная долговремен-
ная защита возможна только для хорошо проветривае-
мых, удаленных от земли построек; это, скажем, отно-
сится к дому.

А*** в комнате продолжает писать письмо своим мел-
ким, убористым, ровным почерком. Листок заполнен
уже наполовину. Но лицо, обрамленное мягкими, вол-
нистыми черными прядями, медленно поднимается
и поворачивается тоже медленно и плавно к открытому
окну.

Рабочих на мосту пять человек, столько же, сколько
и бревен, которые требуется заменить. Сейчас все они
сидят на корточках в одной и той же позе: опершись
локтями о бедра и свесив руки между расставленных
колен. Они располагаются друг напротив друга, двое на
правом берегу, трое на левом. Несомненно, обсуждают,
как лучше приняться за работу, или решили слегка от-
дохнуть, притащив бревна к реке. Так или иначе, все
они совершенно неподвижны.

Позади них в банановых посадках делянка в форме
трапеции простирается вверх по течению реки, урожай
здесь еще не собирался ни разу, и строгий шахматный
порядок нигде не нарушен.

Пятеро мужчин по обе стороны мостика тоже размес-
тились симметрично по двум параллельным линиям, ибо
в той и другой группе люди сидят на равных расстояниях
друг от друга, а двое на правом берегу — из дома видны
только их спины — расположены на вершинах двух
равнобедренных треугольников и вместе с тремя своими
товарищами с левого берега образуют букву «W». Трое на
левом берегу обращены лицом к дому, где А*** стоит
перед открытым оконным проемом.

Она выпрямилась во весь рост. В руке у нее листок
бледно-голубого цвета, обычного формата для почтовой
бумаги; хорошо видно, что он был сложен вчетверо. Но
рука задержалась на полпути, и листок бумаги достиг
только уровня талии; взгляд скользит гораздо выше,
блуждает по линии горизонта, обозначенной противо-
положным склоном. А*** слушает туземную песню, да-
лекую, но все еще очень ясную, долетающую и до тер-
расы.

По другую сторону от двери в коридор, под одним из
двух симметрично расположенных окон кабинета,
Фрэнк сидит в своем кресле.

А***, которая сама ходила за напитками, ставит на
низенький столик полный поднос. Раскупоривает конь-
як, разливает по трем стаканам, выстроенным в одну
линию. Добавляет газированной воды. Раздав два первых
стакана, сама садится в свободное кресло, зажав третий
в руке.

Вот тогда-то она и спрашивает, нужно ли, как обыч-
но, добавить кубики льда, ведь бутылки якобы только
что из холодильника, хотя только одна из двух запотела
на жаре.

Она зовет боя. Ответа нет.

— Лучше бы кому-то из нас сходить,— говорит она.

Но ни она сама, ни Фрэнк не двигаются с места.

В буфетной бой уже вынимает кубики льда из коро-
бочек; так велела хозяйка, уверяет он. И добавляет, что
принесет их сию минуту, не уточняя, когда именно по-
лучил приказ.

На террасе Фрэнк и А*** так и сидят в своих креслах.
Она не торопится раскладывать лед: еще даже не дотро-
нулась до сверкающего металлического ведерка, тотчас
же запотевшего, которое бой поставил перед ней.

Как и его соседка, Фрэнк смотрит прямо перед
собой, на линию горизонта, образованную противо-
положным склоном долины. Листок очень бледной
голубой бумаги, сложенный во много раз — может быть,
в восемь,— сейчас выглядывает из правого кармана его
рубашки. Левый карман аккуратно застегнут, а клапан
правого приподнят письмом, добрый сантиметр которо-
го торчит над тканью цвета хаки.

А*** замечает бледно-голубой листок, привлекающий
взоры. Принимается объяснять, что за недоразумение
произошло между нею и боем по поводу льда. Неужто
она и вправду велела ему на этот раз не приносить ве-
дерко? Так или иначе, еще не было случая, чтобы кто-то
из слуг не понял ее.

— Все когда-нибудь случается в первый раз,— отве-
чает она со спокойной улыбкой. В ее зеленых глазах, ко-
торые никогда не мигают, отражается лишь некий силу-
эт, четко очерченный на фоне неба.

Внизу, в глубине долины, люди расположены уже
по-иному, как по одну, так и по другую сторону бревен-
чатого моста. На правом берегу остался только один
рабочий, а четверо других сидят напротив него. Ни один
не изменил позы. За спиной того, кто остался в одино-
честве, одно из новых бревен исчезло: то, которое на-
кладывалось на два других. Зато некое бревно с корой
землистого цвета появилось на левом берегу, как раз
позади четырех рабочих, обращенных лицом к дому.

Фрэнк поднимается с кресла — откуда только явились
силы — и ставит на низенький столик стакан, который
только что осушил одним глотком. Лед на дне стакана
растаял без следа. Твердым шагом Фрэнк направляется
к двери, ведущей в коридор. Там останавливается. Всем
корпусом поворачивается к А***, которая остается си-
деть.

— Еще раз извините меня за то, что я такой сквер-
ный механик.

Но А*** не обернулась в его сторону, и судорожное
движение рта, которым сопровождались слова Фрэнка,
осталось далеко за пределами поля ее зрения, к тому же
движение это тотчас прекратилось, в то же самое время
как белый костюм, слегка поблекший, пропал в полу-
мраке коридора.

На дне стакана, который он оставил, уходя, вот-вот
растает крошечный кусочек льда, с одной стороны за-
кругленный, с другой — срезанный косо. Чуть дальше —
бутылка газированной воды, коньяк, потом мост, пере-
секающий речушку, на котором пятеро сидящих на
корточках людей расположены сейчас следующим обра-
зом: один на правом берегу, двое на левом, еще двое
на самом настиле, ближе к той стороне моста, что обра-
щена вниз по течению; все они повернулись к какой-то
точке, лежащей в центре, и что-то разглядывают там
с величайшим вниманием.

Осталось заменить только два бревна.

Потом Фрэнк и хозяйка дома уселись в те же самые
кресла, но поменявшись местами: А*** заняла кресло
Фрэнка и наоборот. То есть Фрэнк оказался ближе к ма-
ленькому столику, где стоят ведерко со льдом и бутылки.

Она подзывает боя.

Тот сию секунду показывается на террасе, огибая угол
дома. Идет, как на шарнирах, к маленькому столику,
берется за него, поднимает, не опрокинув ни единого
предмета, переставляет все вместе туда, где села хозяйка.
Тотчас же продолжает свой путь, не говоря ни слова,
в том же направлении, той же механической походкой
к другому углу дома и восточному ответвлению террасы,
где исчезает.

Фрэнк и А***, немые и неподвижные в глубине своих
кресел, все так же пристально вглядываются в гори-
зонт.

Фрэнк рассказывает о поломке грузовика, смеясь
и чрезмерно размахивая руками. Хватает стакан, что сто-
ит на столике подле него, и осушает одним махом, так,
будто ему не надо глотать, когда он пьет: вся жидкость
сразу попадает ему в горло. Ставит стакан на стол, меж-
ду тарелкой и подставкой для блюда, тут же принимается
есть. Могучий аппетит Фрэнка ярко проявляется в тех
многочисленных, утрированных движениях, которые
Фрэнк совершает: правая рука хватает по очереди но-
жик, вилку и кусок хлеба, вилка периодически пере-
ходит из правой руки в левую, нож разрезает мясо кусок
за куском и кладется на стол после каждого раза: тогда,
переходя из левой руки в правую, на сцену выходит вил-
ка: она снует взад-вперед между тарелкой и ртом: все
мускулы лица ритмично искажаются сосредоточенным
жеванием; оно еще не закончилось, как в убыстренном
темпе все начинается заново.

Правая рука хватает хлеб и подносит его ко рту, пра-
вая рука кладет хлеб на белую скатерть и хватает нож,
левая хватает вилку, вилка втыкается в мясо, нож отреза-
ет кусок мяса, правая рука кладет нож на скатерть, левая
рука вкладывает вилку в правую руку, вилка накалывает
кусок мяса, рука подносит его ко рту, рот при жевании
широко раскрывается и сжимается с силой; движения
эти отдаются по всему лицу, вплоть до скул, до глаз, до
ушей; а правая рука в это время уже перехватывает вил-
ку, чтобы переложить ее в левую руку, потом хватает
хлеб, потом нож, потом вилку...
Бой входит через открытую дверь буфетной. Идет
к столу. Походка у него разболтанная, как на шарнирах;
такие же движения рук, когда он убирает тарелки, одну
за другой, ставит их на буфет и заменяет чистыми. Сразу
после этого выходит, ритмично дергая руками и ногами,
словно грубо сработанная заводная игрушка.

Как раз в этот момент была раздавлена сороконожка
на голой стене: Фрэнк встает, берет салфетку, подходит
к стене, давит сороконожку на стене, отнимает салфет-
ку, давит сороконожку на полу.

Рука с заостренными пальцами сжалась на белой ска-
терти. Пять растопыренных пальцев скрючились, опира-
ясь на стол с такой силой, что скомкалась ткань. На ней
так и осталось пять лучиков, пять сходящихся борозд,
гораздо более длинных, чем пальцы, которые там ле-
жали.

Только первая фаланга еще видна. На безымянном
пальце блестит кольцо, тонкий золотой ободок, едва вы-
ступающий над плотью. Вокруг руки веером расходятся
складки, все менее и менее жесткие по мере удаления
от центра, все более и более плоские, но одновременно
и растянутые, так что в конце концов остается лишь
белая однородная поверхность, на которой располагает-
ся, в свою очередь, рука Фрэнка, смуглая, крепкая, укра-
шенная широким и плоским золотым кольцом аналогич-
ной модели.

Как раз рядом с рукой лезвие ножа оставило на ска-
терти крошечное темное пятнышко, удлиненное, изви-
листое, окруженное более слабыми, редкими знаками.
Смуглая рука, поерзав немного по скатерти, вдруг
поднимается к кармашку рубашки, снова пытается, уже
машинально, затолкать поглубже бледно-голубое пись-
мо, сложенное в восемь раз, которое торчит на добрый
сантиметр.

Рубашка из немнущейся хлопчатобумажной ткани
цвета хаки, вылинявшая от многочисленных стирок. От
верхнего края кармана идет первая горизонтальная
строчка, а под ней еще одна, в форме фигурной скобки,
чье острие направлено книзу. К самому кончику этого
острия пришита пуговица, на которую в нормальном по-
ложении застегивается карман. Пуговица пластмассовая,
желтоватая; нитка, которой она пришита, рисует в цент-
ре ее маленький крестик. Письмо, что виднеется над
всем этим, написано почерком мелким и убористым,
строки идут перпендикулярно краю кармана.

Справа выступают, по порядку, короткий рукав ру-
башки цвета хаки, пузатый туземный кувшин из обо-
жженной глины, отмечающий середину буфета, потом,
на краю буфета, две керосиновые лампы, незажженные,
выстроенные вдоль стены; еще правее — угол комнаты,
а к нему примыкает открытая створка первого окна.

И машина Фрэнка выходит на сцену: ее отражение
в окне, появление в беседе. Большая синяя — закрытая
машина американского производства: корпус ее — хотя
и пыльный — выглядит как новый. Мотор тоже в хоро-
шем состоянии: ни разу не доставил владельцу ни малей-
шей неприятности.

Владелец машины остался сидеть за рулем. Только
его попутчица спустилась на каменистый двор. Она обу-
та в изящные туфли на очень высоких каблуках и долж-
на ступать осторожно, избегая неровных мест. Но это
ничуть ее не сковывает, она, можно сказать, даже не за-
мечает трудностей пути. Она остановилась неподвижно
у передней дверцы, нагнулась к серым клеенчатым сиде-
ньям, над стеклом, опущенным до отказа.

Белый корсаж исчезает почти до талии, снаружи
остается широкая юбка. Голова, руки, верхняя часть ту-
ловища, нависая над окошком, мешают рассмотреть, что
происходит внутри. А***, несомненно, собирает покуп-
ки, сделанные в городе, чтобы унести их с собой. Но вот
появляется левый локоть, потом рука, запястье, кисть —
и пальцы задерживаются на окне.

После нового промедления на яркий свет дня явля-
ются плечи, затем шея и лицо, обрамленное длинными,
черными волосами,— прическа, чересчур свободная,
чуть растрепалась,— и, наконец, правая рука: она держит
за тесемку всего один маленький зеленый пакетик куби-
ческой формы.

Оставив на пыльной стойке машины отпечаток четы-
рех параллельно лежащих пальцев, левая рука торопливо
приводит в порядок прическу, в то время как А*** от-
страняется от синей машины и, в последний раз обер-
нувшись, направляется своей решительной походкой
к двери дома. Кажется, будто ухабистый двор выравни-
вается сам собою под ее ногами, ибо А*** даже не смот-
рит вниз.

Вот она стоит, прислонившись к входной двери, ко-
торую только что закрыла за собой. Отсюда ей виден
весь дом, помещение за помещением: главная зала (сле-
ва салон, справа столовая, где уже поставлен к обеду
прибор), центральный коридор (куда выходят пять боко-
вых дверей, все закрытые, три справа и две слева), терра-
са и, за сквозной балюстрадой, противоположный склон
долины.

Начиная от хребта склон в высоту разделяется на три
участка: неровная полоса дикой пустоши и две делянки,
засаженные в разное время. Пустошь красноватого цве-
та, там и сям поросшая зеленым кустарником. Купа вы-
соких деревьев отмечает самую дальнюю точку, какой
достигли посадки в этом секторе; она занимает вершину
прямоугольной делянки, которая наискосок спускается
по склону; местами, между султанами молодых листьев,
там еще видна голая земля. На нижней делянке, той, что
в форме трапеции, уже убирают урожай: белых дисков
шириной с тарелку, оставшихся у самой поверхности
почвы на месте срезанных стволов, почти столько же,
сколько и растущих банановых деревьев.

