Клен Vo6-Vpuiie

Проект
революции
в

Нью-Йорке
“Философия по краям”

Международная коллекция современной мысли
Литература. Искусство. Политика.

Редакционный совет

С.Бак-Морс (США)

Ф.Гваттари j* (Франция)

Ж.Деррида (Франция)

Ф.Джеймисон (США)

Л.Ионин (Россия)

А.Майклсон (США)

М.Мамардашвили|(Грузия)

Ж.-Л.Нанси (Франция)

Е.Петровская (Россия) - научный секретарь

В.Подорога (Россия) - председатель

А.Руткеви4 (Россия)

М.Рыклин (Россия)

М.Ямпольский (Россия)

Ведущий редактор серии
А.Иванов (Россия)
Ален Роб-Грийе

Проект революции
в Нью-Йорке

Перевод с французского

Е.Мурашкинцевой

Составление, редактура,
вступительная статья М. Рыклина

Ad Marginem
Редактор М.К.Рыклин

Художественное оформление коллекции Ю.А.Марков

Книга издана при финансовой поддержке
Министерства иностранных дел Французской республики
и при содействии Отдела науки, культуры и техники
Посольства Франции в Москве

ISBN 5-88059-013-5

С Alain Robbe-Grillet. Project pour une revolution A New-York. - fiditions
de Minuit. - Paris, 1970

© Издательство Ad Marginem. - Москва, 1996
Содержание

7	Михаил Рыклин. Революция на обоях

27.............Ален Роб -Грийе. Проект революции

в Нью-Йорке

Приложения

195............Морис Бланшо. Роман о прозрачности

Перевод М.Рыкушид

202............Ролан Барт. Школы Роб-Грийе

не существует

Перевод М.Рыкушид

207............Мишель Фуко. Расстояние, вид, исток

Перевод М.Р ъислина

Михаил Рыклин

Революция на обоях

Роман Алена Роб-Грийе “Проект революции в Нью-Йорке”
вышел в 1970 году в парижском издательстве “Minuit”. Его
автор уже написал к тому времени шесть романов и два ки-
норомана; его известность перешагнула границы Европы.
После Жана Кокто он был одним из (немногих) писателей,
ставших оригинальными кинорежиссерами, и, пожалуй, пер-
вым, чей переход к кино был глубоко мотивирован изнутри
литературы.

В фильме Алена Рене “В прошлом году в Мариенбаде”
(1961) Роб-Грийе лишь по видимости дебютировал в роли сце-
нариста. Он видел себя “постановщиком фраз” наряду с “по-
становщиком сцен”, или режиссером. Если обычно сцена-
рист поставляет фабулу, для которой режиссер подбирает
визуальное решение, здесь речь фактически шла о сдвоенной
режиссуре: “постановщик фраз” писал как бы непосредственно
для камеры, строя кадры так, как их мог бы увидеть нечелове-
ческий глаз аппарата (тот “птичий глаз”, которым Набоков
восхищался у Гоголя), как если бы на долю режиссера-опе-
ратора оставался лишь технический акт съемки. Конечно,
этого нельзя достичь “натурально”. Сущностной чертой об-
раза является присутствие, то, что он всегда в настоящем; он
уже есть то, чем литература бесконечно домогается стать. Кино
в строгом смысле не знает фабулы (линейное киновремя, по
Роб-Грийе, — “худшая из абстракций”): работу времени там
можно лишь более или менее хрубо подделать, произвольно
скалькировав с времени классического романа. Прошлое, бу-
дущее, настоящее, только возможное и пригрезившееся мы
видим на экране исключительно в процессе свершения, в
виртуальном, дереализованном настоящем: “Таким образом,
тотальный фильм нашего духа включает в себя попеременно
и в одном и том же смысле фрагменты реальности, постав-
ляемые в этот момент зрением и слухом, обрывки прошлого
и отдаленного будущего, а также [вещи — М.Р.] совершенно
фантасмагорические”1. Проект тотальной визуализации ли-
тературы, как и строго параллельный ему проект олитерату-
ривания кино изнутри, привлекает Роб-Грийе именно своей
утопичностью: он хочет не добиться невозможной цели, а как
можно дальше продвинуться в самой этой невозможности,
постепенно исчерпывая, изживая ее как проблему. То, что не-
доброжелатели приписывают этой литературе и этому кино
как недостаток (и даже как недосмотр), является, напротив,
самой сущностью проекта Роб-Грийе: принципиальной ока-
зывается именно его произвольность (то, что Ролан Барт на-
зывает “негативизмом”).

В романах и фильмах Роб-Грийе нам не дано узнать, ка-
кой особый статус имеет среди событий “реальное событие”,
производимое, с одной стороны, изображением, с другой —
речью. Это — положительная, умышленная неразрешимость.
Слова обладают собственной эффективностью, образы — сво-
ей, и привычная попытка читателя (зрителя) синтезировать
параллельно развивающиеся серии, замкнуть их друг на друга
хотя бы в одной точке (такое замыкание позволило бы опо-
знать то или иное событие как реальное или нереальное)
сохраняет неопределенность, а нередко — как в “Проекте ре-
волюции в Нью-Йорке” - вообще не срабатывает. В “Мари-
енбаде” слова эротизуют героиню благодаря присущей им
эффективности, независимо от того, была ли та в прошлом
году в Мариенбаде, Фридрихсбаде или Баден-Бадене (назва-
ния всех этих курортов содержат слово “Bad”, “baden”, что
значит по-немецки “купание”, “купаться”; слова как бы омы-
вают героиню, она купается в них), хотя сначала кажется, что
именно в этом ее пытаются убедить с помощью слов. В сло-
вах есть несводимый потенциал противостояния их инстру-
ментальному использованию, тому, что можно сделать с их
помощью. Еще больший потенциал сопротивления инстру-
ментальному использованию есть у образов: они уклоняют-
ся от схватывающего понимания потому, что эксцентричны
по отношению к себе самим (в этом отношении выражение
“язык образов” — не более, чем неудачная метафора).

Речь и образы присутствуют у Роб-Грийе в невозмутимой,
идеально параллельной нейтральности. Речь достигает при
этом такой степени визуализации, что становится необходи-
мым как-то дистанцировать ее от образа (в русской литера-
туре это пока еще не сформулировано как задача: даже в самых
продвинутых формах отечественной словесности процедура
овладения телом с помощью речи еще чрезмерно “натурали-
зована”; последнее, естественно, неотделимо от идеализации
общения). В случае Роб-Грийе кино непосредственно вырас-
тает из литературной ткани: только в высшей степени дета-
лизованная, бесконечно, до галлюциноза, дескриптивная
литература выделяет из себя кино как свое внешнее. Катато-
ническая природа образов “Мариенбада”, “Медленных соскаль-
зываний в удовольствие” (1974) и других фильмов Роб-Грийе
(после “Мариенбада” он стал режиссером, соединив в одном
лице “постановщика фраз” и “постановщика сцен”) восхо-
дит к отсутствию контроля над телами со стороны речи ак-
теров. Последние как бы эмансипируются от нее с помощью
декламации. Тела тем самым самоприравниваются вещам,
предметам, статуям, картинам. Они не имеют в пространст-
ве образов особого места как тела выразительные, говорящие:
патетика говорения не создает новых связей, но еще более
разделяет, разводит, отталкивает, замыкает их на себя. Это
школа одиночества (единственное “общее” воспоминание
создается в “Мариенбаде” насильственным путем и только в
порядке речи-декламации). Насилие в обеих сериях - образ-
ной и вербальной — принимает форму повторения с (мини-
мальными) вариациями: именно эта фигура вызывает к жиз-
ни основу виртуального порядка, напряженную пустоту. Как
игрушечные юлы, тела застывают на месте — но только ко-
гда их очень сильно раскрутят.

В рамках каждой из серий Роб-Грийе упорно повторяет, но
с минимальными вариациями, так, что постепенно стирается
разница между тождественным, равным, различным, отлич-
ным и противоположным. Линия тождества утверждается с
помощью различия, которое не улавливается автоматически,
а лишь постоянно дает о себе знать посредством деталей, ино-
гда столь мелких, что их видит лишь специализированный
“птичий глаз” аппарата. В результате мы так и не знаем, сколько
рассказчиков в “Проекте революции в Нью-Йорке”, сколько
мальчиков, тумб с готическими завитушками и трактиров в
романе “В лабиринте”, сколько временных пластов в “Ма-
риенбаде”. Более того, чем больше солдат из “Лабиринта” пе-
редвигается по городу под непрерывно падающим снегом и
ищет хозяина переданного ему свертка, тем менее мы увере-
ны, что это тот же самый солдат, тот же самый город, тот же
самый сверток. Все бесконечно умножается внутри тождества.
Если в первых романах Роб-Грийе ландшафт еще опознаваем,
их серийность как бы привязана к месту (топосу), то в “Про-
екте революции в Нью-Йорке” серийно прежде всего само
место — Нью-Йорк.

Правы американские участники посвященного Роб-Грийе
коллоквиума в Серизи: этот Нью-Йорк не похож на “на-
стоящий”. Остается, правда, вопрос, может ли вообще что-то
“настоящее”, в том числе Нью-Йорк, быть похоже на текст,
фильм или другую упорядоченную фикцию. Размножая от-
личные друг от друга тождества, французский писатель объ-
являет войну самой возможности сходства. Сходство похоже
не на себя, а на отклоняющееся, дивергентное: оно является
крайним, произвольным случаем различия. Риторически
приравнивая различие и тождество посредством сходства,
невозмутимо придавая им одинаковый статус, Роб-Грийе раз-
лагает прежде всего истины перцепции (ощущения, воспри-
ятия), к которым привязан здравый смысл, давая преимуще-
ство иным, потенциальным, галлюциногенным компонентам
наррации. Это и понятно: разрушение потенциального ничем
не отличается от его созидания, оно строится по тем же за-
конам, по каким разрушается. Поэтому не надо обольщаться
по поводу декларируемого приравнивания миров - оно почти
исключительно осуществляется за счет подрыва перцепции
и связанной с ним триады понятие - представление - аффект.
Текст “Проекта революции в Нью-Йорке” визуализован на-
столько, что становится непредставимым, точнее, видимое
перестает оставаться в компетенции представления, отсеи-
вающего ложных претендентов, нащупывающего водораздел
между истинным и ложным. Всеобщая зримость покупается
отказом от привилегии перцептивного зрения, превращением
его в частный незначимый случай зримости. В романе опи-
сывается магазин, где продаются маски; это, впрочем, и не
маски, а настоящая вторая кожа, которая надевается на пер-
вую, натуральную; тем самым создаются личины, каждая из
которых претендует быть натуральнее натуральной кожи.
Природа лишается какого-либо преимущества в производстве
черт индивидуальности, уникальности, короче, того, что по-
зволяет опознавать лицо, руку, дерево как “эти”. Спецификой
природной серийности становится ограниченная вариатив-
ность, поддающаяся более совершенной имитации и подделке.
Природное к тому же перестает быть синонимом естествен-
ного: мир естественного заселен главным образом артефак-
тами, мимикрирующими под природное начало или прини-
маемыми за него по ошибке (так, прийдя в дом “миллиардера
с авангардистскими вкусами” на Парк Авеню, ДР принимает
магнитофонную запись сцены насилия за саму эту сцену, про-
исходящую в соседней комнате).

В мире искусственных лиц, на вытеснении которого пока
держится наша правовая и нравственная культура, нет, в чис-
ле прочего, возможности определить возраст. Вспомним розо-
волицых “молодых людей” с короткой стрижкой (цвет их лиц
“вызывает в памяти краски манекенов в витринах и загри-
мированные лица покойников в стеклянных гробах”) в зале
для игровых автоматов. Среди них снуют несколько взрослых,
помятых и незаметных. Понятно, что взрослыми делает их не
“биологический” возраст, который нельзя определить, а воз-
раст их маски, позволяющий идентифицировать их в качестве
“взрослых”. (В сцене поимки Лоры в вагоне метро, напротив,
юноша М. оказывается пожилым киллером, “вампиром мет-
рополитена”, но и это, возможно, не последняя из его масок.)

Рассказчик в “Проекте революции” даже не пытается за-
воевать по отношению к миру масок какую-либо созерца-
тельную дистанцию. Он полностью имманентен этому миру,
он — за вычетом неизвестно почему свалившегося на него
бремени повествования — “точно такой же” как все. Вместо
того чтобы его индивидуализовать, зеркало стирает с него все
черты различия, он узнает в нем себя как одного из розоволи-
цых юношей, похожих на больных или наркоманов: “В боль-
шом зеленоватом зеркале на одной из витрин возникает мое
собственное, точно такое же [курсив мой — M.R] изображение”.
Его идентичностью владеет любой из находящихся в игровом
зале Других. В мире артефактов утрата индивидуальности не
может быть отрефлексирована как жертва. “Энергия заблу-
ждения” (Толстой), необходимая для того, чтобы писать, пол-
ностью сосредоточивается на полюсе автора, который не
только отказывается с кем-либо ею делиться, но скрывает ее
источник. Скорее всего им, как выразился Мишель Фуко, яв-
ляется “фрагментация” (“фрагментация есть исток”). Свести
мир “кустящейся идентичности” в точку, впрочем, не удастся
никому, в том числе и автору.

Знаменитый “вещизм” Роб-Грийе связан, в частности, с
тем, что в своей прозе он постепенно избавляется от простого
прошедшего времени (ощутимо присутствующего еще в на-
чальных сценах романа “Соглядатай”), сохранявшего за
некоторыми фрагментами статус реальных событий. Класси-
ческое письмо основывается на четком разделении грамма-
тических времен, за которыми традиционно закрепляется
разная степень реальности, вероятности или выдуманности.
В этом смысле Роб-Грийе максимально неклассичен. В его
творчестве все больше правит настоящее время, подавляю-
щее все остальные. “Так, уже в романах “Ревность” и “В ла-
биринте”, - пишет Жерар Женетт, - никакой временной знак
не разделяет сцены в настоящем, сцены воспоминания и во-
ображаемые сцены”2. Прогресс буквального письма, с одной
стороны, изымает из предметов внутреннее наполнение, а с
другой, лишает субъекта привилегированной связи с транс-
цендентным, превращая его сначала в маниакального наблю-
дателя, а потом и вовсе отказываясь от его посреднических
услуг. В итоге любое восприятие оказывается истинной гал-
люцинацией, хотя эта проза и в своем безумии продолжает
“говорить языком землемера”3.

Роб-Грийе сам сформулировал основные правила своего
метода так: хороший герой — тот, у которого есть двойник; хо-
роший сюжет - максимально двусмысленный; в книге тем
больше истинности, чем больше в ней противоречий; правдо-
подобие важнее правды; “экспрессивные метафоры” следует
систематически заменять “оптическим описанием”. После
Фрейда литература становится искусством поверхности:
“Нужно заметить, — саркастически отмечает Роб-Грийе, —
что с того момента, как психоанализ продемонстрировал в
человеке то, что еще имело глубину, глубина исчезла”4. Оста-
лась виртуальная утвердительная сила того, что, избежав ка-
кой-либо иерархизации, оказалось выброшенным на поверх-
ность. Литературный эквивалент “вечного возвращения”.

Новой функции литературы французский писатель припи-
сывает этическое измерение (негативный катарсис): “Только
произведение искусства, текст, непосредственно обязанный
своим существованием страху (1’angoisse), мог бы парадок-
сальным образом на веки вечные ускользнуть от пустоты, ко-
торая произвела его на свет... на основе ничто (взятого как
структура) письмо воображаемого строит антимир, над кото-
рым сущностный страх не имеет власти потому, что он по-
строен именно из него, а не, — в противоположность тому, что
полагает здравый смысл, — из слов и синтаксиса”5. Другими
словами, неподвластным страху является то, что имеет его
своим несводимым основанием; только будучи заложенным
в основание, он не может стать своим собственным эффектом.

Негативный катарсис неотделим от воли к виртуальному.
Сильная уже в “Соглядатае” и “В лабиринте”, эта воля в
“Проекте революции в Нью-Йорке” достигает своего полно-
го развития: несколько равновероятных фабул развиваются
в этом тексте одновременно, в невозмутимой нейтральности;
герои настолько “хороши”, что у каждого из них есть не один,
а множество двойников; по мере описания идентичность
тщательнейшим образом разглядываемых предметов прояв-
ляет тенденцию к исчезновению. И хотя садистически-рас-
членяющий характер большинства сцен романа достаточно
очевиден, причем объектами расчленения неизменно оказы-
ваются по-открыточному красивые девические и женские те-
ла, читателя не оставляет ощущение, что перед ним один из
великого множества возможных миров, готовых в любой
момент повернуться к нему своей собственной изнанкой.
Уязвимость этого виртуального мира (в частности, его “не-
совершенство” по сравнению с чисто компьютерным миром)
состоит в том, что он безжалостно и несводимо является
также миром желания и, стало быть, длится до тех пор, пока
воспроизводит себя порядок желания. Там, где (как в случае
русского “истинного номадизма”) этот порядок не может об-
разовываться из-за чрезмерной агрессивности социума, ос-
нованного на коллективных связях, невозможной становит-
ся и эта, — но, конечно, не любая, — форма виртуального.

В “Проекте” поражает обилие контролирующих человеческое
тело технических протезов, идеально выдрессированных жи-
вотных (крыса, паук, завершающий своим укусом последнюю
операцию доктора Моргана), афиш и книжных обложек, пре-
вращающихся в сцены убийства, которое в таком виде обре-
чено на бесконечность повторения. Имена собственные —
особенно Бен Саид — также втягиваются в орбиту вариатив-
ного повторения, лишающего нас возможности отличить
подлинного персонажа от ложного. Не только лицо, но и имя
является частным случаем маски. Необмениваемость сохра-
няется исключительно на уровне полов, — только это роднит
“Проект” с реалистическим романом, — зато внутри каждого
из полов изменениям практически не положено никакого
предела, и мы могли бы даже придумать за автора дополни-
тельные, неучтенные им вариации. Текст, как обручами, стя-
нут повторяющимися деталями: зигзагообразные пожарные
лестницы сближают дома, дергающиеся от нервного тика
щеки под маской — Бен Саидов, имя “Лора” — пленницу и
племянницу миллиардера, три мраморные ступеньки — дом
в Гринвиче и плакат на пустыре и т.д. и т.п. Но ни один из этих
предметов или символов не тождествен другому до конца:
таковыми их делает несводимость незамечаемого обычным
взглядом различия. Одного случая совершенного тождества
достаточно для того, чтобы уничтожить весь этот полно-
кровный литературный мир - настолько он хрупок в сво-
ем стремлении производить себя из себя, повторяться че-
рез различие.

Местами Роб-Грийе напоминает афазика, который без
устали склоняет существительное вместо того, чтобы постро-
ить с его помощью хоть одну фразу: никто так часто не упот-
ребляет метафоры в порядке смежности, а метонимии в по-
рядке сходства, как он. Своим кропотливым описанием он
подносит телескоп к мельчайшим предметам (мраморный
столик у входа, ключ, поврежденная керамическая плитка) и
микроскоп — к человеческой душе, становящейся исчезающе
малой. В результате странным образом сбывается картезиан-
ская греза о духовных автоматах, которым, правда, уже не
противостоит ничто внешнее (и прежде всего высшее из со-
вершенств, наполненная чувствами душа). Продолжением
духовных автоматов в “Проекте” являются телесные автома-
ты — одна половинка картезианских ножниц тем самым от-
ламывается сама собой.

Расшифровывая название книги — “Проект революции в
Нью-Йорке” — не следует упускать из виду, что, кроме на-
сильственного ниспровержения существующего строя, слово
“революция” имеет еще один смысл: оно означает также
“вращение”, “обращение”, медленное, часто незаметное из-
менение положения, когда бывшее в одном месте оказыва-
ется в другом (например, “революция” Земли вокруг Солнца).
В “Проекте революции в Нью-Йорке” мы имеем дело, в пер-
вую очередь, с искусством сдвига, с максимально медленным
вращением одного и того же, с “надуванием китайских тка-
ней” и лишь во вторую очередь с действиями некой аноним-
ной организации, стремящейся совершить имманентную
желанию революцию совокупными усилиями агентов-ликви-
даторов, связных, проституток и разных видов полиции.

Обратите внимание на вторую часть формулы этой рево-
люции, делающую ее имманентной логике желания: “С по-
мощью трех метафорических деяний - изнасилования, убий-
ства и поджога - негры, нищие, пролетарии и трудящиеся
интеллектуалы будут освобождены от цепей рабства, а бур-
жуазия избавится от своих сексуальных комплексов.

- Буржуазия также будет освобождена?

— Естественно. Причем без массовых жертвоприношений...”
Главным результатом революции должно стать распростра-
нение логики желания на новые, дотоле неведомые сферы,
находящиеся в пределах сексуальности, но за пределами на-
личных сексуальных комплексов буржуазии. Под этой фор-
мулой Роб-1рийе подписался бы Бунюэль и многие из сюр-
реалистов. Не освобождая буржуазию от комплексов, не
расширяя порядок желания, те. делая революцию трансцен-
дентной существующему обществу, мы подрываем и второй,
главный смысл этого слова: транспонировать одно в другое
путем вращения и сдвига; создавать поверхность, где гнез-
дится виртуальное.

Роб-Грийе культивирует ситуации, относительно которых
неясно, с кем они происходят, тем более что для каждого име-
ни предусмотрительно заготовлено по нескольку двойников
(причем в случае необходимости их число может возрасти).
В “Проекте” нет и не может быть привилегированного на-
блюдателя, который знает-созерцает все, и прежде всего та-
ким наблюдателем не является рассказчик, распыленный во
множестве ипостасей. Дело осложняется еще и тем, что мра-
морный столик у входа, литая решетка над дверью, пожарные
лестницы в результате внутритекстуальных революций-вра-
щений приобретают статус таких же героев, как и антропо-
морфные фигуры (на текстуальное воссоздание первых часто
затрачивается даже больший литературный труд). Протекание
революционной интриги с помощью текстуального проектора
наводится на обои, экраны, афиши, что только способствует
возрастанию ее “реальности”. Именно потому, что возник-
шие в результате миры на обоях не имеют отношения к
трансцендентной истине, ни с чем кроме самих себя не со-
относятся, они в высшей степени вероятны, безжалостно
правдоподобны. В смысле экрана с географией Нью-Йорка
в романе все в порядке: Парк Авеню, 42 улица, пустырь в
Бруклине формально находятся на своих местах, если, конеч-
но, не считать того, что подорванным оказывается логиче-
ский статус места. Каждое место потенциально “революци-
онно”, оно — везде и лишь случайно на своем месте.

Фабулу романа становится возможным выстраивать само-
му - причем фабул будет заведомо много. Возможно, что Ло-
ра, выдаваемая за сестру одним из рассказчиков, агентом-ли-
квидатором какой-то туманной революционной организации,
выкрадена им из кабинета доктора Моргана, где ее надлежало
подвергнуть казни (эту версию высказывает лидер организа-
ции, некто Фрэнк), но столь же вероятно, что она попала к
доктору Моргану уже после бегства из дома в Тринвич Вил-
лидже в самом конце романа и — кроме совместного пережи-
вания некоторых галлюциногенных состояний — не имеет к
Лоре Гольдштюккер никакого отношения. Расстрел “молодо-
женов” происходит то ли на пустыре в Бруклине, то ли на
рекламном щите, изображающем точно таких же юношу и де-
вушку; а на пустыре за тем же щитом агент-ликвидатор уби-
вает то ли ДР, то ли такую же куклу.

(Неопределенности фабулы соответствует обилие шахмат-
ных досок в романе, разлинованных часто вполне произволь-
но, так что нет никакой уверенности, что два или более хода
не делаются на них тождественными в своем сущностном
различии персонажами одновременно).

Проблема авторства возникает лишь в немногих точках,
казалось бы, неподверженных революции-вращению. Посколь-
ку мир романа пронизан логикой желания, а революция, среди
прочего, мыслится как полная реализация сексуальных фан-
тазий буржуазии, в нем есть свой вектор пола: это мужское
желание, направленное на женщину. Женское тело в основном
конструируется в тексте как объект, даже если не ясно, кто
именно его желает. Оно пребывает в магнитном поле желания,
которое делает субъекта возможным как неантропоморфную
субъективность, часто так и не удостаивающую читателя сво-
им воплощением. Наличие этого вектора в “Проекте” и дру-
гих работах Роб-1рийе вызвало протесты феминисток, на ко-
торые писатель ответил в одном из своих поздних текстов6.

Говоря о сексизме, мы морализуем достаточно неопределен-
ную ситуацию: в садо-мазохистской паре именно от жертвы
зависит исход игры; во всяком случае она, контролируя ветор
желания, активно воздействует на палача. В дереализованном
мире “Проекта” никто не поручится, что садистические фан-
тазии не возникают на стороне жертвы как бессознательные
проекции ее собственных аффектов. В каком-то смысле в нем
мы постоянно имеем дело с “новобрачными, изнасилован-
ными своими холостяками” (Дюшан). Кроме того, фантазии
мужчин — это не только мужские, маскулинистские фанта-
зии, их нельзя экстериоризовать в мужской половине чело-
вечества, потому что закон обратимости желания распростра-
няется также и на них: мужчин, этих вечных холостяков,
атакуют свои новобрачные и свои холостяки. Если фантазии
существуют до пола, то, конечно, одной из главных^фанга-
зий является сам пол, якобы наш объективно. Текст Роб-1рийе
устроен так, что даже приватные, идиосинкраические обра-
зования, в конечном счете, уступают его логике: необрати-
мые в согласованной реальности, они обречены перетекать
друг в друга в порядке желания, домогающемся статуса ги-
перреального.

Первоначальная сцена желания в романе заботливо и мно-
гократно сфальсифицирована Роб-Грийе: текст зарождается
из скрупулезного описания узора на двери, литой решетки,
из которых “в запутанной сети линий” вырисовываются, на-
конец, контуры обнаженной молодой женщины, соски, тре-
угольник лобковых волос, рот в крике страдания и ужаса.
Ситуация неразрешимости — что это, еще узор двери или уже
страдание тела? — усугубляется умножением первоначальной
сцены (“сцены искусственного осеменения”). Она же оказы-
вается изображенной на обложке дешевого полицейского ро-
мана, которую, увидев ее в замочную скважину, слесарь из-за
близорукости принимает за “саму сцену”. И, наконец, она
повторяется в самом конце романа с прокладкой из несколь-
ких аналогичных пыточных сцен посередине. Идеальное
женско-девическое тело в этих сценах пытаемо во имя прин-
ципов, фиктивности которых не скрывают сами носители ре-
волюционной логики желания: это делается ради науки; для
удовольствия палача; с целью пополнения партийной кассы
(как месть за неуплату взносов их богатыми родственниками).
Называемая причина здесь во всех случаях — не более чем по-
вод. Роб-1рийе как писателю важно другое: чтобы любую из
этих сцен можно было, не лишая ни грана реальности, спрое-
цировать, “перевести” на обои, обложку, афишу, рекламный
щит и т.д. То, что еще реконструируемо в романе как рассказ-
чик, это — “состоявшийся шизофреник” Делёза и Гватари с
его логикой “включающих дизъюнкций”: я — ученый, пото-
му что я революционер, я — революционер, потому что я
насильник, я — насильник, потому что я жертва и так далее
ad infinitum.

Революция оказывается в итоге как желанием Большой
революции, так и постоянной революцией на обоях. Желая
первую, мы тем не менее каждодневно подвергаемся мини-
революциям, изменяемся под их воздействием, не поддаю-
щимся обобщению. Текст романа изобилует точными изме-
рениями: плитка диаметром 25 см., расстояние немного
больше метра и т.п. Парадоксальным образом эта гипертро-
фированная, невозможная точность дереализует описание,
мешает видеть в обычном смысле: созерцать на расстоянии.
Любой ответ превращается в бесконечное близорукое разгля-
дывание вопроса: ответить значит просто увеличить сам во-
прос, сделать blow-up.

Иногда Роб-Грийе прибегает к почти кинематографиче-
скому наложению, как в эпизоде с дрессированной крысой в
тоннеле метро, грозящей напасть на одну Лору и одновре-
менно нападающей на “ту же/другую” Лору в доме в Грин-
вич-Виллидже. Все варианты первичной сцены выводимы в
“Проекте революции в Нью-Йорке” из рисунка на обложке
истрепанного полицейского романа так же, как, возможно,
весь роман “В лабиринте” выступает из висящей в трактире
картины “Поражение под Рейхенфельсом”, а фильм “В про-
шлом году в Мариенбаде” — из скульптурной группы (муж-
чина, женщина, собака) на террасе отеля, ведущей в регу-
лярный французский парк. Иллюстрация здесь становится
сюжетом. Отсюда известная кататония, которой поражены
люди и вещи у Роб-Грийе, “статуйность” персонажей его
фильмов. И это понятно: там, где любой предмет, попав в
эпицентр описания, может ожить, человек как предмет пред-
метов не может не окаменеть. Первичное произвольно поме-
щается на края и организуется в серию, которая сама возни-
кает из заклинания, вариативного повторения одного и того
же (это имеет в виду Мишель Фуко, когда пишет, что осно-
вание у Роб-1рийе всегда производно, но не от другого, более
глубокого, основания, а от незаметного, периферийного, вос-
производимого фрагмента). Желание есть также желание за-
клясть, лишить слова “естественных” связей с телами, чтобы
потом вновь собрать эти тела, но уже из дивергентных, рас-
ходящихся серий слов: пока люди говорят слова, слова уже
говорят людьми.

Разгадывайте кроссворды, как бы повторяет вслед за Жа-
ком Лаканом Роб-Грийе, но не забывайте, что разгадка есть
моментальный снимок, повторение самой загадки, не более
того. Итак, разгадывайте, но внутри фикции, заставляя про-
явиться неразгадываемое в разгаданном, в ответе — вопрос.
Внимательно читая роман, можно выяснить, что “на самом
деле” делал Бен Савд, когда герою казалось, что он привет-
ствует близнецов-полицейских (он машинально подносил ру-
ку к щеке, чтобы расправить смявшуюся от тика маску); по-
чему вместо Лоры ликвидируют Сару Гольдштюккер (потому
что именно таким образом была ликвидирована Сара из по-
трепанного полицейского романа); или как дом на Парк Аве-
ню может выходить на Централ Парк (он по касательной пе-
ресекает Мэдисон Авеню). Но за этими мелкими триумфами
усердия и воли мы не в силах скрыть поражения там, где речь
идет о привилегии реальности и ее проводника, перцепции:
эта привилегия безжалостно ликвидируется.

Я ощущаю Нью-Йорк “Проекта” как реальный в силу та-
кой же или сходной степени отчуждения от него, как и у
Роб-Грийе (на момент написания романа он, по его собствен-
ному признанию, прожил в этом городе только пять дней).
Другими словами, реальность возникает на пересечении двух
грез, и жителю Нью-Йорка этот город, конечно, должен по-
казаться фантасмагорией. При этом топографически все дос-
таточно правдоподобно и находится на тех местах, где и я
застал эти улицы и здания во время неоднократных, но крат-
ковременных визитов в этот город: на взгляд туриста милли-
ардер и должен жить на Парк Авеню; пересечение 42 улицы
и 8 Авеню действительно один из наиболее криминальных
районов Манхэттена (в многочисленных подземных галере-
ях под автобусным вокзалом Port Authority могут пригрезить-
ся или разместиться игорные залы, кабинет доктора Морга-
на и многое другое).

На описание потенциального, как уже отмечалось, у
Роб-Грийе часто затрачивается больше усилий, чем на воссоз-
дание того, что действительно было. ЭИго лишает нас средст-
ва отличить актуальное от всего лишь возможного: фанто-
мальное проникновение убийцы в дом в Гринвич Виллидже
описывается с таким же запасом подробностей, как и любое
другое событие, и точно так же его переживает Лора; ее страх
делает реальной именно такую интерпретацию шумов. На са-
мом деле потенциальных событий в нашей жизни происхо-
дит значительно больше, чем реальных, локализованных во
времени и пространстве наблюдателя. Более того, Жиль Де-
лёз не без основания полагал, что в основе любого реального
события лежит случайное соединение событий потенциаль-
ных, в основе идеального наблюдения — неопределенно боль-
шое число неуловленных сознанием прикосновений. Точка
реальности, другими словами, необходимо предполагает в нас
способность идти в своих страхах до конца.

Документальное кино объединяет с порнографией то, что,
стремясь к правдивости, оно нередко лишено правдоподобия.
Блокируя фикцию, — в частности, тем, что пытается тракто-
вать камеру в качестве глаза, — оно предполагает в людях и
предметах бесконечную способность быть самими собой,
способность, какой они на поверку не обладают. Напротив,
проза Роб-Грийе напоминает тщательно нарисованные мульт-
фильмы тем, что в силу своей очевидной рукотворности, сде-
ланности она, не стремясь ни к какой правде, является со-
вершенно правдоподобной. Как писателя его интересует не
реальность, а эффект реальности в его максимальной серий-
ной воспроизводимости. Что такое, например, субъект с под-
нятым воротом, в черном блестящем плаще, руками в карма-
нах и мягкой фетровой шляпе, надвинутой на глаза? Гангстер
из тысячи и одного американского фильма об Аль Капоне.
Описывая таким образом Бен Саида, Роб-1рийе подключает
его к длиннейшей серии киноперсонажей, а вводимая поз-
же серийность его имени (Бен Саид — также имя героя по-
лицейского романа) лишь дополняет эту изначальную не-
аутентично сть.

В отличие от Набокова, Роб-Грийе не воспринимает эту се-
рийность иронически, как некую болезнь памяти7, — она у
него онтологична и предшествует любому воспоминанию, за-
ранее подрывая его аутентичность. В романе Русселя “Locus
Solus”, с которым часто сравнивают “Проект” Роб-Грийе,
элитные моменты прошлого улавливаются с помощью изо-
щренных технических приспособлений и как бы заморажи-
ваются в вечном настоящем. Но они выставляются для созер-
цания, т.е. позиция, с которой на них смотрят, остается
незатронутой. Это еще, собственно говоря, “живые карти-
ны”: говорящая голова Дантона, сомневающийся Вольтер из
мемуаров Фридриха Великого и т.д.8 Между тем именно ис-
требление созерцательной дистанции возводится Роб-1рийе
в универсальный принцип. Одно возможное отстоит от дру-
гого на точно такое же расстояние, как реальное от возмож-
ного и невозможного. Мысль в таком мире является одним из
наиболее слабых аффектов (обратите внимание на такую под-
робность: Лора описывает ДР - как имеющую место в на-
стоящем — сцену разгрузки машины с наркотиками в районе
Централ Парка; в ней участвует та же ДР, которая в то же са-
мое время слушает рассказ Лоры; она — необходимое след-
ствие серийности — одновременно здесь и там).

Статус предметов изменяется настолько, что мы уже не
можем говорить “то же” иначе, как через дефис с “по-друго-
му”: любое “то же” происходит уже “по-другому”, неся в себе
необходимый минимум различия, которым манипулирует пи-
сатель. Но верно и обратное: различия у Роб-Грийе возника-
ют исключительно в стихии тождества. При этом между си-
лами тождества и различия имеет место не диалектическое
взаимодействие и обмен, а случайная соотнесенность в по-
рядке сходства. Онтологично лишь серийное, не имеющее
оригинала, что, конечно, ставит под вопрос основательность
любого основания, подвешивает его над пустотой. Именно
это состояние подвешенности культивирует в читателе про-
за французского писателя, сочетающая (определение самого
Роб-Грийе), “холодную точность с патетикой бреда.” По ана-
логичной причине революция предстает как “метафориче-
ское деяние”, причем деяние, метафоричность которого от-
носится не к чему-то иному, а к ней самой. Революционным
путем тождество побеждает, но побеждает внутри метафоры:
оно осуществляется и торжествует как греза о собственной
реализации и торжестве. За пределами метафоры Большой ре-
волюции остается одно: революция на обоях. Реализованная
утопия Роб-Грийе, повторяю, состоит в отрицании закадро-
вого пространства, в просторечии называемого реальностью.
Все, что не попадает в кадр, не существует: искусство, по
Роб-Грийе, состоит в том, чтобы заставить пустоту гипотети-
ческого внекадрового пространства, сгустившись до ирреаль-
ности, перекочевать в кадр. Случайно попадающему в кадр
приписывается вся полнота присутствия, даже если это мель-
чайшая, невидимая обычным глазом деталь (например, мас-
сивный перстень на пальце Лоры, “выполненный с таким
тщанием, что ему, судя по всему, отводится важная роль в
этой истории”. История может выйти не только из афиши,
картины, скульптурной группы или быть записанной в ри-
сунке обоев — потенциально ее можно связать и с тщатель-
ной проработанностью перстня). Новая, вводимая Роб-Грийе,
фикция — отсутствие закадрового пространства — позволяет
его актерам пристально и подолгу — вещь категорически за-
прещаемая конвенцией фабульного кино — смотреть в каме-
ру, и дает “мертвому времени” (Морис Бланшо) закрасться в
его прозу, наделяя ее свойством универсальной прозрачности,
которая поглощает, растворяет в себе любого наблюдателя.
Эта проза обрекает читателя на муки представления, застав-
ляя его воображать невообразимое. Как, например, об абсо-
лютно, идеально белой комнате можно сказать, что она шес-
тиугольная? Для этого надо отказаться от здравосмысловой
подсказки, в соответствии с которой что-то бывает или аб-
солютно белым, или обладающим видимой формой: в русле
все той же включающей дизъюнкции мы должны увидеть аб-
солютно белое оформленным. В результате образуется “избы-
ток присутствия, который заставляет вещи застывать”.

Литература для Роб-Грийе является тем же, чем событие
для стоика - способом создания нетелесных сущностей, со-
держащих в себе минимум реального, потенциального, во-
ображаемого и невозможного. Вместо органически вызре-
вающего произведения перед нами случайные переплетения
внешнего. К ним применимо сказанное Фуко о Русселе: “Лу-
чащаяся прозрачность, в которой ничего нельзя разглядеть”.
Зато вглядываться в нее можно неопределенно долго.

В связи с этим мне вспоминается talk-show известной аме-
риканской телеведущей Вики, посвященное близнецам. Зал
был заполнен одинаковыми людьми, старающимися выгля-
деть еще более одинаковыми. Не случайно симуляционизм
зародился именно в Америке, где сходства тщательно грими-
руются под тождества, близнецы нередко женятся на близне-
цах, так что их дети становятся близнецами в квадрате и т.д.
Конечно, в чем-то непохожи и они, но в какой микроскоп это
можно разглядеть? Что позволит увидеть иногда мельчайшие
различия между людьми, радостно разыгрывающими свое
близнечество? Такой микроскоп дает нам письмо Роб-1рийе.
Сообщничество между различием и тождеством в нем не имеет
границ, они изначально пребывают в сговоре с целью поддер-
живать нас в состоянии неопределенности, когда предметы
равны их собственной пустоте. В этом мире все тоже явля-
ются близнецами - но не в силу сходства, а, как раз наобо-
рот, в силу несводимого различия. Этого рода литература пре-
тендует втягивать в себя мир без остатка и выпускает его
из-под своей власти ровно настолько, насколько это необхо-
димо для того, чтобы длить иллюзию реальности. Поэтому
конвенциональный реализм рисуется французскому писате-
лю как “вялый продукт всех известных нам видов цензуры”9.
Одержимый “демоном аналогии”, он заменяет диалектиче-
скую всеобщность отражения напряженной статикой двой-
ничества, воспроизведением отчужденного тождества. Пси-
хологическая правда образов систематически приносится им
в жертву их бесконечному правдоподобию. Различие оказы-
вается “неизменно одним и тем же”: “Последующая сцена -
неизменно одна и та же — разыгрывается стремительно” —
это можно сказать о практически любой странице “Проекта
революции в Нью-Йорке” и других книг Роб-1рийе.

В мире “Проекта” люди достигают машинного совершенст-
ва раньше машин; это мир опережающей роботизации, и по
сравнению с реальной компьютеризованностью нью-йорк-
ского пейзажа он смотрится даже несколько старомодным.
В этом наделении техническим совершенством прежде всего
человеческих тел есть что-то от заклинания, и не исключе-
но, что именно с ним связана критическая функция письма
Роб-Грийе. Нас вынуждают видеть относительную архаич-
ность даже самых продвинутых машин по сравнению с живы-
ми машинами желания и страха. Мы не находимся в вирту-
альном кафе, где к нам подходит улыбчивый робот-официант
с вопросом, что бы мы хотели заказать на обед. Мы лишены
возможности контролировать этот мир с помощью компью-
терных команд10. Особая атмосфера “Проекта” связана с тем,
что читатель не знает, где кончается мертвое и начинается
живое, он постоянно должен проводить границу между ни-
ми на свой страх и риск. Нас учат искусству стабилизации со-
бытийных фантомов, реальных и ирреальных в одинаково
превосходной степени.

Интериоризуя в себе худшее, постоянно заставляя его ка-
заться более реальным, чем реальное, эта литература — по-
добно текстам Сада или Сорокина11 — делает исключительно
комфортным возвращение к “реальности”. Роб-1рийе мог бы
сделать своим лозунгом максиму “Реальность несовершен-
на”: как нерасторопна она в своей агрессивности, как неук-
люжа в стремлении досадить (или польстить) нам! После ис-
пытания чтением “Проекта” она выглядит исключительно
добродушной и старомодной. Такова приятная сторона лю-
бой стратегии худшего, если она проведена с достаточной по-
следовательностью. Видимо, именно это имеет в виду Ролан
Барт, когда говорит о стремлении Роб-1рийе вывести литера-
туру за пределы литературы, повернуть ее лицом к внешне-
му, к прозрачности, к пустоте. И прежде всего к пустоте ее
собственных возможностей.

Фамилия Роб-Грийе ассоциируется у меня с любимыми в
детстве конфетами “Грильяж” с золотистой белочкой на фан-
тике салатового цвета, с гриль-барами и вообще со всем, что
имеет отношение к жареному, поджаренному, подпаленному.
Интересно, что в одном из центральных эпизодов романа
“Проект революции в Нью-Йорке” писатель оставил что-то
вроде скрытой подписи, по звучанию совпадающей с его фа-
милией. Я имею в виду эпизод, где ДР, гладя “зеленое шел-
ковое платье”, подвергается нападению полицейского аген-
та-ликвидатора. Испугавшись, она роняет на платье утюг, так
что “на высоте промежности [тема женского лобка — одна из
сквозных в романе. - М.Р.] появляется широкая треугольная
дыра.” “Сожженное, поджаренное платье” звучит по-фран-
цузски так же, как фамилия романиста: la robe grillee. В от-
личие от Набокова, Роб-1рийе едва ли сознательно стремит-
ся к подобным эффектам — он счастливо преодолел стадию
зеркала, и нарциссизм не относится к числу его (по крайней
мере декларируемых) добродетелей. Впрочем, текст способен
многое зашифровать независимо от намерений его автора.

Стремясь избежать трагического, французский писатель наде-
ляет зримое неуничтожимостью призрака. Пока мы читаем эту
прозу, никто не в силах посмотреть на нас извне... Читать тяже-
ло. Зато возвращение, как уже сказано, просто обречено быть
как нельзя более комфортабельным и приятным.

Москва, декабрь 1995 - январь 1996 г.
Примечания

1	A. Robbe-Grillet. L’annee derniere a Marienbad. Р., fid. de Minuit, 1961,
p. 16.

2	G. Genette. Vertige fixe. - in: A. Robbe-Grillet. Dans le labyrinthe. P., UGE,
1959, p. 282.

3	Ibid., p. 293.

4	Robbe-Grillet. Colloque de Cerisy. P., UGE, 1976, vol 1, p. 81. О психо-
анализе и кино см. также: Anna Guedy et Oreste De Fomari. Semiologie
cin6matographique: hors champ et champ des perversions. - In: Society,
N41, 1993, p. 287-297.

5	A. Robbe-Grillet. Ang£lique ou 1’Enchantement. R, fid. de Minuit, 1988, p. 126.

6	Полемика Роб-Грийе с феминизмом составляет одну из тем книги
“Анжелика, или очарование” (1988). Утверждая, что как писатель он
не сексист, романист еще раз напоминает о моральной невменяе-
мости явлений, которые литература выводит на поверхность. Необ-
ратимые в порядке желания, полы обратимы внутри текста. В связи
с этим он рассказывает историю о голливудском цензоре, который
маниакально вырезал из всех фильмов женские пупки. Целая кол-
лекция таких пупков была найдена у него дома после смерти. Что
это было? Фетишизм? Нравственно мотивированное стремление из-
бавить мир от “этой мерзости”? Наслаждение прекрасным, которое
было доступно цензору исключительно в этой форме? Что бы то ни
было, цензор явно не хотел ни с кем делиться этими пупками, бо-
ясь подвергнуть их профанации. При этом, может быть, с самыми
добродетельными намерениями.

Романы, по Роб-Грийе, и пишутся для того, чтобы “комплекс
пупков” стал невозможным, чтобы его изжить, а не сохранять в виде
коллекции.

7	Роб-Грийе, как известно, был одним из любимых писателей Влади-
мира Набокова. Чего нельзя сказать о других представителях школы
“нового романа” или “антиромана”. По отношению к ним русский
писатель был предельно суров: “Группы, движения, литературные
школы и пр. меня не интересуют, - читаем в его книге “Сильные
мнения”. - Мне интересен исключительно индивидуальный худож-
ник. Никакого “антиромана” нет, но есть один великий француз-
ский писатель, Роб-Грийе, а его манере бездарно подражает целый
выводок банальных писак, которым этот ярлык [“антироман”. - М.Р.]
оказывает хорошую услугу в плане коммерции” (V.Nabokov. Strong
opinions. NY, Vintage Books, 1990, p. 4.).

Для Набокова неприемлема, впрочем, не только школа “антиро-
мана”, но и теоретические притязания самого Роб-Грийе. На вопрос,
считает ли он романы французского прозаика свободными от “пси-
хологии”, автор “Лолиты” с присущей ему прямотой ответил: “Пре-
тензии Роб-Грийе неосновательны... Его проза отличается отменной
поэтичностью и оригинальностью, а смена регистров, взаимопро-
никновение последовательных впечатлений и все прочее относятся,
конечно, к области психологии - психологии в лучшем смысле
этого слова. Борхес также исключительно одаренный писатель, но
его миниатюрные лабиринты построены иначе, нежели просторные
лабиринты Роб-Грийе, и освещение в них другое” (ibid., р. 80).

Литература, по Набокову, остается личным делом каждого писа-
теля; критерием ее оценки по-прежнему является вкус и - в каче-
стве дополнения - психология творца. Право частично подрывать
акции реальности он оставляет исключительно за воспоминанием.
Остальное бестрепетно отдается во власть имени собственного.
Между тем философия со времен Ницше немало сделала, чтобы ос-
вободить имя собственное от антропоморфных коннотаций (обра-
тите в этой связи внимание на понятие “цепи” в прилагаемом тексте
Мишеля Фуко). Утверждая, что литература не поддается обратному
присвоению, современная философия способствует “соскальзыва-
нию фантазма” к чистому повторению.

8	См.: R. Roussel. Locus Solus. Р., Gallimard - Pauvert, 1963, p. 19-71.

9	A. Robbe-Grillet. Angelique... p. 182.

10	“Тягостное чувство родства” с компьютерами постоянно нарастает,
особенно в американской, крайне визуализованной культуре. Одним
из самых совершенных роботов нового поколения является (см. ста-
тью Шерри Тёкл, цитируемую в конце этого примечания) некая
Джулия, созданная в Питтсбургском Университете. Она по-разному
воссоздает себя в виртуальной реальности; говорит о хоккее; сплет-
ничает; флиртует; меняет тему, если та ее смущает; рассказывает по-
следние новости; имитирует даже человеческую манеру печатать на
машинке с ошибками. Вот образец ее беседы с неким пользователем
Интернета Робином, который набирает свои вопросы к ней на дисплее:

Робин: Джулия, ты - человек?

Джулия: А разве Папа поляк?

Робин: Да, Папа - поляк, а ты человек?

Джулия: Джулия подмигивает Робину.

Робин: Джулия, ты - компьютер?

Джулия: Джулию обижает предположение Робина.

Робин: Джулия, ты - женщина?

Джулия: Я - существо женского пола.

Робин: Так ты, Джулия, человек?

Джулия: Но не тогда, когда у меня месячные.

Робин: Робин смеется.

Дети, выросшие в компьютерной культуре, уже не считают созна-
ние исключительной принадлежностью человека. Они охотно жерт-
вуют сознание машинам, а отличительными признаками человека
называют “обладание настоящей кожей”, “кровь”, “дыхание”. Ма-
шина для них может быть сколь угодно сознательной, но она не
живая, (см.: Sherry Turkle. Ghosts in the Machine. - in: The Sciences,
November - December 1995, vol. 35, N 6, pp. 36-39.)
Роб-Грийе стремится стереть и эту границу, наделяя достоверными
машинными признаками самого человека.

11	Влияние Роб-Грийе на самую современную русскую литературу су-
ществует. Из того, что сразу приходит в голову, отметим: М.Доро-
шенко. Сны о России (Москва, “Тинарт”, 1994); Б. Гройс. Визит.
(Москва, Obscuri Viri, 1994).

Пользуюсь также случаем поблагодарить
издательство Obscuri Viri за помощь в работе над этой книгой.
Ален Роб-Грийе

Проект революции
в Нью-Йорке

Первая сцена разыгрывается стремительно. Сразу вид-
но, что ее повторяли несколько раз: каждый участник
знает свою роль наизусть. Слова и жесты следуют друг
за другом со слаженностью шестеренок, крутящихся в
хорошо смазанном механизме.

Затем лакуна, пробел, пауза неопределенной протя-
женности, во время которой не происходит ничего — нет
даже затаенного ожидания того, что должно за ней по-
следовать.

Внезапно действие возобновляется без предупрежде-
ния, и это вновь та же самая сцена, которая разытрыва-
ется в очередной раз... Но что это за сцена? Я закрываю
за собою дверь, тяжелую деревянную дверь с вырезан-
ным наверху прямоугольным и узким окошком, кото-
рое забрано литой решеткой с очень сложным узором
(довольно грубая подделка под кованую), почти полно-
стью закрывающей стекло. За дверью так мало света и
сплетенные спирали, ставшие еще толще от наложен-
ной в несколько слоев черной краски, так близко при-
легают друг к другу, что невозможно различить, есть
что-нибудь внутри — или нет.
Вся остальная поверхность двери покрыта темно-жел-
тым лаком, на котором прорисованы прожилки посвет-
лее, дабы создать видимость их принадлежности к дру-
гой породе дерева, очевидно, более привлекательной с
точки зрения декоративности: они идут параллельно
или чуть отклоняясь от контуров темных сучков — круг-
лых, овальных, иногда даже треугольных. В этой запу-
танной сети линий я уже давно обнаружил очертания
человеческого тела: на левом боку, лицом ко мне лежит
молодая женщина, по всей видимости, обнаженная, ибо
можно отчетливо видеть соски на груди и треугольник
курчавых волос в паху; ноги у нее согнуты, особенно ле-
вая, с выставленным вперед коленом, которое почти ка-
сается пола; правая же положена сверху, щиколотки тес-
но соприкасаются и, судя по всему, связаны, равно как
и запястья, заведенные, по обыкновению, за спину, ибо
рук словно бы нет: левая исчезает за плечом, а правая
кажется отрубленной по локоть.

Лицо, закинутое назад, утопает в волнах пышных и
очень темных волос, беспорядочно разбросанных по
плитам пола. Черты почти неразличимы — как из-за по-
ложения головы, так и из-за широкой пряди, косо спол-
зающей на лоб, закрывая тем самым глаза и часть ще-
ки; единственная неоспоримая деталь — это рот, широко
раскрытый в неумолчном крике страдания или ужаса.
С левой стороны кадра спускается конус яркого и резко-
го света, идущий от лампы, шарнирный стояк которой
укреплен на углу металлического стола; пучок света на-
правлен, как во время допроса, прямо на неподвижное
тело с безупречными формами и кожей янтарного цвета.

Но о допросе не может быть и речи: в самом деле, рот
так долго остается широко раскрытым, что его, видимо,
удерживает в этом положении нечто вроде кляпа: какой-то
кусок черной ткани силой всунут между зубов. Да и во-
пли девушки, если бы она кричала в эту минуту, должны
были бы пробиться, хотя бы приглушенно, сквозь толстое
стекло смотрового окошка, забранного литой решеткой.
Между тем, справа в кадре появляется на переднем пла-
не мужчина с серебристыми волосами, в белом хирур-
гическом халате со стоячим воротничком; на три чет-
верти его видно лишь со спины, так что лица различить
невозможно, а профиль только угадывается. Он на-
правляется к связанной молодой женщине и несколько
мгновений разглядывает, смотря сверху вниз и частич-
но загородив ее ноги своим телом. Жертва, по-видимо-
му, находится в бессознательном состоянии, поскольку
при приближении мужчины не вздрагивает, сохраняя
прежнюю позу; впрочем, если получше приглядеться к
кляпу и к его расположению прямо под носом, стано-
вится понятно, что на самом деле это тампон, пропи-
танный эфиром — к нему пришлось прибегнуть, чтобы
сломить сопротивление, ожесточенность которого дока-
зывают разметавшиеся пряди волос.

Врач, наклонившись вперед, опускается на одно
колено и начинает развязывать веревки, стягивающие
щиколотки. Послушное теперь тело само ложится на
спину, в то время как решительные руки раздвигают
колени, открывая гладкие шоколадные бедра, которые
блестят матовым светом в лучах лампы; однако грудь не
выгибается, поскольку руки остаются по-прежнему свя-
занными за спиной; лишь сами молочные железы, бла-
годаря этому движению, больше открываются для взгля-
да: твердые, словно два пропорциональных купола из
пластмассы, они чуть бледнее тела, тогда как околосос-
ковые окружности (немного припухлые, но не такие уж
широкие для полукровки) выделяются красивым оттен-
ком сепии.

