JЗАНАШУ СОВЕТСКУЮродину
ЗАНАШУ
СОВЕТСКУЮПОДИНУВОЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
МИНИСТЕРСТВА ОБОРОНЫ СОЮЗА ССР
МОСКВА*1955
СОСТАВИТЕЛИ:полковник Скурихин М. Д., подполковник
Величко В. Е., подполковник Никитин А. М.
■■
ВОЕННАЯ ПРИСЯГАЯ, гражданин Союза Советских Социалистиче¬
ских Республик, вступая в ряды Вооруженных Сил,
принимаю присягу и торжественно клянусь быть
честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным
воином, строго хранить военную и государственную
тайну, беспрекословно выполнять все воинские
уставы и приказы командиров и начальников.Я клянусь добросовестно изучать военное дело,
всемерно беречь военное и народное имущество
и до последнего дыхания быть преданным своему
Народу, своей Советской Родине и Советскому
Правительству.Я всегда готов по приказу Советского Прави¬
тельства выступить на защиту моей Родины — Союза
Советских Социалистических Республик и, как воин
Вооруженных Сил, я клянусь защищать ее муже¬
ственно, умело, с достоинством и честью, не щадя
своей крови и самой жизни для достижения полной
победы над врагами.Если же я нарушу эту мою торжественную при¬
сягу, то пусть меня постигнет суровая кара совет¬
ского закона, всеобщая ненависть и презрение тру¬
дящихся.☆
*1 *ГЕРОИЧЕСКИЕ
БОЕВЫЕ ТРАДИЦИИ
НАШЕГО НАРОДА
СЛОВО О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ(Отрывок)«Слово о полку Игореве» — гениальное про¬
изведение древне-русской литературы. В нем опи¬
сан поход на половцев князя Новгород-Сепер-
ского Игоря совместно с- братом Всеволодом,
сыном Владимиром и племянником Святославом
в 1185 г. Основная мысль «Слова» — призыв
к сплочению всех сил Русской земли для борьбы
с исконными врагами Руси — хищниками-полов-
цами. В этом глубокая народность и патриотич¬
ность произведения.Печатаемый отрывок из поэмы, в переводе
советского писателя И. Новикова, рассказывает
о выступлении князей Игоря и Всеволода в поход
и о первом дне битвы русского войска с полов¬
цами.Так почнем же,Братия,Повесть сию —От Владимира Старого
До нынешнего Игоря,Что опоясал ум
Крепостию,И изострил сердце свое
Мужеством,И, ратного духа исполнившись,
Направил полки свои храбрые
На землю он Половецкую —За Русскую землю.И на светлое солнце тогда
Игорь воззрел,И видел,Как тьмой от него
Все его войско
Прикрыто.И сказал Игорь
Дружине своей:«О братия
И дружина моя!
Лучше убиту быта,Нежели полонену быти.А воссядем,Братия,На своих борзых коней
Да поглядим
Синего Дону!»И вспала охота
Князю на ум,И самое знамение
Заслонилось в нем
Жаждою —Испытать великого Дону,И сказал:«Хочу копие преломить
На конце половецкого поля,
Хочу с вами,Русичи,Либо главу свою положить,
А либо шеломом исшть
Дону».О Боян,Соловей старого времени!
Кабы сам ты
Походы те,Перстами бряцая,Воспел,—Скача, соловей,По мысленну древу,Летая умом
Под облаки,Свивая вокруг сего времени
Славу,Рыща тропою Троянскою
Через поля
Да на горы!Так бы песнь
И для Игоря спеть —
Олегова внука:«То не буря
Занесла соколов
За поля
За широкие:• То, знать, валки
Стадами бегут
К Дону великому...»А не так ли бы
Надо было воспеть,О вещий Боян,О Велесов внук:«Кони ржут за Сулою,Звенит слава в Киеве,Трубы трубят в Новегороде,
Стяги в Путивле стоят...»* 4»*Игорь милого брата ждет —
Всеволода;И сказал ему
Буй-тур Всеволод:«Один брат, один свете-светлый
Ты, Игорь!Оба мы — Святославичи!Седлай, брат,Своих борзых коней,А мои уж готовы,У Курска оседланы —Наперед твоих.А мои-то куряне —Ратники бывалые:Под трубами повиты,Под шеломами всхолены,
Концом копия вскормлены;
Пути им ведомы,Родники по оврагам знаемы;
Луки у них натянуты,Колчаны отворены,Сабли изострены;Сами скачут,Будто серые волки по полю,
Князю славы ища,Чести — себе».И вступил Игорь-князь
В злат-стремень тогда
И поехал по чистому полю.Тьмою солнце ему
Путь заступало;Ночь, стеная,Грозою —
Птиц пробудила;Свист звериный восстал.Див встрепенулся,С дерева кличет,С самого верху —Велит послушати
Земле незнаемой:Волге и Поморию,И Посулию,И Сурожу,И Корсуни,И тебе,Тмутараканский болван!А половцы
Дорогами ненаезженными
Побежали к Дону великому;
Телеги в полуночи
Криком кричат —Скажи:Лебеди распуганные!Игорь к Дону войско ведет.
Уже беды его по дубовью
Птицы пасут;Волки по оврагамНакликают грозу;
Клектом на кости орлы
Зверье зовут;На багряный шит
Брешет лиса...О земля моя Русская!Уже позади —За курганом ты!Долог мрак ночи.Свет заря задержала.Поле туманы покрыли.
Щёкот соловий затих,
Галочий говор
Проснулся.РуСИЧ!И
Поле великое
Шитами багряными
Прегородили:Князю славы ища,
Чести — себе.
Утром в пятницу рано
Потоптали поганое
Половецкое войско;И, рассыпавшись стрелами,
Помчали пб полю
Красных дев половецких,А с ними и злато,И паволоки,И оксамиты драгие.Епанчами, да покрывалами,Да кожухами
И иными узорочьями
Половецкими
Стали мосты мостить
По болотам, по грязи.Багрян стяг,Бела хоругвь;Багрян бунчук,Серебряно древко —Храброму Святославичу!
Дремлет в поле
ОлеговоХороброе гнездо:Залетело далече!Не было оно
Обиде обречено:Ни соколу, ни кречету,Ни тебе,Черный ворон,Половчанин поганый!А уж Гза серым волком бежит,
Кончак ему след указует —К Дону великому.А на другой день поутру
Ранним-рано
Кровавые зори
Возвещают рассвет;И черные тучи
Надвигаются с моря
И прикрыть хотят
Все четыре солнца —А трепещут в тех тучах
Синии молнии:
Быть грому вёликому1
Итти дождю стрелами
С Дона великого!И копиям
Преломиться тут,И саблям
Потупиться тут
О шеломы о половецкие
На реке на Каяле,У Дона великого.О	земля моя Русская!Уже позади —За курганом ты11кКОНСТАНТИН СИМОНОВ
ЛЕДОВОЕ ПОБОИЩЕ(Отрывки из поэмы)Замечательной страницей истории нашей
страны, славы и доблести русского оружия
является битва на льду Чудского озера русских
воинов с немецкими псами-рыцарями, вторг¬
шимися на русскую землю. Эта битва произошла5	апреля 1242 г.Предводительствуемые своим талантливым
полководцем Александром Невским русские на¬
голову разгромили немецких захватчиков и вы¬
бросили их с родной земли. Битва эта известна
в истории под названием «Ледовое побоище».Ей посвящена поэма советского писателя Кон¬
стантина Симонова, отрывки из которой здесь на¬
печатаны.На голубом и мокроватом,Чудскбм потрескивавшем льду
В шесть тыщ семьсот пятидесятом	•От сотворения году,В субботу пятого апреля,Сырой рассветною порой
Передовые рассмотрели
Идущих немцев темный строй.На шапках — перья птиц веселых,На шлемах — конские хвосты.Над ними на древках тяжелых
Качались черные кресты.
С картины В. Васнецова
С картины К. Горбунова
Оруженосцы сзади гордо
Везли фамильные шиты,На них гербов медвежьи морды,
Оружье, башни и цветы.Все было дьявольски красиво.Как будто эти господа,Уже сломивши нашу силу,Гулять отправились сюда.Ну, что ж, сведем полки с полками,
Довольно с нас посольств, измен,
Ошую нас Вороний Камень
И одесную нас Узмень.Под нами лед, над нами небо,За нами паши города,Ни леса, ни земли, пи хдеба
Не взять вам больше никогда.Всю ночь, треща смолой, горели
За нами красные костры.Мы перед боем руки грели,Чтоб не скользили топоры.Углом вперед, от всех особо,Одеты в шубы, в армяки,Стояли темные от злобы
Псковские пешие полки.Их немцы доняли железом.Угнали их детей и жен,Их двор пограблен, скот порезан,
Посев потоптан, дом сожжен.Их князь поставил в середину,Чтоб первый приняли напор,Надежен в черную годину
Мужицкий кованый топор!Князь перед русскими полками
Коня с разлета повернул,
Закованными в сталь руками
Под облака сердито ткнул.«Пусть с немцами нас бог рассудит
Без проволочек тут, на льду,При нас мечи, и, будь что будег,
Поможем божьему суду!»Ял шжу Сонегскую Ридину.
Князь поскакал к прибрежным скалам,
На них, вскарабкавшись с трудом,
Высокий выступ отыскал он,Откуда видно все кругом.И оглянулся. Где-то сзади
Среди деревьев и камней
Его полюй стоят в засаде,Держа на привязи коней.А впереди, по звонким льдинам,Гремя тяжелой чешуей,Ливонцы едут грозным клином —
Свиной железной головой.Был первый натиск немцев страшен.В пехоту русскую углом.Двумя рядами конных башен
Они врубились напролом.Как в бурю гневные барашки,Среди немецких шишаков
Мелькали белые рубашки,Бараньи шапки мужиков.В рубахах стираных нательных,Тулупы на землю швырнув,Они бросались в бой смертельный,Широко ворот распахнув.Так легче бить врага с размаху,А коли нужно умирать,То лучше чистую рубаху
Своею кровью замарать.Они с открытыми глазами
На немцев голой грудью шли,До кости пальцы разрезая,Склоняли копья до земли.И там, где копья прогибались,Они в отчаянной резнеСквозь строй немецкий прорубалисьПлечом к плечу, спиной к спине.Онцыфор вглубь рядов пробился,С помятой шеей и ребром,Вертясь и прыгая, рубился
Большим, тяжелым топором. *
Семь раз топор его поднялся,
Семь раз коробилась броня,Семь раз ливонец наклонялся
И с лязгом рушился с коня.С восьмым, последним по зароку,
Онцыфор стал лицом к лицу,Когда его девятый сбоку
Мечом ударил по крестцу.Онцыфор молча обернулся,С трудом собрал остаток сил,На немца рыжего рванулся
И топором его скосил.Они свалились наземь рядом
И долго дрались в толкотне.Онцыфор помутневшим взглядом
Заметил щель в его броне.С ладони кожу обдирая,Пролез могучей пятерней
Туда, где шлем немецкий краем
Неплотно сцеплен был с броней,И, при последнем издыханье,Он в пальцах жестких « худых
Смертельно стиснул на прощанье
Мясистый рыцарский кадык.Уже смешались люди, кони,
Мечи, секиры, топоры,А князь попрежнему спокойно
Следил за битвою с горы.Лицо замерзло как нарочно,Он шлем к уздечке пристегнул
И шапку с волчьей оторочкой
На лоб и уши натянул.Его дружинники скучали,
Топтались кони, тлел костер.
Бояре старые ворчали:«Иль меч у князя не остер?Не так дрались о’гцы и деды
За свой удел, за город свой,
Бросались в бой, ища победы,Рискуя княжьей головой!»
Князь молча слушал разговоры,
Насупясь на копе сидел:Сегодня он спасал не город,Не вотчину, не свой удел.Сегодня силой всенародной
Он путь ливонцам закрывал.И тот, кто рисковал сегодня,Тот всею Русью рисковалПускай бояре брешут дружно —
Он видел все, он твердо знал,
Когда полкам засадным нужно
Подать условленный сигнал.И, только выждав, чтоб ливонцы,
Смешав ряды, втянулись в бой,Он, полыхнув мечом на солнце,Повел дружину за собой.Подняв мечи из русской стали,
Нагнув копейные древки,Из леса с криком вылетали
Новогородские полки.По льду летели с лязгом, с громом,К мохнатым гривам наклонясь;И первым на копе огромном
В немецкий строй врубился князь.И, отступая перед князем,
Бросая копья и щиты,С коней валились немцы наземь,
Воздев железные персты.Гнедые кони горячились,Из-под копыт вздымали прах,Тела по снегу волочились,Завязнув в узких стременах.Стоял суровый беспорядок
Железа, крови и воды.На месте рыцарских отрядов
Легли кровавые следы.Одни лежали, захлебнувшись
В кровавой ледяной воде,Другие мчались прочь, пригнувшись,
Трусливо шпоря лошадей.
Под ними лошади тонули,Под ни мм дыбом лед вставал,Их стремена на дно тянули,Им панцырь выплыть не давал.Брело под взглядами косыми
Немало пойманных господ,Впервые пятками босыми
Прилежно шлепая об лед.И князь, едва остыв от свалки,Из-под руки уже следил,Как беглецов остаток жалкий
К ливонским землям уходил.19*7 г.☆С. БОРОДИНКУЛИКОВСКАЯ БИТВА(Из романа «Дмитрий Донской»)В историческом романе советского писателя
Сергея Петровича Бородина «Дмитрий Донской»
описывается борьба великого русского народа
в XIV веке против татаро-монгол. В публикуемом
здесь отрывке рассказано о разгроме татарских
полчищ Мамая —хана Золотой Орды —русскими
войсками под командованием московского князя
Дмитрия Донского на Куликовом поле 8 сен¬
тября 1380 г.Куликовская битва положила начало успеш¬
ной борьбе русского народа за свержение татаро-
монгольского ига... .И Дмитрий поехал к полкам и, ободряя их, говорил;—	Братья, двинемся вкупе. Вместе победим либо падем
вместе!Он говорил, а птица Сирин пела -и пела в нем. Он созвал
князей и воевод, и, когда они собрались перед ним, он по¬
смотрел на их седые бороды — многие годились бы ему
в отцы, а иные — ив деды, много походов они совершили
с ним. И теперь он ведет их, может быть, на смерть.Он стоял в полном своем великокняжеском наряде, алая
мантия покрывала его кольчугу и чеканный византийский на¬
грудник. Он кутался в ее тяжелые теплые складки.Л птица Сирин пела, и он сказал:—	Вы знаете, каков мой обычай и нрав. Родился я перед
ними, при вас возрос, с вами княжил, с вами ходил в походы.
Врагам был страшен, родину укрепил. Вам честь и любовь
оказывал. Под вами города держал и большие волости. Де¬21
тей ваших любил, никому зла не искал, никого не ограбил, не
укорил, не обесчестил. Веселился с вами, с вами и горевал.
Ныне ждет нас испытание паче прежних. Кто из нас жив бу-
дет, блюдите родину. Кто падет, о вдовах и о сиротах не пе-
чалуйтесь, — живые из нас опекут их. А я, коли паду, пору¬
чаю вам блюсти свечу великого нашего дела — крепление
Руои. Храните той свечи пламень... Не бойтесь смерти, бой¬
тесь поражения — оно и смерть нам несет и бесславие.Он со всеми простился, а когда остались только близкие,
подозвал Бренка:—	Вместе с тобой мы росли. Ты как родной жил при моей
матери. Теперь .надень мои одежды и стань под моим знаме¬
нем.Бренко, побледнев, снял свои доспехи и надел доспехи
великого князя, надел его алую мантию, надел его высокий
шелом. Они трижды поцеловались. И, не оборачиваясь,
Бренко сел на белого Дмитриева коня и поехал под большое
черное знамя, на котором вышит был золотом образ Спаса.Дмитрию же принесли крепкое простое вооруженье. В бе¬
лой рубахе, в белых холщовых штанах, о» ничем не отличался
от простых воинов.—	Что ты делаешь? — укорил его Микула Вельяминов.—	Буду со всеми биться. Так решил, так и сделаю.—	Если ты падешь, что с войском будет?—	Так я никогда не паду, доколе есть войско! — ответил
Дмитрий.Ему подвели резвого коня, на котором любил на охоту
ездить.И поехал, и стал впереди войска в Сторожевом полку.
И воины, следившие за ним, вскоре потеряли его среди воинов.
То там, казалось им, мелькнул его шлем, то в ином месте.
Каждый воин мог оказаться Дмитрием, — так еше до битвы
он стал бессмертным; доколе хоть один воин из двухсот тысяч
устоит на ногах, дотоле не падет и Дмитрий: даже последний
из бьющихся мог оказаться князем.И тогда вновь заревели трубы, и великий орел, упираясь
в овраги развернутыми крыльями, неторопливо пошел вперед.Рев русских труб застал татар за котлами. Опрокидывая
их, давясь непрожеванными кусками, они кинулись на Ма¬
маев зов.В полдень впереди, на вершине холмов, русские увидели
несметную оилу Золотой Орды.Первой, растянувшись версты на три, шла черная генуэз¬
ская пехота; фряги, смельчаки Европы, учеашки адриатичесжих
командоров двинулись, уверенные в себе. •Вооруженные короткими мечами, выдвинув вперед тесно
сомкнутые черные шиты, фряги шли сплошным»грозовым ва¬
лом, подпирая положенные на их плечи длинные копья второго22
ряда. Синие перья развевались на их шишаках. Края пехоты
держались на конных татарских тысячах. Сзади, сдерживая
лошадей, молчали под лохматыми черными шапками безжа¬
лостные косоги, а через гребни холмов переходили и надвига¬
лись густые, черные, молчаливые новые орды.Мамай отделился от войск и в сопровождении Бериабы,
Тюлюбека и старейших мурз въехал на Красный холм, откуда
раскрывалось все Куликово поле.Русские трубы смолкли.Русские красные щиты поднялись.Молча враги продолжали сближаться.Едва не касаясь копьями о копья, остановились: не было
дано знака к началу битвы, — сперва следовало рассмотреть
врага, обменяться первыми ударами.Генуэзские ряды разомкнулись, и из косожской конницы
на резвом вороном жеребце вырвался печенег Челубей и, обер¬
нувшись к русским, понесся вдоль смолкших ордынских
рядов.Так велик был его рост, что, стоило ему вытянуть ноги, и
конь мог проскочить между его ног. Стоило размахнуть ему
руки, и левой рукой он коснулся бы русских щитов, а правой —
татарских.Черные губы его поднялись над крашеной красной бородой,
яркие зубы дерзко ощерились. Тяжелые оплечья скрипиули:
он легко, как былинку, поднял над собой тяжкое копье и крик¬
нул:—	А ну! Кто смел? Смерды, лапти, солома!Многим не терпелось кинуться на него в бой, но каждый
видел, сколь силен н свиреп этот враг. Много жизней покон¬
чит он, если дорвется до боя, и богатыри выжидали, прежде
чем принять вызов: надо было в поеден ке непременно свалить
врага — в том честь всего русского войска.Тогда к Дмитрию пробрался троицкий инок Александр
Пересвет:—	Отец наш игумен Сергий благословил мя в сию битву
нетленным оружием — крестом и схимой. Дозволь, господине,
испытать ту силу над нехристем.—	Бог тебе щит! — ответил Дмитрий.И, раздвигая передовую цепь, Пересвет выскакал в узкую
щель меж воинствами.Он погнал коня вдоль русских рядов в другую сторону
поля. Он мчался с копьем в руке, и черная схима, расшитая
белыми крестами, развевалась позади воина. А под схнмой
не было ни панцыря, ни кольчуги, — грудь его была открыта,
и о грудь его бился тяжелый железный крест.Оба одновременно повернули коней, и, упершись в протяну¬
тые вперед копья, с разных концов поля мчась между рядами
войск, они сблизились и ринулись друг на друга.23
Копье Пересвета с размаху ударило в Челубеев живот, и
тут же копье Челубея пробило грудь Пересвета.Коми присели от удара.Мгновение спустя, распустив гриву, Челубеев жеребец по¬
скакал прочь, волоча застрявшего в стремени мертвого пече¬
нега.Пересвет удержался в седле. Его конь заржал, обернув¬
шись к своим, и примчал всадника: обняв конскую шею, мерт¬
вый инок вернулся к своему полку.Под великокняжеским знаменем взревела, как бык, боевая
труба. И тысячи глоток взревели, выкрикнув первый вопль
битвы, и щиты ударились о щиты, и копья затрещали о копья,
и яростный гул брани, ржанья, лязга и топота колыхнул небо
над головами и землю под ногами бойцов.Мамаева пехота ударила в середину Сторожевого полка,
где бился Дмитрий. Привычной рукой он отбил первые удары,
заметил в генуэзских рядах щель и вонзился в нее. Вокруг
сгрудилась неистовая упорная схватка.Живые вскакивали на тела раненых, но, оступившись либо
получив рану, падали сами. Не вставал никто: на упавшего
кидались десятки живых.Татары упорствовали, русские держались. Вскоре это
место стало столь тесно, что коням негде было ступить из-за
мертвых тел. Обезглавленные стояли рядом с бьющимися:
некуда было падать; пехота задыхалась от тесноты, толчеи, от
конницы.Щиты трещали и раскалывались, как скорлупа, от ударов.
Давно в генуэзских руках замелькали щиты русских, а в рус¬
ских руках генуэзские мечи. Давно конница билась с конни¬
цей. Давно Сторожевой полк лег над трупами генуэзской пе¬
хоты, и Большой великокняжеский полк бился на их телах.Кирилл, Тимоша и Гриша рубились рядом.Трое яссов подскакали, привлеченные сверкающими до¬
спехами Кирилла. Но татарская либо арабская сталь его ко-
лонтаря выдержала резвый удар кривой ясской сабли. С раз¬
бегу ясс проскакал, а Гриша подоспел схватиться со вторым;
Кирилл рухнул на третьего, оглушил его, не дал выпрямиться
и пробил "его шею. Опустив руки, ясс сполз с седла.Кирилл не поспел, когда первый ясс обернулся и ударил
копьем в Гришино плечо. Гриша шатнулся,*а Кирилл кинулся
сбоку, сшиб ясса с седла и, подмяв, задавил.Гриша переложил меч из правой руки в левую и уже без
щита продолжал биться.Новые и новые орды втекали в битву, но русские стояли
тесно и твердо, и татарам негде было развернуть ни охвата,
ни натиска. Сжатый оврагами, Мамай мог ввести в бой лишь
столько войск, сколько русские могли отразить.24
Тогда хан решил сломить Дмитрия ударом отборных за-
п;кч1ых сил. С Красного холма в битву кинулся Тюлюбек и
го (.воими тысячами прорвался к черному Дмитриеву стягу.Дмитрий заметил, что тяжесть битвы сдвинулась туда. Он
гоже туда рванулся. Пробиваясь, Дмитрий видел, как Бренко,
плененный великокняжеским одеянием, тяжело бьется с лов¬
ким татарским ханом. Дмитрий отбил вставших на его пути
гятар, но на мгновенье закрыл глаза: клинок Тюлюбека
пробил Бренково чело. Черное русское знамя упало на тела
павших.Тотчас Дмитрий встал перед Тюлюбеком.Он увидел радостное, сверкающее лицо молодого ордынца:
Тюлюбек рад был, возомнив, что убил Дмитрия!И тогда — резким ударом меча Дмитрий снес с Тюлюбско-
вой головы шлем.В следующее мгновение Тюлюбеков клинок ударил по
Дмитриевой руке, но скользнул по стальному обручью»,Их кони ударились грудь в грудь и схватились грызться.Соскользнувшим клинком Тюлюбек не успел взмахнуть:
меч Дмитрия рассек Тюлюбека.Три часа русские громоздили тела па тела, перемешивая
раненых и убитых, чужих и своих.Московская рать Большого полка, стиснутая с двух сто¬
рон одновременным налетом косожокой конницы, устояла.
Татары, удивленные русским упорством, откатились и всей
тяжестью навалились на полк Левой руки.Заслон из богатырей был смят татарами, и вся свободная
сила Орды хлынула в это место. Первым пал вырвавшийся
вперед воевода Лев Морозов.Полк Левой руки, яростно отбиваясь, попятился. Ольгердо-
вичи кинули туда Запасный полк, но золотоордынокая кон¬
ница, ведомая в бой Таш-беком, перехватила и задержала
Ольгердовичей.Полк Левой руки, растеряв своих воевод, не получив по¬
моги от Запасного, побежал к Непрядве.Татары, отвернувшись от Дона, врезались между Запас¬
ным и полком Левой руки, пробиваясь на правое крыло, вкли¬
ниваясь между Правым и Запасным полком, чтобы разомкнуть
их, ворваться в щель меж ними и давить их порознь.Федор и Иван Белозерские, Федор и Мстислав Тарусские,
ноевода Микула Вельяминов и Андрей Серкиз подняли Дми¬
триеве черное знамя и кинулись вперед, чтобы соединить
разорванные рати Большого полка и закрыть прорыв.Туда Мамай послал последние из свежих татарских
пойск — конные харазские турки на разъяренных застоявшихся
.чошадях выскакали в это место. Оба Белозерских, оба Тарус-
гк11х, воевода Микула Васильевич, Андрей Серкиз, Акииф
Шуба, сотня других воииов пали. Большой полк потерял связь25
с полком Правой руки, и часть его побежала к реке. Бегущие
воины вовлекли в свой поток и Дмитрия.Брошенное чьей-то рукой копье воткнулось в шею Дмит¬
риева коня. Дмитрий соскочил с седла и, вырвав из коня копье,
пеший кинулся на проносящихся мимо тоурменских всадни¬
ков. Нежданным ударом копья он ссадил одного из них, ухва¬
тил узду и прыгнул в еще теплое седло тоурмена.Мельком он увидел идущего полем старца Ивана. Держа
над головой посох, как копье, он вел за собой навстречу та¬
тарам какую-то пешую рать и что-то кричал. Вокруг него
падали и умирали, а он шел, древний, бессмертный, как на¬
родная обида.Поворотив коня, Дмитрий припял удары напавших на
него троих тоурменов. Его спасла быстрота, с какой они мча¬
лись. Сабли их дважды ударили по его доспехам — по кова¬
ному оплечью и по шелому, но добрая сгаль выдержала,
а воинам не удалось сдержать разъяренных коней, и они про¬
неслись столь далеко, что уже не вернулись.Видя развал Большого полка, Дмитрий поскакал к лесу,
чтоб ешь во главе Засадных сил. Но семеро татар пересекли
ему дорогу. В это время Дмитрия увидел Кирилл. Вместе
с Тимошей и раненым Гришей он помчался к великому князю.
Четверо татар уже схватились с Дмитрием, трое остановились
в стороне; Кирилл разглядел, как Дмитрий, круто поворотив
коня, сбил одного из всадников, но тогда трое со стороны ри¬
нулись на подмогу к бьющимся.Кирилл с товарищами обрушился на них и остановил.
Гриша одной рукой не смог долго противиться, и вскоре та¬
тарское копье свалило его замертво. Татарин, раненный перед
тем Гришей, обрушился на Тимошу. И над головой Кирилла
сверкнуло чье-то внезапное копье. Тимоша успел перехватить
этот удар, и Кирилл, проскочив под копьями, обернулся, уда¬
рил в татарскую спину. Тотчас же две сабли ударили по Ти¬
моше и по Кириллу. Кирилл выправился, а Тимоша выронил
меч, свалился с седла на четвереньки и тихо, словно хотел
поцеловать землю, прижал к ней лицо. Но татарин в ужасе
осадил коня; громадный медведь, весь окольчуженный, в сби¬
том на ухо шеломе, взревев, прыгнул на конский круп и, как
яблоко, разломил татарина. Татарин упал, а обезумевший
степной конь, задыхаясь под непривычной тяжестью, исцара¬
панный когтями перепуганного медведя, понес зверя назад,
к своему стану, прямо на Красный холм.Дмитрий, вертя конем, долго отбивался от троих татар.
Сталь его доспехов гнулась, рвалась, но он отражал удары
и нападал сам. Наконец голова закружилась, и великий князь
приник к шее коня, еще сжимая коленями ‘потные конские
ребра. Перепрыгивая преграду, конь скинул его. Какое-то де¬
рево мелькнуло перед Дмитрием зеленой вершиной.26
. Он схватил эту вершину, ветка склонилась, и, охватив бе-
.'iuii и скользкий ствол, Дмитрий провалился в зеленую гиб¬
кую бездну.Три часа Засадный полк таился в лесу за речкой Смолкой.Три часа, содрогаясь от ярости и обиды, дозоры следили за
иминим побоищем.На ветвях высоких деревьев таились дозорные, и Владимир
Серпуховской, стоя на коне под теми деревьями, кричаЛ:—	А теперь что?—	На Большой пошли.—	Ну?—	Бьются.—	Ну?—	Ой, батюшки!—	Что там?—	Ой, батюшки!Серпуховской бил плетью коня, но едва конь порывался
вперед, князь его осаживал или крутил округ дерева.С задранными вверх головами следили за дозорными все
сорок тысяч, запрятанных в этот лес. Ольшняк и кустарники
в овраге над Смолкой закрывали битву, и лишь рев ее доле¬
тал, то затихая, то разгораясь, как зарево большого пожара.Молча, не спрашивая, лишь чутко слушая дальний злове¬
щий гул, не на коне, а на земле сидя, ждал своего часа князь
Дмитрий Боброк.Вся его жизнь была отдана Дмитрию: он ходил и разгро¬
мил Тверь, Литву, Нижний, Рязань. Если падет Дмитрий,
Боброк падет тоже — не останется никого, кого он не обидел
бы ради Москвы, Участь Руси решалась, и решение ее участи
зависело от свежих сил: выйти во-время. Но как узнать это
время?—	Наши побегли!—выл сверху дозор: — Наши побегли
к Непрядве. Татары наших бьют.—	Пора! — кричал Владимир.Но Боброк ждал.—	Чего ж ты?—	Рано.—	Чего рано? Чего ждать-то?—	Рано.—	Я велю выходить!—	Рано.—	Да гонят же наших!Погоди. Сядь. Слушай!—	Ну?—	Громко кричат татары?—	То-то, что татары кричат громко.—	Вот и погоди. Они еще близко.27
Дозор кричал:—	Татары заворачивают наших от Дона к Непрядве.—	Куда?—	На Непрядву повернули. Левый полк гнут.—	Согнули?—	Согнули!—	Отвернулись от нас?Татарские голоса стали глуше.Боброк встал. Сердце колотилось; сжал кулак и спокойно
пошел к коню.Все смотрели уже не вверх, а на Боброка.—	Слазь! — крикнул дозорам.Неторопливо вдел ногу в стремя, сел, неторопливо надел
зеленые рукавицы. Кивнул в сторону битвы головой, рванул
узду и уже на ходу крикнул:—	Пора!Застоявшиеся кош, заждавшиеся воины единым рывким
перемахнули Смолку и, обдирая сучьями кожу, вырвались
в открытое поле.Татары, увлеченные погоней, распались на многие отряды
н теперь, обернув к Смолке спину, бились с рассеянными ча¬
стями русских гголков.Мамай, глядя с холма на битву, увидел — войска его, тес¬
нившие русских к Непрядве, остановились, смешались и —
в наступившей вдруг тишине — повернули обратно.Удивленный хан обернулся к Бернабе. Бледный бернаба,
ляская зубами, смотрел не на хана, а в поле.Бежала генуэзская пехота, истаивая, как волна, докатив¬
шаяся до песка; подминая все на своем пути, на нее накати¬
лась волна неудержимых косогов, за косогами вслед бе¬
жали, завывая, татары. А впереди всех на бешеном степном
коне несся к ханской ставке окольчуженный ревущий мед¬
ведь.Русские, откинутые было к Непрядве, остановились «и с ра¬
достным воплем вернулись преследовать побежавших татар.Только теперь Мамай разглядел, как, разбрызгивая тоур-
менские шапки, опрокидывая черные косожские папахи, из
лесу вымчалась в бой свежая русская конница.Удар Боброка в спину татарам не остановил их. Лишь
часть их повернула наискось, на Красный холм, а множество
продолжало мчаться к Непрядве, мимо расступившихся рус¬
ских, уже не преследуя, а убегая.Крутые берега, глубина реки, тяжесть вооруженья, свалка —
и все перемешалось: яссы, буртасы, турки и косоги, фряги и
тоурмены — все" ввалились в Непрядву и захлебнулись в ней.’ Река остановилась.	•Живая плотина еще ворочалась, вскидывая вверх то кон¬
ские копыта, то руки, то головы великого золотоордынского28
поппства. Перебежали через Непрядву лишь те, кому удалось
iifpHiTH вброд по трупам.Удар был внезапен... Его нанесли свежие силы по утоп¬
ленному врагу..,Мамай побежал к коню.Дрожащей рукой он ухватил холку, ио конь крутился, и
Мамай никак не мог поймать стремя.Вцепившись в седло, силясь влезть в него на бегу, Мамай
чодыхался, а конь нес его вслед за конями Бернабы и мурз.Позади гремела бегущая конница, звенел лязг пастигаю-
Н1ИХ мечей и страшный клич русской погони.Из погони Владимир СерпуховскоГ| еще засветло вернулся
на Куликово и велел трубить сбор.Иссеченное, тяжелое черное знамя вновь поднялось над по¬
лем, устланным телами павших. И глухо, хрипя и взвывая, за¬
ревели иссеченные мечами ратные трубы. Мертвецы остались
лежать.Со всего поля сходились к Владимиру воины. Иные опира¬
лись па мечи и копья, иных вели. Но рати собирались, кида¬
лись друг к другу сродственники, и свойственники, и друзья.
Иные тревожно смотрели в поле, ожидая своих. Иные кричали
желанные имена, но голоса их тонули в громе труб, а на труб¬
ный зов шли все, кому хватало сил итти...Дмитрия не было нигде.Тогда увидели бегущею через поле, задыхающегося, охрип¬
шего от крика костромича Григорья Холопищева; он кричал,
ворочая круглыми от горя глазами:—	Тута! Тута!Поняли, что найден Дмитрий.Андрей Полоцкий подскакал к Холопишеву.—	Что он?	{)Переводя дух, воин снял шелом: '* '—	Убиен! Господи, боже мой!—	Где?Посадили Григорья на коня, поскакали следом за ним
п сторону леса, к Смолке.Там другой костромич — Федор Сабур, стоя на коленях,
силился поднять тяжелого Дмитрия.Великий князь был найден под упавшей ..березой па берегу
пира га.Ппнцырь его был избит, шелом смят, кольчуга изорвана,
рука крепко сжимала рукоять сломанного меча.—	Жив! — сказал Сабур. — Дышит!29
Все спешились. Владимир велел снять с князя доспехи.
Сабур выхватил кинжал и мгновенно срезал ремни.Тело Дмитрия, словно из тесной скорлупы, вышло из сталь¬
ной темн'иды.На белой рубахе нигде не виделось следов крови. Дмитрий
был оглушен ударами, но вражеское оружье не смогло про¬
бить русской брони.Принесли родниковой воды из Смолки. Смочили голову,
дали глотнуть.—	Глотнул!И тотчас все смолкли, и воины попятились: Дмитрий от¬
крыл глаза.Тяжело и сурово посмотрел он вокруг.—	Государь! — кинулся « нему Владимир.Дмитрий узнал его.—	Жив, государь?!Дмитрий тревожно приподнялся. Владимир, схватив его
руку, поднял князя:—	Митенька! Наша взяла, наша!Дмитрий молчал, оглядывая собравшихся.—	Дайте коня...Холмский быстро подвел своего, во многих местах захле¬
станного кровью.—	Сядь на сего, государь. Иного белого негде искать.Дмитрий, шатаясь, подошел и тяжелой рукой взялся за вы¬
сокую холку. Он постоял так, опустив голову, чувствуя, что
земля колеблется, что конь как в тумане. И вдруг нашел рав¬
новесие, мгновенно сел в седло « улыбнулся. Наконец ему
стало легко, и огромная тяжесть, давившая ему грудь и плечи,
свалилась.—	Спасибо вам, братья.С коня он обнял севших в седла Ольгердовичей, Влади¬
мира, Холмокого, воина Сабура и улыбающегося Григорья
Холопищева.Они поехали по просторному Куликову полю, по траве,
озаренной багровым заревом заката. И ноги коня до колен
взмокли и почернели от окровавленной травы.Дмитрий помолчал над телами Белозорских. Столько раз
с младенческих лет бывали они вместе, и вот сбылись их дав¬
ние мечтанья померяться силами с извечным врагом.Поцеловал мертвое, залитое кровью лицо Бренка:—	Знать, суждено тебе было пасть тут, меж Доном и Дне¬
пром, на поле Куликове, на речке Непрядве, на траве-ковыле.
Положил голову за Русскую землю.С Бренка сняли жесткий от крови, как4 кожух тяжелый,
плащ великого князя, сняли паицырь и золоченый шелом.
И Дмитрий обрядился в них.Он обвел глазами широкое поле, всюду застланное ге-30
ллми, — белели холстинки одежд, поблескивало в багрянце
кори тяжелое вооружение. И страшно было слышать несмол¬
каемый вой, стоны и вопли. Видеть, как раненые ползут к нему
ш вечереющей черной травы.—	Простите меня, братья! Благословите нас!Он подъезжал к знакомым телам. Останавливался, глядел
п их потемневшие лица... .Дмитрий поехал к полкам, ждавшим его. Но никто не
ждал, что явится он на коне, в доспехах, как прежде.И радостный рев воинов, увидевших живого Дмитрия, был
страшен, как первый клич этой великой битвыОни стучали мечами о шиты, подкидывали копья:—	Слава! Слава те, княже ЛАитрие!Другие увидели Владимира Серпуховского:—	Слава те, хоробрый Володимер, выручник наш!Они не смолкали долго. Наконец Дмитрий крикнул им:—	Братие! Где наш враг? Распался, рассыпался, как пыль,
перед лицом бури! Не удался ты, Мамай постылый, в Батыя
царя! Пришел ты на Русь с девятью ордами и семьюдесятью
князьями, а ныне бежишь в ночной степи, а может, валяешься
под конскими копытами. Нешто тебя Русь гораздо употче¬
вала? Ни князей с тобой нет, ни воёвод. Нешто ты гораздо
упился у быстрого Дона, наелся на поле Куликовом? Навеки
заказаны тебе дороги на Русь. Да будет путь тебе темен и пол¬
зок! Вижу на вас, братие, кровавые рубцы, они вам на вечную
славу о дне, как вы тут Орду с конца копий своих кормили,
как мечами своими клали гостей спать на траве-ковыле! Слава!
Но и тем слава, что остались тут лежать "на вечные времена.И воины, вслед за ним, закричали:—	Слава!☆В. Г. БЕЛИНСКИЙО	МИНИНЕ И ПОЖАРСКОМ(Из письма к А. П. и Е. П. Ивановым).. .Изо всех российских городов Москва есть истинный рус¬
ский город, сохранивший свою национальную физиогномию,
богатый историческими воспоминаниями, ознаменованный
печатью священной древности, и за то нигде сердце русского
не бьется так сильно, так радостно, как в Москве. Ничто не
может быть справедливее этих слов, сказанных великим на¬
шим поэтом:Москва! Как много в этом звуке
Для сердца русского слилось,Как много в >1ем отозвалось!31
Какяе сильные, живые, благородные впечатления возбу¬
ждает один Кремль! Над его священными стенами, над его вы¬
сокими башнями пролетело несколько веков. Я не могу истол¬
ковать себе тех чувств, которые возбуждаются во мне при
взгляде на Кремль. Вид их погружает меня в сладкую задум¬
чивость и возбуждает во мне чувство благоговения.Монумент Минина и Пожарского стоит на Красной пло¬
щади, против Кремля. Пьедестал оного сделан из цельного
гранита и вышиною будет не мепее четырех аршин. Статуи вы¬
литы из бронзы. Пожарский сидит, опершись на щит, а Мниин
перед ним стоит и рукою показывает на Кремль. На передней
стороне пьедестала вылито из бронзы изображение людей
обоих полов и всех возрастов, приносящих на жертву отече¬
ству свои имущества. Вверху сего изображеиия находится сле¬
дующая краткая, по выразительная надпись:ГРАЖДАНИНУ МИНИНУ II КНЯЗЮ ПОЖАРСКОМУ
БЛАГОДАРНАЯ РОССИЯКогда я прохожу мимо этого монумента, когда я рассма¬
триваю его, друзья мои, чго со мною тогда делается! Какие
священный минуты доставляет мне это изваяние! Волосы ды¬
бом поднимаются на голове моей, кровь быстро стремится по
жилам, священным трепетом исполняется все существо мое, и
холод пробегает по телу. «Вот,—думаю я, — вот два вечно
сонных исполина веков, обессмертившие «мена свои пламенною
любовью к милой родине. Они всем жертвовали ей: именем,
жизнию, кровию. Когда отечество их находилось на краю про¬
пасти, когда поляки овладели матушкой Москвой, когда веро¬
ломный король их брал города русские, — они одни решились
спасти ее, одни вспомнили, что в их жилах текла кровь рус¬
ская. В оии священные минуты забыли все выгоды честолю¬
бия. все расчеты подлой корысти — и спасли погибающую
отчизну. Может быть, время сокрушит эту бронзу, по священ¬
ные имена их не исчезнут в океане вечности. Поэт сохранит
оные в вдохновенных песнях своих, скульптор в произведениях
волшебного резца своего. Имена их бессмертны, как дела их.
Они всегда будут воспламенять любовь к родине в сердцах
своих потомков. Завидный удел! Счастливая участь!1829 Г.	<>☆32
Минин на Нижегородской площадиС картины К. Маковского
В. КОСТЫЛЕЙКУЗЬМА МИНИН
(Из одноименного романа)В начале XVII века наша страна подверг¬
лась нашествию польских интервентов, которые
заняли Москву. Но русское народное ополчение,
возглавляемое замечательными патриотами Кузь¬
мой Мининым и Дмитрием Пожарским, раз¬
било войска интервентов и освободило Москву
26 октября 1612 года.Роман советского писателя Валентина Ива¬
новича Костылева «Кузьма Минин», отрывки из
которого помещены в книге, посвящен описанию
этого исторического события.В это утро на Нижнем посаде не открывали, как всегда,
амбаров, лубяных шалашей и ларей. Небывалая в торговых
местах тишина охватила ближние к Ивановской башне Гости¬
ный двор и торговые ряды. Спозаранку начал собираться на¬
род, располагаясь на бревнах, на опрокинугых челнах, на лот¬
ках и каменных плитах: кто у Земской избы, кто у церкви Ни¬
колая, кто у таможни. На зеленом бугре под кремлевской сте¬
ной и то оказались люди. Примостившись на крутом склоне, они
весело поглядывали сверху на площадь, куда приходили все
новые и новые кучки людей.Погода теплая, ясная, хотя и конец сентября.По Ивановскому мосту через реку Почайну подошли смо¬
ленские стрелки с Гаврилкой Ортемьевым во главе. Останови¬
лись у острога, близ его новенькой башни, рубленной из .све¬
жего леса. Башня с верхним и нижним боем. Гаврилка весело
кивнул пушкарю Антипке, выглядывавшему из бойничных
оконниц: «Видишь?» — «Вижу, давно бы так!» Здесь же стали
люди с мыльных варниц, ямщики, рыбачьи ватаги. На широ¬
ком дубу, что у подошвы кремлевского бугра, примостились
мальчишки. Перекликаются,‘кидая друг в друга желудями.Пахнет яблоками из ларей, сеном из ямских сараев, свеже¬
срезанной капустой, наваленной целыми горами на набереж¬
ной, а то дунет ветерок, п вдруг потянет запахом рыбы с берега,
где на рогатинах растянуты нескончаемые сети.Гаврилка увидел в толпе многих сиоих нижегородских
друзей. Тут был и безусый хлебник Матюшка, и толстяк, пло¬
щадной подьячий Тимофеев, и стрелец, он же калачник, рас¬
торопный Ивашко Петров, и угрюмый Захар-кожевник со
гноим другом Любимкой-сапожнпком. С крыши Таможенной
кубы манили его к себе весельчак кузнец Яичное Ухо, судовой
кормщик Давыдка, только вчера приплывший из Казани. Толпа
быстро увеличивалась. Тут были и плотники, и солоденники, и
мт'лепники, и серебренники, и коновалы, и чулошники, и пи¬
рожники, и всякие иные тяглые люди. Немало было и посад-^ За кашу Советскую Родину.зз
ских торговых тузов и служилого люда из городовых дворян.
Позднее робко присоединились к сходу многие монахи и попы.Накануне посланные Мининым люди обежали посадские
тяглые, служилые, поповские, помещичьи и монастырские
дворы, извещая о приходе из Москвы гонцов Мосеева и Па*
хомова и о предстоящем великом собрании у Земской избы,
на котором речь держать будет «сам Кузьма Захарыч».Нижегородцы с большим оживлением встретили это из¬
вестие. В последние дни город только и жил, что мыслямио	Москве.Первыми с Лобного места держали речь гонцы, отдохнув¬
шие после дороги: Родион Мосеев и Роман Пахомов. Они рас¬
сказали обо всем, что видели и слышали в Москве: и о ги¬
бели Ляпунова, и о попытках вора Заруцкого провозгласить
царем «маринкиного щенка».—	Паны ликуют... — сказал Пахомов. — Король лкет,
будто мыслит он не о завоевании и разорении Московского
государства, но единственно, как добрый и сострадательный
сосед, о подавлении у нас внутренних смут, будто воюет он
ради защиты православия и порядка... Но мы видели своими
очами, как «защитники православия» разоряют и жгут наши
храмы, а в иконы стреляют из мушкетов. Мы видели, как пе¬
ред очами родителей жгли детей, носили головы их на саблях и
копьях, грудных младенцев вырывали из рук матерей и разби¬
вали о камни. Земля наша стала пустынею.,. Никогда так
плохо не было у нас. Жители городов и сел кроются в дрему¬
чих лесах, оставляя дома свои... Враги со стаями собак охо¬
тятся за ними, будто за зверем... Всякие работы останови¬
лись. .. Женщины, избегая насильничества, предают себя и
детей своих смерти... Вот, братья, какой порядок в нашей
земле установили злодеи-паны!.. .В это время верхом из Ивановских ворот выехали вое¬
воды — князь Звенигородский, Алябьев, Биркин и дьяк Семе¬
нов, окруженные стрельцами. Толпа пропустила их к Лобному
месту.Но вот на площади началось движение. Раздались голоса:
«Минин! Минин!»Гаврилка увидел над толпой дородного, широкоплечего
Кузьму в железной стрелецкой шапке. Он спешно взбирался по
лестнице на Лобное место.С улыбкой, погладив бороду, оглядев собравшихся, выпря¬
мился. Солнечный луч осветил его высокую, крепкую фигуру.
В темнозеленом кафтане, подпоясанный красным кушаком, он
властным жестом прекратил шум. Снял шапку и поклонился
на все четыре стороны.В наступившей тишине прозвучал его мощный голос:—	Граждане нижегородские! Слушал и я тут гонцов и
скажу: настало время нам, последним людям — посадским,34
Крестьянам, сиротам и богомольцам, — поднять знамя ярост¬
ной брани! Нам после людей родовитых суждено померяться
пилой с хвалеными заморскими меченосцами... И вы, ниже-
тродские люди великого и среднего рода, не будьте глухи!
С.,путайте! Не всегда силен нападающий. Зверь, предвидя ги-
Лень, с диким бесстрашием скачет на сильнейшего... и уско¬
ряет свою гибель. Жигимонд, поглотивший враждебную ему
)linву и набежавший на нас, подобен испуганному зверю...
Лишились рассудка паны, посчитав матушку-Русь безответ¬
ной. .. Нам ли вздыхать над могилами? Не быть по-ихнему!Толпа взволновалась, послышались крики: «Не быть! Не
Лить!».Минин, подавшись вперед, продолжал:—	Вот я перед вами... такой же мужик, тяглец я, как и
мы!.. но не сробел бы я не токмо перед Жигимондом, но и
перед самим царем Соломоном. Сказал бы просто: «Жиги¬
монд, уймись! Пожалей своих подданных, не губи! Земля наша
енльна пахотой и бороньбой, но также сильна она и обороной.
Многие лета бывало у нас на Руси, что меняли мы соху на меч
н от того сила народная возрастала!» Так ли говорю я?!Сочувственные отклики со в<;ех сторон были ему ответом.I	[ссколько голосов на всю площадь закричало: «Справедливо!»—	Увы, братья! — поодолжал Минин. — Нашлись на Руси
из первых людей, знатные, родовитые, кои, властию прельстйв-
шись, продались королю. Стали под его хоругви! Великую
мать-Россию они хотят подложить под королевские пятки. По
их наущению паны огнем истребили Москву. Но, братья,
Москву спалили они от слабости!.. Бессердечие их страху по¬
добно. Русь будет Русью, а изменники-бояре — шаткою осно¬
вой для вражеской державы! Предатели охрабрили врага, но
явится час, познает король, что напрасно понадеялся он на из¬
мену. Никто не может открыть панам нашей силы. Она у нас
здесь!.. — Минин распахнул кафтан, взволнованно ударив
ееСя рукой по груди: — Вот тут у нас... вот тут! Никто не
знает нашей силы... Никто! Да и сами мы ее еще плохо
:шаем... Ошибутся враги1Заклокотала площадь. Послышались рыдания, негодующие
нозгласы.Строгим взглядом обвел Кузьма толпу. Его голос зазвучал
г нарастающим гневом:—	Не он ли, злоехидный Жигимонд, тщился покорить
Смоленск в один месяц?1 Изменники выдали тайну крепости,
обнадежив короля. Смоленск простоял вместо одного —
диадцать два месяца... Король не мог взять крепости. И взял,
когда уже некому стало защищать ее. Не так ли случилось?!
Л наша матушка-Русь сильнее тысячи таких крепостей! Крест
mviyio вселюдскому нашему собору, всем вам, братья крови:
сюит нам похотеть, и мы прибывших в Москву наскакателейз*35
Дружно выметем ив нашего дома. Пойдем стеной на врага!..
Забвению предадим междоусобные распри! Царствующий град
Москву мы никогда не видели, но он наш... Мы крепко храним
его в сердце своем! Москва — всему голова!.. За нее хоть
в огонь!Рыдания становились все громче и громче, блеснули в воз¬
духе сабли, секиры.—	Враги пытаются поссорить нас с Украиной, — продол¬
жал Минин. — Они мугили казачество против нас. Они стра¬
щали украйные города москвитянами... Но к нам в Нижний
прибыли казачьи сотни с братским поклоном. Они поведали
нам, что под Москвою в казачьих таборах идут великие рас¬
строй. Паны натравливают их на московских земских людей,
но, как ни велики междоусобия, на сторону панов переходов
нет. Нам обещают помощь и другие города... Сойдемся же
все мы в единую рать, великую, многонародную, посрамим си¬
лою зазнавшихся панов!—	Что же нам делать? — послышались голоса.—	Захотим помочь Московскому государству, так не пожа¬
леть нам имения своего! Не жалеть ничего! Дворы продавать,
все отдать! А денег не станет, — воскликнул на всю илощадь
Минин, — заложим жен своих и детей, а ратным людям будем
давать, чтобы ратным людям скудости ни в чем не было! В по¬
ход двинемся весной, как трава пойдет. Воспрянем же духом,
братья! Благословенна наша твердыня! Чинить расправу будем
безо всякого милосердия! Жизнь свою положим, но оправдаем
высокий сан защитников родины! Никаких врагов не убоимся!
Измены яд уничтожим! В мире — добрые, в войне — муже¬
ственные! Меч опустим, когда ни одного врага не останется на
нашей земле. Лучше смерть, нежели иноземное иго!Словно скала рушилась, раздались крики одобрения. Все,
кто был на площади, все до единого стремились сказать Ми¬
нину, что онн готовы итти на врага. Тысячи рук простерлись
к Кузьме. Народ повалил к Лобному месту, оттеснив к церков¬
ной ограде воеводу с его охраной.На Лобное место вскочил судовой кормщик Давыдка и
обнял Кузьму.—	Пусти, — сказал Минин. — Дело не сделано... — и
снова обратился к народу. — Вот мое богатство!.. Все, что
имею, все отдаю в походную казну... Давайте и вы!Минин бросил на стол сверток с деньгами и драгоценно¬
стями. Нефед влез на Лобное место с большим узлом на спине.
Положил его на стол, развязал. В узле оказались бобровые
меха.В это время старый житничный ключник Федор Ресницын,
став рядом с Мининым, воскликнул:—	Видели, братья?! Что нам в нашем богатстве?! Что нам
в довольстве?! Поганым зависть! И если придут в наш город иЗв
иазшут его, не так ли сотворят и с нами, как и с прочими го¬
родами?! И нашему городу устоять ли? Кузьма! Народ с то-
Cioii!.. Кузьма!.. Кузьма!..Старик снял с себя крест и отдал его Минину. «Возьми!»
Минин обнял деда. Седая голова Ресницына легла ему на
плечо. Он плакал.На Лобном месте появилась в темномалиновой ферязи и
и нарчевой кике Марфа Борисовна. Она сняла с себя богатое
ожерелье и шитую серебром сумку и сказала:—	Кто из нас не обливается слезами?! Кто не подавлен
исликою скорбию?! Кто холодно внемлет Кузьме Захарычу?!
Осталась я после мужа бездетна. Есть у меня двенадцать
тысяч рублей. Десять тысяч придите и возьмите у меня в сбор,
две оставляю себе.Она спокойно положила на стол ожерелье, поклонилась на¬
роду и сошла с Лобного места.Минин, увидев в толпе Гаврилку, поманил его. Он приказал
ту принести ящик и позвать дьяка Юдина да двух стрельцов
с бердышами.Пожертвования обильной чередой посыпались со всех
еторон.На кремлевском бугре загудели соборные колокола. Минин
поставил стражу около 'Стола. Велел зорко следить за цело¬
стью казны, а Мосеева и Пахомова назначил счетчиками
собранного.После этого старик Ресницын обратился к народу с во¬
просом, кому быт-ь хранителем пожертвований. «Кузьме!
Кузьме!» — загудела толпа.Минин поклонился:—	Возьмем счастье своими руками. Пускай кликуши воют
на паперти и предрекают скорую кончину мира. Во всякой
суете разум укажет путь. Мы должны найти храброго вождя,
честного воеводу.Князь Звенигородский, Алябьев и его сосед Биркии при¬
встали на стременах, вытянули лица, вслушиваясь в слова
Минина.Он спокойно смотрел в их сторону и сказал медленно, как
Г>ы вспоминая:—	Есть такой человек. Я его знаю. Ратное дело ему за-
оАычно, и в измене он не явился. Крепкий, стойкий воин! А нам
надобны прямые воеводы. Изменившему воеводе не быть чест¬
ным человеком.Народ зашумел. Послышались крики: «Назови! Назови!»—	Я говорю о бывшем Зарайском воеводе, князе Дмитрии
Михайловиче Пожарском. Народ его любит. Тираном он ни¬
когда не бывал. Кровь свою проливал, отстаивая Москву, и не
р;иш награды. Безо всякой корысти он шел на брань...
«11ускай наши имена забудутся, — говорил он, — но останется37
жива родина!» Таков воевода Пожарский... Решайте! Ваша
воля!Эта смелая речь Минина о воеводах и общее громовое
восклицание: «Согласны!» — показались князю Звенигород¬
скому почти мятежом. Он нагнулся, шепнул что-то Алябьеву,
тот крикнул стрельцам, чтобы очистили дорогу. Мелкой рысью
направили воеводы коней к Ивановским воротам.☆К РЫЛЕЕВИВАН СУСАНИНВ памяти русского народа сохранился подвиг
мужественного патриота костромского крестья¬
нина Ивана Сусанина, совершенный в начале
XVII века. Сусанин намеренно завел в глухие
лесные дебри отряд польских интервентов, при*
шедших в нашу страну с целью ее порабощения.Враги зверски умертвили Сусанина, но и сами
погибли, блуждая в лесу.Стихотворение поэта-декабриста Коидратия
Федоровича Рылеева воспевает этот подвиг про¬
стого русского человека.«Куда ты ведешь нас? Не видно ни зги!..» —Сусанину с сердцем вскричали враги: —«Мы вязнем и тонем в сугробинах снега;Нам, знать, не добраться с тобой до ночлега.Ты сбился, браг, верно, нарочно с пути;Но тем Михаила тебе не спасти!«Пусть мы заблудились, пусть вьюга бушует,Но смерти от ляхов ваш царь не минует!..Веди ж нас, — так будет тебе .за труды;Иль бойся — недолго у нас до беды!Заставил всю ночь нас пробиться с метелью...Но что там чернеет в долине за елью?..» —«— Деревня! — сарматам в ответ, мужичок: —Вот гумна, заборы, а вот и мосток.За мною! в ворота! — избушечка эта 1Во всякое время для гостя нагрета.Войдите —не бойтесь!» — «Ну, то-то,'москаль!..Какая же, братцы, чертовская даль)38
«Такой я проклятой не видывал ночи!Слепились от снегу соколии очи...Жупан мой — хоть выжми, нет нитки сухой!» —
Вошед, проворчал так сармат молодой.«Вина нам, хозяин1 мы смокли, иззябли!Скорей... не заставь нас приняться за сабли!»Вот скатерть простая на стол постлана,
Поставлено пиво и кружка вина,И русская каша и щи пред гостями,И хлеб перед каждым большими ломтями.В окончины ветер, бушуя, стучит;Уныло и с треском лучина горит.Давно уж за полночь!.. Сном крепким объяты,
Лежат беззаботно по лавкам сарматы.Все в дымной избушке вкушают покой;Один, насторбже, Сусанин седой...Вполголоса молит в углу у иконы
Царю молодому святой обороны.Вдруг кто-то к воротам подъехал верхом.
Сусанин поднялся и к двери тайком...«Ты ль это, родимый?.. А я за тобою!Куда ты уходишь ненастной порою?За полночь... а ветер еще не затих;Наводишь тоску лишь на сердце родных!» —«Приводит сам бог тебя к этому дому!Мой сын, поспешай же к царю молодому:
Скажи Михаилу, чтоб скрылся скорей;Что гордые ляхи, по злобе своей,Его потаенно убить замышляют
И новой бедою Москве угрожают!Скажи, что Сусанин спасает царя,Любовью к отчизне и вере горя;Скажи, что спасенье в одном лишь побеге
И что уж убийцы со мной на ночлеге». —«Но что ты затеял? подумай, родной!Убьют тебя ляхи... Что будет со мной?И с юной сестрою, и с матерью хилой?» —
«Творец защитит вас святой своей силой.Не даст он погибнуть, родимые, вам:Покров и помощник ои всем сиротам.Прощай же, о сын мой, нам дорого время!И помни: я гибну за русское племя!»
Рыдая, на лошадь Сусанин младой
Вскочил и помчался свистящей стрелой.Луна, между тем, совершила полкруга;Свист ветра умолкнул, утихнула вьюга;На небе восточном зарделась заря:Проснулись сарматы, злодеи даря.«Сусанин! — вскричали, — что молишься богу?
Теперь уж не время — пора нам в дорогу!»
Оставив деревню шумящей толпой,В лес темный вступают окольной тропой.
Сусанин ведет их... Вот утро настало,И солнце сквозь ветви в лесу засияло:То скроется быстро, то ярко блеснет,То тускло засветит, то вновь пропадет.Стоят, не шелохнясь, и дуб, и береза;Лишь снег под ногами скрипит от мороза,Лишь временно ворон, вспорхнув, прошумит,И дятел дуплистую иву долбит.Друг за другом идут в молчаньи сарматы;Все дале и дале седой их вожатый.Уж солнце высоко сияет с небес;Все глуше и диче становится лес, —И вдруг пропадает тропинка пред ними;И сосны, и ели, ветвями густымиСклонившись угрюмо до самой земли,
Дебристую стену из сучьев сплели.Вотще настороже тревожное ухо:Все в том захолустьи и мертво, и глухо...
«Куда ты завел нас!» — лях старый вскричал.
«Туда, куда нужно! — Сусанин сказал.—Убейте! Замучьте! — моя здесь могила! —Но знайте и рвитесь —я спас Михаила!
Предателя, мнили, во мне вы нашли:Их нет и не будет на русской земли!В ней каждый отчизну с младенчества любит
И душу изменой свою не погубит».«Злодей! — закричали враги, закипев.—Умрешь под мечами!» — «Не страшен ваш гнев!
Кто Русской по сердцу, тот бодро и смело
И радостно гибнет за правое дело!Ни казни, ни смерти и я не боюсь:Не дрогнув, умру за царя и за Русь!»40
«Умри же!» — Сарматы герою вскричали.И сабли над старцем, свистя, засверкали. —
«Погибни, предатель! конец твой настал!»И твердый Сусанин весь в язвах упал!1823 г.☆НАТАН РЫБАКЗБОРОВСКАЯ БИТВА'(Огрывок из романа «Переяславская Рада»)Роман советского писателя Натана Самой,
ловича Рыбака «Переяславская Рада», отрывок
из которого печатается в книге, посвящен описа¬
нию героической борьбы украинского народа под
руководством гетмана Богдана Хмельницкого за
освобождение от польско-шляхетского ига и за
воссоединение с Россией.Богдан Хмельницкий добился того, что
8 января 1654 г. украинская рада в Переяс¬
лавле, в присутствии московских послов, вынесла
историческое решение о воссоединении Украины
с русским государством.Зборовская битва происходила 5 августа
1649 г. Войска Богдана Хмельницкого наголову
разбили армию польского короля... .Час спустя Мартын Терновый сидел на высоком дубе,
притаившись среди густых ветвей, и внимательно наблюдал за
тем, что происходило на противоположном берегу Стрыпы.
Внизу, под дубом, в овраге, прятались дозорные, держа в ру¬
ках уздечки, готовые мигом метнуться с донесением к полков¬
нику Нечаю. Моросил дождь.Одна ко Мартыну, сквозь пелену дождя, хорошо было видно,
как на том, правом, берегу спокойпо разворачивалось в две ко¬
лонны коронное войско, должно быть, и не подозревая, что за
полмили от них стоит гетман. Мартын видел, как конники со
стальными крыльями за плечами и закованные в латы рейтары
(«немцы», — догадался Мартын) спокойно двигались к пере¬
праве. Чуть левее, к другому мосту, спускались драгуны и ар¬
тиллерия, а за ними, далеко, насколько достигал взор, растя¬
нулся жолнерский обоз. Внезапно Мартын заметил, среди
драгун белое знамя, возле которого тесно гарцовали всадники.
Надо полагать, король, — решил Мартын.Всадники со знаменем приблизились к берегу, и Мартын
мог даже разглядеть их лица. Уже доносились крики регимен-
тарей, скрип телег. Вот уже на левый берег выметнулись пер-
пые всадники и начали строиться в ряды, а один из всадников,
и латах, с голубым плащом через плечо, показал рукой на юг.41
«Указывает в сторону Озерной, на Збараж»,— понял Мар¬
тын. Что ж, пора было посылать гонца к полковнику. Свесив¬
шись с дерева, Мартын сказал Семену Лазневу:—	А ну, Семен, мотай к полковнику, скажи — уже пере¬
правились. ..Мартын продолжал наблюдать, только ухо ловило, как за
спиной бешено ударили о землю копыта. А перед ним на ле¬
вый берег текли двумя ручьями жолнеры, и те, кто перешел
реку, начали выстраиваться вдоль берега в долине, ожидая,
пока все войско переправится. Одну за другой начали пере¬
правлять пушки, а за ними на телегах везли ядра.Среди всадников на берегу было заметно беспокойство.
Всадник в латах и в голубом плаще, в котором Мартын теперь
безошибочно узнал региментаря, уставился в сторону оврага,
куда ему указывал рукой другой всадник. Потом, точно не со¬
глашаясь с ним, махнул рукой и отвернулся.Тут над лесом взвились к небу синевато-белые дымки, и
первые ядра со свистом легли за переправами.Мартын мигом скатился с дуба и вскочил в седло. Он успел
только выехать из яра, как рядом с ним, в поле, точно на
крыльях, вынесся его полк, и впереди, с обнаженной саблей и
с перначом за поясом, летел Данило Нечай. Видно было, что
он краем глаза заметил Мартына. Мартын врезался своим ко¬
нем в шеренгу и очутился подле Нечая. С этой минуты Мартын
уже видел перед собой только стену гусар и драгун и летел на
нее, гонимый какою-то дивною, могучею силой.—	Слава!—загремело над полем.Ответил всем сердцем, всем дыханием, сколько было
в груди:—	Слава1И все казаки кричали:—	Слава!А затем перед ним, точно из-под земли, выросли два дра¬
гуна, и один из них замахнулся на него саблей. Подчиняясь ка¬
кому-то дивному чувству, владевшему им, Мартын скатился
с седла под брюхо коня, держась за стремена руками и ногами.
Драгунская сабля черкнула седло, и тогда Мартын появился
в седле с правой стороны и, перекинув саблю в левую руку,
внезапным ударом свалил драгуна с коня. Но вот перед ним
вырос другой, выставив вперед длинную пику. В тот же миг
этот, другой, упал. Мартын увидел, как сзади драгуна уда¬
рил по затылку перначом Нечай, и услыхал команду полков¬
ника:—	Разворачивайся лавой! Сотники, вперед!Весь полк понесся к берегу, отрезал королевскому войску
дорогу к отступлению.Справа оглушительно били пушки, и уже катился над полем
короткий крик татар: «Алла!»42
Эго перекопский мурза Карач-бей выводил из леса свои от¬
ряды. Мартын с казаками уже досгигли берега и заняли спуск
к переправе.Гусары прокладывали себе дорогу пиками. Многие из них
спешились и целились в казаков из мушкетов. Мартын услы¬
хал, как польский региментарь, тот самый, которого он заме¬
тил еще во время переправы, что-то закричал гусарам и первый
кннулся на казаков, чтобы проложить дорогу к переправе.«Тут, видно, будет мне конец!» — мелькнуло в голове Мар¬
тына.Глянул вправо и увидел, как стройными рядами шли к бе-
|к-гу немецкие рейтары.—	Что, жарко, брат? — услыхал Мартын над ухом и, огля¬
нувшись, узнал донского казака Семена Лазнева. По щеке у
него бежала кровь, черный чуб прилип ко лбу, конь тяжко
храпел.В эту минуту конь под Мартыном споткнулся, и Мартын
скатился через голову коня на землю. Он не успел подняться,
как на него замахнулся саблей рейтар. Мартын увидел над со¬
бой багровое лицо, осатанело выпученные глаза. Отклоняясь
от удара, Мартын защитил себя саблей, выставив ее перед со¬
бой наискось. Но, наверно, ему пришлось бы худо, если бы
Семен Лазнев не налетел, как вихрь, на рейтара сбоку и не сва¬
лил его с ног ударом сабли в лицо.—	Пропадай, немец! — крикнул Лазнев, вонзая ему саблю
между глаз.Мартын приподнялся. Конь лежал, убитый пулей. Лазнев
протянул руку, помог встать на ноги.—	Держись, Мартын! — крикнул Лазнев и, заметив впе¬
реди всадника в голубом плаще, стремительно поскакал к нему.—	Принимай гостинец от русского казака! — лихо закричал
Лазнев, и оттого ли, что налетел он, как вихрь, или оттого, что
кричал весело, или по какой-нибудь иной причине, — но Мар¬
ши увидел, как всадники с обеих сторон расступились и дали
место для поединка. Но региментарь, видно, не был согласен
ни поединок и, повернув коня, злобно прикрикнул на своих
жолнеров, а те уже повернулись спиной к своему командиру и
скакали прямо на другую засаду, где их ждали казаки пол¬
ковника Громыки.Вынужденный защищаться, всадник в плаще кинулся на-
истречу Лазневу, но казак, уклоняясь от ударов, бешено кру¬
жился вокруг него, и региментарь волей-неволей вертелся на
месте, а за ним вился его голубой плащ. Лазнев улучил минуту
п умелым ударом выбил саблю из рук всадника.—	Сдавайся! — люто крикнул он, и региментарь поднял
руки, скатываясь с коня.В тот же миг Мартын схватил коня за уздечку и вскочил
t чужое седло.43
Гусары и драгуны бешено отбивались в низине. Стоявшие
там польские пушки, развернувшись для боя, не успели сделать
ни одного выстрела. Казацкая пехота полковника Гладкого
стремительным ударом захватила их. Только с другого берега
Стрыпы били пушки, но уже к ним подходил полк Богуна и
татары.Десять тысяч рейтар и пять тысяч жолнеров стеснились у
плотины, готовясь оттуда нанести фланговый удар казацкому
войску и дать возможность уйти на правый берег королю с его
многочисленной свитой.Мартын слышал, как в лесу грянули трубы, и увидел, как
несколько десятков трубачей на белых лошадях вынеслись на
опушку, а за ними широкой лавой выкатились казаки. И впе¬
реди лавы увидел Мартын всадника, за которым скакал казак
с белым бунчуком.—	Гетман, гетман! Слава гетману! — прокатилось над по¬
лем боя, и этот клич подхватили все.—	Гетман, гетман! — кричали казаки, и, должно быть, до
гетмана тоже донесся этот крик...Мартын и Лазнев стояли в рядах своей сотни, готовые
кинуться в бой, если только сотник махнет перначом. Но сот¬
ник, как и они, смотрел в сторону леса.Гетман махнул саблей в направлении плотины, и конники,
мчавшиеся за ним, точно подхваченные сильным ветром, кину¬
лись на рейтар и жолнеров. В этот миг сотник тоже махнул
перначом и вывел сотню в бой.Мартын и Лазнев скакали рядом. Перед ними красовался
в галопе аргамак Нечая.—	Гляди, — толкнул Мартын локтем в бок Лазиева.Окруженный свитой, летел на вороном коне Хмельницкий,держа в вытянутой руке саблю. За поясом у него Мартын уви¬
дел булаву. Лицо гетмана было сурово. Казак с бунчуком
в руках, скакавший позади, яростно озирался вокруг и кри¬
чал:—	Слава!Гетман вдруг обернулся к нему и что-то крикнул, что --
Мартын не разобрал, но, должно быть, что-то гневиое, ибо ка¬
зак замолчал. В этот миг Мартын почувствовал, что должен скя-
кать за гетманом, и куда укажет он саблею, туда Мартын и
кинется стремглав. Мартын понял, что между этим чувством
и тем, о чем мечталось утром в лесу, есть прямая связь, и,
поняв это, Мартын снова ощутил в сердце такую же могучую
силу, как и в начале боя.—	За волю, за веру! — услыхал Мартын клич гегмана. —
Вперед, казаки!И Мартын тоже закричал:—	За волю! — и услышал, как рядом, в лаве, эти слова «За
волю!» кричали Семен Лазнев, Андрей Пивторадня, Микита44
Горлица и, оглянувшись, увидел вдруг Нечипора Галайду, ко¬
торый тоже скакал в рядах и тоже кричал:—	За волю!И этот крик «За волю!», летевший над {флем битвы, зажи*
га л в сердце Мартына такую отвагу и мужество, что он понял:
смерть ему не страшна....Нечипор Галайда тоже заметил Мартына Тернового, но
лава выгнулась полумесяцем, и когда он еще раз кинул взгляд
в ту сторону, то Мартына уже не увидел. Он дал шпоры коню
н несся, как вихрь, по полю, на железную стену рейтар, — они
с колена били из мушкетов по казацкой лаве. Недалеко впе¬
реди размахивал саблей полковник Громыка, что-то кричал
казакам, но Галайда ничего не разобрал: в этот миг загрохо¬
тали пушки с польского берега, и только по взмахам полков¬
ничьей сабли Галайда понял, что тот приказывает спешиться
и залечь.Галайда, как и все казаки, соскочил с коня и, потянув его
за повод, заставил лечь перед собой. Быстро приготовившись,
он начал насыпать на полку ружья порох. Случайно глянув пе¬
ред собой, увидел, что полковник Громыка, выпрямившись во
весь рост и повернувшись к рейтарам спиной, кричит на кого-
то в лаве, а рейтар, скрытый за холмом, целит полковнику
в спину. Галайда вскочил на ноги н в два прыжка заслонил
собою полковника. Выстрела он не слышал, но что-то горячее
и острое вошло ему в грудь, и больше ничего Нечипор Галайда
не помнил... .В ту ночь, пятого августа, Федор Свечка, сидя в своем
шатре в зборовском лесу, облизывая языком засохшие губы,
склонялся над доской, лежавшей на двух чурбаках. На желтом
листе пергамента писал:«.. .Кровавая сеча длилась до вечера. Только страшный
дождь и темень остановили славное войско гетмана. Ляхам
удалось разрушить мосты и бежать в город, но оставили они
на поле боя в руках казаков восемнадцать тысяч пленных, сто
возов с войсковым снаряжением, пятьдесят семь пушек и ядер
великое множество.Зрел я, как гетман Богдан скакал впереди лавы и рубился,
как простой казак, и под гетманом упал конь, раненный в го¬
лову, но какой-то казак отдал ему своего коня, и гетман снова
был’ в седле. А было еще так, что вражеские пушки укрылись
между двумя холмами и оттуда палили по казацким лавам,
тогда однорукий казак пробрался во вражеский табор, подпа¬
лил возы с порохом, и сам погиб при взрыве. Казаки мне потом
сказали: зовут его — Федор, а на прозвище Кияшко. Да будет
славен его подвиг и известен роду людскому.И еще славу великую добыл донской казак Семен Лазнев,
полонив немецкого генерала Донгофа, да еще взял в полон де¬
сять рейтар и королевского бунчужного. Ходили донцы в битву45
плечо к плечу с нашими казаками и бились, как львы, и после
боя 1етман всех их благодарил, а наказному атаману донскому
Алексею Старову подарил со своего плеча саблю, а атаман
Старое свою отдал гетману, и которые при том казаки были,
кричали: «Слава!».Взятые пленники, в великом страхе пребывая, перед гетма¬
ном на колени пали, и был среди них полковник немецкий
Вольф, да князь Любомирский, да еще много шляхтичей, и
сказывали они, что король Ян-Казимир и канцлер Оссолинский
едва в полон не попали и теперь где-то скрываются в таборе.
И пленные сказывали, что войско короля и его региментари
в великом расстройсгве пребывают.После битвы велел гетман значковым от каждого полка
счесть, сколько полегло недругов и сколько наших. И значко¬
вые сочли, и выходит — недругов полегло одиннадцать тысяч,
наших — две, а может, и того меньше...».1945—1949 гг.☆н В. гогольТАРАС БУЛЬБА
(Отрывок из одноименной повести)В повести великого русского писателя Ни¬
колая Васильевича Гоголя отражена борьба укра¬
инского народа против польско-шляхетских угне¬
тателей в конце XVI и в начале XVII веков.В отрывке, напечатанном в книге, опислны
героизм запорожских казаков в бою с врагами н
расправа казачьего атамана Тараса Бульбы со
своим сыном Андрием, изменившим родине. Рус¬
ский народ, горячо любя свою страну, всегда
питал священную ненависть и презрение к измен¬
никам и предателям родины и жестоко карал их... .Полковники ободрились и готовились дать сражение.
Тарас уже видел то по движенью и шуму в городе и растороп¬
но хлопотал, строил, раздавал приказы и наказы, уставил в три
табора курени, обнесши их возами в виде крепостей, — род
битвы, в которой бывали непобедимы запорожцы; двум куре¬
ням повелел забраться в засаду; убил часть поля острыми
кольями, изломанным оружием, обломками копьев, чтобы при
случае нагнать туда неприятельскую конницу. И когда всё
было сделано, как нужно, сказал речь козакам, не для того,
чтобы ободрить и освежить их, — знал,-что и без того крепки
они духом, — а, просто, самому хотелось высказать всё, что
было на сердце.46
«Хочется мне вам сказать, Панове, что такое есть наше то-*
наршцество. Вы слышали от отцов и дедов, в какой чести у
ис#к была земля наша: и грекам дала знать себя, и с Царь-
||>лда брала червонцы, и города были пышные, и храмы, и
князья, князья русского рода, свои князья, а не католические
иодоверки. Всё взяли бусурманы, всё пропало. Только остались
мы сирые, да, как вдовица после крепкого мужа, сирая так же,
как и мы, земля наша! Вот в какое время подали мы, товарищи,
руку на братство! Вот на чем стоит наше товарищество! Нет
y;i святее товарищества! Отец любит свое дитя, мать любит
свое дитя, дитя любит отца и мать. Но это не то, братцы: лю¬
бит и зверь свое дитя. Но породниться родством по душе, а не
но крови, может один только человек. Бывали и в других зем¬
лях товарищи, но таких, как в Русской земле, не было таких
•кшарищей. Вам случалось не одному помногу пропадать на
чужбине; видишь, и там люди! также божий человек, и раз¬
говоришься с ним, как с своим; а как дойдет до того, чтобы по¬
ддать сердечное слово, — видишь: нет, умные люди, да не те;
такие же люди, да не те! Нет, братцы, так любить, как русская
душа, — любить не то, чтобы умом или чем другим, а всем чем
дал бог, что ни есть в тебе, а...» сказал Тарас, и махнул рукой,
и потряс седою головою, и усом моргнул, и сказал: «Нет, так
любить никто не может! Знаю, подло завелось теперь на земле
нашей; думают только, чтобы при них были хлебные стогн,
скирды да конные табуны их, да были бы целы в погребах за-
нечатанные меды их. Перенимают, чорт знает, какие оусурман-
ские обычаи; гнушаются языком своим; свой с своим не хочет
говорить; свой своего продает, как продают бездушную тварь
на торговом рынке. Милость чужого короля, да и не короля,
а поскудная милость польского магната, который желтым чо-
Потом своим бьет их в морду, дороже для них всякого брат-
пва. Но у последнего подлюки, каков он ни есть, хоть весь из-
|Ц1лялся он в саже и в поклонничестве, есть и у того, братцы,
крупица русскою чувства. И проснется оно когда-нибудь, и
ударится он, горемычный, об полы руками, схватит себя за го¬
лову, проклявши громко подлую жизнь свою, готовый муками
искупить позорное дело. Пусть же знают они все, что такое
упачит в Русской земле товарищество! Уж если на то пошло,
чтобы умирать, — так никому ж из них не доведется так уми¬
рать! .. Никому, никому!.. Нехватит у них на то мышиной на-
|уры их!»Так говорил атаман и, когда кончил речь, всё еще потрясал
носсребрившеюся в козацких делах головою. Всех, кго ни
стоял, разобрала сильно такая речь, дошед далеко, до самого
сердца. Самые старейшие в рядах стали неподвижны, потупив
стдые головы в землю; слеза тихо накатывалася в старых очах;
медленно отирали они ее рукавом. И потом все, как будто сто¬
порившись, махнули в одно время рукою и потрясли бывалыми47
головами. Знать, видно, много напомнил им старый Тарас зна¬
комого и лучшего, что бывает на сердце у человека, умудрен¬
ного горем, трудом, удалью и всяким невзгодьем жизни, или
хотя и не познавшего их, но много почуявшего молодою жем¬
чужною душою на вечную радость старцам-родителям, родив¬
шим его.А из города уже выступало неприятельское войско, выгрем-
ливая в литавры и трубы, и, подбоченившись, выезжали паны,
окруженные несметными слугами. Толстый полковник отдавал
приказы. И стали наступать они тесно на козацкие таборы,
грозя, нацеливаясь пищалями, сверкая очами и блеща мед¬
ными доспехами. Как только увидели козаки, что подошли они
на ружейный выстрел, все разом грянули в семипядные пищали,
и, не перерывая, всё палили они из пищалей. Далеко понеслось
громкое хлопанье по всем окрестным полям и нивам, сливаясь
в беспрерывный гул; дымом затянуло всё поле, а запорожцы
всё палили, не переводя духу: задние только заряжали да пере¬
давали передним, наводя изумление на неприятеля, не могшего
понять, как стреляли козаки, не заряжая ружей. Уже не видно
было за великим дымом, обнявшим то и другое воинство, не
видно было, как то одного, то другого не ставало в рядах; но
чувствовали ляхи, что густо летели пули и жарко становилось
дело; и, когда попятились назад, чтобы посторониться от дыма
и оглядеться, то многих не досчитались в рядах своих. А у ко-
заксв, может бьггь, другой-третий был убит на всю сотню. И
всё продолжали палить козаки из пишалей, ни на минуту не
давая промежутка. Сам иноземный инженер подивился такой,
никогда им не виданной тактике, сказавши тут же, при всех:
«Вот бравые молодцы-запорожцы! Вот как нужно биться и
другим в других землях!» И дал совет поворотить тут же на
табор пушки. Тяжело ревнули широкими горлами чугунные
пушки; дрогнула, далеко загуливши, земля, и вдвое больше за¬
тянуло дымом всё поле. Почуяли запах пороха среди площадей
и улиц в дальних и крайних городах. Но нацелившие взяли
слишком высоко; раскаленные ядра выгнули слишком высокую
дугу. Страшно завизжав по воздуху, перелетели они через го¬
ловы всего табора и углубились далеко в землю, взорвав и
взметнув высоко на воздух черную землю. Ухватил себя за во¬
лосы французский инженер при виде такого неискусства, и сам
принялся наводить пушки, не глядя на то, что жарили и сыпали
пулями беспрерывно козаки.Tiapac видел еще издали, что беда будет всему Незамайнов-
скому и Стебликивскому куреню, и вскрикнул зычно: «Выби¬
райтесь скорей из-за возов, и садись всякий на коня!» Но не
поспели бы сделать то и другое козаки, если бы Остап не уда¬
рил в самую середину; выбил фитили у шести пушкарей, у че¬
тырех только не мог выбить. Отогнали, его назад ляхи. А тем
временем иноземный капитан сам взял в руку фитиль, чтобы4а
пыпалить чз величайшей пушки, какой никто из козаков не ви¬
дывал дотоле. Страшно глядела она широкою пастью, и тысяча
«иертей-ряд ел о оттуда. И как грянула она, а за нею следом
гри другие, четырекратно потрясши глухо-ответную землю,—
много Данесли они горя! Не по одному козаку взрыдает старая
мять, ударяя себя костистыми руками в дряхлые перси. Не
одна останется вдова в Глухове, Немирове, Чернигове и других
городах. Будет, сердечная, выбегать всякий день на базар, хва-
тясь за всех проходящих, распознавая каждого из них в очи,
ист ли между их одного, милейшего всех. Но много пройдет
через город всякого войска, и вечно не будет между ними од¬
ного, милейшего всех.Так, как будто и не бывало половины Незамайновского ку¬
реня! Как градом выбивает вдруг всю ниву, где, что полновес¬
ный червонец, красовался всякий колос, так их выбило и поло¬
жило.Как же вскинулись козаки! Как схватились все! Как заки¬
пел куренной атаман Кукубенко, увидевши, что лучшей поло-
инны куреня его нет! Разом вбился он с остальными своими
незамайновцами в самую середину. В гневе иссек в капусту
первого попавшегося, многих конников сбил с коней, доставши
копьем и конника и коня, пробрался к пушкарям и уже отбил
одну пушку. А уж там, видит, хлопочет уманский куренной ата¬
ман, и Степан Гуска уже отбивает главную пушку. Оставил
он тех козаков и поворотил с своими в другую неприятельскую
iymy. Так, где прошли незамайновцы, — так там и улица, где
поворотились — так уж там и переулок! Так и видно, как ре¬
дели ряды, и снопами валились ляхи! А у самых возов Вовту-
зепко, а спереди Черевиченко, а у дальних возов Дёгтяренко,
а за ним куренной атаман Вертыхвист. Двух уже шляхтичей
поднял на копье Дёгтяренко, да напал, наконец, на неподатли¬
вого третьего. Увертлив и крепок был лях, пышной сбруей укра¬
шен и пятьдесят одних слуг привел с собою. Погнул он крепко
Дёгтяренка, сбил его на землю и уже, замахнувшись на него
саблей, кричал: «Нет из вас, собак-козаков, ни одного, кто бы
посмел противустать мне!»«А вот есть же!» сказал и выступил вперед Мосий Шило.
Сильный был он козак, не раз атаманствовал на море и много
натерпелся всяких бед. Схватили их турки у самого Трапезонта
и всех забрали невольниками на галеры, взяли их по рукам и
йогам в железные цепи, не давали по целым неделям пшена и
поили противной морской водою. Всё выносили и вытерпели
бедные невольники, лишь бы не переменять православной веры.
Не вытерпел атаман Мосий Шило, истоптал ногами святой за¬
кон, скверною чалмой обвил грешную голову, вошел в дове¬
ренность к паше, стал ключником на корабле и старшим над
•семи невольниками. Много опечалились оттого бедные неволь¬
ники, ибо знали, что если свой продаст вер|Г*и пристанет к угне-4 Зн мшу Советскую Родину.49
тателям, то тяжелей и горше быть под его рукой, чем под вся¬
ким другим нехристом. Так и сбылось. Всех посадил Мосий
Шило в новые цепи по три в ряд, прикрутил им до самых бе¬
лых костей жестокие веревки; всех перебил по шеям, угощая
подзатыльниками. И когда турки, обрадовавшись, что достали
себе такого слугу, стали пировать и, позабыв закон свой, все
перепились, он принес все шестьдесят четыре ключа и роздал
невольникам, чтобы отмыкали себя, бросали бы цепи и кай-
даиы в море, а брали бы на место того сабли да рубили турков.
Много тогда наорали козаки добычи и воротились со славою
ь отчизну, и долго бандуристы прославляли Мосия Шила. Вы¬
брали бы его в кошевые, да был совсем чудной козак. Иной раз
повершал такое дело, какого мудрейшему не придумать, а
в другой, просто, дурь одолевала козака. Пропил он и прогулял
всё, всем задолжал на Сечи и, в прибавку к тому, прокрался,
как уличный вор: ночью утащил из чужого куреня всю козац-
.кую сбрую и заложил шинкарю. За такое позорное дело при¬
вязали его на базаре к столбу и положили возле дубину, чтобы
всякий, по мере сил своих, отвесил ему по удару. Но не наш¬
лось такого из всех запорожцев, кто бы поднял на него дубину,
помня прежние его заслуги. Таков был козак Мосий Шило.«Так есть же такие, которые бьют вас, собак!» сказал он.
кинувшись на него. И уж так-то рубились они! И наплечники,
и зерцала погнулись у обоих от ударов. Разрубил на нем вра¬
жий лях железную рубашку, достав лезвеем самого тела: за-
червонела козацкая рубашка. Но не поглядел на то Шило, а
замахнулся всей жилистой рукою (тяжела была коренастая
рука) и оглушил его внезапно по голове. Разлетелась медная
шапка, зашатался и грянулся лях, а Шило принялся рубить и
крестить оглушенного. Не добивай, козак, врага, а лучше пово¬
ротись назад! Не поворотился козак назад, и тут же один из
слуг убитого хватил его ножом в шею. Поворотился Шило и
уж достал было смельчака, но он пропал в пороховом дыме.
Со всех сторон поднялось хлопанье из самопалов. Пошатнулся
Шило и почуял, что рана была смертельна. Упал он, наложил
руку на свою рану и сказал, обратившись к товарищам: «Про¬
щайте, паны братья, товарищи! Пусть же стоит на вечные вре¬
мена православная Русская земля и будет ей вечная честь1»
И зажмурил ослабшие свои очи, и вынеслась козацкая душа
из сурового тела. А там уже выезжал Задорожний с своими,
ломил ряды куренной Вертыхвист и выступал Балабан.«А что, паны?» сказал Тарас, перекликнувшись с куренными:
«Есть еще порох в пороховницах? Не ослабела ли козацкая
сила? Не гнутся ли козаки?»«Есть еще, батько, порох в порохойницах. Не ослабела еще
козацкая сила; еще не гнутся козаки!»И наперли сильно козаки: совсем смешали все ряды. Низко¬
рослый полковник ударил сбор и велел выкинуть восемь мале-60
ttuiiiibix знамен, чтобы собрать своих, рассыпавшихся далеко
пи моему полю. Все бежали ляхи к знаменам; но не успели они
лик* выстроиться, как уже куренной атаман Кукубенко ударил
шшпь с своими незамайновцами в середину и напал прямо на
тнетопузого полковника. Не выдержал полковник и, поворо¬
ши коня, пустился вскачь; а Кукубенко далеко гнал его через
нов поле, не дав ему соединиться с полком. Завидев то с боко¬
вого куреня, Степан Гуска пустился ему навпереймы, с арка¬
ном в руке, всю пригнувши голову к лошадиной шее и, улу¬
чшили время, с одного раза накинул аркан ему на шею. Весь
побагровел полковник, ухватясь за веревку обеими руками и
силясь разорвать ее, но уже дюжий размах вогнал ему в самый
живот гибельную пику. Там и остался он, пригвожденный
к яемле. Но не сдобровать и Гуске! Не успели оглянуться ко¬
няки, как уже увидели Степана Гуску, поднятого на четыре
|Ц)иья. Только и'успел сказать бедняк: «Пусть же пропадут все
иряги, и ликует вечные веки Русская земля!» И там же выпу¬
стил дух свой. Оглянулись козаки, а уж там, сбоку, козак Ме-
клнця угощает ляхов, шеломя того и другого; а уж там, с дру-
mro, напирает с своими атаман Невылычкий, а у возов воро-
чявт врага и бьется Закрутыгуба; а у дальних возов третий
Пысаренко отогнал уже целую ватагу. А уж там, у других во¬
ной. схватились и бьются на самых возах.«Что, паны?» перекликнулся атаман Тарас, проехавши впе-
релп всех: «Есть ли еще порох в пороховницах? Крепка ли еще
кшацкая сила? Не гнутся ли еще козаки?»«Есть еще, батько, порох в пороховницах; еще крепка ко-
«яцкая сила; еще не гнутся козаки!»А уж упал с воза Бовдюг. Прямо под самое сердце
пришлась ему пуля, но собрал старый весь дух свой и сказал:
•Но жаль расстаться с светом. Дай бог и всякому такой кон¬
чины! Пусть же славится до конца века Русская земля!» И по¬
неслась к вышинам Бовдюгова душа рассказать давно отшед-
Ш11М старцам, как умеют биться на Русской земле и, еще лучше
•кмо, как умеют умирать в ней за святую веру.Балабан, куренной атаман, скоро после него грянулся
чякже на землю. Три смертельные раны достались ему: от
<ппья, от пули и от тяжелого палаша. А был один из доблест-
И1*#ших козаков; много совершил он под своим атаманством
мирских походов, но славнее всех был поход к аиатольским бе¬
регам. Много набрали они тогда цехинов, дорогой турецкой
i-iifibi, киндяков и всяких убранств, но мыкнули горе на пово¬
ротом пути: попались, сердечные, под турецкие ядра. Какхва-1	ило их с корабля, — половина челнов закружилась и перевер¬
нулась, потопивши не одного в воду, по привязанные к бокам
кяммши спасли челны от потопления. Балабан отплыл на всех
•иглах, стал прямо к солнцу и чрез то сделался невиден турец¬
кому кораблю. Всю ночь потом черпаками и шапками выби¬.4*
рали они воду, латая пробитые места; из козацких штанов на*
резали парусов, понеслись и убежали от быстрейшего турец¬
кого корабля. И мало того, что прибыли безбедно на Сечу,
привезли еще златошвейную ризу архимандриту Межигорского
киевского монастыря и на Покрову, что на Запорожье, оклад
из чистого серебра. И славили долго потом бандуристы удачли¬
вость козаков. Поникнул он теперь головою, почуяв пред¬
смертные муки, и тихо сказал: «Сдается мне, паны браты, уми¬
раю хорошею смертью: семерых изрубил, девятерых копьем
исколол. Истоптал конем вдоволь, а уж не припомню, скольких
достал пулею. Пусть же цветет вечно Русская земля!..» И от¬
летела его душа.Козаки, козаки! не выдавайте лучшего цвета вашего войска!
Уже обступили Кукубенка, уже семь человек только осталось
изо всего Незамайновского куреня; уже и те отбиваются через
силу; уже окровавилась на нем одежда. Сам Тарас, увидя беду
его, поспешил на выручку. Но поздно подоспели козаки: уже
успело ему углубиться под сердце копье прежде, чем были ото¬
гнаны обступившие его враги. Тихо склонился он на руки под¬
хватившим его козакам, и хлынула ручьем молодая кровь, по¬
добно дорогому вину, которое несли в склянном сосуде из по¬
греба неосторожные слуги, подскользнулись тут же у входа и
разбили дорогую сулею; всё разлилось на землю вино, и схва¬
тил себя за голову прибежавший хозяин, сберегавший его про
лучший случай жизни, чтобы, если приведет бог на старости
лет встретиться с товарищем юности, то чтобы помянуть бы
вместе с ним прежнее, иное время, когда иначе и лучше весе¬
лился человек... Повел Кукубенко вокруг себя очами и про¬
говорил: «Благодарю бога, что довелось мне умереть при гла¬
зах ваших, товарищи! Пусть же после нас живут еще лучше,
чем мы, и красуется вечно любимая Христом Русская земля!»
И вылетела молодая душа. Подняли ее ангелы под руки и по¬
несли к небесам. Хорошо будет ему там. «Садись, Кукубенко,
одесную меня!» скажет ему Христос: «ты не изменил товари¬
ществу, бесчестного дела не сделал, не выдал в беде человека,
хранил и сберегал мою церковь». Всех опечалила смерть Куку¬
бенка. Уже редели сильно козацкие ряды; многих, многих
храбрых уже не досчитывались; но стояли и держались еще
козаки.«А что, паны?» перекликнулся Тарас с оставшимися куре¬
нями: «Есть ли еще порох в пороховницах? Не иступились ли
сабли? Не утомилась ли козацкая сила? Не погнулись ли
козаки?»«Достанет ещё, батько, пороху! Годятся еще сабли; не уто¬
милась козацкая сила; не погнулись еще козаки!»И рванулись снова козаки так, как бы и потерь никаких
не потерпели. Уже три только куренных атамана осталось
в живых. Червонели уже всюду красные реки; высоко гати-52	»
лнсь мосты из козацких и вражьих тел. Взглянул Тарас на
и«Ло, а уж по небу потянулась вереница кречетов. Ну, будет
клму-то пожива! А уж там подняли на копье Метелицю. УжеI	<июва другого Пысаренка, завертевшись, захлопала очами.
Уж* подломился и бухнулся о землю начетверо изрубленный
Охрим Гуска. «Ну!» сказал Тарас и махнул платком. Понял
юг знак Остап и ударил сильно, вырвавшись из засады,
и конницу. Не выдержали сильного напору ляхи, а он их гнал
и нагнал прямо на место, где были убиты в землю колья и
оГкиомки копьев. Пошли спотыкаться и падать кони и лететь
ч*рез их головы ляхи. А в это время корсунцы, стоявшие
последние за возами, увидевши, что уже достанет ружейная
нуля, грянули вдруг из самопалов. Все сбились и растерялись
лихи, п приободрились козаки. «Вот и наша победа!» разда¬
лись со вссх сторон запорожские голоса, затрубили в трубы
и выкинули победную хоругвь. Везде бежали и крылись раз¬
литые ляхи. «Ну, нет, еще не совсем победа!» сказал Тарас,
i-лядя на городские стены, и сказал он правду.Отворились ворота, и вылетел оттуда гусарский полк,
краса всех конных полков. Под всеми всадниками были все,
как один, бурые аргамаки. Впереди перед другими понесся
нитязь всех бойчее, всех красивее. Так и летели черные во¬
лосы из-под медной его шапки; вился завязанный на руке
дорогой шарф, шитый руками первой красавицы. Так и ото¬
ропел Тарас, когда увидел, что это был Андрий. А он между
|рм, объятый пылом и жаром битвы, жадный заслужить на¬
няла иный на руки подарок, понесся, как молодой борзой пес,
красивейший, быстрейший и молодший всех в стае. Атукнул
mi него опытный охотник, — и он понесся, пустив прямой чер-
roii по воздуху свои ноги, весь покосившись набок всем телом,
шрывая снег и десять раз выпереживая самого зайца в жару
яюего бега. Остановился старый Тарас и глядел на то, как
ом чистил перед собою дорогу, разгонял, рубил и сыпал удары
направо и налево. Не вытерпел Тарас и закричал: «Как?..
Сноих? .. Своих, чортов сын, своих бьешь? ..» Но Андрий не
|шличал, кто пред ним был, свои или другие какие; ничего
ив «плел он. Кудри, кудри он видел, длинные, длинные кудри
и подобную речному лебедю грудь, и снежную шею, и плечи,
н неё, что создано для безумных поцелуев.«Эй, хлопьята! заманите мне только его к лесу, заманите
мне только его!» кричал Тарас. И вызвалось тот же час
1|>идцать быстрейших козаков заманить его. И, поправив на
высокие шапки, тут же пустились на конях прямо на-
n<“|i*tpe3 гусарам. Ударили сбоку на передних, сбили их, отде-
пили от задних, дали по гостинцу тому и другому, а Голо-
ноимтенко хватил плашмя по спине Аидрия, и в тог же час
пустились бежать от них, сколько достало козацкой мочи.
Кик вскинулся Андрий! Как забунтовала по всем жилкам$3
молодая кровь! Ударив острыми шпорами коня, во весь дух
полетел он за козаками, не глядя назад, не видя, что позади
всего только двадцать человек успело поспевать за ним.
А козаки летели во всю прыть на конях и прямо поворотили
к лесу. Разогнался на коне Аидрий и чуть было уже не на-
стигнул Голокопытенка, как вдруг чья-то сильная рука ухва¬
тила за повод его коня. Оглянулся Аидрий: пред ним Тарас!
Затрясся он всем телом и вдруг стал бледен...Так школьник, неосторожно задравши своего товарища и
получивши за то от него удар линейкою по лбу, вспыхивает,
как огонь, бешеный выскакивает из лавки и гонится за испу¬
ганным товарищем своим, готовый разорвать его на части, и
вдруг наталкивается на входящего в класс учителя: вмиг при¬
тихает бешеный порыв, и упадаёт бессильная ярость. Подобно
ему в один миг пропал, как бы не бывал вовсе, гнев Андрия.
И видел он перед собою одного только страшного отиа.«Ну, что ж теперь мы будем делать?» сказал Тарас,
смотря прямо ему в очи. Но ничего не мог на то сказать
Андрий и стоял, угу пивши в землю очи.«Что, сынку, помогли тебе твои ляхи?»Андрий был безответен.«Так продать? продать веру? продать своих? Стой же, сле¬
зай с коня!»Покорно, как ребенок, слез он с коня и остановился ни
жив, ни мертв перед Тарасом.«Стой и не шевелись! Я тебя породил, я тебя и убыоЬ
сказал Тарас и, отступивши шаг назад, снял с плеча ружье.
Бледен, как полотно, был Андрий; видно было, как тихо шеве¬
лились уста его, и как он произносил чье-то имя; но это не
было имя отчизны, или матери, или братьев — это было имя
прекрасной полячки. Тарас выстрелил.Как хлебный колос, подрезанный серпом, как молодой
барашек, почуявший под сердцем смертельное железо, повис
он головой и повалился на траву, не сказавши ни одного
слова.Остановился сыноубийца и глядел долго на бездыханный
труп. Он был и мертвый прекрасен: мужественное лицо его,
недавно исполненное силы и непобедимого для жен очаро¬
ванья, всё еще выражало чудную красоту; черные брови, как
траурный бархат, оттеняли его побледневшие черты. «Чем бы
не козак был?» сказал Тарас: «и станом высокий, и черно¬
бровый, и лицо, как у дворянина, и рука была крепка в бою!
Пропал, пропал бесславно, как подлая собака!»...1833—1842 гг.☆
А. ЧАПЫГИНУ самарской луки(Из романа «Разин Степан»)Роман советского писателя Алексея Павло¬
вича Чапыгина «Разин Степан» посвящен опи¬
санию крестьянской войны в 1667—1671 гг. под
предводительством Степана Разина против фео¬
дально-крепостнического гнета. Восстание это
имело прогрессивный характер, оно было «револю¬
цией крепостных крестьян» (Сталин), но вслед¬
ствие стихийности и неорганизованности, отсут¬
ствия в то время рабочего класса, способного
возглавить крестьянское движение, потерпело
неудачу.После поражения восстания Разин был
схвачен и по приговору царя и бояр казнен6	июня 1671 г. в Москве на Красной пло¬
щади.Печатаемый здесь отрывок из романа рас¬
сказывает о Степане Разине перед решающим
сражением его войска с войсками царских
воевод.Высоко над Волгой, на третьей ступени Девичьей горы,
среди редких елей раскинут шатер атамана. На ступенях
горы до шатра рубленые сходни в толстых бревнах. Книзу по
Волге, в бухте за Девичьей горой, стоят струги и боевые
челны атамана. На стругах на железных козах-подкладках
гврят огни. 'На палубах говор, шум хмельной и песни под
звон домры. Звонче других и чище голосом поет кругло¬
лицый матерый с пухом черной бороды брат атамана —
Фролка.Шатер атаманский из парусов; под парусами, лицом
в шатер, ковры натянуты. Раскинуты ковры и по земле до
иоловины шатра. У дверей разложен огонь. Пламя огня под¬
держивает атаманский бахарь и песенник, старик Вологже-
пин. Иногда пространной невидимой грудью вздохнет горный
ветер, зашумят ели, засвищут их ветки, шевельнет ветром
полотнища шатра, вставшего на дороге, но сдвинуть стен
шатра не может волжский ветер — покрутит пламя, широ¬
кими горстями кинет золото гаснущее искр на ковры, тогда
ярче зеленеют сапоги атамана, да блещут на них подковки.
Черный кафтан на атамане подбит лисицей, оторочен по
подолу и вороту бобром, правая пола отогнута, под кафтаном
кровавокрасный кармазинный полукафтан, за кушаком писто¬
леты. Атаман лежит на подушках, облокотился на тол¬
стый низкий пень срубленного дерева, глядит в широкий раз¬
рез дверей, и видно ему берег дальний, слитую в туман землю
с небом при свете как будто накаленного добела месяца. Не
ны»г атаман, думает, сдвинув на лоб красную бархатную55
шапку. Думает свое старик-бахарь у дверей шатра и загово¬
рить с батькой не смеет. Видит атаман, как старый сказочник
прячет от припека 'огня свою домру за ковер, чтоб не порти¬
лись струны.—	Что же ты, дид, играть закинул? Песня мне не ме¬
шает. ..—	Аль не чуешь, атаманушко, как брателко твой Фрол
Тимофеевич взыгрался? Чай, до Самары гуд идет! Я же
к тому гуду тож причуиваюсь...—	На чорта мне игра Фролки! Саблей играть не горазд.
На домре старикам играть ладно — казаку не время нынче...
Играй ты.Выволок старик-бахарь домру, потренькал, настраивая, и,
припевая, стал подыгрывать:Гей ты, сине лучистое небо, над маткой рекой IНа тебе ли пылают-горят угольки твоих звезд вековечные...Твоим звездам под лядПод горою огни меж утесами, камнями старыми. ..Прозывается место прохожее — «яблочной квас»,А те звезды —огни все поемных людей,Из-за Волги-реки приноровленных.То огни у костров Ерзи-Мокши людей со товарищи...Кто не чует, —я чую огни, голоса,Кобылиц чую ржание!Да огни у нагайцев, идет татарва,Со улусы башкирия многая...А к огням у своих — мужики прибрели,Русаки к русаку присуседились.С головой на плече супротивных своихНе одна и не две, много, много боярских головушекПринесли мужики к заповедным огням.С головами боярскими — заступы,Принесли топоры, вилы, косы с собой,Пробудилась, знать, Русь беспортошиая!Эх, гори, полыхай злою кровью, холопское зарево1..На лихих воевод, что побором теснят
Да тюрьмой голодят, бьют ослопами до смерти...Мы пришли вызволять свои вольности
С атаманом, с Стенькою Разиным
От судей, от дьяков, от подьячих лихих,Подавайте нам деньги и бархаты,Нашим женкам вертайте убрусы-шитье
Да тканье золотое со вираньем!Не дадите, пойдете, как пес, меж дворы
Со детьми да роднею шататися.Божьей милостью —с нашей мужицкой казны
И убоги и нищи кормитися.	%Подадим, коль простим,Не простим, так подохнете с голоду., •—	Хорошо, дид, играешь! В песне бахвалить не лишне.—* Пошто бахвалить, атаманушко? А глянь, сколь огней
кругом и силы народов разных там в долине да на сугорах...—	Много силы, старик, знаю я... Но вот что, ежели бы56
ri,i гаал в упряжи да конь твой зачал бить задом, да понес бы
*| цПя и ты слез и загнал коня в болото ли альбо в стену,—
киутьем бить зачал, да?—• Да уж как, атаманушко батюшко! Ужели дать нера¬
зумной животине голову мне сломить сдуру?—	Так вот: народ —конь, седок —боярин аль выборной
большой дворянин — жилец. За спиной боярин ездока —
следок! Шапка на седоке в жемчугах, видом шлык, на шлыке
крест. А зовется тот седок царем.—	Вот ты куда меня завел, старого.—	Вышел я с народом платить лихом за лихо: по отце
моем и брате панафиду править и всю голую Русь, битую,
попранную в грязь воеводами. И радошно мне, мой бахарь,
как орлу, наклеваться рваного мяса. Но чтоб бояра меж дворы
иошли кусочничать, в то я не верю... Не верю, не пришло
ирсмя. Оно придет!—	Ой, атаманушко, придет же то времячко?—	Придет... в то я верю! Пущай нынче боярство не от-
диет свои вольности, и не то дорого! Пущай подумает: «не
»ек-де мне верховодить, когда так мою власть тряхнули».
Кто сажал царя на шею народу? — Бояре, чтоб с ним сесть
епмим. Сели и держатся друг за дружку; царя же имают за
полу кафтана: «уж ты-де сиди и нас поддерживай». И ту
меревку, старой, на коей держатся бояра, не порвать народу
нынче — нет! Пройдет не мало годов —сотня, а може и боле
•юго. Тогда порвет народ ту верезку, изломит оглобли, разо¬
пьет телегу, с царем, боярами, когда не страшным зачнет быть
слово — анафема! Теперь вот иные мужики от слова того,
удуманного попами большими царскими, убродят от нас, дело
обчее кидают... Идет с нами тот, кто разорен до корня, кому
уж некуда итти с поклонной головой да кому из горького —
юрько. Я объехал, обошел народ... послушал и познал,
и познав правду, держу народ сказками, как бояра с патриар-
хом сказками держат замест правды — кривду! И ты видал,
апаешь два струга мои черной, да красной? С патриар-
хом-де черной, красной — струг царевичев. И я им, старик,
случится, так до Москвы дойдя, не скажу, что подеру у царя
и патриарха не то лишь бумаги кляузные, а ризы их клятые!
Не скажу ему, что метну в Москву-реку царское место
*исдино с царем и все царское отродье изведу до кореня.
ОIтого и зову я народ сказками. В моих приметных письмах
к мужикам, мурзам татарским и иному народу я кличу лишь
iw изменников бояр, не на царя.—	Да ведь, атаманушко...—	Молчи, бахарь! Кто держит власть над боярами? —
нлрь! Кто зовет биться за домы свои? —царь! Куда пойдет
и.трь без бояр да воевод? Нече без них делать царю и быть
и* должен он!67
Атаман умолк и еще больше надвинул на глаза шапку.
Заговорил старик, теперь не боясь нарушить думы атамана:—	Вижу я, батюшко Степан Тимофеевич, стал ты сугор-
биться. Великий груз пал тебе на сердце!—	То, дид, правда.—	А ты бойся с тем грузом тамашиться... Утихомирься,
и надо верить: худо—будет худо; добро — оно завсегда
добро... Ино и больших человеков, как ты, тот груз ране
времени в сыру землю гнетет... зор свой соколий не мути.
Замутится зор, и груз окаящий калеными щипцами охапит
сердце.Атаман поднял голову и сел:—	Вот, дид, удумал я! Скинь-ко ты этот размахай казац¬
кой, дам тебе полушубок да сапоги крепкие и вот на дорогу.Атаман протянул бахарю кожаный мешок с деньгами:—	Бери!—	Ой, батюшко! А и денег тут! Чем я заслужил такое?—	Бери и молчи! Пробирайся, старичище, на Москву
хлебопросом, и никто тебя, нищего, не тронет... В Москву
зайдешь, сыщи в стрелецкой слободе на пожарище дом. Там,
сказал мне Лазунка, памятной мой, нынче выведены анбары
камеины. За анбарами тот дом, до крыши врос в землю. В ем
жонку сыщи, Ириньицей кличут. Скажешь от меня, и сын
там мой... Тебя замест родного примут... А буду на Москве,
увидишь и узнаешь, как быть...—	Чую, батюшко! Сапоги не надоть, полушубченко, не
новой только, будет не лишним, в лапотцах убреду, онучи
лишь приберу суконные.—	Добро!' Иди, да где можно, бренчи песни. Последняя
ты моя забава в пути, и не расстался бы, да время движется
боевое, быть тебе со мной негде...—	Так уж и итти?—	Ночь проспи, може еще сыграешь, альбо сказку ска¬
жешь — в утре пойдут струги вверх до ровного места, снимут
тебя от гор... и иди!Разин встал, шагнул к обрыву, загудело в горах и на реке
от громкого голоса:—	Фролка, дьявол, буде песни играть, зову-у!. i—	... у-у-у-у.. • — гремело кругом.Внизу зашумели. Затопали, заговорили.—	Батько!—	Батько!..Вверх по сходням к атаманскому шатру полезло бойко
зеленовато-синее пятно. Атаман вернулся в шатер и лег, как
лежал прежде. На звездном неб© в разрезе шатра стояла
высокая фигура в казацком жупане, круглое лицо вспыхивало
пятнами огненных отсветов.—	Что потребно брату-атаману?Ж
—	Бери, Фролко, из сотни Черноусенки пятьдесят лучших
казаков да Федьку Самарца, есаула, переправьтесь в Самару.
13 Самаре новой воевода кончен, а старой, вишь, жив... Царь
мч) на суд хотел звать и пас, велел ему жить до зова в Са¬
маре, а мы того Хабарова к суду возьмем народному,
нашему, и боярыню его толстобрюхую тож... Жалобились
мне самарцы, когда я ихним берегом шел: «что-де нового
воеводу порешили, а старой лютее был и еще живет за поса¬
дом в своем дому нетронутой». Так вы с Федьком (гам его
невеста есть, и я ту невесту ему много раз обещал, пускай ее
сыщет, возьмет да едет на Дон в Кагальник, и я туда нынче
буду, чтоб послать к бою Степана Наумова да с матерыми
казаками за голутьбу пощитаться) воеводу Хабарова повесьте
за ноги на ближней колокольне альбо за ребро на крюки...
и чтоб не сорвался!—	Справим по указу, брателко. Степан!—	Оттуда, отпустив Федька на Дон с невестой, поезжай
ты с казаками вверх под Желтоводский Макарьев... Пошел
туда с хоперскими ребятами есаул Осипов. Соединись с ним —
пугните святых отцов. Чул я, в монастырь тот бояра да
купцы большие казну свою попрятали и многой харч. Гоже
будет взять то на нас. Иди!Фролка будто провалился беззвучно за дверями шатра.Атаман приказал:—	А ну же, дид, скажи, мне потешное что-либо... надви¬
гаются большие дела,.. Сошелся мой мног народ, воеводские
люди тож не дремлют, их полки наперед нас под Синбирск
налажены. И малы дни, не до сказок будет. Голоса твоего,
кой любил я, не услышу... Кто знает, гляди, последний раз
сидишь ты, мудрой, в моих очах?!—	Да пошто так, атаманушко? Захоти, и я с тобой поеду,
коло боя буду. А изведусь, то пожил на свете, не жаль мне
помереть близ тебя...—	Нет! Итти со мной тебе не надо, а делай так, как ука¬
зал я.1926 г.☆А. Н. РАДИЩЕВО ВЕЛИКОМ РУССКОМ НАРОДЕТвердос1ь в предприятиях, неутомимость в исполнении —
суть качества, отличающие народ российский. О народ, к ве¬
личию и славе рожденный!(«Сокращенное повествование о цриобретении Сибири»)
СТЕПАН РАЗИН
(Народная песня)Что пониже было города Саратова,А повыше было города Царицына,Протекала река матушка Камышенка,Что вела-то за собою берега круты,Круты-красны берега, луга зеленые,Она устьицем впадала в Волгу-матушку.Как по той ли реке матушке Камышенке
Выплывают ли стружечки есаульские,На стружечках тех сидят гребцы бурлацкие:Все бурлаки, все моЗюдчики заволжские,Хорошо все удальцы были наряжены:На них шапочки собольи, верхи бархатны;На камке у них кафтаны однорядочны;Канаватные бешметы в нитку строчены;Галуном рубашки шелковы обложены;Сапоги на всех на молодцах сафьяновы.Они веслами гребли, да пели песенки.К островочку среди Волги становилися:Они ждали-поджидали губернатора,Губернатора ли ждали астраханского.Как возговорят бурлаки тут удалые:«Еше чтб-то на воде у нас белеется?Забелелися тут флаги губернаторски:Кого ждали-поджидали, того ляд несет».