Сторона этой трапеции, расположенная ниже по те-
чению реки, совпадает с подъездной дорогой, которая
ведет к мосту. Пятеро рабочих сейчас расположились
там в шахматном порядке, по двое на каждом берегу
и один посередине моста: сидя на корточках, повернув-
шись вверх по течению, он вглядывается в мутную воду,
что стремится ему навстречу между двух вертикальных
склонов, земляных, местами осыпавшихся.

На правом берегу так и лежат два новых бревна, кото-
рыми следует заменить пришедшие в негодность. Эти
бревна образуют неряшливую букву «V» с зиянием на
нижнем конце; они лежат поперек дороги, что поднима-
ется к саду и дому.

А*** только что вошла туда. Она посещала Кристиа-
ну, которая уже много дней никуда не выходит из-за бо-
лезни ребенка: он такой же хрупкий, как мать, так же не
приспособлен к жизни в колониях. А***, которую Фрэнк
довез на машине до самой двери, проходит через салон
и удаляется по коридору, к той комнате, чьи окна выхо-
дят на террасу.

Все утро окна в ней были распахнуты настежь. А***
подходит к первому и закрывает правую створку, в то
время как рука, лежащая на левой створке, замирает.
Профиль ясно виден в оставшейся половине проема:
голова поднята, шея напряжена — А*** к чему-то при-
слушивается.

Низкий голос второго шофера доносится до нее.

Мужчина поет туземную песню, длинную-длинную
мелодию без слов, которой, кажется, не будет конца,
хотя она обрывается внезапно, без какой-либо видимой
причины. А***, завершая движение, толкает вторую
створку.

Затем закрывает оставшиеся два окна, однако нигде
не опускает жалюзи.

Она садится перед туалетным столиком, смотрится
в овальное зеркало, сидит неподвижно, положив локти
на мрамор и прижав руки к вискам. В ней не дрогнет,
не шевельнется ни одна черта: ни веки с длинными
ресницами, ни даже зрачки в центре зеленой радужной
оболочки. Так, застывшая под собственным взглядом,
внимательная, спокойная, она вроде бы не ощущает
течения времени.
Чуть наклонившись, с черепаховым гребешком
в руке, она меняет прическу перед тем, как выйти к сто-
лу. Часть тяжелых черных волос волнами падает на заты-
лок. Заостренные пальцы свободной руки погрузились
туда.

А*** вытянулась на постели, совершенно одетая.
Одна ее нога покоится на атласном покрывале; вторая,
согнутая в колене, свисает с края кровати. Рука с этой
стороны заведена за голову, что сминает валик-подушку.
Протянувшись поперек очень широкой кровати, вторая
рука составляет с туловищем угол примерно в сорок пять
градусов. Лицо устремлено в потолок. Глаза в полутьме
кажутся еще больше.

Подле кровати, у той же самой стены, стоит большое
бюро. А*** склоняется к верхнему ящику, выдвинутому
наполовину, ищет там что-то или приводит в порядок
содержимое. Занятие долгое, не требующее резких дви-
жений.

Она сидит в кресле, между дверью в коридор и пись-
менным столом. Перечитывает письмо, которое явно
складывали в восемь раз. Сидит, скрестив длинные ноги.
Правая рука держит листок перед глазами, левая сжима-
ет край подлокотника.

А*** пишет, присев к столу перед первым окном.
Скорее, она готовится писать, если только не закончила
письмо сию минуту. Перо замерло в нескольких санти-
метрах над бумагой. Лицо поднято к календарю, при-
крепленному к стене.

Между первым и вторым окном как раз хватило места
для большого шкафа. А***, которая стоит прямо перед
ним, видна теперь только из третьего окна, выходящего
на западную сторону. Шкаф зеркальный. А*** со всем
вниманием рассматривает свое лицо очень близко, по-
чти в упор.

Сейчас она скрылась из вида, отойдя еще дальше
вправо, в тот угол комнаты, который совпадает с юго-
западным углом дома. За ней легко можно было бы
наблюдать через ту или иную из двух дверей, через дверь
в центральный коридор или через дверь в ванную комна-
ту; но двери сделаны из цельного дерева, на них нет жа-
люзи, сквозь которые можно подсмотреть. Что же до
всех трех окон, то жалюзи на них спущены так, что пол-
ностью закрывают обзор.

Сейчас дом стоит пустой.

А*** отправилась в город с Фрэнком, чтобы приобре-
сти какие-то нужные вещи. Она не уточнила, какие
именно.

Они выехали очень рано, чтобы успеть сделать все
дела и тем же вечером вернуться на плантацию.

Отъехав от дома в половине седьмого утра, они пред-
полагают вернуться чуть позже полуночи, то есть отсут-
ствие их продлится восемнадцать часов, из которых
восемь часов как минимум займет дорога, если все пой-
дет хорошо.

Но на этих скверных дорогах не обойтись без задер-
жек. Даже если, наскоро пообедав, они выедут в назна-
ченный час, то запросто могут оказаться дома только
к часу ночи, а то и гораздо позже.

А пока дом стоит пустой. Все окна ее комнаты откры-
ты, как и обе двери, в коридор и в ванную. Дверь из ван-
ной в коридор тоже распахнута настежь, как и та, что ве-
дет из коридора на центральную часть террасы.

Терраса тоже пуста: ни одно из покойных кресел не
вынесли сюда сегодня утром, нет и низенького столика,
на который подают аперитив и кофе. Но под открытым
окном кабинета на плитках остался след от восьми но-
жек: два раза по четыре блестящие точки, там, где по-
верхность более гладкая, восемь вершин — два квадрата.
Два левых угла правого квадрата — едва в десяти санти-
метрах от двух правых углов левого квадрата.

Эти блестящие точки отчетливо видны только от ба-
люстрады. Они расплываются, если наблюдатель захочет
подойти поближе. Глядя отвесно вниз, из окна, которое
находится прямо над ними, даже невозможно опреде-
лить их местоположение.

Обстановка в этой комнате очень простая: стеллажи
и полки у стен, два стула, массивный письменный стол
с ящиками. На углу стола стоит маленькая рамка, инкру-
стированная перламутром, а в ней фотография, снятая
на берегу моря, в Европе. А*** сидит на террасе большо-
го кафе. Стул ее развернут наискосок от стола, куда она
собирается поставить стакан.

Стол — металлический диск, пронизанный бесчис-
ленными дырочками; самые крупные складываются
в сложную розетку: от центра отходят извилины в форме
буквы «S», похожие на дважды выгнутые спицы колеса,
и каждая закручивается спиралью на другом конце сто-
ла, на периферии диска.

Ножка, его поддерживающая, состоит из трех соеди-
ненных вместе хрупких стебельков, которые то расплета-
ются, то сплетаются, меняя амплитуду извивов, а затем
образуют (в трех вертикальных планах, проходящих по
оси системы) три одинаковые волюты, что опираются
о землю нижним витком и соединены кольцом немного
выше этого последнего изгиба.

Стул тоже сконструирован из усеянных дырочками
пластинок и металлических стеблей. За их извивами сле-
дить труднее из-за той, что там сидит: тело ее скрывает
большинство переплетений.

На столе, рядом со вторым стаканом, у правого края
фотографии, лежит мужская рука, пиджачный рукав об-
резан вертикальной белой полосой.

Другие стулья, фрагменты которых можно различить
на фотографии, вроде бы не заняты. Нет ни души на
этой террасе, как и во всем доме.

В столовой ко второму завтраку поставлен всего один
прибор, с той стороны, что напротив двери в буфетную
и буфета, длинного и низкого, занимающего простран-
ство от этой двери до окна.

Окно закрыто. Двор пуст. Второй шофер, должно
быть, подогнал грузовичок к навесу, чтобы его помыть.
На месте, где обычно стоит машина, осталось широкое
черное пятно, отчетливо видное в пыли. Это масло кап-
ля за каплей сочилось из мотора, все время на одно и то
же место.

Легко заставить исчезнуть это пятно благодаря изъя-
нам в очень толстом оконном стекле: достаточно шаг за
шагом, методом проб подвести почерневшую поверх-
ность к слепой точке.

Сначала пятно становится шире, одна его сторона
раздувается, образуя закругленный бугор, который сам
по себе больше первоначального объекта. Но через
несколько миллиметров это чрево превращается в ряд
тонких концентрических полумесяцев, они истончаются
до линий, а в это время другой край пятна сокращается,
оставляя позади длинный отросток. Тот в свою очередь
утолщается, на одно мгновение, потом все стирается раз
и навсегда.

Под углом, заданным центральной поперечиной
и планкой рамы, уже ничего не видно сквозь стекло,
кроме серовато-желтого пыльного камня, которым вы-
мощен двор.

На противоположной стене — сороконожка, на отме-
ченном месте, почти на середине панели.

Она остановилась, короткая косая черточка санти-
метров в десять длиной, как раз на уровне взгляда, на
полдороге между ребром плинтуса (у выхода в коридор)
и углом потолка. Тварь не двигается. Только усики по-
очередно то опускаются, то поднимаются, медленно, но
непрерывно.

Значительное развитие ножек в задней части — осо-
бенно последней пары, которая оказывается длиннее
усиков,— позволяет безошибочно определить скутигеру,
называемую «сороконожкой-пауком» или еще «сороко-
ножкой-минуткой»: туземцы верят в мгновенное дей-
ствие ее укуса, который считается смертельным. На са-
мом деле вид этот не столь ядовит; во всяком случае,
гораздо менее, чем многочисленные сколопендры, часто
встречающиеся в этих краях.
Внезапно нижняя часть туловища зашевелилась,
изогнулась, осуществляя поворот на месте, в результате
которого темная черточка выгнулась дугой к основанию
стены. И тотчас же, не успев уползти, тварь падает на
каменные плиты, все еще согнутая пополам, поджимая
одну за другой свои длинные ножки, а жвала сокраща-
ются быстро-быстро, пережевывая пустоту, охваченные
непроизвольной дрожью.

Через десять секунд остается лишь красная жижа,
в которой смешались неразличимые остатки сочлене-
ний.

Зато на стене образ раздавленной скутигеры явлен во
всем его совершенстве, незаконченный, но без изъяна,
воспроизведенный с точностью анатомической таблицы,
хотя представлены там только части насекомого: один
из усиков, изогнутые жвала, голова и первое кольцо, по-
ловина второго кольца, несколько ножек изрядного раз-
мера и тому подобное...

Кажется, что этот рисунок нельзя свести. В нем не
осталось никакого объема, засохшая грязь не поднимает-
ся над поверхностью так, чтобы ее можно было сковыр-
нуть ногтем. Он больше похож на коричневые чернила,
пропитавшие верхний слой штукатурки.

А вымыть стену едва ли возможно. Эта матовая крас-
ка, несомненно, боится воды, она менее стойкая, чем
обычная масляная краска на основе олифы, которой
раньше была покрыта эта комната. Лучшее решение —
использовать резинку, твердую резинку очень плотной
структуры, которая мало-помалу удалит испачканную
поверхность,— резинку для машинописи, например, ко-
торая лежит в левом верхнем ящике стола.

Тонкий след части усиков или ножек исчезает сразу,
после первых же движений. Большая часть туловища,
изогнутая вопросительным знаком, уже довольно блед-
ная, все более и более расплывчатая по мере приближе-
ния к концу загогулины, тоже быстро стирается без сле-
да. Но голова и первые кольца требуют более упорного
труда: быстро утратив яркость цвета, не поддавшиеся
очертания остаются неизменными довольно долгое вре-
мя. Контуры всего лишь становятся менее четкими.
Жесткая резинка, которая все трет и трет по одному
и тому же месту, сейчас уже мало что меняет.

Нужна дополнительная операция: легонько поскрести
краешком лезвия от безопасной бритвы. Частички белой
пыли отстают от штукатурки. Точность маленького
инструмента позволяет ограничить площадь его приме-
нения. Снова подтереть резинкой — чуть-чуть, слегка —
и работа завершена.

Подозрительный след исчез полностью. На его месте
остался лишь более светлый участок с размытыми края-
ми, без ощутимой впадины; его, строго говоря, можно
принять за незначительный дефект поверхности.

Бумага все же истончилась; она стала более прозрач-
ной, шершавой, несколько ворсистой. То же лезвие
бритвы, согнутое между двумя пальцами, чтобы можно
было работать серединой режущей поверхности, срезает
наголо частички, оставленные резинкой. Последние ше-
роховатости заглаживаются ногтем.

Более внимательный осмотр бледно-голубого листка
на ярком свету показывает, что два коротких хвостика
остались, несмотря ни на что; здесь, несомненно, пишу-
щий сделал слишком сильный нажим. Значит, новое
слово, умело вписанное так, чтобы скрыть лишенные
смысла черты, не заменит стертого на странице; остатки
черных чернил все же будут видны. Разве что опять за
дело возьмется резинка.

Сейчас она четко выделяется на темно-коричневой
древесине письменного стола, так же как и лезвие брит-
вы; у рамки, инкрустированной перламутром, где А***
намеревается поставить свой стакан на круглый столик
с многочисленными дырочками. Резинка — тонкий ро-
зовый диск с жестяной сердцевиной. Лезвие бритвы —
плоский блестящий четырехугольник, скругленный
с двух концов и прорезанный по прямой тремя отвер-
стиями. Среднее отверстие — круглое; два других по обе
стороны точно воспроизводят — в весьма уменьшенном
масштабе — общую форму лезвия, то есть четырехуголь-
ник, скругленный с двух концов.