На секунду приподнявшись, чтобы взять с металли-
ческого столика какой-то тонкий инструмент длиной
примерно в тридцать сантиметров, доктор снова опус-
кается на колени, но слегка правее, так что полы белого
халата закрывают теперь верхнюю часть бедер и низ
живота. Руки врача, сейчас невидимые, производят там
некую операцию, характер которой определить затруд-
нительно. В любом случае, поскольку девушка нахо-
дится под воздействием наркоза, речь не может идти о
пытке, для которой маньяку понадобилась жертва, из-
бранная исключительно за красоту тела. Вполне воз-
можно, что здесь насильно производится искусственное
осеменение (тогда инструмент, которым пользуется хи-
рург, представляет собой катетер) или же другой чудо-
вищный медицинский опыт, осуществляемый, разуме-
ется, против воли самой пациентки.

К сожалению, остается неизвестным, что собирался
сделать со своей пленницей хирург в белом халате, так
как именно в этот момент с треском распахивается
дверь в глубине, и в кадре появляется третий персо-
наж — высокий мужчина, застывший в проеме. Он одет
в безупречный черный смокинг, лицо же его и вся го-
лова скрыты под маской из тонкой кожи цвета сажи; в
ней прорезано лишь пять отверстий: узкая щель для рта,
два небольших кружка — для ноздрей, и овальные ды-
рочки покрупнее — для глаз, прикованных к доктору,
который, медленно поднявшись, начинает отступать к
другой двери, тогда как за фигурой в маске возникает
субъект довольно хилого сложения: это маленький лы-
сый человек в рабочем комбинезоне, у которого на ши-
роком ремне, перекинутом через плечо, висит ящик с
инструментами — должно быть, он водопроводчик или
электрик, или слесарь. Последующая сцена — неизмен-
но одна и та же — разыгрывается стремительно.

Сразу видно, что ее повторяли много раз: каждый
участник знает свою роль наизусть. Слова и жесты сле-
дуют друг за другом плавно, со слаженностью беспе-
ребойно работающих шестеренок, крутящихся в хоро-
шо смазанном механизме, но тут внезапно гаснет свет.
Передо мной лишь запыленное стекло, на котором
между сплетенными спиралями из толстого железа, ок-
рашенными в черный цвет, можно с трудом различить
очертания моего собственного лица и фасад дома у ме-
ня за спиной. Деревянная поверхность вокруг покрыта
темно-желтым лаком с прорисованными на нем линия-
ми посветлее, которые создают видимость прожилок
древесины дуба. Язычок замка занимает свое место в
гнезде с глухим щелчком, порождающим во всей створ-
ке двери глубинное содрогание — оно сразу же начинает
затухать вплоть до наступления полной тишины.

Я отпускаю бронзовую ручку, имеющую форму сжа-
того кулака, на которую тут же наползает нечто вроде
футляра, словно на авторучку надевается колпачок или
острый кинжал вкладывается в ножны, и медленно по-
ворачиваюсь лицом к улице, готовясь спуститься по
трем ступенькам, окрашенным под мрамор, которые со-
единяют порог с тротуаром, чей асфальт блестит после
недавно закончившегося дождя; прохожие спешат в на-
дежде успеть домой до неминуемого следующего ливня,
до того, как опоздание (им пришлось долго пережидать)
причинит беспокойство близким, до наступления часа
ужина, до темноты.

Щелчком замка приводится в действие механизм уже
привычных мне ощущений: я забыл ключ в доме и не
смогу открыть дверь, чтобы вернуться к себе. Как все-
гда, это не соответствует действительности, однако с не-
избежностью возникает одна и та же картина — малень-
кий блестящий ключик лежит на мраморном столике,
в правом углу, возле медного подсвечника. Стало быть,
в этом темном коридоре имеется мраморный столик.

Он темного цвета, а фанеровка красного дерева,
довольно обшарпанная, позволяет отнести его ко вто-
рой половине прошлого века. На черном тусклом мра-
море ключик выделяется четкими линиями, напоминая
своей законченностью схему из школьного учебника.
Плоское, безупречно круглое ушко находится всего в
нескольких сантиметрах от шестиугольной подставки
светильника, на которой возвышается украшенный
резьбой корпус (шандалы, кольца, выкружки, багеты,
горловины и т.д.)... Желтая медь слегка отсвечивает в
сумраке — с правой стороны, куда пробивается едва
заметный луч света с улицы через закрытый решеткой
проем входной двери.

На стене прямо над столиком висит, чуть наклонив-
шись вперед, большое прямоугольное зеркало. Его дере-
вянная рама, украшенная выпуклым орнаментом из не-
ведомых листьев с облезлой позолотой, служит кадром
туманного пространства, чья голубоватая глубина на-
поминает аквариум: в самом центре его располагается
полуоткрытая дверь библиотеки и виднеется далекий,
чуть расплывчатый, изящный силуэт Лоры, неподвиж-
но стоящей в проеме.

— Вы опоздали, — говорит она. — Я уже начала бес-
покоиться.

— Пришлось пережидать дождь.

— Шел дождь?

— Да, довольно долго.

— Здесь не было дождя... И вы совсем не промокли.

— Разумеется: ведь я его переждал.

Мой рука отрывается от маленького ключика, ко-
торый я только что положил на мраморный столик —
имению в тот момент, когда поднял глаза к зеркалу.
Чувствительная кожа кончиков пальцев еще хранит вос-
поминание о прикосновении к уже успевшему остыть
металлу (ранее на какое-то мгновение согревшемуся
в моей руке), а я поворачиваюсь, наконец, лицом к
улице и тут же начинаю спускаться по трем ступенькам,
окрашенным под мрамор, что соединяют порог с тро-
туаром. Привычным, бесполезным, надоевшим, неиз-
бежным жестом я удостоверяюсь, что маленький клю-
чик из полированной стали находится при мне, на по-
ложенном ему месте, куда я только что его опустил.
Именно в этот момент я замечаю субъекта в черном на
тротуаре напротив: на нем блестящий плащ с поднятым
воротом, руки в карманах, мягкая фетровая шляпа над-
винута на глаза.

Хотя все повадки этого человека показывают, что он
хочет укрыться скорее от взглядов, нежели от дождя, его
неподвижная фигура, наоборот, привлекает внимание
прохожих, которые торопятся домой после ливня. Впро-
чем, их уже совсем немного, и человек в плаще, внезап-
но осознав, что его присутствие замечено, неторопливо
отступает за угол дома 789 bis, чей оштукатуренный фа-
сад выкрашен в ярко-голубой цвет.

В этом доме — задвинутом вглубь улицы — четыре
этажа, как и в соседних (образующих общий ряд при-
мерно на метр впереди), но, видимо, он был построен
позднее; в самом деле, только на нем отсутствует на-
ружная железная лестница, представляющая собой за-
пасный выход в случае экстренной ситуации: железный
остов из черных перекрестных линий в виде буквы Z,
наложенной на каждое здание, не достигает, однако,
земли, обрываясь на высоте около трех метров. Допол-
нением служит тонкая съемная лестница, в обычном
положении поднятая, благодаря которой можно спус-
титься на асфальт и спастись, таким образом, от пожа-
ра, охватившего внутреннее помещение.

Опытный грабитель или убийца мог бы, подпрыгнув,
ухватиться за самую низкую железную поперечину и
подтянуться на руках, а затем подняться без всякого
труда по металлическим ступенькам до наружной за-
стекленной двери на любом этаже и проникнуть в облю-
бованное помещение, для чего нужно всего лишь раз-
бить стекло. Во всяком случае, именно об этом думает
Лора. Она проснулась, словно от толчка, услышав, как
в глубине коридора хрустнуло окно и зазвенели оскол-
ки, упавшие на плиточный пол.

Мгновенно подскочив, она сидит теперь на постели,
застыв в неподвижности, затаив дыхание, не включая
свет из опасения выдать свое присутствие злоумыш-
леннику, который в этот момент бесшумно отодвигает
шпингалет, осторожно просунув руку в дыру с острыми
краями, только что пробитую дулом револьвера, или бо-
лее массивной рифленой рукоятью, или костяной руч-
кой ножа с выстреливающим лезвием. В резком свете
стоящего поблизости газового фонаря тень, отбрасывае-
мая на светлый фасад, кажется еще больше, она нави-
сает над искривленной тенью железной лестницы, чей
сложный узор напоминает штриховку, нанесенную на
всю поверхность дома.

Открыв дверь спальни, я застаю Лору в этом тре-
вожном ожидании: она по-прежнему сидит на постели,
опершись напрягшимися руками о подушку, лежащую
за ее спиной, вскинув голову и боязливо прислушиваясь.
Свет, идущий из коридора, где я включил, проходя ми-
мо кнопки, реле времени, бросает отблеск на светлые
волосы, бледную кожу и белую ночную рубашку девушки.
Она, конечно, спала, потому что тонкий муслин, при-
крывающий тело, сбился в беспорядочные складки.

— Это вы вернулись так поздно, — говорит она. — Вы
меня напугали.

Остановившись на пороге, в большом проеме рас-
крытой двери, я отвечаю, что собрание продолжалось
дольше обычного.

— Ничего нового? — спрашивает она.

— Нет, — говорю я, — ничего нового.

— Вы что-то обронили, поднимаясь по лестнице?

— Нет. С чего бы это? Я старался идти как можно
тише... Вы слышали необычный звук?

— Будто осколки стекла посыпались на пол...

— Возможно, это мои ключи звякнули, когда я поло-
жил их на мраморный столик.

— Внизу? Нет, это было гораздо ближе... Как раз в
конце коридора.

- Нет, - говорю я. - Вам приснилось.

Я делаю шаг в комнату. Лора откидывается назад, но
все еще не может расслабиться. Она пристально смот-
рит на потолок своими большими глазами, словно про-
должая прислушиваться к подозрительным скрежету и
хрусту или же пытаясь остановить ускользающее воспо-
минание. Через секунду она спрашивает:

— Как там, на улице?
— Все тихо.

Сквозь легкую ткань ночной рубашки отчетливо
видны темные окружности вокруг сосков.

— Мне хотелось бы выйти, — говорит она, не глядя на
меня.

— Конечно. И куда же?

— Никуда. Просто на улицу...

— В такой час?

-Да.

— Невозможно.

— Почему?

— Невозможно... Идет дождь.

Я предпочитаю не рассказывать ей сейчас о чело-
веке в черном блестящем плаще, который ждет перед
домом, на тротуаре напротив. Я протягиваю руку, что-
бы закрыть дверь, но в эту минуту, прежде чем мои
пальцы касаются ручки, которую я намереваюсь толк-
нуть назад, реле выключает свет в коридоре, и мой си-
луэт, выделявшийся черным контуром в светлом про-
еме, вдруг исчезает.

Возможно, этот жест, быстротой и направленностью
напоминающий замах, а затем глухой звук удара по де-
ревянной поверхности, показались угрожающими мо-
лодой женщине, слабо вскрикнувшей от испуга. Вслед
за тем она слышит тяжелые шаги по толстому ковру, по-
крывающему весь пол — шаги, которые приближаются
к ее постели. Она хочет крикнуть, но на рот ей ложит-
ся теплая жесткая ладонь, а на тело обрушивается да-
вящая масса, подминая ее под себя целиком.

Свободной рукой насильник безжалостно комкает
рубашку, чтобы полностью пресечь попытки вырваться,
ухватив прямо за кожу гибкое тело, еще барахтающееся
под ним. Молодая женщина думает о двери, так и остав-
шейся нараспашку с проемом, зияющим в пустоту кори-
дора. Но ей не удается извлечь из горла ни единого звука.
А возле самого ее уха раздается хриплый угрожающий
шепот: “Заткнись, идиотка, или тебе будет больно”.
Мужчина гораздо сильнее этой хрупкой девочки, чье
бесполезное, смехотворное сопротивление может лишь
вызвать улыбку. Быстрым движением отняв ладонь от
губ, он хватает ее за запястья и заводит за спину, в уг-
лубление над крестцом, зажав их теперь в кулаке одной
руки, отчего жертва прогибается, выгнув грудь. И тут же
другой рукой, помогая себе коленями, грубо раздвигает
ей ноги, оглаживая бедра, словно укрощает дикую ко-
былицу. Одновременно молодая женщина чувствует, как
сильнее вдавливается в ее грудь и живот шершавая
ткань (возможно, это шерстяной пуловер?).

Сердце ее бьется так гулко, что ей кажется, будто его
слышно во всем доме снизу доверху. Медленным, еле
заметным движением она поводит плечами и бедрами,
чтобы принять более удобную позу и чуть ослабить да-
вящую хватку. Она отказалась от борьбы.

— А затем?

— Затем Лора понемногу успокоилась. Она вновь
слегка пошевелилась, попытавшись высвободить зане-
мевшие руки, но без надежды на успех, словно желая
просто удостовериться, что это невозможно, пробормо-
тала что-то невнятное, и голова ее внезапно запроки-
нулась набок; потом она начала стонать, но глуше, чем
раньше; и это было уже не от страха, во всяком случае,
не только от страха. Светлые волосы, пряди которых все
еще отсвечивали в полном мраке, словно насыщенные
фосфоресцирующим блеском, сползли на другую сторо-
ну и, затопив невидимое лицо, стали перекатываться по
подушке справа налево в убыстряющемся ритме, пока
само тело не забилось в продолжительных конвульсиях.

Когда она затихла, будто умерла, я разжал руки, бы-
стро разделся и вновь скользнул к ней. Кожа ее была
теплой и нежной, члены — вялыми и податливыми; она
походила теперь на мягкую и дряблую тряпичную куклу.

Ко мне вернулось ощущение невыносимой усталости,
уже испытанное мгновением раньше, когда я поднимал-
ся по лестнице. Лора сразу же уснула в моих объятиях.
— Отчего она такая нервная? Вы же понимаете, что
это несет в себе дополнительную, лишнюю угрозу.

— Нет, — говорю я, — нельзя сказать, чтобы она бы-
ла ненормально нервной... Все-таки она еще очень
молода... Но она выдержит. К тому же, это тяжелое вре-
мя для всех нас.

Тут я рассказываю ему о субъекте в черном плаще,
который стоит на посту напротив моей двери. Он спра-
шивает, уверен ли я, что этот человек следит именно за
моими передвижениями. Я отвечаю, что нет: у меня не
создалось впечатления, будто речь идет именно обо мне.
Тогда он спрашивает, помолчав, за кем еще могут на-
блюдать в этом квартале. Я отвечаю, что не знаю, но что
кто-нибудь из неизвестных мне людей может здесь
находиться.

Сегодня вечером, когда я вышел, человек в непромо-
каемом плаще стоял на своем обычном месте и в преж-
ней позе: глубоко засунув руки в карманы и слегка рас-
ставив ноги. Сейчас вокруг не было никого, и во всей
его повадке, напоминающей часового на посту, до такой
степени не чувствовалось желания укрыться от взгля-
дов, что я спросил себя, действительно ли он хочет ос-
таться незамеченным.

Едва закрыв за собой дверь, я увидел двух полицей-
ских, которые шли по направлению к нам. На обоих
были плоские фуражки с очень высокой тульей, с бля-
хой посередине и широким лакированным козырьком.
Они шли размеренным шагом патрульных прямо по се-
редине мостовой. Первым моим движением было вновь
открыть дверь, чтобы выждать внутри, пока не минует
опасность, наблюдая одновременно за развитием событий
через маленькое окно с решеткой. Но я тут же подумал,
что нелепо прятаться столь очевидным образом. Впрочем,
мой жест в поисках ключа мог быть вызван той запо-
здалой предосторожностью, о которой я уже упоминал.

Я спокойно спустился по трем каменным ступень-
кам. Человек в плаще, судя по всему, еще не заметил
полицейских, что показалось мне странным. Хотя они
находились на расстоянии двух кварталов, отчетливо
слышался стук их сапог, печатавших шаг по асфальту.
На улице не было машин и людей, она была пуста за ис-
ключением упомянутых четырех персонажей: двух по-
лицейских, неподвижного человека на тротуаре напро-
тив и меня самого.

На мгновение поколебавшись в выборе между дву-
мя возможными направлениями, я подумал сначала,
что было бы разумнее пойти в ту сторону, куда дви-
гались стражи порядка и свернуть в первый же пере-
улок прежде, чем они смогут увидеть вблизи мое лицо.
Весьма сомнительно, чтобы они, без видимых при-
чин, бросились за мной в погоню. Однако, сделав три
шага вперед, я решил, что предпочтительнее пойти
навстречу опасности, нежели привлечь к себе внима-
ние поведением, которое может показаться подозри-
тельным. Итак, я повернул назад и пошел вдоль до-
мов в противоположном направлении, приближаясь
к полицейским, которые продолжали равномерно че-
канить шаг по мостовой. Человек в фетровой шляпе,
стоящий на тротуаре, с видимым равнодушием и спо-
койствием провожал меня глазами: больше ему не на
что было смотреть.

Я шел, устремив взгляд прямо перед собой. В обоих
полицейских не было ничего особенного: темно-синие
рубахи, кожаный пояс с портупеей, кобура на бедре.
Они были одного роста — можно сказать, высокие — и с
похожими лицами: напряженно-внимательными и од-
новременно скучающими. Поравнявшись с ними, я не
повернул головы.

Однако через несколько метров мне захотелось уз-
нать, как происходит их встреча с тем, другим, и я бы-
стро взглянул назад через плечо. Человек в черном не-
промокаемом плаще наконец увидел полицейских (ве-
роятно, в момент, когда оба оказались на линии между
ним и мной, поскольку он по-прежнему не отрывал от
меня взора) и его правая рука сразу же поднялась к по-
лям шляпы, надвинутой на лоб...

У меня уже не было времени спросить себя, что оз-
начает этот жест. Полицейские одновременным движе-
нием неожиданно обернулись, уставившись на меня и
застыв на месте, словно вкопанные.

Не могу сказать, что они сделали вслед за этим, пото-
му что сразу двинулся дальше, быстро отвернувшись от
них и немедленно пожалев об инстинктивной резкости
этого движения. Впрочем, разве не выдал я себя всем
своим поведением с самого начала сцены? Я заколе-
бался (и, может быть, отпрянул назад) на пороге двери
при виде полицейских, затем неожиданно пошел в дру-
гую сторону, обнаружив, таким образом, первоначаль-
ное намерение бежать, наконец, чрезмерно напрягся в
момент встречи с патрулем, тогда как было бы более ес-
тественным взглянуть в лицо обоим, тем паче что затем
я обернулся, желая посмотреть им вслед. Разумеется,
все это оправдывало подозрения и вызывало желание
удостовериться, что же замышляет за их спиной субъ-
ект, у которого явно нечиста совесть.

Однако, какая связь существует между этой вполне
понятной настороженностью и двусмысленным жес-
том еще одного персонажа? Это несомненно могло
быть небрежным приветствием старого знакомца: ру-
ка, до сих пор никогда не покидавшая кармана пла-
ща, внезапно показывается и слегка касается измятых
полей мягкой фетровой шляпы. В любом случае, труд-
но поверить, что невозмутимый часовой намеревался
еще больше надвинуть шляпу на глаза, чтобы совер-
шенно скрыть свое лицо от полицейских... Не указы-
вает ли, напротив, эта рука, появившаяся из кармана
и медленно поднятая к полям шляпы, на удаляюще-
гося прохожего, которого полицейские приметили еще
несколько дней назад и чье подозрительное поведение
лишний раз подтвердило справедливость уже тяго-
теющих над ним обвинений?
Вместе с тем никто не мешает ему продолжать свой путь;
он даже незаметно ускоряет шаг, стараясь не слишком
привлекать внимание троих свидетелей, оставшихся по-
зади: перед домом, окрашенным в ярко-голубой цвет,
по-прежнему стоят, замерев, словно статуи, двое по-
лицейских, устремив бесстрастный взор на постепенно
уменьшающуюся, а затем становящуюся совсем кро-
шечной фигуру в конце длинной прямой улицы, тогда
как рука в перчатке по замедленной траектории завер-
шает движение к полям фетровой шляпы, надвинутой
на глаза человека в черном плаще.

А подозрительный персонаж, словно уверившись,
что отныне находится вне поля зрения остальных, на-
чинает спускаться по невидимой лестнице в метро, зев
которого открывается перед ним прямо у поверхности
земли, так что постепенно пропадают из виду сначала
его ноги, затем торс и плечи, и, наконец, шея и голова.

Лора, стоя у окна, расположенного прямо напротив
коридора третьего этажа, над железной лестницей, вгля-
дывается вниз, в длинную улицу, где в этот час нет ни
одного прохожего, отчего еще больше бросаются в гла-
за три человека, чье присутствие внушает страх. Чело-
век в черном, замеченный ею уже несколько дней на-
зад (когда именно?), стоит на своем посту, как она и
ожидала, уютно запахнувшись в широкий плащ из чер-
ной непромокаемой ткани. Но двое полицейских в пло-
ских фуражках, тяжелых сапогах и с кобурой на боку,
шагавшие бок о бок по середине мостовой, теперь еще
и остановились, не дойдя нескольких шагов до шпиона
в дождевике, который делает им знак рукой, и единым
движением обернулись, дабы увидеть то, на что он им
показывает — окно, у которого находится Лора.

Она резко отскакивает назад, достаточно быстро,
чтобы ни полицейские, ни шпик не успели, завершив
поворот, взглянуть наверх прежде, чем она покинет
место, на которое указывает рука в черной перчатке.
Но движение это оказалось столь стремительным и
порывистым, что повлекло за собой неловкий жест
левой руки, на палец которой надет массивный сереб-
ряный перстень, с силой ударивший по стеклу.

При соприкосновении родился характерный, ни на
что не похожий звук. Одновременно по всей поверхно-
сти прямоугольника расползается трещина в виде звез-
ды с многочисленными углами. Но ни один кусок не
выпадает: только — после долгой паузы — накренился
вовнутрь маленький треугольник с очень острыми кон-
цами; после некоторого колебания он с хрустальным
звоном падает на плиточный пол, разбиваясь, в свою
очередь, на три еще более мелких фрагмента.

Лора долго смотрит на разбитое стекло, затем через
соседнюю створку окна, сходную с первой, но нетрону-
тую, на голубой фасад дома, стоящего напротив, затем
на три осколка, лежащих на полу, затем вновь на стекло
с трещиной в форме звезды. Сделав шаг назад по на-
правлению к коридору, она больше не видит улицы. Она
спрашивает себя, услышали ли наблюдавшие за ней
люди хруст треснувшего стекла и могут ли они заметить
отверстие, только что появившееся снизу и слева от
железного шпингалета. Чтобы удостовериться в этом,
следовало бы выглянуть в дырку: подобраться на четве-
реньках к окну, а потом, выпрямившись, прижать лицо
к стеклу.

Однако сама эта нижняя часть окна, учитывая по-
зицию, которую занимает человек в черном плаще и
мягкой шляпе, отнюдь не укрыта от взгляда площад-
кой наружной лестницы, чьи узкие железные ступеньки,
идущие параллельно, оставляют между собой промежут-
ки равной ширины, позволяющие вести слежку и с той,
и с другой стороны... Разумеется, с этой стороны — то
есть, сверху вниз — делать это несравненно удобнее, ибо
металлическая платформа, о которой идет речь, нахо-
дится гораздо ближе к окну, чем к земле. Тем не менее,
очевидно, что прямая линия, соединяющая нижнюю
часть окна с полями фетровой шляпы, проходит над
платформой и с еще большим основанием это можно
отнести к треснувшему стеклу.

Тогда молодой женщине вновь приходит в голову
мысль, что брат, под страхом сурового наказания, кате-
горически запретил ей выглядывать в окно, выходящее
на улицу. Брат должен был выйти из дома как раз в мо-
мент появления полицейских; она его не видела, но он,
покидая дом, всегда держится ближайшего тротуара, так
что из окна невозможно его увидеть, даже если уткнуться
носом в стекло.

Не исключено также, что он еще не выходил, вовре-
мя оказавшись в вестибюле первого этажа и осознав
опасность при взгляде на улицу через забранное решет-
кой окошко в деревянной входной двери. И теперь он
стоит на посту в укрытии, спрашивая себя, почему по-
лицейские так пристально смотрят вверх, хотя мог бы
и сам догадаться о причине, услышав снизу звон разби-
того стекла, привлекшего их внимание к третьему этажу.

Значит, сейчас он бесшумно поднимается по лестни-
це, чтобы убедиться в преступном непослушании: ибо
она подкрадывается втихомолку к окну, открытому для
всех взглядов, и, сверх того, в момент, когда обоснован-
ность запрета предстает совершенно очевидной.

Положив, как обычно, ключ на мраморный столик
возле желтого медного подсвечника, он медленно преодо-
левает ступеньку за ступенькой, держась за деревянные
перила, ибо при подъеме по этой чрезвычайно крутой
лестнице вновь дает о себе знать усталость, накопив-
шаяся в течение нескольких дней, полных непрерывно-
го бдения, ожидания, долгих собраний, утомительных
путешествий по городу, на метро или пешком, с одного
конца на другой, вплоть до самых отдаленных кварта-
лов, расположенных по ту сторону реки... В течение уже
скольких дней?

Достигнув площадки второго этажа, он останавлива-
ется, напряженно прислушиваясь, чтобы уловить самые
ничтожные шорохи дома. Но все беззвучно: не слышно
ничего - ни шелеста скомканной ткани, ни затаенного
дыхания; кругом тишина и запертые двери в пустом ко-
ридоре.Он продолжает подниматься по лестнице. Лора,
которая опустилась на колени на керамические плитки
пола и начала на четвереньках продвигаться к окну,
дабы посмотреть, что происходит на улице, внезапно
пугается и, обернувшись, видит буквально в метре от
своего лица мужчину, наклонившегося к ней; она не слы-
шала шагов и вдруг оказалась во власти этого застыв-
шего в угрожающей неподвижности человека. Инстинк-
тивным движением ребенка, которому грозит наказание,
она стремительно поднимает локоть, чтобы прикрыть
лицо (хотя он ни единым жестом не обнаружил наме-
рения расправиться с ней) и, пытаясь уклониться от не-
избежной пощечины, делает неловкий шаг в сторону,
теряет равновесие и оказывается в полулежачем поло-
жении на полу: поджав одну ногу под себя и вытянув
другую, выгнув грудь и опираясь на локоть одной руки,
тогда как другая по-прежнему поднята в традиционном
жесте боязливой защиты.

Она выглядит необыкновенно юной: шестнадцать,
может быть, семнадцать лет. У нее ослепительно бело-
курые волосы; на шелковистые кудри, в живописном
беспорядке обрамляющие красивое, испуганное лицо,
падает яркий свет, идущий из окна, расположенного за
спиной, отбрасывая блики в расширенные от ужаса гла-
за. Длинные ноги обнажены вплоть до верхней части бе-
дер, поскольку юбка, и без того короткая, задралась во
время падения, отчего открывается взору их красивый
изгиб, за которым можно следить почти до конца, до
промежности, угадываемой в затененном углублении,
едва прикрытом краем поднявшейся ткани.

Помимо позы двух персонажей (показывающей од-
новременно быстроту движения и неожиданно резкое
прекращение его), сцена содержит и другие материаль-
ные следы борьбы: разбитое стекло, чьи разрозненные
осколки валяются на полу, облицованном плитками в
форме безупречно правильных шестиугольников. Сверх
того, девушка поранила себе руку: то ли она задела при
падении разбитое стекло, то ли обрезалась тремя секун-
дами позже об острые треугольники, лежащие на земле,
то ли сама разбила стекло, когда мужчина грубо толк-
нул ее к окну, если, конечно, это не входило в ее соб-
ственные намерения: она могла ударить по стеклу ку-
лаком в надежде вооружиться стеклянным стилетом,
чтобы защитить себя в случае возможного нападения.

Как бы то ни было, капельки ярко-красной крови
выступили на ладони поднятой руки, а также, если при-
смотреться получше, на одном колене — том самом, ко-
торое подогнуто. Алые пятна по цвету совершенно иден-
тичны губам, равно как и крохотному кусочку юбки,
попавшему в кадр. Девушка одета в тонкий светло-го-
лубой пуловер, плотно облегающий молодую грудь; он
сделан из блестящей материи, но ворот кажется разо-
рванным. На ней нет ни сережек, ни ожерелья, ни брас-
лета, ни обручального кольца; только на пальце левой
руки можно заметить массивный серебряный перстень,
выполненный с таким тщанием, что ему, судя по всему,
отводится важная роль в этой истории.

Пестрой афишей, воспроизведенной во многих де-
сятках экземпляров, обклеены все стены длинного кори-
дора, ведущего на пересадку. Пьеса имеет название: “Кро-
вавые грезы”. Мужскую роль исполняет негр. Я ничего
не слышал об этом спектакле, вероятно, совсем недав-
нем, поскольку рецензий в прессе еще не было. Что до
актеров, их имена, напечатанные, впрочем, очень мел-
ким шрифтом, ни о чем мне не говорят. Я никогда рань-
ше не видел этой рекламы, будь то в метро или же в ка-
ком другом месте.

Полагая, что задержался достаточно, дабы вероятные
преследователи могли поравняться со мной, я вновь обо-
рачиваюсь и убеждаюсь, что за мной никто не следит.
В длинном коридоре пустынно и тихо, он очень грязен,
как и все пересадки на этой линии, замусорен бесчис-
ленными бумажками, от рваных газет до конфетных обер-
ток, и усеян мокрыми пятнами — почти все они отвра-
тительного вида. Новенькая афиша, конец которой те-
ряется впереди, равно как и сзади, выделяется своей
чистотой на стенах, покрытых блестящей керамической
плиткой, некогда белой, но теперь облупившейся, об-
лезшей, испачканной коричневатыми подтеками и мес-
тами поврежденной, словно по ней стучали молотком.

Коридор выводит на обширную площадь, также пус-
тынную. Эта громадная зала под землей не имеет оче-
видного назначения; ничто здесь - ни особенности ар-
хитектуры, ни таблички с указателями — не позволяет
определить направление движения; хотя таблички могут
висеть на стенах, но до них, учитывая размеры помеще-
ния, очень далеко, а электрическое освещение слишком
тусклое, так что взгляду не за что зацепиться, поскольку
сами пределы этой непонятной бесполезной залы теря-
ются в затененных участках.

Бесчисленные маленькие колонны из полых металли-
ческих трубок, с высверленным цветочным орнаментом,
пережитком прошедшей эпохи, поддерживают очень низ-
кий потолок. Колонны, стоящие чересчур близко друг
к другу, в пяти или шести шагах, поставлены в правиль-
ном порядке по параллельным и перпендикулярным ли-
ниям, отчего все пространство состоит из равных смеж-
ных квадратов. Впрочем, на потолке этот шахматный
порядок обретает плоть благодаря балкам, соединяю-
щим попарно вершины колонн.

Внезапно асфальтированный пол обрывается длин-
ным рядом эскалаторов, последовательно чередующихся
по направлению движения вверх и вниз: их первая сту-
пенька совпадает по ширине с расстоянием между двумя
колоннами с кружевным железным узором. Весь ком-
плекс явно предназначен для исхода огромной толпы,
полностью отсутствующей, во всяком случае, в этот час.
Преодолев два пролета, развернутых в противополож-
ные стороны, оказываешься в нижней зале, неотличимой
от той, что находится наверху. Спустившись еще на один
этаж, я, наконец, попадаю в торговую галерею, утопаю-
щую в резком свете многоцветных ламп, что вызывает
резь в глазах — весьма неприятную, поскольку выходишь
сюда после долгого пребывания в сумраке.

Равным образом без всякого перехода возникает толпа:
не из самых многочисленных, но довольно плотная, со-
стоящая из одиночек и групп по двое, очень редко — по
трое человек, занимающих все свободное пространство
между павильонами и внутри них. Здесь собрались од-
ни лишь подростки, большей частью мальчики, хотя
при внимательном рассмотрении за короткой стрижкой
некоторых из них, узкими голубыми джинсами и свите-
ром с высоким воротом или кожаной курткой угадывают-
ся вероятные или даже неоспоримые девичьи очертания.
Все они похожи друг на друга как своим одеянием, так
и безусыми, свежими, розовыми лицами, чей яркий ров-
ный цвет не столько свидетельствует о хорошем здоровье,
сколько вызывает в памяти краски манекенов в витри-
нах или загримированные лица покойников в стеклян-
ных гробах, на кладбище для дорогих усопших. Впечат-
ление какой-то фальши еще более усиливается из-за
неестественной манеры держать себя: своими позами
молодые люди, очевидно, стремясь к самовыражению,
демонстрируют сдержанную силу, уверенность в себе,
высокомерное презрение к остальному миру, однако
высокопарные жесты и показная кичливость, которая
сквозит в каждом движении, напоминают скорее пло-
скую игру бездарных актеров.

Среди них там и сям попадаются похожие, напротив,
на усталых смотрителей музея восковых фигур немно-
гочисленные взрослые — неопределенного возраста, по-
мятые и незаметные; они словно бы стараются не при-
влекать к себе внимания и раствориться в толпе — и,
действительно, нужно некоторое время, чтобы обнару-
жить их присутствие. В серых лицах этих людей с осу-
нувшимися чертами и в их неуверенном поведении видна
несомненная печать ночного часа, более чем позднего.
Мертвенно-бледный свет неоновых ламп завершает их
сходство с больными или наркоманами; кожа белых и нег-
ров приобрела почти одинаковый металлический оттенок.
В большом зеленоватом зеркале на одной из витрин воз-
никает мое собственное, точно такое же изображение.

При этом у молодых и старых есть одна общая отли-
чительная черта, а именно чрезвычайная замедленность
всех движений — небрежно-напускная разболтанность у
одних, чрезмерно-тяжелая неповоротливость у других —
из-за чего каждую секунду возникает опасение, что они
могут впасть в окончательную и бесповоротную непод-
вижность. Вдобавок, здесь поразительно тихо: ничто —
ни крики, ни слишком громкие голоса, ни любой дру-
гой шум — не пробивает ватного безмолвия, нарушае-
мого только клацанием рычагов и сухим потрескива-
нием цифр, показывающих набранные очки.

Ибо эта подземная зала, по-видимому, целиком отве-
дена для игр: с каждой стороны широкого центрального
прохода располагаются большие холлы, где длинными
рядами стоят автоматы кричащих расцветок: машины,
глотающие и извергающие монеты, чьи таинственные
щели разрисованы таким образом, чтобы придать им
как можно большее сходство с женскими половыми
органами; аппараты для азартных игр, позволяющие
проиграть за десять секунд и несколько центов тысячи
воображаемых долларов; механический раздатчик по-
знавательных фотографий, изображающих сцены войн
или совокуплений; электрический бильярд со световым
табло, где представлены виллы и роскошные автомоби-
ли - они вспыхивают пламенем после каждого удачного
удара по стальному шару, летящему в лузу; тир, в кото-
ром из ружья со световым лучом расстреливаются по-
павшие в кадр прохожие, гуляющие по улице; мишень
для оперенных дротиков, представляющая собой обна-
женную красивую девушку, распятую на заборе в виде
креста святого Андрея; автомобильные гонки, элек-
тричес кий бейсбол, волшебный фонарь для просмотра
фильмов ужасов и т.п.

Рядом же находятся огромные магазины сувениров,
на витринах которых выставлены параллельными ря-
дами по принципу сходства самые известные достопри-
мечательности империи, запечатленные в пластмассе.
Это — если двигаться сверху вниз — статуя Свободы,
Чикагские мясобойни, гигантский Будда из Камакуры,
Синяя вилла в Гонконге, Александрийский маяк, яйцо
Христофора Колумба, Венера Милосская, “Разбитый
кувшин” Греза, “Божье око” на скале, Ниагарский во-
допад с клубами подсвеченной мерцающей пены из
нейлона. Наконец, здесь имеются секс-шопы, которые
служат всего лишь продолжением соответствующих лав-
чонок Сорок второй улицы, уходя на глубину несколь-
ких десятков или сотен метров.

Я без труда нахожу нужную мне витрину, весьма при-
метную тем, что в ней ничего не выставлено: это боль-
шое матовое и ровное стекло, на котором крохотными
эмалевыми буквами выведена незатейливая надпись:
“Доктор Морган, психотерапевт”. Я поворачиваю едва за-
метную ручку двери, сделанную из того же матового стек-
ла, и вхожу в совсем маленькую, голую комнату кубиче-
ской формы, все шесть сторон которой (иными словами,
включая пол и потолок) окрашены в белый цвет, где на-
ходятся только свободный стул из полых алюминиевых
трубок и столик с покрытием из искусственного алебаст-
ра, куда положен закрытый журнал для записей в черной
молескиновой обложке с золотым тиснением из четырех
цифр: “ 1969”. За этим столом на стуле, ничем не отличаю-
щемся от первого, сидит, неестественно выпрямившись,
светловолосая девушка, может быть, и красивая, равно-
душная, неискренняя, в медицинском халате ослепитель-
ной белизны и солнцезащитных очках, которые, видимо,
помогают ей вынести интенсивное, белое, как и все ос-
тальное в этой комнате, освещение, чья яркость усилива-
ется благодаря отражению от безупречно чистых стен.
Она смотрит на меня, не говоря ни слова. Стекла ее
очков такие темные, что невозможно даже определить
форму глаз. Решившись, я произношу условленную
фразу, тщательно отделяя одно слово от другого, как
если бы каждое имело свой особый смысл:

— Мне нужно сделать анализ на наркотик.

На секунду задумавшись, она дает установленный
ответ, но при этом голос ее звучит неожиданно живо и
естественно, что производит странное впечатление.
Непринужденно и весело она говорит:

— Да... Уже очень поздно... Как там на улице?

И сразу же ее физиономия застывает, тогда как тело
мгновенно обретает прежнюю неподвижность манекена.
Однако я отвечаю, как положено, все тем же нейтраль-
ным тоном, делая ударение на каждом слоге:

- На улице дождь. На улице все идут, сгорбившись
и подняв воротник.

- Очень хорошо, - говорит она (и внезапно голос ее
становится усталым), — вы постоянный пациент или же
пришли сюда в первый раз?

— Я пришел сюда в первый раз.

Тогда, изучающе оглядев меня — по крайней мере,
мне так кажется — из-за черных очков, девушка встает,
огибает стол и, хотя это никоим образом нельзя объяс-
нить малыми размерами комнаты, проходит настолько
близко от меня, что почти трется о мою одежду, остав-
ляя на ней запах своих духов; одновременно она ука-
зывает мне на свободный стул и, дойдя до стены в глу-
бине, оборачивается со словами: “Садитесь”.

Она тут же исчезает за дверью, настолько хорошо
скрытой в белой перегородке, что я даже не заметил
стеклянную ручку. Впрочем, поверхность стены обрета-
ет свою первозданную гладкость с такой быстротой, что
у меня могли бы возникнуть сомнения, действительно
ли я увидел в ней дверной проем. Едва я сажусь, как че-
рез противоположную дверь, выходящую на торговую
галерею, входит один из людей с серо-металлическим
цветом лица, которого я заметил несколькими минута-
ми раньше перед витриной магазина порнографической
литературы: он стоял спиной, повернувшись к выстав-
ленным в витрине журналам и специализированным га-
зетам, временами поглядывал направо и налево, словно
опасаясь, что за ним следят, а затем вновь устремлял
взор на роскошное иллюстрированное издание, зани-
мавшее целую полку на высоте взгляда множеством
идентичных экземпляров; их цветная обложка воспро-
изводила фотографию широко раскрытого влагалища в
натуральную величину.

Однако в данный момент он смотрит на меня, потом
на стол со стоящим за ним свободным стулом и, нако-
нец, решается произнести пароль: “Мне нужно сделать
анализ на наркотик”. Я мог бы, не упустив и не изме-
нив ни слова, дать ему правильный ответ, что не счи-
таю нужным делать, поскольку это не входит в мои обя-
занности; поэтому я только начинаю, как положено, не
желая все-таки вспугнуть его: “Да... Уже очень поздно”,
а затем добавляю от себя:

- Ассистентка доктора вышла. Но, думаю, скоро
вернется.

- Ах, так? Благодарю вас, - говорит мужчина с се-
рым лицом и поворачивается к матовому стеклу, кото-
рое обращено к коммерческому переходу, словно мог
что-то разглядеть сквозь него и избрал это времяпрово-
ждение с целью скоротать минуты ожидания.

Внезапно во мне рождается подозрение при виде
того, как одет вновь прибывший: широкий блестящий
черный плащ и мягкая фетровая шляпа с помятыми
полями... Правда, эта спина может лишь напоминать
беспокойную фигуру, которую я только что видел у
витрины магазина порнографической литературы...
Однако субъект в плаще, будто желая усугубить тре-
вожащее меня помимо воли сходство, запахивается
плотнее и засовывает в просторные карманы руки в
черных перчатках.
Не давая мне времени выждать, когда он вновь по-
вернется, чтобы я мог распознать в заострившихся от
усталости чертах лица дневной облик, девушка в меди-
цинском халате возникает из стены и очень быстро от-
делывается от меня. Следуя ее инструкциям, я выхожу
в дверь со стеклянной ручкой и поднимаюсь по желез-
ной винтовой лестнице, очень узкой и крутой.

Затем начинается длинный коридор, целиком (за ис-
ключением пола) выложенный той самой поврежденной
белой керамической плиткой, что все время встречалась
мне в переходе на станцию метро, где я, видимо, по-преж-
нему нахожусь. В конце коридора маленькая раздвиж-
ная дверь с электрическим глазком автоматически от-
крывается, пропуская меня, и я оказываюсь, наконец,
в зале, где, если я правильно понял, нам будут отдавать
распоряжения на завтрашний день. Здесь собралось около
пятидесяти человек. Я сразу же задаю себе вопрос, сколь-
ко среди них полицейских осведомителей. Поскольку
вошел я из глубины комнаты, то вижу перед собой толь-
ко спины, что не облегчает задачу по выявлению шпи-
ков, впрочем, совершенно бессмысленную.

Мне казалось, что я приду загодя; но собрание, судя
по всему, уже длится какое-то время. И, похоже, не бу-
дет никаких точных указаний, имеющих отношение к
непосредственному действию. Сегодня происходит ско-
рее нечто вроде идеологического занятия, привычная
форма которого вполне доказала свою дидактическую
эффективность, должным образом воздействуя на акти-
вистов движения всех рангов: это подготовленный за-
ранее обмен репликами между тремя персонажами, ко-
торые задают вопросы и отвечают на них — перемена
ролей совершается при каждом новом повороте темы,
то есть примерно через минуту.

Фразы отличаются краткостью и простотой — подле-
жащее, сказуемое, дополнение; большим количеством
повторов и антитез, однако для словарного состава ха-
рактерно внушительное число ученых слов и терминов,
принадлежащих к различным областям знания: фило-
софии, грамматике или геологии — их употребляют по-
стоянно и настойчиво. Участники диалога говорят не-
изменно ровным нейтральным тоном, даже когда речь
идет об устрашающих сценах насилия; они изъясняются
в вежливой, почти улыбчивой манере, несмотря на хо-
лодную жесткость произносимого текста. Все трое знают
его наизусть до мельчайшей запятой, и сценарий разыг-
рывается как по маслу, словно роли исполняются безу-
пречными машинами, у которых не может быть коле-
баний, оговорок и провалов памяти.

Актеры одеты в черные строгие костюмы модного
покроя, белоснежные рубашки и полосатые галстуки.
Они сидят бок о бок на невысокой эстраде за белым
деревянным столом, обшарпанным и колченогим, по-
хожим на те, что некогда ставились на кухнях в бедных
домах. Благодаря этому возникает соответствие между
мебелью и стенами и потолком залы, облицованными
все теми же треснувшими керамическими плитками:
медленно проникающая влага источила некоторые из
них, отколов кусочки разнообразной формы, так что на-
ружу выступила сероватая поверхность грубой штука-
турки, наползающая на плитки линией в виде лесенки
или зубцов. Судя по всему, темой сегодняшнего заня-
тия является “красный цвет”, осмысляемый как ради-
кальное разрешение непримиримого противоречия ме-
жду белым и черным. В настоящий момент каждому из
участников диалога надлежит взять на себя изъяснение
одного из трех величайших освободительных деяний,
имеющих отношение к красному: изнасилования, под-
жога, убийства.

Предварительное обсуждение, которое подходит к
концу в самый момент моего прихода, видимо, было по-
священо теоретическому оправданию преступления и
понятию метафорического деяния. Теперь актеры пере-
ходят к определению и анализу трех избранных актов.
Утверждение, согласно которому изнасилование упо-
добляется красному цвету в том случае, когда жертва
уже лишилась девственности, носит чисто субъектив-
ный характер, хотя и опирается на новейшие исследо-
вания в области сетчатки глаза, фиксирующей зритель-
ные впечатления, равно как и на работы, описывающие
религиозные ритуалы, существовавшие в Центральной
Африке в начале нашего века: в частности, обряд де-
флорации юных пленниц из вражеского племени в ходе
универсального празднества, напоминающего театраль-
ные представления античности с их специфической
постановкой, кричаще-яркими костюмами, разрисо-
ванными масками, утрированной до пароксизма мими-
ческой игрой - столь же жестокая, но одновременно и
очистительная мифология воплощается в действии, со-
четающем холодную точность с патетикой бреда.

Зрители, сидя лицом к амфитеатру, образованному
округлой линией масличных пальм, словно бы притан-
цовывают, отбивая ногами такт по красноплиточному
полу в одинаково-однообразном медленном ритме,
который, однако, неприметным образом убыстряется.
Каждый раз, когда одна из ног касается пола, торс на-
клоняется вперед, а из легких с глухим стоном вырыва-
ется воздух, будто сопровождая некую тяжкую работу,
как у дровосека, опускающего топор, или пахаря, взма-
хивающего мотыгой. Без всякой видимой причины пе-
ред моим взором вновь возникает равнодушная неис-
кренняя молодая женщина, переодетая медсестрой,
которая принимает лже-больных, пациентов психотера-
певта Моргана, в маленькой сверкающей комнате: я вижу
ее в тот самый момент, когда она касается меня краше-
ными в золотой цвет волосами и грудью, без сомнения,
искусственной, распирающей белую ткань халата, так
что на моей одежде остается резкий запах ее духов.

Она продолжает прижиматься ко мне совершенно
очевидным, провоцирующим, непостижимым образом,
будто посреди комнаты воздвиглось какое-то невидимое
препятствие, и ей приходится протискиваться между им
и мною, вихляя бедрами, словно она ползет, сохраняя
вертикальное положение, с целью просочиться через
этот узкий проход. А голые ноги отбивают такт на гли-
няном полу во все более стремительном ритме, одновре-
менный выдох становится таким хриплым и громким,
что в конечном счете заглушает рокот тамтамов, гудя-
щих под ладонями музыкантов, которые сидят на кор-
точках перед сценой, соединяющей края полукруга, об-
разованного линией масличных пальм.

Но три актера на возвышении переходят уже ко вто-
рой части триптиха, иными словами, к убийству; и на
сей раз демонстрация акта покоится на вполне объек-
тивных основаниях, а именно на крови — при условии,
разумеется, что применяются способы, вызывающие
достаточно обильную внешнюю геморрагию. То же са-
мое относится и к третьей части, где рассматривается
естественный и традиционный цвет пламени, чья мак-
симальная интенсивность достигается, если осущест-
вить поджог при помощи бензина.

Зрители, сидящие параллельными рядами на кухон-
ных стульях, благоговейно внимают диалогу, напоминая
своей неподвижностью набитые соломой чучела. А по-
скольку я остаюсь в глубине залы у стены, ибо свобод-
ных мест нет, и вижу только спины, мне легко предста-
вить себе, что лица у них вообще отсутствуют, что это
просто костюмы, набитые соломой и прикрытые свер-
ху лысыми или кудрявыми париками. Впрочем и уча-
стники диалога исполняют свои роли в абсолютно от-
страненной манере, говоря в пространство прямо перед
собой и ни на ком не останавливая взора, как если бы
напротив никого не было, как если бы зала была пуста.

И вот уже хором все трое одновременно произносят
один и тот же текст прежним ровным нейтральным
тоном, не выделяя интонацией ни единого слова или
слога. Это изложение заключительной части: идеаль-
ным преступлением, включающим в себя все три изу-
ченных элемента, могла бы стать насильственная де-
флорация юной девственницы, предпочтительнее все-
го-с молочно-белой кожей и очень светлыми воло-
сами, с тем чтобы жертва затем была умерщвлена (наи-
лучшие способы — вспороть ей живот или перерезать
горло), а обнаженное окровавленное тело в качестве за-
вершающего аккорда сожжено при помощи бензина,
который мало-помалу воспламенил бы весь дом.

Уши мои все еще заполняет вопль ужаса, боли, смер-
ти, пока я рассматриваю скомканные простыни и мус-
линовое белье, кучей лежащее на полу - этот импрови-
зированный алтарь, чьи останки постепенно обретают
ослепительно красный цвет: сначала в центре появ-
ляется пятно с очень четкими контурами, которое ма-
ло-помалу расползается по всей поверхности.

Зато огонь, едва лишь спичка опалила краешек кру-
жевной оборки, пропитанной бензином, вспыхивает
мгновенно во всей своей мощи, так что за языками пла-
мени тут же исчезают еще слегка трепещущая жертва,
груда тряпок, сыгравших свою роль в ритуале умерщв-
ления, охотничий нож и сама зала, откуда я едва успе-
ваю выйти.

Дойдя до середины коридора, я замечаю, что пожар
бушует уже на лестнице, охватив сверху донизу здание,
в котором я излишне задержался. К счастью, остаются
железные наружные лестницы, которые зигзагом спус-
каются по фасаду дома. Повернув назад, я устремляюсь
в другой конец коридора к двери в виде окна. Оно за-
перто. Тщетно дергаю я шпингалет, мне не удается его
сдвинуть. Едкий дым заполняет легкие и слепит глаза.
Сильным ударом ноги, каблуком в самый низ оконной
рамы, я вышибаю стекло, осколки которого с хрусталь-
ным звоном падают на металлическую площадку. Све-
жий воздух, хлынувший ко мне, приносит с собой, пере-
крывая гул пламени, вопль толпы, собравшейся в самом
низу, на улице.

Проскользнув в отверстие, я начинаю быстро спус-
каться по железным перекладинам. Со всех сторон, на
каждом этаже разлетаются стекла, лопаясь под влияни-
ем жара. Перезвон осколков, постоянно усиливаясь, со-
провождает меня во время бегства. Я перескакиваю сна-
чала через одну перекладину, затем через две.

Время от времени я на секунду приостанавливаюсь,
чтобы наклониться через поручень: мне кажется, что
толпа у меня под ногами удаляется все больше; я даже
перестал различать крохотные головы, поднятые ко мне;
вскоре остается лишь одна черная точка в сгустившейся
темноте, но, возможно, это только отблеск на асфальте,
омытом недавним ливнем. А в тревожном сигнале по-
жарной машины, промчавшейся вдалеке, издав два жа-
лобных гудка, звучит нечто надежное, успокоительное,
привычное.

Я закрываю дверь-окно, шпингалет которого следо-
вало бы смазать маслом. Теперь здесь царит полное без-
молвие. Я медленно поворачиваюсь к Лоре, оставшейся
в нескольких метрах сзади, в коридоре.

- Нет, - говорю я, - никого нет

— Но он же стоял здесь, будто на посту, весь день.

- Значит, он ушел.

За углом дома напротив я только что ясно увидел
черный плащ, сверкающий еще больше после дождя и
блеснувший в желтом свете близко стоящего фонаря.

Я прошу Лору описать субъекта, о котором она го-
ворит; она тут же перечисляет уже известные приметы,
изъясняясь медленно и неуверенно, но демонстрируя
хорошую память и наблюдательность. Я говорю, чтобы
сказать хоть что-то:

— Отчего ты решила, что он следит за этим домом?

И даже мне самому тон мой кажется неубедительным.
— Он постоянно разглядывает окна, — отвечает Лора.
— Какие окна?

— Это и те, что в двух пустых комнатах с каждой сто-
роны.

— Значит, он видел тебя?

— Нет, он не мог: я стояла в глубине, а внутри слиш-
ком темно. В стеклах он видит только отражение неба.

— Откуда ты знаешь? Ты выходила?

- Нет! Нет! Нет!

Этого вопроса она панически пугается, затем, через
несколько секунд, добавляет спокойнее:

— Я рассчитала, сделав чертеж.

Я говорю:

— В любом случае, раз он ушел, значит, следил за
другим домом, или просто поджидал кого-то, или же
укрывался от дождя, надеясь, что ливень скоро кон-
чится, и можно будет продолжить путь.

- Дождь шел не весь день, — отвечает она.

И по тому, как звучит ее голос, я догадываюсь, что
она мне больше не верит.

Вновь я думаю, что Фрэнк, наверное, прав: от этой
девушки исходит опасность, потому что она хочет знать
больше, чем способна вынести. Нужно все-таки при-
нять решение.

— А потом, он уже был здесь вчера, - говорит Лора.

Я делаю шаг по направлению к ней. Она тут же от-
ступает на шаг назад, не сводя с меня блестящих испу-
ганных глаз. Я продвигаюсь еще на один шаг, затем на
другой, и каждый раз на столько же отступает Лора.

— Мне придется..., — начинаю я, стараясь подыскать
нужные слова...