Астраханский губернатор догадался тут:«Ой вы гой еси, бурлаки, люди вольные!Вы берите золотой казны, что надобно,Вы берите цветно платье губернаторско,Вы берте все диковинки заморские,Вы берите все вещицы астраханские».Как возговорят удалы люди, вольные:«Как твоя не дорога нам золота казна;Нам не дорого ни платье губернаторско;Нам не дороги диковинки заморские;Нам не дороги вещицы астраханские;Дорога нам твоя буйная головушка».Буйну голову срубили с губернатора,Они бросили головку в Волгу-матушку;Сами молодцы ему тут насмехалися:«Ты добре ведь, губернатор, к нам строгонек был,
Ты ведь бил нас, ты губил нас, в ссылку ссылывал,
На воротах жен, детей наших расстреливал!»V☆
А. Н. ТОЛСТОЙПЕТР ПЕРВЫЙ(Глава из одноименного романа)В романе «Петр Первый» Алексей Николае¬
вич Толстой — выдающийся .советский писатель —
ярко изобразил Россию конца XVII и начала
XVIII веков, показал даря Петра I как государ¬
ственного деятеля и полководца.В публикуемом здесь отрывке рассказаноо	взятии Юрьева русскими войсками под коман¬
дованием Петра I.Фельдмаршал Шереметев вел осаду Юрьева с прохлад¬
цей, — особенно не утруждал ни себя, ни войско, надеясь
одолеть шведов измором. Его многоречивые письма Петр
Алексеевич комкал и швырял под стол. Чорт подменил фельд¬
маршала, — два года воевал смело и жестоко, нынче, как ста¬
рая баба, причитывает у шведских стен. Когда в нарвский ла¬
герь прибыл, наконец, фельдмаршал Огильви, взятый настоя¬
нием Паткуля из Вены на московскую службу за немалое жа¬
лованье: мимо кормления и всякого винного и иного доволь¬
ствия — в год три тысячи золотых ефимок, — Петр Алексеевич
передал ему командование и в нетерпении кинулся под Юрьев.Фельдмаршал его не ждал, — в полуденный зной после
обеда похрапывал у себя в шатре, в обозе, за высоким валом,
н проснулся, когда царь сорвал у него с лица платок от мух:—	На покое за рогатками спишь! — крикнул и завращал
сумасшедшими глазами. — Иди, показывай мне осадные ра¬
боты!От такого страха у фельдмаршала отнялся язык, не пом¬
нил, как попал ногами в штаны, поблизости не случилось ни
парика, ни шпаги, так—простоволосый — и полез на лошадь.
Подбежал военный инженер Коберт, спросонок также не на те
пуговицы застегивая французский кафтан: за эту осаду он
только и сделал доброго, что разъел щеки — поперек шире —
па русских щах. Петр злобно кивнул ему сверха. Втроем по¬
ехали на позиции.Здесь все не понравилось Петру Алексеевичу... С восточ¬
ной стороны, откуда вело осаду войско Шереметева, стены
были высоки, приземистые башни укреплены заново, равелины
днезлой выдавались далеко в поле и рвы перед ними были
полны воды. С запада город надежно обороняла полноводная
река Эмбах, с юга — моховое болото. Шереметев подобрался
к городским стенам глубокими шанцами и апрошами — весьма
осторожно и не близко, из опасения шведских пушек. Его бата¬
реи поставлены были и того глупее, — с них он бросил в город
две тысячи бомб, зажег кое-где домишки, но стен и не поцара-
нал.6t
—	Известно вам, господин фельдмаршал, во Сколько алтын
обходится мне каждая бомба? — угрюмо проговорил Петр
Алексеевич. — С Урала везем их. А не хочешь ли ты за эти две
тысячи напрасных бомбов заплатить из своего жалованья1 —
Он выхватил у него из подмышки подзорную трубу и водил ею,
оглядывая стены. — Южная.м^ра ветха и низка. Я так и ду¬
мал. .. — И быстро оглянулся на инженера Коберта. — Сюда
надо кидать бомбы, здесь ломать стены и ворота. Отсюда надо
брать город. Не с востока. Не удобства искать для ради того,
что там место сухо... Победы искать, хоть по шею в болоте...Шереметев не посмел спорить, только проворочал толстым
языком: «Само собой... Вам виднее, господин бомбардир...
А мы вот думали, не додумали...» Инженер Коберт почти¬
тельно, с сожалеющей усмешкой помотал щеками.—	Ваше величество, южная степа, также и башенные во¬
рота, именуемые «Русскими воротами», — ветхи, но тем не
менее неприступны, ибо к ним можно подойти только через
болото... Болото непроходимо.—	Для кого болото непроходимо? — крикнул Петр Алек¬
сеевич, дернул длинной шеей, лягнул ногой, потерял стремя. —
Для русского солдата все проходимо... Не в шахматы играем,
в смертную игру,..Он соскочил с лошади, развернул на траве карту —план
города, из кармана вытащил готовальню, из нее — циркуль,
линейку и карандаш. Начал мерить и отмечать. Фельдмаршал
и Коберт присели на корточки около него.—	Вот где ставь все свои батареи! — он указал на край
болота перед «Русскими воротами».— Да за рекой прибавь
ломовых пушек... — Он ловко стал чертить линии, как должны
лететь ядра с батарей к «Русским воротам». Опять померил
циркулем. Шереметев бормотал: «Само собой... дистанция
доступная». Коберт тонко усмехался. — На перемену позиций
даю три дня... Седьмого начинаю огненную потеху. Петр
уложил циркуль и линейку в готовальню и стал запихивать ее
в карман кафтана, но там лежал пунцовый платок, вышитый
по краю виноградными листочками, — он схватил платок и
с досадой сунул его за пазуху.Трое суток он не давал людям ни отдыха, ни сна. Днем
все войско на глазах у шведов продолжало прежние осадные
работы, рыли шанцы под пулями и ядрами, сколачивали лест¬
ницы. Ночью тайно, не зажигая огней, впрягали быков в
пушки и мортиры и везли их на новые места, — на край болота
и через пловучий мост — за реку, укрывали батареи за фаши¬
нами и валами.Едва солнце показалось над лесом, осветились худые
кровли на южной стене, выступили над болотным туманом
каменные зубцы на башне «Русских ворот», и в городе в утрен¬
ней тишине засинели печные дымы, — шестьдесят ломовых пу-h
шрк и тяжелых мортир сотрясли землю и небо, двухпудовые
ннра, фитильные бомбы с шипением понеслись через болото.
Погрохотали батареи за рекой. Под прикрытием порохового
дыма гренадеры полка Ивана Жидка побежали со связками
хиороста гатить болото.Петр Алексеевич был на южной батарее. Кричать, учигь,
сердиться ему не пришлось, — едва успевал вертеть головой,
глядя на пушкарей, да приговаривал: «Ай-лю лю, ай-лю лю1..»
Едва только человеку скоро прочесть «Отче наш» — стволы
уже прочищены банниками, вложены картузы с порохом,
ибиты ядра, подсыпана затравка, наведен прицел...—	Всеми батареями! — кричал, выпучивая налитые кровью
глаза, низенький полковник Нечаев, с которого первым зал¬
пом сорвало шляпу и парик. — Дистанция старая. Приложь
фитиль... Оооо-гонь! — Командиры батарей раскатисто повто¬
ряли за ним: «Оооо-гонь!»Было видно, как ударяли ядра, валились башенные зубцы,
.шдьшила, запылала кровля на стене, подожженные бомбами
начали гореть городские домишки. На островерхих кирках
затренькали колокола. Шведские солдаты, в куцых серых мун-
пирах, выбежали из ворот, — шарахаясь от разрывов, начали
копать куртину, тащили бревна, бочки, мешки... Все же до
конца дня воротная башня и стена стояли крепко. Петр Алек¬
сеевич приказал пододвинуть батареи ближе.Шесть дней длилась огненная потеха. Гренадеры Ивана
Жйдка по колена, по пояс в болоте гатили трясину, прикры-
паясь от неприятельских бомб и пуль переносными фаши¬
нами — в виде корзин с землей. Убитые тут же и тонули, ране¬
ных вытаскивали на плечах. Шведы поняли грозную опасность,
перетащили сюда часть пушек с других башен и с каждым
днем усиливали огонь. Город заволокло дымом. Сквозь летучие
пороховые облака жгло красноватое солнце.Петр Алексеевич не уходил с батареи, от пороха был черен,
нр умывался, ел на ходу — что придется, сам раздавал водку
пушкарям. Спать ложился на часок под пушечный грохот,
поблизости, под артиллерийской телегой. Инженера Коберта
ни отослал в большой обоз за то, что, хотя и ученый был му¬
жик,но зело смирный,— «а смирных нам здесь не надо»...В сумерки, в ночь на тринадцатое июля, он вызвал Шереме-
if-ва. В эти дни фельдмаршал со всем войском шумел с во-
почной стороны, как мог — пугал шведов. Снова сделался
6cjck, не слезал с коня, дрался и ругался. Петра Алексеевича
он нашел на затихшей батарее. Кругом него стояли усатые
Оомбардиры — все старые знакомые — из тех, кто в потешные
прсмена под городом Прешбургом угощал не в шутку из дере-
ияпных пушек репой и глиняными бомбами кавалерию князя
косаря. У некоторых тряпками были перевязаны головы, изо¬
драны мундиры.6?
Петр Алексеевич сидел на лафете самой большой пушки
«Саламандра» — медного тульского литья, — на нее для охла¬
ждения пришлось вылить ведер двадцать уксусу, и она еще
шипела. Он жевал хлеб и — торопливо проговаривая слова —
разбирал сегодняшнюю работу... Южная стена была, наконец,
пробита в трех местах, этих брешей неприятелю теперь не за¬
городить. Бомбардир Игнат Курочкин посадил подряд не¬
сколько каленых ядер в левый угол воротной башни... — Как
гвозди вбил! Не так разве? Что? — по-петушиному крикнул
Петр Алексеевич. Весь угол башни завалился, и вся она — вог-
вот — готова рухнуть.—	Игнат, ты где, не вижу, подойди1 — И он подал бомбар¬
диру трубочку с изгрызанным* мундштуком. — Не дарю... дру¬
гой при себе нет, а — покури... Хвалю... Живы будем — не
забуду.Игнат Курочкин, степенный человек с пышными усами,
снял треух, осторожно принял трубочку, поковырял в ней ног-
тод и весь пошел лукавыми морщинками.—	А табачку-то в ней, ваше величество, нетути...Другие бомбардиры засмеялись. Петр Алексеевич вынулкисет, в нем — табаку ни крошки. В это как раз время и подо¬
шел фельдмаршал. Петр Алексеевич — обрадованно:—	Борис Петрович, покурить с собой есть? У нас на бата¬
рее— ни водки, ни табаку... (Бомбардиры опять засмеялись.)
Сделай милость... (Шереметев учтиво, с поклоном протянул
ему вышитый бисером хороший кисет.) Ах, спасибо... да ты
отдай кисет бомбардиру Курочкину... Дарю его тебе, Игнат,
а трубочку мне верни, не забудь...Он отослал бомбардиров и некоторое время с хрустом же¬
вал сухарь. Фельдмаршал, уперев в бок жезл, молча стоял пе¬
ред ним.—	Борис Петрович, ждать более нельзя, — изменившимся
голосом проговорил Петр. — Люди рассердились..'. Гренадеры
который день лежат в болоте... Трудно! Я зажгу бочки со смо¬
лой, буду стрелять всю ночь... Ты, не мешкая, пришли мне
в подкрепление батальон московских стрелков из полка Само-
хвалова — мужики угрюмые, отважные... Сам делай свое дело
для бога, только не теряй людей напрасно... С рассветом
пойду на приступ... (Шереметев опустил руку с жезлом и пе¬
рекрестился.) Ступай, голубчик.Когда на краю болота и за рекой запылали смоляные
бочки,— со всех батарей начался такой беглый огонь, какого
шведы еще не слышали. Ворота рухнули. От куртины, часто¬
колов и рогаток полетели щепы. Шведы ждали атаки в эту
ночь, — сквозь проломы стены в мерцающем зареве смоляного
огня были видны колеблющиеся щетины штыков, каски, зна¬
мена. .. По всему городу били в набат... *»64
Петр Алексеевич, подогнув колени, глядел в подзорную
трубу из канавы за фашинами. С ним стоял молодой полкой*
пик Иван Жидок — орловец, похожий на цыгана, — черные
■ лаза у него сухо блестели, губы вздрагивали, от злости он,
не замечая того, хрустел зубами. Ночь была коротка, за лесом
уже зазеленел восток и пропали звезды. Ждать больше было
невозможно. Но Петр Алексеевич все еще медлил. Вдруг
Иван Жидок с тоской из глубины утробы выдавил: «Оооох!»
и замотал опущенной головой. Петр Алексеевич схватил его
за плечо:—	Ступай!Иван Жидок перескочил через фашины и, нагибаясь, по»
бежал по болоту. Тотчас зашипела, взвилась, лопнула, раски¬
нулась зелеными огнями ракета, другая, третья. Пушки за¬
молкли. В уши надавила тишина. Меж красно-черных кочек
болота стали подниматься люди, — утопая в тине, тяжело по¬
шли к воротам. Все болото зашевелилось, закишело солдатами.
С берега им на подмогу, уставя штыки, шли роты московских
стрелков... Петр Алексеевич опустил трубу, потянул воздух
сквозь зубы, сморщился: — Ох, — сказал, — ох! — Из разво¬
роченной куртины в упор по наступающим гренадерам Ивана
Жидка изрыгнули огонь пять уцелевших пушек. Отчаянный
одинокий голос на болоте закричал: — Урааа! — Из проломов
в стене выскакивали шведы, будто в неистовой радости
бежали навстречу русским. Началась свалка, поднялся
крик, рев, лязг. До четырех тысяч людей сбилось у стен и
ворот.Петр Алексеевич вылез из канавы, пошел, чмокая во мху
тяжелыми ботфортами, и все шарил по себе, ища оброненную
трубу ли, оружие ли... Его догнал низенький полковник Не¬
чаев:—	Государь, туда нельзя...И оба стали глядеть туда.Петр Алексеевич — ему:—	Пошли за подмогой...—	Государь, не надо...—	Говорю — пошли...—	Не надо... Наши уж отбивают у него пушки...—	Врешь...—	Вижу...И точно—метнула огонь в сторону ворот одна, другая
пушка... Огромная толпа дерущихся заколебалась и хлынула
через проломы в город...Нечаев, плача выкаченными глазами: •—	Государь, теперь — пошла потеха!Гренадеры и московские стрелки в ярости, что так было
трудно и столько их побито шведом, — кололи, рубили и гнали
неприятеля по узким уличкам до городской площади. Тамй За ищу Советскую Рощшу.	65
сгоряча убили четырех барабанщиков, высланных комендантом
Юрьева бить шамад — сдачу. И только трубач с замковой
башни, разрывая легкие хриплым ревом трубы, молившей
о сдаче, с трудом и не сразу остановил побоище...1928—1945 гг.☆А. С. ПУШКИНПОЛТАВСКИЙ БОИ(Из поэмы «Полтава»)В поэме великого русского поэта Александра
Сергеевича Пушкина «Полтава», отрывок из кото¬
рой приводится ниже, описывается знаменитое
сражение Северной войны под городом Полтавой
27 июня 1709 г. В Полтавской битве молодая
вто время русская регулярная армия под командо¬
ванием Петра I разгромила вторгшуюся в пре¬
делы России шведскую армию, руководимую
королем Карлом XII, считавшуюся непобедимой.Карл XII едва спасся бегством.Историческая победа под Полтавой значи¬
тельно подняла международный авторитет России.Горит восток зарею новой.Уж на равнине, по холмам
Грохочут пушки. Дым багровый
Кругами всходит к небесам
Навстречу утренним лучам.Полки ряды свои сомкнули.В кустах рассыпались стрелки.Катятся ядра, свищут пули;Нависли хладные штыки.Сыны любимые победы,Сквозь огнь окопов рвутся шведы;Волнуясь, коннииа летит;Пехота движется за нею
И тяжкой твердостью своею
Ее стремления крепит.И битвы поле роковое
Гремит, пылает здесь и там,Но явно счастье боевое
Служить уж начинает нам.Пальбой отбитые дружины,Мешаясь, падают во прах.Уходит Розен сквозь теснины,Сдается пылкий Шлипенбах.'66
Тесним мы шведов рать за ратью;
Темнеет слава их знамен,И бога браней благодатью
Наш каждый шаг запечатлен.Тогда-то, свыше вдохновенный,
Раздался звучный глас Петра:«За дело, с богом!» Из шатра,Толпой любимцев окруженный,Выходит Петр. Его глаза
Сияют. Лик его ужасен.Движенья быстры. Он прекрасен,Он весь, как божия гроза.Идет. Ему коня подводят.Ретив и смирен верный конь.Почуя роковой огонь,Дрожит. Глазами косо водит
И мчится в прахе боевом,Гордясь могущим седоком.Уж близок полдень. Жар пылает.
Как пахарь, битва отдыхает.Кой-где гарцуют казаки.Ровняясь, строятся полки.Молчит музьжа боевая.На холмах пушки, присмирев,
Прервали свой голодный рев.И се — равнину оглашая,Далече грянуло ура:Полки увидели Петра.И он промчался пред полками,
Могущ и радостен, как бой.Он поле пожирал очами.За ним вослед неслись толпой
Сии птениы гнезда Петрова —В пременах жребия земного,В трудах державства и войны
Его товарищи, сыны:И Шереметев благородный,, И Брюс, и Боур, и Репнин,И, счастья баловень безродный,
Полудержавный властелин.И перед синими рядами
Своих воинственных дружин,Несомый верными слугами,В качалке, бледен, недвижим,
Страдая раной, Карл явился.Божди героя шли за ним.Он в думу тихо погрузился.
Смущенный взор изобразил
Необычайное волненье.Казалось, Карла приводил
Желанный бой в недоуменье...Вдруг слабым манием руки
На русских двинул он полки.И с ними царские дружины
Сошлись в дыму среди равнины;И грянул бой, .Полтавский бой!В огне, под градом раскаленным,
Стеной живою ограженным,Над падшим строем свежий строй
Штыки смыкает. Тяжкой тучей
Отряды конницы летучей,Браздами, саблями звуча,Сшибаясь, рубятся с плеча.Бросая груды тел на груду,Шары чугунные повсюду
Меж ними прыгают, разят,Прах роют и в крови шипят.Швед, русский — колет, рубит, режет.
Бой барабанный, клики, скрежет,
Гром пушек, топот, ржанье, стон,И смерть и ад со всех сторон.Но близок, близок миг победы.Ура! мы ломим; гнутся шведы.О славный час! о славный вид1
Еще напор — и враг бежит.И следом конница пустилась,Убийством тупятся мечи,И падшими вся степь покрылась,Как роем черной саранчи.1828 е.☆ДЕНИС ДАВЫДОВО	РОДИНЕОгромна наша мать Россия! Изобилие средств ее дорого
уже стоит многим народам, посягавшим на ее честь и суще¬
ствование; но не знают еще они всех слоев лавы, покоящихся
на дне ее.(«О партизанской войне», 1836 г.)
В. ШИШКОВЗАВЕТНОЕ КОЛЬЦО(Отрывок из романа «Емельян Пугачев»)«Емельян Пугачев» — исторический роман
советского писателя Вячеслава Яковлевича Шиш¬
кова. В романе дана широкая картина стихий*
ного освободительного крестьянского восстания
(1773—1775 гг.) под руководством казака Емель¬
яна Пугачева против феодально-крепостнического
гнета.Пугачев был талантливым предводителем
восставших масс, умелым военачальником. Но
восстание было подавлено, Пугачев был схвачен
и казнен в Москве на Болотной площади 10 ян¬
варя 1775 г.Приводимый отрывок показывает любовное
отношение народа к Пугачеву, демократизм руко¬
водителя крестьянского движения.Пугачев, как когда-то, остановился в доме Михайлы Толка¬
чева. Падуров велел вывесить на крыше большой серый, с бе¬
лым крестом, флаг, у крыльца выставил почетный караул из
десяти казаков...Вечером собрались к нецу почетные старики и, чтоб поте¬
шить государя f, привели с собой древнего слепца-сказителя
со старинными гуслями.Принесли вина. Стали выпивать. Слепцу поднесли большую
чару. Воодушевившись, тот спел былину о том, как была
Казань взята:Уж ты, батюшка грозный царь,Грозный царь Иван Васииьевич.До больших бояр немилостив,До простых людей отец родной.Старики сразу обратили свои головы от слепца к Емельяну
Пугачеву. «Вот он, живой грозный царь!» Но Пугачев слушал
певца рассеянно, думал о чем-то своем. Слепец-гусляр нутром
учуял это и повернул свой певучий и широкий, как степные
просторы, голос, повернул звонкие трепещущие струны на ве¬
селый лад и ударил плясовую-разбойничью, разудалую и
страшную:По головушкам топорики полязгивают,Белы косточки в могилушки попадывают1
По боярам панихиду ворон каркает.Ты гори, гори, восковая свеча!Ты руби, руби, топорик, со плеча!1	Среди восставших крестьян господствовало убеждение, что «добрый
цпрь» избавит их от помещиков и крепостной неволи. Пугачев знал об
рюм и выдавал себя.за царя Петра [Ц. (Прим. доставителей.)	«69
Старики задвигали ногами, заулыбались, подбоченились.
Пугачев тоже улыбнулся и сказал:—	Вот добрая песня, — но сразу же и погас.Гусляр-сказитель исполнил далее «старину» о Стеньке Ра¬
зине Когда он кончил, Денис Пьянов обратился к Пугачеву:—	А вестно ли тебе, батюшка, что Степан-то Тимофеевич
единожды в нашем Яицком городке зимовал?—	Да неужто? — удивился Пугачев.—	Этак, этак, надежа-государь, — откликнулся слепец-гус¬
ляр. — Меня в та поры еще на свете не было, а родитель-то
мой гулял с ним, с Разиным-то, — по Каспию гулял и в пер-
сицкие земли хаживал. Ну так он, батько-то, много кой-чего
балакал о Степане.—	Занятно! — воскликнул Пугачев и налил всем хмель¬
нику. — А ну, тряхни памятью-то, стар человек, расскажи,
слышь.Густоволосый слепец с белой бородой, которая росла почти
от самых глаз, уставился незрячими очами в сторону царя,
нахмурил взрытый глубокими морщинами лоб с запавшими
висками и неторопливо начал:—	Когда-то некогда поплыл Разин со своими удальцами
морем из града Астрахани к устью преславной реки Яика.
А там уже наши казаки дозорили-поджидали его в гости,
беднота. И потянулись они вкупе всам гамузом вверх по Яику.
Тут напыхом настигла Степанушку царская погоня, стрельцы,
да солдатишки. И содеялся великий бой. На бою том голов да
старшин стрелецких со стрельцами многих горазд побили, того
боле переимали, а солдат порубили в капусту... А городок-то
наш Яиикий взял Степан Тимофеевич хитростью. Человек с со¬
рок вольницы его, да и сам он на придачу, оделись кои нище¬
бродами с костылями да торбами, кои богомольцами и присту¬
пили к запертым воротам крепостным. И зачали стучать в те
ворота, и зачали просить слезно: «Ой, пустите нас бога для,
в церковь христову помолиться: мы люди мирные, мы люди
православные». Ну, их и впустили через лазеечку... Они же,
не будь дураки, всем караульным скрутили руки назад, а во¬
рота-то распахнули да и впустили в крепость всю свою воль¬
ницу. Вот ладно... Как вошла вольница в крепость, Разин
собрал жителей да стрельцов с солдатами в кучу и зыкнул им:
«Вам всем воля! Я вас не силую: хотите — за мной в казаки
идите, хотите — оставайтесь». А опосля сего, замест богомо-
лебства, казни начались. Головы, да сотники стрелецкие, да
казаки из богатеньких, кои супротивничали Разину, все смерть
приняли, до тысячи душ... Вот какие дела-то, да... Он, отец
наш, Разин-то Степан, пожаловал к нам седой осенью, пере¬
зимовал у нас, а по весне, как Яик вспенился,~ушел на стругах
на понизовье, к морю. И родитель мой с ним уплыл.*- Что же Разин зимой тут делал? — спросил Пугачев.70
—	Царствовал, — ответил гусляр-сказитель. — Он сам цар¬
ствовал, Степан-то, а вольница его рыбу ловила, зверя про¬
мышляла, алибо с татарвой да с калмыками торг рела.—	Вот диво1 — сказал Пугачев. — Много любопытного
слыхивал я о Степане Тимофеевиче, ну, а о том, что в вашем
городке зимовал он, впервой слышу.—	Да, надежа-государь, — подхватил старик Пьянов,
ласково посматривая на Пугачева. — Разин-то, — превечный
покой его рубленой головушке! — за голытьбу стоял, за чернь,
бар с воеводами изничтожал, за правду жизнь положил свою.
А вот сто лет минуло, как год единый, — ты, не простой чело¬
век, а сам царь, явился об это место, на нашем Яике. И мыс-
лечки твои, я гляжу, точь-в-точь, как у Степана!Слепец всхлипнул и начал ошаривать руками воздух, ста¬
раясь нащупать руку сидевшего против него царя.—	Дай рученьку, дай рученьку твою, — прерывистым голо¬
сом твердил он. — Очи мои давно погасли, а руки зрят.
Перстами своими оглядеть тебя хочу. Царь-государь, дозволь!..И оба они, слепец и царь, поднялись. Пугачев подошел
к нему вплотную, сказал:—	Ну, вот, дедушка, зри меня, я Еесь перед тобой.—	Ой, родименький, ой, дитятко мое! — дрожа и хныча от
волнения, бормотал слепец, обняв Пугачева и припав седой
головой к могучему плечу его. Растроганный Пугачев бережно
посадил его на место. Похныкивая, подобно малому ребенку,
дед отвел в сторону серебряную бороду свою, вытащил из-за
рубахи висевший на груди вместе с нательным крестом малень¬
кий кожаный кисетик, порылся в нем пальцами и вынул на
свет золотой перстень с изумрудом.—	Вот колечко, — сказал он трясущимся голосом. —
Знаешь ли, царь-государь, кто оное колечко носил на своей
рученьке? А носил его сам Степан Тимофеевич Разин. А сде¬
лано колечко мастерами уральскими, и камень в нем драго¬
ценный, уральский же.Все с изумлением уставились взорами на заветное кольцо.
Глаза Пугачева засверкали, щеки подобрались, губы вытяну¬
лись в трубку.—	И жаловал он кольцом этим родителя моего, а своего
есаула, — продолжал приподнятым голосом старец. — Роди¬
тель мой в тайности держал кэлывд, никто о нем не веда л, на
единая душа. А как собрался на тот свет, передал сокровище
мне, единородному сыну своему. Я все на похоронки берег
кольцо-то, а ведь мне иевзадолге сто годов минет. Люди доб¬
рые, чаю, и так похоронят меня и поминать станут... И, по-
моляся господу, — зазвенел старец высоким голосом, — поло¬
жил я в сердце своем поклониться разинским кольцом твоей
царской милости. Прими, отец наш, без всякия корысти дарю
тебе! Ни денег, ни чего другого прочего от тебя мне не треба.71
А как услышишь, что приспело скончание живота моего, по¬
минай в мыслях своих раба божия старца Емельяна... Емель¬
яном меня звать... яицкий казак я родом, Дерябин... На, носи
во здравие!—	Ой, дедушка... Сударик мой! — громко воскликнул до¬
нельзя взволнованный Емельян Иванович и, широко улыбаясь,
надел на свой палец перстень с зеленоватым самоцветом.—
Я сугубое бережение буду к тебе иметь, дедушка, чтоб в сы¬
тости да тепле жил ты... А я с этим кольцом заветным ни
в жизнь не расстанусь, до гробовой доски буду носить его...1938-1945 гг.☆ГЕОРГИЙ ШТОРМСРАЖЕНИЕ ПРИ ФИ ДОН И СИ(Отрывок из книги «Флотоводец Ушаков»)К числу крупных побед, прославивших рус¬
ский военный флот в XVIII веке, относится сра¬
жение близ острова Фидонисн на Черном море,
где знаменитый русский флотоводец Федор Федо¬
рович Ушаков, командуя авангардом русской
эскадры, раабил турецкий флот.В напечатанном здесь отрывке из книги со¬
ветского писателя Г. П. Шторма рассказано о сра¬
жении при Фидониси и о том, как Ушаков руко¬
водил разгромом вражеской эскадры,Ушаков жаждал скорее сразиться с противником. Но
к этому отнюдь не стремилось начальство: командующий эскад¬
рой контр-адмирал Войнович боя не искал.А турецкий флот опять стоял у Очакова, попрежнему угро¬
жая Кинбурну. В марте 1788 г. Потемкин вызвал Ушакова
к Днепровской эскадре, приказав ему прибыть в Херсон.Однако член Черноморского адмиралтейского правления
контр-адмирал Мордвинов немедленно отправил его -обратно.
Он получил за это от Потемкина выговор, но дело было сде¬
лано: Ушакова от участия в действиях галерной флотилии уда¬
лось отстранить.А флотилии этой придавалось большое значение. Ей пред¬
стояло защищать Херсон и вести борьбу за Очаков. И Потем¬
кин, спешно ее пополняя, строил галеры в разных местах по
берегам Днепра.Его энергии хватало на все: на достройку судов, выбор
нужных людей, усиление морской ацтрллерии. Он являлся
главным «командиром края», начальствовал армией и флотом,
море и суша были в его руках.П
Потемкин принял решительные меры для охраны Крыма от
турецких десантов. На случай, чтобы крымцы не ударили рус¬
ским в спину, он приказал отобрать у татар оружие, а татар¬
ских лошадей выгнать за Перекоп.Внезапный упадок духа иногда прерывал его неутомимую
деятельность, и он начинал сомневаться решительно во всем.В одну из минут такой слабости он написал Екатерине, что
неприятель очень усиливается и что, быть может, следовало бы
оставить Крым.«На оставление Крыма, — ответила Екатерина, — воля
твоя, согласиться не могу: об нем идет война, и если сие гнездо
оставить, тогда и Севастополь, и все труды, и завадения про¬
падут. ..» Недоумевая, как могла ему притти такая мысль, она
писала: «Когда кто сидит на коне, тогда сойдет ли с оного,
чтобы держаться за хвост?..»А турки обстреливали Кинбурн и пытались уничтожить
лиманскую флотилию. Поведение Войновича возмущало По¬
темкина; но все его побуждения оставались напрасными —
Марко Иванович в море не выходил.Зато в севастопольском адмиралтействе кипела работа.
Люди «переменялись на две вахты». Из Херсона на волнах до¬
ставлялись мачты; их доделывали и ставили на поврежденные
суда эскадры. Ушаков сам следил за ремонтом. Работали день
и ночь.18 июня турецкий флот попал под огонь кинбурнских пушек,
запутался в трудном фарватере и потерял 5 кораблей, 2 фре¬
гата и еще несколько судов. После этого он ушел, оставив под
Очаковом только свою гребную флотилию. Но ее вскоре забло¬
кировал русский гребной флот.В тот же день, 18 июня, Войнович вышел в море. Он сде¬
лал это, дрожа от страха, положившись во всем на командира
своего авангарда.И он мог быть вполне спокоен: авангардом командовал
Ушаков.Море было свежее и ветер — встречный, когда вышли из
Севастополя. Эскадру Войновича составляли два корабля и
десять фрегатов; за ними следовали двадцать четыре мелких
судна, годных для разведывательной службы и крейсерства
у берегов.Войнович держал флаг на корабле «Преображение». Уша¬
ков шел на «Св. Павле». Перед выходом в море он объявил
приказ:—	Люди расписаны по местам... Каждый знает свое место
и спешит исполнить ему должное... В неприятеля стрелять
чслько ближними, прицельными залпами. До подхода на пи-
сюлетный выстрел огня не открывать!73
Войновичу он объявил:—	Могу ручаться за успешные действия авангарда, ежели
будет дозволено мне поступать безбоязненно.—	Делай, батюшка, как знаешь, — ответил Марко Ивано-
вич и предоставил Ушакову свободу, махнув на все рукой...Крейсеры донесли, что Эски-Хуссейн получил подкрепление
и сам ищет встречи с русской эскадрой.Но неприятеля нигде не было видно. Войнович держался
между Очаковом и Березаныо —островом св. Евфсрия, как на¬
зывался он тысячу лет назад. *Флоты киевских князей всегда проходили мимо него, держа
путь к Византии. Здесь зимовал Святослав, отважный, неуто¬
мимый воитель с русым чубом на бригом темени и золотой
в ухе серьгой.Тот же ветер тянул с берегов, что и в давние времена
Святослава.Турки не появлялись.Когда Войнович приблизился к Раджибею, крейсеры внозь
донесли: флот противника под парусами и лавирует в сторону
Севастополя.Наконец, 29 июня на эскадре заметили турецкие суда.Они находились близ острова Фидониси, к востоку от устьев
Дуная. С этого дня их уже не теряли из виду. I июля Войнович
прислал Ушакову записку:«Любезный товарищ! Мне бы нужно поговорить с вами.
Пожалуйста, приезжай, если будет досуг. 20 линейных ко¬
раблей насчитал!»Ушаков усмехнулся. У него не было ни досуга, ни желания
говорить с Войновичем.Утром следующего дня шлюпка доставила новое письмо:«Если подойдет к тебе капитан-паша, сожги, бапошка,
проклятого! Надобно нам поработать теперича и отделаться на
один конец. Если будет тихо, посылай ко мне часто своя мне¬
ния и что предвидишь? Будь здоров и держи всех сомкнутыми,
авось избавимся...»—	«Авось избавимся!» — повторил Ушаков, скомкал письмо
и скрипнул зубами. — А вот как избавиться от тебя?!В тот же день флоты сблизились. Теперь можно было раз¬
глядеть противника. Ушаков, стоя на шканцах, смотрел в под¬
зорную трубу.Он определял ранг судов и прикидывал в уме соотношение
сил обоих флотов.У турок было 17 кораблей и 8 фрегатов; 24 мелких судна
держались за ними «в замке».Ушаков насчитывал 1 100 неприятельских пушек. У Войно-
вича было 550 орудий. Общий вес турецкого залпа соста¬
вил бы 410 пудов металла. Вес русского з$лпа — едва
160 пудов.74
Русские корабли, не обшитые медью, обрастали ракуш¬
ками, травою и уступали турецким в быстроте хода. Их пушки,
наспех отлитые на Баташевских заводах, были малокалибер¬
ными. Потемкин отзывался о них с негодованием: «Кинулись
лить такие, кои легче, и наделали множество пистолет».Флот турецкий был гораздо сильнее русского. Но стал он
таким недавно. Из всех народов, живших вблизи Средизем¬
ного моря, турки последними завели себе парусные суда.Еше недавно корабли их были громоздки, плохо вооружены
и черпали воду нижними батареями при самом слабом ветре.
Экипажи их не знали своего дела, а командирами становились
не, кю больше за это платил.После Чесменского боя началось преобразование турецкого
флота. Французские инженеры построили Порте много-судов
по чертежам Тулонского адмиралтейства, снабженных сильной
артиллерией, легких в ходу. На них появились греки —хоро¬
шие, опытные матросы. Но обучить турок попрежнему было
трудно: они служили во флоте только в летнее время, осенью
же уходили домой.Порта нашла выход. За проигранные сражения она стала
жестоко наказывать своих адмиралов и капитанов. И турки
теперь сражались отчаянно. Их корабли было легче потопить
пли сжечь, чем заставить спустить флаг...На рассвете 3 июля, при тихом северо-восточном ветре
эскадры стали сходиться. Капудан-паша Эски-Хуссейн на¬
деялся одолеть слабый русский флот.Подошедший крейсер принес добрые вести: Потемкин обло¬
жил с моря и суши Очаков и сжег укрывавшиеся в его бухте
турецкие гребные суда.Это сильно подняло дух команд перед боем. Весть мгно¬
венно разнеслась по кораблям и фрегатам, и «ура» прокати¬
лось по ним, как залп.Совсем рассвело. Ясно обозначился остров Фидониси. Вни¬
мание всех теперь было приковано к турецкому флоту... Он
лежал к северо-западу в быстро исчезавшей полосе тумана.
Ушаков в подзорную трубу следил за противником, наблюдая
то самое, что видел уже не раз: турецкий флагман обходил
свой флот и давал словесные указания каждому командиру.Артиллерии уптер-лейтенант Копытов, рябой, приземистый,
стоял рядом с Ушаковым.—	Федор Федорович! — недоумевая, спросил он. — Что это
делает капитан-паша?!Ушаков опустил трубу и повернулся к унтер-лейтенанту.
Лицо его было красно, кожа во многих местах лупилась от
солнца. Острые молодые глаза щурились в светлых лапках
морщин.—	На сигналы в бою не надеется, — сказал он с усмеш¬
кой, — и на своих командиров также. Сигналов в дыму не75
увидят и будут в незнании, что им делать. Вот и наставляет
их словесно... Но мы флагмана разобьем, и они побегут!..—	А со стороны поглядеть — силища1 — пробормотал Ко-
пытов.—	Практикованным, — весело сказал Ушаков, — весьма
выгодно подраться против неискусства! Противник — нерегу¬
лярный, хотя и силен...Эски-Хуссейн тем временем строил флот к бою. Из пяти
кораблей он составил арьергард, из шести — центр, из шести —
авангард и сам пошел в авангарде. Ушаков приказал итти
курсом, параллельным противнику, чтобы выяснить намерения
капудан-паши.Около полудня турки стали спускаться на русскую эскадру,
стремясь обойти и окружить ее авангард.Ушаков отдал приказ передним своим фрегатам прибавить
парусов и обойти с наветра головные корабли турецкого флота.
Это дало бы ему возможность поставить неприятеля в два
огня: «Св. Павел» и фрегаты «Берислав» и «Стрела», ринув¬
шись вперед, пошли как бы в авангарде у противника. Эски-
Хуссейн понял грозившую ему опасность и тоже усилил парус¬
ность. Его атака не удалась, и теперь он стремился во что бы
то ни стало вырваться вперед.Командные слова долетали с вражеской эскадры. Вслед за
ними отчаянный крик поднимался на всех турецких судах.
Матросы порознь тянули снасти, бранились, спорили и лаже
вступали между собою в драку. Плохо управляемые суда их
слишком растянулись. Русские же приближались в сомкнутом
строю.Авангарды сошлись в два часа пополудни. Старший флаг¬
ман русской эскадры находился еще за островом, и руковод¬
ство боем взял в свои руки Ушаков. Не дожидаясь сигнала
Войновича и ничуть не заботясь о сохранении
строя, ои обрушился на врага с одним кораблем и двумя
фрегатами; против каждого из них было по три и четыре ту¬
рецких корабля.С обеих сторон открылась жестокая канонада. Но турки
вели огонь беспорядочно и то из одних, то из других орудий.
Русские же стреляли только прицельными выстрелами и раз¬
ряжали свои борта полностью, в самый упор.Ушаковская выучка пошла, наконец, в дело.Расписанные по местам люди работали дружно и весело.
На батареях не видно было никакой суеты.Через полчаса два передовых турецких фрегата были от¬
резаны от своего флагмана и обратились в бегство, не выдер¬
жав русского огня.Они поставили капудан-пашу под удар, и Ушаков кинулся
на него с превосходными силами. К этому он и стремился.76
Атаковать флагмана и связать его боем было
вернейшим средством привести в смятение турецкий флот.Эски-Хуссейн, когда его фрегаты проходили мимо контр*
галсом, стал осыпать их ядрами, требуя, чтобы они возврати*
лись в строй.Но они бежали, и капудан-паша бросился их преследовагь.—	Бездельник! — закричал Ушаков.— Да он их сам, без
моей помощи, разобьет1 — И приказал усилить огонь по флаг¬
ману.Вся тяжесть боя легла на Хуссейна. А русский арьергард
и центр громили растянувшуюся эскадру противника и не да¬
кали ее судам притти на помощь капудан-паше.Ушаковцы разряжали свои борта с великим искусством.
«Св. Павел» действовал, как одна огромная пушка. Унтер-
лейтенант Копытов сам наводил орудия и потом считал про¬
боины в корпусе адмиральского корабля.Ветер становился горячим. Все было накалено. По лицу
Ушакова текли струйки пота. Он сорвал с головы парик и
утерся им как полотенцем. В слепящем блеске и зное лежало
древнее Русское море, которое Петр завешал добыть потом¬
кам. .. Копытов, пробегая по палубе, крикнул: «Что, Федор
Федорович, жарко?» — И Ушаков ответил, как Петр говаривал
на своих верфях: «Трудимся в поте лица!»Уже на одном турецком корабле была сбита мачта, на
других — стеньги; потоплена одна шебека. В пятом часу дня
корабль капудан-паши повернул на другой галс и стал ухо¬
дить. ..Русские фрегаты пустили ему вдогонку залп и разбили всю
корму так, что большие доски полетели в воду.За бежавшим турецким флагманом устремился и весь его
флот.Ушаков гнался за ним до наступления сумерек. Но турки
быстро уходили на запад — их спасала легкость в ходу.Это была победа. Первая большая победа Черноморского
флота.Уже при звездах Ушаков выстроил на верхнем деке
команду.—	Поздравляю, — сказал он, — с первой генеральною на¬
шего флота баталией!.. Одна доверенность ваша ко мне совер¬
шила сии успехи. Отечество не забудет вас1 Спасибо,
Лратцы!.. — и он поклонился матросам и командирам в пояс.Команда ответила громовым «ура».☆
ЛЕОНТИЙ РАКОВСКИЙИЗМАИЛ(Отрывок из романа «Генералиссимус Суворов»)Взятие турецкой крепости Измаил в 1790 г.
русскими войсками под командованием великого
полководца Александра Васильевича Суворова
было крупнейшим военным событием XVill века,
ярко свидетельствующим о передовом характере
русского военного искусства.Штурм Измаила — замечательный образец
полководческого искусства Суворова. Он писал
об этой победе: «Не было крепче крепости,
обороны отчаянней, чем Измаил. Только раз
в жизни можно пускаться на такой штурм». Рус¬
ский полководец опрокинул существовавший
тогда на Западе способ взятия крепостей путем
длительной осады.Взятие Измаила оказало решающее влияние
на исход войны с Турцией. В 1791 г. Турция
была вынуждена заключить мир в Яссах, по кото*
рому положение России на побережье Черного
моря сильно упрочилось.•	В напечатанном здесь отрывке из романа со¬
ветского писателя Леонтия Иосифовича Раков-
ского «Генералиссимус Суворов» рассказываетсяо	полководческом искусстве Суворова и о ге¬
роизме русских солдат при взятии Измаила.Хатенка была маленькая — от порога до красного угла
едва семь шагов. Суворов ходил и думал.Ждать больше нечего. Войска Павла Потемкина верну¬
лись все. Его богатыри, апшеронцы и фанагорийиы, пришли
вчера из Бырлада, с маркитантами. Батареи насыпаны, лест¬
ницы и фашины для штурма делают в каждом полку. К ве¬
черу окончат рыть ров и насыпать такой же четырехсаженный
вал, как в Измаиле. Ночью сегодня Суворов покажет солда¬
там, как забрасывать фашинником ров, как приставлять лест¬
ницы и лезть на вал. Пора слать измаильскому сераскеру
письмо Потемкина с предложением сдать крепость.Суворов улыбнулся, вспомнив, какую приписку сделал
Светлейший в конце своего письма к туркам:«К исполнению назначен храбрый генерал граф Александр
Суворов-Рымникский».Суворова турки хорошо знают. «Топал-паша» надолго
останется у них в памяти!Александр Васильевич шагнул к столу, присел и, взяз
бумагу, написал:	1«Сераскеру, старшинам и всему обществу. Я с войском
сюда прибыл. 24 часа на размышление для сдачи — воля,
первые мои выстрелы — уже неволя, штурм — смерть».78
Помахал листком, чтобы засохли чернила. Сложил длин¬
ное потемкинское письмо и свою коротенькую записку и подал
адъютанту, сидевшему на лавке у окошка.—	С трубачом к Бендерским воротам. К остальным —
копии. У Михаила Илларионовича есть мулла — пусть пере¬
ведет по-турецки.—	Слушаюсь, — ответил адъютант, принимая письма и
направляясь к двери.—	Погоди, — остановил его Суворов. — Трубач и казак без
пики. Письма на дротик. Затрубить. По отзыву — дротик
с письмами воткнуть и отъехать назад. Дожидаться ответа.
Понял?—	Точно так!—	Погоди. При них обязательно офицер, знающий турец¬
кий язык. И чтоб поживее!Суворов ничего не слышал — он был поглощен своим де¬
лом. Даже когда к мазанке стали подъезжать один за другим
генералы, он продолжал диктовать. Суворов лишь на секунду
оборачивался к приезжавшим.—	Александр Николаевич, пожалуйте в избу, я — сей¬
час,— сухо сказал он бездарному генералу Самойлову, пле¬
мяннику Светлейшего, который до приезда Суворова был за
то, что осаду Измаила нужно снять.—	Осип Михайлович, посиди, голубчик! — приветливо
встретил он ловкого, хитрого де Рибаса.—	А, Миша! — по-дружески кивнул он своему любимцу,
генералу Кутузову, который когда-то, тридцать лет назад,
служил у него в полку ротным командиром.У мазанки уже стоял целый табун лошадей. Генеральские
ординарцы и вестовые шептались в стороне.Последним приехал Павел Потемкин.—	Перепиши, я погляжу, не пропустил ли чего, — бросил
Суворов адъютанту и пошел в мазанку.В тесной мазанке было полно. Генералы с трудом раз¬
местились на двух скамейках. Сидели плечом к плечу. -На
обломок доски, концы которого Прошка положил на обе ска¬
мейки, смело уселся де Рибас. Казачьему бригадиру Матвею
Платову нехватило места. У самого порога стояло пустое
ведро. Платов опрокинул его вверх дном и кое-как уселся на
ведре.Генералы сидели, разговаривая вполголоса. В мазанке
было душно. Тучный Кутузов вытирал вспотевшее лицо
платком.Суворов быстро вошел в мазанку — генералы даже не
успели встать со своих мест.—	Сидите, господа, сидите! — замахал он рукой.79
Он не пошел к столу, на котором лежала карта Измаила
и горели две свечи, а остановился у порога возле Платова.Суворов обвел всех глазами и подумал: что станут гово¬
рить сегодня Йотемкин, Самойлов, Львов? Те, кто был за
отступление от Измаила?Суворов сказал:—	Измаил — крепость без слабых мест. Гарнизон его —
целая армия. Но напрасно турки считают себя в безопасности
за каменными стенами. Русские солдаты достанут их и там.
Против русского оружия ничто не устоит! Два раза наши
войска подходили к Измаилу и два раза отступали. Теперь,
в третий раз, остается либо взять Измаил, либо умереть под
его стенами! Решайте: штурм или отступление?Все глянули на самого младшего среди присутствую¬
щих—Матвея Платова: он должен был говорить первым.Черноусый Платов быстро поднялся со своего места —
ведро с грохотом упало набок, но Платов даже не посмотрел
на него.—	Штурм! — решительно сказал он.—	Штурм! — подхватили бригадиры Орлов и Вестфалеи.—	Штурм! Штурм!—единодушно заговорили все гене¬
ралы.Суворов просиял: «Значит, дошло! Значит, уверены!» Он
порывисто обернулся к Платову и обнял его:—	Спасибо, Матвей! Спасибо, — говорил Суворов гене¬
ралам, которые встали со своих мест, — спасибо!Он поочередно жал каждому руку, приговаривая:—	Сегодня — молиться, завтра — учиться, послезавтра —
победа либо славная смерть!Ночь была непроницаемо темная — низкие тучи заволокли
все небо, а от Дуная, который шумел где-то справа, поды¬
мался густой туман. И в этой темноте исчезли грозные,
четырехсаженные стены Измаила, его широкие, наполненные
водою рвы и крепкие каменные бастионы.В орд^калесй не было видно ни огонька. В густом мраке
декабрьской ночи лишь ярко горели бивуачные костры русских
войск, с трех сторон охвативших Измаил. В русском лагере
было тихо, но спали в нем немногие: Суворов назначил на сего¬
дня, на пять часов утра, штурм Измаила, и ждать оставалось
уже недолго.Ночь была холодная, сырая. Люди жались поближе к огонь¬
ку. Костры горели жарче обычного: в них валили все топливо,
что было запасено за неделю, — завтрашнюю ночь все надея¬
лись ночевать уже не под открытым небом, а в домах Измаила.Сегодня у бивуачных костров только сидели и разговари¬
вали. Никто не -латал кафтана, не выкраивал из старой ру-НО
башки онуч, не чистил ружья. Никто, как обычно у огонька, не
смотрел, скоро ли поспеет каша или закипит в котелке вода.У каждого давным-давно было вычищено ружье, отточен
штык. Ранец со всем солдатским добром сдан в обоз. А есть
как-то никому не хотелось, да перед самым штурмом быва¬
лые люди и не советовали.Подпоручик Лосев счдел у костра.Когда Суворов, выезжая из Бырлада к Измаилу, сказал,
что возьмет с собою сто пятьдесят мушкатеров-апшеронцев,
Лосев упросил полковника отправить и его. Восемь дней они
уже прожили здесь, под Измаилом. Суворов сам учил полки,
как забрасывать фашинником рвы, как взбираться по четырех¬
саженной лестнице на вал.И вот, наконец, наступил долгожданный день штурма.У подпоручика Лосева до сих пор еще шумело в ушах от
беспрерывной пушечной пальбы, которая продолжалась уже
целые сутки. Шестьсот русских орудий — с батарей, с судов
дунайской флотилии и с острова Сулии, лежащего протиз Из¬
маила, били по турецкой крепости не умолкая. И только час
тому назад канонада прекратилась. Можно было разговари¬
вать не надрываясь.Лосев сидел у костра вместе со своими мушкатерами. Из
стариков 2-го капральства, в котором служил Лосев, пришли
под Измаил Огнев, Воронов и Зыбин. Только Башилов
остался в Бырладе — его трепала лихорадка.С вечера, пока еще стреляли пушки, мушкатеры говорили
мало: было неприятно натуживаться и кричать, как неприятно
и самому переспрашивать. А когда смолкла пальба, понемногу
разговорились. Заговорили о родине, представляли, какие снега
юперь там, как в это время в деревнях встают до света мо¬
лотить. Потом кто-то вспомнил, что сегодня 11 декабря и,
стало быть, завтра солнце поворачивает на лето, а зима на
мороз.—	Говорят, с этого дня зима ходит в медвежьей шкуре,
а учит по крышам, ночыо будит баб топить печи,—сказал
Огнев. -—	А у «ас сказывают, — поддержал его какой-то рябовя-I	ый мушкатер, — на солновороты медведь в берлоге ворочается
с боку на бок.—	Где это — у нас? Ты откудова?—серьезно спросил у
него ефрейтор Воронов.—	Из Тулы, — ответил рябоватый мушкатер.—	Хорош заяц — да тумак, хорош парень —да туляк! —
улыбаясь черными цыганскими глазами, вставил Зыбин.’.. .В это время послышался топот копыт, и из темноты раз¬
лился голос:—	Какой полк?—	Апшеронский! — ответило сразу несколько голосов.О	За машу Ооаетскую Родину.	81
Все обернулись. И в свете костра увидали знакомую фигуру
генерал-аншефа. Суворов был в обычных лакированных сапо¬
гах с широкими раструбами выше колен, в белом сукон¬
ном кафтане с зелеными китайчатыми обшлагами и в своей
всегдашней маленькой каске.—	А, молодцы-апшеронцы! Храбрецы! Богатыри! Под Коз-
луджей, Фокшанами, Рымником делали чудеса. Сегодня пре¬
взойдут сами себя!—	Постараемся, батюшка Александр Васильевич! Не вы¬
дадим! — зашумели мушкатеры.—	Раньше времени в город не лезть! Пороховые погреба
беречь! Безоружных не убивать! — говорил Суворов. — А как
у тебя, князь, часы? Верно поставлены? — обернулся он к пол¬
ковнику Лобанову-Ростовскому, который подошел, услышав,
что с его апшеронцами говорит сам Суворов.—	Поставлены, как у всех, ваше сиятельство, — ответил
полковник, вынимая из кармана часы. — Без двух минут три.
Сейчас должна быть первая ракета.—	Посмотрим, так ли, — сказал Суворов, запрокидывая
голову назад и глядя вверх.Все невольно последовали его примеру. Смотрели и ждали.
И точно — вдруг раздался треск, и над головами в черное, по¬
крытое тучами небо взлетела яркая ракета.Чтобы обмануть бдительность турок, Суворов приказал
каждый день перед зарею пускать ракеты, и сегодня они не
были в диковину туркам.—	Ну, йора. С богом! — сказал Суворов. — Только чур —
не шуметь! — улыбнулся он и тронул коня.Солдаты осторожно разбирали ружья и становились в ко¬
лонну. Костры продолжали гореть... .Первая колонна, впереди которой шли апшеронцы, уже
несколько минут стояла у самой крепости. Колонна должна
была по диспозиции взять каменный редут Табия, спускав¬
шийся к самому Дунаю. За апшеронцами пятьдесят рабочих
несли фашины, топоры, кирки, ломы. А дальше шли белорус¬
ские ^геря и фанагорийцы.Колонна стояла тихо. Ждала последней, третьей ракеты.
Слышно было, как кто-то сзади, среди рабочих, вдруг кашля¬
нул и сразу же оборвал: видимо, зажал рот рукою.В Измаиле у турок было спокойно. Из-за стен чуть доно¬
сился приглушенный шум, да на валу громко перекликались
часовые, а в городе где-то лаяли собаки. Одна вдруг завыла.—	Чует недоброе, — шепнул Лосеву рядом стоявший
Зыбин.Справа однообразно шумел, бился о камни Дунай.Лосев прислушался — не слыхать ли, как на судах подъез¬
жает к Измаилу от Сулина десант де Рибаса. Ведь и они82
должны в эту минуту быть где-то недалеко. Но ничего не
услышал.От реки тянул густой туман. Знобило не то от холода, не то
от волнения. Небо все так же было в тучах. До рассвета оста¬
валось два часа.И вот, наконец, высоко взвилась последняя ракета. Не
успела она погаснуть в черном, беззвездном небе, как сразу же
загремели пушки. Стреляли с реки, с судов. Ядра прочерчивали
небо.Притаившийся, затихший было Измаил, оказывается, и не
думал спать — турецкие батареи тотчас же заговорили в ответ.
Огонь от пушечных выстрелов вырывал из темноты то черную
блестящую полосу широкого Дуная, то высокие стены Измаила
с жерлами пушек.Но смотреть было некогда. Апшеронцы побежали вперед. У
самого рва они рассыпались, и, пока рабочие забрасывали ше¬
стисаженный ров фашинами, апшеронцы стреляли по редуту—
на огоньки турецких выстрелов.Но вот фашины уложены.—	Вперед, ребята! — закричал полковник Лобанов-Ростов¬
ский и первым кинулся через ров.Лосев бежал вместе со всеми*Пули звенели вокруг. Под но¬
гами хрустел фашинник. Кто-то упал убитый —его не успели
оттащить в сторону, спотыкались, падая друг на друга. Кто-то
провалился в ров — фыркал, отплевывался, но плыл к турец¬
кому берегу. Пули чокались о фашины, пенили воду широкого
рва.Ров перебежали. Дальше дорогу преградил крепкий пали¬
сад. Какой-то мушкатер с остервенением ударил прикладом
в толстые бревна — напрасно.—	Рабочие, сюда! Топоров скорее! Ломы давай! — кричали
все — и офицеры и солдаты, оглядываясь назад.Апшеронцы, бросившись ко рву. оттеснили рабочих, и те¬
перь получилась заминка. Каждая минута была дорога. Вторая
колонна, шедшая слева, уже взбиралась на вал. Слышно было,
как там кричали:—	Лестница мала, надвяжи ее!—	Лезь так. Вперед. Ура!Суворов расположился с несколькими штаб-офицерами на
пригорке, в полуверсте от Измаила. Александр Васильевич вы-
Гфлл этот пункт потому, что он был в середине всего полу¬
кольца русских войск.Пока стояла густая темень и вся местность освещалась
только огнями выстрелов, наблюдать, как проходит штурм,
было невозможно. Приходилось всецело полагаться на доне-О*
сения начальников колонн да почаще самому слать орди¬
нарцев.Суворов волновался, как ни в одном сражении. Он не мог
устоять на месте. Его тянуло туда, где кипел жестокий руко¬
пашный бой. Впервые за все тридцать лет боевой деятельности
он вынужден был оставаться где-то позади.Суворов ходил по небольшому пригорку — от его склона,
где со своими конями толпились спешенные тридцать казаков
конвоя, до костра, у которого на барабане, с бумагой и каран¬
дашом в руках, сидел белобрысый полковник барон Тизенгау*
зен. Это был один из любимцев князя Потемкина. Светлейший
прислал его «для примечания военных действий, для журнала
и абресса», а попросту говоря, для слежки за Суворовым и для
того, чтобы потом был предлог дать своему любимцу крсст.В последние дни к Суворову из Ясс понаехало множество
разных сиятельных иностранцев и русских—погреть у Измаила
руки. Но Суворов всех их прикомандировал к колоннам и пол¬
кам. Барон же оказался хитрее остальных: он оградил себя от
опасности, получив у Светлейшего точное назначение.«Примечай, примечай!» — иронически думал Суворов каж¬
дый раз, доходя до него и круто поворачиваясь налево кругом.В первые минуты, когда тишину разорвали пушечные
залпы, когда со всех сторон в темноту понеслось громкое «ура»
и ему тотчас же стало вторить заунывное «алла» турок, Суво¬
ров беспокоился об одном: как бы в темноте колонновожатые
не напутали чего. Темнота, ночь, с одной стороны, были на руку
русским. Суворов всегда уважал ночной бой. Как ни были го¬
товы турки к обороне, но все-таки ночной удар получался не¬
ожиданным. Кроме того, неприятель не мог видеть, какие
силы атакуют, и при этом стрелял наугад. Но, с другой сто¬
роны, темнота имела некоторые неудобства: в ней трудно
ориентироваться.Почти все колонны начали штурм в одно назначенное
время. Только вторая колонна генерала Ласси пошла на штурм
несколькими минутами раньше. К шести часам утра храбрый
Ласси был уже на верху вала. От него прискакал к Суворову
первый ординарец с донесением.Суворов был рад: дело шло.Тизенгаузен схватил ординарца за рукав и стал расспраши¬
вать его о бое. Ординарец только мог сказать:—	Турки дерутся отчаянно. У нас много поранено и убито.
Секунд-майор Неклюдов первым бросился со стрелками в ров.
Без лестниц взошел на бастион. Его ранили.—	Спеши, братец, назад. Потом расскайешь. В штурме ка¬
ждый человек дорог! — перебил расспросы барона Суворов.Все колонны неустрашимо продвигались вперед под градом
пуль и картечи, штыками пробивались через толпы янычар, ка¬
рабкались на высокие валы.И4
Хуже других приходилось третьей колонне генерала Мек-
ноба. Ему выпала труднейшая задача — штурмовать Измаил
с севера. Валы здесь были выше, чем в других местах крепости,
а рвы—шире. Лазутчики и разведка сообшали, что на этих
палах стоит со своими отборными янычарами сам сераскер,
испытанный в боях Айдозли-Мегмет-паша.В первые же минуты атаки был ранен командовавший
стрелками колонны принц Гессен-Филипстальский. Генерал
Me кноб сам повел войска вперед.Мужество русских солдат и офицеров сломило отчаянное
сопротивление турок. Большой бастион наконец пал, но храб¬
рый Мекноб был ранен.Суворов слал то одного, то другого офицера к колоннам,
рассылал в разные стороны ординарцев.Уже начинало светать, когда от шестой колонны генерала
Кутузова пришло неприятное донесение: турки с особой силой
наседали па его колонну и дважды оттесняли бугских егерей до
самого края валов. Положение колонны стало критическим:
большинство офицеров выбыло из строя. Только сам Михаил
Илларионович, как всегда счастливый в бою, и на этот раз уце¬
лел, хотя и дрался плечом к пл§чу с егерями в рукопашномГ)01А.—	Скачи к Кутузову. Передай: назначаю его комендантом
Измаила! — приказал Суворов одному из офицеров.. Офицер не успел еще вернуться назад, как Суворов уже от¬
четливо увидал в зрительную трубу: весь этот бесконечный
главный вал крепости, общим протяжением в шесть верст, был
п руках русских. Продырявленные пулями, порубленные
острыми турецкими саблями русские знамена развевались на
гленах Измаила.Враг не устоял и отступил внутрь города, в лабиринт
узеньких кривых улиц, в которых каждый дом, конечно, станет
крепостью. Впереди предстояло еще много дела, много жертв,
но главное было ясно: русские войска побеждали.Стоять здесь, на пригорке, и уже ничего не видеть, что
делается там, за этими высокими стенами, Суворов больше
I» мог.—	Коня! — обернулся он к казакам и с юношеской лег¬
костью прыгнул в седло.—	Ваше сиятельство, у нас все-таки много потерь. Вот бри¬
гадир Рибопьер убит, — начал вкрадчиво Тизенгаузен.Суворова передернуло: в этих словах потемкинского любим¬
чика он почувствовал первый укол. Он сразу догадался, в чем
cm нут обвинять победителя Измаила. Суворов резко оборвал
Тпзснгаузена:-- в штурме убит —один, а в осаде от холода и голода
умерло — пять! Простая арифметика, помилуй бог!$5
И, пришпорив коня, он помчался к Хотинским воротам, ко¬
торые изнутри уже открывали русские егеря.Еще несколько часов тому назад бывшая несокрушимой
грозная турецкая крепость теперь широко раскрывала перед
великим русским полководцем свои ворота.☆КОНСТАНТИН СИМОНОВСУВОРОВ
(Отрывок из поэмы «Суворов»)Наиболее ярким проявлением полководческой
деятельности А. В. Суворова является его швей¬
царский поход в 1799 г., который, по оценке
Фридриха Энгельса, «был самым выдающимся из
всех современных альпийиких походов». Русские
солдаты — суворовские чудо-богатыри, возглавляв'
мые 69-летним великим полководцем, в изуми¬
тельно короткий срок преодолели Альпы в местах,
считавшихся непроходимыми, и нанесли пораже¬
ние французским войскам, вчетверо превосходя¬
щим их по числениости.Отрывки из поэмы советского писателя Кон¬
стантина Симонова «Суворов» посвящены описа¬
нию героического перехода русских войск через
Альпы в 1799 г.Уже в горах ему сказали,Что путь на Сен-Готард закрыт.Он огляделся — грозный вид!По скалам в пропасти сползали
И пропадали облака.Внизу орел парил устало,И узкая, как нож, река,С камней, срываясь, клокотала.Тогда, оборотясь к солдатам,Он крикнул: «Русские снега
От нас далеко. Что ж, ребята,Возьмем хоть эти у врага».Старик шутил, но всякий знал:Коль шутит он, так жди, что скоро
Махнет рукой, подаст сигнал
Напропалую через горы.Фельдмаршал наш — орел-старик,Один грешок за ним — горячка:Хоть на локтях, хоть на карачках
Ползти заставит напрямик.Он на биваке дров достанет,86
Из-под земли харчей найдет,Зато беда — кто в бой отстанет,В атаку мешкотно пойдет.Под ядрами, не дуя в ус,На роту роту полк уложит
И полк на полк, пока доложат,Что тыл нам показал француз.При Нови жаркий приступ был.Мы трижды их атаковали.Они нас трижды выбивали.Завидев полк, идущий в тыл,Старик примчал в одной рубахе;
Слетев с казацкого седла,Перед полком, молчавшим в страхе,
Катался по земле со зла... .Что ж, мы пошли в четвертый раз
И взяли Нови!.. Шли солдаты,
Сержант припоминал Кавказ,Где он с полком бывал когда-то.
Кусая ус, седой капрал
Глядел на выси Сен-Готарда
И новобранцам бойко врал,Что заготовлена петарда, —Вот как забьют да запалят.. 4
Скользя, взбираясь вверх по тропке,
Суворов объезжал отряд;На вьючной лошади, в коробке,Везли и жезл и ордена, —Они нужней ему в столице.С одним Георгием в петлице,В мундире грубого сукна,Он проскакал вперед по мосту.
Дощечки тонкие тряслись.Свистали пули. Аванпосты
Уже с французами сошлись
И первый натиск задержали.Так начинался Сен-Готард,По черным скалам стлался дым,
Уж третий час, как батальоны
Вслед за фельдмаршалом своим
Карабкались по горным склонам.
Скользили ноги лошадей,Вьюки и люди вниз летели.
Француз на выбор бил. Потери —
Давно за тысячу людей.Темнело... А Багратион
Еще не обошел французов.87
Он, бросив лошадей и грузы,Взял гренадерский батальон
И сам повел его по кручам
Глубоко в тыл. Весь день с утра
Они ползли все ближе к тучам;Со скал сдували их ветра,С откосов обрывался камень,Обвал дорогу преграждал...Вгрызаясь в трещины штыками,Они ползли. Суворов ждал.А время шло, тумана клочья
Спускались на горы. Беда!
Фельдмаршал приказал хоть ночью
Быть в Сен-Готарде. Но когда
Последний заходящий луч
Уже сверкнул за облаками,Все увидали: выше туч,Край солнца зацепив штыками,Там, где ни тропок, ни следов,От ветра, как орлы, крылаты,Стоят на гребне синих льдов
Багратионовы солдаты.Последний горный перевал...На Рингенкопфе пела выога,Холодный ветер завывал,Гуськом, хватаясь друг за друга,
Ползли солдаты. Ни кирки,Ни альпенштока. Ветер в спину.
Перевернувши карабины,Шли, опираясь на штыки.Подряд, как волны в океане,У ног катились облака.Протянешь руку — и рука
Сейчас же пропадет в тумане.По сторонам тропы лежали
Обледенелые тела.Эй, чур, не плакать! Как ни жаль их,
Но где добудешь им тепла,Где шуба, чтобы их согреть,Где заступ — вырыть им могилу,Где хоть фонарь, чтоб через силу
В глаза умершим посмотреть?!
Сегодня, заклепавши туго,Швырнули пушки под откос.Вся орудийная прислуга
Глядела вниз, давясь от слез.А пушки падали, стуча,
Подпрыгивая на откосах,Теряя в воздухе колеса
И медным голосом крича.Суворов едет рядом с нами,Он еле жив; два казака,Вплотную съехавшись конями,
Подмышки держат старика.Пускай тиранит лихорадка,Горит в груди, во рту горчит —
Суворов по своей повадке
Все ерничает да ворчит.
Артиллеристам помогая
Забыть про гибель батарей,
Австрийцев матерно ругает
Под громкий хохот егерей.И, вдруг заметив, что отряд
Опять в дороге унывает,Он для босых своих солдат
Тверскую песню запевает:«Ах, что же с девушкой случилось?
Ах, что же с красной за беда?Она все лапотки ■стоптала,*	Не может выйти никуда».Ни разу ни одни войска
Еше не шли по этим тропам.На них взирает вся Европа,Во всех углах материка
Гадают, спорят и судачат:Пройдут они, иль не пройдут,Что ждет их — гибель или сдача? ..
Пусть их гадают! Только тут,Среди лишений и страданий,Среди камней и снежных груд,
Солдаты знали без гаданий,Что русские везде пройдут!1938-1939 гг. *☆МЫСЛИ А. В. СУВОРОВА
Горжусь, что я русский!*Моя тактика: отважность, храбрость, проницательность,
прозорливость, порядок, мера, правило, глазомер, быстрота,
цингск, человечность, мир, забвение.99
Неприятелю время давать не должно, пользоваться сколько
можно его наималейшей ошибкой и брать его всегда смело
со слабейшей стороны.*Повелевай счастием, ибо одна минута решает победу.*Научись повиноваться, прежде чем будешь повелевать
другими.*Приучайся к неутомимой деятельности.*Деятельность есть важнейшее из всех достоинств воинских.*Будь терпеливым в трудах военных; не поддавайся унынию
от неудач.Никогда самолюбие, чаше всего порождаемое мгновенным
порывом, не управляло моими действиями, и я забывал себя,
когда дело шло о пользе отечества.*Доброе имя должно быть у каждого честного человека;
лично я видел это доброе имя в славе своего отечества: мои
успехи имели исключительной целыо его благоденствие.*Храни в памяти имена великих людей и в своих походах и
действиях с благоразумием следуй их примеру.*Искренность отношений, правда в общении — вот дружба.*Никакой баталии в кабинете выиграть не можно, и теория
без практики мертва.«От храброго российского гренадера... никакое войско
в свете устоять не может.*Дисциплина — мать победы.*Загребающий жар чужими руками после их пережжет,*Солдат и в мирное время на войне.9Q
Победа — враг войны.*Достоинства военные суть: для солдата — бодрость, для
офицера — храбрость, для генерала — мужество, руковод¬
ствуемые началами порядка и дисциплины, управляемые бди¬
тельностью и предусмотрительностью.*Стояньем крепости не возьмешь.*Опасности лучше итти навстречу, чем ожидать на месте.*Шаг назад — смерть! Вперед два, три и десять шагов —
позволяю.*Хотя храбрость, бодрость и мужество всюду и при всех
случаях потребны, только тщетны они, ежели не будут истекать
от искусства, которое возрастает от испытаний, при внушениях
» затверждениях каждому должности его.*Каждый воин должен понимать свой маневр.*Надо бить уменьем, а не числом.*Ноша службы легка, когда дружно подымают ее многие.*Оттеснен враг — неудача, отрезан, окружен, рассеян —»
удача.*%Бегущего неприятеля истребляет одно преследование.*Недорубленный лес опять вырастает.*Сам погибай, а товарища выручай.*Истинная слава не может быть отыскана: она проистекает
из самопожертвования на пользу блага общего.
А. С. ПУШКИНО М. И. КУТУЗОВЕСлава Кутузова неразрывно соединена со славою России,
с памятью о величайшем событии новейшей истории. Его
титло: спаситель России; его памятник: скала святой Елены!
Имя его не только священно для нас, но не должны ли мы
еще радоваться, мы, Русские, что оно звучит Русским звуком?(«Объяснение», 1836 г.)☆ЛЕВ ТОЛСТОЙВОИНА И МИР
(Отрывки из романа)В замечательном романе «Война и мир» вели¬
кого русского писателя Льва Николаевича Тол¬
стого главными героями являются великий рус¬
ский народ, самоотверженно отразивший наполео¬
новское нашествие на Россию в 1812 г., и
гениальный русский полководец конца XVIII и
начала XIX веков Михаил Илларионович Кутузов,
который «загубил Наполеона и его армию при
помощи хорошо подготовленного контрнаступле¬
ния» (Сталин). Возглавляя русскую армию во
время справедливой Отечественной войны 1812 г.,Кутузов поднял русское военное искусство на
огромную высоту.Напечатанные в книге отрывки из романа
посвящены описанию эпизодов похода русской
армии в Австрию в 18-05 г. против Наполеона
(«Смотр Кутузовым полка» и «Действия забытой
батареи капитана Тушина»),^ также эпизодов из
Отечественной войны 1812 г. («Денисов», «Уве¬
ренность в победе», «Лазутчик Тихон Щербатый»
и «Кутузов под Красным»).СМОТР КУТУЗОВЫМ ПОЛКА—	Едет! — закричал в это время махальный.Полковой командир, покраснев, подбежал к лошади, дро¬
жащими руками взялся за стремя, перекинул тело, оправился,
вынул шпагу и с счастливым, решительным лицом, набок рас¬
крыв рот, приготовился крикнуть. Полк встрепенулся, как
оправляющаяся птица, и замер.	>—	Смир-р-р-на! — закричал полковой командир потрясаю¬
щим душу голосом, радостным для себя, строгим в отноше¬
нии к полку и приветливым в отношении к подъезжающему
начальнику.99
По широкой, обсаженной деревьями, большой, бесшоссей-
ной дороге, слегка погромыхивая рессорами, шибкою рысью
ехала высокая голубая венская коляска цугом. За коляской
скакали сзита и конвой кроатов. Подле Кутузова сидел
австрийский генерал в странном, среди черных русских, белом
мундире. Коляска остановилась у полка. Кутузов и австрий¬
ский генерал о чем-то тихо говорили, и Кутузов слегка улыб-
нулся, в то время как, тяжело ступая, он опускал ногу с под¬
ножки, точно как будто и не было этих 2000 людей, которые не
дыша смотрели на него и на полкового командира.Раздался крик команды, опять полк звеня дрогнул, сделав
на караул. В мертвой тишине послышался слабый голос главно¬
командующего. Полк рявкнул: «Здравья желаем, ваше го-го-го-
ство!» И опять всё замерло. Сначала Кутузов стоял на одном
месте, пока полк двигался; потом Кутузов рядом с белым гене¬
ралом, пешком, сопутствуемый свитою, стал ходить по рядам.По тому, как полковой командир салютовал главно¬
командующему, впиваясь в него глазами, вытягиваясь и под¬
бираясь, как наклоненный вперед ходил за генералами по
рядам, едва удерживая подрагивающее движение, как подска¬
кивал при каждом слове и движении главнокомандующего, —
видно было, что он исполнял.свои обязанности подчиненного
еще с большим наслаждением, чем обязанности начальника.
Полк, благодаря строгости и старательности полкового коман¬
дира, был в прекрасном состоянии сравнительно с другими,
приходившими в то же время к Браунау. Отсталых и больных
было только 217 человек. И всё было исправно, кроме обуви.Кутузов прошел по рядам, изредка останавливаясь и говоря
по нескольку ласковых слов офицерам, которых он знал по
турецкой войне, а иногда и солдатам. Поглядывая на обувь,
он несколько раз грустно покачивал головой и указывал на нее
австрийскому генералу с таким выражением, что как бы не
упрекал в этом никого, но не мог не видеть, как это плохо.
Полковой командир каждый раз при этом забегал вперед, боясь
упустить слово главнокомандующего касательно полка...Кутузов шел медленно и вяло мимо тысяч глаз, которые
выкатывались из своих орбит, следя за начальником. Поров-
нявшись с 3-й ротой, он вдруг остановился. Свита, не предвидя
этой остановки, невольно надвинулась на него.—	А, Тимохин! — сказал главнокомандующий, узнавая ка¬
питана. ..Казалось, нельзя было вытягиваться больше того, как вы¬
тягивался Тимохин, в то время как полковой командир делал
ему замечание. Но в' эту минуту обращения к нему главно¬
командующего капитан вытянулся так, что, казалось, посмотри
ни него главнокомандующий еще несколько времени, капитан
i№ выдержал бы; и потому Кутузов, видимо, поняв его положе¬
ние и желай, напротив, всякого добра капитану, поспешно93
отвернулся. По пухлому, изуродованному раной лицу Куту¬
зова пробежала чуть заметная улыбка.—	Еще измайловский товарищ, — сказал он. — Храбрый
офицер! Ты доволен им? —спросил Кутузов у полкового
командира...—	Очень доволен, ваше высокопревосходительство.			.. .Полк разобрался ротами и направился к назначенным
квартирам невдалеке от Браунау, где надеялся обуться, одеться
и отдохнуть после трудных переходов...■		 . « 		Счастливое расположение духа начальства после смотра
перешло и к солдатам. Рота шла весело. Со всех сторон пере¬
говаривались солдатские голоса.—	Как же сказывали, Кутузов кривой, об одном глазу?—	А то нет! Вовсе кривой.—	Не... брат, глазастее тебя. Сапоги и подвертки — всё
оглядел...—	Как он, братец ты мой, глянет на ноги мне... ну!
думаю...—	А другой-то австрияк, с ним был, словно мелом вымазан.
Как мука, белый. Я чай, как амуницию чистят!—	Что, Федешоу!.. сказывал он, что ли, когда стражения
начнутся? Ты ближе стоял? Говорили всё, в Брунове сам Буна*
парте стоит.—	Бунапарте стоит' ишь врет, дура! Чего не знает! Теперь
пруссак бунтует. Австрияк его, значит, усмиряет. Как он за¬
мирится, тогда и с Бунапартом война откроется. А то, говорит,
в Брунове Бунапарте стоит! То-то и видно, что дурак. Ты слу¬
шай больше.—	Вишь черти квартирьеры! Пятая рота, гляди, уже в де¬
ревню заворачивает, они кашу сварят, а мы еше до места не
дойдем.—	Дай сухарика-то, чорт.—	А табаку-ю вчера дал? То-то, брат. Ну, на, бог с тобой.—	Хоть бы привал сделали, а то еще верст пять пропрсм не
емши.—	То-то любо было, как немцы нам коляски подавали.
Едешь, знай: важно!—	А здесь, братец, народ вовсе оголтелый пошел. Там
всё как будто поляк был, всё русской короны; а нынче, брат,
сплошной немец пошел.—	Песенники вперед! — послышался крик .капитана.И перед роту с разных рядов выбежало человек двадцать.
Барабанщик-запевало обернулся липом к песенникам и, махнув
рукой, затянул протяжную солдатскую песню, начинавшуюся:
«Не заря ли, солнышко запималося...» а кончавшуюся ело*94
вами: «То-то, братцы, будет слава нам с Каменскиим отпом.. .»•.
Песня эта была сложена в Турции и пелась теперь в Австрии,
только с тем изменением, что на место «Каменскиим отцом»
вставляли слова: «Кутузовым отцом».Оторвав по-солдатски эти последние слова и махнув руками,
как будто он бросал что-то на землю, барабанщик, сухой и кра¬
сивый солдат лет сорока, строго оглянул солдат-песенников и
зажмурился. Потом, убедившись, что все глаза устремлены на
него, он как будто осторожно приподнял обеими руками ка¬
кую-то невидимую, драгоценную вешь над головой, подержал
ее так несколько секунд и вдруг отчаянно бросил ее:Ах, вы сени мои, сени!«Сени новые мои...», — подхватили двадцать голосов, и
ложечник, несмотря на тяжесть амуниции, резво выскочил впе¬
ред и пошел задом перед ротой, пошевеливая плечами и угро¬
жая кому-то ложками. Солдаты, в такт песни размахивая
руками, шли просторным шагом, невольно попадая в ногу.
Сзади роты послышались звуки колес, похрускиванье рессор и
топот лошадей. Кутузов со свитой возвращался в город. Главно¬
командующий дал знак, чтобы люди продолжали итти вольно,
и на его лице и на всех лицах его свиты выразилось удоволь¬
ствие при звуках песни, при виде пляшущего солдата и весело
и бойко идущих солдат роты.ДЕЙСТВИЯ ЗАБЫТОЙ БАТАРЕИ КАПИТАНА ТУШИНАПро батарею Тушина было забыто, и только в самом конце
дела, продолжая слышать канонаду в центре, князь Багратион
послал туда дежурного штаб-офицера и потом князя Андрея,
чтобы велеть батарее отступать как можно скорее. Прикрытие,
стоявшее подле пушек Тушина, ушло, по чьему-то приказанию,
в середине дела; но батарея продолжала стрелять и не была
взята французами только потому, что неприятель не мог пред¬
полагать дерзости стрельбы четырех никем не защищенных
пушек. Напротив, по энергичному действию этой батареи он
предполагал, что здесь, в центре, сосредоточены главные силы
русских, и два раза пытался атаковать этот пункт и оба раза
был прогоняем картечными выстрелами одиноко стоявших на
этом возвышении четырех пушек.Скоро после отъезда князя Багратиона Тушину удалось за¬
жечь Шенграбен.—	Вишь, засумятились! Горит! Вишь, дым-то! Ловко!
Важно! Дым-то, дым-то! — заговорила прислуга, оживляясь.Все орудия без приказания били в направлении пожара.
Как будто подгоняя, подкрикивали солдаты к каждому
выстрелу: «Ловко! Вот так-тйк! Ишь, ты... Важно!» Пожар,
разносимый ветром, быстро распространялся. Французские
колонны, выступившие за деревню, ушли назад, но, как бы.95
в наказание за эту неудачу, неприятель выставил правее де¬
ревни десять орудий и стал бить из них по Тушину.Из-за детской радости, возбужденной пожаром, и азарта
удачной стрельбы по французам наши артиллеристы заметили
эту батарею только тогда, когда два ядра и вслед за ними еще
четыре ударили между орудиями и одно повалило двух лоша¬
дей, а другое оторвало ногу ящичному вожатому. Оживление,
раз установившееся, однако, не ослабело, а только переменило
настроение. Лошади были заменены другими из запасного ла¬
фета, раненые убраны, и четыре орудия повернуты против
десятипушечной батареи. Офицер, товарищ Тушина, был убит
в начале дела, и в продолжение часалз сорока человек при¬
слуги выбыли семнадцать, но артиллеристы всё так же были
веселы и оживлены. Два раза они замечали, что внизу, близко
от них, показывались французы, и тогда они били по ним кар¬
течью.Маленький человек, с слабыми, неловкими движениями,
требовал себе беспрестанно у денщика еще трубочку за это,
как он говорил, и, рассыпая из нее огонь, выбегал вперед и
из-под маленькой ручки смотрел на французов.—	Круши, ребята! — приговаривал он и сам подхватывал
орудия за колеса и вывинчивал винты.В дыму, оглушаемый беспрерывными выстрелами, заста¬
влявшими его каждый раз вздрагивать, Тушин, не выпуская
своей носогрелки, бегал от одного орудия к другому, то при¬
целиваясь, то считая заряды, то распоряжаясь переменой и
перепряжкой убитых и раненых лошадей, и покрикивал своим
слабым, тоненьким, нерешительным голоском. Лицо его всё
более и более оживлялось. Только когда убивали или ранили
людей, он морщился и, отворачиваясь от убитого, сердито кри¬
чал на людей, как всегда, мешкавших поднять раненого или
тело. Солдаты, большею частью красивые молодцы (как и
всегда в батарейной роте, на две голо1Щ выше своего офицера
и вдвое шире его), все, как дети в затруднительном положении,
смотрели на своего командира, и то выражение, которое было
на его лице, неизменно отражалось на их лицах.Вследствие этого страшного гула, шума, потребности вни¬
мания и деятельности Тушин не испытывал ни малейшего
неприятного чувства страха, и мысль, что его могут убить или
больно ранить, не приходила ему в голову. Напрогив, ему ста¬
новилось всё веселее и веселее. Ему казалось, что уже очень
давно, едва ли не вчера, была та минута, когда он увидел
неприятеля и сделал первый выстрел, и что клочок поля, на
котором он стоял, был ему давно знакомым, родственным
местом. Несмотря на то, что он всё помниЙ, всё соображал,
всё делал, чтй мог делать самый лучший офицер в его поло¬
жении, он находился в состоянии, похожем на лихорадочный
бред или на состояние пьяного человека,
Из-за оглушающих со всех сторон звуков своих орудий, '
из-за свиста и ударов снарядов неприятелей, из-за вида вспо¬
тевшей, раскрасневшейся, торопящейся около орудий прислуги,
из-за вида крови людей и лошадей, из-за вида дымков неприя¬
теля на той стороне (после которых всякий раз прилетало ядро
и било в землю, в человека, в орудие или в лошадь), — из-за
вида этих предметов у него в голове установился свой фанта¬
стический мир, который составлял его наслаждение в эту ми¬
нуту. Неприятельские пушки в его воображении были не пушки,
а трубки, из которых редкими клубами выпускал дым невиди¬
мый курильщик.—	Вишь, пыхнул опять, — проговорил Тушин шопотом про
себя, в то время как с горы выскакивал клуб дыма и влево
полосой относился ветром, — теперь мячик жди — отсылать
назад.—	Чтб прикажете, ваше благородие? — спросил фейервер¬
кер, близк^ стоявший около него и слышавший, что он бормо¬
тал что-то.—	Ничего, гранату... — отвечал он.«Ну-ка, наша Матвевна», говорил он про себя. Матвевной
представлялась в его воображении большая крайняя, старин¬
ного литья пушка. Муравьями представлялись ему французы
около своих орудий. Красавец и пьяница первый нумер второго
орудия в его мире был дядя\ Тушин чаще других смотрел на
пего и радовался на каждое его движение. Звук, то замирав¬
шей, то опять усиливавшейся ружейной перестрелки под горою
представлялся ему чьим-то дыханьем. Он прислушивался к за¬
тиханью и разгоранью этих звуков.«Ишь, задышала опять, задышала», говорил он про себя.Сам он представлялся себе огромного роста, мощным муж¬
чиной, который обеими руками швыряет французам ядра.—	Ну, Матвевна, матушка, ие выдавай! — говорил он,
отходя от орудия, как над его головой раздался чуждый,
незнакомый голос:—	Капитан Тушин! Капитан!Тушин испуганно оглянулся. Это был тот штаб-офицер,
который выгнал его из Грунта. Он запыхавшимся голосом кри¬
чал ему:—	Чтб вй, с ума сошли? Вам два раза приказано отсту¬
пать, а вы...«Ну, за чтб они меня?..»— думал про себя Тушин, со
страхом глядя и а начальника.—	Я... ничего... — проговорил он, приставляя два пальца
к козырьку. — Я...Но полковник не договорил всего, чтб хотел. Близко про¬
летевшее ядро заставило его, нырнув, согнуться на лошади.
Он замолк и только что хотел сказать еще что-то, как еще
ядро остановило его. Он поворотил лошадь и поскакал прочь.7 За нашу Советскую Родину,97
“Отступать! Все отступать. — прокричал он издалека.Солдаш засмеялись, Через минуту приехал адъютант
с тем же приказанием.Это был князь Андрей. Первое, что ои увидел, выезжая
на то пространство, которое занимали пушки Тушина, была
отпряженная лошадь с перебитою ногой, которая ржала
около запряженных лошадей. Из поги ее, как из ключа,
лилась кровь. Между передками лежало несколько убитых.
Одно ядро за другим пролетало над ним, в то время как он
подъезжал, и он почувствовал, как нервическая дрожь про¬
бежала по его спине. Но одна мысль о том, что он боится,
снова подняла его. «Я не могу бояться», подумал он и мед¬
ленно слез с лошади между орудиями. Он передал приказа¬
ние и не уехал с батареи. Он решил, что при себе снимет
орудия с позиции и отведет их. Вместе с Тушиным, шагая
через тела и под страшным огнем французов, он занялся
уборкой орудий.—	А то приезжало сейчас начальство, так скорее
драло, — сказал фейерверкер князю Андрею, — не так, как
ваше благородие.Князь Андрей ничего #не говорил с Тушиным. Они оба
были так заняты, что, казалось, и не видали друг друга.
Когда, надев уцелевшие из четырех два орудия на передки,
они двинулись под гору (одна разбитая пушка и единорог
были оставлены), князь Андрей подъехал к Тушину.—	Ну, до свидания, — сказал князь Андрей, протягивая
руку Тушину.—	До свидания, голубчик, — сказал Тушин, — милая
душа! прощайте, голубчик, — сказал Тушин со слезами, кото¬
рые неизвестно почему вдруг выаугшлн ему на глаза.ДЕНИСОВ	*Приняв командоваиье над армиями, Кутузов вспомнил
о князе Андрее и послал ему приказание прибыть в главную
квартиру.Князь Андрей приехал в Царево-Займище в тот самый
день и в то самое время дня, когда Кутузов делал первый
смотр войскам. Князь Андрей остановился в деревне у дома
священника, у которого стоял экипаж главнокомандующего,
и сел на лавочке у ворот, ожидая светлейшего, как все назы¬
вали теперь Кутузова. На поле за деревней слышны были то
звуки полковой музыки, то рев огромного количества голосов,
кричавших «ура!» новому главнокомандующему. Тут же
у ворот, шагах в 10-ти от князя Андрея, пользуясь отсут¬
ствием князя и прекрасною погодой, стояли два денщика,
курьер и дворецкий. Черноватый, обросший усами и бакен¬
бардами, маленький гусарский подполковник подъехал к воро¬03
там н, взглянув на князя Андрея, спросил: здесь ли стоит
светлейший и скоро ли он будет?Князь Андрей сказал, что он не принадлежит к штабу
светлейшего и тоже приезжий. Гусарский подполковник обра¬
тился к нарядному денщику,, и денщик главнокомандующего
сказал ему с тою особенною презрительностью, с которою
говорят денщики главнокомандующих с офицерами:—	Чтб светлейший? Должно быть сейчас будет. Вам чтб?Гусарский подполковник усмехнулся в усы на тон денщика,слез с лошади, отдал ее вестовому и подошел к Болконскому,
слегка поклонившись ему. Болконский посторонился на лавке.
Гусарский подполковник сел подле него.—	Тоже дожидаетесь главнокомандующего? — заговорил
птарский подполковник. — Говорят, всем доступен, слава
Богу. А то с колбасниками беда! Не даром Ермолов в немцы
просился. Теперь авось и русским говорить можно будет.
А то чорт знает чтб делали. Всё отступали, всё отступали.
Вы делали поход? — спросил он.—	Имел удовольствие, — отвечал князь Андрей, — не
только участвовать в отступлении, но и потерять в этом от-
ауплении всё, чтб имел дорогого, не говоря об именьях и род¬
ном доме... отца, который умер с горя. Я смоленский.—	А? .. Вы князь Болконский? Очень рад познакомиться:
подполковник Денисов, более известный под именем Васьки,—
сказал Денисов, пожимая руку князя Андрея и с особенно
добрым вниманием вглядываясь в лицо Болконского.—Да,
я слышал, — сказал он с сочувствием и, помолчав немного,
продолжал: — Вот и скифская война. Это всё хорошо, только
не для тех, кто своими боками отдувается. А вы князь Андрей
Болконский? — Он покачал головой. — Очень рад, князь, очень
рад познакомиться, — прибавил он опять с грустною улыбкой,
пожимая ему руку.Князь Андрей знал Денисова по рассказам Наташи о ее
первом женихе. Это воспоминанье и сладко и больно пере¬
несло его теперь к тем болезненным ощущениям,, о которых он
последнее время давно уже не думал, но которые всё-таки
были в его душе. В последасе время столько других и таких
серьезных впечатлений, как оставление Смоленска, его приезд
и Лысые Горы, недавнее известие о смерти отца, — столько
ощущений было испытано им, что эти воспоминания уже'давно
пс приходили ему, и когда пришли, далеко не подействовали
па него с прежнею силой. И для Денисова тот ряд. воспоми¬
наний, которые вызвало имя Болконского, было далекое, поэти¬
ческое прошедшее, когда он, после ужина и пения Наташи,
сам не зная как, сделал предложение пятнадцатилетней
деночке. Он улыбнулся воспоминаниям того времени и своей
любви к Наташе и тотчас же перешел к тому, чтб страстно
и исключительно теперь занимало ого. Это был план кампании,7*99
который он придумал, служа во время отступлений на аван¬
постах. Он представлял этот план Барклаю-де-Толли и теперь
намерен был представить его Кутузову. План основывался
ка том, что операционная линия французов слишком рас¬
тянута и что вместо того или .вместе с тем, чтобы действо¬
вать с фронта, загораживая дорогу французам, нужно было
действовать на их сообщения. Он начал разъяснять свой план
князю Андрею.—	Они не могут удержать всей этой линии. Это невоз¬
можно, я отвечаю, что прорву их; дайте мне 500 человек,
я разорву их, это верно! Одна система — партизанская.Денисов встал и, делая жесты, излагал свой план Бол¬
конскому. В средине его изложения крики армии, более
нескладные, более распространенные и сливающиеся с музы¬
кой и песнями, послышались на месте смотра. На деревне
послышался топот и крики.—	Сам едет, — крнкнул казак, стоявший у ворот, — едет!
Болконский и Денисов подвинулись к воротам, у которых
стояла кучка солдат (почетный караул), и увидали подвигав¬
шегося по улице Кутузова, верхом на невысокой гнедой
лошадке. Огромная свита генералов ехала за ним. Барклай
ехал почти рядом, толпа офицеров бежала за ними и вокруг
ннх и кричала: «ура!»Вперед его во двор проскакали адъютанты; Кутузов,
нетерпеливо подталкивая свою лошадь, плывшую иноходью
под его тяжестью, и беспрестанно кивая головой, приклады¬
вал руку к белой кавалергардской (с красным околышем и
без козырька) фуражке, которая была на нем. Подъехав-к по¬
четному караулу молодцов-гренадеров, большею частью кава¬
леров, отдававших ему честь, он с минуту молча, внимательно
посмотрел на них начальническим упорным взглядом и обер¬
нулся к толпе генералов и офицеров, стоявших вокруг него.
Лицо его вдруг приняло тонкое выражение; он вздернул пле¬
чами с жестом недоумения.—	И с такими молодцами всё отступать и отступать! —
сказал он. — Ну, до свиданья, генерал, — прибавил он и тро¬
нул лошадь в ворота мимо князя Андрея и Денисова.—	Ура! ура! ура! — кричали сзади его. *С тех пор, как не видал его князь Андрей, Кутузов еще
потолстел, обрюзг и оплыл жиром. Но знакомые ему белый
глаз и рана, и выражение усталости в его лице и фигуре были
те же. Он был одет в мундирный сюртук (плеть на тонком
ремне висела через плечо) и, тяжело расплываясь и раскачи¬
ваясь, сидел на своей бодрой лошадке.—	Фю... фю... фю... — засвистал он чуть слышно, въез¬
жая на двор. На лице его выражалась'-радость успокоения
человека, намеревающегося отдохнуть после представитель¬
ства. Он вынул левую ногу из стремени, повалившись всем100
телом и поморщившись от усилия, с трудом занес ее на седло,
облокотился коленкой, крякнул и спустился на руки к казакам
и адъютантам, поддерживавшим его.Он оправился, оглянулся своими сощуренными глазами
и, взглянув на князя Андрея, видимо, не узнав его, зашагал
своею ныряющею походкой к крыльцу...—	Фю... фю... фю, — просвистал он и опять оглянулся на
князя Андрея. Впечатление лица князя Андрея, только после
нескольких секунд (как это часто бывает у стариков), связа¬
лось с воспоминанием о его личности.—	А здравствуй, князь, здравствуй, голубчик, пойдем... —
устало проговорил он, оглядываясь, и тяжело вошел на скри¬
пящее под его тяжестью крыльцо. Он расстегнулся и сел на
лавочку, стоявшую на крыльце.—	Ну чтб отец?—	Вчера получил известие о его кончине, — коротко ска¬
зал князь Андрей.Кутузов испуганно-открытыми глазами посмотрел на князя
Андрея, потом снял фуражку и перекрестился: «Царство ему
небесное! Да будет воля Божия над всеми нами!» Он тяжело,
всею грудью вздохнул и помолчал. «Я его любил и уважал и
сочувствую тебе всею душой». Он обнял князя Андрея,*	прижал его к своей жирной груди и долго не отпускал от себя.
Когда он отпустил его, князь Андрей увидал, что расплыв¬
шиеся губы Кутузова дрожали, и на глазах были слезы, Он
вздохнул и взялся обеими руками за лавку, чтобы встать.—	Пойдем, пойдем ко мне, поговорим, — сказал он; но
в это время Денисов, так же мало робевший перед началь¬
ством, как и перед неприятелем, несмотря на то, что адъю¬
танты у крыльца сердитым шопотом останавливали его, смело,
стуча шпорами по ступенькам, вошел на крыльцо. Кутузов,
оставив руки упертыми на лавку, недовольно смотрел на
Денисова. Денисов, назвав себя, объявил, что имеет сообщить
его светлости дело большой важности для блага отечества.
Кутузов усталым взглядом стал смотреть на Денисова и досад¬
ливым жестом, приняв руки и сложив пх на животе, повторил:
«Для блага отечества? Ну чтб такое? Говори». Денисов
покраснел, как девушка (так странно было видеть краску на
этом усатом, старом и пьяном лице) и смело начал излагать
свой план разрезания операционной линии неприятеля между
Смоленском и Вязьмой. Денисов жил в этих краях и знал
хорошо местность. План его казался, несомненно, хорошим,
п особенности по той силе убеждения, которая была в его сло¬
нах. Кутузов смотрел себе на ноги и изредка оглядывался на
двор соседней избы, как .будто он ждал чего-то неприятного
о пула. Из избы, на которую он смотрел, действительно
по время речи Денисова показался генерал с портфелем под¬
мышкой.101
—	Чтб? — в середине изложения Денисова проговорил
Кутузов, — уже готовы?—	Готов, ваша светлость, — сказал генерал. Кутузов
покачал головой, как бы говоря: «как это всё успеть одному
человеку», и продолжал слушать Денисова.—	Даю честное благородное слово русского офицера, —
говорил Денисов, — что я разорву сообщения Наполеона.—	Тебе Кирилл Андреевич Денисов, обер-иигендант, как
приходится? — перебил его Кутузов.—	Дядя родной, ваша светлость.—	О! приятели были, — весело сказал Кутузов. — Хорошо,
хорошо, голубчик, оставайся тут при штабе, завтра пого¬
ворим. — Кивнув головой Денисову, он отвернулся и про¬
тянул руку к бумагам, которые принес ему Коновницын...УВЕРЕННОСТЬ В ПОБЕДЕОбшее выражение лица Кутузова было сосредоточенное,
спокойное внимание и напряжение, едва превозмогавшее
усталость слабого и старого тела.В 11 часов утра ему привезли известие о том, что занятые
французами флеши были опять отбиты, но что князь Багратион
ранен. Кутузов ахнул и покачал головой.—	Поезжай к князю Петру Ивановичу и подробно узнай,
чтб и как, — сказал он одному из адъютантов, и вслед за тем
обратился к принцу Виртембергскому, стоявшему позади его.—	Не угодно ли будет вашему высочеству принять
командование 2-ю армией.Вскоре после отъезда принца, так скоро, что он еще не мог
доехать до Семеновского, адъютант принца вернулся от него
и доложил светлейшему, что принц просит войск.'Кутузов поморщился и послал Дохтурову приказание при¬
нять командование 2-ю армией, а принца, без которого, как
он сказал, он не может обойтись в эти важные минуты, просил
вернуться к себе. Когда привезено было известие о взятии
в плен Мюрата и штабные поздравляли Кутузова, он
улыбнулся.—	Подождите, господа, — сказал он. — Сраженье вы¬
играно, и в пленении Мюрата нет ничего необыкновенного.
Но лучше подождать радоваться. — Однако он послал адъю¬
танта проехать по войскам с этим известием.Когда с левого фланга прискакал Щербинин с донесением
о занятии французами флешей и Семеновского, Кутузов, по
звукам поля сражения и по лицу Щербинина угадав, что изве¬
стия были не хорошие, встал, как бы разминая ноги, и, взяв
под руку Щербинина, отвел его в сторону.—	Съезди, голубчик, — сказал он Ермолову, — посмотри,
нельзя ли что сделать,102
Кутузов был в Горках, в центре позиции русского войска.
Направленная Наполеоном атака на наш левый фланг была
несколько раз отбиваема. В центре французы не подвинулись
далее Бородина. С левого фланга кавалерия Уварова заста¬
вила бежать французов.В третьем часу атаки французов прекратились. На всех
лицах, приезжавших с поля сражения, и на тех, которые
стояли вокруг него, Кутузов читал выражение напряженности,
дошедшей до высшей степени. Кутузов был доволен успехом
дня сверх ожидания. Но физические силы оставляли старика.
Несколько раз голова его низко опускалась, как бы падая, и
он задремывал. Ему подали обедать.Флигель-адъютант Вольцоген, тот самый, который, про¬
езжая мимо князя Андрея, говорил, чю войну надо im Raum
verlegen', и которого так ненавидел Багратион, во время
обеда подъехал к Кутузову. Вольцоген приехал от Барклая
с донесением о ходе дел на левом фланге. Благоразумный
Барклай-де-Толли, видя толпы отбегающих раненых и рас¬
строенные зады армии, взвесив все обстоятельства дела,
решил, что сражение проиграно, и с этим известием прислал
к главнокомандующему своего любимца.Кутузов с трудом жевал жареную курицу и сузившимися,
повеселевшими глазами взглянул на Вольцогена.Вольцоген, небрежно разминая ноги, с полупрезрительною
улыбкой на губах, подошел к Кутузову, слегка дотронувшись
до козырька рукою.Вольцоген обращался с светлейшим с некоторою афекти-
рованною небрежностью, имеющею целью показать, чю он
как высоко образованный военный предоставляет русским
делать кумира из этого старого, бесполезного человека, а сам
знае.т с кем он имеет дело. «Der alte Herr (как называли
Кутузова в своем кругу немцы), macht sich ganz bequem»2,
подумал Вольцоген, и, строго взглянув на тарелки, стоявшие
перед Кутузовым, начал докладывать старому господину
положение дел на левом фланге так, как приказал ему
Барклай и как он сам его видел и понял.—	Все пункты нашей позиции в руках неприятеля и отбить
нечем, потому что войск нет; они бегут, и нет возможности
остановить их, — докладывал он.Кутузов, остановившись жевать, удивленно, как будто
не понимая того, что ему говорили, уставился на Вольцогена.
Вольцоген, заметив волнение des altcn Herrn3, с улыбкой
сказал:1	Перенести в пространство.? Старый господни покойно устроился,з Старого господина.103
—	Я не считал себя вправе скрыть от вашей светлости
того, что я вилел... Войска в полном расстройстве...—	Вы видели? Вы видели? .. — нахмурившись, закричал
Кутузов, быстро вставая и наступая на Вольцогена. — Как
вы... как вы смеете!.. — делая угрожающие жесты трясу¬
щимися руками и захлебываясь, закричал он. — Как смеете вы,
милостивый государь, говорить это мне. Вы ничего не знаете.
Передайте от меня генералу Барклаю, но его сведения неспра¬
ведливы и что настоящий ход сражения известен мне, главно¬
командующему, лучше, чем ему.Вольцоген хотел возразить что-то, но Кутузов перебилего.—	Неприятель отбит на левом и поражен на правом
фланге. Ежели вы плохо видели, милостивый государь, то
не позволяйте себс говорить того, чего вы не знаете. Извольте
ехать к генералу Барклаю и передать ему назавтра мое непре¬
менное намерение атаковать неприятеля, — строго сказал
Кутузов. Все молчали, и слышно было одно тяжелое дыхание
запыхавшегося старого генерала. — Отбиты везде, за что я
благодарю бога и наше храброе войско. Неприятель побежден
н завтра погоним его из священной земли русской, — сказал
Кутузов, крестясь; и вдруг всхлипнул от наступивших слез.
Вольцоген, пожав плечами и скривив губы, молча отошел
к стороне, удивляясь fiber diese Eingenommenheit des alten
Herrn *.—	Да вот он мой герой, — сказал Кутузов к полному,
красивому, черноволосому генералу, который в это время
входил на курган. Это был Раевский, проведший весь день
на главном пункте Бородинского поля.Раевский доносил, что войска твердо стоят на своих местах
и что французы не смеют атаковать более.Выслушав его, Кутузов по-французски сказал:—	Vous ne pensez done pas com me les autres que
nous'sommes obliges dc nous retirer?—	Au contraire, votre altesse, dans les affaires indecises
e’est tojours le plus opini&tre qui reste victorieux, — отвечал
Раевский, — et mon opinion...2—	Кайсаров! — кликнул Кутузов своего адротанта. — Са¬
дись, пиши приказ на завтрашний день. А ты, — обратился он
к другому, — поезжай по линии и объяви, что завтра мы ата¬
куем.Пока шел разговор с Раевским и диктовался приказ, Воль¬
цоген вернулся от Барклая и доложил, что генерал Барклай-де-1	На это самодурство старого господина.*	Вы, стало быть, не думаете, как другие, что мы должны от¬
ступить?— Напротив, ваша светлость, а нерешительных делах остается побе¬
дителем тот, кто упрямее, и мое мнение...104
Толли желал бы иметь письменное подтверждение того при¬
каза, который отдавал фельдмаршал.Кутузов, не глядя на Вольцогена, приказал написать этот
п)шказ, который, весьма основательно, для избежания личной
ответственности, желал иметь бывший главнокомандующий.И по неопределимой, таинственной связи, поддерживающей
во всей армии одно и то же настроение, называемое духом
армии и составляющее главный нерв войны, слова Кутузова,
его приказ к сражению на завтрашний день, передались одно¬
временно во все концы войска.Далеко не самые слора, не самый приказ передавались в по¬
следней цепи этой связи. Даже ничего не было похожего в тех
рассказах, которые передавали друг другу иа разных концах
армии, на то, что сказал Кутузов; но смысл его слов сообщился
повсюду, потому что то, что сказал Кутузов, вытекало не из
•хитрых соображений, а из чувства, которое лежало в душе
главнокомандующего, так же, как и в душе каждого русского
человека.И узнав то, что назавтра мы атакуем неприятеля, из выс¬
ших сфер армии услыхав подтверждение того, чему они хотели
верить, измученные, колеблющиеся люди утешались и ободря¬
лись.k	ЛАЗУТЧИК ТИХОН ЩЕРБАТЫЙДождик прошел, только падал туман и капли воды с веток
деревьев. Денисов, эсаул и Петя молча ехали за мужиком
в колпаке, который, легко и беззвучно ступая по кореньям и
мокрым листьям своими вывернутыми ногами в лаптях, вел их
к опушке леса.Выйдя на изволок, мужик приостановился, огляделся и на¬
правился к редевшей стене деревьев. У большого дуба, еще не
скинувшего листа, он остановился и таинственно поманил
к себе рукою.Денисов и Петя подъехали к нему. С того места, на кото¬
ром остановился мужик, были видны французы. Сейчас за ле¬
сом шло вниз полубугром яровое поле. Вправо, через крутой
овраг виднелась небольшая деревушка и барский домик с раз¬
валенными крышами. В этой деревушке и в барском доме, и по
всему бугру, в саду, у колодцев и пруда, и по всей дороге
в гору от моста к деревне, не более как в 200-х саженях рас¬
стояния виднелись в колеблющемся тумане толпы народа.
Слышны были явственно их не-русские крики на выдиравшихся
в гору лошадей в повозках и призывы друг другу.—	Пленного дайте сюда, — негромко сказал Денисов, не
спуская глаз с французов.Казак слез с лошади, снял мальчика и вместе с ним подо¬
шел к Денисову. Денисов, указывая на французов, спрашивал,
какие и какие это были войска. Мальчик, засунув свои озябшие105
руки в карманы и подняв брови, испуганно смотрел на Дени¬
сова и, несмотря на видимое желание сказать все, что он знал,
путался в своих ответах и только подтверждал то, что спраши¬
вал Денисов. Денисов, нахмурившись, отвернулся от него и
обратился к эсаулу, сообщая ему свои соображения.Петя, быстрыми движениями поворачивая голову, огляды¬
вался то на барабанщика, то на Денисова, то на эсаула, то на
французов в дерезне и на дороге, стараясь не пропустить чего-
нибудь важного.—	Придет, ие придет Долохов, надо брать!.. А? — сказал
Денисов, весело блеснув глазами.—	Место удобное, — сказал эсаул.—	Пехоту низом пошлем — болотами, — продолжал Дени¬
сов:— они подлезут к саду; вы заедете с казаками опуда,—
Денисов указал на лес за деревней; — а я отсюда, с своими
гусарами. И по выстрелу...—	Лощиной нельзя будет, — трясина, — сказал эсаул. —
Коней увязишь, надо объезжать полевее.В то время как они вполголоса говорили таким образом,
внизу, в лощине от пруда, щелкнул один выстрел, другой, за¬
белелся дымок и послышался дружный, как будто веселый
крик сотен голосов французов, бывших на полугоре. В первую
минуту и Денисов, и эсаул подались назад. Они были так
близко, что им показалось, что они были причиной этих выстре¬
лов и криков. Но выстрелы и крики не относились к ним. Ни¬
зом, по болотам, бежал человек в чем-то красном. Очевидно
по нем стреляли и на него кричали французы.—	Ведь это Тихон наш, — сказал эсаул.—	Он! он и есть!—	Эка шельма, — сказал Денисов.—	Уйдет! — щуря глаза, сказал эсаул.Человек, которого они называли Тихоном, подбежав
к речке, бултыхнулся в нее так, что брызги полетели и, скрыв¬
шись на мгновенье, выбрался на четвереньках, весь черный от
воды, и побежал дальше. Французы, бежавшие за ним, оста¬
новились.—	Ну ловок, — сказал эсаул.—	Экая бестия!—с тем же выражением досады прогово¬
рил Денисов. — И чтб он делал до сих пор?—	Это кто? — спросил Петя.—	Это наш пластун. Я его посылал языка взять.—	Ах, да, — сказал Петя с первого слова Денисова, кивая
головой, как будто он всё понял, хотя он решительно не понял
ни одного слова.*	**•Тихон Щербатый был один из самых нужных людей в пар¬
тии. Он был мужик из Покровского под Гжатью. Когда, при106
начале своих действий, Денисов пришел в Покровское и, как
всегда, призвав старосту, спросил о том, чтб им известно про
французов, староста отвечал,-как отвечали и все старосты, как
бы защищаясь, что они ничего знать не знают, ведать не
ведают. Но когда Дсннсов объяснил им, что его цель бить
французов и когда он спросил, не забредали ли к ним фран¬
цузы, то староста сказал, что мародеры бывали точно, но
что у них в деревне только один Тишка Щербатый занимался
этими делами. Денисов велел позвать к себе Тихона и, похва¬
лив его за его деятельность, сказал при старосте несколько
слов о той верности царю и отечеству и ненависти к францу¬
зам, которую должны блюсти сыны отечества.—	Мы французам худого не делаем, — сказал Тихон, ви¬
димо оробев при этих словах Денисова. — Мы только так, зна¬
чит, по охоте баловались с ребятами. Миродеров точно
'десятка два побили, а то мы худого не делали... — На другой
день, когда Денисов, совершенно забыв про этого мужика,
вышел из Покровского, ему доложили, что Тихон пристал
к партии и просился, чтоб его при ней оставили. Денисов велел
оставить его.Тихон, сначала исправлявший черную работу раскладки
крстров, доставления воды, обдирания лошадей и т. п., скоро
оказал большую охоту и способность к партизанской войне, Он
по ночам уходил на добычу и всякий раз приносил с собой
платье и оружие французское, а когда ему приказывали, то
приводил и пленных. Денисов отставил Тихона от работ, стал
брать его с собою в разъезды и зачислил в казаки.Тихон не любил ездить верхом и всегда ходил пешком,
никогда не отставая от кавалерии. Оружие его составляли муш¬
кетон, который он носил больше для смеха, пика и топор, ко¬
торым он владел как волк владеет зубами, одинаково легко
выбирая ими блох из шерсти и перекусывая толстые кости.
Тихон одинаково верно, со всего размаха, раскалывал топором
бревна и, взяв топор за обух, выстрагивал им тонкие колушки
и вырезывал ложки. В партии Денисова Тихон занимал свое
особенное, исключительное место. Когда надо было сделать
что-нибудь особенно трудное и гадкое — выворотить плечом из
грязи повозку, за хвост вытащить из болота лошадь, ободрать
ее, залезть в самую середину французов, пройти в. день
50 верст, — все указывали посмеиваясь на Тихона.—	Что ему, чорту, делается, меренина здоровенный, — го¬
ворили про него.1Один раз француз, которого брал Тихон, выстрелил в него
из пистолета и попал ему в мякоть спины. Рана эта, от которой
Тихон лечился только водкой, внутрснио и наружно, была
предметом самых веселых'шуток во всем отряде, и шуток, ко¬
торым охотно поддавался Тихон.—	Чтб, брат, не будешь? Али скрючило? — смеялись ему107
казаки, и Тихон, нарочно скорчившись и делая рожи, притво¬
ряясь, что он сердится, самыми смешными ругательствами бра¬
нил французов. Случай этот имел на Тихона только то влия¬
ние, что после своей раны он редко приводил пленных.Тихон был самый полезный и храбрый человек в партии.
Иикто больше его не открыл случаев нападения, никто больше
его не побрал и не побил французов; и вследствие этого он
был шут всех казаков, гусаров и сам охотно поддавался этому
чину. Теперь Тихон был послан Денисовым, в ночь еще, в Шам-
шево для того, чтобы взять языка. Но, или потому что он не
удовлетворился одним французом, или потому, что он проспал
ночь, он днем залез в кусты, в самую середину французов и,
как видел с горы Денисов, был открыт ими.*1 .+*Поговорив еще несколько времени с эсаулом о завтрашнем
нападении, которое теперь, глядя на близость французов, Де¬
нисов, казалось, окончательно решил, он повернул лошадь и
поехал назад.—	Ну, брат, теперь поедем обсушимся, — сказал он Пете.Подъезжая к лесной караулке, Денисов остановился, вгля¬
дываясь в лес. По лесу, между деревьев большими легкими ша¬
гами шел на длинных ногах, с длинными мотающимися руками
человек в куртке, лаптях и казанской шляпе с ружьем через
плечо и топором за поясом. Увидав Денисова, человек этот по¬
спешно швырнул что-то в куст и, сняв с отвисшими полямп
мокрую шляпу, подошел к начальнику. Это был Тихон. Изры¬
тое оспой и морщинами лицо его с маленькими узкими глазами
сияло самодовольным весельем. Он высоко поднял голову и,
как будто удерживаясь от смеха, уставился на Денисова.—	Ну, где пропадал? — сказал Денисов.—	Где пропадал? За французами ходил, — смело и по¬
спешно отвечал Тихон, хриплым, но певучим басом.—	Зачем же ты днем полез? Скотина! Ну что ж не взял? ..—	Взять-то взял, — сказал Тихон.—	Где ж он?—	Да я. его взял сперва на-перво на зорьке еЦе, — продол¬
жал Тихон, переставляя пошире плоские вывернутые ноги
в лаптях — да и свел в лес. Вижу не ладен. Думаю дай схожу,
другого поаккуратнее какого возьму.—	Ишь шельма, так и есть, — сказал Денисов эсаулу. —
Зачем же ты этого не привел?—	Да что ж его водить-то, — сердито и поспешно перебил
Тихон, — не гожаюший. Разве я не знаю, каких вам надо?—	Эка бестия!.. Ну?..—	Пошел за другим, — продолжал Тихон, — подполз я та¬
ким манером в лес, да и лег. — Тихон неожиданно и гибко лег108
на брюхо, представляя в лицах, как он это сделал. — Один и
навернись, — продолжал он. — Я его таким манером и сгреб. —
Тихон быстро и легко вскочил. — Пойдем, говорю, к полков¬
нику. Как загалдит. А их тут четверо. Бросились на меня
с шпажками. Я на них таким манером топором: что вы, мол,
Христос с вами, — вскрикнул Тихон, размахнув руками и
грозно хмурясь, выставляя грудь.—	То-то мы с горы видели, как ты стречка задавал, через
лужи-то, — сказал эсаул, суживая свои блестящие глаза.Пете очень хотелось смеяться, но он видел, что все удер¬
живались от смеха. Он быстро переводил глаза с лица Тихона
на лицо эсаула и Денисова, — не понимая, что все это значило.—	Ты дурака-то не представляй, —сказал Денисов сердито
покашливая. —Зачем первого не привел?Тихон стал чесать одною рукой спину, другою голову, и
вдруг вся рожа его растянулась в сияющую глупую улыбку,
открывшую недостаток зуба (за что он и прозван Щербатый).