Не глядя на стакан, который она намеревается поста-
вить, А***, чей стул развернут наискосок от стола, обер-
нулась, улыбается фотографу, будто разрешая ему от-
снять этот импровизированный кадр.

Фотограф не опустил аппарат до уровня модели. Впе-
чатление такое, будто он забрался на что-то: на камен-
ную скамью, ступеньку, выступ стены. А*** пришлось
поднять лицо, чтобы оно попало в объектив. Стройная
шея напряжена, чуть повернута вправо. С этой стороны
рука естественным образом оперлась о край сиденья, ря-
дом с бедром; обнаженная, она немного согнута в локте.
Колени раздвинуты, ноги наполовину вытянуты, лодыж-
ки скрещены.

Очень тонкая талия стянута длинным поясом с трой-
ной пряжкой. Левая, протянутая рука держит стакан
в двадцати сантиметрах над ажурным столиком.

Пышные черные волосы рассыпались по плечам. По-
ток тяжелых волнистых прядей с красноватым отливом
трепещет при малейшем движении головы. Эти движе-
ния незначительны, сами по себе незаметны, но плотная
масса волос их распространяет вширь, от одного плеча
до другого, создавая сверкающие завихрения, которые
быстро угасают, но их внезапная интенсивность вдруг
оживает в неожиданных содроганиях несколько ниже...
еще ниже... и самый последний спазм в самом низу.

Лицо, которого не видно при таком положении,
склонилось над столом, где руки, тоже скрытые, делают
какую-то кропотливую, долгую работу: поднимают петли
на очень тонком чулке, полируют ногти, выполняют
карандашный рисунок микроскопических размеров, сти-
рают резинкой пятно или неудачно выбранное слово.
Время от времени она выпрямляется и откидывается
назад, чтобы лучше оценить свою работу. Медленным
движением руки отбрасывает назад одну прядь, слишком
короткую, которая выбилась из чересчур подвижной
прически и теперь мешает.

Но непокорная прядь так и остается на белом шелке,
на гладкой материи, натянутой плечом: там она чертит
волнистую линию с крутым завитком на конце- Под ко-
лышущимися волосами очень тонкая талия пересечена
идущей прямо по оси спины узкой металлической мол-
нией, вшитой в платье.

А*** стоит на террасе, у квадратной колонны, что
поддерживает юго-западный угол крыши. А*** поверну-
лась к югу и опирается обеими руками на балюстраду,
откуда открывается вид на сад и всю долину.

А*** вся озарена солнцем. Лучи бьют ей прямо
в лицо. Но она не боится жары, даже в полуденный час.
Ее укороченная тень падает перпендикулярно на пли-
точный пол и занимает не более одного квадратика.
В двух сантиметрах ближе к дому начинается тень кры-
ши, параллельная балюстраде. Солнце почти в зените.

Вытянутые руки находятся на равном расстоянии от
бедер. Пальцы одинаково крепко держатся за перила.
Поскольку А1*** распределяет свой вес точно поровну на
обе ноги, обутые в туфли на высоком каблуке, тело рас-
положено совершенно симметрично.

А*** стоит перед закрытым окном салона, тем, что
выходит на дорожку, ведущую к шоссе. Взгляд ее, про-
никая сквозь стекло, устремлен прямо, к началу дорож-
ки; он скользит над пыльным двором, на который
ложится темная тень дома, полоса шириной примерно
в три метра. Остальная часть двора выбелена солнцем.

Большая зала по контрасту кажется мрачной. Платье
здесь окрашивается в холодно-синий цвет глубин.
А*** стоит неподвижно. Она все смотрит прямо перед
собой: на двор, на дорожку, в гущу банановых деревьев.

А*** в ванной, она оставила дверь в коридор при-
открытой. Она не занимается своим туалетом. Она стоит
перед белым лакированным столиком, у квадратного
окна, расположенного на уровне груди. Из этого проема,
зияющего над террасой и балюстрадой, выше сада,
взгляд ее может достигнуть только зеленой массы бана-
новых деревьев, и еще дальше — нависающего над доро-
гой, что ведет на равнину, скалистого пика, границы
плато, куда каждый вечер садится солнце.

Ночь спускается быстро: в этих краях не бывает суме-
рек. Лакированный столик становится синим, глубокого,
выдержанного цвета, так же как и платье, белый пол,
края ванны. Комната погружена в темноту.

Только квадрат окна выделяется более светлым лило-
вым пятном, и на нем обозначен черный силуэт А***:
линия плеч и рук, контур волос. При таком освещении
невозможно понять, стоит она лицом или спиной
к окну.

Из кабинета внезапно уходит свет. Солнце село. Си-
луэт А*** совершенно стерся. Фотография дает о себе
знать лишь перламутровой линией рамки, сверкающей
в полумгле. Рядом с ней, спереди, сияет параллело-
грамм, лезвия и металлический эллипс в центре стара-
тельной резинки. Но блеск этот недолговечен. Теперь
глаз не различает уже ничего, хотя окна открыты.

Пятеро рабочих все еще на своем месте, в глубине
долины, они сидят на корточках, расположившись на
мосту в шахматном порядке. По воде ручья все еще про-
бегают искры от последнего сумеречного света. А после
ничего.

А*** на террасе скоро закроет свою книгу. Она читала
до тех пор, пока хватало света. Потом подняла лицо,
положила книгу рядом с собой на маленький столик
и застыла, положив обнаженные руки на подлокотники
кресла, откинувшись назад, на спинку, устремив широко
раскрытые глаза в пустое небо, на пропавшие банановые
деревья, на балюстраду, тоже поглощенную ночной тем-
нотой.

И оглушительный треск цикад врывается в уши, слов-
но никогда и не прекращался. Этот нескончаемый
скрежет не становится громче, не меняет тона, звучит
в полную силу уже несколько минут, а может, часов, по-
тому что невозможно с точностью определить, когда он
начался.

Сейчас вся сцена погрузилась во тьму. Хотя взгляд
и успел к ней привыкнуть, ни единый предмет не всплы-
вает на поверхность, даже из наиболее близких.

Но сейчас снова появляются балясины возле угла
дома, точнее, половины балясин, и сверху на них поло-
жена перекладина перил; и плитки мало-помалу возни-
кают у основания столбиков. Четко виден угол дома. За
ним желтеет живой огонек.

Это зажгли большую керосиновую лампу, и она осве-
щает две идущие ноги, на уровне голых коленей и лоды-
жек. Подходит бой, держа лампу в вытянутой руке. Во-
круг пляшут тени.

Бой еще не дошел до маленького столика, но уже
слышится голос А***, четкий, размеренный; она велит
поставить лампу в столовой, предварительно закрыв как
следует окна, точно так же, как во все другие вечера.

— Ты ведь знаешь, что не следует приносить лампу
сюда. На свет летят москиты.

Бой ничего не сказал и ни на миг не остановился. Он
даже не сбился со своего ровного шага. Дойдя до двери,
развернулся на девяносто градусов и исчез в коридоре,
оставив позади себя меркнущие полоски света: дверной
проем, сияющий прямоугольник на полу террасы, шесть
балясин на другом ее конце. И потом — ничего.

А*** не повернула головы, говоря с боем. Лампа осве-
тила ее лицо с правой стороны. Профиль, вобравший
в себя яркие лучи, так и остался на сетчатке глаза. В чер-
ной ночи, откуда не выплывет ни один предмет, даже
самый близкий, светлое пятно перемещается произволь-
но, не теряя силы, сохраняя очертания лба, носа, подбо-
родка, рта...

Пятно это — на стене дома, на плитках, на без-
звездном небе. Оно во всей долине, от сада до реки, и на
другом склоне. Оно также и в кабинете, в комнате,
в столовой, в салоне, во дворе, на дорожке, что ведет
к шоссе.

Но в лице А*** не дрогнула ни одна черта. Она не ра-
зомкнула губ, чтобы заговорить, голос ее не пытался пе-
рекрыть оглушительный стрекот цикад; бой не выходил
на террасу, а значит, не приносил лампу, прекрасно
зная, что хозяйке этого не надо.

Он принес лампу в комнату, где хозяйка укладывает
вещи к отъезду.

Лампа стоит на туалетном столике. А*** вот-вот за-
кончит свой неброский макияж: губная помада, всего
лишь воспроизводящая естественный цвет губ, кажется,
однако, темнее при слишком резком свете.

Еще не рассвело.

Вот-вот приедет Фрэнк, чтобы забрать А*** и отвезти
ее в порт. Она сидит перед овальным зеркалом, где лицо
отражается анфас, освещенное с одной стороны, и на
малом расстоянии от отражения вырисовывается про-
филь.

А*** наклоняется ближе к зеркалу. Анфас и профиль
сближаются. Между ними не более тридцати сантимет-
ров. Но форма их и расположение относительно друг
друга не меняются: профиль и анфас параллельны.

Правая рука и рука в зеркале рисуют на губах и на их
отражении точный очерк рта, немного более яркий, бо-
лее четкий, чуть-чуть более насыщенный.

Кто-то дважды негромко постучал в дверь, выходя-
щую в коридор.

Ослепительно яркие губы и половинка губ шевелятся
совершенно синхронно:

— В чем дело?

Голос звучит сдавленно, словно в комнате больного
или как будто вор говорит со своим сообщником.

— Господин, он здесь,— отвечает голос боя по ту сто-
рону двери.

Однако рокот мотора не нарушал тишины (не тиши-
ны, конечно, а ровного, нескончаемого шипения керо-
синовой лампы).
А*** говорит:

— Иду.

Не торопясь, уверенным движением она завершает
над подбородком прихотливый изгиб.

Встает, пересекает комнату, обходя широкую кровать,
берет с комода сумочку и легкую шляпку из белой
соломки с очень широкими полями. Открывает дверь
бесшумно (хотя и без чрезмерных предосторожностей),
выходит, закрывает дверь за собой.

Шаги удаляются по коридору.

Входная дверь открывается и закрывается.

На часах половина седьмого.

Весь дом стоит пустой. Он стоит пустой с утра.

Сейчас половина седьмого. Солнце скрылось за ска-
листым пиком, венчающим самый значительный выступ
плато.

Ночь черная, неподвижная, не принесшая ни малей-
шего намека на свежесть, полная оглушительного звона
цикад, который, кажется, никогда не прекращался.

А*** не должна вернуться к обеду; она пообедает
в городе, с Фрэнком, перед тем как ехать домой. Она
не сказала, что приготовить к ее возвращению. Значит,
ей ничего не будет нужно. Бесполезно дожидаться ее. Во
всяком случае, бесполезно дожидаться ее к обеду.

В столовой бой поставил один-единственный прибор,
напротив длинного, низкого буфета, занимающего почти
все пространство между открытой дверью в буфетную
и закрытым окном, выходящим во двор. Занавеси никто
не опустил, и видны шесть черных квадратиков окна.

Только одна лампа освещает эту большую залу. Она
стоит на столе, на юго-западном его углу (то есть со сто-
роны буфетной), и отблеск ее падает на белую скатерть.
Справа от лампы пятнышко соуса отмечает место,
где обычно сидит Фрэнк: удлиненный, извилистый след,
окруженный более слабыми, редкими знаками. По дру-
гую сторону лучи лампы бьют перпендикулярно в голую
стену, и в ярком свете вновь появляется образ сороко-
ножки, раздавленной Фрэнком.

Если каждая из ножек скутигеры состоит из четырех
сочленений примерно одинаковой длины, ни одна из
тех, что запечатлелись здесь, на матовой краске, не оста-
лась неповрежденной — разве что, может быть, первая
слева. Но она вытянута почти в прямую линию, так что
сочленения трудно обнаружить. Первоначально эта нож-
ка могла быть гораздо длиннее. Усики тоже отпечатались
на стене не до конца.

На белой тарелке земляной краб разворачивает пять
пар своих конечностей: сочленения на них очень замет-
ные, крепкие, в полном порядке, ладно пригнанные.
Многочисленные отростки вокруг рта, гораздо меньших
размеров, тоже расположены попарно. Ими тварь произ-
водит нечто вроде потрескивания, которое можно услы-
шать с очень близкого расстояния; такие же звуки в не-
которых случаях издает и скутигера.

Но ничего не слышно из-за лампы, которая постоян-
но шипит; в этом не отдаешь себе отчета, пока не попы-
таешься уловить какой-то другой звук.

На террасе, куда бой принес маленький столик и
одно из кресел, шипение лампы скрадывается всякий
раз, когда его прерывает крик зверя.

Цикады давно умолкли. Уже довольно поздняя ночь.
Нет ни звезд, ни луны. Ни дуновения ветерка. Ночь чер-
ная, безветренная и душная, как все остальные ночи,
оглашаемая лишь пронзительными короткими призыва-
ми мелких ночных хищников, внезапным жужжанием
скарабея, шелестом крыльев летучей мыши.

Потом вновь тишина. Но вот слабый рокочущий звук
заставляет напрячь слух... Звук почти тотчас же прекра-
тился. И опять слышится навязчивое шипение лампы.

Этот звук, впрочем, был больше похож на рычание,
чем на рокот мотора. А*** до сих пор не вернулась. Они
запаздывают, что вполне естественно при наших сквер-
ных дорогах.
На свет лампы, конечно, летят москиты, но летят они
именно на свет. Достаточно поставить лампу чуть в сто-
роне, и вас не обеспокоят ни москиты, ни прочие насе-
комые.