Именно в этот момент над нашими головами слы-
шится какой-то звук: тихие, но отчетливые удары, как
если бы кто-то трижды тихонько стукнул в дверь, желая
войти в одну из комнат. Все они пусты, и в доме никого
нет, кроме нас. Возможно, это хрустнуло дерево, и звук
показался нам таким неестественно отчетливым, пото-
му что сами мы производим очень мало шума, делая
крохотные шажки по плиточному полу. Лора вполголоса
спрашивает:

- Вы слышали?

-Что?

- Кто-то стучал.
— Нет, — говорю я, — ты слышала меня.

Я уже добрался до лестницы и положил руку на пе-
рила. Чтобы успокоить ее, я, не шевельнув нй ладонью,
ни пальцами, трижды постучал ногтем по круглой де-
ревяшке. Лора вздрогнула и посмотрела на мою руку.
Я повторил свое движение на ее глазах. Несмотря на
большое сходство между звуками сверху и моей имита-
цией, девушка, по-видимому, не вполне поверила мне.
Она посмотрела на потолок, затем опять на мою руку.
Я снова начал медленно продвигаться к ней, а она в то
же самое время стала пятиться.

Отступая шаг за шагом, она уже почти достигла две-
ри в свою комнату, когда мы вторично услыхали тот же
самый звук, на верхнем этаже. Мы оба остановились,
напряженно прислушиваясь и глядя туда, откуда могли
доноситься удары. Лора еле слышно прошептала, что ей
страшно.

Рука моя не опиралась более о перила или обо что-ни-
будь еще.

И мне было трудно придумать другой сходный трюк.

— Ну, что ж, — говорю я, — сейчас поднимусь и по-
смотрю. Но это скорее всего крысы.

Я тут же повернулся и пошел назад к лестнице. Лора
стремительно бросилась в свою комнату и попыталась
закрыть дверь на ключ, разумеется, безуспешно, поскольку
замок блокирован с того времени, как я засунул в него
гвоздь именно в этих целях. Как обычно, Лора упорст-
вовала в течение нескольких секунд, безнадежно пыта-
ясь повернуть язычок; затем, отказавшись от своего на-
мерения, направилась к кровати, так и не прибранной,
где, конечно, пряталась, не раздеваясь. Ей даже не при-
шлось снимать обувь, потому что она всегда ходит бо-
сой, о чем, кажется, уже было сказано.

Вместо того чтобы подняться в верхние комнаты, я
тут же начал спускаться. В доме, как я уже упоминал,
четыре совершенно одинаковых этажа. На каждом из
них пять комнат: две выходят на улицу, а две с проти-
воположной стороны - на двор муниципальной школы
для девочек; последняя, с выходом напротив лестницы,
вовсе не имеет окон. Там, где мы спим, то есть на треть-
ем этаже, в глухой комнате стоит очень большая ванна.
Мы также пользуемся несколькими комнатами на пер-
вом этаже: в частности, той, которую я назвал библио-
текой. Вся остальная часть дома остается нежилой.

— По какой причине?

- В здании, как я только что сказал, двадцать ком-
нат. Это слишком много для двух человек.

- Зачем вы сняли такой большой дом?

— Я не снимаю его, а только сторожу. Владельцы же-
лают снести это здание, чтобы построить высокий со-
временный небоскреб. Если бы они сдавали квартиры
или комнаты, это с большой долей вероятности затруд-
нило бы снос.

- Вы не закончили историю с пожаром. Что про-
изошло, когда человек, спускавшийся по железной ле-
стнице, добрался до нижней перекладины?

- Пожарные уже приставили к ней небольшую ле-
сенку, чтобы соединить с землей. Мужчина с серым ли-
цом не столько спустился, сколько скатился кубарем по
последним ступенькам. Лейтенант пожарной команды
спросил у него, остался ли кто-нибудь еще в доме. Муж-
чина ответил без всяких колебаний, что никого больше
нет. Пожилая женщина в слезах, только что — если я
правильно понял - спасенная из пламени, повторила в
третий раз, что исчезла “барышня”, жившая над ее соб-
ственной квартирой. Мужчина же утверждал, что упо-
мянутый этаж совершенно пуст и молодая светловолосая
девушка, конечно, успела выбежать из своей комнаты,
когда вспыхнул огонь, возможно, именно у нее - если
она забыла выключить электрический утюг или оста-
вила гореть газовую или керосиновую горелку...

— Что же вы сделали после этого?

— Я затерялся в толпе.

Он отмечает все, что представляет для него интерес
в только что сделанном мною рапорте. Затем поднимает
глаза от своих бумаг и спрашивает без всякой связи с
предшествующим:

— Та, которую вы называете своей сестрой, в это вре-
мя находилась дома?

— Да, конечно, ведь она никогда не выходит.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно уверен.

Прежде и также без видимых оснований он спраши-
вал меня о цвете волос, глаз и кожи Лоры. Я ответил
ему, что именно таких называют “беляночками”. Когда
разговор закончился, я направился к метро, чтобы вер-
нуться домой.

В это время Лора по-прежнему лежит, забившись под
простыню и одеяло, поднятое до подбородка. Однако
глаза у нее широко раскрыты — она прислушивается с
величайшим напряжением, пытаясь угадать, что проис-
ходит наверху. Но это ничего ей не дает, ибо дом погру-
жен в тяжелую, ватную, пугающую тишину. В конце ко-
ридора убийца, без помех поднявшийся по железной
наружной лестнице, осторожно вынимает кусочки стек-
ла из окна, разбитого до его прихода; благодаря отвер-
стию, оставшемуся после выпавшего маленького тре-
угольника, можно легко вынуть двумя пальцами острые
концы звезды, расползшейся по стеклу, потихоньку рас-
шатывая их и освобождая из желобка между деревянной
рамой и сухой замазкой. Когда мужчина, не торопясь,
завершает эту работу, ему остается лишь просунуть руку
в зияющую дыру, не опасаясь взрезать вены на запястье,
и бесшумно отодвинуть шпингалет, только что смазан-
ный маслом. Затем створка безмолвно поворачивается
на петлях. Оставив ее полуоткрытой, дабы свободно
ускользнуть после свершения тройного преступления,
человек в черных перчатках неслышными шагами сту-
пает по плиточному полу.

Вот уже ручка двери еле заметно поворачивается.
Девушка, наполовину приподнявшись на кровати, не
сводит широко раскрытых глаз с медной рукоятки прямо
перед собой. Она видит блестящую точку: это отраже-
ние маленького ночника у изголовья на полированной
кругляшке, которая движется с невыносимой медли-
тельностью. И, словно уже почувствовав под собой ском-
канные простыни, пропитанные кровью, Лора испус-
кает вопль ужаса.

Из-под двери пробивается свет, поскольку я, подни-
маясь, включил реле. Я говорю себе, что крики Лоры в
конечном счете переполошат всех соседей на улице.
Днем их, конечно, слышат дети, когда выходят во двор
на время перемены. Я устало преодолеваю этаж за эта-
жом, едва волоча ноги, измученный беготней, которой
сегодня было еще больше, чем всегда. Мне даже прихо-
дится опираться на перила. Дойдя до площадки второго
этажа, я нечаянно роняю связку ключей, которые, пре-
жде чем оказаться на полу, звякают о железные прутья.
Только тут я замечаю, что забыл положить ключи на
мраморный столик в коридоре первого этажа, как обыч-
но делаю, возвращаясь домой. Я приписываю свою оп-
лошность усталости и тому факту, что думал о другом,
когда закрывал дверь: а именно, о словах Фрэнка, толь-
ко что сказанных по поводу Лоры, которые я, вероятно,
должен рассматривать, как приказ.

Это было в “Старом Джо”. Оркестр здесь такой оглу-
шительный, что можно говорить о делах, не рискуя при-
влечь внимание любопытных ушей. Скорее возникает дру-
гая проблема: чтобы тебя самого расслышал собеседник,
к которому приходится склоняться очень близко. Пона-
чалу за нашим столиком сидел еще и связной, называю-
щий себя Бен Саидом: он, как всегда, молчал в присутст-
вии того, кого все мы более или менее признаем своим
вождем. Однако, когда Фрэнк встал, чтобы выйти в туа-
лет (в действительности, конечно, чтобы позвонить), Бен
Саид поспешно сказал мне, что за мной следят и что он
предпочитает предупредить меня об этом. Я притворился
удивленным и спросил, знает ли он причину.
— Сейчас столько шпиков, — ответил он, — вполне
естественно, что никто не вызывает доверия.

Он добавил, однако, что, по его мнению, слежка ус-
тановлена почти за всеми агентами-ликвидаторами.

— Тогда почему ты говоришь об этом именно мне?

— Ну, просто, чтобы ты знал.

Я посмотрел на посетителей за столиками вокруг нас
и сказал:

— В таком случае, моя тень сидит здесь сегодня ве-
чером? Ты должен мне ее показать!

— Нет, — ответил он, даже не поворачивая головы,
чтобы удостовериться в присутствии соглядатая, — здесь
это бесполезно, тут практически только наши люди.
Впрочем, я думаю, что следят скорее за твоим домом.

— Зачем?

— Они думают, что ты живешь не один.

- Да нет же, - сказал я после секундной заминки, —
сейчас я живу один.

— Возможно, но они не хотят в это верить.

— Пусть придут и посмотрят — спокойно заявил я,
желая завершить разговор.

В этот момент Фрэнк вернулся из туалета. Проходя
мимо дальнего столика, он сказал что-то одному типу:
тот сразу поднялся и пошел за плащом, висевшим на ве-
шалке. Фрэнк, продолжив свой путь, подошел к нам,
сел и коротко бросил Бен Саиду, что все в порядке и что
надо немедленно туда идти. Бен Саид ушел, не задав ника-
ких вопросов и даже забыв попрощаться со мной. Имен-
но после его ухода Фрэнк заговорил о Лоре. Я слушал,
ничего не отвечая. Когда же он заключил: “Вот и думай
сам”, — я допил стакан с “Кровавой Мэри” и вышел.

На улице прямо перед дверью я увидел парочку гомо-
сексуалистов, которые, держась под руку, вели на повод-
ке маленькую собачку. Тот, кто был выше, обернулся и
поглядел на меня так пристально, что я спросил себя,
чем это вызвано. Потом он шепнул что-то на ухо своему
другу, и оба неторопливо зашагали дальше, продолжая
прогулку. Я подумал, что испачкал чем-нибудь лицо.
Но, проведя тыльной стороной ладони по щеке, почув-
ствовал только проступившую уже щетину.

У первого же зеркала на витрине я остановился с
целью оглядеть себя. В то же время я воспользовался
этим, чтобы незаметно посмотреть назад: из “Старого
Джо” как раз выходил Фрэнк. Я готов был поклясться,
что сопровождет его Бен Саид, хотя тот ушел по мень-
шей мере три четверти часа назад. Они двинулись в дру-
гую сторону, но я испугался, что кто-то из них может
обернуться и еще ближе придвинулся к витрине, как
если бы выставленный в ней товар интересовал меня в
высшей степени, хотя этот магазин париков и масок
был мне знаком уже давно.

Маски, сделанные из очень тонкой гибкой резины с
большим искусством и реализмом, не имеют ничего об-
щего с грубыми поделками из размалеванного картона,
что нацепляют на себя дети во время карнавала. Модели
изготовляются по мерке заказчика. Посреди предметов,
разложенных на витрине, водружена большая афиша,
имитирующая надпись, криво выведенную на стене:
“Если вам не нравятся ваши волосы, замените их дру-
гими. Если вы не любите свою кожу, натяните новую!”
Здесь продаются также резиновые перчатки, придаю-
щие иной облик рукам, причем форму, цвет и прочее
можно выбрать по каталогу.

Окружая с четырех сторон центральный плакат, в об-
разцовом порядке располагаются головы примерно два-
дцати американских президентов. Один из них (имя ко-
торого я забыл, но не Линкольн) изображен в момент
своего убийства: кровь течет по лицу из раны, зияющей
поверх надбровной дуги, однако, невзирая на это об-
стоятельство, выражение лица остается таким же без-
мятежным и приветливым, как на бесчисленных репро-
дукциях, воспроизводящих его облик. Все эти маски,
даже те, что не продырявлены револьверной пулей, вы-
ставлены напоказ с одной целью — продемонстрировать
необыкновенное умение работников фирмы (чтобы
прохожие могли удостовериться в безупречном сходстве
с хорошо известными физиономиями, включая лицо
нынешнего президента, которое каждый день появля-
ется на телеэкране); естественно, подобные изделия
не предназначены для повседневного использования в
городе, в отличие от анонимных субъектов, размещен-
ных в нижнем ряду; у каждого имеется небольшая таб-
личка, где указывается вероятная профессия и подчер-
киваются достоинства модели, предлагаемой заказчику,
например: “Психоаналитик, около пятидесяти лет, тон-
кое интеллигентное лицо; излучает внимательную доб-
рожелательность, невзирая на очевидные признаки ус-
талости, вызванной работой и научными изысканиями;
предпочтительнее носить вместе с очками”. И рядом:
“Бизнесмен, от сорока до сорока пяти лет, положитель-
ный и склонный к риску; форма носа свидетельствует
о лукавстве, равно как и об умении держать слово; рот,
который обладает способностью нравиться как с усами,
так и без них”.

Парики - для обоих полов, но большей частью дам-
ские — занимают верхнюю часть витрины; шелковистые
кудри длинного белокурого шиньона в центре ниспа-
дают до лба одного из президентов. Наконец, в самом
низу, на черной бархатной подкладке, сложены попар-
но фальшивые груди молодых женщин (всех размеров,
контуров и цветов, с разнообразными сосками и окруж-
ностями); похоже, они имеют две — по меньшей мере —
сферы предназначения. Действительно, на боковой таб-
личке объясняется, как следует прикреплять их к торсу
(мужской выделяется особо) и как скрыть круговую
резинку, ибо лишь эта деликатная особенность выдает
искусственное происхождение, настолько точно имити-
руется структура кожи и упругость живой плоти. А по
другую сторону представлены груди, одна из которых
исколота иголками и булавками разной толщины, дру-
гая же остается нетронутой — дабы показать, что ею
можно пользоваться, как подушечкой для рукоделья.
Представленные модели так совершенны, что невольно
удивляешься, почему на перламутровой поверхности
израненной груди не выступили крохотные рубиновые
капельки.

Что до рук, то они рассеяны по всему пространству
витрины. Некоторые выставлены с намерением вызвать
в памяти анекдот или газетную сенсацию: женская рука
зажимает рот старого “художника-авангардиста”, две
руки раздвигают роскошную рыжую шевелюру; рука
угольно-черного негра комкает бледно-розовую грудь;
мощные мужские руки обхватывают горло “звезды ки-
ноэкрана”. Но большей частью подвижные кисти из на-
дувной резины порхают между другими предметами.
Мне даже кажется, что сегодня вечером их гораздо больше,
чем обычно. Они грациозно передвигаются за стеклом,
подвешенные на невидимых нитях; пальцы разжимаются,
крутятся, запрокидываются назад и вновь сжимаются.
Создается полное впечатление, будто видишь перед со-
бой только что отрубленные руки красивых женщин.
Впрочем, у многих еще кровоточат обрубки, отсеченные
на плахе остро заточенным топором.

И обильно капает кровь с отрубленных голов — я не
сразу их заметил — даже более обильно, чем на моделях
убитых президентов: среди них я вижу головы адвоката,
психоаналитика, продавца машин, Джонсона, девушки
из бара, Бен Саида, тромбониста, игравшего на этой не-
деле в “Старом Джо” и, наконец, лже-медсестры, при-
нимающей пациентов доктора Моргана в подземных
коридорах станции метрополитена, через которую я воз-
вращаюсь к себе домой.

Поднимаясь по лестнице и дойдя до площадки вто-
рого этажа, я нечаянно роняю связку ключей, звякнув-
шую о железные прутья перил, прежде чем упасть на
последнюю ступеньку. Именно в этот момент Лора в
другом конце коридора начинает кричать. К счастью, на
дверях ее нет засова. Я вхожу в комнату, где застаю ее
полуодетой: она подскочила от ужаса на смятой кровати.
Я успокаиваю девушку с помощью тех же методов, что
всегда.

Затем она просит рассказать, как я провел день. Я
сообщаю ей о преступном поджоге и пожаре, уничто-
жившем целое здание на Сто двадцать третьей улице.
Но, поскольку она вскоре начинает задавать слишком
уж конкретные вопросы, я предпринимаю отвлекающий
маневр, перейдя к эпизоду, свидетелем которого стал
немного позже: пара средних американцев по совету
семейного врача отправилась к изготовителю масок -
чтобы разыграть, с переменой ролей, драматические пе-
рипетии своих супружеских затруднений. Лору, похоже,
эта история очень увлекает, так как она даже забывает
спросить, что могло мне понадобиться в подобном
магазине и каким образом я сумел подслушать чужой
разговор. Я не говорю ей, что заведующий магазином
работает на нас, равно как и не делюсь своими подоз-
рениями, что он полицейский осведомитель. Умалчи-
ваю я также об исчезновении ДР и о розысках ее, заняв-
ших большую часть моего рабочего времени.

Я узнал эту новость, когда пришел в контору. Я уже
рассказывал, как она функционирует. В принципе, речь
идет о конторе по найму, якобы принадлежащей мани-
хейской церкви единения. Но в реальности все эти гор-
ничные, компаньонки и прочая обслуга — секретарши
на один день, студентки, подрабатывающие нянями по
ночам, девушки по телефонному вызову с почасовой оп-
латой и т.д. — являются нашими агентами, которых мы
таким образом внедряем во все слои общества. Их обя-
занности многообразны — от сбора информации до рэ-
кета и пропаганды. Совершенно очевидно, какую поль-
зу можно извлечь из подобной сети шлюх по вызову,
роскошных проституток и самых дешевых девок, ибо
благодаря им мы разом получаем как бесценную воз-
можность контактировать с людьми, стоящими у вла-
сти, так и большую часть наших финансовых средств,
не считая выгод, возникающих в результате всегда воз-
можного шантажа.

На прошлой неделе ДР получила задание устроиться
приходящей няней в ответ на небольшое объявление в
“Нью-Йорк Таймс”: “Отец-холостяк ищет девушку с
приятными внешними данными и покладистым характе-
ром для ночного присмотра за непослушной дочерью”.
Означенная девочка и в самом деле существовала, не-
смотря на странно многозначительный текст объявле-
ния: ибо слова “послушный” и “властный”, как извест-
но, представляют собой основополагающие понятия в
терминах условного языка специалистов. Как правило,
это означает дрессировку новенькой, которой следует
дать хороший урок, чтобы привести к покорности.

Итак, мы послали туда ДР, девушку белой расы, с
пышными формами и роскошной рыжей шевелюрой,
неизменно дающей нужный эффект в интимных сценах;
в сходных случаях эта ирландка использовалась нами
неоднократно. Вечером она является по указанному ад-
ресу, на Парк-Авеню, между Пятьдесят шестой и Пять-
десят седьмой улицами, одетая в зеленое шелковое пла-
тье, облегающее и очень короткое, всегда приносившее
нам хорошие результаты. К ее величайшему удивлению,
открывает ей ребенок — на вид лет двенадцати или чуть
старше; в ответ на вопрос смущенной и застигнутой
врасплох ДР, девочка отвечает, что находится в квартире
одна, что зовут ее Лора и что ей тринадцать с полови-
ной лет, а затем предлагает выпить горькой содовой,
дабы получше познакомиться за разговором...

ДР настаивает: “Прежде всего, мне бы хотелось уви-
деть вашего отца...”. Но девочка тут же заявляет с пол-
ной непринужденностью, что, с одной стороны, это не-
возможно, потому что он ушел, а с другой, “знаете ли,
он мне вовсе не отец...” - последние слова произносятся
тихо и доверительно, с приглушенным смешком, тоном
слегка робеющей светской дамы, манерам которой де-
вочка блестяще подражает. Совершенно не интересуясь

з*
проблемами приемных или незаконнорожденных детей,
ДР, вне всякого сомнения, покинула бы дом, если бы не
очевидное богатство внутреннего убранства и обстанов-
ки — в стиле миллиардера, увлекающегося авангардиз-
мом. Будучи добросовестным работником, она решила
остаться и выпила содовой (напиток был приготовлен
девочкой) в комнате, служившей, очевидно, будуаром,
где при нажатии на электрическую кнопку появляются
кресла и маленькие столики из надувной резины. Чтобы
не молчать, а также надеясь извлечь информацию, ко-
торая могла бы принести пользу при других обстоятель-
ствах, ДР спросила, есть ли в доме слуги.

— Так ведь это вы, - ответила Лора с ослепительной
улыбкой.

- Я имела в виду тех, кто убирает дом, готовит...

— А вы не будете этим заниматься?

- Право, не знаю... Я не думала, что это входит в мои
обязанности... И больше никого нет?

Девочка напустила на себя скучающий вид, кон-
трастирующий с прежней жеманной любезностью ре-
бенка, играющего в светскую даму. И совсем другим
тоном, далеким, печальным и чуть ли не умирающим
голосом она в конце концов с явной неохотой произ-
несла:

- По утрам приходит одна негритянка.

Тут мы обе замолчали, и пауза показалась мне до-
вольно долгой. Лора крошечными глотками тянула свой
горький лимонад. Я подумала, что она несчастна, одна-
ко, меня прислали сюда не для того, чтобы я тратила
время на выяснение подобных вещей. И в этот момент
в соседней комнате послышались решительные тяжелые
шаги. Хрустнула доска на деревянном полу; я не сразу
сообразила, насколько странным выглядит такое по-
крытие в доме миллиардера. Я сказала:

— Рядом кто-то есть.

Малышка ответила “нет” все с тем же отсутствую-
щим видом.
— Но было слышно, как ходят... Да вот же! Опять
звук шагов...

— Нет, это невозможно, здесь никогда никого не бы-
вает, — упрямо ответила она, не желая признавать оче-
видного.

— Тогда, может быть, у вас есть соседи?

— Нет, здесь не может быть соседей. Все это одна
квартира!

И девочка широким жестом обвела стены будуара.

Тем не менее, она вскочила со своего резинового крес-
ла и принялась нервически кружить по комнате, а за-
тем подошла к большой застекленной стене, через ко-
торую можно было увидеть только небо однообразно
серого цвета. Именно тогда я заметила, насколько бес-
шумны ее собственные шаги, утопающие в белом ков-
ре, пушистом, словно мех. Их не было слышно, даже
когда она сильно топала маленькими ножками в спор-
тивных туфлях из черной блестящей кожи, с застежками
на липучках.

Если юная Лора рассчитывала отвлечь внимание своей
нервозной беготней от происходившего в смежной ком-
нате, то это было весьма наивно — тем более что за стеной
все возобновилось с еще большей силой, и теперь это
были легко опознаваемые звуки борьбы: топот, грохот па-
дающей мебели, прерывистое дыхание, треск раздираемой
ткани, а через секунду сдавленные стоны, приглушенные
мольбы, как если бы женщина не смела поднять голос
по неизвестным причинам или же была не в состоянии
это сделать по не зависящим от нее обстоятельствам.

Девочка теперь тоже слушала. Когда стоны приоб-
рели особый характер, она украдкой взглянула на меня,
и мне показалось, что быстрая улыбка скользнула по ее
губам или, по крайней мере, мелькнула в полузакрытых
глазах, едва заметно мигнувших. Но затем раздался ди-
кий вопль, настолько громкий и пронзительный, что
она решила, наконец, пойти посмотреть, не выразив,
однако, ни удивления, ни испуга.
Одновременно и тем же инстинктивным движением
поднявшись с кресла, я смотрю, как за Лорой закрыва-
ется дверь; потом, поскольку больше ничего не слыш-
но, в свою очередь поворачиваю голову к застекленной
стене. Я подумал, разумеется, о наружной железной ле-
стнице; однако, помимо того, что ничего подобного не
существует в домах, построенных недавно, мне совсем
не хотелось бы еще раз воспользоваться этим удобным
средством, чтобы вновь оказаться на улице, в метро, в
моем ветхом жилище... Тем не менее, сделав несколько
задумчивых шагов, я подхожу к широкому проему, тут
же слегка отводя в сторону занавеску из толстого тюля.

И тогда я с удивлением убеждаюсь, что комната, где
мы сидели, выходит на Централ-Парк, что кажется мне
невероятным, учитывая расположение здания, в кото-
рое несколько минут назад вошла ДР. Из этого следует,
что, совершив очень сложный путь до дверей кварти-
ры - пройдя через просторный холл, а затем подняв-
шись несколько раз на лифте и воспользовавшись бегу-
щими дорожками — она пересекла, по меньшей мере,
одну улицу. Но тут меня отвлекает от этих топографи-
ческих размышлений сцена, которая происходит в са-
мом низу, на улице, недалеко от фонаря, искажающего
своим сомнительным светом тени ее участников.

Их трое; двое, несомненно, мужчины, а третья —
женщина, хотя с уверенностью утверждать этого нельзя
при взгляде сверху и совершенно недостаточном осве-
щении. Равным образом, совершенно неясно, имеется
ли какая-нибудь связь между белой машиной, стоящей
поблизости у кромки тротуара, и непонятными суетли-
выми движениями троих персонажей, которые непре-
рывно, но без видимой цели, снуют от кустов к мосто-
вой и обратно. Зато не подлежит никакому сомнению,
что они стараются как можно быстрее осуществить не-
кую тайную операцию: вырвать цветы или же перене-
сти с намерением спрятать под ветками некие мелкие
предметы, возможно также, обменяться между собой
одеждой или, скорее, натянуть вещи, принесенные сюда
специально, предварительно бросив в густые заросли
трупы их прежних владельцев, от которых желательно
избавиться... Можно даже представить, как они завер-
шают свое преображение, снимая маски, надетые для
только что совершенного преступного акта, и стягивая
с рук, словно перчатки, белую резину с фальшивыми от-
печатками, которая маскирует их черную кожу.

Один из мужчин, которому никак не удается изба-
виться от заемного лица, намертво прилипшего к под-
линному, торопится и нервничает, поскольку в округе в
любой момент может появиться полиция нравов, совер-
шающая рейд в поисках малолетних гомосексуалистов;
он изо всех сил тянет за те места, что можно захватить
пальцами, отрывая кусками уши, шею, виски, веки и не
замечая, как сдирает в спешке лоскуты собственной
кожи. И когда через несколько минут он входит в залу
“Старого Джо” с целью отчитаться перед Фрэнком и
подкрепиться двойной порцией сухого бурбона, оркестр
неожиданно прекращает играть, а внезапно онемевший
тромбонист, не выпуская из рук ставший бесполезным
инструмент, лишь медленно отводит его ото рта, и тот
застывает в десяти сантиметрах от губ, вытянутых впе-
ред в положении для фортиссимо; все же сидящие в зале
единым движением поворачивают голову к входной
двери, желая, в свою очередь, посмотреть на то, что пер-
выми увидели музыканты с возвышения на эстраде: яв-
ление окровавленного лица в прямоугольной раме про-
ема, зияющего на черном фоне сгустившейся ночи.

Я же говорю себе, что достаточно долго созерцал вит-
рину, где ровные ряды мертвых президентов окружают
афишу, сулящую исполнение всех планов и желаний.
Вновь осторожно скосив глаза на другую сторону ули-
цы, я пытаюсь разглядеть удаляющиеся фигуры Фрэнка
и Бен Саида. Но этот быстрый взгляд, возможно, черес-
чур беглый, позволяет мне увидеть лишь череду домов:
их неровные фасады уходят вдаль по пустынной улице,
которую я затем долго изучаю через послужившую мне
убежищем витрину магазина, где прямо передо мной
блистает во всем своем великолепии роскошная рыжая
шевелюра.

Наконец, я решаюсь обернуться: опровергнув все
мои расчеты, исчезли оба — как тот, так и другой. Они
еще не могли — разве что припустились бегом — доб-
раться до перекрестка, а это означает только одно: им
пришлось скрыться в доме по соседству со “Старым
Джо”. Итак, мне остается направиться на станцию
метрополитена, через которую я затем возвращаюсь к
себе домой.

Но в вагоне — абсолютно пустом, как часто случается
в этот поздний час — поезда-экспресса, который уносит
меня в грохоте вибрирующих металлических частей и
скрежете их при неритмичных сбоях, я вновь начинаю
думать о ДР. Все это время она по-прежнему находится
у маленькой Лоры, в квартире на Парк-Авеню. Девочка,
наконец, согласилась показать своей новой няне, откуда
исходят подозрительные шумы, звучавшие в соседней
комнате — из кассеты с магнитной лентой, заключенной
в прозрачную пластмассовую коробочку, которая лежит
на одноногом китайском столике. Сцена насилия, види-
мо, завершается: слышится только неравномерное ды-
хание, все еще сдавленное и хриплое, но мало-помалу
затихающее в тишине большого дома.

ДР спрашивает у девочки, зачем ей понадобились за-
бавные записи такого рода. Но Лора, продолжая без-
молвно слушать кассету, откуда доносятся вздохи, при-
стально наблюдает за тем, как узкая коричневая лента
равномерно крутится под плексиглазовой крышкой; и
молодая женщина тоже не может оторвать от нее глаз,
с еле уловимой тревогой ожидая, что последует дальше.

Наконец девочка, по-прежнему не сводя взгляда с
катушек, из которых одна постепенно утрачивает тол-
щину, тогда как диаметр другой увеличивается, решает-
ся нарушить молчание и произносит доброжелатель-
но-равнодушным тоном, словно комментатор, целиком
поглощенный работой интересного механизма:

— Это он включил перед тем, как уйти.

— Но почему вы не остановите кассету?

— Невозможно: она запирается.

— Твой отец забыл выключить ее перед уходом?

— Он мне вовсе не отец. И ничего он не забыл — это
делается нарочно.

- Зачем же?

— Чтобы мне не было скучно одной.

- Когда я пришла, ничего не было слышно.

- Потому что вы пришли во время паузы.

— Там есть паузы?

— Да... Иногда очень долгие...

И она добавляет шепотом, продолжая неотрывно
смотреть на маленький магнитофон:

— Именно в эти минуты страшнее всего...

— Но... Разве нельзя ему сказать?

— Нет. Это бесполезно... Он делает нарочно.

Внезапно действие возобновляется без предупре-
ждения, и это вновь стремительные мужские шаги на
металлической лестнице, перебегающие с площадки
на площадку, все более быстрые, все более близкие,
так что возникает впечатление, будто кто-то уже здесь,
в этой самой комнате, и тут мы обе вздрагиваем от
громкого звона разбитого стекла и инстинктивным
движением поворачиваем голову к окну... Но это всего
лишь продолжает медленно и равномерно крутиться
коричневая магнитная лента... звяканье осколков стек-
ла, упавших на плиточный пол; затем гораздо более
тихий скрип кусочков, осторожно вынимаемых из па-
зов, затем скрежет шпингалета, звук открываемого
окна, шаги, приближающиеся по плиткам очень длин-
ного коридора, грубый толчок в дверь, крик молодой
женщины, тут же вязнущий в шелесте скомканной
ткани, а затем хриплый шепот: “Заткнись, идиотка,
или тебе будет больно”.
Тогда Лора неторопливо поднимает руку, снимает лег-
кую крышку прозрачной коробочки, безошибочным
жестом находит крошечную красную кнопку, нажимает
на нее пальцем, и все прекращается.

— Ну, хватит уже, — говорит она, — всегда одно и то
же: шаги, крики, разбитое стекло, и слова никогда не
меняются.

— Откуда она взялась?

- Что? Кассета?

— Нет, лента с записью.

— Из магазина. Откуда же еще?

— Но... Кто ее сделал?

— Разумеется, хозяин студии!

- И это можно купить?

- Конечно! Эту запись я купила сегодня утром, на
станции метро Таймс-Сквер... Это история про лейте-
нанта пожарной команды, который поднимается на не-
боскреб, чтобы спасти девочку, когда та хотела бро-
ситься вниз.

— Вот как... Она пыталась покончить с собой?

-Да.

— Почему?

— Потому что ей было скучно дома.

— А почему она сказала, что ее отец, поставив кас-
сету, запер коробочку на ключ?

— Во-первых, она не говорила, что это ее отец.
А во-вторых, она все время лжет.

— Ей так нравится лгать?

— Да нет, не очень. Но на одну маленькую правду
всегда наваливается многотонная ложь, и одно тянет за
собой другое, вы же понимаете... Точно так же она могла
бы сказать, что ее заставляет слушать эту запись лейте-
нант пожарной команды, желая как следует припугнуть;
или что это вы, или я, или Авраам Линкольн.

ДР смотрит на часы. Уже почти полночь. Ей надоело
ждать, и она спрашивает:

— Когда же возвращается ваш отчим?
— Отчим? Ах, да! Мой дядя, вы хотите сказать...
Сегодня он не придет. Если вам хочется уйти, не стес-
няйтесь. В вестибюле висят часы со счетчиком, жало-
ванье будет выдано автоматически: я отметила ваш при-
ход, когда вы позвонили и одновременно включила
магнитофон.

Юная Лора провожает свою гостью до дверей квар-
тиры и резко захлопывает ее, прокричав: “До скорого!”,
а вслед за этими словами раздается сухой щелчок зам-
ка, вызывающий глубинное содрогание во всей массе
деревянной створки.

На губах девочки появляется ангельская улыбка —
она вслушивается в отзвук, растущий и быстро замираю-
щий вплоть до наступления полной тишины... Затем
Лора возвращается, кружась в медленном вальсе, в ки-
тайскую гостиную, снова открывает плексиглассовую
коробочку, переворачивает кассету, не давая себе труда
перемотать пленку, нажимает на красную кнопку и
ложится на ковер, чтобы спокойно прослушать другую
сторону записи:

“...убийственная рыжая шевелюра, которая блистает
во всем своем великолепии прямо передо мной. Тут же
меня пронзает мысль, что это западня: слишком уж за-
ученная, профессионально чувственная и заговорщиц-
кая улыбка у этой молодой женщины, свалившейся с
неба в ответ на самое обыкновенное маленькое объяв-
ление и сообщившей только свое имя: Джоан; очень уж
короткое и чересчур декольтированное платье из тон-
кого шелка изумрудного цвета слишком хорошо демон-
стрирует прелести нежного, гибкого, упругого, нервно-
го тела, словно бы лишь на время укрытого зелеными
травинками с пляшущими на них бликами — тонкими
неосязаемыми пластинками, которые медленно колы-
шутся по воле скрытых течений в прозрачной массе воды,
будто глубоководная рыба застыла, наполовину спря-
тавшись в зарослях морской капусты, чуть шевеля плав-
никами, готовая внезапно сжаться в резких конвульсиях,
открыв дряблую алчную пасть с бесчисленными замы-
словатыми отчетливыми складками, что бесконечно ме-
няются в результате новых инвагинаций, но сохраняют,
несмотря на изменчивость изгибов, идеальную билате-
ральную симметрию.

“Так уж и сохраняют... ” — говорит Лора громко, дабы
выразить скептическое отношение к этой детали, под-
крепляя свое суждение презрительной улыбкой, искри-
вившей надутые губы. Затем она поднимается на ноги
невероятным по акробатической сложности прыжком и
хватает толстый словарь, который, видимо, всегда ле-
жит у нее под рукой. Она находит слово “морская капуста”
и читает: “Род водорослей с пластинчатыми лепестками,
чьи края более или менее завиваются вовнутрь; произ-
растают в соленой воде, на небольшой глубине”. Девочка
смотрит на резной карниз, бегущий под потолком пря-
мо над пурпурно-красными обоями, и думает, что глубо-
ководная рыба, следовательно, не может укрываться в
этих зарослях морского салата. Затем произносит впол-
голоса, четко выделяя слоги: “неизбежная инвагина-
ция”, а через несколько секунд: “потонувший собор”.

Она идет к застекленной стене, чтобы посмотреть,
удалось ли бандитам, которые прячутся в кустах, завла-
деть какой-нибудь добычей. Но на маленьком пятачке,
освещенном светом фонаря, больше ничего нельзя разли-
чить: наверное, жертва уже схвачена и теперь ее расчле-
няют под прикрытием кустов. Возможно, им попалась
красивая няня, совсем недавно вышедшая из здания.

Лора опускает край тюлевой занавески, бросает взгляд
на магнитофон и убеждается, что запись еще далеко не
кончена; но голос, продолжавший все это время расска-
зывать свою историю, судя по всему, не был заглушен
чем-нибудь более интересным: гулом народной револю-
ции, ревом сирен, рокотом пламени, револьверными
выстрелами... Тогда девочка сама начинает подражать
стрельбе из автомата, покачивается и падает со всего
маху на толстый ковер из белой шерсти, где остается ле-
жать, вытянувшись на спине и раскинув ноги и руки в
виде креста.

По правде говоря, эта магнитофонная лента не за-
служивает большого внимания, с какой бы стороны на
нее ни смотреть. Рассказчик продолжает анализировать
причины своего недоверия к красивой девушке по имени
Джоан, последней из числа тех гувернанток, что были
направлены им присматривать за детьми богатых роди-
телей посредством объявления в газете. По-видимому,
на сей раз он нашел именно то, что искал, но следует
соблюдать осторожность, чтобы не допустить оплошно-
сти: даже если рыжая молодая женщина и в самом деле
проститутка — неважно, любительница или профессио-
налка — нужно еще доказать, что она является членом
организации; а чтобы окончательно в этом увериться,
нельзя форсировать ход событий. Разговор с Лорой во
время первого визита — как обычно, записанный при по-
мощи микрофонов, которыми начинены стены дома —
позволяет сделать лишь самые общие предположения.
Зато вторая встреча, с самим дядюшкой, как только что
было сообщено, принесла более осязаемые результаты.
В третий раз ДР приглашают посреди дня.

Она приходит в назначенный час в здание на
Парк-Авеню и звонит, как обычно, в дверь псевдо-квар-
тиры. Створка медленно поворачивается на петлях, но
сегодня никто не выходит в вестибюль. И только ма-
шина, фиксирующая время, произносит замогильным
голосом: “Входите... Закройте дверь... Спасибо... Ваш
приход отмечен”.

Поскольку в вестибюле так никто и не показывается,
ДР проходит в будуар с надувной мебелью — также со-
вершенно пустой. Однако она слышит мужской голос —
хорошо ей знакомый — в смежной комнате, иными сло-
вами, в китайской гостиной. Она тихонько стучится в
дверь и, не получив ответа, решается все же проникнуть
в святилище, изобразив на лице ослепительную улыбку
боязливой рабыни, тайно влюбленной в своего господина
(поскольку со словом “послушание” еще не все ясно)...
Однако улыбка застывает на прекрасных губах: в ком-
нате только маленькая Лора, которая лежит на спине,
вытянувшись во весь рост, а разговаривает магнитофон.

Несколько нервных шагов, и ДР оказывается у ла-
кированного стола; она поднимает крышку прозрачной
коробочки и с раздражением нажимает на красную
кнопку. Девочка на это никак не реагирует.

ДР спрашивает:

— Вашего дяди нет здесь? .

Лора, не двигаясь, отвечает:

— Нет. Вы же сами видите.

ДР настаивает:

— Его вообще нет дома?

— Если бы он был дома, вам не нужно было бы при-
сматривать за мной.

— Понятно... Хотелось бы знать, зачем нужен подоб-
ный присмотр, словно за младенцем, девочке вашего
возраста.

- Если бы вы не пришли, я подожгла бы квартиру.
Я уже приготовила бидон с керосином и кучу тряпья.

Молодая женщина пожимает плечами и говорит:

— Вы не ходите в школу?

— Нет.

— Никогда?

— Никогда. Что мне там делать?

— Скажем, учиться.

- Чему?

“Ну и работенка!” — думает ДР, нервически расха-
живая по комнате. Она идет к застекленной стене, при-
поднимает занавеску, возвращается к девочке, которая
теперь катается по красному ковру, словно в приступе
священной болезни. ДР подавляет в себе желание пнуть
ее ногой.

- Не знаю, - произносит она, — например, узнать
решение уравнений со многими неизвестными или на-
звание столицы штата Мэриленд...
— Аннаполис! — кричит девочка. — Это слишком легко.
Задайте другой вопрос.

— Кто убил Линкольна?

-Д.В.Бут.

- Сколько секунд содержится в сутках?

— Восемьдесят шесть тысяч четыреста двадцать.

— Что такое морская капуста?

— Род водорослей.

— Что снится девушкам?

- Нож... и кровь!

— 1де наши любимые подруги?

- В могиле.

— Сколько вам лет?

— Тринадцать с половиной.

— Куда выходят окна квартиры?

- На Централ-Парк.

(Стало быть, мои впечатления были правильными).

— Это место освещено?

— Да, но слабо... Там есть фонарь.

— Что можно увидеть при свете фонаря?

— Троих человек.

— Их пол?

— Двое мужиков и шлюха... Она в брюках и фураж-
ке, но под свитером четко видна грудь.

— Как зовут эту даму?

— Ее зовут — вернее, она себя называет — Джоан Ро-
бесон, а иногда: Робертсон.

- Чем она занимается?

— Это одна из лже-медсестер, работающих у доктора
Моргана, психоаналитика, у которого свой кабинет на
станции метро под Сорок второй улицей. Все остальные
медсестры светловолосые и...

— Но что она делает здесь, в этот момент, в кустах,
высаженных бордюром вокруг парка, вместе с двумя
мужчинами? И кто эти мужчины?

— Ответ очень прост: один из них — Бен Саид, вто-
рой — рассказчик. Сейчас все трое загружают в белый
Бьюик блоки сигарет с марихуаной, запечатанных в
обыкновенные пачки Филип Моррис. Один из связных
переполошил их несколько минут назад: ему только что
дали знать при посредстве радиограммы, что полиция
собирается обыскать его машину сразу же по возвраще-
нии в гараж. Кто же предупредил его самого? Да про-
сто один из шпиков, который работает на них. Жесты
их выглядят непонятными и суетливыми потому, что
они не только наклоняются, нащупывая пачки, разбро-
санные под кустами, прячут их под одеждой, а затем не-
сут в машину, стоящую у кромки тротуара, но и жуют
сэндвичи с жареным мясом, которые приходится посто-
янно засовывать в карман, чтобы не мешали работе, а
затем вытаскивать вновь, чтобы откусить еще один кусок.

С самого начала операции Бен Саид открывает рот
лишь для того, чтобы жевать сэндвич, и рассказчик
спрашивает себя, злится тот или чем-то расстроен — ибо
в обычное время он скорее болтлив. Джоан, укрывшая
по такому случаю свою шевелюру под большой автомо-
бильной каскеткой, улыбается и подмигивает с заговор-
щицким видом каждый раз, когда сталкивается с ним;
впрочем, без большого успеха, поскольку тот, похоже,
мрачнеет еще больше. Рассказчик — будем говорить “я”,
чтобы было проще — раздраженный поведением своих
спутников, слегка удаляется от них, чтобы посмотреть,
не осталось ли чего за кустами аукубы; и девица не на-
ходит ничего лучшего, как придти шарить в том же мес-
те, будто не заметив, что там уже кто-то есть.

— Смотри-ка! И ты здесь, — говорит она.

— Как видишь... Что это с Бен Саидом?

— Да так... пустяки...

— А все же?

— Похоже, ты натворил дел... а отдуваться приходит-
ся ему.

- Да? Почему же ему?

— Потому что Фрэнк приказал следить за тобой, а он
не хочет шпионить.
— Славный парень! Что же такого я натворил?

— Ты вроде бы прячешь у себя кого-то... Из тех, кого
уже давно было приказано ликвидировать.

— Вон оно что.

— Я ему сказала, что все это бредни.

— Еще раз спасибо. А что ты на самом деле об этом
думаешь?

Она отвечает не сразу: притворяется, что увидела
еще одну пачку, засыпанную палыми листьями. Затем
поднимает голову и, словно бы случайно, смотрит мне
прямо в глаза с какой-то явной дерзостью. Полагаю, я
уже упоминал, что губы у нее пухлые, хорошо очерчен-
ные, блестящие, всегда как бы чуть влажные; а лицо ее
в темноте ночи походит на теплое молоко. Хотелось бы
мне узнать наверняка, сколько пуэрториканской крови
течет в жилах этой красивой твари.

— Ну, я думаю, — произносит она чересчур медлен-
но, — что это действительно бредни.

Когда она говорит, рот ее словно колышется в полу-
сумраке глубоководья: она похожа на рыбу, чьи дряблые
замысловатые складки без конца меняют форму, нико-
гда не теряя, однако, своей прекрасной симметрии на-
подобие чернильного пятна, раздавленного в сложен-
ном пополам листке бумаги.

— Чудесно, — говорю я, — но лучше бы ты занималась
своими делами.

Я тут же пожалел об этой лишней фразе. Ведь мне
показалось, будто в ее больших зеленых глазах сверкнул
огонек ненависти и злобы. Разумеется, это всего лишь
игра воображения: в этих кустах так темно, что нельзя
было бы различить даже цвет глаз, если бы я не знал его
прежде.

ДР выпрямляется гибким движением уверенного в
себе хищника, расправляя плечи и выгибая грудь так
медленно, словно ее показывают в рапидной съемке.
Она отходит: ее голая шея, белая и округлая, сверкает,
словно лезвие ножа, в резком свете фонаря.
Я говорю, желая загладить неловкость:

— А что с тем типом по объявлению, все нормально
идет?

— Все как надо, — отвечает она, - спасибо.

— Ты еще раз пойдешь туда?

— Да, сегодня ночью. Но ты лучше бы занимался
своими делами.

Глядя, как она небрежно вышагивает к машине, я по-
думал, что она и в самом деле хорошо сложена, раз по-
зволяет себе носить такие облегающие брюки и свитер.
Одновременно мне пришла в голову мысль, что эта пре-
красная белая плоть просто создана для того, чтобы на-
сладиться зрелищем красивой казни.

Поднимаясь, я ощутил сильную боль в коленях, затек-
ших от того, что мне слишком долго пришлось держать
ноги в полусогнутом положении. Пока суставы мои об-
ретали прежнюю подвижность, я дважды или трижды
потер руки, чтобы стряхнуть крохотные кусочки земли
и сухие травинки, прилипшие к пальцам и ладоням.

Именно с того вечера мы утеряли с ней всякий кон-
такт. Я узнал об ее исчезновении на следующий день,
придя в контору, причем сам тоже не виделся с ней по-
сле дела с сигаретами. Мы ни о чем не договаривались
перед тем, как разойтись; задание было выполнено пол-
ностью; число пачек соответствовало экспедиционному
листу. ДР лично перегнала Бьюик в гараж: ночной сторож
зафиксировал ее прибытие в условленный час. Она
тут же уехала на собственной машине домой, чтобы
переодеться: приняла душ, вымыла волосы, намазалась
душистым кремом и сделала тщательный макияж; по-
том стала гладить зеленое шелковое платье, в котором,
как уже говорилось, должна была выйти вечером. Из ук-
рашений она надела только золотую цепочку с неболь-
шим крестиком.

- А как вел себя при расставании с ней Бен Саид?

— Не помню, чтобы он уделил ей какое-то особое
внимание. Что до меня, то я с головой ушел в подсчет
и проверку найденных нами блоков. Когда Бьюик тро-
нулся с места, Бен Саид пробурчал на прощание не-
сколько слов и, кажется, иронически помянул большой
пожар, бушевавший вдали, в районе Гарлема. Затем он
исчез за деревьями, очевидно, намереваясь, пройти
через парк в сторону Колумбийского университета, Я
же, как обычно, направился в метро, чтобы вернуться
домой. Там меня ждала Лора, сильно встревоженная мо-
им опозданием. Я в самых общих чертах объяснил ей
причину этого, но, чтобы не нервировать ее еще больше
напоминанием о прошлом, не упомянул об исчезнове-
нии ДР; я уже рассказывал об этом сознательном умол-
чании, как, впрочем, и обо всем остальном вечере.

— Хорошо... Гараж, о котором вы говорите, находится
в нижней части Манхэттена, ближе к выходу из тун-
неля; а квартира ДР — на Сто двадцать третьей улице,
не так ли?

— Да, вы правы.

— Как по-вашему, сколько времени ей понадоби-
лось, чтобы добраться от Централ-Парка до туннеля,
а затем возвратиться в противоположном направле-
нии до Гарлема?

- Было поздно, все пробки на улицах уже рассо-
сались...

— Откуда это вам известно, если вы возвращались
домой на метро?

— Я сел на станции Мэдисон.

— Не самый лучший для вас путь.

— Не так уж и далеко, а пересадка значительно удобнее.

- Каким образом вы узнали обо всех этих подробно-
стях: душистом креме, душе, зеленом платье, если вы,
как утверждаете, больше не виделись с ней?

— Именно так она должна готовиться при подобных
обстоятельствах. Все это записано на ее перфорирован-
ной программе, которай хранится в картотеке.

- Там упоминается даже небольшой золотой крестик?
- Разумеется.
— Ну, а история с глажкой? Об этом кто мог вам рас-
сказать?

— На прощание она сказала нам: “Я тороплюсь, мне
надо еще погладить платье!”

— Однако вы только что указали в рапорте, что ни о
чем больше с ней не говорили после ссоры у кустов
аукубы. Возможно, о платье она сказала не вам, а Бен
Саиду?

— Да, пожалуй.

— Значит, Бен Саид мог бы подтвердить, что она со-
биралась гладить платье?

— Нет, не думаю. Скорее всего, он этого не услышал.
Я уже указывал вам, что он в тот момент даже не смот-
рел на нее. Впрочем, она и сказала об этом немного
раньше, еще до нашего разговора... Вы употребили сло-
во ‘‘ссора”; не могу согласиться, это явное преувеличе-
ние: мы просто перекинулись парой слов во время ра-
боты, без всякой задней мысли.

— Последний вопрос: вы говорите, что не сказали де-
вушке, которую называете своей сестрой, об исчезнове-
нии ДР в тот вечер. Как это может быть, если вы тогда
сами не знали, что она исчезла? Фактически, о подоб-
ных вещах еще не могло быть речи.

— Верно, об этом я не подумал. Стало быть, только
на следующий день я решил утаить все детали, имею-
щие отношение к исчезновению.

— Итак, если ваши предположения подтвердятся,
Джоан в этот момент находится по-прежнему у себя и
спокойно гладит платье, одновременно посматривая на
экран телевизора. Поскольку в комнате слишком жарко,
она, выйдя из ванной, не стала надевать пеньюар или
какой-нибудь другой халатик, а только натянула черные
чулки с узкой лентой из розовых кружев в качестве под-
вязки, стягивающей верхнюю часть бедра. На ногах у
нее зеленые кожаные туфли на высоких каблуках, так
что ей остается лишь надеть платье сразу по окончании
работы, которую она выполняет с большим тщанием;
иными словами, в данный момент наряд ее состоит из
одного маленького золотого крестика.

Сверх того, она положила на белое полотно, прикры-
вающее длинный складной стол, предназначенный для
глажения, большие ножницы из хромированной стали,
которыми уже успела воспользоваться, чтобы отрезать
нитку, свисавшую с подпушки на подоле; острые лез-
вия, раскрытые в форме буквы V, сверкают, отбрасывая
многочисленные блики, в свете изогнутой, как лебеди-
ная шея, лампы. Совсем близко от них, на высоте сто-
ла ярким пятном выделяется курчавая растительность
лобка (скромных размеров и в виде безупречно правиль-
ного равнобедренного треугольника), такая же ослепи-
тельно рыжая, как шевелюра на голове, ставшая еще
пышнее после сушки ручным феном: распущенные во-
лосы в живописном беспорядке спадают на округлые
плечи, тогда как обычно стянуты узлом, впрочем, рас-
сыпающимся даже при легком прикосновении.

Время от времени молодая женщина бросает взор на
маленький экран, где показывают документальный
фильм для взрослых, посвященной религиозной цере-
монии, действие которой происходит в Центральной
Африке: семь девушек знатного рода из побежденных
племен должны быть насажены на половой член бога пло-
дородия под сенью священных масличных пальм и — до-
бавляет дикторша — при оглушительном музыкальном со-
провождении неизбежных тамтамов. В основе военных
конфликтов, вызвавших к жизни означенный обряд, ни-
как не могут лежать расовые противоречия, ибо по цве-
ту кожи участники ничем не отличаются друг от друга,
если не считать того существенного обстоятельства, что
связанные пленницы полностью обнажены, а лица му-
зыкантов и палачей скрыты под масками или разма-
леваны белой краской, с помощью которой нанесены
грубые геометрические узоры. Надо отметить, что бла-
годаря цветному телевидению репортажи такого рода
смотрятся особенно эффектно; впрочем, этот фильм
даже и называется “Красное и черное”. ДР на минуту
отрывается от своего занятия, держа электрический
утюг в двадцати сантиметрах от зеленого шелка, чтобы
не упустить ни одной детали из экзекуции, снятой круп-
ным планом. Она еще не успела убрать торчащий кон-
чик языка, который чуть высунула, как всегда делает по
приобретенной с детства привычке, исполняя домаш-
нюю работу, требующую большого прилежания.

В самый волнующий момент на ее фарфоровом лице
мелькает, словно тень хищной птицы, легкая улыбка
удовлетворения, тогда как розовый кончик языка мед-
ленно втягивается в рот. И, глядя, как обильно течет
кровь по внутренней стороне коричневых ляжек, посте-
пенно приобретающих ярко-алый цвет, молодая жен-
щина начинает бессознательно тереться о закругленный
край гладильного стола, обитого по кромке войлоком.
Именно в этот момент она слышит, что за ее спиной от-
крывается окно, выходящее на балкон.

Итак, наступает время, когда нужно дать точное опи-
сание места действия. Это небольшая квартирка, начи-
ненная современной аппаратурой и обставленная новой
мебелью. Дом построен около пятидесяти лет назад.
Внутри все блестит и сверкает белизной стен, полиров-
кой, зеркалами, а по кирпичному фасаду уходит вверх
зигзагообразная спасательная лестница, напоминающая
скелет из черного железа...