Денисов улыбнулся, и Петя залился веселым смехом, к кото¬
рому присоединился и сам Тихон.—	Да что, совсем несправный, — сказал Тихон. — Оде-
. жопка плохенькая на нем, куда же его водить-то. Да и гру-биян, ваше благородие. Как же, говорит, я сам анаральский
. сын, не пойду, говорит.—	Экая скотина! — сказал Денисов.—Мне расспросить
надо..,—	Да я его спрашивал,—сказал Тихон.— Он говорит:
плохо знаком. Наших, говорит, и много, да всё плохие; только,
говорит, одна названия. Ахните, говорит, хорошенько, всех за¬
берете, — заключил Тихон, весело и решительно взглянув
в глаза Денисова.—	Вот я те всыплю сотшо горячих, ты и будешь дурака-то
корчить,—сказал Деиисов строго.—	Да что же серчать-то, — сказал Тихон, — что ж я не ви¬
дал французов ваших? Вот дай позатемняет, я табе каких
хошь, хоть троих приведу.—	Ну, поедем, — сказал Денисов. И до самой караулки
он ехал, сердито нахмурившись и молча.Тихон зашел сзади, и Петя слышал, как смеялись с ним
и над ним казаки о каких-то сапогах, которые он бросил
в куст.КУТУЗОВ ПОД красным5-го ноября был первый день так называемого Красней-
ского сражения.- Перед вечером, когда уже после многих спо¬
ров и ошибок генералов, .заведших не туда, куда надо; после
рассылок адъютантов, с противу-приказаниями, когда уже стало
ясно, что неприятель везде бежит, и сражения не может быть109
й не будет, Кутузов выехал из Красного и поехал в Доброе,
куда была переведена в нынешний день главная квартира.День был ясный, морозный. Кутузов с огромною свитой
недовольных им, шушукающихся за ним генералов, на своей
жирной, белой лошадке ехал к Доброму. По всей дороге тол¬
пились, отогреваясь у костров, партии взятых нынешний день
французских пленных (взято их было в этот день 7 тысяч).
Недалеко от Доброго огромная толпа оборванных, обвязанных
и укутанных чем попало пленных гудела говором, стоя на до¬
роге подле длинного ряда отпряженных французских орудий.
При приближении главнокомандующего говоо замолк, и все
глаза уставились на Кутузова, который в своей белой с крас¬
ным околышем шапке и ваточной шинели, горбом сидевшей на
его сутулых плечах, медленно подвигался по дороге. Один из
генералов докладывал Кутузову, где взяты орудия и пленные.Кутузов, казалось, был чем-то озабочен и не слышал слов
генерала. Он недовольно щурился и внимательно и пристально
вглядывался в те фигуры пленных, которые представляли осо¬
бенно жалкий вид. Ббльшая часть лиц французских солдат
были изуродованы отмороженными носами и щеками, и почти
у всех были красные, распухшие и гноившиеся глаза.Одна кучка французов стояла близко у дороги, и два сол¬
дата— лицо одного из них было покрыто болячками — раз¬
рывали руками кусок сырого мяса. Что-то было страшное и
животное в том беглом взгляде, который они бросили на про¬
езжающих, и в том злобном выражении, с которым солдат
с болячками, взглянув на Кутузова, тотчас же отвернулся
и продолжал свое дело.Кутузов долго внимательно поглядел на этих двух сол¬
дат; еще более сморщившись, он прищурил глаза и раздум¬
чиво покачал головой. В другом месте он заметил русского
солдата, который, смеясь и трепля по плечу француза, что-то
ласково говорил ему. Кутузов опять с тем же выражением
покачал головой.-1- Что ты говоришь? — спросил он у генерала, продол¬
жавшего докладывать и обращавшего внимание главно¬
командующего на французские взятые знамена, стоявшие пе-
' ред фронтом Преображенского полка.	^—	А, знамена! — сказал Кутузов, видимо спудом отры¬
ваясь от предмета, занимавшего его мыелп. Он рассеянно
оглянулся.Тысячи глаз со всех сторон, ожидая его слбва, смотрели
на него.Перед Преображенским полком он остановился, тяжело
вздохнул и закрыл глаза. Кто-то из евты махнул, чтобы
державшие знамена солдаты подошли и поставили их древ¬
ками знамен вокруг главнокомандующего. Кумзов помолчал
несколько минут и, видимо, неохотно, подчиняясь необходи¬мо
мости споего положения, поднял голову и начал говорить.
Толпы офицеров окружили его. Он внимательным взглядом
обвел кружок офицеров, узнав некоторых нз них.—	Благодарю всех! — сказал он, обращаясь к солдатам и
опять к офицерам. В тишине, воцарившейся вокруг него, от¬
четливо слышны были его медленно выговариваемые слова:—
благодарю всех за трудную и Верную службу. Победа совер¬
шенная, и Россия не забудет вас. Вам слава во веки!—Он
помолчал, оглядываясь.—	Нагни, нагни ему голову-то, — сказал он солдату, дер¬
жавшему французского орла и нечаянно опустившему его
перед знаменем Преображенцев. — Пониже, пониже, так-то
вот. Ура! ребята, — быстрым движением подбородка обратись
к солдатам, проговорил он.—	Ура-ра-ра! — заревели тысячи голосов.Пока кричали солдаты, Кутузов, согнувшись на седле,
склонил голову, и глаз его засветился кротким, как будто на¬
смешливым, блеском.—	Вот что, братцы, — сказал он, когда замолкли голоса...И вдруг голос и выражение лица его изменились: пересталговорить главнокомандующий, а заговорил простой, старый
человек, очевидно что-то самое нужное желавший сообщить
^сперь своим товарищам.В толпе офицеров и в рядах солдат произошло движение,
чтоб яснее слышать то, чго он скажет теперь.—	А вот что, братцы. Я знаю, трудно вам, да что же де¬
лать! Потерпите: недолго осталось. Выпроводим гостей,
отдохнем тогда. За службу вашу вас царь не забудет. Вам
трудно, да все же вы дома; а они — видите, до чего они до¬
шли, — сказал он, указывая на пленных. — Хуже нищих
последних...Он смотрел вокруг себя и в упорных, почтительно недоуме¬
вающих, устремленных на него взглядах он читал сочувствие
своим словам: лицо его становилось все светлее и светлее от
старческой кроткой улыбки, звездами морщившейся в углах
губ и глаз. Он помолчал и как бы в недоумении опустил
голову.—	Ли то сказать, кто же их к нам звал? По делом им,
м... и... в г..., — вдруг сказал он, подняв голову. И взмахнув
нагайкой, он галопом, в первый раз во всю кампанию, поехал
прочь от радостно хохотавших и ревевших ура, расстроивав-
ших ряды солдат.1864—1869 гг.☆I
М. 10. ЛЕРМОНТОВБОРОДИНОСтихотворение «Бородино» великого русского
поэта Михаила Юрьевича Лермонтова дает яркую
художественную картину Бородинского сражения
с точки зрения русского солдата-патриота как
представителя народа, победившего наполеонов¬
скую армию и изгнавшего ее из России.«Скажи-ка, дядя, ведь недаром
Москва, спаленная пожаром,
Французу отдана.Ведь были ж схватки боевые,Да, говорят, еще какие!Недаром помнит вся Россия
Про день Бородина!»—	Да, были люди в паше время,
Не то, что нынешнее племя:
Богатыри — не вы!Плохая им досталась доля:
Немногие вернулись с поля..,Не будь на то господня воля,Не отдали б Москвы.Мы долго молча отступали,Досадно было, боя ждали,Ворчали старики:«Что ж мы? на зимние квартиры?
Не смеют, что ли, командиры
Чужие изорвать мундиры
О русские штыки?»И вот нашли большое поле:Есть разгуляться где на воле!Построили редут.У наших ушки на макушке!Чуть утро осветило пушки
И леса синие верхушки —Французы тут-как-тут.Забил заряд я в пушку туго
И думал: угощу я друга!Постой-ка, брат, мусыо:Что тут хитрить, пожалуй к бою;Уж мы пойдем ломить стеною,Уж постоим мы головою
За родину свою!
Два дня мы были в перестрелке.Что толку в этакой безделке?Мы ждали третий день.Повсюду стали слышны речи:«Пора добраться до картечи!-»И вот на поле грозной сечи
Ночная пала тень.Прилег вздремнуть я у лафета,И слышно было до рассвета,Как ликовал француз.Но тих был наш бивак открытый:Кто кивер чистил весь избитый,Кто штык точил, ворча сердито,Кусая длинный ус.И только небо засветилось,Все шумно вдруг зашевелилось;Сверкнул за строем строй.
Полковник наш рожден был хватом:
Слуга царю, отец солдатам...Да, жаль его: сражен булатом,Он спит в земле сырой.•И молвил он, сверкнув очами:
«Ребята! He Москва ль за нами?Умремте ж под Москвой,Как наши братья умирали!»И умереть мы обещали,И клятву верности сдержали
Мы в Бородинский бой.Ну ж был денек! Сквозь дым летучий
Французы двинулись, как тучи,И все на наш редут.Уланы с пестрыми значками,Драгуны с конскими хвостами,Все промелькнули перед нами,Все побывали тут.Вам не видать таких сражений!..
Носились знамена, как тени,В дыму огонь блестел,Звучал булат, картечь визжала,Рука бойцов колоть устала,И ядрам пролетать (мешала
Гора кровавых 1ел.За нашу Советскую Родину.
Изведал враг в тот день немало.
Что значит русский бой удалый,
Наш рукопашный бой!..
Земля тряслась — как наши груди,
Смешались в кучу кони, люди,И залпы тысячи орудийСлились в протяжный вой...Вот смерклось. Были все готовы
Заутра бой затеять новый
И до конца стоять...Вот затрещали барабаиы —И отступили бусурманы.Тогда считать мы стали раны,
Товарищей считать.Да, были люди в наше время,
Могучее, лихое племя:Богатыри — не вы.Плохая им досталась доля:
Немногие вернулись с поля.Когда б иа то не божья воля,Не отдали б Москвы.1837 и☆и, а. крыловВОЛК НА ПСАРНЕБасня «Волк на псарне» является патриоти¬
ческим произведением знаменитого русского басно¬
писца Ивана Андреевича Крылова об Отечествен¬
ной войне 1812 г. В образе волка Крылов
изобразил Наполеона, а в образе седого лов¬
чего — гениального русского полководца М. И. Ку-•	тузова.Волк, ночью, думая залезть в овчарню, жПопал на псарню.
Поднялся вдруг весь псарный двор.Почуя серого так близко забияку,Псы залились в хлевах и рвутся вон на драку;Псари кричат: «Ахти, ребята, вор!»И вмиг ворота на запор;В минуту псарня стала адом.Бегут:,иной с дубьем,Иной с ружьем,
»— «Огня!» кричат: «огня!» — Пришли с огнем.
Мой Волк сидит, прижавшись в угол задом.Зубами щелкая и ошетиня шерсть,Глазами, кажется, хотел бы всех он съесть;Но, видя ю, что тут не перед стадом,И что приходит, наконец,Ему рассчесться за овец, —Пустился мой хитрец
В переговоры,И начал так: «Друзья! к чему весь этот шум?'Я, ваш старинный сват и кум,
Пришел мириться к вам, совсем не ради ссоры;
Забудем прошлое, уставим общий лад!А я, не только впредь не трону здешних стад,
Но сам за них с другими грызться рад,И волчьей клятвой утверждаю,Что я...» — «Послушай-ка, соссд»,
Тут ловчий перервал в ответ:«Ты сер, а я, приятель, сед,И волчью вашу я давно натуру знаю;А потому обычай мой:С волками иначе не делать мировой,Как снявши шкуру с них долой».И гут же выпустил на Волка гончих стаю.1812 г.☆МЫСЛИ м. И. КУТУЗОВАПусть всякий помнит Суворова: он научал сносить и голод,
и холод, когда дело шло о победе и о славе русского нароаа.*»Добрые солдаты отличаются твердостью и терпением, ста¬
рые служивые дадут пример молодым.*Железная грудь ваша не страшится ни суровости погод, ни
злости врагов. Она есть надежная стена Отечества, о которую
все сокрушается.*Беспрекословное повиновение начальникам есть душа воин¬
ской службы.,☆8*	*	U5
Л И. ГЕРЦЕНО ВЕЛИКОМ РУССКОМ НАРОДЕ-..До 1812 года сомневались в силах народа и имели
непоколебимую веру во всемогущество правительства...
В 1812 году неприятель прошел Мемель, перешел через Литву
и очутился под Смоленском, этим «ключом» России... Народ,
забытый даже в это время всеобщего несчастия или же слиш¬
ком презираемый, чтобы просили у него крови, которую счи¬
тали в праве проливать без его согласия, — народ поднялся
массами, не дожидаясь призыва, в своих собственных инте¬
ресах. Известие о занятии Москвы и о пожаре ее потрясли
всю Россию, ибо для народа Москва все время оставалась
истинной столицей. Москва только что искупила своей жерт¬
вой усыплявший царский строй; она поднималась, окружен¬
ная лучами славы, — сила йЬприятеля сломилась о ее стены;
победитель с Кремля начал свое отступление, которое должно
было остановиться только на св. Елене.(«О развитии революционных идей в России», 1851 г.)
☆А. С. ПУШКИНК ЧААДАЕВУЛюбви, надежды, тихой славы
Недолго нежил нас обман,Исчезли юные забавы,Как сон, как утренний туман;Но в нас горит еще желанье,Под гнетом власти роковой
Нетерпеливою душой
Отчизны внемлем призыванье.Мы ждем с томленьем упованья
Минуты вольности святой,Как ждет любовник молодой
’ Минуту верного свиданья.Пока свободою горим,Пока сердца для чести живы, _Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы.Товарищ, верь: взойдет она,Звезда пленительного счастья,Россия вспрянет ото сна,И на обломках самовластья
Напишут наши имена!☆\1818 Г.
116
А. С. ПУШКИНВ СИБИРЬЭти стихи были написаны в конце 1826 и
в начале 1827 г. А. С. Пушкин послал их
своим друзьям и знакомым революционерам*
декабристам, осужденным на каторжные работы
в Сибирь после восстания 14 декабря 1825 г.Поэт-декабрист А. И. Одоевский ответил
А. С. Пушкину стихами «Струн вещих пламенные
звуки..которые тоже печатаются в этой книге.Во глубине сибирских руд
Храните гордое терпенье,Не пропадет ваш скорбный труд
И дум высокое стремленье.Несчастью верная сестра,Надежда в мрачном подземелье,
Разбудит бодрость и веселье,
Придет желанная пора:Любовь и дружество до вас
Дойдут сквозь мрачные затворы,
Как в ваши каторжные норы
Доходит мой свободный глас.Оковы тяжкие падут,Темницы рухнут —и свобода
Вас примег радостно у входа,И братья меч вам отдадут.☆А.	И. ОДОЕВСКИЙА. С. ПУШКИНУ В ОТВЕТ НА ЕГО
ПОСЛАНИЕ В СИБИРЬСтрун вещих пламенные звуки
До сердца нашего дошли!К мечам рванулись наши руки,Но лишь оковы обрели.Но будь покоен, бард: цепями,Своей судьбой гордимся мы
И за затворами тюрьмы
В душе смеемся иад царями.
Наш скорбный труд не пропадет:
Из искры возгорится пламя —И православный наш народ
Оберется под святое знамя.Мечи скуем мы из цепей
И вновь зажжем огонь свободы,
И с нею грянем на царей,—И радостно вздохнут народы.☆А.	С. ПУШКИН
ПУТЕШЕСТВИЕ В АРЗРУМ(Отрывки)«Путешествие в Арзрум» — путевые запискиА.	С. Пушкина о походе русских войск в Турцию,о	разгроме турецких войск и взятии крупного
турецкого города Эрзурума (Арзрума) во время
русско-турецкой войны 1829 г.Я приехал во-время. В тот же день (13 июня) войско полу¬
чило повеление итти вперед. Обедая у Раевского, слушал я
молодых генералов, рассуждавших о движении, им предписан¬
ном. Генерал Бурцов отряжен был влево по большой Арзрум¬
ской дороге прямо пршиву турецкого лагеря, между тем как
все прочее войско должно было итти правою стороною в обход
неприятелю.В пятом часу войско выступило. Я ехал с Нижегородским
драгунским полком, разговаривая с Раевским, с которым уже
несколько лет не видался. Настала ночь; мы остановились
в долине, где все войско имело привал. Здесь имел я честь
быть представлен графу Паскевичу.Я нашел графа дома перед бивачным огнем, окруженного
своим штабом. Он был весел и принял меня ласково. Чуждый
воинскому искусству, я не подозревал, что участь похода реша¬
лась в эту минуту. Здесь увидел я нашего Вольхввского, запы¬
ленного с ног до головы, обросшего бородой, изнуренного
заботами. Он нашел однако время побеседовать со мною как
старый товарищ. Здесь увидел я и Михаила Пущина, ране¬
ного в прошлом году. Он любим и уважаем как славный
товарищ и храбрый солдат. Многие из старых моих приятелей
окружили меня. Как они переменились! как быстро уходит
время!..Ш
На заре войско двинулось вперед. Мы подъехали к горам,
поросшим лесом. Мы въехали в ущелие. Драгуны говорили
между собою: «Смотри, брат, держись: как раз картечью хва¬
тит». В самом деле, местоположение благоприятствовало за¬
садам; но турки, отвлеченные в другую сторону движением
генерала Буркова, не воспользовались своими выгодами. Мы
благополучно прошли опасное ущелие и стали на высотах
Саган-лу в десяти верстах от неприятельского лагеря.Природа около нас была угрюма. Воздух был холоден,
горы покрыты печальными соснами. Снег лежал в оврагах.Только успели мы отдохнуть и отобедать, как услышали
ружейные выстрелы. Раевский послал осведомиться. Ему до¬
несли, что турки завязали перестрелку на передовых наших
пикетах. Я поехал с Семичевым посмотреть новую для меня
картину. Мы встретили раненого казака: он сидел, шатаясь
на седле, бледен и окровавлен. Два казака поддерживали его.
«Много ли турков?» — спросил Семичев. — «Свиньем валит,
ваше благородие», — отвечал один из них. Проехав ущелие,■	вдруг увидели мы на склонении противуположной горы до
200 казаков, выстроенных в лаву, и над ними около 500 тур-
'ков. Казаки отступали медленно; турки наезжали с большею
дерзостию, прицеливались шагах в 20 и, выстрелив, скакали
назад. Их высокие чалмы, красивые долиманы и блестящий
убор коней составляли резкую противоположность с синими
мундирами и простою сбруей казаков. Человек 15 наших было
уже ранено. Подполковник Басов послал за подмогой. В. это
время сам он был ранен в ногу. Казаки было смешались. Но
Басов опять сел на лошадь и остался при своей команде.
Подкрепление подоспело. Турки, заметив его, тотчас исчезли,
оаавя на горе голый труп казака, обезглавленный и обру¬
бленный. Турки отсеченные головы отсылают в Константино¬
поль, а кисти рук, обмакнув в крови, отпечатлевают на своих
знаменах. Выстрелы утихли. Орлы, спутники войск, поднялися
над горою, с высоты высматривая себе добычу...... Лагерная жизнь очень мне нравилась. Пушка подымала
нас на заре. Сон в палатке удивительно здоров. За обедом
запивали мы азиагский шашлык английским пивом и шампан¬
ским, застывшим в снегах таврийских. Общество наше было
разнообразно. В палатке генерала Раевского собирались беки
мусульманских полков; и беседа шла через переводчика.
В войске нашем находились и народы закавказских наших
областей и жители земель, недавно завоеванных...17 июня утром услышали вновь мы перестрелку и через
два часа увидели карабахский полк возвращающимся с осмыо119
турецкими знаменами: полковник Фрид&рикс имел дело
с неприятелем, засевшим за каменными завалами, вытеснил
его и прогнал; Осман-Паша, начальствовавший конницей,
едва успел спастись.18-го июня лагерь передвинулся на другое место. 19-го,
едва пушка разбудила нас, все в лагере пришло в движение.
Генералы поехали к своим постам. Полки строились; офицеры
становились у своих взводов. Я остался один, не зная, в кото¬
рую сторону ехать, и пустил лошадь на волю божию. Я встре¬
тил генерала Бурцова, который звал меня на левый фланг.
Что такое левый фланг? подумал я и поехал далее. Я увидел
генерала Муравьева, расставлявшего пушки. Вскоре показа¬
лись деди-баши и закружились в долине, перестреливаясь
с нашими казаками. Между тем густая толпа их пехоты шла
но лощине. Генерал Муравьев приказал стрелять. Картечь
хватила в самую середину толпы. Турки повалили в сторону
и скрылись за возвышением. Я увидел графа Паскевича, окру¬
женного своим штабом. Турки обходили наше войско, отделен¬
ное от них глубоким оврагом. Граф послал Пущина осмотреть
овраг. Пущин поскакал. Турки приняли его за наездника и
дали по нем залп. Все засмеялась. Граф велел выставить
пушки и палить. Неприятель рассыпался по горе и по ло¬
щине. На левом фланге, куда звал меня Бурцов, происходило
жаркое дело. Перед нами (противу центра) скакала турецкая
конница. Граф послал против нее генерала Раевского, кото¬
рый повел в атаку свой Нижегородский полк. Турки исчезли.
Татаре наши окружали их раненых и проворно раздевали,
оставляя нагих посреди поля. Генерал Раевский остановился
на краю оврага. Два эскадрона, отделясь от полка, занеслись
в своем преследовании; они были выручены полковником
Симоничем.Сражение утихло; турки у нас в глазах начали- копать
землю и таскать каменья, укрепляясь по своему обыкновению.
Их оставили в покое. Мы слезли с лошадей и стали обедать
чем бог послал. В это время к графу привели нескольких плен¬
ников. Один из них был жестоко ранен. Их расспросили.
Около шестого часу войска опять получили приказ итти на
неприятеля. Турки зашевелились за своими завалами, приняли
нас пушечными вькярелами и вскоре зачали отступать. Кон¬
ница наша была впереди; мы стали спускаться яювраг; земля
обрывалась и сыпалась под конскими ногами. Поминутно
лошадь моя могла упасть, и тогда сводный уланский полк
переехал бы через меня. Однако бог вынес. Едва выбрались
мы на широкую дорогу, идущую горами, как вся наша кон¬
ница поскакала во весь опор. Турки бежали; казаки сгегали
нагайками пушки, брошенные на дороге, и неслись мимо.
Турки бросались в овраги, находящиеся по обеим сторонам
дороги; они уже не стреляли; по крайней мере ни одна пуля120
не просвистала мимо моих ушей. Первые в преследовании
были наши татарские полки, коих лошади отличаются быстро¬
тою и силою. Лошад£ моя, закусив повода, от них ие отста¬
вала; я насилу мог ее сдержать. Она остановилась перед тру¬
пом молодого турка, лежавшим поперек дороги. Ему,
казалось, было лет 18; бледное девическое лицо не было
обезображено. Чалма его валялась в пыли; обритый затылок
прострелен был пулею. Я поехал шагом; вскоре нагнал меня
Раевский. Он написал карандашом на клочке бумаги донесе¬
ние графу Паскевичу о совершенном поражении неприятеля и
поехал далее. Я следовал за ним издали. Настала ночь. Уста¬
лая лошадь моя отставала и спотыкалась на каждом шагу.
Граф Паскевич повелел не прекращать преследования и сам
им управлял. Меня обгоняли конные наши отряды; я увидел
полковника Полякова, начальника казацкой артиллерии,
игравшей в тот день важную роль, и с ним вместе прибыл
в оставленное селение, где остановился граф Паскевич, пре¬
кративший преследование по причине наступившей ночи.Мы нашли графа на кровле подземной сакли перед огнем.
К нему приводили пленных. Он их расспрашивал. Тут нахо-
-дились и почти все начальники. Казаки держали в поводьях
их лошадей. Огонь освещал картину, достойную Сальватора-
*Розы, речка шумела во мраке. В это время донесли графу, что
в деревне спрятаны пороховые запасы и что должно опасаться
взрыва. Граф оставил саклю со всею своею свитою. Мы по¬
ехали к нашему лагерю, находившемуся уже в 30 верстах ог
места, где мы ночевали. Дорога полна была конных отрядов.
Только успели мы прибыть на место, как вдруг небо освети¬
лось, как будто метеором, и мы услышали глухой взрыв.
Сакля, оставленная нами назад тому четверть часа, взорвана
была на воздух: в ней находился пороховой запас. Разметан¬
ные камни задавили несколько казаков.Вот все, что в то время успел я увидеть. Вечером я узнал,
что в сем сражении разбит сераскир арзрумский, шедший на
присоединение к Гаки-Паше с 30 000 войска. Сераскир бежал
к Арзруму; войско егф переброшенное за Саган-лу, было рас¬
сеяно, артиллерия взята, и Гаки-Паша один оставался у нас
на руках. Граф Паскевич не дал ему время распорядиться.Войско наше стояло в турецком лагере, взятом накануне.
Палатка графа Паскевича стояла близ зеленого шатра Гаки-
Паши, взятого в плен нашими казаками. Я пошел к нему и
нашел его окруженного нашими офицерами. Он сидел, поджав
под себя ноги и куря трубку. Он казался лет сорока. Важ¬
ность и глубокое спокойствие изображалось на прекрасном
лице ею. Отдавшись в плен, он просил, чтоб ему дали чашку
кофтпо и чтоб его избавили от вопросов.т
Мы стояли в долине. Снежные и лесистые горы Саган-лу
были уже за нами. Мы пошли вперед, не встречая нигде не¬
приятеля. Селения были пусты. Окрестная сторона печальна.
Мы увидели Араке, быстро текущий в каменистых берегах
своих. В 15 верстах от Гассан-Кале находится мост, прекрасно
и смело выстроенный на семи неравных сводах. Предание при¬
писывает ею построение разбогатевшему пастуху, умершему
пустынником на высоте холма, где доныне показывают его
могилу, осененную двумя пустынными соснами. Соседние
поселяне стекаются к ней на поклонение. Мост называется
Чабан-Кэпри (мост пастуха). Дорога в Тебриз лежит .через
него.В нескольких шагах от моста посетил я темные развалины
караван-сарая. Я не нашел в нем иикого, кроме больного осла,
вероятно брошенного здесь бегущими поселянами.24 июня утром пошли мы к Гассан-Кале, древней крепости,
накануне занятой князем Бековичем. Она была в 15 верстах
от места нашего ночлега...Гассан-Кале почитается ключом Арзрума. Город выстроен
у подошвы скалы, увенчанной крепостью. В нем находилось
до ста армянских семейств. Лагерь наш стоял в широкой рав¬
нине, расогилающайся перед крепостию. Тут посетил я круг¬
лое каменное строение, в коем находится горячий железо¬
серный источник.Круглый бассейн имеет сажени три в диаметре. Я переплыл
его два раза и вдруг, почувствовав головокружение и тошноту,
едва имел силу вытти на каменный край источника. Эти
воды славятся на востоке, но не имея порядочных лекарей,
жители пользуются ими наобум и вероятно без большого
успеха.Под стенами Гассан-Кале течет речка Мурц, берега ее
покрыты железными источниками, которые бьют из-под камней
и стекают в реку. Они не столь приятны вкусу, как кавказский
Нарзан, и отзываются медью.26 июня мы стали в горах в пяти верстах от Арзрума.
Горы' эти называются Ак-Даг (белые горы) ;_они меловые.
Белая, язвительная пыль ела нам глаза; грустный вид их наво¬
дил тоску. Близость Арзрума и уверенность в окончании
похода утешала нас.Между тем в Арзруме происходило большое смятение.
Сераскир, прибежавший в город после своего поражения,
распустил слух о совершенном разбитии русских. Вслед за
ним отпущенные пленники доставили жителям воззваниеШ
графа Паскевича. Беглецы уличили сераскира во лжи. Вскоре
узнали о быстром приближении русских. Народ стал говоритьо	сдаче. Сераскир и войско думали защищаться. Произошел
мятеж. Несколько франков были убиты озлобленной чернию.В лагерь наш (26-го утром) явились депутаты от народа
и сераскира. День прошел в переговорах; в пять часов вечера
депутаты отправились в Арзрум, и с ними генерал князь Бе-
кович, .хорошо знающий азиатские языки и обычаи.На другой день • утром войско наше двинулось вперед.
С восточной стороны Арзрума, на высоте Топ-Дага, находилась
турецкая батарея. Полки пошли к ней, отвечая на турецкую
пальбу барабанным боем и музыкою. Турки бежали, и Топ-
Даг был занят. Я приехал туда с поэтом Юзефовичем. На
оставленной батарее нашли мы графа Паскевича со всею его
свитою. С высоты горы в лощине открывался взору Арзрум
со своею цитаделью, с минаретами, с зелеными кровлями,
наклеенными одна на другую. — Граф был верхом. Передним
на земле сидели турецкие депутаты, приехавшие с ключами
города. Но в Арзруме заметно было волнение. Вдруг на город¬
ском валу мелькнул огонь, закурился дым, и ядра полетели
к Топ-Дагу. Несколько их пронеслись над головою графа
Паскевича; Voycz les turcs, — сказал он мне, — on ne peut
jamais se fier a eux1. В сию минуту прискакал на Топ-Даг
князь Бекович, со вчерашнего дня находившийся в Арзруме
на переговорах. Он объявил, что сераскир и народ давно
согласны на сдачу, но что несколько непослушных арнау¬
тов под предводительством Топчи-Паши овладели городскими
батареями и бунтуют. Генералы подъехали к графу, прося
позволения заставить молчать турецкие батареи. Арзрумские
сановники, сидевшие под огнем своих же пушек, повторили
ту же просьбу. Граф несколько времени медлил; наконец дал
повеление, сказав; «Полно им дурачиться». — Тотчас подвезли
пушки, стали стрелять, и неприятельская пальба мало-помалу
утихла. Полки наши пошли в Арзрум, и 27 июня — в годов¬
щину Полтавского сражения, в 6 часов вечера русское знамя
развилось над арзрумской цитаделию.Арзрум (неправильно называемый Арзерум, Эрзрум,
Эрзрон) основан около 415 году, во время Феодосия Второго,
и назван Феодосиополем. Никакого исторического воспомина¬
ния не соединяется с его именем. Я знал о нем только то, что
здесь, по свидетельству Гаджи-Бабы, поднесены были персид¬
скому послу, в удовлетворение какой-то обиды, телячьи уши
вместо человечьих.Арзрум почитается главным городом в Азиатской Турции.
В нем считалось до 100000 жителей, но, кажется, число сие1 Вот они, турки Никогда иельзя на них полагаться.123
слишком увеличено. Дома в нем каменные, кровли покрыты
дерном, что дает городу чрезвычайно странный вид, если
смотришь на него с высоты.Главная сухопутная торговля между Европою и Востоком
производится через Арзрум. Но товаров в нем продаежя мало;
их здесь не выкладывают, что заметил и Турнфор, пишуший,
что в Арзруме больной может умереть за невозможностию
достать ложку ревеня, между тем как целые мешки оного
находятся в городе.Не знаю выражения, которое было бы бессмысленнее слов:
азиатская роскошь. Эта поговорка, вероятно, родилась во
время крестовых походов, когда бедные рыцари, оставя голые
стены и дубовые стулья своих замков, увидели в первый раз
красные диваны, пестрые ковры и кинжалы с цветными ка¬
мушками на рукояти. Ныне можно сказать: азиатская бед¬
ность, азиатское свинство и проч., но роскошь есть конечно
принадлежность Европы. В Арзруме ни за какие деньги
нельзя купить того, что вы найдете в мелочной лавке первого
уездного городка Псковской губернии.Климат арзрумский суров. Город выстроен в лощине, воз¬
вышающейся над морем на 7000 футов. Горы, окружающие
его, покрыты снегом большую часть года. Земля безлесна, но
плодоносна. Она орошена множеством источников и отовсюду
пересечена водопроводами. Арзрум славится своею водою.
Евфрат течет в трех верстах от города. Но фонтанов везде
множество. У каждого висит жестяной ковшик на цепи, и
добрые мусульмане пьют и не нахвалятся. Лес доставляется
из Саган-лу.В арзрумском арсенале нашли множество старинного ору¬
жия, шлемов, лат, сабель, ржавеющих вероятно еще со времен
Годфреда.Мечети низки и темны. За городом находится кладбище.
Памятники состоят обыкновенно в столбах, убранных камен¬
ною чалмою. Гробницы двух или трех пашей отличаются боль¬
шей затейливостью, но в них нет ничего изящного: никакого
вкусу, никакой мысли... Один путешественник пишет, что изо
всех азиатских городов в одном Арзруме нашел он башенные
часы, и те были испорчены.Нововведения, затеваемые султаном, не проникли еще
в Арзрум. Войско носит еще свой живописцый восточный
наряд. Между Арзрумом и Константинополем существует
соперничество, как между Казанью и Москвою. Вот начало
сатирической поэмы, сочиненной' янычаром Амином-Оглу.Стамбул гяуры нынче славят,А завтра кованной пятой,Как змия спящего, раздавят,И прочь пойдут — и так оставят.124
Стамбул заснул перед бедой.Стамбул отрекся от пророка;В нем правду древнего Востока
Лукавый Запад омрачил.Стамбул для сладостей порока
Мольбе и сабле изменил.Стамбул отвык от поту битвы
, И пьет вино в часы молитвы.В нем веры чистый жар потух,
В нем жены по кладбищам ходят,На перекрестки шлют старух,А те мужчин в харемы вводят,И спит подкупленный евнух.Но не таков Арзрум нагорный,
Многодорожный наш Арзрум;Не спим мы в роскоши позорной,Не черплем чашей непокорной
В вине разврат, огонь и шум.Постимся мы: струею трезвой
Святые воды нас поят;Толпой бестрепетной и резвой
Джигиты наши в бой летяг,Харемы наши недоступны,Евнухи строги, неподкупны,И смирно жены там сидят... .Война казалась кончена. Я собирался в обратный
путь. 14 июля пошел я в народную баню, и не рад был
жизни, Я проклинал нечистоту простынь, дурную прислугу
и проч. Как можно сравнить бани арзрумские с тифлис¬
скими!Возвращаясь во дворец узнал я от Коновницына, стояв¬
шего в карауле, что в Арзруме Открылась чума. Мне тотчас
представились ужасы карантина, и я в тот же день решился
оставить армию. Мысль о присутствии чумы очень неприятна
с непривычки. Желая изгладить это впечатление, я. пошел
гулять по базару. Остановясь перед лавкой оружейного
мастера, я стал рассматривать какой-то кинжал, как вдруг
ударили меня по плечу. Я оглянулся: за мной стоял ужас¬
ный нищий. Он был бледен как* смерть; из красных загноен¬
ных глаз его текли слезы. Мысль о чуме опять мелькнула
в моем воображении. Я оттолкнул нищего с чувством отвра¬
щения неизъяснимого и воротился домой очень недовольный
своею прогулкою.Любопытство однако ж превозмогло; на другой день я от¬
правился с лекарем в лагерь, где находились зачумленные.
Я не сошел с лошади и взял предосторожность стать по ветру.
Из палатки вывели нам больного; он был чрезвычайно бледен
и шатался как пьяный,- Другой больной лежал без памяти.125
Осмогрев чумного и обещав несчастному скорое выздоровле¬
ние, я обратил вннмание на двух турков, которые выводили
его под руки, раздевали, щупали, как будто чума была не что
иное как насморк. Признаюсь, я устыдился моей европейской
робосгн в присутствии такого равнодушия и поскорее возвра¬
тился в город.19 июля, пришед проститься с графом Паскевичем, я нашел
его в сильном огорчении. Получено было печальное известие,
чго генерал Бурцов был убит под Байбуртом...Граф предлагал мне быть свидетелем дальнейших пред¬
приятий. Но я спешил в Россию... Граф подарил мне на па¬
мять турецкую саблю. Она хранится у меня памятником моего
странствования вослед блестящею героя по завоеванным пу¬
стыням Армении. В тот же день я оставил Арзрум.1836 г.☆• •И. С. НИКИТИНРУСЬПод большим шатром
Голубых небес,—Вижу — даль степей
Зеленеется.И на гранях их,Выше темных туч,Цепи пер стоят
Великанами.По степям, в моря.Реки катятся,И лежат пути
Во все стороны.0Посмотрю на юг?Нивы зрелые,Что камыш густой,Тихо движутся;%Мурава лугов
Ковром стелется,Виноград в садах
Наливается,№
Гпяну к северу:
Там, в' глуши пустынь,
Снег, что белый пух,
Быстро кружится:Подымает грудь
Море синее,И горами лед
Ходит по морю,И пожар небес
Ярким заревом
Освещает мглу
Непроглядную..«Это ты, моя
Русь державная,Моя родина
Православная!Широко ты, Русь,
По лицу земли,В красе царственной
Развернулася!У тебя ли нет
Поля чистого,Где б разгул нашла
Воля смелая?У тебя ли нет
Про-запас казны,Для друзей стола,
Меча недругу?У тебя ли нет
Богатырских сил,
Старины святой,
Громких подвигов?Перед кем себя
Ты унизила?Кому в черный день
Низко кланялась?•	На полях своих,
Под курганами
Положила ты1	Татар полчища.
Ты на жизнь и смерть
Вела спор с Литвой
И дала урок
Ляху гордому.И давно ль было,
Когда с запада
Облегла тебя
Туча темная?Под грозой ее
Лсса падали,Мать сыра-земля
Колебалася.И зловещий дым
От горевших сел
Высоко вставал
Черным облаком!; • ; f т ; ; I • »Вдруг со всех концов
Поднялася Русь.Собрала детей,
Стариков и жен,Приняла гостей
На кровавый пир.И в глухих степях,
Под сугробами,Улеглися спать
Гости навеки.Хоронили их
Вьюги снежные.Бури севера
О них плакали!.«И теперь среди
Городов твоих
Муравьем кишит
Православный люд.По седым моря# *
Из далеких стран,На поклон тебе
Корабли идут.
И поля цветут,И леса шумят,И лежат в земле
Груды золота.И во всех концах
Света белого
Про тебя идет
Слава громкая.Уж и есть за что,
Русь могучая,
Полюбить тебя,
Назвать матерыо.Стать за честь твою
Против недруга,За тебя в нужде
Сложить голову!☆С. СЕРГЕЕВ-ЦЕНСКИИНАХИМОВ
(Отрывки из романа «Севастопольская страда»)Нахимов Павел Степанович — знаменитый
русский флотоводец, адмирал, герой Севастополь¬
ской обороны в Крымскую войну 1853—1856 гг.П. С. Нахимов горячо любил военно-морской
флот. Под его командованием русский флот
нанес сокрушительное поражение турецкому флоту
в сражении при Спнопе.Роман советского писателя Сергея Николае¬
вича Сергеева-Ценского «Севастопольская стра¬
да», отрывок из которого напечатан в книге,
является эпопеей обороны Севастополя во время
Крымской войны.Три недели, прошедшие с того памятного для интервентов
дня, коиа блестяще был отбит их штурм, не принесли ртдыха
Нахимову.Каждый день был полон своих забот, хотя бомбардировка
редко когда подымалась выше тысячи снарядов в день, а шту¬
церная стрельба была обычной.Беспокойство за участь города, губернатором которого он
считался, возросло даже: причиной его была канонада в ночь
с пятого на шестое июня,' открытая неприятельской эскадрой.у За нашу Советскую Родину,	1291851 Г.t.
По судам этой эскадры была ответная пальба с фортов,
однако результаты пальбы остались неизвестны, между тем
канонада продолжалаеь шесть часов подряд. Закупорку рейда
затопленными судами Нахимов потом внимательно осматри¬
вал сам, подъехав к ней на гичке. Он нашел, чао часть судов
раскачалась благодаря штормам, другие же засосало илом, —
мачты их скрылись, — и перед ним осязательно возникла
опасность'прорыва флота союзников на рейд, откуда он мог
бы в короткое время разгромить город в тех его частях,
которые были пока недоступны выстрелам с сухопутных
батарей... .Оставить Севастополь хотя бы и после трех штурмов для
него, моряка, было то же самое, что сдать судно неприятелю
после какого угодно кровавого боя.Можно было удивляться, — и многие удивлялись тому, с ка¬
ким хладнокровием каждый день обходил Нахимов бастионы
во время самого жестокого иногда обстрела их; а между тем
для него это было совершенно естественно.С дней ранней юности он готовил себя для борьбы, а не для
легких служебных успехов в гостиных высшего начальства или
за канцелярским столом. Он не рожден был ритором, однако и
административные таланты его были слабы, и в этом отноше¬
нии он очень охотно признавал превосходство над собой Кор¬
нилова.Но зато своим совсем не картинным, а в высшей степени
простым хладнокровием перед лицом неотвратимой, смертель¬
ной опасности он превосходил всех своих сослуживцев потому,
что это было деловитое хладнокровие обстрелянного матроса,
для которого палуба корабля—крепость, которому дана воз¬
можность отстреливаться от врага, но не дано способов пря¬
таться от него или бежать.Когда молодой еще, 'однако успевший уже совершить
кругосветное плаванье, лейтенант Нахимов на флагманском
корабле «Азов» стал участником знаменитого в летописях мор¬
ских сражений Навяринского боя, он провел весь бой рядом
с матросами, у орудий.В этом бою он,' обвеянный уже штормами трех океанов и
большей половины морей, получил окончательный закал.Бой был неимоверно жестокий. «Азов» сражалЬя одновре¬
менно против пяти турецких судов. Он получил полтораста
пробоин в корпусе, кроме того, что у него были разбиты все
мачты, однако он не только уцелел, но сумел благодаря
несравненным действиям матросов у орудий потопить два
больших фрегата и корвет и сжечь восьмидесятипушечный
корабль и фрегат, то есть уничтожить все пять судов, с кото¬
рыми бился.	4Нахимов был представлен к «Георгию» и чину капитан-
лейтенанта, как особенно отличившийся среди младших офице¬130
ров в этом бою, а между тем, он только и делал, что делали
матросы около него, — направлял орудийный огонь, не обра¬
щая никакого внимания на действие огня противника.Наварин создал Нахимова-бойца: выковал его за четыре
часа на всю остальную жизнь, дал ему законченную форму.
И молодых офицеров потом, когда стал командиром корабля,
затем целой эскадры, он воспитывал не для смотров только,
а для боя, как и матросов.Долго пришлось ему ждать этого нового боя, правда, це¬
лых двадцать шесть лет! Иной бы мог и размагнититься за та¬
кой срок, оравнодушеть, обрастая с годами чинами, орденами
и жиром, приобресть только начальственную важность, тяже¬
лую поступь и хриплый рык. По не размагнитился Нахимов и
создал свою яркую страницу в книге крупнейших схваток на
море — Синоп.Но это была двойная победа: не только над турецким фло¬
том, поддержанным огнем береговых батарей, — еще и иад
штормами Черного моря в осенние месяцы. Продержаться
с парусной эскадрой несколько недель в море, несмотря на
f постоянные ветры, переходящие в щквалы и штормы, — это
был тоже подвиг, на который оказался способен только Нахи¬
мов с командами, воспитанными им самим.Половина судов нахимовской эскадры не вынесла такой
передряги и потребовала ремонта, — выиесли люди, изумив
этим лаже адмиралов английских и французских флотов...Отгремел Синопский бой, началась упорнейшая борьба за
Севастополь: почти десять месяцев жесточайшего шторма,
почти непрерывный Синопский бой.—	Павел Степанович, вам бы не ездить сегодня на ба¬
стионы. ..—	А почему же-с это не ездить? Нет-с, знаете ль, там мне
как-то свободнее дышится...Это были слова, найденные очень точно. Свободнее всего
дышать Нахимов мог только на бастионах, то есть на тех же
наваринско-синопских кораблях, стоявших на совершенно не¬
зыблемом якоре и делавших свое грозное дело при всем ти¬
пично русском добродушии их команд.Белокурый, голубоглазый, весь светящийся именно этим
русским добродушием в небоевое время, когда он, — полный
адмирал, — был вполне доступен любому матросу и терпеливо
выслушивал любое заявление, Нахимов на бастионах, во
время сильнейшей пальбы, только подтягивался, становился
зорче, поднимал голос до резкого крика, потому что иначе было
нельзя, по он продолжал оставаться тем, кем был и в исклю¬
чительные часы Наварина: матросом при том или ином ору¬
дии, комендором, а не командиром.Однако в этом-то именно и было его истинное величие. Он,
адмирал, был матрос душою, и по-матросски твердо знал он9*	-	131
только одно, что родйой Севастополь надо отстаивать до по-'
следнего вздоха.—	Мы все здесь ляжем-с! — говорил он так же часто, как
и совершенно спокойно.И когда был убит .брат командира парохода «Владимир»
лейтенант Бутаков на батарее своего имени, он, адмирал, нес
его гроб, как мог бы нести только отец гроб своего сына. Все
флотские — офицеры и матросы — были дети этого старого хо¬
лостяка, но не очень старого еще человека: пятьдесят два
года — не большая старость; и кошелек его был открыт для
всех... .Матросов на бастионах он всегда выслушивал внима¬
тельно, если то, с чем они обращались к нему, касалось
стрельбы из орудий или распорядков, нуждавшихся в улучше¬
нии; и часто, покачивая головой, отзывался он им:—	Это, братец ты мой, ты говоришь дело-с! Это верно-с!Хотя бывало иногда и так, что слушает-слушает иногоматроса Нахимов и вдруг прикрикнет на него:—	Дичь, дичь порешь, брось1 Взять бы тебя за хохол да
оттрепать как следует, чтобы ты у меня времени не отнимал
зря-с!А матроса Кошку он вскоре после штурма шестого июня
приказал списать с третьего бастиона на корабль «Ягудиил»
за беспробудные кутежи.—	Пускай-ка проспится и в чувство взойдет, а то он тут
весь ваш бастион споит-с1 — говорил он контр-адмиралу Пан¬
филову. — Через недельку его возьмите-с.Однако убежденный в том, что сырая вода летом бывает
вредна для здоровья, если ее не сдобрить красным вииом, он
часто посылал на бастионы бочонки вина.Больные и раненые матросы, лежавшие в госпиталях, были
для него предметом особых забот: сплошь и рядом, не желая
заводить «письменности», давал он свои деньги, чтобы купили
для них то, в чем они нуждались.Один свитский офицер, прибывший из Петербурга, вздумал
притти с визитом к Нахимову и встретил его выходящим из
дому.—	Ну, что это вы там выдумали-с! — удивился Нахимов,
когда узнал от него о цели его прихода. — Какие у нас теперь
визиты-cl Да я и не так интересен, чтобы стоило вам хлопотать
о знакомстве со мною-с... А вот, если хотите, я вам покажу
четвертый бастион-с, — это штука любопытная-с, а ко мне по¬
том приходи те просто обедать-с.Нахимову никогда не случалось водить солдат в атаку, как,
например, Хрулеву, или даже просто командовать ими: пехот¬
ного строя командам он так и не научился. Говорить речей
солдатам ему тоже не приходилось, да он едва ли мог бы132	%
когда-нибудь сказать прочувствованную и в то же время
кудрявую речь, как это умели делать иные искусники.Он только появлялся каждый день среди солдат на бата¬
реях и редутах, и солдаты видели это, и этого было с них до¬
вольно, чтобы считать высокого сутуловатого адмирала в золо¬
тых эполетах своим генералом. Даже и не генералом, пожалуй,
а как-то так, не то чтобы ниже генерала, а гораздо ближе
к ним, чем любой генерал.Они даже и адмиралом его не называли, и если спрашивал
новичок-солдат у старого:—	Это кто же такой пошел в аполетах-то?Старый отвечал с непременной одобрительной улыбкой:—	А это же флотской, Павел Степаныч... Начальника
гарнизону, стало быть, помощник.Не всё из солдат твердо знали фамилию адмирала, который
приезжал иа укрепление на своей серой смирной лошадке, но
что звалн егр Павел Степаныч, это было известно всем, кто
хотя бы два дня провел на бастионах в прикрытии.Вице-адмирал Новосильский был на четвертом бастионе
* с самого начала осады, как контр-адмирал Панфилов на•	третьем. Несколько генералов, как Семякин, Шульц, князь
Урусов и другие, в разное время ведали разными участками
линии обороны; Нахимов жо появлялся везде и почти еже¬
дневно.Он как-то сросся со всей обороной Севастополя, плотно
сросся с батареями, редутами, арсеналом, портом, судами
в бухтах, матросами у орудий, солдатами в блиндажах и на
банкетах, с двухэтажным домом в начале Екатерининской
улицы, в котором жил и где был его штаб, наконец, со своим
серым коньком, который вынес его из неразберихи после взя¬
тия Камчатки французами...Казалось всем, что его-то именно, Павла Степановича На¬
химова, оторвать от всего этого никак нельзя. Севастополь без
Нахимова, — это как-то не вмещалось ни в чье сознание...Было 28 июня. В этот день союзники почему-то затеяли
с раннего утра частую пальбу против Корабельной. Пальба
затихла к полудню, но спустя часа два началась снова, причем
особенно усердствовали англичане против третьего бастиона... .После обеда Нахимов обыкновенно отдыхал, так как
вставал он рано. Кр§ме того, после нескольких часов, прове¬
денных без отдыха за работой, начинала обыкновенно заявлять
о себе контузия сшшы, полученная им в памятный день 26 мая,
когда он едва не попал в плен: разорвавшийся недалеко снаряд
достал его осколком, ударившим плашмя в верхнюю часть
спины. Он перенес эту контузию на ногах и отказался от пред-
лагрвшнхея ему медицинских пособий, однако спина его долго133
оставалась синей, и боль еще не прошла. Врачам же он
говорил:—	Что вы, помилуйте-с, лечиться! Я только тем и на ногах
держусь, что всегда занят-с. А ведь если бы я вдруг допусгил
себя до того, чтобы лечиться начать, конец мне был бы. Вполне
серьезно это я, прошу не считать за шутку-cl Ведь только
объяви сейчас конец 'военным действиям, завтра же и я сва¬
люсь от горячки-cl.. Да и кроме горячки, вы у меня, может
статься, целую дюжину болезней найдете-с, в мои годы и при
моем чине все может быть у человека, а как же-с!.. Только
распусти вожжи, и конец!.. Тогда уж меня все равно вылечить
нельзя будет-cl Полный адмирал — эго уж болезнь совер¬
шенно неизлечимая-с, да еще непременно-с какой-нибудь там
еще катарр желудка-с!.. Я ведь в этом опыт уже имею-с:
в тридцать восьмом году князь Меншиков отправил меня за
границу лечиться. Лечили меня, лечили врачи берлинские де¬
сять месяцев с лишком-с, наконец — консилиум, и вынесен мне
приговор: безнадежен! Вот как-с! Совершенно безнадежен-cl ..
Я скорее за шапку да домой-с: помирать, так уж дома, а не
в Берлине-с... И вот, как видите, до сей поры жив!Будить Нахимова было не нужно: спал он, не раздеваясь, и
просыпался, когда назначал себе проснуться, — это была его
давняя привычка.В длинном черном сюртуке, от которого казался еще выше
ростом, чем был, с вице-адмиральскими, уже поблекшими, зо¬
лотыми эполетами, с большим белым крестом на шее, он вышел
из спальни бодрый, освеженный сном, и утвердив на затылке,
как всегда, белую фуражку, направился вместе с Колтовским
и Костыревым к оседланным уже лошадям... .Пальба между тем гремела, — на нее только не обра¬
щали внимания, привыкли, однако от этого она не была слабее.
Когда небольшая кавалькада спускалась к мосту через Южную
бухту, бомба пронеслась, чавкая и пыхтя, невысоко над голо¬
вами всадников, и Нахимов сказал, улыбнувшись:—	Вот видите-с, нам уже посылают приветствие-с!Он даже обернулся посмотреть, куда именно упадет бомба..1939—1940 гг.В.	Г. БЕЛИНСКИЙО РОДИНЕЗавидуем внукам и правнукам нашим, которым суждено
видеть Россию в 1940-м году, стоящую во главе образован¬
ного мира, дающею законы и науке и искусству, и принимаю¬
щею благоговейную дань уважения oi всего просвещенного
человечества...(«Мвсяцрсдов», 1840 г.)
ЛЕВ ТОЛСТОЙСЕВАСТОПОЛЬСКИЕ РАССКАЗЫ(Отрывки из одноименной книги)В «Севастопольских рассказах» Л. Н. Толстой
описывает героизм солдат и матросов — защитни¬
ков Севастополя в Крымскую войну 1853—1856 гг.СЕВАСТОПОЛЬ В ДЕКАБРЕ МЕСЯЦЕУтренняя заря только что начинает окрашивать небосклон
над Сапун-горою; темносиняя поверхность моря уже сбросила
с себя сумрак ночи и ждет первого луча, чтобы заиграть весе¬
лым блеском; с бухты несет холодом и туманом; снега нет —
все черно, но утренний резкий мороз хватает за лицо и трещит
под ногами, и далекий неумолкаемый гул моря, изредка преры¬
ваемый раскатистыми выстрелами в Севастополе, один нару¬
шает тишину утра. На кораблях глухо бьет 8-я склянка.На Северной денная деятельность понемногу начинает за¬
менять спокойствие ночи: где прошла смена часовых, побряки¬
вая ружьями; где доктор уже спешит к госпиталю; где солдатик
вылез из землянки, моет оледенелой водой загорелое лицо, и,
оборотясь на зардевшийся восток, быстро крестясь, молится
богу; где высокая тяжелая маджара на верблюдах со скри¬
пом протащилась на кладбище хоронить окровавленных покой¬
ников, которыми она чуть не до верху наложена... Вы подхо¬
дите к пристани — особенный запах каменного угля, навоза,
сырости и говядины поражает вас; тысячи разнородных пред¬
метов — дрова, мясо, туры, мука, железо и т. п. — кучей лежат
около пристани; солдаты разных полков, с мешками и ружьями,
без мешков и без ружей, толпятся тут, курят, бранятся, пере¬
таскивают тяжести на пароход, который, дымясь, стоит около
помоста; вольные ялики, наполненные всякого рода народом —
солдатами, моряками, купцами, женщинами, — причаливают и
отчаливают от пристани.—	На Графскую, ваше благородие? Пожалуйте! — предла¬
гают вам свои услуги два или три отставных матроса, вставая
из яликов.Вы выбираете тот, который к вам поближе, шагаете'через
полусгнивший труп какой-то гнедой лошади, которая тут
в грязи лежит около лодки, и проходите к рулю. Вы отчалили
от берега. Кругом вас блестящее уже на утреннем солнце море,
впереди— старый макрос в верблюжьем пальто и молодой
белоголовый мальчик, которые молча усердно работают вес¬
лами. Вы смотрите н на полосатые громады кораблей, близко
и далеко рассыпанных по бухте, и на черные небольшие точки
шлюпок, движущихся по блестящей лазури, и на красивые1S5
светлые строения города, окрашенные розовыми лучами утрен¬
него солнца, виднеющиеся на той стороне, и на пенящуюся бе¬
лую линию бона и затопленных кораблей, от которых кой-где
грустно торчат черные концы мачт, и на далекий неприятель¬
ский флот, маячащий на хрустальном горизонте моря, и на
пенящиеся струи, в которых прыгают соляные пузырики, подни¬
маемые веслами: вы слушаете равномерные звуки ударов ве¬
сел, звуки голосов, по воде долетающих до вас, и величествен¬
ные звуки стрельбы, которая, как вам кажется, усиливается
в Севастополе.Не может быть, чтобы при мысли, что и вы в Севастополе,
не проннкло в душу вашу чувство какого-то мужества, гор¬
дости, и чтоб кровь не стала быстрее обращаться в ваших
жилах...—	Ваше благородие! прямо под Кистентина 1 держите, —
скажет вам старик матрос, оборотившись назад, чтобы пове¬
рить направление, которое вы даете лодке: — вправо руля.—	А на нем пушки-го еще все, — заметит беловолосый па¬
рень, проходя мимо корабля и разглядывая его.—	А то как же: он новый, на нем Корнилов жил, — заметит
старик, тоже взглядывая на корабль.—	Вишь ты, где разорвало! — скажет мальчик, после дол¬
гого молчания взглядывая на белое облачко расходящегося
дыма, вдруг появившегося высоко-высоко над Южной бухтой
и сопровождаемого резким звуком разрыва бомбы.—	Это он с новой батареи нынче палит, — прибавит старик,
равнодушно поплевывая на руку. — Ну, навались, Мишка, бар¬
кас перегоним. — И ваш ялик быстрее подвигается вперед по
широкой зыби бухты, действительно перегоняет тяжелый бар¬
кас, на котором навалены какие-то кули и неровно гребут не¬
ловкие, солдаты, и пристает‘между множеством причаленных
всякого рода лодок к Графской пристапи.На набережной шумно шевелятся толпы серых солдат, чер¬
ных матросов и пестрых женщин. Бабы продают булки, рус¬
ские мужики с самоварами кричат: сбитень горячий,
и тут же на первых ступенях валяются заржавевшие ядра,
бомбы, картечи и чугунные пушки разных калибров. Немного
далее большая площадь, на которой валяются какие-то огром¬
ные брусья, пушечные станки, спящие солдаты; стоят лошади,
повозки, зеленые орудия и ящики, пехотные козла; двигаются
солдаты, матросы, офицеры, женщины, дети, купцы; ездят те¬
леги с сеном, с кулями и с бочками; кой-где проедет казак и
офицер верхом, генерал на дрожках. Направо улица загоро¬
жена баррикадой, на которой в амбразурах стоят какие-то ма¬
ленькие пушки, и около них сидит матрос, покуривая тру¬
бочку. Налево красивый дом с римскими цифрами на фронтоне,1	Корабль «Константин». (Прим. автора.)№
под которым стоят солдаты и окровавленные носилки, — везде
вы видите неприятные следы военного лагеря. Первое впечатле¬
ние ваше непременно самое неприятное: странное смешение ла¬
герной и городской жизни, красивого города и грязного би¬
вуака не только не красиво, но кажется отвратительным беспо¬
рядком; вам даже покажется, что все перепуганы, суетятся, не
знают, что делать. Но вглядитесь ближе в лица этих людей,
движущихся вокруг вас, и вы поймете совсем другое. Посмо¬
трите хоть на этого фурштатского солдатика, который ведет
•поить какую-то гнедую тройку и так спокойно мурлыкает себе
что-то под нос, что, очевидно, он не заблудится в этой разно¬
родной толпе, которой для него и не существует, но что он
исполняет свое дело, какое бы оно ни было — поить лошадей
или таскать орудия — так же спокойно и самоуверенно, и равно¬
душно, как бы все это происходило где-нибудь в Туле или
в Саранске. То же выражение читаете вы и на лице этого офи¬
цера, который в безукоризненно белых перчатках проходит
мимо, и в лице матроса, который курит, сидя на баррикаде, и
в лице рабочих солдат, с носилками дожидающихся на крыльце
бывшего Собрания, и в лице этой девицы, которая, боясь замо¬
чить свое розовое платье, по камешкам перепрыгивает через
улицу.Да! Вам непременно предстоит разочарование, ежели вы
в первый раз въезжаете в Севастополь. Напрасно вы будете
искать хоть на одном лице следов суетливости, растерянности
или даже энтузиазма, готовности к смерти, решимости: — ни¬
чего этого нет—вы видите будничных людей, спокойно заня¬
тых будничным делом, так что, может быть, вы упрекнете себя
в излишней восторженности, усомнитесь немного в справедли¬
вости понятия о геройстве защитников Севастополя, которое
составилось в вас по рассказам, описаниям и вида, и звуков
с Северной стороны. Но прежде, чем сомневаться, сходите на
басгионы, посмотрите защитников Севастополя на самом ме¬
сте защиты, или, лучше, зайдите прямо напротив в этот
дом, бывший прежде Севастопольским Собранием и у крыльца
которого стоят солдаты с носилками; — вы увидите там
защитников Севастополя, увидите там ужасные и грустные,
великие и забавные, но изумительные, возвышающие душу
зрелища.Вы входите в большую залу Собрания. Только что вы от¬
ворили дверь, вид и запах сорока или пятидесяти ампутацион¬
ных и самых тяжело раненных больных, одних на койках, боль¬
шей частью на полу, вдруг поражает вас. Не верьте чувству,
которое удерживает вас „на пороге залы, — это дурное чув¬
ство, — идите вперед, не стыдитесь того, что вы как будто
пришли смотреть на страдальцев, не стыдитесь подойги и
поговорить с ними: несчастные любят видеть человеческое со¬
чувствующее лицо, любят рассказать про свои страдания иШ
услышать слова любви и участия. Вы проходите посередине
постелей и ищите лицо менее строгое и страдающее, к кото¬
рому вы решитесь подойти, чтобы побеседовать.—	Ты куда ранен? — спрашиваете вы нерешительно и
робко у одного старого, исхудалого солдата, который, сидя на
койке, следит за вами добродушным взглядом и как будто при¬
глашает подойти к себе. Я говорю: «робко спрашиваете», по¬
тому что страдания, кроме глубокого сочувствия, внушают
почему-то страх оскорбить и высокое уважение к тому, кто
перенес их.—	В йогу, — отвечает солдат; но в это самое время вы
сами замечаете по складкам одеяла, что у него ноги нет выше
колена. — Славу богу теперь, — прибавляет он: — на выписку
хочу.—	А давно ты уже ранен?—	Да вот шестая неделя пошла, ваше благородие!—	Что же, болит у тебя теперь?—	Нет, теперь не болит — ничего; только как будто в икре
ноет, когда погода, а то ничего.—	Как же гы это был ранен?—	На пятом баксионе, ваше благородие, как первая бан-
дировка была: навел пушку, стал отходить, этаким манером,
к другой амбразуре, как он удариг меня по ноге, ровно как
в яму оступился. Глядь, а ноги нет.—	Неужели больно не было в эту первую минуту?—	Ничего; только как горячим чем меня пхнули в ногу.—	Ну, а потом?—	И потом ничего; только как кожу натягивать стали, так
саднило как будто. Оно первое дело, ваше благородие, не
думать много: как не думаешь,’ оно тебе и ничего. Все больше
оттого, что думает человек.В это время к вам подходит женщина в сереньком полоса¬
том платье, повязанная черным платком; она вмешивается
в ваш разговор с матросом и начинает рассказывать про него,
про его страдания, про отчаянное положение, в котором он
был четыре недели, про то, как, бывши ранен, остановил но¬
силки, с тем чтобы посмотреть на залп нашей батареи, как ве¬
ликие князья говорили с ним и пожаловали ему двадцать пять
рублей, и как он сказал им, что он опять хочет на бастион,
с тем, чтобы учить молодых, ежели уже сам работать не может.
Говоря все это одним духом, женщина эта смотрит то на вас,
то на матроса, который, отвернувшись и как будто не слушая
ее, щиплет у себя на подушке корпию, и глаза ее блестят ка¬
ким-то особенным восторгом.—	Эю хозяйка моя, ваше благородие! — замечает вам
матрос с таким выражением, как будто извиняется за нее пе¬
ред вами, как будто говорит: «уж вы ее извините. Известно,
бабье дело — глупые слова говорит».
Вы начинаете понимать защитников Севастополя; вам ста¬
новится почему-то совестно за самого себя перед этим челове¬
ком. Вам хотелось бы сказать ему слишком много, чтобы
выразить ему свое сочувствие и удивление, ио вы не находите
слов или недовольны теми, которые приходят вам в голову, —
и вы молча склоняетесь перед этим молчаливым, бессознатель¬
ным величием и твердостью духа, этой стыдливостью перед
собственным достоинством.1855—1856 гг.☆Н. Г. ЧЕРНЫШЕВСКИЙ
О РУССКОМ НАРОДЕ.. .Мы настолько сильны, что ни с запада, ни с юга, или
востока не может нахлынуть на Россию орда, которая пода¬
вила бы нас, как подавили в старину монголы... Нам впереди
на много столетий обеспечена счастливая доля делаться самим
и устраивать свою жизнь все получше и получше.Из письма жене, 1877 г... .Нет, не завоевателями и грабителями выступают в исто¬
рии политической русские, как гунны и монголы, а спасите¬
лями — спасителями и от ига монголов, которое сдержали они
на мощной вые своей, не допустив его до Европы, быв стеной
ей, правда, подвергавшеюся всем выстрелам, стеною, которую
вполовину было разбили враги, и другого ига — французов и
Наполеона... Пусть и Россия внесет ю, что должна внести
в жизнь духовную мира, как внесла и вносит в жизнь полити¬
ческую, выступит мощно, самобытно и спасительно для чело¬
вечества и на другом великом поприще жизни — в науке...
И да свершится чрез нас, хоть частию, это великое событие!..
Содействовать славе не преходящей, а вечной своего отечества
и благу человечества — что может быть выше и вожделеннее
этого?Из письма А. Н. Пыпину, 1846 г.
Н. А, ДОБРОЛЮБОВВСТАВАЙ ЖЕ, РУСЬ, НА ПОДВИГ СЛАВЫ
(Из стихогворения «Дума при гробе Оленина»)Вставай же, Русь, на подвиг славы,—Борьба велика и свята!..Возьми свое святое право
У подлых рыцарей кнута...Она пойдет!.. Она восстанет,Святым сознанием полна,И целый мир тревожно взглянет
На вольной славы знамена.С каким восторгом и волненьем
Твои полки увижу я!О Русь! с каким благоговеньем
Народы взглянут на тебя,Когда, сорвав свои оковы,Уж не ребенком иль рабом,А вольным мужем жизни новой
Предстанешь ты пред их судом.Тогда республикою стройной,В величьи благородных чувств,Могучий, славный н спокойный,В красе познаний и искусств,Глазам Европы изумленной
Предстанет русский исполин,И иа Руси освобожденной
Явится русский гражданин.И в царстве знаний и свободы
Любовь и правда процветут,И просвещенные народы
Нам братски руку подадут.1855	г.☆
а А. НЕКРАСОВРУСЬ(Из поэмы «Кому на Руси жить хорошо»)Ты и убогая,Ты и обильная,Ты и могучая,Ты и бессильная,Матушка-Русь!В рабстве спасенное
Сердце свободное —Золото, золото
Сердце народное!Сила народная,Сила могучая —Совесть спокойная,Правда живучая!Сила с неправдою
Не уживается,Жертва неправдою
Не вызывается —Русь не шелохнется,Русь — как убитая!А загорелась в ней
Искра сокрытая —Встали — нсбужены,Вышли — непрошены:Жита по зернышку
Гбры наношены!Рать подымается —Неисчислимая!Сила в ней скажется
Несокрушимая!Ты и убогая.Ты и обильная.Ты и забитая.Ты и всесильная,Матушка-Русь!..☆141
Н. А. НЕКРАСОВНЕ МОЖЕТ СЫН ГЛЯДЕТЬ СПОКОЙНО(Из стихотворения «Поэт и гражданин»)Не может сын глядеть спокойно
На горе матери родной,Не будет гражданин достойной
К отчизне холоден душой,Ему нет горше укоризны...Иди в огонь за честь отчизны,За убежденье, за любовь...Иди и гибни безупречно.Умрешь не даром... Дело прочно,Когда под ним струится кровь.1856	г.☆М. Е САЛТЫКОВ-ЩЕДРИНОБ ОТЕЧЕСТВЕ(Из произведений «Убежище Монрепо» и «Пошехонская старина»)Отечество есть тот таинственный, но живой организм, очер¬
тания которого ты не можешь отчетливо для себя определить,
но которого прикосновение к себе ты непрерывно чувствуешь,
ибо ты связан с этим организмом неразрывною пуповиной. Он,
этот таинственный организм, был свидетелем и источником пер¬
вых впечатлений твоего бытия, он наделил тебя способностью
мыслить и чувствовать, он создал твои привычки, дал тебе
язык, верования, литературу, он обогрел и приютил тебя, сло¬
вом сказать, сделал из тебя существо, способное жить. И всего
этого он достиг без малейшего насилия, одним теплым и беско¬
нечно любовным к тебе прикосновением. Он сделал даже
больше того: неусыпно обнимая тебя своею любовью, он и
в тебе зажег священную искру любви, так что и тебе нигде не
живется такою полною, горячею жизнью, как под сенью твоего
отечества.1878-1879 гг.*	**.. .По моему мнению, и в торжественные годины, и в будни
идея отечества одинаково должна быть присуща сынам его,
ибо только при ясном ее сознании человек приобретает право
назвать себя гражданином.1887—1888 гг.☆т
А. СТЕПАНОВПОРТ-АРТУР(Отрывок из одноименного романа)«Порт-Артур» — историческое повествование
советского писателя А. Степанова — содержит
описание ярких образцов мужества и героизма
русских солдат и матросов» проявленных при защите
крепости Порт-Артур во время русс ко-японской
войны 1904—1905 гг. В напечатанном здесь от¬
рывке рассказан один из боевых эпизодов обо¬
роны Порт-Артура, в которой участвовал и вы¬
дающийся русский адмирал, командующий фло¬
том на Тихом океане Степан Осипович Макаров.Оборона крепости длилась 332 дня. Крепость
пала вследствие предательства ее коменданта
Стесселя и других генералов, продавшихся Япо¬
нии. Падение Порт-Артура знаменовало военный
крах прогнившего самодержавного строя России.В.	И. Ленин в январе 1905 г. писал: «Не рус¬
ский народ, а самодержавие пришло к позорному
поражению».Порт-Артур был освобожден от японцев через
40 лет Советской Армией и Советским Военно-
Морским Флотом, которые под водительством ге¬
ниального полководца И. В. Сталина в сентябре
1945 г. разгромили Квантунскую армию япон¬
цев и принудили империалистическую Японию
к капитуляции... .Японцы еще раз попробовали при помощи брандеров
закупорить узкий проход в Порт-Артурскую гавань. С вечера
стояла тихая, теплая погода, по небу медленно плыли неболь¬
шие тучи. На эскадре, проведшей целый день в море, было
тихо, только в положенное время отзванивали на судах
склянки. На батареях после дневного боя с легкими японскими
крейсерами тоже было мирно и безлюдно, часовые мерно рас¬
хаживали по брустверам, наблюдая за морем. После полуночи
небо очистилось, и месяц осветил своим мягким серебристым
светом спящий Артур. На внутреннем рейде в прозрачной
синеве тихой ночи чернели г.ромады судов и темные силуэты
миноносцев.На рейде — ни звука, а в городе лишь однообразное тяв-
каиье собак. Бледные лучи прожекторов становятся ярче,
скользя по темной поверхности моря своими щупальцами.Вдруг с моря раздался выстрел, затем другой, с урчанием
полетели снаряды и упали в заливе, высоко взбросив вверх
воду. Лучи прожекторов заметались по морю в поисках врага
и остановились, осветив силуэт быстро двигающегося мино¬
носца. Гулко грохнул выстрел с берега, будя ночное эхо в при¬
брежных горах. Засверкали огнями выстрелов Золотая гора,143
Тигровка, Электрический Утес. К ним присоединились стоя¬
щие в охранении у входа «Баян», «Отважный», «Бобер».
Ночной бой сразу разгорелся и быстро затих, так как японцы
исчезли в ночной темноте. Батареи одна за другой замолкли,
и опять воцарилась тишина, месяц выглянул из-за туч, все
подернулось синеватой прозрачной дымкой. Война на время
ушла из Артура, но не надолго: в два часа ночи батареи загро¬
хотали вновь — с сигнальной станции на Золотой горе сооб¬
щили о появлении брандеров.Дукельский, ночевавший вместе с Макаровым на «Петро¬
павловске», получив это известие, бросился к адмиралу, но,
к своему удивлению, у выхода из каюты он встретил его уже
одетым.—	Что это за стрельба? — спросил Макаров. — Я хочу
остаток ночи провести на судах сторожевого охранения, при¬
кажите подать катер, — распорядился он.Луна уже скрылась, и во мраке ночи ярко сверкали огни
выстрелов, а в воздухе с шипением взметались ракеты, освещая
внешний рейд с мчащимися миноносцами и брандерами. Не¬
сколько японских снарядов упало в гавань, не причинив,
однако, никакого вреда.Сев на катер, Макаров направился к стоявшей в проливе
в сторожевом охранении канонерской лодке «Отважный», при¬
швартовавшись к которой стояли дежурные миноносцы «Реши¬
тельный» и «Сильный».В проходе перед ним открылась картина ночного боя на
море: в лучах прожекторов виднелись многочисленные во¬
дяные столбы от непрерывно падающих снарядов, сверкали
взблески выстрелов и взрывов, с берега раздавалась ружей¬
ная стрельба.—	Японские миноносцы, а брандеров я еще пока не
вижу, — проговорил Макаров, смотря в бинокль. Но в это
время, как бы в ответ ему, из-за Золотой горы, в расстоянии
пяти-шести кабельтовых, в лучах прожекторов показался тем¬
ный силуэт двухмачтового парохода, который двигался по
направлению прохода. В тот же миг «Решительный», ото¬
рвавшись от «Отважного», кинулся в атаку. Красный взблеск
минного выстрела, затем — взрыв, летящие щепки, обломки,
столб воды, дым, пар, — и через мгновение японский пароход
выбросился на берег у подножья Золотой горы.—	Самый полный вперед! — заторопил Макаров, и, как
только катер подошел к «Отважному», адмирал с юношеской
легкостью взбежал по трапу. Едва поднявшись на палубу,
Макаров приказал «Сильному» тоже атаковать японцев.—	Отдать швартовы! — раздалась команда, и миноносец
помчался навстречу врагу.В это время второй брандер неожиданно появился со сто¬
роны Тигровки и, добравшись до середины прохода, оадал144
якорь. Было слышно, как на нем звякали якорные цепи. С него
стали торопливо спускаться шлюпки под аккомпанемент кри¬
ков «банзай» и стрельбы из малокалиберных пушек.—	По шлюпкам огонь! — распорядился адмирал. — Вы¬
звать охотников для захвата брандеров.—	Есть, — ответил Лазарев, и вся артиллерия «Отважного»
обрушилась на японские шлюпки. Оми поспешно отгребли
в море. Попавший снаряд потопил одну из них, другие про¬
должали итти.—	Ваше превосходительство, разрешите мне на вашем
катере отправиться на брандер, — попросил Дукельский. —
На нем начинается пожар, который надо немедленно прекра¬
тить.—	Разрешаю, возьмите только с собой трех-четырех матро¬
сов с «Отважного», — согласился Макаров.Лейтенант мигом сбежал с мостика на палубу, где уже
толпились матросы, вызвавшиеся ехать с ним.Отобрав людей, лейтенант отбыл на брандер. Вскоре
огонь на японском пароходе погас. Вдруг левее, у подошвы
Золотой горы, поднялся огромный столб воды и огня, и кано¬
нерка даже вздрогнула от сотрясения воздуха и воды.—	Мина на камнях разорвалась, — решил Макаров, по
раздавшаяся рядом вслед за этим ружейная и пулеметная
трескотня удивила адмирала.—	Не стрелять... свой! — раздался в ответ крик на воде.—	Стреляют по нашему катеру, пошлите шлюпку на берег.
Остановить огонь! — распорядился Макаров.Сотня здоровых матросских голосов, как по команде, отве¬
тила: «Остановить огонь!» — Стрельба сразу же смолкла.Вскоре к адмиралу подошел Дукельский и сообщил, что
хотя пожар и потушен, но пароход погружается в воду.—	Необходимо отбуксировать его кормой к берегу, чтобы
он не загородил проход.—	Чем он гружен?—	Камнем и углем. Провода электрических батарей мною
перерезаны, так что взрыва уже произойти не может.—	Подойдите с «Отважным» к брандеру и попробуйте его
отбуксировать, пока он не затонул, — приказал Лазареву
адмирал.—	Есть, — отозвался тот.Прибывший в это время с «Сильного» лейтенант Пелль
доложил, что миноносец, встретив в море несколько японских
судов, вступил с ними в бой, во время которого в машину
попал снаряд. Взрывом убиты инженер-механик и шесть ниж¬
них чинов; командир и несколько матросов ранены. Пресле¬
дуемый японцами и не надеясь с поврежденной машиной
добраться до Артура, миноносец выбросился на берег у Элек¬
трического Утеса. Там же недалеко приткнулся один из япон-10 За нашу Советскую Родину.145
ских брандеров. Пелль просил выслать на «Сильный» врача
и перевязочные средства, так как судовой фельдшер не успе¬
вает всех перевязывать.Выслушав доклад, Макаров приказал врачу с «Отважного»
на адмиральском катере немедленно отправиться к миноносцу,
захватив с собой все нужное для оказания медицинской
помощи.—	«Сильный» окончательно выведен из строя? — спросил
он лейтенанта.—	Повидимому, нет. Возможно, что с наступлением при¬
лива его удастся спять с камней.*	**В эту ночь на Электрическом Утесе дежурил на батарее
Борейко вместе с третьим взводом, считавшимся по своей
боевой подготовке самым слабым во всей роте. Взводный
фейерверкер Жиганов, стройный, ловкий солдат, представлял
резкий контраст со своим взводом, большинство в котором
составляли, как на подбор, медлительные, неповоротливые и
плохо грамотные люди.—	Жиганов, — позвал Борейко, — твои тюхи-матюхи на¬
учились поворачиваться на батарее поживей?—	Не особенно, ваше благородие, чистые чурбаны, а не
люди.—	Гнедин, Купин! — крикнул Борейко.Наводчики подбежали к нему.—	Орудия в порядке? — спросил поручцк. — Фонари для
ночной стрельбы заправлены?—	Так точно, кажись, все в порядке, — неторопливо отве¬
тил Гнедин, широкоплечий увалень.—	Не «кажись», а сейчас же проверь, — и Борейко награ¬
дил солдата подзатыльником.—	А у тебя, Купин?—	Все в исправности, — доложил наводчик, прикладывая
руку к козырьку.Отпустив наводчиков, Борейко заглянул в каземат, где
взвод расположился на ночь. Солдаты сгрудились на нарах
около благообразного, серьезного бомбардира, с задумчивым
лицом, который размеренным речитативом пересказывал пуш¬
кинскую сказку «О царе Салтане». Все слушали его с живым
вниманием, время от времени кто-нибудь прерывал рассказ¬
чика выражением восторга или удивления.—	Встать! — скомандовал Жиганов, входя с Борейко.—	Садись! — приказал офицер. — Что, Ярцев, брешешь,
как всегда?—	Й до чего складно, ваше благородие, прямо удиви¬
тельно, — восторженно сказал рябой фейерверкер Мякин.—	Продолжайте, я послушаю, — проговорил Борейко, са¬
дясь на табуретку.146
Ярцев продолжал свой рассказ. Дослушав сказку до конца,
Борейко, похвалив солдата, проверив еще раз часовых, ушел
спать в дежурку.—	Ваше благородие, вставайте, японцы! — разбудил его
часа через два дежурный.Сон мигом слетел с Борейко, а он выбежал на батарею.—	Бей тревогу! На дальномере! К орудиям! — команде*
вал он.Засверкали огни ночных фонарей, заскрипели двери поро¬
ховых и зарядных погребов, залязгали цепи на поворотном
кругу.—	Пошевеливайся! — покрикивал Жиганов, подбегая то
к одному, то к другому орудию.—	Сейчас наш Медведь покажет япошке кузькину мать, —
ответил Ярцев.—	Враз потопит.—	Тысяча пятьсот двадцать! Тысяча пятьсот! Тысяча четы*
реста восемьдесят! — выкрикивали на дальномере.—	Прицел семьдесят, целик право три, взвод залпом! —
кричал Борейко с бруствера.Из казарм, поблескивая ручными фонарями, бежали сол¬
даты других взводов.—	Торопись, покеда япошка не убежал!—слышался зыч¬
ный голос Родионова.—	Пли! — донеслось с батареи, и два ослепительных столба
огня прорезали на мгновение ночную темень.—	На прожекторе, — кричал Борейко, — светите вы, сукины
дети, как следует!Прожектор никак не удавалось наладить: он то вспыхивал,
то потухал.—	Сергей Владимирович, — подходя, распорядился Жуков¬
ский, — отправляйтесь к прожектору. Борис Дмитриевич, вас
попрошу быть около пятидесятисем'имиллиметровьи пушек,
а я приму общее командован'ие. Что на море?—	Видны два парохода, идущие со стороны Дальнего,—
доложил Борейко.Жуковский повел энергичную залповую стрельбу по бран¬
дерам. Четыре снаряда попали в пароход, который тотчас
начал тонуть, вскоре был потоплен и другой.В свете прожектора мелькнул силуэт миноносца, на кото¬
ром то и дело вспыхивали огни выстрелов. Жуковский при¬
казал Борейко обстрелять его из пятидесятисемимиллиметро¬
вых пушек.В ответ на выстрелы с миноносца засигналили фонарями.—	Это наш, ваше благородие, — поспешно доложил не¬
давно прикомандированный к батарее сигнальщиком со
«Страшного» матрос Денисенко. Огонь прекратили, миноносец
же, продолжая стрелять, быстро приближался к берегу...10*147
—	Чего же он на всех парах летит на берег? — удивился
Борейко.—	Имеет, вероятно, повреждение и спешит выйти на мел¬
кое место, — заметил один из офицеров.Поручик перенес огонь своих пушек на японцев и отогнал
их в море. Подойдя к берегу, миноносец приткнулся к мели.
Денисенко, схватив в руки два фонаря, начал усиленно «ми
размахивать. С миноносца ему не замедлили ответить.—	Это «Сильный», ваше благородие, сигналит: «Имею
повреждение».—	Ладно, пока он будет стоять у берега, мы будем отго¬
нять от него японцев, — решил Борейко.В это время со стороны Тигрового полуострова появился
большой пароход. Было видно, что он в темноте попал не туда,
куда надо, и вместо прохода очутился под Электрическим
Утесом. Жуковский дал по пароходу залп всей батареей, после
чего на нем вспыхнул пожар, и он, круто свернув к берегу,
выскочил на камни, саженях в двадцати от «Сильного».Артиллеристы закричали «ура» и стали просить разреше¬
ния отправиться к брандеру. Жуковский разрешил.Взяв винтовки, солдаты во главе с Борейко направились
к горящему пароходу и уже через несколько минут осторожно
взбирались на него. Весь нос парохода был объят огнем,
дымилось также на юте, пахло нефтью и горелой пенькой.
Денисенко разыскал всего пару брезентовых ведер.—	Ни помп, ни шлангов, ни брандспойтов, ничего нет,—
огорченно доложил он. — Дозвольте на «Сильном» справиться,
может, они нам пособят.—	Вали, а пока мы тут попытаемся тушить хотя бы этими
ведрами, — сказал Борейко.—	Только бы, ваше благородие, не взорвало что-нибудь
в нутре, от греха бы солдат увести на берег.—	Мы сейчас сами залезем внутрь и посмотрим, что там
есть, — отозвались солдаты.Артиллеристы рассыпались по всем закоулкам парохода.
Борейко попытался пробраться на нос, где были установлены
пушки, но пламя и дым мешали. Несколько ведер воды, выли¬
тые на огонь, не смогли остановить распространение пожара.—	Придется обождать, пока подойдут матросы, — с сожа¬
лением првговорил Борейко.Вскоре на палубе один за другим стали появляться из раз¬
личных люков солдаты, отдуваясь от жары, дыма и копоти.Родионов, побывавший в такелажной, притащил уйму кана-
тов, блоков, кусков парусины, стальных тросов.—	В нашем хозяйстве сгодится, ваше благородие, — дело¬
вито доложил он, складывая имущество на палубе.—	Ну и жара внизу, — рассказывали солдаты, — дым,
тесно, лестницы все крутые, того и гляди свалишься.148
Многие несли найденное: постельное белье, матрацы, по¬
душки, одеяла, скатерти, салфетки.—	Ох, и богато внутри, ваше благородие! Чисто да кра¬
сиво, все блестит, а диваны кожаные. Если потушить огонь,
всю казарму бы к пасхе украсили, — мечтали солдаты.В это время с «Сильного» явились матросы во главе
с мичманом и начали устанавливать привезенные с собой
помпы.—	У нас к вам просьба, — подошел мичман к Борейко, —
нет ли на батарее доктора или фельдшера, а то наш фельдшер
не справляется.—	Сейчас же пришлем к вам фельдшера с медикаментами,
Родионов, пошли кого-нибудь за Мельниковым, пусть отпра¬
вится на миноносец, — приказал Борейко.Матросы приладили помпу и шаг за шагом стали сбивать
огонь. Артиллеристы занялись переноской своих трофеев
в лодку. На берегу они встретили фельдшера и Шурку Наза¬
ренко с бинтами, банками, склянками, спешивших к «Силь¬
ному».На песке большой грудой лежало свезенное артиллери¬
стами с захваченного брандера имущество. Назаренко с Зай¬
цем и Белоноговым суетились около него, готовясь перевезти
все на батарею.Утром, когда рассветало, на море опять появились силуэты
японских кораблей, донесся отдаленный звук выстрела и не¬
вдалеке от «Сильного» взметнулся столб воды.С миноносца было видно, как на батарее заворочались
длинные, тонкие, чуть поблескивающие вороненые дула пушек,
направляя свои жерла в сторону неприятеля. Еще момент, и
они со страшным грохотом выбросили пять огромных огнен¬
ных столбов. От залпа на палубе «Сильного» все вздрогнули.—	Ишь как громко черти бьют, почище двенадцатидюймо¬
вых наших, — проворчал вылезший подышать чистым воздухом
кочегар.—	Куда им супротив наших, — не согласился сигнальщик.Как бы в ответ ему, тотчас грохнул следующий залп, а заним еще и еще.—	Как из пулемета бьют, черти! Смотри, да у японцев
никак пожар на двух кораблях. Ай да молодцы! — йостор-
женно проговорил артиллерийский унтер-офицер с перевязан¬
ной головой.В ответ на стрельбу с Утеса японцы тоже дали несколько
залпов по берегу, но снаряды раскинулись далеко во все сто¬
роны, не причинив никакого вреда.На рейде загрохотали выходящие из гавани броненосцы.
Вскоре вся эскадра вытянулась вдоль Тигрового полуострова
и открыла перекрестный' огонь. Японцы поспешили уйти в море.149
Как только Электрический Утес смолк, артиллеристы опять
появились на берегу. От эскадры, начавшей втягиваться
в проход, отделился катер под флагом командующего флотом
и направился к «Сильному».Вскоре адмирал в сопровождении Дукельского был уже на
миноносце. Приняв рапорт старшего лейтенанта, Макаров по¬
здоровался с бывшими на палубе матросами и поблагодарил
их за службу. Затем он спустился вниз к раненым. Неожидан¬
ное появление начальства переполошило всех. Легко раненые
вскочили и вытянулись. Тяжело раненые открывали глаза и
оживлялись при виде маститой фигуры Макарова. Шурка На¬
заренко замерла на месте и с полуоткрытым ртом смотрела
на адмирала. Макаров стал расспрашивать каждого раненого
о самочувствии, о том, при каких обстоятельствах получено
ранение. Матросы охотно отвечали и сами задавали вопросы
о ночном бое.—	Проход-то все же япошкам не удалось загородить? —
допытывался обожженный кочегар.—	Не удалось. Зря только они пять пароходов потеряли.
Да разве при таких молодцах, как вы, это может удастся
японцам? — мягко проговорил адмирал. Лица раненых про¬
светлели.—	Так точно, ваше превосходительство, — прохрипел ра¬
ненный в грудь матрос. — Супротив нас тонка кишка
у японцев.—	С такими молодцами, как вы, мы непременно побьем
японцев. Спасибо вам, братцы, за службу, спасибо за герой¬
ское поведение!—благодарил адмирал.—	Рады стараться!—растроганными голосами отвечали
раненые.—	Лейтенант Дукельский, запишите их фамилии. Награ*
ждаю вас всех крестами.—	Покорнейше благодарим, — радостно отвечали матросы.Затем Макаров обернулся к продолжавшей смущенно смо¬
треть на него Шурке Назаренко.—	Вы, сестрица, откуда? — спросил девушку адмирал.—	С Электрического Утеса.—	По нашей просьбе, с Утеса прибыли к нам на помощь
сестра Ъ фельдшер, — поспешил доложить офицер.Адмирал взглянул на Мельникова, который вытянулся во
фронт.—	Как ваша фамилия? — осведомился Макаров.—	Назаренко.—	А твоя? — повернулся он к фельдшеру.—	Мельников, фельдшер седьмой роты Квантунской кре¬
постной артиллерии.—	Они нас, можно сказать, выручили, ваше превосходи¬
тельство,— вмешался фельдшер-матрос, — без них я бы не№0
управился, а катер с «Отважного» подошел совсем недавно,
взял раненых и ушел.—	От лица всех моряков позвольте вас поблагодарить,
сестрица, — протянул руку Макаров. — Георгий Владимиро¬
вич, запишите ее фамилию. Я награждаю вас, сестрица, геор¬
гиевской медалью.Шурка, красная, как пион, что-то невнятно пробормотала
и смушенно подала руку адмиралу.Адмирал поднялся на палубу, где столкнулся лицом
К лицу с только что вылезшим из машинного отделения Зво-
наревым.—	Вы что здесь делаете, прапорщик? — удивился Макаров.—	Помогаю починять паровую машину, ваше превосходи¬
тельство, — весело ответил Звонарев, вытирая паклей грязные
руки. — Через час будет исправна.—	К этому времени должны также подойти портовые
катеры и помочь «Сильному» сняться с мели. Я вижу, что весь
Электрический Утес принял участие в спасении нашего мино¬
носца.—	При случае моряки также придут нам на помощь,—
ответил Звонарев.—	Само собой разумеется,—долг платежом красен,—
произнес Макаров.—	«Силач» уже идет сюда, — показал вахтенный на быстро
приближающийся портовый буксир. Через несколько минут
«Силач» завел перлинь на миноносец и приготовился тащить.Матросы с миноносца с нетерпением смотрели на «Силача».
Буксир свистнул, осторожно натянул трос и постепенно стал
увеличивать число оборотов винта. На «Сильном» тоже ма¬
шина заработала на полный ход. Вода вокруг вспенилась и
порыжела от ила.«Сильный» дернулся, заскрежетал железом по каменистому
дну и стал отходить от берега.Громкое «ура» разнеслось по морю.J939—1941 гг.☆
ВАРЯГ(Песня)Эта песня получила широкое распростране¬
ние после русско-японской войны 1904—1905 гг.В ней воспевается героизм экипажа русского
крейсера «Варяг», вступившего в неравный бой
с японской эскадрой в Японском море. Матросы
и офицеры корабля сражались до последней воз¬
можности.Наверх вы, товарищи, все по местам!Последний парад наступает!Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,Пощады никто не желает!Все вымпелы вьются и цепи гремят,Наверх якоря поднимают.Готовьтеся к бою! Орудия в ряд
На солнце зловеще сверкают.От пристани верной мы в битву идем,
Навстречу грозящей нам смерти,За родину в море открытом умрем,Где ждут желтолицые черти!Свистит, и гремит, и грохочет кругом
Гром пушек, шипенье снарядов.И стал наш бесстрашный, наш верный «Варяг»
Подобен кромешному аду!В предсмертных мученьях трепещут тела,Вкруг грохот, и дым, и стенанья,И судно охвачено морем огня,Настала минута прощанья.Прощайте, товарищи, с богом, ура!Кипящее море под нами!Не думали мы еще с вами вчера,Что нынче умрем под волнами!Не скажут ни камень, ни крест, где легли
Во славу мы русского флага.Лишь волны морские прославят вовек
Геройскую гибель «Варяга»!
ЗА ВЛАСТЬ СОВЕТОВ,
ЗАСОЦИАЛИЗМ!
М ГОРЬКИЙПЕСНЯ О БУРЕВЕСТНИКЕ«Песня о Буревестнике» написана Горьким
в период подъема рабочего движения в канун
первой русской революции 1905 г. В образе гор¬
дой птицы — буревестника — писатель изобразил
поднимающийся на борьбу с царизмом русский
революционный рабочий класс. Страстный при¬
зыв к революции «Пусть сильнее грянет буря!» —
такова идея этого произведения.Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между
тучами и морем гордо реет Буревестник, черной молнии по¬
добный.То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам,
он кричит, и — тучи слышат радость в смелом крике птицы.В этом крике — жажда бури! Силу гнева, пламя страсти и
уверенность в победе слышат тучи в этом крике.Чайки стонут перед бурей, — стонут, мечутся над морем и
на дно его готовы спрятать ужас свой пред бурей.И гагары тоже стонут, — им, гагарам, недоступно наслаж¬
денье битвой жизни: гром ударов их пугает.Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах...
Только гордый Буревестник реет смело и свободно над седым
от пены морем!Все мрачней и ниже тучи опускаются над морем, и поют,
и рвутся волны к высоте навстречу грому.Гром грохочет. В пене гнева стонут волны, с ветром споря.
Вот охватывает ветер стаи волн объятьем крепким и бросает
их с размаху в дикой злобе на утесы, разбивая в пыль и
брызги изумрудные громады.Буревестник с криком реет, черной молнии подобный, как
стрела пронзает тучи, пену волн крылом срывает.Вот он носится, как демон, — гордый, черный демон
бури, — и смеется, и рыдает... Он над тучами смеется, он от
радости рыдает!В гневе грома, — чуткий демон, —он давно усталость
слышит, он уверен, -что не скроют тучи солнца, — нет, не
скроют!135
Ветер воет... Гром грохочет..;Синим пламенем пылают стаи туч над бездной моря. Море
ловит стрелы молний и в своей пучине гасит. Точно огненные
змеи, вьются в море, исчезая, отраженья этих молний.—	Буря! Скоро грянет буря!Это смелый Буревестник гордо реет между молний над
ревущим гневно морем; то кричит пророк победы:—	Пусть сильнее грянет буря!.. '1901 в,М. ГОРЬКИЙТОВАРИЩ/(Отрывок вз одноименной сказки)Среди мрачной суеты горя и несчастия, в судорожной
схватке жадности и нужды, в тине жалкого себялюбия, по
подвалам домов, где жила беднота, создававшая богатство
города, невидимо ходили одинокие мечтатели, полные веры
в человека, всем чужие и далекие, проповедники возмущения,
мятежные искры далекого огня правды. Они тайно приносили
с собой в подвалы всегда плодотворные маленькие семена про¬
стого и великого учения и то сурово, с холодным блеском
в глазах, то мягко и любовно сеяли эту ясную, жгучую правду
в темных сердцах людей-рабов, людей, обращенных силою
жадных, волею жестоких в слепые и немые орудия
наживы.И эти темные, загнанные люди недоверчиво прислушива¬
лись к музыке новых слов, — музыке, которую давно и смутно
ждало их большое сердце, понемногу поднимали свои головы,
разрывая петли хитрой лжи, которой опутали их властные и
жадные насильники.В их жизнь, полную глухой, подавленной злобы, в сердца,
отравленные многими обидами, в сознание, засоренное пестрой
ложью мудрости сильных, — в эту трудную, печальную жизнь,
пропитанную горечью унижений, — было брошено простое,
светлое слово:•- — ТЬварищ!■	Оно не было новым для них, они слышали и сами произ¬
носили его, оно звучало до этой поры таким же пустдом и ту¬
пым звуком, как все знакомые, стертые слова, которые можно
вабыть и — ничего не потеряешь.Но теперь оно, ясное и крепкое, звучало иным звуком,№
в нем пела другая душа, и что-то твердое, сверкающее и мно¬
гогранное, как алмаз, было в нем. Они приняли его >и стали
произносить осторожно, бережливо, мягко колыхая era
в сердце своем, как мать новорожденного колышет в люльке,
любуясь им.И чем глубже смотрели в светлую душу слова, тем светлее,
значительнее и ярче казалось им оно.—	Товарищ! — говорили они.И чувствовали, что это слово пришло объединить весь мир,
поднять всех людей его на высоту свободы и связать их но¬
выми узами, крепкими узами уважения друг к другу, уваже¬
ния к свободе человека, ради свободы его.Когда это слово вросло в сердца рабов — они перестали
быть рабами и однажды заявили городу и всем силам его ве¬
ликое человеческое слово:—	Не хочу!Тогда остановилась жизнь, ибо это они были силой, даю¬
щей ей движение, они и никто больше. Остановилось течение
воды, угас огонь, город погрузился в мрак, и сильные стали
как дети.Страх обнял души насильников, и, задыхаясь в запахе из¬
вержений своих, они подавили злобу на мятежников, в недо¬
умении и ужасе перед силой их.Призрак голода встал перед ними, и дети их жалобно пла¬
кали во тьме.Дома и храмы, объятые мраком, слились в бездушный хаос
камня и железа, зловещее молчание залило улицы мертвой
влагой своей, остановилась жизнь, ибо оила, рождающая ее,
сознала себя, и раб-человек нашел магическое, необоримое
слово выражения воли своей — освободился от гнета и увидал
воочию власть свою — власть творца.Дни были днями тооки сильных, тех, которые считали себя
владыками жизни, ночи — каждая была как бы тысячью но¬
чей, так густ был мрак, так нищенски скупо и робко оияли
огни в мертвом городе, и тогда он, созданный столетиями, чу¬
довище, питавшееся кровью людей, встал перед ними в урод¬
стве ничтожества своего жалкой грудой камня и дерева. Хо¬
лодно и мрачно смотрели .на улицы слепые окна домов, а по
улицам бодро ходили истинные хозяева жизни. Они тоже были
голодны, и более других, «о это было знакомо им, и страда¬
ния тела их не достигали остроты страданий хозяев жизни, не
угашали огня их душ. Ови горели сознанием аилы своей, пред¬
чувствие победы сверкало в .их глазах.Они ходили по улицам города, мрачной и тесной тюрьмы
своей, где их обливали презрением, где наполняли души их
обидами, и видели великое-значение труда своего, и это воз-757
водило их на высоту сознания священного права быть хозяе¬
вами жизни, законодателями и творцами ее. И тогда с новой
силой, с ослепительной ясностью встало перед ними животво¬
рящее, объединяющее слово:—	Товарищ!Оно звучало среди лживых слов настоящего как радостная
весть о будущем, о новой жизни, которая открыта равно для
всех впереди — далеко или близко? Они чувствовали, что это
в их воле, они приближаются к свободе и они сами отдаляют
пришествие ее.Проститутка, еще вчера полуголодное животное, тоскливо
ожидавшее на грязной улице, когда кто-либо придет к ней и
грубо купит подневольные ласки за мелкую монету,— и про¬
ститутка слышала слово это, но, смущенно улыбаясь, не ре¬
шалась сама повторить его. К ней подходил человек, каких
она не встречала до этого дня, он клал руку на плечо ее и го¬
ворил ей языком близкого:—	Товарищ!И она смеялась тихо и застенчиво, чтобы не заплакать от
радости, впервые испытанной заплеванным сердцем. На гла¬
зах ее, вчера нагло и голодно смотревших на мир тупым
взглядом животного, блестели слезы первой чистой радости.
Эта радость приобщения отверженных к великой семье трудя¬
щихся всего мира сверкала всюду на улицах города, и туск-'
лые очи его домов наблюдали за нею все более зловеще и
холодно.Нищий, которому вчера, чтобы отвязаться от него, бросали
жалкую копейку, цену сострадания сытых, — он тоже слышал
это слово, и оно было для него первой милостыней, вызвав¬
шей благодарный трепет изъеденного нищетой, жалкого
сердца.Извозчик, смешной парень, которого седоки толкали в шею,
чтобы он передал этот удар своей голодной усталой лошади, —
этот много раз битый человек, отупевший от грохота колес по
камню мостовой, он тоже, широко улыбаясь, сказал прохо¬
жему:—	Довезти, что ли, товарищ?Сказал и испугался. Подобрал вожжи, готовый быстро
уехать, и смотрел на прохожего, не умея стереть с широкого,
красного лица своего радостной улыбки.Прохожий взглянул добрыми глазами и ответил, кивнув го¬
ловой:—	Спасибо, товарищ! Я дойду, недалеко.—	Эх ты, мать честная! — воодушевленно воскликнул из¬
возчик, завертелся на козлах, широко и радостно мигая гла¬
зами, и куда-то поехал с трсском и криком.158
Люди ходили тесными группами по тротуарам, и, как
искра, между ними все чаще вспыхивало веди кое слово, при¬
званное объединить мир:—	Товарищ!1906	г.☆М, ГОРЬКИЙМАТЬ
(Отрывки из романа «Мать»)Роман «Мать» написан М. Горьким в 1906—1907 гг. В нем Алексей Максимович дал яркую
и правдивую картину революционной борьбы
пролетариата. В классических образах рабочих
революционеров-большевиков Павла Власова. На¬
ходки и др. писатель выразил неукротимое
стремление пролетариата к избавлению от ига
эксплоатации и завоеванию политической власти.В романе Горький показал становление классо¬
вого самосознания борющегося пролетариата, тор¬
жество организованных форм борьбы над стихий¬
ностью.Владимир Ильич Ленин высоко оценил это
произведение, как нужное рабочему классу в его
борьбе за свержение царя, помещиков н капита¬
листов.ПЕРВОЕ МАЯСолнце поднималось все выше, вливая слое тепло в бод¬
рую свежесть вешнего дня. Облака плыли медленнее, тени их
стали тоньше, прозрачнее. Они мягко ползли по улице и по
крышам домов, окутывали людей и точно чистили слободу,
стирая грязь и пыль со стен и крыш, скуку с лиц Становилось
веселее, голоса звучали громче, заглушая дальний шум возни
машин.Снова в уши матери отовсюду, из окон, со дворов, ползли
и летели слова тревожные и злые, вдумчивые и веселые. Но
теперь ей хотелось возражать, благодарить, объяснить, хоте¬
лось вмешаться в странно пеструю жизнь этого дня.За углом улицы, в узком иереулке, собралась толпа чело¬
век во сто, и в глубине ее раздавался голос Весовшикова.—	Из нас жмут кровь, как сок из клюквы! — падали на
головы людей неуклюжие словй.—	Верно! — ответило несколько голосов сразу гулким
звуком.—	Старается хлопец! — сказал хохол. — А ну, пойду, по¬
могу ему!..159
Он изогнулся и, прежде чем Павел успел остановить его,
ввернул в толпу, как штопор в пробку, свое длинное, гибкое
тело. Раздался его певучий голос:—	Товарищи! Говорят, иа земле разные народы живут —
евреи и немцы, англичане и татары. А я — в это не верю!
Есть только два народа, два племени непримиримых — бога¬
тые и бедные. Люди разно одеваются и разно говорят, а по¬
глядите, как богатые французы, немцы, англичане обращаются
с рабочим народом, так и увидите, что все они для рабочего —
тоже башибузуки, кость им в горло!В толпе засмеялся кто-то.—	Ас другого бока взглянем—так увидим, что и фран¬
цуз рабочий, и татарин, и турок — такой же собачьей жизнью
живут, как и мы, русский рабочий народ!С улицы все больше подходило народа, и один за другим
люди молча, вытягивая шеи, поднимаясь на носки, втиски¬
вались в переулок.Андрей поднял голос выше.—	За границей рабочие уже поняли эту простую истину
в сегодня, в светлый день Первого Мая...—	Полиция! — крикнул кто-то.С улицы в проулок прямо на людей ехали, помахивая
плетками, четверо конных полицейских и кричали:—	Разойдись1Люди хмурились, неохотно уступая дорогу лошадям. Неко¬
торые влезали на заборы.—	Посадили свиней на лошадей, а они хрюкают — вот и
мы воеводы! — кричал чей-то звонкий, задорный голос.Хохол остался один посредине проулка, на него, мотая
головами, наступали две лошади. Он подался в сторону, и в то
же время мать, схватив его за руку, потащила за собой,
ворча:—	Обещал вместе с Пашей, а сам лезет на рожон один1—	Виноват! — оказал хохол, улыбаясь.Ниловною овладела тревожная, разламывающая усталость,
она поднималась изнутри и кружила голову, странно чередуя
в сердце печаль н радость. Хотелось, чтобы скорей закричал
обеденный гудок.Вышли на площадь, к церкви. Вокруг нее, в ограде густо
стоял и оидел народ, здесь было сотен пять веселой молодежи
и ребятишек. Толпа колыхалась, люди беспокойно поднимали
головы кверху и заглядывали вдаль, во все стороны, нетерпе¬
ливо ожидая. Чувствовалось что-то повышенное, некоторые
смотрели растерянно, другие вели себя с показным удальством.
Тихо звучали подавленные голоса женщин, мужчины с доса¬
дой отвертывались от них, порою раздавалось негромкое ру-160
*,ательство. Глухой шум враждебного трения обнимал пеструю
толпу.—	Митенька! — тихо дрожал женский голос. — Пожалей
себя!..—	Отстань! — прозвенело в ответ.А степенный голос Сизова говорил спокойно, убеди¬
тельно:—	Нет, нам молодых бросать не надо! Они стали разум¬
нее нас, они живут смелее! Кто болотную копейку отстоял?
Они1 Это нужно помнить. Их за это по'тюрьмам таскали,—
а выиграли от того все!..Заревел гудок, поглотив своим черным звуком людской
говор. Толпа дрогнула, сидевшие встали, на минуту всё за¬
мерло, насторожилось, и много лиц побледнело.—	Товарищи! — раздался голос Павла, звучный и креп¬
кий. Сухой, горячий туман ожег глаза матери, и она одним
движением вдруг окрепшего тела встала сзади сына. Все
обернулись к Павлу, окружая его, точно крупинки железа ку¬
сок магнита.Мать смотрела в лицо ему и видела только глаза, гордые
и смелые, жгучие...—	Товарищи! Мы решили открыто заявить, кто мы, мы
поднимаем сегодня наше знамя, знамя разума, правды, сво¬
боды!Древко, белое и длинное, мелькнуло в воздухе, наклони¬
лось, разрезало толпу, скрылось в ней и через минуту над
поднятыми кверху лицами людей взметнулось красной птицей
широкое полотно знамени рабочего народа.Павел поднял руку кверху — древко покачнулось, тогда
десяток рук схватили белое гладкое дерево, и среди них была
рука его матери.—	Да здравствует рабочий народ! — крикнул он.Сотни голосов отозвались ему гулким криком.—	Да здравствует социал-демократическая рабочая пар¬
тия, наша партия, товарищи, на!иа духовная родина!Толпа кипела, сквозь нее пробивались ко знамени те, кто
понял его значение, рядом с Павлом становились Мазин,-Са¬
мойлов, Гусевы,' наклонив голову, расталкивал людей Нико¬
лай, и еще какие-то незнакомые матери люди, молодые, с го¬
рящими глазами, отталкивали се...—	Да здравствуют рабочие люди всех стран! — крикнул
Павел. И все увеличиваясь в силе и в радости, ему ответило
тысячеустое эхо потрясающим душу звуком.Мать схватила руку Николая и еще чью-то, она задыха¬
лась от слез, но не плакала, у нее дрожали ноги, и трясущи-
мис эами она говорила:одные...\\ Зз нашу Советскую Родину.161
По рябому лицу Николая расплылась широкая улыбка,
он смотрел на знамя и мычал что-то, протягивая к нему руку,
а потом вдруг охватил мать этой рукой за шею, поцеловал ее
и засмеялся.—	Товарищи! — запел хохол, покрывая своим мягким
голосом гул толпы. — Мы пошли теперь крестным ходом во
имя бога нового, бога света и правды, бога разума и добра!
Далеко от нас наша цель, терновые венцы — близко! Кто не
верит в силу правды, в ком нет смелости до смерти стоять за
нее, кто не верит в себя и боится страданий — отходи от нас
в сторону! Мы зовем за собой тех, кто верует в победу нашу;
те, которым не видна наша цель, — пусть не идут с нами, та¬
ких ждет только горе. В ряды, товарищи! Да здравствует
праздник свободных людей! Да здравствует Первое Мая!Толпа слилась плотнее. Павел махнул знаменем, оно рас¬
пласталось в воздухе и поплыло вперед, озаренное солнцем,
красно и широко улыбаясь...— Отречемся от старого мира...—	раздался звоикий голос Феди Мазина, и десятки голосов,
подхватили мягкой, сильной волной:—	Отряхнем его прах с наших ног1..Мать с горячей улыбкой на губах шла сзади Мазина и
через голову его смотрела па сына и на знамя. Вокруг нее
мелькали радостные лица, разноцветные глаза — впереди всех
шел ее сын и Андрей. Она слышала их голоса — мягкий и
влажный голос Андрея дружно сливался в один звук с голо¬
сом сына ее, густым и басовитым.—	Вставай, подымайся, рабочий народ,Вставай на борьбу, люд голодный!..И народ бежал встречу красному знамени, он что-то кри¬
чал, сливался с толпой и шел с нею обратно, и крики его
гасли в звуках песни, — той песни, которую дома пели тише
других, — на улице она текла ровно, прямо, со страшной си¬
лой. В ней звучало железное мужество, и, призывая людей
в далекую дорогу к будущему, она честно говорила о тяже¬
стях пути. В ее большом спокойном пламени плавился темный
шлак пережитого, тяжелый ком привычных чувств, и сгорала
в пепел проклятая боязнь нового...Чье-то лицо, испуганное и радостное, качалось рядом с ма¬
терью, и дрожащий голос, всхлипывая, восклицал:—	Митя! Куда ты?Мать, не останавливаясь, говорила:—	Пусть идет, — вы не беспокойтесь! Я тоже очень боя¬
лась, мой впереди всех. Который несет знамя — это мой
сын!162
.. .Рядом с нею явился Сизов. Он снял шапку, махал ею
в такт песне и говорил:—	Открыто пошли, мать, а? Песню придумали. Какая
песня, мать, а?—	Царю нужны для войска солдаты,Отдавайте ему сыновей...—	Ничего не боятся! — говорил Сизов. — А мой сынок
в могиле...Сердце матери забилось слишком сильно, и она начала
отставать. Ев быстро оттолкнули в сторону, притиснули к за¬
бору, и мимо нее, колыхаясь, потекла густая волна людей —
их было много, и это радовало ее.—	Вставай, подымайся, рабочий народ!Казалось, в воздухе поет огромная, медная труба, пост ибудит людей, вызывая в одной груди готовность к бою, в дру¬
гой неясную радость, предчувствие чего-то нового, жгучее
любопытство, там — возбуждая смутный трепет надежд,
здесь — открывая выход едкому потоку годами накопленной
злобы. Все заглядывали вперед, где качалось и реяло в воз¬
духе красное знамя.—	Пошли! — ревел чей-то восторженный голос. — Славно,
ребята!И, видимо, чувсгвуя что-то большое, чего не мог выразить
обычными словами, человек ругался крепкой руганью. Но и
злоба, темная, слепая злоба раба, шипела змеей, извиваясь
в злых словах, встревоженная светом, упавшим на нее.—	Еретики1 — грозя кулаком, кричал из окна надорван¬
ный голос.И назойливо лез в уши матери чей-то сверлящий визг:—	Против государь-императора, против его величества-
царя? Бунтовать?Мимо матери мелькали смятенные лица, подпрыгивая
пробегали мужчины, женщины, лился народ темной лавой,
влекомый этой песней, которая напором звуков, казалось,
опрокидывала перед собой всё, расчищая дорогу. Глядя на
красное знамя вдали, она — не видя — видела лицо сына, его
бронзовый лоб и глаза, горевшие ярким огнем веры.Но вот она в хвосте толпы, среди людей, которые шли не
торопясь, равнодушно заглядывая вперед, с холодным любо¬
пытством зрителей, которым заранее известен конец зрелища.