Они вьются вокруг стекла, и их вращение сопровож-
дает однообразный гул горящего керосина. Их малые
размеры, относительная удаленность и скорость поле-
та — которая увеличивается по мере приближения к ис-
точнику света — не дают рассмотреть как следует строе-
ние туловища и крыльев. Невозможно даже отличить
один вид от другого, тем более их назвать. Это всего
лишь простые движущиеся частицы, они описывают бо-
лее или менее сплющенные эллипсы, горизонтальные
или с очень малым наклоном, пересекая на разных уров-
нях колпак лампы.

Но траектория полета редко имеет центром этот кол-
пак; почти все время они отклоняются в сторону, вправо
или влево, иногда так далеко, что частица теряется
в ночи. Она тотчас же вновь выходит на сцену — или
другая вместо нее — и быстро сужает свою орбиту, попа-
дая вместе с подобными ей в некую общую зону, резко
освещенную, простирающуюся в длину где-то на полто-
ра метра.

Каждую секунду какие-нибудь из эллипсов истонча-
ются, становятся касательными по отношению к кол-
паку, то с одной, то с другой его стороны (спереди и
сзади). Тогда орбиты сокращаются до предела в обоих
направлениях, и скорость становится максимальной. Но
невозможно долго поддерживать этот убыстренный
ритм: резкий рывок в сторону — и движущиеся частицы
вращаются вокруг центра притяжения более плавно.

Впрочем, если говорить об амплитуде, форме, поло-
жении относительно центра, то внутри роя вариации,
наверное, бесконечны. Чтобы проследить их, нужно
научиться различать отдельные особи. Поскольку это
невозможно, улавливается некое постоянство целого,
а в недрах его местные кризисы, приращения, сокраще-
ния, перемещения уже не поддаются учету.
Пронзительный, короткий крик зверя прозвучал
совсем близко, вроде бы из сада, из-под самой террасы.
Через три секунды тот же самый крик раздался с другой
стороны дома. И вновь тишина, хотя это и не тишина,
а череда однообразных криков потише и подальше,
в гуще банановых деревьев, около реки, может быть, на
противоположном берегу, криков, заполняющих всю
долину.

Сейчас послышался звук более глухой, более долгий,
и он требует внимания: нечто вроде рыка, храпа, ро-
кота...

Но еще до того, как можно было его определить, звук
этот пропал. Ухо, которое тщетно пытается отыскать его
вновь в глубине ночи, улавливает вместо него лишь ши-
пение керосиновой лампы.

Звук этот жалобный, тонкий, немного гнусавый. Но
сама сложность его позволяет различать обертоны на
любой высоте. Это непрерывное гудение, одновременно
глухое и пронзительное, будто бы не доносится откуда-
то, а наполняет собой голову и все пространство ночи.

Хоровод насекомых вокруг лампы всегда одинаков.
Тем не менее, если долго вглядываться, глаз начинает
различать частицы, которые крупнее остальных. Но это-
го все же недостаточно, чтобы определить их природу.
На черном фоне и они образуют лишь светлые пятна,
которые сверкают все ярче и ярче по мере приближения
к лампе, становятся вращающимися черными точками,
когда пролетают перед стеклом, против сияния, потом
их блеск восстанавливается целиком. Потом, к концу
орбиты, идет на убыль.

Резко разворачиваясь по направлению к стеклу, одно
из пятнышек сильно стукнулось о его поверхность,
с громким, сухим звоном. Упав на стол, оно преврати-
лось в маленького красноватого жесткокрылого; сложив
надкрылия, жучок медленно кружит по столу, более тем-
ному, чем он сам.

Другие насекомые, сходные с этим, уже точно так же
упали на стол и блуждают там наобум, неуверенно,
описывая многочисленные кривые, стремясь к неизвест-
ной цели. Вдруг, подняв надкрылия буквой V с загнуты-
ми палочками, какой-нибудь из жучков раскрывает пле-
ночные крылья, взлетает и тотчас же возвращается в рой
частиц.

Но там он движется тяжело и не так быстро; за по-
добными элементами легче следить. Витки, которые они
совершают, наиболее причудливые, включающие петли,
гирлянды, взлеты, за которыми следуют жестокие паде-
ния, жучки то шарахаются из стороны в сторону, то
мельтешат взад-вперед...

Вот уже несколько секунд, а может, и минут, длится
более глухой звук: рычание, храп или рокот мотора, мо-
тора автомобиля, который сейчас поднимется к плато,
выедет на шоссе. На мгновение звук затихает, но нарас-
тает вновь. На этот раз очевидно, что это автомобиль
едет по шоссе.

Шум усиливается. Он наполняет всю долину своими
мерными переливами, монотонными, более полнозвуч-
ными, чем среди бела дня. Вскоре рокот звучит сильнее,
чем можно было бы ожидать от легкового автомобиля.

Шум сейчас слышится вблизи от развилки, ведущей
на плантацию. Вместо того чтобы сбавить скорость и
свернуть направо, автомобиль продолжает равномерно
продвигаться вперед; вот уже рокот доносится до слуха,
огибая дом с восточной стороны. Машина проехала
мимо.

Выехав на ровную дорогу, прямо под скалистой за-
краиной, которой обрывается плато, грузовик сбрасыва-
ет скорость, и рокот мотора становится тише. Потом
звук мало-помалу сходит на нет, по мере того, как ма-
шина удаляется к востоку, освещая мощными фарами
купы деревьев с жесткой листвой, растущие там и сям
в этих диких местах, и направляется к следующей кон-
цессии, принадлежащей Фрэнку.

Машина его могла снова сломаться. Иначе они давно
бы уже возвратились.
Вокруг керосиновой лампы продолжают крутиться
эллипсы, то удлиняясь, то сокращаясь, отклоняясь то
влево, то вправо, поднимаясь, опускаясь, шарахаясь то
в одну, то в другую сторону, свертываясь все в более
и более запутанный клубок, где не различишь уже ни
единого изгиба.

А*** давно уже должна бы вернуться.

Тем не менее возможных причин задержки хоть от-
бавляй. Не думая пока об аварии —чего тоже нельзя
исключать,—можно предположить подряд два проко-
ла — и вот водитель вынужден сам заменять шину: сле-
дует снять колесо, развинтить его, найти дырку в камере
при свете фар и т. д. ...; а может, из-за слишком резкого
толчка полетел какой-нибудь контакт, например вы-
ключились фары, что повлекло за собой долгие поиски
поломки и ее быстрое, наугад, устранение при тусклом
свете карманного фонарика. Дорога в таком скверном
состоянии, что могут оказаться поврежденными даже
ведущие детали, если машина едет слишком быстро:
сломаны буфера, разбит вал, картер изодран в клочья...
Нельзя даже отказать в помощи другому водителю,
попавшему в беду. Возможны и другие случайности,
отсрочившие отъезд: слишком затянулось какое-то дело,
зазевался официант, случайно встреченный друг в по-
следнюю минуту пригласил поужинать, и т. д., и т. п. ...
Наконец, водитель мог устать и отложить поездку на
утро.

Шум грузовика, что поднимается по дороге с этой
стороны долины, вновь разносится в воздухе. Машина
идет с запада на восток, от одного до другого предела
слышимости, максимальная мощность звука достигается
на участке за домом. Грузовик движется с той же скоро-
стью, что и прежний, так что можно подумать, будто это
рейсовый автобус; но рокочет гораздо громче. Явно
катит порожняком. Это возвращаются из порта перевоз-
чики бананов, оставив груз под навесами у въезда на
причал, где стоит на приколе «Кап Сен-Жан».
Это как раз и изображено на почтовом календаре, что
висит в комнате на стене. Белый корабль, совсем но-
венький, стоит на пристани, вдоль длинного мола, кото-
рый, начинаясь от нижнего края картинки, завершается
к ее середине острым концом. С трудом различимо стро-
ение мола: скорее всего, перед нами деревянный (или
железный) каркас, поддерживающий платформу, зали-
тую асфальтом. Поскольку платформа находится почти
на уровне воды, борта корабля поднимаются над нею на
приличную высоту. Корабль развернут носом, видна вер-
тикальная линия форштевня и две гладкие переборки, из
которых только одна освещена.

Корабль и пристань занимают середину изображения;
первый расположен слева, вторая — справа. Море вокруг
них усеяно пирбгами: восемь видны отчетливо и еще три
более смутно, на заднем плане. Лодка попрочней, под
квадратным парусом, трепещущим на ветру, огибает
пристань. А на пристани вокруг нагроможденных тюков
перед пришвартовавшимся кораблем скопилась разно-
цветная толпа.

Немного в стороне, но на переднем плане, повернув-
шись спиной к суматохе и к вызвавшему ее большому
белому кораблю, какой-то человек, одетый по-европей-
ски, разглядывает в правой части картинки что-то смут-
ное, выброшенное морем, плывущее по волнам в не-
скольких метрах от него. Поверхность воды подернута
слабой зыбью, невысокой, размеренной; мелкие бараш-
ки катятся по направлению к смотрящему человеку.
Предмет, наполовину приподнятый волною, похож на
старый пиджак или пустой мешок.

Самая крупная из пирог находится в непосредствен-
ной близости от него, но плывет в другую сторону; все
внимание двух туземцев, которые ею правят, привлечено
тем, что происходит впереди: столкновением невысокой
волны с корпусом судна,— взметнувшийся султан белой
пены запечатлен на фотографии.

Слева от пристани море еще спокойнее. И зеленый
цвет его более насыщенный. Вытянутые лужицы бензи-
на образуют радужные пятна у самой пристани. Именно
сюда только что пришвартовался «Кап Сен-Жан», и на
нем сосредоточено внимание всех других персонажей,
образующих сцену. Из-за положения, которое занимает
корабль, сооружения над верхней палубой видны смут-
но — только передняя часть мостика, трап, край трубы
и первая грузовая стрела со склоненной перекладиной,
блоками, канатами, тросами.

На верхушку стрелы присела птица, не морская пти-
ца, а стервятник с голой шеей. Второй парит в небе,
в верхнем правом углу: крылья вытянуты в одну сплош-
ную линию, четко очерчены, весь силуэт явно клонится
к верхушке стрелы; птица вот-вот развернется и полетит
назад. Сверху горизонтально проходит белая полоса ши-
риной в три миллиметра, потом красная рамка, которая
в два раза уже.

Над календарем, который прикреплен кнопкой за
красную тесемку в форме перевернутой галочки, стена
выкрашена в светло-серый цвет. Вокруг заметны другие
дырки от кнопок. Дыра побольше, слева, осталась от
болта или большого гвоздя.

Если не считать этих отверстий, здесь в комнате крас-
ка на стенах сохранилась хорошо. Как и во всем доме,
стены тут покрыты вертикальными рейками шириной
сантиметров в десять, отделенными друг от друга двой-
ной каннелюрой. Глубина бороздок подчеркивается
четкой тенью, возникшей в резком свете керосиновой
лампы.

Такая насечка идет по всем четырем сторонам квад-
ратной комнаты — точнее, кубической, поскольку высо-
та ее равна ширине и длине. К тому же и потолок
покрыт такими же серыми рейками. Что до пола, то и
на нем сходный рисунок, подчеркнутый продольными,
хорошо выраженными щелями, очень чистыми, углуб-
ленными и выдолбленными частым мытьем, от которого
побелели половицы, и параллельными каннелюрам по-
толка.
Так, шесть внутренних сторон куба разрезаны на тон-
кие ровные полосы равных размеров, вертикальные для
четырех вертикальных плоскостей, ориентированные
с запада на восток для двух плоскостей горизонтальных.
Поскольку лампа немного дрожит в вытянутой руке, ка-
жется, что все эти линии с их короткими подвижными
тенями безостановочно вращаются по кругу.

Снаружи стены дома обиты, наоборот, горизонталь-
ными планками; к тому же эти планки шире — около
двадцати сантиметров — и находят одна на другую. Так
что их поверхность не вписана в единый вертикальный
план, а состоит из многочисленных параллельных плос-
костей с наклоном в несколько градусов, отделенных
друг от друга на толщину одной планки.

Окна окружены орнаментом, а над ними — треуголь-
ный фронтон, сильно сплющенный. Планки, из которых
составлены эти украшения, прибиты к расположенным
в виде чешуек доскам стены так, что обе системы со-
прикасаются лишь на гранях (по нижнему краю каждой
доски), и между ними остаются довольно значительные
зазоры.

Всей своей площадью прикреплены только два гори-
зонтальных орнамента: основание фронтона и основание
всей каймы, под оконным проемом. Оттуда, из угла,
вдоль по древесине стекала темная жидкость, пересекая
одну планку за другой, грань за гранью, затем бетонный
цоколь, становясь все тоньше и тоньше, превратившись
наконец в едва заметную ниточку, и достигла пола тер-
расы посередине одной из плиток, завершившись там
маленьким круглым пятном.

Плитки вокруг чистые, ничем не запачканы. Пол
здесь часто моют, мыли и сегодня днем. Обожженная
глина, очень ровная, представляет собой матовую по-
верхность сероватого цвета, приятную на ощупь. Плитки
крупных размеров: если считать от круглого пятна до
ступеньки, ведущей в коридор, то вдоль стены их поме-
щается всего пять с половиной.
Дверь тоже окаймлена орнаментом и увенчана тре-
угольным сплющенным фронтоном. За порогом пол
тоже выложен плиткой, но более мелкой: каждая плитка
уменьшена вполовину по всем параметрам; такой размер
более ходовой, обычный. Они не гладкие, как на терра-
се, а заштрихованы по диагонали еле процарапанными
бороздками; вдавленные части имеют ту же ширину, что
и выпуклые, то есть несколько миллиметров. Их распо-
ложение меняется от одной плитки к другой, так что вы-
рисовывается последовательный узор, напоминающий
шевроны на рукаве у солдат. Этот рельеф, чуть заметный
при дневном свете, неплохо виден при искусственном
освещении, особенно если держать лампу недалеко от
пола; узор виден еще лучше, если поставить лампу на
пол.