Однако эти металлические ступеньки использова-
лись уже неоднократно — отчего и приходилось много
раз о них упоминать — поэтому агент-ликвидатор, опе-
редив ДР, предпочел проникнуть в дом посредством
отмычки (поскольку в конторе хранятся ключи от квар-
тир всех наших людей), чтобы затем с удобством рас-
положиться на балконе, потянув окно на себя и создав,
таким образом, впечатление, будто шпингалет закрыт,
как положено. Теперь оставалось лишь дождаться бла-
гоприятного момента. Девушка, вернувшись, ничего не
заподозрила. Она сразу же разделась. Но он решил дать
ей время вымыться и намазаться душистым кремом.
Выглаженное платье ему было ни к чему, но телевизи-
онный репортаж — который был хорошо виден и через
стекло — несколько отсрочил его появление на сцене.
Впрочем, он вовсе не потерял даром времени, ибо смог
убедиться по звукам, доносившимся из других окон, что
все соседи включили одну и ту же программу, видимо,
единственную в столь поздний час. Следовательно, его
задача облегчалась благодаря неумолчному грохоту во-
енных барабанов и душераздирающим воплям, несу-
щимся с экрана; при таком шуме можно было без вся-
кой опаски приступить к задуманному предприятию.

Однако сразу же возникает вопрос: каким образом
смогла ДР расслышать звук открываемого окна, кото-
рое, кстати, и не было по-настоящему закрыто? Хотя са-
ма по себе эта деталь не имеет никакого значения (ни-
чего уже нельзя изменить, поскольку убийце удалось
незаметно подойти к жертве сзади), следует предполо-
жить, что она обернулась, ощутив на своей обнаженной
коже внезапный холодок от сквозняка.

Как бы то ни было, она видит перед собой полицей-
ского в форме (костюм из детского игрушечного набора
плюс маска, но она не в том состоянии, чтобы это по-
нять); наставив ей в живот уставной автомат, он надви-
гается на нее, приказывая молчать и не двигаться. Не
помня себя от ужаса, она поднимает руки, хотя никто
этого не требовал, и роняет раскаленный утюг на зеле-
ное платье: при падении термостат отключается, и на
высоте промежности появляется широкая треугольная
дыра. Что до железной лестницы - я по-прежнему о
ней думаю — ее все-таки придется использовать для
бегства от внезапно возникшего пожара, как уже бы-
ло сказано.

У подножья лестницы, соединяющей последнюю
ступеньку с тротуаром, пожарные, все еще занятые
поисками возможных пироманов, тут же успокаивают-
ся, увидев синюю рубаху, сапоги, кожаную портупею,
унтер-офицерские нашивки и фуражку с бляхой (авто-
мат остался наверху).

— Благодарю вас за мужество, — хрипло говорит ко-
мандир. — Вы ничего не видели необычного?

— Нет, капитан, все в полном порядке. В доме никого
не осталось. Вы можете подниматься.

— Преступный поджог?

— Нет: электроутюг с испорченным термостатом.

Через несколько минут все здание рушится в грохоте
взрыва. (Как известно, в Нью-Йорке, когда здание ох-
вачено пламенем, и пожарные не могут затушить его из
своих шлангов, чтобы не дать огню переброситься на
соседние дома, предпочитают немедленно разрушить
горящее строение при помощи мощного заряда дина-
мита, который в одну секунду достигает большего, не-
жели могут сделать тысячи тонн воды; этот метод был
с успехом опробован при тушении нефтяных скважин).
Затем мне оставалось лишь сесть в метро, чтобы вер-
нуться к себе домой.

Бен Саид, который также безмолвно слушает голоса
сирен и грохот завершающего взрыва, на мгновение вы-
ходит из состояния немоты, пробормотав что-то “о чу-
довищной халатности властей”. Поскольку он никогда
не улыбается, то нельзя было сказать наверняка, шутит
он или нет. Затем он уходит пешком по направлению к
парку и почти сразу исчезает в темноте. Когда же я сам
вернулся домой...

— Ваша юная сестра могла бы засвидетельствовать
точный час вашего возвращения?

— Разумеется, нет, потому что не имеет наручных ча-
сов, и нигде в доме нет настенных, так что получить
сведения такого рода ей неоткуда. Вы знаете, что в этом
здании отключена телефонная связь, поскольку его со-
бираются сносить: таким образом, Лора не может узнать
время даже по телефону, набрав номер автоответчика с
определителем часов, минут и секунд. Она пребывает в
полном неведении вследствие решения, принятого мной
совместно с доктором: как я уже сказал, всякий намек
на ход времени усугубляет состояние нервной тревоги,
а потому ее приходится от этого ограждать. Безусловно,
избранная нами система имеет свои неудобства — на-
пример, ей все время кажется, будто я опаздываю; а если
работа в конторе или в городе действительно несколько
затягивается, у нее возникает впечатление гораздо боль-
шего, чем в действительности, опоздания. Вот и в этот
вечер я вижу, что она стоит в ожидании на пороге биб-
лиотеки на первом этаже, держа в руках открытую книгу,
как если бы только что прекратила читать, услышав, как
мой ключ поворачивается в замке входной двери; я знаю,
что в реальности она стоит здесь по меньшей мере час,
подстерегая мое возвращение. Ее фигура в дверном про...

— Что за книга у нее в руке?

— Очевидно, полицейский роман: других в доме нет,
да и вообще книг немного, так что она постоянно их пе-
речитывает. Стены этой большой комнаты на первом
этаже сверху донизу покрыты полками; но все или поч-
ти все пусты; мы продолжаем называть ее библиотекой
по причине ее изначального предназначения. Не обо-
рачиваясь, я тут же замечаю, глядя в зеркало, висящее
над мраморным столиком, куда я каждый вечер кладу
ключи по возвращении домой, что книга, прижатая к
платью Лоры на высоте промежности и заложенная ука-
зательным пальцем, чтобы не потерять страницу, про-
исходит не из нашего жалкого собрания. Обложка, чьи
яркие и одновременно безжизненные краски вполне со-
ответствуют жанровой традиции, совершенно мне не-
знакома, хотя все наши книги я знаю, можно сказать,
наизусть, поскольку встречаю их почти повсюду: они
валяются на столах и стульях, равно как и на полу, что
всегда наводило меня на мысль, будто Лора читает их
одновременно, перемешивая, таким образом, все хит-
роумные переплетения сюжета, искусно выстроенного
автором, и изменяя, вследствие этого, ход событий в
каждом томе по собственному разумению. Сверх того,
она чуть не по сто раз на дню перепрыгивает с одного
места на другое, много раз перечитывая отрывки, лишен-
ные видимого интереса, и оставляя без всякого внима-
ния главы, содержащие ядро расследования и опреде-
ляющие тем самым значение всей интриги; усугубляется
же это тем, что скверно склеенные книжонки не выдер-
живают подобного обращения: за долгие месяцы они
утеряли где половинку листа, где целую страницу, а в
некоторых не хватает даже целой тетради.

Но если новый (не с точки зрения внешнего вида,
ибо по состоянию своему ничем не отличается от ос-
тальных) томик оказался в нашей библиотечке, это оз-
начает, что здесь кто-то побывал во время моего отсут-
ствия. Сама Лора никак не могла выйти, потому что для
вящей надежности я всегда запираю ее на ключ. Зато
посторонний вполне способен использовать отмычку
или полный набор инструментов, наподобие тех, что
имеются у каждого квартирного вора или даже заказать
новый ключ у слесаря, уверив того, что ему нужно вой-
ти в собственный дом и что он потерял свою связку се-
годня ночью, отбиваясь от трех хулиганов в пустом ва-
гоне метрополитена.

Итак, под удивленным взглядом человека в фетровой
шляпе, по-прежнему стоящего на посту за углом здания
напротив и слегка отступившего назад, чтобы следить
за неожиданной сценой, не привлекая к себе внимания
и вновь сунувшего машинальным жестом руки в черных
перчатках в глубокие карманы плаща, сверкающего от
дождя, появляется слесарь и непринужденно устраива-
ется со своими инструментами на верхней ступеньке у
самого порога, предварительно заглянув в маленькую
записную книжку с обтрепанной обложкой, дабы удо-
стовериться что номер дома соответствует цифре, на-
званной клиентом, который не смог проводить вызван-
ного им мастера до места, поскольку решил уладить еще
одно срочное дело за те два часа, что заняла бы опера-
ция по изготовлению ключа — сообщить в ближайший
полицейский комиссариат о нападении, жертвой кото-
рого он стал сегодня на рассвете.

Слесаря — старого, лысого и близорукого человеч-
ка — кажется, совсем не беспокоят мелкие капли, кото-
рые продолжают, хотя ливень уже закончился, падать
ему на плечи и на блестящее темя. Он осторожно встав-
ляет в скважину замка металлическую трубку, а затем
начинает тихонько поворачивать ее, внимательно вслу-
шиваясь, так что ухо почти касается двери, в еле слыш-
ные шорохи и щелчки, порожденные соприкосновени-
ем с зазубринами, чтобы определить их скрытые от глаз
особенности. В самом деле, клиент, как почти всегда
бывает в подобных обстоятельствах, не сумел описать,
даже приблизительно, форму и расположение бородок
утерянного ключа.

Теперь слесарь прикладывается к небольшому отвер-
стию глазом; потом вновь начинает вводить туда другие
трубки, которые тщательно подбирает в своем ящике
для инструментов. Его, конечно, что-то беспокоит, ибо
он опять заглядывает в скважину, пытаясь подсветить
себе карманным электрическим фонариком удлиненной
цилиндрической формы, чей светящийся округлый ко-
нец почти целиком закрывает таинственное и непонят-
ное отверстие.

Однако, для осуществления задуманного, лампе сле-
довало бы находиться на месте глаза, а это невозможно,
поскольку в таком случае некому было бы и смотреть;
поэтому слесарь вскоре отказывается от этого способа
и вторично приникает к дыре, не прибегая более к ис-
кусственному источнику света. Тогда ему удается раз-
глядеть, что с противоположной стороны отверстие ни-
чем не загорожено и что в комнате, закрытой на ключ,
горит лампочка - обстоятельство явно ненормальное,
так как дом считается нежилым. И не лучше было бы в
таком случае позвонить в дверь, чтобы — когда ее откро-
ют - вынуть замок и без всяких проблем подобрать к
нему подходящий ключ.
Однако логичные размышления лысого человека на этом
прерываются, ибо он приходит в необычайное возбуж-
дение от зрелища, представшего по ту сторону двери,
отчего не может продолжить анализ ситуации и послед-
ствий, из нее проистекающих... На полу лежит молодая
девушка, крепко связанная по рукам и ногам, с кляпом
во рту. Судя по смуглой коже и пышной шевелюре из
длинных, шелковистых, блестящих волос синевато-чер-
ного оттенка, это, должно быть, метиска со значитель-
ной примесью индейской крови. Лицо с правильными
чертами кажется красивым, насколько позволяет об этом
судить кляп из белого шелка (платок, концы которого
завязаны на затылке), растянувший углы рта и исказив-
ший его. Руки связаны за спиной, и их почти не видно
при этом положении тела. Лодыжки, положенные крест
накрест друг на друга, стянуты толстой веревкой, кото-
рая потом несколько раз оборачивается вокруг слегка
подогнутых длинных ног, врезается затем в бедра и жи-
вот, а выше вдавливает руку в бок несколькими перекру-
ченными витками, болезненно впившись в тело, о чем
свидетельствуют покрасневшие впадины и складки на
самых уязвимых местах: груди, талии и бедрах.

Со всей очевидностью, здесь происходила борьба, во
всяком случае, девушка, должно быть, отчаянно сопро-
тивлялась своему пленению, поскольку ее ярко-красное
платье скомкано и измято, но теперь также прихвачено
путами. Юбка, правда, довольно короткая сама по себе,
с одной стороны задралась выше промежности, обнажив
большой участок кожи над кружевным чулком, корсаж
же разодран сверху донизу, так что округлое плечо за-
лито резким светом высокой лампы с китайским абажу-
ром, стоящей на расположенном совсем рядом столе.

Именно к этому столу, изогнувшись, насколько по-
зволяют веревки, пленница обращает взор широко рас-
крытых от страха глаз; впрочем, это может быть вызвано
тем, что она лежит вполоборота. Создается впечатление,
будто она пытается приподняться на локте, но без осо-
бого успеха, поскольку путы не дают ей даже шевель-
нуть рукой. Рядом на полу, в непосредственной близо-
сти от обнаженного плеча, застыл некий черный пред-
мет неопределенной формы, похожий больше всего на
дамскую перчатку маленького размера, обрезанную по
основание ладони, со смятыми и растопыренными паль-
цами. Как уже было сказано, черноволосая девушка не
обращает никакого внимания на это темное пятно, по-
скольку ее испуганный напряженный взгляд устремлен
в диаметрально противоположном направлении: она не-
отрывно следит за выверенными движениями второго
персонажа, находящегося в кадре.

Ибо за столом сидит человек в белом халате, с суро-
вым лицом и седыми волосами, в очках со стальной оп-
равой. И в облике его, и в позе есть нечто шаблонное,
безличное, проникнутое чисто условными жестокостью
и равнодушием; впрочем, подобное впечатление могло
возникнуть от того, что он слишком поглощен своим за-
нятием. В самом деле, в данный момент он набирает при
ярком свете лампы, отбрасывающей желтое конусовид-
ное пятно на его руки, некую жидкость (наркотический
или снотворный препарат, возбуждающую сыворотку, яд
замедленного или молниеносного действия) в шприц
для подкожных инъекций, чей цилиндрический корпус
с нанесенными на нем делениями и нацеленной вверх
тонкой полой иглой держит левой рукой, тогда как боль-
шим и указательным пальцами правой медленно под-
талкивает вперед круглый стеклянный поршень. Из-под
очков, искрящихся красивыми бликами, он наблюдает
за уровнем жидкости с неослабным вниманием, из чего
следует заключить, что правильная дозировка требует
большой точности.

Ничто на картинке не позволяет определить харак-
тер, равно как и возможное действие бесцветной жид-
кой субстанции, которая вызвала такой ужас у молодой
пленницы, что к ней пришлось применить подобные
насильственные меры. Смысл эпизода совершенно теря-
ется и вследствие того, что у книги отсутствует назва-
ние, поскольку та часть обложки, где оно должно было
фигурировать, оторвана наискось — случайно или же с
определенной целью.

Я спрашиваю Лору, откуда взялась эта книга.

— Нашла здесь, — отвечает она, сделав неопределен-
ный жест по направлению к пустым полкам за своей
спиной.

И смотрит немигающим, неподвижным, отсутствую-
щим взглядом.

— Странно, — говорю я, — никогда ее раньше не видел...

— Она лежала плашмя, в углу, на самом верху.

— Вот как... А почему вы решили заглянуть туда?

— Это получилось само собой.

- Но вы же не могли забраться туда без лестницы?

— Лестница не нужна. Я перелезала с полки на полку.

Разумеется, она лжет. Я с трудом представляю себе не-
правдоподобную картину этого несуразного восхождения.

Впрочем, несмотря ни на что, это может быть и прав-
дой. Когда я начинаю сбиваться на допрос, у нее всегда
появляется эта манера говорить очень медленно, четко
и как бы издалека, словно она отвечает во сне или ей
подсказывает нужные слова некий голос, ни для кого,
кроме нее, неразличимый. В то же самое время тон этот
не допускает никаких возражений: чувствуется, что все
утверждения свои она воспринимает как нечто самооче-
видное, словно излагает единственное решение уравнения,
о котором только что прочла в учебнике математики.

Я в свою очередь целиком погружаюсь в книгу, де-
лая вид, будто меня заинтересовали приключения героев.
Кажется, прекрасную метиску с кричащей обложки зо-
вут Сара. Ей доверено три ужасающих секрета, тесно
связанных между собою, и она поклялась никому их не
раскрывать, поскольку одновременное их обнаружение
неизбежно должно привести к непоправимой катаст-
рофе как для нее лично, так и для всего мира. Она на-
столько страшится ненароком выдать хоть часть своей
истории, которая превращается, в конечном счете, в на-
вязчивую идею изнемогающего под этой тяжестью рассуд-
ка, что живет взаперти в собственном доме, куда прихо-
дит каждый вечер лишь один семейный доктор, взявший
на себя заботу о ней после драматического исчезновения
ее родных. Но она ничего не рассказывает и этому добро-
душному старику, которому весьма огорчительно видеть,
что столь красивая девушка обрекла себя на полное за-
творничество. Итак, он принимает решение пригласить,
не спрашивая разрешения у своей подопечной, психо-
аналитика без диплома — некоего доктора Моргана — и
тот пытается на свой манер раскрыть прошлое пациент-
ки, чтобы выявить причину непонятной тревоги, явст-
венно ощутимой во всем ее поведении.

Несомненно, именно он представлен в облике чело-
века в белом халате, а шприц в таком случае содержит
эликсир истины, который - отчаявшись добиться ус-
пеха другими средствами — он готовится вколоть ей в
верхнюю часть бедра, обнажив нежную плоть посредст-
вом веревок, наложенных прямо поверх платья. А ужас
Сары в таком случае исходит от уверенности, укоренив-
шейся в больном мозгу, что язык помимо воли выгово-
рит запретную тайну, давно обжигающую ей губы. Вне-
запно меня неприятно поражает одна деталь: в книге
мимоходом говорится, что у главной героини голубые
глаза - но это совершенно не соотносится с цветом как
кожи, так и волос девушки, изображенной художником
на обложке.

Однако еще больше тревожит меня сейчас то обсто-
ятельство, что темный предмет загадочных очертаний,
напоминающий чернильное пятно на грубо раскрашен-
ной картинке, оказывается вовсе не дамской перчаткой,
как показалось мне вначале, а огромным пауком с мох-
натыми лапками, ползущим к оголенному плечу и шее
пленницы. Является ли это насекомое равноправным
участником опыта или же играет особую роль, посколь-
ку никто еще не заметил его присутствия? (Уточняю:
никто, кроме меня: Сара же и доктор Марган пребы-
вают в неведении, ибо я, быстро пролистав книгу, об-
наружил, что из их трех секретов, хранимых героиней,
один известен читателю, второй — рассказчику, а тре-
тий — одному лишь автору книги). Анализируя все эти
разнообразные предположения, я параллельно силюсь
представить себе - без особого успеха — восхождение по
библиотечным полкам, совершенное Лорой, как она ут-
верждает, без какой бы то ни было цели; эта картина ка-
жется мне все более и более невозможной в своей аб-
сурдности, разве что девочку напугали гигантский паук
или крыса: при звуке разбитого стекла в одном из окон
в конце коридора она в панике скорее всего бросилась
бы прятаться в шкаф или даже в туалет, но ни за что не
стала бы карабкаться по библиотечным полкам...

В тот момент, когда я наудачу перелистываю книгу,
надеясь найти страницу, соответствующую картинке на
обложке, дабы оценить все обстоятельства, сопутствую-
щие уколу и прояснить вопрос с соучастием или, напро-
тив, враждебным вмешательством паука, влекущим за
собой искажение заданной программы, мне попадается
место, где рассказчик, переодетый полицейским, втор-
гается в квартиру молодой рыжей женщины, называю-
щей себя Джоан.

Мужчина, остановившись в нескольких шагах от
своей жертвы, с интересом рассматривает ее тело, пол-
ностью обнаженное, если не считать - как уже было
сказано - туфель из зеленой кожи, черных чулок с кру-
жевными розовыми подвязками и маленького золотого
крестика... Однако здесь меня настигает угрызение со-
вести: раз данный текст кажется мне знакомым до мель-
чайших деталей (а не только в общих чертах, ибо это
ничего бы не доказывало, поскольку аналогичные си-
туации встречаются в большинстве романов, что про-
даются в дешевых книжных магазинах на Таймс-Сквер),
это непреложно означает, что я держал в руках саму кни-
гу, хотя и забыл, как выглядит обложка. Следовательно,
незачем мучить Лору по поводу этого якобы недавнего
приобретения. И я в очередной раз говорю себе, что она
ведет здесь нездоровый и тягостный образ жизни, в ко-
торой нет развлечений, нет неожиданных поворотов,
нет никакого будущего.

Уже давно она утеряла всякую реальную связь с внеш-
ним миром: с ним ее соединяют отныне лишь поддель-
ные нити (это не относится, конечно, к обрывкам вос-
поминаний, самые жуткие из которых мне, надеюсь,
удалось вытравить из ее памяти), возникающие, глав-
ным образом, из жалкого набора книг в библиотеке, из
моих рассказов о повседневной жизни города, откуда я
тщательно изымаю любое упоминание об операциях спе-
цифического характера, наконец, из наблюдений в
определенные часы и с соблюдением всех мер предос-
торожности — иными словами, лишь слегка раздвигая
занавески комнаты - за школьным двором во время пе-
ремен, где под защитой металлических решеток высо-
той по меньшей мере в шесть метров черные девочки иг-
рают, подобно всем детям, в таинственные и жестокие
игры, имитирующие деяния взрослых.

Мне также следовало бы приложить больше усилий,
чтобы развлечь свою маленькую пленницу, раз уж я при-
нял решение спрятать ее (на какой срок?) у себя, огра-
див тем самым от неизбежного приговора и всего, что
должно за ним последовать. Мало того, что Лора слиш-
ком скучает - в мое отсутствие она рискует совершить
какую-нибудь чудовищную ошибку, которая погубит
нас обоих. Но что же можно придумать? В любом слу-
чае, нужно раздобыть ей новую порцию полицейской
литературы; выбор не представит никаких затруднений,
поскольку этими книжонками, чьи обложки играют
столь важную роль в пробуждении интереса у читателя,
забиты все витрины специализированных магазинов.
Я мог бы также приносить ей конфеты, эротические фо-
тороманы, духи, журналы мод, комиксы, сигареты с ма-
рихуаной и - не исключено - установить телеприемник:
цветные репортажи, вероятно, помогут чуть изменить
атмосферу этого на три четверти необитаемого дома, ко-
торый для нее стал тюрьмой; хотя бы в слабой мере они
восполнят ущерб от преждевременно оборвавшихся за-
нятий, поскольку девочка сумеет несколько расширить
свой кругозор благодаря документальным фильмам об
Африке или Дальнем Востоке.

Однако проблема с подругами по играм, увы, оста-
ется неразрешимой; впрочем, их можно было бы подоб-
рать из числа молодых женщин - соответственно, они
будут часто меняться - фигурирующих в списках на
ликвидацию: нужно лишь, заманив их сюда под ка-
ким-нибудь предлогом, дать Лоре вдоволь наиграться
с ними, держа под рукой все необходимое для умерщв-
ления — здесь или в другом месте — не позволяя жерт-
вам вступать в контакт с кем бы то ни было, будь то чле-
ны организации или нет. Если казни будут совершаться
в нашем доме, Лора вполне могла бы приохотиться к
ним, хотя бы в качестве зрительницы.

Я только что отметил для самого себя, что при слу-
чае следует вернуться к другому важному вопросу: хо-
телось бы дать более точное описание ее манеры выра-
жаться, когда я спрашиваю о чем-нибудь или когда она
рассказывает вечером, после моего возвращения домой,
как провела день. В словах ее никогда нельзя обнару-
жить внятный смысл: несмотря на очевидное ее стара-
ние, они похожи на обрывки, ничем более не связанные
между собой, что заставляет предположить наличие не-
коей законченной истории, существующей где-то, но
только не в ее голове; и над этими отрывистыми фра-
зами, кое-как сведенными вместе, всегда витает ощуще-
ние близкой, загадочной и вместе с тем неотвратимой
катастрофы, которая уничтожит сложившийся хрупкий
порядок.

Я же, устав все рассчитывать и предугадывать, в конце
концов также начинаю ждать, что некое непостижимое
еще событие в одно мгновение взорвет весь наш мир. И я
возвращаюсь, вечер за вечером, к себе домой: кладу ключи
на мраморный столик в вестибюле и медленно преодо-
леваю ступеньку за ступенькой, волоча ноги под грузом
накопившейся усталости. И напряженно прислушиваюсь,
не донесется ли еще какой-нибудь звук из ее комнаты.
И если бы мне пришлось оправдываться в нарушении
полученных приказов, ссылаясь на страсть, оказавшуюся
сильнее меня, то я оказался бы в затруднительном по-
ложении, ибо с полной искренностью не смог бы утвер-
ждать, принесло ли мне это незаконное обладание боль-
ше удовольствий, нежели тревог. Но все сожаления и
возвраты вспять уже ничего не могут изменить, ибо в
это самое время начатое мною повествование продол-
жается в районе Гарлема, в слишком натопленной квар-
тире на Сто двадцать третьей улице, где лже-полицей-
ский в форме объявляет Джоан, что она приговорена к
смерти параллельным трибуналом специальной юрис-
дикции и что, согласно установленным правилам, будет
сначала подвергнута длительной пытке, дабы получить
полное признание вины и все подробности, имеющие
отношение к заговору. Впрочем, добавляет он, ему не
терпится приступить к этому ответственному делу не
только по приказу, но и по влечению души, ибо его, не-
сомненно, ждет большое удовольствие, ведь военные са-
поги и форменная рубаха вовсе не означают отсутствия
человеческих чувств. И, разумеется, время не будет по-
трачено даром, даже в том весьма вероятном случае, ес-
ли она сумеет рассказать лишь то, что уже известно ор-
ганам правосудия.

Судя по всему, полицейский рассматривает свое по-
следнее заявление как изысканный комплимент безу-
пречной красоте жертвы, ибо сопровождает его легким
наклоном головы и торса - в несколько угловатой, но
вполне светской манере. Не в силах оценить этот знак
внимания при подобных обстоятельствах, молодая жен-
щина, чьи руки по-прежнему подняты над рыжими во-
лосами, рассыпанными по плечам в очаровательном
(или вызывающем) беспорядке, отступает к стеклянной
перегородке, и в ее непомерно расширенных зеленых
глазах ясно читается испуг (или дикий страх, или це-
пенящий ужас, и т.д.).

- Вижу, вы уже приготовили некоторые инструмен-
ты, - говорит он с тонкой улыбкой, не сводя автомат-
ного дула с живота осужденной и одновременно указы-
вая кивком на гладильный стол, где сверкают ножницы
с остро заточенными лезвиями и уже начинает дымиться
электрический утюг на шелковом платье.

Он думает при этом, что стол также может приго-
диться, поскольку у него очень удобная удлиненная
форма, а металлические ножки, разведенные в стороны,
придают ему большую устойчивость; на них, впрочем
надеты небольшие кожаные ремешки, которые, кажет-
ся, и предусмотрены для того, чтобы закрепить в непод-
вижном положении конечности. Полицейский даже
спрашивает себя, могут ли они иметь еще какое-нибудь
предназначение. Чуть не задав этот вопрос жертве, он
забывает о нем, как только вновь обращает взор на об-
наженное тело.

- Мы начнем с изнасилования, - произносит он. —
Разумеется, я буду насиловать вас многократно в ходе
допроса, в соответствии с нашими инструкциями, но
мне хочется совершить первое соитие, не связывая вас.
Этот телевизионный репортаж немного возбудил меня,
хотя люди нашей профессии, можете мне поверить, и
не такое видывали. Я заметил, когда стоял на балконе,
что вам также понравились кульминационная сцена;
следовательно, вы способны, хотя бы поначалу, с инте-
ресом воспринять то, что вам предстоит, и я рад за вас.
(Ведь для меня, как вы понимаете, не слишком важно,
получает ли удовольствие партнер, и я не возвожу это
обстоятельство в фетиш). Итак, ложитесь вот сюда, на
диван.

Нет, не так, колени подгибать не нужно. Вот теперь
хорошо: повернувшись к стене. Обопритесь на запястья.
Голову запрокиньте: это гораздо красивее. Покачайте
немного бедрами. Ляжки раздвинуть шире! И прогни-
тесь как можно сильнее. Вот так! Верно говорят, что у
вас превосходное сложение; кожа очень гладкая и на
вид, и на ощупь, а пахнет от вас просто замечательно.
Впрочем, все это фигурирует в рапорте. Ну, милая шлюш-
ка, приступим? Чиниться незачем: не забывайте, что это
всего лишь отсрочка, о сладости которой вы вскоре бу-
дете вспоминать с сожалением, хотя вас, кажется, шо-
кируют мои легкие прикосновения и вы находите свою
позу несколько неудобной.

Вот. Уже лучше. Теперь если не возражаете мы мо-
жем приступить к предварительному допросу. Когда вы
все расскажете, начнутся пытки, чтобы проверить, правду
вы сказали или нет. Не заставляя вас менять позу и не
связывая, можно будет для начала из чисто эстетиче-
ских соображений пустить немного крови на ваши бе-
лые ягодицы. Затем, когда мы займемся лицевой сто-
роной (то есть, главным образом, сосками, лобком и,
разумеется, влагалищем), предпочтительнее будет креп-
ко привязать вас к столу. Я надеюсь, что к тому време-
ни вы исчерпаете запас интересных сюжетов, посколь-
ку мне придется включить телевизор на максимальную
громкость с целью заглушить ваши крики, так что от-
ветов ваших я уже не услышу.

Ах да, я забыл: в промежутке между двумя частями
нашей программы вы приготовите мне выпивку и че-
го-нибудь перекусить: например, яичницу с ветчиной.
Во время антракта вы проявите ко мне чрезвычайное
внимание и предупредительность. Вы даже будете под-
держивать светскую беседу за последней в жизни сига-
ретой: в ваших интересах продлить как можно дольше
эту паузу. Затем, невзирая на то, удастся вам или нет
добавить нечто новое под влиянием боли, я продолжу
пытку вплоть до наступления смерти, как указано в ва-
шем приговоре. Возражать бесполезно, и не стоит пла-
кать: мольбы ягненка, говорит китайская пословица,
лишь возбуждают тигра. Итак, вас зовут Джоан Робесон.
Отвечайте, так будет лучше для вас: пока вы можете го-
ворить, муки будут вполне терпимыми. Ваша фамилия
Робесон?

-Да.

-Имя?

— Джоан.

— Инициалы?

-ДР.

— Возраст?

— Двадцать один год.

- Род занятий?

— Студентка.

- Что изучаете?

— Историю религий.

— Имеете ли другие дипломы?

- Да, два.

- Какие?

- По политической философии. И эстетике престу-
пления.

— На какие средства живете?

— Я подрабатываю.

— Чем именно?

— Проституцией.

— Категория?

- Люкс.

- Работаете самостоятельно или в интересах фирмы?

— В интересах фирмы.

— Какой именно? Вам следует отвечать с большей
живостью и охотой, чтобы не заставлять меня вытяги-
вать из вас каждое слово. Помните о моих словах! И
еще: старайтесь сохранить эту позу. Итак, в интересах
фирмы...

- Джонсон лимитед. Простите меня.

— Очень хорошо. Но не вертитесь так, прошу вас.
Вы довольны?

— Но... Чем именно?
- Разумеется, фирмой Джонсон!

— Да. Они соблюдают договор.

— Сколько вы получаете?

— От восьмидесяти до тысячи долларов за вечер.
Фирма берет себе пятьдесят процентов.

- Вероятно, у вас есть возможность утаивать часть
доходов?

- Нет, я этого не делаю. Я играю честно. И в любом
случае меня можно проверить по платежным карточкам.
У нас очень жесткий контроль. Сейчас почти все авто-
матизировано: клиенты обычно оставляют чеки, поме-
ченные таймером.

— Вероятно, это довольно сложно, учитывая разно-
образие запросов и соответствующих тарифов?

— У нас есть перфорированные карточки со шкалой
расчетов, которые вводятся в электронную машину.

— Вы уверены, что никогда не мошенничали?

— Клянусь, что нет.

— Хорошо. Мы вскоре увидим, не заставят ли вас пе-
ременить свое мнение тонкие кусачки из уставного на-
бора инструментов или длинные иглы, прокаленные на
огне. У вас, конечно, имеется газовая плита?

- Да, на кухне. Вопрос о моих гонорарах имеет та-
кое важное значение?

— Значения не имеет ни один вопрос. Это просто
дело принципа. Вы знаете наш девиз: “Истина — моя
единственная страсть”. Эти слова выгравированы у ме-
ня на бляхе.

— Но ведь слишком мучительная пытка может, на-
против, принудить ко лжи?

— Это случается довольно часто; можно сказать, все-
гда, если работать достаточно долго.

- Значит, вы не достигаете поставленной цели и
только получаете удовольствие?

— Нет. Не пытайтесь сбить меня с толку этими псев-
до-логическими аргументами. Вы, конечно, надеетесь,
таким образом, избежать ожидающей вас судьбы. Подоб-
ные случаи предусмотрены, и с вашей стороны было
глупо не подумать об этом. Предположим, вы сначала
утверждаете одно, а затем нечто прямо противополож-
ное: совокупность обоих ответов наверняка содержит
истину, которую нужно только вычленить. Обладая та-
кой уверенностью, остается предоставить математиче-
ские расчеты электронной машине, куда будут помеще-
ны ваши показания. Кстати, именно по этой причине
рекомендуется продолжать пытку как можно дольше: в
конечном счете, каждое утверждение сопровождается
тогда соответствующим отрицанием, что позволяет по-
лучить убедительный результат в ходе математического
анализа. Вы поняли? Очень хорошо. Вернемся к Джон-
сон лимитед. Пятьдесят процентов, это слишком много.
Возможно, вы предпочли бы работать на полицию?

— В той же сфере?

— Естественно. Судя по всему, у вас большие способ-
ности. Едва я начал оглаживать вас, как промежность
увлажнилась.

— Наверное, это из-за фильма, где девушек насажи-
вали на кол, или же от страха, или при виде полицей-
ской формы. Что касается перемены места, я должна
предупреждать об этом заранее. Кроме того, все зави-
сит от предложенных вами условий.

— Мы можем без помех обсудить это во время пау-
зы. Прежде всего, вам будет сохранена жизнь, что уже
немало; но только после двух-трех часов пытки, поло-
женных по инструкции: вы сможете хорошенько обду-
мать мое предложение, и я тоже не останусь в накладе.
А пока расскажите мне о Бен Саиде.

— Вы с ним знакомы?

— Его имя несколько раз упоминается в рапорте.

— По моему мнению, это довольно жалкий тип.

— Чем он занимается в организации?

— Работает связным. Он всего лишь араб, как вам из-
вестно, но у нас не обращают внимания на цвет кожи.

— Вы сами еврейка?
- Вовсе нет: я негритянка из Пуэрто-Рико.

- Поздравляю вас, никогда бы не подумал. Итак,
этот Бен Саид?

— Шеф приметил его во время стычки с конной по-
лицией. Такому субъекту, как он, разумеется, не стоит
тратить время в мероприятиях подобного рода; он ведь
очень образованный: говорит на двадцати трех языках,
включая гэльский и африкаанс.

— Но не на английском?

— Вы правы. Американскому революционеру совсем
не обязательно знать этот диалект. Во всяком случае, на-
шей организации вполне хватает испанского... Сейчас
вы делаете мне очень больно.

— Да. Это специально. В чем конкретно состоит его
роль?

— Он связной. Я уже ответила на этот вопрос.

- Почему вы назвали его жалким типом?

— Ну, было множество всяких мелочей. Однажды его
послали наблюдать за домом в районе Гринвича, где
происходят странные вещи, хотя в принципе все это
здание охраняется одним из наших агентов. Бен Саид
явился туда в очень приметном облачении частного де-
тектива, в резиновой маске, которая плохо села на ли-
цо, в черных очках, чтобы прикрывать глаза. Полный
классический набор: мягкая шляпа, надвинутая на лоб,
непромокаемый реглан с поднятым воротником и прочее.
Вырядившись таким образом, он встал на тротуаре на-
против, просто выставив себя напоказ...

— Хорошо. Этот момент уже фигурирует в досье. Но
один пункт вызывает у меня сомнение — является ли оз-
наченный человек действительно Бен Саидом. Можете
ли вы привести какой-нибудь другой пример?

— Да нет же, это именно он! Вам нужно только при-
смотреться внимательнее, когда вы вернетесь сегодня
вечером к себе домой. Под маской у него все так же нер-
вически дергается левая щека, а на самой резине образова-
лась продольная ложбинка между скулой и крылом носа.
Поэтому ему постоянно хочется натянуть нижний край,
чтобы складка разгладилась; но он боится, как бы не
выдать себя этим жестом, а потому все время держит
руки в карманах, отчего становится до смешного похож
на шпика. Только что, перед тем как мы начали загру-
жать Быоик сигаретами, я приняла его издали за поли-
цейского в штатском и чуть было не проехала мимо,
вместо того чтобы остановить машину в условленном
месте: я была убеждена, что наша затея провалилась.
Лишь в самый последний момент, проезжая на малой
скорости вдоль кромки тротуара, словно намереваясь
подцепить клиента, я узнала Бен Саида. Выходя из ма-
шины, я немножко подшутила над ним, и он надулся,
так что слова из него нельзя было вытянуть во время ра-
боты, как вы помните...

— Я просил вас привести другой пример в подтвер-
ждение мнения, сложившегося у вас об этом человеке,
а не рассказывать глупые истории, имеющие отноше-
ние только к вам и достойные какой-нибудь продавщи-
цы универмага или машинистки на почасовой оплате.

— Нет, нет, не надо, не делайте так. Это слишком
больно. Простите меня. Вот увидите: я буду очень мила.
Я сделаю все, что вы хотите. Я не стану говорить о та-
ких вещах, раз они вас раздражают.

— Не вертитесь или я немедленно свяжу вас. И по-
старайтесь выдумать нечто более существенное и зна-
чительное.

— Да. Умоляю вас. Сейчас. Вот: вагон метро и сцена
с троицей в черных куртках. Поздно ночью Бен Саид
сидит в пустом вагоне, который на полной скорости
мчится без остановок к одному из отдаленных районов -
кажется, Бруклину. В этот час здесь всегда много хули-
ганов, переходящих через тамбуры по всему составу с
целью устроить какое-нибудь бесчинство. Я сама не-
сколько раз подвергалась изнасилованию на этой ли-
нии, когда возвращалась с работы. Это довольно непри-
ятно, потому что в случае отказа они связывают руки за
спиной и, поочередно овладев вами, подвешивают к ба-
гажной полке или сбрасывают через окно на пути, ино-
гда продолжая удерживать вас на веревке, в то время как
поезд продолжает путь, а машинист ничего не замеча-
ет, из-за чего срывается одежда, тело ужасным образом
уродуется, кости ломаются, кожа сдирается с лица, и в
результате на конечной остановке личность погибшей
невозможно опознать. Несколько моих подруг умерли
такой смертью. Однако, если уступаешь им доброволь-
но, чтобы избежать подобной участи, то рискуешь всту-
пить в конфликт с профсоюзом по поводу незаконных
профессиональных услуг во внерабочее время. Штраф
столь велик, что расплачиваться приходится до конца
жизни; не говорю уж о том, что можно столкнуться с
агентом-провокатором: это случилось с одной коллегой
из нашей конторы... Нет, пожалуйста, не надо. Мне ка-
залось, что вам понравится это отступление от темы.
Я возвращаюсь теперь к Бен Саиду. Он сидит в углу, по
ходу движения, в голове вагона, и из-за скрежета, всегда
производимого этими поездами-экспрессами, не слы-
шит, что с другой стороны в тамбур вышли трое моло-
дых хищников, которые совещаются теперь за его спи-
ной, как лучше приступить к делу. Это подростки: на
вид им не больше пятнадцати лет, и все они примерно
одного роста. Но если присмотреться, можно заметить
среди них девочку, хотя ее костюм — брюки и черная ко-
жаная куртка — ничем не отличается от одежды двух
других. Это хрупкая, но уже хорошо сформировавшаяся
девушка-подросток, с изящной фигуркой и светлыми,
коротко остриженными волосами. Сразу видно, что ве-
щи ее не серийного производства и, по всей вероятно-
сти, дорогие: их отличает элегантный стиль, а сделаны
они из мягкого и гибкого материала без чрезмерного
блеска. Брюки, также из черной кожи, снабжены за-
стежкой-молнией, равно как и куртка, раскрытая до
ложбинки между грудями. В этих подземельях метропо-
литена так жарко, что молодежь как правило, не носит
нижнего белья. Да, да, я продолжаю. У юношей, подобно
девушке, светловолосых, лица с правильными чертами;
оба выглядят довольно привлекательно, несмотря на из-
лишне развязную манеру поведения, чрезвычайную не-
брежность в одежде, сигарету, повисшую в углу рта, че-
ресчур длинные волосы и т.п. Один из них особенно
грязен; сверх того, на его джинсах, скорее серых, чем го-
лубых, зияет прореха длиной в десять сантиметров, на
левой штанине, в самом низу, как если бы он зацепился
за колючую проволоку во время вооруженного ограбле-
ния; подошвы ботинок подвязаны шнурками, и их уже
нельзя развязать, потому что оборванные концы завя-
заны узлом. Что до его манеры выражаться, она не сви-
детельствует о больших успехах в учебе.

Впрочем, создается впечатление, что командует здесь
девушка. Она даже носит на левом плече нечто вроде зо-
лотой планки, при первом взгляде напоминающей уз-
кий лейтенантский погон; вблизи становится понятно,
что это прерывная линия из жирных прописных букв,
образующих имя: Лора. У юношей же вышита красной
нитью лишь одна начальная буква имени на правом
кармане куртки, что помогает их различить, поскольку
лицом и фигурой они, если не считать чрезмерной не-
опрятности одного, похожи, как близнецы. У грязного
юнца это буква М, а у его братца — W. Полностью их
имена фигурируют на пластинках, удостоверяющих
личность: они пристегнуты к правому запястью толстой
никелевой цепочкой, однако гравированная поверх-
ность лицевой стороной обращена к коже.

План атаки разработан девушкой: решено отправить
W — как более приличного на вид - в качестве приманки
для одинокого усталого пассажира, чей костюм, одна-
ко, свидетельствует о солидном материальном положе-
нии и, разумеется, о весьма специфических наклонно-
стях (в этот день Бен Саид, сняв непромокаемый плащ,
облачился в пальто из верблюжьей шерсти и фетровую
шляпу с жесткими полями). Тем временем второй юноша
входит вместе с Лорой в соседний вагон — также совер-
шенно пустой. Девушка, полагая, что спутник непре-
менно захочет воспользоваться этим обстоятельством,
решает подбодрить его и, дождавшись более сильного
толчка на повороте, мягко приваливается к мужской —
хотя бы по внешним признакам — груди, обхватив маль-
чика за бедра под предлогом сохранения равновесия.
Для партнера ситуация выглядит тем более заманчивой,
что застежка молнии от резкого движения опускается по
меньшей мере еще на двадцать сантиметров вниз, и
куртка расходится до пупка, чья впадина в форме кро-
шечного цветка угадывается между кожаными краями
с металлическими зубчиками, которые образуют две
стороны тонкого конуса из оголенного тела. Девушка
действует столь непринужденно, рассчитанно и умело,
что движение ее кажется совершенно случайным — ли-
бо, напротив, тщательно отрепетированным и доведен-
ным до автоматизма. Юноша, явно не нуждаясь в про-
странных объяснениях, не дает себе труда разрешить эту
проблему: решительно обхватив своего командира за
талию — разумеется, чтобы поддержать и не дать упасть —
он другой рукой вынимает изо рта сигарету и тянется к
губам девушки, оказавшимся на самой подходящей вы-
соте. Почувствовав, что ему отвечают на поцелуй с жа-
ром, с желанием, со страстью и проч., он роняет оку-
рок на пол и запускает освободившуюся руку за пазуху
партнерши.

Все, кажется, идет замечательно — ибо крошечный
сосок уже поднимается (напрягается, удлиняется, утол-
щается, вытягивается, становится жестким, наливается
семенем, входит в состояние эрекции, набухает и т.п.)
под ласковым поглаживанием трех грязных пальцев, то-
гда как ниже слегка надувшийся треугольник мягкой
черной кожи начинает тереться о грубую ткань испач-
канных штанов — как вдруг девочка, оторвавшись от губ
партнера, резко отступает на шаг назад, благодаря чему
высвобождает одновременно и талию, и грудь, а затем
с размаху бьет по щеке озадаченного юношу, дабы нау-
чить его соблюдать должную субординацию. И тут же,
резким жестом оскорбленной невинности, поднимает
до самой шеи толстое медное кольцо застежки-молнии,
так что куртка герметично закрывается со скрипом раз-
дираемой ткани, или свистом розги, хлестнувшей по об-
наженному телу, или хрипом, рвущимся из горла под
воздействием невыносимой боли, мягким шелестом ра-
ны, раскрывающейся под лезвием ножа, треском вспых-
нувшей спички, внезапным потрескиванием загоревше-
гося кружевного белья или распущенных волос, или
рыжего шелковистого руна в паху — этого вполне дос-
таточно, продолжить можете сами.

Сжав зубы и застыв неподвижно в двух метрах от
лица мальчика, нагнувшегося за потухшим окурком и
вновь сунувшего его себе в рот, Лора с презрительной
гримасой устремляет взор на изменившую форму ши-
ринку тонких, слишком облегающих брюк. Улыбка пре-
восходства, или отвращения, или удовлетворенного
любопытства пробегает по сомкнутым губам и под опу-
щенными длинными ресницами, а затем она произно-
сит, старательно копируя кембриджский выговор: “О,
Марк-Энтони, вы мне противны!” В то же мгновение
оба сообщника заливаются радостным детским смехом;
затем, взявшись за руки и держась на пристойном рас-
стоянии друг от друга, они проходят из одного конца ва-
гона в другой, исполняя танец индейцев племени сиу.

Но секундой позже они вновь застывают друг про-
тив друга в напряженной позе. Юноша, видимо, успел
разжечь свой окурок, потому что от него, как и прежде,
поднимается тонкая, искривленная струйка дыма. Через
какое-то время, даже не отлепив сигарету от угла рта,
он посылает точный круглый плевок в окно, за которым
проносятся пустынные, слабо освещенные перроны от-
даленных от центра станций. Лора, уставившись в пят-
но густой беловатой слюны, начинающей ползти вниз,
замечает по ту сторону стекла бесчисленные, одинаковые,
расположенные на равном расстоянии друг от друга эк-
земпляры гигантской афиши, которая через короткие
интервалы возникает, повторяясь множество раз, на изо-
гнутой стене, покрытой облупившейся белой плиткой:
огромное лицо молодой женщины с черной повязкой на
глазах и полуоткрытым ртом. Насколько позволяет ско-
рость поезда, можно понять, что это превосходная ре-
продукция цветной фотографии в пастельных тонах, чей
рельеф изумительно выделяется на более темном фоне.
Прямо под подбородком, нарисованном очень четко,
прочитывается выведенное скорописью слово, которое
только и поддается идентификации в тексте рекламы,
вероятно, очень лаконичном: “Завтра...” На последней
афише, в самом конце перрона, чья-то искусная рука
добавила, воспроизведя форму и внешний вид букв, но
красным цветом вместо небесно-голубого, напечатанно-
го типографским способом: “Революция”.

Затем вновь начинается туннель без света, и появля-
ется бледное отражение фигуры юноши, которое пере-
мещается параллельно вагону на грубо оштукатуренной
стене, чуть возвышаясь над переплетением трех кабелей.
Однако эта стена, столь близкая, что ее можно было бы
коснуться, высунув руку в полуоткрытое окно вагона,
вдруг начинает удаляться, а потом исчезает: свет от за-
жженных ламп состава не встречает больше никакого
бокового препятствия, словно вагоны без пассажиров
мчатся отныне в абсолютной пустоте ночи. Одновре-
менно резко меняется характер всех звуков: скрежет колес
по рельсам, грохот осей, скрип железных листов словно
бы растворяются в пространстве, утеряв свою прежнюю
агрессивность; однако, отражаясь от более высокого
свода, выдающего, таким образом, незримое свое при-
сутствие на высоте нескольких десятков или более мет-
ров, шум обретает невиданный прежде размах: воспарив
ввысь и усилившись многократным эхом, удесятерив-
шим его мощь, словно при посредстве множества гром-
коговорителей, он подавляет теперь своей рассеянной,
но оглушительной, чудовищной силой, заполняя собой
гигантское подземелье, вагон, уши, наконец, сам череп,
этот последний резонатор, вбирающий молотоподобные
удары и стоны металла в их наиболее концентрирован-
ном виде.

Я же в это самое время, под аккомпанемент визга и
треска содрогающейся под моими стремительными ша-
гами железной конструкции, по-прежнему продолжаю
спускаться по бесконечной головокружительной метал-
лической лестнице. На каждой площадке я на секунду
останавливаюсь, чтобы заглянуть через поручни вниз,
и вижу там отступившую еще дальше встревоженную
безмолвную толпу, возможно, отделенную от меня уже
многими сотнями метров, так что поднятые вверх лица
напоминают теперь море из белых точек.

Тогда я закрываю книгу с разорванной обложкой и
отдаю Лоре, бросив последний взгляд на иллюстрацию,
точный смысл которой мне все еще не ясен; причем, у
меня создается впечатление, что паук заметно прибли-
зился к обнаженному плечу. Но Лора внезапно начинает
рассказывать мне о происшествии, отнявшем, как она
говорит, большую часть ее послеполуденного времени.
Несмотря на странно оживленный и даже веселый тон,
она по-прежнему словно повторяет возникающие неиз-
вестно откуда готовые фразы, значение которых осоз-
нает лишь по мере того, как произносит их. Итак, ей
будто бы послышались какие-то шорохи у входной две-
ри, и она незаметно подобралась к выходу, идя по стенке
коридора: кто-то копался в замке. Вскоре она поняла,
что имеет дело с маньяком, который не собирался от-
крывать дверь, а просто подглядывал в замочную сква-
жину: в самом деле, встав на цыпочки у притолоки и
изогнувшись, чтобы заглянуть в прямоугольное окошко,
защищенное снаружи толстыми спиралями железной
решетки, она увидела лысый череп мужчины, согнувше-
гося в позе соглядатая, тогда как отверстия между завит-
ками литой решетки давали ему прекрасную и гораздо
более удобную возможность разглядеть, что происходит
внутри.

Сначала Лора намеревалась проткнуть ему глаз вя-
зальной спицей, но затем придумала нечто более забав-
ное, воспользовавшись тем самым полицейским рома-
ном, что держит сейчас в руке. Оторвав верхнюю часть
обложки, дабы название и имя автора не нарушали ил-
люзию, она подносит картинку прямо к крошечному от-
верстию, — ровно на такое расстояние, чтобы снаружи
можно было разглядеть действующих лиц, но не края
картона. Подготовившись должным образом, она зажи-
гает свет, нажав на кнопку около двери и продолжая
держать книгу совершенно неподвижно.

Слесарь в силу своей близорукости не замечает, что
персонажи находятся слишком близко и что позы их аб-
солютно безжизненны. Он видит эту сцену в натураль-
ную величину и гораздо дальше, чем на самом деле: ему
кажется, будто она происходит в конце коридора. Не по-
лучившие логического завершения действия врача, все
еще тщательно отмеряющего дозу, оставляют возмож-
ность надежду помочь несчастной жертве, которой со-
бираются вспрыснуть в вену бензин. Соглядатай подос-
пел вовремя. Не давая себе труда всмотреться во все
детали картинки, он со всех ног бросается бежать за
подмогой, оставив ящик с инструментами на ступеньках.

Лже-Бен Саид, стоя за углом дома напротив, в недо-
умении спрашивает себя, чем вызвано столь необычное
поведение и что мог этот человек увидеть в замочную
скважину. Однако в его инструкциях нет и намека на то,
что при подобных обстоятельствах следует оставить на-
блюдательный пост и самому разобраться, в чем дело:
вполне возможно, что это просто ловкий трюк, и пока
он будет тщетно всматриваться, силясь разобрать нечто
несуществующее, из окна будет подан условный знак
сообщнику. Поэтому он ограничивается привычным жес-
том: вынимает из внутреннего кармана маленькую черную
книжку — уголки ее из искусственной кожи настолько
обтрепаны, что видны нитки подкладочной ткани; за-
тем, сняв обе перчатки и сунув их под левую подмыш-
ку, он составляет по следам свежих наблюдений, крат-
кий отчет о случившемся, не забывая указать и точное
время, для чего сверяется с секундной стрелкой своих
наручных часов. От усилий написать исчерпывающий
и одновременно лаконичный рапорт его левая щека два-
жды дергается в нервном тике. Тогда, будучи целиком
поглощен фразой, которая ему не дается, он бессозна-
тельным движением кладет книжечку в карман и тут же,
захватив большим и указательным пальцами дряблую
кожу над и под подбородком, с силой тянет вниз в на-
дежде справиться с мучающим его невольным подерги-
ванием, что, однако, выглядит так, как если бы он пы-
тался натянуть плохо севшую на лицо резиновую маску.

Лора, услышав топот ног испуганного соглядатая,
скатившегося по ступенькам и побежавшего направо по
тротуару, погасила свет и вновь подошла к застеклен-
ному смотровому окошку, чтобы следить за улицей.
Но мужчина в черном плаще уже надел перчатки и за-
сунул руки в карманы, поэтому она оставляет свой на-
блюдательный пост и делает несколько шагов по направ-
лению к лестнице. Даже подобие улыбки не осеняет ее
крепко сжатые губы и глаза, прикрытые длинными рес-
ницами. Проходя мимо мраморного столика, она риту-
альным жестом опускает связку воображаемых ключей
и одновременно поднимает взор к большому зеркалу.
С отсутствующим видом она смотрит пустым невидя-
щим взглядом на уходящий вдаль сине-зеленый кори-
дор, едва освещенный слабыми лучами, идущими из
зарешеченного окошка на входной двери. Довольно
долго простояв в полной неподвижности и безмолвии,
она вполголоса произносит слова “морская капуста”,
возникшие в ее голове неизвестно откуда.