Шли и говорили негромко, уверенно.—	Одна рота у школы стоит, а другая у фабрики.—	Губернатор приехал...—	Верно?—	Сам видел, — приехал!Кто-то радостно выругался и сказал:—	Все-таки бояться стали нашего брата! И войско, и
губернатор.11*	163
—	Родные! — билось в груди матери.Но слова вокруг нее звучали мертво и холодно. Она уско¬
рила шаг, чтобы уйти от этих людей, и ей легко было обогнать
их медленный, ленивый ход.И вдруг голова толпы точно ударилась обо что-то, тело
ее, не останавливаясь, покачнулось назад с тревожным тихим
гулом. Песня тоже вздрогнула, потом полилась быстрее,
громче. И снова густая волна звуков опустилась, поползла
назад. Голоса выпадали из хора один за другим, раздавались
отдельные возгласы, старавшиеся поднять песню на прежнюю
высоту, толкнуть ее вперед:—	Вставай, подымайся, рабочий народ!Иди на врага, люд голодный!..Но не было в этом зове общей, слитной уверенности, и уже
трепетала в нем тревога.Не видя ничего, не зная, что случилось впереди, мать
расталкивала толпу, быстро подвигаясь вперед, а навстречу
ей пятились люди, одни — наклонив головы и нахмурив брови,
другие конфузливо улыбаясь, третьи насмешливо свистя. Она
тоскливо осматривала их лица, ее глаза молча спрашивали,
просили, звали...—	Товарищи!—раздался голос Павла. — Солдаты такие
же люди, как мы. Они не будут бить нас. За что бить? За то,
что мы несем правду, нужную всем? Ведь эта правда и для
них нужна. Пока они не понимают этого, но уже близко
время, когда и они встанут рядом с нами, когда они пойдут
не под знаменем грабежей и убийств, а под нашим знаменем
свободы. И для того, чтобы они поняли нашу правду скорее,
мы должны игти вперед. Вперед, товарищи! Всегда — вперед!Голос Павла звучал твердо, слова звенели в воздухе четко
и ясно, но толпа разваливалась, люди один за другим отхо¬
дили вправо и влево к домам, прислонялись к заборам. Теперь
юлпа имела форму клина, острием ее был Павел, и над его
головой красно горело знамя рабочего народа. И еще толпа
походила на черную птицу — широко раскинув свои крылья,
она насторожилась, готовая подняться и лететь, а Павел был
ее клювом...НА СУДЕПозвонил колокольчик. Кто-то равнодушно объявил:—	Суд идет...Снова все встали, и снова, в том же порядке, вошли судьи,
уселись. Ввели подсудимых.—	Держись! — шепнул Сизов. — Прокурор говорить
будет.Мать вытянула шею, всем телом подалась вперед и за¬
мерла в новом ожидании страшною.164
Стоя боком к судьям, повернув к ним голову, опираясь
локтем на конторку, прокурор вздохнул н, отрывисто взмахи¬
вая в воздухе правой рукой, заговорил. Первых слов мать
не разобрала, голос у прокурора был плавный, густой и тек не
ровно, то — медленно, то — быстрее. Слова однообразно
вытягивались в длинный ряд, словно стежки нитки, и вдруг
вылетали торопливо, кружились, как стая черных мух над
куском сахара. Но она не находила в них ничего страшного,
ничего угрожающего. Холодные, как снег, и серые, точно
пепел, они сыпались, сыпались, наполняя зал чем-то досадно
надоедающим, как тонкая, сухая пыль. Эта речь, скупая чув¬
ствами, обильная словами, должно быть, не достигала до
Павла и его товарищей — видимо, никак не задевала их, — все
сидели спокойно и, попрежнему беззвучно беседуя, порою улы¬
бались, порою хмурились, чтобы скрыть улыбку.—	Врет! — шептал Сизов.Она не могла бы этого сказать. Она слышала слова про¬
курора, понимала, что он обвиняет всех, никого не выделяя;
проговорив о Павле, он начинал говорить о Феде, а поставив
его рядом с Павлом, настойчиво пододвигал к ним Букина —
казалось, он упаковывает, зашивает всех в один мешок, плотно
укладывая друг к другу. Но внешний смысл его слов не удо¬
влетворял, не трогал и не пугал ее, она все-таки ждала страш¬
ного и упорно искала его за словами — в лице, в глазах, в го¬
лосе прокурора, в его белой руке, неторопливо мелькавшей по
воздуху. Что-то страшное было, она это чувствовала, но — не¬
уловимое— оно не поддавалось определению, вновь покрывая
ее сердце сухим и едким налетом.Она смотрела на судей — им, несомненно, было скучно
слушать эту речь. Неживые, желтые и серые лица ничего
не выражали. Слова прокурора разливали в воздухе неза¬
метный глазу туман, он все рос и сгущался вокруг судей,
плотнее окутывая их облаком равнодушия и утомленного
ожидания. Старший судья не двигался, засох в своей прямой
гюзе, серые пятнышки за стеклами его очков порою исчезали,
расплываясь по лицу.И, видя это мертвое безучастие, это беззлобное равно¬
душие, мать недоуменно спрашивала себя:—	Судят?Вопрос стискивал ей сердце и, постепенно выжимая из него
ожидание страшного, щипал горло острым ощущением обиды.Речь прокурора прервалась как-то неожиданно — он сде¬
лал несколько быстрых, мелких стежков, поклонился судьям
и сел, потирая руки. Предводитель дворянства закивал ему
головой, выкатывая свои глаза, городской голова протянул
руку, а старшина глядел на свой живот и улыбался.Но судей р£чь его, видимо, не обрадовала, они не ше¬
велились.№
—	Слово, — заговорил старичок, поднося к своему лицу ка¬
кую-то бумагу, — защитнику Федосеева, Маркова и Загарова.Встал адвокат, которого мать видела у Николая. Лицо
у него было добродушное, широкое, его маленькие глазки
лучисто улыбались, — казалось, из-под рыжеватых бровей
высовываются два острия и, точно ножницы, стригут что-то
в воздухе. Заговорил он неторопливо, звучно и ясно, но мать
не могла вслушиваться в его речь — Сизов шептал ей на ухо:—	Поняла, что он говорил? Поняла? Люди, говорит,
расстроенные, безумные. Эю — Федор?Она не отвечала, подавленная тягостным разочарованием.
Обида росла, угнетая душу. Теперь Власовой стало ясно,
почему она ждала справедливости, думала увидать строгую,
честную тяжбу правды сына с правдой судей его. Ей пред¬
ставлялось, что судьи будут спрашивать Павла долго, внима¬
тельно и подробно о всей жизни его сердца, они рассмотрят
зоркими глазами все думы и дела сына ее, все дни его. И,
когда увидят они правоту его, то справедливо, громко скажу к—	Человек этот прав!Но ничего подобного не было — казалось, что подсуди¬
мые невидимо далеко от судей, а судьи — лишние для них.
Утомленная, мать потеряла интерес к суду и, не слушая слов,
обиженно думала:—	Разве так судят?—	Так их! — одобрительно прошептал Сизов.Уже говорил другой адвокат, маленький, с острым, блед¬
ным и насмешливым лицом, а судьи мешали ему.Вскочил прокурор, быстро и сердито сказал что-то о про¬
токоле, потом, увещевая, заговорил старичок, — защитник, по¬
чтительно наклонив голову, послушал их и снова продолжал
речь.—	Ковыряй! — заметил Сизов. — Расковыривай...В зале зарождалось оживление, сверкал боевой задор,
адвокат раздражал острыми словами старую кожу судей.
Судьи как будто сдвинулись плотнее, надулись и распухли,
чтобы отражать колкие и резкие щелчки слов.Но вот поднялся Павел, и вдруг стало неожиданно тихо.
Мать качнулась всем телом вперед. Павел заговорил спокойно.—	Человек партии, я признаю только суд моей партии и
буду говорить не в защиту свою, а — по желанию моих това¬
рищей, тоже отказавшихся от защиты, — попробую объяснигь
вам то, чего вы не поняли. Прокурор назвал наше выступле¬
ние под знаменем социал-демократии — бунтом против вер<-
ховной власти и все время рассматривал нас, как бунтовщи¬
ков против царя. Я должен заявить, что для нас самодержа¬
вие не является единственной цепью, оковавшей тело страны,
оно только первая и ближайшая цепь, которую мы обязаны
сорвать с народа...т
Тишина углублялась под звуками твердого голоса, он как бы
расширял стены зала, Павел точно отодвигался от людей да¬
леко в сторону, становясь выпуклее.Судьи зашевелились тяжело и беспокойно. Предводи¬
тель дворянства что-то прошептал судье с ленивым лицом, тот
кивнул головой и обратился к старичку, а с другой стороны
в то же время ему говорил в ухо больной судья. Качаясь
в кресле вправо и влево, старичок что-то сказал Павлу, но
голос его утонул в ровном и широком потоке речи Власова.—	Мы — социалисты. Это значит, что мы враги частной
собственности, которая разъединяет людей, вооружает их
друг против друга, создает непримиримую вражду интересов,
лжет, стараясь скрыть или оправдать эту вражду, и развра¬
щает всех ложью, лицемерием и злобой. Мы говорим: обще¬
ство, которое рассматривает человека только, как орудие
своего обогащения, противочеловечно, оно враждебно нам,
мы не можем примириться с его моралью, двуличной и лжи¬
вой; цинизм и жестокость его отношения к личности противны
нам, мы хотим и будем бороться против всех форм физи¬
ческого и морального порабощения человека таким обще¬
ством, против всех приемов дробления человека в угоду
корыстолюбию. Мы, рабочие — люди, трудом которых со¬
здается все — от гнгантскнх машин до детских игрушек, мы —
люди, лишенные права бороться за свое человеческое достоин¬
ство, нас каждый старается и может обратить в орудие для
достижения своих целей, мы хотим теперь иметь столько сво¬
боды, чтобы она дала нам возможность со временем завоевать
всю власть. Наши лозунги просты — долой частную собствен¬
ность, все средства производства—народу, вся власть—народу,
труд — обязателен для всех. Вы видите — мы не бунтовщики!Павел усмехнулся, медленно провел рукой по волосам,
огонь его голубых глаз вспыхнул светлее.—	Прошу вас, — ближе к делу!—сказал председатель
внятно и громко. Он повернулся к Павлу грудью, смотрел на
него, и матери казалось, что его левый тусклый глаз разго¬
рается нехорошим, жадным огнем. И все судьи смотрели на
ее сына так, что, казалось, их глаза прилипают к его лицу,
присасываются к телу, жаждут его крови, чтобы оживить, ею
свои изношенные тела. А он, прямой, высокий, стоя твердо
и крепко, протягивал к ним руку и негромко, четко говорил:—	Мы — революционеры и будем таковыми до поры, пока
одни — только командуют, другие — только работают. Мы
стоим против общества, интересы которого вам приказано
защищать, как непримиримые враги его и ваши, и примире¬
ние между нами невозможно до поры, пока мы не победим.
Победим мы, рабочие! Ваши доверители совсем не так сильны,
как им кажется. Та же собственность, накопляя и сохраняя
которую они жертвуют миллионами порабощенных ими людей,167
та же сила, которая дает им власть над нами, возбуждает
среди них враждебные трения, разрушает их физически и мо¬
рально. Собственность требует слишком много напряжения
для своей защиты, и, в сущности, все вы, наши владыки, более
рабы, чем мы, — вы порабощены духовно, мы — только физи¬
чески. Вы не можете отказаться от гнета предубеждений и
привычек, гнета, который духовно умертвил вас, — нам ничто
не мешает быть внутренно свободными — яды, которыми вы
отравляете нас, слабее тех противоядий, которые вы — не
желая — вливаете в наше сознание. Оно растет, оно разви¬
вается безостановочно, все быстрее оно разгорается и увлекает
за собой все лучшее, все духовно здоровое даже из вашей
среды. Посмотрите — у вас уже нет людей, которые могли бы
идейно бороться за вашу власть, вы уже израсходовали все
аргументы, способные оградить вас от напора исторической
справедливости, вы не можете создать ничего нового в области
идей, вы духовно бесплодны. Наши идеи растут, они все ярче
разгораются, они охватывают народные массы, организуя их
для борьбы за свободу. Сознание великой роли рабочего сли¬
вает всех рабочих мира в одну душу, — вы ничем не можете
задержать этот процесс обновления жизни, кроме жестокости
и цинизма. Но цинизм — очевиден, жестокость — раздражает.
И руки, которые сегодня нас душат, скоро будут товарищески
пожимать наши руки. Ваша энергия — механическая энергия
роста золота, она объединяет вас в группы, призванные
пожрать друг друга, паша энергия — живая сила все расту¬
щего сознания солидарности всех рабочих. Все, что делаете
вы — преступно, ибо направлено к порабощению людей, наша
работа освобождает мир от призраков и чудовищ, рожденных
вашею ложью, злобой, жадностью, чудовищ, запугавших
народ. Вы оторвали человека от жизни и разрушили его;
социализм соединяет разрушенный вами мир во единое вели¬
кое целое и это — будет!Павел остановился на секунду и повторил тише, сильнее:—	Это — будет!Судьи перешептывались, странно гримасничая, и все не
. отрывали жадных глаз от Павла, а мать чувствовала, что они
грязнят его гибкое, крепкое тело своими взглядами, завидуя
здоровью, силе, свежести. Подсудимые внимательно слушали
речь тозарища, лица их побледнели, глаза сверкали радостно.
Мать глотала слова сына, и они врезывались в память ее
стройными рядами. Старичок несколько раз останавливал
Павла, что-то разъяснял ему, однажды даже печально улыб¬
нулся — Павел молча выслушивал его и снова начинал гово¬
рить сурово, но спокойно, заставляя слушать себя, подчиняя
своей воле — волю судей. Но наконец старик закричал, про¬
тягивая руку к Павлу; в ответ ему, немного насмешливо,
лился голос Павла:	-	. ■	.168
—	Я кончаю. Обидеть лично вас я не хотел, напротив —
присутствуя невольно при этой комедии, которую вы назы¬
ваете судом, я чувствую почти сострадание к вам. Все-таки —
вы люди, а нам всегда обидно видеть людей, хотя и враждеб¬
ных нашей цели, но так позорно приниженных служением
насилию, до такой степени утративших сознание своего чело¬
веческого достоинства...Он сел, не глядя на судей, мать, сдерживая дыхание, при¬
стально смотрела на судей, ждала.Андрей, весь сияющий, крепко стиснул руку Павла,
Самойлов, Мазин и все оживленно потянулись к нему, он
улыбался, немного смущенный порывами товарищей, взглянул
туда, где сидела мать, и кивнул ей головой, как бы спрашивая:—	Так?Она ответила ему глубоким вздохом радости, вся облитая
горячей волной любви.—	Вот — начался суд! — прошептал Сизов. — Ка-ак он
их, — а?Она молча кивала головой, довольная тем, что сын так
смело говорил.☆М. ГОРЬКИЙ
НА ЛОНДОНСКОМ СЪЕЗДЕ
(Отрывки из книги «В. И. Ленин»)Пятый съезд РСДРП происходил в мае1907	г. в Лондоне. М. Горький присутствовал
на этом съезде в качестве делегата с совеща¬
тельным голосом. Встреча с В. И. Лениным на
съезде была началом их тесного сближения.Н. К. Крупская вспоминает: «Не помню, встре¬
чался ли Ильич с Горьким до Лондонского
съезда, но начиная с Лондонского съезда, на
котором присутствовал Горький, у Ильича всегда
светлело лицо и мягчели глаза, когда он говорило	Горьком»....Я и сейчас, вот, все еще хорошо вижу голые стены,
смешной своим убожеством, деревянной церкви на окраине
Лондона, стрельчатые окна небольшого, узкого зала, .по¬
хожего на классную комнату бедной школы. Это здание
напоминало церковь только извне, а внутри ее — полное от¬
сутствие предметов культа, и даже невысокая кафедра пропо¬
ведника помещалась не впереди, в глубине зала, а—у входа
в него, между двух дверей.До этого года я не встречал Ленина, да и читал его не
гак много, как бы следовало. Но то, что удалось мне прочи¬
сть, а особенно восторженные рассказы товарищей, которые
лично знали его, потянуло меня к нему с большой силой.
Когда нас познакомили, он, крепко-стиснув мою руку, прощу¬160
пывая меня зоркими глазами, заговорил тоном старого знако¬
мого, шутливо:—	Это хорошо, что вы приехали! Вы, ведь, драки любите?
Здесь будет большая драчка.Я ожидал, что Ленин не таков. Мне чего-то нехватало
в нем. Картавит и руки сунул куда-то подмышки, стоит фер¬
том. И вообще, весь — как-то слишком прост, не чувствуется
в нем ничего от «вождя». Я — литератор. Профессия обязы¬
вает меня подмечать мелочи, эта обязанность стала привыч¬
кой, иногда —уже надоедливой.Когда меня «подводили» к Г. В. Плеханову, он стоял, скре¬
стив руки на груди, и смотрел строго, скучновато, как смотриг
уюмленный своими обязанностями учитель еще на одного но¬
вого ученика. Он сказал мне весьма обычную фразу: «Я по¬
клонник вашего таланта». Кроме этого он не сказал ничего, что
моя память удержала бы. И на протяжении всего съезда ни
у него, ни у меня не явилось желания поговорить «по душам».А этот лысый, картавый, плотный, крепкий человел, поти¬
рая одною рукой сократовский лоб, дергая другою мою руку,
ласково поблескивая удивительно живыми глазами, тотчас же
заговорил о недостатках книги «Мать», оказалось, что он
прочитал ее в рукописи, взятой у И. П. Ладыжникова. Я ска¬
зал, что торопился написать книгу, но — не успел объяснить
почему торопился, — Ленин, утвердительно кивнув головой,
сам объяснил это: очень хорошо, что я поспешил, книга —
нужная, много рабочих участвовало в революционном движе¬
нии несознательно, стихийно, и теперь они прочитают «Мать»
с большой пользой для себя.«Очень своевременная книга». Это был единственный, но
крайне ценный для меня его комплимент. Затем он деловито
осведомился, переводится ли «Мать» на иностранные языки,
насколько испортила книгу русская и американская цензура,
а узнав, что автора решено привлечь к суду, сначала — по¬
морщился, а затем, вскинув голову, закрыв глаза, засмеялся
каким-то необыкновенным смехом; смех его привлек рабочих,
подошел, кажется, Фома Уральский и еще человека три.Я был настроен очень празднично, я находился в среде трех
сотен отборных партийцев, узнал, что они посланы на съезд
полутораста тысячами организованных рабочих, я видел перед
■собою всех лидеров партии, старых революционеров. Плеха¬
нова, Аксельрода, Дейча. Праздничное мое настроение было
вполне естественно и будет понятно читателю, если я скажу,
что за два года, прожитых мною вне родины, обычное само*
чувствие мое сильно понизилось.И — вдруг, точно в сказке, я на съезде Российской социал-
демократической партии. Конечно — праздник!170
Но праздновал я только до первого заседания, до споров
по вопросу о «порядке дня». Свирепость этих споров сразу
охладила мои восторги и не столько тем, что я почувствовал,
как резко расколота партия на реформаторов и революцио¬
неров,— это я знал с 1903 г.,— а враждебным отношением
реформаторов к В. И. Ленину. Оно просачивалось и брызгало
сквозь их речи, как вода под высоким давлением сквозь ста¬
рую пожарную «кишку».... Красиво, страстно и резко говорила Роза Люксембург,
отлично владея оружием иронии. Но вот поспешно взошел на
кафедру Владимир Ильич, картаво произнес «товарищи». Мне
показалось, что он плохо говорит, но уже через минуту я,
как и все, был «поглощен» его речью. Первый раз слышал я,
что о сложнейших вопросах политики можно говорить так
просто. Этот не пытался сочинять красивые фразы, а подавал
каждое слово на ладони, изумительно легко обнажая его точ¬
ный смысл. Очень трудно передать необычное впечатление,
которое он вызывал.Его рука, протянутая вперед и немного поднятая вверх,
ладонь, которая как бы взвешивала каждое слово, отсеивая
фразы противников, заменяя их вескими положениями, дока-
за1ельствами права и долга рабочего класса иттн своим
путем, а не сзади и даже не рядом с либеральной буржуа¬
зией, — все это было необыкновенно и говорилось им,
Лениным, как-то не от себя, а, действительно, по воле исто¬
рии. Слитность, законченность, прямота и сила его речи, весь
он на кафедре, — точно произведение классического искусства:
весь есть и ничего лишнего, никаких украшений, а если они
были — их не видно, они так же естественно необходимы, как
два глаза на лице, пять пальцев на руке.По счету времени он говорил меньше ораторов, которые
выступали до него, а по впечатлению — значительно больше;
не один я чувствовал это, сзади меня восторженно шептали:—	Густо говорит...Так оно и было; каждый его. довод развертывался сам
собою, силою, заключенной в нем.Меньшевики, не стесняясь, показывали, что речь Ленина
неприятна им, а сам он — более, чем неприятен. Чем убеди¬
тельнее он доказывал необходимость для партии подняться
на высоту революционной теории для того, чтобы всесторонне
проверить практику, тем озлобленнее прерывали его речь.—	Съезд не место для философии!—	Не учите нас, мы — не гимназисты!Особенно старался кто-то рослый, бородатый, с лицом
лавочника, он вскакивал со скамьи и, заикаясь, кричал:—	3-загово-орчики.., в з-эаговорчики играете! Б-блан-
кисты!!?1
Одобрительно кивала головой Роза Люксембург; она
очень хорошо сказала меньшевикам на одном из следующих
заседаний.—	Вы не стоите на марксизме, а сидите, даже — лежите
на нем.Злой, горячий ветерок раздражения, иронии, ненависти
гулял по залу, сотни глаз разнообразно освещали фигуру
Владимира Ильича. Незаметно было, что враждебные вы¬
пады волнуют его, говорил он горячо, но веско, спокойно;
через несколько дней я узнал, чего стоило ему это внешнее
спокойствие. Было очень странно и обидно видеть, что вражду
к нему возбуждает такая естественная мысль: только с вы¬
соты теории партия может ясно увидеть причины разногласий
среди ее. У меня образовалось такое впечатление: каждый
день съезда придает Владимиру Ильичу все новые и новые
силы, делает его бодрее, уверенней, с каждым днем речи его
звучат все более твердо и вся большевистская часть членов
съезда настраивается решительнее, строже.В Гайдпарке несколько человек рабочих, впервые видев¬
ших Ленина, заговорили о его поведении на съезде. Кто-то
из них характерно сказал:—	Не знаю, может быть здесь, в Европе, у рабочих есть
и другой, такой же умный человек, — Бебель, или еще кто.
А вот, чтобы был другой человек, которого я бы сразу по¬
любил, как этого — не верится!Другой рабочий добавил, улыбаясь:—	Этот —наш!1930 г.☆Л. РАДИНСМЕЛО, ТОВАРИЩИ, В НОГУСмело, товарищи, в ногу,Духом окрепнем в борьбе,В царство свободы дорогу
Грудью проложим себе.Вышли мы все из народа,Дети семьи трудовой.Братский союз и свобода —Вот наш девиз боевой.Долго в цепях нас держали,Долго нас голод томил.Черные дни миновали,Час искупленья пробил.I2раза}2разаI2раза
Время за дело приняться,В бой поспешим мы скорей.Нашей ли рати бояться	\ 9Призрачной силы царей! I РВсе, чем держалися троны,Дело рабочей руки...Сами набьем мы патроны, \ « оаза
К ружьям привинтим штыки. 1 РС верой святой в наше дело,Дружно сомкнувши ряды,В битву мы выступим смело
С игом проклятой нужды.Свергнем могучей рукою
Гнет роковой навсегда.И водрузим над землею
Красное знамя труда.☆| 2 раза
| 2 разаВ.	МАЯКОВСКИЙЛЕНИН С.НАМИ'В стихотворении «Ленин с нами» В. В. Мая¬
ковский рассказывает о возвращении великого
вождя революции из эмиграции в Россию, в Петро¬
град, в апреле 1917 г. и об историческом вы¬
ступлении его с броневика у Финляндского
вокзала. Владимир Ильич провозгласил тогда:«Да здравствует социалистическая революция!»Бывают события:случатся раз,из сердцавысекут фразу.И годыне выдуматьлучших фраз,чем сказаннаясразу.Такови в Питерленинский въездна башнеброневика.Ф1	Печатается с сокращениями.173
С тех порсловаи восторг мойне естни день,ни год,ни века.Все так жевскипаютот этой датыдушифабрик и хат.И япривожу вампросто цитатыиз сердцаи из стиха.Февральское пламяпомеркло быстро,в речахутопилирадость февральскую.Десятьминистров капиталистовужена буржуевсмотрят с ласкою.КупалсяКеренскийв своей победе,задавреволюцииадвокатский тон.Но вотпошло по заводу:—	Едет!Едет!—	Кто едет?—	Он!И в город,ужезаплывающий салом,вдруг оттуда,из-за Невы,
с Финляндского вокзала
по Выборгскойзагрохотал броневик.Былапростаямашина эта,
как многие,шла над Невою.Прошла,а нынчепо целому светудыханье ееброневое.И сноваветер,свежий и крепкий,валыреволюцииподнял в пене.Литейныйзалилиблузы и кепки.—	Ленин с нами!Да здравствует Ленин! —И с этих днейвездеи во всемимя Ленинас нами.Мы
будем нести,неслии несем —его,Ильичево знамя]—	Товарищи! —и над головамипервых сотенвпередведущуюруку выставил.—	Сбросимэсдечестваобветшавшие лохмотья!175
1927 г.Долойвластьсоглашателей и капиталистов!..-	Мы -голосволи низа,
рабочего низавсего света.Да здравствуетпартия,строящая коммунизм!Да здравствуетвосстаниеза власть Советов! —☆МИХАИЛ ШОЛОХОВ
У ВОРОТ ПЕТРОГРАДА(Из романа «Тихий Дон»)В романе «Тихий Дон» М. А. Шолохов дал
широкую картину жнзни донского казачества
в предреволюционные годы, показал участие его
в первой мировой войне, ожесточенную классовую
борьбу в казачьих станицах в период иностранной
военной интервенции и гражданской войны.В публикуемом отрывке рассказано о рево¬
люционной работе одного из героев романа —
большевика Бунчука — среди казаков. Это было
в дни, когда генерал Корнилов, подстрекаемый
и поддерживаемый агёерикано-английски ми и
французскими империалистами, сообща с Керен¬
ским организовал кон ^революционный заговор,
двинул 25 августа 1917 г. с фронта на Петроград
казачьи части и «дикую дивизию» с целью раз¬
грома революции и установления монархии. Но
в самый момент корниловского выступления Ке¬
ренский, испугавшись гнева революционных народ¬
ных масс, поспешил отмежеваться от Корнилова.Большевистская партия организовала и воз¬
главила вооруженный отпор рабочих масс контр¬
революции, корниловский мятеж был подавлен,Корнилов арестован.Разгром корниловского заговора содействовал
большевизации Советов. Начался период органи¬
зации революционного восстания.Кинутые на Петроград части 3 конного корпуса и Тузем¬
ной дивизии эшелонировались на огромном протяжении
восьми железных дорог: Ревель, Всзенбсрг, Нарва, Ямбург,
Гатчина, Сомрино, Вырица, Чудово, Гдов, Новгород, Дно,176
24 октября 1917 годаС картины В. Серова
С картины Д. Налбанднна, В. Басова, И. Мещанинова,
8. Прибыловского и М. Суздалъцевй
Псков, Луга и все остальные промежуточные станции и
разъезды были забиты медленно передвигавшимися, застре¬
вавшими эшелонами. Полки находились вне всякого мораль¬
ного воздействия старшего командного состава, расчлененные
сотни теряли меж собой связь. Путаница усугублялась тем,
что корпус с приданной к нему Туземной дивизией на походе
разворачивался в армию; требовались 'известное перемещение
и сборка разбросанных частей, перегруппировка эшелонов. Все
это создавало неразбериху, бестолковые, зачастую несогласо¬
ванные распоряжения, накаляло и без того напряженно-нерв¬
ную атмосферу.Встречая на своем пути упорное противодействие рабочих
и служащих железнодорожников, преодолевая препятствия,
эшелоны корниловской армии тихо стекали к. Петрограду,
скапливались на узлах, вновь рассасывались.В красных клетушках вагонов, у расседланных полуголод¬
ных лошадей, толпились полуголодные донские, уссурийские,
оренбургские, нерчинские и амурские казаки, ингуши, черкесы,
кабардинцы, осетины, дагестанцы. Эшелоны, ожидая отправки,
часами простаивали на станциях, всадники густо высыпали из
вагонов, саранчой забивали вокзалы, толпились на путях,
пожирали все съедобное, что оставалось от проходивших ранее
эшелонов, под сурдинку воровали у жителей, грабили продо¬
вольственные склады.Желтые и «красные лампасы казаков, щеголеватые куртки
драгун, черкески горцев... Никогда не видела скупая на цвета
северная природа такого богатого сочетания красок.29 августа около Павловска 3-я бригада Туземной дивизии,
под командой князя Гагарина, уже вошла в соприкосновение
с противником. Наткнувшись на разобранный путь, Ингуш¬
ский и Черкесский полки, шедшие в голове дивизии, выгрузи¬
лись и походным порядком пошли по направлению на Царокое
Село. Разъезды ингушей проникли до станции Сомрино. Полки
замедленным темпом развивали наступление, теснили гвардей¬
цев, выжидая, пока подтянутся остальные части дивизии. А те
в Дно ожидали отправки. Некоторые не доехали еще и до
этой станции.Командир Туземной дивизии, князь Багратион, находился
в имении неподалеку от станции, ожидая сосредоточения
остальных частей, не рискуя итти походным порядком до
Вырицы.28-го он получил из штаба Северного фронта копию сле¬
дующей телеграммы:Прошу комкору 3 и начальникам дивизий 1-й Донской, Уссурийской
и кавказской Туземной передать приказание главковерха, что если, вслед¬
ствие каких-либо непредвиденных обстоятельств, встретится затруднение
к следованию эшелонов по железной дороге, то главковерх приказал
дивизиям дальнейшее движение производить походным порядкам. 27 авгу¬
ста 1917 года, № 6411. Романовский.12	За нашу Советскую Родину.177
Около 9 часов утра Багратаон по телеграфу уведомил
Корнилова о том, что в 6 часов 40 минут утра получил через
начальника штаба Петроградского округа, полковника Багра-
туни, приказание Керенского вернуть все эшелоны обратно и
что эшелоны дивизии задержаны по пути от разъезда Гачки
до станция Оредеж, так как железная дорога, согласно рас¬
поряжению Временного правительства, не дает жезлов. Но
несмотря на то, что полученная им резолюция Корнилова гла¬
сила следующее:Князю Багратиону. Продолжать движение по железной дороге. Если
по железной дороге не представится возможным, походным порядком до
Луги, где поступить в полное подчинение генералу Крымову,—Багратион все же не решился итти походным порядком и
отдал распоряжение о погрузке в вагоны штаба корпуса.Полк, в котором когда-то служил Евгений Листницкий,
совместно с остальными полками, входившими в состав
1-й Донской казачьей дивизии, перебрасывался на Петроград
по линии Ревель — Везенберг — Нарва. 28-го в 5 пополудни
эшелон из двух сотен полка прибыл в Нарву. Командир
эшелона узнал, что в ночь выехать нельзя, так как между
Нарвой и Ямбургом испорчен путь, часть железнодорожного
батальона направлена туда экстренным поездом, и к утру,
если успеют восстановить путь, эшелон будет отправлен.
Волей-неволей эшелонному пришлось согласиться. Чертыхаясь,
он влез в свой вагон, поделился новостью с офицерами, засел
пить чай.Ночь пришла пасмурная. С залива дул сырой, пронизы¬
вающий ветер. На путях, в вагонах глухо переговаривались
казаки, да копытили деревянные полы лошади, обеспокоенные
паровозными гудками. В хвосте эшелона молодой казачий
голос пел, жаловался в темноте неведомо кому:Прощай ты, город и местечко,Прощай, родимый хуторок!Прощай ты, давка молодая,Ой, да прощай, лазоревый цветок!Бывало, от зари до зорьки
Лежал у милки да иа руке,А и эх, теперя я от зари до зорьки
Стою с винтовкою в руке...Из-за серой махины пакгауза вышел человек. Постоял,
прислушиваясь к песне; оглядел пути, отмеченные желтыми
запятыми огней, уверенно пошел к эшелону. Шапи его немо
звучали на шпалах, глохли, когда ступал и шел по утрамбо¬
ванному суглинку. Он миновал крайний вагон, его окликнул,
оборвав песню, стоявший у дверей казак.—	Кто таков?—	А тебе кого? — нехотя отозвался, уходя.178
—- Чего шляешься по ночам? Мы вас, жуликов, шлепаем!
Присматриваешь, что плохо лежит?Не отвечая, человек прошел до средины состава, спросил,
просовывая голову в дверную щель вагона:—	Какая сотня?—	Арестантская, — насмешливо ответил кто-то из темноты.—	Делом спрашиваю — какая?—	Вторая.—	А четвертый взвод где?—	Шестой от головы вагон.У шестого от паровоза вагона курили трое казаков. Один
сидел на корточках, двое стояли около. Они молча смотрели
на подходившего к ним человека.—	Здорово живете, станичники!—	Слава богу, — ответил один, всматриваясь в лицо подо*
шедшего.—	Никита Дугин живой? Тут он?—	А вот я, — певчеоким тенорком отозвался сидевший на
корточках и встал, каблуком придавил цыгарку. — Не опо¬
знаю тебя. Чей ты? Откуда? — Он вытянул бородатое лицо,
стараясь разглядеть незнакомого человека в шинели и помя¬
той солдатской фуражке, и вдруг изумленно крикнул: —
Илья! Бунчук? Любезный мой, откуда тебя лихоманка вытрях¬
нула?Подержав в шершавой ладони руку Бунчука, нагибаясь
к нему, негромко сказал:—	Это свои ребята, ты их не бойся. Откуда ты очутился
тут? Говори же, еж тебя наколи!Бунчук за руку поздоровался с остальными казаками, отве¬
тил надломленным, чугунно-глухим голосом:—	Приехал из Питера, насилу разыскал вас. Дело есть.
Надо потолковать. Я, брат, рад видеть тебя живым и здо¬
ровым.Он улыбался, на сером квадрате его большого лобастого
лица белели зубы, тепло, сдержанно и весело поблескивали
глаза.—	Потолковать? — пел тенорок бородатого.— Ты хоть и
офицер, а нашим кумпанством, значит, не брезгуешь? Ну спа¬
сибо, Илюша, спаси Христос, а то мы ласковое еловой ощуп-
кой не пробовали...— в голосе его подрагивали нотки добро¬
душного, беззлобного смеха.Бунчук также приветливо отшутился;—	Будет, будет тебе воду мутить! Ты все играешься!
Шутки шутишь, а у самого борода ниже пупка.—	Бороду мы можем в любой час побрить, а вот ты
скажи, что там в Питере? Бунты зачались?—	Пойдем-ка в вагон, — обещающе предложил Бунчук.12*	/79
Они влезли в вагон. Дугин кого-то расталкивал ногами,
вполголоса говорил:—	Вставайте, ребятежь! Человек нужный прибыл к нам
в гости. Ну, поторапливайтесь, служивые!Казаки покряхтывали, вставали. Чьи-то большие, прово¬
нявшие табаком м конским потом ладони, бережно касаясь,
ощупали в темноте лицо присевшего на седло Бунчука; густой
бас спросил:—	Бунчук?—	Я. А это ты, Чикамасов?—	Я, я. Здорово, дружок1—	Здравствуй.—	Сейчас сбегаю, ребят третьего взвода покличу.—	Ну-ну... Мотай.Третий взвод пришел почти целиком, лишь двое остались
при лошадях. Казаки подходили к Бунчуку, совали черствые
краюхи ладоней, наклоняясь, вглядывались при свете фонаря
в его большое, угрюмоватое лицо, называли то Бунчуком, то
Ильей Митричем, то Илюшей, но во всех голосах одним тоном
звучал товарищеский теплый привет.В вагоне стало душно. На дощатых стенах танцовали све¬
товые блики, качались и увеличивались в размерах безобраз¬
ные тени, жирным лампадным светом дымился фонарь.Бунчука заботливо усадили к свету. Передние сидели на
корточках, остальные, стоя, обручем сомкнулись вокруг. Тено¬
ристый Дугин откашлялся.—	Письмо твое, Илья Митрич, мы надысь получили, одначе
нам хочется послушать от тебя, и чтоб ты посоветовал нам,
как в дальнейшем быть. Ведь двигают нас к Питеру — что ты
поделаешь?—	Видишь, какое дело, Митрич, — заговорил стоявший
у самых дверей казак с серьгой в сморщенной мочке уха, тот
самый казак, которого обидел некогда Листпицкий, не разре¬
шив кипятить чай на окопном щите, — тут к нам подбиваются
разные агитаторы, отговаривают — мол, не ходите на Петро¬
град, мол, воевать нам промеж себя не из чего, и разное по¬
добное гутарят. Мы слушать — слушаем, а веры им дюже не
даем. Чужой народ. Может, они нас под монастырь надворни-
чать ведут, — кто их знает? Откажись, а Корнилов черкесов
направит — и вот опять кроворазлитие выйдет. А вот ты —
наш, казак, и мы тебе веры больше даем и очень даже благо¬
дарственны, что письмишки нам из Питера писал и газеты опять
же... тут, признаться, бумагой бедствовали, а газеты получим...—	Чего мелешь, чего брешешь, дурья голова? — возму¬
щенно перебил один. — Ты — неграмотный, так думаешь —и
всем темно, как тебе? Как будто мы на курево газеты потреб¬
ляли! Вперед, Илья Митрич, мы их от головы до хвоста пере*
читаем, бывалоча.180
—	Набрехал, дьявол грызной!—	«На курево» — рубанул тоже!—	С дуру, как с дубу!—	Братушки! Я не в том понятии сказал, — оправдывался
казак с серьгой,— Конешно, спервоначалу мы газеты читали...—	Вы самое читали?—	Мне грамоту не привелось узнать... к тому говорю, что
вообче читали, а потом уж на курево...Бунчук, скупо улыбаясь, сидел на седле, посматривал на
казаков: ему неудобно было говорить сидя, он привстал и, по¬
ворачиваясь к фонарю спиной, медленно и натужно заговорил:—	В Петрограде вам делать нечего. Никаких бунтов там
нет. Знаете вы, для чего вас туда посылают? Чтобы задавить
питерских рабочих... Вот! Кто вас ведет? — царский генерал
Корнилов. Для чего ему надо спихнуть Керенского? — чтобы
самому сесть на это место. Смотрите, станичники! Деревянное
ярмо с вас хотят скинуть, а уж ежели наденут, так наденут
стальное! Из двух бед надо выбирать беду, «акая поменьше.
Не так ли? Вот и рассудите сами: при царе в зубы вас били,
вашими руками на войне жар загребали. Загребают и при
Керенском, но в зубы не бьют. Но совсем по-другому будет
после Керенского, когда власть перейдет к большевикам.
Большевики войны не хотят. Будь власть в их руках, — сей¬
час же был бы мир, и солдаты вернулись к труду. Буржуев
и помещиков—побоку. Управлять страной будет трудовой
народ. Я не за Керенского, чорт ему брат, — все они, буржуй¬
ские прихвосгни, одним миром мазаны! — Бунчук улыбнулся
и, вытирая рукавом пот со лба, продолжал: — Но я зову вас
не проливать кровь рабочих. Если власть попадет в руки Кор¬
нилова, то в рабочей крови по колено станет бродить Россия,
при нем труднее будет вырвать власть и передать ее в руки
трудящегося народа.—	Погоди трошки, Илья Митрич! — сказал, выходя из зад¬
них рядов, небольшой казак, такой же коренастый, как .и
Бунчук; он откашлялся, потер длинные руки, похожие на об¬
мытые водой корни дуба-перестарка, и, глядя на Бунчука
улыбающимися светлозелеными, .клейкими, как молодые
листочки, глазами, спросил: — Ты вот про ярмо гутарил...
А большевики, как возьмут власть, как ярмо на нас наденут?—	Ты что же, сам на себя будешь ярмо надевать?—	Как это — сам?—	А так. Ведь при большевиках кто будет у власти? — ты
будешь, если выберут, или Дугин, или вот этот дядя. Выбор¬
ная власть, Советы. Понял?—	А сверху кто?—	Опять же кого выберут. Выберут тебя — и ты будешь
сверху.—	Ой ли? А не брешешь- ты, Митрич?т
Казаки засмеялись, заговорили все сразу, даже часовой,
стоявший у двери, отошел на минуту, вмешался в разговор:—	А насчет землишки оыи как?—	Не заберут у нас?—	Войну-то прикончат? Или, может, зараз тольки сулятся,
чтоб за них руки подымали.—	Ты нам все по совести рассказывай!—	Мы тут в потемках блукаем.—	Чужим-то верить опасно. Брехни много...—	Вчерась матросик какой-то по Керенскому плакал, а мы
его за волосы да из вагона.—	«Вы, шумит, контры!..» Чудак!—	Мы этих слов не понимаем, с чем их едят.Бунчук, поворачиваясь во все стороны, щупал глазами
казаков, ждал, пока угомонятся. У него исчезла бывшая вна¬
чале неуверенность в успехе своего предприятия, и он, завла¬
дев настроением казаков, уже твердо знал, что во что бы то
ни стало задержит эшелон в Нарве. Днем раньше, когда,
явившись в Петроградский районный комитет большевистской
партии, он предложил себя в качестве агитатора для работы
среди подходивших к Петрограду частей 1-й Донской дивизии,
был уверен в успехе, но добрался до Нарвы — и уверенность
в нем поколебалась. Он знал, что какими-то иными словами
надо говорить с казаками, со страхом чувствовал, что, по¬
жалуй, и не найдет общего языка, потому что, вернувшись
девять месяцев назад в рабочую гущу, вновь кровно сросся
с ней, — выступая, привык, что его чувствуют и понимают
с полуслова, а тут, с земляками, требовались иной, полузабы¬
тый, черноземный язык, ящериная изворотливость, какая-то
большая оила убеждения, — чтобы не только опалить, но и за¬
жечь, чтобы уничтожить напластовавшийся веками страх ослу¬
шания, раздавить косность, внушить чувство своей правоты и
повести за собой.Вначале, когда заговорил, собственным слухом ловил в го¬
лосе своем спотыкающуюся неуверенность, наигранность, будто
со стороны вслушивался в свои бессочные слова, — ужасался
неубедительности приводимых доводов, мучиггельно шарил
в голове, разыскивал какие-то большие, тяжелые глыбы слов,
чтобы ломать ими, крушить... И вместо этого с неизъяснимой
горечью ощущал, как мыльными пузырями срываются с его
губ легковесные фразы, а в голове путаются выхолощенные
окользкие мысли. Он стоял, обжигаясь потом, тяжко дыша.
Говорил, просверливаемый навылет одной мыслью: «Мне до*
верили такое большое дело —и вот я его поганю собствен¬
ными руками... Слова не свяжу... Да что же это со мной?
Другой на моем месте сказал бы *и убедил в тысячу раз
лучше... О, чорт, какая же я бездарь!»Казак с зелеными клейкими глазами, спросивший об ярме,182
выбил его мз состояния дурного полузабытья; разговор, под¬
нявшийся после этого, дал Бунчуку возможность встряхнуться,
оправиться, и после, дивясь самому себе, чувствуя необычай¬
ный прилив сил и богатейший подбор ярких, отточенных, ре¬
жущих слов, он загорелся и, тая под внешним спокойствием
прихлынувшее возбуждение, уже веско и зло разил ехидные
вопросы, вел разговор, как всадник, усмиривший досель не¬
объезженного, запененного в скачке коня.—	А ну, скажи: чем плохое Учредительное собрание?—	Ленин а-то вашего немцы привезли... нет? А откуда же
он взялся... с вербы?—	Митрич, ты своей охотой приехал, аль подослали тебя?—	Войсковые земл1И кому отойдут?—	А чем нам при царе плохо жилось?—	Меньшевики ведь тоже за народ?—	У нас Войсковой круг, власть народная — на что нам
Советы? — спрашивали казаки.Разошлись за полночь. На следующее утр® порешили со¬
браться обеими сотнями на митинг. Бунчук остался ночевать
в вагоне. Чикамасов предложил ему ложиться с ним. Кре¬
стясь на сон грядущий, укладываясь, предупредил:—	Ты, Илья Митрич, может, без опаски ложишься, так
ты извиняй... У нас, дружок, вошки водятся. Коли набе¬
решься — не обижайся. С тоски такую ядреную вшу развели,
что прямо беда! Каждая с холмогорскую телку ростом. — По¬
молчав, тихонько спросил: — Илья Митрич, а из каких наро¬
дов Ленин будет? Словом, где он родился и произрастал?—	Ленин-то? Русский.—	Хо?1—	Верно, русский.—	Нет, браток! Ты, видать, плохо о нем знаешь, — с от¬
тенком собственного превосходства пробасил Чикамасов. —
Знаешь, каких он кровей? — наших. Сам он из донских каза¬
ков, родом из Сальского округа, станицы Великокняжеской,—
понял? Служил батарейцем, гутарят. И личность у него под¬
ходящая, — как у низовских казаков: скулы здоровые и опять
же глаза.—	Откуда ты слышал?—	Гутарили промеж собой казаки, довелось слыхать.—	Нет, Чикамасов! Он — русский, Симбирской губернии.—	Нет, не поверю. А очень даже просто не поверю! Пугач
из казаков? А Степан Разин? А Ермак Тимофеевич? То-то и
оно! Все, какие беднеющий нар«д на царей подымали, — все
из казаков. А ты вот говоришь — Симбирской губернии. Даже
обидно, Митрич, слушать такое...Улыбаясь, Бунчук спросил:—	Так говорят, что — казак?№
—	Он и есть казак, только сейчас не объявляется. Я как
на личность глазами кину — до разу опознаю. — Чикамасов
закурил и, дыша в лицо Бунчуку густым махорочным запахом,
задумчиво кашлянул. — Диву я даюсь, и мы тут до драки спо¬
рили: ежели он, Владимир Ильич, нашинский казак, бата¬
реец, то откуда он мог такую огромную науку почерпнуть?
Гутарят, будто спервоначалу войны попал он к немцам в плен,
все науки прошел, да как начал ихних рабочих бунтовать да-
ученым очки вставлять, — они и перепужались до смерти.
«Иди, говорят, лобастый, восвояси, Христос с тобою, а то ты
нам таких делов напутляешь, что и в жизнь не расхле¬
бать!» — и проводили его в Россию, забоялись, как бы он
рабочих не настропалил. Ого! Он, брат, зубец! — не без хва¬
стливости произнес Чикамасов последнюю фразу и радостно
засмеялся в темноту. — Ты, Митрич, не видал его? Нет?
Жалко. Гутарят, у него башка агромадная. — Покашлял, вы¬
пустил через ноздрину рыжий сноп дыма и, докуривая цы-
гарку, продолжал: — Во каких бабы побольше бы родали.
Зубец, пра! Он еще не одному царю перекрут сделает... —
И вздохнул: — Нет, Митрич, ты не спорь со мной: Ильич-то —
казак... Чего уж там тень наводить! В Симбирской губернии
таких и на кореню не бывает.Бунчук промолчал, долго лежал, улыбаясь, не закрывая
глаз.Уснул не скоро, — его и в самом деле густо обсыпали вши,
расползлись под рубахой; рядом вздыхал и скреб тело Чика¬
масов, отпугивала дремоту чья-то фыркающая беспокойная
лошадь. Он совсем уже было заснул, но неполадившие лошади
подрались, затопали, зло взвизжались.—	Балуй, дьявол!.. Тр-р-р! Тр-р-р, проклятый!.. — заспан,
ным тенорком вскричал вскочивший Дугин и чем-то тяжелым
ударил ближнюю лошадь.Бунчук, одолеваемый вшами, поворочался, перевернулся
на другой бок и, с досадой сознавая, что сон ушел надолго,
стал думать о завтрашнем митинге. Пытался представить
себе — во что выльется противодействие офицеров, усмех¬
нулся: «Сбегут, наверное, если казаки дружно запротестуют,
а, впрочем, чорт их знает1 На всякий случай договорюсь с гар¬
низонным комитетом». Как-то непроизвольно вспомнил эпизод
из войны, атаку в октябре 1915 года, а затем память, словно
обрадовавшись, что направили ее на знакомую, утоптанную
тропу, настойчиво и злорадно стала подсовывать обрезки вос¬
поминаний: лица, безобразные позы убитых русских и немец¬
ких солдат, разноголосую речь, бескрасочные, стертые време¬
нем куски виденных когда-то пейзажей, невысказанные, по¬
чему-то сохранившиеся мысли, внутренне еле ощутимые от¬
звуки канонады, знакомый стук пулемета и шорох ленты,
бравурную мелодию, красивый до боли, чуть блеклый рисунокт
рта любимой когда-то женщины и опять — клочки войны: уби¬
тые, осевшие холмики братских могил..... .Он не уснул до утра. А с рассветом, пожелтевший, угрю¬
мый больше, чем всегда, пошел в комитет железнодорожни¬
ков, договорился, что казачий эшелон из Нарвы не выпустят,
и через час вышел на поиски членов гарнизонного ко¬
митета.Вернулся к составу в восьмом часу. Шел, всем телом ощу¬
щая утреннюю тепловатую прохладу, смутно радуясь и вероят¬
ному успеху своей поездки, и солнцу, перелезавшему через
ржавую крышу пакгауза, и музыкальному, певучему тембру
доносившегося откуда-то женского голоса. Перед зарей отзве¬
нел дождь, буйный, проливной и короткий. Песчаная земля
на путях была размыта, испещрена следами крохотных ручей¬
ков, пресно пахла дождем и еще хранила на своей поверх¬
ности, там, где втыкались дождевые капли, густой засев
чуть подсохших крохотных ямочек — будто оспа изря-
била ее.Обходя состав, навстречу Бунчуку шел офицер в шинели и
высоких обляпанных грязью сапогах. Бунчук угадал есаула
Калмыкова, чуть замедлил шаг, выжидая. Они сошлись. Кал¬
мыков остановился, холодно блеснул косыми черными гла¬
зами.—	Хорунжий Бунчук? Ты на свободе? Проста, руки я тебе
не подам...Он туго сжал губы, сунул руки в карманы шинели.—	Я не собираюсь протягивать тебе руку... ты поспе¬
шил, — насмешливо отозвался Бунчук.—	Ты что же, спасаешь здесь шкуру? Или... приехал из
Петрограда? Не от душки ли Керенского?—	Это что — допрос?—	Законное любопытство к судьбе некогда дезертировав¬
шего сослуживца.Бунчук, затая усмешку, пожал плечами.—	Могу тебя успокоить: я приехал сюда не от Керен¬
ского.—	Но ведь вы же сейчас, перед лицом надвигающейся
опасности, трогательно единитесь. Итак, все же, кто ты? По¬
гон нет, шинель солдатская... — Калмыков, шевеля ноздрями,
презрительно и сожалеюще оглядел сутуловатую фигуру Бун¬
чука: — Политический коммивояжер? Угадал? — не дожи¬
даясь ответа, повернулся, размашисто зашагал.У своего вагона Бунчука встретил Дугин.—	Чего ж ты? Митинг уж начался.—	Как начался?—	А так. Наш сотенный есаул Калмыков в отлучке был,
а нынче прикатил из Питера на паровозе, созвал казаков. За¬
раз только пошел их уговаривать,т
Бунчук задержался, выспрашивая о том, с какого времени
был откомандирован в Петроград Калмыков. Со слов Дугина
узнал, что тот отсутствовал почти месяц.«Один из тех душителей революции, которых Корнилов
посылал в Питер под предлогом изучения бомбометания. Зна¬
чит—надежный корниловец. Ну, ладно!»— отрывочно поду¬
мал он, направляясь вместе с Дугиным к месту митинга.За пакгаузом — серо-зеленый частокол казачьих гимна¬
стерок и шинелей. В средине, окруженный офицерами, на
опрокинутом бочонке, стоял Калмыков, резко раздельно кри¬
чал:—	.. .довести до победного конца! Нам доверяют — и мы
оправдаем это доверие! Сейчас я прочту телеграмму генерала
Корнилова к казакам.Он с излишней торопливостью вытащил из 'бокового кар¬
мана френча помятый листок, пошептался с эшелонным.Бунчук и Дугин подошли, смешались с казаками.—	«Казаки, дорогие станичники! — выразительно и не без
подъема читал Калмыков: — Не на костях ли ваших предков
расширялись и росли пределы государства российского? Не
вашей ли могучей доблестью, не вашими ли подвигам», жерт¬
вами и геройством была оильна великая Россия? Вы, вольные,
свободные сыны тихого Дона, красавицы Кубани, буйного Те¬
река, залетные могучие орлы уральских, оренбургских, астра¬
ханских, семиреченских и сибирских степей и гор и далеких
Забайкалья, Амура и Уссури всегда стояли на страже чести и
славы ваших знамен, и русская земля полна сказаниямио	подвигах ваших отцов и дедов. Ныне настал час, когда вы
должны притти на помощь родине. Я обвиняю Временное пра¬
вительство в нерешительности действий, в неумении и неспо¬
собности управлять, в допушении немцев к полному хозяйни¬
чанию внутри страны, о чем свидетельствует взрыв в Казани1,
где взорвалось около миллиона снарядов и погибло 12 ООО пу¬
леметов. Более того. Я обвиняю некоторых членов правитель¬
ства в прямом предательстве родины и тому привожу доказа¬
тельства: когда я был на заседании Временного правительства
в Зимнем дворце 3 августа, министр Керенский и Савинков
указали мне, что нельзя всего говорить, так как среди мини¬
стров есть люди неверные. Ясно, что такое правительство ведет
страну к гибели, что такому правительству верить нельзя, и
вместе с ним не может быть спасения несчастной России...
Поэтому, когда вчера Временное правительство, в угоду вра¬
гам, потребовало от меня оставления должности верховного
главнокомандующего, я, как казак, по долгу совести и чести,
вынужден был отказаться от исполнения этого требования,
предпочитая смерть на поле брани позору и предательству
родины. Казаки, рыцари земли Русской! Вы обещали встать№
(месте со мной на спасенье родины, тогда я найду это нуж-
1ым. Час пробил — родина накануне смерти! Я не подчиняюсь
>аспоряжениям Временного правительства и ради спасения
:вободной России иду против него и против тех безответствен-
шх советников его, которые продают родину. Поддержите,
сазами, честь и славу беспримерно доблестного казачества, и
>тим вы спасете родину и свободу, завоеванную революцией.
Слушайтесь же и исполняйте мои приказания! Идите же за
лной! 28 августа 1917 года. Верховный главнокомандующий
'енерал Корнилов».Калмыков помолчал; сворачивая листок, выкрикнул:—	Агенты большевиков и Керенского препятствуют про-
цвиженшо наших частей по железной дороге. Получено прика-
5ание верховного главнокомандующего: в том случае, если не
лредставится возможным совершать переброоку по железной
пороге, то итти на Петроград походным порядком. Сегодня же
мы выступаем. Приготовьтесь к выгрузке1Бунчук, грубовато работая локтями, прорвался на средину;
яе подходя к кругу офицеров, зычно, по-митинговому крикнул:—	Товарищи казаки! Я послан к вам петроградскими рабо¬
чими и солдатами. Вас ведут на братоубийственную войну, на
разгром революции. Если вам хочется игш против народа,
асли вам хочется восстановить монархию,— идите!.. Но петро¬
градские рабочие и солдаты надеются, что вы не будете каи¬
нами. Они шлют вам пламенный братский привет и хотят ви¬
деть вас не врагами, а союзниками...Договорить ему не дали. Поднялся неуемный шум, буря
выкриков словно сорвала Калмыкова с бочонка. Наклонив¬
шись, он быстрыми шагами шел к Бунчуку; не дойдя несколь¬
ких шагов, крутнулся на каблуках.—	Казаки! Хорунжий Бунчук в прошлом году дезертиро¬
вал с фронта, — вы это знаете. Что же, неужели мы будем
слушать этого труса и предателя?Командир шестой сотни, войоковой старшина Сукин, смял
голос Калмыкова басистым раскатом:—	Арестовать его, подлеца! Мы кровь проливали, а он спа¬
сался по тылам!.. Берите его!—	Погодим бра-а-ть!—	Пущай говорит!—	На чужой роток нечего накидывать платок. Пущай
выясняет свою направлению.—	Арестовать!—	Дезертиров нам не надо!—	Говори, Бунчук!—	Митрич! Рубани-ка их до сурепки!—	До-ло-о-й!..—	Цыц, сучье вымя!187
—	Крой их! Крой их, Бунчук! Ты им вспоперек! Вспоперек1На бочонок вскочил высокий, без фуражки, с наголо остри¬
женной головой казак, член полкового ревкома. Он горячо
призывал казаков не подчиняться душителю революции гене¬
ралу Корнилову, говорил о гибельности войны с народом, за¬
кончил речь, обращаясь к Бунчуку:—	А вы, товарищ, не думайте, что мы вас, как и господа
офицеры, презираем. Мы вам рады и уважаем как представи¬
теля народа, и еще за то уважаем, что, бывши вы офицером,
не притесняли казаков, а были с нами вроде как по-братски.
Грубого слова от вас мы не слыхали, но не думайте, что мы,
необразованные люди, не понимаем обхожденья,— ласковое
слово и скотина понимает, не то что человек. Земно вам кла¬
няемся и просим передать питерским рабочим и солдатам, что
на них руку мы не подымем!Будто в литавры ахнули: грохот одобрительных криков
достиг последней степени напряжения и, медленно спадая,
утих.Вновь на бочонке качнулся, переламываясь статным тор¬
сом, Калмыков. О славе и чести седого Дона, об исторической
миссии казачества, о совместно пролитой офицерами и каза¬
ками крови говорил он, задыхаясь, мертвенно бледнея.Калмыкова сменил плотный белобрысый казак. Злобную
речь его, направленную против Бунчука, прервали,—оратора
стянули за руки. На бочонок вспрыгнул Чикамасов. Будто
раскалывая полено, махнул руками, гаркнул:—	Не пойдем! Не будем сгружаться! В телеграмме пропи¬
сано, будто казаки сулились помогать Корнилову, — а кто нас
спрашивал? Не сулились мы ему1 Офицеры из Казачьего
союзного совета сулились! Генерал Греков хвостом намотал,—
пущай он и помогает!..Все чаще сменялись выступавшие. Бунчук стоял, угнув
лобастую голову, земляным румянцем чернело его лицо, на
шее и висках во вздувшихся венах стремительно колотился
пульс. Сгущалась наэлектризованная атмосфера. Чувствова¬
лось, что еще немного — и каким-нибудь безрассудным по¬
ступком, кровью, разрядится напряженность.Со станции толпой пришли солдаты гарнизона, и офицеры
покинули митинг.Через полчаса запыхавшийся Дугин подбежал к Бунчуку.—	Митрич, что делать?.. Калмыков что-то удумал. Сгру¬
жают пулеметы, гонца верхового куда-то послали.—	Пойдем туда. Собери человек двадцать казаков! Живо!У вагона эшелонного Калмыков и три офицера навьючи¬
вали на лошадей пулеметы. Бунчук подошел первый, огля¬
нулся на казаков и, сунув в карман шинели руку, выхватил
новенький, заботливо вычищенный офицерский наган.—	Калмыков, ты арестован! Руки!.,№
Калмыков прыгнул от лошади, изогнулся, схватился за
кобуру, но вытащить револьвера не успел: выше головы его
цвинькнула пуля; опережая звук выстрела, глухо, недобрым
голосом крикнул Бунчук:—	Руки1..Курок его нагана, обнажая клювик бойка, медленно под*
нялся до половины. Калмыков следил за ним сузившимися
глазами, трудно поднимал руки, пощелкивал пальцами.Офицеры неохотно сдали оружие.—	И шашки прикажете снять? — почтительно спросил мо¬
лодой хорунжий-пулеметчик.—	Да.Казаки развьючили лошадей, внесли пулеметы в вагон.—	К этим приставить часовых, — обратился Бунчук к Ду¬
гину.— Чикамасов арестует остальных и доставит их сюда.
Слышишь, Чикамасов? А Калмыкова мы с тобой поведем
в ревком гарнизона. Есаул Калмыков, изволь итти вперед.—	JIobkoI Ловко! — восхищенно сказал один из офицеров,
прыгая в вагон и провожая глазами удалявшихся Бунчука,
Дугина и Калмыкова.1928—1940 гг.☆В ШТАБЕ РЕВОЛЮЦИИ
(Из 2-го тома «История гражданской войны в СССР»)Ленин с неослабной энергией руководил подготовкой вос¬
стания. Скрывался он в это время на квартире у М. Фофано¬
вой в Лесном районе. Из предосторожности квартиру посе¬
щали только Надежда Константиновна Крупская и сестра
Ленина Мария Ильинична. Встречи Ленина со Сталиным и
совещания с Центральным Комитетом большевиков устраива¬
лись в других помещениях. По указанию Центрального Коми¬
тета Выборгский район установил у дома, где жил Ленин, не¬
гласный красногвардейский пост.На квартиру Ленину приносили газеты, доставляли письма
и записки. Дверь открывалась только на условленный звонок.
Как-то вечером Н. К. Крупская застала у дверей квартиры
студента. Это был племянник Фофановой Он пришел, когда
в квартире кроме Ленина никого не было. Ленину звонок по¬
казался условленным; он решил было отворить дверь, но, услы¬
шав чужой голос, вернулся в комнату. Студент продолжал
звонить. Как раз в этот момент подошла Надежда Констан¬
тиновна.—	Знаете, в квартиру.,, забрался кто-то,—сказал расте¬
рянно студент.139
—	Как забрался?—	Да, прихожу, звоню, мне какой-то мужской голос отве*
тил; потом звонил я, звонил —никто не отвечает.Непрошенного гостя удалось спровадить.Ленин редко выходил из своей тайной квартиры. Однажды
поздно ночью он возвращался с прогулки. Патруль остановил
его, но затем, не найдя ничего подозрительного, отпустил.
Ленин прошел мимо квартиры, боясь открыть свое убежище.Он вернулся через некоторое время; патруль все еще стоял
на прежнем месте. Пройти во двор незамеченным было невоз¬
можно, и Ленин решил вернуться домой другим путем. Он
прошел на станцию Ланскую, пересек полотно железной до¬
роги, но в темноте заблудился и попал в болото. Только на
рассвете пришел домой.Каждый день Ленин прочитывал целую охапку газет и
тут же писал статьи и заметки для «Правды», записки в
Центральный Комитет.Утром 24 октября Ленин, как обычно, быстро просмотрел
газеты. Все говорило, что приближается развязка. Принесли
записку о юнкерском налете на «Правду» и мерах, принятых
Центральным Комитетом. Работа в учреждениях кончилась
рано ввиду тревожного настроения в городе. Квартиро¬
хозяйка, едва перебравшаяся через Неву на лодке, рассказала
Ленину, что правительство разводит мосты.Владимир Ильич быстро написал записку. Он просил раз¬
решения приехать в Смольный.—	Сейчас же отвезите в Центральный Комитет и немед¬
ленно вернитесь, — сказал Ленин Фофановой.Хозяйка квартиры отнесла записку в Выборгский комиггет.
Оттуда созвонились с Центральным Комитетом и выяснили,
что Ленину выходить еще рано.Посланная вернулась с отрицательным ответом. Ленин
нервно ходил по комнате. Он забыл, что в отсутствие хозяйки
ему нельзя двигаться, чтобы в нижней квартире не слышали
шагов. Прочитав записку, Ленин набросал новое письмо:«Товарищи!Я пишу эти строки вечером 24-го, положение до¬
нельзя критическое. Яснее ясного, что теперь, уже
поистине, промедление в восстании смерти подобно.Изо всех сил убеждаю товарищей, что теперь все
висит на волооке, что на очереди стоят вопросы, кото¬
рые не совещаниями решаются, не съездами (хотя бы
даже съездами Советов), а исключительно народами,
массой, борьбой вооруженных масс.Буржуазный натиск корниловцев, удаление Вер¬
ховского показывает, что ждать нельзя. Надо, во что
бы то ни стало, сегодня вечером, сегодня ночью аре¬190
стовать правительство, обезоружив (победив, есЛй
будут сопротивляться) юнкеров и т. д.Нельзя ждать!! Можно потерять все!!Цена взятия власти тотчас: защита народа (не
съезда, а народа, армии и крестьян в первую голову)
от корниловского правительства, которое прогнало
Верховского и составило второй корниловский заговор.Кто должен взять власть?Это сейчас неважно: пусть ее возьмет Военно-
революционный комитет «или другое учреждение»,
которое заявит, что сдаст власть только истинным
представителям интересов народа, интересов армии
(предложение мира тотчас), интересов крестьян (землю
взять должно тотчас, отменить частную собствен¬
ность) , интересов голодных...Правительство колеблется. Надо добить его во
что бы то ни стало!Промедление в выступлении смерти подобно»1.В тот самый момент, когда Ленин писал свое письмо,
Сталин послал связного на 'конспиративную квартиру Ленина.
Центральный Комитет вызывал Ленина в Смольный.Фофанова, носившая письмо Ленина в Смольный, верну¬
лась на квартиру в половине десятого. В комнате Ленина
оидел уже связист Эйно Рахья.Из конспиративных соображений, чтобы не было лишнего
свидетеля, Ленин снова, в третий раз, написал какую-то
записку и отослал в Смольный.—	Ждем вас до 11 часов. Если вы не явитесь, я волен
буду делать так, как хочу, — сказал Ленин, провожая Фофа¬
нову.Трамваев уже не было. Пришлось итти пешком. Пока
посланец добирался в Смольный и обратно, прошло около
двух часов. Весь день был таким напряженным, что Владимир
Ильич забыл ряд предосторожностей. Было условлено, что
при уходе Фофановой из квартиры лампа не гасится, а только
завешивается, чтобы не видно было с улицы. А тут оказалось,
что в квартире темно. Фофанова нащупала спички, зажгла
лампу — никого. На столе расставлена посуда, пальто Ленина
нет, галош нет, а на дне чистой глубокой тарелки лежит
записка:«Ушел туда, куда вы не хотели, чтобы я уходил.До свидания. Ильич».Вождь революции спешил быть там, где билось сердце
восстания, — в Смольном.1	В. И. Ленин, Соч., <т. 26, стр. 203—204.m
Переменив одежду, натянув на себя засаленную кепку и
обвязав щеку большим платком, Ленин в сопровождении
связного вышел на улицу. Улицы были пусты. Одинокий трам¬
вай спешил в парк. Владимир Ильич вскочил в вагон и стал
расспрашивать кондукторшу, куда она едет.—	Вот чудак, откуда ты только выискался! Неужто не
знаешь, что в городе делается?—	Нет, не знаю.—	Какой же ты после этого рабочий, раз не знаешь, что
будет революция. Мы едем буржуев бить!..Ленин улыбнулся и живо стал рассказывать, как именно
делать революцию. Спутник Ленина сидел как на иголках:
в вагоне был народ, могли узнать и выдать Ленина. Но трам¬
вай сворачивал в парк. Пошли пешком. На Шпалерной их
нагнали два верховых юнкера. Потребовали пропуска. Рахья
вступил в4пререкания с юнкерами, дав возможность Ленину
уйти вперед. Юнкера, видимо, решив, что имеют дело с под¬
гулявшими рабочими, отстали.После полуночи Ленин добрался к Смольному. Проникнуть
в Смольный без пропусков оказалось не лепко. У дверей тол¬
пилось много народу. Владимир Ильич со свошм спутником
вмешался в группу споривших с караулом. Толпа все больше
теснила караульных. Те не выдержали напора, подались
в сторону.—	Где наша ни берет,—смеясь, говорил Ленин, протиски¬
ваясь вслед за толпой в двери Смольного.Поднявшись наверх, Владимир Ильич сел у окна и послал
спутника известить Сталина о своем приходе. В этот момент
вошла группа меньшевиков. В одном из них Ленин узнал
Дана.‘Они присели к столу, и Дан, отдуваясь, обратился
к соседу:—	Хотите закусить? У меня французская булка с кол¬
басой.Разворачивая сверток, Дан вдруг внимательно присмо¬
трелся к Ленину, — видимо узнал, — потом поспешно сгреб
еду и выбежал из комнаты. Владимир Илыич расхохотался.В комнату, где ждал Ленин, вошел Сталин с группой това¬
рищей.Ленина быстро ввели в «урс событий: Сталин информиро¬
вал его о последних решениях Центрального Комитета.
С этого момента Ленин не покидал Смольного. На крутом
перевале истории вождь революции непосредственно стоял
у руля... .Здесь же, в Смольном, Ленин утвердил окончательный
план занятия последнего оплота Временного правительства —
Зимнего дворца.192
Первые дни ОктябряС картины Г. Савицкого
Зимний дворец решено было окружить по линии — Зимняя
канавка — Мойка до Мариинской площади и дальше к
Неве, — стянув постепенно кольцо блокады к выходам улиц,
упиравшихся в Дворцовую площадь. Для этой решающей
операции выделялись лучшие части Красной гвардии, флот¬
ские экипажи и наиболее революционно настроенные части
гвардейских полков — Кексгольмского, Петроградского, Из¬
майловского, Павловскою и Егерского. Операцию предпола¬
галось закончить к 12 часам дня 25 октября.Штаб восстания разместился в Петропавловской крепости.
Там сосредоточилось теперь непосредственное руководство
подготовкой к овладению Зимним дворцом и боевыми дей¬
ствиями.С прибытием Ленина работа Военно-революционного ко¬
митета приняла необычайный размах. Вместе со своими
соратниками, Сталиным и Свердловым, Ленин широко раз¬
вернул революционную инициативу и самодеятельность масс.
Ленин вызывал к себе красногвардейцев, представителей
районов, заводов и воинских частей. Давал точные, исчерпы¬
вающие указания. Направлял представителей районов к чле¬
нам Военно-революционного комитета, требуя немедленного
выполнения мероприятий, способствующих созданию гигант¬
ского перевеса сил на отдельных важнейших участках.Все нити восстания сосредоточились в руках у гениаль¬
ного стратега пролетарской революции Владимира Ильича
Ленина и его ближайших учеников — Сталина и Свердлова.В эту ночь на 25 октября у Ленина в Смольном перебы¬
вали десятки рабочих и солдат — начальников красногвардей¬
ских сотен, связистов. Представители Пугиловского заводского
комитета и Совета Нарвской заставы лично от Ленина полу¬
чили детальные указания, как организовать быстрый и полный
захват власти в районе.Вскоре после прибытия Ленина от подъезда Смольного
отделилась группа мотоциклов: в районы и на окраины сто¬
лицы помчались вестники восстания....Планомерно и быстро шел захват важнейших пунктов
столицы. В 1 час 25 минут отряд красногвардейцев — вы¬
боржцев, балтийцев, солдат Кексгольмского полка и матро¬
сов — занял почтамт, уже до того находившийся под наблю¬
дением пикетов рабочих Коломенского района. В 2 часа ночи
двумя сильными сводными отрядами были захвачены Нико¬
лаевский и Балтийский вокзалы. На телеграфе Николаевского
вокзала пытались было оказать сопротивление. Красногвар-
дейцы-железнодорожники, присоединившиеся к сводному
отряду, очистили помещение телеграфа от контрреволюционе¬
ров и арестовали зачинщиков сопротивления. Заняли все посты13	За нашу Советскую Родину.	193
телеграфной и телефонной связи. Контроль за телеграфом
поручили красногвардейцу-телеграфисту. Захватили и поста*
вили охрану в депо, в мастерских и у Американского моста.В это же время революционные отряды заняли электро¬
станции и другие важные предприятия столицы. На централь¬
ной электрической станции городских железных дорог рабо¬
чие установили свои посты. Работы не прекращались ни на
минуту. Трамвайщики могли бесперебойно выполнять свою
службу связи и переброску красногвардейцев.Контрреволюция кое-где пыталась противостоять боевому
напору красногвардейцев. Ночью военный штаб округа пред¬
принял попытки с помощью юнкеров вернуть занятые с вечера
Петроградское телеграфное агентство (ПТА) и Главный
телеграф. У некоторых мостов произошли стычки с юнкерами.
Но все попытки были отбиты революционными солдатами и
петроградскими красногвардейцами... .Крейсеру «Аврора» Военно-революционный комитет от¬
дал приказ:«Комиссару Военно-революционного комитета Пе¬
троградского Совета рабочих и солдатских депу¬
татов на крейсере «Аврора». Военно-революционный
комитет Петроградского Совета рабочих и солдатских
депутатов постановил поручить вам всеми имеющимися
в вашем распоряжении средствами восстановить дви*
жение по Николаевскому мосту».«Аврора» стояла в ремонте у франко-русского завода.
22 октября предполагалось уйти на пробу машин. Но Центро-
балт предложил матросам оставаться в Петрограде. Пушки
«Авроры» могли понадобиться в любой день в самом Петро¬
граде.В ночь на 24 октября, готовя свой удар по революции,
Временное правительство приказало вывести крейсер в море.
Моряки запросили Военно-революционный комитет. Оттуда
прислали приказ: «В море не выходить; посылаем комиссара
с подробными указаниями».Получив распоряжение Военно-революционного комитета
занять Николаевский мост, комиссар приказал прогреть ма¬
шины и сняться с якоря. Пока шли приготовления, комиссар
связался с 2-м Балтийским флотским экипажем, предложив
ему под прикрытием пушек «Авроры» занять мост и открыть
движение. Когда «Аврора» была готова к отплытию, коман¬
дир отказался вести крейсер. «Боюсь посадить на мель», —-
оправдывался он, пытаясь увильнуть от участия в бою.
Комиссар приказал промерить фарватер Невы. Оказалось,
что корабль пройдет свободно. Всех офицеров немедленно
арестовали и стали сниматься с якоря. В самую последнюю
минуту командир согласился взять на себя руководство опс-194
рацией. В 3 часа 30 минут утра «Аврора» отдала якорь
у моста, и матросы флотского экипажа начали наводить мост,
оттеснив юнкеров.Под утро Красная гвардия Коломенского района со¬
вместно с матросами «Авроры» и Гвардейского экипажа за¬
хватили военную гостиницу «Астория» и очистили ее от засев¬
ших там офицеров. Отряд рабочих завода Эриксон занял
манеж и Военно-техническое училище на Караванной улице.В 6 часов утра 25 октября командой моряков Гвардейского
экипажа в сорок человек совместно с кексгольмцами занят
был без сопротивления со стороны караула Государственный
банк. В карауле находились солдаты Семеновского полка.
Они заявили, что стоят за Военно-революционный комитет и,
если их снимут с постов, они сочтут это для себя позором.
Семеновцев оставили на карауле вместе с прибывшим
отрядом.Приказ о занятии Центральной телефонной станции был
дан около 4 часов утра. Путиловский завком и штаб Выборг¬
ской стороны получили распоряжение к определенному часу
выслать отряды к Морской улице. Такой же приказ получил
Кексгольмский полк. Отряду красногвардейцев Трубочного
завода было поручено: «Из продовольственной базы за Нарв-
ской заставой доставить на телефонную станцию продукты
для 300 телефонисток».Комиссар Кексгольмского полка М. Пригоровский взял
две роты солдат и двинулся к телефонной станции. Туда же
в седьмом часу прибыли красногвардейские отряды. Трубоч¬
ники привезли продукты: 300 буханок хлеба, 300 банок кон¬
сервов, сахар и чай.	!Ворота телефонной станции оказались приоткрытыми.
Охранял их часовой-юнкер. Красногвардейцы и солдаты стре¬
мительно бросились в ворота и проникли без всяких выстре¬
лов во двор. Броневик, стоявший во дворе, был захвачен, —
пулеметчики, находившиеся в нем, спали.В узкий двор станции из всех дверей стали сбегаться
юнкера. Защелкали ружейные затворы. Командир револю¬
ционного отряда, пользуясь темнотой, громко скомандовал:
«Вынь патроны!» Не разобрав, кто командует, юнкера раз¬
рядили винтовка Красногвардейцы и кексгольмцы воспользо¬
вались моментом, окружили юнкеров и разоружили их.Дежурный по Петергофскому районному Совету, пути*
ловец Иван Газа, попытался связаться со Смольным по теле¬
фону, чтобы доложить о выполнении приказа на выдачу про-
довольствия для телефонисток. Он позвонил как раз в тот
момент, когда красногвардейцы захватывали станцию. Долго
не получал соединения. Наконец в трубке послышался грубый
мужской голос: — Да я не знаю как соединить, а телефонистки
лежат в обмороке.13*	196
Телефонная станйия была захвачена. Телефоны Зимнего,
дворца и штаба округа были немедленно выключены. Это
крайне затруднило связь правительства и штаба со своими
частями и руководящими учреждениями. Правительству и
штабу пришлось прибегнуть к посылке связных на автомо¬
билях, но и эта связь вскоре была прервана заставами красно*
гвардейских отрядов и революционных войск.Утром отряд моряков и красногвардейцев занял послед¬
нюю часть Дворцового моста, примыкавшую к Зимнему
дворцу. «Дворцовый мост (под окнами моих комнат), — с тре¬
вогой записывал Керенский, — занят пикетами матросов*
большевиков».В S часов революционные войска и рабочие Московской
заставы закрепили за собой Варшавский вокзал.Так шаг за шагом отряды красногвардейцев, матросов
и солдат овладевали жизненными центрами и важнейшими
в тактическом отношении пунктами столицы. Все донесения
стекались в Смольный. Каждые 10—15 минут приносили
Военно-революционному комитету известия об успешном вы¬
полнении войсками возложенных на них задач.☆В МАЯКОВСКИЙ
ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ ЛЕНИН(Отрывки из поэмы)Поэма «Владимир Ильич Ленин» написана
В. В. Маяковским после смерти Ленина в 1924 г.
и посвящена Российской Коммунистической
Партии (большевиков). Поэма эта — вдохновен*
ный гимн гению революции В. И. Ленину, рус¬
скому революционному рабочему классу, великой
партии большевиков, поэтическое утверждение
торжества ленинизма.Словау нас,до важного самого,
в привычку входят,ветшают, как платье.Хочусиять заставить заново
величественнейшее слово —партия.Единица!Кому она иужна?1196
Голос единицытоньше писка.Кто ее услышит? —>разве жена!И то,если не на базаре,а близко.Партия —этоединый ураган,
из голосов спрессованныйтихих и тонких,от неголопаютсяукрепления врага,как в канонадуот пушекперепонки.Плохо человеку,когда он один.Горе одному,один не воин,—
каждый дюжийему господин,
и даже слабые,если двое.А еслив партию
сгрудились малые,—
сдайся, враг,замрии ляг1Партия —рука миллионопалая,сжатаяв одивгромящий кулак.Единица — вздор,единица — ноль,один —даже еслиочень важный —не подыметпростоепятивершковое бревно,тем болеедом пятиэтажный.
Партия —этомиллионов плечи,друг к другуприжатые туго.Партиейстройкив небо взмечем,держаи вздымая друг друга.Партия —спинной хребет рабочего класса.
Партия —бессмертие нашего дела.Партия — единственное,что мне не изменит.Сегодня приказчик,а завтра
царства стираю в карте я.Мозг класса,
дело класса,
сила класса,слава класса —вот что такое партия.
Партия и Ленин —близнецы-братья, —
кто болеематери-истории ценен?Мы говорим — Ленин,подразумеваем —партия,мы говорим —партия,подразумеваем —Ленин.Пройдутгодасегодняшних тягот,
летом коммунысогреет летй,и счастье,сластьюогромных ягод,дозреетна красныхоктябрьских Цветах,
И тогдау читающихленинские веления,пожелтевшихдекретовперебирая листки,выступятслезы,выведенные из употребления,и кровьволнениемударит в виски.Когда яитожуто, что прбжил,
а роюсь в днях —ярчайший где,я вспоминаюодно и то же —
двадцать пятое,первый день.Штыкамитычетсячирканье молний,матросыв бомбыиграют, как в мячики.От гудадрожитвзбудораженный Смольный.В патронных лентахвнизу пулеметчики.—	Васвызываеттоварищ СталинНаправотретья,онтам. ——	Товарищи,не останавливаться!Чего стали?В броневикии на почтамт! ——	Есть! —повернулся,и скрылся скоро,
И ТОЛЬКОна лентеу флотскогопод лампой
блеснуло — «Аврора».
Кто мчит с приказом,кто в куче спорящих,кто щелкалзатворомна левом колене.Сюдас того конца коридоршца
бочкомпрошелнезаметный Ленин.УжеИльичемповеденные в битвы,ещене знаяего по портретам,толкались,орали,острее бритвы
солдаты друг другакрыли при этом.И в этой желаннойжелезной буреИльич,как будтодаже заспанный,шагал,становилсяи глаз, сощуря,вонзал,заложившируки з£ спину.В какою-то парняв обмотках,лохматого,уставилбез промаха бьющий глаз,
как будтосердцес-под слов выматывал,как будтодушутащил из-под фраз.
И знал я,что всераскрыто и понятои этимглазомнаверное выловится —
и крик крестьянский,и вопли фронта,и воля нобельца,и воля путиловца.Онв черепесотней губерний ворочал,людейносилдо миллиардов полутора.Онвзвешивалмирв течение ночи,а утром:—	Всем!Всем!Всем это —фронтам,кровью пьяным,рабамвсякого рода,
в рабствобогатым отданным. —
Власть советам!Земля крестьянам!Мир народам!Хлеб голодным! —1924 г.☆
В. МАЯКОВСКИЙОКТЯБРЬ(Из поэмы «Хорошо»)Поэма «Хорошо» написана В. В. Маяковским
в 1927 г. к 10-летию Великой Октябрьской со¬
циалистической революции В ней поэт славит
советское Отечество, завоеванное нашим народом
в трудах и в бою под руководством большевист¬
ской партии.В помещенном отрывке показано Октябрь¬
ское вооруженное восстание и взятие Зимнего
дворца, последнего оплота контрреволюции в
Петрограде.Дул,как всегда,октябрьветрами,как дуютпри капитализме.За Троицкийдулиавто и трамы,обычныерельсывызмеив.Под мостомНева-река.По Невеплывут кронштадтцы...От винтовок говорка
скороЗимнему шататься.В бешеном автомобиле,покрышки сбивши,тихий,вродеупакованной трубы,За Гатчину,забившись,улепетывал бывший. —«В рог,в бараний!Взбунтовавшиеся рабы!..»Видятредких звезд глаза,
окружаяЗимнийв кольца,
по Мильоннойиз казарм
надвигаются кексгольмцы.А в Смольном,в думахо битве и войске,Ильичгримированныймечет шажки,да перед картоюПодвойскийвтыкаетв места атакфлажки.Лучшевластьдобром оставь,никудатебене деться!Ото всехидутзаставк Зимнемукрасногвардейцы.Отряды рабочих,матросов,голи, —дошли,штыком домерцав,
как будторукисошлись на горле,холёномгорледворца.Две тени встало.Огромных и шатких,Сдвинулись.Лоб о лоб.И двордворцовыйруками решеткистиснулторстолп.
Качалисьдвеогромных тениот ветран пуль скоростей, —
да пулеметы,будтохрустеньеломаемых костей.Серчают стоящие павловцы.«В политику...начали...баловаться...Кудапротив насбочкаревским дурам?!Приказывали бна штурм».Но теньборолась,спутав лапы, —*и лапниктоне разнимал и не рвал.Не выдержавмолчания,сдавался слабый —уходилот испуга,от нервб.Первым,боязнью одолен,снялсябабий батальон.Ушли с батарейк одиннадцати
михайловцы или константиновцы...—	А Керенский —спрятался,попробуйаымань его!Задумываласьказачья башка.Иределизащитники Зимнего,
как зубьяу гребешка.
И долгодлилосьэто молчанье,
молчанье надежди молчанье отчаянья.А в Зимнем,в мягких мебелйх
с бронзовыми вйкрутами,
сидятминистрыв меди блях,и пахнетгладко выбритыми.На них не глядяти их не слушают —ониу штыков в лесу.Ониупадутпереспевшей грушею,
как толькоихпотрясут.Голос — редок.Шопотом,знаками.—	Кёренский где-то?—»—	Он?За казаками. —И снова молча.И толькопбд вечер:—	Где Прокопович? ——	Нет Прокоповича. —А из-за Николаевского
чугунного МОСТЙ,как смерть,глядитнеласковаяАврорьихбашенсталь.И вотвысоконад воротникомподнялосьлицо Коновалова.
Шум,которыйтёк родником,теперьприбоем наваливал.Кто длинный такой?..Дотянуться смог!По каждомуиз стеколудары палки.Это —из трехдюймовок
шарахнулифорты Петропавловки.А поверху —городкак будто взорван —бабахнулашестидюймовка Авророва.И вот
ешене успела она
рассыпаться,гулка и грозна,—
над Петропавловскойвзвилсяфонарь,восстаньяусловный знак.—	Долой!На приступ1Вперед!На приступ! —Ворвались.На ковры!Под раззолоченный кров!Каждой лестницыкаждый выступбрали,перешагиваячерез юнкеров.Как будтоводоюкомнаты полня,текли.сливалисьнад каждой потерей,
и схваткивспыхивалижарче полдняза каждым диваном,у каждой портьеры.По этойанфиладеприветствиями оранноймонархам,несущимкороны-клады, —
бархатными залами,раскатис1ыми коридорамигремели,билисьсапоги и приклады.Какой-тосмущенныйсукин сын,а над нимпутиловец —нежней папаши:«Ты, парнишка,выкладайворованные часы —часытеперичанаши!»Топот роси техтринадцатьсгреб,забил,зашиб,затыркал.Забилисьпод галстух —за что им приняться?Как будтотопорнавис над затылком.За двести шагов...за тридцать...за двадцать...Вбегаетюнкер:«Драться глупо!»207
Тринадцать визгов:—	Сдаваться!Сдаваться! -А в дьери —бушлаты,шинели,тулупы..И в этутишинураскатившийся всластьбас,окрепшийнад реями рея:«Которые тут временные?Слазь!Кончилось ваше время».А в Смольномтолпа,растопырив груди,покрывалапеснейфейерверк сведений.Впервыевместо:—	и это будет... —пели:—	и это естьнаш последний... —До рассветаосталосьне больше аршина,—рукилучейс востока взмблены.Товарищ Подвойскийсел в машину,сказал устало:«Кончено...В Смольный».Умолк пулемет.Угодил толков.Умолкнулпульзвенящий улей.Горели,как звезды,грани штыков,
В. И. Ленин и И. В. Сталин у прямого проводаС картины А Морозова.
Ленин и И. В. Сталин в штабе обороны Петрограда
бледнелизвезды небесв карауле.Дул,как всегда,октябрьветрами.Рельсыпо мосту вызмеив,гонкусвоюпродолжали трамы,уже —при социализме.1927 г.☆А. Н. ТОЛСТОЙСОЦИАЛИСТИЧЕСКОЕ ОТЕЧЕСТВО
В ОПАСНОСТИ(Отрывки из повести «Хлеб»)В повести А. Н. Толстого «Хлеб» изобра¬
жены исторические события первых месяцев
советской власти: борьба трудящихся Советскрй
России под руководством Коммунистической пар¬
тии против немецкого империализма и белогвар-
дейщииы, огромная работа паргии по снабжению
голодающего центра хлебом.В напечатанных в книге отрывках расска¬
зано о гнусном предательстве Троцкого и «левых
коммунистов» при заключении Брестского мира,
о наступлении германских войск на молодую
Советскую республику» о провозглашении Лениным
социалистического Отечества в опасности н
о создании первых отрядов Красной Армии.Сорок делегатов — Германии, Австро-Венгрии, Болгарии,
Турции — собрались за зеленым столом.Сидящий справа от статс-секретаря фон Кюльмана пред¬
ставитель высшего германского командования генерал Гоф¬
ман (у которого наготове стояли двадцать девять дивизий) —
крупный, розовый, бритый — брезгливо опускал губы. У сидя¬
щего слева от статс-секретаря австрийского министра графа
Чернина дергалось тиком худое, измятое бессонницей лицо.
Жирный, черный болгарин Попов, министр юстиции, сопел, как
бы с трудом переваривая речи.14	За нашу Советскую Родину.209
Было ясно, что в эти минуты решается судьба России.
Председатель советской делегации, с волчьим лбом, татар¬
скими усиками, черной — узким клинышком — бородкой, стоял
в щегольской визитке, боком к стоЛу, подняв плечи супремати¬
ческим жестом, — похожий на актера, загримированного под
дьявола.Упираясь надменным взглядом через стекла пенсне в гер¬
манского статс-секретаря фон Кюльмана, у которого в кар*
мане пиджака лежала телеграмма Вильгельма об ультима¬
туме, Троцкий сказал:—	Мы выходим из войны, но мы отказываемся от подписа¬
ния мирного договора...Ни мира, ни войны! Как раз то, что было нужно немцам, —
эта неожиданная шулерская формула развязывала им руки.
Генерал Гофман густо побагровел, откидываясь на стуле.
Граф Чернин вскинул худые руки, фон Кюльман высокомерно
усмехнулся. Ни мира, ни войны! Значит — война!Так Троцкий нарушил директиву Ленина и Сталина, совер¬
шил величайшее предательство: советская Россия, неготовая
к сопротивлению, вместо мира и передышки получила немед¬
ленную войну. Россия была отдана на растерзание. Одинна¬
дцатого советская делегация уехала в Петроград. Шестна¬
дцатого февраля генерал Гофман объявил Совету народных
комиссаров, что с двенадцати часов дня восемнадцатого фев¬
раля Германия возобновляет войну с советской Россией.Всю ночь мокрый снег лепил в большие окна. За приоткры¬
той дверью постукивал телеграфный аппарат. Ленин, поднимая
голову от бумаг, спрашивал: «Ну?» За дверью отвечали не¬
громко: «Есть». Он озабоченно шел к аппарату. Телеграфист,
жмуря глаз от едкой махорки, подавал ленту. На нескончаемой
узкой бумажке бежали из аппарата сведения ставки, — тре¬
вога, тревога, тревога... В германских окопах началось ожи¬
вление. Повсюду задымили кухни. По ходам сообщения дви¬
гаются крупные'воинские части, одетые по-походному. Появи¬
лись аэропланы. Германская артиллерия приближается на
расстояние прямой наводки. Прожектора ощупывают наши
позиции.Владимир Ильич читал, читал, и нос его собирался ирони¬
ческими морщинками. Не оставалось никакой надежды: завтра,
восемнадцатого февраля, немцы начнут наступление по всему
фронту — от Балтийского до Черного моря..... .Владимир Ильич вернулся к письменному столу. Бессон¬
ными ночами, под мрачную музыку ночного ветра, между те¬
лефонными звонками, разговорами по прямому проводу, чте¬
нием бумаг, писем, стенограмм он обдумывал статью, где хотел
сосредоточить революционное возбуждение'товарищей на дей¬210
ствительно грандиозных по замыслу, но реальных, неимо¬
верно трудных, но достижимых задачах построения социали¬
стического отечества.Победу и успех революции он возлагал на творческие силы
народных масс и проводил линию оптимизма через все беды,
страдания и испытания. Он указывал на то, что революция уже
вызвала к жизни сильный, волевой, творческий тип российского
человека. Он со страстью, с провидением утверждал, что исто¬
рия России — история великого народа и будущее ее велико и
необъятно, если это понять и захотеть, чтобы так было. «По¬
нять, захотеть и — будет», — социализм был для него так же
реален и близок, как свет рабочей лампы, падающий на лист
бумаги, по которому торопливо, с брызгами чернил, бежало
его перо...Поздно ночью он заснул за столом, положив лоб на ладонь
и локтем упираясь в исписанные страницы. В начале вось¬
мого ему принесли снизу грязный от копоти чайник с мор¬
ковным чаем. Владимир Ильич отхлебнул кипятку, пахну¬
щего тряпкой.—	Ну — что? — спросил глуховато-веселым голосом. —
Какие еще новости с фронта?—	Скверные, — ответили из соседней комнаты, где тикал
телеграфный аппарат.В девятом часу в кабинете Ленина снова собрался Цен¬
тральный комитет.Десять человек, не снимая шапок и верхней одежды, сели
перед столом. Ленин, перебирая в плохо сгибающихся озябших
пальцах путающуюся бумажную ленту, начал прямо с сооб¬
щения ставки за эту ночь.—	Немцы проявляют все признаки наступления... (Голос
его был глухой и злой. Был виден только его залысый лоб и
путающаяся в пальцах бумажная лента.) Осталось три часа...
Три часа, в которые мы еще можем спасти все... Нельзя те¬
рять ни минуты... Мы можем предотвратить катастрофу... Мы
еще можем предложить мир.Он говорил сжато, как- бы вколачивая мысли. Кончив, бро¬
сил бумажную ленту, и она запуталась вокруг чернильницы.
Сталин, стоявший у стола, заложив руки за спину, проговорил
сейчас же:—	Вопрос, товарищи, стоит так: либо поражение нашей
революции и связывание революции в Европе, либо же мы по¬
лучаем передышку и укрепляемся... Этим не задерживается
революция на Западе... Либо передышка, либо гибель рево¬
люции. .. Другого выхода нет...Вождь «левых коммунистов» (тот, кого едва не побили на
Путиловском заводе), —в расстегнутой шубейке, в финской
шапке с отвисшими ушами, — сидя на подоконнике, крикнул
иасмешливо-напористо:#14*211
—	Да немцы же не будут наступать, — это всякому ясно!..
Немецкие приготовления — демонстрация и только,*.. На кой
же чорт им наступать, когда мы демобилизуем фронт.Сталин, вынув изо рта трубку, медленно повернул к нему
голову и — холодно:—	Военный механизм сделан для войны, а не для демон¬
страции. Немцы подготовили наступление и будут наступать,
потому что мы им не предложили мира. Если не предлагают
мира, то веяний здравомыслящий человек понимает, что пред¬
лагают войну. Через три часа немцы начнут войну... А эго
будет означать то, что через пять минут ураганного огня у нас
не останется ни одного солдата на фронте...За два часа до немецкого наступления Центральный Коми¬
тет проголосовал предложение Ленина, и снова одним голо¬
сом оно было отклонено...Ровно в двенадцать часов германо-австрийский фронт от
Ревеля до устья Дуная окутался ржавым дымом тяжелых
гаубиц, задрожала от грохота земля, поднялись лохматые
столбы разрывов, застучали в гнездах пулеметы, понеслись над
фронтом монопланы с черным крестом па крыльях, выше под¬
нялись привязанные аэростаты в виде колбас, отсвечивающих
на солнце. Германские стальноголовые цепи вышли из окопов
на приступ русских мощных железобетонных укреплений.Занимавшие их остатки бывшей царской армии, не способ¬
ные ни к какому сопротивлению, в тот же час начали «голосо¬
вать за мир ногами», — побросав орудия, пулеметы, кухни,
военные запасы, хлынули назад, к железнодорожным линиям
и вокзалам.То, что предвидел Ленин, случилось: советская Россия
стояла перед готовым к прыжку противником безоружная и
обнаженная. Солдаты влезали в поезда, на крыши вагонов,
цепляясь за буфера и ступеньки, грозили смертью машини¬
стам. .. Разбивали вагоны с грузом, — на грязном талом снегу
вырастали кучи пиленого сахара, консервов, мерлушковых
шапок, защитной одежды. Миллионная армия, не желающая
стрелять, убивать, драться, отхлынула, как волна от скалистых
утесов, потеряв всю ярость, — в пене и водоворотах побежала
назад, в родной океан.Немцы ждали этого. У них все было обдумано и при¬
готовлено для глубокого наступления. Они быстро расчи¬
стили забитые железнодорожные узлы и двинулись по маги¬
страли: Брест-Литовок — Брянск, Ровно — Киев — на Подо-
лию, Одессщину и Екатеринославигану...Предательство Троцкого в Брест-Литовске обошлось до¬
роже, чем могло бы себе представить самое необузданное
воображение.Немцы захватили шестьсот восемьдесят девять тысяч ква¬212
дратных километров территории советской России, тридцать
восемь миллионов жителей и одних только военных запасов —
пушек, ружей, огнеприпасов, одежды и довольствия — на два
миллиарда рублей золотом.Вечером того же дня (третий раз за эти сутки) собрался
Центральный комитет.Владимир Ильич начал говорить, сидя за столом, медленно
потирая рукой лоб:—	Теперь не время посылать немцам бумажки... Игра
зашла в такой тупик, что крах революции неизбежен...Вскочил — руки глубоко в карманах. Протиснулся между
товарищами на середину кабинета и забегал на двух квадрат¬
ных аршинах... Лицо обтянулось, губы запеклись.—	Крах революции неизбежен, если будет и дальше про¬
водиться средняя политика — ни да нм нет, ни мира ни
войны... Политика самая робкая, самая безнадежная, самая
неправильная изо всего возможного... Немцы наступают, про¬
тиводействовать 1мы не можем. Выжидать, тянуть с подписа¬
нием мира — значит сдавать русскую революцию на слом.
Мужик сейчас не пойдет на революционную войну, он сброоит
всякого, кто толкнет его на такую войну... Мы должны подпи¬
сать мир, хотя бы сегодня немцы предъявили нам еще более
тяжелые условия, если бы они потребовали от нас невмеша¬
тельства в дела Украины, Финляндии и Эстляндии... то и на
это надо пойти во имя спаоения революции...Вслед за этими словами начался водоворот в накуренной
комнате — слов, восклицаний, бешеных жестов. Сталин и
Свердлов придвинулись к Ленину. И — сразу тишина. Действи¬
тельно, нельзя было “терять ни минуты. Началось голосование,
и на этот раз Ленин проломил брешь: большинством одного
голоса Центральный комитет постановил послать германскому
правительству радиотелеграмму о согласии подписать мир.Телеграмма была послана в ту же ночь. Немцы продолжали
решительно наступать по железнодорожным магистралям.
Впереди с еще большей быстротой откатывалась старая цар¬
ская армия, рассеивалась по деревням. Немецкие солдаты,
открывая вагонные окна, весело поглядывали на разбросанные
по косогорам — среди оголенных садов — белые хаты под со¬
ломенными шапками, на приземистые амбары, на грачей,
встревоженно взлетающих над прошлогодними гнездами. Здесь
было вдоволь хлеба, и сала, и картошки, и сахара, здесь, по
рассказам, текли молочные реки в берегах из пумперникеля...
Немцы проникались беспечностью...Через несколько дней эшелоны оккупантов были атакованы
красными. Но советские отряды, именовавшиеся украинскими
армиями, насчитывали всего около пятнадцати тысяч бойцов.
Они были отброшены давлением в десять раз превосходившего
•их противника.213
Киев был взят. Первый германский корпус беспрепят¬
ственно перешел Днепр и взял направление в районы шахт и
заводов Донбасса.Одновременно с этим немцы силами двух дивизий начали
наступление на Нарву и Псков. Фронт был обнажен. Крестьяне
не брали вилы и не садились на коней.Утром двадцать первого февраля Ленин объявил социали¬
стическое отечество в опасности, рабочие и крестьяне призы¬
вались защищать его своею жизнью. В тот же день пришел
ответ от германского правительства. Отвечая определенно на
неопределенную формулу «ни мира, ни войны», немцы требо¬
вали теперь: немедленного очищения всей Украины, Латвии.
Эстонии и Финляндии с отказом навсегда от этих территорий
и, кроме того, отдачи туркам Баку и Батума; срок ультиматума
истекал через сорок восемь часов.За сорок восемь часов нужно было решить: быть России
немецкой колонией или России итти независимым, никем еще
никогда не хоженным путем.Весь день и всю ночь Смольный гудел, как улей, куда за¬
лезла медвежья лапа. «Левые коммунисты», левые эсеры, пра¬
вые эсеры, меньшевики металксь по заводам и фабрикам, под¬
нимая митинги.Штормовой западный ветер лепил снегом в занавешенные
окна обывательских квартир, где настороженно ожидали со¬
бытий. Через недельку — конец большевикам. Но немцы —
в Петрограде!.. Что там ни говори, — шуцман на Невском:
унизительно как будто! Обывательский патриотизм трещал по
всем швам. И тут всем попадало на орехи — и большевикам, и
Керенскому, и упрямому идиоту Николаю Второму.Никто еще никогда не видел таким Владимира Ильича:
осунувшееся лицо его как будто загорело от внутреннего огня,
лоб исполосовали морщины, на скулах — пятна. Он говорил
с гневным отвращением, с гневным присвистом сквозь стисну¬
тые зубы:—	Больше ие буду терпеть ни единой секунды! Довольно
фраз! Довольно игры! Ни единой секунды! Я выхожу из пра¬
вительства, я выхожу из Центрального комитета, если хоть
одну секунду будет еще продолжаться эта политика револю¬
ционных фраз!.. Или немедленный мир, или смертный приговор
советской власти!..Страстностью, непреклонностью, обнаженной логикой и тем,
что в эти часы на всех питерских заводах рабочие начали, гоня
к чорту с трибун троцкистов и «левых», кричать: «Мы — за
Ленина, за мир!» — ему удалось сломить оппозицию.214
В ночь на двадцать четвертое февраля началась борьба во
Всероссийском исполнительном комитете. «Левые коммунисты»
и левые эсеры бросались, как бешеные, на трибуны в полуосве¬
щенном зале Таврического дворца. Логике Ленина они проти-
вопоставнли «удары по нервам» — разворачивали кружащие
голову картины крестьянских восстаний. Некоторые из «левых»
вскакивали на скамьи и с завыванием заявляли об отказе от
всех партийных и советских постов.Ленин, без шапки, в криво застегнутой шубе, с землистым
лицом, отделился от огромной колонны и протянул руку, по¬
висшую над беснующимся амфитеатром.—	Можно кричать, протестовать, в бешенстве сжимать ку¬
лаки. .. Иного выхода, как подписать эти условия, у нас нет.
Суровая действительность, сама доподлинная жизнь, не со¬
зданная воображением, не вычитанная из книг, а такая, какой
она существует во всей своей ужасающей правдивости, встала
перед нами...Только под утро согласие на жестокие условия мира было
проголосовано, и Всероссийский центральный исполнительный
комитет послал телеграмму в Берлин. В ответ на нее двадцать
четвертого февраля немцы заняли Псков. Назавтра можно
было ждать немецких конных разведчиков у Иарвской и
Московской застав.Тревожные гудки, по приказу Ленина, раздались через два
часа после взятия Пскова. Ревели все петроградские фабрики
и заводы. Сбегавшимся рабочим раздавалось оружие и пат¬
роны. Сбор назначался в Смольном.Всю ночь со всех районов столицы, со всех окраин шли
кучки вооруженных — на широкий двор Смольного, где горели
костры, озаряя суровые, хмурые лица рабочих, их поношенную
одежду, превращенную наспех — поясом, патронташем, пуле¬
метной лентой — в военную; шинели и рваные папахи фронто¬
виков; золотые буквы на бескозырках балтийских моряков,
державшихся отдельно, как будто этот необычайный смотр —
лишь один из многих авралов при свежем ветре революции.Было много женщин — в шалях, в платках, в полушубках,
иные с винтовками. Кое-где в темной толпе поблескивали сту¬
денческие пуговицы. От озаряемой кострами колоннады отска¬
кивали всадники на худых -лошаденках. Люди тащили пуле¬
меты, связки сабель, винтовки. Охрипшие голоса выкрикивали
названия заводов. Кучки людей перебегали, строились, сталки¬
ваясь оружием.—	Смирна! — надрывались голоса. — Стройся! Владеющие
оружием —шаг вперед!..Снова пронеслись косматые, храпящие лошаденки. Хлопали
двери под колоннадой. Выбегали военные, ныряли в волную-215
щуюся толпу... В костер летел кем-то принесенный золоченый
стул, высоко взметывая искры. Сырые облака рвали свои
лохмотья о голые вершины деревьев, заволакивали треуголь¬
ный фронтон Смольного.Из темноты широкого Суворовского проспекта подходили
новые и новые отряды питерских рабочих, поднятых с убогих
коек и нар, из подвалов и лачуг неумолкаемой тревогой
гудков...В коридорах Смольного рабочие двигались сплошной сте¬
ной: одни —вверх по лестницам; другие, с оружием и прика¬
зами, наспех набросанными на клочках бумаги, — вниз, в мо¬
розную ночь, на вокзалы.В третьем этаже, где находился кабинет Ленина, — в этой
давке протискивались вестовые, курьеры, народные комиссары,
секретари партийных комитетов, военные, члены Всероссий¬
ского центрального исполнительного комитета и Петроград¬
ского совета. Здесь видели прижатых к стене коридора, расте¬
рянных «левых коммунистов». Здесь Иван Гора своими ушами
слышал, как старый путиловский мастер, в железных очках,
притиснутый к вождю «левых коммунистов», говорил ему:—	Вот, садова голова, народная-то война когда начи¬
нается. .. Это, видишь тебе — не фунт дыму...Владимир Ильич у себя в кабинете — возбужденный, бы¬
стрый, насмешливо-колючий, решительный — руководил бурей:
рассылал тысячи записок, сотни людей. От телефона бежал
к двери, вызывал человека, расспрашивал, приказывал, разъ¬
яснял, короткими вопросами, резкими обнаженными формули¬
ровками, как шпорами, поднимал на дыбы волю у людей, рас¬
терявшихся в этой чудовищной сутолоке.Здесь же, освободив от бумаг и книг место за столом, ра¬
ботал Сталин. Сведения с фронта поступали ужасающие, по¬
зорные. Старая армия окончательно отказывалась повино¬
ваться. Матросский отряд, на который возлагались большие
надежды, внезапно, не приходя даже в соприкосновение с не¬
приятелем, оставил Нарву и покатился до Гатчины... В ми¬
нуты передышки Владимир Ильич, навалясь локтями на кипы
бумаг на столе, глядел в упор в глаза Сталину:—	Успеем? Немецкие драгуны могут уже завтра утром
быть у Нарвских ворот.Сталин отвечал тем же ровным, негромким, спокойным го¬
лосом, каким вел все разговоры:—	Я полагаю — успеем... Роздано винтовок и пулеметов...
(Он прочел справку.) Немецкое командование уже осведом¬
лено о настроении рабочих... Шпионов достаточно... С незна¬
чительными силами немцы вряд ли решатся лезть сейчас
в Петроград...В* соседней пустой комнате, где на единственном столе была
развернута карта-десятиверстка, работал штаб. Ленин вызвал216
военных специалистов из Могилева, где они ликвидировали
штаб бывшей ставки. Ленин сказал им: «Войск у нас нет, —
рабочие Петрограда должны заменить вооруженную силу».
Генералы представили план: выслать немедленно в направле¬
нии Нарвы и Пскова разведывательные группы по тридцать-
сорок бойцов и тем временем формировать и перебрасывать им
в помощь боевые отряды по пятьдесят-сто бойцов. Ленин и
Сталин одобрили этот план. Немедленно, в этой же комнате,
с одним столом и табуреткой, штаб начал формирование групп
и отрядов и отправку их на фронт.Всю ночь отходили поезда на Псков и Нарву. Многие из ра¬
бочих первый раз держали винтовку в руках. Эти первые
отряды Красной армии были еще ничтожны по численности и
боевому значению. Но у людей — стиснуты зубы, напряжен
каждый нерв, натянут каждый мускул. Поезда проносились по
ночным снежным равнинам. Питерские рабочие понимали, что
вступают в борьбу с могучим врагом и враг этот носит имя —
мировой империализм... Это сознание огромных за¬
дач оказывалось более грозным оружием, чем германские
пушки и пулеметы.Немцы надеялись без особых хлопот войти в Петроград.
Их многочисленные агенты готовили в Петрограде побоище —
взрыв изнутри. Тысячи немецких военнопленных—по тайным
приказам — подтягивались туда с севера, с востока — из
Сибири. Питерские обыватели перешептывались, глядя па
кучки немцев, без дела шатающихся по городу. Но в одну
черную ночь Петроград, по распоряжению Ленина и Сталина,
был сразу разгружен от германских подрывников. Взрыв не
удался.Когда шпионы начали доносить немцам о возбуждении
питерских рабочих, о всеобщей рабочей мобилизации, когда их
передовые части стали натыкаться на огонь новосформирован-
ных пролетарских частей, — занятие северней столицы показа¬
лось делом рискованным и ненадежным.1937 г.
КОНСТАНТИН СИМОНОВУДАР ПОД ПСКОВОМ
(Из поэмы «Ледовое побоище»)Печатаемый здесь отрывок — заключитель¬
ная часть поэмы. В ней показана картина
бегства немецких империалистов из Пскова
в 1918 г. после нанесения нм удара частями мо¬
лодой Красной Армии.Перемежалась канонада
С холодным щелканьем патрон.
Красноармейские отряды
Ломились в город с трех сторон.И немцы, бросив оборону,Покрытые промозглой тьмой,Поспешно метили вагоны:«Нах Дейтчлянд» — стало быть, домой!Скорей! Не солоно хлебнувши,В грязи, в пыли, к вокзалу шли
Из той земли, где год минувший
Они бесплодно провели.А впрочем, уж не столь бесплодно —
Все, что успели и смогли,Они из Пскова благородно
В свой фатерлянд перевезли.Тянули скопом, без разбора,Листы железа с крыш псковскйх,Комплект физических приборов
Из двух гимназий городских.Со склада — лесоматерьялы,Из элеватора — зерно,Из госпиталя — одеяла,С завода — хлебное вино.С аптечных складов триста фунтов
Бинтов, пилюль и порошков.С астрономического пункта —Довольно скверный телескоп.Окончив все труды дневные,Под вечер выходил отряд
И ручки медные дверные
Снимал со всех дверей подряд.
Сейчас уже —при отступленьи —Герр лейтенант с большим трудом
Смог удержаться от стремленья
Еще обшарить каждый дом.Он с горечью, как кот на сало,
Смотрел на дверь, где, как назло,
Щеколда медная сияла,
Начищенная, как стекло.Они уж больше не грозились
Взять Петроград. Наоборот,—С бапьшой поспешностью грузились
И отбывали от ворот.Гудки последних эшелонов,Ряды погашенных окон,И на последнем из вагонов
Последний путевой огонь.Что ж, добрый путь! Пускай расскажут,
Как прелести чужой земли
Столь приглянулись им, чго даже
Иные спать в нее легли!На кладбище псковскбм осталась
Большая серая скала.Она широко распласталась
Под сенью прусского орла.И по ранжиру, с чувством меры,Вокруг нее погребены
Отдельно унтер-офицеры,Отдельно нижние чины.Мне жаль солдат. Они служили,
Дрались, не зная за кого,
Бесславно головы сложили
Вдали от Рейна своего.Мне жаль солдат. Но раз ты прибыл
Чужой порядок насаждать,—Ты стал врагом. И кто бы ни был,—
Пошады ты не вправе ждать.
НИКОЛАЙ НИКИТИННА МУДЬЮГЕ(Отрывки из романа «Северная Аврора»)Роман Н. Никитина «Северная Аврора» по¬
священ героической борьбе совеккого народа про¬
бив империалистической интервенции во главе
с США на севере нашей страны в 1918—1920 гг.Писатель разоблачает коварные методы аме¬
рикано-английских интервентов, показывает их
звериный облик грабителей, истязателей, палачей.В романе запечатлены картины беспримерного
мужества советских людей, добившихся под руко¬
водством Коммунистической партии победы над
интервентами.Неподалёку от Андрея разорвался снаряд, лошадь под¬
прыгнула, Андрей упал и потерял сознание.Очнулся он ночью, на соломе, связанный по рукам и ногам.
Неподалёку от него ярко горел большой ацетиленовый фонарь.
Чужеземные солдаты в жёлтых расстёгнутых мундирах ели кон¬
сервы. Тут же стояла кадка с молоком, солдаты черпали его
кружкой.Заметив, что Андрей открыл глаза, высокий мордастый сер¬
жант отделился от группы солдат и подошёл к пленному. Ткнув
его в бедро тупым носком тяжёлого ботинка, он насмешливо
сказал:—	Алло, боло? .. Ещё дышишь?Андрей дёрнулся всем телом, пытаясь вскочить, но ему уда¬
лось лишь сесть, и это рассмешило окружавших его солдат.Он застонал и стиснул зубы.«Где я? — с ужасом подумал Андрей. — На каком берегу?
Обошли нас? Разбили? Что будет дальше? Как кончился бой?
Что же теперь будет?»От боли, пронзившей вдруг всё тело, у него закружилась
голова, он повалился на спину. Мордастый сержант снова пих¬
нул его ботинком в бок:—	Попался, боло,..Молодой черноволосый парень без мундира, в пёстрых под¬
тяжках, шравший на губной гармошке, поднял голову и, с не¬
приязнью посмотрев на сержанта, резко сказал ему что-то.
Сержант зло ответил. Они стали переругиваться. Сержант
вдруг нагнулся к Андрею, коротким, боксёрским ударом ткнул
его в подбородок и отскочил на полшага, точно любуясь судо¬
рогой, которая пробежала по лицу пленного.Солдат в пёстрых подтяжках вскочил и закричал на сер¬
жанта, размахивая своей маленькой блестящей гармоникой.Но Андрей уже не слышал этого: он опять потерял со¬
знание.220
Очнулся Латкин лишь через несколько часов в тёмном трю¬
ме баржи, среди нескольких десятков таких же пленных красно¬
армейцев, как и он сам. Некоторые из них были ранены. Никто
не оказывал им никакой медицинской помощи, и они разрывали
на бинты свои рубашки.День сменялся ночью, на смену ночи опять приходил день.