Легкое колыхание света, который движется вдоль ко-
ридора, сообщает непрерывной последовательности
шевронов постоянное волнообразное движение, похожее
на морской прибой.

Та же облицовка, без какой-либо границы, продолжа-
ется и в салоне-столовой. Участок, где стоят стол и сту-
лья, покрыт циновкой, сплетенной из волокон; тень от
ножек быстро вращается против часовой стрелки.

Позади стола, посередине длинного буфета, туземный
кувшин кажется еще более массивным: его толстое сфе-
рическое чрево из красной, не покрытой лаком глины
отбрасывает на стену густую тень, которая растет по
мере того, как приближается источник света; это черный
диск, увенчанный равнобедренной трапецией (чье ши-
рокое основание находится наверху) и тонкой кривой
линией, сильно изогнутой, которая соединяет край круга
с одной из вершин трапеции.

Дверь в буфетную закрыта. Между этой дверью и зия-
ющим проемом, ведущим в коридор, видна сороконож-
ка. Она гигантских размеров, одна из самых крупных,
каких только можно встретить в этих краях. Вместе
с длинными усиками и чудовищными ногами, окружаю-
щими все туловище, она, пожалуй, будет величиной
с обычную тарелку. Тень от различных отростков удваи-
вает на матовой краске стены их и без того значительное
количество.

Туловище изогнуто книзу; передняя часть отклонена
по направлению к плинтусу, а задние кольца сохраняют
первоначальное направление — путь по диагонали, пере-
секающий стену от выхода в коридор до угла потолка,
над закрытой дверью в буфетную.

Тварь застыла неподвижно, будто бы в ожидании, все
еще прямая, хотя, возможно, уже почуяв опасность.
Только усики поочередно то опускаются, то поднимают-
ся, медленно, но непрерывно.

Внезапно нижняя часть туловища зашевелилась,
изогнулась, осуществляя поворот на месте, в результате
которого темная черточка выгнулась дугой к основанию
стены. И тотчас же, не успев уползти, тварь падает на
пол, все еще согнутая пополам, поджимая одну за другой
свои длинные ноги, а жвала сокращаются быстро-быст-
ро, пережевывая пустоту, охваченные непроизвольной
дрожью. Если приложить ухо, можно услышать легкое
потрескивание, какое они производят.

Так потрескивает гребень в длинных волосах. Черепа-
ховые зубчики раз за разом проходят сверху донизу всю
густую массу, черную с красноватыми отблесками: элек-
тризуются кончики волос, электризуются зубчики греб-
ня, мягкие, только что вымытые волосы потрескивают
по всему пути скольжения тонкой руки — тонкой руки
с заостренными пальцами, которые сжимаются все креп-
че и крепче.

Два длинных усика раскачиваются попеременно, все
быстрей и быстрей. Тварь остановилась на середине сте-
ны, как раз там, куда падает взгляд. Сильно развитые
ножки у задней части туловища позволяют безошибочно
определить скутигеру, или «сороконожку-паука». В ти-
шине какое-то мгновение слышится характерное потрес-
кивание, производимое, возможно, с помощью щечных
отростков.
Фрэнк, не говоря ни слова, встает, берет полотенце,
свертывает его в комок, подходит неслышным шагом,
давит тварь на стене. Затем ногой давит тварь на полу
комнаты.

Потом возвращается к кровати, по дороге вешая
полотенце на металлический стержень возле умываль-
ника.

Рука с заостренными пальцами сжалась на белой про-
стыне. Пять растопыренных пальцев скрючились, вдав-
ливаясь с такой силой, что скомкалась ткань: на ней так
и осталось пять лучиков, пять сходящихся борозд... Но
москитная сетка вновь падает вокруг кровати, скрывает
ее под тусклым покровом из бесчисленных ячеек; пря-
моугольные заплаты укрепляют порванные места.

Торопясь достигнуть цели, Фрэнк еще больше увели-
чивает скорость. Толчки ощущаются все сильнее и силь-
нее. И все же он жмет и жмет на педаль. Он не увидел
в ночной темноте выбоину посреди шоссе. Машина
подскакивает, теряет управление... На такой неровной
дороге водителю трудно вовремя вывернуть руль. Синяя
легковая машина сейчас съедет на обочину, врежется
в дерево с жесткой листвой, которая едва задрожит от
удара, невзирая на всю его силу.

Тотчас же вздымается пламя. Вся пустошь озарена,
пожар распространяется, потрескивает сухостой. Этот
звук производит сороконожка, снова застывшая на сере-
дине стены.

Если вслушаться, то звук этот похож скорее на вздох,
чем на потрескивание: сейчас настала очередь щетки,
и она скользит вниз по распущенным волосам. Едва до-
бравшись до низа, она очень быстро описывает восходя-
щую дугу, рисует в воздухе кривую, которая приводит
к исходной точке, к гладким волосам у корней, откуда
щетка снова скользит в обратном направлении.

На противоположной стене комнаты стервятник на-
ходится все в той же точке своего полета. Чуть ниже, на
верхушке грузовой стрелы, вторая птица тоже не поше-
велилась. В самом низу, на переднем плане, обрывок
ткани наполовину поднят размеренными волнами под-
нявшейся зыби. И два туземца в пироге так и не могут
отвести взгляда от султана пены, который вот-вот обру-
шится на их хлипкую лодчонку.

Наконец, еще ниже письменный стол простирает
свою лакированную поверхность, и кожаный бювар ле-
жит на своем месте, на середине широкой стороны. Сле-
ва — специально вырезанный кусочек фетра, на который
ставится круглое основание керосиновой лампы; ручка
ее находится сзади.

Внутри бювара зеленая промокательная бумага ис-
пещрена обрывками строк, написанных черными чер-
нилами: черточки в два-три миллиметра, крошечные
закругления, крестики, закорючки и т. д. ...; ни одного
знака невозможно прочесть, даже в зеркале. В боковой
кармашек засунуты одиннадцать листков почтовой бума-
ги, голубой, очень светлой, обычного формата. На пер-
вом из этих листков хорошо виден след стертого слова —
сверху, справа —от него остались всего два хвостика,
очень бледных, истонченных резинкой. Бумага в этом
месте более тонкая, почти прозрачная, но фактура ее до-
статочно гладкая, туда можно вписать новое слово. Что
же до прежних букв, тех, что там находились раньше, то
их невозможно восстановить. В кожаном бюваре больше
нет ничего.

В ящике стола лежат две пачки почтовой бумаги,
одна непочатая, вторая почти на исходе. Размер листков,
их качество, их светло-голубой цвет абсолютно такие же,
как и у прежних. Подле в ряд лежат три связки разных
конвертов, темно-синих внутри, все еще скрепленных
полоской бумаги. В одной из связок, однако, доброй по-
ловины конвертов не хватает, и полоска бумаги вокруг
оставшихся провисла.

Кроме двух простых карандашей, круглой резинки
для машинописи, романа, который явился предметом
стольких дискуссий, и нетронутой книжечки марок
в ящике стола нет ничего.
Верхний ящик большого бюро требует более тщатель-
ного осмотра. Справа в нескольких шкатулках хранятся
старые письма, почти все в конвертах со штемпелями
Европы или Африки: письма от родных А***, письма от
разных друзей...

Прерывистые шлепающие звуки привлекают внима-
ние к западному ответвлению террасы, по другую сто-
рону кровати, за окном, на котором спущены жалюзи.
Может быть, это шум шагов по плиткам. А ведь бой
и повар должны были давно уже лечь. К тому же, боси-
ком или в плетеных сандалиях, они ступают совершенно
бесшумно.

Шум внезапно стих. Если это и в самом деле были
шаги, то шаги быстрые, торопливые, крадущиеся. Они
даже не были похожи на шаги человека, скорее то было
животное: бродячая собака забралась на террасу.

Шум оборвался так быстро, что не оставил ясного
воспоминания: не было времени даже хорошенько его
расслышать. Сколько раз повторились легкие удары по
плиткам? Каких-нибудь пять или шесть, может, и мень-
ше. Этого мало для пробежавшей собаки. Большая яще-
рица падает со стрехи с таким вот глухим шлепком; но
тогда нужно допустить, что упало пять или шесть яще-
риц, одна за другой сряду, а это маловероятно... Только
три ящерицы? И то многовато... А может, звук повторил-
ся всего дважды.

По мере того как он удаляется в прошлое, звук этот
кажется все менее правдоподобным. Сейчас его как бы
и вовсе не было. Сквозь щели в жалюзи, слегка при-
открытых — несколько запоздалый жест,— невозможно
ничего разобрать. Остается только снова опустить их,
потянув за боковую рейку, которая приводит в действие
все остальные дощечки.

Комната снова замкнута. Полоски на полу, каннелю-
ры на стенах и потолке вращаются все быстрее и быст-
рее. Стоящий на пристани человек, что наблюдает за
всплывшими лохмотьями, тоже начинает наклоняться,
не теряя при этом своей чопорности. Он одет в белый
костюм хорошего покроя, на голове у него пробковый
шлем. У него старомодные черные усы с закрученными
вверх концами.

Нет. Его лицо в тени, на нем ничего нельзя разли-
чить, неясен даже цвет его кожи. Кажется, что невысо-
кая волна, продвигаясь, развернет кусок ткани и пока-
жет, одежда ли это, матерчатый мешок или еще что-ни-
будь, если, конечно, к тому времени не смеркнется
окончательно.

И в этот миг свет внезапно гаснет.

Возможно, уровень керосина мало-помалу понижал-
ся, но в этом уверенности нет. Меньшая площадь была
освещена? Свет стал желтее?

А ведь поршень насоса приводился в действие не-
сколько раз в начале ночи. Неужели выгорел весь керо-
син? Бой забыл наполнить резервуар? Не указывает ли
внезапность явления на то, что из-за некачественного
горючего засорился проток?

Так или иначе, заново зажигать лампу слишком слож-
но, не стоит возиться. Не так уж трудно в темноте пере-
сечь комнату, найти большое бюро и открытый ящик,
связки ничего не значащих писем, коробки с пуговица-
ми, клубки шерсти, пучок шелка или очень тонкого кон-
ского волоса, похожего на человеческий; потом закрыть
ящик.

Шипение лампы прекратилось, и теперь понимаешь,
какую важную роль оно играло. Канат, что разматывался
пядь за пядью, вдруг оборвался или отцепился, бросив
кубическую клетку на произвол судьбы: свободное паде-
ние. Звери, должно быть, тоже умолкли, один за другим,
в глубине долины. Тишина такая, что самые робкие дви-
жения неисполнимы.

Подобно этой ночи без очертаний, шелковые волосы
протекают между согнутых пальцев. Удлиняются, мно-
жатся, протягивают щупальца во всех направлениях,
сматываются в клубок все более и более сложный, но
сквозь извивы и кажущиеся лабиринты пальцы скользят
с тем же равнодушием, той же небрежностью, с той же
легкостью.

С той же легкостью клубок волос разматывается, про-
стирается и падает на плечо послушным потоком, и по
нему мягко скользит щетка с шелковыми щетинками,
сверху вниз, сверху вниз, сверху вниз, сверху вниз,
направляемая сейчас одним лишь дыханием, которого
достаточно, чтобы создать в этой кромешной темноте
ровный ритм, способный еще что-то измерить, если
осталось еще что-то, поддающееся измерению, очерчи-
ванию, описанию, в этой кромешной темноте, вплоть до
рассвета, сейчас.

Уже давно рассвело. В нижней части окон, выходя-
щих на юг, полосы света просачиваются в щели опущен-
ных жалюзи. Если солнце осветило фасад под этим
углом, значит, оно уже стоит высоко на небе. А*** не
вернулась. Ящик комода, слева от кровати, все еще по-
луоткрыт. Он довольно тяжелый и, задвигаясь, скрипит,
как плохо смазанная дверь.

А вот дверь комнаты бесшумно поворачивается на
петлях. Туфли на каучуковой подошве бесшумно ступа-
ют по плиткам коридора.

Слева от входной двери, на террасе, бой расположил,
как обычно, низенький столик и единственное кресло
и поставил на столик единственную чашку кофе. Сам
бой показался на углу террасы, неся двумя руками под-
нос с кофейником.

Поставив принесенное рядом с чашкой, он говорит:

— Хозяйка, она не вернулась.

Таким же тоном он бы сказал: «Кофе, он подан», «Да
благословит вас Бог» или все равно что. Напевный голос
его звучит на одной ноте, так что нельзя отличить во-
прос от простого утверждения. Как все туземные слуги,
Этот бой к тому же не привык ждать ответа, даже если он
о чем-то спросил. Он тотчас же уходит, проникая в дом
через открытую дверь, ведущую в центральный коридор.
Утреннее солнце высвечивает насквозь эту среднюю
часть террасы, да и всю долину. В воздухе, почти свежем
сразу после рассвета, птичьи трели заступают место ноч-
ного стрекота, звуковой фон почти такой же, хотя менее
слитный, расцвеченный время от времени более мело-
дичными переливами. Что же до самих птиц, то их не
видно, как и цикад,— таков уж их обычай — они укрыва-
ются под султанами широких зеленых листьев вокруг
всего дома.

На участке голой земли, который отделяет дом от по-
садок, блестят бесчисленные нити паутины, полные
росы; крошечные паучки сплели их между комьями зем-
ли. Внизу, на деревянном мосту, что пересекает малень-
кую речушку, бригада из пяти рабочих собирается заме-
нить бревна, изъеденные термитами.