Заметив в то же самое время собственное отражение,
она пытается воспроизвести нервное.подергивание щеки,
в очередной раз подсмотренное ею у субъекта в черном
непромокаемом плаще. Добившись вполне удовлетвори-
тельного результата, она начинает экспериментировать с
мгновенным и продолжительным тиком различных час-
тей лица. Затем выговаривает вслух еще два слова, чуть
заметно повысив голос и с преувеличенным усердием
шевеля губами: “Аксиальный секс”, после чего следует
довольно продолжительная пауза, во время которой ще-
ка ее трижды дергается, а затем она выдыхает фразу, ос-
тавшуюся незаконченной, из того самого полицейского
романа, что держит под мышкой левой руки: “... тело,
лежащее на ступеньках алтаря, с семью кинжалами, тор-
чащими вокруг рыжих курчавых волос в паху..”. Нако-
нец, с прежними серьезностью и старанием, она отчет-
ливо произносит: “Не забудь поджечь, Марк-Антуан”.

Тут она замечает в зеркале приоткрытую дверь биб-
лиотеки и, быстро повернувшись в сторону осязаемого
предмета, направляется к комнате мягким беззвучным
шагом, словно надеясь застигнуть кого-то на месте пре-
ступления. Но здесь никого нет, и убедиться в этом не
составляет труда, поскольку нет также и мебели, если
не считать пустых полок, занимающих все стены вплоть
до потолка. Лора хватает книгу, которую сунула под мыш-
ку одновременно с черными перчатками Бен Саида, и
с размаху забрасывает на самый верх, в дальний и тем-
ный угол, ибо свою роль та уже сыграла.

Девушка начинает медленно подниматься по лест-
нице, преодолевая ступеньку за ступенькой, стараясь
почувствовать в своих молодых ногах усталость, нако-
пившуюся после долгого дня несуществующей работы.
Достигнув площадки второго этажа, нечаянно роняет
ключи: сложный звук, произведенный ими при ударе об
один из прутьев перил, а затем при падении на пол из
искусственного мрамора, походит — или не походит —
на отчетливый звон разбитого стекла в конце коридо-
ра, где убийца взламывает окно.

В конце коридора треснувшая оконная створка
по-прежнему находится на своем месте, однако в толще
стекла появилась звезда с четырнадцатью концами, рас-
ползшимися во все стороны, хотя ни один кусочек еще
не выпал. Несколько концов — а именно, пять, или, мо-
жет быть, шесть — замерли, не дотянув до рамы; возни-
кает соблазн помочь им, нажав на центр звезды, но риск
расколоть таким образом стекло слишком велик; тем
более, что звяканье осколков, которые упали бы с внеш-
ней стороны на металлическую площадку лестницы, не-
сомненно привлекло бы внимание шпика, стоящего на
посту на тротуаре напротив.

Своей неподвижностью он напоминает сейчас вос-
ковую фигуру из музея истории преступлений. Лора,
встав на четвереньки у окна-двери, смотрит на него уже
довольно долго, поскольку линия ее взгляда идет через
просветы между двумя блоками платформы. Конечно,
было бы очень забавно заставить его поднять глаза,
разбив стекло или сделав что-то другое, а потом, нето-
ропливо приподнявшись сантиметров на пятьдесят, по-
казать ему, как у самого основания платформы, между
вертикальными прутьями поручней, возникает иска-
женная гримасой боли отрубленная голова.

Однако, меняя точку опоры, правая рука Лоры, слу-
чайно натыкается на один из кусочков стекла, упавших
на пол. Поставив колено на самую середину плитки
(место, выбранное с большим тщанием, дабы не поре-
заться), опершись подбородком о другое колено, чью
гладкую, напряженную и скользкую кожу ласкают губы,
девушка принимается осторожно собирать двумя паль-
цами и складывать по одному в углубление другой ла-
дони тонкие прозрачные кинжальчики — так медленно
и кропотливо, с такими предосторожностями и с таким
благоговением, будто это алмазы.

Когда она встает на ноги и смотрит на уходящий
вдаль коридор с бесчисленными дверями слева и спра-
ва, то не может вспомнить, какая из них ведет в ее ком-
нату, куда ей, между тем, непременно нужно попасть,
дабы спрятать в надежном месте стеклянные ножички,
которыми она только что обзавелась. Все двери кажутся
совершенно одинаковыми, и на вид их больше, чем всегда.
Лора наклоняется к первой, пытаясь разглядеть через
замочную скважину, что находится внутри, но не видит
ничего и не смеет вглядываться долго из-за вязальной
спицы маленького лысого человечка. Одним ударом она
резко распахивает дверь, которая тормозит на резино-
вой прокладке и, подрагивая, ползет назад до середины
проема. Комната пуста: ни убийцы, ни кровати, ни ка-
кой-либо мебели. Лора переходит к следующей.

На пятой двери она попадает в комнату, также ли-
шенную всякой мебели, а, значит, чужую, но которая
могла бы быть ее спальней, ибо точно так же выходит
окнами на окруженный высокими решетками двор школы
для девочек. Впрочем, возможно, это и есть ее комната?
У школьниц перемена; сегодня их совсем мало — всего
навсего шесть, и они играют в жмурки. Как это бывает
всегда, за очень редкими исключениями, здесь только
цветные девочки в возрасте от двенадцати до четырна-
дцати лет. У одной из самых младших глаза завязаны бе-
лым шелковым платком, и она движется вперед неуве-
ренным боязливым шагом, приоткрыв рот и выставив
вперед напряженные руки, которыми ощупывает пусто-
ту перед собой, словно насекомое усиками-антеннами.
Пятеро остальных окружили ее, держа длинные желез-
ные линейки с нанесенным на них квадратным сечени-
ем, которые, вероятно, входят в число тех предметов,
что нужны ученицам на уроках геометрии. Однако сей-
час они используют свое оружие скорее как бандерилью
на корриде. Приближаясь и отступая, чтобы оставать-
ся в двух-трех шагах от беззащитной подруги, то есть
вне досягаемости ее рук, которые, впрочем, кажутся бо-
лее пугливыми, нежели угрожающими, они медленно
кружатся вокруг нее в некоем дикарском танце, безмолвно
подпрыгивая и совершая округлые, широкие, ритуаль-
ные движения рукой, поднятой над головой: хотя в жес-
тах этих трудно усмотреть какое-либо, пусть даже и сим-
волическое значение, они все-таки должны принадле-
жать к ритуалу некоего религиозного жертвоприноше-
ния. Время от времени то одна, то другая, подкравшись
поближе, бьет линейкой несчастную девочку, открытую
для любых ударов, преимущественно в самые чувстви-
тельные части тела и настолько точно, что жертва вздра-
гивает и порой даже потирает ушибленное место, чтобы
смягчить боль.

Все происходит в абсолютной тишине; это монотон-
ная, отлаженная, беззвучная до ватного ощущения игра;
теннисные туфли на каучуковой подошве бесшумно
ступают по цементному покрытию двора, а вся группа,
находясь в неустанном кружении, постепенно переме-
щается вправо. По высоте решеток относительно парал-
лелограмма двора Лора осознает свою ошибку: ее ком-
ната должна находиться этажом выше.

Итак, она возвращается, размеренно шагая по кори-
дору, к лестничной клетке, где на секунду склоняется,
держась за перила напрягшимися, прижатыми к груди
руками, согнувшись почти горизонтально, слегка скло-
нив голову и вслушиваясь в звуки, которые могли бы
донестись снизу: скрежет ключа в замочной скважине,
крадущиеся шаги, шелест книжных страниц. Затем она
вновь начинает медленно подниматься со ступеньки на
ступеньку, сжимая в левой ладони и обхватив растопырен-
ными пятью пальцами круглые деревянные перила, убе-
гающие вверх. Но, дойдя до площадки следующего этажа,
она опять слышит несомненные, хотя и возникающие в
воображении, разбуженном памятью, легкие удары, кото-
рые время от времени раздаются в этом месте — но в ре-
альности они доносятся не отсюда, а из нежилых комнат
последнего этажа, будто кто-то стучит костяшками паль-
цев по массивной деревянной двери, подавая условленный
сигнал, выражая нетерпение или же сообщая шифрован-
ное послание какому-то тайному обитателю дома.

Поэтому Лора продолжает свой легкий и размерен-
ный, нарочито медленный подъем, проявляя чрезвы-
чайную осмотрительность и ставя на сей раз на каждую
ступеньку обе ноги, сначала левую, а затем правую, ста-
раясь ступать совершенно беззвучно и едва касаясь пе-
рил большим и указательным пальцами, из опасения
вызвать неожиданный скрип.

Поднявшись на самый верх, она сначала подходит —
все тем же дремотным шагом паралитика - к окну-две-
ри, выходящему на последнюю платформу внешней же-
лезной лестницы. Она убеждается, что человек в черном
плаще (названный ею Бен Саидом по аналогии со вто-
ростепенным персонажем из полицейского романа в ра-
зорванной обложке) разговаривает теперь с двумя по-
лицейскими в форме, в плоских фуражках, с кожаной
портупеей и кобурой на бедре. Оба остановились у са-
мой кромки тротуара, словно подчиняясь особому рас-
поряжению, в силу которого им нельзя сойти с более
темного асфальта мостовой. Они стоят в одинаковой
позе, поставив одну ногу в желобок для стока воды, а
другую на каменный бордюр, и потому напоминают —
одинаковой одеждой, сложением, ростом — человека,
увидевшего свое отражение в зеркале. Эта иллюзия уси-
ливается благодаря портупее с кобурой, ибо у стоящего
справа ремень на левом плече, а у стоящего слева — на
правом.

И в самом деле, на незначительном возвышении, об-
разованном бордюром, застыли рядом два разных сапога.
Правая нога человека слева и левая нога человека справа
располагаются строго параллельно и так близко, будто
принадлежат некоему дополнительному персонажу, у
которого левая нога находится справа, а правая — слева.
Однако в реальности третьим выступает в этой сцене
Бен Саид, который оставил свой пост за углом и подо-
шел к сточному желобку, границе зоны с более гладким
и более светлым асфальтом, чьим стражем является он
сам. Его позиция прямо перед сапогами, поставленны-
ми как бы в зеркальном порядке, приводит к тому, что,
в отличие от нормального положения при разговоре с
одним собеседником, левый ботинок смотрит на левый
же сапог, а правый ботинок — на правый сапог.

Вынув из карманов руки в черных перчатках, он ука-
зывает на правый конец улицы (иными словами, нале-
во, хотя делает жест правой рукой), то есть по направ-
лению к станции метрополитена. Поскольку Лора знает,
что вслед за этим он поднимет голову и уставится в
окно, где находится она, сразу над металлической лест-
ницей, то — в соответствии с уже известным ходом со-
бытий — делает резкий шаг назад, одновременно пово-
рачиваясь всем телом к длинному коридору.

Чтобы упорядочить свои поиски, она поначалу ста-
рается считать двери, симметрично расположенные одна
напротив другой с каждой стороны. Действует она спо-
койно и методично. С правой стороны имеется двена-
дцать дверей; однако с левой их оказывается тринадцать.
Поскольку двери смотрят друг на друга, с каждой сто-
роны количество должно быть равным: следовательно
число пар увеличилось в промежутке между первым и
вторым подсчетом. Лора начинает тогда осмотр пустых
комнат, стараясь запомнить порядковые номера уже
проверенных помещений. Теперь она идет быстро, хотя
по-прежнему бесшумно. Открывает дверь справа, быстро
окидывая взором голые стены, закрывает дверь, не выпус-
кая из ладони фарфоровую ручку, отпускает ручку, по-
ворачивается к двери слева и тут же ее открывает, вновь
оглядывая голые стены, закрывает дверь, продвигается
на двенадцать шагов вперед, открывает дверь справа,
окидывает взором пол, стены, потолок и т.д.

На двадцать шестой комнате она замирает и мыс-
ленно прикидывает, что уже продвинулась, начиная с
первой, на сто сорок четыре шага вперед. В коридоре,
который по-прежнему уходит вдаль, кажется, осталось
столько же, если не больше дверей. Да, намного боль-
ше, если приглядеться. Лора стоит, не шелохнувшись и
подняв голову, прямо на осевой линии узкого прохода,
что еще более подчеркивает безупречность билатераль-
ной симметрии. Это длится, вероятно, довольно значи-
тельное время. Затем, все так же не двигаясь, она начи-
нает кричать: протяжный долгий вопль, который, начав-
шись на низких и тихих тонах, мало-помалу набирает
мощь, достигая, наконец, пароксизма, чтобы тут же обор-
ваться, и потом она вслушивается в эхо, прокатившееся
по огромному коридору.

Из одного его конца в другой ведет полоса прибитого
к полу ковра ослепительной белизны, занимающего
примерно третью часть белоплиточного пространства
между двумя белыми стенами с множеством лакирован-
ных дверей. Теперь Лоре становится понятно, отчего
были такими бесшумными ее шаги. Она продолжает ид-
ти по толстому ковру к следующим комнатам, протяги-
вая руку к очередной фарфоровой ручке, но не завер-
шает начатого движения, и пальцы, уже обхватившие
воображаемую сферу, застывают в двадцати сантимет-
рах от сферы реальной.

Из-под двери появляется кровь, ручеек совсем све-
жей ярко-красной и густой крови. Это нечто врод языка
шириной в два пальца, чей слегка вздутый кончик мед-
ленно, но неуклонно ползет по белым плиткам к ногам
Лоры. И именно сейчас она замечает, что, против вся-
кого ожидания, у нее босые ноги. Но вот второй алый
ручеек возникает рядом с первым, проникнув тем же
манером в щель, разделяющую белое лакированное де-
рево и керамическую плитку. Потом, почти сразу же,
из-под двери просачиваются третий и четвертый язы-
ки, обходя справа и слева два предыдущих, ибо текут
быстрее и несут больше крови, хотя первый обогнал их
значительно и вот-вот должен коснуться босой ноги Ло-
ры, стоящей на плитках у самого края ковра, с которым
соприкасается пятка, образуя полукруг, замкнутый пря-
мой линией.

Лора осторожно убирает ногу, однако ее отпечаток
остается на полу в виде красного оттиска с прекрасно
прорисованным кожным узором и пятью овалами, обо-
значающими кончики пальцев. Между тем, струйка
липкой жидкости, ползущая к большому пальцу, еще не
преодолела последних нескольких сантиметров. Значит,
нога ступила в кровь раньше? Лора поднимает глаза:
фарфоровая ручка также окрасилась в красный цвет,
равно как и внутренняя сторона ладони, которую она
медленно поднимает вверх, чтобы получше рассмотреть,
и застывает в этой позе.

В конце коридора, в самом низу, на улице, лже-Бен
Саид опускает тогда руку, направленную в сторону стан-
ции метрополитена (ни один из полицейских, впрочем,
даже не взглянул в том направлении), тогда как настоя-
щий Бен Саид в своем желтом пальто из искусственной
верблюжьей шерсти по-прежнему едет в поезде-экс-
прессе, пересекающем Бруклин, в пустом вагоне кото-
рого помимо него находится лишь светловолосый под-
росток, чья куртка из искусственной кожи украшена
инициалом W, вышитым на кармане.

Мальчик развалился самым неподобающим образом:
его широко расставленные ноги касаются пола с мно-
гочисленными грязными подтеками одними пятками,
плечами же он уперся в деревянную скамью, располо-
женную напротив той, где занял место Бен Саид. Но
последний сидит у окна, тогда как молодой негодяй
пристроился с краю, так что рядом с ним, в пределах до-
сягаемости его левой руки, находится небольшая дверь,
позволяющая пройти в следующий вагон, ближе к го-
лове поезда. Чтобы привлечь внимание этого обеспе-
ченного пассажира, видимо, погрузившегося в свои
мысли, W кладет ладонь на ручку, расположенную пря-
мо за его плечом, и начинает играть задвижкой, раз за
разом поднимая ее, а затем отпуская, причем она воз-
вращается в горизонтальное положение со звучным
щелчком, напоминающим передергивание затвора хо-
рошо смазанной винтовки. Бен Саид проявляет легкие
признаки раздражения (нечто вроде слабого нервного
тика - у него периодически дергается угол рта и щека);
в конце концов он поднимает глаза к двери, но ему хва-
тает одного беглого, вполне, впрочем, бесполезного
взгляда, ибо о происхождении неприятного звука дога-
даться было легко. Затем он снова устремляет присталь-
ный взор на полы своего желтого пальто, заботливо раз-
глаженные на коленях.

За его спиной, в другом конце вагона, за стеклом
другой двери — то есть, практически, между двумя иден-
тичными и параллельными стеклами, вставленными в
двери двух соседних вагонов, соединенных узкой желез-
ной площадкой, шириной примерно в метр и огорожен-
ной металлическим поручнем с просветами (через ко-
торый я вполне мог бы перегнуться во время спуска,
чтобы в очередной ряд взглянуть на толпу, собравшуюся
на улице, в самом низу...) —, эту сцену наблюдает Лора,
которая начинает приходить в нетерпение, поскольку не
понимает, отчего дело не движется. С расстояния в пят-
надцать метров она подает знаки сообщнику, однако мо-
лодой W, плохо различая ее жесты и еще хуже — выра-
жение лица, не может уловить их значения: опасаясь
пробудить подозрения Бен Саида — хотя тот, поглощен-
ный борьбой с нервным тиком, от которого у него дер-
гается рот и щека, вновь упорно не сводит взгляда с соб-
ственных ляжек — подросток старается даже не смотреть
в сторону девушки, которая, полагая, что сигналы ее ос-
тались незамеченными, выражает недовольство все бо-
лее и более нервическими взмахами рук, что делает их
точную интерпретацию совсем затруднительной.

В этот момент поезд останавливается у пустынной
станции, и Лора видит, как буржуа в желтом пальто од-
ним прыжком поднялся со своего места. Еще более про-
ворный W успел поднять горизонтально левую ногу и,
не сгибая колена, уперся пяткой о край противоположной
скамьи, чем преградил дорогу Бен Саиду. Три двойные
двери вагона открываются одновременно, приведенные
в действие машинистом, сидящим в голове состава, при
помощи устаревшей грохочущей системы автоматического
управления. Но на перроне никого нет, равным образом
никто не выходит из вагонов — по крайней мере, из тех,
что находятся в непосредственной близости. Бен Саид,
сделав безуспешную попытку оттолкнуть ногу молодого
негодяя, решается прибегнуть к способу менее достой-
ному, но более эффективному, а именно — просто пере-
шагнуть через препятствие.

Едва ему удается совершить необходимое для этого
движение, как подросток, сунув руку за пазуху куртки,
достает из внутреннего кармана предмет, в котором пас-
сажир без труда узнает нож с выстреливающим лезвием.
Ошибиться невозможно, поскольку финка недолго оста-
ется закрытой: нажатием тренированного пальца при-
водится в действие пружинный механизм, и из костяной
ручки выскакивает, угрожающе нацелившись на желтое
пальто, блестящее, остроконечное, отточенное лезвие,
произведя щелчок, отчетливо напоминающий звук па-
дающей вниз задвижки на стеклянной двери несколь-
кими мгновениями раньше. “Кретин”, тихо говорит Лора
самой себе, именуя так не Бен Саида, а юного W, кото-
рому, в соответствии с выработанной заранее программой,
надлежало использовать совсем другие средства убеж-
дения, дабы уговорить своего визави остаться в вагоне.

Бен Саид колеблется, посматривая то на нож, то на
открытую дверь, то на перрон, так и оставшийся пус-
тым; затем он исподтишка оглядывает подростка, чтобы
определить совокупную степень его решимости, глупо-
сти и преступных наклонностей. К несчастью, на розо-
вом детском лице не отражается ровным счетом ничего:
ни каких-либо чувств, а также ни малейшего проблеска
мысли. Двойные двери с протяжным скрипом едут на-
встречу друг другу, затем с резким стуком захлопываются,
и Бен Саиду остается только сесть на свое место. Юно-
ша, словно бы у него никогда не было намерения убить
или припугнуть одинокого пассажира, небрежно снима-
ет с лавки все еще напряженную ногу и опускает ее на
пол, а потом начинает ковырять в зубах острием ножа —
зрелище настолько невыносимое, что Бен Саид предпо-
читает вновь опустить глаза на желтые полы из синте-
тической ткани, которые тщательно разглаживает на
коленях.

С прежним неторопливым тщанием W закрывает нож
и засовывает его обратно, во внутренний карман кожа-
ной куртки. Затем кладет левую ладонь на медную ручку
за своим плечом и поднимает задвижку: та опускается
на место с клацанием карабинного затвора, отчего Бен
Саид вздрагивает всем телом. Он поднимается и, изум-
ляясь неожиданной легкости своего предприятия, бы-
стро делает шаг к центральному проходу, чтобы перейти
в заднюю часть вагона. Он как раз успевает заметить в
самом конце, за прямоугольным стеклом, хрупкую под-
вижную фигурку Лоры, которая тут же прекращает жес-
тикулировать и бросается в сторону, на металлическую
площадку, куда отважилась выйти на время остановки
поезда на пустынной станции.

Состав, идущий теперь на большой скорости по изо-
гнутому туннелю, сотрясается так неожиданно и резко,
что Бен Саиду приходится держаться за вертикальные
никелевые перекладины, предназначенные именно для
этой цели. Вскоре еще более сильный рывок вынужда-
ет его сесть, и он вновь занимает скамейку по ходу по-
езда, но уже в середине вагона. Он спрашивает себя, не
свалилась ли вниз девочка, которая явно хотела пере-
браться в другой вагон, чтобы избежать преследования,
возможно, со стороны сексуального маньяка, уже успев-
шего частично осуществить свой гнусный замысел, не
упала ли эта тоненькая девочка в разорванном нижнем
белье на пути вследствие тряски, несомненно, гораздо
более ощутимой и опасной на узкой железной платфор-
ме, соединяющей два вагона.

Упомянутый маньяк, получивший от завсегдатаев
этой линии романтическое прозвище “Вампир метро-
политена”, впрочем, хорошо известен полиции, кото-
рая регулярно публикует отчеты о его преступлениях: он
уже успел изнасиловать, а затем убить (иногда убить, а
затем изнасиловать) двенадцать девочек тринадцати-че-
тырнадцати лет, и это только с начала учебного года;
ужасающие подробности этих злодеяний излагаются в
рапорте с поразительной точностью и объективностью.
Собственно, обыкновенные следователи никогда бы не
смогли описать в деталях муки, перенесенные жертва-
ми, учитывая, что обычно от них мало что остается, ес-
ли бы сведения не поставлялись самим преступником.
Это и в самом деле оказалось чрезвычайно удобным для
всех, поскольку личность означенного субъекта была ус-
тановлена давно: фамилия, имя, инициалы, различные
адреса проживания, профессиональная деятельность и
распорядок дня.

Он не был арестован, предан суду и казнен на элек-
трическом стуле лишь потому, что является штатным
агентом муниципальной сыскной службы; кроме того,
он возглавляет отдел осведомителей в недрах одной тер-
рористической организации и руководит кафедрой кри-
минальной сексологии, организовав нечто вроде вечерних
революционных курсов. По этой причине он избирает
свои жертвы среди дочерей банкиров с Уолл-Стрит, кото-
рые излишне мешкают с выплатой добровольных еже-
месячных взносов в кассу организации. Статистические
данные о смертности вследствие несчастных случаев сре-
ди девочек этого возраста показывают, что снисходи-
тельность городской полиции по отношению к манья-
ку, в сущности, наносит меньший урон, нежели морские
купания, туристические маршруты в Скалистых горах,
каникулы в Европе, необходимость переходить три ули-
цы, чтобы вернуться из школы, а также масса других за-
нятий, которые никто и не думает запрещать. Лишь одно
обстоятельство покрыто тайной: каким образом попа-
дают в метро в ночные часы эти дети, если за ними, как
правило, очень бдительно присматривают и если в их
распоряжении имеются роскошные автомобили, как с
шофером, так и без, что позволяет им совершать все
необходимые перемещения, не прибегая к помощи му-
ниципального транспорта?

Вот и эта светловолосая девочка, только что подверг-
нутая экзекуции, была племянницей и единственной
наследницей могущественного финансиста, о котором
упоминалось прежде: этот человек живет на Парк-Аве-
ню, между Пятьдесят шестой и Пятьдесят седьмой ули-
цами, в квартире, оборудованной во вкусе миллиарде-
ра-авангардиста. Я уже излагал, в частности, историю
красивой рыжей шлюхи, первоначально посланной к
нему в качестве приманки, дабы добиться выплаты на-
лога более гуманными средствами.

— Вы сказали, что девочка вышла на металлическую
платформу между двумя вагонами во время остановки
поезда на предыдущей станции. Значит, в тот момент,
когда Бен Саид встал со своего места, ее вовсе не пре-
следовал сексуальный маньяк, которого вы, очевидно,
только сейчас выдумали...

— Да нет же! Ее преследовали и даже более того, как
вы узнаете из моего рассказа. Но юноша в черной курт-
ке, обозначенный в рапорте буквой W, не сумел этого
понять. Ему представлялось, что своими резкими жеста-
ми, сначала изнутри другого вагона, а затем в промежут-
ке между ними, девочка показывает, что именно следует
предпринять в отношении пассажира в желтом пальто
из верблюжьей шерсти. Ведь эти нервные движения рук
и головы были такими быстрыми и неясными, что не-
возможно было уловить их смысл. В реальности же это
являло собой беспорядочное смешение криков о помощи
и отчаянной борьбы с насильником. Равным образом,
мальчик не заметил, из-за своей удаленной позиции и двух
застекленных дверей, а также по причине очень слабого
освещения на железной платформе между вагонами, что
одежда девушки, разорванная от талии до колен, окро-
вавлена и что кровью залиты как шея, так и правая рука.

— Что делал в это время другой подросток?

— Какой подросток?
— Тот, что обозначен в рапорте буквой М.

- М не пошел с ними в этот вечер. Он остался дома,
чтобы посмотреть по телевизору познавательную пере-
дачу о черной Африке.

— Вы говорите, что жертва кричала. Однако ни Бен
Саид, ни W не уловили никаких криков или шума борьбы.

— Конечно, нет! Эти старые поезда-экспрессы слиш-
ком грохочут, особенно на поворотах. Но вся сцена за-
писана на кассете, которую Д.Робертсон прослушала в
квартире ее дяди, как я уже имел случай указывать.

— Если не ошибаюсь, на этой ленте отсутствует гро-
хот колес, равно как и металлический скрежет, только
звуки борьбы - раздираемая ткань, прерывистое дыха-
ние, стоны — и финальный вопль сброшенной на пути
жертвы, тогда как левая нога ее остается привязанной
к поручням тамбура.

- Вероятно, эту запись смикшировали. Или же было
использовано специальное устройство, которое не реаги-
рует на звуки, издаваемые металлическими предметами.

— В первый раз вы упомянули, что перед финальным
криком звучали стоны совсем иного порядка, намекнув
даже, что источником их служит плотское наслаждение.
Могла ли реагировать таким образом молоденькая де-
вушка, ставшая жертвой необычайно жестокого изна-
силования и получившая ножевые ранения?

— Разумеется, это были стоны не жертвы, а убийцы.
И если необходимы дополнительные доказательства
случившегося, то, как обычно, остались следы и ве-
щественные доказательства, обнаруженные на исхо-
де ночи служащими муниципального транспорта: боль-
шие пятна крови на полу и боковых стенках вагона,
найденные под скамейкой окровавленные обрывки
черной одежды и белых трусиков школьницы, нако-
нец, тонкая конопляная веревка, ничем не отличаю-
щаяся от прежних (один из составляющих ее жгутов
ощутимо толще двух остальных вследствие заводско-
го брака), которыми пользовался маньяк, чтобы свя-
зывать свои жертвы различным образом до, во время
или же после операции.

Что до убийцы, то это не кто иной как М собствен-
ной персоной, о чем свидетельствует инициал. Он про-
сто натянул на свое лицо маску подростка. Лора, к сча-
стью для себя, сразу заподозрила неладное, услышав
слишком хорошо поставленный голос лже-юноши, а
присмотревшись внимательнее, заметила плохо севший
край тонкой резины под правым ухом. Именно для того
чтобы окончательно удостовериться, она, как уже было
сказано, поцеловала мальчика. И чуть позже, желая по-
смеяться над ним, выкрикнула, убегая: “Не забудь под-
жечь, Марк-Анту ан!”

И он стоит теперь за прямоугольным стеклом в самом
конце вагона, пытаясь открыть небольшую дверь, что
ему не удается сделать, поскольку Лора успела вынуть
задвижку перед тем, как укрыться на железной платфор-
ме между вагонами. “Тупая скотина, — думает она, — на
этот раз дело могло кончиться плохо”. Она рассматри-
вает, поворачивая во все стороны, правую руку, залитую
кровью: света вполне достаточно, дабы убедиться, что
рана не представляет опасности. Затем она со всеми пре-
досторожностями вторично заглядывает в вагон: чело-
век в желтом пальто, снова усевшись, наблюдает за W,
который, в свою очередь поднявшись, двигается к не-
му, но не решительной походкой отпетого хулигана, за-
думавшего припугнуть боязливого буржуа или же уве-
ренным шагом человека, увидевшего старого знакомого,
или просто одинокого пассажира, желающего подсесть
к единственному спутнику, но, напротив, со всевозмож-
ными остановками, поворотами и возвратами, словно
бы его влекли к себе большие окна, за которыми проно-
сятся - с тем большей скоростью, чем ближе подходит
к ним поезд — сводчатые стены подземелья, почернев-
шие и грязные, где в свете поездных огней вдруг возни-
кают какие-то уступы и ниши, оборудованные для про-
блематичных пешеходов, значки и цифры, лишенные
видимого смысла и предназначенные, очевидно, лишь
для машинистов или заговорщиков, а также бесконеч-
ная лента тройного кабеля, чей жгут вьется на высоте
одного метра от земли. Иногда подросток, внезапно ус-
коряя шаг, будто завидев что-то особенно интересное,
на какую-то секунду перестает изображать нереши-
тельную походку и безразличный взгляд, продвигаясь,
таким образом, дальше, иными словами, ближе к Бен
Саиду. Но, возможно, это объясняется резким и неожи-
данным потряхиванием вагона, когда трудно сохранить
равновесие и рассчитать траекторию движения.

Между тем состав, не снижая скорости, проносится
мимо нескольких второстепенных станций, где редкие
пассажиры спят, развалившись на скамейках, в ожидании
поезда со всеми остановками. Он тормозит теперь у пер-
рона более крупной, хотя также малолюдной станции.
Бен Саид, увидев ее название “Джонсон-Джанкшен”,
быстро встает, намереваясь выйти, и занимает место перед
центральной дверью, подстерегая момент, когда поезд
окончательно остановится и будет приведена в действие
система автоматического выхода. Молодой негодяй,
подкравшись уже совсем близко, делает еще один шаг
вперед, чтобы оказаться в непосредственной близости
от двери; но при этом он поворачивается спиной, словно
желая изучить предохранительное устройство, регулирую-
щее скольжение раздвижной двери. На своего спутника
он, судя по всему, не обращает ни малейшего внимания.

Странная вещь, едва состав замирает у перрона, слы-
шатся характерные звуки, свидетельствующие, что сис-
тема автоматического выхода нормально функционирует
во всем поезде — и вот уже перед Бен Саидом проходят
пассажиры, вышедшие из соседних вагонов, тогда как
дверь, у которой стоит он, остается закрытой. Бен Саид
тщетно дергает за медные ручки. Затем он бежит к двум
другим дверям поочередно: все три намертво блокиро-
ваны. На перроне, у крайней двери, топчется человек в
белом халате, который также хочет войти и пытается, со
своей стороны, повернуть ручки. Он обменивается с Бен
Саидом жестами, выражающими бессилие; затем гово-
рит что-то — всего пять или шесть слов — но ни один
звук не проходит сквозь толстое стекло; одновременно
с этим человек в белом халате, выставив вперед палец,
властно показывает на центральную дверь, где стоит с
видом полного безразличия подросток. Прежде, чем Бен
Саид постигает смысл этих технических советов, пас-
сажир с седыми волосами, пожав плечами, бросает свои
безнадежные попытки и устремляется к предшествую-
щему вагону, чьи двери, как им и положено, открыты.
Он едва успевает подняться, как мертвенный лязг захло-
пывающихся дверей раздается по всей станции, и со-
став начинает стремительно набирать скорость.

Бен Саид вновь смотрит туда, куда, по-видимому,
указывал ему незнакомец в медицинском халате; он ви-
дит тогда, как W неспешно вынимает лезвие ножа, ко-
торое вставил в щель предохранительной коробки, рас-
положенной довольно высоко и слева от центральной
двери. Значит, именно он блокировал механизм во всем
вагоне, осторожно держа финку за рукоять из слоновой
кости, чтобы не ударило током.

Бен Саид внезапно ощущает невероятную усталость.
Он возвращается на то место, где сидел в самом начале
сцены, в голове вагона. Мальчик также усаживается на
скамейку напротив, рядом с небольшой дверью в там-
бур, и принимается вновь играть с медной задвижкой
над своим плечом, поднимая ее словно бы машиналь-
ным жестом, а затем отпуская, так что она падает вниз
с резким щелчком.

Лора, которая уже отчаялась как-то форсировать со-
бытия, ибо недотепа-сообщник притворяется, будто да-
же не видит нетерпеливых сигналов, подаваемых ею уже
четверть часа, если не больше, принимает решение вме-
шаться. Она берется за медную ручку двери... и в этот
момент замечает за прямоугольным стеклом на другом
конце вагона очень бледное лицо человека с седыми
5*
волосами, одетого в халат ослепительной белизны,
который стоит, подобно ей, на другой соединительной
платформе. На вид ему около шестидесяти лет; он рас-
сматривает с хирургическим интересом руку юноши, ле-
жащую в нескольких сантиметрах от него на внутрен-
ней задвижке. W не подозревает, что кто-то следит за
ним прямо за его спиной, в полумраке тамбура. Что ка-
сается Бен Саида, то он окончательно углубился в со-
зерцание собственных коленей.

Рассказчик же сразу узнал человека, внезапно явив-
шегося на сцену: мертвенно-бледное лицо с усталыми
чертами, тонкие губы, взгляд одновременно острый и
утомленный долгим бодрствованием, очки в тонкой
стальной оправе теперь видны гораздо лучше, посколь-
ку новый персонаж почти приник к маленькому прямо-
угольному стеклу, благодаря чему можно различить пять
или шесть пятнышек красно-коричневого цвета, вели-
чиной с горошину, на воротнике белого халата. Это —
доктор Морган; он возвращается в свой подземный ка-
бинет, после того как произвел укол, о котором уже шла
речь. Однако Бен Саид не может узнать его, ибо не смот-
рит в ту сторону, окончательно углубившись в созерцание
собственных коленей, окончательно углубившись в созер-
цание, окончательно... вся металлическая громада поезда
вдруг начинает скрежетать, окончательно углубившись...

Возврат. Лора разглядывает свою руку, запачканную
кровью. Света, идущего из двух смежных вагонов на ма-
ленькую платформу, вполне достаточно, чтобы убедить-
ся: рана не представляет опасности. Итак, ей опять уда-
лось ускользнуть от преследователей. Сегодня вечером
она снова сумела разоблачить их переодевания и трю-
ки. Она протягивает ладонь к фарфоровой ручке, но не
завершает начатого движения... Из-под двери появля-
ется кровь, ручеек совсем свежей, ярко-красной и гус-
той крови. Это нечто вроде языка шириной в два паль-
ца, чей слегка вздутый кончик медленно, но неуклонно
ползет по белым плиткам к босым ногам Лоры.
Внезапно решившись, молодая женщина завершает
прерванное движение и распахивает дверь настежь силь-
ным толчком, отчего створка, содрогаясь, долго вибрирует.
Белая рука застывает в воздухе, в зияющем проеме — на-
столько потрясает Лору зрелище, представшее перед ее
широко раскрытыми глазами.

В вагоне ничего не изменилось: Бен Саид по-преж-
нему не сводит глаз с пола, тогда как W продолжает свое
занятие, методично поднимая и отпуская задвижку, чьи
сухие щелчки разрывают тишину, словно удары слиш-
ком звучного и чересчур медлительного метронома.
По не вполне еще ясным для пассажиров причинам —
электрическое замыкание, саботаж, световой сигнал, за-
блокированный террористами, пожар в кабинете маши-
ниста, труп девочки, обнаруженный на путях — состав
неподвижно застыл в туннеле, между двумя станциями,
и невозможно с точностью определить, сколько време-
ни это продолжается. Лора, которая по-прежнему нахо-
дится на платформе, соединяющей два вагона, напря-
женно прислушивается к тому, что может произойти,
будь то рокот пламени, пулеметные очереди, сирена тре-
воги, вопль революции или глухой стук колес, возни-
кающий издалека и постепенно набирающий мощь,
переходя в невыносимо близкий грохот: это мчится на
полной скорости состав, поскольку путь, согласно по-
казаниям огней неисправного светофора, свободен —
нацеленный на препятствие, невидимое до самого послед-
него мгновения из-за изгиба туннеля, он сейчас врежется
в парализованный поезд, и тогда в огромной вспышке
сольются воедино взрывающиеся моторы, налезающие
друг на друга вагоны, визжащие женщины, лопающиеся
от жара стекла, искореженное железо, вырванные с кор-
нем и разлетающиеся во все стороны скамейки.

Однако из туннеля доносится совсем рядом, почти
на расстоянии вытянутой руки, лишь какое-то легкое
поскрипывание, короткое и еле различимое дыхание,
нечто неуловимое, но явственно присутствующе...
Встревоженная девочка замечает, что вдоль рельса, слабо
поблескивающего в темноте, движется некое темное,
продолговатое, плотное пятно. Вскоре оно достигает бо-
лее светлого и открытого пространства между двумя ва-
гонами, и Лора, оцепенев от ужаса, видит прямо перед
собой серую, довольно крупную крысу, которая, застыв
на месте и уставившись на нее крошечными черными
глазками, поднимает к ней белесую морду с острыми зу-
бами, словно хочет, втягивая в ноздри воздух быстры-
ми, короткими, слегка свистящими глотками, обнюхать
эту свежую плоть, выбранную заранее в ожидании не-
избежной катастрофы, которую улавливает своим зве-
риным чутьем.

Пытаясь избавиться от наваждения, под чьим воз-
действием неизбежно придется перешагнуть через по-
ручни, если остановка продлится хотя бы еще несколько
секунд, девушка хватается за фарфоровую ручку, кото-
рая сама поворачивается в ее ладони, и открывает дверь
настежь одним толчком: крыса здесь, она семенит по бе-
лым плиткам пола, неприятно поскрипывая коготками,
вокруг окровавленного тела убитой девушки. Стало быть,
Лора не ошиблась, почувствовав совсем рядом с собой
крысу в ту ночь — возможно, это было вчера — когда ее
заперли без света в пустой библиотеке на первом этаже.

Она так испугалась, что спряталась на самой верх-
ней, пустой полке, куда вскарабкалась единым духом,
благодаря чему и нащупала там, в темноте, полицей-
ский роман с разорванной обложкой, который затем
тщательно уложила, чтобы прочитать тайком, под съем-
ную доску пола в своей комнате, в секретное углубление,
где пестрый томик улегся рядом с коробком спичек, ук-
раденным однажды вечером из кармана ее стража, ко-
гда тот проник к ней с целью изнасиловать, а потом за-
снул усталым сном, настолько измучил его долгий день,
заполненный утомительной слежкой и беготней по всему
городу, а также рядом с парой острых ножниц, прине-
сенных им после одной из обычных ночных экспедиций
ей в подарок для вырезания картинок, а она сделала
вид, будто потеряла их, и рядом с вязальной спицей из
полированной стали, завалившейся в щель одного из
ящиков комода, которую она извлекла с большим тру-
дом, а затем долго затачивала о шероховатые плитки в
коридоре, наконец, рядом с тремя стеклянными оскол-
ками, изогнутыми наподобие арабского кинжала и все
еще запачканными ее собственной кровью с того дня,
когда она глубоко порезала руку, вынимая их из разби-
того окна-двери, что выходит на железную лестницу на
последнем этаже ее тюрьмы.

Значит, в этой тюрьме, как и во всех тюрьмах, име-
ются крысы, и именно этим объясняются порой корот-
кие, а иногда более продолжительные тихие поскрипы-
вания что слышатся временами в необитаемых частях
большого дома. И совсем недавно узница также не
ошиблась, когда ей почудились более резкие звуки вку-
пе с отчаянными воплями боли, идущими из этой ком-
наты. В самом деле, убийство совершилось лишь не-
сколько минут назад: тело кажется еще теплым в ярком
свете так и не выключенных прожекторов; обрамленное
рассыпавшимися в беспорядке светлыми волосами ку-
кольное личико с открытыми голубыми глазами и неплот-
но сомкнутыми губами еще сохранило цвет розового
фарфора. Лицо же это вне всякого сомнения принадле-
жит Клавдии, мимолетной подружке, которая провела
в доме несколько часов, выпила за компанию с Лорой
чашку чая и поиграла вместе с ней, вырезая маски из
черной бумаги.

Обнюхав еще не загустевшую кровь, которая стекает
на плиточный пол многочисленными ручейками разной
длины, расходясь затем направо и налево, крыса явно
смелеет: она поднимается на хвосте и начинает неуве-
ренно перебирать передними лапками по телу казнен-
ной; та лежит на спине в расслабленной, беспомощной
позе, и разорванные окровавленные клочья длинной бе-
лой рубашки не столько скрывают, сколько подчеркивают
прелестные формы ее тела. Волосатая тварь, которую,
видимо, особенно привлекают раны от семи кинжалов,
воткнутых в самую нежную плоть в верхней части бе-
дер и в паху вокруг смоляных курчавых волос, отлича-
ется столь крупными размерами, что, стоя на задних
лапах на полу, ухитряется обследовать иссеченную тон-
кую кожу от промежности до пупка, где из-под широ-
кого клока легкой льняной ткани вновь выглядывает об-
наженный живот, в этом месте оставшийся нетронутым.
Именно сюда крыса вонзает зубы и начинает затем по-
едать внутренности.

Кажется, будто дрожь пробегает по телу жертвы, воз-
можно, еще живой, и рот ее приоткрывается чуть больше.
Пытаясь спастись от этого кошмара, Лора нащупывает
узкий карман своего платья, не в силах отвести глаз от
отвратительной сцены. С некоторым трудом ей удается
извлечь маленькую капсулу, которую она без колебаний
отправляет в рот.

Возврат. Лора не понимает, почему... Обнаженные
бедра, одна нога подогнута в колене... Нет! Щиколотки
теперь разведены в разные стороны при помощи коно-
пляных веревок, наложенных в несколько витков и за-
крепленных за тяжелые литые подставки прожекторов;
но одна из веревок плохо натянута, и колено слегка по-
догнулось. Нет! В ярком свете двух других прожекторов
через широкую прореху, идущую от горловины рубахи
до подмышки, видна очень длинная шея, округлое плечо
и большая часть упругой груди, чья околососковая ок-
ружность будто выкрашена сепией. Веревка обхватывает
также и руку, тремя витками, глубоко врезаясь в кожу
и заломив назад локоть, конечно, чтобы соединить его
с другим локтем; но его не видно, равно как и запястий
с ладонями, скрытых за спиной, по всей видимости,
связанных и зафиксированных на полу посредством ка-
кого-нибудь приспособления. Очевидно, что девушку
привязали таким образом, чтобы дать ей возможность
извиваться и уклоняться, но в строго рассчитанных пре-
делах, лишь для того, чтобы насладиться смехотворным
сопротивлением жертвы. На полу, примерно в тригл тати
сантиметрах от обнаженного плеча, валяется недокурен-
ная сигарета, и дымок от нее тянется вверх в спокойном
воздухе легкой и тонкой... На этот раз жертва действи-
тельно пошевелилась, сомнений быть не может: голова от-
кинулась набок, подогнутое колено подтянулось выше, от-
чего веревка натянулась. Крыса... Нет! Нет! Возврат.

Лора не понимает, почему поезд застыл без движе-
ния в самой сердцевине туннеля, среди лязга визжащих
тормозов и грохота железа. Во внезапно наступившей
тишине она смотрит направо, а затем налево — на две
небольшие двери, ведущие из тамбура в вагон. Но выйти
можно только в одну, потому что в покинутом ею вагоне
за стеклом по-прежнему стоит вампир из метрополи-
тена, который пытается, к счастью, тщетно, справиться
с задвижкой, чтобы вновь схватить свою добычу.

Итак, ей опять удалось ускользнуть от преследова-
телей. Сегодня вечером она снова сумела разоблачить
их переодевания и трюки. Она протягивает левую ла-
донь к медной ручке, чтобы пройти в другой вагон, но
не завершает начатого движения: в самом конце про-
хода, за таким же точно стеклом в эту минуту появля-
ется доктор Морган, зловещий преступный хирург со
своим неподвижным и очень белым лицом, по которому
его всегда можно узнать на страницах газет, хотя это, по
всей видимости, маска. Вот они, эти тонкие губы, ус-
талые черты, взгляд за очками в стальной оправе, одно-
временно острый и усталый после многих бессонных
ночей; он почти прилипает к стеклу, чтобы не упустить
из виду жертву, намеченную для экзекуции в сегодняш-
нем приказе, вокруг которой сжимается кольцо...

Поскольку и этот выход блокирован, Лора выпускает
ручку двери и готовится перешагнуть через металличе-
ские поручни, чтобы убежать по путям, пользуясь тем,
что поезд по какому-то чудесному совпадению еще не
тронулся. Вглядываясь в темноту в надежде выбрать
лучшее место для прыжка, она встречается взглядом с
черными блестящими глазками крупной крысы, застыв-
шей в угрожающей неподвижности. Эти отвратитель-
ные и опасные твари кишат в подземных галереях, что
вполне нормально, поскольку сюда выходят отверстия
городских стоков. Животное, появившись оттуда, ка-
жется, специально поджидает ее, чтобы сожрать живьем
или, в любом случае, покалечить, обезобразить, зара-
зить холерой, чумой, сыпным тифом...

Повинуясь инстинкту, Лора бросает в звериную мор-
ду задвижку из желтой меди, которую так и держала в
правой руке, после того как отомкнула зажим и выта-
щила ее из двери вагона, спасаясь бегством. В смятении
своем она напрочь забывает, что решила использовать
ее в качестве оружия, если будет настигнута насильни-
ком, чтобы нанести ему удар чем-нибудь более жестким,
нежели ее хрупкие кулачки. Впрочем, этот жест отчая-
ния оказался совершенно бессмысленным: крыса под-
прыгивает, оттолкнувшись всеми четырьмя лапами, дабы
увернуться от неловко брошенного метательного снаря-
да, который падает на землю, не задев ее, а затем отхар-
кивает ядовитую слюну, целясь в противника, ставшего
отныне безоружным — с намерением продемонстрировать
собственную решимость. Девочка мгновенно осознает,
что ловушка окончательно захлопнулась. Она с отчаянием
смотрит на продолговатую остроконечную металличе-
скую задвижку, с которой столь опрометчиво и неумно
рассталась, тогда как несколькими секундами раньше
еще питала надежду унести ее в свою комнату, чтобы
уложить рядом с другими орудиями под съемной доской
паркета.

У Лоры не остается времени спросить себя, какие же
еще средства остаются в ее распоряжении, равно как и
о том, что ожидает ее в случае неудачи. Прежде чем она
успевает подыскать хоть какую-нибудь подходящую же-
лезку в ржавых сочленениях узкой платформы и поруч-
ней, обе небольшие двери одновременно распахиваются;
она попадает в руки двух мужчин, и каждый из них лов-
ким движением с силой хватает ее за запястье: слева
доктор Морган, пересекший пространство вагона так,
что ей ничего не удалось услышать или увидеть, хотя его
массивная фигура должна была бы привлечь ее внима-
ние, а справа — вампир метрополитена, которому, нако-
нец, удалось повернуть язычок замка с помощью ост-
рых ножниц, оказавшихся (случайно?) сегодня вечером
в его кармане, как уже было сказано.

Спокойная мощь обоих врагов, зажавших ее в двой-
ные тиски, делает всякое сопротивление бесполезным,
что оказывает успокоительное, в некотором смысле
даже приятное воздействие на тело и душу. Быстрее, чем
можно написать (думает Бен Саид, повернувшийся, не
вставая с места вполоборота, чтобы лучше видеть эту
сцену), девочку выволакивают на середину вагона, к
центральной двери, которую в то же мгновение откры-
вает молодой W, ловко просунув лезвие ножа в предо-
хранительную коробку (что уже было им проделано в со-
ответствии с личными планами на предыдущей станции
с целью помешать нормальному функционированию
механизма). Жертву принуждают спуститься на пути,
причем оба стража держат ее так крепко, что она уже не
чувствует своих рук. Всего пять или шесть шагов по еле
заметной дорожке вдоль полотна, и все трое исчезают
в углублении в стене, чей прямоугольный, отчасти свод-
чатый вход напоминает обычные укрытия — из тех, что
время от времени встречаются в подземных галереях.

Дверь вагона тут же закрывается, и поезд немедленно
трогается, дабы продолжить маршрут, прерванный за-
говорщиками для проведения этой операции, настолько
стремительной, что машинисты ничего не заподозрили.
Покинув свой командный пост, W произносит “Хоп!”
и направляется к банкетке в конце вагона, потирая при
этом руки. Дойдя до лже-Бен Саида, он дружелюбно
хлопает по плечу владельца длинношерстого пальто, от-
чего тот вздрагивает. Затем W усаживается напротив и
спрашивает, обращаясь к человеку, выдающему себя за
мелкого буржуа с гомосексуальными наклонностями,
перед которым теперь незачем ломать комедию, утаивая
сообщничество, в чем бы оно ни выражалось:

— Ну что, кропаем?

Бен Саид, с великим тщанием занося подробности
увиденной сцены в записную книжку с потертой моле-
скиновой обложкой, которую вытащил из кармана, да-
бы не терять времени, в самый момент ареста, бурчит в
ответ что-то нечленораздельное и продолжает испещ-
рять линованную страницу, медленно, но без помарок,
крошечными отчетливыми буковками - их ровному по-
строению почти не мешает подрагивание вагона поез-
да-экспресса.

W добавляет:

- Здорово они сцапали девчонку! - Бен Саид, издав
точно такое же одобрительное ворчание, работу над
текстом не прекращает. Он описывает сейчас, как Ло-
ра, по-прежнему зажатая между двумя гигантами, кото-
рые слегка завернули ей руки за спину, чтобы подавить
в зародыше всякую мысль о сопротивлении, оказыва-
ется в коридоре, чей вход напоминает углубление, пред-
назначенное для укрытия работников железной дороги,
но приводит он, после долгого пути в полной темноте
и нескольких поворотов, в комнату, похожую на куб,
слабо освещенную голой лампочкой, свисающей на
проводе с потолка. Пол, четыре стены и потолок об-
лицованы той самой керамической плиткой, что была
некогда белой и встречается повсюду на станциях и на
переходах; однако тут она сохранилась в несколько луч-
шем состоянии. Из мебели здесь только стол из нестру-
ганого дерева и такие же стулья — старые и грязные, ка-
кие можно увидеть только на невзрачных кухнях южных
штатов, реконструированных в павильонах для показа
по телевидению.

М сразу же закрывает проход в коридор, толкнув тя-
желую железную решетку, а затем, повернув торчавший
в замке ключ, кладет его себе в карман, тогда как Морган,
сев за стол, немедленно выдвигает ящик, откуда доста-
ет папку из красного картона и кладет ее перед собой.
Дополнительными аксессуарами служат листок белой
бумаги и золотая ручка с убирающимся вовнутрь пером,
которую врач готовит к работе столь тщательно, как если
бы это был шприц для инъекций. М усаживается на дру-
гой стул, стоящий чуть в стороне; у стены. Девочка, ко-
торую они, едва заперев входную решетку, выпустили,
отбежала в самый дальний от преследователей угол; там
она присела на корточки, вжимаясь в стену, словно на-
деясь пройти сквозь нее, и обхватив коленки руками.
Она сразу увидела, что здесь нет дивана, на котором ее
могли бы изнасиловать, и это испугало ее еще больше.
Кроме стола и стульев в этой комнате находится еще
только железная клетка, типа клетки для хищника, ку-
бической формы, диаметром примерно в полтора метра;
прутья, расположенные на расстоянии десяти-двена-
дцати сантиметров, совершенно идентичны прутьям
входной решетки — иными словами, проскользнуть ме-
жду ними не смог бы даже ребенок.

Доктор Морган, закончив свои приготовления, из-
дает тихий продолжительный свист, звучащий почти на
одной ноте. Из темноты мгновенно возникает крупная
серая крыса — возможно, та же самая, что несколькими
мгновениями раньше появилась на путях — и бежит к
решетке, просунув пока одну только голову между двумя
вертикальными прутьями. Никто в комнате не шелох-
нулся, но Лора не сводит глаз с животного, тогда как
мужчины, по всей видимости, не обращают на него ни-
какого внимания.