Вот всё, что запомнилось Андрею в этом страшном путеше¬
ствии. От товарищей, попавших в плен позже, он узнал, что ин¬
тервенты в конце концов были выбиты с нашего берега. Тут
же ему рассказали о смерти Павлина Виноградова. Валерий
был жив. Все эти известия, радостные и горькие, Андрей вос¬
принимал сейчас с тупым безразличием. Мысли мешались у
него в голове. Красноармейцев почти не кормили.Когда на пятый день пленных выгрузили в Архангельске и
отвели в тюрьму, Андрей еле держался на .ногах.Первым в тюремную канцелярию вызвали почему-то
именно его.В канцелярии за письменным столом сидело несколько офи¬
церов. Один из них, белогвардеец, вёл допрос. Двое иностран¬
ных офицеров молча слушали. В стороне от них, на деревян¬
ном диване, дымя сигаретой, сидел американский офицер.Давать какие бы то ни было военные сведения Андрей на*
отрез отказался.—	Вы комиссар? — через переводчика спросил американец,
которого все называли господином Ларри.—	Нет, — ответил Андрей.—	Лжёте... В Усть-Важском в контрразведке имеются
ваши документы: штабное удостоверение, студенческий билет.
Шестого сентября вы случайно спаслись из рук наших развед¬
чиков. Но уже через два дня вы опять попали в плен. Не скры¬
вайте правды! Нам всё известно.Вид Ларри, его голос, его плотно сжатые злые губы— всё
внушало Андрею отвращение. Он чувствовал, что от усталости
у него мутится в глазах и на лбу выступает холодный пот.—	Итак, вы не комиссар? — иронически переспросил его
Ларри.— Разве у большевиков так много образованных
людей?—	Образование не имеет значения. Звание комиссара надо
заслужить.Выслушав Андрея, Ларри переглянулся с офицером, сидев*
шим рядом с ним. Потом, уставившись прямо в глаза Андрею
и точно пытаясь заглянуть ему в душу, он быстро спросил:—	Большевик?Андрей подумал и утвердительно кивнул головой. Офи¬
церы быстро заговорили между собой, после чего Ларри что-то
записал себе в книжку. Допрос окончился. Андрея повели
сперва по тюремному коридору первого этажа, затем наверх
по каменной лестнице.221
Партия заключённых, арестованных в Архангельске, в кото¬
рой оказался Андрей, состояла из тридцати человек. Кончился
поголовный обыск, распахнулись тюремные ворота, и люди вы¬
шли на размытую дождями глинистую Финляндскую улицу.
Сразу по выходе из тюрьмы заключённых окружил сводный
англо-американский конвой.Зелень в канавах, тянувшихся по обеим сторонам улицы,
поблекла; только какие-то жёлтые цветы, издали похожие на
круглые пуговицы, одуряюще пахли. И, странное дело, хотя
будущее казалось Андрею беспросветно-мрачным, запах этих
упрямых осенних цветов пробуждал в его душе смутную на¬
дежду.Андрей, чем мог, помогал товарищам, поддерживал док¬
тора Маринкина, с которым познакомился в камере. Маринкин
был болен и так ослаб, что его приходилось вести под руки.Ларри отлично знал о болезни Маринкина и тем не менее
назначил его к отправке. Заключённые пытались протестовать,
но ничего не добились.День был солнечный, но холодный, с ветром.Дым из кирпичных труб, бревенчатые дома, почерневшие от
дождя, глухое мычание коров, струя дождевой воды, стекаю¬
щая с крыши в подставленное ведро, забытое на частоколе вы¬
мокшее белье и запах влажной земли, сырого дерева, жилья —
таковы были первые впечатления заключенных, только что пе¬
решагнувших тюремный порог.Толкаясь и переговариваясь, со связками лопат в руках,
люди осгановились посреди дороги.Куда их поведут? Может быть, на расстрел? Нет, на это не
похоже. Видимо, их решили перевести в какой-то лагерь. Но
куда?У белого кирпичного забора стояли жёны и матери, братья
и сёстры заключённых. Они уже знали, что их мужья и сы¬
новья по распоряжению американского посла Френсиса и пра¬
вительства Чайковского переводятся на остров Мудыог. Стре¬
мясь хоть чем-нибудь облегчить страшную участь высылаемых,
они собрали кой-какую еду, принесли тёплые вещи. Но все
узелки, сумки, свёртки остались у них в руках.—	В сторону! Без разговоров! Молчать! — то и дело разда¬
валась отрывистая команда на английском языке.Толкая заключённых прикладами и грубо бранясь, кон¬
воиры быстро построили их в колонну и погнали по знакомой
Андрею дороге к Соборной площади.Цепи американских солдат сопровождали колонну до са¬
мой пристани. Однако, несмотря на этот бдительный эскорт,
заключённым всё-таки удавалось увидеть своих близких и пере¬
броситься на ходу двумя-тремя словами. Теперь заключённые
по крайней мере знали, что их ждёт Мудыог. Близкие уже
успели сообщить им об этом.222
По распоряжению контрразведчика Ларри с пристани были
удалены не только посторонние люди, но даже и грузчики.
Часть заключённых по его приказу была послана к товарным
вагонам: они должны были выгрузить колючую проволоку и пе¬
ретащить её на транспорт. Теперь почти вся палуба транспорта
была завалена бунтами колючей проволоки. Матросы на стре¬
лах спускали их в трюм.—	Не жалеют колючки! — сказал один из заключённых и
выругался.—	Видать, лагерь будет большой, — задумчиво отозвался
другой, бородатый моряк в кепке и бушлате. Это был Жемчуж¬
ный. Его недавно арестовал на улице американский патруль,
производивший облаву.—	Слышь, братишка... — оглядываясь на конвойных, шеп¬
нул Жемчужному матрос с «Оби». — Забери-ка мешочек...
Это мы для вас приготовили. И знайте, товарищи, мы за совет¬
скую власть!Взяв мешок в руки, Жемчужный почувствовал наощупь, что
в нём лежат несколько буханок хлеба и ещё какой-то свёрток.—	Спасибо, браток, — тихо проговорил он, не поднимая
глаз на матроса, и обратился к заключённым: — Разбирайте,
товарищи, а то ещё отнимут...—	Эх, ну и река, матушка-кормилица! — воскликнул,
глядя на Двину, молодой заключённый матрос с белокурыми
лохматыми волосами, кочегар с ледокола «Святогор». — Долго
ли ты будешь томиться в неволе?.. Долго ли будешь носить
на своей груди чужие, вражеские корабли?—	Не пой лазаря, Прохватилов, — прервал его Жемчуж¬
ный. — Махорка есть?Перед тем, как взойти на пароход, заключённые столпились
у трапа. Некоторые из них молча переглядывались с матро¬
сами «Оби».Маринкин шепнул Андрею:—	Посмотрите на этих матросов! Обратите внимание на их
глаза.Андрей взглянул на нижнюю палубу, куда был перекинут
•фап. Там возле поручней стояли два матроса с «Оби» в гряз¬
ных, парусиновых робах. Ненависть и скрытая злоба чувство¬
валась в каждой черте их словно застывших, неподвижных
лиц. Они в упор глядели на английских и американских солдат.В последнюю минуту перед отплытием на пристань прибе¬
жал какой-то военный. Он сообщил, что заключённых решено
Ьтправить не на пароходе, а на барже.—	Правильно... — с презрением сказал подполковник
Ларри. — А то эта рвань ещё распустит вшей. Нельзя пускать
её на один пароход с нашими солдатами.Два взвода солдат, посылаемых на Мудыог, остались на
пароходе, а заключённых погнали на маленькую старую223
баржу, подтянутую к «Оби». Снова пошли в ход приклады и
послышалась безобразная ругань.—	Живо! — кричали переводчики. — Не задерживайся, ко-
миссарщина! Грузиться!—	Справа по четыре! Марш! — скомандовал Ларри.—
Тихо! Не разговаривать!Маринкину, с его распухшими, больными ногами, трудно
было спускаться в трюм. Увидев, что он замешкался, Ларри
засмеялся и приказал конвойному:—	Подгони прикладом этого... Не стесняйся.Застучал пароходный винт, дёрнулась на тросах баржа.Через полчаса, когда проходили мимо Соломбалы, Андрей
услыхал с берега чей-то далёкий, приглушённый расстоянием
крик: «До свидания, товарищи!»«Обь» направилась к Двинскому устью. Кроме архангель¬
цев, на барже находились и шенкурские большевики, и комму¬
нисты с Пинеги, и профсоюзные работники, и матросы с воен¬
ных кораблей. За исключением доктора Маринкина и боцмана
Жемчужного, Андрей никого не знал. С ними же он познако¬
мился в тюрьме. Они сидели в одной камере...И теперь Андрей не думал о будущих страданиях и уже не
чувствовал себя одиноким...Когда вышли в Белое море, баржу стало бросать. По стен¬
кам её заструилась вода. Жемчужный запел своим надтресну¬
тым, ослабевшим, но всё ещё звучным баритоном: «Вихри вра¬
ждебные веют над нами...» Песню подхватили. Тотчас кон¬
воиры с яростью захлопнули люки. Сразу пахнуло сыростью,
трудно стало дышать.Базыкин, обхватив голову руками, сидел на ящике. Он
вспоминал, как Шуру прогнали прикладами, и в ярости сти¬
скивал зубы.—	Всё, всё вспомнится вам... — хрипло бормотал он.Группа заключённых собралась вокруг Жемчужного.' Боцман рассказывал товарищам о Мудьюге. Большинство
заключённых не имело об этом острове никакого представле¬
ния.Жемчужный объяснил, что Мудыог находится в Двинском
заливе Белого моря, в шестидесяти верстах от Архангельска.
Остров невелик и отделяется от материка так называемым Су¬
хим морем, а точнее говоря, проливом, ширина которого в са¬
мом узком месте достигает двух вёрст. В двух-трёх верстах от
западного берега проходит фарватер. На острове пустынно и
голо, только незначительная часть его площади покрыта ле¬
сами. На побережье тянутся луга. Селений нет. На южной
оконечности острова стоят навигационные створные знаки и
метеорологическая станция. Верстах в восьми на север от неё
высится Мудыогскнй маяк. Вблизи от маяка расположены ба¬
тареи, защищающие подступы к Архангельску с моря.224
Расстрел 26 бакинских комиссаров
Допрос коммунистовС картины Б. Иогансона
Он рассказал, что в конце сентября на острове сменился
гарнизон, французские матросы с крейсера «Гидон» уехали на
родину и вместо них появились английские солдаты.'—	Новый комендант — англичанин... Врач тоже из англи¬
чан, шкура подстать коменданту! Не доктор, а палач... При¬
шедших к нему за помощью он избивает стэком. Из-за этого
врача, говорят, десятки людей ушли в могилу.—	Ты что пугаешь? — прикрикнул на Жемчужного один из
заключённых в коротком летнем пальто, голова у него была
повязана женской косынкой. — Егоров, зачем он нас пугает?
Нарочно, что ли?Плечистый, плотный мужчина с большой рыжей бородой и
в дымчатых очках, к которому был обращён этот вопрос, по¬
смотрел на своего соседа и ничего ему не ответил.—	Я не пугаю, — возразил боцман. — Навстречу опасности
надо идти с раскрытыми глазами. Ишь, завязал уши! Заодно
завяжи и глаза.—	Ты прав, Жемчужный... Надо знать всё, что нас ожи¬
дает, — поддержал его Маринкии. — Но откуда ты всё это
знаешь?—	Докладывали ему, — высунулся опять человек в ко¬
сынке.—	Моя природа такая: всё знать... — с гордостью, шутли¬
вым тоном проговорил Жемчужный и улыбнулся, показывая
белые ровные зубы. — Знаю я и то, что на Мудьюге заключён¬
ным положено получать по четыре галеты на брата, но всегда
за что-нибудь штрафуют, и они получают по две. Знаю, что
после Красной Армии там остался склад ржаной муки и этой
мукой спекулируют нынче господа американцы и англичане.
Я всё знаю!.. Даже, что твоя фамилия Пуговицын! — со сме¬
хом проговорил он человеку в косынке — Так что единствен¬
ный выход у нас, братцы мои, — закончил боцман, — бежать
с этого острова.—	Жемчужный дело i оворит! — крикнул молодой матрос
Прохватилов. — Бежать, куда глаза глядят!Человек в косынке, услыхав эти слова, будто перепугав¬
шись чего-то, отошёл от Жемчужного.Егоров покосился на него и тихо сказал Жемчужному:—	Зря вы так открыто говорите о побеге. Всё-таки здесь
разные люди...Эти слова задели Андрея, он посмотрел на Егорова, на
Жемчужного, но боцман только махнул рукой и сказал:—	Эх, товарищ Егоров1 Наше дело — бегать, их дело — ло¬
вить. А бежать всё-таки надо! — шёпотом прибавил он, накло¬
няясь к Егорову и к доктору. — Нет такой силы, которая могла
бы нас сломить. И остров этот тоже нас не сломит. Надо всем
нам, товарищи, сговориться и бежать.За uaiuy Сиьетскую Родину»225
—	Верно, Жемчужный! Всё это верно! — сказал Егоров. —
Но прежде чем устраивать такой массовый побег, надо о мно¬
гом подумать. В одиночку такое дело не делается! Прежде
всего об эгом не кричат... А то и сам не спасёшься и других
подведёшь под расстрел. Надо нам и на каторге жить органи¬
зованно. Понятно?Егоров снял свои дымчатые очки.Глядя на измученное лицо с большими синими кровоподтё¬
ками под глазами, трудно было узнать в Егорове бывшего
председателя Шенкурского совета. Он словно сразу состарился.
Только умные живые глаза блестели попрежнему молодо.
В них чувствовалась непреклонная воля.Егорова состарила тюремная камера. Десять дней подпол¬
ковник Ларри вместе со своими подручными допрашивал его,
изощряясь в побоях и пытках. От Егорова требовали, чтобы
он выдал местопребывание успевших скрыться шенкурских
большевиков, в частности партизана Макина, и указал склады
спрятанного оружия. Десять дней Егоров молчал, но это мол¬
чание дорого обошлось ему.Боцман знал, что в Шенкурске Егоров пользовался безгра¬
ничным авторитетом. Такой же авторитет приобрёл он и
в тюрьме. Ему невольно подчинялись даже и не знавшие его
люди.Выслушав Егорова, Жемчужный коротко спросил:—	Дисциплинку хотите?—	Да, хочу, — ответил Егоров. — Без неё мы пропадём.Боцман задумался.—	Что ж... — негромко сказал он, — это резон! Это вы,
пожалуй, не зря советуете.Достав нож, ловко припрятанный при обыске, Пуговицын и
Прохватилов начали делёжку хлеба. Каждый получал не
больше одного куска. Прохватилов, не глядя на куски, выкри¬
кивал фамилии, Пуговицын выдавал.—	Интервенты будут нас так кормить, чтобы мы подох¬
ли.горячо говорил тем временем Базыкин. — Голодом
они хотят заменить массовые расстрелы. Бороться с тяжкими
испытаниями, которые нас ждут, мы можем только путём орга¬
низованной, взаимной поддержки. Товарищ Егоров прав...
Дисциплина прежде всего.Когда «Обь» приближалась к Мудьюгу, было уже темно.
Трюм залило, и заключённые перебрались на палубу, Не дойдя
трёхсот-четырёхсот саженей до берега, дырявая баржа напол¬
нилась водой и застряла на мели. Её отцепили. Пароход ото¬
шёл, конвойные погрузились на лодки, а заключённым было
приказано прыгать в воду. Они брели к берегу по горло в ле¬
дяной воде. На берегу их ждали солдаты. Одетый в шубу,
крикливый лейтенант, приняв заключённых под расписку, по¬
вёл их к лагерю. Дрожа от холода, в мокрой одежде, люди226
едва тащились По дороге. Шествие замыкали американские
солдаты-конвоиры.	■*Тут же, осматривая всех вновь прибывших, гарцевал на ры¬
жем гунтере английский офицер с опущенным под подбородок
лакированным ремешком фуражки...Когда последний заключённый прошёл мимо офицера, он
дёрнул поводья и погнал лошадь вперёд. Рыжий гунтер по¬
мчался по дороге, отбрасывая задними ногами жирные комья
глины.Андрей запомнил лицо этого офицера, белое и круглое, как
тарелка, с выступающей вперёд, точно вывернутой нижней
губой.—	Кто это? — спросил он у встречного русского солдата.—
Не комендант?—	Комендант... — озираясь по сторонам, уныло ответил
солдат.—	Видать и тебе, парень, здесь не сладко, — усмехнулся
Жемчужный.Кто-то из заключённых засмеялся. Солдат испуганно отско¬
чил в сторону. Андрей подумал: «Смеяться? Здесь?»Лагерь был обнесён колючей проволокой в несколько рядов.
Приземистые одноэтажные бараки, сколоченные из досок,
стояли на пустыре. Возле одного из этих бараков бродили
люди с опухшими, изнурёнными от голода лицами. Их загнал»
в барак, как только новая партия заключённых появилась на
дворе. Неподалёку от лагеря, за колючей проволокой, чернели
кладбищенские кресгы.—	Видишь, Жемчужный? .. — сказал Андрей. — Это всё
жертвы Мудьюга.Жемчужный взял Андрея за плечи и резким жестом повер¬
нул его к себе.—	Не надо... Не смотри туда. И брось об этом думать*
Мы будем бороться, мы выживем, — нахмурившись, прогово¬
рил боцман.У входа в барак стоял дородный англичанин в военном
плаще. Из-под плаща виднелся красный шнур от пистолета.
Чем-то возмущаясь, крича и багровея от собственного крика,
англичанин тыкал пальцем в грудь дежурного офицера, кото¬
рый должен был принять вновь прибывших.—	На обыск становись!—закричал дежурный офицер.—	В тюрьме уже обыскивали... Безобразие! — раздались
голоса.—	Не разговаривать! — крикнул офицер.После обыска заключённых погнали в барак.Егоров остался стоять у входа.—	Ты что? — накинулся на него офицер. — Иди, а то луч¬
шие нары расхватают.15*	*	227
—	Я хочу переговорить с начальством. Передайте ему...—
Егоров кивнул на дородного англичанина, — чтобы всей пар¬
тии немедленно был выдан дневной рацион. Люди сегодня ещё
ничего не ели.—	Подумаешь, господа! Поголодаете денёк-другой, н» ве¬
лика важность, ничего с вами не сделается, — ухмыльнулся
офицер. — На ваше довольствие ещё не заготовлены списки.—	Не заготовлены, так заготовьте... С вами говорит ста¬
роста барака! Если пища не будет выдана, я не ручаюсь за
порядок, — заявил Егоров. — Мы не просим. Мы требуем.
Учтите это...Не дожидаясь ответа, Егоров спокойным шагом напра¬
вился в барак. Через полчаса требование его было выполнено.
Очевидно, решительный тон Егорова произвёл должное впе¬
чатление, и офицер, не желая, чтобы на его дежурстве случи¬
лись какие-либо беспорядки, приказал солдатам притащить
в барак ящик с галетами и бочку с тепловатой, напоминавшей
болотную тину, водой. На каждого заключённого, как и пред¬
сказывал Жемчужный, пришлось по две галеты. Всё-таки это
была хоть какая-то пища.На морс подымался туман. Ночь уже прильнула к окнам.
Разговоры среди заключённых постепенно прекратились. Уста¬
лость брала своё. Наступила тишина, которую время от вре¬
мени прерывали стоны и кашель. Со двора глухо доносилась
английская речь. В сенях беспрерывно, как маятник, шагал
часовой.Посередине барака стояли печи, но их никто не топил. В ба¬
раке было холодно, темно и грязно.От одного из мудыожан вновь прибывшие узнали лагер¬
ные распорядки. На каждого заключённого причиталась по
раскладке голодная, жалкая порция. Однако и от неё мало что
оставалось. Продовольственные запасы открыто расхищались
комендатурой Мудыога. Паёк никогда полностью не доходил
до заключённых. Голодных людей выгоняли на изнурительные
работы, и солдаты, подталкивая прикладами, измывались над
ними. Врач-англнчанин говорил: «Есть много вредно, а све¬
жий морской воздух вам полезен».Умывальников и бани не было. Мыло, бельё, одежда не вы¬
давались. Бараки кишели- паразитами. В бараке, рассчитан¬
ном на сто человек, разместили более четырёхсот. Через две-
три недели после пребывания на Мудьюге одежда у заклю¬
чённых превращалась в рубище, многие из них ходили бо¬
сыми или заворачивали ноги в тряпки и обвязывали их ве¬
рёвкамиЗаключённых не оставляли в покое даже ночью: врывались
с обыском в барак и всё там переворачивали сверху донизу.
Обыски обычно сопровождались побоями. Охрана била измо¬
ждённых людей резиновыми палками.22U
На острове свирепствовали цынга, дизентерия, сыпной тиф,
но никто не отделял больных от здоровых, и каждый день из
барака выносились трупы.Егоров и его товарищи молча выслушали этот жуткий рас¬
сказ.Они сидели кучкой, тесно прижавшись друг к другу.Все дрожали, хотя от скопища человеческих тел в бараке
стало несколько теплее. Никто уже не замечал ни духоты, ни
вони, и когда изнеможение дошло до предела, заключённые
стали расходиться по нарам...Доктор Маринкин лежал на крайних нарах возле бокового
прохода. Он чувствовал себя отвратительно. Подложив под
голову локоть, Маринкин, не отрывая глаз, смотрел на виднев¬
шееся в окне тёмное небо.У Андрея от усталости слипались глаза, но как ему ни хо¬
телось спать, он не мог оставить доктора.—	Вот там должна гореть Полярная звезда.— задум¬
чиво сказал Маринкин, показывая рукой на небо.Доктор говорил тихо, преодолевая мучительный приступ
кашля. В груди у него что-то шипело и клокотало, точно в ки¬
пящем котле.—	Я старый архангелогородец, Андрей. Я помнил эту
звезду ребёнком, юношей, взрослым... Сегодня она не горит.
Но завтра она будет гореть! — сказал доктор, справившись на¬
конец с кашлем. — Завтра будет... Завтра будут полыхать
северные зори. Северная Аврора, как это называли в старппу.
Это будет, будет! — упорно, будто убеждая себя, повторял Ма¬
ринкин.Андрей приложил ладонь к его лбу. Лоб был горячий. Его¬
ров, который проходил мимо, остановился возле доктора и
тоже положил руку ему на лоб.—	Да, — с грустью проговорил он.—	Плохо?.. — сказал Маринкин, приподнимаясь и оправ-,
ляя на себе одеяло. — Мне не выжить, я и сам знаю...—	Плохо, что вы заболели. Только это и хотел я сказать.
Ничего другого, — спокойно возразил Егоров, усаживаясь
возле Маринкина.Со стороны моря вдруг донёсся пронзительный вой.—	Завыли, гады! — громко, на весь барак сказал Жем¬
чужный. Он лежал против Маринкина.С верхних нар спрыгнул Прохватилов.—	Это с «Оби», — по-северному окая, объяснил он. — Си¬
рена. .. Тумана боятся. Пужливы больно.Босой, в тельняшке и в подштанниках, он подошёл
к Андрею.—	Ну как, Андрюша?—	Ничего... Знакомлюсь с англо-американским режи¬
мом, — горько пошутил Андрей.
С моря опять донёсся визгливый, пронзительный вой сире¬
ны. Откуда-то выскочил Пуговицын и с развевающимся на
плечах одеялом побежал к дверям барака.—	Да замолчите вы! — кричал он. — Я больше не могу,
проклятые!Боцман догнал его и насильно уложил на нары:—	Спи, чудак... Чего кричишь? Не маленький, чай.. .•Пуговицын притих.В сенях загремели солдатские сапоги.—	Спать! Буду стрелять! — на ломаном русском языке
крикнул за дверью часовой и подтвердил свои слова стуком
приклада.—	Иди спать, Андрюша... — прошептал Маринкин. — Я
тоже подремлю... Теперь мне легче.Тяжело вздохнув, он закрыл глаза,Андрей лёг, но никак не мог заснуть. Всё что-то мерещи¬
лось ему... Перед глазами, точно живой, вставал Павлин Ви¬
ноградов. Мать останавливалась возле изголовья и гладила
его по голове, она что-то шептала, будто стараясь его успо¬
коить. Андрей начинал дремать и вдруг просыпался мокрый,
весь в поту. Затем опять засыпал. Ему снились Фролов, Вале¬
рий, огни выстрелов, и он снова просыпался.Проснувшись, наверное, в десятый раз, Андрей увидел на¬
гнувшегося над ним Жемчужного и пробормотал:—	Это вы, товарищ комиссар? Сейчас иду.—	Ты бредишь... — с беспокойством сказал боцман. —•
Тебе нехорошо? Не заболел ли и ты?—	Нет, ничего... Просто что-то снилось...Андрей с трудом поднял отяжелевшую голову.Он спустпл ноги и сел на нарах. Присев рядом с ним и об¬
няв его за плечи, Жемчужный ласково сказал:—	Смотри, не расхворайся... Послезавтра Егоров решил
провести заседание партийной ячейки. У тебя билет ие сохра¬
нился? Не сумел, поди, его спрятать?—	Я беспартийный, — признался Андрей, краснея и думая
при этом: «Хорошо, что в темноте tie видно». Волнуясь и чув¬
ствуя, что краска продолжает заливать лицо, он рассказал
Жемчужному, как его допрашивали в тюрьме и как перед ли¬
цом английских и американских контрразведчиков он само¬
вольно принял на себя звание коммуниста.Жемчужный выслушал Андрея почти с тем же волнением,
с каким тот говорил.—	Молодчина! — сказал боцман. — Это от сердца вышло.
Завтра я всё объясню Егорову. Ты настоящий большевик. Что
же ты до сих пор молчал? Ведь* ты, поди, чувствовал, что
к тебе относились, как к коммунисту...Наступило молчание.2S0
—	Чувствовал... Душа моя оыла открыта, — сказал
Андрей после паузы. — А язык никак не мог выговорить: «То¬
варищи, вы считаете меня большевиком, а я ведь беспартий¬
ный».—	Эх, вот чудак... — сказал Жемчужный. — Ты проще
к людям подходи. Проще! И с открытой душой. С людьми чем
меньше мудришь, тем лучше, Андрюша.Кончив беседу, они разошлись по своим местам.«Теперь всё станет ясно», — подумал Андрей. Ему каза¬
лось, что наконец-то он вышел на дорогу, длинную, трудную-
но единственно желанную. За колючей проволокой, на острове,
затерянном среди бурного, снежного моря, среди мглы и ту¬
мана, он будет так же бороться, как боролся по ту сторону
фронта. Но теперь он будет уже коммунистом.Подложив под голову вещевой мешок и накрывшись ватни¬
ком, Андрей мгновенно уснул и до самого утра спал без снови¬
дений, спокойным и крепким сном.Утром он услышал чьи-то громкие голоса и, свесившись со
своих нар, увидел Маринкина. Лицо доктора ещё более опухла
глаза воспалились. Возле нар, на которых лежал Маринкин,
стояли трое: американский лейтенант, переводчик и солдат-
англичанин.—	Этот болен, — доложил солдат, указывая на Марин¬
кина. — Не может идти на работу.Лейтенант что-то коротко сказал переводчику.—	Встать! — приказал доктору переводчик.—	Я не могу... — Маринкин опустил ноги на пол и, засто¬
нав, опять лёг на нары. — Совсем ослабел.Объясняя свою болезнь, он стал подвёртывать ватные
брюки и белье, чтобы показать лейтенанту свои распухшие
нога, но тот брезгливым жестом остановил его и, что-то. про¬
бормотав себе под нос, удалился.—	Это будет записано, как отказ... — за.явил .перевод¬
чик. — Вам дали работу более легкую, учитывая aaule Состоя^
ние.—	Но я не могу двигаться.	.' .... .—	Ваша фамилия Латкин? — не слушая доктора* обра¬
тился переводчик к спустившемуся вниз Андрею. — Вы назна*
чены вместе с Маринкиным.—	Мы выполним эту работу за Маринкина.. . — сказав
Егоров, стоявший за спиною Андрея.—	Я выполню эту работу, — сказал и .Андрей..	t—	Это неважно... — переводчик пожал плечами. — Лейте¬
нант считает, что это отказ.	- ,—	Чёрт с ним, пусть считает... — насмешливо проговорил
Маринкин. и обернулся к Андрею. — Не расстраивайся, до¬
рогой мой! "Лучше возьми пальто... Накрой меня сверху.23!
Знобит... Все, что можно было сделать со мной, чтобы погу¬
бить меня, они уже сделали... Теперь мне все равно.Английский сержант, стоя на крыльце барака и коверкая
русские фамилии, отправлял людей на работы. Работы были
разные: рытье земли, пилка дров, рубка деревьев в лесу, натя¬
гивание колючей проволоки, изготовление кольев и столбов.Андрея и Маринкина назначили на самую скверную работу:
на чистку выгребных ям при доме администрации. Это было
сделано совершенно сознательно. Днем к Андрею подошёл
комендант Мудьюга и спросил его по-русски:—	Сколько лет тебе дали?—	Я военнопленный. Суда не было.—	Жди, пока расстреляют!Комендант, посасывая трубку, смотрел в глаза Андрею.
Затем он показал на выгребную яму с нечистотами и сказал:—	Ты языком вылижешь мне всё это!Это был высокий толстый англичанин. В правой руке он
держал длинную, гибкую палку на тоненьком чёрном кожаном
ремешке. К концу этой палки был приделан стальной гвоздь.Губы Андрея затряслись.—	Эю что? Издевательство? — крикнул он коменданту.—	Молчать! Здесь не митинг, а каторга, — сказал комен¬
дант.Затем он размахнулся и ударил Андрея кулаком по скуле.
Андрей пошатнулся.Толстые обрюзглые щеки коменданта затряслись. Обычно
тупое, безразличное выражение его косых глазок сменилось
яростью.—	Отныне ты лишён всех прав, так и знай. Не то что раз¬
говаривать, я даже мычать тебе не позволю1 — закричал он.—
Слышишь? Мне дана полная власть. Я могу пристрелить тебя,
как собаку, и выбросить туда, — он указал рукой на кресты,
черневшие за проволокой.—	Еще неизвестно, кто скорее будет лежать там... — тихо
проговорил Андрей.Комендант посмотрел па Андрея как бы недоумевая, затем
круто, по-военному повернулся, вскочил на крыльцо и, хлоп¬
нув дверью, скрылся в бараке.Вечером, после обеда — так называлась мутная водица,
в которой плавало несколько крупинок риса, — к Андрею по¬
дошёл Егоров и, поблескивая своими умными, молодыми гла¬
зами, одобрительно сказал:—	Ценишь ты себя, Латкин... Это хороши. Даже здесь,
в этой могиле, где в человеке хотят искоренить всё человече¬
ское, будем помнить, что «человек*- это звучит гордо»... Но
теперь берегись! Комендант выходку твою запомнит.—	Я не боюсь, — сказал Андрей. Ему показалось, что Его¬
ров жалеет его и как бы советует впредь быть осторожнее.№
■— Пойми, меня правильно,— перебил Егоров.— Я не го¬
ворю тебе: бережепого бог бережет... Это было бы рабством
духа. Такую низость я тебе не посоветовал бы... Но душев¬
ную силу надо беречь. Не растрачивать ее попусту... Впереди
еще большие дела!..И он протянул Андрею руку.Ночью возле больного Маринкина собрались Базыкин, Его¬
ров, Жемчужный, Андрей. Все они'Пили горячую воду из кон¬
сервных банок и шепотом разговаривали друг с другом.
В печке трещал хворост. Его принесли заключённые, работав¬
шие сегодня в лесу. Печная дверца была раскрыта. В жаркой
полосе света, тянувшейся из печки, сидел моряк Прохватилов
и палочкой разгребал угли вокруг закопчённого старого чай¬
ника. Воду грели в печи.Андрей стоял на коленях возле нар, глядя на жёлтое опух¬
шее лицо Маринкина с большими отвислыми усами. Маринкин
лежал, прикрыв глаза рукой. Все черты его лица казались за¬
стывшими.Большая часть барака была погружена во тьму. За доща¬
тыми стенами угрюмо стонал ветер, порывами налетавший
с моря.Андрей, волнуясь и перебивая сам себя, коротко рассказал
свою биографию.—	Вопросы будут? Нет... Голосуем, товарищи? — шепо¬
том спросил Егоров.Все, кроме Андрея, подняли руки.—	Клянусь до конца моей жизни быть верным членом ком*
мунистической партии... — прошептал Андрей. — Клянусь
жить и бороться ради трудового народа. Клянусь отдать мою
жизнь делу Ленина, борьбе за счастье рабочего класса, за
счастье моей родины, за советскую власть...Марннкин открыл глаза. Слеза скатилась по его щеке. Дро¬
жащей рукой он коснулся волос Андрея.—	Даже здесь... — он закашлялся. — Даже здесь, в этом
страшном лагере смерти, сияет наша звезда!.. Она осветит
всё человечество, Андрюша! Эта пора придет!.. И ты ее уви¬
дишь!1950 г.☆
•В. МАЯКОВСКИЙГУЛОМ ВОССТАНИЙ,НА ЭХО ПОМНОЖЕННЫМ...Одним из кровавых преступлений английских
империалистов во время их военной интервенции
в Баку и Закаспийском крае является расстрел
26 бакинских комиссаров.Арестовав руководителей бакинских трудя¬
щихся Степана Шаумяна, Прокофия Джапаридзе
(«Алеша»), Мешади Азизбекова и других, ан¬
глийские палачи ночыо 20 сентября 19 13 г. рас¬
стреляли их на 207-й версте между станциями
Перевал и Ахча-Куйма.В стихотворении «Гулом восстаний, на эхо
иомноженным...» В. Маяковский обличает ан¬
глийских оккупантов, учинивших зверскую рас¬
праву над славными бакинскими комиссарами.Гулом восстаний,на эхо помноженным,об этом дадут настоящий стих,а я
лишь то,что сегодня можно,скажуо деле 26-ти.IНасбольше европейцев —на двадцать сто.Землеюбольше, чем Запад.Но мы —азиатщина,мы —Восток.На глоткеЕвропы лапа.В Европеженщинырадуют глаз.Мужчинытаютв комплиментных сантиментах.У них манишки,у них гази пушкилюбых миллиметров и сантиметров.
У них —машины.А мыза шаг,с боюу пустыньи у гор взятый,
платим жизнью,лихорадками дыша.Что мы?1Мы — азиаты.И их рабов,чтоб не смели мычать,
пером обложилзакон многолистый.У	них под закономи подписьи печать.Они — умные,они — империалисты.
Под их заботойодет и пьянзакон:«закуй и спаивай!»
они культурные,у нихаэропланы,и газ,и пули сипаевы.IIБуржуйшоферуфыркает: «Вези!»Кровьбакинских рабочих —бензин.Приехал.Ковер —павлин рассиянный —емусоткалирабы-персиане.Буржуйсадитсяк столу из пальмы —
емув Вагдадахсрубили и дали мы.Емукофейку вскипятили:«Выпейте,для васна плантацияхгибли в Егиите1».Ему молоко —такого не видано, —ВО-БСЮотощавшая Индия выдоена
Попил;и лакейпреподносит, юрок,сигарыиз содранной кожи турок.Он сыт.Он всех,от индусадо грузина,вогналв пресмыкающиеся твари,
чтоб сияливитрины колониальных магазинов,громоздятовар на товаре.IllГрозаразрасталась со дня нй день.Окна дворцов.сыпались, дребезжа.И первымс Востокана октябрьской баррикаде
встал Азербайджан.Их знамя с нами —рядом борются. *Барабаном борьбыпронесловолювеками забитых'горцев,
волюнизов нефтяных промыслов.Ш
Силамильоноввосстанием била —но тех,кто умел весть,
борьбой закаленных,этих было —26.В кавказских горах,по закавказским степямнесущиетрудовую ношу,—комуиз васне знаком Степан?Ктоне знал Алешу?Голос их —голос рабочего низа,СловЗ —миллионов слов д.Их вызов —классу буржуев вызов,мысль —пролетариата голова.Буржуазияв осаде нищих.Маузер революцииу ее виска.Впервыееераспухшую пятерншцутакзажаларабочая рука.IVМашина капитала.Заработало колесо.Забыви обед и жен,Тиг Джонсудепеши слал Моллесон;Моллесонуписал Тиг Джонс.
Как все их дела,и это вотдо точкис бандитов сколото.Буржуисейчас жедвинули в ходпредательство,подкупи золото.Их всехзаманилив тюремный загонкакой-токвитанцией ложненькой.Их вывели ночью.Загнали в вагон.И всем объявили:—	заложники! —Сталина 207-й версте,
на насыпьс площадок скинув.И сотен винтовокогонь засвистел —
стреляли в затылок и в спину.—	Рука, размахнись,раззудись, душа!Гуляй,правосудие наше!Хрипевшихбили,прикладом глуша.И головык чорту с-под шашек!Засыпав чутьприличия для,шакаламне рыться чтоб слишком, —
вернулись	(в вагони дрались,деляубитыхв крови барахлишко.238
VБуржуи,воздайте помогшим вам!(Шакалпомог покончить.)На шеюшакалу —орден Льва!в 4 плечапогончик!Трубкупасти каждой в оскал!Кокардунад мордою выставь!Чем не майоры?чем не войска
для империалистов?!VIПлач семейный —не смочит платочки.Плач лисжатому в боль кулаку?!Это —траурне маленькой точкив картевыбившей буквы —«Баку».Не прощающим взором Ганди —
по-иному,индусы,гляньте!Пустьсегоднясердце корейцажаромновой мести греется.Тряпкус дракономсними и скатай —знамявосстаниявзвивший Китай!239
Горе,ливнем пульпройди по правупо Сахарам,никогдане видевшим дождей.Весьтрудящийся Восток,сегодня —в траур!Тысегоднячтишьсвоих вождей.VIIНикогда,никогдаваша кровь не остынет, —26 —Джапаридзе и Шаумян!Окропленныевашей кровьюпустыникрасным знаменемреют,над нами шумя.Вчера —20.Сегодня —100.Завтрамиллионом станем.Вставай, Восток!Бейся, Восток —однимтрудовым станом!Вы не уйдетеиз нашей памяти:ейи века — не расстояние.	,Памятней будет,чем камень памятника,свисти огонь восаания.
С картины П. Васильева
Коммунистический отряд
Вчера —20.Сегодня —100.Завтрамиллионом станем!Вставай!Подымись, трудовой Восток,единымкрасным станом!1924 г.☆СМЕЛО МЫ В БОИ ПОЙДЕМ(Песня)Слушай, рабочий,Война началася,Бросай свое дело,В поход собирайся!Смело мы в бой пойдем
За власть Советов
И, как один, умрем
В борьбе за эю!Вот и окопы,Рвутся снаряды,Их не боятся
Наши отряды.Смело мы в бой пойдем
За власть Советов
И, как один, умрем
В борьбе за это!Вот и окопы,Трещат пулеметы,Смело вперед идут
Красные роты.Смело мы в бой пойдем
За власть Советов
И, как один, умрем
В борьбе за это!	<☆Jg За нашу Советскую Родину.241
ДМ. ФУРМАНОВЧАПАЕВ(Отрывки из одноименной повести)Повесть Дмитрия Андреевича Фурманова
«Чапаев», отрывок из которой здесь напечатан,
рассказывает о народном герое, легендарном пол¬
ководце гражданской войны Василии Ивановиче
Чапаеве (1887—1919 гг.). Дивизия, которой он
командовал в 1918—1919 гг., успешно гро¬
мила контрреволюционные войска Колчака в
Приуралье, па Поволжье и в Оренбургских
степях.5 сентября 1919 1- В. И. Чапаев со своим
штабом был окружен врагами в г. Лбишенске
и после ожесточенного боя, раненный, переплы¬
вая реку Урал, погиб в ее волнах.РАБОЧИЙ ОТРЯДНа вокзале давка. Народу — темная темь. Красноармей*
ская цепочка по перрону чуть держит оживленную гудяшую
толпу. Сегодня в полночь уходит на Колчака собранный
Фрунзе рабочий отряд. Со всех иваново-вознесенских фабрик,
с заводов собрались рабочие проводить товарищей, братьев,
отцов, сыновей... Эти новые «солдаты» каи-то смешны-и не¬
ловкостью и наивностью: многие только впервые надели сол¬
датскую шинель; сидит она нескладно, кругом топорщится,
подымается, как тесто в квашне. Но что ж до того — это хлоп¬
цам не мешает оставаться бравыми ребятами! Посмотри, как
этот «в рюмку» стянулся ремнем, чуть дышит сердешный, а
лихо отстукивает звонкими каблуками; или этот — с молодце¬
ватой небрежностью, с видом старого вояки опустил руку на
эфес неуклюже подвязанной шашки и важно-важно о чем-то
спорит с соседом; третий подвесил с левого боку револьвер, на
правом — пару бутылочных бомб, как змеей, окрутился лентой
патронов и мечется от конца до конца по площадке, желая
хвальнуться друзьям, родным и знакомым в этаком грозном
виде...Петербургский слесарь, только недавно приехавший в Ива¬
ново, двадцатитрехлетний юноша с грустными темносиними
глазами, с бледным лицом, стройный и гибкий, с коммунаркой
на голове, в истертой коричневой шинелишке, — это Андреев!
Подходит четким шагом, точно на доклад; поровнялся, щелк¬
нул в каблуки, взял под козырек и, без малейшей усмешки,
глядя в упор на Марфу чудесными серьезными гдазами, отра¬
портовал:—	Честь имею доложить вашему превосходительству: поезд
идет через сорок минут!242
Марфа дернула за рукав:—	Прощаться-то будем, али нет? Ребята ждут, — слово бы
надо прощальное, што ли... Где Клычков? Куда он там запро¬
пастился?Андреев снова вскинул под козырек и тем же невозмутимым
тоном отчеканил:—	Пузо чаем прополаскивает, ваше превосходительство!Марфа ударила по руке:—	Брось ты, чорт, обалдел, што ли? Иа вот, генерала себе
какого нашел...Он вмиг встрепенулся и к Марфе чистым, звонким, «своим»
голосом:—	Марфочка..«—	А?—	Марфочка, ты йама-то... гм!Андреев скорчил выразительную рожу, скомкав губы, вы¬
лупив глаза.—	Чего ето? — поглядела на него Марфа.—	Отчекрыжишь, поди, што-нибудь?Но Марфа ничего не ответила, приподнялась на носки, по*
смотрела над толпой:—	Да вон и сами идут, надо быть...Стоявшие около тоже поднялись, шеями вытянулись туда,
куда смотрела Марфа. Там шли трое, окруженные тесным
кольцом. Отчетливо выделялся Лопарь — с черными длииными
волосами, блестящими глазами, высокий, худой. Он шел и
братался, словно сам себе ногой на ногу приступал, — вихля-'
стый такой, нескладный.С ним рядом Елена Куницына, ткачиха, девушка двадцати
двух лет, которую так любили за простую, за умную речь, за
ясные мысли, за голос красивый и крепкий, что слыхали так
часто ткачи по митингам. Она еще не в коммунарке — повя¬
зана платком, не в солдатской шинели, а в черном легоньком
пальтишке, — это в январские-ю морозы! На бледном строгом
лице отпечатлелась внутренняя тихая радость.С Еленой рядом — Федор Клычков. Этот не ткач, вообще
не рабочий; он не так давно воротился сюда из Москвы, за¬
стрял, освоился, бегал по урокам, жил, как птица, тем, что до¬
будет. Был в студентах. В революции быстро нащупал в себе
хорошего организатора, а на собраньях говорил восторженно,
увлекательно, жарко, хоть и не. всегда одинаково дельно.
Клычкова рабочие знали близко, любили, считали своим.Толпа за перроном при виде Кунипыиой, Клычкова и Ло¬
паря задвигалась, зашептала громким шопотом:—	Сейчас, надо быть, говорить станут.—	Отправляться скоро...—	Да уж раскланяться бы, што ли, — спать пора.—	А вот расцалуемся — и крышка.16*243
—	Слышь, звонок.—	Первый, што ли?—	Первый.—	В двенадцать трогать зачнут...—	В самую, вишь, полночь так и норовят!Сальные короткие пальтишки, дрянненькие шубейки с пле¬
шивыми, облезлыми воротниками, с короткими рукавами, про¬
тертыми локтями; черные коротышки-тужурки — драповые,
суконные, кожаные. Стильная толпа!Вокзал не широк, народу вбирает в себя мало. Кто посмы¬
шленее— зацепились за изгородь, влезли на подоконники,
многие забрались на пристройку вокзала, свесили головы, та¬
ращили глазами по толпе, скрючившись, висли на деревянных
скобах. Иные, цепляясь за карнизы, заняли проходы, умости¬
лись на вагонных крышах, на лесенках, на приступках...
Давка. Каждому охота продраться вперед, поближе к ящику,
с которого станут говорить. Попискивают, покряхтывают, по¬
ругивают, побраниваются. Вот на ящике показался Клычков, —
шинелишка старая, обтрепанная: она унаследовалась от той
войны. Без перчаток мерзнут руки — он их то и дело сует в
карманы, за пазуху, дует в* красные хрусткие кулаки. Нынче
лицо у Федора бледней обыкновенного: две последние ночи
мало и плохо спал, днями торопился, много работал, затомел.
Голос, такой всегда чистый и звучный, глуховат, несвеж, гу¬
дит, словно из пещеры.Клычкову дали первое слово, — он будет от имени отряда
прощаться с ткачами. Холодно. Позамерзла толпа. Надо то¬
ропиться. Речи должны быть кратки!Федор обвел глазами и не увидел концов черной массы, —
они, концы, были где-то за площадью, освещенной в газовые
рожки. Ему показалось, что за этими вот тысячами, что стоят
у него на виду, тесно примыкая, пропадая в густую тьму,
стоят новые, а затем — новые тысячи, и так без конца. В эту
последнюю минуту он с острой болью почувствовал вдруг, как
любима, дорога ему черная толпа, как тяжело с ней расста¬
ваться.«Увижу ли?.. Вернусь ли?.. Да и все вернемся ли когда
в родные места?.. Приду ли еще когда и стану ли говорить,
как говорил столь часто в эти годы?»Переполненный скорбным чувством разлуки, не успев обду¬
мать свое короткое слово, не зная, о чем будет оно, Клычков
крикнул как-то особо громко — так он не кричал никогда:—	Товарищи рабочие! Остались нам вместе минуты: про¬
бьют последние звонки, — и мы уедем. От имени красных сол¬
дат отряда говорю вам: прощайте. Помните нае, своих ребят,
помните, куда и на что мы уехали, будьте готовы и сами за
нами итти по первому зову. Не порывайте с нами связь, шлите
вестников, шлите, что сможете, от* грошей своих, помогайте244
бойцам. На фронте голодно, товарищи, трудно — труднее, чем
здесь. Этого не забывайте! А еще не забывайте, что многие из
нас оставили беспризорные, необеспеченные семьи, детей, обре¬
ченных на голод,—не оставляйте их. Тяжко будет сидеть нам
в окопах, страдать в походах, в боях... Но стократ тяжелей
будет вынести муку, если узнаем к тому, что семьи наши уми¬
рают беспомощные, покинутые, всеми забытые... И еще вам
одно слово на разлуку: работайте! Дружнее работайте! Вы —
ткачи и чнать про то должны, что, чем больше соткете в Ива¬
нове, тем будет теплее в уральских, оренбургских снежных
стзпях, — везде, куда попадет отсюда ваше добро. Работайте и
накрепко запомните, что победа не только в нашем штыке, но
еще и в вашем труде. Увидимся ли снова когда? Станем верить,
что да. Но если и’ не будет встречи — что тужить: революция
не считает отдельных жертв. Прощайте, дорогие товарищи, от
имени красных солдат отряда — прощайте...Словно буйным бураном завыла снежная степь, — толпа
зарыдала ответным гулом:—	Прощайте, ребята1 Счастливо... Не забудем/..И когда смолкли — установилась печальная .тишина. Так
было минуту — и вдруг по толпе зашелестело шопотком:—	Елена... Елена вышла... Куницына...На ящике выросла Елена Куницына. Были густы и вовсе
черны светлокарие чудесные глаза Елены. Быстрым движением
руки скользнула она по щеке, по виску, спрятала прядки волос
под платком, а платок обеими руками плотно примяла к го- „
лове.И сказала негромко, словно сама себе:—	Товарищи!Вся вытянулась к ней онемелая, ждущая толпа.—	Я вам скажу на прощанье, товарищи, что мы будем
фронтом, а вы, например, тылом, но как есть одному без дру¬
гого никак не устоять. Выручка, наша выручка — вот в чем
главная теперь задача. Когда мы будем знать, что за спиной
все спокойно да ладно, ништо не будет нам трудно, товарищи.
А ежели и у вас тут кисель пойдет — какая она будет, война?
Мы не зря, рабочие-то, два эти года мучились — али зазря,
али понапрасну? Нет, товарищи, по делу это все. Вот, к при¬
меру, и мы идем, женщины: нас в отряде двадцать шесть че¬
ловек. Мы тоже поняли, какой это момент переживает вся
страна. Надо, значит, итти — вот вам и весь сказ! Женщины —
матери, жены, дочери, сестры, невесты, подруги — все они вам
посылают через меня свой последний поклон. Прощайте, това¬
рищи, будьте крепки духом, а мы тоже...В ответ ей тысячеустая грудная радость, страстные клятвы,
благодарность за умное, бодрое слово:—	Эх, Еленка, тебе бы в министрах быть! Ну и баба —
чисто машина работает!24П
Из толпы пробрался, влез на яшик одетый в желтую ка¬
цавейку, в масляную кепку, в валяные сапоги старый ткач.
Морщинилось темными глубокими полосами иссохшее лиио
старика, шамкали смутным шепотом губы. По мокрым, но
светлым глазам, по озаренному лицу, словно волны, подыма¬
лись накаты безмерной радости:—	Да, мы ответим... ответим... — Он замялся на миг и
вдруг обнажил сивую, оседелую голову. — Собирали мы вас —
знали на што! Всего навидаетесь, всего испытаете, может, и
вовсе не вернетесь к нам. Мы отцы ваши, — ничего, что тя¬
жело,— скажем как раз: ступайте! Коли надо итти — значит,
итти. Неча тут смозоливать. Только бы дело свое не посра¬
мить,— то-то оно, дело-то! А в самые што ни есть плохие дни
и про нас поминайте, оно легче будет. Мы вам тоже заруку
даем: детей не оставим, жен не забудем, пбмочь какую ни есть,
а дадим! Известно, дадим — на то война. Нешто можно без
того...Старик степенно развел руками и грустно, внятно чмокнул:—	Все равно-де выходу нет иного!Потом он минуту постоял, обождал свои мысли, и, не до¬
ждавшись, махнул рукой, быстро насунул кепку на сивую
жидковолосую голову и — вовсе готовый уйти —крикнул
слышным, резким голосом:—	Прощайте, ребята... может, совсем...Старый голос вздрогнул слезами, и слезная дрожь острым
током секанула толпу...—	Может, тово... всего бывает... Мало ли што, война-то..
Она тово...И в темные морщины из мокрых глаз хлынули обильные
слезы. Грязным рукавом кацавейки он слезы мазал по лицу.
Многие плакали в толпе. Другие кричали спускавшемуся вниз
ткачу:—	Верно, отец! Правильно! Правильно, старина!Старик сошел. Яшик остался пуст. Тонко и звонко над тол¬
пой пробил второй звонок. Клычков вскочил в останный раз на
ящик:—	Ну, прощайте! Еще раз прощайте, товарищи! За нашу
встречу, за счастливую будущую встречу, ура!—	Ура... ура... ура!!!И чуть стихло — команда:—	Отряд, по местам!Замелькали суетно шапки, фуражки, коммунарки, защел¬
кали прощальные поцелуи. Поплыли торопливым заливчатым
гудом напутственные речи, степенные советы, печальные
просьбы, напрасные утешения.На плече у хмурого красноармейца вздрагивала материн¬
ская голова. Слезы замочили серое лицо. Стонала, всхлипы-
вала, плакала рокотио какая-то одна половинка, — другая
остыла, серьезная, крепкая и смолкшая в задумье.Отряд в вагонах. Ближе примкнула голпа, — она из вагон¬
ных окон отлилась сплошной безликой массой. Масса вороча¬
лась, гудела, волновалась, словно огромный шерстистый
зверь — тысячелапый, тысячеглазый, податливый, как медведь-
мохнач.Третий звонок...Засвистели свистки соловьями, загудели сычами гудки, за¬
фыркала трудно паровозная глотка, зачадила, задышала, лязг¬
нули колеса по мерзлым рельсам, хрустнули на съеме, треснули
вагоны, снялись со стоянки, покатились...Кричали красноармейцы из вагонов, кричала и вослед бе¬
жала гибкая черная толпа. Потом вагоны пропали .во тьме, и
только можно было слышать, как вдалеке что-то ухало, скре¬
жетало, все глубже, глубже уходило в черную ночь.ЧАПАЕВРано утром, часов в пять-шесть кто-то твердо постучал
Федору в дверь. Отворил — стоит незнакомый человек.—	Здравствуйте. Я — Чапаев!Пропали остатки дремоты, словно кто ударил и мигом
отрезвил от сна. Федор быстро взглянул ему в лицо, протянул
руку как-то слишком торопливо, старался остаться спокойным:'—	Клычков. Давно приехали?..—	Только со станции... Там мои ребята... Я лошадей
послал...Федор быстро-быстро обшаривал его пронизывающим
взглядом: хотелось поскорее рассмотреть, увидеть в нем все
н все понять. Так темной ночью, на фронте, шарит охочий сы¬
щик-прожектор, торопясь вонзиться в каждую щелку, выгнать
мрак из углов, обнажить стыдливую наготу земли.«Обыкновенный человечек, сухощавый, среднего роста, ви¬
димо, небольшой силы, с тонкими, почти женскими руками;
жидкие темнорусые волосы прилипли косичками ко лбу; ко¬
роткий нервный, тонкий нос, тонкие брови в цепочку, тонкие
губы, блестящие чистые зубы, бритый начисто подбородок,
пышные фельдфебельские усы. Глаза... светлосиние, почти зе¬
леные — быстрые, умные, немигающие. Лицо матовое, свежее,
чистое, без прыщиков, без морщин. Одет в защитного цвета
френч, синие брюки, на ногах оленьи сапоги. Шапку с красным
околышем держит в руке, на плечах ремни, .сбоку револьвер.
Серебряная шашка вместе с зеленой поддевкой брошена на
сундук»... — так записывал вечером Федор про Чапаева.*			*247
Орудия ревом крыли окрестность. Шарахался по полю гул,
будто метался в стороны и смертно ревел гигантский зверь,
загнанный в круг. В стоне, в свисте и в реве шли веселее цепи,
ободренные огнем.В черной шапке с красным околышем, в черной бурке,
будто демсновы крылья, летевшей по ветру, — из конца в конец
иосился Чапаев. И все видели, как здесь и там появлялась
вдруг и быстро исчезала его худенькая фигура, впаянная
в казацкое седло. Он на лету отдавал приказанья, сообщал не¬
обходимое, задавал вопросы. И командиры, так хорошо знав¬
шие своего Чапая, кратко, быстро сообщали нужные сведе¬
ния — ни слова лишнего, ни мгновенья задержки.—	Все пулеметы целы? — бросал на скаку Чапаев.—	Целы, — кричал ему кто-то из цепей.—	Сколько повозок снарядных?—	Шесть...—	Где командир?—	На левом...Он мчал на левый фланг.Цепи кидались стремительным бегом. В тот же миг срыва¬
лись с цепей казачьи пулеметы. Цепи падали ниц, впивались
в снежную коросту — лежали замертво, ждали новую команду.Позади цепей носился Чапаев, кратко, быстро и властно
отдавал приказанья, ловил ответы.Вот он круто свернул коня, мчит к командиру батареи:—	Бить по мельницам!—	Все пулеметы с мельниц скосить!—	Станицу не трогать, пока не скажу!И быстро повернув, ускакал обратно к цепям. Чаще, крепче
и злей заговорили орудия. Станица нервно торопилась остано¬
вить бегущие перебежками цепи. Мельницы взвыли и вдруг
разорвались, как лаем — сухим колючим треском: были спу¬
щены все пулеметы враз. Обе стороны крепили огонь. Но с ка¬
ждой минутой ближе и ближе красноармейцы, все точней па-
дают-рвутся снаряды, дух мрет от мысли, что смерть так
близка, что близок враг, что надо смять его, у него на плечах
ворваться в станицу...Возбужденный, с горящими глазами — мечется Чапаев из
конца в конец. Шлет гонцов то к пулеметам, то к снарядам, го
к командиру полка, то снова скачет сам, и видят бойцы, как
мелькает повсюду его худенькая фигурка. Вот подлетел кава¬
лерист, что-то быстро ему сказал.—	Где? На'левом фланге? — вскинулся Чапаев.—	На левом...—	Много?—	Так точно...—	Пулеметы на месте?Все в порядке... Послали за подмогой...24$
И он скачет туда, на левый фланг, где грозно сдвинулась
опасность. Казаки несутся лавой... Уж близко видно скачущих
коней... Подлетел Чапай к командиру батальона:—	Ни с места!—	Так точно...И он пронесся по рядам припавших к земле бойцов.—	Не робей, не робей, ребята! Не вставать... подпу¬
стить — и огонь по команде... Всем на месте...Крепкое слово так нужно бойцам в эти последние, роковые
мгновенья! Они спокойны... Они слышат, они видят, что
Чапаев с ними. И верят, что не будет беды...Как только лава домчалась на выстрел — ударил залп, за
ним другой... кинулась нервная пулеметная дрожь...Сбита атака. Уж бойцы от земли подымают белые головы.
У иных на лицах, неостывших и тревожных, чуть играет пуга¬
ная улыбка... Цепи идут под самой станицей... Чаще, чаще,
чаще перебежки... Пулеметный казацкий огонь визгом шара¬
хает по цепи. И лишь она вскочит, цепь — бьют казацкие
залпы, их покрывает мелкая волнующая рябь пулеметной
суеты... Уж бойцы йабежали за первые мельницы, кучками
спрятались где за буграми, где у забора — все глубже, глубже,
глубже — в станицу...И вдруг взорвалось нежданное:—	Товарищи! Ура... ура... ура!!!Цепь передернулась, вздрогнула, винтовки схвачены напе¬
ревес, — это порывистой легкой скачью неслись в последнюю
атаку...Больше не слышно казацких пулеметов: изрублены на
месте пулеметчики... По станице шумные волны красноармей¬
цев... Где-то далеко-далеко мелькают последние всадники...Красная армия вступала в станицу Сломихинскую...Приехали в Самару. Явились к Фрунзе. По-товарищески
позвал он Чапаева и Федора зайти к нему вечером на квар¬
тиру — дотолковаться как следует по поводу предстоящих опе¬
раций. Пришли. Фрунзе объяснил положение на фронте, гово¬
рил о том, как решительно надо теперь действовать, какие
нужны командиры по моменту. Когда Чапаев по каким-то де¬
лам отлучился минут на пяток, Фрунзе спрашивает Федора:—	Дело серьезное, товарищ Клычков... Думаю назначить
Чапаева начальником дивизии. Что скажете? Я знаю его мало,
но слухов о нем — сами знаете... Как он на деле-то? Вы с ним
хоть сколько-нибудь да поработали...Федор высказал ему все, что думал, — хорошее высказал
мнение, оттенил только незрелость политическую.—	Я и сам того же мнения, — заключил Фрунзе. — Человек
он, бесспорно, незаурядный... Пользу может дать огром¬
ную, только вот партизанщиной все еще дышит жарко... Вы24Ь
постарайтесь... Ничего, что горяч: они, и горячие-то ручными
бывают...Федор коротко пояснил Фрунзе, что в этом направлении
как раз и ведет свою работу, что симпатию и доверие Чапаева
уже безусловно заслужил и думает, что в дальнейшем сойдется
с ним еще ближе.Вошел Чапаев. После короткой беседы Фрунзе сообщил
ему о назначении и сказал, что ехать надо геперь же на
Уральск и там ждать распоряжений, так как обшнй план пред*
стоящей операции все еще довольно неясен. Простились.
Ушли. Через два часа уезжали из Самары. Перед отъездом
Чапаев попросил разрешения заехать в Вязовку — свое родное
село; Фрунзе согласился. Поехали на Вязовку.ПЕРЕД БОЯМИ.. .Через полчаса в огромном сыром неприютном зале кине¬
матографа, среди серых шинелей — яблоку негде было упасть;
еше больше осталось за дверями, не уместилось. На эстраде
ст<гл, на столе, как водится, графин с водой, стакан, блестящий
звонок с деревянной ручкой... Как только появился Чапаев —
зашушукали, откашливались наспех, поправляли шапки, сами
хотели казаться молодцами. А как сказал он первое слово, та¬
кое могучее и любимое:«Товарищи» —сомкнулась тесно безликая толпа, онемела, напряглась в ожи¬
дании желанных слов.—	Товарищи, — обратился Чапаев. — Идем воевать на
Колчака. Много побили мы с вами казаков в степи — не при¬
выкать к победам. Не уйдет от нас и адмирал Колчак...Бурей неудержимых восторгов, криков и оглушительных
аплодисментов прорвалась молчавшая голпа. Атмосфера сразу
накалилась. Через две минуты все воспринималось острей и
горячее: грошовому слову алтын был иена, алтынное слово
ценилось на рубль. У Чапаева было в запасе несколько вы¬
игрышных фраз — он не упускал никогда случая вставить их
в свою речь. Это, по существу, были совершенно безобидные
и даже вовсе не красочные места, но в примитивной, подо¬
гретой и сочувственной аудитории они производили невыра¬
зимый эффект.—	Я, товарищи, не старый генерал... — грозил проте¬
стующий Чапаев.— Этот генерал, бывало, за триста верст
дает приказ взять, во что бы то ни стало, такую-то вот сопку.
Ему говорят, што без артиллерии не дойлешь, што 1ут в три¬
дцать рядов завита колючая проволока... А он, седой чорт,
приказ высылает: гимнастику вас учили дела!ь? Прыгать
умеете? Вот и npbiraftiel9SQ
В этом месте аудитория всегда разражалась дружным
хохотом и шумно выявляла оратору свое сочувствие: безобид¬
ная элементарная картина приходилась по-сердцу, попадала
в точку.—	А я не генерал,—продолжал Чапаев, облизнувшись
и щипнув себя за ус,— я с вами сам и навсегда впереди,
а если грозит опасность, так первому она попадает мне са¬
мому. .. Первая-то пуля мне летит... А душа ведь жизни про¬
сит, умирать-то кому же охота?.. Я поэтому и выберу место,
штобы все вы были целы, да самому не погибнуть напрасно...
Вот мы как воюем, товарищи...В этих словах и этих тонах выдерживал он всю свою речь.
Впрочем, надо к чести его сказать, долго болтать не любил:
не то что не мог, а понимал превосходство коротких речей.Когда окончил — трудно уж было выступать... и Федор
произвел не ахти какое впечатление. За речами — концерт. Он
был такой чудесной импровизацией, какую можно было встре¬
тить лишь в те дни и, верно, только на фронте.Едва умолкли последние слова последнего оратора,—
еше, казалось, стояли они в воздухе и все ждали следую¬
щих, других слов, — как грянула гармошка. Откуда он, гар¬
монист, когда взгромоздился на эстраду — никто не заметил,
но действовал он, бесспорно, по чьей-то невидимой неслыши¬
мой команде. И что же грянул? Камаринского... Да такого
разудалого, что ноги затряслись от плясового зуда... Чапаев
выскочил молодчиком на самую середину эстрады и пошел и
пошел... Сначала лебедем, с изгибом, вкруговую... Потом
впритопку на каблуках, чечоткой... А когда в неистовом по¬
рыве загикала, закричала и захлопала сочувственно тысяче¬
головая толпа, левой рукой подхватил свою чудесную серебря¬
ную шашку и отхватывал вприсядку — только шпоры зазве¬
нели, да шапка сорвалась набекрень. Уж как счастлив был
гармонист — вятский детина с горбатым лоснящимся носом и
крошечными, как у слона, глазами на широком лице: поду¬
майте, сам Чапаев отплясывает под его охрипшую, заигранную
до смерти гармонь!Последний прыжок, последняя молодецкая ухватка — и
Чапаев отскакивает в сторону, вытаскивает изрядно засален¬
ный дымчатый платок, отирает довольное, веселое мокрое
лиио...Целый час не пустовать эстраде: плясуны теперь выскаки¬
вают даже не в одиночку, а целыми партиями. Охотников
нашлось так много, что сущая конкуренция. Заплясавшихся
подолгу бесцеремонно гонят: отплясал, дескать, свое—давай
место другому!За плясунами пошли рассказчики-декламаторы: такую
несли дребедень, что только ахнуть можно. Не было еше
тогда на фронте ни книжек, ни сборников хороших, ни иесен-• *	ОД
ников революционных, — на фронт все это попадало редко,
красноармейцы мало что знали, кроме собственных частушек
да массовых военных песен...За рассказчиками надрывались певцы: тоже не задумы¬
вались долго над песнями, распевали, что раньше взбредет
на ум. Канитель!.. Но веселая, сочная, многоцветная, искрен
няя канитель. От походов, от боевой страды, от окопной на¬
пряженной скуки, от полуголодной жизни — с какой охотой и
радостью отдыхали бойцы! Потом весь день по избам или
кучками на грязных оттаявших улицах, за столом, в конюшне,
за семечками — везде только и разговору было что про весе¬
лый митинг-концерт. ..Ив центре всех разговоров-воспоми¬
наний стоит Чапаев: такой-то вот командир и люб бойцам...
Сегодня на заре по холодному туманному полю пусть ведет
он цепи и колонны на приступ, в атаку, в бой, а вечером, под
гармошку, пусть отчеканивает с ними вместе камаринского...
Знать, по тем временам и вправду нужен, необходим был
именно такой командир, рожденный крестьянской этой
массой, органически воплотивший все ее особенности.1923	г.☆НАС ВЕДЕТ РОДИОН ЧАПАЕВВьются с неба стаи чаек
Над игривою волной,Нас ведет родной Чапаев
За Советы смело в бой.Кони мчатся вороные;Впереди летит герой,Шашки блещут золотые
Высоко над головой.Много с белыми сражений
Наш Чапаев принимал.Шел вперед без поражений
И назад не отступал.Пусть слетают стаи чаек
На лазурную струю,Встанем смело, как Чапаев,Мы за Родину свою.Записано в дер. Аряво,
Городищенского района,
Куйбышевской области.☆2Л2
ДЕМЬЯН БЕДНЫЙПРОВОДЫ
{Красноармейская песня)Как родная мать меня
Провожала,Как тут вся моя родня
Набежала:«Л куда ж ты, паренек?А куда ты?Не ходил бы ты, Ванек,Да в солдаты!В Красной Армии штыки,Чай, найдутся.Без тебя большевики
Обойдутся.Поневоле ты идешь?Аль с охоты?Ваня, Ваня, пропадешь
Ни за что тыМать, страдая по тебе,Поседела.Эвон в поле и в избе
Сколько дела!Как дела теперь пошли;Любо-мило!Сколько сразу нам земли
Привалило!Утеснений прежних нет
И в помине.Лучше б ты женился, свет,На Арине.С молодой бы жил женой,Не ленился!»Тут я матери родной
Поклонился.Поклонился всей родне
У порога:«Не скулите вы по мне,Ради бога.233
Будь такие все, как вы,
Ротозеи,Чтоб осталось от Москвы,От Расеи?Бее пошло б на старый лад,
На недолю.Взяли б вновь от вас назад
Землю, волю;Сел бы барин на земле
Злым Малютой.Мы б завыли в кабале
Самой лютой.А иду я не на пляс,На пирушку,Покидаючи на вас
Мать-старушку:С Красной Армией пойду
Я походом,Смертный бой я поведу
С барским сбродом.Что с попом, что с кулаком —
Вся беседа:В брюхо толстое штыком
Мироеда!Не сдаешься? Помирай,Шут с тобою!Будет нам милее рай,Взятый с бою, —Не кровавый пьяный рай
Мироедский, —Русь родная, вольный край.
Край советский!»1918	г.☆
А. С. СЕРАФИМОВИЧжелезный поток(Отрывок из одноименной повести)В повести «Железный поток» А. С. Серафи¬
мович описывает героический поход Таманской
армии по Черноморскому побережью и через горы
Кавказа в 1918 г. для соединения с частями
Красной Армии. Вместе с Таманской армией
двигались десятки тысяч беженцев — стариков,
женщин и детей. Таманцы с боями прошли
500 километров по территории, занятой бело¬
гвардейцами, и в конце сентября 1918 г. осво¬
бодили гор. Армавир, а затем соединились с вой¬
сками Красной Армии. В повести в ярких обра¬
зах показано перерождение стихийной, неорга¬
низованной крестьянской бедноты под руковод¬
ством коммунистов в мо!учую боевую силу, спло¬
ченную борьбой за власть Советов.В напечатанном отрывке описывается ми¬
тинг таманцев после успешного завершения герои¬
ческого похода.Кавказское солнце — даром, что запоздалое — горячо.
Только степи прозрачны, только степи сини. Тонко блестит
паутина. Тополя задумчиво стоят с редеющей листвой. Чуть
тронулись желтизной сады. Белеет колокольня.А за садом в степи бесчисленное людское море, как тогда,
при начале похода, такое же необозримое людское море. Но
что-то новое покрывает его. Те же бесчисленные повозки бе¬
женцев, но отчего же на лицах, как отражение, как живой
отблеск, печать непотухающей уверенности?Те же бесчисленные обтрепанные, рваные, голые, босые
солдатские фигуры, — но отчего, как по нитке, молчаливо вы¬
тянулись в бесконечные шеренги, и выкованы из почернелого
железа, исхудалые лица, и стройно, как музыка, темнеют
штыки? И отчего лицом к этим шеренгам стоят такие же бес¬
конечные ряды одегых и обутых солдатских фигур, но врозь,
куда попало, покачнулись штыки, и оттиснулись на лицах рас¬
терянность и жадное ожидание?Как тогда, необозримая громада пыли, но теперь она
осела осенней отяжелелоегыо, и отчетливо прозрачна степь, и
отчетливо видна каждая черта на лицах.Тогда среди безграничного взбаламученного людского моря
зеленел пустой курган, и чернели на нем ветряки; а теперь
среди людского моря пустая полянка, и на ней темнеет повозка.Только тогда буйное разливалось по степи человеческое
море, а теперь затаилось и молча стояло в железных берегах.Ждали. И молчаливая, без звуков, без слов, торжествен¬
ная музыка разливалась над необозримой толпой в синем
небе, в синей степи, в золотом зное.255
Показалась небольшая толпа людей. И те, что стояли
в шеренгах с железными лицами, узнали в этой подходившей
кучке своих командиров, таких же исхудалых, почернелых,
как и они сами. И те, что стояли рядами против них, узнали
своих командиров, одетых, с здоровыми обветренными лицами,
как и у них самих.И шел среди первых Кожух, небольшого роста, почерне¬
лый до самых костей, исхудалый до самых костей, оборван¬
ный, как босяк, и на ногах шмурыгали разбитые, с разину¬
тыми почернелыми пальцами опорки. На голове замызгано
обвисла рваными полями когда-то соломенная шляпа.Они подошли и сгрудились около повозки. Кожух взо¬
брался на повозку, стащил с головы ошметку соломы и оглядел
долгим взглядом и железные шеренги своих, и бесчисленно
терявшиеся в степи повозки, и множество печальных без/юшад-
ных беженцев, и ряды главных сил... .Все, сколько их тут ни было, все смотрели на него. Он
сказал:—	Товарищи!..Все знали, о чем здесь будут говорить, но мгновенная искра
пронизала смотревших.—	Товарищи, пятьсот верст мы йшлы, голодные, холодные,
разутые. Козаки до нас рвались, як скаженнии. Нэ було ни
хлеба, ни провьянту, ни фуража. Мерли люди, валились под
откосы, падали под вражьими пулями, нэ було патронов, го¬
лыми руками....И, хоть знали это —сами всё вынесли, и знали другие по
тысячам их рассказов, — слова Кожуха блеснули неиспытан¬
ной новизной.—	.. .дитэй оставляли в ущельях...И над головами, над всем над громадным морем, пронес¬
лось и ..пилось в сердце, впилось и задрожало:—	Ой, лишенько, диты наши!..От края до края колыхнулось человеческое море:—	.. .диты наши!.. диты наши!..Он каменио смотрел на них, выждал и сказал:—	А сколько полягло наших под пулями в степях, в ле¬
сах, горах, поляглы навик вики!... Все головы обнажились, и до самого края бесчисленно
поплыло могильное молчание, и, как надгробная память, как
могильные цветы, в этой тишине тихие женские рыдания.Кожух постоял с опущенной головой, потом поднял, огля¬
дел эти тысячи и поломал молчание:—	Так за що ж терпели тысячи, десятки тысяч людей цыи
муки?.. за що?!Он опять посмотрел на них и вдруг сказал неожиданное:—	За одно: за совитску власть, бо вона одна крестьянам,
рабочим, нэма у них бильш ничого...25Ь
[. В. Сталин и К- Е. Ворошилов в окопах под Царицыном
Удар Первой Конной армии под Воронежем
Тогда вырвался из груди неисчислимый вздох, стало нестер¬
пимо, и скупо поползли одинокие слезы по железным лицам,
медленно поползли по обветренным лицам встречавших, ио
стариковским лицам, и засияли слезами дивочьи очи...—	.. .за крестьянскую и рабочую...«Так вон оно то! гак вот за що мы билысь, падалы, мерлы,
погибалы, терялы дитэй!»Точно широко глаза разинулись, точно в первый раз услы¬
шали тайную тайну.—	Та дайте ж, людэ добрии, мени казаты, — кричала,
горько сморкаясь, баба Горпина, продираясь к самой повозке,
цапаясь за колеса, за грядку, — та дайте ж мени...—	Та постой, бабо Горпино, нэхай же батько кончае, нехай
росказуе, а юди ты!—	Та не трожьте мене, — отбивалась локтями старая и
цепко лезла — никак не стянешь.И закричала, расхристанная, с выбившимися седыми
клочковатыми волосами, с сбившимся платком, закричала:—	Ратуйте, добрии людэ, ратуйте! Самовар у дома вки-
нулы. Як мени замуж выходить, мамо в приданое дала тай
каже: береги ёго, як свет очей, а мы вкинулы. Та цур ёму,
нэхай пропадае! нэхай живе наша власть, наша рпдна, бо мы
усю жисть горбы гнулы та радости не зналы. А сыны мои...
сыны мои...И захлюпала старая старыми слезами не то от неизбывного
горя, не то от смутной, самой ей непонятно блеснувшей
радости.И опять по всему людскому морю взмыло тяжким и ра¬
достным вздохом и побежало до самых до степных до краев.
А на повозку хмуро, молча лае Горпинин старик. Ну, этого ие
стянешь, — здоровенный старина, насквозь проеденный дегтем,
земляной чернотой, и руки, как копыта.Вылез и удивился, что высоко, и сейчас же забыл это, и,
обветренный, стоеросый, как немазаная телега, захрипел
голос:—	Во!.. старый коняка, а добрый був возовик. Цыганы,
сами знаете, наскрозь лошадей видють, скрозь ему лазили и
у роти, и пид хвость, кажуть, дэсять годив, а ему два-ад-цать
три!.. Смоляной зуб!..Засмеялся старик, в первый раз засмеялся, собрал вокруг
глаз множество морщинок-лучинок, и хитро засмеялся дет¬
ским, шаловливым, так не вязавшимся с его глыбисто-земля-
иой фигурой смехом.А баба Горпина потерянно хлопнула себя по бедрам:—	Боже ж мий милий! Бачьте, добрии людэ, чи сказився,
чи шо! Мовчав, мсвчав, цилый вик мовчав: мовчки мени замуж
узяв, мовчки любив, мовчки бив, а тут забалакав. Що таке
буде? Чи с глузду зъихав, бодай ёго, чи що!..17 За нашу Советскую Родину.	257
Старик сразу согнал морщинки, насунул обвисшие брови,
и опять на всю степь захрипела немазаная телега:—	Побилы коняку, сдох!.. Всё потеряв, що на возу, про¬
пало. Ногами шли. Шлею зризав и ту покинув; самовар у бабы
и вся худоба дома пропала, а я, як перед истинным, — и за¬
ревел стоеросовым голосом: — не жали-ю!.. нэхай, нэ жалко,
нэхай!.. бо це наша, хрестьянская власть. Без нэи мы дохля¬
тина, як та падаль пид тыном, воняемо...—и заплакал ску¬
пыми собачьими слезами.Валом взмыло, бурей прошлось из конца в конец:—	Га-а-а-а!.. Це ж наша громада-а! наша ридна власть!.—	Нэхай живе... бувай здорова, совитская власть!..Из конца в конец.«Так от воно, счастя?!»—огненно обожгло в груди Ко¬
жуха, и челюсти дрогнули.«Так от яко воно!.. — нестерпимо-радостно своей неожи¬
данностью зажглось в железных шеренгах исхудалых, в тря¬
пье, людей. — Так от за вищо мы голоднии, холоднии, заму-
ченнии, нэ за шкуру тильки свою!..»И матери с незаживающим сердцем, с невысыхающими
слезами, — нет, не забыть им никогда голодно-оскаленных уще¬
лий, никогда! Но и эти страшные места, страшная о них па¬
мять претворялись в тихую печаль и тоже находили свое место
в том торжественном и огромном, что беззвучно звучало над
бескрайно раскинувшейся по степи человеческой громадой.1924	г.☆ОТ КРАЯ И ДО КРАЯ(Песня)От края и до края,От моря и до моря
Берет винтовку
Народ трудовой,Народ боевой,Гоювый на горе,Готовый на муки,Готовый на смертный бой.За землю, за волю,За лучшую долю-
Идем опять на фронт,Но зная за что.Мы знаем за что —За землю, за волю,За лучшую долю
Готовы на смертный бой!☆258
А ФАДЕЕВРАЗВЕДКА МЕТЕЛИЦЫ(Отрывки из романа «Разгром»)Отправляя Метелицу в разведку, Левинсон наказал ему
во что бы то ни стало вернуться этой же ночью. Но деревня,
куда послан был взводный, на самом деле лежала много
дальше, чем предполагал Левинсон: Метелица покинул отряд
около четырех часов пополудни и на совесть гнал жеребца,
согнувшись над ним, как хищная птица, жестоко и весело раз¬
дувая тонкие ноздри, точно опьяненный этим бешеным бегом
после пяти медлительных и скучных дней,— но до самых су¬
мерек бежала вслед, не убывая, осенняя тайга — в шорохе
трав, в холодном и грустном свете умирающего дня. Уже со¬
всем стемнело, когда он выбрался, наконец, из тайги и придер¬
жал жеребца возле старого и гнилого, с провалившейся кры¬
шей омшаника, как видно, давным-давно заброшенного
людьми.Он привязал лошадь н, хватаясь за рыхлые, осыпающиеся
под руками, края сруба, взобрался на угол, рискуя прова¬
литься в темную дыру, откуда омерзительно и жутко пахло
осклизлым деревом и задушенными травами. Приподнявшись
на цепких полусогнутых ногах, стоял он минут десять не ше¬
лохнувшись, зорко вглядываясь и вслушиваясь в ночь, не вид¬
ный на темном фоне леса и еще более похожий на хищную
птицу. Перед ним лежала хмурая долина в темных стогах и
рощах, зажатая двумя рядами сопок, густо черневших на фоне
неласкового звездного неба.Метелица впрыгнул в седло и выехал на дорогу. Ее черные,
давно иеезженные колеи едва проступали в траве. Тонкие
стволы берез тихо белели во тьме, как потушенный свечи.Он поднялся на бугор: слева попрежнему шла черная гряда
сопок, изогнувшаяся, как хребет гигантского зверя; шумела
река. Беретах в двух, должно быть возле самой реки, горел
костер,— он напомнил Метелице о сиром одиночестве па¬
стушьей жизни; дальше, пересекая дорогу, тянулись желтые,
немигающие огни деревни. Линия сопок справа отворачивала
в сторону, теряясь в синей мгле; в этом направлении мест¬
ность сильно понижалась. Как видно, там пролегало старое
речное русло; вдоль него чернел угрюмый лес.«Болото там, не иначе»,— подумал Метелица. Ему стало
холодно: он был в расстегнутой солдатской фуфайке поверх
гимнастерки с оторванными пуговицами, с распахнутым воро¬
том. Он решил ехать сначала к костру. На всякий случай вы¬
нул из кобуры револьвер и сунул за пояс под фуфайку, а ко¬
буру спрятал в сумку за седлом. Винтовки с ним не было.
Теперь он походил на мужика с поля: после германской войны
многие ходили так, в солдатских фуфайках.17*	*	259
Он был уже совсем близко от костра, — вдруг конское тре¬
вожное ржание раздалось во тьме. Жеребец рванулся и, вздра¬
гивая могучим телом, прядая ушами, завторил страстно и жа¬
лобно. В то же мгновенье у огня качнулась тень. Метелица
с силой ударил плетью и взвился вместе с лошадью.У	костра, вытаращив испуганные глазенки, держась одной
рукой за кнут, а другую, в болтающемся рукаве, приподняв,
точно защищаясь, стоял худенький черноголовый мальчишка —
в лаптях, в изорванных штанишках, в длинном не по росту
пиджаке, обернутом вокруг тела и подпоясанном пенькой. Ме¬
телица свирепо осадил жеребца перед самым носом маль¬
чишки, едва не задавив его, и хотел уже крикнуть ему что-то
повелительное и грубое, как вдруг увидел перед собой эти
испуганные глаза над болтающимся рукавом, штанишки с про¬
свечивающими голыми коленками и этот убогий, с хозяйского
плеча, пиджак, из которого так виновато и жалко смотрела
тонкая и смешная детская шея...—	Чего же ты стоишь?.. Напужался? Ах ты, воробей, во¬
робей,— вот дурак-то тоже! — смутившись, заговорил Мете¬
лица невольно с той ласковой грубостью, с которой никогда
не говорил с людьми, а только с лошадьми.— Стоит — и
крышка!.. А ежели б задавил тебя?.. Ах, вот дурак-то
тоже! — повторил он, размягчаясь вовсе, чувствуя, как при
виде этого мальчишки и всей этой убогости пробуждается
в нем что-то — такое же жалкое, смешное, детское... Маль¬
чишка от испугу едва перевел дух и опустил руку.—	А чего ж ты налетел, как бузуй? — сказал он, стараясь
говорить резонно и независимо, как взрослый, но все еще ро¬
бея,— Напужаиси — тут у меня кони...—	Ко-они? — насмешливо протянул Метелица,— Скажите
на милость! — Он уперся в бока, откинулся назад, рассматри¬
вая парнишку, прищурившись и чуть пошевеливая атласными
подвижными бровями, и вдруг засмеялся так откровенно
громко, на таких высоких добрых и веселых нотах, что даже
сам удивился, как это выходят из него такие звуки.Парнишка смущенно, недоверчиво шмыгнул носом, но по¬
няв, что страшного ничего нет, а все, наоборот, выходит
ужасно весело, сморщился так, что нос его вздернулся кверху,
и тоже — совсем по-детски — залился озорно и тоненько. От
неожиданности Метелица прыснул еще громче, и оба они, не¬
вольно подзадоривая друг друга, хохотали так несколько ми-
.нут: один — раскачиваясь на седле взад и вперед, поблескивая
огненными от костра зубами, а другой — упав на задницу,
упершись в землю ладонями и откидываясь назад всем телом
при каждом новом взрыве.—	Ну, и насмешил, хозяин! — сказал, наконец, Метелица,
выпрастывая ногу из стремени.— Чудак ты, право... — Он
соскочил на землю и протянул руку к огню.260
Парнишка, перестав смеяться, смотрел на него с серьезным
и радостным изумлением, как будто ждал от него еще самых
неожиданных чудачеств.—	И веселый же ты, дьявол,— выговорил он, наконец, раз¬
дельно и четко, словно подвел окончательный итог своим
убеждениям.—	Я-то? — усмехнулся Метелица.— Я, брат, веселый...—	А я так напужался,— сознался парнишка.—Кони тут
у меня. А я картошку пеку...—	Картошку? Это здорово!.. — Метелица уселся рядом,
не выпуская из рук уздечки. — Где же ты берешь ее, картошку?—	Вона, где берешь... Да тут ее гибель! — и парнишка
повел руками вокруг.—	Воруешь, значит?—	Ворую... Давай я подержу коня-то... Или жеребец
у тебя? .. Да я, брат, не упущу, не бойся... Хороший жере¬
бец,— сказал парнишка, опытным взглядом окинув ладную,
худую, с подтянутым животом, и мускулистую фигуру жереб¬
ца.—А опкуль сам?—	Ничего жеребец,— согласился Метелица,— А ты откуда?—	А вон,— кивнул мальчишка в сторону огней.— Хани-
хеза — село наше... Сто двадцать дворов, как одна копееч¬
ка,— повторил он чьи-то чужие слова и сплюнул.—	Так... А я с Воробьевки за хребтом. Может, слыхал?—	С Воробьевки? Не, не слыхал,— далеко, видать...—	Далеко.—	А к нам зачем?—	Да как сказать... Это, брат, долго рассказывать... Ко¬
ней думаю у вас куповать, коней, говорят, у вас тут много...
Я, брат, их люблю, кбней-то,— проникновенно-хитро сказал
Метелица,— сам всю жизнь пас, только чужих.—	А я, думаешь, своих? Хозяйские...Парнишка выпростал из рукава худую грязную ручонку и
кнутовищем стал раскапывать золу, откуда замаичиво и ловко
покатились черные картофелины.—	Может, ты ись хочешь? — спросил он.— У меня и
хлеб е, ну — мало...—	Спасибо, я только что нажрался — вот! — соврал Мете¬
лица, показав по самую шею, и только теперь почувствовал,
как сильно ему хочется есть.Парнишка разломил картофелину, подул на нее, сунул
в рот половину вместе с кожурой, повернул на языке и с аппе¬
титом стал жевать, пошевеливая острыми ушками. Прожевав,
он посмотрел на Метелицу и так же раздельно и четко, как
раньше определил его веселым человеком, сказал:—	Сирота я, полгода уж как сирота. Тятьку у меня казаки
вбили, а мамку изнасилили и тоже вбили, а брата тоже...—	Казаки? — встрепенулся Метелица.261
—	А как же? Вбили почем зря. И двор весь попалили, да
не у нас одних, а дворов двенадцать, не мене, и каждый ме¬
сяц наезжают, сейчас тоже человек сорок стоит. А волостное
село за нами, Ракитное, так там цельный полк все лето стоит.
Ох, и лютуют! Бери картошку-то...—	Как же вы так — и не бежали?.. Вон лес у вас ка¬
кой. ..— Метелица даже привстал.—	Что ж лес? Век в лесу не просидишь. Да и болота
там — не вылезешь — такое бучило...«Как угадал»,— подумал Метелица, вспомнив свои предпо¬
ложения.—	Знаешь что,— сказал он подымаясь,— попаси-ка коня
моего, а я в село пешком схожу. У вас, я вижу, тут не то что
купить, а и последнее отберут...—	Что ты скоро так? Сиди!..— сказал пастушонок, сразу
огорчившись, и тоже встал.— Одному скушно тут,— пояснил
он жалостным голосом, глядя на Метелицу большими прося¬
щими и влажными глазами.—	Нельзя, брат,— Метелица развел руками,— самое раз¬
ведать, пока темно... Да я вернусь скоро, а жеребца спу¬
таем. .. Где у них там самый главный стоит?Парнишка объяснил, как найти избу, где стоит начальник
эскадрона и как лучше пройти задами.—	А собак у вас много?—	Собак — хватает, да они не злые.Метелица, спутав жеребца и попрощавшись, двинулся по
тропинке вдоль реки. Парнишка с грустью смотрел ему вслед,
пока он не исчез во тьме. Через полчаса Метелица был под
самым селом. Тропинка отвернула вправо, но он, по совету
пастушонка, продолжал идти по скошенному лугу, пока не на¬
толкнулся на прясло, огибавшее мужицкие огороды,—дальше
пошел задами. Село уже спало; огни потухли; чуть видны
были при свете звезд теплые соломенные крыши хатенок в са¬
дах пустых и тихих; с огородов шел запах вскопанной сырой
земли.Метелица, миновав два переулка, свернул в третий. Собаки
провожали его неверным хриплым лаем, точно напуганные
сами, но никто не вышел на улицу, не окликнул его. Чувство¬
валось, что здесь привыкли ко всему, привыкли и «к тому, что
незнакомые, чужие люди бродят по улицам, делают, что хотят.
Не видно было даже обычных в осеннее время, когда по де¬
ревням справляют свадьбы, шушукающихся парочек; в густой
тени под плетнями никго не шептал о любви в эту осень.Руководствуясь приметами, которые дал ему пастушонок,
он прошел еще несколько переулков, кружа возле церкви, и,
назднец, уперся в крашеный забор поповского сада. (Началь¬
ник эскадрона стоял в доме попа.) Метелица заглянул внутрь,262
пошарил глазами, прислушался и, не найдя ничего подозри¬
тельного, бесшумно перемахнул через забор.Сад был густой и ветвистый, но листья уже опали. Мете¬
лица, сдерживая могучий трепет сердца, почти не дыша про¬
бирался вглубь. Кусты вдруг оборвались, пересеченные аллеей,
и саженях в двадцати, налево от себя, он увидел освещенное
окно. Оно было открыто. Там сидели люди. Ровный мягкий
свет струился по опавшей листве, и яблони, отсвеченные по
краям, стояли в нем странные и золотые.«Вот оно!» — подумал Метелица, нервно дрогнув щекой, и
вспыхнув, и загораясь весь тем жутким, неотвратимым чув¬
ством бесстрашного отчаяния, которое толкало его обычно на
самые безрассудные подвиги: еще раздумывая, нужно ли кому,
нибудь, чтобы он подслушал разговор этих людей в освещен¬
ной комнате, он знал, в сущности, что не уйдет отсюда до тех
пор, пока не сделает этого. Через несколько минут он стоял
за яблоней под самым окном, жадно вслушиваясь и запоминая
все, что творилось там.Их было четверо, они играли в карты за столом, в глубине
комнаты. По правую руку сидел маленький старый попик
в прилизанных волосиках и юркий на глаз,—он ловко сновал
по столу худыми, маленькими ручками, неслышно перебирая
карты игрушечными пальцами и стараясь заскочить глазами
под каждую, так что сосед его, сидевший спиной к Метелице,
принимая сдачу, просматривал ее боязно и торопливо и тот¬
час же прятал под стол. Лицом к Метелице сидел красивый,
полный, ленивый и, как видно, добродушный офицер с трубкой
в зубах, — должно быть, из-за его полноты Метелица принял
его за начальника эскадрона. Однако во все последующее
время он, по необъяснимым для себя причинам, интересо¬
вался больше четвертым из игравших — с лицом обрюзглым и
бледным и с неподвижными ресницами, тот был в черной па¬
пахе и в бурке без погон, в которую кутался каждый раз по¬
сле того, как сбрасывал карту.Вопреки тому, что ожидал услышать Метелица, они гово¬
рили о самых обыкновенных и неинтересных вещах: добрая
половина разговора вертелась вокруг карт.—	Восемьдесят играю,— сказал сидевший к Метелице спи¬
ной.—	Слабо, ваше благородие, слабо,—отозвался тот, что
был в черной папахе.— Сто в темную,— добавил он небрежно.Красивый и полный, прищурившись, проверил свои и, вы¬
нув трубку, поднял до ста пяти.—	Я пас,—сказал первый, отворачиваясь к попику, кото¬
рый держал прикуп.—	Я так и думал...— усмехнулась черная папаха.—	Разве я виноват, если карт,ы не идут? — оправдываясь,
говорил первый, обращаясь за сочувствием к попику.2<Ю
—	По маленькой, по маленькой,— шутил попик, сожмури-
ваясь и посмеиваясь мелко-мелко, точно желая подчеркнуть
таким мелким смешком всю незначительность игры своего со¬
беседника.— А двести два очка уже списали-с... знаем мы
вас!.. — И он с неискренней ласковой хитрецой погрозил паль¬
чиком.«Вот гнида»,— подумал Метелица.—	Ах, и вы пас? — переспросил попик ленивого офицера,—
Пожалуйте прикуп-с,— сказал он черной папахе и, не раскры¬
вая карт, сунул их ей.В течение минуты они с ожесточением шлепали по столу,
пока черная папаха не проиграла. «А задавался, рыбий
глаз»,— презрительно подумал Метелица, не зная — уходить ли
ему, или подождать еще. Но он пе смог уйти, потому что про¬
игравший повернулся к окну, и Метелица почувствовал на
себе пронзительный взгляд, застывший в страшной немигаю¬
щей точности.Тем временем сидевший спиной к окну начал тасовать
карты. Он делал это старательно и экономно, как молятся не
очень древние старушки.—	А Нечитайлы нет,— зевая, сказал ленивый.— Как вид¬
но, с удачей. Лучше бы и я с ним пошел...—	Вдвоем? — спросила папаха, отвернувшись от окна.—
Она бы сдюжила! — добавила она скривившись.•	— Васснка-то? — переспросил попик.— У-у... она бы сдю¬
жила!.. Тут у нас здоровенный псаломщик был —да ведь
я вам рассказывал... Ну, только Сергей Иванович не согла¬
сился б. Никогда-с.... Знаете, что он мне вчера по секрету
сказал? «Я,— говорит,— ее с собой возьму, я,— говорит,— на
ней жениться не побоюсь, я,— говорит...» Ой! — вдруг вос¬
кликнул попик, закрывая рот ладошкой и хитро поблескивая
своими умненькими глазками. — Вот память! И не хотел, да
проговорился. Ну, чур, не выдавать! — И он с мнимым испу¬
гом замахал ладошками. И хотя все так же, как Метелица,
видели неискренность и скрытую угодливость каждого его
слова и движения, никто не сказал ему об этом, и все за¬
смеялись.Метелица, согнувшись и пятясь боком, полез от окна. Он
только свернул в поперечную аллею, как вдруг лицом к лицу
столкнулся с человеком в казачьей шинели, наброшенной на
одно плечо,— позади него виднелись еще'двое.—	Ты что тут делаешь? — удивленно спросил этот человек,
бессознательным движением придержав шинель, чуть не упав¬
шую, когда'он наткнулся на Метелицу.Взводный отпрыгнул и бросился в кусты.—	Стай]! Держи его! Держи! Сюда!.. Эй! — закричало
несколько голоеоЪ. Резкие, короткие выстрелы затрещали
вслед. ' 		 .	. .264
Метелица, путаясь в кустах и потеряв фуражку, рвался
наугад, но голоса стонали, выли уже где-то впереди, и злоб¬
ный собачий лай доносился с улицы.—	Вот он, держи! — крикнул кто-то, бросаясь к Метелице
с вытянутой рукой. Пуля визгнула у самого уха. Метелица
тоже выстрелил. Человек, бежавший на него, споткнулся и
упал.—	Врешь, не поймаешь...— торжественно сказал Мете¬
лица, до самой последней минуты действительно не веривший
в то, что его смогут скрутить.Но кто-то большой и грузный навалился на него сзади и
подмял под себя. Метелица попытался высвободить руку, но
жестокий удар по голове оглушил его...Потом его били подряд, и, даже потеряв сознание, он чув¬
ствовал на себе эти удары еще и еще...В низине, где спал отряд, было темновато и сыро, но из
оранжевого прогала за Хаунихедзой глядело солнце, и день,
пахнувший осенним тлением, занялся над тайгой.Дневальный, прикорнувший возле лошадей, заслышал во
сне настойчивый, монотонный звук, похожий нэ далекую пу¬
леметную дробь, и испуга пио вскочил, схватившись за вин¬
товку. Но это стучал дятел на старой ольхе возле реки. Дне¬
вальный выругался и, ежась от холода, кутаясь в дырявую
шинель, вышел на прогалину. Никто не проснулся больше:
люди спали глухим, безликим и безнадежным сном, каким
спят голодные, измученные люди, которым ничего не сулнт
новый день.«А взводного нет все...— нажрался, видать, и дрыхнет где
в избе, а тут не евши сиди»,— подумал дневальный. Обычно
он не меньше других восхищался и гордился Метелицей,’ но
теперь ему казалось, что Метелица довольно подлый человек
и напрасно его сделали взводным командиром. Дневальному
сразу не захотелось страдать тут, в тайге, когда другие, вроде
Метелицы, наслаждаются всеми земными радостями, но он не
решался потревожить Левинсона без достаточных оснований
и разбудил Бакланова.—	Что? .. Не приехал? ..— завозился Бакланов, тараща
спросонья ничего не понимающие глаза.— Как не приехал?! —
закричал оп вдруг, все еще не придя в себя, но поняв уже,
о чем идет речь, и испугавшись этого — Нет, да ты, братец,
оставь, не может этого быты .. Ах, да! Ну, буди Левинсона.—
Он вскочил, быстрым движением перетянул ремень, собрав
с переносья заспанные брови, сразу весь отвердел и зам¬
кнулся.Левинсон, как ни крепко он спал, услышав свою фамилию,
тотчас же открыл глаза и сел. Взглянув на дневального и265
Бакланова, он понял, что Метелица не приехал и что уже
давно пора выступать. В первую минуту он почувствовал себя
настолько усталым и разбитым, что ему хотелось зарыться
с головой в шинель и снова заснуть, забыв о Метелице и
о своих недугах. Но в ту же минуту он стоял на коленях и,
свертывая скатку, отвечал сухим и безразличным тоном на
тревожные расспросы Бакланова:—	Ну и что ж такого? Я так и думал... Конечно, мы ветре-
там его по дороге.—	А если не встретим?—	Если не встретим? .. Слушай, нет ли у тебя запасного
шнурка на скатку?—	Вставай, вставай, кобылка! Даешь в деревню! — кричал
дневальный, ногами расталкивая спящих. Из травы подыма¬
лись всклокоченные партизанские головы, и вдогонку дневаль¬
ному летели первые, недоделанные; спррс9нья1 ^ат;юки,— в хо¬
рошее время Дубов называл такие «утренниками».—	Злые все,—задумчиво сказал Бакланов.—Жрать хо¬
тят. ..—	А ты? — спросил Левинсон.—	Что — я? .. Обо мне разговору нет.— Бакланов насу¬
пился.— Как ты, так и я — точно не знаешь...—	Нет, я знаю,— сказал Левинсон с таким мягким и крот¬
ким выражением, что Бакланов впервые внимательно присмо¬
трелся к нему.—	А ты, брат, похудел,— сказал он с неожиданной жа¬
лостью.— Одна борода осталась. Я бы на твоем месте...—	Идем-ка лучше умываться,— прервал его Левинсон, ви¬
новато и хмуро улыбнувшись...Умывшись, перепоясавшись и ощутив на бедре привычную
тяжесть маузера, он почувствовал себя все-таки отдохнувшим
за ночь.«Что случилось с Метелицей?» Эта мысль теперь целиком
овладела им.Левинсон никак не мог представить себе Метелицу не дви¬
гающимся и вообще не живущим. Он всегда испытывал
к этому человеку смутное влечение и не раз замечал, что ему
приятно бывает ехать рядом с ним, разговаривать или даже
просто смотреть на него...Мысль о том, что Метелица мог попасть в руки врага,—
несмотря на то, что сам Левинсон все больше укреплялся
в ней,— плохо прививалась людям. Каждый истомившийся
партизан старательно и боязливо гнал ее от себя, как самую
последнюю мысль, сулившую одни несчастья и страданья,
а потому, очевидно, совершенно невозможную. Наоборот, пред¬
положение дневального, что взводный «нажрался и дрыхнет
где-то в избе»,—как ни непохоже это было на быстрого и
исполнительного Метелицу,—все больше собирало сторонников»266
Многие открыто роптали на «подлость и несознание» Мете¬
лицы и надоедали Левинсону с требованием немедленно вы¬
ступить ему навстречу. И когда Левинсон, с особой тщатель¬
ностью выполнив все будничные дела, в частности переменив
Мечику лошадь, отдал, наконец, приказ выступать,— в отряде
наступило такое ликование, точно с этим приказом на самом
деле кончились всякие беды и мытарства.Они проехали час и другой, а взводный с лихим и смоли¬
стым чубом все не показывался па тропе. Они проехали еще
столько же, а взводного все не было. И уже не только Левин¬
сон, но даже самые отъявленные завистники и хулители Ме¬
телицы стали сомневаться в счастливом исходе его поездки.К таежной опушке отряд подходил в суровом и значитель¬
ном молчании.* «*Метелица очнулся в большом темном сарае,— он лежал на
голой сырой земле, и первым его ощущением было ощущение
этой зябкой земляной сырости, пронизывающей тело. Он сразу
вспомнил, что произошло с ним. Удары, нанесенные ему, еще
шумели в голове, волосы ссохлись в крови,— он чувствовал
эту запекшуюся кровь на лбу и на щеках.Первая более или мепее оформленная мысль, которая при¬
шла ему в голову, была мысль о том — нельзя ли уйти. Мете¬
лица никак не мог поверить, что после всего, что он испытал
в жизни, после всех подвигов и удач, сопутствовавших ему во
всяком деле и прославивших его имя меж людей,—он будет
в конце концов лежать и гнить, как всякий из этих людей. Он
обшарил весь сарай, ощупал все дырочки, попытался даже вы¬
ломать дверь — напрасные усилия!.. Он натыкался всюду на
мертвое, холодное дерево, а щели были так безнадежно малы,
что в них не проникал даже взгляд,— они с трудом пропу¬
скали тусклый рассвет осеннего утра.Однако он шарил еще и еще, пока не осознал для себя
с безвыходной, неумолимой точностью, что ему действительно
не уйти на этот раз. И когда он окончательно убедился в этом,
вопрос о собственной жизни и смерти сразу перестал интере¬
совать его. И все его душевные и физические силы сосредото¬
чились на том — совершенно незначительном с точки зрения
его собственной жизни и смерти, но ставшем для него теперь
самым важным — вопросе, каким образом он, Метелица, о ко¬
тором до сих пор шла только лихая и бедовая слава, сможет
показать тем людям, которые станут его убивать, что он не
боится и презирает их.Он не успел еще обдумать это, как за дверями послыша¬
лась возня, заскрипел васов, и* вместе с серым, дрожащим и
хилым утренним светом вошли в сарай два казака с оружием267
и в лампасах. Метелица, расставив ноги, прищурившись, смо¬
трел па них.Заметив его, они в нерешительности помялись у дверей,—
тот, что был позади, беспокойно зашмыгал носом.—	Пойдем, землячок,— сказал, наконец, передний беззлоб¬
но, даже немного виновато.Метелица, упрямо склонив голову, вышел наружу.Через некоторое время он стал перед знакомым ему чело¬
веком — в черной папахе и в бурке — в той самой комнате,
в которую засматривал ночью из поповского сада. Тут же,
подтянувшись в кресле, удивленно, не строго поглядывая на
Метелицу, сидел красивый, полный и добродушный офицер,
которого Метелица принял вчера за начальника эскадрона.
Теперь, рассмотрев обоих, он по каким-то неуловимым призна¬
кам понял, что начальником был как раз не этот добродуш¬
ный офицер, а другой — в бурке.—	Можете идти, — отрывисто сказал этот другой, взглянув
на казаков, остановившихся у дверей.Они, неловко подталкивая друг друга, выбрались из ком¬
наты.—	Что ты делал вчера в саду? — быстро спросил он, оста¬
новившись перед Метелицей и глядя на него своим точным,
немигающим взглядом.Метелица молча, насмешливо уставился на него, выдержи¬
вая его взгляд, чуть пошевеливая атласными черными бровями
и всем своим видом показывая, что, независимо от того, какие
будут задавать ему вопросы и как будут заставлять его отве¬
чать на них, он не скажет ничего такого, что могло бы удо¬
влетворить спрашивающих.—	Ты брось эти глупости,— снова сказал начальник, ни¬
сколько не сердясь и не повышая голоса, но таким тоном, ко¬
торый показывал, что он понимает все, что происходит теперь
в Метелице.—	Что же говорить зря? — снисходительно улыбнулся
взводный.Начальник эскадрона несколько секунд изучал его застыв¬
шее рябое лицо, вымазанное засохшей кровью.—	Оспой давно болел? — спросил он.—	Что? — растерялся взводный. Он растерялся потому, что
в вопросе начальника не чувствовалось ни издевательства, ни
насмешки, а видно было, что он просто заинтересовался его
рябым лицом. Однако, поняв это, Метелица рассердился еще
сильней, чем если бы насмехались и издевались над ним: во¬
прос начальника точно пытался установить возможность ка¬
ких-то человеческих отношений между ними.—	Что ж ты — здешний или прибыл откуда?—	Брось, ваше благородие!..— решительно и гневно ска¬
зал Метелица, сжав кулаки и покраснев и едва сдерживаясь,268
чтобы не броситься на него. Он хотел еще добавить что-то, но
мысль, а почему бы и в самом деле не схватить сейчас этого
черного человека с таким противно-спокойным, обрюзглым
лицом, в неопрятной рыжеватой щетине и не задушить его,—
мысль эта вдруг так ярко овладела им, что он, запнувшись на
слове, сделал шаг вперед, дрогнул руками, и его рябое лицо
сразу вспотело.—	Ого! — в первый раз изумленно и громко воскликнул
этот человек, не отступив, однако, ни шагу назад и не спуская
глаз с Метелицы.Тот в нерешительности остановился, сверкнув зрачками.
Тогда человек этот вынул из кобуры револьвер и потряс им
перед носом Метелицы. Взводный овладел собой и, отвернув¬
шись к окну, застыл в пренебрежительном молчании. После
того, сколько ни грозили ему револьвером, суля самые ужас¬
ные кары в будущем, сколько ни упрашивали правдиво рас¬
сказать обо всем, обещая полную свободу,— он не произнес нч
единого слова, даже ни разу не посмотрел на спрашивающих.В самом разгаре допроса легонько приоткрылась дверь и
чья-то волосатая голова с большими испуганными и глупыми
глазами просунулась в комнату.—	Ага,— сказал начальник эскадрона.— Собрались уже?
Ну что ж — скажи ребятам, чтобы взяли этого молодца.Те же два казака пропустили Метелицу во двор и, указав
ему на открытую калитку, пошли вслед за ним. Метелица не
оглядывался, но чувствовал, что оба офицера тоже идут по¬
зади. Они вышли на церковную площадь. Там, возле бревен¬
чатой ктигоровой избы, толпился народ, оцепленный со всех
сторон конными казаками.Метелице казалось всегда, что он не любит и презирает
людей со всей их скучной и мелочной суетой, со всем, что
окружает их. Он думал, что ему решительно все равно, как
они относятся к нему и что окружает их. Он думал, что ему
решительно все равно, как они относятся к нему и что говорят
о нем, он никогда не имел друзей и не старался иметь их. Но
вместе с тем все самое большое и важное из того, что он делал
в жизни, он, сам того не замечая, делал ради людей и для
людей, чтобы они смотрели на него, гордились и восхищались
им и прославляли его. И теперь, когда он вскинул голову, он
вдруг не только взглядом, но всем сердцем охватил эту ко¬
леблющуюся, пеструю, тихую толпу мужиков, мальчишек, на¬
пуганных баб в паневах, девушек в белых цветных платочках,
бойких верховых с чубами, таких раскрашенных, подтянутых
и чистеньких, как на лубочной картинке,— их длинные живые
тени, плясавшие по мураве, и даже древние церковные купола
над ними, облитые жидким солнцем, застывшие в холодном
небе.«Вот это да!» — чуть не воскликнул он, сразу весь распах¬269
нувшись, обрадовавшись этому всему — живому, яркому и
бедному, что двигалось, дышало и светило вокруг и трепетало
в нем. И он быстрей и свободней пошел вперед легким звери¬
ным, не тяготеющим к земле шагом, раскачиваясь гибким те¬
лом, и каждый человек на площади обернулся к нему и тоже
почувствовал, затаив дыхание, какая звериная и легкая, как
эта поступь, сила живет в его гибком и жадном теле.Он прошел сквозь толпу, глядя поверх нее, но чувствуя ее
молчаливое сосредоточенное внимание, и остановился у крыль¬
ца ктиторовой избы. Офицеры, обогнав его, взошли на
крыльцо.—	Сюда, сюда,—сказал начальник эскадрона, указав ему
место рядом. Метелица, разом перешагнув ступеньку, стал
рядом с ним.Теперь он был хорошо виден всем — тугой и стройный,
черноволосый, в мягких оленьих улах, в расстегнутой рубахе,
перетянутой шнурком с густыми зелеными кистями, выпущен¬
ными из-под фуфайки, — с далеким хищным блеском своих ле¬
тящих глаз, смотревших туда, где в сером утреннем дыму за¬
стыли величавые хребты.—	Кто знает этого человека? — спросил начальник, обводя
всех острым сверлящим взглядом, задерживаясь на секунду
то на одном, то на другом лице.И каждый, на ком останавливался этот взгляд, суетясь и
мигая, опускал голову,— только женщины, не имея сил отвести
глаза, смотрели на него немо и тупо, с трусливым и жадным
любопытством.—	Никто не знает? — переспросил начальник, насмешливо
подчеркнув слово «никто», точно ему было известно, что все,
наоборот, знают или должны знать «этого человека».— Это
мы сейчас выясним... Нечитайло! — крикнул он, сделав дви¬
жение рукой в ту сторону, где на кауром жеребце гарцовал
высокий офицер в длинной казачьей шинели.Толпа глухо заволновалась, стоящие впереди обернулись
назад,— кто-то в черной жилетке решительно проталкивался
сквозь толпу, наклонив голову так, что видна была только его
тсплая меховая шапка.—	Пропустите, пропустите! — говорил он скороговоркой,
расчищая дорогу одной рукой, а другой ведя кого-то вслед.Наконец он пробрался к самому крыльцу, и обнаружилось,
что ведет он худенького черноголового парнишку в длинном
пиджаке, боязливо упиравшегося и таращившего черные глаза
то на Метелицу, то на начальника эскадрона. Толпа заволно¬
валась громче, послышались вздохи и сдержанный бабий го¬
ворок. Метелица посмотрел вниз и вдруг признал в черного¬
ловом парнишке того самого пастушонка — с напуганными
глазами, с тонкой, смешной и детской шеей,— которому он
оставил вчера свою лошадь.270
Мужик, державший его за руку, снял шапку, обнаружив
приплюснутую русую голову с пятнистой проседью (точно его
неровно посолили),* и, поклонившись начальнику, начал
было:—	Вот тут пастушок у меня...Но, видимо, испугавшись, что не дослушают его, он накло¬
нился к парнишке и, указав пальцем на Метелицу, спро¬
сил:—	Этот, что ли?В течение нескольких секунд пастушонок и Метелица смо¬
трели прямо в глаза друг другу: Метелица — с деланным рав¬
нодушием, пастушонок — со страхом, сочувствием и жалостью.