На террасе из-за угла дома появляется бой, следуя
своим обычным маршрутом. В шести шагах позади него
идет второй туземец, в шортах и майке, босиком, в ста-
рой обвисшей шляпе.

Походка нового персонажа упругая, быстрая и лени-
вая одновременно. Он идет за своим провожатым к ма-
ленькому столику, не снимая невиданного головного
убора из фетра, бесформенного, выцветшего. Он оста-
навливается, когда останавливается бой, то есть в пяти
шагах позади него, и стоит на месте, свесив руки вдоль
тела.

— Господин оттуда, он не вернулся,— говорит бой.

Гонец в мятой шляпе глядит вверх, на балки под кры-
шей, где серо-розовые ящерицы гоняются друг за другом
короткими перебежками, внезапно останавливаясь на
бегу, склоняя голову набок, распрямляя хвост.

— Госпожа, она сердится,— говорит бой.

Он использует этот глагол, чтобы обозначить любой
род нерешимости, печали или заботы. Несомненно,
сегодня он подразумевает «беспокоится», но это слово
могло бы с таким же успехом означать «гневается», «рев-
нует» или даже «пребывает в отчаянии». И все же он ни
о чем не спрашивает и собирается уже уходить. Однако
безобидная фраза, не имеющая точного значения, раз-
вязывает ему язык, и он разражается потоком слов на
своем родном языке, который изобилует гласными, осо-
бенно «а» и «е».

Он и гонец сейчас повернулись друг к другу. Послед-
ний слушает, не выказывая ни малейшего понимания.
Бой говорит на предельной скорости, будто бы его текст
не содержит знаков препинания, но тем же певучим
тоном, каким изъясняется по-французски. Внезапно
он замолкает. Другой разворачивается и уходит той же
дорогой, какой пришел, своей разболтанной быстрой
походкой, мотая головой в невиданной шляпе, покачи-
вая бедрами и болтая руками, свисающими вдоль тела,
но так и не раскрыв рта.

Поставив грязную чашку на поднос рядом с кофейни-
ком, бой уносит все это, проходя в дом через открытую
дверь, ведущую в коридор. Окна ее комнаты наглухо
закрыты. А*** в такой час еще не встала.

Она выехала очень рано этим утром, чтобы успеть
сделать все дела и тем же вечером вернуться на планта-
цию. Она отправилась в город с Фрэнком, чтобы приоб-
рести какие-то нужные вещи. Она не уточнила, какие
именно.

Поскольку комната пуста, нет никакой причины дер-
жать опущенными жалюзи, полностью закрывающие все
три окна вместо стекол. Все три окна одинаковые, каж-
дое разделено на четыре равных прямоугольника, то есть
на четыре секции дощечек; каждая створка содержит по
две секции, расположенные одна над другой. Все две-
надцать секций совершенно одинаковые: шестнадцать
дощечек, скрепленных вместе, приводимых в действие
боковой рейкой, расположенной вертикально, вдоль
внешнего косяка.

Шестнадцать дощечек из одной секции всегда парал-
лельны друг другу. Когда конструкция опущена, они со-
прикасаются краями, перекрывая друг друга примерно
на сантиметр. Протягивая рейку вниз, мы уменьшаем
наклон дощечек, создавая тем самым просветы, ширина
которых постепенно возрастает.

Когда жалюзи подняты до отказа, дощечки распо-
ложены почти горизонтально, ребрами наружу. Тогда
противоположный склон долины показывается в виде
последовательных полос, накладывающихся друг на дру-
га, разделенных немного более узкими пробелами.
В щель, что находится прямо на уровне глаз, видна купа
деревьев с жесткой листвой, на границе плантации, там,
где начинается желтоватая пустошь. Многочисленные
стволы расходятся лучами в разные стороны, и на них
растут ветви с темно-зелеными овальными листьями, ко-
торые кажутся нарисованными каждый по отдельности,
несмотря на то что они относительно маленькие и их так
много. Все это собрание стволов берет начало от одного
корня; их колоссальное основание изрезано выступами
и расширяется у самой земли.

Быстро смеркается. Солнце скрылось за скалистым
пиком, венчающим самый значительный выступ плато.
Половина седьмого. Оглушительный стрекот цикад за-
полняет всю долину — ровный беспрерывный скрежет,
звучащий на одной ноте, без обертонов. Позади весь дом
стоит пустой с самого рассвета.

А*** не должна вернуться к обеду, она пообедает
в городе с Фрэнком, перед тем как ехать домой. Они,
вероятно, вернутся к полуночи.

Терраса тоже пустая. Сегодня утром сюда не выноси-
ли ни кресел, ни низенького столика, за которым пьют
аперитивы и кофе. Восемь блестящих точек отмечают на
плитках расположение двух кресел под первым окном
кабинета.

Поднятые жалюзи обратили наружу облупившиеся
ребра своих параллельных дощечек; мелкие чешуйки
во многих местах наполовину отстали, их легко отколуп-
нуть ногтем. Внутри, в комнате, А*** стоит перед окном
и смотрит сквозь одну из щелей на террасу, ажурную
балюстраду и банановые деревья, растущие на противо-
положном склоне.

Между оставшейся серой краской, поблекшей от вре-
мени, и древесиной, посеревшей под воздействием
сырости, появляются небольшие красновато-коричневые
кусочки поверхности — это натуральный цвет древеси-
ны — там, где чешуйки краски только что отпали. Внут-
ри, в комнате, А*** стоит перед окном и смотрит сквозь
одну из щелей.

Человек по-прежнему неподвижный, склоняется
к мутной воде, на бревенчатом мосту, покрытом дерном.
Туземец не сдвинулся с места: сидит на корточках, его
голова опущена, локти опираются о бедра, руки свеши-
ваются между расставленных колен. Кажется, он что-то
высматривает на дне речушки — животное, отражение,
пропавшую вещь.

Перед ним, на делянке, что проходит вдоль речушки
по противоположному берегу, многие грозди уже вроде
бы созрели, и пора их срезать, хотя уборка урожая в этом
секторе еще не начиналась. Рокоту грузовика, который
меняет скорость, проезжая по шоссе с другой стороны
дома, с этой стороны вторит скрип оконной задвижки.
В первом окне комнаты распахиваются обе створки.

В этой раме видна до бедер фигура А***. Она говорит
«добрый день» жизнерадостным тоном человека, кото-
рый выспался и проснулся с душою пустой, свободной,
готовой на все,—или человека, который предпочитает
не выставлять напоказ свои заботы, из принципа водру-
жая, как знамя, всегда одну и ту же улыбку.

А*** тут же скрывается внутри, потом появляется чуть
дальше, через несколько секунд — возможно, через де-
сять,— но на расстоянии в два или три метра, во всяком
случае — в новой амбразуре, на том месте, где только что
находились жалюзи второго окна: четыре секции доще-
чек исчезли, подались назад. Там она стоит дольше,
и даже профиль ее пропадает — она повернулась к угло-
вому столбу террасы, поддерживающему выступ крыши.
Она может различить со своего наблюдательного
пункта только зеленую массу банановых деревьев, край
плато и между плантацией и горами полосу невозделан-
ной земли, поросшую высокими пожелтевшими трава-
ми, среди которых там и сям торчат немногочисленные
деревья.

На самом столбе тоже рассматривать нечего, разве
что облупившуюся краску да время от времени, в самый
непредвиденный момент и на различных уровнях, серо-
розовую ящерицу, которая то появляется, то исчезает,
и передвигается так резко, что никто бы не смог сказать,
откуда она взялась и куда делась, когда скрылась из
виду.

Образ А*** снова стерся. Чтобы вновь обрести его,
нужно направить взгляд по оси первого окна: она стоит
перед большим бюро, у дальней стены. Приоткрывает
верхний ящик и склоняется над ним, долго ищет справа
какой-то предмет, который от нее ускользает; роется
обеими руками, сдвигает связки и шкатулки, постоянно
возвращаясь к тому же самому месту,— впрочем, может
быть, она просто разбирает вещи.

Там, где она стоит, между дверью в коридор и боль-
шой кроватью, лучи с террасы могут настигнуть ее,
пройдя через любое из трех распахнутых окон.

Беря свое начало на балюстраде, в двух шагах от угла,
наклонная полоса света проникает в комнату через вто-
рое окно, наискось перерезает ножку кровати и достига-
ет бюро. А*** выпрямляется, разворачивается в сторону
светлой дорожки и немедленно скрывается у той части
стены, которая разделяет два оконных проема и к кото-
рой прижался громадный шкаф.

А*** возникает через миг в левой створке первого
окна, перед письменным столом. Она открывает кожа-
ный бювар и наклоняется вперед, бедром опираясь
о край стола. Эти широкие бедра снова мешают просле-
дить, что делают руки, что они держат, что берут или что
кладут.
А*** видна сзади, в три четверти, как и раньше, хотя
и с другой стороны. Она все еще в утренней одежде, но
волосы, не уложенные и не сколотые, уже тщательно
причесаны; они блестят в ярком свете, когда при пово-
роте головы смещаются мягкие волнистые пряди и тяже-
лая черная масса падает на обтянутое белым шелком
плечо, в то время как силуэт удаляется в глубину комна-
ты, двигаясь вдоль стены, граничащей с коридором.

Кожаный бювар, лежащий на середине широкой
стороны стола, как обычно, закрыт. Над полированной
поверхностью древесины уже не сверкают черные пряди.
Только на задней стене на почтовом календаре выступа-
ет из серых тонов громада белого корабля.

Сейчас комната как будто пустая. А*** могла бесшум-
но открыть дверь в коридор и выйти, но вероятнее всего,
что она все еще там, хотя вне пределов видимости,
в мертвой зоне, заключенной между этой дверью, гро-
мадным шкафом и углом стола: последнее, что можно на
нем рассмотреть,—фетровый кружок, подставку для
лампы. Кроме шкафа, в этом убежище стоит лишь один
предмет мебели (кресло). И все же замаскированный
выход, сообщающийся с коридором, салоном, двором,
шоссе, умножает до бесконечности возможности бег-
ства.

Грудь и плечи А*** вырисовываются в уменьшенной,
убегающей перспективе в амбразуре третьего окна, на
западном торце дома. Значит, она в какой-то момент
должна была оказаться на виду, перед ножкой кровати,
прежде чем попасть во вторую мертвую зону между туа-
летным столиком и кроватью.

Она стоит там неподвижно уже довольно долгое вре-
мя. Ее профиль четко выделяется на более темном фоне.
Губы у нее очень красные; сказать, использовала она
косметику или нет, не так-то легко, потому что это их
естественный цвет. Глаза широко открыты, взгляд, уст-
ремленный на зеленую черту банановых деревьев, мед-
ленно пробегает по их рядам и возвращается к угловому
столбу, при этом шея и голова постепенно поворачи-
ваются.

На голой земле сада тень от столба сейчас составля-
ет угол в сорок пять градусов с ажурной тенью балю-
страды, западным ответвлением террасы и торцом дома.
А*** в окне больше нет. Ее нельзя разглядеть в комнате
ни через это окно, ни через два других. И нет больше
никакой причины предполагать, что она находится ско-
рее в одной из трех мертвых зон, чем в двух остальных.
Две из этих зон к тому же с легкостью предоставляют
выход: первая — через центральный коридор, послед-
няя — через ванную, вторая дверь которой ведет непо-
средственно в коридор, во двор и т. д. ... Комната снова
как будто пустая.

Слева, в конце этого западного ответвления террасы,
чернокожий повар чистит бататы над жестяным тазом.
Он сидит на пятках, поставив таз между коленями, кото-
рые упираются в пол. Сверкающее, заостренное лезвие
ножа срезает узкую, бесконечную кожуру с длинного
желтого клубня, который размеренно поворачивается
вокруг своей оси.

На том же расстоянии, но в перпендикулярном на-
правлении, Фрэнк и А*** пьют аперитив, откинувшись
на спинки своих обычных кресел под окном кабинета.
«Славно-то как здесь, внутри!» Фрэнк держит стакан
в правой руке, лежащей на подлокотнике. Три прочие
руки лежат параллельно друг другу на параллельных ко-
жаных подлокотниках, а три ладони прижались к концу
подлокотника там, где кожа загибается вниз и прибита
к красной древесине тремя большими гвоздями с круг-
лыми шляпками.

На двух руках из четырех, на тех же самых пальцах
надето то же самое золотое кольцо, широкое и плоское:
первая рука слева и третья, та, что сжимает стакан
в форме усеченного конуса, до половины наполнен-
ный золотистой жидкостью,— правая рука Фрэнка. Ста-
кан А*** покоится рядом с нею, на маленьком столике.
А*** и фрэнк наперебой обсуждают поездку в город,
которую собираются предпринять вместе на следующей
неделе, ей нужно кое-что купить, ему — навести справки
по поводу нового грузовика, который он намеревается
приобрести.

Они установили уже время отправления и время при-
бытия, прикинули, сколько времени займет дорога туда
и обратно, подсчитали, сколько часов останется им на
все их дела. Остается только подобрать самый подходя-
щий день. Естественно, что А*** хочет воспользоваться
представившейся возможностью: это позволит ей, нико-
го не беспокоя, проделать путь в приемлемых условиях.
Удивительно лишь то, что эта поездка не устроилась при
аналогичных обстоятельствах гораздо раньше, в тот или
иной день.

Сейчас заостренные пальцы второй руки теребят
никелированные шляпки гвоздей: подушечки указатель-
ного, среднего и безымянного пальцев скользят туда
и сюда по трем гладким, выпуклым поверхностям. Сред-
ний палец вытянут вертикально, по направлению к вер-
шине кожаного треугольника; безымянный и указатель-
ный наполовину согнуты, чтобы коснуться двух других
гвоздей. Вскоре в шестидесяти сантиметрах влево те же
три тонких пальца начинают предаваться тому же заня-
тию. Самый левый из этих шести пальцев —тот, на
котором кольцо.