Доктор вновь свистит, на сей раз в убыстренном ритме,
и крыса, прыгнув через горизонтальную поперечину, се-
менит мелкими шажками по направлению к Лоре, од-
нако на середине комнаты останавливается, поскольку
свист прекратился. Очевидно, она выполняет приказы
хирурга, а тот наблюдает за реакцией юной пленницы,
щуря усталые глаза за очками со стеклами миндалевид-
ной формы - сейчас он даст животному сигнал броситься
на нее. Лора уже ясно представляет себе этот прыжок,
но тут серия более низких и более медленных звуков из-
меняет первоначальные намерения крысы, заставляя ее
отступить, а затем и исчезнуть за решеткой коридора,
откуда она пришла. Морган снимает очки левой рукой
и согнутым указательным пальцем правой очень долго
трет, один за другим, свои глаза. Затем он убирает очки
во внешний карман халата на левой стороне груди, вы-
нимает из правого внешнего кармана другую пару, внеш-
не неотличимую от первой, открывает красную папку и,
делая вид, что изучает какие-то документы, обращается
к пленнице, не давая себе труда взглянуть на нее.

- Итак, - произносит он медленно, очень утомлен-
ным голосом, - ты все поняла. Если станешь непра-
вильно отвечать во время допроса, будешь отдана на
съедение этой крысе и еще нескольким ее сородичам,
которые начнут обгладывать тебя в самых нежных мес-
тах, отгрызая маленькие кусочки, дабы не вызвать преж-
девременной смерти. Это, естественно, продлится не-
сколько часов. Если же, напротив, ты будешь хорошо
отвечать на вопросы, мы просто привяжем тебя к рель-
сам, перед самым появлением поезда-экспресса, и,
таким образом, ты избавишься от мучений. Выбор за
тобой.

Затем, после небольшой паузы, прерываемой лишь
шелестом просматриваемых страниц, он приступает к
допросу:

-	Стало быть, твое имя Лора Гольдштюкер, ты дочь
Эммануэля Гольдштюкера, который...

-	Не дочь, а племянница, — поправляет Лора.

-	Дочь, — повторяет Морган, - это написано на пер-
вой странице твоего досье. Не цепляйся к словам.

-	Племянница, - говорит Лора. - Мой отец был убит
в Камбодже во время тридцатидневной войны. В рапор-
те это должно быть отражено.
Морган, явно раздосадованный этим возражением,
склоняется над папкой, чтобы просмотреть различные
бумаги, написанные от руки или отпечатанные на ма-
шинке. Наконец, он выпрямляется, зажав в руке пря-
моугольник очень толстой пожелтевшей бумаги (нечто
вроде формуляра) и помахивая им перед собой, словно
адвокат на уголовном процессе.

- Вот! - восклицает он с торжеством. - Через год
твой дядя удочерил тебя.

— Нет, — упорствует Лора. — Я отказалась.

- Тебе было пять лет, — говорит доктор,-как же ты
могла отказаться? Это невозможно, ты просто тянешь
время. Если мы будем вникать в подобные истории, то
никогда не кончим. Итак, повторяю: ты дочь (приемная)
Эммануэля Гольдштюкера, президента фирмы “Джонсон
лимитед”, который на два месяца задержал выплату взно-
сов. По этой причине тебя сегодня утром приговорили
к смерти.

- Хорошо, — кивает Лора, — вы хотите получить вы-
куп? Сколько?

- Ты не понимаешь: я же сказал, что тебя приго-
ворили к смерти. Это не подлежит обжалованию. Зав-
тра твоему дяде-отцу пришлют небольшой сувенир на
память о тебе, а вечером наш инкассатор заглянет в
его квартиру. Если он и тогда не заплатит, экзекуции
будет подвергнута его красивая рыжая шлюха, Джоан
Робесон, однако ее ожидают более сложные и жес-
токие пытки: наш судебный исполнитель Бен Саид
как раз сейчас занят составлением этой обширной
программы, которая будет приложена к посылке.
Быть может, это не окажет должного воздействия на
Э.Г. Но в любом случае пригодится для завтрашней
операции.

- Вот как! - взрывается Лора, не помня себя от яро-
сти. - Значит, решили начать с меня, а эту дрянь оста-
вить про запас? Так я и думала: старому маразматику
она дороже, чем я! Меня используют, чтобы показать
ему серьезность угрозы в отношении его драгоценной
бляди... Только этого никогда не будет!

- Ты ошибаешься, - произносит доктор, - судя по
рапорту, все именно так и будет. Впрочем, вполне воз-
можно, что старому Гольдштюкеру дороже молодая
любовница, нежели девочка твоего склада, от которой
можно ждать одних только неприятностей. Но это не
единственная причина установленной нами очередности.
Джоан, как было сказано, принадлежит к нашей орга-
низации; поэтому мы принесем ее в жертву лишь тогда,
когда все средства и в самом деле будут исчерпаны.

— Если она работает на вас, - говорит Лора, - зна-
чит, она абсолютно ничем не рискует.

- Вовсе нет, — говорит хирург, — подумай сама: если
мы ее пощадим, Гольдштюкер что-нибудь заподозрит;
однако мы никак не можем позволить, чтобы он дога-
дался о том, какую роль она играла при нем вот уже почти
полгода. Следовательно, ей придется, если в этом воз-
никнет необходимость, покориться ужасной судьбе, ко-
торую готовит ей Бен Саид. Поскольку он втайне влюб-
лен в нее, то программа обещает быть захватывающей.

- Чем же это можно будет доказать?

— Рапортом. Ты забываешь, что документация ве-
дется безупречно, а малейшие отступления от истины
пресекаются безжалостно.

— В таком случае, на вашей совести много мертве-
цов, — говорит Лора, не особенно надеясь разжалобить
своего палача столь банальными утверждениями.

— Преступление есть составная часть революции, —
возглашает доктор. - С помощью трех метафорических
деяний - изнасилования, убийства и поджога - негры,
нищие пролетарии и трудящиеся интеллектуалы будут
освобождены от цепей рабства, а буржуазия избавится
от своих сексуальных комплексов.

- Буржуазия также будет освобождена?

— Естественно. Причем без массовых жертвоприно-
шений, так что количество убитых (принадлежащих,
кстати, в основном, к женскому полу, всегда избыточ-
ному в сравнении с мужским) покажется очень неболь-
шим на фоне грандиозных свершений.

- Но зачем вам пытки?

- На то есть четыре главных причины. Прежде всего,
это самый убедительный довод, чтобы заставить раско-
шелиться банкиров-гуманистов. Затем, будущему обще-
ству нужны святые. Что делали бы христиане без святой
Агаты, святой Бландины и красивых гравюр, изобра-
жающих их мучения? В-третьих, это нужно для филь-
мов, которые приносят нам большой доход, если не жа-
леть средств на кварцевые прожекторы, современные
камеры, цветные пленки и звукозаписывающие устрой-
ства... За хорошие постановки иностранные телевизи-
онные компании платят очень щедро... Рассуди сама,
ведь отдав тебя на съедение крысам, согласно приговору
суда, и засняв это на пленку от начала до конца, со всеми
подробностями и с крупными планами, фиксирующими
выражение лица, мы получим двести тысяч долларов от
немецких заказчиков! Чтобы заключить сделку, нам при-
шлось предварительно послать им подробнейший сце-
нарий, а также двенадцать твоих фотографий - из них
шесть в обнаженном виде и в различных ракурсах, для
чего потребовалось незаметно установить несколько ав-
томатических фотокамер в твоей ванной комнате.

- Это будет эротическая программа?

— Не обязательно. Существует серия “Познавательные
индивидуальные преступления”; ее создатели стремятся
достичь катарсиса путем удовлетворения невысказан-
ных желаний современного общества. Ты понимаешь,
что означает слово “катарсис”?

— Естественно! Вы принимаете меня за идиотку?

— Извини... Кроме того, есть фильмы, которые при-
держиваются в запасниках спекулянтами с целью зара-
ботать на максимальной исторической достоверности.
Ты легко можешь представить, какую ценность име-
ли бы для любого университета, готовящего докторов
исторических наук, оптико-магнитные записи казни
Робеспьера, Жанны д’Арк или хотя бы убийства Авраа-
ма Линкольна, хотя большинство наших постановок го-
раздо выразительнее и артистичнее.

Лора, действительно, успела обнаружить плохо замас-
кированные фотографические аппараты в стенах своей
квартиры, особенно в спальне, туалете и ванной; пола-
гая, что это дело рук обыкновенного соглядатая, напри-
мер, дяди, она в течение недели забавлялась тем, что
строила рожи перед объективами и принимала самые
соблазнительные позы. Теперь она сожалеет о своем лег-
комыслии. Никогда не следует оказывать людям услугу
даром. И она говорит, чтобы еще немножко оттянуть не-
избежное:

- Вы сказали о четырех причинах. А назвали только
три.

- Ну и удовольствие, разумеется, об этом также не
надо забывать... Однако мы все болтаем, болтаем, а де-
ло не движется. Я бы послал тебя в аптеку, чтобы ты ку-
пила мне сэндвич с мясом и лимонад, настоянный на
кокаине. Да боюсь, ты заблудишься в этих темных ко-
ридорах, и мы больше не увидимся. Ну-с, продолжим:
сколько тебе лет?

- Тринадцать с половиной... Можно еще один во-
прос? Если я на все отвечу правильно, что скажут ваши
немецкие заказчики? Вам будет грозить процесс за на-
рушение контракта.

- Какая ты наивная! - восклицает доктор с доброй
улыбкой. - Я всегда могу решить, что ты отвечала плохо.
Это зависит только от меня. К тому же, есть такие стран-
ные вопросы, на которые и ответить толком нельзя; не го-
воря уж о том, что никакой установленной формы здесь
не существует... Так... столица Мэриленда... сколько се-
кунд содержит день... о чем мечтают девушки... куда вы-
ходят окна... на все это ты уже ответила... А! Вот начина-
ется другое: где и когда ты впервые встретила молодого W?

- На пляже, этим летом.
— Когда вы решили устроить засаду Бен Саиду?

- Тому типу в желтом пальто?

- Конечно. Не строй из себя дурочку.

- Когда увидели, что он входит в вагон. Правда, те-
перь мне кажется, что он тоже был в сговоре. Как бы то
ни было, мы охотимся на этой линии уже неделю, и он
не первый, кого заставили проехаться до конечной ос-
тановки.

— Что же происходит на конечной?

— О, ничего особенного: мы их слегка припугиваем
и забираем деньги, чтобы купить кассеты.

- Чистые?

Девочка издает короткий принужденный смешок,
словно пансионерка, застигнутая врасплох воспитателем:

- Нет, до чистых, как вы их называете, нам нет ни-
какого дела. За те же деньги можно купить кассету с за-
писью, а если она не понравится, так ее стирают.

- Записи какого рода вы предпочитаете?

— Забавные.

— А поточнее?

- Стоны, вздохи, сдавленные крики, ну и все такое...
Или звук шагов на металлической лестнице, разбитое
вдребезги стекло, скрипящий шпингалет окна, а затем
тяжелая поступь по коридору в направлении моей ком-
наты, дверь которой медленно поворачивается на пет-
лях, а я прячу лицо под простыней. И чувствую, как на
меня наваливается сильный мужчина... Именно в этот
момент я начинаю кричать. “Заткнись, идиотка, — шеп-
чет он, — или тебе будет больно”, и тому подобное.

— В своем рассказе вы дважды или трижды употре-
били слово “возврат”. Что, собственно, оно означает?

- Отдельное слово?

- Да, между двух точек. Это привлекает внимание,
поскольку вы обычно правильно строите фразы, хотя и
злоупотребляете повторами.

— По-моему, это ясно. Оно означает, что возобновля-
ется то, что было прервано по той или иной причине...
Вы можете по-прежнему говорить мне “ты”, меня это
нисколько не обижает.

— По какой именно причине?

- А по той, умник, что невозможно разом сказать
обо всем: всегда наступает момент, когда история забе-
гает вперед, возвращается назад или отпрыгивает в сто-
рону, или разветвляется; тогда говорят “Возврат”, что-
бы люди знали, о чем идет речь.

- Не сердись, - тихо произносит доктор, и в голосе
его вновь звучит непомерная усталость. — Я понял. Но ты
должна была это сказать, потому что в рапорте должно
быть указано все.

— Зачем?

— Не думай, что этот рапорт предназначается только
для лингвистов. О чем шла речь?

- О сцене изнасилования.

- Ах, да... Для чего тебе понадобилось воровать эти
жалкие доллары для покупки кассет, когда ты можешь
получить дома сколько угодно денег.

-Деньги, которые дают родители, не настоящие.
Они гладкие и ничем не пахнут, разве что типографской
краской. Это новенькие банкноты, и родители, должно
быть, сами их печатают. А заработанные деньги мятые,
потертые и немножко липкие из-за прикосновения пот-
ных рук. Их приятно держать в руках, и запах у них хо-
роший, когда вынимаешь бумажку из кармана, чтобы
положить на прилавок порнографического магазина на
Таймс-Сквер.

— Но ты же не зарабатываешь, а воруешь!

- Это один из способов зарабатывать, точно так же
как выклянчивать милостыню, продавать пакетики с
марихуаной или заниматься разными вещами со стари-
канами. Все это оплачивается теми же деньгами, на-
стоящими, которые ходили по рукам, стали грязными
и хорошо пахнут, как гаванские сигареты, французские
духи, беговые лошади, старые бензиновые зажигалки и
трусики, прежде чем их постираешь.
— Не отвлекайся, пожалуйста. Продолжай историю,
которая происходит на конечной станции метро.

— Мы выходим, как обычно. W дружелюбно держит
под руку Бен Саида, которому кажется, что это вполне
безобидная мелкая шпана: сейчас он даст мальчику пять
долларов, чтобы провести вдвоем полчаса, занимаясь
извращенной любвью в укромном месте. Мы с М сле-
дуем за ними сзади, примерно в двадцати метрах, наблю-
дая за ходом операции. Припоминаю, что в коридоре,
ведущем к выходу, висела афиша с рекламой нового чис-
тящего средства фирмы Джонсон.

— Там, где девушка плавает в луже крови, в комнате
с современной меблировкой, на ковре из белого нейлона?

- Да, именно. Описать положение тела? Ножи, ве-
ревки и все прочее?

- Нет. Ты это уже делала десять раз. Только надпись.

- Надпись такая: “Вчера это была драма... Сегодня
достаточно щепотки диастазического средства фирмы
Джонсон, и ковер как новенький”. Ниже какой-то тип
намалевал фломастером: “а завтра - революция”. Когда
мы поднялись на свежий воздух, было уже почти темно.
Бен Саид легко позволил увлечь себя к пустырю.

- Что это за пустырь?

- Тот, что появился, когда расчистили заросли кус-
тарника. С прошлого раза там ничего не изменилось...
Нужно ли дать точное описание места?

— Разумеется!

- Это прямоугольная площадка, примерно в тридцать
метров длины на двадцать ширины, обнесенная очень
высоким забором, кажется, только для того, чтобы раз-
мещать на нем афиши большого формата, потому что
внутри нет ничего, что представляло бы хоть какую-то
ценность. Туда можно проникнуть лишь через одну дверь,
очень маленькую и такую низкую, что приходится сги-
баться, чтобы пройти. Ее очень трудно обнаружить то-
му, кто о ней не знает, так как она в точности соответ-
ствует изображению двери на фото-афише, которую я
опишу немного позже, если у меня будет время. Это
рекламный плакат на тонкой пленке, способный выдер-
живать непогоду в течение нескольких месяцев, и я все-
гда видела его там. Поскольку выглядит совершенно не-
вероятным, чтобы афишу случайно наклеили с такой
точностью или даже предприняли особые усилия, дабы
совместить с отверстием, существовавшим прежде, при-
ходится предположить, что кто-то (например, М, кото-
рому я никогда не доверяла или же Бен Саид — почему
бы и нет?) проделал вход при помощи пилы после ее по-
явления. Как бы то ни было, людям и в голову не при-
ходит, что дверь, изображенная на пленке, может в са-
мом деле открываться, а для тех, кто знает, это очень
удобно, потому что не составляет никакого труда ее най-
ти, даже если немного ошибешься с дозой.

Внутри почти нет растительности: земля выложена
булыжником, наподобие улиц в древние времена, если
верить рассказам. Создается впечатление, будто нахо-
дишься во дворе или же на маленькой площади старого
города, которая располагалась в этих местах, а затем ис-
чезла. Впрочем, весь квартал стоит в руинах, тянущихся
на многие километры вдаль, однако это, напротив, раз-
валины современных домов, построенных на живую
нитку, вот и все. В большинстве из них еще живут люди.
У маленькой потайной двери есть ключ, очень похожий
на ключ от настоящей двери. Его храню я, потому что
сама нашла... Нет, я не прячу его под съемной доской в
моей комнате, а всегда кладу, приходя домой, на мра-
морный столик у входа, рядом с медным подсвечником
и нераспечатанным письмом — оно было положено в
почтовый ящик по ошибке, и мне нужно было отдать
его почтальону уж не знаю сколько времени назад.

Но возвращаюсь к пустырю: он завален разнообраз-
ным хламом, расположение которого я опишу позднее,
лежащим среди высокой травы, пробившейся между ще-
лями булыжного покрытия. Некоторые из вещей отли-
чаются столь внушительными размерами, что их должны
были стащить сюда до появления забора — например,
широкую медную двуспальную кровать с еще сохранив-
шейся металлической сеткой и распоротым матрасом,
откуда лезет клочьями заплесневелый конский волос.
То же самое относится к белому Бьюику новой модели —
в приличном состоянии, если не считать, что у него от-
сутствуют колеса и мотор; наконец - и в особенности —
к железной четырехэтажной лестнице, поставленной
вертикально в одном из углов: это одна из тех скелето-
образных внешних конструкций, которыми снабжались
городские дома в начале века для спасения жителей в
случае пожара. Если же вникнуть как следует, кровать
вполне могли разобрать, а затем, пройдя с ней через ма-
ленькую дверь, собрать заново. Что до гигантской ле-
стницы, то здесь нужен был огромный грузовик с подъ-
емным краном, чтобы перевезти ее целиком: в любом
случае ее тоже можно было доставить после возведения
забора. И тот же самый подъемный кран пригодился и для
автомобиля, который — безотносительно к двери — не мог
въехать сюда сам, ибо неспособен к передвижению.

Относительно других вещей, рассеянных по пусты-
рю, подобные проблемы не возникают; я назову их, как
придется: велосипед, складной гладильный стол, рас-
члененное обнаженное женское тело из розовой пласт-
массы, в натуральную величину и с рыжим париком на
голове, попавшее сюда, вероятно, из витрины популяр-
ного магазина, три прожектора с литыми ножками,
множество телевизоров и других более мелких предме-
тов, часто не поддающихся идентификации.

Но я возвращаюсь к W, который в этот самый момент
подходит сюда вместе с Бен Саидом; оба крадутся в
полутьме вдоль пестрых афиш, украшающих забор.
Но когда подросток, уже стоя возле потайной двери, по-
ворачивает голову, желая убедиться, что на улице в са-
мом деле никого нет, топот бегущих ног, раздавшийся
совсем близко, заставляет его отказаться от своего на-
мерения: несколько человек, чьи стремительные шаги
гулко отдаются в безмолвии этого мертвого квартала,
похоже, устремляются именно сюда — и вот уже испу-
ганная до полусмерти пара выскакивает из-за угла сле-
дующего строения (здесь они тех же размеров, что и вез-
де, однако большей частью являют собой развалины,
бараки, заброшенные стройки, глухие стены, и лишь из-
редка на фоне этого пейзажа возникают двух- или трех-
этажные дома).

W остерегается привлечь внимание незнакомцев к
входу на пустырь, тем более что справа и слева слы-
шатся другие шаги. Впрочем, он вообще предпочел бы
остаться незамеченным, а потому бесшумно присло-
няется к большой фотографии на пленке. Бен Саид,
стоящий рядом, делает то же самое. Они наблюдают за
сценой, которая внезапно освещается: на четырех углах
этого отрезка улицы зажигаются фонари. Возможно, так
и должно было произойти в этот час; однако, по при-
чинам, неведомым для зрителей, все прочие фонари ос-
таются погашенными.

Испуганная пара не только не успокаивается при не-
ожиданном появлении света, но, похоже, приходит в
еще большее смятение. Это молодой человек и совсем
юная девушка, одетые столь элегантно, будто только что
вышли из театра или покинули светский раут: девушка
в длинном белом платье, юноша в строгом черном кос-
тюме. Как оказались они в этом заброшенном квартале?
Сломалась машина? Или же угонщики высадили их?
Они пробегают еще несколько метров, но явно колеб-
лясь, словно не зная, на что решиться — юноша чуть
впереди, стараясь увлечь за собой подругу, которая обер-
нулась, чтобы посмотреть назад. Оба не произносят ни
слова. На их лицах застыло выражение ужаса; они чув-
ствуют, что попали в ловушку, но не понимают, откуда
исходит самая страшная опасность и вскоре застывают
на месте.

Более тяжелые шаги их преследователей тоже стих-
ли, видимо, в непосредственной близости отсюда, хотя
ни с одной стороны еще никто не показывается. Застыв
посреди мостовой, молодые люди смотрят попеременно
на оба перекрестка, расположенные на равном расстоя-
нии от них: тот, от которого бежали, и тот, к которому
только что направлялись. Иными словами, они нахо-
дятся теперь напротив места, где Бен Саид и W прячутся
у афиши, настолько вжавшись в нее, что становятся по-
хожими на фотографическое изображение.

Тогда в одном из углов сцены, вынырнув из-за угла
ангара, появляется какой-то человек; он делает три мед-
ленных шага и, не таясь, встает под фонарем. Напро-
тив, из-за угла забора появляется второй и тем же ма-
нером занимает пост под другим фонарем. А затем из
двух углов второго перекрестка возникают два других
человека. Все четверо одинаково одеты в нечто вроде
спортивного комбинезона сероватого оттенка; голов-
ного убора нет; светлые волосы подстрижены ежиком;
верхняя часть лица закрыта черной полумаской.

При появлении нового персонажа молодой человек
поворачивается к очередной угрозе, о которой преду-
преждает стук резиновых подошв, сменившийся теперь
полной тишиной. Все так же спокойно каждый из чет-
верых мужчин достает из-за пазухи комбинезона скрытый
на груди в мягких складках пистолет крупного калибра,
к которому тут же начинает привинчивать глушитель,
действуя неспешно и аккуратно. Оружие, приобретшее
еще более внушительный вид благодаря толстому ци-
линдру, удлиняющему дуло по меньшей мере на десять
сантиметров, тут же направляется в центр сцены.

Девушка издает вопль, один-единственный, хрип-
лый и продолжительный крик, резонирующий, словно
в тесном пространстве театра. Один из четверых (труд-
но сказать, который, настолько они похожи и так сим-
метрично расположены) ровным голосом приказывает
юноше отойти на три метра к стене. Он произносит сло-
ва очень четко, отделяя их друг от друга, акустика же в
этом месте столь превосходна, что ему нет нужды повы-
шать голос, несмотря на расстояние. Юноша подчиня-
ется под угрозой четырех револьверов, заколебавшись
лишь на секунду.

Тогда раздается слабый хлопок, затем второй. Моло-
дой человек, покачнувшись, падает на мостовую. Еще
два хлопка, и он перестает шевелиться. При каждом вы-
стреле ясно слышится глухой удар пули о тело. Девушка
в белом муслиновом платье стоит неподвижно и безмолв-
но, словно парализованная ужасом, замерев в несколько
мелодраматической позе: протянув одну полусогнутую
руку к спутнику, а второй прикрыв рот, который с каж-
дым выстрелом приоткрывается немного больше. И она
продолжает стоять так, словно статуя из воска, расто-
пырив все пять пальцев (один из них обхвачен тонким
золотым колечком) примерно в двадцати сантиметрах от
разомкнутых губ, чуть повернув красивую светловоло-
сую голову и слегка подавшись грудью вперед, пока чет-
веро убийц с прежним тщанием свинчивают глушитель
с револьверов, чтобы затем сунуть за пазуху оружие, от-
деленное от металлической трубки.

Потом они приближаются к жертве, временно поща-
женной, и хватают ее без всяких попыток сопротивления.
Однако для большей надежности они затыкают ей рот
кляпом и связывают руки за спиной, а затем быстрыми
шагами влекут за собой, причем двое из похитителей не
столько удерживают, сколько несут девушку, крепко сжи-
мая за плечи с обеих сторон. Дойдя до перекрестка, они
на секунду останавливаются: один из двух других наги-
бается, чтобы поднять с земли потерянную пленницей
большую белую вуаль из воздушного шелка, которую
осторожно надевает ей на голову. Еще несколько тан-
цующих шагов, и вся группа исчезает за углом улицы,
идущей перпендикулярно.

На асфальте, в трех метрах от мертвеца, остается только
маленький белый кружок — вблизи он оказывается пла-
стмассовой короной из цветов флердоранжа. Когда на
рассвете полицейская служба, занятая подбором трупов,
обнаружит тело, в руке молодого человека найдут, сверх
того, прямоугольный кусочек картона, формата визит-
ной карточки, со словами, выведенными на нем заглав-
ными буквами: “Белоснежные невесты будут вырваны
еще девственными из рук своих земных мужей, дабы
стать добычей ножа и пламени...” Ниже приписано:
“Апокалипсис, 8-90. Бесплатное извещение”.

Эту историю рассказывает нам Бен Саид в “Старом
Джо”, где мы, как всегда, сидим за стаканами “Крова-
вой Мери”. Ему самому, говорит он, пришлось вложить
эту двусмысленную записочку в руку мертвеца, чтобы
все шло согласно установленному порядку. Но теперь он
спрашивает себя, правильно ли поступил, ибо (тут он
тщательно сверяется с записной книжкой) час был
указан другой и место не вполне совпадало. В любом
случае, повторяет он с раздражением, сам он никогда в
жизни не опаздывал; и если на сей раз едва подоспел к
началу сцены, из которой вполне мог пропустить ка-
кую-нибудь деталь, то ему нарочно назвали не то вре-
мя, поскольку, видимо, хотят поймать его на какой-либо
оплошности. Семь минут разницы, это о чем-то гово-
рит! Равным образом, было точно сказано: “за забором,
на пустыре” — именно поэтому он заранее описал его
внутреннее расположение. Или же это была совсем дру-
гая сцена, и агенты-исполнители также принадлежали
к другой организации. Впрочем, они-то действовали
безупречно...

— Бардак! — вздыхает он. — Настоящий бардак, и мне
это стало уже надоедать.

Но тут подошел своей небрежной походкой Фрэнк и
сел за наш столик, как если бы ничего не слышал из
этого разговора.

— Задание выполнено? — спросил он.

— Задание выполнено! — ответил Бен Саид.

И ни словом не обмолвился о незначительных несо-
ответствиях с указанным местом и временем, равно как
о своем недовольстве.
Я же сразу отправился домой, потому что Фрэнк - по
крайней мере, так мне показалось, — не собирался со мной
говорить. Я сел в метро, где все выглядело спокойным.
В вагоне поезда-экспресса, куда я вошел, сделав пересад-
ку, никого не было, за исключением очень юной девушки
в черных кожаных брюках и куртке, которая, повернув-
шись ко мне спиной, упорно смотрела в стекло неболь-
шой двери, ведущей в тамбур, в самом конце вагона.
При взгляде на нее я стал думать о Лоре, сам не знаю
почему. Вновь у меня появилось ощущение, что она не-
счастна. Тип в плаще все так же стоял на своем посту,
за углом дома напротив. Не останавливаясь, чтобы за-
вязать разговор, поскольку мне не терпелось лечь в по-
стель, я поздоровался с ним, дружелюбно сказав “хэлло”.
Он ответил мне тем же словом, словно это было эхо.

Когда я вставил ключ в скважину, мне на какую-то
секунду показалось, будто в замке кто-то копался: не-
что необычное неуловимо ощущалось в работе механиз-
ма. Однако ключ повернулся нормально, и дверь откры-
лась. Я вошел, бесшумно прикрыв за собой створку, и
опустил ключ на столик радом с нераспечатанным пись-
мом — оно было положено в почтовый ящик по ошиб-
ке, и мне нужно было отдать ее почтальону уж не знаю
сколько времени назад. Я снова прочел имя и адрес, но
извлек из этой информации не больше пользы, чем в
предыдущие разы. На обороте по-прежнему отсутство-
вали какие бы то ни было сведения об отправителе.
Сначала у меня возникло искушение вскрыть конверт,
но затем я подумал, что, в сущности, его содержимое
меня не интересует.

Я поднялся на третий этаж и обнаружил там Лору в
ночной рубашке, с настольной лампой в руке, которая,
естественно, не горит; шнур от нее волочился на полу,
на пороге широко распахнутой двери одной из пустых
комнат - той, что выложена белой керамической плиткой.

Я спросил Лору, что она здесь делает. Она ответила
мне, что пыталась проверить исправность розетки.
Поскольку я потребовал более детальных объяснений и
пожелал узнать, сверх того, отчего ей не спится в столь
поздний час, она увлекла меня на середину комнаты и
показала пальцем на две маленькие круглые дырочки,
которые находятся в самом центре одной из керамиче-
ских плиток. Ей удалось разглядеть, добавила она, что
изнутри дырочки выложены медным листом.

— Должно быть, здесь была столовая, — мгновенно
парировал я, — и этим можно объяснить наличие плиток.
В розетку же включали шнур от звонка или лампу, ко-
торая стояла на столе во время еды. Да и на потолке не
осталось никаких следов от люстры или какого-нибудь
другого осветительного прибора.

Однако я сразу же почувствовал опасность: я уже знал,
куда Лора клонит.

— У дырочек для розетки, — сказала она, — нет внут-
ренней нарезки. Впрочем, чтобы убедиться окончательно,
я попробовала вставить штепсель: диаметр у дырочек
слишком широкий, и они слишком далеко отстоят друг
от друга.

-	В таком случае, они служили для привинчивания
какого-либо предмета.

— Да. Именно об этом я и подумала, — прошептала
она, словно бы для самой себя.

Я произнес, с равнодушным видом человека, кото-
рому абсолютны неинтересны подобные глупости, осо-
бенно после долгого дня, заполненного изнурительной
работой:

— В этом доме полно очень странных устройств.

-	Да, - сказала она.

— Я заметил много других непонятных приспособ-
лений.

— Я бы не назвала их непонятными, — ответила она,
на секунду задумавшись.

Чтобы сменить тему, я сказал, что она простудит-
ся, если будет расхаживать босыми ногами по плиточ-
ному полу. Именно тогда она рассказала мне о типе в
черном прорезиненном плаще, который следит за на-
шим домом.

Я возразил, что она говорит чушь, и хотел увести ее
силой из этой комнаты, где ей нечего делать... Но пре-
жде чем я коснулся ее, она отскочила в сторону и заби-
лась в самом дальнем от двери углу. Там она съежилась,
вжимаясь со всей силой в стену, словно надеясь пройти
сквозь нее, и обхватив руками колени, как это уже из-
лагалось. Я также описал, как медленно подошел к ней,
следуя по диагональной оси пустой комнаты, готовый
в любую секунду резко отклониться вправо или влево,
если бы она попыталась ускользнуть от меня. Но она не
сделала ни единого движения, только начала скулить,
как щенок на привязи.

Я схватил ее за запястье и грубо поднял. Тогда она
стала отбиваться, но было уже слишком поздно: мои
руки крепко сжимали ее, и тщетные попытки освобо-
диться лишь сильнее подчеркивали ее слабость, а тело
приятно терлось об меня, так что я продолжил эту игру
еще в течение нескольких минут, просто чтобы доста-
вить себе удовольствие. Естественно, я тут же ощутил
желание и потащил ее в спальню, в самый конец кори-
дора, слегка заломив ей руку назад, чтобы причинить
ощутимую боль, едва только возникнет впечатление, что
она не желает идти дальше. Однако по дороге я дважды
останавливался, желая сделать ей немножко больнее и
принудить ее вновь потереться об меня таким образом,
чтобы почувствовать сквозь свою шершавую одежду
нежное прикосновение живота и груди через измятый
тонкий шелк ночной рубашки.

Дверь комнаты оставалась распахнутой; постель бы-
ла уже разобрана. Я втолкнул пленницу вовнутрь, за-
крыв за нами створку ударом ноги. Держа девочку преж-
ним манером, я заставил ее опуститься на колени на
белый ковер из козьей шерсти; не отпуская, сел перед
ней на край кровати. Затем я завел оба запястья за спи-
ну, сжав их одной рукой, а другой, правой, несколько
раз ударил ее по щеке, делая паузу перед каждой поще-
чиной, под предлогом наказания за то, что она еще не
легла спать.

Потом я приблизил ее голову к своему лицу, обхва-
тив растрепанные волосы правой рукой, прямо над за-
тылком, и стал ласкать губами ее рот. Поскольку она не
отвечала мне должным образом, я вновь влепил ей по-
щечину, на сей раз без всяких объяснений. После треть-
ей оплеухи она поцеловала меня так, как мне нравилось,
с надлежащими нежностью и страстью. Тогда я уложил
ее на спину поперек кровати, по-прежнему сжимая оба
хрупких запястья в ладони левой руки и заведя их в уг-
лубление над крестцом, одновременно поднимая ноч-
ную рубашку, чтобы оголить грудь; а затем полуприлег
на это беззащитное тело.

Всеми пятью пальцами свободной руки я долго во-
дил по ее коже, по тем местам, где она всего чувстви-
тельнее, но больше с намерением утвердить пленницу
в сознании собственного бессилия, нежели с целью про-
будить в ней интерес к тому, что ей предстояло. Вскоре,
под угрозой других, еще более жестоких мук, я принудил
ее раздвинуть ноги, помогая себе коленом, локтем же
придавливая легкую ткань, сбившуюся в комок у горла,
чем слегка придушил ее, используя это как средство до-
полнительного воздействия. Однако с этой минуты она
оставила все попытки к сопротивлению и стала испол-
нять все мои распоряжения с должным послушанием.

Именно в эту ночь я заснул рядом с ней, не раздева-
ясь, забыв, что в кармане моей куртки, небрежно бро-
шенной у ножки кровати, лежит коробок спичек; она
могла бы завладеть им, сделав всего лишь одно движе-
ние, без всякого риска прервать мой сон, в который, од-
нако, тут же проникло неосознанное беспокойство об
этих спичках. Мне снилось, что я иду пешком вдоль
пустынной улицы, затерянной — как мне точно известно —
где-то в дальнем пригороде, превратившемся в руины,
в почти полной, синеватой темноте только что насту-
пившей ночи. Не слышно ни малейшего звука, ни еди-
ного урчания мотора в окружающем меня безмолвии, и
я слышу свои собственные слова: “Нечто кроткое и без-
надежное”, которые относятся, видимо, к этим полураз-
рушенным стенам и к плотным сумеркам.

Вторым звуком, разорвавшим ватную толщу, стало
чирканье спички о коробок: я ломаю их одну за другой,
пытаясь разглядеть громадные афиши, наклеенные
вдоль очень высокого забора, образующего справа от
меня гладкую непроходимую стену. По неизвестной еще
причине мне очень важно рассмотреть все надписи и
рисунки на этих рекламных панно. Но при слабой и
почти мгновенно гаснущей вспышке маленького, неуве-
ренного язычка пламени, который мне приходится при-
крывать рукой, из темноты возникают лишь отдельные
детали, вблизи настолько огромные, что невозможно
выявить в них хоть какой-то смысл и уж тем более осоз-
нать их место в общем ансамбле.

К счастью, со всех сторон одновременно вдруг зажи-
гаются фонари, непривычно высокие и массивные; мне
остается лишь отступить назад, чтобы бросить взгляд на
афиши, в которых, впрочем, нет ничего особенного: такие
можно увидеть везде, как в метро, так и в других местах.
В частности, здесь изображено увеличенное до разме-
ров экрана для автомобилей лицо молодой женщины с
полуоткрытым ртом и завязанными глазами; единственная
деталь, выделяющая ее из ряда подобных (сама по себе
она довольно заурядна), это сделанный черным флома-
стером гигантский рисунок мужского полового члена
трехметровой высоты, поднятого вертикально до разомк-
нутых губ. Афиша, которую успели, таким образом, ис-
пачкать, невзирая на то, что вывешена она совсем не-
давно, содержит, сверх того, дополнение к лаконичному
тексту, начинающемуся со слова “завтра”...: хлесткий
рукописный приговор гласит — “топор и костер!”

Еще здесь можно увидеть расположенный сбоку
электрический утюг размером с локомотив, сверкаю-
щий своими никелированными боками и поражающий
сложностью конструкции, напоминающей настоящую
фабрику по глажению белья; вместо объяснительной
надписи присутствует привычный лозунг: “Горячий, как
рай, неизбежный, как ад”, создающий фонетическую
аллюзию на марку фирмы. Чуть дальше изображен про-
куренный насквозь обширный бар, где посетители — од-
ни лишь мужчины — сидят за стаканами, наполненными
красной жидкостью, и создается впечатление, будто они
не решаются ее пить; впрочем, на их суровых, напря-
женных лицах, словно бы застывших в ожидании како-
го-то события, которое вот-вот произойдет, не отража-
ется ничего, что могло бы восприниматься как реклама
стоящего перед ними напитка.

Надо назвать также проспект большого магазина
готового платья, установившего сниженные цены для
новобрачных: на фотографии представлен элегантный
молодой человек в черном костюме вместе с юной свет-
ловолосой девушкой в традиционном белом муслино-
вом платье, прозрачной фате и с короной из цветов
флердоранжа. Они показаны в натуральную величину и
куда-то бегут, держась за руки. Красивая невеста вытя-
нула свободную руку вперед, словно желая ухватить
что-то; губы у нее приоткрыты, будто она собирается за-
говорить. Но ни один звук не вырывается изо рта, а рука
застыла в воздухе, так ни до чего и не дотянувшись.

Следующая афиша также являет собой цветную фо-
тографию высокого качества. Изображение выглядит
настолько объемным, что никакого увеличения не тре-
буется: это фасад моего собственного дома. Я сразу уз-
наю его по трем ступенькам из искусственного мрамора —
у верхней отколот правый угол — и по узору железной
решетки, закрывающей маленький застекленный пря-
моугольник смотрового окошка. Слева от ступенек, на
блестящем от дождя тротуаре застыли двое — один из них
Бен Саид, связной, заступивший на пост по приказу
Фрэнка, чтобы следить за возможными перемещениями
Лоры, который сразу бросается в глаза из-за своего чер-
ного прорезиненного плаща и фетровой шляпы, надви-
нутой на лоб. Должно быть, вспышка фотоаппарата за-
стала его врасплох, однако он не посмел протестовать
или же уклониться от объектива, опасаясь вызвать по-
дозрения, что боится обнаружить свое присутствие в
этой части города. Но гораздо больше интересует меня
стоящий рядом подросток в джинсах и мятой куртке,
ибо этот персонаж прежде никогда не встречался мне в
непосредственной близости от моего дома. Буква W, вы-
шитая на нагрудном кармане, видимо, должна соответ-
ствовать инициалу владельца; однако, судя по манерам
юноши, вряд ли можно с уверенностью сказать, что
куртка является его законной собственностью.

Подойдя поближе, я замечаю, что если фигуры людей
в самом деле представлены в нормальную величину, то
дверь, напротив, - по причине искаженной перспекти-
вы — оказывается чуть меньше той, через которую я воз-
вращаюсь и выхожу из дома каждый день. Но (и я не
могу сказать, чтобы меня это по-настоящему удивило)
ключ без труда входит в маленькое черное отверстие, со-
ответствующее замочной скважине, нормально повора-
чивается и приводит в действие пружину замка. Створка
открылась, но мне все-таки пришлось чуть пригнуться,
чтобы пройти через порог.

Сразу же напрашивается вопрос: как обстоит дело с
тремя ступеньками? Подняться по ним я не мог, потому
что они нарисованы. И, однако, я не припоминаю, чтобы
порог показался мне излишне высоким... С другой сто-
роны, за дверью нет ни мраморного столика, ни медного
подсвечника, ни прямоугольного зеркала — здесь только
обширный пустырь, где редкая растительность проби-
вается сквозь очень заметные щели булыжного покры-
тия, испещрившего ровными клеточками все простран-
ство площадки. По-видимому, это место служит свалкой
для хранения отживших свой век вещей; однако — и это
весьма любопытно — они не свалены в беспорядке, а
разложены вполне определенным образом, словно фи-
гуры на шахматной доске.

Именно по этой причине я и употребил слово “фи-
гуры”; между тем, речь идет скорее не о шахматной игре,
а о театральном представлении, и в таком случае умест-
нее было бы говорить о реквизите. Как бы то ни было,
из всех этих предметов больше всего поражает вооб-
ражение великолепная медная кровать, занимающая
центр сценического пространства; из ее матраса, будто
вспоротого ударами ножа, кое-где выбивается конский
волос, выцветший под дождем и лучами солнца. На нем
лежит на спине, раскинув руки и ноги в виде креста свя-
того Андрея, обнаженный манекен из пластмассы телес-
ного цвета; изумительная рыжая шевелюра, сверкающая
на солнце, обрамляет матовое кукольное личико с боль-
шими удивленными зелеными глазами. В паху также
сверкает курчавый треугольник, чьи волосы похожи на
настоящие, но, похоже, их смастерили при помощи клока
красноватой пакли, вытащенной из матраса и приклеен-
ной к лобку.

Вокруг кровати стоят три мощных прожектора — один
в ногах девушки, два других справа и слева от ее головы.
Обнаженное тело залито столь ярким и резким светом,
будто готовится некая хирургическая операция. Я легко
опознаю в этом прекрасном рыжем создании ДР собст-
венной персоной, которую только что приготовили к
смерти, дабы использовать это обстоятельство в качестве
последнего довода убеждения для ее старого любовника
Эммануэля Гольдштюкера, о котором уже говорилось.
Стол из полированной стали, предназначенной для гла-
жения белья в домашних условиях и использованный
для начального этапа пыток, о которых было рассказа-
но ранее, занимает, между тем, около дюжины клеточек
шахматной доски (каждая сторона гранитного булыж-
ника имеет в длину примерно двадцать пять сантимет-
ров) в глубине сцены на заднем плане. Симметрично
оси кровати возвышается третий пыточный станок: к
6 — 4377
небу вздымает свои острые зубья ручная пила дровосе-
ка, крепкое стальное полотно универсального назначе-
ния, шириной в фут и длиной в два метра, укрепленное
в горизонтальном положении в метре от земли, на де-
ревянных рогатинах, вбитых в щели между булыжника-
ми (следовательно, разделенных восемью клеточками).

Большая часть остальных вещей уже упоминалась
прежде. Назовем их еще раз: белая машина без колес,
железная клетка для перевозки хищников в метро, ве-
лосипед, несколько архаичных сельскохозяйственных
машин, а именно соломорезка, плуг с одним лемехом и
три деревянные бороны с железными наконечниками,
две двери ярко-голубого цвета, все еще заключенные в
дверную раму и поворачивающиеся на петлях, наконец,
металлическая лестница, поставленная вертикально в
одном из углов площадки и представляющая собой не-
что вроде обсерватории, с которой можно одновремен-
но обозревать и пространство, ограниченное забором,
и окружающие улицы. На вершине лестницы укрепле-
на телевизионная антенна, подсоединенная к многочис-
ленным аппаратам, рассеянным по булыжному покры-
тию (каждый из них занимает шесть клеточек), которые
показывают одну и ту же учебную программу, что позво-
ляет следить за ней на всем протяжении пути. Один из
этих телевизоров, передающий познавательную про-
грамму о черной Африке, фигурировал, как мы видели,
в описании первого акта пыток. В завершение отметим,
что на более свободных участках сцены расположены
такие предметы, как десятилитровый бидон, полный
бензина, связка цепей той толщины, какую использу-
ют, чтобы привязывать очень крупных собак, четыре ли-
тых гири весом в двадцать килограммов каждая, с боль-
шим кольцом и выпуклой надписью, удостоверяющей
точную величину их массы, кусачки, молоток, кузнеч-
ные гвозди, толстая деревянная терка цилиндрической
формы с очень большими отверстиями, зеленое шелко-
вое платье, прожженное утюгом, два шприца для внут-
ривенных вливаний, три медицинских халата, запач-
канных кровью, стальные ножницы, железная линейка
с острыми ребрами, ящик с шестью бутылками, содер-
жащими ярко-красную жидкость, пинцет для удаления
волос, записная книжка в черной молескиновой облож-
ке, фломастер, двенадцать бритвенных лезвий, вязаль-
ная спица, булавки и проч.

Не теряя времени, я прохожу через одну из голубых
дверей, широко распахнутых в пустоту, чтобы взять,
преодолев тридцать клеточек, четыре цепи примерно в
метр длиной, каждая из которых заканчивается караби-
ном, и возвращаюсь к кровати той же дорогой; стараясь
не привести в чувство рыжую девушку слишком рано и
не меняя ее позы, тщательно привязываю (при помощи
цепей) запястья и щиколотки к четырем медным стоя-
кам, образующим спинки кровати; отправляюсь за би-
доном с бензином, для чего приходится пересечь два-
дцать восемь клеточек по диагонали и отворить другую
голубую дверь, которую я закрываю на обратном пути;
поливаю бензином паклю, приклеенную к лобку зако-
ванного манекена, отношу бидон на место (вновь от-
крываю и закрываю дверь) и опять подхожу к кровати;
нащупываю в кармане куртки уже упомянутый коробок
спичек, который сунул туда, входя на пустырь; выклю-
чив три прожектора, чиркаю спичкой и подношу ого-
нек к пропитанному бензином курчавому треугольнику.
Тот мгновенно вспыхивает.

В ночной темноте поднимается красивое, очень крас-
ное пламя, чьи мерцающие искристым светом завитки
и изгибы отбрасывают неверные блики на окружающие
предметы, которые и сами словно бы подрагивают, взви-
ваются вихрем и опадают, что особенно заметно на свет-
лом фоне ближайших участков тела, иными словами, на
широко раздвинутых бедрах, животе и груди молодого
манекена, конвульсивно дергающегося от боли, но со-
храняющего свое распятое положение, ибо наложенные
путы не дают ему возможности переменить позу. Однако
жертва, возвращенная к жизни этим жестоким спосо-
бом, изо всех сил дергается в стальных браслетах, так
что мелодичное позвякивание ручных и ножных цепей
вторит сухому потрескиванию горящих волос.

Когда пропитанный бензином треугольник выгорает
дотла, пламя внезапно гаснет. Я вновь зажигаю прожек-
торы. Прекрасная Джоан, видимо, окончательно очну-
лась. Ее широко раскрытые глаза блестят, и она смот-
рит на меня с прежним наивным, удивленным, немного
детским выражением, а на полураскрытых губах засты-
ла та же простодушно-чувственная улыбка всегдашней
готовности и послушания. Вместо сгоревших волос в
паху остается какая-то беловатая клейкая субстанция,
покрывающая лобок неровными подтеками; я предпо-
лагаю, что это расплавившийся в пламени клей и осто-
рожно трогаю это место указательным пальцем, а затем
прикасаюсь к нему кончиком языка: вкус такой же при-
ятно-сладковатый, как у некоторых тропических фруктов.
Я выдираю из распоротого матраса новый клок пакли;
рассмотрев ее с близкого расстояния, я думаю, что она
не могла приобрести этот рыжеватый оттенок из-за од-
них только дождей — вероятно, ее покрасили или же окро-
пили красной жидкостью из бутылок, стоящих в ящике.
Размышляя таким образом, я тщательно разминаю клок,
дабы придать ему форму треугольника, а затем аккурат-
но укладываю на лобок, облитый клеем, чьи подтеки ис-
чезают между ног.

Потом я приступаю к повторному исполнению всех
предшествующих операций: иду за бидоном с бензином
и не жалею нескольких децилитров, чтобы пропитать
курчавый треугольник в паху, который опять выглядит
совсем новеньким. Я уношу бидон на место, возвращаюсь
к кровати и выключаю прожекторы. Чиркаю спичкой из
коробка, что лежит у меня в кармане, и воспламеняю
рыжую поросль. На сей раз соблазнительно изогнутое
тело дергается сильнее в красных отблесках живого фа-
кела, поскольку путы, видимо, несколько ослабли вслед-
ствие конвульсивных судорог девушки, мечущейся в па-
роксизме страдания. Из ее горла вырывается хрип вкупе
с прерывистым дыханием и все более пронзительными
криками вплоть до финального долгого стона, который
не прекращается и после полного угасания пламени,
чему предшествовал сноп искр. Когда я вновь зажигаю
прожекторы, то вижу, что большие зеленые глаза закры-
лись, лишь постепенно приоткрываясь, чтобы еще более
пристально взглянуть на меня из-под полуопущенных век.

Я же в третий раз приступаю к схожей операции, как
предусмотрено в приговоре, написанном Бен Саидом.
И на сей раз осужденная под влиянием мук, извивается
необыкновенно красиво, выкрикивая при этом несвяз-
ные слова, где смешаны мольбы и признания, время для
которых давно ушло, о чем я не забываю ей напомнить.
После пытки огнем я перехожу, согласно сценарию, к
кусачкам и пиле, составляющим третий акт.

Пользуясь бессилием, охватившим пленницу вслед-
ствие ожогов (мне даже пришло в голову засунуть кусок
пакли во влагалище, чтобы продлить процесс сгорания),
я отвязываю от спинки кровати цепи и приподнимаю
Джоан, чья неизменная улыбка, застывшая на куколь-
ном лице, напоминает святую радость юных мучениц,
терзаемых палачами. Однако, не позволяя себе увлечься
сверх меры этим метафизическим сравнением, я связы-
ваю ей руки за спиной, так чтобы запястья находились
на уровне талии и не закрывали ягодиц. Затем беру на
руки ставшее послушным тело и усаживаю свою жертву
верхом на положенную горизонтально пилу с длинными
острыми зубьями, которая поднята слишком высоко,
чтобы можно было достать ногами до земли. Потом я
привязываю к щиколоткам гири весом в двадцать кило-
граммов, разложенные с обеих сторон стального полот-
на симметрично, на расстоянии в пять клеточек каждая.
Благодаря тому, что длинные ноги широко разведены и
притянуты вниз грузом, стальные зубья глубже впива-
ются в нежную плоть промежности; струйки крови
начинают стекать по полотну пилы и внутренней по-
верхности ляжек; самые же полноводные вскоре дости-
гают колен.

Дабы приступить к вырыванию ногтей, а затем сос-
ков, в соответствии с официальными предписаниями,
мне нужно сходить за кусачками, что представляет со-
бой гораздо более сложную задачу в сравнении с теми,
что мне приходилось решать до сих пор. В самом деле,
я не могу добраться до орудия пытки по какой бы то ни
было из диагоналей (самому удобному пути, поскольку
большее расстояние преодолевается меньшим количе-
ством клеточек), равно как и по продольной линии, что
также вполне допустимо, хотя не дает столь ощутимого
преимущества. Итак, мне следует совместить движение
по прямой с последующим отклонением по диагонали,
причем последняя займет основную часть пути — тогда
удастся обойтись минимальным в данном случае коли-
чеством клеточек. Чтобы выбрать оптимальный мар-
шрут, я произвожу мысленные расчеты, но несколько
раз ошибаюсь, поскольку для правильного подсчета
клеточек имеющегося освещения явно недостаточно — в
частности, особое беспокойство вызывают участки, где
растет самая высокая трава.

Наконец, я делаю выбор в пользу весьма многообе-
щающей геометрической линии... Увы, вскоре я убеж-
даюсь, что просчитался самым грубым образом; в по-
следний момент мне удается исправить оплошность; я
нахожу, возможно, не самый лучший выход, но он по-
зволяет справиться с затруднительным положением при
помощи минимальных затрат. Однако через несколько
клеточек, пройденных, как всегда, мелкими шажками
по двадцать пять-тридцать сантиметров, чтобы не по-
пасть в щель между ними, куда нельзя ставить ногу, я с
тревогой убеждаюсь, что оказался совсем далеко от це-
ли, которую, впрочем, довольно плохо вижу посреди за-
рослей — и они кажутся мне гораздо выше, чем несколько
мгновений назад. Я двигаюсь в избранном направлении,
полагая его более или менее верным, и вдруг натыкаюсь
на белый Бьюик без колес, чей очень низкий кузов был
скрыт от меня колючим кустарником.

Теперь уже невозможно делать вид, будто я попал
сюда осознанно, а потому мне приходится задержаться
здесь, дабы сосчитать до тысячи, ибо подобная ошиб-
ка, безусловно, заслуживает наказания. Этого времени
вполне достаточно, чтобы я мог рассмотреть юную па-
рочку в джинсах и куртках из искусственной кожи:
несмотря на сходную одежду, не составляет труда раз-
личить мальчика лет четырнадцати (на его нагрудном
кармане изображена перевернутая буква М) и девочку
чуть постарше (на которой нет никакого нижнего белья,
в чем позволяет убедиться широко раскрытая на груди,
равно как и на животе, молния); расположившись на
комфортабельном заднем сидении, они целуются, не за-
мечая ничего вокруг.

Полностью расквитавшись за свою оплошность, я
резко сворачиваю, чтобы продолжить путь — как мне ка-
жется, в правильном направлении — но оказываюсь, на-
против, в очень темном месте, где вскоре перед мной
возникает одна из голубых дверей... Надеясь поправить
дело, я распахиваю ее, и только когда деревянная створ-
ка с глухим ударом захлопывается за мной, сознаю, что
ошибся вновь — я стою посреди широкой пустой ули-
цы, в ярком голубоватом свете электрических фонарей.