Потом парнишка перевел взгляд на начальника эскадрона, за¬
держался на нем, на мгновенье точно одеревенев, потом — на
мужика, державшего его за руку и выжидательно наклонив¬
шегося к нему,— вздохнул глубоко и тяжко и отрицательно
покачал головой... Толпа, притихшая настолько, что слышно
было, как возится теленок в клети у церковного старосты, чуть
колыхнулась и снова замерла...—	Да ты не бойся, дурачок, не бойся,— с ласковой дрожью
убеждал мужик, сам оробев и засуетившись, быстро тыча
пальцем в Метелицу,— Кто же тогда, как не он?.. Да ты
признай, признай, не бо... а-а, гад!.. — со злобой оборвал он
вдруг и изо всей силы дернул парнишку за руку.— Да он,
ваше благородие, кому ж другому быть,— заговорил он
громко, точно оправдываясь и униженно суча шапкой.—
Только боится парень, а кому же другому, когда в седле
конь-то и кобура в сумке... Наехал вечор на огонек. «По¬
паси,— говорит,— коня моего»,— а сам в деревню; а пар¬
нишка-то не дождал — светло уж стало — не дождал, да и
пригнал коня, а конь в седле, и кобура в сумке,— кому ж дру¬
гому быть? ..—	Кто наехал? Какая кобура? — спросил начальник,
тщетно пытаясь понять, о чем идет речь. Мужик еще растерян¬
ней засучил шапкой и, вновь сбиваясь и путаясь, рассказал
о том, как его пастух пригнал утром чужого «оня — в седле
и с револьверной кобурой в сумке.—	Вот оно что,—протянул начальник эскадрона.— Так
ведь он не признает? — сказал он, кивнув на парнишку.—
Впрочем, давай его сюда — мы его допросим по-своему...Парнишка, подталкиваемый сзади, приблизился к крыльцу,
не решаясь, однако, взойти на него. Офицер сбежал по сту¬
пенькам, схватил его за худые, вздрагивающие плечи и, при¬
тянув к себе, уставился в его круглые от ужаса глаза
своими — пронзительными и страшными...—	А-а... а!.. — вдруг завопил < парнишка, закатив
белки.271
—	Да что ж это будет? — вздохнула, не выдержав, ка¬
кая-то из баб.В то же мгновенье чье-то стремительное и гибкое тело
взметнулось с крыльца. Толпа шарахнулась, всплеснув много¬
руким туловищем,—’начальник эскадрона упал, сбитый силь¬
ным толчком...—	Стреляйте в него!.. Да что же это такое? — закричал
красивый офицер, беспомощно выставив ладонь, теряясь и
глупея, и забыв, как видно, что он сам умеет стрелять.Несколько верховых ринулись в толпу, конями раскидывая
людей. Метелица, навалившись на врага всем телом, старался
схватить его за горло, но тот извивался, как нетопырь, раски¬
нув бурку, похожую на черные крылья, и судорожно цеплялся
рукой за пояс, стараясь вытащить револьвер. Наконец, ему
удалось отстегнуть кобуру, и почти в то же мгновенье, как
Метелица схватил его за горло, он выстрелил в него несколько
раз подряд...1925—1926 гг.☆АЛЕКСЕИ СУРКОВКОН АРМЕЙСКАЯ ПЕСНЯПо военной дороге
Шел в грозе и тревоге
Боевой восемнадцатый год.Были сборы недолги,От Кубани и Волги
Мы коней поднимали в поход.Среди зноя и пыли
Мы с Буденным ходили
На рысях на большие дейа.По курганам горбатым,По речньш перекатам
Наша громкая слава прошла.На Дону и в Замостье
Тлеют белые кости.Над костями шумят ветерки.272
Помнят псы-атаманы,Помнят польские паны
Конармейские наши клинки.Если в край наш спокойный
Хлынут новые войны
Проливным пулеметным дождем,
По дорогам знакомым,За любимым наркомом
Мы коней боевых поведем.1936 г.☆А. Н. ТОЛСТОЙАРТИЛЛЕРИЙСКИМ УДАР
(Из трилогии «Хождение по мукам»)В романе-трилогии А. Н. Толстого «Хожде¬
ние по мукам» («Сестры», «Восемнадцатый год»
и «Хмурое утро») дана широкая картина истории
России в годы первой мировой войны, Великой
Октябрьской социалистической революции, в го¬
ды иностранной военной интервенции и граждан¬
ской войны.В напечатанном отрывке описывается раз¬
гром белогвардейских казачьих частей под Ца¬
рицыном осенью 1918 г.Начальник артиллерии и начальник бронепоездов верну¬
лись на наблюдательный пункт, на одиноко торчащую железно¬
дорожную водокачку, которую весь день усиленно обстрели¬
вали с земли и воздуха. Поднявшись наверх, где помещались
телефоны, они нашли принесенный им ужин: два ломтя чер¬
ствого хлеба и на двоих половину недозрелого арбуза. Началь¬
ник артиллерии был человек полнокровный и жизнерадостный,
и такой скудный рацион его огорчил.—	Дрянь арбуз, — говорил он, стоя у отверстия, проло¬
манного в кирпичной стене, — если арбуз режут ножиком, это
уже не арбуз, — арбуз нужно колоть кулаком. — Выплевывая
косточки, прищуриваясь, он поглядывал на равнину, видную,
как на ладони, под закатным солнцем. — Горячих галушек
миску, вот это было бы сытно. А как ты думаешь, Василий,
ведь похоже на то, что в ночь будет приказ — отступить...—	To-есть как отступить? Отдать окружную дорогу? Да
ты в уме?—	А ты был в уме, когда допустил прорыв, — чего дремали
твои бронелетучки?Начальник артиллерии, разговаривая, нет-нет да и подно¬
сил к глазу два раздвинутых пальца или вынимал из кармана15 За нашу Советскую Ридину*	271
спичечную коробку и, держа ее с вытянутой руке, определял
углы и дистанции с точностью до полусотни шагов.—	Да у них же саперы специально шли за цепями и
успели подорвать путь в десяти местах.—	И все-таки клина нельзя было допустить, — упрямо
повторил начальник артиллерии. — Слушай, взгляни-ка, ты ни¬
чего не замечаешь?Только острый, наметанный глаз мог бы заметить, что на
бурой равнине, уходящей на запад, не было безлюдно и спо¬
койно, но происходило какое-то осторожное движение. Все
неровности земли, все бугорки, похожие на тысячи муравьи¬
ных куч, отбрасывали длинные тени и некоторые из этих теней
медленно перемещались.—	Сменяются цепи, — сказал начальник артиллерии. —
Ползут, красавцы... Возьми-ка бинокль... Замечаешь, как
будто поблескивают полосочки?—	Вижу ясно... Офицерские погоны...—	Это понятно, что офицерские погоны поблескивают... Ух,
как поползли, мать честная, гляди, как пауки!.. Что-то много
офицерских погонов... Других и не видно...—	Да, странно...—	Третьего дня Сталин предупреждал, чтоб' мы этого
ждали... Вот, пожалуй, они самые и есть...Алябьев взглянул на него. Снял картуз, провел ногтями по
черепу, взъерошив слипшиеся от пота волосы, серые глаза его
погасли, он опустил голову.—	Да, — сказал, — попятно, почему они так рано сегодня
успокоились... Этого надо было ждать... Это будет трудно...Он быстро сел к телефону и начал названивать. Затем на¬
двинул картуз и скатился по винтовой лестнице.Начальник артиллерии наблюдал за равниной, покуда ие
село солнце. Тогда он позвонил в военсовет и сказал тихо и
внятно в трубку:—	На фронте офицерская бригада сменяет пластунов,
товарищ Сталин.На это ему ответили:—	Знаю. Скоро ждите пакет.Действительно, скоро послышался треск мотоцикла. По
скрипучей лестнице затопали шаги, в люк едва пролез муж¬
чина, весь в черной коже. Начальник артиллерии был не мал
ростом, а этот мотоциклист — навис нал &им:—	Где здесь начальник артиллерии армии?И, услышав: «Это я», — мотоциклист потребовал еще и удо¬
стоверение, чиркнул спичку и читал, покуда она не догорела
до ногтей. Тогда только он с величайшей подозрительностью
вручил пакет и затопал вниз.В пакете лежала половинка четвертушки желтой буграстой
бумаги, на ней рукой предвоенсовета было написано:274
«Приказываю вам в ночь до рассвета сосредоточить все
(«все» было подчеркнуто) наличие артиллерии и боеприпасов
на пятиверстном участке в районе Воропоново—Садовая. Пе¬
редвижение произвести по возможности незаметно для врага».Начальник артиллерии читал и перечитывал неожиданный
и страшный приказ. Он был более чем рискован, выполнение
его — неимоверно трудно, он означал: сосредоточить на кро¬
шечном участке (в районе прорыва) все двадцать семь ба¬
тарей — двести орудий... А если противник не пожелает по¬
лезть именно иа это место, а ударит правее или левее, или, что
еще опаснее,— по флангам, на Сарепту и Гумрак? Тогда —
окружение, разгром!..В глубоком душевном расстройстве начальник артиллерии
сел к телефонам и начал вызывать командиров дивизионов,
давая им указания — по каким дорогам итти и в какие места
передвигать все огромное и громоздкое хозяйство: тысячи лю¬
дей, коней, двуколок, телег, палаток —все это надо было на¬
грузить, отправить, передвинуть, разгрузить, поставить на ме¬
сто, окопать орудия, протянуть проволоку, и все это — за не¬
сколько часов до рассвета.Не отрываясь от телефона, он крикнул вниз, чтобы прине¬
сли фонарь да сказали бы всем вестовым — держать коней
наготове. Расстегнув ворот суконной рубахи, поглаживая на¬
чисто обритую голову, он диктовал короткие приказы. Весто¬
вые, получая их, скатывались с водокачки, кидались на коией
и мчались в ночь. Начальник артиллерии был хитер, — он ве¬
лел, чтобы на местах расположения батарей — после того как
они снимутся — разожгли бы костры, не слишком большие, а
такие, чтоб огонь горел натурально, — нехай враг думает, что
красные в студеную ночь греют у огня свои босые ноги.Еще раз перечтя приказ, он размыслил, что не годится со¬
всем обнажать фланги, и решил все же оставить под Сарептой
и Гумраком тридцать орудий. Когда командиры дивизионов
ответили ему, что упряжки на местах, снаряды и санитарное
хозяйство погружены и костры, как приказано, запалили кое-
где, — начальник артиллерии сел в старенький автомобиль,
ходивший на смеси спирта и керосина и гремевший кузовом,
как цыганская телега, и поехал в Царицын, в штаб.Он прогромыхал по темному и пустынному городу, оста¬
новился у купеческого особняка, взбежал по неосвещенной
лестнице на второй этаж и вошел в большую комнату с готи¬
ческими окнами и дубовым потолком, освещенную лишь двумя
свечами: одна стояла на длинном столе, заваленном бумагами,
другую высоко в руке держал командарм, — он стоял у стены
перед карюй. Рядом с ним председатель военсовета цветным
карандашом намечал расположение войск для боя на завгра.Хотя в комнате были только эти двое старших товари¬
щей' — друзей, — начальник артиллерии со всей военной13*	275
выправкой подошел, остановился и рапортовал о предваритель¬
ном исполнении приказа. Командарм опустил свечу и повер¬
нулся к нему. Предвоенсовета отошел от карты и сел у стола.—	Двадцать батарей до рассвета будут передвинуты на
лобовой участок, — сказал ему начальник артиллерии, — семь
батарей я оставил на флангах, под Сарептой и Гумраком.Предвоенсовета, зажигавший трубку, отмахнул от лица дым
и спросил тихо и сурово:—	Какие фланги? При чем тут Сарепта и Гумрак? В при¬
казе о флангах не говорится ни слова, — вы не поняли приказа.—	Никак нет, я понял приказ.—	В приказе сказано (нижние веки у него дрогнули и глаза
сузились), —в приказе сказано ясно: сосредоточить на лобо¬
вом участке всю артиллерию, всю до последней пушки.Начальник артиллерии взглянул на командарма, но тот
тоже глядел на него серьезно и предостерегающе.—	Товарищи, — горячо заговорил начальник артилле¬
рии, — ведь этот приказ — ставка на жизнь и на смерть.—	Так, — подтвердил предвоенсовета.—	Так, — сказал командарм.—	Ну, что из того, что на лобовом участке мы соберем
мощный кулак да начисто обнажим фланги? Где уверенность,
что белые полезут именно на лобовой участок? А если пове¬
дут бой в другом месте? Одной пехоте атак не выдержать, пе¬
хота вымоталась за сегодняшний день. А снова перестраивать
батареи будет уже поздно... Вот чего я боюсь... Бронелетучки
нам уже не подмога, пехоту все равно придется оттянуть за
ночь от окружной дороги... Вот чего я боюсь.—	Не бояться! — Предвоенсовета стукнул пальцем в стол
один и другой раз. — Не бояться! Не колебаться! Неужели вам
не ясно, что белые все силы должны бросить завтра именно
на лобовой участок... Это неумолимо продиктовано всей об¬
становкой вчерашних боевых операций. Их серьезнейшая не¬
удача под Сарептой, — сунуться туда во второй раз они уже не
захотят, им известно движение бригады Буденного в тыл пятой
колонны. Их вчерашний успех на центральном участке —
удачное вклинение в наш фронт. Наконец, вся выгодность плац¬
дарма под Воропоново — Садовая, — овраги и кратчайшее
расстояние до Царицына. Вы сами сообщили мне о смене пла¬
стунов офицерской бригадой. Делайте отсюда вывод. Офи¬
церская бригада — 9то двенадцать тысяч добровольцев, кадро¬
вых офицеров, умеющих драться. Мамонтов не станет бросать
такую часть для демонстрации... У нас все основания быть
уверенными в атаке на лобовой участок.—	Вечерняя сводка подтверждает это, — сказал коман¬
дарм, — белые сняли с южного и северного направлений четыр¬
надцать или пятнадцать полков и передвигают их грунтом...
Это — не считая офицерской бригады...276
—	Таким образом, — сказал предвоенсовета, — противник
сам для себя создает обстаповку, в которой — если мы без ко¬
лебаний будем решительны и смелы — он сам подставит нам
для разгрома свои главные силы. И наша задача завтра — не
отразить атаку, а уничтожить ядро донской армии...Начальник артиллерии широко усмехнулся, сел, стукнул
себя кулаком по колену.—	Смело! — сказал он, — смело! Возражать нечего. Так
я ж ему такую баню устрою, аж до самого Дону будет бежать
без памяти.Предвоенсовета придвинул свечу к трехверстной карте, и
начальник артиллерии начал давать разъяснения, как он на¬
мерен расположить батареи,—тесно, ось к оси, в несколько
ярусов.—	Не закапывайся в землю, — сказал ему командарм, —
ставь орудия на открытых буграх. Пехоту придвинем вплот¬
ную к батареям. Иди звони командирам.Через несколько минут на всем сорокаверстном фронте на¬
чалось молчаливое и торопливое движение. По темной рав¬
нине, над которой вызвездило небо и млечный путь мерцал
так, как бывает только в редкие осенние ночи, мчались конные
упряжки с пушками и гаубицами, ползли — по восемь пар
коней — тяжелые орудия, пскачь проносились телеги и дву¬
колки. Незаметно снимались и отступали пехотные части,
уплотняясь на суженном полукольце обороны.На седой от инея равнине горнисты заиграли зорю, подни¬
мая на бой казачьи полки. Выкатилось солнце из-за волжских
степей. Загремели вдали орудия. Застучали пулеметы. Красный
фронт молчал, он был весь в тени, против солнца. Всем бата¬
реям было сказано: ждать сигнала — четырех высоких разры¬
вов шрапнели.Атака белых началась ураганным огнем с линии горизонта.
Все живое прилегло, поджалось, притаилось, каждая кочка,
каждая ямка стала защитой. Сквозь грохот слышался иногда
дикий вскрик, да вместе с комьями рванувшейся земли взле¬
тало тележное колесо или дымящаяся солдатская шинель.
Сорок пять минут длилась артиллерийская подготовка. Когда
люди смогли поднять головы, — вся равнина уже колыхалась
от двигающихся войск. Шли в несколько рядов, уставя штыки,
офицерские цепи, не торопясь и не ложась, за ними двена¬
дцатью колоннами шли офицерские батальоны, с интервалами,
как на параде. Развевались два полковых знамени, поднятые
высоко. Надрывно трещали барабаны. Свистали флейты. А по¬
зади, за пехотой, колыхались черные массы бесчисленных ка*
зачьих сотен...	.277
*	— .. .Иван Ильич, вот это — классовые враги! Вот это
вояки!—	Обуты... Одеты... Мясом кормлены...—	Ох, жалко будет такую одежу рвать...—	Товарищи, перестаньте балагурить, насторожите вни¬
мание.—	Так мы же со страху заговорили, товарищ Телегин..... .Передние ряды ускорили шаг, они были уже в пятистах
шагах... Можно было разглядеть лица... Не дай господи уви¬
деть еще раз такие лица, — с запавшими, белесыми от ненави¬
сти глазами, с обтянутыми скулами, напряженные перед тем,
как разодрать пасть ревом: «ура!»Начальник артиллерии высунулся по пояс в пролом в кир¬
пичной стене водокачки, вытянул позади себя руку, чтобы ею
подать сигнал телефонисту: четыре шрапнели! Ждал еще ми¬
нутку: колыхающиеся в мерном шаге, под барабаны и флейты,
цепи и колонны должны перейти линию окружной железной
дороги... Еще минутка... Только бы они, дьяволы, не перешли
с шага на бег...—	.. .Товарищ ротный... Не могу больше... Ей-богу...—	Лезь в окоп обратно, так твою...—	Тошнит... Я ж отойду только...—	Убью, так твою...—	Товарищ Иван Гора... Не надо!—	Бери винтовку!.. .Начальник артиллерии загадал: вот эти передние дойдут
до столбика... Передняя часть уже изгибается, колышется,
уже люди ступают косолапо, кое-как... Сощурясь, он четко
видел этот покосившийся столбик с обрывком проволоки... Он-
то и решал судьбу всей атаки, судьбу сегодняшнего дня, судьбу
Царицына, судьбу революции, чорт возьми!.. Вот этот —
в желтых сапогах — вырзался первый, шагнул за столб... На¬
чальник артиллерии разжал за спиной кулак, растопырил
пальцы, высунулся из пролома, рявкнул телефонии у:
«Сигнал!..»Высоко над идущими колоннами в ясном небе лопнули ват¬
ными облачками четыре шрапнели. Тяжелый, никем никогда
не слыханный грохот потряс воздух. Зашаталась каменная
водокачка. Телефонист уронил трубку и схватился за уши. На¬
чальник артиллерии топал ногами, точно плясал, и руки его
помахивали, будто перед оркестром*..Равнина, по которой только что стройно и грозно двигались
серо-зеленые батальоны, стала похожа на дымно кипящий
гигантский кратер вулкана. Сквозь пыль и дым можно было
разглядеть, как, пораженные, залегли наступавшие цепи, сме¬
шались задние. С севера по оставшейся незанятой кольцевой
дороге уже неслись им в тыл бронелетучки. Из окопов подня¬
лись красные роты и бросились в кош ратаку. Начальник278
артиллерии выхватил у телефониста трубку: «Перенести огонь
глубже!..» И, когда огневой шквал загородил отступление бе¬
лым, в гущу их врезались грузовики с пулеметами, и начался
разгром.1941 г.☆М. ГОЛОДНЫЙПЕСНЯ О ЩОРСЕПесня посвящена выдающемуся герою граж¬
данской войны талантливому командиру Красной
Армии Николаю Александровичу Щорсу (1895—1919	гг.).И. В. Сталии назвал Щорса «украинским
Чапаевым».Шел отряд по берегу,Шел издалека,. .. Шел под красным знаменем
Командир полка.Голова обвязана,Кровь на рукаве,-След кровавый стелется
По сырой траве.«Хлопцы, чьи вы будете,Кто вас в бой ведет?Кто под красным знаменем•	Раненый идет?»«Мы сыны батрацкие,Мы за новый мир,Щорс идет под знаменем —Красный командир.В голоде и в холоде
Жизнь его прошла.Но недаром пролита
Кровь его была.За кордон отбросили
Лютого врага,Закалились смолоду, .Честь нам дорога».Тишина у берега,Смолкли голоса.Солнце *&кц?у клонится.Падает роса.2^9
Лйхо мчится конница,
Слышен стук копыт,
Знамя Щорса красное
На ветру шумит.1935	г.. &м. голодныйПАРТИЗАН ЖЕЛЕЗНЯКВ степи под Херсоном
Высокие травы,В степи под Херсоном курган.Лежит под курганом,Овеянный славой,Матрос Железняк, партизан.Он шел на Одессу,А вышел к Херсону —В засаду попался отряд.Полхлеба на брата,Четыре патрона
И десять осталось гранат.—	Ребята, — сказал,Повернувшись к отряду,Матрос-партизан Железняк,—	штыком и гранатой
Мы снимем засаду,И десять гранат — не пустяк!Сказали ребята:Херсон перед нами
И десять гранат — не пустяк.Прорвались ребята,Пробились штыками,Остался в степи Жейезняк.Веселые песни
Поет Украина,Веселая юность цветет,Подсолнух высокий,И в-небе далекийНад степью кружит самолет.280
В степи под Херсоном
Высокие травы,В степи под Херсоном курган.
Лежит под курганом,
Овеянный славой,Матрос Железняк, партизан.1936	г.☆дм. ФУРМАНОВФРУНЗЕ ПОД УФОЙ(Из воспоминаний)В отрывке из воспоминаний Дмитрия Фур¬
манова рассказывается о виднейшем деятеле
большевистской партии и Советского государства,
выдающемся пролетарском полководце и военном
теоретике Михаиле Васильевиче Фрунзе, в дни
незабываемого 1919 г.В это время Фрунзе командовал южной груп¬
пой Восточного фронта. Вместе с ним работал
выдающийся деятель Коммунистической партии
и Советского государства Валериан Владимиро¬
вич Куйбышев. М. В. Фрунзе готовил свое зна¬
менитое контрнаступление против белогвардей¬
ских войск Колчака — главной ударной силы
первого похода империалистов Антанты против
Советской России.Это блестящее контрнаступление стало на¬
чалом разгрома Колчака. После поражения под
Уфой его армия быстро покатилась на восток.Преследуя колчаковцев, наши войска освободили
гор. Златоуст, Екатеринбург (теперь Свердловск).Колчак отступил в Сибирь, где и был оконча¬
тельно разгромлен.В весенние месяцы девятнадцатого года черной тучей повис
над Волгой Колчак. Мы сдали Уфу, Белебей, Бугуруслан —
в панике красные части россыпью катились на волжские бе¬
рега. У Бузулука под Самарой, у Кинеля взад и вперед мета¬
лись эшелоны, мялись на месте разбитые, упавшие духом
полки.Казалось, ничто уже не может теперь вдохнуть дух живой
в эти войска, потерявшие веру в себя.Передовые разъезды Колчака рыскали в сорока верстах от
Бузулука, выщупывая Поволжье, шарили наши части. Близи¬
лись дни драматической развязки.Круглые сутки в кабинете Фрунзе в оперативном отделе,
в штабе войск кипела страстная работа. Быстро снимались и281
сгонялись в глубокий тыл те красные полки, у которых надло¬
мились боевые крылья; туда, где теплилась хоть чуточку на¬
дежда, — вливали здоровые, свежие роты, ставили новых
крепких командиров, гнали из тыла в строй отряды больше¬
виков, целительным бальзамом оздоровляли недужный орга¬
низм армии, с других участков, с других фронтов перекидывали
ядреные, испытанные части, в лоб Колчаку поставили стальную
дивизию чапаевских полков. Гнали на фронт артиллерийские
резервы, гнали ящики патронов, винтовки, пулеметы, динамит,
гнали продовольствие хозяйственным частям: тыл поставили на
колени перед фронтом — он в эти дни служил ему, как никогда.«Все для фронта!» — и железной рукой проводили в жизнь
этот мужественный лозунг. У Фрунзе в кабинете совещания,
Фрунзе в штабе диктует приказы, Фрунзе в бессонные ночи
никнет над прямым проводом, Фрунзе тонкой палочкой водит
по огромным полотнищам раскинутых карт, бродит в цветни¬
ках узорных флажков, плавает по тонким линиям рек, переки¬
дывается по горному горошку, идет шоссейными путями, тон¬
кой палочкой скачет по селам, деревням, задержится- на мгно¬
венье над черным пятном большого города и снова стучит,
стучит, стучит по широкому простору красочной, причудливой,
многоцветной карты...Около — Куйбышев, встряхивая лохматой шевелюрой, чуть
раскрывает бессонные темные глаза.Они советуются с Фрунзе на лету, они быстро принимают
исторические решения, гонят по фронту, по тылу, в Москву —
гонят тучи запросов, приказов, советов... И вместе с ними —
неразлучные, верные, лучшие, которых выбрал, знал и любил
Фрунзе. Они в те дни провели работу, которую еще не узнала
и не оценнла история: это они ночи насквозь корпели над
мучительно-вздорными сводками фронта, вылавливали оттуда
крупицы правды, отметали папическую или восторженную
ложь, из этих крупиц составляли какую-то свою, особенную и
мудрую правду. Это они давали сырье Фрунзе, Куйбышеву,
Баранову, чтобы из этого многоцветного сырья крепкие головы
отжимали самое нужное, из отжатого строили свои планы, из
планов свивали грозную сеть, в которую должен был попасть
Колчак. Кипел неугомонной пламенной работой штаб. Все
понимали, какой момент, какая ответственность: здесь не здо¬
ровье, не отдых, не жизнь человеческая была дорога, здесь
ставилась на карчу сама Советская Россия. Бешеным потоком
хлестала здесь через край творческая энергия этих удивитель¬
ных людей. Фрунзе умел подбирать своих помощников.
С Фрунзе не задремлешь — он разбередит твое нутро, моби¬
лизует каждую крупинку твоей мысли, воли, энергии, вскинет
бодро на ноги, заставит сердце твое биться и мысль твою вол¬
новаться так, как бьется сердце и волнуется мысль у него
самого.282
Кто с Фрунзе работал, тот помнит и знает, с какой неисто¬
вой радостью отдавал он мысль, чувство и энергию, всего себя
целиком в эти исключительные дни.Крепко сжат был для удара по Колчаку железный кулак
Красной армии.Фронт почувствовал дыханье свежей силы. Вздрогнул фронт
в надежде, в неожиданной радости. Вдруг, и неведомо как,
перестроились смятенные мысли, — полки остановились, за¬
мерли в трепетном ожидании решающих перемен.И вот наступили последние дни: Фрунзе повел полки в на¬
ступление. ..Как, неужели вперед? Неужели конец позорному бегству,
неужто Красная армия кинулась к новым победам?В необузданном восторге, круто обернувшись лицом
к врагу, — вдохновенные, строгие, выросшие на целую голову
и не узнавшие себя, — бурной лавиной тронулись вперед наши
войска...Вот сошлись с передовыми отрядами врага, легко и уве¬
ренно сбросили их назад. Крепка вера в себя. Вот снова уда¬
рились с грудью грудь — и снова отшибли вспять. Выросла
вера в огромную силу. Вот первые трофеи, первые партии плен¬
ных, вот вести, что к нам перешел неприятельский полк, что
прогнул враг по всему фронту...Вот они первые вестники побед. О, какой радостью про¬
катились по красным полкам эти громовые раскаты первых
победных дней! Все настойчивей, стремительней мчит вперед
неудержимая красная лава. Уже за нами Бугуруслан, за нами
Белебей, Чишма — мы выходим на берег бурной Белой, перед
нами высоко по горе раскинулась красавица Уфа. Вот он ключ
к сибирским просторам, вот он город, который открывает ши¬
рокую дорогу новым победам, — Уфа должна быть во что бы
ю ни стало взята!Колчак ушел за реку, он на нашем пути взорвал переправы,
сжег запасы хлебов, фуражу, изуродовал селенья — красные
полки неслись пепелищами, голой ровенью уфимских просто¬
ров. Враг ощетинился на высоком уфимском берегу жерлами
английских батарей, офицерскими полками, стальной изго¬
родью крепких надежных войск.Фрунзе дал клятву взять Уфу, Колчак дал клятву въехать
в Москву: две исторические клятвы скрестились на Уфимской
горе.Уфу стремительно надо вырвать из цепких лап врага. Но
как перейти эту бурную Белую, когда нет ни баржей, ни пло-'
тов, ни пароходов? Что эти лодочки, что эти бревнышки, ста¬
щенные нами к берегам! Нет, главным ударом надо бить не
здесь!Где-то у Красного Яра, верстах в.двадцати повыше Уфы,
наша кавалерия остановила в jiyxH два парохода, груженных283
офицерами* пароходы взяли, офицеров утопили в Белой. Эти
пароходишки и должны были сыграть видную роль. Живо
построили плоты, стянули к Яру красные дивизии — первой
пойдет Чапаевская, первым полком из чапаевских пойдет иа
тот берег Иваново-Вознесенский.Вечером в Красном Яру совещание всех командиров —
комиссаров из стянутых к берегу частей. На совещании
Фрунзе. Он тщательно взвешивает каждую мелочь, высчиты¬
вает, сколько часов в короткой июньской ночи, когда упадет
в вечернем сумраке и снова займется заря, сколько можно
бойцов вбить битком на пароходы и плоты, во сколько минут
перебросят они на тот берег один, другой, третий полк...
Взвешено все, узнана каждая мелочь—как на ладони весь
план, как на ладони наши силы, паши возможности, выверена
тонко и точно сила врага, предусмотрены всякие случайности.—	Ну, ребята, разговорам конец, час пришел решитель¬
ному делу!Й ночью, в напряженной сердитой тишине, когда белесым
золотом отливали рокотные волны Белой, погрузили первую
роту иваново-вознесенских ткачей... По берегу в нервном
молчанье шныряли смутные тени бойцов, толпились черной
массой у зыбких, скользких плотов, у вздыхающих мерно и
задушевно пароходов, таяли и пропадали в трепетной мути
реки и снова грудились к берегу и снова медленно исчезали
во тьме...Отошла полночь тихой походью, в легких шорохах шел
рассвет. Полк уже был на том берегу. Бойцы торопливо по¬
лезли цепями: с первой дрожью сизого рассвета они неждан¬
ные грохнут на вражьи окопы.Здесь по берегу всю команду вел Чапаев — командовать
полками за рекой услал Чапаев комбрига. За ивановцами
всюду должны были плыть пугачевцы, разинцы, Домашкин-
ский "полк... Наши батареи, готовые в бой, стоят на берегу —
они по чапаевской команде ухнут враз, вышвырнут врага из
окопов и нашим заречным цепям расчистят путь... Время
сжало свой ход, каждый миг долог, как час. Расплетались
последние кружева темных небес. Проступали спелые травы
в изумрудной росе. По заре холодок. По .заре тишина. Ре¬
деющий сумрак ночи ползет с реки. И вдруг—команда!
Охнули тяжко гигантские жерла, дрогнула утренняя тишича
над рекой-, звеня, свистя и стеная, шарахались в бешеном лете
смертоносные чудища, рвалась в глубокой небесной тьме гнев¬
ная шрапнель, сверканьем и огненным веером искр рассыпа*
лась в жидкую тьму. Ох... х... Ох... х... — били орудия.
У... з... з... и... и... — рыдали снаряды.В ужасе кинулся неприятель прочь из окопов. Тогда под¬
нялся Ивановский полк и ровным ходом заколыхал вперед.
Артиллерия перенесла огонь — била дальнюю линию, куда281
отступали колчаковские войска. Потом смолкла — орудия сни¬
мали к переправе, торопили на тот берег.Переправляли Пугачевский полк —он берегом шел по
реке, огибал крутой дугой неприятельский фланг. Иваново*
вознесенцы стремительно, без останову гнали перед собой
вражью аепь и ворвались с налету в побережный поселок
Новые Турбаевы. И здесь встали — безоглядно зарваться
вглубь было опасно. Чапаев быстро стягивал полки на том
берегу. Четыре громады броневика запыхтели тяжко, зары¬
чали. Грузно поползли вверх гигантские стальные черепахи.
Но в зыбких кольях, в рыхлом песке побережья сразу три
кувырнулись, лежали бессильно, вздернув вверх чугунные
лапы. Отброшенный неприятель пришел в себя, осмотрелся
зорко, оправился, повернул к реке сомкнутые батальоны и,
сверкая штыками, дрожа пулеметами, пошел в наступление.
Было семь утра.В четырехчасовом бою иваново-вознесенцы расстреляли
запас патронов, новых не было, с берега свозили туго, паро¬
ходики грузили туши броневиков, артиллерию, перекидывали
другие полки.Сизов отдал приказ:—	Ни шагу назад! Помнить бойцам: надеяться не на
что — сзади река, в резерве только... штык!Когда неприятель упорно повел полки вперед, когда зары¬
дали Турбаевы от пулеметной дроби — не выдержали цепи,
сдали, попятились назад. Мечутся с фланга на фланг на взмы¬
ленных конях командир и комиссар, гневно и хрипло бросают
команду:—	Ни шагу... Ни шагу назад! Принять атаку в штыки!
Нет переправы через реку! Ложись до команды! Жди патро¬
нов!Видит враг растерянность в наших рядах — вот он мчится,
близкий и страшный, цепями к цепям... Вот нахлынет, зато¬
пит в огне, сгубит в штыковой расправе...В этот миг подскакали всадники, спрыгнув с коней, вбе¬
жали в цепь...—	Товарищи! Везут патроны... Вперед, товарищи, вперед!
Ур-ра!!!И близкие узнали и передали дальним:—	Фрунзе в цепи! Фрунзе в цепи!..Словно током вдруг передернуло цепь. Сжаты до хруста
в костях винтовки, вспыхнули восторгом бойцы, рванулись
вперед, опрокинули, перевернули, погпали недоуменные, пере¬
пуганные вражьи колонны. Рядом с Фрунзе в атаке Тралин,
начальник Поарма. И первая пуля сразу пробила смелому
воину грудь. Теперь в том месте; где черная райка, — золотой
звездой горит на груди орден Красного Знамени!285
Сизов вслед Фрунзе послал гонцов, наказал под дулом
нагана:—	Следить BGe время. Быть около. Живого или мертвого,
но вынести из боя, к переправе, на пароход!Берегом уже гнали повозки патронов — их, ползком во¬
лоча в траве, разносили к цепям, как только полегли они за
Турбаевыми. И когда осмелели, окрепли наши роты — скакал
обратно к пароходу Фрунзе. Вдруг грохнуло над головой, и он
вместе с конем ударился оземь. Коня наповал, Фрунзе
сотрясся в контузии. Живо ему на смену другого коня, с тру¬
дом посадили, долго не могли уговорить, он, полубеспамят-
ный, уверял, что надо остаться в строю...☆ДЕМЬЯН БЕДНЫР
НА ЗАЩИТУ КРАСНОГО ПИТЕРАКрасным бойцамНаш тяжкий путь окрашен кровью,Но колебаньям места нет.Врага кичливому злословью,Бойцы, дадим один ответ:Докажем, всей ударив силой,Что рано радуется гад,Что будет черною могилой
Ему наш Красный Пстроград1Осада! Осада!Бойцы Петрограда,Привет вам из Красной Москвы!Восторженных слов говорить вам не надо,Бойцы Петрограда,Победу решаете вы!Скажу ль вам, героям:Мы силы утроим?Нет чисел, нет меры такой,Чтоб вашу отвагу измерить, исчислить.Кто может помыслить,Кто смеет помыслить — 'Схватить вас за горло рукой?Безумец какой?Вся барская свора,Вся челядь — опора
Своих благодетелей, бар —На вас наступает в неистовстве яром.286
Бойцы Петрограда, вы встали недаром:Врагу вы ответите мощным ударом.Удар — на удар!И снова и снова
За Питером слово:'Он первый к победе укажет нам путь.Разбив своим мологом барскую шпагу,Ему суждено боевую отвагу
В полки, утомленные боем, вдохнуть.В тяжелую пору,Готовясь к отпору
Врагам, угрожающим ей,Москва вслед за Питером, твердым и смелым,По вражеским ордам, и черным и белым,Ударит всей мощью своей!Осада! Осада!Бойцы Петрограда,Привет вам из Красной Москвы!Восторженных слов говорить вам не надо,Бойцы Петрограда,Победу решаете вы11919 г.☆А. ЛИСТОВСКИЙРАЗГРОМ БЕЛОГВАРДЕЙЦЕВ
(Отрывок из романа «Конармия»)Ранним утром 8 января от Чистополя, где ночевала 6-я ди¬
визия, в сторону хутора Шадрин ударили батареи. Снаряды
со свистом полетели над степью: б-я дивизия с приданной ей
33-й кубанской стрелковой бригадой пошла в наступление.
Немного раньше 4-я дивизия во главе с Реввоенсоветом Кон¬
армии двинулась в глубокий обход, чтобы нанести удар с тыла
по группировке Деникина у станицы Генеральский Мост.Шестая дивизия, развернувшись, быстро продвигалась впе¬
ред. Но не прошла она и трех верст, как начдив Апанасенко
получил донесение, что навстречу ему движутся крупные кон¬
ные части противника. Как оказалось, у белых па утро тоже
было назначено наауплепие. На равнине под хутором Шадри¬
ным разыгрался встречный бой. Г1о всей линии застрекотали
пулеметы, часто захлопали выстрелы. Белые спешно вводи,чп
в дело резервы. Было видно, как по давно иепахаиному полю237
быстрым шагом, развертываясь в цепи, подходили пехотные
колонны. Над ними в голубом с утра небе возникали серые
клубочки шрапнели.Но Апанасенко свой резерв в бой не вводил, стараясь
определить группировку противника и уже тогда нанести глав-
ный удар. Пока он ограничился тем, что спешил полки и пере¬
шел к обороне.Бой принимал затяжной характер.После полудня погода начала портиться. Подул холодный
ветер. Небо заволокло сплошными серыми тучами. В воздухе,
как пух из перины, закружились снежинки.Апанасенко и Бахтуров поднялись иа курган. Перед ними
лежала степь, постепенно застилавшаяся легким снежным по¬
кровом.—	Я думаю, Павел Васильевич, время в атаку кидаться,—
говорил Апанасенко, опуская бинокль. — Я хорошо высмотрел.
Там у них пехота,— он показал влево биноклем,— а кавалерия
в балке за хутором. Вот я и думаю. .. — и он, изредка погля¬
дывая на Бахтурова, стал объяснять план намеченных дей¬
ствий.По этому плану Апанасенко предполагал, оставив придан¬
ную ему пехоту на месте, произвести одной конной бригадой
демонстрацию отступления, чтобы вызвать кавалерию против¬
ника на преследование. Когда же скрывшийся в балке против¬
ник выйдет в поле, атаковать его во фланг главными силами.—	Хорошо задумано,— сказал Бахтуров.По круглому лицу Апанасенко прошла довольная улыбка.—	А когда у нас плохо было? — спросил он усмехнувшись.Бахтуров искоса взглянул на него.—	А под Шипилово, Иосиф Родионович? Разве забыл?Апанасенко досадливо поморщился.—	Постой, постой, гляди, что они делают. А, чтоб их бис
забрал! — вскрикнул он багровея.—	Что такое? — спросил Бахтуров.—	Пехота наша отходит! Гляди1 Ось по той балочке.Но Бахтуров уже сам видел, как на левом фланге, где был
участок 33-й бригады, по побелевшему полю быстро катились
черные точки. Вслед им, извилистыми линиями, поднимались
из лощины пехотные цепи офицерских полков. Оттуда доно¬
сился дробный перестук пулеметов.—	Я остановлю их,— быстро сказал Бахтуров,— а ты дей¬
ствуй, как думал.Он сбежал с кургана, вскочил в седло и погнал в карьер
свою огромную рыжую лошадь. Трубач и ординарец поскакали
следом за ним.288
Миновав лощину, Бахтуров выехал на бугристое поле. На*
встречу ему, смущенно потупясь, брели группы бойцов.—	Стой! — закричал Бахтуров.— Ни шагу назад!.. Где
командир?—	Вон он — командир,— сказал высокий красноармеец в
лаптях, показывая на низенького, бритого человека в бекеше,
в котором Бахтуров узнал командира 33-й бригады.—	Почему отступаете, товарищ командир? Кто приказал?—
строго спросил военкомдив, подъезжая к нему.Комбриг тяжело перевел дух.—	Несем большие потери. Комиссар бригады убит. В пер¬
вом полку выбыла половина состава,— заговорил он оправды-.
ваясь. — Снарядов почти не осталось. Надо отходить, товарищ
комиссар.—	Отходить?! — Бахтуров взглянул на него такими гла¬
зами, что комбриг пошатнулся.— Мы сейчас атакуем белых во
фланг. Понимаете? Стоять здесь и ни шагу назад1Видя внушительную фигуру Бахтурова, слыша его реши¬
тельный голос, бойцы останавливались, ложились и спешно
окапывались.Бахтуров слез с лошади и передал ее ординарцу.—	Кавалерия с фланга! — не своим голосом крикнул крас¬
ноармеец в лаптях.Над гребнем лощины поднялись клинки, потом показались
лохматые шапки. Задрожала земля. Послышался бешеный
конский топот. Из лощины хлынули усатые всадники в черных
бурках с вьющимися за спинами белыми башлыками. Дикий
визг пронесся над полем.—	Ингуши! Ох, посекут! — сказал чей-то голос.—	По атакующему... Огонь! — крикнул Бахтуров.Ингуши — это был резервный полк генерала Топоркова —стремительно приближались, и Бахтуров видел быстро мель¬
кавшие конские ноги, крылья бурок, горбоносые смуглые лица
с искривленными в крике черными ртами.Прямо на него, кружа шашкой, скакал офицер на буром
белоногом жеребце. Бахтуров рванул револьвер и выстрелил
почти не целясь. Жеребец взвился на дыбы. В ту же минуту
по голове Бахтурова чем-то крепко ударили, и он, взмахнув
руками, ?пал лицом вперед. Уже теряя сознание, он успел за¬
метить, как лежавший рядом с ним красноармеец в лаптях
вскочил и, размахнувшись, всадил штык в живот подбегавшего
к нему офицера.Потом где-то позади часто, вперебой, ударили пушки...Апанасенко видел, как ингуши, проскочив сквозь боевой
порядок пехоты, повернули и, прикрываясь лощиной, поска¬
кали обратно к хутору, откуда навстречу им выходила шагом
большая колонна конницы.Эту колонну и решил атаковать Апанасенко.19	За нашу Советскую Родину.289
Он уже разослал ординарцев с приказом в бригады, когда
вдали, почти на линии горизонта, появилась шевелящаяся
черная масса. Апанасенко посмотрел в бинокль. Было хорошо
видно, как всадники рысью выстраивали развернутый фронт.
Задние, пластаясь в галопе, быстро расходились по флангам.
Прикинув на глаз, Апанасенко определил, что во второй ко¬
лонне, так же как и в первой, было не меньше дивизии.«Вот это да,— подумал он. — Как же теперь быть? Тут
две дивизии... И Бахтурова нет..— Он оглянулся и встре¬
тил взгляд смотревшего на него командира резервной бригады,
приземистого человека с широким вздернутым носом.—	Смотри, Василий Иванович, — сказал Апанасенко, — то
иикого не было, то сразу две дивизии.—	Порубим, товарищ начдив,— спокойно проговорил ком¬
бриг Книга, подкрутив вверх тонкие усики.—	Думаешь?—	Безусловно. Разрешите мне ударить по первой колонне?—	Коня! — сказал Апанасенко, ничего не ответив на пред¬
ложение Книги.Ординарец бегом подвел начдиву большую серую лошадь.Апанасенко сел в седло и уже хотел было спускаться к вы¬
строившимся в низине бригадам, но тут выражение крайнего
недоумения разлилось по его покрасневшему под ветром лицу.Шедшая на сближение с ним первая колонна белых повер¬
тывалась налево кругом, выстраивая фронт в обратную сто¬
рону, в то время как дальняя колонна, развернувшись лавой,
стремительно неслась ей навстречу.—	Гляди, Василий Иванович! Так это же наши! Четвертая
дивизия... И как это я сразу не догадался,— сказал Апана¬
сенко. — Ну да, — вон он, Семен Михайлович!Он увидел, как обе массы всадников, как две больших чер¬
ных волны, с размаха ударились одна о другую и, расколов¬
шись на части, закружились на месте.—	Василий Иванович,— сказал Апанасенко,— бери брига¬
ду, веди ее ось по той балочке,— он поднял руку и показал
направление,— выйдешь кадетам во фланг, а я с остальными
с тыла ударю. Давай!Он быстрым движением поправил сбитую на затылок па¬
паху и, пригнувшись в седле, послал лошадь в галоп...Неожиданно для себя попав в окружение, белые кинулись
прорываться в сторону станицы А&сайской, но тут наперерез
им выкатились из-за холмов грузовики автоотряда. Вооружен¬
ные пулеметами, они на полной скорости неслись по целине,
расстреливая в упор эскадроны и сотни противника. Белые
метнулись назад, попав под удары 6-й дивизии...Узнав о ранении Бахтурова, Апанасенко ожесточенно ру¬
бился в первых рядах.290
—	Ай, Дундич! Ну и добрый вояка! — приговарил он, вру¬
баясь в самую гущу и видя, как Дундич, искусно управляя
конем, сеял страшные удары вокруг. Видел он также, как под
Книгой убили лошадь и как два белых казака бросились
к нему, чтобы добить командира, и уж подумал: «Эх, пропал,
пропал Василий Иванович». Но тут Прохор Логинов, молодой
кубанский казак, поднял Книгу к себе на седло и умчал его
из-под самого носа противника...Отчаянно отбиваясь, белые группами прорывались из окру¬
жения. Пехота, не имевшая возможности быстро отступить,
поголовно сдавалась. Не пожелавший сдаться офицерский
полк был изрублен до последнего человека.Смеркалось. Белые, преследуемые по пятам, отступали на
Гнилоаксайскую...Путь на Ростов был свободен.Тут же, на месте боя, Реввоенсовет Конной армии отдал
приказ спешно итти на Ростов.В РОСТОВЕВ темноте послышался сдавленный крик, шум борьбы, и все
смолкло. Потом по булыжнику мостовой рассыпалась мелкая
дробь конских подков. Слышно было, скакало несколько всад¬
ников. Передний, мелькнув быстрой тенью, подъехал к закры¬
тым ставнями окнам. Сквозь щели лился электрический свет.
Всадник вплотную придвинулся к дому, привстал на стреме¬
нах и заглянул в окно.—	О, чтоб вам повылазило, — прошептал он с бешеной
злобой.Оторвавшись от окна, он повернулся и подозвал одного из
стоявших поодаль всадников.—	Скачи до Семена Михайловича,— тихо сказал он,— пе¬
редай — охранение сняли. Офицеры по квартирам пируют...
В этом доме,— он кивнул на освещенные окна,— по всей ви¬
димости, белогвардейский штаб. Я оставлю тут маяк —двух
человек. Понял? Гони!Всадник погнал лошадь вверх по Садовой, откуда с частым
стуком копыт во всю ширину улицы, обсаженной двойным ря¬
дом деревьев, надвигалась неясная в сумерках конная масса.Пройдя без выстрела Нахичевань, колонна 4-й дивизии
в восьмом часу вечера входила в Ростов. Полки шли в напря¬
женном и грозном молчании. Лишь слышалась иногда команда
вполголоса или фырканье лошади. Мернопереливчатое щел¬
канье подков катилось по улице. Из-за освещенных окон доно¬
сились звуки музыки. В центре города гудели колокола.—	Видал? — шепнул Митька Лопатин Меркулову. — С ко¬
локольным звоном встречают. — Он усмехнулся.19*291
—	Праздник сегодня, рождество,— тихо ответил Меркулов.На слабо освещенном тротуаре в глубине улицы появилисьдве шатающиеся фигуры. Офицеры или юнкера — в темноте
не разберешь,— обнявшись, пели пьяными голосами переде¬
ланную на русский лад «Санта-Лючию»....Ин ресторанио, ин кабинетто
Пието мадере оне монет,—ревел диким голосом первый.Ель грандо скаидалио,Зубо-зуботычие,Комен цвей полицио
Санта-Лючия1 —густым басом подхватывал второй.—	Ишь ты, поналивались,— сказал гневно Митька Лопа¬
тин. Он отвернул от колонны и подъехал к пьяным, которые,
остановившись у фонаря, покачиваясь и размахивая руками,
втолковывали что-то друг другу.Теперь Митька ясно различил серебряные полоски жан¬
дармских погон.—	Чего орете? — спросил он, нагибаясь с седла.—	Ты... Ты что, хам? Ошалел?1 — покачнувшись, вскрик¬
нул басом усатый жандармский ротмистр.— Почему чести не
отдаешь?—	Поди, поди сюда, белая курва! Сейчас я тебе честь от¬
дам! — зловеще сказал Митька Лопатин, выхватывая шашку
из ножен...—	Самые собаки эти жандармы,— сказал он спустя неко¬
торое время, пристраиваясь к Меркулову и вытирая шашку
о гриву лошади.— Сколько побили нашего брата.Голова колонны подходила к кинотеатру «Солей». На пу¬
стынных ранее тротуарах появились празднично одетые толпы
народа. Мелькали цветные фуражки гвардейских офицеров,
нарядные дамские шубки, шляпки с перьями, бобровые шапки,
котелки. Слышались смех и французская речь.Мальчишки-газетчики сновали среди толпы, крича на раз¬
ные голоса:—	Экстренное сообщение!.. Разгром красных под Гене¬
ральским Мостом! Большевики отогнаны на сто верст от Рос¬
това! ..А переливчатый конский топот вА тек и тек вниз по улице.
Свертывая с Садовой, полки 4-й дивизии расходились по бо¬
ковым переулкам и улицам.Одновременно части б-й дивизии так же бесшумно всту¬
пали в город с другой стороны.Где-то на окраине хлопнули два-три выстрела, коротко про¬
стучал пулемет.292
Люди, снующие по тротуарам, не обратили никакого внн-
мания на выстрелы. Ночная стрельба была обычной в те вре¬
мена. Должно быть, в контрразведке кого-то расстреливали,
а возможно, кто-нибудь выпалил в воздух по случаю рожде¬
ства.Снова прокатилась короткая пулеметная очередь. Но на
этот раз пули прозвенели вдоль улицы. Последнее было не¬
сколько необычным.—	Господин офицер, слышите? В городе стреляют! — тре¬
вожно сказал человек в бобровой шубе, обращаясь к пору¬
чику, стоявшему у освещенной витрины.—	И сам не пойму, откуда стреляют,— нерешительно про¬
говорил поручик оглядываясь.На перекрестке, в густой темноте, спешивались какие-то
всадники. Поручик, придерживая шашку, направился к ним.—	Какого полка? — спросил он подходя.—	Первого кубанского,— сказал в ответ голос.—	Кубанского? Как вы сюда попали? Где ваш командир?—	Докука, проводи господина поручика до есаула, —
с грозной усмешкой сказал тот же голос.Раздался звон шпор. В темноте кто-то ахнул.—	Проводил?—	Проводил, товарищ взводный. Прямым сообщением до
штаба Духонина.—	Ну и ладно. Давай, ребята, сюда пулемет.Послышался стук колес. Из-за угла выехала шагом та¬
чанка. Четверка горячих лошадей, в наборных уздечках, мотая
головами, круто завернула на середине улицы. Номера дело¬
вито захлопотали у пулемета, проверяя прицел.☆МЫ, КРАСНЫЕ СОЛДАТЫ(Песня)Мы, красные солдаты,За бедный люд стоим,Свои поля и хаты
Мы в битвах отстоим.Припев: Все пушки, пушки заряжены,
Гудит наш красный строй,А факелы зажжены
Зовут на смертный бой!293
Мы долго голодали
По милости царей,И слезы мы глотали
Под тяжестью цепей.Припев.Настало время, братья,Всех палачей разбить:Чтоб старый мир проклятый
Не смог нас задушить.Припев.За землю, за свободу
Вперед, стрелки, вперед1
Пусть наша рать народу
Свободу принесет.Припев.Сыны народа с клятвой
Идут в последний бой,И красный стяг солдаты
Несут всегда с собой.Припев: Все пушки, пушки заряжены,
Гудит наш красный строй,А факелы зажжены
Зовут на смертный бой!☆Вс. ВИШНЕВСКИЙВ ВАГОНЕ(Эпизод из пьесы «Первая Конная»)Пассажирский вагон Владикавказской желез¬
ной дороги. Март 1920 года. Разные пассажиры.На верхней полке торчат большие ноги. Сапоги
огромные, с гвоздями и подковами. Одна нога
почесывает другую.Дама {снизу). Послушай, солдатик, очень неудобно так
ноги выставлять.Ноги шевелятся. Слышен голос.Боец. Я не солдатик, а господам и богу враг. И только.
Дама. Это как?Боец. Я нашего полка боец. Буденпова.
Дама. А-а-а.Старик (снизу). Эй, ты, почтенный, чайку попей с нами,
Хоть чай и не водка, да чем богаты.Боец. Спасиба.Боец слезает, без шапки, здоровый, красивым. Входит молодка
с корзиной. Садится. Боец глядит на нее, конфузится и прыгает наверх.
В момент чистит кубанкой сапоги, надевает ее, обтерев рукой, и «гра¬
циозно» слезает вновь, натягивая белые нитяные перчатки. Боец откаш¬
ливается и церемонно садится, поглядывая на молодку, к столику —пить
чай со стариком,Боец. Чай-сахар! (Наливает кружку и отхлебывает.)Старик оглядывает бойца.Боец. Форму оглядываете? Деникин у нас в артельщиках.
Трофеи он поставляит, мы и одеваимси! Товар! (Хлопает по
своим хорошим защитным английским галифе. К молодке.)
За компанию — не угодно ли?Молодка (шепчет, конфузясь). Ни..Боец (к молодке). Вы как? Путешествуете или как?Молодка конфузится.И есть, например, дома законный супруг?Молодка совсем конфузится.Старик (выручая дивчину, вмешивается). Изволили вы,
товарищ, заметить, что у Буденного — как их величать, с со¬
жалением, не знаю — служите?Боец. Так точна. А теперь в отпуск. Сем ден имею...
(К молодке.) Срок, канечна, малый, но (мигает) хватит...Старик. Не откажите поделиться впечатлением о Буден¬
ном—как их величать, с сожалением, не знаю. Наслышаны,
и знать про них любопытно.Боец (пьет чай — в перчатке,— оттопыривая мизинец, по¬
том одергивает гимнастерку). Впечатление у мине от Буден-
'нова (пауза) ничего (пауза), хорошее. (Глядит на молодку.)
Да... Вот было... (постепенно попадает в русло воспомина-
ний и бросает «форс», становясь безыскусственным, но не за¬
бывая про молодку.) Ростов — взяли. Белые у Батайска.
Стали — упираются. Пробуим в лоб взять. У нас потеря. Ка¬
кое дело, а? Ну, Конную в обход1 Стоять мы постояли —
тольки постираться успели... Тут та-та-та-та... Тревога. Сед¬
лать! Ну, седлаим. Ожидаются отважные бои. Иттить на
Дон — в степя. И только. Лишнево не класть, белье одеть чи¬
стое—на случай пуля тронет... Идем. За Дои. И шли не¬
сколько переходов. А там белых... Ну, добре.Пауза. К рассказчику подсаживаются ближе.295
Да... А Деникин што? Зовет своих генералов от кавалерии,
Павлова и прочих. (Наивно-удивленно.) «Как так — почему
красные за Дон идуть? Чтоб я больше имени Буденно-Вороши-
лова не слыхал. И только. Кто они такие. Буденно-Вороши-
лов?» — это Деникин спрашивает. «Нижние чины, вашесокдит-
ство»,— ответ ему генералы дают. «Как так, не может быть!» —
«Виноваты — не доглядели... Тольки так и есть». Деникин
усмехнулся и говорит: «ПойматЫ И только». — «Слушаемся!»
Откозыряли генералы и покатились. Ну. покатились Буденно-
Ворошилова ловить... Ну, добре... А мы и сами за Дои
идем — на, мол, лови!.. У Шаблиевки сошлись. Лови, ну!
А они не ловють. Осерчали мы — побили их... {Лукаво.)
Грех... У Торговой ино сошлись... (Серьезно.) Ох, бой был!
С холоду лютые —смерти не видят —идуть белые. Останову
нет. Прямо беда... Однако и гут их побили. И только.
В степь их угнали. А мороз! Спасу нет. Утром мы в разведку.
(Начинает усиленно жестикулировать.) Глянь — чернеет. Бе¬
лые! (Пауза.) «Сдавайсь!» Молчат. «Сдавайсь!» Молча г.
К ним. (Пауза.) Стрельбы нету. Што за хреновина!.. (К мо¬
лодке.) Вино-ват!.. Подскакали. «Сдавайсь!» А они (пауза)...
все мертвенькие.Падает кружка. Женский вскрик.Замерзли, И только. (К даме.) Вот, мадамочка, дела-то ка¬
кие бывают! Двигаем дальше. Усе Деникин Буденио-Вороши-
лова ловит, а мы его бьем — чего не поймаишь? Лови! Упари¬
лись. .. Под Белай Глиняй ушибли белых ишшо раз.
(Серьезно.) Тут в нас комбрига Мироненко и комполка
Усенко убило. Вечная память.Пауза. Старик: «Эх-хо-хо1* Боец закуривает.(Молодке.) Вас табашный аромат не тревожить?Молодка конфузится.Табак, знаити, на грудь смягчение дает... Всю войну курю...
До службы не курил... Да... (Серьезно.) Идем, значит, ета
дальше — к Егорлыцкой. Наперли сюда белые все корпуса!
Офицерский — раз, донских — три да кубанский/ (Растопыри¬
вает левую руку, обводит взглядом всех. Белеют пять больших
пальцев.)Первый голос. Н-да.	*Второй голос. Ну?Боец. Идем в атаку раз. Нам по морде. Идем в атаку
два. Нам по морде. Идем тогда три. (Пауза.) Нам опять по
морде. Ах ты, мать...Дама. Ах!296
Боец (вдруг давится). .. .пресвятая богородица... Бата¬
реи наши — отступать. А? Тут начдив Четвертой Городови¬
ков. ..Молодка (не выдержав, певуче). Що цэ такэ — начдив
четвеэртый?Боец (оправляя гимнастерку). Эта, пожалуйста, как бы
вам сказать по форме... Ну, вроде как бы над тремя комбри¬
гами. .. (Радостно.) Ну, начальник дивизии. Командир над
шестью полками... Да. Мчит эта начдив Четвертой Городови¬
ков. Конь под ним весь огнем горит... Мчит к батареям.
(Ласково.) «Здравствуйте, говорит, батарейцы. Други! Вы,
говорит, што? Вы, говорит, не в ту сторону наступаити», — иу
и добавил... (Рукой жест.) Ну, командуит. Начдив Четвертой
Городовиков это батарейцам-то (грубо): «Огонь со всех ору¬
дий, ну!» И только.Восторг аудитории.Бьем громом с орудий и белым говорим (поднимает голос):
«Ну, теперь тих-хо, тиш-ше. Куды суесси, дур-ра?!»Дама и старик несколько отодвигаются. Прочие: «Ar-гаа! Во!»В корень разгрохали — и только! Ну, Деникин в море по¬
дался. А тут ведомство не наше. Мы в Майкопе стали. Отды¬
хать. Ну, тут благодарность. «Ту-ру-ру», «тар-ра-ра» — му¬
зыка... (Расправляет плечи и глядит на молодку.) Ково и
к награде... (Ближе к молодке.) И што вы об чем все мечта-
ити?..Старик (мешает). А кто же они точно: Буденный —
Ворошилов?Боец (с трудом отрываясь от молодки). Го-о, я с Буден¬
ным сосед — с окна в окно полтыщи верст... Он с Платовской
станицы, а я подале. А Ворошилов — луганский, фабричный.Пассажир (удивленно). Как же они командовать
могут?Боец (убежденно и чуть сердито). Могут, раз надо.
И только. ‘ '1929 г.☆
МЫ—КРАСНАЯ КАВАЛЕРИЯ*(Песня)Мы — красная кавалерия, и про нас
Былинники речистые ведут рассказ:О том, как в ночи ясные, о том, как в дни ненастные
Мы гордо, мы смело в бой идем.Веди ж, Буденный, нас смелее в бой!Пусть гром гремит,Пускай пожар кругом:Мы — беззаветные герои все,И вся-то наша жизнь есть борьба!Буденный — наш братишка, с нами весь народ,Приказ: «Голов не вешать и глядеть вперед!»Ведь с нами Ворошилов, первый красный офицер,
Сумеем кровь пролить за СССР.Веди ж, Буденный, нас смелее в бой!Пусть гром гремит,Пускай пожар кругом:Мы — беззаветные герои все,И вся-то наша жизнь есть борьба!Высоко в небе ясном вьется алый стяг,Мы мчимся на конях туда, где виден враг.И в битве упоительной, лавиною стремительной:Даешь Варшаву! Дай Берлин! Уж врезались мы в Крым!Веди ж, Буденный, нас смелее в бой!Пусть гром гремит,Пускай пожар кругом:Мы — беззаветные герои все,И вся-то наша жизнь есть борьба!☆*
ВСЕВОЛОД ИВАНОВПАРХОМЕНКО У ЛЕНИНА
(Глава из романа «Пархоменко»)Герой гражданской войны Пархоменко Але¬
ксандр Яковлевич (1885—1921 гг.) был рабочим
Луганского паровозостроительного завода, членом
большевистской партии с 1904 г.После Великой Октябрьской социалистиче¬
ской революции А. Я. Пархоменко вместе
с И. В. Сталиным и К. Е. Ворошиловым при¬
нимал активное участие в бооьбе с немецкими
оккупантами и в обороне Царштына. Находясь
в составе Первой конной армии, он участвовал
в разгроме Деникина и белополяков.А. Я. Пархоменко героически погиб в боях
с бандами контрреволюционера Махно 3 января
1921 г.Роман советского писателя Всеволода Вяче¬
славовича Иванова — «Пархоменко», отрывок из
которого напечатан в книге, посвящен описанию
яркой жизни и боевой деятельности Пархоменко,
выдающегося героя гражданской войны.Ленин был один. Когда Пархоменко вошел, он перелисты¬
вал какую-то толстую книгу. Увидав Пархоменко, он быстро
закрыл книгу, поднял голову и спросил, похлопывая ладонью
по книге:—	Опять они там со снарядами вас задерживают?—	Снаряды сегодня, Владимир Ильич, удалось отправить
вне очереди.—	А в Царицыне как?Пархоменко хотел было сказать о телеграмме Сталина, но
Ленин прервал его, вставая:—	Видите ли, у нас любят, чуть что — и сложить
руки!Он опять хлопнул рукой по книге.—	А руки складывать никак нельзя. Скуют! Кандалы
наложат! — Он рассмеялся.— Я к ним звоню сегодня: в каком
положении отправка снарядов? А они мне читают телеграмму
Сталина к Пархоменко, что, мол, положение улучшено. По
всей видимости какой-то неопытный ваш помощник показал
им эту телеграмму в ваше отсутствие, и они уже рады. Раз
положение улучшилось, то зачем снабжать. По-моему, наобо¬
рот! Врага мы должны не только отражать, но главным обра¬
зом гнать совершенно с лица земли. Как по-вашему? Я решил
с вами посоветоваться.Пархоменко стоял, держа руки по швам, багровый и стра¬
дающий от стыда: только отвернулся — и все уже пропало,299
покатилось вниз! А самое главное: то, что должен был сде¬
лать он, Пархоменко, делает за него Ленин!—	Нехорошо,— сказал он.—	Что нехорошо?—	Да нехорошо я поступил. Отправил поезд и думаю —
все уже налажено и все готово.Ленин засмеялся.—	Гм! Но, знаете, все же ведь есть советская власть, не
правда ли? Если советская власть по-настоящему будет на¬
стаивать, чтобы вы получили снаряжение, кое-чего добиться
все-таки можно, а?Зажглась красная лампочка. Ленин взял трубку телефона.
Он послушал говорившего и сказал:—	Совершенно верно, товарищ, положение в Царицыне
улучшилось, но врага приходится добивать. Таков закон исто¬
рии. Я настаиваю, чтобы выдали все снаряжение, которое тре¬
бует Пархоменко. Все! Вот он стоит здесь и кричит, и возму¬
щается. .. — Ленин закрыл трубку ладонью и, улыбаясь, тихо
сказал: — Это, чтобы они ие ссылались на то, что вы с ними
тихо разговариваете.Он кивнул головой, снял руку с телефона и продолжал:—	Да, да, я слышу ваши соображения. Что? Возражает?
А вы пошлите его к чорту, но только вежливо.Он положил трубку, потер руки и прошелся по кабинету.
Видимо, он был доволен ходом дела. Он посматривал на
Пархоменко ясными, улыбчатыми глазами, и чувствовалось,
что ему не хотелось расставаться с этим простым рабочим
парнем в гимнастерке с обтертыми рукавами, с очень ловко
заштопанной прорехой на локте. Огорчение у Пархоменко
было такое простое, приятное. А как, наверное, человек этот
ловок и быстр на природе, среди поля или в лесу! Наверное,
он любит и знает рыбную ловлю, охоту, и как бесшумно ша¬
гает он, вероятно, среди самого сухого валежника. Приятна
была и скороговорка его, напоминающая скороговорку сибир¬
ских мужиков. И Ленин спросил:—	А вы сегодня брились?—	Брился,— изумленно ответил Пархоменко.—	А я еще нет. Пойдемте в парикмахерскую, кстати про¬
гуляемся.Ленин шел быстро, раскланиваясь направо И' налево, бро¬
сая тому или иному встречному нескрлько фраз.Ленин поражал Пархоменко тем, что будучи Лениным,
то есть простым человеком, с которым Пархоменко разговари¬
вал, шутил, который предупреждал встречных товарищей, что
на заседании надо быть аккуратно в половине седьмого, или
расспрашивал кого-то о здоровье, напоминая о необходимости
леченья,— Ленин в то же время был тем величественным и300
Ьдохновенным вождем, чей образ дойдет до отдаленнейших
наших потомков, кто постоянно будет стоять перед нашими
внуками, правнуками, миллионами, миллиардами людей!
Если бы Пархоменко мог это выразить словами, он бы назвал
это ощущение подлинным и неистребимым ощущением бес¬
смертия. Но он не искал слов. Аристократы, купцы или просто
обыватели подбирали для определения значения Ленина мно¬
жество слов, которые пытались передать его силу или вну¬
шаемый врагам ужас. Но никто, кроме трудящихся, именно
этих простых сердец, не мог так видеть и чувствовать в нем
подлинно то, что было одновременно и настоящим, и далеким
прошлым, нашедшим свой смысл и оправдание, и раскрыв¬
шимся будущим.Они шли по косогору, иногда останавливаясь. Ленин смо¬
трел на Замоскворечье, на дымку — чуть розовеющую, потому
что уже приближался закат. Среди домов, как поплавки,
видны были купола церквей.—	Там, кажется, есть озера — пониже Царицына? Пере¬
давали, что там отличная охота? — спросил Ленин.Пархоменко даже не сразу понял, о какой охоте идет речь,
и он сказал невпопад:—	Озера все соленые.—	А разве возле солончаков нет дичи?Пархоменко, который считал охоту малостоящим занятием,
пренебрежительно ответил:—	Так, мальчишки ходят.Ленин рассмеялся. «Пробовал охотиться, но, вероятно,
неудачно», — подумал он о Пархоменко. И так как и эта
дымка, и эти крыши, расстилавшиеся перед ними и отли¬
вавшие бронзой, смутно напомнили ему какое-то стихотво¬
рение, которое сейчас сразу нельзя было и вспомнить, он
спросил:—	А кого вы любите из писателей?—	Мамина-Сибиряка,— сказал Пархоменко.Ленин оглядел его еще раз и сказал:—	Хороший писатель. — Он посмотрел опять на дымку,
застилавшую Замоскворечье, и медленно сказал ему: — Но
Толстой лучше. Рекомендую перечесть.1940 г.
НИКОЛАЙ ОСТРОВСКИЙКАК ЗАКАЛЯЛАСЬ СТАЛЬ(Из одноименного романа)В романе «Как закалялась сталь» Николай
Алексеевич Островский создал яркий образ
советского молодого человека Павла Корчагина,
пламенного патриота социалистической Родины,
беззаветно преданного Коммунистической партии.С исключительной силой изобразил Островский
картины борьбы нашего народа с немецкой окку¬
пацией на Украине в 1918 г., с белополяками
в 1920 г., картины восстановления народного хо¬
зяйства и борьбу партии с троцкизмом.В печатаемом отрывке описывается стреми¬
тельный прорыв Первой конной армией фронта
белополяков в районе Житомира в 1920 г.У КОСТРАУже год носился по родной стране Павел Корчагин на
тачанке, на орудийном передке, на серой с отрубленным ухом
лошадке. Возмужал, окреп. Вырастал в страданиях и
невзгодах.Успела зажить кожа, растертая в кровь тяжелыми патрон¬
ными сумками, и не сходил уже твердый рубец мозолей от
ремня винтовки.Много страшного видел Павел за этот год. Вместе с тыся*
чами других бойцов, таких же, как и он, оборванных и раз¬
детых, но охваченных неугасающим пламенем борьбы за власть
своего класса, прошел он пешком взад и вперед свою родину
и только дважды отрывался от урагана.Первый раз из-за ранения в бедро, второй — в морозном
феврале двадцатого заметался в липком, жарком тифу.Страшнее польских пулеметов косил вшивый тиф ряды
полков и дивизий 12-й армии. Раскинулась армия на громад¬
ном пространстве, почти через всю северную Украину, пре¬
граждая полякам дальнейшее продвижение вперед. Едва по¬
правившись, возвратился Павел в свою часть.Сейчас полк занимал позицию у станции Фронтовки, на
ветке, отходящей от Казатина на Умань.Станция в лесу. Небольшое здание вокзала, у которого
приютились разрушенные, покинутые жителями домики. Жить
в здешних местах стало невозможно. Третий год то затихали,
то опять загорались побоища. Кого только не видела Фрон-
товка за это время!Снова назревали большие события. В то время, когда
12-я армия, страшно поредевшая, отчасти дезорганизованная,
отходила под натиском польской армии к Киеву, пролетар-302
ская республика готовила опьяненным победным маршем
белополякам сокрушительный удар.С далекого Северного Кавказа беспримерным в военной
истории походом перебрасывались на Украину закаленные
в боях дивизии 1-й Конной армии. 4-я, 6-я, 11-я и 14-я кава¬
лерийские дивизии подходили одна за другой к району Умани,
группируясь в тылу нашего фронта и по пути к решающим
боям сметая с дороги махновские банды.Шестнадцать с половиной тысяч сабель, шестнадцать
с половиной тысяч опаленных степным зноем бойцов.Все внимание высшего красного командования и коман¬
дования Юго-Западным фронтом было привлечено к тому,
чтобы этот подготавливаемый решающий удар не был преду¬
прежден пилсудчиками. Бережно охранял группировку этой
конной массы штаб республики и фронтов.На уманском участке были прекращены активные дей¬
ствия. Стучали непрерывно прямые провода от Москвы
к штабу фронта — Харькову, отсюда к штабам 14-й и
12-й армий. В узенькие полоски телеграфных лент отстуки¬
вали «морзянки» шифрованные приказы: «Не дать привлечь
внимание поляков к группировке Конной армии». Если и завя¬
зывались активные бои, то только там, где продвижение
поляков грозило втянуть в бой дивизии буденновской кон¬
ницы.Шевелится рыжими лохмами костер. Бурыми кольцами,
спиралью вверх уходит дым. Не любит дыма мошкара; но¬
сится она быстрым роем, стремительная, непоседливая.
Поодаль, вокруг огня, веером растянулись бойцы. Костер
красит медным цветом их лица.У костра в голубоватом пепле пригрелись котелки.В них пузырится вода. Выбрался из-под горящего бревна
вороватый язычок пламени и лизнул краешком поверх
чьей-то вихрастой головы. Голова отмахнулась, недовольно
буркнув:—	Тьфу, чорт!Вокруг засмеялись.Пожилой красноармеец в суконной гимнастерке, с под¬
стриженными усами, только что просмотрев на огонь дуло
винтовки, пробасил:—	Вот парень в науку ударился — и огня не чует.—	Ты нам, Корчагин, расскажи, чего гы там вычитал.Молодой красноармеец, ощупывая клок опаленных волос,улыбался.—	Действительно, книжка — что называется, товарищ
Андрощук. Как добрался до нес, оторваться никак не могу.Сосед Корчагина, курносый юноша, старательно трудясь
над ремешком подсумка, перекусывая зубами суровую нитку,
с любопытством спросил:303
—	А про кого там пишут? — И, заматывая на вколотую
в шлем иголку обрывок нитки, добавил: — Очень интересуюсь,
ежели про любовь.Кругом загоготали. Матвейчук поднял свою стриженную
ежиком голову и, ехидно щуря плутоватый глаз, обратился
к юноше:—	Что ж, любовь — вещь хорошая, Середа. Ты парень
красивый, картинка] От тебя, куда ни придем, девки с каблу¬
ков сбиваются. Вот только маленький дехвект у тебя, нос —
пятачком. Да это исправить можно. На край носа десяти-
фунтовку Новицкого 1 подвесить, за ночь оттянет книзу.От хохота испуганно всхрапнули привязанные к пулемет¬
ным тачанкам лошади.Середа лениво повернулся.—	Не в красоте дело, а в котелке,— выразительно стук¬
нул он себя по лбу.— Вот язык у тебя крапивяной, а сам ты
балда балдою, и уши у тебя холодные.Готовых сцепиться товарищей рознял отделенный Тата-
ринов.—	Ну-ну, ребятки, зачем кусаться? Пусть лучше Корчагин
почитает, ежели что стоящее.—	Сыпь, Павлушка, сыпь! — раздалось со всех сторон.Корчагин придвинул к огню седло, уселся на него и раз¬
вернул на коленях небольшую толстую книжку.—	Эта книга, товарищи, называется «Овод». Достал я ее
у военкома батальона. Очень действует на меня эта книжка.
Если будете сидеть тихонько, буду читать.—	Жарь1 Чего там! Ннкто мешать не будет.Когда к костру незаметно подъехал с комиссаром коман¬
дир полка товарищ Пузыревский, он увидел одиннадцать пар
глаз, неподвижно уставленных на чтеца.Пузыревский повернул голову к комиссару и указал рукой
на группу.—	Вот. половина разведки полка. У меня там четверо,
совсем зеленые комсомольцы, а каждый хорошего бойца стоит.
Вот тот, что читает, а вон тот, другой,— видишь? — глаза, как
у волчонка, — это Корчагин и Жаркий, Они друзья. Однако
между ними не затухает скрытая ревность. Раньше Корчагин
был у меня разведчиком. Теперь у него очень опасный кон¬
курент. Вот сейчас, смотри, ведут политработу незаметно,
а влияние очень большое. Для них хорошее слово приду¬
мано — «молодая гвардия».—	Это политрук разведки читает? — спросил комиссар.—	Нет. Политрук Крамер.Пузыревский двинул лошадь вперед.1 Ручная граната Новицкого весом уюло 4 килограммов для разрыва
проволочных заграждений.304
С картины И- Самокииш
С картины М. Грекови
—	Здравствуйте, товарищиГ — крикнул он громко.Все обернулись. Легко спрыгнув с седла, командир подо¬
шел к сидящим.—	Греемся, друзья? — спросил он, широко улыбаясь, и его
мужественное лицо со слегка монгольскими, узенькими гла¬
зами потеряло суровость.Командира встретили приветливо, дружески, как хорошего
товарища. Военком оставался на лошади, собираясь ехать
дальше.Пузырсвский, откинув назад кобуру с маузером, присел
у седла рядом с Корчагиным и предложил:—	Закурим, что ли? У меня табачок дельный завелся.Закурив цыгарку, он обратился к комиссару:—	Ты езжай, Доронин, я здесь останусь. Если в штабе
нужен буду, дайте знать.Когда Доронин уехал, Пузыревский, обращаясь к Корча¬
гину, предложил:—	Читай дальше, я тоже послушаю.Дочитав последние страницы, Павел положил книгу на
колени и задумчиво смотрел на пламя.Несколько минут никто не проронил ни слова. Все нахо¬
дились под впечатлением гибели Овода.Пузыревский, дымя цыгаркой, ожидал обмена мнений.—	Тяжелая история, — прервал молчание Середа. — Есть,
значит, на свете такие люди. Так человек не выдержал бы, но
как за идею пошел, так у него все это и получается.Он говорил, заметно волнуясь. Книга произвела на него
большое впечатление.Андрюша Фомичев, сапожный подмастерье из Белой
Церкви, с негодованием крикнул:—	Попался бы мне ксендз, что ему крестом в зубы зале¬
зал, я б его, проклятого, сразу прикончил!Андрощук, подвинув палочкой котелок ближе к огню, убе¬
жденно произнес:—	Умирать, если знаешь за что, особое дело. Тут у чело¬
века и сила появляется. Умирать даже обязательно надо
с терпением, если за тобой правда чувствуется. Отсюда и
геройство получается. Я одного парнишку знал. Порайкой
звали. Так он, когда его белые застукали в Одессе, прямо на
взвод целый нарвался сгоряча. Не успели его штыком достать,
как он гранату себе под ноги ахнул. Сам на куски и кругом
положил беляков кучу. А на него сверху посмотришь — ни¬
кудышный. Про него вот книжку не пишет никто, а стоило бы.
Много есть народу знаменитого среди нашего брата.Помешал ложкой в котелке, вытянув губы, попробовал
из ложки чай и продолжал:—	А смерть бывает и собачья. Мутная смерть, без почета.
Когда у нас бой пол Изяславлем шел, город такой старинный,»20	За наш} Советскую Родину.	305
еще при князьях строился. На реке Горынь. Есть там поль¬
ский костел, как крепость, без приступу. Ну так вот, вскочили
мы туда. Цепью пробираемся по закоулкам. Правый фланг
у нас латыши держали. Выбегаем мы, значит, на шоссе, глядь,
стоят около одного сада три лошади, к забору привязаны, под
седлами.Ну, мы, понятное дело, думаем: застукаем полячишек.
Человек с десяток нас во дворик кинулись. Впереди с маузе-
рищем прет командир роты ихней, латышской.До дому дорвались, дверь открыта. Мы — туда. Думали —
поляки, а получилось наоборот. Свой разъезд тут орудовал.
Они раньше нас заскочили. Видим, творится здесь совсем не¬
веселое дело. Факг налицо: женщину притесняют. Жил там
офицеришка польский. Ну, они, значит, его бабу до земли и
пригнули. Латыш, как это все увидел, да по-своему что-то
крикнул. Схватили тех троих и на двор волоком. Нас, рус¬
ских, двое только было, а все остальные латыши. Командира
фамилия Бредис. Хоть я по-ихнему и не понимаю, но вижу,
дело ясное, в расход пустят. Крепкий народ эти латыши, крем¬
невой породы. Приволокли они тех к конюшне каменной.
Амба, думаю, шлепнут обязательно. А один из тех, что по¬
пался, здоровый такой парнище, морда кирпича просит, не
дается, барахтается. Загинает до седьмого поколения. Из-за
бабы, говорит, к стенке ставить! Другие тоже пощады
просят.Меня от этого всего в мороз ударило. Подбегаю я к Бре¬
дису и говорю: «Товарищ комроты, пущай их трибунал судит.
Зачем тебе в их крови руки марать? В городе бой не закон¬
чился, а мы тут с этими рассчитываемся». Он до меня как
обернется, так я и пожалел за свои слова. Глаза у него,
как у тигра. Маузер мне в зубы. Семь лет воюю, а не¬
хорошо вышло, оробел. Вижу, убьет без рассуждения. Крик¬
нул он на меня по-русски. Его чуть разберешь: «Кровью
знамя крашено, а эти — позор всей армии. Бандит смертью
платит».Не выдержал я, бегом из двора на улицу, а сзади
стрельба. Кончено, думаю. Когда в цепь пошли, город уже
был наш. Вот оно что получилось. По-собачьи люди сгинули.
Разъезд-то был из тех, что к нам пристали у Мелитополя.
У Махио раньше действовали, народ сбродный.Поставив котелок у ног, Андрощук стал 'развязывать
сумку с хлебом.	*—	Замотается меж нас такая дрянь. Не досмотришь всех.
Вроде тоже за революцию старается. От них грязь на всех.
А смотреть тяжело было. До сих пор не забуду, — закончил
он, принимаясь за чай.Только поздней ночью заснула конная разведка. Выводил
носом трели уснувший Середа. Спал, положив голову на303
седло, Пузыревский, и записывал что-то в записную книжку
политрук Крамер.В соседней деревушке, на бугорке, у школы, в широкий
круг собрались конники. На задке тачанки, заломив фуражку
на самый затылок, терзал гармонь здоровенный буденновец.
И она у него рявкала, сбиваясь с такта, и в кругу сбивался
с сумасшедшего гопака разудалый кавалерист в необъятных
красных галифе.На тачанку и соседние плетни влезли любопытные дивчата
и сельские хлопцы посмотреть удалых танцоров ие только что
вступившей в их село кавалерийской бригады.—	Жми, Топтало1 Дави землю. Эх, жарь, братишие! Гар¬
монист, давай огня!Но огромные пальцы гармониста, могущие согнуть под¬
кову, туго подвигались по клавишам.—	Срубал Махно Кулябку Афанасия, — с сожалением
сказал загорелый кавалерист, — гармонист первой статьи был.
Правофланговым в эскадроне шел. Жаль парня. Хороший был
боец, а гармонист лучший.■В кругу стоял Павел. Услышав последние слова, он про¬
толкался к тачанке и поломил руку на мехи. Гармонь
смолкла.—	Что тебе?—скосил глаз гармонист.Топтало остановился. Кругом раздались недовольные
юлоса:—	Чего там? Что застопорил?Павел протянул к ремню руку:—	Дай, наверну маленько.Буденновец недоверчиво посмотрел на незнакомого красно¬
армейца, нерешительно снимая с плеча ремень.Павел привычным жестом вскинул гармонь на колено.
Веером вывернул волнистые мехи и рванул с переборами,
с перехватами во весь гармоний дух:Эх, яблочко,Дуда котишься?D Губчека попадешь,Не воротишься.На лету подхватил знакомый мотив Топтало. И, взмахнув
руками, словно птица, понеося по кругу, выкидывая невероят¬
ные кренделя, ухарски шлепая себя по голенищам, по за*
тылку, по лбу, оглушительно ладоныо по подошве и, наконец,
по раскрытому рту.А гармонь подхлестывала, подгоняла в буйном, хмельном
ритме, и Топтало завертелся, словно волчок по кругу, выки¬
дывая нош, задыхаясь:20*— Их, ах, их, axl307
АТАКА5 июня 1920 года после нескольких коротких ожесточен¬
ных схваток 1-я Конная армия Буденного прорвала польский
фронт на стыке 3-й и 4-й польских армий, разгромив загра¬
ждавшую ей дорогу кавалерийскую бригаду генерала Савиц¬
кого, и двинулась в направлении Ружин.Польское командование для ликвидации прорыва с лихо¬
радочной поспешностью создало ударную группу. Пять брони¬
рованных гусеничных танков, только что снятых с платформы
станции Погребище,- спешили к месту схватки.Но конная армия обошла Зарудницы, из которых гото¬
вился удар, и очутилась в тылу польских армий.По пятам 1-й Конной бросилась кавалерийская дивизия
генерала Корницкого. Ей было приказано ударить в тыл
1-й Конной армии, которая, по мнению польского командова¬
ния, должна была устремиться на важнейший стратегический
пункт тыла поляков — Казатин. Но это не облегчило положе¬
ния белополяков. Хотя на другой день они зашили дыру, про¬
битую на фронте, и за конной армией сомкнулся фронт, но
в тылу у них оказался могучий конный коллектив, который,
уничтожив тыловые базы противника, должен был обрушиться
на киевскую группу поляков. На пути своего продвижения
конные дивизии уничтожали небольшие железнодорожные
мосты и разрушали железные дороги, чтобы лишить поляков
путей отступления.Получив от пленных сведения о том, что в Житомире
находится штаб армии, — на самом деле там был даже штаб
фронта, — командарм конной решил захватить важные же¬
лезнодорожные узлы и административные центры — Житомир
и Бердичец. Седьмого июня на рассвете на Житомир уже'мча-
лась четвертая кавалерийская дивизия.В одном из эскадронов на месте погибшего Кулябко
правофланговым скакал Корчагин. Он был принят в эскадрон
по коллективной просьбе бойцов, не пожелавших отпустить
такого знаменитого гармониста.Развернулись веером у Житомира, не осаживая горячих
коней, заискрились на солнце серебряным блеском сабель.Застонала земля, задышали кони, привстали на стременах
бойцы.Быстро-быстро бежала под ногами земля. И большой
город с садами спешил навстречу дивизии. Проскочили пер¬
вые сады, ворвались в цешр, и страшное, жуткое, как смерть,
«даешь!» потрясло воздух.Ошеломленные поляки почти не оказывали сопротивления.
Местный гарнизон был раздавлен.Пригибаясь к шее лошади, летел Корчагин. Рядом на
вороном тоцконогом коне —Топтало.308
На глазах у Павла срубил неумолимым ударом лихой
буденновец не успевшего вскинуть 'к плечу винтовку легио¬
нера.Со скрежетом ударяли о камень мостовой кованые ко¬
пыта. И вдруг на перекрестке — пулемет, прямо посреди
дороги, и, пригнувшись к нему, трое в голубых мундирах и
четырехугольных конфедератках. Четвертый, с золотым жгу¬
том змеей на воротнике, увидев скачущих, выбросил вперед
руку с маузером.Ни Топтало, ни Павел не могли сдержать коней и прямо
в когти смерти рванули на пулемет. Офицер выстрелил
в Корчагина... Мимо... Воробьем чирикнула пуля у щеки, и,
отброшенный грудью лошади, поручик, стукнувшись головойо	камни, упал навзничь.В ту же секунду захохотал дико, лихорадочно спеша,
пулемет. И упал Топтало вместе с вороным, ужаленный десят¬
ком шмелей.Вздыбился конь Павла, испуганно храпя, рывком перенес
седока через упавших прямо на людей у пулемета, и шашка,
описав искровую дугу, впилась в голубой квадрат фуражки.Снова сабля взметнулась в воздухе, готовая опуститься на
другую .голову. Но горячий конь отпрянул в сторону.Словно бешеная горная река, вылился на перекресток
эскадрон, и десятки сабель заполосовали в воздухе.1932 г.☆В МАЯКОВСКИИБЕГСТВО ВРАНГЕЛЯ(Из поэмы «Хорошо)Мне •рассказывалтихий еврей,Павел Ильич Лавут:«Только чтовышел яиз дверей,вижу —они плывут...»Бегутпо Севастополю
к дымящим пароходам.309
За леньподметок стопали,
как з& год похода.На рейдетранспортыи транспорточки,драки,крики,ругня,мотня, —бегутдобровольцы,задрав порточки, —чистая публикаи солдатня.У кого—канарейка,у кого—роялина,кто со шкафом,ктос утюгом.Кадеты, —на что ужлюди лояльные, —толкались локтями,крыли матюгом.Забыли приличие,бросили моду,кто —без юбки,а кто —без носков.Бьетмужчинадамув морду,солдатполковникасбивает с мостков. 4Наши наседали,крыли по трапам,кашейгрузилсяпоследний эшелон.Хлопнувдверыо,сухой, как рапорт,ЗЮ
из штабаопустевшеговышел он.Глядян5 ноги,шагомрезким,шелВрангель
в черной черкеске.Город бросили.На молу —голо.Лодкашести весельнаястоиту мола.И над белым тленом,
как от пули падающий,
на обаколенаупал главнокомандующий.Триждыземлюпоцеловавши,триждыгородперекресгил.Под пулив лодку прыгнул..—	Вашепревосходител ьство,.грести? ——	Грести!Убрали весло.Мотор 'заторкал.Пошлавеселб
к «Алмазу»моторка.Пулейпролетелаштандартная яхта.А в транспортах-галошинахдалекосзади
тащилисьоторванныеот станка и пахот,узловполторастанакручивая 3d день.От родины. в лапы турецкой полиции,
к туркам в дыру,в Дарданеллы узкие,плылизавтрашние галлиполийцы,
плыливчерашние русские.Впе¬редигодина на године.Каждоготрясись,который в каске.Будешьдоитькоров в Аргентине,будешьмеретьпо ямам африканским.Чужиеволныкачали транспорты,флагис полумесяцембросались в очи,
и с транспортов за яхтойгналось:«Аспиды,сперли казнуи удрали, сволочи»,Ужеэкипажамоберегаться >пулишальнойнадо.Дваминоносца-американцастоялина рейдерядом.312
Адмиралтрубой обвел
стреляющихгоркрай:—	Олрайт. —И ушлив хвосте отступающих свор,—
орудия на город,курс на Босфор.В духовках солнцагорыжарк<5е.§оздухцветы рассиропили.Нашис песнейидут от Джанкоя,сыпятсяс Симферополя.Перебиваяпуль разговор,знаменамибойовевая,с краснымивместеспускается с горпеснябоевая.Не гнулась,когда.пулеметом крошило,вставала,бесстрашная,в дожде-свинце:«И с намиВорошилов,
первый красный офицер».Слушаютпушки,морские ведьмы»У-ле-петываявр винты во все.
как сыпетсяс гор—	«готовы умереть мыза Эс-Эс-Эс-Эр1»Начштабаморщит лоб.Пальцыкорявой рукибуквынепослушные гнут:«Вр ангельоп-раки-нутв море.Пленных нет».Покамест —точка
и телеграммеи войне.Вспомнили —недопахано,недожато у кого,у когодоменныетопки да зорн.И пошли,огирая пот рукавом,расставивна вышкахдозоры.1927 г.
КОНСТАНТИН СЕДЫХЛАЗО В БОЮ(Глава из романа «Даурия»)Лазо Сергей Георгиевич (1894—1920 гг.) был
замечательным большевиком, героем гражданской
войны, прославившимся своей самоотверженной
борьбой с врагами Советского государства на
Дальнем Востоке.В 1918 г. С. Г. Лазо командовал Забайкаль¬
ским фронтом и разгромил банды белогвардей¬
ского атамана Семенова, подлого наймита аме¬
риканского и японского империализма.В 1919—1920 гг. С. Г. Лазо возглавлял на
Дальнем Востоке борьбу партизан против бело¬
гвардейцев, японских и американских оккупан¬
тов. Он был предательски схвачен японскими
изуверами и сожжен ими в паровозной топке.Деятельность Лазо в Забайкалье показана
в романе советского писателя Константина Федо¬
ровича Седых «Даурия».Над траурно-черной, выжженной палом степью ярко
сияло апрельское солнце. С утра разгулявшийся ветер клубил
травяную золу на пожарище, расстилал по широкой равнине
завесы летучей пыли. На высокой железнодорожной насыпи,
прямой как стрела, стоял и глядел в бинокль на юг Сергей
Лазо. Он был в застегнутой наглухо серой шинели. Ветер тре¬
пал полу шинели, рвал с его забинтованной головы фуражку
с опущенным на подбородок ремешком.Ночью его малочисленные, изнуренные неделей непрерыв¬
ных боев отряды под сильным орудийным огнем противника
оставили станцию Борзю. Подготовленный к взрыву мост через
реку Борзя взорвать не удалось. Команда подрывников была
уничтожена засевшими у моста диверсантами. Узнав об этом,
Лазо повернул и повел в контратаку на мост спешенный эска¬
дрон Бориса Кларка. Но было уже поздно. Высаженная
с бронепоезда семеновская пехота окапывалась на север¬
ном берегу реки.. Встреченные сильным ружейно-пулеметным
огнем красногвардейцы с большими потерями отошли назад.
В полуверсте от моста осколком снаряда Лазо был ранен
в голову.Свою отступающую пехоту нагнал он у одного из разъездов
между Хада-Булаком и Оловянной. С трудом держась на но¬
гах, собрал он командиров и приказал немедленно окапы-
ваться, разбирать железнодорожное полотно, готовить большой
минированный завал. На какой-то срок это могло задержать
противника, главной силой которого были бронепоезда.Едва расгвело, как стал он адать появления бронепоездов,
но время подходило к.полдню, а их все не было. Только гони-315
мые ветром кустики перекати-поля бежали к разъезду с юга,
как наступающие перебежками солдаты.В двенадцать часов на разъезд примчался с запада паровоз.
Замедляя постепенно ход, он подошел почти вплотную к за¬
валу на пути, у которого сидели и курили усталые красно¬
гвардейцы. С него легко спрыгнул на насыпь рослый и ши¬
рокоплечий человек в фуражке с красным околышем, в кры¬
той синим сукном казачьей татарке. По широкой размаши¬
стой походке еще издали Лазо узнал в нем одного из руко¬
водителей Центросибири и члена Областного Ревштаба
Дмитрия Шилова, бывшего учителя и офицера военного вре¬
мени.Превозмогая головокружение, Лазо медленно и прямо по¬
шел к нему навстречу. Шилов умерил шаг ц, щеголяя отменной
выправкой, готовился принять его рапорт, но, увидев на его
голове окровавленную повязку, забыл про всякую официаль¬
ность и с тревогой спросил:—	Ты что, ранен, Сергей?—	Немножко царапнуло, — виновато улыбнулся Л-озо и
вскинул руку под козырек: — Разрешите доложить обста¬
новку, товарищ член ревштаба.—	Да, да... Если не трудно, расскажи, что у тебя тут
делается.—	Сегодня ночыо пришлось оставить Борзю. Противник
имеет огромное превосходство в силах. У него по крайней
мере пять батарей и дивизион бронепоездов, а у пас ни одного
орудия. Мы отступили с тяжелым уроном н самое главное —
не могли взорвать мост на Борзе. Сейчас я жду с минуты на
минуту нового натиска. Все, что в наших силах, будет сделано,
но обстановка создалась критическая. Без артиллерии не удер¬
жаться.—	Артиллерия будет в твоем распоряжении завтра к ве¬
черу, — сказал Шилов. — В Карымской я обогнал эшелон
Иркутского коммунистического отряда. Иркутяне везут с собой
шестиорудийную батарею нолевых орудий. Едут на фронт
также красногвардейцы из Сибири и с Дальнего Востока.
В Восточном Забайкалье спешно создаются н уходят на
фронт отряды добровольцев. Там Георгий Богомягков и Фрол
Балябин сколачивают наши аргунские полки. Вчера утвер¬
ждено твое назначение командующим всеми частями этого
фронта, который решили именовать Даурским. Начальником
твоего штаба назначен Русских, помощником по политической
части — наш забайкалец Василий Андреевич Улыбин. Они
едут к тебе с иркутянами.—	Вот это приятные новости! — воскликнул Лазо, и на
смуглых туго налитых щеках его проступил горячий румянец,
ожили и заблестели черные, с едва заметным косым разрезом
глаза. Но тут же блеснувшее в них удовольствие сменилось316
выражением озабоченности. Строго и с некоторым недоуме¬
нием он спросил: — Неужели не нашли более опытного
товарища; чем я?—	Не нашли, Сергей. Твоя кандидатура оказалась наибо¬
лее приемлемой. Даже Матвеев сказал про тебя, что ты моло¬
дой да ранний, — щуря отчаянные, удивительного зеленого
цвета глаза, сказал Шилов. И с легкой усмешкой добавил: —
Тебе остается только доказать, что мы ие ошиблись.—	Нелегко это сделать, но... постараюсь, товарищ Шилов.Через день иркутяне-красногвардейцы, которых былочетыреста с лишним человек, прибыли на разъезд. Орудия
быстро скатили с платформы на землю. Лазо распорядился
немедленно установить их на полверсты сзади красногвардей¬
ских окопов. Там для них отрыли капониры справа и слева от
линии. К утру хорошо замаскированные пушки были подго¬
товлены для стрельбы прямой наводкой. Самые лучшие на¬
водчики дежурили у них, и одним из этих наводчиков был
сам Лазо.Утром на восходе солнца возник на горизонте серый дым.
Красногвардейцы затаились в своих укрытиях. Семеновский
разведывательный бронепоезд «Атаман» не спеша подходил
к разъезду. Десятки глаз смотрели с него во все стороны и не
видели никакой опасности. Дойдя до разобранного пути, он
остановился, три орудия его уставились на видневшийся впе¬
реди завал.И в эту минуту ударили по нему с двух сторон красно¬
гвардейские пушки. Били они с расстояния в триста-четыреста
метров. Два снаряда сразу же ударили в паровоз и разорва¬
лись в его огненном чреве. Огромное облако белого пара рва¬
нулось к небу, окутало вагоны, ослепив семеновских артилле¬
ристов. Красногвардейцы закричали «ура».Не помышляя о сопротивлении, семеновцы выскочили из
бронированных коробок и побежали врассыпную на юг.
Когда рассеялся пар, их заметили и стали обстреливать.
А потом за ними пустились в погоню кавалеристы Кларка,
находившиеся за бугром на одной линии с красногвардей¬
скими пушками. Скоро, они переловили всех уцелевших семе-
новцев, среди которых было человек пятнадцать японцев,
усатый великан черногорец, два горбоносых румына и
даже один грек. Красногвардейцы разглядывали пленных и
смеялись:—	Вот это да1.. Со всех стран по солдату. И где только
Семенов их выкопал?—	На Харбинской барахолке1..Совсем другие разговоры шли у захваченного броне¬
поезда. Низенького роста красногвардеец в зеленых обмот¬
ках, с винтовкой за плечами и двумя гранатами на поясе,i	ром ко сетовал:3/7
—	Эх, путь-то не во-время разобрали! Зпатье, так повреме¬
нили бы. И ловко же товарищ Лазо придумал!.. Только чтб
теперь с этими коробками делать будем?—	Революции служить заставим. Как повернем пушки
в другую сторону — приходи кума париться...Во второй половине дня показалось еще два неприятельских
бронепоезда. С большого расстояния принялись они обстрели¬
вать разъезд. Но когда красные артиллеристы влепили в один
из них пару снарядов, они уползли обратно и больше не по¬
являлись. Только кавалерийские разъезды маячили до позд¬
него вечера на дальних увалах и сопках.Предвидя, что скоро Семенов обрушится на него всеми си¬
лами, Лазо развил кипучую деятельность. После личной
рекогносцировки окрестностей занялся он укреплением своих
позиций. Два небольших отряда- выдвинул на сопки справа
и слева от линии на случай обходного движения семеновской
конницы. Батарейцы перевезли свои пушки на новое место,
оборудовали наблюдательные пункты и связали их с батареей
телефонными проводами. На разъезде позади первой линии
окопов рыли вторую, строили блиндажи, способные выдержать
прямое попадание трехдюймового снаряда. Беседуя с красно¬
гвардейцами, Лазо говорил:—	Завтра, товарищи, легкой удачи не будет. Зарывайтесь
поглубже в землю. Сейчас попотеем, да зато в бою уцелеем.1950 г.☆А. ФАДЕЕВАМЕРИКАНСКИЕ ИНТЕРВЕНТЫ
В ПРИМОРЬЕ(Из романа «Последний из Удеге»)В романе советского писателя Александра
Александровича Фадеева «Последний из Удсге»—
о гражданской войне на Дальнем Востоке — много
ярких картин героической борьбы советских пар¬
тизан с разбойничьими войсками американских и
японских интервентов.В напечатанном здесь отрывЯЬ рассказано об
одном из эпизодов этой борьбы.*Вороной, раздвинув кусты, ступил передними ногами на
каменистую площадку, остановился, упершись мордой в скалу,
и тихо заржал, повернув голову к всаднику.—	Придется оставить лошадей, — сказал Петр, обернув¬
шись к американскому лейтенанту, лошадь которого, храпя,
выложила морду на круп вороного и стала чесаться. — Обо*818
жди, Размахнин, тут не проедем! — крикнул Пегр ординарцу,
продиравшемуся сзади сквозь кусты.Последние клочья тумана растаяли в распадках, и от кам¬
ней, дрожа, заструилось тепло, когда Петр и ни на шаг не от¬
стававший от него лейтенант выбрались на скалистый гребень
хребта, отделявший Сучанскую долину от рудника, и на самом
гребне наткнулись на американского солдата с ружьем: солдат,
видимо, давно заметил их и не проявил испуга, когда перед ним
выросла казачья папаха Суркова.Лейтенант что-то спросил, — солдат ответил, отдав честь.—	Майор Грехэм ждет нас,— сказал лейтенант, торопливо
одернув френч и поправив фуражку.Они спустились ниже по тропинке и за поворотом ее, у скалы,
освещенной солнцем, увидели сидящего на мшистом камне туч¬
ного майора. Возле него лежала фуражка защитного цвета
с вложенными в нее белыми перчатками. На разостланном на
щебне бархатном коврике косо стояла бутылка с вином. Ден¬
щик на коленях откупоривал какие-то баночки.Лейтенант, взяв под козырек, подскочил к майору с рапор¬
том, но майор отвел его движением пальца и поднялся на¬
встречу Петру, издавая горлом твердые приветственные звуки.—	Здравствуйте, — сказал Петр, холодно оглядывая лы¬
сеющее темя и двойной, гладко выбритый подбородок майора.Некоторое время они молча постояли друг против друга.
Лейтенант и солдат почтительно смотрели на них; денщик на
коленях откупоривал баночки.Майор, снова издав какие-то зобатые горловые звуки,
жестом пригласил Петра присесть к своему коврику.—	Я не понимаю английского, — холодно сказал Петр.—	Майор Грехэм предлагает вам позавтракать с ним, —
поспешно сказал лейтенант.—	Скажите майору Грехэму, я не голоден и желал бы ско¬
рей узнать, чему я обязан... — Петр запнулся, — чести ви¬
деть его...—	Майор Грехэм считает целесообразным, чтобы разговор
происходил сидя,—леревел лейтенант слова улыбавшегося
майора.Петр, поправив кобуру нагана, опустился на камень, вытя¬
нув мозжащую в бедре ногу.«Где тут наши сидят?» — подумал он, прислушиваясь
•к твердому урчанию майора.—	Майор Грехэм поручил мне сообщить вам следующее, —
сдержанно начал лейтенант, глядя Петру в глаза своими твер¬
дыми карими глазами, которые с момента встречи с майором
стали совершенно безжизненными. — Вверенные ему войска,
несшие до сих пор охрану Сучанских копей и узкоколейной же¬
лезной дороги, переводятся на ууасток: Кангауз — Шкотово —
Угольная... — Лейтенант говорил медленно и осторожно,319
отбирая каждое слово. — Майор Грехэм поручил мне отме¬
тить, что за все время пребывания американских войск на ко¬
пях. .. он не имел никаких оснований жаловаться на нелойяль-
ность партизан и имеет все основания утверждать, что амери¬
канские войска также вели себя лойяльно... Известно, с дру¬
гой стороны, что участок Кангауз — Шкотово — Угольная,
охрана которого находилась до сих пор под ответственностью
японского командования, наиболее часто подвергается напа¬
дениям партизан... Майор Грехэм спрашивает: может ли пар¬
тизанское командование... в связи с предстоящими переме¬
нами. .. обеспечить лойяльные отношения между партизанами
и американскими войсками на новом участке?Петр некоторое время помолчал, раздумывая.—	Два вопроса майору Грехэму, — сказал он, склоняя по-
русски фамилию майора. — Первый вопрос: означает ли пере¬
броска американских войск с Сучанских копей, что на их место
будут введены японские войска? И второй вопрос: нельзя ли
слова майора Грехэма о лойяльных отношениях между парти¬
занами и американскими войсками рассматривать, как предло¬
жение перенести военные операции иартизан с участка Кан¬
гауз — Шкотово— Угольная в район Сучанских копей?Вопросы были поставлены настолько прямолинейно, что
лейтенант на мгновение смешался. Майор, с добродушным
любопытством наблюдавший за Петром, удивленно поднял ры¬
жие брови, когда лейтенант перевел ему слова Петра, и потом
долго урчал что-то.—	Ответ майора Грехэм на ваши вопросы, — выслушав
продолжительное урчание майора, сказал лейтенант: — Со¬
гласно декларации правительства Соединенных Штатов, доста¬
точно широко распубликоваино#; американские войска не вме¬
шиваются в дела русского народа и не поддерживают ни одной
из борющихся политических группировок в России... Един¬
ственная цель, которую преследуют американские войска, —
охрана железных дорог и складов с ценным имуществом. По¬
этому...— лейтенант подумал, — майор Грехэм не считает
себя вправе вносить какие-либо предложения по поводу воен¬
ных операций партизан.,. Он заинтересован только в том,
чтобы с наименьшими жертвами с обеих сторон обеспечить
охрану вверенного ему участка... Что касается ввода япоиских
войск в район копей, то майору Грехэм ничего об этом неиз¬
вестно. Переброска японских войск Подлежит компетенции
японского командования...—	Широко известно, что правительство Соединенных Шта¬
тов оказывает адмиралу Колчаку систематическую помощь
оружием и продовольствием, — резко сказал Петр. — Широко
известно, что железные дороги, охраняемые американскими
войсками, беспрепятственно используются японцами и вой¬
сками адмирала Колчака, тогда как партизаны не имеют воз-320
Ходоки у В. И. ЛенинаС картины В. Серова
С картины Е. Машкевича
можности пользоваться ими. Этих фактов совершенно доста¬
точно для того, чтобы утверждать, что действия американских
войск в Сибири являются поддержкой адмирала Колчака, во¬
преки интересам народа...В голосе майора, когда он отвечал на эти слова Петра,
появились басовитые ноты.—	Майор Грехэм не располагает данными судить, какой
из борющихся группировок в России принадлежат симпатии
народа, — медленно переводил лейтенант. — Но майор Грехэм
считает нужным опровергнуть ваше заявление о помощи адми¬
ралу Колчаку со стороны американского правительства ору¬
жием и продовольствием... Майору Грехэм неизвестно ни
одного факта такой помощи. Майору Грехэм известна только
благотворительная деятельность американского Красного
креста и Христианского союза молодых людей среди населения
Сибири и среди больных и раненых солдат... Деятельность эта
не могла быть распространена на население районов, занятых
в настоящее время партизанами... не по вине этих орга¬
низаций. Но если удастся продолжать лойяльные отношения
между партизанами и американскими войсками... особенно
в связи с переходом их на новый участок, — подчеркнул лей¬
тенант, — майор Грехэм может взять на себя обязательство
договориться с этими организациями об известной помощи
и населению этих районов и больным и раненым партизанам.—	В чем же может выразиться эта помощь? — осторожно
спросил Петр.—	Конкретные формы и размеры помощи трудно было бы
установить до переговоров с, этими организациями,— перевел
лейтенант. — Но если удастся договориться с вами по основ¬
ному вопросу, майор Грехэм может для начала предоставить
и ваше распоряжение двадцать пять комплектов госпитального
белья и пятьдесят пар обуви...«За полсотни пар ботинок купить хотят! — весело изумился
Петр. — Ай, да купчишки!»—	Скажите майору Грехэму, что предложение его не вы¬
годно для нас,— сказал он. — Майору Грехэму должно быть
лучше меня известно, что в связи с уходом американских войск
на участок Кангауз — Угольная, охрана копей будет передана
другим военным силам. Колчаковское командование не рас¬
полагает собственными военными силами, а, следовательно,
и район копей будут брошены японские войска. Бездеятель¬
ность партизан на участке (Кангауз — Угольная будет содей¬
ствовать беспрепятственной переброске этих войск, а американ¬
ские воПска, фактически обеспечивающие эту переброску, будут
дмать вид полнейшего своего нейтралитета... Согласитесь,
что лам нет никакого расчета принимать предложение майора
Грехэм а.	*21	За нашу Советскую Родину	327
—	Майор Грехэм мог бы отпустить тридцать комплектов
белья и шестьдесят пар обуви, — невозмутимо отвечал лей¬
тенант.—	Только в том случае, если американское командование
сочтет возможным помочь нам известным количеством оружия
для борьбы с японцами, — сказал Петр, прямо глядя в глаза
лейтенанту, — только при этом условии мы сможем принять
предложение майора Грехэма...Пока велись переговоры, денщик разостлал на коврике бе¬
лые салфетки, откупорил бутылку с вином и разложил бутер¬
броды с икрой и ветчиной. Тучный майор, уже несколько раз
с вожделением поглядывавший и на бутылку и на бутерброды
и колебавшийся между соображениями вежливости и жела¬
нием покушать, наконец, не выдержал и, захватив пухлыми
пальцами бутерброд, начал грустно жевать его. Но когда лей¬
тенант перевел ему последние слова Петра, глаза майора
округлились, он отнял руку с бутербродом ото рта и несколько
секунд с изумлением смотрел на Петра. Потом он и вовсе от¬
ложил бутерброд, и в голосе его появился такой басовитый
клекот, что Петр приготовился уже к резкому выпаду со сто¬
роны майора.—	Майор Грехэм просит передать, что помощь оружием
той или иной из борющихся сторон расходилась бы с полити¬
кой невмешательства, проводимой американскими войсками, —
вежливо перевел лейтенант. — Но майор Грехэм мог бы пода¬
рить вам лично револьвер системы «Кольт» и сто патронов
к нему...«Вот купчишки проклятые!» — с веселым бешенством по¬
думал Петр, и краока выступила на его кирпичных щеках.—	На этих условиях мы не можем принять предложение
господина майора, — сказал он.—	Но майор Грехэм напоминает вам, что это будет озна¬
чать начало военных действий между партизанами и амери¬
канскими войсками!..—	Скажите, что я держусь такого же мнения, — ответил
Петр.Некоторое время они сидели молча. Майор доел бутерброд.—	Это ваше окончательное решение? — спросил лейтенант.Петр подумал.—	Я изложу предложения майора Грехэма партизанскому
ревкому, которому принадлежит вся полнота власти, и окон¬
чательное решение ревкома сообщу вйм...Майор и лейтенант посовещались.—	Последний вопрос, — сказал лейтенант, — не можете ли
вы дать распоряжение своим отрядам на участке Кангауз —
Шкотово — Угольная не предпринимать враждебных действий
против американских войск, по крайней мере, до окончатель¬
ного решения ревкома?322
—	Такое обещание я могу дать, но это не имеет никакого
практического значения, — усмехнулся Петр. — Решение рев¬
кома состоитЦт раньше, чем наше распоряжение дойдет до от¬
рядов. Ведь нейтралитет американских войск такого свойства,
что мы не можем пользоваться железнодорожным телегра¬
фом. ..—	Тогда майор Грехэм просит вас сообщить ревкому, что
в случае принятия его предложения он сможет отпустить сорок
комплектов белья и восемьдесят пар обуви...—	Хорошо, я передам это ревкому, — холодно сказал Петр
и встал.Майор с вежливой улыбкой проурчал что-то.—	Майор Грехэм просит передать, что он рад доверию, ко¬
торое вы оказали ему, и отдает должное вашему мужеству...Некоторое время Петр презрительно сощурив один глаз,
смотрел на лейтенанта. Потом, подчиняясь внезапно возник¬
шему в нем мальчишескому желанию, заложил в рот два своих
коротких пальца и свистнул.Он не успел еще насладиться выражением испуганного
изумления, возникшим на лицах майора и лейтенанта, когда
сверху посыпались мелкие камешки, — майор и лейтенант,
привстав, задрали головы, солдаты схватились за ружья,—
и со скалы свесилась чубатая голова в фуражке, украшенной
неистовых размеров красным бантом.—	Мы здесь, товарищ Сурков, — сказала чубатая голова.—	Проводите майора Грехэма до рудника... Счастливо
оставаться, — сказал Петр остолбеневшим американцам.И, чуть коснувшись пальцем папахи, он начал взбираться
по тропинке на гребень хребта.«Ах, купчишки проклятые!.,» — думал он с досадой. Он
не сомневался в том, что уход американцев означает пере¬
броску японских войск на рудник.☆С. АЛЫМОВ*ПО ДОЛИНАМ И ПО ВЗГОРЬЯМПо долинам и по взгорьям
Шла дивизия вперед,Чтобы с бою взять Приморье —Белой армии оплот.Наливалися знамена
Кумачом последних ран,Шли лихие эскадроны
Приамурвких партизан.21*	*	823
Этих дней не смолкнет слава,
Не померкнет никогда,
Партизанские отряды
Занимали города.И останутся, как сказка,Как манящие огни,
Штурмовые ночи Спасска,
Волочаевокие дни.Разгромили атаманов,
Разогнали воевод
И на Тихом океане
Свой закончили поход.☆М. СВЕТЛОВГРЕНАДАМы ехали шагом,Мы мчались в боях
И «Яблочко» — песню
Держали в зубах.Ах, песенку эту
Доныне хранит
Трава молодая —Степной малахит.Но песню иную
О дальней земле
Возил мой приятель
С собою в седле.Он пел, озирая
Родные края:«Гренада, Гренада,Гренада моя!»Он песенку эту
Твердил наизусть.. .*Откуда у хлопца
Испанская грусть?Ответь, Александровой
И, Харьков, ответь:—	Давно ль по-испански
Вы начали петь?324
Скажи мне, Украйна:
Не в этой ли ржи
Тараса Шевченко
Папаха лежит?Откуда, приятель,
Песня твоя:«Гренада, Гренада,
Гренада моя»?Он медлит с ответом,
Мечтатель-хохол:—	Братишка! Гренаду
Я в книге нашел.
Красивое имя,Высокая честь —
Гренадская волость
В Испании есть!Я хату покинул,Пошел воевать,Чтоб землю в Гренаде
Крестьянам отдать.
Прощайте, родные!
Прощайте, семья!
«Гренада, Гренада,
Гренада моя!»Мы мчались, мечтая
Постичь поскорей
Грамматику боя —
Язык батарей.Восход поднимался
И падал опять,И лошадь устала
Степями скакать.Но «Яблочко» — песню
• Игр£л эскадрон
Смычками страданий
На скрипках времен...
Где же, приятель,
Песня твоя:«Гренада, Гренада,
Гренада моя»?Пробитое тело
Наземь сползло,
Товарищ впервые
Оставил седло.
Я видел: над трупомСклонилась луна,И мертвые губы
Шепнули: «Грена...»Да1 В дальнюю область,В заоблачный плес
Ушел мой приятель
И песню унес.С тех пор не слыхали
Родные края:«Гренада, Гренада,Гренада моя!»Отряд не заметал
Потери бойца
И «Яблочко» — песню
Допел до конца.Лишь по небу тихо
Сползла погодя
Па бархат заката
Слезинка дождя...Новые песни
Придумала жизнь...Не надо, ребята,О песне тужить.Не надо, не надо,Не надо, друзья...Гренада, Гренада,Гренада моя!1926 г.☆НИКОЛАЙ АСЕЕВ
С НЕБА ПОЛУДЕННОГОС неба полуденного
жара не подступи,
конная Буденного *
раскинулась в степи.Все, что мелкой пташкою
вьется на пути,
перед острой шашкою
в сторону лети.326
Не сынки у маменек
в помещичьем дому,
выросли мы в пламени,
в пороховом дыму.И не древней славою
наш выводок богат,—
сами литься лавою
учились на врага.Пусть паны не хвастают
посадкой на скаку, —
смелем рысью частою
их эскадрон в муку.Будет белым помниться,
ка« травы шелестят,
когда несется конница
рабочих и крестьян.Не затеваем бой мы,
но, помня Перекоп,
всегда храним обоймы
для белых черепов.Пусть уздечки звякают
памятью о нем,
так растопчем всякую
гадину конем.Никто пути пройденного
назад не отберет,
конная Буденного
армия — вперед!☆ФЕДОР ГЛАДКОВ«МУХА»(Отрывки из романа «Энергия»)I? те минуты, когда бывали заминки с подачей бетона,
Катя подбегала к парапету, впивалась зелеными пальцами
и шаткие перильца и замирала от жуткого наслаждения. Пе¬
ред нею проваливалась бездна, и там, в глубине, бушевала
кода. Из пролетов бычков свергалось жирное чудовище водо¬
пада. Порывы ветра подхватывали и пар и облака брызг и
бросали их выше плотины. *327
Парапет дрожал, качался, и Кате чудилось, что она падает
вместе с загородкой в пропасть.Белокурые волосы выбивались из-под кепки и хлестали по
лицу. Она по привычке дула на них, а они не слушались, —
щекотали щеки и глаза.К ней подбегал Макскж, и от его близости ей было приятно
и хотелось шалить. Максюк — коренастый парень, с веселыми
глазами и большим ртом. Он был бригадиром комсомольцев
на бетоне, и эта бригада решила первой закончить наращива¬
ние гребенки и добиться во что бы то ни стало первой же
положить последнюю бадью.Плотник Трифон Подобедов, неизвестных лет, сухонький,
с облезлой головой, с пеньковой бороденкой, каждый день был
на глазах у Кати. Он взмахивал топором на опалубках и при
каждом ударе похрапывал:—	Х-хек! Х-хек!..И был ловкий, юркий, зоркий, к людям — пристальный,
заметливый, хитренький, с беспокойным, балагурным языком.