— Значит, Кристиана не поедет с нами? Как жаль...

— Нет, она не может,—говорит Фрэнк,—из-за ре-
бенка.

— Кроме того, на побережье жара ощущается еще
сильнее.

— Да, это правда, там тяжелая жара.

— Но, может быть, она все же надумает. Как она се-
годня чувствует себя?

— Все так же,— говорит Фрэнк.

Низкий голос второго шофера, который напевает ту-
земную мелодию, достигает трех кресел, расставленных
посередине террасы. Хотя этот голос и приходит издале-
ка, его узнаешь без труда. Огибая дом сразу с двух сто-
рон, он достигает слуха одновременно и справа, и слева.

— Все так же,— говорит Фрэнк.

А*** настаивает, полная участия:

— Но в городе она сможет посетить врача.

Фрэнк приподнимает левую руку от подлокотника,
обтянутого кожей, не отрывая при этом локтя, и тут же
замедленным движением опускает ее на прежнее место.

— Она уже посетила достаточно врачей. Она прини-
мает столько лекарств, будто...

— И все же можно было бы попробовать что-то еще.

— Но она утверждает, будто дело в климате!

— Все говорят: «климат», но ведь это ничего не зна-
чит.

— Приступы малярии.

— Есть ведь хинин...

Обменялись пятью-шестью фразами по поводу того,
сколько доз хинина следует принимать в различных
тропических зонах в зависимости от долготы, широты,
близости моря, наличия лагун и т. д. ... Потом Фрэнк
возвращается к пагубному воздействию хинина на герои-
ню африканского романа, который А*** как раз читает.
Потом он делает намек — малопонятный для того, кто
даже не листал книгу,— на поведение мужа, который
виновен по меньшей мере в небрежности, по мнению
обоих читателей. Фраза заканчивалась: «уметь ждать»,
или «чего ждать», или «пора ей дать», «в спальне кро-
вать», «черный поет опять», или неважно как.

Но Фрэнк и А*** уже далеко. Речь уже идет о моло-
дой белой женщине — о той же самой, что раньше, или
о ее сопернице, или о какой-то второстепенной герои-
не? — которая расточает свои милости туземцу, может
быть, даже не одному. Фрэнк чуть ли не упрекает ее
в этом:

— Что ни говорите, а спать с чернокожими...

А*** поворачивается к нему, вздергивает подбородок,
спрашивает с улыбкой:
— Ну а почему бы и нет?

Фрэнк тоже улыбается, но ничего не отвечает, будто
его смутил такой поворот беседы — в присутствии тре-
тьего лица. Движение его губ завершается чем-то вроде
гримасы.

Голос шофера переместился. Теперь он доносится
только с востока, по всей видимости из-под навеса, что
по правую сторону просторного двора.

Эта поэма временами так мало походит на то, что по
обыкновению называется песней, куплетами, припевом,
что западный слушатель вправе задаться вопросом, не
идет ли речь о чем-то ином. Звуки, несмотря на явное
наличие повторов, на первый взгляд не связаны никаки-
ми законами гармонии. Нет ни мотива в целом, ни мело-
дии, ни ритма. Будто бы певец выдает один за другим
бессвязные отрывки, чтобы лучше спорилась работа.
Согласно указаниям, полученным сегодня утром, работа
эта должна заключаться в том, чтобы пропитать новые
бревна, предназначенные для ремонта моста, средством
против термитов.

— Все то же,— говорит Фрэнк.

— Снова поломка?

— На этот раз карбюратор... Весь мотор придется за-
менить.

На перилах балюстрады появилась и замерла ящери-
ца: ее головка повернута к дому, туловище и хвост изо-
гнуты в форме буквы S, приплюснутой в местах изгибов.
Ящерица похожа на чучело.

— Красивый голос у этого парня,— говорит А*** по-
сле довольного долгого молчания.

Фрэнк подхватывает:

— Нам надо выехать рано.

А*** просит уточнить. Фрэнк называет время и бес-
покоится, не слишком ли это рано для его пассажирки.

— Наоборот,—говорит та,— это даже забавно.

Пьют маленькими глотками.

— Если все пойдет как надо,— говорит Фрэнк,— мы
приедем в город около десяти, и у нас останется немало
времени до второго завтрака.

— Да, разумеется, так будет лучше,— отвечает А***,
и лицо ее снова делается серьезным.

— А после завтрака я едва успею объехать разных
агентов да еще посоветоваться с механиком, к которому
я всегда обращаюсь, с Робеном, вы знаете, он живет на
побережье. Мы отправимся в обратный путь сразу после
обеда.

Подробное изложение того, как он употребит свое
время в городе, звучало бы более естественно, если бы
кто-то из собеседников его об этом спросил, но сегодня
никто не выказал ни малейшего интереса к покупке
нового грузовика. Еще немного, и Фрэнк громко —
очень громко — расскажет во всех подробностях о пред-
стоящих поездках и встречах, наметит свой будущий
маршрут метр за метром, минута за минутой, всякий раз
подчеркивая необходимость именно такого шага. Зато
А*** ни слова не говорит о своих собственных делах,
которые, однако, займут не меньше времени.

За вторым завтраком Фрэнк опять тут, речистый, лю-
безный. Кристиана на этот раз не приехала с ним. Нака-
нуне они чуть не поссорились из-за платья.

После обычного восклицания по поводу удобной
формы кресла Фрэнк начинает живо, с обилием деталей
рассказывать о поломке машины. Это легковая машина
вышла из строя, а не грузовик; она, впрочем, почти но-
вая и редко доставляет своему владельцу неприятности.

Ему бы следовало в этот момент намекнуть на анало-
гичный инцидент, произошедший в городе во время его
поездки туда с А***; инцидент, в целом незначительный,
задержал их на целую ночь и помешал вернуться на
плантации в назначенный срок. Сблизить эти два случая
было бы более чем естественно. Фрэнк этого не делает.

Уже несколько секунд А*** вглядывается в соседа
с возросшим вниманием, будто бы ждет, что какая-то
фраза будет вот-вот произнесена. Но и она тоже ничего
не говорит, да и нужная фраза опускается. Они больше
ни разу не заговорили о том дне, о той поломке — во
всяком случае, когда были не одни.

Теперь Фрэнк перечисляет все детали, которые
нужно извлечь для полного осмотра карбюратора. Он
приводит исчерпывающий список, настолько заботясь
о точности, что упоминает о многих вещах, которые
подразумеваются сами собой; чуть ли не описывает, как
откручивается гайка, оборот за оборотом, потом то же
самое в обратном порядке.

— Теперь вы, кажется, поднаторели в механике,— го-
ворит А***.

Фрэнк внезапно умолкает посреди своей речи. Смот-
рит на губы и глаза справа от себя, на улыбку, спокой-
ную, лишенную смысла, навечно застывшую улыбку
с фотоснимка. Рот Фрэнка так и остался полуоткрытым,
может быть, слово — недоговоренным.

— То есть теоретически, я хочу сказать,— уточня-
ет А*** самым любезным тоном.

Фрэнк отводит взгляд к ажурной балюстраде, к по-
следним островкам серой краски, к похожей на чучело
ящерице, к неподвижному небу.

— Начинаю осваиваться,—говорит он,—с моим-то
грузовиком. Все моторы устроены одинаково.

Вот это очевидная ложь. Мотор его большого грузо-
вика, в частности, имеет мало общего с мотором его же
американской машины.

— Верно-верно,— говорит А***.— Моторы как жен-
щины.

Но Фрэнк как будто не слышал. Он не сводит непод-
вижного взгляда с серо-розовой ящерицы — сидящей
как раз напротив него, под ее нижней челюстью мягкие
складки кожи еле заметно подрагивают.

А*** допивает золотистый пузырящийся напиток,
ставит на стол пустой стакан и снова принимается гла-
дить кончиками шести пальцев шесть больших гвоздей
с выпуклыми шляпками на ручках кресла.

На ее сомкнутых губах плавает полуулыбка, безмя-
тежная, мечтательная или отсутствующая. Поскольку
она неизменна и повторяется регулярно, то может точно
так же быть и фальшивой, наигранной, светской или
даже воображаемой.

Ящерица на перилах сейчас находится в тени, рас-
краска ее поблекла. Тень от крыши полностью совпадает
с контурами террасы: солнце стоит в зените.

Фрэнк, заскочивший по дороге, объявляет, что не хо-
чет долее задерживаться. Он в самом деле поднимается
с кресла и ставит на низенький столик стакан, который
только что осушил одним глотком. Он останавливается
перед тем, как войти в коридор, пересекающий дом из
конца в конец; оборачивается, прощается с хозяевами.
Та же гримаса снова пробегает по его губам, только ис-
чезает быстрее. Он покидает сцену, удаляясь в глубину
дома.

А*** не встала. Она так и сидит откинувшись в своем
кресле, положив руки на подлокотники, глядя широко
открытыми глазами в пустое небо. Рядом с ней, у подно-
са с двумя бутылками и ведерком для льда, лежит роман,
одолженный Фрэнком, который она начала читать нака-
нуне, роман, действие которого происходит в Африке.

На перилах балюстрады ящерицы больше нет, на ее
месте — островок серой краски, похожий на нее по фор-
ме: туловище, вытянутое в том же направлении, что
и узор древесины, дважды изогнутый хвост, четыре до-
вольно короткие лапки и головка, повернутая к дому.

В столовой бой поставил на квадратный стол только
два прибора: один напротив открытой двери в буфетную
и длинного буфета, второй со стороны окон. Туда са-
дится А***, спиной к свету. Она ест мало, по своему
обыкновению. Во время почти всей трапезы она сидит
не шевелясь, очень прямо, руки с заостренными пальца-
ми лежат по обе стороны тарелки, такой же белой, как
и скатерть, а пристальный взгляд устремлен на коричне-
ватые остатки раздавленной сороконожки, которые от-
печатались на голой стене прямо перед нею.

Глаза у А*** очень большие, блестящие, зеленого
цвета, обрамленные длинными, загнутыми ресницами.
Их, кажется, всегда видишь анфас, даже если лицо и по-
вернуто в профиль. Она постоянно держит глаза широко
открытыми, во всех обстоятельствах, и никогда не мор-
гает.

После завтрака она снова садится в свое кресло,
в центре террасы, слева от пустого кресла Фрэнка. Берет
книгу, которую бой оставил на столике, когда убирал
поднос, ищет место, на котором прервала чтение, когда
приехал Фрэнк, где-то в пределах первой четверти рома-
на. Но, найдя нужную страницу, кладет открытую книгу
обложкой вверх к себе на колени и сидит праздно, отки-
нувшись на кожаные ремни.

Из-за дома доносится грохот нагруженного грузови-
ка, едущего вниз по шоссе, в глубину долины, затем на
равнину и в порт — туда, где стоит у причала белый ко-
рабль.

Терраса пуста, весь дом тоже. Тень крыши в точности
совпадает с контурами террасы: солнце стоит в зените.
Дом больше не отбрасывает черной полосы на свеже-
вскопанную землю сада. Стволы тощих апельсиновых
деревьев тоже пригвождены к месту.

Это не грузовик, а скорее легковая машина: она сво-
рачивает с шоссе и направляется к дому.

В левой открытой створке первого окна столовой,
посередине среднего стекла отражение синей машины
останавливается посреди двора. А*** и Фрэнк выходят
одновременно, он с одной стороны, она с другой, из
двух передних дверец. У А*** в руке очень маленький
пакетик неопределенной формы, который тут же исчеза-
ет, поглощенный дефектом стекла.

Оба тотчас же сближаются перед капотом машины.
Силуэт Фрэнка, более массивный, совершенно скры-
вает А***, которая стоит позади, на той же прямой. Го-
лова Фрэнка наклонена вперед.

Неровности стекла искажают детали движений. Окна
салона дали бы лучший обзор, под более удачным углом:
два персонажа этой драмы, расположенные рядом друг
с другом.
Но они уже разделились, идут бок о бок ко входной
двери по каменистому двору. Расстояние между ними по
меньшей мере метр. Под полуденным солнцем они не
отбрасывают перед собой никакой тени.

Оба улыбаются одновременно, одинаковой улыбкой,
когда дверь открывается. Да, они совершенно здоровы.
Нет, они не попали в аварию, всего лишь маленькая
неприятность с мотором, из-за которой пришлось про-
вести ночь в отеле, дожидаясь, пока откроется мастер-
ская.

Быстро выпив аперитив, Фрэнк, который торопится
к жене, встает и уходит, в своем белом костюме, запы-
ленном и помятом по дороге. Шаги его отдаются по
плиткам коридора.

А*** тут же удаляется к себе в комнату, принимает
ванну, переодевается, завтракает с прекрасным аппети-
том, снова садится на террасе, под окном кабинета, от-
куда сквозь жалюзи, на три четверти опущенные, можно
увидеть лишь верхнюю часть ее прически.

Вечер застает ее в той же позе, в том же кресле, перед
той же ящерицей, словно выточенной из серого камня.
Единственная разница в том, что бой добавил четвертое
кресло, менее удобное, из брезента, натянутого на ме-
таллический каркас. Солнце скрылось за скалистым пи-
ком, который замыкает на западе самый значительный
выступ плато.

Быстро смеркается. А***, которой уже не хватает све-
та, чтобы продолжать чтение, закрывает роман и кладет
его на маленький столик рядом с собой (между двумя
группами кресел: парой, прислоненной к стене, под ок-
ном, и двумя другими, непарными, расположенными
наискосок, ближе к балюстраде). Чтобы отметить стра-
ницу, край глянцевой суперобложки всунут внутрь кни-
ги, где-то на четверть ее толщины.