Справа от меня, в нескольких шагах, старый лысый
слесарь, наклонившись к изображению моей двери, пы-
тается разглядеть, что происходит внутри через отвер-
стие, проделанное моим ключом. Видимо, он хочет по-
нять причину душераздирающих криков, доносящихся
из-за забора и привлекших его внимание своей необыч-
ностью даже для этого района. И глазам его предстает
зрелище, в самом деле поразительное: в проеме двери,
выкрашенной в ослепительно голубой цвет, располо-
женной, судя по всему, в самом конце какого-то кори-
дора, посреди живых зарослей, где преобладают колючий
кустарник и крапива, видна совершенно голая женщи-
на, сидящая разворотом в три четверти на стальном по-
лотне пилы с очень острыми зубьями, широко расста-
вив ноги, притянутые цепями к двум кольцам, которые
удерживает ступни на высоте примерно двадцати сан-
тиметров от булыжного покрытия. Сама поза осужден-
ной на пыточном станке (руки связаны за спиной, по-
ясница изогнута, отливающие золотом рыжие волосы
откинуты назад, благодаря наклону красивой кукольной
головки) подчеркивает все ее прелести: безупречную ли-
нию шеи, стройность талии, изумительную завершен-
ность пышных форм, ослепительный блеск кожи.

Жертва, все еще продолжая очаровательно подерги-
ваться, хотя силы уже оставляют ее, кровоточит в шести
местах, изуродованных пыткой: кровь сочится с пальцев
ног, обработанных с особым тщанием, с двух упругих
молочно-белых куполов груди, оставшихся нетронуты-
ми, но расчерченных тонкой сеточкой струек, льющихся
из вырванных сосков и стекающих вниз к пупку и бедрам;
наконец, из промежности, куда все глубже проникают
зубья пилы при каждом конвульсивном движении де-
вушки, которой, видимо, предварительно обрили лобок
или же выжгли волосы в паху. Из этой последней раны
кровь течет столь обильно, что забрызгала липкими пят-
нами опаловую поверхность живота, обагрила Венерину
впадину и внутреннюю часть бедер, дойдя до колен и
образовав, в конце концов, продолговатую лужицу на
гранитном булыжнике. Что же касается шестой крово-
точащей точки, упомянутой только что, она находится
сзади и в силу этого не попадает в поле зрения слеса-
ря-соглядатая. Но зато ему удается разглядеть в глубине
комнаты большую медную кровать с измятыми и ском-
канными простынями.

Маленький человечек положил сумку с инструмен-
тами на верхнюю ступеньку узкого крыльца. Свой ве-
лосипед он прислонил к стене с левой стороны. Я уже
рассказывал, как этот честный рабочий, разглядев,
наконец, что происходит внутри, кинулся за помощью.
Побежав направо, что было отмечено стоящим на по-
сту Бен Саидом, он вскоре столкнулся с безобидным
прохожим: это был не кто иной как Н.Г.Браун, связной,
получивший от Фрэнка задание наблюдать за человеком
в черном прорезиненном плаще и в мягкой шляпе с из-
мятыми полями, который продолжает караулить под мои-
ми окнами. Браун, выйдя из “Старого Джо”, отправился
бродить по городу без видимой цели, но, благодаря свой-
ственному ему профессиональному отношению к делу,
сам того не замечая, оказался в западной части Гринвича.
Поскольку шел он с костюмированного бала, где нахо-
дился, разумеется, на задании, то одет был соответст-
вующим образом - в очень строгий черный смокинг и
вечернюю сорочку. Равным образом, на лице у него так
и осталась маска из тонкой кожи цвета сажи с пятью от-
верстиями: узкая щель для рта, две круглых дырочки для
ноздрей и овальные прорези побольше для глаз.

Не задерживаясь на этих деталях и едва заметив их
по причине своей близорукости, слесарь, которому в
любом случае внушают доверие высокий рост и крепкое
сложение незнакомца, увлекает его за собой, бормоча
скороговоркой что-то невнятное, к дому, чье местопо-
ложение определяет без труда по велосипеду и ящику с
инструментами, оставленными у порога. Здесь он бы-
стро отпирает отмычкой и распахивает тяжелую дверь
из искусственного дуба с вышедшей из моды железной
решеткой. Оказавшись в плохо освещенном коридоре,
он осмотрительно держится за спиной своего спутни-
ка, а Браун, между тем, уже начинает понимать, в чем
дело. Однако маленький лысый человек не видит больше
в коридоре никаких следов той поразительной сцены, за
которой только что наблюдал в замочную скважину. Ему
не сразу удается понять, что хирург в белом халате и ле-
жащая перед ним в конусе яркого света молодая паци-
ентка без признаков жизни в реальности находятся го-
раздо дальше, чем он себе представлял. Близорукость
часто подводит его подобным образом: сцена, увиден-
ная им в зеркале, разворачивается в другом конце ко-
ридора, в глубине библиотеки, чья дверь, как обычно,
настежь раскрыта.

Теперь же ему заслоняет обзор массивная фигура
Брауна, который сразу же понял, где происходит дей-
ствие: его неподвижный силуэт в черном костюме за-
полняет собой почти весь дверной проем. Маленькому
человечку приходится нагнуться, чтобы заглянуть в
щель между дверной рамой и приталенным смокингом.
Будучи в этой истории персонажем посторонним, он не
может идентифицировать личность доктора Моргана,
которого Браун, напротив, узнает с первого взгляда.
Зато слесарю, если учесть его позицию, гораздо удоб-
нее изучать обнаженное тело жертвы, ее янтарную кожу,
мясистый лобок, равно как следить за предстоящей
жестокой операцией — о ней я сейчас расскажу.

- А нужно ли это? Я уже отмечал вашу явную склон-
ность излишне выпячивать эротический аспект описы-
ваемых сцен.

— Все зависит от того, что вы называете “излишним”.
Со своей стороны, полагаю, напротив, что воздержива-
юсь от многих деталей, способных вызвать подобные
подозрения. Учтите, что я не счел нужным подробно
описывать коллективное изнасилование маленькой де-
вочки, схваченной в поезде-экспрессе метрополитена
благодаря пособничеству Бен Саида, или же изощрен-
ную пытку по вырыванию сосков у ирландки Джоан Ро-
бертсон, хотя по каждому из этих важнейших событий
(вероятно, имеющих большое значение для дальней-
шего развития истории) мог бы сочинить отчет из мно-
гих параграфов, точно излагая, как все это происходило.
Добавлю, что я не сказал ни единого слова об участи по-
хищенной невесты и даже не заикнулся о казни — чрез-
вычайно интересной с сексуальной точки зрения и сви-
детельствующей о необыкновенно богатом воображении
рассказчика — двенадцати красивых девочек, выкраден-
ных с церемонии конфирмации переодетым испанским
кюре. Но как мне кажется, я имею право, по крайней
мере, упомянуть, что все они были распяты различным
образом: самая юная была выставлена спиной к зрите-
лю, головой вниз, на кресте, имеющем форму буквы W,
так что ее очаровательные ягодицы — оставшиеся нетро-
нутыми, в отличие от оскверненных пыткой девствен-
ного влагалища и едва оформившейся груди — возвыша-
лись над алтарем.

— Здесь я вновь вынужден прервать вас. Вы слиш-
ком часто употребляете в рапорте выражения типа:
“едва оформившаяся грудь”, “очаровательные ягоди-
цы”, “жестокая операция”, “мясистый лобок”, “ве-
ликолепная рыжая тварь”, “пышные формы” и даже
один раз — “чувственный изгиб бедра”. Вам не кажется,
что это преувеличение?

— В каком смысле?

- С точки зрения лексикологии.

— Вы считаете, что я выражаюсь неточно?

- Я этого не говорил.

— Допускаю фактические ошибки?

— Не в этом дело.

— Или же просто лгу?

— Боже упаси!

— В таком случае, не понимаю сути ваших претензий.
Я составляю отчет, вот и все. События излагаются имен-
но так, как они произошли, без умолчаний и искажений.

— Не сердитесь... Еще одно: вы говорите о районе
Гринвича или о станции метро “Мэдисон” - но любой
американец сказал бы “Вилидж” и “Мэдисон-Авеню”.

— На сей раз именно вы проявляете преувеличенное
внимание к мелочам! Кстати, нет никаких оснований
считать, будто рапорт составлен американцем. Не забы-
вайте, что революцию всегда готовят иностранцы. На
чем я остановился?

— Вы начали одновременно рассказывать две истоии,
не доведя до логического конца ни одну из них. С одной
стороны, речь шла о черной мессе, где были принесены
в жертву двенадцать девочек, проходивших обряд кон-
фирмации, с использованием креста, облаток, свечей,
равно как и больших остроконечных шандалов, при по-
мощи которых вы произвели их дефлорацию. С другой
стороны, говорилось о том, как доктор Морган искус-
ственно оплодотворил прекрасную метиску Сару спер-
мой белого мужчины, взятой Джоан у старого Гольд-
штюкера. К слову, в вашем изложении наличествует
противоречие: один раз вы описываете жертву обнажен-
ной, а в другой раз подчеркиваете ее сбившееся к груди
красное платье.

— Я вижу, что вы невнимательно следили за ходом
моих объяснений: это происходило в другой день, с дру-
гим врачом и другой пациенткой. Противоестественное
осеменение было осуществлено не доктором Морганом,
а неким доктором М. Их, впрочем, очень трудно разли-
чать, потому что они носят одну и ту же маску, куплен-
ную в одном и том же магазине с одной и той же це-
лью — внушать доверие своим обликом. Настоящее имя
этого М — нечто вроде Малера или Мюллера; у него
имеется психотерапевтический кабинет в подземных га-
лереях Сорок второй улицы. Что касается девушки в
красном платье, то это не Сара, а Лора; хирург же в этом
случае держал в руках не катетер, а шприц для влива-
ния сыворотки — по всей видимости, эликсира истины.
Все эти детали были мной в своей время специально
подчеркнуты. Доктор Морган проник в дом рассказчи-
ка, не прибегая к взлому — он просто заказал поддель-
ный ключ у живущего по соседству слесаря, тогда как
семейный врач-психотерапевт, которого мы будем для
удобства именовать Мюллером, разбил стекло над пло-
щадкой металлической лестницы, как уже несколько
раз говорилось.

В день укола должна была состояться экзекуция ДР;
следовательно, Морган был уверен, что застанет Лору
дома одну (Бен Саид тщательно отметил время выхода
на улицу лже-брата, а затем и момент его появления на
пустыре). Легко понять, что целью этой операции было
выяснить, наконец, кто эта молодая женщина, каким
образом оказалась в доме и зачем скрывается.

— Последний вопрос перед тем, как вы продолжите:
дважды или трижды вы употребили в своем изложении
слово “обрыв”; что оно обозначает?

— Срывание кожного покрова с поверхности — чаще
выпуклой, но порой и вогнутой — белого или розового
тела.

— Нет, я не об этом; я имею в виду слово, стоящее в
тексте особняком, наподобие термина “возврат”, о ко-
тором уже говорилось и по поводу которого вы предста-
вили вполне удовлетворительные объяснения.

— В таком случае, ответ будет таким же (или почти
таким же), как и в прошлый раз. Слово показывает, что
в ходе повествования происходит обрыв: резкая оста-
новка или перемена, вызванная какими-либо матери-
альными причинами, имеющими прямое отношение к
рассказу или, напротив, привнесенными извне; так, на-
пример, случилось в данной ситуации: ваши не слиш-
ком уместные вопросы говорят о том, что вы уделяете
излишнее внимание отдельным пассажам (что не ме-
шает вам упрекать в этом меня), но недостаточно вник-
ли в рапорт во всем его объеме. Однако я продолжу, ина-
че мы никогда не доберемся до конца. В момент, когда
Н.Г.Браун (часто называемый просто Н., для удобства
изложения) врывается в библиотеку, Сара Гольдштюкер,
настоящая дочь банкира (зачатая некогда при помощи
искусственных средств, о которых только что шла речь),
лежит, обнаженная и беззащитная, опутанная крепки-
ми веревками, стягивающими все ее тело за исключе-
нием ног, освобожденных от пут доктором Морганом за
секунду до вторжения; но тут же связанных другим ма-
нером, более подходящим для его целей: щиколотки и
колени прикрепляются к кольцам больших литых гирь,
весом в тридцать килограммов, установленных на вер-
шинах воображаемого квадрата, благодаря чему широко
разведенные бедра касаются каменного пола внешней
стороной, а колени согнуты под углом примерно в со-
рок пять градусов. Внутренняя сторона ляжек, пах, жи-
вот и в особенности груди немного светлее по оттенку,
чем само тело, в чьей матовой желтизне угадывается
смешение белой, африканской и индейской кровей, что
подчеркивается также сочетанием ярко-голубых глаз,
унаследованных от отца, с густыми, гладкими, блестя-
щими волосами чернильного цвета, отливающего фио-
летовыми бликами.

У нее прелестные, тонкие и правильные черты, о чем,
впрочем, приходится скорее догадываться, поскольку
черные пряди закрывают нос и щеки (растрепались ли
волосы вследствие борьбы или это произошло уже во
время предварительных пыток?), так что лицо ее час-
тично скрыто под рассыпавшимися в беспорядке локо-
нами, не говоря уж о том, что верному восприятию ме-
шает как кляп из красного шелка, растягивающий углы
рта и искажающий его линию, так и положение головы,
откинутой назад из-за стянутых за спиной рук, отчего
пленница может смотреть только вбок, где взору ее рас-
ширенных от ужаса глаз предстает, рядом с левым пле-
чом, гигантский паук, ядовитая особь, получившая на-
звание “черной вдовы”, которая только что ускользнула
от хирурга, увлеченного своим чудовищным опытом, и
замерла примерно в двадцати сантиметрах от подмы-
шечной впадины, прямо в круге яркого света, отбрасы-
ваемого очень сильной лампой на шарнирах, чья ножка
привинчена к краю металлического стола, заваленного
бумагами; на лежащем посредине белом листке записа-
но пока только несколько коротких замечаний сверху и
справа, а вся остальная часть занята выполненным по
правилам осевой симметрии анатомическим рисунком,
точные и четкие линии которого представляют изобра-
женные в натуральную величину внешние половые ор-
ганы женщины — вульву, клитор, малые губы.
Доктор Морган, не сводя глаз с незнакомца в маске, ко-
торого, как ему кажется, он узнает, хотя и не может быть
в этом окончательно уверен, медленно поднимается и
начинает пятиться к другому выходу. Поскольку про-
тивник замешкался, решая, как ему следует поступить,
хирург пользуется этой паузой, шаг за шагом прибли-
жаясь к коридору, но по-прежнему неотрывно глядя в
отверстия черной маски, где поблескивают золотистые
зрачки; затем он одним движением поворачивается к
входной двери, оставленной нараспашку, перепрыгивает
через три ступеньки и — теперь уже преследуемый Брау-
ном — бежит сломя голову по прямой улице в направ-
лении к станции метро.

За углом дома напротив Бен Саид, так и не положив-
ший в карман маленькую записную книжку и карандаш,
помечает точное время, когда увидел последовательный —
с интервалом в три секунды - уход врача в очках со сталь-
ной оправой, который даже не успел снять свой белый
халат, настолько спешно пришлось ему покинуть место
действия (вероятно, он получил вызов к больному, чье
состояние требует экстренного вмешательства), а затем
мужчины в смокинге с закрытым маской лицом, только
что проникшего в здание благодаря содействию слесаря.

Последний же, двигаясь по коридору с чрезвычайной
осторожностью, подошел к порогу со значительным
опозданием. Отсюда, осмотрительно придерживая за
край тяжелую дверь и готовясь захлопнуть ее в любую
минуту при малейшей опасности, он смотрит вслед двум
персонажам, исчезающим в конце улицы. Именно в
этот момент до него доносится изнутри ужасный вопль,
идущий, без всякого сомнения, из комнаты, где по-преж-
нему лежит на полу связанная жертва. Мгновенно обер-
нувшись, слесарь в несколько стремительных шагов
вновь достиг библиотеки. Донельзя испуганный, он, по-
винуясь неосознанному трусливому рефлексу, дернул за
входную дверь, и она захлопывается с глухим стуком.
Вторично посмотрев на часы, шпион в прорезиненном
плаще и в мягкой шляпе помечает время в своей запис-
ной книжке.

Маленький лысый человечек, удостоверившись, что
остался один, более бережно закрывает за собой дверь
библиотеки, одновременно разглядывая молодую жен-
щину шоколадного цвета, которая отчаянно бьется в
своих путах под яркими лучами света, падающего дву-
мя конусами из двух электрических прожекторов; а по-
дойдя поближе, он видит, почему ей не удается припод-
нять голову или торс: веревки, скрещенные на груди и
глубоко проникшие в плоть там, где она нежнее всего,
стягивают ей запястья почти под самыми лопатками и,
сверх того, закреплены слева и справа на тяжелых ли-
тых подставках прожекторов. Несчастная Сара, которая
не в состоянии молить о пощаде или кричать, призы-
вая на помощь, из-за кляпа, раздирающего ей рот, рав-
но как освободить омертвевшие руки, сдвинуть хотя бы
на сантиметр широко расставленные ноги или же про-
сто дернуть плечом, поняла, что мохнатая тварь, пред-
назначенная для безумных опытов доктора, прыгнула на
нее и быстро побежала, делая зигзаги и внезапно резко
останавливаясь, по обнаженному телу; от подмышки,
усеянной капельками пота, до гибкой шеи, а затем к уп-
ругому животу и девственной промежности, чтобы по-
том вновь подняться по правой стороне паха к груди,
раздавленной двумя узловатыми веревками, наложен-
ными внахлест под соском, перейдя после этого к дру-
гой груди, левой, чуть более свободной по сравнению с
правой, хотя и здесь между двух витков выдавливается
хрупкая округлость напряженного, болезненно-гладкого
купола, который, кажется, готов лопнуть при малейшем
проколе. Между тем, гигантский паук, похоже, вы-
брал именно это место, поскольку движется теперь
гораздо медленнее на нескольких квадратных санти-
метрах чрезмерно чувствительной кожи, где восемь
когтистых лапок создают невыносимое ощущение бес-
конечного электрического разряда.
Слесарь-соглядатай, наклонившись очень низко по
причине своей сильной близорукости, завороженно
смотрит на насекомое с туловищем, как у летучей мы-
ши, в черном панцыре с фиолетовыми бликами, кото-
рое, будто щупальцами, шевелит бесчисленными длин-
ными отростками со страшными крючками на концах;
зловещая тварь кажется необыкновенно выразительной
на поверхности прелестного девичьего тела, ставшего
еще более привлекательным благодаря путам, которые,
врезаясь в плоть, удерживают пленницу в беспомощной
позе, выбранной с расчетливой жестокостью, так что
глазам зрителей она предстает без покровов и без тайн.
Пришедший последним участник сцены отмечает одну
любопытную деталь: курчавый равнобедренный тре-
угольник, небольших размеров, но очень четко очерчен-
ный, отливает тем же красивым угольно-черным цве-
том, что и само насекомое.

Паук, выбрав, наконец, наилучшее место для укуса,
замирает на краю ярко выкрашенной сепией и чуть
припухлой окружности вокруг соска. Челюсти, окру-
женные трепещущими усиками, несколько раз прини-
кают к коричневой коже, а затем отстраняются, словно
бы облизывая или откусывая крошечными кусочками
деликатесное блюдо; наконец, они твердо устанавлива-
ются на чуть шероховатом, усеянном крохотными порами
участке кожи и медленно вонзаются в тело, захватывая
плоть точно так же, как железные щипцы, раскален-
ные на огне докрасна, при посредстве которых приняла
мученический венец еще одна благословенная небом
девственница на главной площади Катаньи.

Тогда девушка начинает корчиться в конвульсиях,
вызывающих резкие и ритмичные сокращения мышц
живота с красиво вырезанным пупком, напоминающим
своими филигранными очертаниями крохотную розу;
над ним пролегает один из витков слишком туго затя-
нутой веревки, еще более подчеркивающей тонкость та-
лии, а за ее глубокой выемкой вздымаются округлые,
упругие бока. Затем прелестная голова, лишь одна со-
хранившая способность двигаться, спазматически дер-
гается справа налево и слева направо — один раз, два
раза, три раза, четыре раза, пять раз — и в конце кон-
цов безжизненно замирает, тогда как тело вдруг разом
обмякает. Девушка лежит теперь неподвижно, напоми-
ная своей дряблостью японских кукол-рабынь, что про-
даются в популярных магазинах Китайского квартала,
дабы удовлетворить любое желание клиента. Глаза ее
устремлены в одну точку, и ни один звук больше не вы-
рывается изо рта.

Паук, разжав челюсти, втягивает внутрь ядовитые
крюки; сделав свое дело, он, слегка пошатываясь, спус-
кается на пол, проползает по ломаной линии на сере-
дину комнаты и внезапно устремляется с такой неверо-
ятной скоростью, что кажется, будто это промелькнула
тень, к одному из углов, где начинает стремительный
подъем по пустым полкам вплоть до самой верхней, от-
куда и появился, чтобы теперь окончательно исчезнуть.

С минуту поразмыслив, маленький лысый человечек
робко прикасается кончиком указательного пальца к
смуглому виску. Тонкая артерия уже не бьется. Девушка,
без всякого сомнения, мертва. Тогда он неторопливо и
аккуратно снимает с левого плеча ящик с инструментами,
который подобрал после того, как открыл отмычкой дверь
и держал при себе во время всех своих хождений по ко-
ридору. Затем, встав на колени между литыми гирями,
он осторожно ложится на тело янтарного цвета и уве-
ренным точным движением проникает сквозь девствен-
ную плеву еще теплого влагалища.

Увлеченный своим занятием, он довольно долго,
не торопясь, насилует покорный труп; потом подни-
мается и, приведя в порядок свою одежду, проводит
пальцами обеих рук по шее, как если бы у него че-
салось под подбородком; ожесточенно скребет себя
ногтями и, наконец, не выдержав, стягивает с голо-
вы маску лысого слесаря, так что мало помалу из-под
тонкой резины появляются его подлинные черты — и
это лицо Бен Саида.

Но едва лишь он снял маску, чья сморщенная физио-
номия теперь дрябло болтается в правой руке, как в
голову ему приходит тревожный вопрос, кто же мог кри-
чать только что, когда он смотрел на улицу через рас-
пахнутую настежь дверь. Ослепительная метиска, пара-
лизованная ужасом при виде “черной вдовы”, была не
в состоянии издать даже звука, поскольку рот ее был за-
бит надежным кляпом. Следовательно, в доме должна
находиться еще одна женщина? Охваченный безмерным
страхом, Бен Саид чуть приоткрывает дверь, выходя-
щую в коридор, и начинает прислушиваться. Во всем
большом здании царит полная тишина. Он толкает дверь
чуть дальше и видит, прямо перед собой, свое настоя-
щее лицо в зеркале, висящем над мраморным столиком.
Чуть быстрее, чем нужно и без надлежащего тщания, он
натягивает маску добросовестного рабочего, следя за
своими движениями в зеркале; однако резина ложится
не совсем правильно и собирается в складки под под-
бородком; щека тут же начинает подергиваться в нерв-
ном тике, словно пытаясь подтянуть маску на свое ме-
сто, но, разумеется, усилия эти остаются тщетными.

Времени терять больше нельзя. На всякий случай
Бен Саид, хоть и не зная толком, где находится, кладет
на мертвую грудь визитную карточку, предварительно
выведя на ней фломастером, использовав как подставку
мраморный столик, девять слов, которые кажутся ему
подходящими для данной ситуации: “Так погибнут в
день Революции негритянки с голубыми глазами”. Когда
он бросает взгляд на лежащее рядом нераспечатанное
письмо, у него вновь начинается серия нервических по-
дергиваний, идущих от ушной раковины к углу губ.

Окинув, наконец, взором помещение, дабы убедиться,
что все в порядке, он надевает на плечо кожаный ремень
с ящиком для инструментов. Последнее движение голо-
вой перед зеркалом, несколько еще не вполне уверенных
шагов к застекленному окошку, чья решетка с чересчур
сложным узором мешает разглядеть, что происходит сна-
ружи, и он принимает решение все же выйти на улицу;
быстро отжав собачку замка, выскальзывает в проем,
едва тот становится достаточно широким, переступает
порог, спускается по трем ступенькам и идет вдоль сте-
ны мелкими торопливыми шажками. И только в этот
момент, когда в ушах еще отдается глухой щелчок зам-
ка, а затем долгое содрогание тяжелой дубовой двери с
ручкой в форме ладони, маленький лысый человечек
вспоминает, что забыл на мраморном столике, между
медным подсвечником и конвертом, вероятно, пришед-
шим с утренней почтой, фальшивый ключ, с помощью
которого повернул язычок замка и проник внутрь.

На тротуаре напротив, за углом дома, человек в про-
резиненном плаще и мягкой фетровой шляпе, надвину-
той на глаза, вновь достает из кармана записную книж-
ку, снимает кожаные перчатки, уточняет по часам время
и заносит очередное событие вслед за всеми остальными.

В это время Лора, услышав, как с шумом захлопну-
лась входная дверь и перестав наблюдать через окно в
конце коридора, прямо над металлической лестницей,
за стражем напротив, чье присутствие успокаивает ее,
начинает обследовать этаж за этажом с намерением ос-
мотреть все комнаты одну за другой и последовательно
открывает двери, мягко поворачивая фарфоровую ручку
и резким движением толкая створку... На сей раз она
уверена, что ей не почудились подозрительные звуки,
которые идут, однако, скорее с нижних этажей... И в са-
мом деле, лишь за самой последней дверью на первом
этаже она находит безжизненное тело молодой метиски,
с которой играла после обеда... вероятно, это было вчера...
Она подходит, не выказывая удивления перед сложным
переплетением веревок, соединенных с литыми гирями
и прожекторами, поскольку с этим ей уже приходилось
сталкиваться во время предшествующих исследований;
изумляет ее лишь небольшое количество крови, а также
визитная карточка из бристольского картона с текстом,
который она перечитывает несколько раз, но не может
понять его смысл: “Так погибнут в день Революции нег-
ритянки с голубыми глазами...”.

Действительно, девочке трудно догадаться о том, ка-
кую оплошность допустил только что лже-слесарь, рав-
но как и доктор Морган несколько раньше. Как уже было
сказано, последний проник в дом рассказчика, полагая,
что тот занят экзекуцией Джоан, осужденной секретным
трибуналом, когда была обнаружена ее тройственная
принадлежность к ирландской расе, к католической ре-
лигии и к нью-йоркской полиции. Забраться в дом не
составляет труда благодаря наличию внешней железной
лестницы: достаточно разбить окно, всунуть руку внутрь,
отомкнуть шпингалет и т.д.

Хирург, услышав затем какой-то сдавленный стон,
идущий снизу, спускается на первый этаж, где нахо-
дит связанную девушку, что нисколько его не удивляет:
это, без сомнения, разумная мера предосторожности,
дабы помешать маленькой пленнице-протеже совер-
шить какую-нибудь глупость или даже попытаться бе-
жать. Что до янтарного цвета кожи, пышных форм и
угольно-черных волос, то это также легко объяснить,
хотя налицо явное противоречие с полученным Фрэн-
ком от своего шпиона описанием: в нем тайная под-
руга Н.Г.Брауна предстает как бледно-розовая блондин-
ка с едва оформившейся грудью. Без всякого сомнения,
речь идет о маскировке, призванной сбить со следа
возможных посетителей, ибо Браун не настолько наи-
вен, чтобы упустить из виду возможность слежки, пред-
принятой без его ведома организацией. И разве не
становится в этом случае смуглая кожа самым надеж-
ным прикрытием? Маска мулатки, парик, тонкая плен-
ка, закрывающая все тело, фальшивые груди и проч. -
подобные предметы продаются везде. Маскарад со-
вершенно очевиден: впрочем, голубые глаза жертвы
сразу же выдают ее с головой.
Не дав себе труда тщательно обыскать дом, Морган, уве-
ренный, что имеет дело с Лорой, даже не счел нужным
удостовериться в искусственности кожного покрова.
Ему не терпится использовать эту новую жертву, прежде
чем умертвить ее согласно полученным инструкциям,
в качестве подопытного кролика для начатых несколь-
ко месяцев назад экспериментов с ядами тропических
рептилий и насекомых — желтого скорпиона, большого
черного паука, тарантула, рогатой гадюки и т.п. Как из-
вестно, он намеревается создать препарат нарывного дей-
ствия, который — если смазать им определенные участки
внешних половых органов женщины - был бы способен
вызвать серию сексуальных сокращений, становящихся
все сильнее и продолжительнее, равно как и мучительнее,
чтобы через несколько часов наступала смерть жертвы в
неслыханных муках, соединенных с величайшим наслаж-
дением оргазма. Подобное снадобье совершенно необхо-
димо получить перед грядущим торжеством Революции и
празднеств в ее честь: согласно уже составленной програм-
ме, дабы избежать массового истребления белых, следует
прибегнуть к человеческим жертвоприношениям, обстав-
ленным с максимальной яркостью и выразительностью:
коллективные изнасилования, в которых сможет принять
участие любой прохожий, поскольку подмостки, где будут
уложены в разнообразных позах самые красивые девушки
города, должны быть воздвигнуты на каждом перекрест-
ке; театральные представления, в ходе которых избранни-
цы будут подвергнуты еще невиданным пыткам; цирковые
игрища наподобие античных, общественный конкурс на
лучшее приспособление для пыток перед лицом жюри из
опытных специалистов: признанные наиболее удачными
орудия должны быть затем — в будущем обществе — сохра-
нены в качестве законного средства умерщвления, напо-
добие французской гильотины, которой, впрочем, далеко
до их утонченности и совершенства.

К несчастью, доктор Морган только что потерял одну
из наиболее ценных своих питомиц (прекрасную “черную
вдову”, привезенную из Мексики) и несколько страниц
с интереснейшими наблюдениями, записанными в ходе
опытов. И теперь он бегает, как безумный, по нескон-
чаемым подземным коридорам метрополитена. А я уст-
ремился в погоню за ним, однако уже давно потерял его
след, и продолжаю двигаться размеренным, быстрым,
уверенным шагом по лабиринту, состоящему из лестниц
и галерей, как человек, который знает, куда идет. Обрыв.

Трубач из “Старого Джо” начинает тогда незаметно
придвигать ко рту мундштук своего инструмента из по-
лированной меди, застывший в воздухе примерно в де-
сяти сантиметрах от коричневых губ, все еще искривлен-
ных, как в момент фортиссимо. В обширной прокуренной
зале все головы вновь поворачиваются к нему. Пальцы
Лоры, уже принявшие форму воображаемой сферы, нако-
нец, обхватывают белую фарфоровую ручку. На магнит-
ной ленте возобновляется прерванная сцена. Обрыв.

Но я уже какое-то время задаю себе вопрос, не по-
селилась ли Лора в этом доме, следуя точным инструк-
циям все того же Фрэнка, который, возможно, приказал
ей следить за рассказчиком, изучая все вокруг — вплоть
до самых укромных уголков его жилища, вплоть до
интимных жестов, старых привычек, тайных мыслей.
Шпионя за мной, она поддерживает постоянную связь
с лже-Бен Саидом, который наблюдает за домом с тро-
туара напротив. Они обмениваются сигналами через окно.
И время от времени он передает ей шифрованную книгу
сквозь разбитое стекло на пятом этаже: пятна, оторванные
клочки и отсутствующие страницы представляют собой
послания чрезвычайной важности; именно этим объясня-
ется плачевное состояние моей библиотеки, равно как
внезапное появление новых полицейских романов, возни-
кающих столь часто и неожиданно, что это можно срав-
нить лишь с их непостижимым исчезновением. Обрыв.

Трубач из “Старого Джо”, должно быть, и есть тот
человек с серым лицом стального цвета, который шел по
стопам Брауна до двери в фальшивый терапевтический
кабинет. Оставшись по другую сторону матового стекла,
он подслушал пароль, а затем повторил его медсестре и
без труда проник, таким образом, в самую сердцевину
этой истории. К несчастью, дальнейшая его судьба не-
известна. Обрыв.

Я потерял точно так же след юного Марка-Антуана,
подростка, одетого в краденую кожаную куртку, чей на-
грудный карман украшен вышитой буквой, вероятно,
означающей инициал от имени William. Джинсы свои
он порвал, когда угонял белую машину, принадлежащую
молодой супружеской паре, и этой машине затем на-
шлось место на пустыре за забором, обклеенным рек-
ламными афишами. Обрыв.

В погоне за преступным хирургом я достигаю торговой
галереи, расположенной под испанским кварталом Брук-
лина, и вновь прохожу мимо большого магазина религи-
озной литературы, где посетителям предлагаются одеяния
для конфирмации на любой вкус. Нельзя не залюбо-
ваться стоящими в витрине живыми манекенами: эго две-
надцать девочек в возрасте от тринадцати до четырнадца-
ти лет, неотличимых друг от друга - одинаково красивые
и стройные, они рекламируют отдельные предметы са-
мого дорогого костюма, предназначенного для празднич-
ного торжества, причем на первой надеты только черные
капроновые чулки с золотой цепочкой и крестиком на
правой ляжке вместо подвязки, на второй уже появля-
ются узкие трусики с кружевами ярко-красного цвета, а
последняя предстает в полном облачении с вуалью и по-
крывалом, еще сохранившим свою незапятнанную чис-
тоту. Вокруг развешаны некоторые орудия умерщвления
плоти - цепи, вериги, хлысты. В самом же магазине с це-
лью приобщить детей к понятиям благодати и греха, вы-
ставлены восковые фигуры в натуральную величину, по-
добные тем, что можно увидеть в музее преступлений, но
только здесь они предстают в сценах, где святые девы изо-
бражены в момент, когда их мученическая кончина обре-
тает наибольшую выразительность для зрителя. Обрыв.
Возникает вопрос. Кто такие эти белокурые медсестры,
о которых постоянно, через более или менее долгий ин-
тервал, заходит речь в тексте? Чем занимаются они в ка-
бинете своего шефа-психоаналитика? Какова их точная
роль в повествовании? Почему о них было сказано, что
это “лже-медсестры”? И отчего их белые халаты испещ-
рены маленькими красными пятнышками? Обрыв.

Возврат. Когда Лора закрывает дверь библиотеки и
вновь подходит к большому зеркалу, она замечает на
черном мраморе столика подцельный ключ, забытый
Бен Саидом. Неосознанная улыбка легкой тенью про-
бегает по ее застывшему лицу. Ступая беззвучно, словно
сомнамбула, но уверенно и без остановок, она при по-
мощи захваченного ключа открывает дверь своей тюрь-
мы и, не дав себе труда закрыть за собой створку, идет
вдоль прямой улицы по направлению к станции метро.
Значит, именно ее я увидел со спины, когда она стояла,
уткнувшись лицом в маленькое стекло двери, ведущей
в тамбур, в самом конце пустого вагона, куда я вошел,
сделав пересадку. Чуть позднее она вновь попалась на
глаза и была схвачена, когда ее со всех сторон окружили
наши агенты, а именно: Бен Саид, которому надлежало
зафиксировать все подробности ее ухода и предупредить
остальных сообщников, юный W, иными словами, один
из трех шалопаев, мелькающих то там, то здесь в ходе
повествования, доктор Морган собственной персоной,
М-вампир метрополитена. Обрыв.

Еще позднее Лора, которую во время допроса неод-
нократно и продолжительно насиловали в разнообраз-
ных, странных и неудобных позах, удерживая силой, что
показалось ей очень возбуждающим после нервного на-
пряжения во время бегства с железной платформы и
двусмысленного удовольствия, испытанного при собст-
венной поимке, оказывается запертой в железной клет-
ке, что находится в маленькой подземной комнатушке,
целиком облицованной белой керамической плиткой.
Из неистребимого желания лгать она несколько раз
неправильно отвечала на вопросы хирурга — особенно
по ходу изнасилований в полном смысле этого слова.
Теперь она спрашивает себя, чем же все это закончится.
В частности, ей приходят на ум те последние призна-
ния, что поведала за чаем ее мимолетная подруга Сара
Гольдштюкер, которой, видимо, не терпелось рассказать
кому-нибудь (особенно, если собеседница производит
впечатление повредившейся в уме, что располагает к от-
кровенности, ибо это то же самое, что разговаривать с
глухим или с кошкой) историю своей драматической
юности: беспокойное детство, подростковые грезы,
влияние семейного врача, помешанного на сексе (кото-
рого зовут не Мюллер, а Жюар) и т.п. Обрыв.

Упоминал ли я уже, что даже до революции весь го-
род Нью-Йорк — и остров Манхэттен, в частности, —
обратился в руины? Я имею в виду, разумеется, строе-
ния на поверхности земли, на так называемом свежем
воздухе. В одном из еще сохранившихся домов, а имен-
но в доме рассказчика, расположенном в западном час-
ти Гринвича, сейчас работает бригада динамитчиков.
Зная, что намечается в скором времени построить на
этом месте более высокое и более современное здание,
четверо мужчин с суровыми лицами, одетые в темно-се-
рые спортивные комбинезоны, споро и ловко уклады-
вают на всех этажах заряды с бикфордовым шнуром, так
что до неминуемого взрыва остается совсем немного
времени. Обрыв.

Вы спросили меня, что сделали похитители с юной
невестой. Отвечу вам вкратце. В течение нескольких
дней она состояла в числе белых рабынь, которыми рас-
поряжаются по своему усмотрению — как правило, с це-
лью унизить — члены организации в завоеванных час-
тях подземного города. Затем она была подвергнута
экзекуции, под предлогом безобидной оплошности,
якобы осквернившей религиозную церемонию. Сначала
они, забавлялись, прижигали ее раскаленными кон-
чиками своих сигар в самых чувствительных и в самых
интимных местах. Они также заставили ее вести с ни-
ми (с каждым отдельно и со всеми вместе) любовную
игру, в которой осужденная была крайне неопытна, но
ей пришлось покорно исполнять все их желания. Затем
они привязали ее за руки и за ноги к большим кольцам,
торчащим из каменных плит холодного погреба. Когда
тело ее с широко расставленными руками и ногами в
достаточной степени напряглось, приняв форму буквы
X под натяжением цепей, обхвативших щиколотки и за-
пястья, они стали втыкать длинные иглы в живую плоть,
в частности, в груди, в ягодицы, ляжки и живот, во всех
направлениях и насквозь, от колен и до горла, а затем
оставили ее умирать в такой позе. Обрыв.

Мне следовало бы, дабы сохранить логику изложе-
ния, описать четвертый акт казни Джоан, красивой мо-
лочно-белой шлюхи. Но остается совсем мало времени.
Скоро уже рассветет. И вот внезапно появляется слово
“кошка” в обрывке фразы, имеющей отношение к ме-
тиске Саре: речь там шла о глухом и о кошке. Я ни-
сколько не сомневаюсь, что глухой — это трубач из
“Старого Джо”. Но кошка, насколько мне известно, еще
никак не проявила себя; значит, это не что иное как
ошибка... Что касается светловолосых медсестер и их
непонятного присутствия в недрах организации, то
нужно было бы прежде всего выяснить судьбу самой
привлекательной из них — высокой девицы в огромных
черных очках и с резким запахом духов, которая так но-
ровила прижаться ко мне, проходя мимо стула... Однако
уже слишком поздно. В предрассветных сумерках звучат
чеканные шаги патруля в самом конце длинной прямой
улицы, они движутся прямо по середине мостовой, спо-
койные и неумолимые... А Клавдия?.. Кто такая Клавдия?
Почему была ликвидирована?.. Да, именно так, как ска-
зал — спокойно и неумолимо... Полицейские одеты в
синие рубахи, на кожаном поясе с портупеей висит ре-
вольвер; они одного роста, скорее высокие; у них похо-
жие лица — напряженные, внимательные, равнодушные —
а глаз почти не видно под широким лакированным
козырьком плоской фуражки с очень высокой тульей,
украшенной бляхой с городским гербом... И еще: кто
тихонько постукивает в глухой комнате на последнем
этаже, на самом верху большого дома? Вы же не стане-
те утверждать, будто это старый король Борис?.. Можно
подумать, что некто отбивает такт острым ногтем по де-
ревянной двери или литому радиатору, словно пытаясь
передать послание другим узникам, вернее, узницам...
И, кстати говоря, что же произошло на самом деле во
время второй встречи ДР со старым безумным дядюш-
кой, который тогда еще не носил имени Гольдштюкер?
Я, во всяком случае, уже рассказывал — надеюсь, об этом
не забыли — как эта необыкновенная девушка была за-
вербована посредством маленького объявления, но не из
тех вовсе, что регулярно помещают в “Нью-Йорк Таймс”
так называемые прогрессивные мужья из обеспеченных
слоев общества, наподобие следующего: “Современная
пара ищет партнеров на уикэнд для игры в карты. Фото-
графии вернем”, хотя мы и на них регулярно отвечаем,
посылая изображение обнаженного белозубого красав-
ца-негра с хорошенькой куколкой белой расы на руках,
и это всегда приносило нам превосходные результаты,
а, напротив, при помощи текста, на сей раз составленного
нами с целью приманить более робких клиентов-непро-
фессионалов. Некая Джин Робертсон, которую мы за-
тем перекрестили в Джоан, тут же откликнулась, вооб-
ражая, будто имеет дело с неким наивным буржуа, чью
податливость легко использовать, дабы вовлечь в лю-
бовное приключение, быстро перерастающее в запутан-
ные истории с хранением испорченного героина и сов-
ращением несовершеннолетних — по более или менее
обоюдному согласию, иными словами, скорее менее,
чем более. Изумительные способности этой шлюхи,
проявившиеся уже при первых опытах и в самых раз-
ных сферах, представляющих интерес для организации,
спасли ей жизнь (тем паче, что она уверяла, будто при-
надлежит к нашим, демонстрируя альбом с семейными
фотографиями, скорее всего, краденый), и ее не трогали
вплоть до того дня, когда Н.Г.Браун обнаружил, что девка
работает на муниципальную полицию. Естественно, впол-
не можно допустить, что Браун сознательно лгал в ра-
порте, поданном Фрэнку, и что он выдумал это преда-
тельство от начала и до конца, выбрав самый надежный
способ избавиться навсегда от опасной свидетельницы,
видимо, раскрывшей его личные тайны: присутствие в
доме маленькой пленницы, похищенной из зверинца
доктора Моргана, или же затеянную им двойную игру
в качестве агента-осведомителя. Во всяком случае, за-
подозренная в предательстве Джоан была осуждена на
смерть без какого бы то ни было подобия суда... Но мне
кажется, в одной вещи нельзя усомниться: если розо-
вый цвет лица белокурых медсестер не является искус-
ственным, то они непременно составляют часть гарема,
непрерывно обновляемого за счет военной добычи.
Наличие маленьких красных пятнышек, подозрительно
многочисленных на груди и на участке тела от пупка до
середины ляжек, можно было бы тогда объяснить ис-
пользованием полых иголок Праваца: доктор Морган
глубоко втыкает их через белый халат (под которым у
этих осужденных, получивших отсрочку, почти ничего
не надето), наказывая за мелкие ежедневные провинно-
сти, причем иголки остаются в теле до самого конца
ночного дежурства, даже если — и особенно — они при-
чиняют невыносимую боль при некоторых движениях,
некоторых позах, некоторых наклонах, что никоим об-
разом не должно отражаться на дежурной профессио-
нальной улыбке, строго-настрого предписанной этим
рабыням. (Кроме того, как мы видели, психоаналитик
заставляет их ложиться в постель с обеспеченными кли-
ентами, благодаря чему изучает их сексуальное поведение
путем непосредственного экспериментального метода).
Кровь стекает крохотными капельками по стальному
каналу иглы... Ритмичный стук сапог становится все
ближе, равно как и равномерное поскрипывание кожаной
портупеи и пояса, о который трется кобура револьверов...
Два черных силуэта отражаются двойным отблеском на
асфальте, мокром после только что отгремевшего ливня...
Быстрее, пожалуйста, быстрее! Итак, наступил послед-
ний акт, и великолепное окровавленное тело Джоан ле-
жит на спине, головой вниз, на ступеньках алтаря в по-
луразрушенной церкви, в подземных глубинах Гарлема,
уже давно предназначенных для искупительных обря-
дов, но куда каждый вечер по-прежнему приходит сле-
пой органист, и вопли жертв заглушаются громовыми
созвучиями аккордов торжественной мессы. Не исклю-
чено, что этот музыкант глухой - в таком случае, имен-
но он играет по вечерам на трубе в “Старом Джо”. Упо-
мянутая церковь сохранила свое роскошное убранство:
богато украшенные исповедальни и боковые нефы,
огромные черные покрывала, среди которых, кажется,
можно задохнуться, громадные барельефы в барочном
стиле, где в тонких струйках дыма от благовоний и елея
возникают фигуры бога гнева, бога молнии, бога бурь,
потрясающих символами своего могущества, силуэты
ангелов-провозвестников, трубящих в длинные трубы,
под звуки которых из могил восстают окровавленные
мертвецы. Простыми плитами из белого мрамора обли-
цованы лишь пол центрального нефа и шесть ступенек
главного алтаря. Здесь, по обе стороны от казненной,
лежащей вниз головой с широко расставленными нога-
ми, чьи ступни привязаны к двум гигантским канделяб-
рам, освещающим сцену блеском своих бесчисленных
свечей, стоят на коленях принимающие первое причас-
тие девочки в пока еще белоснежных платьях — по шес-
теро с каждой стороны, на мраморных ступенях алтаря,
с горящей свечой черного воска в молитвенно сложен-
ных руках, связанных четками, которые стали для них
цепями. Вот уже целый час они слышат только литур-
гическую музыку, низвергающуюся со сводчатого потол-
ка и напоминающую порой крики религиозного экстаза;
и они не видят, что происходит в трех метрах от них
из-за черной повязки, закрывающей им глаза, так что
они продолжают верить, будто присутствуют при обряде
в честь своей инициации, и это в каком-то смысле верно.
Однако перед двенадцатью колоннами нефа уже постав-
лены двенадцать крестов для завершающей фазы казни:
три — в форме X, три — в форме Т, три — в форме W, три —
в форме опрокинутого W. Под слепыми взорами дево-
чек покоится в луже крови святая гостия, с вырванны-
ми грудями и плотью промежности. Ее тонкие, добела
отмытые руки словно бы ласкают глубокую впадину, за-
литую темной кровью, что находится на месте лобка; но
эти руки с изящными пальцами, кажется, принадлежат
другому телу, ибо они тоже были вырваны с корнем, и
волна крови, хлынувшей из подмышек, разлилась во-
круг головы, лежащей на мраморной плите, оросив
брызгами лицо с улыбкой восторженного экстаза, с ши-
роко раскрытыми ртом и глазами, подтопив рыжие во-
лосы, рассыпавшиеся в искусном беспорядке и удлинив
их волнистые пряди красными лучами, так что они ста-
ли напоминать багрового спрута. Но на сей раз у меня
уже нет ни минуты времени. Мне непременно нужно
повернуться к хрупкой девушке, которая по-прежнему
томится в своей железной клетке, ибо в этот самый мо-
мент М-вампир и доктор Морган возвращаются в ма-
ленькую белую комнату, чтобы продолжить допрос, после
того как зашли перекусить в аптеку на соседней станции.
Оба они стоят на пороге, утомленные и неуверенные.
На какое-то мгновение М снимает с себя машинальным
жестом маску, пытаясь разгладить тыльной стороной ла-
дони складки своего подлинного лица; и Морган, под-
нявший глаза от стола, заваленного бумагами, с изумле-
нием узнает в нем рассказчика. Понимая, что разоблачен,
я без колебаний... Обрыв.

Тут действие внезапно возобновляется без предупре-
ждения, и это вновь та же самая сцена, которая разво-
рачивается стремительно, всегда подобная себе самой.
Я закатал девочку в одеяло, как если бы хотел уберечь
ее от пламени при спуске по металлической лестнице,
идущей зигзагом по фасаду здания головокружительной
высоты, где с первого до последнего этажа бушует пламя.
В железной клетке, вновь запертой на ключ, я оставил
вместо нее хрупкий скелетик другой девочки - той, что
не понравилась немецкому телевидению — с такими ров-
ными, белыми, чистенькими, блестящими косточками,
что кажется, будто они сделаны из пластмассы. И вот я
закрываю за собой дверь, предварительно положив на
пол вестибюля мою драгоценную ношу, тогда как поли-
цейский патруль останавливается, чтобы поговорить со
шпиком, укрывшимся за углом дома напротив, а я закры-
ваю за собой дверь, тяжелую дубовую дверь с маленьким
узким прямоугольным окошком на самом верху, чье стек-
ло защищено... Обрыв. Именно в этот момент я вновь
услышал тихий стук по трубе центрального отопления
на самом верху большой лестницы в огромном пустом
здании. Лора тут же подняла голову и стала напряжен-
но прислушиваться, широко раскрыв глаза и крепко
сжав губы, как уже было сказано.
Морис Бланшо

Роман о прозрачности1

Откуда идет свет, до краев заполняющий роман Алена Роб-1рийе
“Соглядатай”? Впрочем, свет ли это? Скорее, прозрачность,
но прозрачность поразительная, которая пронизывает собой
все, рассеивает любые тени, разрушает всякую плотность,
выводя вещи и существа на тонкую струящуюся плоскость.
Можно назвать эту тотальную и равную себе самой прозрач-
ность монотонной: она бесцветна, непрерывна, беспредель-
на и пропитывает собой все пространство, а поскольку она
остается постоянно тождественной себе, создается впечатле-
ние, что она трансформирует и время, наделяя нас властью
пробегать его во все новых и новых направлениях.

Прозрачность эта делает прозрачным все остальное, и,
проясняя все, кроме себя самой, является чем-то наиболее
таинственным. Откуда она идет? Из какой точки освещает
нас? Книга Роб-Грийе создает видимость самого что ни на
есть объективного описания. Каждая деталь в ней описыва-
ется тщательным образом, с размеренной точностью, [опи-
сывается] кем-то, кто, казалось бы, ограничивается способ-
ностью “видеть”. Кажется, мы видим все, но все не более чем
видимо. Результат получается странным. Андре Бретон упре-
кал когда-то романистов за их страсть к описанию, за стрем-
ление заинтересовать нас желтыми обоями, плитками черно-
го и белого цвета на полу, а также шкафами, занавесками и

1 Перевод сделан по изданию: Maurice Blanchot. Le livre A venir. Paris, -
© 6d.Gallimard, 1959, pp. 195-201.
другими набившими оскомину деталями. Описания такого
рода и вправду скучны, и нет читателя, который не пролис-
тал бы их, удовольствовавшись тем, что они в книге есть, есть
именно для того, чтобы их можно было пролистать; ведь мы
так торопимся войти в комнату и поскорее узнать, что же там
произойдет. А что если бы не произошло ничего? И комната
так и осталась бы пустой? Если бы все происходящее, — со-
бытия, которых мы ждем, люди, которых мы видим, — не
имело бы другого назначения, как сделать комнату все более
зримой, более доступной описанию, прозрачности исчерпы-
вающего описания, строго отмеренного и при всем том не-
возможного? Что может быть более волнующим, исключи-
тельным, а возможно, и более жестоким? Стоять ближе к
сюрреализму (Руссель)?

СЛЕПОЕ ПЯТНО. В этом полицейском романе нет поли-
ции и захватывающей фабулы. Возможно, в нем имеет место
преступление, но это, конечно, не то лежащее на поверхно-
сти событие, к которому с чрезмерной предусмотрительно-
стью подводит нас повествование. Но в нем присутствует не-
что неизвестное. В те несколько часов, которые коммивояжер
по имени Матиас провел на своем родном острове, продавая
наручные часы, вкралось мертвое время, не поддающееся об-
ратному присвоению. К этой пустоте мы прямо приблизить-
ся не можем. Мы даже не можем отнести ее к определенному
моменту обычного времени, но подобно тому, как в традиции
полицейского романа преступление через лабиринт следов и
вещественных доказательств приводит нас к преступнику, так
и здесь в нас закрадывается подозрение, что это описание, где
все учтено, при всей его тщательной объективности скрыва-
ет в самой сердцевине зияние (une lacune), являющееся как
бы истоком и источником прозрачности, благодаря которой
мы видим все, кроме нее самой. Эту-то темную точку, позво-
ляющую видеть, солнце, никогда не подымающееся над го-
ризонтом, слепое пятно, не пробегаемое взглядом, отсутст-
вующий в лоне зримости фрагмент - их-то и следует искать
как место и смысл фабулы.

Что подводит нас к этому месту? Не столько линия рас-
сказа, сколько утонченное искусство образов. Сцена, при
которой нам не дано присутствовать, есть не что иное, как
центральный образ, постепенно выстраивающийся путем
тонкого наложения деталей, фигур, воспоминаний, благо-
даря изменению и незаметному сгибанию рисунка или схе-
мы, вокруг которой организуется и оживает все то, что ви-
дит путешественник. Так, в момент высадки на остров, куда
Матиас взрослым возвращается впервые, всего на один день,
чтобы продавать наручные часы, он замечает знак в виде
восьмерки, выгравированный на стене мола. “Это была вось-
мерка в горизонтальном положении: два равных круга диа-
метром чуть меньше десяти сантиметров, соприкасающиеся
краями. В центре восьмерки виднелся красноватый нарост,
видимо, след разъеденной ржавчиной железной сваи”. Что,
казалось бы, может быть ближе к объективности и геомет-
рической чистоте, которая притягивает описание, не остав-
ляющее тени. Тем не менее, “восьмерка” будет, подобно
наваждению, сопровождать все повествование: такую фор-
му получит путь, проделанный [героем. - М.Р.] по остро-
ву, что-то вроде двойной окружности, из которой нам извест-
на только одна часть. На каждой из открываемых дверей будет
по два затемненных круга, образованных древесными волок-
нами, или картина, имитирующая неровности и узлы. При-
бавим еще вчетверо сложенное железное кольцо, в которое
продеваются руки и ноги девушки, подвергаемой реальной
или воображаемой пытке, имеющей целью продемонстриро-
вать гибкость ее тела. И прежде всего это будет двойной круг
глаз, находящийся в центре этого романа зрения, глаз, запе-
чатлевающих вещи с бесстрастием и жестокостью абсолют-
ного и неподвижного взгляда, который приписывают не-
которым видам птиц и который можно застать на старых
фотографиях.