А голос был сипленький, бабий, пронзительный. Работал Три¬
фон на опалубках уже три года, в деревню не отъезжал, счи¬
тался лучшим плотником. При осмотрах опалубок других бри¬
гад он был первым экспертом: шел впереди всех и пищал пе¬
сенки без слов. Все посмеивались, подмигивали, но знали, что
слово Трифона будет верным и бесспорным. И неизменно он
начинал торжественно, как сват на свадьбе:—	Ну, что же... дело верное: доски звомки, гвозди тонки!
Все мы плотники, народ чистокровный... Духовитее и чище
никоего труда несть... Древо-то, оно то есть, ладаном пах¬
нет. . .Ну, и плотник сам сбит плотно... Хоть, скажем, жули¬
ков и средь нас до черта, все ж таки... мы, ребята, людской
род сустречаем новым домом.,. чище золота... И мы прово¬
жаем его новой домовиной... то есть гробом, по простой
арихметике...—	Ну, понес, лысый скоморох!..Инженеры, десятники, рабочие скалили зубы.—	Старый кот, как он ловко прыгает по опалубкам-то!..—	Душа легкая, ребятки, а кости голубиные... Такое со
мной было: вязал я кумпол на великой высоте колоколенки.
А округ внизу — избушки, такие соломенные, убогие, и поля
кружатся. И такая бедная и терпеливая деревенька, такой на¬
род скучный... Ну, конечно, встоскойала душа, и с кумпола
возопил я к облаку: господи, на кой тебе чорт сдался этот
храм в сей скудости? Тебе их и без того насобачило сверх
меры. Гляди, мол, народ-то какой бедственный. Лучше бы
ему жизнь облегчить, чем богу мухоловку строить. Ну, а мой
дружок-то чортом оборотился и на меня — с топори-ком. Я это
испужался, и колоколенка набок. Чую, лечу кувырком, и небо328
кувырком, и земля кувырком... Подхватило меня ветром, за¬
вертело в воздухе. Пасть я не пал, а легче пушники лег на
щепку и стружки.—	Пьяный был ты, Подобедов... назюзился...Трифон грозил кому-то мозольным пальцем.—	Двадцать годов душа не примает. Зарок дал своей бабе
у гроба ее. Сам и гроб делал. Так-то... Сижу это я на
стружках, а народ округ меня бормочет: убился, мол, Трифон*
то, беда-то какая!.. Я же безвредно сажусь на сию стружку,
и так мне дули моченой захотелось — моготы нет. Сижу и
взываю: «Дули бы мне... дули... с рассольцем, бабоньки...»
А они хохочут. Ну, рассерчал я. Встал и пошел в лавочку дули
покупать. А за мной,— как в троицын день, народ веселится...
Вот откуда у меня легкость естества. А теперьча я даже
с опалубков не сверзаюсь. Истинный стал паучок... как на
тенетах...Каждый день Катя привыкла встречаться с Трифоном. Он
подходил к блоку с топором в руке, смотрел на нее сверху,
с борта опалубки, и сипел какую-то песенку без слов.В парусиновых комбинезонах, в резиновых сапогах дев¬
чата были тяжелые, неуклюжие, потешные, как медвежата.
Но их лица бледиели от негодования на кранового машиниста,
который работал неровно: то медлил и останавливал машину,
то бешено пускал вскачь, а потом любовался на бадью, кото¬
рая кружилась на стальных канатиках. Бетонщицы орали на
такелажника, молчаливого паркя с свинцовыми глазами и
скучающим лицом:—	Рохля ты!.. Болван чортов!.. Что ты там с машини¬
стом за карусель устраиваешь? Бадью не может подать без
помехи...Такелажник равнодушно отвечал:—	Граммофонит на макаронах, кашеварка.—	Ну, майнай же, чорт!—	Главное зло у нас —от дроты: веревки вьет, подлая...-Девчата чуть не плакали. Бадья кружилась над ними, какпаук на паутине, страшная в своей тяжести, желанная и нена¬
вистная. Чудилось, что'она смотрела на них сложными гла¬
зами гигантского насекомого.Однажды в соседнем блоке оборвалась бадья и грохну-
.лась на опалубку. При падении она в щепки раздробила щиты
и, отразившись в сторону, с гулом ринулась в водопад и ис¬
чезла в пучине.Всюду — и на ряжевом мосту, и наверху, на плотине, и на
перекрытиях опалубок — растерянно перебегали рабочие, ма¬
хали руками и истошно кричали навстречу друг другу. Все
краны остановились, и бадьи .закружились на разных высо¬
тах, как по сигналу.329
Катя увидела, как суматошливо толкались плечами и ме¬
шали друг другу люди, которые тащили по настилам досок
что-то тяжелое, мягкое и неудобное.Черная паутина троса легко, как шпагат, трепалась на
ветру. Вели под руки двоих раненых. Они шли с опущенными
головами. Девчата боязливо жались друг к другу и со страхом
смотрели на свою бадью.Катюша уже считалась на плотине одной из лучших удар¬
ниц, но никак не могла догнать Макскжа. Переходящее знамя
соцсоревнования неизменно развевалось на его блоке. Вместе
с ребятами Макс был заснят фотографом. Снимок был поме¬
щен в газете, а под фотоснимком крупными буквами напеча¬
тано: «Равняйтесь по бригаде Макса Половивюипа». И тут
же красовалось письмо в редакцию самого Макскжа: «Темпов
не сдадим. Повысим число подъемов. Вызываем на соревно¬
вание другие бригады». Когда Катюша прочла это хвастливое
письмо и поглядела на курносую улыбку Максюка на фотогра¬
фии, она побледнела от зависти.—	Молодец, Максюк!.крикнула она весело и страдаль¬
чески улыбнулась девчатам: — Ну, родненькие? Как? Вызов
принимаем?..Она торопливо написала грязными от работы руками
письмо в газету: «Отвечаем на вызов тов. Половинкина но¬
выми рекордами». И подпись: «Ударная бригада бетонщиц
Кати Бычковой». Насчет этой подписи девчата поспорили:
каждой болезненно хотелось, чтобы в газете было пропечатано
ее имя. 1Катя сначала возражала: зачем это нужно? ведь
это — не индивидуальная подписка на заем, где каждого
надо брать на учет. Это же — коллектив «в общем и целом».
Девчата обидно замолчали, Катюша спохватилась, поняла
что-то и засмеялась.—	Девчата, эврика! Подпишемся все по алфавиту.Теперь уже запротестовали все:—	Нельзя! Недопустимо! Бычкова пускай так и значится
в заголовке... Бригаду Кати Бычковой в Москве знают.Анохина Валя была самой маленькой в бригаде, но по воз¬
расту старше всех, и к ней относились с снисходительной бе¬
режливостью, как к ребенку. Она не обижалась и даже чуть-
чуть жульничала: делала вид, что хочет забежать вперед, но
ловко и незаметно оказывалась позади, будто ее оттолкнули
подруги.Письмо их появилось в печати. Газетный фотограф снял их
в комбинезонах, с лопатами. Вниз^ стояла подпись: «Славная
бригада Ката Бычковой выполнит свое обязательство перед
рабочим классом и оправдает звание членов героического
комсомола».Но бригада девчат отставала: Максюк бил их самым бес¬
пощадным образом. Каждую смену он обгонял их на две, на330
три бадьи, а один раз перекрыл на целых пять. Репортер га¬
зеты как нарочно стоял у них над душой, ухмылялся, молчал
и злорадно отмечал в блокнотике их позорный провал.Девчата не сдавали блока сменной бригаде, а Катюша
держала в руке жетон и не хотела его вручать десятнику: еще
четыре бадьи —и показатели будут у них одинаковы с брига¬
дой Максюка. Но бадья издевалась над ними: она застывала
над их головами и медленно кружилась минуты по две.Впрочем, она, Катя, совсем не виновата в этой проклятой
канители: не успевал их обслуживать кран. Бадья не подчиня¬
лась ее воле, бадья господствовала над нею и сама зависела
от той механики, которой управлял машинист. Тросы крути¬
лись под тяжестью бадьи, как веревки, и каждую минуту дол¬
жны были лопнуть, обглоданные друг другом,— вот как, на
третьем блоке. Девчата со страхом смотрели вверх и разбега¬
лись в разные стороны, прижимаясь к стенкам опалубки.
И становилось еще страшнее, когда такелажник взывал в вы¬
соте:—	Сто-оп! Берепи-всь!..*	* *Катя приходила домой измученная, с изнурительной дрожью
в ногах и руках. Она умывалась, разговаривала с матерью,
но не запоминала своих слов, садилась за стол, что-то ела,
пила чай, потом ложилась в кровать. Подходила мать, гла¬
дила ее по волосам и что-то участливо говорила ей.Лежала 'Катя с закрытыми глазами и думала: что же де¬
лать, как же быть дальше? как выйти из этого отчаянного
провала? как спастись от позора?Дрожали и бешено закручивались в веревку тонкие тросы,
и огромным волчком вертелась бадья. Она внезапно обрыва¬
лась и падала на Катю. Подбегала мать, и Катя инстинктивно
хватала ее за руки.—	Ведь ты же совсем надсадилась, Катюшенька... Брось
ты эту каторгу!..—	Ах, мама, еслй бы ты могла понять... Мне очень тя¬
жело, мама...И плакала, прижимая к лицу руки матера.—	Ты бы поговорила с отцом, Катенька..Чего ты
. таишься?Катя раздражалась и отталкивала ее руку.—	Вовсе не таюсь, мама... Откуда ты взяла? При чем
тут папка? Ни он, ни Осокин и даже сам Балеев ничем не мо¬
гут помочь... Ты думаешь, что только я одна мучаюсь и то¬
скую? Все. Сотни. Максюк хорохорится... Это — притвор¬
ство. .. Он тоже мечется дома...Мать терпеливо стояла перёд нею и гладила ее волосы.331
Катюша поворачивалась к стенке.—	Ну, уходи, мамочка... Я буду спать... Ты обо мне нб
беспокойся, старушка...Она закрывала глаза, и опять перед нею начинала реять
и кружиться бадья, а над бадьей, в синеве, очень высоко
плыли журавли. Да, она увидела их сегодня. Играли сталь¬
ные блоки над колыхающимся ромбом и жирно чернели ма¬
зутом. И Катя сжимала зубы от боли: свивающиеся канаты
пронизывали ее, ущемляли руки и ноги и начинали кружить
ее, раскачивая из стороны в сторону. Если бы остановить их,
если бы расправить и раздвинуть их!.. Это можно сделать
только там, в высоте, и здесь, в этом проклятом чумазом
ромбе. И, словно исполняя ее желание, тросы расширялись и
взлетали ввысь двумя сверкающими параллельными линиями.В одну из таких мучительных минут длинный ромб пере¬
дачи внезапно съежился и распластался широкими крыльями
треугольника. Во сне это было или наяву? Катя, потрясенная,
села на кровати. Потом соскочила с постели, надела туфли и
подбежала к столу. В сумерках она стала искать тетрадку и
карандаш, но ей попадались только ненужные вещи. Она за¬
жгла электричество и сразу увидела и карандаш и тетрадку.
Она была в одной рубашке, и сквозь тонкую материю просве¬
чивало розовое тело. Торопливо и неряшливо она начала чер¬
тить широкие треугольники с прямыми и вдавленными осно¬
ваниями. Обрывки линии — вверх, линия от вершины — вниз,
какие-то кружочки, овалы, перепутанные кривые...В эту минуту зазвенел голос Алешки Осокина в прихожей:—	Дома ударница? Эй, Катерина, товарищ Бычкова!..Мать испуганно крикнула из кухни:—	Не ори ты, шишига!.. Заработалась она до смерти...Катя вскочила со стула и бросилась к кровати.—	Не смей входить, Алексей! Я не одета...Алешка снисходительно крикнул из-за двери:—	Даю две минуты... Я побеседую с тетей Груней...Слышно было, как мать сердито ворчала на Алешку, а онвесело и вызывающе что-то покрикивал ей в ответ.С этим подростком 'Катюша сдружилась еще в школе: он
нравился ей своим дерзким характером и озорным умом.Алешка был практический человек, с большими претен¬
зиями и требованиями к жизни: он оспаривал свое право на
активное участие в делах стройки даже у отца. При каждом
удобном случае напористо вмешивался в разговор взрослых и
высказывал свои мнения убежденно и основательно. К отцу
своему он относился независимо, с самоуверенным превосход¬
ством.Вошел он к ней бойко, с усмешкой в глазах, и прошагал
к столу, как взрослый парень. Он бросил на стул старый от¬
цовский портфель и взглянул на тетрадку.332
—	Какими это ты великими делами занимаешься, Кате¬
рина? Треугольнички, мушки, мазня... Совсем незаметно, что
ты когда-то упражнялась по геометрии. Читал, читал, как тебя
продирают с песочком...Лицо у Кати залилось румянцем, а в глазах вспыхнула
злость.—	Ты для того и ворвался ко мне, Алексей, чтобы нагово¬
рить мне дерзостей?Алешка невозмутимо заложил руки за спину.—	Я, товарищ Бычкова, заглянул к тебе, чтобы поднять
■той боевой дух.У Катюши задрожал подбородок от смеха.—	Спасибо, товарищ Осокин. Но я в твоей помощи не ну¬
ждаюсь. Можешь спокойно итти домой и готовить уроки.—	О тебе, товарищ Бычкова, распространяется нехорошая
слава. Хотя ты и стараешься спасти себя какими-то мухами,
которых ты малюешь в тетрадке, однако имя твое уже кра¬
суется на черной доске... Удостоверься сама ...Катя взбесилась и, бледная, заорала на него:—	Ну, и убирайся отсюда к чорту!.. Мальчишка!..Алешка удивленно взглянул на нее сбоку и улыбнулся.—	Товарищ Бычкова, не кипятитесь, не позорьте любимой
родины.—	Глупо, Алексей... Ты не знаешь, как я мучаюсь... Я,
кажется, состарилась за эти дни... Ты слышал о тросах?—	Ну, слышал! Что же из этого? С этими тросами Ма-
ксюк-то все-таки тебя бьет.—	Это двумя-то бадьями? Ерунда, Алексей. Тросы режут
не только меня. Пойми: нам нужно поднять не пятьдесят, а
сто пятьдесят, чтобы выполнить план. С такой передачей
и подающей стреле мы провалимся с треском. Все! Пони¬
маешь? На всех участках... Когда боролись за встречный,
угого обстоятельства не учли... С этим американским -ромби¬
ком мы сядем в кабалу. И будет не дело, а мука во всесоюз¬
ном масштабе. Вот я и думаю... до обалдения думаю: как же
пям раздвинуть эти дроты, чтобы они не крутили канители, а
были всегда параллельными. Ну, и вместо того, чтобы спать,
я вот эти треугольники и-малюю...С сосредоточенным видом, наморщив лоб, Алексей изучал
. Катюшины треугольники и глубокомысленно гмыкал.Тетя Груня принесла чай, хлеб, масло, колбасу.—	Ну, кончайте свои упражнения. Хоть дома-то бросьте
учиться. Садитесь за стол.—	Правильно твое предложение, тетя Груня. Принимаемся
за твое внеочередное задание.Псе вместе начали хлопотать у стола. Алешка сам достал
посуду из шкафа.333
—	Ты, тетя Груня, следуй на выполнение своего хозяй¬
ственного плана. Мы тебя не задерживаем.—	Чего ты меня гонишь, грач? Чай, и мне охота послу¬
шать, какие вы дела решаете?Алешка великодушно разрешил:—	Не возражаю, тетя Груня, ставлю тебе даже в плюс.
Моя мамаша, наоборот, действует в единоличном порядке.Алешка налил чаю — сначала Катюше, потом тете Г руне,
а затем уже себе. Катя посмеивалась, подмигивала матери.—	Ах, какой ты умный мужчина, подумаешь! Прямо хоть
выдвигай тебя на место папаши — в председатели рабоч¬
кома. ..—	А что же, товарищ Бычкова? Нам и папашу временами
приходится поправлять.У Катюши блестели глаза.—	Ведь даже воробьям ясно, что все дело — в передаче.
И ничего сногсшибательного в твоей мухе нет, товарищ Быч¬
кова. А рисунок твой все-таки дерьмастый...—	Ух, какой ты безжалостный критик!.. Дело вовсе не
в рисунке, молодой человек, а в замысле. То, что я предла¬
гаю, — оспорить нельзя. Согласись с этим. Видоизменить ста¬
рое, чтобы механизм работал по-новому,—это уже переворот,
Алексей Осокин. И я убеждена, что моя муха, как ты назвал,
победит.—	И чего это вы, Алешенька с Катенькой, все выдумы¬
ваете?—озабоченно вздохнула тетя Груня.—Учились бы да
играли больше. Успеете еще наработаться... Жизнь про¬
жить — не поле перейти... Ох, устанете еще, голубчики, ог
всякой работы...Катя неодобрительно взглянула на мать: ей было неловко
за нее перед Алешкой.—	Ты, мама, судишь о жизни по прошлому. А сейчас мы
работаем радостно...—	Вижу, вижу, дочка, как ты радуешься...Алешка ухмыльнулся и изрек назидательно:—	Моя мамаша, ежели ухват петляет под казанком, на¬
чинает бить его об пол. Да еще и веником отхлещет. Этот
взгляд на вещи, тетя Груня, называется в физике инерцией.—	Уж больно слова-то у вас необиходные... — обиделась
тетя Груня. — Ни подойдешь, ни подъедешь: не то сердиться,
не то радоваться...—	А ты, тетя Груня, и сердись и радуйся: верное дело...Хлопнула выходная дверь: кто-то вошел в кухню. ТетяГруня молча вышла из комнаты.Оба проводили ее взглядом до дверей и почему-то усмех¬
нулись. Алешка вскочил, взял с окна тетрадочку и положил
ее перед собой. Отпивая чай, он соображал что-то.334
•— Караул, граждане! Лопну от хохота... Срамота, а не
рисунок.Отодвинув в сторону стакан, он быстро начертил опроки¬
нутый равнобедренный треугольник со вдавленным основа¬
нием, с овальной головкой в вершине и с кружочками на
крыльях. От крыльев кверху протянул две прямые линии.
Катюша только следила за его ловкой рукой.Чертеж четко показывал устройство передачи: Алешка
внес в рисунок Катюши только более строгое расположение
частей — отодвинул блоки и спрятал их под крыльями тре¬
угольника да головку внизу увеличил и снабдил красиво изо¬
гнутым крюком на тросах.Катя взяла тетрадку из рук Алешки и, всматриваясь в чер¬
теж, стояла несколько секунд, как в столбняке, ослепленная,
охваченная восторженной мыслью.—	Спасибо, Алеша. Очень хорошо сделал. Мне все ясно...
до мелочей... Как ты думаешь: не посоветоваться ли с Шепе-
лем?.. А может быть, с Танечкой Братцевой или с Ша¬
гаевым? ..—	Умнеть начинаешь, товарищ Бычкова... — очень серьез¬
но и рассудительно отметил Алешка. — Если уж консультиро¬
ваться, то прежде всего, конечно, у Шепеля. Он мыслит по-
большевистски.Катя быстро накинула пальтишко и с листом в руке стре¬
мительно бросилась к двери.Из другой комнаты испуганно вынырнула тетя Груня.—	Ты что же натворил, грач?Алешка озадаченно смотрел в открытую дверь и презри¬
тельно пожимал плечами:—	Этот номер, тетя Груня, называется извлечением корня
из хвоста...#	* *А Катюша сломя голову бежала на плотину, не чувствуя
холода осенних сумерек. Несколько раз она подпрыгивала на
бегу и чувствовала, что легка, как птица.Она долго искала Шепеля в котловане, но встретилась
с ним случайно, когда, усталая и грустная, возвращалась до¬
мой. Он стоял с Шагаевым, Игнатием Игнатьичем, около но¬
вого деррика, который монтировался на ряжевом основании.—	Товарищ Шепель, — с дрожью в голосе крикнула
Катя, — я — к вам... Страшно давно ищу — с ног сбилась...Он равнодушно повернулся к ней, потом удивленно поднял
брови и улыбнулся.—	К вашим услугам...Игнатий Игнатьич радостно взмахнул руками и устремился
к ней.—	А-al Мой утренний петушок!..335
Катя покраснела и смешалась. Ей уже стыдно было пека-
зывать рисунок Алешки: чувствовала она себя смешной и
глупой перед этими инженерами. Посмотрят они на ее листок
из тетради, захохочут и скажут: «Ну, так чем же ты, девочка,
хотела нас удивить? Треугольничками? Кружочками да точ¬
ками? .. Поди-ка спать, комсомолочка, а то завтра провалишь
свой блок...»—	Ну, ну, Катя... — вдруг необычно ласково спросил ее
Шепель. — Что это у вас за бумажка?—	Очень хорошо, что здесь и Игнатий Игнатьич...А Игнатий Игнатьич морщился от улыбочки и как будто
нервничал.—	Смелее, 'Катёк!.. Чую, что у тебя — радость... Возве¬
щай утро уверенней!..—	Игнатий Игнатьич, — засовестилась Катя, — вы меня
совсем сконфузили...Шепель уже взял у нее лист и стал его внимательно рас¬
сматривать. Лист трепыхался на ветру, но Шепель очень ловко
перехватывал его пальцами с разных сторон.—	Все-таки что же это у вас? Полиспасты? Ага! Система
блоков... Чего же вы хотите от меня?—	Видите ли, в чем дело, товарищ Шепель... Тут я, ко¬
нечно, неумело... не так... Но мне не самый чертеж важен,
а реконструкция... У нас почему так скверно идет дело?
А оттого, что скручиваются тросы... быстро трутся и обры¬
ваются. .. Меняют их через каждые полмесяца... И тут, как
вам известно, аварии... Бадьи улетают в реку, бьют опалубки
да и людям достается... А эти канаты должны по-настоя-
щему работать не меньше полгода... Ну, и при такой пере¬
даче, когда канатики скручиваются веревкой, бадьи висят над
нами, как заколдованные, и кружатся... Ждешь, ждешь — и
досадно, больио... Прямо все нервы издерганы... И даже не
в этом вся суть, товарищ Шепель, а в том, что если мы оста¬
немся при такой системе передачи подающей стрелы, мы
плана никак не выполним. Этот проклятый ромб измучил
меня: ни на плотине, ни дома места не нахожу. Во сне
снится, честное слово... По ночам бредишь... И вот я сооб¬
разила: если вместо ромба поставить «муху», то есть тре¬
угольник основанием вверх, — что получится? Разумеется, не
мне такую технику решать, но мысль моя — верная... Вы
должны согласиться.. .Тут, может быть, ничего нового нет, но
ведь другие-то, техники-то, не подумали... мер-то не приняли?
Почему? Потому, что их это нё касается... А у меня это —
вопрос жизни...Сначала голос ее дрожал от робости перед этим знамени¬
тым и строгим инженером, да еще начальником механизации,
но потом она увлеклась, да и поощрительная улыбка Игнать-
ича подбодрила ее, а тут подстегнула эта ее решимость во336
С кортины А. Герасимоб
*i fcfcikX' TIt a> uКузнецкстрой. Домна № 1. 1931 г.С картины II. Котова
что бы то ни стало довести дело до конца. Уже в середине
своей речи сразу окрепла: ей стало легко, и она смело, даже
задорно произнесла последние слова. Но когда Шепель рав¬
нодушно и медленно сложил вчетверо ее бумажку и положил
в карман кожаной тужурки, она испугалась. Игнатьич вдруг
рассердился, и воспаленное его лицо исказилось желчным раз¬
дражением.—	Этого нужно было ожидать... — пронзительно крикнул
он, нажимая на слове «нужно», и Кате показалось, что у него
что-то закипело на губах. — Если уж Катя подняла мятеж про¬
тив наших рационализаторов и механизаторов, то гнать их
надо в три шеи... Что я вам говорил, Василий Заха;рович?..Шепель отвернулся и бесстрастно посмотрел на огни пло¬
тины. Катя в нетерпеливом ожидании не сводила с него глаз.
Игнатьич зябко втянул голову в воротник. Ветер был хоть и
не сильный, но холодный и сырой. Он трепал платьишко
у 'Кати и полы пальто. Волосы сбивались на лицо, щекотали
щеми и хлестали по глазам. Вечер был темный и жесткий;
«гастые огни почему-то слабо освещали и серую громаду элек¬
тростанции, и скалы, и подъездные пути. Всюду было угрюмо,
неприютно и дико, и Катя, давно привыкшая и к камням, и
к грязным свалкам материалов, и к ночным ветрам, сейчас
вдруг почувствовала себя ничтожной и жалкой. Она ожидала,
что Шепель повернется к ней и небрежно скажет:—	Можете итти. Все это хорошо, но это дело не ва¬
шего ума.С судорогой страдания на лице она взглянула на Игна-
тьича, но он тоже смотрел >в сторону — на деррик и прислуши¬
вался к чему-то.—	Надежда есть, Василий Захарович, — сказал он уже
спокойно. — Пожалуй, к утру смонтируют.Шепель зажег спичку, зажал ее в ладони и поднес ко рту.
Лицо его вспыхнуло, потухло, опять вспыхнуло, и было по¬
хоже, что бородка у него запылала и задымилась.—	К семи часам утра — непременно. Иностранцы будут
биты. Вместо декады — в четыре дня. Точно, как часы.Игнатьич вдруг схватил руку Кати и засмеялся.—	Ну, Катенька* петушок мой, хорошо, что ты догадалась
обратиться к Василию Захаровичу: он все меры примет. Мо¬
жешь быть спокойна.—	Нет, правда? — вспыхнула Катя и с надеждой рвану¬
лась к Шепелю. А Шепель вынул бумажку, почему-то опять
развернул ее и, не взглянув на чертеж, свернул и положил во
внутренний карман тужурки.—	Это правда, Василий Захарович? .. — робко спросила
она, и ее голосок в эту минуту стал совсем детским. Ей стало
рразу нестерпимо холодно, ^и у нее задрожало не только все
тело, но и нутро.22 За uauiy Советскую Нодииу.33?
—	Ну, не томите моего милого петушка, Василий Заха¬
рович. ..Шепель быстро повернулся к ней и вежливо спросил:—	Давно вы заняты этой мыслью?—	Да уж с полмесяца с ума схожу...—	Может быть, и поплакали? — пошутил Игнатьич и лу¬
каво подмигнул ей.Катя сконфузилась. Шепель протянул ей руку и с прежней
вежливостью сказал:—	Ваше предложение действительно — не новость...У Кати замерло сердце. «Я так и знала...»—	Об этом как раз толковали недавно. Но так остро во¬
прос не стоял. Вы поставили его на ребро, как проблему дня,
и выдвинули на первое место общую задачу о скорейшем вы¬
полнении всех обязательств. Выходит, что это — не только ре¬
конструкция полиспаста, но и факт общественного значения.
По сути дела, инициатива и идея реконструкции механизма при¬
надлежит вам одной.—	Неужели полетит моя «муха»?—	Муха? Почему — муха?—	Это я про свой чертежик...—	Вы подумайте, как удачно! — засмеялся Игнатьич. —
Муха! Именно — муха.—	Василий Захарович, — уже совсем спокойно и по-дело¬
вому обратилась она к Шепелю, — когда же все это осу¬
ществится?—	А вы хотите, чтобы сразу? — впервые засмеялся Ше¬
пель. — Так не бывает. Надо изготовить конструкцию, испы¬
тать. .. потом — реконструкция стрелы... Придется потерпеть
дней пяток, а может быть, и побольше... Не тревожьтесь, пер¬
вый кран с вашей мухой сдадим вам же первой.И он быстро пошел вдоль рельсов в мутные сумерки ска¬
листого каньона.1Катя совсем неожиданно для Игнатия Игнатьича бросилась
ему на шею и засмеялась сквозь слезы.* **На плотину Катюша обычно приходила задолго до смены
и у блока поджидала девчат. Правда, некоторые из них, как
Глашатка, встречались с ней еще на берегу или догоняли
друг друга на плотине. Маленькая Анохина Валя всегда при¬
ходила последней, с заспанными *глазами и несчастным лицом.
Над ней девчата подтрунивали и тормошили ее, а она злилась
и повизгивала, как зверушка.—	Валентина, признайся, с кем ты крутила романтику?—	Ну, как вы не знаете... она же с корреспондентами гу¬
ляет и позирует перед фотографом.338
—	Ну и ладно.—злилась Валечка. — Сумейте сами
увлечь... Нет таланта — и завидуете...Она действительно страдала одной слабостью: ловила
каждого газетчика, заводила с ним словоохотливую беседу
и была страшно довольна, когда корреспондент строчил в свой
блокнотик интервью, и никогда не забывала сказать:—	Меня зовут Валя Анохина... не забудьте, товарищ пи¬
сатель. ..А около фотографа увивалась всегда кошечкой и каждый
день позировала перед аппаратрм.В предрассветном тумане, в приглушенном гуле водопадов,
в огненных клубах пара Катюша стояла с девчатами около
блока и смотрела на работу комсомольцев. Опалубка уже была
почти заполнена вся. Бычок высотою в сорок два метра стоял
готовым. Сейчас плотники во главе с Трифоном Подобедовым
приступят к сборке щитов. Сегодня же в пролете между быч¬
ками будет опущен каркас, чтобы прекратить доступ воды
в водослив.Дружной артелькой, с утренним сном в припухших лицах,
шли ребята бригады Максюка. Парни, смеясь и болтая, по¬
сматривали на кран с тяжелым каркасом на тросе. Максюк
остановился и что-то прокричал машинисту, махая рукой
и скаля зубы.Комсомольцы из сменной бригады топтались в блоке Ка¬
тюши и посматривали на девчат злыми глазами.Катюша казалась больной: она скорбно молчала и стра¬
дальчески морщилась. Вздыхая, отходила в сторону, чтобы не
расплакаться. А девчата, как нарочно, топтались около нее,
тискали, толкали, и это приводило ее в отчаяние.—	Ах, оставьте меня, наконец, в покое! Мне тяжело... По¬
чему вы этого не понимаете? ..Валя Анохина лихо затопала резиновыми сапогами.—	Дорогой бригадир! Что же с нас взять? Мы можем по¬
хвалиться только своими кастрюлями...Ребята рады были придраться к случаю.—	Браво, кастрюли!.. Кастрюли в штанах... кастрюли
под парусом...Эта кличка — «кастрюли» — осталась за девчатами еще
с памятных дней летней мобилизации.Прошла уже целая неделя с тех пор, как она передала
Шепелю чертежик своей «мухи», и с того незабываемого ве¬
чера она жила еще мучительнее: попрежнему металась в бес¬
соннице, нервничала, в исступлении кричала на мать по раз¬
ным пустякам, беспричинно плакала и казалась совсем
больной. Раза два бегала в контору Шепеля, но в ужасе оста¬
навливалась перед дверью и сама не своя уходила обратно.
Встречала на плотине Игнатьича, но спросить его о «мухе» не
позволяло самолюбие. Она тогда ничего не сказала Татьяне,22*	'	S39
ХОТя и бежала на плотину со всех ног. Уже около блоков ей
пришло в голову, что лучше будет, если никто не узнает об ее
«мухе» до поры до времени: люди ахнут, когда увидят эту
«муху» на деле. И вот в результате — глухое молчание.
Игнатьич не останавливается перед блоком и как будто не
замечает ее. Конечно, ерунда: Шепель забыл о бумажке или
выбросил ее. Пошутил над ней, дурой, не сказал ей жестокой
правды в глаза, чтобы не огорчать ее, а Игнатьич тонко
и умело пошалил с ней. «Петушок! Утренний петушок!..» Что
за идиотское слово!.. И ей было стыдно смотреть в эти дни на
людей, — до боли стыдно. Хорошо, что не проболталась
Татьяне, и хорошо, что отцу на его тревожные вопросыо	здоровье отвечала односложно и уклончиво...На плотине — обычная деловая работа. В огненно-голубом
тумане прозрачно вздымаются ввысь башни бычков на правом
крыле плотины, а на левом — на мостовых перекрытиях — тем¬
неют силуэты кранов. В котловане и в камерах шлюза тысячи
каменоломов трудятся над разрушением и расчисткой грани¬
тов. Может быть, и они так же, как и ребята и Катюша
с своими девчатами, страдают и волнуются от неудач: ведь
там в общей сложности нужно вынуть в течение месяца сотни
тысяч кубометров...Катюша металась по дощатым настилам плотины, по
рельсам, натыкалась на вороха досок, металла, щитов, арма¬
туры и вагонных площадок...Трифон Подобедов с топориком в руках стоял вместе со
своими плотниками у блока, улыбаясь морщинками и потря¬
хивая бороденкой... .Конечно, иначе и быть не могло: кто с ней будет счи¬
таться? Комсомолка Катя Бычкова... бригада девчат где-то на
правобережном блоке... смешной какой-то треугольник в уче¬
нической тетрадке... Они ведь, эти инженеры, как высшие
мастера, орудуют всякими чертежными инструментами...
А Катя Бычкова? Это кто же такая? .. Ах, бетонщица? ..
Сколько ей лет? .. Ага, окончила семилетку... Но ведь мы же
давно знаем, что такое равнобедренный треугольник... Пере¬
дача стрелы? .. Но у пас же ведь есть инженеры... Девице
нужно разъяснить, что она изобрела только наперсток...*	* *Инженер Корытин с обычной угрюмостью подошел к
Татьяне и что-то озабоченно начал ей доказывать. Татьяна
сдвинула брови и поугрюмела. Оба стали глядеть вдаль и
молча обдумывать какое-то непредвиденное затруднение. К ним
подошел Максюк и горячо заговорил, размахивая руками. Ко¬
рытин скучно и досадливо хмурился иа него, и видно было,
что он вовсе не желает его слушать.340
«Катюша стояла у парапета и одиноко страдала. И девчата,
и Максюк, и Татьяна, и люди, и громкое дыхание утра были
ей невыносимы: если бы сейчас пойти домой и крепко уснуть...К ней подошел Максюк и что-то говорил ей, смешливо
и возбужденно, но она ничего не понимала. Он замолчал
и потряс ее за плечо:—	Что с тобой приключилось, Катюха? Больная ты, что ли?—	Отстань!.. Не мешай мне, пожалуйста...—	Да ты пойми, что происходит... Никто не согласен
спуститься в бадье к водосливу, чтобы прочистить пазы...
Каменщики отказались... соседняя бригада бетонщиков отка¬
залась. ..—	Ну, а ты?—	А что я? Я ж доказываю им, что здесь ничего нет невоз¬
можного. Не отшлифовались, конечно, сезонники. Они при¬
выкли делать то, что другими захватано.Катюша безучастно смотрела мимо Максюка.—	А этот Корытин, понимаешь, не соглашается: говорит,
что совсем не желает попасть под суд...«Он же совсем неумный и нечуткий парень...» — с обидой
решила Катя и отвернулась от Максюка.—	А может, нам спуститься? .. Как ты думаешь, Катерина?«О чем это он? .. Ему все равно, лишь бы как-нибудь от¬
личиться».—	Я ничего не понимаю, Макс...—	Вот какая ты бестолковая!.. Корытин и Братцева ни¬
как не соглашаются... А дело — пустяк: молоток и зубило...
спуститься в бадье...1Катюша встала и подошла к Татьяне.Трифон говорил певучей фистулой, с хитрой улыбочкой:—	Да ведь к чему я, товарищ инженерша... Меня ведь
ветром снесет, как осенний листочек... Тут надобно животную
тяжеловесную...Корытин угрюмо бурчал:—	Да бросьте вы его к чорту, Братцева! Если я не найду
добровольцев, я пблезу сам.—	Татьянушка, это же дело на полчаса... Тут же не
нужно никакой квалификации. Мы это сделаем с Максом.Татьяна, к удивлению Кати, сердито оборвала ее:—	Не ерунди, Катерина! Сейчас вам с Максом надо при¬
нимать смену. Это вас не касается.Корытин, серый и злой, ругался, ни к кому не обращаясь:—	Вот чортово положение!.. Никак еще мы не можем по¬
бороть партизанщину. А туда же, мировые рекорды... тор¬
жественные обещания...—	Ну, что вам сюит, товарищ Корытин, возьмем и по¬
пробуем. ..т
Корытин с злой скукой огрызнулся:—	И пробовать нечего. Нам, дорогая моя, молодечество не
нужно. Мы дорожим только верным делом и проверенным дей¬
ствием.Максюк потянул Катюшу за рукав и мигнул ей: пусть, мол,
они здесь спорят и препираются, а мы пойдем и сами это дело
состряпаем.Трифон Подобедов шел за Катюшей и Максюком и со
слезливой улыбкой прислушивался к их разговору. Он вытя¬
гивал дряблую шею и изумленно пошлепывал себя ладонями
по ляшкам.—	Хм, дела-то какие!.. Кудри мои, стружки золотые...Над пролетом бычков стоял* чумазый от мазута и углякран с пустой бадьей. В кабине было темно и дымно.Такелажник стоял, опираясь спиною на тележку крана,
и спал с отвислой нижней челюстью. Во сне лицо его посерело
и казалось измученным.В среднем котловане, глубоко внизу, шла гулкая работа;
издали чувствовалась многолюдная толпа, далекие крики, вой
перфораторов, лязгающий грохот и звон механизмов. Где-то,
за холмами, как далекий гром, глухо рокотали взрывы.Прибежали девчата. Глаша хватала за рукав Катюшу
и лепетала:—	Ты, Катенька, это оставь... Я не могу... Это, Кате¬
рина, безумие...—	Это верно, — согласился Максюк. — Катерине лезть не¬
чего. .. Мы это выполним вместе с Трифоном.Он подхватил Трифона под руку и потащил к пролету.
Плотник одурел от страха и стал вырываться.—	Нет, соколик... Нет, сынок дорогой... боюсь я... Боюсь
я этой пучины до невозможности...Катя разбудила такелажника и машиниста. Они долго не
понимали, в чем дело.С печально тяжелыми веками такелажник промычал:—	К чортовой бабушке!.. Спать хочу... Я стою две
смены... Один — на бюллетень, другой — на плетень... Я не
желаю...Максюк сдвинул кепку на затылок и скомандовал:—	Такелажник, бадью!.. На прочистку' пазов... Строгое
распоряжение прораба Корытина...Такелажник вытаращил на него красные глаза, но вдруг
размяк и потянулся.—	А где этот самый Корытин?—	Вот там... видишь, у блока... и Братцева там...—	Эх, помешали вы мне подремать, грешники... Мбчи
нет... Запорошило очи... и веки — по пуду... как у Вия... —
и упавшим голосом покорно запел:—Давай бадью, ма¬
шинист. ..$42
Максюк передал инструменты Катюше и впрыгнул в бадью.
Лица у девчат были.испугапные, тревожные, настороженные.Машинист высунулся из кабины, черный и потный, как
негр. Такелажник, слепой от дремоты, уныло пропел:—	Вира-а!И почему-то со злым равнодушием прибавил:—	Вот и отдувайся... холостые за женатых...А Трифон стонал, шлепая руками по бедрам:—	Ой-бой, такелажник, гляди, как бы чего не вышло...
Разве это мыслимо?... Не майнай ты, голах!.. Налим — глаза
налил...—	А ну-ка, ты.., Трифон в дыру запихан... к чортовой
бабушке!..Бадья тихо поднялась над головами девчат и плавно по¬
плыла к пролету. Она дрожала под ногами Кати, и эта дрожь
струилась по телу, как электрический ток. На мгновение iKa*
тюша встретилась с глазами Макса, и оба они почему-то сму¬
щенно улыбнулись. Снизу кричали девчата:—	Берегись, ребята!.. Катя!.. Максюк!.. Осторожнее...
Глядите в оба...Катюша помахивала им рукой. Максюк стоял, повернув¬
шись к ним спиной, и позванивал инструментами.Крики девчат вдруг замерли, и Катюша ощутила мягкое
замирание внутри. Бадья очень тихо опускалась вниз.Был миг, когда Кате хотелось крикнуть в ужасе: «Не
могу! Я отказываюсь».Но Максюк весело посвистывал, глядел вниз, в упруго струи¬
стую спину несущейся воды, и лукаво подбадривал Катюшу:—	Веселей, Катер инка!..Медленно ползла вверх шершавая мокрая стена бычка
с отпечатками досок. Отпечатки были очень четки: заметны
были даже мельчайшие слои дерева, сучки и мелкая рябь
распиловки. И эта стена тоже уползала вверх. Открылся
воздушный пролет, и далеко внизу бушевала вода взрывами
брызг и пара. А дальше в просторах разлива сверкала река.
Вон гранитные островки посредине реки, и на одном из них —
круглая башенка, похожая на маяк.Катюша заглянула вниз через край бадьи, и у нее до
тошноты закружилась голова: мрачно и жутко приближалась
коричневая поверхность, горбатая, выпученная, с пересекаю*
•щимися струйками, со щепочками и мелким сором. Вверху
было тихо, и Катя знала, что оттуда смотрят все с замираю¬
щим сердцем. 1Кто-то из девчат пискнул, точно от боли, и Кате
показалось, что это вскрикнула Глаша: должно быть, она не
выдержала и отпрянула от пролета.Почему они так долго майнают? Надо остановить бадью —
нода уже близко. А самое страшное — это скрежет троса, ко¬
торый скручивается веревкой.т
Максюк крикнул испуганно и, как показалось Катюше,
оглушительно:—	Сто-оп!..Наверху закричали разноголосо, не поймешь что, и голоса
гулко завыли между бычками.Мягкий и сильный удар снизу рванул бадью в сторону
и повернул ее на полный оборот.—	Черти! Дьяволы! Вира-а!..Бадью дернуло вверх, но подъема Катя не заметила. Ви¬
дела только, как стена бычка летела прямо иа нее и как-то
неуклюже свернула вбок.Второй удар рванул с такой громовой силой, что Катюшу
чуть не выбросило из бадьи. Пальцы ее впивались в железную
дугу, не ощущая боли, и Катя не сознавала, что она держится
на весу. Помнила только, как вихрем взлетели брызги и ока¬
тили ее холодным ливнем. Максюка она уже не видела, —
должно быть, он лег на дно бадьи.—	Максюк!.. Держись!..Но Максюк не ответил ей, и внизу была свободная пустота.Бадью вдруг перевернуло набок ударом волны и вьюгой
брызг. В последних вспышках сознания Катюше почудилось,
что ее руки отрезает от дуги бадьи какой-то скользкий и сосу¬
щий слизняк. И в этот же миг она увидела смертельно выпу¬
ченные глаза Максюка, оскал его зубов, потом судорожный
взмах руки, и опять все исчезло в вихрях брызг и пара.Очнулась она спокойно и тихо. Над нею голубело небо,
и небо жгло ее лицо жаром и колючим светом. Над нею скло¬
нялось много лиц; они смотрели пристально и потрясенно.
Около нее на коленях стояла Глаша и визгливо плакала. На¬
плывом склонилось почти грозное лицо Татьяны.—	Ну, и хорошо... очнулась... живая...—	А Максюк? .. Где Максюк, девочки?Кошмарные вихри воды, мелькнувший взмах руки с судо¬
рожно растопырепиыми пальцами... Нет, этого случиться не
могло, этому нельзя поверить...Она быстро села и схватила руки Татьяны.—	Говори мне, пожалуйста, Танечка... он жив, да?..
Я хочу видеть его...И ей показалось, что все отпрянули от нее, а Татьяна от¬
вела в сторону лицо.Валечка Анохина ласкала ее и уговаривала:—	Он, Максюк, Катериночка, там... Ты не тревожься,
милая...—	Врешь, Валька!.. Говори сейчас же, что с ним такое...Татьяна подняла ее под руку.—	Ну, вставай!.. — и с угрозой крикнула куда-то в сто¬
рону: — Как же ты смел майнать, когда не было распоря¬
жения? ..344
И только в ту минуту, когда Катю подняли на ноги, она
заметила такелажника. Он стоял в стороне, синий от страха,
вытирал руки о комбинезон и плаксиво гримасничал.1Катюша пронзительно крикнула и рыхло поползла вниз.
Ее посадили на доски, и Татьяна прижала к себе ее голову:—	Не реви! Знала, что делала...Катюша плакала, захлебываясь слезами, беспомощная
и убитая. Плакали и девчата.Корытин стоял поодаль, мутный и серый, точно его схва¬
тила лихорадка.Только сейчас Катюша заметила Трифона. Он сидел на
бревнах, обхватив облезлую голову жилистыми руками,
и, низко склонившись к коленям, качался из стороны в сто¬
рону и бормотал, как пьяный:—	Эх, Максимка, Максимка!.. Что же это делается!. Ах,
ребятишки, ребятишки, ребятишки! И я — старый чорт...
Мне бы это надо... мне бы надо... не ему бы... а мне бы,
старому дураку...Он так и не пошел к щитам. Его бригада собирала опа¬
лубку без него. Он бродил по плотине бесприютный и всхли¬
пывал. На Окрики не отвечал, а потом долго стоял у блока
Катюши, сморкался, не отрываясь смотрел на девчат и даже
не пошевельнулся, когда такелажник заорал на него: бадья
чуть не раскроила ему голову. Потом он внезапно исчез.
Говорили потом, что в барак он явился уже ночью, пьяный,
потом один сидел за столом, стонал, как больной, плакал,
сипел жалобные песенки и просил у всех прощения. На пло¬
тине он больше не появлялся.Сквозной договор был в центре внимания всего сорокаты¬
сячного коллектива. Он был отпечатан и распространен на всех
объектах по бригадам, и каждый рабочий получил его на руки.Рабочие спорили по каждому пункту и в обеденные пере¬
рывы в столовых, и по дороге домой, и даже во время работ,
и на производственных летучках, и дома, в семье. На улицах
соцгорода, в поселках, в магазинах и кино только и слышно
было, как люди толковали о паровозах и думпкарах, о за¬
грузке бетонного и дробильного заводов, о подъемниках, об
организации труда на скальных выемках, о грехах отделов
'эксплоатации и механизации, о проверке людского состава.
Много было скептиков и среди инженеров, и среди рабочих.
Но подавляющее большинство настроено было торжественно:
у всех были серьезные и вдумчивые лица, как перед большими
событиями. Впервые в эти часы каждый понял, что жизнь
ггавит перед ним прямые, неотвратимые вопросы: (Кто ты?
Зияешь ли ты, какой счет предъявляет тебе страна? Можешь ли
•п.1 оправдать те надежды, которые на тебя возлагаются?«5
На всех участках шли спешные подготовительные работы:
приводились в порядок подъемники, паровозы, механизмы за¬
водов, чистились станки, убирался мусор, проверялись пути
и крепились рельсы, тщательно обследовались думпкары,
электропроводка и пневматика. Монтировалась «муха» на
стрелах кранов и дерриков. На всем пространстве строи¬
тельства, от горизонта к горизонту, готовились к сигнальному
вою сирены, в одиннадцать часов ночи, когда должны были
вступить в дело новые смены. Кто-то сказал на плотине, что
это ожидание похоже на пасхальную ночь, когда люди гото¬
вятся к первому удару большого колокола. Сейчас же эгот
голос оспорили другие голоса: церковный, мол, колокол сдан
уже -в переплавку, теперь у нас — атеизм. Из поселков, из соц-
городи, из близлежащих колхозов шли колоннами доброволь¬
ческие отряды рабочих, красноармейцев, женщин и колхозни¬
ков. Красноармейцы, рабочие и женщины шагали с орке¬
страми, а колхозники — с гармоньями и песнями. Все эти от¬
ряды сейчас же исчезли в огромных пространствах котлована,
шлюзового канала обеих гаваней и в кратере аванкамеры.На работу «мухи» прибежали смотреть с соседних блоков.
Пришел сам Шлиппе с Кряжичем. Кряжич пристально рас¬
сматривал «муху», трогал руками, гладил тросы, потом вместе
со Шлиппе подходили к парапету, долго вглядывались в про¬
пасть и молча следили за полетом бадьи. А бадья неслась
вниз легко и плавно, уменьшаясь в воздушной глубине.Около крана широким полукругом стояли плечом к плечу
рабочие разных квалификаций: грязные бетонщики в комбине¬
зонах, слесаря в теплых куртках, электромонтеры. Люди
приходили и уходили, но толпа не таяла, а как будто стала
еще гуще. Все с сосредоточенным любопытством смотрели на
карусельное вращение стрелы и особенно на ширококрылую
«муху». Многие подбегали к парапету и наблюдали за поле¬
том бадьи. Здесь же, впереди всех, у блока, стоял Алешка
и держал себя самоуверенно, но на него никто не обращал
внимания, а некоторые даже отталкивали его:—	Ну, чего здесь околачиваешься, курносый? Пошел до¬
мой, уроки учи.Но Алешка с горящими глазами смотрел на стрелу и пер¬
вый устремлялся к парапету.—	Дорогу, граждане!..В толпе хохотали.—	Чей это парнишка-то? Вот активист какой!..—	Завтра с сиреной — круглая норма — сто... С ума
сойти!.. Эх, прямо как невеста под венцом... бадья-то...—	Это кто тут — под венцом? Хоть бы сказал: комсомолка
на парашюте...—	А я не видал, как это комсомолка... Врать не буду —
не видал... Чего знаю, то и лспортую...щ
Лобастый парень в кепке на затылке, со свежими брызгами
цемента на комбинезоне и сверкающей зеленой жижей на ре¬
зиновых сапогах, бегал кругом, расталкивая толпу, и кричал
в восторге:—	Ну, теперь мы Америку в лоск...Все очарованно следили за работой стрелы. Кран звенел,
рычал, хрипел, труба выбрасывала черный дым, и кабина
пламенела от ярких вспышек в топке котла. Кран вращался
бойко, весело и покачивался при падениях бадьи. Татьяна
стояла между блоками и краном и смотрела на часы.—	Четыре минуты — на полный оборот подъема!.. — крик¬
нула она такелажнику.Такелажник крикливо повторил слова Татьяны, обернув¬
шись к кабине.После всех пережитых испытаний Катя стала крепче, силь¬
нее. Она уже смеялась над собой, прежней школьницей, хохо-
туньей-девчонкой.Никогда еще она не переживала такого счастья, такой
бури в душе, как сегодня, в эти часы испытания «мухи». Вот
она, эта «муха», вцепилась своими крыльями в тросы. Таке¬
лажник, забавный, пыльный, безбровый парень, празднично
легок и плавен в движениях. Он, как дирижер оркестра, одухо¬
творен, и руки его музыкальны, и поет он задушевно:—	Вира-а!..Когда девчата опоражнивали бадью и она вир ала ввысь,
Катюша поднималась из блока по лесенке и, шлепая по
доскам «кастрюлями», бежала к парапету. За нею и над нею
неслась в воздухе бадья. Катюша не отрывала от нее глаз
и провожала до того момента, пока не замирала на месте
стрела. Такелажник махал рукой, и бадья вместе с «мухой»
беззвучно летела вниз, в воздушную пропасть. Катюша смо¬
трела на это стремительное падение бадьи, и у нее кружилась
голова. Бадья легко, невесомо уносилась в огненную глубину,
и канаты гудели в трепете и дрожи, сливаясь далеко внизу
в одну линию. И у Катюши было спокойно и твердо на душе:
тросы надежны, параллели не перекашиваются, бадья, раска¬
ленная электричеством, как будто улыбается ей снизу. Какой
крошечный паровозик внизу, и как смешно он чихает паром!...Милая, родная «муха»! Сколько надежд, отчаяния, мучи¬
тельной борьбы нужно было пережить за этот ряд дней,
лтобы ты так чудодейственно зажужжала на серебряных тро¬
сах! Ты трепещешь, как живая, легкая и могучая... В тебе
пульсирует горячая кровь Катюши. В тебе — в твоих сталь¬
ных крыльях и играющих блоках — боль и радость, страдание
и гордость этой беспокойной девушки. И, любуясь тобою, она
нежно улыбается тебе. Только теперь она, Катя, поняла, что
счастье .рождается из борьбы, из слез, из бессонных ночей,
из бунта в моменты отчаяния. Вот недавно ее клеймили в га¬
зете, над ней издевались, имя ее трепали и на собраниях ком¬
сомольцев; сначала ставили ее в пример и печатали фото¬
снимки, а потом ругали как зарвавшуюся хвастунью. Правда,
Васяй относился к ней с прежним дружеским участием
и всегда встречал ее с улыбкой в глазах:—	А, 'Катек!.. Здорово, дорогая!..Но как горько было слышать и переносить презрение и на¬
смешки товарищей на собраниях и в мимолетных встречах!.,И никто не знал, что с ней происходило дома, когда она
ложилась на кровать. Ей казалось порою, что жизнь ее кон¬
чена, что ей остается броситься в водослив за Максюком, что
впереди — ничего нет, кроме позора.И вот, когда «муха» летела где-то в безвестности, однажды
ночью подсел к ней отец. Она, как в бреду, непрерывно чер¬
тила карандашиком свою «муху» и царапала детским почер¬
ком: «проклятая муха» ... «чортова муха» .. Посасывая тру¬
бочку, отец смотрел на ее художество и усмехался.—	Вот что, дочка... ты бы изложила мне, как и что....
чего-то будто несуразно у тебя обернулось...Она ничего не ответила и уронила голову на тетрадку.—	Дураков у пас сейчас немало. Это, пожалуй, дочка, не¬
плохо: дураки плодятся, чтобы умные не спали... Без дураков
умный не плакал бы...—	Ах, если бы ты знал, папка, как мне тяжело!.. Ну, за
что? За что?—	За дело... А дело борьбы не только слезами поливается,
но часто, бывало, и кровью... Старики это хорошо знают...Катюша подняла голову, отмахнула волосы назад, и глаза
ее, залитые слезами, глядели на отца с мольбой и надеждой.—	Ведь я же, папка, борюсь... Ты же знаешь, как мы ра¬
ботаем. .. Я не понимаю, как можно этого не видеть... Это
же — дикая несправедливость.Бычков попрежнему спокойно и вдумчиво усмехался и со¬
пел своей трубочкой.—	Ничего... покипятись... побунтуй... скорее вы¬
растешь. .. Хе, несправедливость!.. Дикая она или культур¬
ная — это дела не меняет. С этим зверем мы как будто справ¬
ляемся. А вот, дочка, нечуткость и бездушие — это уж вреди¬
тельство. ..Катюша уже не плакала. Она с изумлением слушала отца
и смотрела на него широко открытыми глазами. Она никогда
еще не слышала от него таких слов, — он впервые говорил
с ней серьезно. Она чувствовала, что он уважает ее и беседует
с нею, как с равной. И — главное: он сам подошел к ней
и первый заговорил о том, что мучило и изнуряло ее за по¬
следние дни.Катя вспомнила об этой задушевной беседе с отцом, когда
любовалась своей «мухой».т
Теперь всякий дурак любуется этой «мухой»... А почему
эти же люди в самые отчаянные моменты старались обесси¬
лить ее и вывести из строя? Некоторые из них и сейчас хотят
показать, что «муха» повисла помимо Катюши, что ее бригада
надорвется от этой рационализации... Ошибаетесь, дорогие
товарищи!..Пускай сейчас явятся американцы — пускай полюбуются
и вытянут свои каучуковые физии. Они хвалились, что их ре¬
корды недостижимы, что только им принадлежит мировое
первенство. Что же они сейчас скажут, когда удостоверятся,
что бригада Катюши и ее .кран перекрыли рекорды американ¬
цев в два раза?..И она размечталась: вот об ее успехах узнают сам
товарищ Сталин и товарищ Серго. Оба они улыбнутся и ска¬
жут: «Замечательная девушка. Надо ее поддержать». Ее
«муха» полетит на все стройки, и всюду рабочие будут гово¬
рить: «Это изобрела Катюша Бычкова. Пошлем ей благо¬
дарность. ..».. .Она вздрогнула. Кто-то ласково взял ее за плечи и по¬
вернул к себе. Мягкая борода Шлиппе защекотала лицо. Он
смотрел на нее лукаво, весело и, подняв брови, расчесывал
пальцами свою шелковую бороду.—	Ну, милая девушка... От души поздравляю вас. Какую
вы штуку придумали.. .'а! Уж не я буду, если не сделаю вам
подарка... Не забывайте потом дедушку...Он совсем не был похож на главинжа. Он нигде не про¬
являл себя, хотя и считался опытным строителем, не подчерки¬
вал своей внушительности: никого не стеснял, всех одобрял
и отличался ото всех только своей жизнерадостной бородой.Катя ткнулась лицом в его пальто.☆В. МАЯКОВСКИЙХОРОШО(Отрывок нз одноименной ооэмы)Я 'земной шарчуть не весьобошел, —и жизньхороша,и житьхорошо.А в нашей буче,боевой, кипучей,—и того лучше.349
Вьетсйулица-змея.Домавдоль змей
Улица —моя.Дома —мои.Окнаразинув,стоятмагазины.В окнахпродукты:вина,фрукты.От мухкисея.Сырыне засижены.Лампысияют.Ценыснижены.Сталаоперятьсямоякооперация.Бьемгрошом.Очень хорошо.Грудьюу витринныхкнижных грудМояфамилияв поэтической рубрике.
Радуюсь я —этомой трудвливаетсяв трудмоей республики.Пыльвзбили
шиной губатой,—
в моемавтомобиле
МОЙдепутаты.В красное здание
на заседание.Сидите,не совейтев моемМоссовете.Розовые лица.Ревбльвержелт.Моямилицияменябережет.Жезломправит,
чтоб вправошел.Пойдунаправо —
очень хорошо.Надо мноюнебо —Синийшелк.Никогдане былотакхорошо!Тучи-кочки
переплыли летчики.Этолетчики мои.Встал,~ • словно дерево, я.Всыпят;как пойдут в бои,
по числопо первое.В газетуглаза:—	Молодцы—вёнцы!Буржуямпод заднаддаютколенцем.351
жгут.Зергут!Идетпожарсквозь бумажный шорох.
Прокурорыдрожат.Как хорошо!Пестритпередовица
угроз паршой.Чтоб им подавиться!
Грозят?Хорошо.Полкиидут
у меня на виду.
Барабанув бокабьютвойска.Ногакрепка,головавысока.Пушкивозятся, —идуткраснозвездцы.Приспособилк маршутакт ноги:
вра¬
ги
ва¬
шимо-ивра¬ги.Лезут?Хорошо.Сотремв порошок.
Дымовойдых•1 яг.Воздухабереги.Пых-дых,пых¬тятмои фабрики.Пыши,машина,шнбче-ка,вовек чтобне смолкла,—побольшеситчикамоимкомсомолкам.Ветерподул
в соседнем саду.В ду¬
хахпро¬шел.Как хо¬
рошо!За городом —поле.В полях —деревеньки.В деревнях —крестьяне.Бороды —веники.Сидятпапаши.Каждыйхитр.Землю попашет,
попишетстихи.Что ни хутор,
от ранних утр
работа любй.Сеют,пекутмнехлеба.Q3 38 на in v Совете bj to Родину.
Дбят,пашут,
ловят рыбицу.Республика наша
строится,дыбится.Другимстранамп5 сто.История —пастью гроба.А моястрана —подросток, —твори,выдумывай,пробуй!Радость прет.Не для васуделить ли нам?1Жизнь прекраснаиудивительна.Лет до старастинамбез старости.Год от годарастинашей бодрости.Славьте,молоти стих,
землю молодости.1927	г.☆В. МАЯКОВСКИИ
РАССКАЗ О КУЗНЕЦКСТРОЕ
И О ЛЮДЯХ КУЗНЕЦКАК этому месту будет подвезено в пятилетку
> 1 ООО ООО вагонов строительных материалов. Здесь
будет гигант металлургии,, угольный гигант и го*
рид в сотни тысяч людей.Из разговораПо небутучи бегают,
дождямисумрак сжат.S54
Под староютелегою
рабочие лежат.И слышитшопот гордыйводаи поди над:„Через четырегодаздесьбудетгород-сад!“Темно свинцовспочие,
и дождиктолст, как жгут,сидятв грязирабочие,сидят,лучину жгут.Сливёютгубыс холода.Но губышепчут в лад:
„Через четырегодаздесьбудетгород-сад!"Свелапромозглостькорчею —неважныймокруют,сидйтвпотьмахрабочие,подмокшийхлебжуют.Но шопотгромче голода,—он кроеткапельспад:
„Через четырегодаздесьбудетгород-сад!Здесьвзрывы закудахтают
в разгонмедвежьих банд,и взроетнедрашахтоюстоугольный„Гигант".Здесьвстанутстройкистенами.Гудками,пар,сипи.Мыв сотню солнцмартенамивоспламенимСибирь.Здесь домдадутхороший нами ситныйбез пайка,
аж за Байкалотброшенная
попятится тайга".Росшопотокрабочегонад темьютучных стад,а дальшенеразборчиво.Лишь слышно —„город-сад".Я знаю —город,,будет,я знаю,саду —цвесть,
когдатакие люди
в странев советскойесть!1929 г.☆МИХАИЛ ШОЛОХОВПОДНЯТАЯ ЦЕЛИНА(Отрывок из одноименного романа)Роман Михаила Александровича Шолохова
«Поднятая целина» рассказывает о создании кол¬
хозов на Дону.Победа политики социалистической коллекти¬
визации, равнозначная по своим результатам исто¬
рической победе з октябре 1917 г., неизмеримо
укрепила экономическую и военную мощь нашей
Родины.В напечатанном отрывке из романа рассказы¬
вается об организации колхоза на хуторе «Гре-
мячпй Лог».На сцене, сбитой из шаЛевок, стояли две сдвинутые учени¬
ческие парты. Давыдов с Нагульновым сели. Размётнов от¬
крыл собрание. Президиум выбрали без задержки.—	Слово о колхозе предоставляется товарищу уполномо¬
ченному райкома партии Давыдову, — голос Размётнова
смолк, и, резко убывая, пошел на отлив прибойный гул раз¬
говоров.Давыдов встал, поправил на голове повязку. Он с полчаса
говорил, под конец осипшим голосом. Собрание молчало. Все
ощутимей становилась духота. При тусклом свете двух ламп
Давыдов видел лоснящиеся от пота лица в первых рядах,
дальше все крылось полусумраком. Его ни разу не прервали,
но когда он кончил и потянулся к .стакану с водой, ливнем
хлынули вопросы;—	Все надо обобществлять?—	А дома?—	Это на время колхоз аль на вечность?—	Что единоличникам будет?—	Землю не отнимут у них?—	А жрать вместе?Давыдов долго и толково отвечал. Когда дело касалось
сложных вопросов сельского хозяйства, ему помогали На¬
гульнов и Андрей. Был прочитан примерный устав, но, не¬
смотря на это, вопросы не прекращались. Наконец из средних
рядов поднялся казак в лисьем треухе и настежь распахну¬357
том черном полушубке. Он попросил слова. Висячая лампа
кидала косой свет на лисий треух, рыжие ворсины вспыхи¬
вали и будто дымились.—	Я середняк-хлебороб, и я так скажу, граждане, что
оно, конечно, слов нет, дело хорошее колхоз, но тут надо
дюже подумать! Так нельзя, чтобы — тяп-ляп и вот тебе кляп,
на — ешь, готово. Товарищ уполномоченный от партии гово¬
рил, что, дескать: «Просто сложитесь силами, и то выгода бу¬
дет. Так, мол, даже товарищ Ленин говорил». Товарищ упол¬
номоченный в сельском хозяйстве мало понимает, за плугом
он, надо думать, не ходил по своей рабочей жизни и, небось,
к быку не знает, с какой стороны надо зайти. Через это
трошки и промахнулся. 'В колхоз надо, по-моему, людей так
сводить: какие работящие и имеют скотину — этих в один
колхоз, бедноту — в другой, зажиточных — само собой, а са¬
мых лодырей на выселку, чтобы их ГПУ научила работать.
Людей мало в одну кучу свалить, толку один черт не будет,
как в оказке лебедь крылами бьет и норовит лететь, а рак его
за гузио взял и тянет обратно, а щука — эта начерталась,
в воду лезет...Собрание отозвалось сдержанным смешком. Сзади резко
визгнула девка, и тотчас же чей-то возмущенный голос заорал:—	Вы там, которые слабые! Долой отседова!Хозяин лисьего треуха вытер платочком лоб и губы, про¬
должал:—	Людей надо так подбирать, как добрый хозяин быков.
Ведь он же быков подбирает ровных по силам, по росту.
А запряги разных, что оно получится? Какой посильней —
будет заламывать, слабый станет, а через него и сильному
бесперечь надо становиться. Какая же с них работа? Това¬
рищ гутарил: всем хутором в один колхоз, окромя кулаков...
Вот оно и получится: Тит да Афанас, разымите нас!..Любишкип встал, недобро пошевелил раокрылатившимся
черным усом, повернулся к говорившему:—	До чего ты, Кузьма, иной раз сладко да хорошо гута-
ришь! Бабой был бы — век тебя слушал! (Зашелестел сме¬
шок.) Ты собрание уговариваешь, как Палагу Кузьмичеву...Хохот грохнул залпом. Из лампы по-змеиному метнулось
острое жало огня. Всему собранию был понятен намек, ве¬
роятно содержавший в себе что-то непристойно-веселое. Даже
Нагульнов, и тот улыбнулся глазами. Давыдов только хотел
спросить у него о причине смеха, как Любишкин перекричал
гул голосов:—	Голос-то — твой, песня — чужая! Тебе хорошо так лю¬
дей подбирать. Ты этому, должно, научился, когда у Фрола
Рваного в машинном товариществе состоял? Двигатель-то
у вас в прошлом году отняли. А зараз мы и Фрола твоего
растребушили с огнем и с дымом! Вы собрались вокруг фро¬358
лова двигателя, тоже вроде колхоз, кулацкий только. Ты не
забыл, сколько вы за молотьбу драли? Не восьмой пуд? Тебе
бы, может, и зараз так хотелось: прислониться к богатень¬
ким.Такое поднялось, что насилу удалось Размётному водво¬
рить порядок. И еще долго остервенело — вешним градом —
сыпалось:—	То-то артелью вы нажили!—	Вшей одних трактором не подавишь!—	Сердце тебе кулаки запекли!—	Лизни его!—	Твоей головой бы подсолнух молотить!Очередное слово выпросил маломощный середняк Нико¬
лай Люшня.—	Ты без прениев. Тут дело ясное,— предупредил его На¬
гульнов.—	То есть как же? А может, я именно возопреть желаю.
Или мне нельзя супротив твоего мнения гутарить? Я так
окажу: колхоз — дело это добровольное, хочешь — иди, хо¬
чешь—со стороны гляди. Так вот мы хотим со стороны по*
глядеть.—	Кто это «мы»? — спросил Давыдов.—	Хлеборобы то есть.—	Ты за себя, папаша,' говори. У всякого язык некуплен*
ный, скажет.—	Могу и за себя. То есть за себя даже и гутарю. Я хочу
поглядеть, какая она в колхозе, жизнь, взыграет. Ежели хо¬
рошая — впишусь, а нет — так чего же я туда полезу. Ведь
это рыба глупая, лезет в вентеря...—	Правильно!—	Погодим вступать!—	Нехай опробуют другие новую жизнь!—	Лезь амором!—	Слово предоставляется Ахваткину. Говор».—	Я про себя, дорогие гражданы, окажу: вот мы с род¬
ным братом, с Петром, жили вместе. Ведь не ужились! То
бабы промеж себя заведутся,. водой не разольешь, за виски
растягивали, то мы с Петром не заладим. А тут весь хутор
хотят в мала-кучу свалить! Да тут иеразбери-поймешь полу¬
чится. Как в степь выедем пахать, беспременно драка. Иван
моих быков перегнал, а я его коней не доглядел... Тут надо
милиции жить безысходно. У каждого полон рот юшки будет.
Один больше сработает, другой меньше. Работа наша разная,
это не возля станка на заводе стоять. Там отдежурил восемь
часоов — и тростку в зубы, пошел...—	Ты на заводе был 'Когда-нибудь?—	Я, товарищ Давыдов, не был, а знаю.—	Ничего ты не знаешь о рабочем! А если не был, не359
видел, чего же ты трепешь языком! • Кулацкие разговоры на¬
счет рабочего с тросточкой!—	Ну, хоть и без тросточки: отработал, иди. А у нас, еще
темно — встаешь, пашешь. До ночи сорок потов с тебя
сойдут, на ногах нровяные волдыри с куриное яйцо, а ночью
быков паси, ие спи: не нажрется бык, не потянет плуг. Я буду
стараться в колхозе, а другой, вот как наш Колыба, будет
на борозде спать. Хоть и говорит советская власть, что ло¬
дырей из бедноты нету, что это кулаки выдумали, но это не¬
правда. Колыба всю жизнь на печке лежал. Весь хутор знает,
как он зиму на печке так-то спасался, ноги к двери протя¬
нул. К утру ноги у него инеем оделись, а бок на кирпичине
сжег. Значит, человек до того обленился, что с печки и по
надобности до ветру встать не может. Как я с таким буду
работать? Не подписуюсь на колхоз!—	Слово предоставляется Кондрату Майданникову. Говори.Из задних рядов долго пробирался к сцене невысокий,в сером зипуне, казак. Выцветший шишак буденновки пока¬
чивался над папахами и треухами, над разноцветьем бабьих
шалек и платков.Подошел, стал спиной к президиуму, неторопливо полез
в карман шаровар.—	Читать будешь речь? — спросил Демка Ушаков улыбаясь.—	Шапку сыми!—	Валяй наизусть!—	Этот всю жизнь свою на бумагу записывает.—	Ха-ха! Гра-а-амот-ный!..Майданников достал засаленную записную книжонку, то¬
ропливо стал искать исчерченные каракулями странички.—	Вы погодите смеяться, может, плакать придется!.. —
заговорил он сердито.—Да, записываю, над чем кормлюсь.
И вот зараз прочту вам. Тут разные были голоса, и ни одного
путного. Об жизни мало думаете...Давыдов насторожился. В передних рядах завиднелись
улыбки. Рябыо — голоса по школе.Мое хозяйство середняцкое,— ие смущаясь, уверенно
начал Майданников,— Сеял я в прошлом году пять десятин.
Имею, как вам известно, пару быков, коня, корову, жену и
троих детей. Рабочие руки — вот они, одни. С посева собрал:
девяносто пудов пшеницы, восемнадцать жита и двадцать три
овса. Самому надо шестьдесят пудов на прокорм семьи, на
птицу надо пудов десять, овес коню остается. Что я могу про¬
дать государству? Ну, птицу продам, утей отвезу в станицу,
еще что-то выручу! — И, тоскуя глазами, повысил голос: —
Можно мне на эти деньги обуться, одеться, керосину, спичек,
мыла купить? А коня на полный круг подковать деньги стоит?
Чего, же вы молчите? Можно мне так дальше жить? Да ведь
это хорошо, бедный ли, богатый урожай. А ну, хлоп иеуро-360
жай? Кто я тогда? Старец! Какое же вы имеете право меня
от колхоза отговаривать, огпихивать? Неужели мне там хуже
этого будет? Брешете! И всем вам так, какие из середняков.
А через чего вы супротивничаете, и себе и другим голову мо¬
рочите, зараз скажу.—	Сыпь им, Кондрат! — в восторге заорал Любишкин.—	И всыплю, нехай почухаются! Через то вы против кол-
\оза, что за своей коровой да за своим скворешником-двором
белого света не видите. Хоть сопливое, да мое. Вас ВКЛ пи¬
хает на иовую жизнь, а вы, как слепой телок: его <к корове
иод сиську ведут, а он и ногами брыкается, и головой мотает.
А телку сиську не сосать — на белом овете не жить! Вот и
все. Я нымче же сяду заявление в колхоз писать и других
к этому призываю. А кто не хочет — нехай и другим не мешаег.Размётнов встал:—	Тут дело яоное, граждане! Лампы у нас тухнут, и время
позднее. Подымайте руки, кто за колхоз. Одни хозяева дво¬
ров подымают.Из двухсот семнадцати присутствовавших домохозяев руки
подняли только шестьдесят семь.—	Кто против?Ни одной руки не поднялось.—	Не хотите записываться в колхоз? — спросил Давы¬
дов.— Значит, верно товарищ Майдаиников говорил?—	Не жа-ла-ем! — гундосый бабий голос.—	Нам твой Майданников не указ!—	Отцы-деды жили...—	Ты нас не оилуй!И когда уже замолкли выкрики, из задник рядов, из тем¬
ноты, озаряемой вспышками цыгарок, чей-то запоздалый,
пронзенный злостью голос:—	Нас нечего заголять дуриком! Тебе Титок раз кровь
пустил, и еше можно...Будто плетью Давыдова хлестнули. Он в страшной ти¬
шине с минуту стоял молча, бледнея, полураскрыв щербатый
рот, потом хрипло крикнул:—	Ты! Вражеский голос! Мне мало крови пустили! Я еще
доживу до той поры, пока таких, как ты, всех угробим. Но,
если понадобится, я за партию... я за свою партию, за дело
рабочих всю кровь отдам! Слышишь ты, кулацкая гадина?
Всю, до последней капли!—	Кто это шумнул? — Нагульнов выпрямился.Размётнов соскочил со сцены. В задних рядах хряснулалавка, толпа человек в двадцать с шумом вышла в коридор.
Стали подниматься и в середине. Хрупнуло, звякнуло стекло:
кто-то выдавил оконный глазок. В пробоину хлынул свежий
ветер, смерчем закружился белый пар.—	Это никак Тимошка шумнул! Фрола Рваного...361
—	Выселить их из хутора!—	Нет, это Акимка! Тут с Тубянского есть казаки.—	Смутители, язви их в жилу. Выгнать!..Далеко за полночь кончилось собрание. Говорили и за
колхоз и против до хрипоты, до помрачения в глазах. Кое-
где и даже возле сцены противники сходились и брали друг
друга за грудки, доказывая свою правоту. На Кондрате Май-
данникове родный кум его и сосед порвал до пупка рубаху.
Дело чуть ие дошло до рукопашной. Демка Ушаков уж было
кинулся на подмогу Кондрату, прыгая через лавки, через го¬
ловы сидевших, но кумовьев развел Давыдов. И Демка же
первый съязвил насчет Майданникова:—	А ну, Кондрат, прикинь мозгой, сколько часов пахать
тебе за порватую рубаху?—	Посчитай ты, сколько у твоей бабы...—	Но-но! Я за такие шутки с собрания буду удалять.Демид Молчун мирно спал под лавкой в задних рядах,по-звериному лежа головой на ветер, тянувший из-под две¬
рей, укутав голову от излишнего шума полой зипуна. По¬
жилые бабы, и на собрание пришедшие с недовязаиными чул¬
ками, дремали, как куры на шестке, роняя клубки и иголки.
Многие ушли. И когда неоднократно выступавший Аркашка
Менок хотел было еще что-то сказать в защиту колхоза, то
из горла его вырвалось нечто похожее на гусиное ядовитей¬
шее шипенье. Аркашка помял кадык, горько махи у л рукой,
но все же не выт'ерпел :и, садясь на место, показал ярому про¬
тивнику колхоза, Николаю Ахваткину, чтб с ним будет после
сплошной коллективизации: на Ъбкуренный ноготь и — хруп!
Николай только плюнул, шопотом матерясь.Кондрат Майда-нников шел с собрания. Над ним вверху
непогасшим костром тлели Стожары. Было так тихо, что не¬
далека слышались трески лопающейся от мороза земли, шорох
зябнущей ветки. Дома Кондрат зашел на баз к быкам, под¬
ложил им в ясли скудную охапку сена; вспомнив, что завтра
вести их на общий баз, набрал огромное беремя сена, вслух
оказал:—	Ну, вот и расставанье подошло... Подвинься, лысый!
Четыре года мы, казак на быка, а бык на «казака работали...
И путного у нас ничего не вышло. И вам впроголодь, и мне
скушновато. Через это и меняю вас на общую жизнь. Ну,
чего разлопушился, будто и на самом деле понимаешь? —
Он толкнул ногой бороздённого быка, отвел рукой его жую¬
щую слюнявую пасть и, встретившись глазами с лиловым
бычьим глазом, вдруг вспомнил, как ждал он этого быка пять
лет назад. Старая корова тогда приняла бугая так скрыто,
что ни пастух, ни Кондрат не видели. Осенью долго не было
заметно по ней, что она огулялась. «Яловой осталась, прокля¬
тая!» — холодел Кондрат, поглядывая на корову. Но она за-362
починала в конце ноября, как и все старые коровы,— за ме¬
сяц перед отелом. Сколько раз холодными ночами Кондрат
просыпался, как от толчка, и, всунув ноги в валенки, в одних
подштанниках бежал на теплый баз смотреть: не отелилась
ли? Давили морозы, телок мог замерзнуть, едва лишь обли¬
зала бы его мать... В последние ночи Кондрат почти не спал.
Как-то Анна, жена его, утром вошла повеселевшая, даже тор¬
жественная:—	Старая жилы уж отпустила. Должно, ночью будет.Кондрат прилег с вечера, не раздеваясь, не гася огняв фонаре. Семь раз вышел он к корове! И только на восьмой,
уже перед светом, еще не открыв дверцы на коровий баз,
услышал глубокий и трудный стон. Крохотный белоноздрый
телок, уже облизанный, шершавый, жалко дрожавший, искал
похолодевшими губами вымя. Кондрат поднял телка на руки
и, отогревая его теплом своего дыхания, кутая в полу зипуна,
на рыси понес в хату.—	Бык! — обрадованно воскликнул он.Анна перекрестилась:—	Слава тебе, господи! Оглянулся милостивец на нашу
нужду!А нужды с одной лошаденкой хватнул Кондрат по ноздри.
И вот вырос бык и добре работал на Кондрата, летом и в зим¬
нюю стужу, бесчисленное количество раз переставляя свои клеш-
нятые копыта по дорогам и пашням, волоча плуг или арбу.Кондрат, глядя на быка, вдруг почувствовал острый «о*
мок в горле, резь в глазах. Заплакал и пошел с база, как
будто облегченный прорвавшейся слезой. Остаток ночи не
спал, курил... .Как будет в колхозе? Всякий ли почувствует, поймет
так, как понял он, что путь туда — единственный, что это —
неотвратимо? Что, как ни жалко вести и кинуть на общие
руки худобу, выросшую вместе с детьми на земляном полу
хаты, а надо весги. И подлюку-жалость эту к своему добру
надо давить, не давать ей ходу к сердцу... Об этом думал
Кондрат, лежа рядом с похрапывающей женой, глядя в чер¬
ные провалы темноты невидящими, ослепленными темнотой
глазами. И еще думал: «А куда же ягнят, козлят сведем?
Ведь им хата теплая нужна, большой догляд. Как их, враже*
пят, разбирать, ежели они все почти одинаковые? Их и ма¬
тери будут путать и люди. А коровы? Kopwa как свозить?
Потеряем сколько! Что если разбредутся люди через неделю
же, испугавшись трудного? Тогда — на шахты, кинув Гремя-
чий па всю жизнь. Не при чем жить остается».Перед светом он забылся в дреме. И во сне ему было
трудно и тяжело. Нелегко давался Кондрату колхоз! Со сле¬
зой и с кровыо рвал Кондрат пуповину, соединявшую его
с собственностью, с быками, со своим паем земли.,.363
Утром он позавтракал, долго писал заявление, мучительно
морща лоб, обрезанный полосою загара. Получилось:«Товарищу Матру Нагульнову в ячейку
коммунистической гремяченской партииЗаявлениеЯ, Кондрат Христофоров Майданников, середняк, прошу
принять меия в колхоз с моей супругой и детьми, и имуще¬
ством, и со всей живностью. Прошу допустить меня до новой
жизни, так как я с ней вполне согласный.К. Майданников».—	Вступил? — спросила жена.—	Вступил.—	Скотину поведешь?—	Зараз поведу... Ну, что же ты кричишь, идолова дура?
Мало я на тебя слов срасходовал, уговаривал, а ты опять за
старое? Ты же согласилась!—	Мне, Кондрата, одну корову жалко... Я согласная.
Только уж дюже сердце болит..говорила она, улыбаясь
и завеской вытирая слезы. Следом за матерью заплакала и
Христишка, младшая четырехлетняя девчушка.Кондрат выпустил с база корову и быков; обратав ло¬
шадь, погнал к речке. Напоил. Быки повернули было домой,
но Кондрат с закипевшим на сердце злом, наезжая конем,
преградил им дорогу, направил к.сельсовету.Из окоп, не отходя, глядели бабы, казаки поглядывали
через плетни, не показываясь на улицу. Не по себе стало
Кондрату! Но около Совета увидел он, свернув за угол,
огромную, как иа ярмарке, толпу — быков, лошадей, овец.
Из соседнего проулка вывернулся Любишкин. Он тянул за
собой корову, за которой поспешал телок с болтавшейся на
шее веревкой.—	Давай им хвосты свяжем и погоним вместе,— попро¬
бовал шутить Любишкин, а сам по виду был задумчив, строг.
Ему с немалым трудом удалось увести корову, свежая цара¬
пина на щеке была тому свидетельством.—	Кто это тебя шкарябиул?—	Греха не скрою: баба! Баба-чертяка кинулась за ко¬
рову.— Любишкин заправил в рот «ончик уса, недовольно
цедил: — Пошла в наступ, как танка. Такое у нас кровораз-
литие вышло возля база, от суседей стыду теперь не обе¬
решься. Кинулась с чаплей, не поверишь? «А, говорю, крас¬
ного партизана бить? Мы, говорю, генералам, и то навты-
мвли!» — да черк ее за виски. Со стороны кто глядел, ему,
небось, спектакля...От сельсовета тронулись во двор к 'Гитку. С утра еще две-364
иадцать середняков, одумавшись за ночь, принесли заявле¬
ния, пригнали окот.Нагульнов с двумя плотниками в титковом дворе тесал
ольхи на ясли. На первые общественные ясли в Гремячем
Логу.☆В. МАЯКОВСКИЙ
СТИХИ О СОВЕТСКОМ ПАСПОРТЕЯ волком бывыгрызбюрократизм.К мандатампочтения нету.К любымчертям с матерямикатисьлюбая бумажка.Но эту...По длинному фронтукупеи каютчиновникучтивыйдвижется.Сдают паспорта,и ясдаюмоюпурпурную книжицу.К одним паспортам —улыбка у рта.К другим —отношение плёвое.С почтеньемберут, например,паспортас двухспальным 'английским лёвою.Глазамидоброго дядю выев,
не переставаякланяться,берут,как будто берут чаевые,
паспортамериканца.365
На польский —глядят,кзк в афишу коза.На польский —выпяливают глазав тугойполицейской слоновости —
откуда, мол,и что это за
геогргфические новости?И, не повернувголовы кочани чувствникакихне изведав,берут,не моргнув,паспорта датчани разныхпрочихшведов.И вдруг,как будтоожогом,ротскривилЬгосподину.Этогосподин чиновникберетмоюкрс снокожую паспорткну.Берет—как бомбу,берет —как ежа,как бритвуобоюдоострую,берет,как гремучуюв 20 жалзмеюдвухметроворостую.Моргнулмногозначущеглаз носильщика,хоть вещиснесет задаром вам.
Жандармвопросительносмотрит н? сыщика,сыщикна жандарма.С каким наслажденьем.жандармской кастойя был быисхлестан и распятза то,что в руках у менямолоткастый,серпастыйсоветский паспорт.Я волком бывыгрызбюрократизм.К мандатампочтения нету.К любымчертям с матерямикатисьлюбая бумажка.Но эту...Ядостаюиз широких шташш
дубликатомбесценного груза.Читайте,завидуйте,я —гражданинСоветского Союза.1929 г.☆В. МАЯКОВСКИЙ
ДЕСЯТИЛЕТНЯЯ ПЕСНЯ(К десятилетию Красной Армии)Дрянь адмиральская,пани бароншлиот шестнадцатиразных сторон.367
Пушкафранцузская,английский танк.Белымпапаша —антантовый стан!БиласьСоветскаянаша страна,днигрохоталиразрывом гранат.Не для разбоябитва зовет:мызащищаемполя и завод.Шли деревенские,лезли из шахт,дралисьголодныев рвании вшах.Серые шлемыс красной звездойбелой оравекрикнули —стой!Били Деникина,билиМахно, —так желюбогос дороги смахнем.Хрустнул,проломанный,Крыма хребет.Краснаякреплав громе побед.С вамисливалось,победу растя,сердцерабочих,сердцекрестьян.С первой тревогою.
с наших низовстомиллионныевстанем на зов.Землю колебля,в новый походдвинутдивизиикрасных пехот.Помняпринятиекрасных присяг,лаваБуденныхпойдетна рысях.Противбуржуевыхновых блокадкрасныептицызаймут облака.Крепнии славьсяв битвах веков,Краснаяармиябольшевиков!1928 р.☆М. ГОРЬКИЙ■О КРАСНОЙ АРМИИОдним из крупнейших и бесспорных достижений советской
власти является организация Красной Армии. Интересно было
бы подсчитать, сколько грамотных людей дала деревне Крас¬
ная Армия за эти годы. Сколько из ореды бойцов воспитано
председателей волостных и сельских комитетов? Сколько бой¬
цов ушло и уходит на рабфаки, в вузы, сколько -их работает
в красноармейской прессе, сколько создано из них высококва¬
лифицированных рабочих, и вообще: какова цифра культур¬
ных людей, воспитанных первой, за всю трагическую историю
Европы, действительно народной армией, созданной не для
нападения, а для самозащиты?Когда я осматривал великолепный московский дом Красной
Армии, когда прислушивался в лагерях к обучению бойцов24	з. нашу Советскую Родину369
грамоте, смотрел на их занятии в поле,— память воскрешала
мрачные картины рекрутских наборов старого времени, кар¬
тины -казарменной жизни солдат, грубость и жестокость учебы
и весь этот дикий ужас фабрикации «пушечного мяса». Да*
леко ушла Красная Армия от прошлого, и уже никогда, ни*
кому не позволят наши бойцы повернуть их назад, потому
что всякий поворот назад был бы поворотом к их борьбе про¬
тив себя, а не за себя, не за то, что завоевано отцами и стар¬
шими братьями. Вспомнилось также и о том, что в час, когда
я свободно беседую с красными бойцами,— лагеря и казармы
Европы наполнены крестьянами и рабочими, которых усердно
готовят <к позорному делу взаимного истребления, к новой
бойне, которая будет еще более ужасной, чем бойня 14—
18 годов, наградит мир новыми миллионами трупов, десят¬
ками тысяч изуродованных людей, тысячами обезумевших от
страха, миллионами вдов и сирот. Снова станут разрушать
города, деревни, вытаптывать поля, портить плодородную
землю и всячески уничтожать плоды прекрасного человече¬
ского труда,— уничтожать культуру.'Вспомнилось, что сейчас десятки и сотни тысяч рабочих на
фабриках Европы делают пушки, ружья, взрывчатые вещества
и ядовитые газы,— все это для того, чтоб убивать друг друга.
Для кого, для чего необходимо взаимное •истребление рабо¬
чим народом самого себя? Для неокольких десятков тысяч
очень богатых и совершенно безответственных людей, которые
«правят миром», т. е. — живут чужим трудом, чужой кровью,
заражая трудовой народ—как вши1 дафом — болезнями жад¬
ности, зависти и вражды.Этой кучке морально тупых, выродившихся людей, кото¬
рые, опираясь на безволие и слепоту рабочей маосы, правят
миром, советская власть предложила два плана разоружения.
В первом плане говорилось о полном разоружении армии,
предлагалось закрыть все фабрики, изготовляющие все необ¬
ходимое для массового убийства людей,— убийства, которое
почему-то не считается преступлением. Если б это предложе¬
ние было принято правительствами Европы, оно освободило
бы миллиарды золота, которые затрачиваются на истребление
рабочих людей, вооруженных друг против друга. Сотни мил¬
лиардов пошли бы на облегчение труда, на создание более
легких условий жизни, на развитие культуры, на сельское хо¬
зяйство! Люди, командующие отвратительной действительно¬
стью, люди, создавшие эту тяжелую, позорную жизнь, полную
непримиримых противоречий, вражды, злобы, преступлений,—
люди эти, конечно, отказались разоружиться.Отказались они и от второго предложения — разоружиться
не вполне, а частично. Этим отказом они признали, что без
войны, без массового убийства, они не могут существовать.
Этим отказом они признали, что основой их власти служат370
еотии тысяч вооруженных рабочих и крестьян, физическая сила
которых — единственный источник власти « богатства буржуа¬
зии. Она грабит рабочих людей и заставляет ограбленных ею
защищать ее. Вот как просто основано господство буржуазии.
Надо оказать, что те люди, которые, позволяя грабить себя,
защищают грабителей с оружием в руках и не шадя себя,—
тоже... простаки. Вообще,— все изумительно просто, вполне
понятно, непонятно только одно: почему трудовые массы на¬
рода так медленно понимают мерзость этой простоты?Представьте себе такую сцену: пойман привычный убийца,
его поймали добродушные люди и говорят ему:«Брось нож, перестань убивать людей, не хорошо это».«Не могу»,— отвечает он.— «Если я перестану убивать,—
мне жить нечем будет».Этот простенький ответ и есть ответ правительств Европы
на предложение советской власти, сделанное М. М. Литвино¬
вым. И ответив так просто, ясно, буржуазия Европы усердно
и непрерывно натачивает ножи против рабоче-крестьянской
власти Союза Советов. Строительство новой жизни в Союзе
Советов развивается в условиях трудных, а все-таки успешно,
и успехи, достигнутые в разных областях труда, изумительны,
если не забывать о всей сложности условий, в которых живет
и работает наш трудовой народ. Нет сомнения в том, что
успехи были бы еще более" значительны, если б народ не был
поставлен в необходимость тратиггь огромные средства на
свою самозащиту, на армию своих бойцов. Враг жаден, хитер
и богат, ему есть где и есть на что купить достаточное коли¬
чество «пушечпого мяса». Он может купить румын, поляков
и — мало ли на земле слепых людей, которые еще не доросли
до сознания своих действительных интересов! Наш трудовой
народ должен это знать, но он может смотреть в будущее без
страха,— зашита у него прекрасна — не только потому, что
у нее хорошие штыки, но, главное, потому, что ее вооружили
непобедимой правдой, ее научили понимать бесчеловечную
«простоту» капиталистического государства. Красная Армия
не только боевая сила, она — культурная сила. Она является
мощной организацией, которая втягивает огромные массы тру¬
дового населения Союза Советов в общественную и государ¬
ственную культурную работу. Она очень хорошо способствует
росту культурной революции, внося в деревню грамотность,
а культура это та сила, которая только одна может помочь
Союзу Советов опередить капиталистические страны в деле
развития своих производительных сил, в быстроте хозяйствен¬
ного роста. Готовясь к оборопе страны, Красная Армия уже
перешла в наступление на хозяйственную и политическую
косность массы, на ее древние предрассудки и предубеждения.Что это так — об этом красноречиво говорит факт отноше¬
ния крестьянской молодежи к службе в армии. Едва ли где-371
либо возможно такое отношение ft армии, как в Союзе Советов,
где молодежь смотрит иа армию, как на культурно-воспита¬
тельное учреждение. Мне известен ряд случаев, когда группы
крестьянской молодежи призывного возраста настойчиво тре¬
бовали зачисления в бойцы сверх комплекта. Это было в теку¬
щем октябре. Никто не скажет, что это случалось и при ста¬
ром порядке, когда рекруты шли в казармы с песней:Во казармах жить тошнехонько.Погибай иаши головушки!В Союзе Советов боец Красной Армии воспитывается как
строитель новой культуры, он не только защитник своего на¬
рода, но — во многом и все более — становится учителем его.Люди, потерявшие возможность жить за счет чужой силы,
стонут и кричат: Россия погибает! Но это они сами погибают,
и страх перед неизбежной гибелью внушает им, что вместе
с ними погибает 150 миллионов талантливого народа, который
почти голыми руками все-таки успешно строит государство
для себя.Много еще осталось в эгой великой и прекрасной стране
«неограниченных возможностей» отвратительных пережитков
проклятой, грязной, позорной старины, но в ней уже дости¬
гнуто самое главное: ее трудовой народ хорошо почувствовал
несокрушимость силы знания и, почувствовав это, он — учится
хорошо работать, по-новому жить. Школы, университеты, раб¬
факи переполнены здоровой, умной молодежью, и ее стремле¬
ние учиться так велико; что хотя 70 тысяч юношей принуж¬
дены учиться по лекциям «Университета на дому», все-таки
десятки тысяч остаются за дверями вйсших учебных заведе¬
ний. Это — плохо, но — как все плохое — это временно. Крас¬
ная Армия тоже служит школой, культурно воспитывающей
молодежь, и бойцы Красной Армии хорошо понимают, что
они не только защитники страны против внешнего врага, но
и должны быть борцам» против внутреннего врага — против
старинной глупое™, дрянных привычек, суеверий и — за но¬
вую культуру.1928	г.☆ВАС. ЛЁБЕДЕВ-КУМАЧВЕЛИКАЯ КЛЯТВАКак знамя победное, вейся,Гори, наша песня, огнем,—Мы, воины-красноармейцы,Народу присягу даем.372-
В ряды боевые вступая,Клянемся мы храбрыми быть,—Врага побеждать, как Чапаев,Как Чкалов, отчизну любить!Клянемся мы выполнить свято
Военный устав и приказ,И все, чем отчизна богата,Хранить не смыкаючи глаз!Чтоб крепко рукою умелой
Любого врага проучить,Клянемся военное дело
До самых корней изучить!Мы клятву приносим народу,Правительству клятву даем:Советскую честь и свободу
Огнем и мечом сбережем!Ни пяди отчизны любимой
Врагу не позволим украсть,—За Родину жизнь отдадим мы
За нашу Советскую власть!Геройскую нашу отвагу
Увидят враги на войне.Не зря мы приносим присягу
Великой Советской стране!1938	г.☆БОРИС ГОРБАТОВПРИСЯГА(Отрывок)Помню присягу.Мы шли на площадь по солнечным улицам пограничного
многоплеменного городка и жители этого города — грузнны,
армяне, тюрки, курды — восторженно приветствовали нас, мо¬
лодых, здоровых, ладных парией — москвичей, вятичей, арма-
вирцев, кубанцев, степных ребят, попавших в горы.На горячей от зноя площади мы давали присягу. Блестели
штыки... Эхо гремело в развалинах старой крепости, в ущелье,
в горах... Горы повторяли нашу клятву.Этого никогда не забудешь. Двадцатидвухлетние парни,
мы давали Родине клятву верности не только на время службы
в армии,—то была клятва на всю жизнь...Потом, встречаясь с ребятами в шумной житейской суто*
локе, на перекрестках улиц, в вагоне сибирского экспресса или373
в палатке на учебном сборе, мы узнавали друг друга, парни
одного полка, товарищи по присяге.—	Ты призыва девятьсот тридцатого года? Служил в Гор*
ном кавказском? Чудесный полк, не правда ли, товарищ...Да. Чудесный полк. Чудесное время...Но вот через несколько дней — 23 февраля — мои товарищи
по армии, те, которые сейчас в строю, будут принимать новую,
особую присягу. Каждый за себя. Старые и молодые.Будет присягать Родине мой старый полковник, тот, что
вел нас через горы; он ныне комбриг и орденоносец. Будут
присягать мои товарищи по строю, с которыми, бывало, де¬
лили табак на перекурках,— они ныне старшие лейтенанты и
капитаны. Немного обидно, что в этот день я не буду с вами,
товарищи. Командир запаса, я буду скромно ждать своего
срока. Она не остынет от ожидания, моя клятва верности...Но я хотел бы быть с вами в этот день, товарищи, у под¬
ножья гор, на границе.Этот день...Во всех гарнизонах необъятной нашей Родины, на дальних
заставах, на снежных аэродромах, на плацах военных училищ
встанут в торжественный строй сотни тысяч вооруженных сы¬
нов парода.В Минске и Владивостоке, на Балтике и на Мурмане, на
далеком Сахалине и в горах Кавказа сотни тысяч бойцов,
командиров и комиссаров скрепят свою клятву личной
подписью, чтобы затем, если надо, скрепить кровью. Каждый
за себя даст клятву, все вместе — за армию и за народ.Этот день...Старый богунец, соратник Щорса, принимая присягу,
вспомнит «революционную клятву богунцев», которую он да¬
вал некогда, в огне гражданской войны, перед боем. Текст
этой клятвы составил Николай Щорс.«Я совершенно добровольно вступаю в ряды 1-го Украин¬
ского повстанческого полка и обещаю, не щадя своей жизни,
бороться против капиталистов и помещиков за освобождение
Украины»,— торжественно произносили богунцы у стола, осе¬
ненного красным знаменем.И Щорс внимательно выслушивал, как произносится
клятва.—	Жизни не пожалеешь за революцию? — спрашивал он
каждого.—	Нет, не пожалею,— отвечали богунцы. Шахтеры. Ме¬
таллисты. Беднота.И не жалели.Вместе с старым богунцем будут присягать Родине моло¬
дые бойцы — наследники неувядаемой славы красноармейского
оружия.Станут ряд*м четыре брата Душкиных. Старший из них374
уж* показал себя в боях с японцами. Младшие завидуют ему
и ждут своего срока.Один за другим подойдут принимать присягу братья Ми¬
хеевы — экипаж патриотов. Боец Котельников, вставший на
место убитого брата, даст клятву верности и мужества.Подойдет принимать присягу старый, седоусый, командир
Игнат Терентьев.Он помнит еще царскую присягу, ту. о которой у Брок¬
гауза и Ефрона сказано: «Присяга — клятва именем божиим,
произносимая в установленной законом форме, пред св. кре¬
стом и Евангелием, с поднятием правой руки кверху...»Клятва именем божиим производилась под флагами и
штандартами воинской части, в полевой артиллерии — перед
фронтом орудий, в крепостной артиллерии — на валганге глав¬
ной крепостной ограды и так далее, и так далее... Торже¬
ственно и угрожающе.Нарушившего присягу ожидали царев суд и божья кара.Все было организовано так, чтоб «серая порция» ощущала
трепет... Трепет, страх — больше ничего не требовалось.Но на клятву именем божиим солдаты отвечали старой
солдатской пословицей:«Нужеиая (вынужденная) присяга — пе наш грех. Нуже*
ного и бог прощает».«Стужа, да нужа, да царская служба»,— горько говари¬
вали солдаты.«Недовернешься — бьют, и перевернешься — бьют», «В ре¬
крутчину — что в могилу».Терентьев помнит горькие солдатские частушки:Ни из чести, ни из платы
Не пойдет мужик в солдаты,Пальцы рубит, зубы рвет —В службу царскую нейдет.Только в Октябре 1917 года «мужик» добровольно взял
ружье в руки.«Не из платы», не во имя божье, а против царя, бога и ка¬
питалистов, против мира насилия и угнетения, против интер¬
вентов —завоевателей, набежавших на нашу землю из четыр¬
надцати государств, поднялись и взялись за оружие рабочие
и крестьяне.Не нуженую, а добровольную, от горячего сердца, клятву
произносили они иа верность Родиие и революции.Ее текст рождался стихийно, подсказанный революцион¬
ными чувствами бойца.Старый командир вспомнит присягу полка имени Степана
Разина.Село Сухоречка под Бузулуком. Площадь. Деревенскийт
майдан. Из-за леса слышен дальний гром артиллерийской ка¬
нонады.Командир полка Михайлов снимает фуражку и говорит
бойцам и народу:—	Товарищи, поклянемся перед гражданами села Сухо-
речки и всей Республики — разбить Колчака. Не дадим вра-
гам-подлецам топтать нашу землю! Постоим за родные поля
и фабрики с заводами, за жен своих и детей, за матерей и
отцов-стариков!..—	Клянемся! — отвечает полк.С этой великой клятвой идет в бой.Ныне снова принимает присягу старый воин. Отчего же
волнуется он? Отчего ж, как и у молодых, горят его глаза
гордостью и счастьем? Отчего?Я не спрошу его об этом — разве сам я не буду так же
взволнованно повторять слова присяги, когда придет мой
черед?...На сопках будут принимать присягу герои Хасана. Они
повторят слова священной клятвы красноармейцев, которую
они уже сдержали в боях у легендарных сопок.—	Я клянусь, — скажет краснознаменец, младший ком¬
взвода Балашев,— добросовестно изучать военное дело.И разве не добросовестно изучали хасановцы военное дело:
пулеметы без промаха косили японские цепи, самолеты без
устали бомбили японские колонны, танки безотказно преодо¬
левали непреодолимые подступы, штык в руках пехотинца был
грозным й верным оружием.—	Я, клянусь,—скажет Балашев,— защищать Родину му¬
жественно, умело, с достоинством и -честью, не щадя своей
крови и самой жизни для достижения полной победы над вра¬
гами...Кто скажет, что в боях у Заозерной наши бойцы не
сдержали клятвы?Нет, не щадил своей жизни лейтенант Глотов. Сраженный
японской пулей, он продолжал кричать бойцам:—	Вперед, на Заозерную! — и умер с этими словами.—	...до последнего дыхания быть преданным своему на¬
роду, своей Советской Родине и Рабоче-Крестьянскому пра¬
вительству...Лейтенант Глотов сумел и свое последнее дыхаиие отдать
народу....И вместе с героями Хасана в этот же день будет прини¬
мать присягу молодой московский парень, шахтер метрополи¬
тена Николай Степанов, комсомолец, никогда не бывавший
в бою.Ему не посчастливилось попасть на границу. Он не дрался
за сопку. Не задерживал диверсантов в пограничных кустах.
Не ходил через горы походом.376
Но доведись ему быть на границе, разве не дрался бы он,
как Левченко, как Глотов, как комиссар Пожарский?Вот готовится он к присяге, немного волнуется... Хорошее,
настоящее волнение... Этому парню можно верить.—	Если же по злому умыслу,— читает он текст присяги н
голос его чуть дрожит, — я нарушу эту мою торжественную
присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского за¬
кона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся...—	Если я нарушу... — шепчет он про себя,— пусть плюнет
мне тогда и в бесстыжие глаза мой старый отец, пусть отвер¬
нутся от меня и не подадут руки ребята с метро, пусть прой¬
дет мимо меня и не глянет девушка Галя с седьмой шахты...
Если я нарушу,..* #*...23 февраля 1939 года.Он навсегда останется памятным, этот день, в который Ар¬
мия присягала Родине, партии и народу.И вслед за бойцами каждый из пас — воином какого бы
рода оружия он ни был: пехотинец, танкист или военный кор¬
респондент,— повторяет:«Я всегда готов по приказу Рабоче-Крестьянского Прави¬
тельства выступить на защиту моей Родины — Союза Совет¬
ских Социалистических Республик, и, как воин Рабоче-
Крестьянской Красной Армии, я клянусь защищать ее муже¬
ственно, умело, с достоинством и честыо, не щадя своей крови *
и самой жизни для достижения полной победы над врагами».1939 г.☆ЯКУБ КОЛАСКРАСНАЯ АРМИЯКраоная Армия —это окала,Львиная храбрость и зоркость орла,Чссти, свободы пламенный щит.Красная Армия —это гранит,!Воля стальная и сила земли,Где новые зори над миром взошли.Красная Армия — грозный народ,Красная Армия — мужества взлет,Великого сердца горячая кровь,Наша уверенность, слава, любовь.Красная Армия — символ побед,Красная Армия — солнечный свет,Страшен железный ее ураган,Красная Армия — смерть для врага!☆377
ДЖАМБУЛПОЭМА О БРАТСТВЕ НАРОДОВIЯ помню. И вы не забыли, друзья,—
Забыть про сыновнее чувство нельзя.Я Родину помню всегда и везде —На шумной байге и в труде.Беру я домбру в свои руки опять
И знаю, что пальцев от струн не отнять.И вольно плывут, как весна, хороши,
Песни от полной души.Клокочет, кипит вдохновенье в груди,Как будто открыты века впереди
И будто все прошлое в свете лучей
Встало из мрака ночей.В огне вдохновения — голос сильней,Слова — полновесней, свежей и смелей.И песню, что звонко рокочет струна,
Слушает вся страна.Страна моя, светлая, как бирюза!Не могут мои насмотреться глаза
На степи твои, на сады, на леса,На все твои чудеса!Страна моя, в песне ты звонче струи!Не могут наслушаться уши мои
Шелестом пышных цветущих садов,Шумом твоих городов.Страна моя! Ты расцветаешь, как сад,Огни твоих звезд всему миру горят,И флаги твои по планете шумят,И песни твои по вселенной звенят.Вплетает свой голос в твой песенный гул
Седобородый Джамбул.IIЯ помню. И вы не забыли, друзья,—
Забыть о страданьях и муках нельзя.
Россия горючие слезы лила,Тюрьмою пародов была.Чем были вы — тюрок, узбек и лезгин,
Казах и таджик, белорус и грузин?Чем были во мраке проклятых времен
Десятки забытых племен?Травой? Нет, трава не была так низка.
Песком? Нет, дешевле и мельче песка.
Скотом? Нет, бесправнее даже скота,
Чья доля —удары кнута.Палач-император, кровавый злодей,Обрек на страданья мильоны людей;
Брезгливо он нас «инородцами» звал
И, словно скотом, торговал.Царю мы платили тяжелый оброк,А если оброк заплатить кто не мог,
Урядник, как коршун, врывался и бил,В тюрьму на аркане тащил.А если аул начинал бунтовать,То царь высылал свою грозную рать.
Кровавой и скорой расправа была —Аул разоряли дотла.Царю помогали и бешеный хан,И взяточник-бий, и мулла-шарлатан,И жирный купец, что водил караван,И бай, кровожадный, как лютый сыртан.
Проклятые, черные те времена,—Стоном стонала земля.IIIЯ помню. И вы не забыли, друзья,—
Забыть о кровавом позоре нельзя.Толкал на вражду император-злодей
Народы, как диких зверей.В позорные, черные те времена
Не знали, где правда, где ложь, племена.
Теряли мы сердце, лишались ума,Глаза заливала нам тьма.Киргизы с казахами, сев на коней,
Сражались в ковыльных просторах степей,
А царь эти степи, жаден и лих,Отнял у тех и других.Оглянемся в прошлое. Тише, певцы!
Медлительным маршем идут мертвецы —
Задушенные палачами отцы,Замученные в казематах слепцы.Они проклинают из мрака могил
Тот строй, что их погубил.IVЯ помню. И вы не забыли, друзья,—
Забыть этот год лучезарный нельзя!Сияя, взошла над планетой заря
Могучего Октября.Нам Ленин и Сталин — батыры земли —
Оружие дали, на штурм повели.И пали оковы, и ожили мы,379
И рухнули своды тюрьмы.Мы, дети великой нужды и труда,Запели, как синей весною вода,Увидели солнце, моря и цветы
И землю, пышнее мечты.Открылась пред нами небес бирюза,От радуг у нас заблестели глаза,'Мы стали хозяевами земли,И степи для нас зацвели.Земля расстилается — наша земля!Поля засеваются — наши поля!Руда добывается — наша руда1
И наша в озерах вода!Пустынями движется наш караван,И наш над вершинами аэроплан,И наши пасутся на травах стада,И наши шумят города!И наш на границе стоит часовой,Сжимая винтовку спокойной рукой,И знает, что там, за чужою рекой,Готовы взорвать каждый час наш покой,Готовы... Но сжата винтовка в руке,—Границы у нас на замке!☆М. ГОРЬКИИО «СОЛДАТСКИХ ИДЕЯХ»'Алексей Максимович Горький, пламенный
борец против фашизма, неустанно разоблачал
разбойничьи империалистические устремления фа*
шнстов.В публикуемой здесь статье «О солдатских
идеях» М. Горький со свойственной ему остро¬
той и ненавистью к угнетателям трудящихся ярко
показывает, что фашизм является открытой воен¬
ной диктатурой империалистической буржуазии,
стремящейся к мировому господству.Недавно в Берлине был парад «Стальной каски» —
«Штальгельма» — и председатель этой организации Зельдте,
фабрикант ликеров, сказал: «Когда «Штальгельм» марши¬
рует— это означает возрождение германского солдатского
духа. Солдатские идеи и солдатские дела вновь нашли себе
понимание в Германии».1 Печатается с сокращениями.380
Лет за тридцать до наших дней, в одной, не помню кем
написанной, биографии философа Фихте, было сказано: «Гер¬
мания — страна философов, и в то время, как во Франции
адвокаты делают политику, в Германии — философы владеют
духом нации». Но, вот, мы видим, что в Германии начали де¬
лать политику фабриканты ликеров. Это, разумеется, не вчера
началось, и хотя это — скверно, однако вполне естественно в
государстве капиталистов. Но все же фабриканта ликеров
едва ли можно признать философом. Известно, что буржуаз¬
ный философ — любитель мудрости, рассуждающий в целях
«объяснить мир», или объяснить технику мышления о мире.
Это — его профессия, и, с точки зрения людей живого дела,
преобразующего мир, философа буржуазного — не обижая
его — можно назвать «бездельником». Фабрикант ликеров —
не философ, но тоже человек дела — «солдатского дела».Легко представить себе, что такое «солдатские дела»,—
кровавые ужасы этих «дел» 1914—18 годов еще не совсем
забыты, как это ясно по настроению широких масс, отражен¬
ному антивоенным конгрессом в Амстердаме. Не забыты и
ужасы подлой европейской интервенции в Союзе Советов.
Недавно о «солдатских делах» напомнило нам разрушение
японцами Чапея. Вообще о «солдатских делах» нам напоми¬
нают почти непрерывно.Но — что такое «солдатские идеи»? Насколько известно,
история философии не отмечает существования таковых, и
есть полная возможность утверждать, что «солдатские идеи»
вообще невозможны, ибо всюду и всегда солдата учили «не
рассуждать», а если он все-таки рассуждал,— его за это на¬
казывали...Надев на человека солдатский мундир, человеку внушали,
что он не только не достоин и не должен знать, но по своей
«природе солдата» не может знать, лишен уменья знать все,
что за пределами законов его службы. Солдат буржуазных
армий,— это человек, которого оболванивает его классовый
враг для того, чтобы укрепить свою власть над ним — крестья¬
нином, рабочим. Солдат европейских армий — это человек,
живущий в плену своих врагов, загипнотизированный ими, ра¬
ботающий на них за нищенскую плату и плохой кусок хлеба.
В то же время солдаты — люди, отцы, матери, братья и
сестры которых работают и платят огромные налоги для того,
чтоб одеть, вооружить и кормить своих детей и братьев в
продолжение их службы в армии. А когда отцам -и братьям
становится так тяжело жить, что они «бунтуют» против искон¬
ных классовых врагов своих, — солдаты обязаны стрелять
в «бунтовщиков». Они и стреляют,— так глубока степень идио¬
тизма, до которого оболванили их капиталисты.Более полугода приказчики капиталистов болтали в Же¬
неве о разоружении. Солдаты европейских армий остались381
глухи и немы к этой болтовне, а они могли бы превратить ее
з серьезное дело. Они могли бы сказать кое-что очень веское
по поводу все более растущих трат на вооружения, по поводу
бессмысленной траты металла на пушки и танки, по поводу
новой, затеваемой капиталистами всемирной бойни, которая
потребует превращения миллионов живых, здоровых людей
в трупы, потребует создания миллионов инвалидов. Но солдата
делают человеком, который не может знать и не рассуждает.
Фабрикант ликеров — врет: у рядовых солдат никаких «сол¬
датских идей» не имеется. Но так как в армиях империали¬
стов не мало пролетариев, то, разумеется, пролетарии и в ка¬
зармах делают свое, пролетарское, исторически необходимое
дело, и солдаты буржуазии начинают рассуждать.В мире есть только одна армия, бойцы которой имеют
право и обязаны рассуждать,— это Красная, наша армия. Ее
боец не говорит «не могу знать», он имеет право и должен
знать все или как молено больше. И он знает главное — кто
и где его враг, знает, что этот враг — собственник, и хочет
жить чужим трудов, жить только для себя, хищничеокой
жизнью паука. Боец Красной Армии — гражданин своей
страны, хозяин, страж ее и строитель ее будущего.* ••На вопрос: «Из какого класса больше всего рекрутируются
члены «Стальной каски», мне ответили: «Это главным обра¬
зом дети убитых на войне 1914—18 годов, это мстители за от¬
цов своих и за поруганное отечество». Во Франции тоже, ко¬
нечно, очень много таких детей, и правительства всех стран,
участниц общеевропейской бойни, воспитывают «мстителей»,
чтоб ударить их лба-ми друг о друга. Науськивая «сирот войны»
на таких же сирот, прихвостни капитала, продажные души,
мошенники печати и разбойники пера скрывают от молодежи
простую, ясную правду: в убийстве виновна не столько рука
физического убийцы, как гнусная голова подстрекателя к
убийству. Никто не решится отрицать очевидное: подстрека¬
тель — это капиталист, идолопоклонник частной собственно¬
сти, существо, изуродованное ненасытной жадностью, зави¬
стью, бессмысленной страстью к накоплению денег и вещей,
существо человекоподобное, по все более теряющее даже и
физическое сходство с нормальным человеком.«Сироты войны», «мстители за отцов» играют роль оло¬
вянных солдатиков в руках дегенеративного и злого маль¬
чишки,— пресыщенный игрушками, он находит удовольствие
отрывать головы и ноги оловянным солдатам. Различие между
оловянным солдатом и «мстителем» только в том, что раньше,
чем оторвать голову «мстителю», ее набивают ядовитой че¬
пухой. Его заставляют верить, что существует нечто, именуе¬382
мое «отечеством», и он должен защищать это отечество, кото¬
рое целиком находится в руках безответственных и бесчело¬
вечных хищников, фабрикантов пушек, ликеров и прочих
«культурных» ценностей. Анархическая эксплуатация физиче¬
ской энергии рабочего класса довела европейские «отечества»
до ужасов массовой безработицы и голода, который, конечно,
разрушает здоровье трудового народа — здоровье «нации».