А*** спрашивает, что нового сегодня на плантации.
Ничего нового нет. Всегда случаются какие-то мелкие
инциденты с посадками, которые повторяются периоди-
чески, на той или иной делянке, согласно циклу работ.
Поскольку участков много и работы производятся так,
чтобы урожай собирался двенадцать месяцев в году, все
фазы цикла совершаются одновременно, в течение каж-
дого дня, и те же самые мелкие периодически повторяю-
щиеся инциденты случаются разом, там или здесь, еже-
дневно.

А*** напевает вполголоса какую-то песенку, в ритме
танца, но слов не разобрать. Возможно, это модная пе-
сенка, которую она услышала в городе, под которую,
может быть, танцевала.

Четвертое кресло оказалось лишним, оно так и про-
стояло пустым весь вечер, еще дальше отодвигая третье
кожаное кресло от двух других. В самом деле: Фрэнк
приехал один. Кристиана не захотела оставить ребенка,
у которого немного поднялась температура. Теперь ее
муж нередко приходит к обеду без нее. Но в этот ве-
чер А***, кажется, ее ждала, во всяком случае велела
поставить четыре прибора. Тут же распорядилась унести
лишний.

Хотя уже совсем стемнело, она не велит внести лам-
пы: свет — по ее словам — привлекает москитов. Только
угадываются в кромешной тьме более бледные пятна —
платье, белая рубашка, одна рука, две руки, вскоре четы-
ре руки (глаза привыкают к отсутствию света).

Все молчат. Ничто нигде не дрогнет. Четыре руки вы-
тянуты в правильном порядке, параллельно стене дома.
По ту сторону балюстрады, вверх по течению реки, толь-
ко беззвездное небо да оглушительный стрекот цикад.

Во время обеда Фрэнк и А*** планируют вместе по-
ехать в город, в один из ближайших дней, каждый по
своим делам. После еды, на террасе, куда подают кофе,
они снова заводят разговор о возможной поездке.

Более яростный, чем обычно, крик ночного зверя
прозвучал совсем близко, в саду, у юго-восточного угла
дома: Фрэнк стремительно вскакивает с места и больши-
ми шагами направляется в ту сторону; каучуковые по-
дошвы бесшумно ступают по плиткам. За несколько
секунд его белую рубашку совершенно поглощает тьма.
Поскольку Фрэнк молчит и не возвращается, А***,
подумав, несомненно, будто он что-то обнаружил, тоже
поднимается с кресла, бесшумно, упругим движением,
и удаляется в том же направлении. Ее платье тоже про-
падает в глухой ночи.

Довольно долгое время не доносится ни единого
слова, сказанного голосом, достаточно громким, чтобы
преодолеть расстояние в десять метров. А может, в том
направлении уже и нет никакого.

Сейчас Фрэнк уехал. А*** удалилась в свою комнату.
Она освещена изнутри, но жалюзи опущены до отказа:
сквозь дощечки там и сям пробиваются лишь тонкие лу-
чики света.

Более яростный, чем обычно, крик зверя, пронзи-
тельный и короткий, снова доносится из сада, звучит
в самом низу, у подножия террасы. Но на этот раз сиг-
нал звучит у противоположного угла дома, с той сторо-
ны, где комната А***.

Разумеется, невозможно ничего разглядеть, даже на-
прягая глаза, даже перегибаясь через балюстраду, напро-
тив квадратного столба, столба, который поддерживает
юго-западный угол крыши.

Сейчас тень столба падает на плиточный пол, попе-
рек центральной части террасы, перед спальней. Эта
наклонная темная черта указывает, если продолжить ее
до стены, на красноватую дорожку, что стекала сверху
вниз из правого угла первого окна, того, что ближе к ко-
ридору.

Еще метр или около этого, и тень от столба, и без
того очень длинная, достигнет маленького круглого пят-
нышка на плитах. От него поднимается тонкая вер-
тикальная ниточка; она становится все более заметной
по мере того, как восходит по бетонному цоколю. Затем
она переходит на деревянную поверхность, от дранки
к дранке, становясь все шире и шире, вплоть до подо-
конника. Но приращение не постоянно: планки, чешуй-
ками находящие друг на друга, ставят потоку преграды
своими равноотстоящими выступами, где жидкость раз-
ливается сильнее, перед тем как набрать высоту. На
самом подоконнике краска большей частью облупилась
уже после прохождения потока, так что красный след на
три четверти исчез.

Это пятно всегда было здесь, на стене. А в данный
момент вопрос стоит о том, чтобы окрасить заново лишь
жалюзи и балюстраду — последнюю в ярко-желтый цвет.
Так решила А***.

Она в комнате, окна которой, выходящие на юг, дав-
но открыты. В самом деле: солнце стоит уже довольно
низко, жара спадает, и когда, перед тем как исчезнуть,
оно осветит фасад, лучи его, лишенные силы, упадут под
косым углом, да и то на несколько мгновений.

А*** стоит неподвижно у письменного стола; она
отвернулась к стене; значит, сквозь распахнутое окно
виден только ее профиль. Она собирается перечитать
письмо, полученное из Европы с последней почтой. Рас-
печатанный конверт образует белый ромб на полирован-
ном столе, рядом с кожаным бюваром и авторучкой с зо-
лотым колпачком. Листок бумаги, который она держит
перед собою обеими руками, был явно сложен в не-
сколько раз.

Дочитав до конца страницы, А*** кладет письмо
рядом с конвертом, садится на стул, открывает бювар.
Из большого кармашка вынимает листок бумаги, того
же формата, но девственно чистый, подкладывает под
него специальную зеленую промокашку. Затем снимает
колпачок с авторучки, наклоняет голову и принимается
писать.

Волнистые пряди, черные и блестящие, рассыпанные
по плечам, слегка подрагивают по мере того, как дви-
жется перо. Хотя ни рука, ни голова не затронуты дви-
жением ни в малейшей степени, волосы, более переим-
чивые, подхватывают колебания запястья, расширяют
их, переводят в неожиданный трепет, от которого вся
движущаяся масса, сверху донизу, вспыхивает красными
огоньками.
Распространение волн и их наложение продолжают
свою игру даже когда рука остановилась. Но голова под-
нимается и начинает медленно, плавно поворачиваться
к открытому окну. Большие глаза выдерживают, не мор-
гая, этот переход к прямым солнечным лучам.

В самом низу, на дне долины, перед делянкой в фор-
ме трапеции, где косые солнечные лучи с предельной
четкостью выделяют каждый султан, каждый лист на
банановом дереве, вода в маленькой речушке покрыта
рябью, что свидетельствует о быстром течении. Только
при таком освещении, к концу дня, можно различить
следующие один за другим шевроны, кресты, участки
штриховки, которые выстраиваются ряд за рядом из
многочисленных прихотливых морщинок. Поток струит-
ся, но поверхность, испещренная неизменными линия-
ми, кажется неподвижной.

Вот так же неизменно блестит вода, и от этого как
будто становится прозрачнее. Но судить об этом с близ-
кого расстояния, например с моста, некому. На берегах
тоже никого не видно. Рабочим в данный момент нечего
делать в этом секторе. К тому же и рабочий день закон-
чился.

На террасе тень от столба еще удлинилась. Одновре-
менно она отклонилась в сторону. Сейчас она почти
достигает входной двери, отмечающей середину фасада.
Дверь открыта. Плитки в коридоре украшены насечкой
в виде шевронов, похожей на рябь в ручейке, но более
правильной.

Коридор ведет прямо к другой двери, выходящей на
подъездной двор. Большая синяя машина остановилась
в самом его центре. Пассажирка выходит оттуда и сразу
же направляется к дому, легко ступая по каменистой
почве, несмотря на высокие каблуки. Она ездила навес-
тить Кристиану, и Фрэнк довез ее до дома.

Фрэнк сидит в своем кресле, под первым окном ка-
бинета. Тень от столба движется к нему; она пересекла
по диагонали более половины террасы, прошла вдоль
комнаты, распространившись во всю ее ширину, захва-
тила дверь в коридор и теперь добралась до маленького
столика, на который А*** только что положила книгу.
Фрэнк задержался немного передохнуть, перед тем как
ехать домой: его рабочий день тоже закончился.

Время аперитива почти пришло, и А***, решив не
тянуть, зовет боя: тот показывается из-за угла дома
с подносом, на котором стоят две бутылки, три больших
стакана и ведерко со льдом. Бой следует по плиткам па-
раллельно стене и попадает в тень на уровне столика,
круглого, низенького, куда осторожно ставит поднос,
рядом с романом в глянцевой обложке.

Роман и составляет тему разговора. Отбросив психо-
логические сложности, можно сказать, что он является
классическим повествованием о жизни в колониях,
в Африке, с описанием торнадо, мятежа туземцев и пе-
ресказом разных клубных историй. А*** и Фрэнк живо
обсуждают его, попивая маленькими глотками коньяк
с газированной водой, коктейль, который хозяйка дома
приготовила в трех стаканах.

Главный герой книги — таможенный чиновник.
Герой — не чиновник, он занимает высокий пост в по-
чтенной торговой компании. Дела компании идут плохо,
руководство ее вот-вот будет вынуждено прибегнуть
к нечестной игре. Дела компании идут отлично. Главный
герой — как выясняется — нечестный человек. Он чест-
ный человек, он пытается поправить дела, запутанные
его предшественником, погибшим в автомобильной ка-
тастрофе. Но у него не было предшественника, посколь-
ку компания только что создана, и не было никакой
автомобильной катастрофы. Речь шла о корабле (боль-
шом белом корабле), а вовсе не об автомобиле.

Фрэнк по этому поводу рассказывает очередную ис-
торию о поломке грузовика. А***, как того требует веж-
ливость, вникает в детали, оказывая внимание гостю,
который вскоре встает и прощается, собираясь ехать на
собственную плантацию, расположенную чуть дальше
к востоку.
А*** облокотилась о балюстраду. С другой стороны
долины солнце пронизывает горизонтальными лучами
отдельно стоящие деревья, растущие там и сям на пусто-
ши, что простирается над возделанной зоной. Их тени,
очень длинные, чертят на земле толстые параллельные
прямые.

Речушка на дне долины темнеет. Северного склона
уже не достигает ни один луч. Солнце скрылось на запа-
де за скалистым пиком. Против света силуэт каменной
стены на мгновение отчетливо вырисовывается на прон-
зительно ярком небе: крутой склон, слегка выпуклый,
выходящий на плато остроконечном пиком, за которым
следует второй выступ, менее проявленный.

Блистающий фон очень быстро меркнет. По краю до-
лины султаны банановых деревьев размываются в сумер-
ках.

Половина седьмого.

Черная ночь и оглушительный стрекот цикад опуска-
ются снова, сейчас, над садом и террасой, вокруг всего
дома.
СОДЕРЖАНИЕ

О. Акимова. Господин X. путешествует по замкнутому
кругу ................................... 5

ЛАСТИКИ. Роман. Перевод Н. Кулиш......... 12

СОГЛЯДАТАЙ. Роман. Перевод О. Акимовой...236

РЕВНОСТЬ. Роман. Перевод А. Миролюбовой .450
Роб-Грийе Ален

Р58 Собрание сочинений. Соглядатай: Романы /Пер.
с фр.; Сост. и предисл. О. Акимовой.— СПб.: «Симпо-
зиум», 2001.— 554 с.

ISBN 5-89091-157-0

Раннее творчество Алена Роб-Грийе (род. в 1922 г.) перевер-
нуло привычные представления о жанре романа и положило
начало «новому роману» — одному из самых революционных
явлений в мировой литературе XX века. В книгу вошли три
произведения писателя: «Ластики» (1953), «Соглядатай» (1955)
и «Ревность» (1957).

Ален Роб-Грийе

СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ

СОГЛЯДАТАЙ

Ответственный редактор В. А, Петров
Редакторы Е. А. Павликова, М. Г. Сальман
Художник М. Г. Занько
Технический редактор Е. И. Каплунова
Компьютерная верстка И. В. Петрова
Корректоры В. И. Валентинова, Е. Д. Шнитникова

Издательство «Симпозиум»

190000, Санкт-Петербург, Исаакиевская пл., 5
Тел./факс +7 (812) 314-46-13, 314-84-49
e-mail: symposium@online.ru
ЛР№ 066158 от 02.11.98 г.

Подписано в печать 19.04.01. Формат 84x108/32.

Гарнитура Ньютон. Печать высокая. Усл. печ. л. 29,4.
Тираж 5000 экз. Заказ № 540.

Отпечатано с диапозитивов в ФГУП «Печатный двор»
Министерства РФ по делам печати, телерадиовещания
и средств массовых коммуникаций.

197110, Санкт-Петербург, Чкаловский пр., 15.
РО»

Соглядатаи

Уже в ранних произведениях
Алена Роб-Грийе, созданных на
протяжении 1950-х годов, нашел
свое полное выражение его не-
повторимый стиль. Взгляд писа-
теля здесь подобен объективу
кинокамеры, который фиксирует
малейшие подробности событий...
тщательно избегая идти дальше
этого. Впрочем, события эти на
деле не более реальны, чем пер-
сонажи и «создающий» их автор.
Вошедшие в книгу романы, чьи
переводы на русский язык впер-
вые предлагаются вниманию чи-
тателя — «Ластики», «Соглядатай»,
«Ревность», — некогда произвели
настоящую революцию в литера-
туре. Она стала толчком к рож-
дению «нового романа» — одного
из самых замечательных явлений
в литературной истории XX века.

-Симпозиум-