Не нужно удивляться тому, что невозвратимое, изъятое из
полезного употребления время, заполняется предполагаемой
фигурой пытки. Верно ли то, что коммивояжер “там, за по-
воротом”, вступил на путь, отличный от обычного? Искал ли
он и действительно ли встретил девочку, что привлекла его
внимание сходством с одной старой подругой? Действитель-
но ли он привязал ее, раздел, пытал с помощью прижиганий,
а затем выбросил нагое тело в море? Разве он, этот спокой-
ный молодой человек, маркиз де Сад? Но когда имела место
эта сцена? Постепенно мы видим, как она последовательны-
ми мазками возникает еще до того, как совершается; она про-
ходит через все повествование, будучи за каждой сценой, за
каждым лицом, она вклинивается между фразами, парагра-
фами. Эта сцена и придает прозрачность холодной ясности,
благодаря которой мы видим все остальное, ибо только в ней,
в пустоте, все становится прозрачным. Сцена насилия, кото-
рую Матиас подсмотрел или вообразил в начале романа, на
улице; девочка, которую он замечает на пароходе, привязан-
ная как бы для пытки; щит с рекламой кино, пустая комната
с маленькой картиной коленопреклоненной девочки, вы-
резка из журнала, игра с тесемками, а затем, уже по ту сто-
рону события, на дороге труп небольшой лягушки “с широко
расставленными ногами и лапками, сложенными крестом”.
Таковы движения, посредством которых центральный, неви-
димый нам образ, — мы не можем видеть его, так как он не-
видим, — на мгновение, подобно невесомому прозрачному
призраку, дает себя разглядеть в реальных условиях. Время,
рассеянное в результате некой тайной внутренней катаст-
рофы, как бы позволяет фрагментам будущего проступить
сквозь настоящее или войти в свободное сношение с про-
шлым. Время пригрезившееся и припоминаемое, время, ко-
торое, равно как и будущее, могло бы существовать, подвер-
гается постоянным изменениям в лучащемся присутствии
пространства, места развертывания чистой зримости.

ВРЕМЯ, ПРЕВРАЩАЮЩЕЕСЯ В ПРОСТРАНСТВО. -
В этом, видимо, и заключен основной интерес данной книги.
Все в ней прозрачно или, как минимум, стремится к прозрач-
ности, составляющей сущность протяженности. Само пове-
ствование, подобно предметам, событиям и одушевленным
существам, в соответствии с гомогенным порядком строит-
ся в виде линейных серий, геометрических фигур, строится
с контролируемой изощренностью, которую было бы упро-
щением сближать с кубизмом. Уже Джойс, Фолкнер, Хаксли
и другие мучительно экспериментировали со временем, по-
рвав с привычкой к хронологической последовательности.
Иногда это делалось из соображений сугубо технических,
иногда по глубоким внутренним причинам, чтобы выра-
зить превратности индивидуальной длительности. Но це-
лью Роб-Грийе, видимо, не является описание маний героя
или пройденного им психологического маршрута; и если в его
повествовании прошлое и будущее, — то, что предшествует и
то, что следует, - имеют тенденцию, благодаря выверенной
игре перспектив и подходов, располагаться на гладкой по-
верхности настоящего, то делают они это повинуясь требо-
ванию пространства без тени и плотности, на котором все,
чтобы быть описанным, должно расположиться в картинной
одновременности благодаря превращению времени в про-
странство, осуществить которое с большим или меньшим ус-
пехом пытается любое повествование.

Тем самым “Соглядатай” указывает на одно из направле-
ний развития романа. Сартр продемонстрировал, что роман
должен соответствовать свободе персонажей, а не намерени-
ям романиста. В сердцевине любого нарратива лежит созна-
ние субъекта, свободный и неожиданный взгляд, порождаю-
щий события с помощью считывающего их зрения. В сохра-
нении нуждается именно это живое ядро. Всегда соотнесен-
ное с определенной точкой зрения, повествование ведется
как бы изнутри. Ведется не романистом, чье искусство гос-
подствует надо всем, а осуществляется в соответствии со сво-
бодным, бесконечным и одновременно ограниченным, лока-
лизованным, обращенным к миру порывом, который эту
свободу утверждает, представляет и передает. Нужно посто-
янно напоминать романисту, что не он пишет свое произве-
дение, а оно ищет себя посредством него, так что при всей
вожделенной трезвости романист предается опыту, который
его превосходит. Движение тяжелое и смутное. Но не есть ли
оно движение сознания, на свободу которого нельзя поку-
шаться? И разве звучащий в романе голос непременно явля-
ется голосом личности, личным голосом? Не является ли этот
голос, запасшийся алиби неопределенного “оно”, первона-
чально голосом странным, нейтральным, блуждающим, по-
добно призраку отца Гамлета, то здесь, то там, говоря неиз-
вестно откуда, как бы сквозь прорези времени, которые он
не имеет права изменить или разрушить?

В предпринятой Роб-Грийе попытке мы присутствуем при
еще одном усилии заставить говорить в повествовании само
повествование. История, на первый взгляд, рассказывается
с одной точки зрения: от лица коммивояжера-соглядатая, за
которым мы следим. Мы не знаем того, что известно ему, не
видим того, что увидел он; вероятно, нас отличает от него то,
что мы знаем несколько меньше, но именно от этого “мень-
ше”, от этой дыры в повествовании и берет начало свойст-
венная ему прозрачность, странность одинакового, блуждаю-
щего света, который то кажется идущим из детства, а то — от
размышления или грезы, потому что от грезы у него есть точ-
ность, ненавязчивость и жесткая непреклонность.

ПРОСВЕТ - Итак, в этой книге, совпадая с сознанием ге-
роя, точнее, с главным событием этого сознания, есть что-то
вроде перебоя, зоны, от которой мы отдалены, от которой,
видимо, отдалец и он сам, чтобы через этот пробел внутри не-
го взошла и проявилась чистая сила видения: просвет. Конеч-
но, речь здесь не идет о попытке низвести или разрушить
ценность того, что именуют внутренним миром. Но если рас-
сказ этот вызывает интерес, связанный с подлинными загад-
ками, происходит это потому, что холодная прозрачность, за-
нимающая место внутренней жизни, остается таинственной
открытостью той самой интимности, двусмысленным, непри-
ступным событием, которое можно вызвать лишь под покро-
вом убийства или казни2.

Преступление соглядатая — это то, что он не совершал; за
него его совершило время. В течение дня, который он соби-
рался без остатка посвятить полезным делам (его профес-
сия — продажа часов, очевидного символа того же неукосни-
тельного времени), вкралось время пустое и бессодержатель-
ное. Но это утраченное время, укрытое от упорядоченного
протекания обычного дня, не обладает глубиной личной дли-
тельности, которую исследовал Бергсон. Это, напротив , вре-
мя без глубины, чье воздействие состоит скорее в редуциро-
вании всего глубокого — и прежде всего глубины внутренней
жизни - к поверхностным модификациям, допускающим
описание проявлений этой жизни в пространственных тер-
минах. Одни и те же объекты с интервалом в несколько стра-
ниц описаны в этом романе с едва заметными изменениями.
Главный герой — человек, который торгует зрением, — входя
в разные дома, по-видимости входит в один и тот же дом,
просто перенесенный в разные точки [пространства. — М.Р.],
а в силу того, что образы воспоминаний и воображаемого все-
гда готовы утверждаться в своей фиктивной внешности, ге-
рой также постоянно готов перейти из пространства своего
воображения или памяти в пространство реальности. Он как
бы доходит до предела, где в непредставимом внешнем соеди-
няются основные параметры бытия. Поэтому не имеет прак-
тически никакого значения, является акт казни реальным
или воображаемым или же он есть просто случайное совпа-
дение образов, относящихся к разным областям и различным
временным точкам. Этого мы не можем знать, да нам это и
не нужно. Если рука Матиаса действительно дотронулась до
девочки, это может быть опознанным не более, чем было бы
опознаваемо действие, лишенное времени, незаметное дей-

2 В “Ревности” ядром фабулы и нарратива является сила отсутствия.

Согласно анализу, проведенному издателями, это следует понимать
так: в этом отсутствии нам говорит сама личность ревнующего, му-
жа, который осуществляет слежку за женой. Но [думать так. - М.Р.]
значит пренебрегать подлинной реальностью этого повествования
в том виде, в каком читателю предлагают к ней приблизиться. По-
следний хорошо чувствует, что чего-то недостает, он предчувству-
ет; что эта недостача и позволяет все выговорить и все увидеть. Но
как можно идентифицировать это отсутствие с кем-то? Каким об-
разом он мог иметь имя и идентичность? У него нет имени, нет
лица; это чистое анонимное присутствие.
ствие, которое само всегда остается невидимым, но которое
видимым образом располагается на поверхности сведенных
к поверхностной наготе вещей.

Мастерство Роб-Грийедостойно восхищения, каки осмыс-
ленность, с которой он исследует неизвестное. То же отно-
сится к экспериментальной стороне его книг. Но столь при-
влекательными делает эти книги прежде всего пронизываю-
щая их прозрачность; последняя наделена отстраненностью
невидимого света, падающего на некоторые из наших вели-
ких снов. Не следует удивляться сходству между “объектив-
ным” пространством, которого не без риска и перипетий
стремится достичь взгляд Роб-Грийе, и нашим внутренним
ночным пространством. Мучительность снов, присущая им
способность откровения и очарования заключены в том, что
они переносят нас за пределы нас самих, туда, где то, что
внешне нам, растекается по чистой поверхности при обман-
чивом свете вечно внешнего.
Ролан Барт

Школы Роб-Грийе
не существует1

Мишеля Бютора объявляют учеником Роб-Грийе; два эти пи-
сателя, эпизодически дополняемые несколькими другими
именами (Натали Саррот, Маргарит Дюрас и Клод Симон; но
почему в таком случае не Жан Кейроль, романная техника
которого носит не менее экспериментальный характер?),
якобы образуют школу Нового Романа. А когда приходится
немного напрячься, чтобы уточнить, в чем, собственно, со-
стоит доктринальная или просто эмпирическая связь, соеди-
няющая этих писателей, их скопом относят к авангарду. Ибо
в авангарде испытывают нужду: ничто так не успокаивает, как
поименованный бунт. Но теперь несомненно наступил мо-
мент, когда произвольное объединение таких романистов, как
Роб-Грийе и Бютор - именно их ассоциируют чаще всего -
начинает вызывать раздражение и у того, и у другого писате-
ля. Бютор не входит в школу Роб-Грийе по той простой при-
чине, что такой школы не существует. Что же касается про-
изведений обоих авторов, они противоположны друг другу.

Проект Роб-Грийе лишен гуманистической направленно-
сти, его мир не пребывает в согласии с окружающим миром.
Его интересует выражение негативности, литературный эк-
вивалент квадратуры круга. Он не двинулся в этом направ-
лении первым. Ныне нам известны важные произведения
(их, правда, немного), которые добровольно приняли на себя 1

1 Перевод сделан по изданию: Roland Barthes. Ou6vres completes. Paris, -
© fid. du Seuil, 1993, pp. 1241-1244. Впервые текст опубликован в жур-
нале “Arguments” в 1958 году.
роль славных осколков невозможного: таково творчество
Малларме и Бланшо. Новизна Роб-Грийе-в попытке под-
держать это отрицание техническими средствами романа (что
указывает на то, что ответственность на уровне формы, яв-
ление, о коем наши антиформалисты не имеют ни малейшего
представления, существует). В творчестве Роб-Грийе, по мень-
шей мере в виде тенденции, одновременно наличествуют: от-
каз от истории, от фабулы, от психологических мотиваций и
от наделенности предметов значением. Отсюда особую важ-
ность в произведениях этого писателя приобретают опти-
ческие описания: если Роб-Грийе описывает предметы ква-
зигеометрическим способом, делается это для того, чтобы
освободить их от человеческого значения, излечить их от ме-
тафоры и антропоморфизма. Особая тщательность его взгля-
да - речь к тому же идет не о тщательности, а скорее, о рас-
строенное™ - является в итоге чисто негатавной, она ничего
не утверждает, точнее, утверждает она именно ничтожество
предмета в человеческом отношении: подобно ледяному об-
лаку, она скрывает ничто и тем самым указывает на него.
Практика взгляда у Роб-Грийе по сути представляет собой
очистительное поведение, мучительный разрыв солидарности
между человеком и вещами. Стало быть, этот взгляд не дает
никакой пищи мысли: он не возвращает ничто человеческое,
ни одиночество, ни метафизику. Самой чуждой, самой анти-
патичной искусству Роб-Грийе является, конечно, идея тра-
гедии, потому что ничто человеческое (включая сюда и от-
каз от человеческого) в его прозе не превращается в зрелище.
По моему мнению, именно радикальный отказ от трагедии
придает эксперименту Роб-Грийе особую ценность. Трагедия
является средством приятия бедственного положения чело-
века, его подведения под общее и, следовательно, его оправ-
дания в форме необходимое™, мудрости или очищения. От-
каз от подобного приятия и поиск технических средств не
подпадать предательским образом под его влияние, - ведь нет
ничего более коварного, чем трагедия, - представляется, с
какими бы “формалистаческими” уловками оно ни было свя-
зано, предприятием исключительной важное™. И нет ника-
кой уверенности в том, что Роб-Грийе достаг поставленной
цели: во-первых, его проект по природе своей обречен на не-
удачу (нулевой степени формы не существует, негатавное все-
гда оборачивается своей положительной стороной), а во-вто-
рых, ни чье творчество не является запоздалым выражением
первоначального проекта; напротив проект в числе прочего
является результатом этого творчества.
Последний роман Бютора, “Изменение”, по всем пунктам
противоположен романам Роб-1рийе. Что такое “Изменение”?
По сути, это контрапункт различных миров, соответствия ме-
жду которыми должны придавать значение предметам и со-
бытиям. Существует мир данного: путешествие в поезде из
Парижа в Рим. А есть еще мир смысла: сознание изменяет
свой проект. Сколь бы утонченной и сдержанной ни была эта
процедура, искусство Бютора символично: путешествие не-
что означает. Пространственный, временнуй и духовный (или
мемориальный) маршруты обмениваются своей непосредст-
венностью, а такого рода обмен и есть значение. Другими
словами, все то, что Роб-Грийе хочет изгнать из романа (в
этом отношении “Ревность” - лучший образец), - это отно-
сится к символу, т.е. к идее судьбы, - составляет предмет
устремлений Бютора. Более того: каждый из трех романов
Роб-Грийе заключает в себе прямую насмешку над идеей пути
(при этом насмешку весьма обоснованную, поскольку путь,
развитие связаны с понятием трагического): его роман вся-
кий раз свертывается к начальному тождеству; хотя время и
место изменились, никакого нового сознания, тем не менее,
не возникло. Напротив, для Бютора продвижение представ-
ляет собой творческий акт, глубоко преобразующий сознание:
новый человек непрерывно рождается, время чему-то служит.

Это положительное отношение в духовном плане заходит
[у Бютора. - М.Р.] очень далеко. Основным способом прими-
рения между человеком и миром является символ; он обос-
новывает само понятие мира, т.е. творения. “Изменение”
является не просто символическим романом, но и романом
сознания в полностью задействованном смысле слова. Я не
склонен считать, что обращение на “вы”, использованное
Бютором в “Изменении”, является формальным ухищрени-
ем, ловкой вариацией на тему третьего лица романа, которую
следовало бы списать за счет “авангарда”. Это обращение на
“вы” представляется мне буквальным: это обращение твор-
ца к сотворенному, названному, конституированному во всех
своих действиях судьей и демиургом. Такая форма обраще-
ния фундаментальна, потому что она фундирует сознание
героя: ведь личность героя изменяется лишь будучи описан-
ной взглядом другого, и он отказывается смириться с адюль-
тером, несмотря на первоначальное твердое намерение это
сделать. Таким образом, описание предметов имеет у Бютора
смысл абсолютно противоположный тому, какой оно имеет
у Роб-Грийе. Последний описывает предметы для того, чтобы
изгнать из них человека. В противоположность этому Бютор
превращает их в сущностные атрибуты человеческого созна-
ния, граней пространства и времени, за которые цепляются
мелкие остаточные проявления личности; предмет дается в
мучительной близости с человеком, он составляет его часть,
вступает с ним в диалог, побуждает его подумать о своей дли-
тельности, разродиться ясностью или отвращением, т.е. ис-
куплением. Объекты Бютора заставляют воскликнуть: так вот
оно как! — они являются аналогическими, нацеленными на
откровение сущностями. В противовес им объекты Роб-1рийе
буквальны, не будучи ни эксцентричными, ни привычными,
они не прибегают ни к какому сообщничеству с читателем.
Они стремятся к одиночеству неслыханному, потому что оно
не должно отсылать к одиночеству человека, что было бы еще
одним способом возвращения человеческого. Нужно, чтобы
предмет был одинок без того, чтобы ставилась проблема че-
ловеческого одиночества. Что до предметов Бютора, то они
фундируют одиночество человека (достаточно вспомнить
описание купе в “Изменении”), но лишь затем, чтобы тем
скорее избавить его от этого одиночества, ибо последнее по-
рождает сознание, более того, рассматриваемое, т.е. мораль-
ное сознание. Таким путем герой “Изменения” достигает
превосходной степени личности, каковой является персона.
В ней инвестированы вековые ценности нашей цивилизации,
начиная с трагического, которое существует везде, где стра-
дание переживается как зрелище и искупается посредством
его “видоизменения”.

Другими словами, трудно вообразить себе более противо-
положные виды искусства, чем [литература] Роб-Грийе и
[литература] Бютора. Первый стремится отучить роман от
традиционных инстинктов, заставить его выражать мир без
качеств. Роман становится упражнением в абсолютной сво-
боде (при этом не надо забывать, что упражнение еще не обя-
зательно значит достижение); отсюда откровенный форма-
лизм Роб-Грийе. Напротив, роман Бютора, так сказать, до
краев наполнен позитивностью: он является как бы видимым
склоном скрытой истины, а именно той, что литература еще
раз определяет себя посредством иллюзии, что она больше
того, что она есть, поскольку произведение предназначено
иллюстрировать транслитературный порядок.

Смешение двух этих видов искусства в газетной критике во-
все не является невинным. Появление Бютора на разрежен-
ном небе молодой литературы позволило открыто упрекать
Роб-Грийе в “сухости”, “формализме”, “отсутствии человеч-
ности”, как если бы речь в данном случае шла о настоящих
пробелах, в то время как эта негативность — негативность
технического, а не морального порядка, но присутствующая
постоянно и постоянно заинтересованная в том, чтобы ценность
и факт смешивались - есть как раз то, чего с максимальной на-
стойчивостью ищет Роб-Грийе, то, ради чего он пишет. И об-
ратно, выдуманное родство с Роб-Грийе позволяет превратить
Бютора в некоего “состоявшегося” Роб-Грийе, дополнивше-
го дерзость формального поиска запасом древней классиче-
ской мудрости, чувствительности и духовности. Испытанный
прием нашей критики состоит в том, чтобы демонстрировать
широту своих взглядов и умеренность, называя авангардом
то, что она может ассимилировать, и соединяя таким обра-
зом надежность традиции со всплеском новизны.

Это смешение, конечно, не может не раздражать обоих ав-
торов. Бютора - за то, что ненадлежащим образом формали-
зует его поиск, являющийся в действительности куда менее
формальным, нежели принято полагать, а Роб-Грийе - за то,
что недооценивают этот самый формализм в той мере, в ка-
кой превращают его в недостаток, а не в продуманный под-
ход к реальности, как того хочет автор. Вместо того, чтобы
мимоходом набрасывать произвольные классификации Но-
вого Романа, возможно, лучше было бы задаться вопросом о
радикальной прерывности современных опытов и о причинах
интенсивной фрагментации, которая царит в нашей литерату-
ре в частности и в интеллектуальной жизни вообще - и притом
в момент, который особенно требует ведения общей борьбы.
Мишель Фуко

Расстояние, вид, исток1

Значение Роб-Грийе измеряется величиной вопроса, который
его творчество ставит перед творчеством его современников.
Это глубоко критический вопрос, касающийся возможностей
языка, вопрос, который легкомыслие критиков нередко пре-
вращает в зловредное вопрошание о праве использовать иной
язык или что-то в этом роде. Писателям, группирующимся
вокруг журнала “Тель кель”, - существование этого журна-
ла что-то изменило в регионе речи, но что именно? - име-
ют обыкновение противопоставлять, выдвигая его вперед,
Роб-Грийе; скорее всего не для того, чтобы упрекнуть их или
показать их несоизмеримость, но для того, чтобы указать на
то, что уже не один писатель, считавший возможным от не-
го ускользнуть, нашел в этом суверенном языке свой лаби-
ринт, а в его отце - ловушку, в которую оказался пойманным.
В конце концов и сами они не говорят от первого лица, беря
за точку отсчета этого “Он” с большой буквы.

Я не хочу добавлять к семи тезисам, которые Соллерс
сформулировал о Роб-Грийе, восьмой и, возможно, послед-
ний тезис, который прояснял бы все остальные: я хочу по-
пытаться - в ясности этих тезисов, этого атакованного в лоб
языка - сделать читаемым менее заметное отношение, вхо-
дящее внутрь того, что они говорят, как бы идущее по диаго-
нали к их движению.

Утверждают, что у Соллерса, Тибодо и др. фигуры, язык,
стиль, описываемые темы заимствованы или взяты у Роб-1рийе.
Я бы выразился точнее: у них есть вплетенные в ткань их слов

1 Перевод выполнен по изданию: ТЬёопе <Гensemble. Paris, - © fid. du
Seuil, 1968, pp. 11-24.
и стоящие перед их глазами предметы, которые своим суще-
ствованием и возможностью своего существования обязаны
исключительно Роб-Грийе. Я припоминаю эту железную ба-
люстраду, черные, закругленные формы которой (“ножки
симметричные, изогнутые, круглые, черные”) ограничивают
балкон в “Парке” Ф.Соллерса и через свои просветы откры-
вают его улице, городу, деревьям, домам: предмет Роб-Грийе
врезается темным пятном в еще светлый вечер; бесконечно
разглядываемый объект, который организует все зрелище, он
же негативный объект, от которого взгляд устремляется в не-
сколько смазанную, серо-голубую глубину; эти фигуры и ли-
стья без веток, которые остается еще разглядеть, чуть вы-
ступающие в наступающей ночи. Небезразлично, вероятно,
и то, что “Парк” распространяет свое пространство за пре-
делы этой баллюстрады, что он открывается ночному пейза-
жу, где в далеком искрении переворачиваются свойства све-
та и темноты, которые у Роб-Грийе рассекают формы в самый
разгар дня. С другой стороны улицы, на расстоянии, которое
неопределенно и которое темнота делает еще более сомни-
тельным, “просторная, очень светлая квартира” прорезает
светлую галерею, загадочный театральный грот с железными
арабесками, упорными в своем негативном присутствии. При
переходе от одной работы к другой мы, вероятно, имеем здесь
не мутацию и не развитие, а дискурсивную артикуляцию;
должно быть, когда-то этого рода явления будут проанали-
зированы в терминологии, отличающейся от словаря крити-
ков, любопытным образом завороженных влияниями и за-
клинаниями злых духов.

Прежде чем возвратиться к этой теме (признаюсь, в ней и
заключено все существо дела), мне хотелось бы кое-что ска-
зать о связностях (les coherences) этого языка, до некоторой
степени общего Соллерсу, Тибодо, Бодри, а возможно и дру-
гим. От меня не ускользает доля несправедливости, заклю-
ченная в столь общей речи, которая сразу же стискивается в
дилемму: автор или школа? Мне представляется, однако, что
в каждую данную эпоху языковые возможности не столь мно-
гочисленны, чтобы нельзя было найти изоморфизмов (т.е.
возможностей бесконечного прочтения многих текстов) и
чтобы не следовало оставлять картину открытой для других
(текстов. - М.Р.), которые еще не написаны или не прочита-
ны. Этого рода изоморфизмы ничего общего не имеют с “ми-
ровоззрениями”, это - внутренние изгибы языка; через них,
даже если они добавляют уникальные складки, проходят про-
изнесенные слова, написанные фразы.
1.	Несомненно, что некоторые фигуры “Парка”2, “Коро-
левской церемонии”3 Жана Тибодо и “Образов”4 Жана-Луи
Бодри лишены внутреннего объема, облегчены от мрачного
лирического ядра, того укромного, но упрямого центра, кото-
рый перестал существовать уже для Роб-Грийе. Но эти знаки
странным образом все же обладают объемом — их собствен-
ным объемом - рядом с ними, над и под ними, вокруг них,
объемом в состоянии постоянного развеивания, который
плывет и вибрирует вокруг нарисованной, но неизменно под-
вижной фигуры... По правде говоря, эти постоянно блуждаю-
щие объемы-спутники не свидетельствуют ни о присутствии,
ни об отсутствии вещи, но, скорее, о расстоянии, которое од-
новременно удерживает ее в самой глубине взгляда и непо-
правимо отдаляет ее от нее самой. Это расстояние принад-
лежит взгляду и кажется навязываемым предметам извне, но
оно каждое мгновение обновляется в самой потаенной серд-
цевине вещей. Эти объемы, представляющие собой внешнюю
им самим внутренность объектов, пересекаются, проникают
друг в друга, рисуют композитные формы, которые сводятся
к одному лицу, и поочередно исчезают. Так, в “Парке” на гла-
зах рассказчика его комната (он только что вышел из нее на
балкон, и она еще плавает рядом с ним, вовне, на ирреаль-
ной внутренней плоскости) передает все свое пространство
небольшой картине, повешенной на одной из стен; эта по-
следняя, в свою очередь, раскрывается за холстом, распахи-
вая свое внутреннее пространство по направлению к морско-
му пейзажу, корабельным мачтам, группе людей, чьи одежда,
лица и жесты, несколько театральные, повелительно влекут
к занимаемому теперь рассказчиком положению на балконе.
Или к положению другого, совершающего тот же самый жест.
Ибо мир дистанции ни в коем случае не является миром изо-
ляции, но миром кустящейся идентичности (тождества).
Того же в точке его раздвоения или на кривой возврата.

2.	Эта среда естественным образом наводит на мысль о
зеркале, дающем вещам внешнее по отношению к ним, пе-
ресаженное пространство, умножающее тождества и смеши-
вающее различия в одну неощутимую связь, которую ничто
не в силах расторгнуть. Вспомните точное определение пар-
ка, этой “смеси очень красивых и живописных мест”: каж-
дое из них было взято из отдельного пейзажа, вынуто из

2 Sollers Philippe. Le Parc. Paris, fid. du Seuil, 1961.

3 Thibaudeau Jean. Une сёгётоте royale. Paris, fid. de Minuit, 1960.

4 Baudry Jean-Louis. Les images. Paris, fid. du Seuil. 1963.
своего родного места, перенесено как есть или почти как есть
в это расположение, где “все, за исключением совмещения,
представляется естественным”. Парк —зеркало несовмести-
мых объемов. Зеркало — утонченный парк, в котором пере-
секаются далеко отстоящие деревья. За двумя этими предва-
рительными фигурами окрывается трудное, при кажущейся
невесомости, и упорядоченное, несмотря на видимость не-
законности, пространство. Но что же это за пространство, ко-
торое не является ни пространством отражения, ни простран-
ством грезы, подражания или мечтательного сновидения?
Пространство вымысла, сказал бы Соллерс, но пока оставим
в покое этот тяжелый и тощий термин.

Мне хотелось бы на время позаимствовать у Клоссовски
один очень красивый термин: работающее подобие, симулякр
(simulacra). Можно сказать, что, если у Роб-Грийе вещи упор-
ствуют в своем присутствии, у Соллерса они друг другу упо-
добляются, те., следуя этой терминологии, они уже сами по
себе есть образы - тщетные образы — непостоянные призра-
ки, обманчивое мышление; они представляются вне своего
божественного присутствия, но, тем не менее, делая в его
сторону знак - как предметы обращенного вдаль сострада-
ния. Возможно, стоит внимательней прислушаться к этимо-
логии: симулировать значит “приходить одновременно”, быть
вместе с собой и отдельным от себя, быть самим собой в этом
ином месте, которое не есть место рождения, родная почва
восприятия. Мне видится здесь бесконечное и совершенно
круговое подобие “Королевской церемонии” или организо-
ванное тем же Тибодо подобие “Футбольного матча”: часть
мяча, едва отделившись сама от себя, с помощью голосов
комментаторов находит в этом звучном парке, в этом шум-
ном зеркале место встречи с большим числом других отра-
женных слов. Скорее всего, в том же смысле надо понимать
сказанное Тибодо, когда он противопоставляет театру време-
ни другой театр, театр пространства, едва намеченный до сих
пор Аппиа и Мейерхольдом.

3.	Итак, мы сталкиваемся с отделившимся пространством,
одновременно отступающим и выдающимся вперед, но ни-
когда не находящимся на одном уровне, и, по-правде гово-
ря, в это пространство невозможно никакое вторжение. Зри-
телями у Роб-Грийе являются люди движущиеся, шагающие
или находящиеся настороже, подстерегающие тени, следы,
помехи, смещения. Они проникают, они уже проникли в сре-
ду вещей, которые предстают им в профиль, поворачиваясь
по мере того, как они их огибают. Действующие лица “Парка”,
“Образов” сидят неподвижно, в несколько отъединенных от
пространства регионах, как бы подвешенных, на террасах
кафе, на балконах. Чем отделены эти области? Не чем иным,
как дистанцией, их дистанцией, неощутимой пустотой, ко-
торую ничто не может поглотить, обставить, линией, кото-
рую непрестанно пересекают без того, чтобы она исчезла, как
если бы, напротив, лишь непрестанно переступая ее, ее мож-
но было бы сделать еще более четкой. Ибо этот предел не от-
деляет две части света: субъект и объект или вещи перед
лицом мышления; это, скорее, универсальное отношение,
немое, трудолюбивое и мгновенное, посредством которого
все вступает в связь и расходится, с помощью которого все
является, искрится и гаснет, посредством которого вещи да-
ются и ускользают одновременно. Именно эту роль в рома-
нах Ж.-П. Фая играет неотвратимо присутствующая форма
разрыва, или в “Образах” Бодри - непроницаемая прозрач-
ность стекол. Но самое основное в этой миллиметровой, как
линия, дистанции — не то, что она исключает, важнее, что она
открывает: она высвобождает по обе стороны острия два
пространства, тайна которых в том, что это одно и то же
пространство, пребывающее целиком здесь и целиком там...
Вокруг этого невидимого ножа и вращаются все существа.

4.	Это скручивание обладает чудесным свойством возвра-
щать время - не для того, чтобы (как у Роб-1рийе), заставить
сосуществовать в пространстве последовательно пробегаемые
формы, а чтобы довести их до симметрии. Это стрелы, про-
резающие плотность, находящуюся перед нами. Они, скорее,
нависают, и прошлое уже не является ни почвой, на которой
мы стоим, ни устремлением к нам в какой-то разновидности
воспоминания, но, напротив, случающимся несмотря на [на-
личие] древнейших метафор памяти, наступающим с такой
близкой дистанции, при которой древнейшее место перево-
рачивания парадоксальным образом ближе всего к вершине.
Точный и сложный рисунок этой любопытной структура
имеется в начале “Образов”: женщина сидит на террасе ка-
фе, перед ней, как бы довлеющие над ней, большие застек-
ленные оконные проемы здания, и через эти стеклянные
рамы на нее непрерывно обрушиваются налагающиеся друг
на друга образы, а на столе лежит книга, и ее страницы бы-
стро скользят между мизинцем и большим пальцем жен-
щины (снизу вверх, т.е. наоборот). Появление, стирание,
наложение таинственным образом соответствуют изобра-
жениям на стекле, которые накапливаются над женщиной,
когда та отрывает глаза от книги.
5.	Развернутое рядом с самим собой, время “Ревности” и
“Соглядатая” оставляет следы, которые являются различия-
ми, т.е. в конечном счете оставляет систему знаков. Но на-
ступающее и самоналагающееся время стирает аналогии, да-
вая проявиться только фигурам Единого. Так что у Роб-Грийе
трудно установить различие между тем, что имело место, и
тем, что не имело, но это различие пребывает в самом цент-
ре текста (по крайней мере в форме лакуны, белой страницы
или повторения): это предел и загадка текста. В “Тайной ком-
нате” спуск и подъем мужчины по лестнице к телу жерт-
вы — мертвой, раненой, кровоточащей, сопротивляющей-
ся, снова мертвой — является в конечном счете прочтением
события. Той же схемой пользуется и Тибодо в эпизоде по-
кушения: в прохождении лошадей и карет по кругу развора-
чивается серия виртуальных событий движения, жестов, воз-
гласов, воплей, которые то ли имеют, то ли не имеют места,
обладающих той же плотностью, что и сама “реальность”, по-
тому что они увлекаемы вместе с ней в пыли, солнце, музы-
ке и криках; последние лошади-исчезают вместе с закрываю-
щейся решеткой. Знаки не расшифровываются через систему
различий, зато, проходя через толщу аналогий, они следуют
изоморфизмам. Не чтение, но, скорее, восприятие тождест-
венного, неподвижное продвижение в сторону того, что не
содержит в себе различия. Там разделение между реальным
и виртуальным, восприятием и грезой, прошлым и фантаз-
мом, не имеет иной ценности, кроме того, что это - переход-
ные моменты, скорее реле, чем знаки, следы шагов. Вот это
и есть промежуточное (rintennediaire). Послушаем Соллерса:
“Здесь собраны по видимости не согласующиеся друг с дру-
гом тексты, сюжет которых оказывается в конечном счете
тождественным. Идет ли речь о картинах или о совершенно
реальных (находящихся, правда, на границе сна) событиях,
размышлениях или скользящих описаниях, всегда вызывает-
ся, преследуется, претерпевается состояние, промежуточное
относительно места переворачивания”. Это движение едва ли
ни на месте, это внимание к Тождественному, эта церемония
в подвешенном пространстве промежуточного обнажают не
пространство, но постоянное, подвижное отношение, внут-
ренне присущее языку, которое Селлерс называет ключевым
словом “фикция”.

Роб-Грийе имеет отношение к этому не в порядке сходства
(со всей серией непродуманных, точнее, немыслимых поня-
тий типа влияния, подражания) и не в порядке замещения
(последовательности, развития, школ), но эти работы обра-
зуют цепь. Критика должна пробегать эту цепь, даже если ис-
тория выявляет последовательные маршруты, пересечения и
узлы, пробегать с помощью обратимого движения (эта обра-
тимость меняет некоторые свойства, но не оспаривает само
существование цепи, потому что цепь является одним из ее
основных звеньев); и если критика сохраняет значение, я хо-
чу сказать, если по необходимости вторичный язык критики
может перестать быть языком производным, произвольным,
фатально увлекаемым самим произведением, если он хочет
стать вторичным и фундаментальным одновременно, то [он
станет им] в той мере, в какой он впервые доводит до сло-
весного выражения ту цепь произведений, которая является
для каждого из них его собственным молчанием.

В работе “Старое и новое” Марта Робер5 показала, какие
отношения “Дон Кихот” и “Замок” сплели не с конкретной
историей, а с тем, что относится к самому бытию европей-
ской литературы, к условиям ее исторической возможности
(условиям, которые сами есть произведения, делающие воз-
можным критическое прочтение в самом строгом смысле это-
го слова). Но если такое прочтение возможно, то обязаны мы
этим новейшим литературным произведениям: из всех кри-
тических работ книга Марты Робер ближе всего стоит к то-
му, что такое современная литература. Это сложное, много-
стороннее, одновременное отношение к себе, при котором
факт следования (бытия новым) ни в коем случае не сводит-
ся к линейному закону следования. Правда, с XIX века до на-
ших дней такого рода историческое развитие было формой
существования и сосуществования литературы: оно занимало
в высшей степени временное место в одновременно реальном
и фантастическом пространстве Библиотеки. Каждая книга
в нем делалась, чтобы вытеснить все другие книги, поглотить
их, заставить замолчать и в конце концов занять место рядом
с ними — вне и среди них (Сад и Малларме с их книгами, с
их Книгой являются, по определению, Библиотечным Адом).
До великой мутации, современником которой был Сад, ли-
тература благодаря Риторике осмысливала и критиковала се-
бя в модусе еще более архаическом, т.е. она на расстоянии
опиралась на Слово (Истину и Закон), которое надлежало
восстановить с помощью фигур. Можно сказать, что теперь —
после Роб-Грийе, и в этом его уникальность, — литература,
которая уже перестала существовать как Риторика, исчезает
в качестве Библиотеки. Она конституирует себя в цепь - цепь,

5 Marthe Robert. L’ancien et le nouveau. Paris, fid. Grasset, 1963.
где уже не имеют значения истина слова или историческая
серия, где единственное априори - это язык.

В “Тель кель” мне представляется важным существование
литературы в качестве цепи, которое не перестает углубляться
с того начального момента, когда было сказано: “Сегодня
следует сказать, что литература немыслима без ясного пред-
ставления о ее власти, без хладнокровия, соразмерного хаосу,
среди которого она пробуждается, без решимости, которая
подымает поэзию до высшей духовности. Все остальное не
будет литературой”.

Нужно наконец-то возвратиться к много раз вводивше-
муся, а после заброшенному слову “вымысел”. Не без неко-
торого, впрочем, опасения. Ибо это слово звучит как психо-
логический термин (вроде воображения, фантазма, грезы и
пр.). Ибо кажется оно принадлежащим к одной из двух дис-
танций, Реальности и Ирреальности. Ибо представляется, что
оно — после появления литературы объекта это было бы весь-
ма простым делом — возвращает к флексиям субъективного
языка. Ибо оно, это слово, сначала много обещает, а после
скрывается. Не означивает ли термин “вымысел”, по каса-
тельной пересекая неопределенность сна и ожидания, серию
экспериментов, язык которых был выработан уже сюрреализ-
мом? Внимание, с которым “Тель кель” относится к Бретону,
не является ретроспективным. И тем не менее, сюрреализм
начал эти опыты в поисках реальности, которая делала бы их
возможными, наделяла властью поверх любого языка (играя
с ним, или на нем, или против него). А что если эти экспе-
рименты удалось бы удержать там, где они ставятся, на ли-
шенной глубины поверхности, в том неопределенном объеме,
из которого они, вибрируя вокруг неопределимого ядра, про-
истекают на своей собственной почве, являющейся отсутст-
вием таковой? Что если греза, безумие, ночь отмечали не
местоположение некоего торжественного порога, но беско-
нечно прочерчивали и стирали пределы, которые прорезают
бодрствование и дискурс, когда те доходят до нас уже удво-
енными? Что если вымышленное является как раз не потус-
торонним или интимной тайной обыденности, но траекто-
рией стрелы, которая попадает нам в глаз, давая все то, что
является? В таком случае вымысел был бы также тем, что на-
зывает вещи, заставляет их говорить и передает в языке их
всегдашнюю разделенность суверенной силой слов, “пейза-
жем на двоих”, по выражению Марселена Пленэ. Не нужно,
стало быть, говорить, что вымысел есть язык: это был бы
слишком простой ход, хотя мы к нему и привыкли. Лучше с
большей осмотрительностью сказать, что сродство между ни-
ми более сложное, [включающее] поддержку и одновременно
оспаривание, и что простой опыт, состоящий в том, чтобы
взять в руку перо и начать писать, удерживаемый до тех пор,
пока он может сохранить слово, выделяет (говорят также: ос-
вобождает, раскапывает, берет в залог или возвращает) дис-
танцию, которая не принадлежит ни миру, ни бессознатель-
ному, ни взгляду, ни внутреннему, дистанцию, которая в ее
чистом виде порождает разбиение на квадраты проведенных
чернилами линий, а вместе с ними и переплетение улиц за-
рождающегося города, уже давно находящегося там:

“Слова являются линиями, фактами: когда они пересека-
ются, мы представляем себе, таким образом, серию прямых
линий, перерезанных под прямым углом серией прямых, -
Город”6. И если бы меня попросили определить, в конце кон-
цов, что такое вымысел, я ответил бы без затей: это — словес-
ные прожилки того, что не существует в том виде, как оно есть.

Чтобы оставить этот опыт тем, что он есть (следователь-
но, чтобы обращаться с ним как с вымыслом, поскольку по-
следний, как известно, не существует), я стер бы все проти-
воречивые слова, с помощью которых' его было бы просто
сделать диалектическим: столкновением или упразднением
субъективного и объективного, внутреннего и внешнего, ре-
альности и воображаемого. Следовало бы заменить всю эту
смешанную лексику словарем дистанции, дав тем самым по-
нять, что вымысел — это присущее языку удаление, которое
имеет свое место в нем, но которое в то же время растягива-
ет, рассеивает, распределяет и открывает язык. Не фикция су-
ществует потому, что язык отдален от вещей расстоянием, но
сам язык и есть их дистанция, свет, который на них падает, и
их недоступность, подобие, в котором только и дано их при-
сутствие. И любой язык, который вместо того, чтобы предать
эту дистанцию забвению, пребывает в ней и поддерживает ее
в себе, любой язык, который говорит об этой дистанции, про-
двигаясь в ней, есть язык фикции. При этом условии он мо-
жет проходить сквозь поэзию и прозу, роман и философию —
не имеет значения, через что именно.

Пленэ говорит о всплеске этой дистанции так: “фрагмен-
тация есть исток”. Или, говоря более сильно: абсолютно из-
начальное выражение лиц и линий никогда не бывает воз-
можным, равно как и изначальный приход вещей, встречать
который во имя и под знаком заблуждающейся феноменоло-

6 Marcelin Pleynet. Paysages en deux. Paris, fid. du Seuil, 1962, p. 121.
гии литература иногда ставила своей задачей. Язык вымысла
вписывается в уже состоявшийся язык, в не имеющий нача-
ла шепот. Девственность взгляда, осмотрительное продвиже-
ние, которое подыскивает слова по мере открытия и огиба-
ния вещей, для него не имеет значения: его имеют скорее
изнашивание, отдаление и бледность того, что уже было
произнесено. Ничто не сказано в первый день мира (“Парк”
начинается вечером, а утром, следующим утром, возобнов-
ляется), могущее быть сказанным впервые есть ничто, есть
несказанное, рыщущее на подходах к словам, в пробелах чис-
той бумаги, которые высекают и делают ажурными (откры-
тыми дню7) стихотворения Пленэ. Тем не менее, в этом языке
вымысла есть момент чистого начала: таков момент письма,
самих слов, едва высохших чернил, момент, когда намечает-
ся то, что по определению может в своем самом материаль-
ном проявлении быть лишь следом (знаком, отстоящим от
предшествующего и последующего):

“Когда я пишу (здесь) на этой странице линии неравной
длины, защищая право на прозу (поэзию), слова означают
слова и, как вы понимаете, отсылают одни к другим”.

В “Парке” многократно вызывается в памяти этот тер-
пеливый жест, жест заполнения страниц тетради в оранже-
вой обложке темно-синими чернилами. Но в своей точной,
абсолютной актуальности этот жест предстает лишь в по-
следний момент: лишь последние строки книги вносят или
настигают его. Все сказанное тем же письмом до этого при-
водится в соотношение с порядком, которым управляет проте-
кающая минута, секунда. Он растворяется в этом начале,
которое является единственно присутствующим, а также
концом (моментом замолкания); он полностью сворачива-
ется вместе с ним, но в своем разворачивании и пробеге он
также им ежесекундно поддерживается; он распределяется
в пространстве и времени этого мгновения (незаконченной
страницы, выстраивающихся слов); в нем он находит свою
перманентную актуальность. Она выстраивает цитаты, ал-
фавитные указатели, отсылки, в которых вступают в дело
категории завершенности, незавершенности, непрерывно-
сти, повторения, непосредственной близости, смежности
и отдаленности, которые специалисты по грамматике на-
зывают видовыми. Вне всякого сомнения, нужно придать
сильный смысл скромной, на первый взгляд, фразе, одной

7 Во французском оригинале здесь игра слов: день (жур) и ажур-
ный. - М.Р.
из первых в романе Бодри: “Я располагаю всем, что окру-
жает меня, на неопределенное время”. Т.е. распределение
времени — времен — становится не то чтобы неточным са-
мо по себе, но совершенно относительным и подчиненным
игре видов, игре, в которой речь идет об отстоянии, мар-
шруте, приходе и возвращении. Это неопределенное время
втайне устанавливается и определяется не столько времен-
ной, сколько пространственной цепью; при этом следует
лишить слово “пространственный” всего того, что роднит
его с властным взглядом или с последовательным разви-
тием; речь скорее идет о пространстве, которое находится
ниже пространства и времени, о пространстве дистанции.
Если я останавливаюсь на слове “вид” после того, как ис-
пользовал слова “вымысел” и “симулякр”, то делаю это в
силу грамматической точности этого последнего и из-за
того семантического ядра, которое вокруг него образуется
(виды в зеркале и вид аналогии; дифракция [цветового]
спектра; удвоение призраков; внешний вид, не являющийся
ни самой вещью, ни ее твердым контуром; вид, который из-
меняется в зависимости от расстояния, подробность, которая
нередко бывает обманчивой, но никогда не стирается и т.д.).

Язык вида, который стремится придать словесный вид
более суверенной игре, чем время: это язык дистанции, ко-
торая распределяет пространственные отношения в соот-
ветствии с глубиной иного рода. Но расстояние и вид свя-
заны между собой более тесным образом, нежели время и
пространство; они образуют цепь, которую не может рас-
путать никакая психология (вид являет не само время, но
движение его прихода, расстояние не расставляет вещи по
своим местам, но [организует] движение, которое их пред-
ставляет и дает им случиться). Язык, выявляющий это глу-
бокое сродство, не является языком субъективности; он от-
крывается и в строгом смысле слова “выявляет” нечто, что
можно обозначить нейтральным словом “опыт”; ни истин-
ный, ни ложный, ни бодрствующий, ни сновидный, ни бе-
зумный и не разумный, опыт устраняет то, что Пленэ назы-
вает “волей к классификации”. Ведь неотделимый от рас-
стояния промежуток и связанные с видом отношения не
восходят к ощущению, к вещам, к субъекту и всему тому,
что непринужденно именуют странным словом “мир”; они
принадлежат рассеянию языка (тому изначальному факту,
что всегда говорят издалека и никогда — из истока). Сле-
довательно, литература вида внутренне присуща языку; это
не значит, что она рассматривает его как замкнутую систему,
но [присуща. — М.Р.] в силу того, что она испытывает в нем
отдаление от начала, фрагментацию, разрозненную эксте-
риорность. Она находит в языке свой ориентир и соперни-
ка (contestation).

Теперь о некоторых общих свойствах такого рода произ-
ведений.

Прежде всего, это стирание любого имени собственного —
пусть даже только его начальной буквы - в пользу личного
местоимения, т.е. простой отсылки к уже названному в не
имеющем начале языке. В качестве обозначения персо-
нажи имеют право лишь на существительное, повторяемое
неопределенное число раз (мужчина, женщина), лишь изред-
ка оживляемое самым привычным прилагательным (жен-
щина в красном). Отсюда исключение всего неслыханного,
невиданного, предосторожности против фантастического:
фиктивное располагается лишь в опорах, скольжениях, не-
ожиданном появлении вещей; не в вещах самих по себе, а
в нейтральных элементах, лишенных какого-либо онири-
ческого престижа. Место фиктивного - почти немая арти-
куляция: большие белые зазоры, разделяющие напечатан-
ные параграфы, мелкая, почти что точечная частица (жест,
цвет в “Парке”, луч солнца в “Церемонии”), вокруг кото-
рой вращается, плавится, вновь образуется язык, обеспе-
чивая переход повторяемостью и незаметной непрерывно-
стью. Обиталищем фиктивного, фигуры, противоположной
воображению, открывающему фантазм в самом сердце ве-
щей, является векторный элемент, который постепенно
стирается в центральной точности образа — таково точное
подобие того, что можно видеть, единственный в своем
роде двойник.

Но мгновение, предшествующее рассеиванию, не может
быть восстановлено никогда; вид никогда не будет сведен к
чисто временной линии. Такова нередуцируемая дифракция,
означаемая в “Образах” тысячей застекленных отверстий
здания, которую “Парк” рассказывает с помощью подве-
шенной в “неопределенном времени” альтернативы (упасть
с балкона и стать молчанием, следующим за шумом тела
и/или разорвать на мелкие кусочки страницы тетради и
видеть, как они на секунду повисают в воздухе). Таким об-
разом, говорящий субъект оказывается вытолкнутым на
внешние края текста, оставляя в нем только пересечение
струй (Я или Он, Я и Он), грамматических флексий, на-
ходящихся в числе складок языка. Субъект, смотрящий на
церемонию у Тибодо, смотрящий на тех, кто на нее смотрит,
расположен, вероятно, именно в “пустотах между прохо-
жими”, на расстоянии, делающим зрелище отдаленным, в
серой цезуре стен, скрывающей приготовления, туалет, тай-
ны королевы. Со всех сторон вырисовывается сущностная
пустота, из которой язык черпает свое пространство, не ла-
куна вроде той, что постоянно покрывает повествование
Роб-Грийе, но отсутствие бытия, белизна, являющаяся для
языка парадоксальной средой и нестираемой экстериорно-
стью. Лакуна - это не то, что, находясь вне языка, его мас-
кирует или, пребывая в нем, его безвозвратно разрывает.
Язык - это та пустота, то внешнее, внутри которого он не-
престанно говорит, “вечное струение внешнего”.

Возможно именно в этой пустоте раздается и к ней об-
ращается выстрел в центральном эпизоде “Парка”, кото-
рый останавливает время в общей точке дня и ночи, уби-
вая другого, а вместе с ним говорящего субъекта (пользуясь
приемом, не лишенным родства с коммуникацией, как ее
понимал Батай). Но это убийство не затрагивает язык, воз-
можно даже, что в тот самый час, когда нет ни тени, ни
света, на пределе всего (жизни и смерти, дня и ночи, сло-
ва и молчания) и открывается исход (1’issue) языка, суще-
ствовавший с самого начала. Ведь в этом разрыве речь, не-
сомненно, идет не о смерти, но о чем-то, что ускользает от
любой событийности. Можно ли сказать, что этот выстрел,
прорывающий пустоту ночи, указывает на абсолютное от-
ступление истока, сущностное стирание утра, когда вещи
оказываются там, где язык называет первых животных, где
мыслить значит говорить? Это отступление обрекает нас на
(изначальную и лежащую в основе всех остальных) разде-
ленность мысли и языка. На развилке, где мы оказались,
означивается пространство, которое самым тщательным
образом рассматривает современный структурализм. Но если
задать этому пространству вопрос, откуда оно берется, оно
само и те немые метафоры, на которых оно упорно поко-
ится, нам откроются фигуры, которые уже не являются фи-
гурами одновременности: отношения вида в игре дистанции,
исчезновение субъективности в отступлении истока, или
же отступление, распределяющее уже прореженный язык,
из которого вид вещей сияет нам на расстоянии. Многие
подстерегают эти фигуры на восходе дня. Возможно, они
несут в себе опыт, в котором воцарится Разделение на “мыс-
лить” и “говорить” — это “и” означает промежуточное, ко-
торое досталось нам в наследство, и некоторые из нынеш-
них работ стремятся его сохранить.
“О земле не больше, чем рисунок”, - пишет Пленэ на белой
странице. А на другом конце языка, составляющего часть ты-
сячелетних инициалов нашей почвы, которая, так же, как и
земля, никогда не начиналась, последняя страница, симмет-
ричная первой и такая же нетронутая, доносит до нас другую
фразу: “опорная стена — известковая стена”, означивая тем
самым белизну глубины, видимую пустоту начала, тот бес-
цветный взрыв, от которого к нам приходят слова — именно
эти слова.
“Философия по краям”

Международная коллекция современной мысли
Литература. Искусство. Политика

Ален Роб-Цшйе

Проект революции в Нью-Йорке

Редактор М.К.Рыклин

Художник ЮА.Марков

Сдано в набор 23.03.96. Подписано в печать 10.04.96.

Формат издания 84x108 1/32. Бумага офсетная. Гарнитура «Таймс».

Усл. пл. 7 Уч. изд. л. 12,2 Тираж 3S00. Заказ № 4377
Издательская фирма “А/7 Marginem”,
113184, Москва, 1-й Новокузнецкий пер., д. 5/7, тел. 231-93-60
ЛР № 030546 от 11.06.93.

Отпечатано в Московской типографии №2 ВО “Наука”,
121099, Москва, Шубинский пер., 6
Опубликованный в 1970 году парижским издательством “Minuit" ро-
ман Алена Роб-Грийе (р. 1922) “Проект революции в Нью-Йорке"
является одним из принципиальных текстов литературы XX века.
В нем французский писатель впервые применяет ряд приемов, - де-
реализация места действия, “сериализация" персонажей, несводимая
множественность фабул, - которые оказали влияние на развитие кино,
литературы и философии последних десятилетий. В этом романе
Роб-Грийе дополняет “вещизм” его более ранних книг радикальным
заключением в скобки субъекта, прямой наррации и дескриптивных
процедур традиционного романа.

Влияние новаций Роб-Грийе на современный ему культурный кон-
текст анализируется в классических текстах Мориса Бланшо, Ролана
Барта, Мишеля Фуко и в предисловии философа Михаила Рыклина.

“Его проза отличается отменной поэтичностью и оригинальностью”

Владимир Набоков

“Мастерство Роб-Грийе достойно восхищения, как и осмысленность,
с которой он исследует неизвестное”

Морис Бланшо

“...есть предметы, которые возможностью своего существования обя-
заны Роб-Грийе”

Мишель Фуко