Безработица создает такие эффекты: за один день 10 августа
в Берлине пожарная команда вызывалась 15 раз для оказания
помощи самоубийцам, отравившимся светильным газом. Сюда,
однако, не входят самоубийцы-утопленники, самоубийцы, при¬
бегнувшие к веревке, револьверу и выбросившиеся из окон.
Общая причина этих самоубийств — безработица.«Это не так много для Берлина»,— сказал один из интел¬
лигентов, оболваненных капитализмом, один из тех людей,
которые хорошо видят и понимают, что хозяин их глуп, пошл,
бесчеловечен, но — он «человек со средствами» и поэтому
приходится работать на него. Работать против него вместе
с передовой интернациональной партией рабочего класса
у оболваненного интеллигента пехватает смелости, хотя он
должен бы видеть, что история уже поставила пе¬
ред ним суровый вопрос о праве быть бол¬
ваном.В законах почти воех буржуазных стран существует
статья,— не помню ее подлинный текст, а смысл такой: чело¬
век, который, присутствуя при акте преступления, не окажет
помощи жертве, считается соучастником преступника. Я пони¬
маю, что в наши дни наивно говорить о законности в капита¬
листическом обществе, хотя кажется, что в случаях, когда
жертвой преступления является буржуа, эту статью буржуазия
все-таки применяет. Но, разумеется, она никогда не применя¬
лась в случаях преступлений против рабочей массы, против
трудового народа. В наши дни рабочий класс — объект и
жертва преступных деяний капиталиста — всюду, во всем мире
поднимает голову, начинает чувствовать, что именно ему при¬
надлежат право законодательствовать и судить. Он, конечно,
сохранит в памяти своей поразительные факты преступного
равнодушия зрителей цинических беззаконий, творимых капи¬
талистами. В свое время он вспомнит, что, когда он, безра¬
ботный, издыхал с голода,— из пшеницы и кофе, смешанных
со смолой, делали брикеты для топлива. Он вспомнит, что
фашисты Англии нанимались добровольцами в армию Боли¬
вии и Парагвая и что боливийский консул в Лондоне рассчи¬
тывал купить 10 тысяч таких наемных убийц. Он, судья всех
судей, вспомнит многое, мимо чего равнодушно проходят
люди, оболваненные капитализмом, люди, которым не про¬
тивно жить в хаосе невероятных преступлений.Каковы эти люди и что они сами думают о себе? Мне383
кажется, что их довольно правильно охарактеризовал герой
одного из современных английских романов,— он говорит:Мне кажется, что жизпь требует столько внимания, столько напря¬
женной заботы о том, чтобы прожить прилично, что и жить-то не охота.
Я говорю, конечно, о жизни так называемой цивилизованной, а не
о жизни иа островах Фиджи или в стране зулусов. У нас все в жизни
так размерено, предусмотрено, осознано, требует столько тщательного
обдумывания и гарантии, что по-настоящему мы никогда просто и легко
ие живем, не говоря уже о радости бытии, которая нам неведома. Мы
как будто все время ходим по канату и радуемся, только когда можем
сказать себе: «Ну, этот кусок пройден благополучно». Если вы решили
ни о чем не думать и ловить наслаждение,— тогда очень скоро является
пресыщение, и все утрачивает для вас интерес; но если вы стараетесь
избежать пресыщения, это от вас требует таких усилий, что наслаждаться
жизнью вы уже не в состоянии. Если вы плывете по течению, это кон*
чается катастрофой, а если пытаетесь править своим суденышком, вам
приходится все время напряженно работать. Беда в том, что жизни
нельзя доверять,—все время надобно за ней следить, подправлять и
подштопывать. Так что единственная радость, какую она может нам дать,
похожа на то удовольствие, какое испытывают некоторые, возясь с радио
или граммофоном. Пока вы меняете волны и диски, радио работает, но
и только. Вы ие можете просто сложить руки и слушать музыку.Вот цель жизни: сложить руки и равнодушно наблюдать
вихри и бури жизни, не принимая в ней никакого участия.
Разумеется, далеко не вся маоса европейских интеллектуали¬
стов дожила до такой степени оознания своего бессилия, до
такого холодного отчаяния. Но очень примечательно, что
именно в Англии явилось такое унылое сознание духовной
нищеты,— в Англии Киплинга, поэта империализма.Отметив этот факт и отметив, что это настроение раз¬
растается, как плесень и гниль, по всей Европе, перекинулось
и в низколобую Америку севера, перейдем снова к «солдат¬
ским идеям». Выше оказано, что у солдат нет «солдатских
идей», и мне думается, что прошло время, когда эти идеи
можно было глубоко, как гвозди в дерево, вбивать в мозги
европейских армий. Но «солдатские идеи» несомненно суще¬
ствуют и в наши дни усиленно пропагандируются в форме
фашизма. Это — не новые вдеи, истоки их можно проследить
в книгах немецких писателей, например, у знаменитого исто¬
рика Генриха Трейчке, а философско-художественное офор¬
мление этих идей дал Фридрих Ницше в его образе «белоку¬
рой бестии». Проводником этих идей является Бенито Мус¬
солини. В статье, написанной им для «Итальянской энцикло¬
педии», он пользуется всеми установками душевнобольного
Ницше, его проповедью «любви к дальнему», презрительно
отрицает идею братства народов и социального равенства че¬
ловеческих единиц, отрицает, конечно, и права большинства
на власть.Империализм, под гнетом которого погибают миллионы
народа, Муссолини приветствует и восхваляет войну, как выс¬
шее выражение всех человеческих способностей,— об этом
раньше его кричал «футурист» Маринетти, и это — маииакаль-384
ная идея военных писателей. Война, по их мнению, делает
людей «более благородными», с чем едва ли согласятся побе¬
жденные на войне. Никто и никогда не слышал, чтоб по¬
бежденный сказал победителю с восторгом или удивлением:
«Ах, как ты меня благородно изувечил и ограбил!» В 1914—
15 годах бельгийцы и французы ни слова не сказали о «бла¬
городстве» победителей-немцев, наоборот, побежденные кри¬
чали «о свирепости тевтонов», приписывали нм зверокую кро¬
вожадность и другие качества, резко противоположные поня¬
тию о «благородстве». Побежденные и ограбленные немцы
тоже 'ничего не говорили и все еще не говорят о благород¬
стве и великодушии победителей. Было бы весьма и даже
слишком оригинально назвать благородными такие действия
интервентов в России, как, -например, расстрел англичанами
26 бакинских комиссаров, кражу чехами золотого запаса
в Казани или сожжение французами и греками в день их
эвакуации из Херсона двух тысяч мирных обывателей, кото¬
рых благородные воины заперли в амбарах пристани « подо¬
жгли. Решительно ничего не говорит о «благородстве» войны
и военных генерал Гревс, командовавший в Сибири отрядом
американских интервентов. Можно еще упомянуть о грабеже
немцев на Уираине, можно ’напомнить многое, чем «культур¬
ная» Бвропа опозорила себя.Не согласятся с мнением военных и фашистов о «благо¬
родстве» войны и те сотни тысяч «победителей», которых
война сделала инвалидами и которых победители, морально
изувеченные, ныне принуждены избивать и разгонять, как это
было в Вашингтоне с армией «бонуса».Не согласятся с фашистами и те миллионы побежденных
и победителей, которые теперь лишены права работать и уми¬
рают с голода. Фашизм Италии мечтает о власти Рима над
миром, Гитлер проповедует, что фашизм «вознесет народ Гер¬
мании над всем человечеством», в Японии есть человек, кото¬
рый утверждает, что окоро вся белая раса окажется во власти
желтой буржуазии, империалисты Франции хотели бы спря¬
тать в свой карман всю Европу,— и нет слов, чтобы выразить,
до чего все это нищенски гнусно, как это бессмысленно и про¬
тивно. Муссолини находит, что некогда еще «■народы» не
жаждали так страстно сильной власти.Весьма вероятно, что буржуазия еще успеет посадить
кое-где на престол дураков в коронах набекрень и со свинцо¬
выми мозгами под черепам. Посадит, конечно, не надолго. Все
это — судороги одичавшего, издыхающего класса, все это бред
и агония смертельно больного. Художники слова, изображая
умирающих, часто заставляют их вспоминать прошлое, кар¬
тины детства и юности. Именно это прошлое мерещится сей¬
час больной буржуазии всего мира, а европейская буржуа¬
зия — вспоминает себя в конце XVIII вока, когда она боро-25	За иашу Советскую Роднну.385
Лась под лозунгом свободы, братства и равенства и вспоми¬
нает эту борьбу, кажется, уже «как печальную ошибку своей
юности. Ах, если бы можно было перестроиться на феодаль¬
ный лад! Вот к чему сводятся основные «солдатские идеи»
фашизма.В совершенно обнаженном виде современное настроение
буржуазии недавно с наивным цинизмом дикаря высказывал
в газете Гитлера «Фёлькишер беобахтер» некто Альфред Ро¬
зенберг -по поводу приговора над пятью фашистами, которые
замучили 'И убили коммуниста в Бейтиие. Убийство было со¬
вершено так садически отвратительно, что даже буржуазный
суд приговорил убийц к смерти. Розенберг говорит:Приговор обнаружил глубокую бездну между нашим мышлением и
либерализмом. Господствующее либеральное право утверждает: человек
равен человеку. Это признается и в Америке. Но —там между белыми
и цветными существует непроходимая преграда. Черный не только не
имеет права жениться на белой, но даже лишен права ехать в одном
вагоне с белыми. Негр, изнасиловавший белую, линчуется. Это, конечно,
«нехорошо», но это необходимо для защиты белой расы. В начале ми¬
ровой войны французский пацифист Жорес был убит,—суд оправдал
убийцу, но виновник покушения на Клемансо был казнен —в обоих слу¬
чаях Франция действовала согласно своим жизненным интересам. Пять
осуждены на смерть за то, что они убили поляка, который к тому же
был большевиком,—приговор суда противоречит элементарному чувству
самозащиты нации. Мы ведем наступление на мировоззрение либералов
так же, как и иа марксистов. Для нас душа не равна душе, человек не
равен человеку. Наша цель —сильный германский человек. Только испо¬
ведание неравенства дает Германии политическую свободу.Под влиянием такого бреда приговор суда над убийцами
смягчен и, кажется, намерены совсем отменить приговор. Вот
этот бред и есть основное содержание фашизма. Совершенно
ясно, что Европой, ее трудовым народом, правят люди обезу¬
мевшие и что нет преступления, на которое они не были бы спо¬
собны, нет такого количества крови, которое они побоялись бы
пролить. Для того, чтоб дожить до этого бреда, необходимо
было «пережить» или «изжить» Гёте и Канта, Шиллера и
Фихте и еще добрую сотшо крупнейших мыслителей, поэтов,
творцов музыки, живописи. Культура буржуазии остается
неприкосновенной в библиотеках и музеях, именно — непри¬
косновенной. А быт буржуазии становится все более грязным,
диким, политика — все более садичеоки бесчеловечной. Миром
за пределами Союза Советов командуют сумасшедшие.1932 г.☆ВАС. ЛЕБЕДЕВ-КУМАЧ
В ОДНОМ ЗВЕНЕДружбы нет крепче, теплей и верней,Чем в нашей большой стране...На истребителях двое друзей386
Летали в одном звене.Прославленным летчиком был один,
Другой — командиром звена.Эмалью и золотом на груди
Сверкали у них ордена.Радостней жить, когда видишь ребят
Таких, как эти два:И склад, и лад, и ясный взгляд,И светлая -голова!Первый — в детстве пас овец,Потом «фабзайцем» стал,Рос, учился, — и, наконец,Сбылась его мечта.Пошел и пошел высоту набирать
С упорством большевика...Трудно теперь в герое узнать
Сероглазого пастушка!Судьбой командир на друга похож,Он, правда, овец не пас —Он с батькой рыбачил... Немало найдешь
Таких биографий у «ас!Шел бой, один из таких боев,Когда в небесах — теснота.Враги налетели, как воронье,Со свастикой на хвостах.Они пригнали столько машин,Что сразу и не счесть,Но наших летчиков сокрушить —Не фунт орехов съесть!Как молнии, соколы наши неслись,И вражеский пыл утих,Когда, загоревшись, рухнули вниз
Подряд три машины их.И тут в разгаре атаки вдруг
Сероглазый герой увидал,Что командир, товарищ и друг,В большую беду попал:Враг насевший к земле его жмет...«Вниз!.. На помощь!.. Вот так!..»
Короткая очередь, быстрый взлет —И в землю врезался враг!Но все ж истребитель друга подбит,
Дымится... вспыхнуть готов!..И командир с парашютом летит,Летит... на землю врагов!Берут пилота они на прицел...«Скорее!.. Навстречу им!..»25»387
И друг-командир невредимый сел,
Товарищем верным храним.Вот он стоит, отцепив парашют,И летчику машет рукой...«Все равно его здесь убьют, —Надежды нет никакой!..Вот ведь в какую попал беду, —Один — и кругом враги!..И место открытое... Все на виду...
Попробуй тут, помоги!»Летчик над другом в раздумье кружит.
А тот — тужурку долой
И с револьвером по кочкам бежит...
«Куда ты? Куда ты, родной?Бежишь к границе? Она далека —
Заветная эта черта!..Вот ведь случай какой! Тоска!Не придумаешь ни черта!Чем же тебе теперь помочь,Отчаянный друг ты мой?»А тот рукой его гонит прочь:Лети, мол, лети домой!Но командира ослушался друг,Вопрос для него решен, —Следя за врагами и сделав круг,
Пошел на посадку он.«Друзьям должны помогать друзья
Бесстрашно, всегда и везде.Пусть дома — мать, жена и семья,
Здесь — брат в жестокой беде!..А вдруг скапотирует? Что тогда? ..»
Ударило в жар и пот...Но четко и плавно, как всегда,Герой посадил самолет.От напряженья сухо во рту...«Скорей!.. К самолету беги!..»А сам с револьвером сидит на борту:К машине спешат враги.Влез командир... Нелегок подъем,Но рядом — спасенный брат!И вот в одноместной машине вдвоем
Два друга к границе летят.Бой утихает... Дымный след
На месте схваток плывет.«Хватит горючего или нет?!»Снова тревога растет.Но линия фронта — позади!«А вот и наши, кажись?»
И крепко руку жмет командир
Тому, кто спас ему жизнь.Дружбы нет крепче, теплей и прочней,Чем в нашей большой стране!..На истребителях двое друзей
Летают в одном звене.Эмалью и золотом ордена
Сверкают у них на груди.Дела их не раз отмечала страна, —А сколько еще впереди!1939	г.☆В. ГУСЕВПЕСНЯ О КОМИССАРЕ ПОЖАРСКОМВ августе 1938 г. японские самураи совер¬
шили провокационное нападение на нашу Родину
у озера Хасан. Советские дальневосточные войска
достойно ответили на этот выпад врага, наголову
разгромив его части.Советские воины дрались мужественно, с до¬
стоинством и честью. «Песня о комиссаре Пожар¬
ском:», павшем в' боях ва Родину, воспевает
героизм советских патриотов.Сверкало озеро Хасан.Бой у высот начался жаркий.Нас вел в атаку комиссар
В боях испытанный Пожарский.Бывало с ним любили мы
Вести беседы на привале.Отцом его считали мы,Душой своею называли.И вот вчера он к нам пришел.Нам объявил приказ почетный.И с командиром нас повел
На штурм, на приступ Пулеметной.Сверкало озеро Хасан.За наше счастье мы сражались.Нас вел отважный комиссар,Японцы в cfpaxe разбегались.И вдруг у самой высоты
Тихонько пуля просвистала
И вдруг у самой высоты
Пробила сердце комиссара.889
«Вперед, ребята!» —он сказал,Рука его похолодела.Упал на землю комиссар,Трава от крови покраснела.Сверкало озеро Хасан.Мы шли вперед, покрыты дымом.Так умер славный комиссар,Сын нашей партии родимой.Приказ исполнен был его:Врага жестоко мы разбили.За комиссара своего
Стократ японцам отомстили.Сверкает озеро Хасан.Наш флаг над Заозерной вьется.И в нашем сердце, комиссар,Твое живое сердце бьется!1938 г.☆Е ЛАСКИНТРИ ТАНКИСТАНа границе тучи ходят хмуро,Край суровой тишиной объят.У высоких берегов Амура
Часовые Родины стоят.Там врагу заслон поставлен прочный,Там стоит отважен и силен,—У	границ земли дальневосточной
Броневой ударный батальон.Там живут, и песня в том порукой,
Нерушимой, крепкою семьей
Три танкиста, три веселых друга —Экипаж машины боевой!На траву легла роса густая,Полегли туманы широки,..В эту ночь решили самураи
Перейти границу у реки.Но разведка доложила точно,И пошел, командою взметен,По родной земле дальневосточной
Броневой ударный батальон.390
Мчались тапки, ветер подымая,Наступала грозная броня.И летели наземь самураи
Под напором стали и огня.И добили, песня в том порукой,Всех врагов в атаке огневой
Три танкиста, три веселых друга —Экипаж машины боевой!1938 г.☆НИКОЛАИ ТИХОНОВМОСТ26 ноября 1939 г., подстрекаемые американ¬
скими, английскими и германскими империали¬
стами, финские реакционеры начали войну против
нашей Родины.Сокрушительным ударом Красной Армии
была прорвана считавшаяся неприступной так
называемая «линия Маннергейма» и взят гор. Вы¬
борг. 12 марта 1<940 г. по просьбе Финляндии
в Москве был подписан мирный договор.В этой войне Красная Армия нанесла серьез¬
ный удар по объединенным силам международ¬
ного империализма и в первую очередь по англо-
американскому и германскому империализму,
превратившему Финляндию в плацдарм для напа¬
дения на СССР с северо-запада.В напечатанном здесь рассказе советского
писателя Николая Семеновича Тихонова «Мост»
показаны эпизоды этой войны. Находчивость и
боевой опыт командира обеспечили успех под¬
разделения.Лейтенант Анатолий Гурьянов медленно ехал на гнедом
своем коне Наскоке. А за ним ехали его пушки. Впереди его
разведчики, нагнувшись над гривой, внимательно рассматри¬
вали дорогу. Вдруг лошадь одного разведчика дернулась,
и он, выпрямившись в седле, поднял вверх руку и закричал:—	Стой!Гурьянов слез с коня и быстро пошел к разведчику. Раз¬
ведчик показал ему на маленькие бугорки на дороге. Снеж¬
ные, незаметные, будто рнегу намело просто так, но видел
лейтенант, что это не просто так, а это белофинские мины.
Как же быть?Оглянулся он — стоит его батарея, а ей двигаться нужно.
Надо мины уничтожать, а саперов поблизости нет.Все на него смотрят, все ждут, что он скажет.391
Он, ни слова не говоря, пошел к минам. Раскопал снег
вокруг одного бугорка и видит: лежит на соломе зеленая ка¬
стрюля, вся в черных пятнах, как жаба. Никаких проволок от
нее не тянется, лежит она, как будто усмехается: «Вот попро¬
буй, возьми меня... я тебе покажу!»«А вот не покажешь!» — сказал про себя Гурьянов, взял
ее осторожно в руки и, не тряся, закрыв глаза, сделал два
шага. Открыл глаза: лежит зеленая жаба, не гремит. Донес
он ее до сугроба и тихо-тихо положил на снег... Лежит! По¬
шел он обратно, раскопал следующую, опять понес, ноги чуть
дрожат, а руки крепкие, держат, как в клещах, жуткую
кастрюлю. И эту положил на снег в стороне. Поставил он
часового, чтобы никого к минам не подпускать, и принялся
таскать мины.После десятой он уже был мокрый от пота, а все таскал
и таскал. Прошел вдоль пушек—и еще страшней стало.
Между колес, между лошадиных ног видит он бугорки. Вся
батарея стоит на минном поле.—	Не двигаться никому с места! — скомандовал он. —
Я один хожу, не шевелиться!Наклонится под лошадь и раскапывает снег. Взглянет на
всадника — побледнел боец, гладит лошадь. Как лейтенант
из-под него мину вынет, вздохнет человек и улыбнется даже
от волнения.Гурьянов не знал устройства мин и разряжать их не умел.
Он только вытаскивал их из-под копыт, из-под колес, из-под
пушек. И скоро их было уже восемнадцать штук. Все пове¬
рили, что он старый, опытный сапер, раз он так смело с ними
обращается.Дорога стала свободной. Пошла батарея дальше, но уж
такой выдался трудный день — поперек дороги ров, да какой!
Целый танк можно в этом рву спрятать — не пройти тут пуш¬
кам ни за что... Нужно искать обход. Пошли искать обход.
В лесу сбоку нашли обходную дорогу, и только стали по ней
убыстрять ход, опять кричат разведчики:—	Мины! Стой!Ужасно рассердился Гурьянов. «Что они тут целые ого¬
роды этих мин развели? Думают меня остановить? Врешь!»—	Держи коня, — сказал он вестовому и опять пошел
искать зеленые кастрюли.Опять батарея остановилась, все уже сами смотрят под
колеса, под лошадей, но мины только впереди на дороге.Вынул новую мину Гурьянов и смотрит на нее. Так долго
смотрел, что подошли к нему другие командиры и говорят:—	Да брось ты с ней церемониться, давай мы в нее стре¬
лять начнем...А он посмотрел на них, злой, замученный, и сказал:—	А ну, гляди, как я ее сейчас ручной сделаю...392
С картины П. Соколова-Скаля
Видят все, что лежит мина на желтой соломе, круглая,
зеленая, страшенная. У нее медная гайка и болтик по сере¬
дине. Гурьянов берет за болтик и начинает его вертеть. Тут
все командиры ушли от него и стали поодаль, кричат:—	Брось ее к собакам, она же взорвется!А он кричит:—	Я догадался, в чем дело. Подумаешь — премудрость!
Смотрите! — Встает во весь рост и дает мине такой удар
ногой, будто это футбольный мяч. Мина летит по дороге, за¬
рывается в снег и молчит.Никакого взрыва, потому что он вывинтил у нее капсюль.
Капсюль же он бросил вниз с откоса на камни.Раздался легкий взрыв.—	Вот где ее душа-то черная была, — сказал Гурьянов и,
уже как настоящий сапер, стал вывинчивать из мин капсюли
и бросать их под обрыв. Теперь он уверенно швырял зеленые
кастрюли назад. Их подбирали и сваливали в кучу. И всем
стало веселей.По сторонам дороги росли деревья. Впереди виднелся мост.
Около него, сбоку, небольшой дом. В окнах розовые зана¬
вески. Все было мирно, но уже Гурьянов ничему больше не
верил: ни деревьям, ни домику, ни мосту, ни дороге.И только он взгляцул под ноги коню, увидел, что под
передними ногами НЬскока тянется тонкая проволока. Как по¬
дымет конь ногу — зацепит за проволоку.«Это еще что такое?» — подумал он, слез, не толкнув коня,
и обе ноги его своими руками перенес за проволоку, отвел
коня подальше и вернулся к проволоке. Пошел вдоль нее,
а она идет к дереву. Подошел на цыпочках, смотрит: прово¬
лока к заряженной ручной гранате привязана. Если дернуть
за проволоку, взорвется граната, — дерево подпилено и упадет
на дорогу.Пошел он к другому дереву, куда вела проволока, а там
мина лежит под снегом, и тоже дерево подпилено.—	Вот хитрые, как мухи, — сказал Гурьянов. — Но я тоже
не таковский!Взял у разведчика ножницы и перерезал проволоку, и ни¬
какого взрыва не произошло. Уничтожили мину и ручную
гранату и пошли к мосту.Вернулись от моста разведчики, говорят:—	Мост в порядке, можно дальше двигаться.Он отдал приказ к мосту итти всей батарее. Тут разда¬
лись выстрелы, и пули пропели у самого уха.Огляделся Гурьянов: откуда это еще? Стреляли из тихого
домика. Чего только не напридумали эти белофинны! Прямо
интересно с ними воевать: что ни шаг, то что-нибудь новень¬
кое, как в цирке, честное слово!393
Ударили по дому из пулеметов зажигательными пулями.
Загорелся дом, пошел огонь по всем окнам вырываться: дым
валит, стрельбы больше нет. Путь свободен. Подъехал он
к мосту и остановился. Стал мимо себя пропускать пушки.Идут мимо него бойцы, тарахтят колеса, лошади боевые,
здоровые, трясут гривами, тащат пушки. Уже иные бойцы за
мост перешли,— все как будто благополучно, а у него на душе
стало еще тревожней.Откуда такая тревога?Посмотрел по сторонам и плюнул: ну и мрачное место.
Дом горит вовсю, черный дым клубами, лес строгий, черно¬
зеленый, сугробы в лесу такие, что утонешь, тишина какая-то
зловещая, пустая дорога, небо серое, грязное, ветер ледяной
откуда-то налетает, — просто как на кладбище...Сидит он в седле и думает: «Чего же ты еще недосмотрел,
друг мой, чего это так на душе противно?» Стал перебирать
вражеские уловки: мины на дороге ставили — раз, деревья
хотели на голову повалить — два, ров был — три, домик стре¬
лять начал, чтобы к мосту путь преградить, — четыре...
А мост! Неужели и его без всякой хитрости так вот взяли да
и отдали? .. В самом деле, мост-то?Только посмотрел он на мост, на том берегу неожиданно
обвалились деревья и загородили дорогу. Бойцы отбежали,
смотрят, что дальше будет. На мосту скопились люди, ло¬
шади, пушки, получилась толкучка, и тогда, не зная почему,
но твердо веря, что делает правильно, спрыгнул Гурьянов
с своего коня и бегом с берега крутого прямо вниз на лед,
под мост.Сбежал он на лед, бросился к мосту и стал, как вкопан¬
ный. Он стоит и над собой на мосту слышит — стучат лошади
копытами, люди кричат, а перед ним, привязанные к мосто¬
вым устоям, стоят ящики со взрывчатыми веществами и мины,
его знакомые поганые кастрюли, грудой навалены. К крайней
идет шнур, и бежит шнуром огонек. Осталось уже совсем
немного,— асе это грохнет, и мост вместе с его батареей взле¬
тит на воздух.И шнур горит с такой быстротой, что ничем не остановить.—	Эх, была не была! — сказал он, выхватил нож и начал
перерезать шнур.Одним глазом косится на шнур — шнур горит, бежит ого¬
нек все ближе; перерезал он шнур, — как раз почти огонек
добежал, ткнулся в руку, погас, — все, ничего не случилось.Он пришел в себя окончательно. Стоит, и в руке пеплом
осыпается шнур, а на мосту двигаются, ничего не подозревая.
Гурьянов вышел наверх, и к нему подводят коня. Наскок
ногой снег бьет, просится пробежаться. Завал на том берегу
разбирают. Все в порядке.К нему подходят двое военных и говорят;394
—	Товарищ лейтенант, мы — саперы, присланы в ваше рас¬
поряжение.Взглянул на них Гурьянов, усмехнулся и сказал:—	Прекрасно, товарищи, тут места тихие — о минах почти
и не слыхали, Идите сейчас под мост, там для вас найдется
кое-какая работа, а потом пойдете с разведчиками,— мало ли
что там впереди... Эти белофинские лисицы очень хитры, да
ведь и мы не из каши сделаны.Засмеялись саперы, отошли, сказали:—	Вот веселый командир, с таким не пропадешь.Шла батарея Через мост, смотрел Гурьянов вокруг и уди¬
влялся. Как это ему показалось, что тут мрачно? Да тут
просто чудесно. 'Лес стоит радостный, праздничный, весь
в снегу, сугробы такие, что только в снежки играть, мост зна¬
комый какой-то, как на даче под Ленинградом, домик гориг
ярким огнем, точно греться приглашает, а в небе голубые про¬
светы, такие хорошие, что лучше не надо, и снежок пошел
маленький, ласковый, теплый.Морозный воздух опьяняющий, жизнь просто прекрасна.
Ему так понравились и лес, и мост, и холмы впереди, что он,
улыбаясь, сел на своего гнедого коня, и Наскок пошел бодрой,
крупной рысью.1940	г.☆М. ИСАКОВСКИЙ
ПЕСНЯ О РЕВОЛЮЦИИНа заре, на зорюшке туманной,По скупым, неласковым полям,Это я — оратай безымянный —Сеял хлеб с тоскою пополам.Это я по городам и селам
Ощупью искал твоих следов;Звал тебя я песней невеселой,Ждал тебя я тысячу годов.Это я холодными ночами
Думу передумывал твою,Это я с винтовкой за плечами
Шел сражаться за тебя в бою.Сквозь леса, сквозь дебри вековые
Ты мою услышала тоску,Ты одна — за тыщу лет впервые —Руку протянула мужику.395
Под его нечесаную крышу
Принесла счастливое житье.От тебя от первой я услышал
Имя настоящее свое.И, твоим дыханием согретый,
Ласкою обласканный твоей,
Прохожу я по стране Советов,
Как хозяин суши и морей.Я не знаю, чрез какие реки,
По каким пройду еще местам,
Только знаю, что тебя вовеки
Никому в обиду я не дам.
ВЕЛИКАЯОТЕЧЕСТВЕННАЯВОЙНА
ВАС. ЛЕБЕДЕВ-КУМАЧСВЯЩЕННАЯ ВОИНАВставай, страна огромная,Вставай на смертный бой
С фашистской силой темною,С проклятою ордой.Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна, —Идет война народная, —Священная война!Как два различных полюса,Во всем враждебны мы:За свет и мир мы боремся,Они за царство тьмы.-Дадим отпор душителям
Всех пламенных идей,Насильникам, грабителям,Мучителям людей.Не смеют крылья черные
Над Родиной летать,Поля ее просторные
Не смеет враг топтать!Гнилой фашистской нечисти
Загоним пулю в лоб,Отребью человечества
Сколотим крепкий гроб.Пойдем ломить всей силою,Всем сердцем, всей душой
За землю нашу милую,За. наш Союз большой.399
Встает страна огромная,Встает на смертный бой
С фашистской силой темною,С проклятою ордой.Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна, —Идет война народная,Священная война!1941	г.☆А. Н. ТОЛСТОЙРОДИНАЗа эти месяцы тяжелой борьбы, решающей нашу судьбу,
мы все глубже познаем кровную связь с тобой и все мучитель¬
нее любим тебя, родина.Надвинулась общая беда. Враг разоряет нашу землю и все
наше вековечное хочет назвать своим. Даже и тот, кто хотел
бы укрыться, как сверчок, в темную щель и посвистывать там
до лучших времен, и тот понимает, что теперь нельзя спастись
в одиночку.Гнездо наше, родина, возобладала над всеми нашими
чувствами. И все, что мы видим вокруг, что раньше, быть
может, мы и не замечали, не оцепили, как пахнущий ржаным
хлебом дымок из занесенной снегом избы, — пронзительно
дорого нам. Человеческие лица, ставшие такими серьезными',
и глаза всех — такими похожими на глаза людей с одной все-
поглощающей мыслью, и говор русского языка — все это
наше, родиое, и мы, живущие в это лихолетье, — хранители
и сторожа родины нашей.Все наши мысли о ней, весь наш гнев и ярость — за ее по¬
ругание, и вся наша готовность — умереть за нее. Так юноша
говорит своей возлюбленной: «Дай мне умереть за тебя».Родина — это движение народа по своей земле из глубин
веков к желанному будущему, в которое он верит и создает
своими руками для себя и своих поколений. Это — вечно от¬
мирающий и вечно рождающийся поток людей, несущих свой
язык, свою духовную и материальную культуру и непоколе¬
бимую веру в законность и неразрушимость своего места на
земле.Когда-нибудь, наверно, национальные потоки сольются
в одно безбурное море —в единое человечество. Но для на¬
шего века это — за пределами мечты. Наш век — это суро¬
вая, железная борьба за свою независимость, за свою свободу400
РОДИНА-МАТЬЗОВЕТ!С плаката И. Тоидзе
БЕИ НАСМЕРТЬ!С плаката Я. Ж у кола
и за право строить по своим законам свое общество и свое
счастье.Фашизм враждебен всякой национальной культуре, в том
числе и немецкой. Всякую национальную культуру он стре¬
мится разгромить, уничтожить, стереть самую память о ней.
По существу фашизм — космополитичен в худшем смысле
этого понятия. Его пангерманская идея: «Весь мир — для нем¬
цев» — лишь ловкий прием большой финансовой игры, где
страны, города и люди — лишь особый вид безликих биржевых
ценностей, брошенных в тотальную войну. Немецкие солдаты
так же обезличены, потрепаны и грязны, как бумажные деньги
в руках аферистов и прочей международной своло-чи.Они жестоки и распушены, потому что в них вытравлено все
человеческое; они чудовищно прожорливы, потому что всегда
голодны и потому еще, что жрать — это единственная цель
жизни: так им сказал Гитлер. Фашистское командование ва¬
лит и валит, как из мешка, эту отупевшую человеческую
массу на красноармейские пушки и штыки. Они идут, ни во
что уже больше не веря, — ни в то, что жили когда-то
у себя па родине, ни в то, что когда-нибудь туда вернутся.
Германия —это только фабрика военных машин и место фор¬
мирования пушечного мяса; впереди — смерть, позади — тер¬
рор и чудовищным обман.Эти люди намервиы нас победить, бросить себе под ноги,
наступить iuim сапогом на шею, нашу родииу назвать Герма¬
нией, изгнать нас навсегда из нашей земли «оттич и дедич»,
как нжорпли предки наши.3*мля огтич и дедич —это те берега полноводных рек и
лесные поляны, куда пришел наш пращур жить навечно. Он был
силен и бородат, в посконной длинной рубахе, соленой на лопат¬
ках, смышлен и нетороплив, как вся дремучая природа во¬
круг него. На бугре над рекою он огородил тыном свое жи¬
лище и поглядел по пути солнца в даль веков.И ему померещилось многое — тяжелые и трудные вре¬
мена: красные щиты Игоря в половецких степях, и стоны
русских на Калке, и установленные под хоругвями Дмитрия
мужицкие копья на Куликовом поле, и кровью залитый лед
Чудского озера, и Грозный царь, раздвинувший единые, от¬
ныне нерушимые, пределы земли от Сибири до Варяжского
моря; и снова — дым и пепелища великого разорения... Но
нет такого лиха, которое уселось бы прочно на плечи русского
человека. Из разорения, смуты государство вышло и устрои¬
лось и окрепло сильнее прежнего. Народный бунт, прокатив¬
шийся вслед за тем по всему государству, утвердил народ
в том, что сил у него хватит, чтобы стать хозяином земли
своей. Народ сообразил свои выгоды и пошел за медным
всадником, поднявшим коня на берегу Невы, указывая путь
в великое будущее...26	За вашу Советскую Родину,401
Многое мог увидеть пращур, из-под ладони глядя по
солнцу... «Ничего, мы сдюжим», — сказал он и начал жить.
Росли и множились позади него могилы отцов и дедов, рос и
множился его народ. Дивной вязью он плел невидимую сеть
русского языка: яркого, как радуга, — вслед весеннему ливню,
меткого, как стрелы, задушевного, как песня над колыбелью,
певучего и богатого. Он назвал все вещи именами и воспел
все, что видел и о чем думал, и воспел свой труд. И дрему¬
чий мир, на который он накинул волшебную сеть слова, поко¬
рился ему, как обузданный конь, и стал его достоянием и для
потомков его стал родиной — землей оттич и дедич.Русский народ создал огромную изустную литературу:
мудрые пословицы и хитрые загадки, веселые и печаль¬
ные обрядовые песни, торжественные былины,—говорив¬
шиеся нараспев, под звон струн, — о славных подвигах бога¬
тырей, защитников земли народа — героические, волшебные,
бытовые и пересмешиые сказки.Напрасно думать, что эта литература была лишь плодом
народного досуга. Она была достоинством и умом народа. Она
становила и укрепляла его нравственный облик, была его исто¬
рической памятью, .праздничными одеждами его души и на¬
полняла глубоким содержанием всю его размеренную жизнь,
текущую по обычаям и обрядам, связанным с его трудом,
природой и почитанием отцов и дедов.Народ верил в свой талант, знал, что иастанет его черед
и другие народы потеснятся, давая ему почетное место в крас¬
ном углу. Но путь к этому был долог и извилист. Культура
древнего Киева погибла под копытами татарских коней, Вла¬
димиро-Суздальской Руси пришлось почти четыре столетия
бороться с Золотой Ордой, и с Тверью, и с Рязанью, с Нов¬
городом, собирая и укрепляя землю. Во главе этой борьбы
стала Москва.Началась Москва с небольшого городища в том месте, где
речонка Яуза впадает в Москва-реку. В этом месте заворачи¬
вал на клязьминский волок зимний торговый путь по льду,
по рекам — из Новгорода и с Балтийского моря — в Болгары
на Волге и далее в Персию.Младший Мономахович — удельный князь Юрий — поста¬
вил при устье Яузы мытный двор, чтобы брать дань с купече¬
ских обозов, и поставил деревянный город — кремль — на
бугре над Москва-рекой. Место было бойкое, торговое, с удоб¬
ными во все стороны зимними и летними путями. И в Москву
стал тянуться народ из Переяславля-Залесского, из Суздаля
и Владимира и других мест. Москва обрастала слободами.
По всей Руси прогремела слава ее, когда московский князь
Дмитрий, собрав ополчение, пошатнул татарское иго на Ку¬
ликовом поле. Москва становилась сосредоточием, сердцем402
всей русской земли, которую иноземцы уже стали называть
Московией.Иван Грозный завершил дело, начатое его дедом и отцом,—
со страстной настойчивостью и жестокостью он разломал об¬
ветшавший застой удельной Руси, разгромил вотчинников-
князей и самовластное боярство и основал единое русское го¬
сударство и единую государственность с новыми порядками и
новыми задачами огромного размаха. Таково было постоян¬
ное стремление всей Руси — взлет в непомерность, Москва
мыслилась как хранительница и поборница незапятнанной
правды: был Рим, была Византия, теперь — Москва.Москва при Грозном обстраивается и украшается. Огром¬
ные богатства стекаются в нее из Европы, Персии, Средней
Азии, Индии. Она оживляет торговлю и промыслы во всей
стране и бьется за морские торговые пути.Число жителей в Москве переваливает за миллион. С По¬
клонной горы она казалась сказочным городом — среди са¬
дов и рощ. Центр всей народной жизни был на Красной пло¬
щади— здесь шел торг, сюда стекался народ во время смут
и волнений, здесь вершились казни, отсюда цари и митропо¬
литы говорили с народом, здесь произошла знаменитая, шек¬
спировской силы, гениальная по замыслу сцена между Ива¬
ном Грозным и народом — опричный переворот. Здесь через
четверть века, на Лобном месте, лежал убитый лже-Дмитрий
в овечьей маске и с дудкой, сунутой ему в руки; отсюда ни¬
жегородское ополчение пошло штурмом на засевших в Кремле
поляков. С этих стен на пылающую Москву хмуро глядет об¬
реченный Наполеон.Не раз сгорая дотла и восставая из пепла, Москва,—
даже оставшись после Петра Великого «порфироносной вдо¬
вой», — не утратила своего значения, она продолжала быть
сердцем русской национальности, сокровищницей русского
языка и искусства, источником просвещения и свободомыслия
даже в самые мрачные времена.Настало время, когда европейским державам пришлось
потесниться и дать место России в красном углу. Сделать это
их заставил русский народ, разгромивший, не щадя жизней
своих, непобедимую армию Наполеона. Русскому низко кланя¬
лись короли и принцы всей Европы, хвалили его доблесть, и
парижские девицы гуляли под ручку с усатыми гренадерами
и чубатыми донскими казаками.Но не такой славы, не такого себе места хотел русский
народ, — время сидеть ему в красном углу было еще впереди.
Все же огромный национальный подъем всколыхнул все наше
государство. Творческие силы рванулись на поверхность с мут¬
ного дна крепостнического болота, и наступил блистательный
век русской литературы и искусства, открытый звездой Пуш¬
кина.26*№
Недаром пращур плел волшебную сеть русского языка, не¬
даром его поколения слагали песни и плясали под солнцем
на весенних буграх, недаром московские люди сиживали по
вечерам при восковой свече над книгами, а иные, как неисто¬
вый протопоп Аввакум, — в яме, в Пустозерске, и размыш¬
ляли о правде человеческой и записывали уставом и полу¬
уставом мысли свои. Недаром буйная казачья вольница раз¬
метывала переизбыток своих сил в набегах и битвах, недаром
старушки-задворенки и бродящие меж дворов старички за
ночлег и ломоть хлеба рассказывали волшебные сказки,— все,
все, вся широкая, творческая, страстная, взыскующая душа
народа русского нашла отражение в нашем искусстве XIX века.
Оно стало мировым и во многом повело за собой искусство
Европы и Америки.Русская наука дала миру великих химиков, физиков и ма¬
тематиков. Первая паровая машина была изобретена в Рос¬
сии, так же, как вольтова дуга, беспроволочный телеграф и
многое другое. Людям науки, и в особенности изобретателям,
приходилось с неимоверными трудами пробивать себе дорогу,
и много гениальных людей так и погибло для науки, не про¬
бившись. Свободная мысль и научная дерзость ломали свои
крылья о невежество и косность царского политического
строя. Россия медленно тащила колеса по трясине. А век был
такой, что отставание — «смерти подобно». Назревал реши¬
тельный и окончательный удар по всей преступной системе,
кренившей Россию в пропасть и гибель. И удар произошел,
отозвавшись раскатами по всему миру. Народ стал хозяином
своей родины.Пращур наш, глядя посолонь, наверно, различил в дали
веков эти дела народа своего и сказал тогда на это: «Ничего,
мы сдюжим.. .»И вот смертельный враг загораживает нашей родине путь
в будущее. Как будто тени минувших поколений, тех, кто по¬
гиб в бесчисленных боях за честь и славу родины, и тех, кто
положил свои тяжкие труды на устроение ее, обступили
Москву и ждут от нас величия души и велят нам: «Свер¬
шайте».На нас всей тяжестью легла ответственность перед исто¬
рией нашей родины. Позади нас —великая русская культура,
впереди — наши необъятные богатства и возможности, кото¬
рыми хочет завладеть навсегда фашистская Германия. Но эти
богатства и возможности, — бескрайние земли и леса, неисто¬
щимые земнще недра, широкие реки, моря и океаны, гигант¬
ские заводы и фабрики, все тучные нивы, которые заколосятся,
все бесчисленные стада, которые лягут под красным солнцем
на склонах гор, все изобилие жизни, которого мы добьемся,
вся наша воля к счастью, которое будет, — все это — неотъ¬
емлемое наше навек, все это наследство нашего народа, силь*404
ного, свободолюбивого, правдолюбивого, умного и не обижен¬
ного талантом.Так неужели можно даже помыслить, что мы не победим!
Мы сильнее немцев. Чорт с ними! Их миллионы, нас мил*
лиоиы вдвойне. Все опытнее, увереннее и хладнокровнее наша
армия делает свое дело истребления фашистских армий. Они
сломали себе шею под Москвой, потому что Москва — это
больше, чем стратегическая точка, больше, чем столица государ¬
ства. Москва — это идея, охватывающая нашу культуру в ее на¬
циональном движении. Через Москву — наш путь в будущее.Как Иван в сказке, схватился весь русский народ с чудом-
юдом двенадцатиглавым на калиновом мосту. «Разъехались
они на три прыска лошадиных и ударились так, что земля за¬
стонала, и сбил Иван чуду-юду все двенадцать голов и поки¬
дал их под мост».Наша земля немало поглотила полчищ наезжавших на нее
насильников. На западе возникали империи и гибли. Из вели¬
ких становились малыми, из богатых — нищими. Наша родина
ширилась и крепла, и никакая вражья сила не могла пошат¬
нуть ее. Так же без следа поглотит она и эти немецкие орды.
Так было, так будет. Ничего, мы сдюжим!1941	г.☆С. ГОЛУБОВЗАЩИТА БРЕСТСКОЙ КРЕПОСТИ
(Отрывок из романа «Когда крепости не сдаются»)Воодушевленные благородными освободитель¬
ными целями Великой Отечественной войны со¬
ветские солдаты и офицеры с первых же дней
войны проявили певидапный героизм. Ярким при¬
мером такого героизма является подвиг защитни¬
ков Брестской крепости. Гарнизон крепости сопро¬
тивлялся натиску во много раз превосходящих
сил врага, истребляя его живую силу и уничто¬
жая боевую технику. Солдаты и офицеры гарни¬
зона вели неравную борьбу и покрыли себя
бессмертной славой.В этом отрывке описывается незабываемый
подвиг защитников Брестской крепости.Уже неделю оборонялся Брест. Двадцать восьмого, в суб¬
боту, около двух часов дня, над крепостью взмыл советский
самолет-истребитель. Откуда он взялся, никто в крепости не
заметил,— вдруг обозначился в ясном небе над самой линией
фашистской атаки. Гитлеровцы тотчас перенесли огонь своих
зенитных батарей на смельчака. Вылетели три мессершмитта405
и кинулись на истребителя. Но он сбил одного и, не теряя
времени, скрылся. Весь гарнизон неотрывно следил за воз¬
душным боем. Весь гарнизон единодушно кричал «ур-ра!»,
когда падал мессершмитт. А когда советский летчик уходил,
весь гарнизон, как один, махал ему вслед пилотками и ру¬
ками. Ушел, совсем ушел летчик, и не видно уже ничего
в сверкающем синем небе, а пилотки все мелькают над голо¬
вами, и руки машут, прощаясь...Случай этот ровно ничего не мог изменить в отчаянном,
безнадежном положении гарнизона. И люди это знали. Но так
устроено сердце у людей, что радость действует на него, как
кислород. Видеть «свой» самолет в успешной борьбе — ра¬
дость. Вдруг ощутить свою связь с этим самолетом, а через
него —с армией, а через армию — с народом, за свободу и
счастье которого бьешься, — громадное счастье. Гарнизоп
ободрился, дух его поднялся. И оказалось, что это было очень
нужно для завтрашнего дня...Все попытки гитлеровцев проникнуть в цитадель до сих
пор были неудачны. Лязгая гусеницами по мостовой, ползли
к Центральным и Ильинским воротам танки с открытыми лю¬
ками; из танков грозно смотрели жерла пушек. Вот башня
танка вертится то в одну, то в другую сторону. Танк ведет
огонь осколочными. Снаряды летят и рвутся. Но недаром ко¬
миссар Юханцев долго служил в инженерных войсках. Неда¬
ром слушал «частные» лекции Карбышева. Все это очень и
очень пригодилось ему теперь в Бресте. Танк подползает к во¬
ротам. И вдруг что-то так грохает под воротами, словно шар
земной треснул. В дыму и в огне, в вихре красных искр, раз¬
валивается танк. Подорвался на мине... Загородил путь дру¬
гим тапкам... Ур-ра! Тогда гитлеровцы усилили огонь тяже¬
лых батарей, расставленных по улице 17 Октября, около
театра, на площади Ленина и на Каштановой аллее. И это —
не мед. Но терпеть можно. Так шло до воскресенья, двадцать
девятого.В этот день с восьми часов утра фашистские штурмовики
заревели над крышами крепостных зданий. До полудня они
сбрасывали на цитадель пятисоткилограммовые бомбы. Ши¬
пят, визжат, свистят и воют бомбы. И стены домов двига¬
ются, словно их поставили на шарниры. Что ж? Бомбежка —
точь-в-точь такая, как полагается ей быть. Терпеть можно.
Но с полудня начался ад. Во-первых, вступили в дело осад¬
ные батареи. Во-вторых, эскадрильи фашистских самолетов
стали разгружаться бомбами весом по тысяча восемьсот кило¬
граммов каждая. Великаны эти падали тяжело и грузно,
взламывая мостовую. Еще не упала бомба, а земля уже брыз¬
гала миллионами струй, точно раздаваясь, чтобы принять ее.
Из тучи черного дыма, приникшей к мостовой, фонтаном ле¬
тят осколки н камни. Разрыв за разрывом встряхивают воздух.№
Словно дыша, дымятся воронки. Одна бомба ударила
в Ильинские ворота. Другая проломила крепостную стену
там, где Муховец расходится на рукава. Третья свалилась на
крышу дома, где, засев в штабе своего полка, с утра оборо¬
нялся капитан Зубачев с тридцатью двумя солдатами. Окон¬
ная рама летит вниз, рассыпая дождь мелкого стекла. Высо¬
кая, толстая, несокрушимой прочности, кирпичная стена ша¬
тается, шатается и, как бы надломленная у самой земли, ру¬
шится, превращаясь почти мгновенно в безобразное нагромо¬
ждение камня и железа. И вот уже нет больше ни капитана
Зубачева, который так мечтал отстоять свою родину, пн три¬
дцати двух бойцов, сражавшихся вместе с ним до последнего
вздоха. И места, где они сражались, не сыскать под гигант¬
ским кирпичным развалом......В крепости полыхали пожары. Огромное, как сказочный
зверь, багровое, как кровь, пламя металось и прыгало, изде¬
ваясь над беспомощным мужеством боровшихся с ним сме¬
лых людей. С каждой минутой оно становилось все ярче и
ярче: начинало смеркаться...Бомбежка не прекращалась и вечером. Когда вовсе стем¬
нело, восточный форт северного острова выслал разведку.
Ночью разведка вернулась и сообщила удивительные вещи.
Бомбы поражали не только цитадель и укрепления, занятые
советскими войсками, но и фашистские окопы. Причина —
в близости окопов к фортам. Разведка докладывала: «Своими
глазами видели, как они солдат назад оттягивают...» Это было
известие громадной важности. До сих пор, изо дня в день,
гитлеровцы били по восточному форту из восьмидесяти¬
восьмимиллиметрового зенитного орудия. Изо дня в день ска¬
тывали к подножию форта бочки с бензином и поджигали их
гранатами. Форт держался. Но жажда и голод истомили его
защитников, и держаться дальше они не могли. Самое страш¬
ное заключалось в том, что несмотря на близость цитадели,
связи с ней не было. До сегодняшней ночи очистить укрепле¬
ние можно было, только сдавшись неприятелю в плен, то есть
ни говорить, ни думать было не о чем. А теперь открылась и
другая возможность. Если передовые фашистские части ото¬
шли, перед гарнизоном восточного форта открывалась прямая
дорога к своим. И вот уничтожены документы, спеленуто
знамя, построены женщины с детьми, подняты раненые. Гар¬
низон уходил в цитадель. В форту ничего не оставалось, кроме
множества битой посуды, банок из-под консервов, сломанных
противогазов, пустых бидонов и еще чего-то такого, чему и на¬
звания нет...*	**Едва занялся день тридцатого июня, как бочки с бензином
покатились через земляной вал к подножию восточного форта
и, подожженные пулями, разлились жидким пламенем по рвам407
и канавам. Но форт молчал. Прикрывшись танками, гитле¬
ровцы медленно двинулись на штурм. Форт молчал. Разведка
вошла внутрь оставленного укрепления. Кровь, обломки, кучи
железобетона,— неважная добыча.'Да вот еще надпись на
щербатой руине разбитого дома: «Мы вернемся...»...Тогда начался штурм цитадели. Вся артиллерия и все
танки осады вновь обернулись против старой кирпичной ка¬
зармы. Чтобы проникнуть в цитадель, надо было форсировать
Муховец и пройти через ворота. Но площадь здесь была так
пристреляна, что, стоило появиться на ней гитлеровцам, как
огонь снайперов из Тереспольской башни мгновенно сбивал их
с ног. Для осаждающих оставался один путь — проломы
в стенах, образовавшиеся вчера от бомбежки. Они кинулись
в них и ворвались в цитадель. Каждый бастион, редут, башня,
лестничная клетка — место боя и рукопашных схваток. Из
бойниц, окон и подвалов, с крыш и деревьев — огонь. Дрались
этажи: в нижнем — «они», в верхнем — наши. Османьянц дей¬
ствовал на проломе. То, что он держал в руках, уже не было
ружьем. От него оставались в целости только ствол и мага¬
зинная коробка. Гитлеровцы куда-то бежали. Османьянц, за¬
дыхаясь, бежал за ними. Вдруг ему бросилось в глаза, что бе¬
гуны зажимали ружья подмышками дулом назад. Что такое?
Неужели они свободной рукой... «Ну, и...» Сегодня Османьянц
был полон какого-то презрительного, почти насмешливого от¬
ношения к смерти. «Ну, и...» — успел он еще раз подумать и —
. упал, оглушенный грохотом взрыва. Комья земли взлетели
над минным полем. Вихрь огнецветной пыли взвился и погнал
перед собой тучу едкого дыма.*	«*Вой летящей бомбы послышался вдруг. Усиливаясь с ка¬
ждым мгновением, он приобретал странный оттенок осатане-
л оста. Бесстрашие ожесточалось по мере того, как все отвра¬
тительнее и отвратительнее становился вой. Ольга Юханцева
зажмурила глаза, втянула в плечи голову; злая тоска напол¬
нила ее грудь. И, как всегда, в этот последний момент, блес¬
нуло в мыслях: «Костя...» Грохот, огонь слились вместе. Тугая
волна воздуха ударила Ольгу в бок, и она поплыла. Сверху,
разламываясь на куски, со звоном рухнул на нее целый мир.
«Кончено!» — «Нет, жива!» —Мир, свалившийся на Ольгу,
был дождем штукатурки с полупробитого потолка. А в общем
подвал уцелел, и Надежда Александровна кого-то уже пере¬
вязывала. Ольга вскочила иа ноги и схватилась за бинты.
В это самое время Аня Шишкина притащила в подвал на
спине доктора Осмаиьянца. Нерсес Михайлович пришел в себя,
но не двигался. Выражение лица у него было в высшей сте¬
пени неопределенное: посмотреть справа — смеется; а слева —408
перекошено лицо горем, едва не плачет. Ольга бросилась
к нему, спросила о чем-то. Но он смотрел на нее, не говоря
ни слова, и невозможно было понять, слышит он что-нибудь
или ничего не слышит.—	Сволочи... — прохрипел кто-то из раненых, вероятно,
бывший пациент доктора,— какого человека ухайдакали!.. Эх!Аня Шишкина уже не первый день подбирала раненых и
выносила их из-под огня. Вчера, плохо ли, хорошо ли, она еде*
лала еще и две неотложные операции. Сегодня утром сняла
с себя рубашку и отдала Надежде Александровне: «На пере¬
вязки»...—	Пойду,— тяжело дыша, проговорила она,— у-у-у, как
жарят! Теперь только принимайте...Ушла и — больше не возвращалась.» **И все-такн штурм тридцатого июня был отбит. Первого,
второго, третьего гитлеровцы репетировали новый. Юханцев
думал: пробоины в стенах крепостной казармы — самое уязви¬
мое место обороны. Надо их загородить. Чем? В цитадели
было около двадцати танков. Если выставить танки к пробои¬
нам и воротам, прорехи закроются. Среди танков много учеб¬
ных,— они не умеют ходить. Подтянуть. А исправные будут
курсировать от одного угрожаемого места к другому. Коман¬
дир танковой роты понял задачу с полуслова. К четвертому
июля танки вышли на линию боя.В этот день, как и следовало ожидать, гитлеровцы, после
добросовестно-жестокой артиллерийской подготовки, присту¬
пили к переправе через Муховец. Огонь танковых орудий живо
разметал переправу. Люди тонули. Одни повертывали назад,
другие перебирались на правый берег реки, под крепостные
стены, и погибали под ними. Артиллерия осады подошла к Му-
ховцу и принялась бить по танкам. Черные смерчи пыли и
дыма завихрились между машинами. Снаряд ударил в башню
танка,—стальной звон оглушил Юханцева. Но снаряд по¬
чему-то не разорвался. Второй пришелся по броне танка и,
взрываясь, заклинил пушку в башне. Юханцев припал к смо¬
тровой щели.—	Давай задний! — крикнул он водителю.Три снаряда разорвались впереди.—	Попали в вилку. Теперь давай полный вперед!Но танк был подбит. Юханцев выскочил на мостовую.
Что делать? Что делать? Бронебойным угодило в башню со¬
седнего танка. Машину встряхнуло, и она заплясала. «Сейчас
взорвутся баки!» — с тоской подумал Юханцев. Водитель об¬
реченной машины открыл люк и глотнул воздуха. Его белое,
чумазое лицо с красными глазами и широко раскрытым ртом
мелькнуло перед Юхапцевым.409
—	Выходи! — крикнул комиссар.Водитель посмотрел на него, словно не понимая, мотнул го¬
ловой и захлопнул люк. Он погибнет с машиной. Танк выпу¬
стил из себя гигантскую струю огня. Гитлеровцы сплошной
толпой валили в пробоину. И вдруг горевший танк вздрогнул
и понесся к ним навстречу. Стреляя и давя, он мчался, пока,
наконец, охваченный пламенем, окутанный дымом, не остано¬
вился и не припал в неожиданном бессилии на левый бок...Теперь под прямой обстрел попал Белый дворец. В этом
прекрасном старинном здании жил когда-то Суворов; потом —
молодой гусар Грибоедов. Здесь в восемнадцатом году был
подписан мир с Германией. Часть дворца лежала в развали¬
нах. Но нижний этаж с тяжелыми сводами и узкими, как бой¬
ницы, окнами мог сослужить еще одну службу — последнюю
службу опорного пункта крепости, которая не сдается. Как
очутился Юханцев у Белого дворца, он и сам не знал. Как
оказался внутри, среди своих, не. заметил и не запомнил.
Только радостные крики людей, встречавших огнем из окон
прибой неприятельской атаки, хорошо запомнились ему. Кто-
то сказал:—	Голыми руками не возьмут, товарищ комиссар! Еще и
церковь отбивается...Юханцев представил себе затхлые, промозглые руины кре¬
постной церкви, стены в сажень толщиной, полукруглые
окошки. Солдат был прав: голыми руками не взять. Был в ци¬
тадели еще один опорный пункт: Дом комсостава. Но о нем
Юханцев ни от кого ничего не слыхал. Была Тереспольская
башня......Тереспольская башня продержалась еще несколько суток.
Гарнизон ее состоял из взвода солдат. Командовал взводом
молбдой лейтенант Наганов. С первого дня войны он не вы¬
ходил из башни и отбивал атаку за атакой. Мало-помалу сол¬
даты Наганова выбывали из строя. Шквальный огонь гитле¬
ровских пулеметов косил людей. Наконец Наганов остался
один. Вот его невысокая, худощавая фигурка маячит на полу¬
темной башенной лестнице, и бледное, строгое лицо с узкими,
плотно сжатыми губами кажется поразительно неподвижным.
Все существо лейтенанта напряжено, как мускул, на котором
повис небывало тяжкий груз. Он отходит лицом к врагу, под¬
нимаясь со ступеньки на ступеньку и непрерывно отстрели¬
ваясь из пистолета «ТТ». Полевая сумка лейтенанта изорвана
осколком; из нее торчат кусок топографической карты с ка¬
кими-то пометками и пробитая пулей тетрадь с конспектом
урока «Стрелковый взвод в обороне». В кармане гимна¬
стерки — комсомольский билет, аккуратно обернутый чистой
бумагой. Это и весь лейтенант Наганов в тот день и час,
когда он защищал в одиночку приворотпую башню старой
крепости Брест. В 1812 году наполеоновский маршал Ней410
вьюжной морозной ночью подошел к костру, возле которого
грелись отступавшие из России французские солдаты. Один из
них спросил его: «Кто ты?» — «Я — арьергард великой ар¬
мии,—сказал он, — я—маршал Ней». Эта красивая фраза,
такая удобная для мемуарно-анекдотической истории Сегюров
и Коленкуров, в течение целого столетия вспоминалась с вос¬
торженным уважением к горделивой памяти полководца. Еще
с ббльшим правом на истинность могла бы быть сказана
и другая фраза: «Я — гарнизон Тереспольской башни; я —
лейтенант Алексей Наганов». Но Наганов не говорил никаких
фраз. Он только отстреливался из пистолета «ТТ», медленно
поднимаясь на второй этаж. Здесь, на площадке, он остано¬
вился. В пистолете оставалось четыре патрона —три в обойме,
один — в канале ствола. Отсюда ему удалось свалить еще
одного гитлеровца. И отсюда же, пополам перерезанный оче¬
редью из автомата, он рухнул вниз.В этот день смолкли и Белый дворец и церковь; ио Дом
комсостава продолжал стрелять.☆А. ПРОКОФЬЕВКЛЯНЕМСЯ!Сильнейшею верою верю тому,Что свет наших звезд не затмить никому!Они не погаснут во веки веков,Зажженные волей большевиков!Дано им гореть, им надо гореть,Не могут, не могут они умереть!Сиять им, гореть им, их доля такая...Над нашей победой они засверкают,Таранят над миром нависшую тьму...Нет, свет наших звезд не затмить никому!Клянемся великим семнадцатым годом,Клянемся всем счастьем и горем народа,Что мы без победы домой не вернемся.Клянемся!1941	г.☆АРКАДИЙ ГАЙДАРВОИНА И ДЕТИТыловая железнодорожная станция на пути к фронту. Во¬
донапорная башня. Два прямых старых тополя. Низкий кир¬
пичный вокзал, опоясанный густыми акациями.Воинский эшелон останавливается. К вагону с кошолками
в руках подбегают двое поселковых ребятишек.т
Лейтенант Мартынов спрашивает:—	Почем смородина?Старший отвечает:—	С вас денег не берем, товарищ командир.Мальчишка добросовестно наполняет стакан верхом, такчто смородина сыплется на горячую пыль между шпал. Он
опрокидывает стакан в подставленный котелок, задирает го*
лову и, прислушиваясь к далекому гулу, объявляет:—	Хенкель гудит... Ух!.. Ух! Задохнулся. Вы не бойтесь,
товарищ лейтенант, вон они наши пошли истребители. Здесь
фашистам по небу прохода нет.Он подхватывает кошолку и мчится дальше. У вагона
остается его белобрысый, босоногий братишка лет семи от
роду. Он сосредоточенно прислушивается к далекому гуду зе¬
ниток и серьезно объясняет:—	Ось! Там вона бухает...Лейтенанта Мартынова это сообщение заинтересовывает.
Он садится на пол у дверей и, свесив ноги наружу, поедая
смородину, спрашивает:—	Гм! А что нее, хлопец, на той войне люди делают?—	Стрыляют, — объясняет мальчишка, — берут ружье или
пушку, наводют... и бах! И готово.—	Что готово?—	Вот чего! — с досадой восклицает мальчишка. — Наве¬
дут курок, нажмут, вот и смерть будет.—	'Кому смерть — мне? — И Мартынов невозмутимо тычет
пальцем себе в грудь.—	Да ни1 — огорченно вскрикивает удивленный непонят¬
ливостью командира мальчишка.— Пришел якяйсь-то злыдень,
бомбы на хаты швыряет, на сараи. Вот там бабку убили,
двух коров разорвало. О то чего, — насмешливо пристыдил
он лейтенанта, — наган нацепил, а как воевать не знает.Лейтенант Мартынов сконфужен. Окружающие его коман¬
диры хохочут.Паровоз дает гудок.Мальчишка, тот, что разносил смородину, берет рассержен¬
ного братишку за руку и, шагая к тронувшимся вагонам, про¬
тяжно и снисходительно ему объясняет:—	Они знают! Они шутят! Это такой народ едет... весе¬
лый, отчаянный! Мне один командир за стакан смородины бу¬
мажку трехрублевую на ходу подал. Ну, я за вагоном б’ежал,
бежал. Но все-таки бумажку в вагон сунул.—	Вот!.. — одобрительно кивает головой мальчишка. —
Тебе что! А он там на войне пусть квасу или ситра купит.—	Вот дурной! — ускоряя шаг и держась вровень с ваго¬
ном, снисходительно говорит старший. — Разве на войне это
пьют? Да не жмись ты мне к боку! Не крути головой! Это
наш «И-16» — истребитель, а немецкий гудит тяжко, с пере¬412
дыхом. Война идет на второй месяц, а ты своих самолетов не
знаешь.Фронтовая полоса. Пропуская гурты колхозного скота, ко¬
торый уходит к спокойным пастбищам на восток, к перекрестку
села, машина останавливается.На ступеньку вскакивает хлопчик лет пятнадцати. Он
чего-то просит. Скотина мычит, в клубах пыли щелкает длин¬
ный бич. Тарахтит мотор, шофер отчаянно сигналит, отгоняя
бестолковую скотину, которая не свернет до тех пор, пока не
стукнется лбом о радиатор. Что мальчишке надо? Нам непо¬
нятно. Денег? Хлеба?Потом вдруг оказывается:—	Дяденька, дайте два патрона,—	На что тебе патроны?—	А так... на память...—	На память патронов не дают.Сую ему решетчатую оболочку от ручной гранаты и стре¬
ляную блестящую гильзу.Губы мальчишки презрительно кривятся:—	Ну вот! Что с них толку!—	Ах, дорогоМ Так тебе нужна такая память, с которой
можно взять толку? Может быть, тебе дать вот эту зеленую
бутылку или эту черную, яйцом, гранату? Может быть, тебе
отцепить от тягача вот ту небольшую противотанковую пушку?
Лезь в машину, не ври и говори все прямо.И вот начинается рассказ, полный тайных недомолвок,
уверток, хотя в общем нам уже все давно ясно.Сурово сомкнулся вокруг густой лес, легли поперек дороги
глубокие овраги, распластались по берегам реки топкие камы¬
шовые болота. Уходят отцы, дяди и старшие братья в парти¬
заны. А он еще молод, но ловок, смел. Он знает все лощинки,
последние тропинки на сорок километров в округе.Боясь, что ему не поверят, он вытягивает из-за пазухи за¬
вернутый в клеенку комсомольский билет. И, не будучи вправе
рассказать что-либо больше, облизывая потрескавшиеся, за¬
пыленные губы, он ждет, жадно и нетерпеливо.Я смотрю ему в глаза. Я кладу ему в горячую руку обойму.
Это — обойма от моей винтовки. Она записана на мне. Я беру
на себя ответ за то, что каждая выпущенная из этих пяти па¬
тронов пуля полетит точно в ту, куда надо, сторону.—	Как тебя зовут?' — Яков.—	Послушай, Яков, ну зачем тебе патроны, если у тебя
нет винтовки? Что же ты, из пустой кринки стрелять бу¬
дешь?.. .Грузовик трогается. Яков спрыгивает с подножки, он
подскакивает и весело кричит что-то несуразное, бестодкопое.
Он смеется и загадочно грозит мне вдогонку нальцим. Потм,4t$
двинув кулаком по морде вертевшуюся около корову, он исче¬
зает в клубах пыли.Ой, нет! Этот паренек заложит обойму не в пустую кринку.Дети! На десятки тысяч из них война обрушилась точно
так же, как и на взрослых, уже хотя бы потому, что сброшен¬
ные над мирными городами фашистские бомбы имеют для
всех одинаковую силу.Остро, чаще острее, чем взрослые, подростки — мальчу¬
ганы, девочки — переживают события Великой Отечественной
войны.Они жадно, до последней точки, слушают сообщения
Информбюро, запоминают все детали героических поступков,
выписывают имена героев, их звания, их фамилии.Они с беспредельным уважением провожают уходящие на
фронт эшелоны, с безграничной любовью встречают прибы¬
вающих с фронта раненых.Я видел наших детей в глубоком тылу, в тревожной при¬
фронтовой полосе и даже иа линии самого фронта. И повсюду
я видел у них огромную жажду дела, работы и даже подвигаПеред боем на берегу одной речки встретил я недавно пар¬
нишку.Разыскивая пропавшую корову, чтобы сократить путь, он
переплыл реку и неожиданно очутился в расположении врага.
Спрятавшись в кустах, он сидел в трех шагах от фашистских
командиров, которые долго разговаривали о чем-то, держа пе¬
ред собой карту.Он вернулся к нам и рассказал о том, что видел.Я У него спросил:—	Погоди! Но ведь ты слышал, что говорили их началь*
ники, это же для нас очень важно.Паренек удивился:—	Так они же, товарищ командир, говорили по-немецки!—	Знаю, что не по-турецки. Ты сколько окончил классов?
Девять? Так ты должен был хоть что-нибудь понять из их
разговора!Он уныло и огорченно развел руками:—	Эх, товарищ командир! Кабы я про эту встречу знал
раньше...Пройдут годы. Вы станете взрослыми. И тогда в хороший
час отдыха после большой и мирной работы вы будете с ра¬
достью вспоминать о том, что когда-то, в грозные дни для
Родины, вы не болтались под ногами, не сидели сложа руки,
а чем могли помогали своей стране в ее тяжелой и очень важ¬
ной борьбе с человеконенавистпым фашизмом.1941 г.☆
ВАС. ЛЕБЕДЕВ-КУМАЧГОЛОС РОДИНЫМне говорил знакомый сталевар:—	Вот я удвоил выплавку металла,А в сердце все горит неугасимый жар.И кажется — все мало, мало, мало!Мне летчик-истребитель говорил:—	Мое звено не раз в боях бывало,И сам я четырех стервятников подбил,А кажется — все мало, мало, мало!На фабрике сказала мне швея:—	Я от себя сама не ожидала —Три нормы выполнять свободно стала
И кажется — все мало, мало, мало!Священный гнев сердца людей зажег,Борьба святая нашей жизнью стала.—	Что дал для фронта ты?—	Что сделал?—	Чем помог?Пока не сломлен враг, — все мало,
мало, мало!1942	г.☆АЛЕКСЕЙ СУРКОВСОВРЕМЕННИКИМы — современники трудового века.Путь наш начертан полетом свинца.Мы защищаем честь человека
И беспощадны в бою до конца.Слушайте, дальние наши потомки,Слово вступающих с гибелью в спор.Ночью, в порывах февральской поземки,К мосту сползает ваш предок-сапер.Боль обожгла его сердце простое.Платит он времени страшной ценой.Руки, сложившие эти устои,В бездну свергают пролет кружевной.4(6
Слушайте, дальние наши потомки,
Слово того, кому гибель грозит.Наст прогибается тонкий и ломкий.
Предок-разведчик на лыжах скользит.Миг неожиданный схватки недолог.С ходу гранату поставив на взвод,Он, жизнетворец, ученый-биолог,
Ткани живые осколками рвет.Войны вести не легко и не просто,
Горько шагать по кровавой росе.
Люди обычного, среднего роста,Мы — жизнетворцы, строители все.Выбора нам не давала эпоха,Силой и сталью решается спор.Вот почему до последнего вздоха
Будет сражаться ваш предок-сапер.Слушайте, дальние паши потомки,
Песню, которую предок поет.К свету лицом, раздвигая потемки,
Мой современник с винтовкой встает.В этом простом и напористом малом
Скрыт неизмеренной силы запас.Он, окрещенный огнем и металлом,
Мир отстоит для себя и для вас.1942	г.☆БОРИС ГОРБАТОВ
СЧИТАЙТЕ МЕНЯ КОММУНИСТОММирной и тихой жизнью жил Максим Афанасьев в родном
селе. Работал на тракторе. Ухаживал за девушкой. Отклады¬
вал деньги на новый костюм. Потом женился. Было маленькое
тихое счастье. Маленькие приятные заботы. О тракторе, о тру¬
доднях, о доме, о новых обоях и пластинках к патефону.416
И за всем этим обыкновенным, будничным, мелькающим,
как спицы в колесе, все некогда было подумать о большом
и главном: о своем месте на земле, о своем месте в борьбе.
Так и жил Афанасьев тихой жизнью. Хороший тракторист.
Хороший муж. Аккуратный и непьющий человек.И вот пришла война. Гитлер напал на нашу Родину. Куда-
то вдаль отодвинулись маленькие семейные заботы. Над боль¬
шой семьей — над Родиной — нависла беда. Мир пылает.
Решается судьба миллионов Афанасьевых. Быть или не быть
власти Советов. Быть или не быть нашему счастью.И когда в первых боях тяжело ранили Максима Афанасьева,
и товарищи бережно «если его «а руках на медпункт, не о мо¬
лодой жизни жалел Афанасьев, не о доме, не о милой Марусе.—	Эх,—горько шептал он товарищам,—эх, так и «е успел
стать я коммунистом.—	Товарищи, — прохрипел он, — у людей спросите: я
честно выполнял свой долг? Все скажут. Если придется уме¬
реть, убедительно вас прошу — считайте меня коммунистом.«Считайте меня коммунистом». Живого или мертвого. Ты¬
сячи просьб об этом. Это самое замечательное, самое велико¬
лепное, что есть в нашей великой и святой борьбе.Никогда не приходилось так много работать секретарю
партийной комиссии, батальонному комиссару товарищу Усти-
менко, как в эти дни.—	Народ требует принимать в партию до боя, в бою.
Люди хотят итти в бой коммунистами.И Устименко и его комиссия работают прямо в бою. За
дни войны разобрано куда больше заявлений о приеме в пар¬
тию, чем за шесть предвоенных месяцев.Каждый день рано утром отправляется партийная комис¬
сия на передовые. Чаще всего пешком. Иногда ползком. Под
артиллерийским и минометным огнем.Где-нибудь в рощице, подле огневой позиции, у стога сена
или прямо в поле, или за линией окопов открывает свое засе¬
дание партийная комиссия. Тут же под рукой фотограф Лю¬
блинский, молодой человек, вздрагивающий при свисте снаря-'
дов. Он фотографирует принятого в партию. Нужно срочно из¬
готовить карточку.Часто бывает, что Люблинский только что установит
свой аппарат на треноге, скомандует «спокойно», а вражеский
снаряд шлепается неподалеку и «сорвет съемку», засыплет
землей фотографа и его объект. Тогда партийная комиссия
быстро меняет свою «огневую позицию». Сейчас Люблинскому
стало легче работать. К снарядам он привык и вместо старого
аппарата на треноге у него «ФЭД».Принимаемые в партию приходят иа заседание комиссии
прямо с передовой. На их лицах дым боя. Они садятся на
траву. Волнуются. Один нервно покусывает травинку, другой27	За нашу Советскую Родину.417
ждет в стороне, курит. Свершается великий момент в их
жизни. Они становятся коммунистами. Отсюда они уйдут
обратно в бой. Но уйдут людьми иного качества — большеви¬
ками.И хотя вокруг гремит музыка боя, заседание партийной
комиссии проходит строго и сурово, как принято. Коротко из¬
лагается биография вступающего, взвешивается, прощупы¬
вается его жизнь. Достоин ли он высокого звания большевика?
Придирчиво и внимательно на него смотрят члены партийной
комиссии.И главный, решающий вопрос задают каждому:—	Как дерешься? Как защищаешь Родину?Семь километров нес на плечах Василий Копачевский
своего командира, своего парторга Гурковского. Вокруг были
немцы. Но не бросил Копачевский раненого парторга и нес
его до ближайшего села. Но и в селе уже был враг. Как
нашел здесь повозку Копачевский, как ушел от немцев и увез
Гурковского? Чудом! Но вот они оба здесь, среди своих, и боец
и парторг. Только сейчас заметил Копачевский, что и сам он
легко ранен.Вот и принимают в партию Василия Копачевского, развед¬
чика с бронемашины.—	Как дерешься? Как защищаешь Родину? — спрашивают
и его.Он смущается. Ему кажется, еще ничего геройского не
сделал он.—	Буду драться лучше.—	Кто рекомендует?Парторг Гурковский, которого семь километров сквозь
вражье кольцо нес Копачевский, может дать ему лучшую ре¬
комендацию; она скреплена кровью.Вот стоит перед партийной комиссией Павел Вербич.
Двадцать лет ему от роду. Украинец. Молодой боец.Но уже успел отличиться в боях сапер Вербич.Он минировал участок под огнем противника. С редким
хладнокровием делал он свое дело. Враг бил по нему, по его
смертоносным минам — он продолжал работать. И, только за¬
ложив последнюю мину, ушел.—	Говорят, на ваших минах подорвались четыре немец¬
кие машины и один танк?—	Не знаю, — смущается Вербич, — люди говорят так,
а сам я не видел.Сапер редко видит результаты своего героического труда.Принимается в партию связист Николай Боев. Только
вчера он представлен к награде, сегодня вступает в партию.
Боев — морзист. Но эта работа не по нутру ему. Он рвется
в огонь, на линию, и часто в горячем бою добровольно идет
с катушкой наводить линию. Он знает — только геройский,418
только смелый боец может стать коммунистом. Он честно за¬
работал право на высокое звание.И Копачевский, и Вербич, и Боев приняты в ряды ВКП (б).
Они поднимаются с травы радостные, возбужденные.—	Ну, — обращается к каждому из них Устименко,—
оправдаете доверие партии?—	Оправдаем.—	Жизни за Родину не пожалеете?—	Нет, не пожалеем.И это звучит как клятва. Они уходят отсюда в бой. Нет, не
пожалеют они жизни за Родину.29 августа был принят в ряды партии комсомолец Русинов.4	сентября он пал смертью героя. Такой смертью, о которой
песни петь будут.—	Комсомольцы, ко мне! — кричал он.И с двадцатью комсомольцами бросился в лихую и послед¬
нюю атаку. Это было в бою под Каховкой. К старой песне
о Каховке поэты прибавят новые строки о коммунисте Руси-
иове, павшем в бою как большевик.В грозные военные дни огромной волной идут в партию
бойцы и командиры. Еще крепче связывают они свою судьбу
с большевистской партией. Они знают: быть коммунистом сей¬
час — трудное, ответственное дело. Они рады этой ответствен¬
ности. Они знают: быть коммунистом сейчас — значит, драться
впереди всех, смелее всех, бесстрашнее всех. Они готовы
к этому. Они не боятся смерти и презирают ее. Они верят
в победу и готовы за нее отдать жизнь.Такой народ невозможно победить. Такую партию победить
нельзя.1941	г.ВАС ЛЕБЕДЕВ-КУМАЧКОМСОМОЛЬЦЫ-МОРЯКИЗа Черное море, за горы Кавказа
Два друга сражались в пехоте морской.На целую книгу хватило б рассказов
О людях таких и о дружбе такей!Они по-геройски решали задачу —Ползут ли в разведку, идут ли в штыки,Доложат и скажут: — А как же иначе?Ведь мы ж комсомольцы, ведь мы ж моряки!27*419
В жестоком бою, окруженный врагами,Упал капитан, командир боевой.Два друга пробили дорогу штыками,Спасли командира, рискуя собой.Сказал капитан им горячее слово:—	Спасибо, герои! Спасибо, сынки!—Ребята смутились: — Да что тут такого?Ведь мы ж комсомольцы, ведь мы ж моряки!Немецкие танки друзей окружили,И справа и слева фашисты зашли.Герои стоять до конца порешили,Полдюжины танков вдвоем подожгли.Когда же лавина врагов поредела
И к норам своим откатились враги,Друзья улыбнулись: — А что было делать?
Ведь мы ж, комсомольцы, ведь мы ж моряки!За море родное, за землю родную
Два друга сражались в пехоте морской...Ну как же нам песню не спеть боевуюО	людях таких и о дружбе такой!1942	г.☆БОРИС ГОРБАТОВо жизни и СМЕРТИ1Товарищ?Сейчас нам прочитали приказ: с рассветом —в бой. Семь
часов осталось до рассвета.Теперь ночь, дальнее мерцание звезд и тишина; смолк
артиллерийский гром, забылся коротким сном сосед, где-то
в углу чуть слышно поет зуммер, что-то шепчет связист...Есть такие минуты особенной тишины, их никогда не за¬
быть!Когда-нибудь буду вспоминать я сегодняшнюю ночь — ночь
на 30 октября 1941 года. Как плыла над донецкой степью луна.
Как дрожали, точно озябшие, звезды. Как ворочался во сне
сосед. А над холмами, окопами, огневыми позициями стояла
тишина — грозная, пороховая тишина. Тишина перед боем.А я лежал в окопе, прикрывал фонарик полою мокрой ши¬
нели, писал тебе письмо и думал... И так же, как я, миллионы420
бойцов от Северного Ледовитого океана до Черного моря ле¬
жали в эту ночь на мокрой, жухлым листом покрытой земле,
ждали рассвета и боя и думали о жизни и смерти, о своей
судьбе.2Товарищ!Очень хочется жить.Жить, дышать, ходить по земле, видеть небо над головой.Но не всякой жизнью хочу я жить, не на всякую жизнь со¬
гласен.Вчера приполз к нам в окоп человек «с того берега» —
ушел от немцев. Приполз на распухших ногах, на изодранных
в кровь локтях. Увидев нас, своих, заплакал. Все жал руки.
Все обнять хотел. И лицо его прыгало, и губы прыгали тоже...Мы отдали ему свой хлеб, свое сало и свой табак. И когда
человек насытился и успокоился, он рассказал нам о фаши¬
стах: о насилиях, пытках, грабежах. И кровь закипела у бой¬
цов, слушавших его, и жарко стучало сердце.А я глядел на спину этого человека. Только па спину. Гля¬
дел, не отрываясь. Страшнее всяких рассказов была эта спина.Всего полтора месяца прожил этот человек под властью
фашистов, а спина его согнулась. Словно хребет ему перело¬
мали. Словно все полтора месяца ходил он, кланяясь, изви¬
ваясь, вздрагивал всей спиной в ожидании удара. Это была
спина подневольного человека. Это была спина раба.—	Выпрямься! — хотелось закричать ему. — Эй, разогни
плечи, товарищ! Ты среди своих.Вот когда увидел я, с предельной ясностью увидел, что не¬
сет мне фашизм: жизнь с переломанной, покоренной спиной.Товарищ! Пять часов осталось до рассвета. Через пять ча¬
сов я пойду в бой. Не за этот серенький холм, что впереди,
буду я драться с врагом. Из-за большего идет драка. Ре¬
шается, кто будет хозяином моей судьбы: я или враг.До сих пор я, ты, каждый был сам хозяином своей судьбы.
Мы избрали себе труд по призванию, профессию по душе, по¬
другу по сердцу. Свободные люди на свободной земле, мы
смело глядели в• завтра. Вся страна была нашей Родиной, в
каждом доме — товарищи. Любая профессия была почетна,
труд — дело!М доблести и славы. Ты знал: каждая новая тонна
угля, добытая тобой в шахте, принесет тебе славу, почет,
награду. Каждый центнер хлеба, добытый тобой на колхоз¬
ном поле, умножит твое богатство, богатство твоей семьи.Ты чтчл своих дорогих стариков — отца и мать, — они тебя
выкормили. Страна помогла тебе устроить им покойную, по-
^ную старость. Но фашисту не нужны старые русские люди,
ояи не имеют цены рабочего скота, и фашист не даст тебе для421
твоих стариков ни грамма хлеба из центнеров, добытых твоею
же рукой...Может быть, ты все это вынесешь, может, не сдохнешь, оту¬
пев, смиришься, будешь влачить слепую, голодную, безрадост¬
ную жизнь?!Я такой жизни не хочу! Нет, не хочу. Нет, лучше смерть,
чем такая жизнь! Нет, лучше штык в глотку, чем ярмо на шею!
Нет, лучше умереть героем, чем жить рабом1Товарищ!Три часа осталось до рассвета. Судьба моя в моих руках.
На острие штыка моя судьба, а с нею и судьба моей семьи,
моей страны, моего народа.3Товарищ!Сегодня днем мы расстреляли Антона Чувырина, бойца
третьей роты.Полк стоял большим квадратом, небо было сурово, и жел¬
тый лист, дрожа, падал в грязь, и строй наш был недвижим,
никто не шелохнулся.Он стоял перед нами с руками за спиной, в шинели без
ремня, жалкий трус, предатель, дезертир Аптон Чувырин, и его
глаза подло бегали по сторонам, нам в глаза не глядели. Он
нас боялся, товарищей. Ведь это он нас продал.Хотел ли он победы немцу? Нет, нет, конечно, как всякий
русский человек. Но у него была душа зайца, а сердце хорька.
Он тоже, вероятно, размышлял о жизни и смерти, о свосй
судьбе. И свою судьбу рассудил так: «Моя судьба — в моей
шкуре».Ему казалось, что он рассуждает хитро: «Наша возьмет —
прекрасно. А я как раз и шкуру сберег. Фашист одолеет — ну
что же, пойду в рабы к фашисту. Опять моя шкура при мне».Он хотел отсидеться, убежать от войны, будто можно от
войны спрятаться! Он хотел, чтобы за него, за его судьбу дра¬
лись и умирали товарищи, а не он сам.Эх, просчитался ты, Антон Чувырин! Никто за тебя драться
не станет, если ты отойдешь в кусты. Здесь каждый дерется
за себя и за Родину! За свою семью и за Родину! За свою
судьбу и за судьбу Родины! Не отдерешь, слышишь, не отде¬
решь нас от Родины: кровью, сердцем, мясом приросли мы
к ней. Ее судьба — наша судьба. Ее гибель — наша гибель. Ее
победа — наша победа.И когда мы победим, мы каждого спросим: что ты для
победы сделал?Мы ничего не забудем! Мы никого не простим! -Вот он лежит в бурьяне, Антон Проклятый — человек, сам
оторвавший себя от Родины в грозный для нее час. Он берег
свою шкуру для собачьей жизни и нашел собачью смерть.422
А мы проходим мимо поротно, железным шагом. Проходим
мимо, не глядя, не жалея. С рассветом пойдем в бой. В штыки.
Будем драться, жизни своей не щадя. Может, умрем. Но никто
не скажет о нас, что мы струсили, что шкура наша была нам
дороже отчизны.4Товарищ!Два часа осталось до рассвета. Давай помечтаем.Я гляжу сквозь ночь глазами человека, которому близостью
боя и смерти дано далеко видеть. Через многие ночи, дни, ме¬
сяцы гляжу я вперед и там, за горами горя, вижу нашу победу.
Мы добудем ее! Через потоки крови, через муки и страдания,
через грязь и ужас войны мы придем к ней. К полной и окон¬
чательной победе над врагом! Мы ее выстрадали, мы ее за¬
воюем.Вспомни предвоенные годы. Над веем нашим поколением
вечно висел меч войны. Мы жили, трудились, ласкали жен, рас¬
тили детей, но ни на минуту не забывали: там, за нашей гра¬
ницей, сопит, ворочается злобный зверь. Война была нашим
соседом. Дыхание гада отравляло нам и труд, и жизнь, и лю¬
бовь. И мы спали тревожно. На дно сундука не прятали ста¬
рой шинели. Ждали.Враг напал на нас. Вот он на нашей земле. Идет страшный
бой. Не на жизнь на смерть. Теперь нет компромиссов. Нет
выбора. Задушить, уничтожить, раз навсегда покончить с гит¬
леровским зверем! И когда свалится в могилу последний фа¬
шист, и когда смолкнет последний залп гаубиц, — как дурной
сон развеется коричневый кошмар, и наступит тишина, величе¬
ственная, прочная тишина победы. И мы услышим, товарищ,
не только, как шумит ветвями веселый лес. Мы услышим, как
облегченно, радостно вздохнет весь мир, все человечество.Мы войдем в города и села, освобожденные от врага, и нас
встретит торжественная тишина, — тишина переполненных
счастьем душ. А потом задымят восстановленные заводы, за¬
бурлит жизнь... Замечательная жизнь, товарищ! Жизнь на
свободной земле в братстве со всеми народами.За такую жизнь и умереть не много. Это не смерть, а бес¬
смертие.5Светает, товарищ...По земле побежали робкие серые тени. Никогда еще не ка¬
залась мне жизнь такой прекрасной, как в этот предрассветный
час. Гляди, как похорошела донецкая степь, как заиграли под
лучами солнца меловые горы, стали серебряными.Да, очень хочется жить. Увидеть победу. Прижать к шер¬
шавой шинели кудрявую головку дочери.■т
Я очень люблю жизнь — и потому иду сейчас в бой. Я иду
в бой за жизнь. За настоящую, а не рабскую жизнь, товарищ!
За счастье моих детей. За счастье моей Родины. За мое счастье.
Я люблю жизнь, но смерти не испугаюсь. Жить, как воин, и
умереть, как воин, — вот как я понимаю жизнь.Рассвет...Загрохотали гаубицы. Артподготовка.Сейчас и мы пойдем.Товарищ!Над родной донецкой степью встает солнце. Солнце боя.
Под его лучами я торжественно кляиусь тебе, товарищ: я не
дрогну в бою. Раненный — пе уйду из строя. Окруженный вра¬
гами— не сдамся. Нет в моем сердце сейчас ни страха, ни
смятения, ни жалости к врагу, — только ненависть. Лютая не¬
нависть. Сердце жжет. Это — наш смертный бой.Иду.1941	г.☆СТЕПАН ЩИПЛЧЕВПОЕДИНОКИз камня высекут—и на века
Останется с гранатою рука.Танк все сминает на своем пути,Но встал боец — и танку не пройти.Рванулось пламя красное под ним,Танк зарычал, оделся в черный дым.А в серой каске русский паренек
Стер пот со лба: «Горячий был денек».1942	г.☆ДЕМЬЯН БЕДНЫЙЯ ВЕРЮ В СВОИ НАРОДПусть приняла борьба опасный оборот,Пусть немцы тешатся фашистскою химерой,—Мы отразим врагов. Я верю в свой народ
Несокрушимою тысячелетней верой.• ,Он много испытал. Был путь его тернист.Но не затем зовет он Родину святою,Чтоб попирал ее фашист •Своею грязною пятою.424
За всю историю суровую свою
Какую стойкую он выявил живучесть,Какую в грозный час он показал могучесть*Громя лихих врагов в решающем бою!
Остервенелую фашистскую змею
Ждет та же злая вражья участь!Да, нелегка борьба. Но мы ведь не одни.Во вражеском тылу тревожные огни.Борьба кипит. Она в разгаре.Мы разгромим врагов. Не за горами дни,Когда подвергнутся они
Заслуженной и неизбежной каре.Она напишется отточенным штыком
Перед разгромленной фашистскою оравой:
«Покончить навсегда с проклятым гнойником,Мир отравляющим смертельною отравой!»1941 г.☆ЛЕОНИД СОБОЛЕВСОЛОВЕЙНа фронте под Одессой работал отряд разведчиков-моря-
ков. По ночам они пробирались в тыл румынам, проползая на
животе между минными полями, переходя по грудь в воде
осеннего лимана, забираясь на шлюпке далеко за линию
фронта. Они снимали часовых ударом штыка или кинжала,
забрасывали гранатами хаты со штабами, сидели под об¬
стрелом своих же батарей, корректируя огонь, — неуловимые,
смелые, быстрые «черные дьяволы», «черные комиссары», как
с ужасом звали их румыны.Среди них был электрик с миноносца «Фрунзе», красивый
и статный моряк с гордыми усиками, которого за эти усики и
за любовь к кавалерийским штанам прозвали «гусаром». Га¬
лифе, армейские гимнастерки и пилотки были вызваны необ¬
ходимостью: не очеиь-то ловко ползать по болотам в широких
морских штанах и флотских ботинках. Разведчики изменили
морской форме, но «морская душа» — полосатая тельняшка —
свято сохранялась на теле и синела сквозь ворот неоспоримым
доказательством принадлежности к флоту, и на пилотке под
звездочкой гордо поблескивал якорек.В жаркий пыльный день шестеро разведчиков шли через
Одессу из бани. Пить хотелось нестерпимо. Но пить в городе425
хотелось всем, и у ларьков толпились очереди. Моряки со
вздохом прошли три ларька, поглядывая на часы. Стать в оче¬
редь у них не хватало времени. Внезапно им «повезло»: с неба
раздался характерный жужжащий вой мины. Это было на
краю города, куда мины порой залетали, и звук их — против¬
ный, ноющий, длинный — был хорошо знаком одесситам. Оче¬
редь распалась, люди попрыгали под защиту каменных стен
домов.Но мина не взорвалась. Она проныла свою скверную песню
и бесследно пропала. Зато у освободившегося ларька, откуда
привычный ко всему продавец так и не ушел, уже стоял
«гусар» и с наслаждением тянул содовую воду, приглашая
остальных моряков.Оказалось, что «гусар» был одарен необыкновенной способ¬
ностью к звукоподражанию. Из его розовых полных губ выле¬
тали самые неожиданные звуки: свист снаряда, клохтанье
курицы, визг пилы, вой мины, щелканье соловья, шипенье
гранаты, лай щенка, отдаленный гул самолета. И способности
эти, едва они только обнаружились, были немедленно обра¬
щены на пользу дела.«Гусара» объявили «флагманским сигнальщиком», разра¬
ботали целый код и понесли его на утверждение командиру.
Клохтанье курицы означало, что у хаты замечен часовой, кряк
утки — что часовых двое. Пулеметчик, замаскированный в ку¬
стах, вызывал жалобный посвист иволги. Место сбора ночью
после налета на румын определялось долгим пением соловья,
который с упоением артиста самозабвенно щелкал в кустах или
у шлюпки.Вечерами, когда разведчики отдыхали после опасного рейда,
«гусар» устраивал в хате концерт. Моряки лежали на охап¬
ках сена, и он, закинув руки за голову, свистел.В темной хате, где свежо и тонко пахло сеном, он свистел
чисто и сильно, и верный, прозрачный его свист, которому
аккомпанировали глухие, непрерывные гулы своих и чужих
орудий и взрывов (постоянная симфония осажденной Одессы),
звучал далекой мечтой о мирной, спокойной жизни, о ярком
свете на улицах и в залах, о белых нарядных платьях и чистых
руках, о забытом, утерянном спокойствии, уюте и доме. Моряки
слушали молча, и, когда замирал последний, утончающийся
и переходящий в хорошую, умную тишину звук, гигант-комен¬
дор тем глухим урчанием, которое иногда слышишь в могучей
дымовой трубе линейного корабля, негромко басил:—	Ще давай... Гарно свистишь.	*И моряки лежали н& сене и думали о войне,ч судьбе и
победе и о том, что будет еще (непременно будет-!) жизнь
с такой же тишиной и с мечтательной песней. И оруди#^ за
стенами хаты извергали металл и крошили тех, кто ворвальз
в нашу мирную жизнь.426
В очередном походе в румынский тыл «гусар» остался
в шлюпке в камышах — охранять это единственное средство
возвращения к своим ц, как обычно, быть «флагманским
сигнальщиком». Ночью моряки натворили дел в тылу, сняли
два пулемета, взорвали хату с румынским штабом и к шести
утра возвращались к шлюпке. Крадучись, они подходили
к камышам. Одного несли на руках — его ранило разрывной
пулей в бедро, двоих товарищей недосчитывались. В камы¬
шах все прилегли отдохнуть и стали слушать ночь, чтобы опре¬
делить, где находится шлюпка.В ночи пел соловей. Он щелкал и свистел, но трели его
были затруднены и пение прерывисто. Порой он замолкал.
Потом пение возобновлялось, но такая тоска и тревога были
в нем, что моряки оставили тяжелое тело раненого под охра¬
ной и кинулись на свист соловья.«Гусар» лежал в шлюпке навзничь. В темноте не было
видно его лица, но грудь его была в липкой крови. Автомат
его валялся на дне, все диски были пусты. В камышах моряки
наткнулись на трупы врагов. Очевидно, они обнаружили днем
шлюпку, и здесь был неравный бой.«Гусар» не узнавал родных голосов. Он лежал на спине
и хрипел тяжко и трудно. Потом он набирался сил, и тонкий
свцст вылетал из-под его усиков сквозь непослушные, холо¬
дающие губы. Не видя, не сознавая, что те, кому он должен
йлл дать спасительный сигнал, уже вернулись к шлюпке, он
./продолжал свистеть. Он свистел даже тогда, когда все сели
в шлюпку и, осторожно опустив весла, пошли по тихому тем-
' ному морю.И соловей — птица кустов и деревьев — пел и щелкал над
морем. В шлюпке молчали, и только иногда шумно и долго
вздыхал огромный комендор, лежавший рядом с «гусаром».«Гусар» все свистел, замирая, отдыхая, трудно втягивая
воздух. Он все свистел, и небо над морем стало розоветь, и
щелканье соловья перешло в мелодию.Оборванная, изуродованная, как и его тело, она металась
над светлеющим морем, и моряки, прислушиваясь к ней,
гребли яростно и быстро.1941	г.☆СТЕПАН ЩИПАЧЕВО	КРАСОТЕЕго любой себе представит живо.Он каску снял, стирает пот с лица.Бесстрашием и мужеством красивоЛицо простого русского бойца.427
Ни перед чем такой крутить не станет, —Ходил в штыки четырнадцатый раз.Случится, смерть в глаза ему заглянет, —Он не зажмурит юных, дерзких глаз.Казалось мне—земле, и той хотелось
Запечатлеть широкий шаг бойца.Неразделимы красота и смелость:Отвратен трус — пускай красив с лица.1942	г.☆МАРГАРИТА АЛИГЕРЗОЯ(Отрывки из поэмы)Поэма советской поэтессы Маргариты Алигер
«Зоя» рисует благородный образ советской па¬
триотки Героя Советского Союза, ком сом о л ки-
партизанки Зои Анатольевны Космодемьянской,
которую озверелые фашисты повесили в ноябре1941	г. в дер. Петрищево, Верейского района,Московской области.Ч1Как собачий лай, чужая речь.	\Привели ее в избу большую.Куртку ватную сорвали с плеч.Старенькая бабка топит печь...Пламя вырывается, бушуя...Сапоги с трудом стянули с ног.Гимнастерку сняли, свитер сняли,Всю, как есть,от головы до ног,
всю обшарили и обыскали.Малые ребята на печи
притаились.,	Смотрят и не дышат.Тише, тише, сердце, не стучи, —
пусть враги тревоги не услышат.Каменная оторопь — не страх.Плечики остры, и руки тонки.Ты осталась в стеганых штанах
и в домашней старенькой кофтенке.И на ней мелькают там и тут
мамины заштопки и заплатки,
и родные запахи живут
в каждой сборочке и в каждой складке.Все, чем ты дышала и росла,
вплоть до этой кофточки измятой,№
ты с собою вместе принесла, —
пусть глядят фашистские солдаты.
Постарался поудобней сесть
офицер,бумаги вынимая.Ты стоишь пред ним, какая есть —
тоненькая,русская,прямая.Это все не снится, все всерьез.Вот оно надвинулось, родная.Глухо начинается допрос,.—	Отвечай!—	Я ничего не знаю. —Вот и все.Вот это мой конец.Не конец. Еще придется круто.Это все враги,а я — боец.Вот и наступила та минута.—	Отвечай, не то тебе капут! —Он подходит к ней развалкой пьяной.—	Кто ты есть и как тебя зовут?
Отвечай1—	Меня зовут Татьяной.*	*«.. .Хозяйка детей увела в закут.Пахнет капустой, скребутся мыши.—	Мама, за что они ее бьют?—	За правду, доченька. Тише, тише—	Мама, глянь-ка в щелочку, глянь
у нее сорочка в крови.Мне страшно, мама, мне больно.—	Тише, доченька, тише, тише.—	Мама, зачем она не кричит?
Она, небось, железная?Живая бы давно закричала.—	Тише, доченька, тише, тише...—	Мама, а если ее убьют, —
стало быть, правду убили тоже?—	Тише, доченька, тише... —Нет!Девочка, слушай меня без дрожи.
Слушай,тебе одиннадцать лет.Если ни разу она не заплачет,
что бы ни делали изверги с ней,
если умрет,но не сдастся, —значит,правда ее даже смерти сильней.
Лучшими силами в человеке
я бы хотела тебе помочь,
чтобы запомнила ты навеки
эту кровавую, страшную ночь.Чтобы чудесная Зоина сила,
как вдохновенье, тебя носила,
стала бы примесью крови твоей.
Чтобы, когда ты станешь большою,
сердцем горячим,верной душою
ты показала, что помнишь о ней.*	**Стала ты под пыткою Татьяной,
онемела, замерла без слез.Босиком,в одной рубашке рваной
Зою выгоняли на мороз.И своей летающей походкой
шла она под окриком врага.Тень ее, очерченная четко,
падала на лунные снега.Это было все на самом деле,
и она была одна, без нас.Где мы были?В комнате сидели?Как могли дышать мы в этот час?На одной земле,под тем же светом,
по другую сторону черты.Что-то есть чудовищное в этом.Зоя, это ты или не ты?Снегом запорошенные прядки
коротко остриженных волос.—	Это я,не бойтесь,все в порядке.Я молчала.Кончился допрос.Только б не упасть... Ценой любою..
Окрик:—	Рус! —И ты идешь назад.И опять глумится над тобою
гитлеровской армии солдат.Русский воин,юноша, одетый
в справедливую шинель бойца,
ты обязан помнить все приметы
этого звериного лица.Ты его преследовать обязан,
как бы он ни отступал назад,
чтоб твоей рукою был наказан
гитлеровской армии солдат,
чтобы он припомнил, умирая,
на снегу кровавый Зоин след.Но постой, постой, ведь я не знаю
всех его отличи^ и примет.Малого, большого ль был он роста?
Черномазый,рыжий ли?Бог весть!Я не знаю.Как же быть?А просто.Бей любого!Это он и есть.Встань над иим карающей грозою.
Твердо помни: это он и был,
это он истерзанную Зою
по снегам Петрищева водил.И покуда собственной рукою
ты его не свалишь наповал,
я хочу, чтоб счастья и покоя
воспаленным сердцем ты не знал.
Чтобы видел,будто бы воочью,
русское село, —светло, как днем.Залит мир декабрьской лунной ночью,
пахнет ветер дымом и огнем.И уже почти что над снегами,
легким телом устремясь вперед,
девочкапоследними шагами
босиком в бессмертие идет.Как морозно!Как светла дорога,
утренняя, как твоя судьба!Поскорей бы!Нет, еще немного!Нет, еще не скоро...
От порога...По тропинке...до того столба...Надо ведь еще дойти дотуда,
этот длинный путь еще прожить...
Может ведь еще случится чудо...
Где-то я читала...Может быть...Жить...Потом не жить...Что это значит?Видеть день...Потом не видеть дня.. <Это как?Зачем старуха плачет?Кто ее обидел?Жаль меня!Почему ей жаль меня?Не будет
ни земли,ни боли...Слово «жить»...Будет свет,
и снег,
и эти люди.Будет все как есть.Не может быть!Если мимо виселицы прямо
все итти к востоку — там Москва.
Если очень громко крикнуть «мама»..
Люди смотрят.Есть еще слова...—	Граждане,
не стойте,не смотрите!(Я живая, — голос мой звучит.)
Убивайте их, травите, жгите...Я умру, но правда победит!Родина!Слова звучат, как будто
это вовсе не в последний раз.—	Всех не перевешать,
много нас!Миллионы нас... —Еще минута —
и удар наотмашь между глаз.Лучше бы скорей,пускай уж сразу,
чтобы больше не коснулся враг.И уже без всякого приказа ■
делает она последний шаг.Смело подымаешься сама ты.Шагна ящик,к смертии вперед.Вкруг тебя фашистские солдаты,
русская деревня,
твой народ,Вот оно!Морозно, снежно, мглисто...Розовые дымы... Блеск дорог...Родина!Тупой сапог фашиста
выбивает ящик из-под ног.*	«*Ты лежишь на снегу.О, как много за пас отдала ты,
чтобы гордо откинуться чистым прекраснымлицом!За доспехи героя,за тяжелые ржавые латы,
за святое блаженство быть храбрым бойцом.
Стань же нашей любимицей, символом правдыи силы,чтоб была наша верность, как гибель твоя,высока.Мимо твоей занесенной снегами могилы,—
на запад, на запад!—идут,присягая,войска.1042 г.☆МИХАИЛ БУБЕННОВБЕЛАЯ БЕРЕЗА(Из одноименного романа)Роман советского писателя'Михаила Семено¬
вича Бубеннова «Белая береза», отрывок из кото¬
рого напечатан в сборнике, посвящен описанию
иеюрической битвы советских воинов с немецко-
фашистскими захватчиками в 1941 г. под Москвой.1Необычно истратила Москва это праздничное утро —пер¬
вое утро 8ПМЫ, Над огромной столицей, раскрашенной пе¬
стрыми красками маскировки и густо запорошенной снегом,28	За шшу Советскую Ридину,	433
висело низкое хмурое небо. Ветер повсюду трепал флаги,
кружил снег на просторных площадях, разносил его по всем
закоулкам города. В пустынных парках, где уже появились
стаи краснобрюхих снегирей, девушки в синих комбинезонах
озабоченно хлопотали вокруг спущенных серебристых аэроста¬
тов. По улицам быстро проносились крытые брезентами воен¬
ные грузовики — за ними гонялась метель. Простуженно хри¬
пели по скверам репродукторы, тревожно вещая о войне. На
окраинах, затянутых белесой дымкой, призывпо гудели в мо¬
розном воздухе заводские гудки.Никто в Москве не думал в это утро о торжествах, какими
до войны славилась столица. 1Каждый отмечал великий празд¬
ник в душе. Все москвичи с особым чувством брались за труд,
укрепляющий силы Москвы, зная, что в этом — ее спасение,
ее будущее. В суровой, но вдохновенной работе началось это
утро в столице.Во всех немецких газетах давно уже сообщалось, что
7 ноября, в день рождения советской власти в России, в ее
побежденной столице Москве состоится парад немецкой армии.Но у жизни свои законы.Утром 7 ноября в Москве, на Красной площади, как было
заведено много лет назад, состоялся парад частей Красной
Армии... .Рано утром из штаба армии на передний край, в полк
Озерова, прибыла закрытая машина. Ее поставили в безопас¬
ное место — в лесной овраг, метров за триста позади линии
обороны. От машины протянули шнур до самой опушки леса,
и там, на молодой елке, укрепили репродуктор, похожий на
огромный раскрывающийся цветок голубого колокольчика.
И когда начался парад войск в Москве, от елки на несколько
километров вокруг, над лабиринтом траншей со множеством
тайных подземных жилищ, заваленных снегом, над полями,
по которым кое-где поигрывала метель, раскатисто понесло,
все заглушая, налитые спокойствием и силой слова Сталина:—	«.. .Враг рассчитывал на то, что после первого же удара
наша армия будет рассеяна, паша страна будет поставлена
на колени. Но враг жестоко просчитался...»Из всех землянок, дзотов и блиндажей показались внима¬
тельные лица солдат. Повсюду в траншее замелькали каски.
Солдаты ловили слова вождя с таким чувством, словно запа¬
сались перед боем патронами и гранатами.—	«Враг не так силен, — гремело над обороной, — как
изображают его некоторые перепуганные интеллигентики. Не
так страшен чорт, как его малюют...»В блиндаже Олейника все слушали вождя молча, и только
Умрихина, всем назло, так и подмывало на разговор. В те се¬
кунды, когда репродуктор, бросив в воздух несколько слов,
затихал иенадолго, Умрихин непременно хватал кого-нибудь434
за рукав, восторженно подмигивал, вставлял свое замечание
или просто переспрашивал:—	Слыхал, брат, а? Вот здорово!Андрей не вытерпел, рванул его за плечо от входа.—	Да заткни ты глотку!Но в глубине блиндажа Умрихин стал хуже разбирать
слова и тут же, обращаясь к Осипу Чернышеву, заметил:—	Что-то вроде бы хрипло стало, а?—	Машина же передает! Чего ты хочешь? — досадливо и
быстро пояснил Чернышев, сторонясь Умрихина.— И перестань!—	Не захворал бы, вот что! Студеное время-то, а человек
в годах...—	Тьфу! Типун тебе на язык! И замолчи, чего ты бол¬
таешь тут?—	Я же так, к примеру, — Умрихин опасливо попятился
в угол блиндажа.—Тоже, раскипелся, как полковая кухня!А над полем летели и летели громовые слова...Майор Озеров, слушая вождя, стоял в траншейке у входа
в свой блиндаж на наблюдательном пункте, — зная, что
немцы сегодня начнут бой, он перебрался сюда еще ночью.
В траншейках, ведущих в соседние блиндажи, толпились
бойцы и командиры, состоящие при штабе полка. А на ближ¬
ней лохматой ели, на небольшом помосте из обрезков досок,
в густой хвое сидел наблюдатель; один из всех он смотрел не
в тыл, откуда летели слова вождя, а на запад, только на
запад... По-ребячьи радуясь, он нагнулся и крикнул вниз:—	Вот это гремит! И немцам, пожалуй, слышно!И той же секундой он весь сжался у ствола ели. За тем-*
ными лесами па западе ударили немецкие батареи, и Озеров,
дрогнув, быстро подал команду:—	По ще-елям!Все рванулись в блиндажи.А через несколько мгновений застонало все небо, над
обороной раздался свист и вой, и земля, брызнув сотнями
огней, будто ударилась во что-то со всего своего хода; с де¬
ревьев посыпались ветки и хвоя, весь рубеж полка обдало
снегом и дымом, во все стороны рванули волны раскатистого
горного грохота. От лесов, объятых порошей, подняло и заме¬
тало в хмурой вышине, отнеся на восток, стайки птиц...Немцы начали артподготовку.Боец-наблюдатель рухнул с елки. Перевернувшись в снегу,
он на четвереньках бросился в траншею и заскочил в блиндаж
командира полка. И там, не отряхивая снег, забился в угол и
начал звонко икать, хватаясь за грудь и смотря на всех оша¬
лелыми глазами.—	Пройдет! — ободрил его Озеров.Артподготовка была необычайно напряженной и проводи¬
лась, вероятно, иа участке всего полка. Отдельные взрывы28»435
слышались редко, — над обороной стоял сплошной оглушаю¬
щий грохот, скрежет, визг и стон. Землю било крупной
дрожью, а иногда так встряхивало, что деревья сшибали друг
у друга сучья, хвою и шишки. Временами казалось, что верх¬
ний пласт земли сползает куда-то в пропасть. Стало душно
от запахов пороховой гари и горелого железа. Над всем ру¬
бежом, не стихая, полыхали огни и клубились ядовитые, угар¬
ные дымы, как на лесном пожарище. Потемнело небо. Стало
сумеречно и жутко, как при затмении солнца.А на опушке леса все еще гремел репродуктор, и изредка,
сквозь 'грохот артподготовки, прорывались и летели по округе
слова вождя, доносимые из Москвы:—	«Пусть осенит вас победоносное знамя великого
Ленина!..Смерть немецким оккупантам!»В блиндаже Озерова стало пыльно. Казалось, что блин¬
даж без конца толкало с разных сторон, передвигая с места
на место. Между бревен накатника трусилась земля, а от
стен — один за другим — откалывались большие комья. Стоило
связному Пете Уральцу отвести руку от коптилки,— ее снесло
со стола. Боец-наблюдатель, оправясь после тех секунд ужаса,
которые он пережил на елке, отыскал в темноте коптилку и
вновь зажег огонь.—	Держи в руках! — крикнул ему Озеров... .С большим внутренним напряжением ожидал Озеров
этого боя. Озеров понимал: он будет тяжелым и важным испы¬
танием стойкости его полка, всех сокровенных сил, какими
полк живет сейчас, в дни великой битвы под Москвой. Он по¬
нимал: от результатов этого боя будет зависеть честь и слава
его полка. И поэтому Озеров все последние дни жил одной
думой — как можно лучше подготовить полк к бою. За корот¬
кое время он сумел сделать множество больших и мелких ра¬
бот по укреплению рубежа обороны, — прочно сложенные во¬
едино, они должны были стать основой будущей победы. За¬
нимаясь этой подготовкой, он всем своим видом и поведением,
всей своей жизнью, почти безотчетно для себя самого и неза¬
метно для других, убеждал людей в том, в чем сам был убеж¬
ден так же твердо, как, скажем, в скором приходе зимы.
В своем блиндаже на командном пункте он создал такой уют,
какой только возможен на передней линии фронта. Он завел
даже кошку — подобрал в ближней покинутой деревеньке.
И по всему полку пошли тогда разговоры:—	Слыхали, как майор-то наш поселился? Ну, братцы,
видать, надолго! Даже кошка есть. Видать, крепко здесь
стоять будем!Майор Озеров беспредельно верил, что его полк выдержит
любой натиск врага. А вера командира передается его солда¬
там, как ток по незримым нитям, и в зависимости от ее силы№
горят, подобно лампочкам, солдатские сердца: слаба вера —
тускло, едва теплясь; сильна вера — весело и ослепительно...И вот начался бой.2.. .Хотя Андрей и давно был на войне, но тоже, как и мно¬
гие другие солдаты полка, впервые испытывал все ужасы
ожесточенной артподготовки. Каждое мгновение, весь сжи¬
маясь, он ожидал, что в блиндаж ударит еще один снаряд —
и тогда... Но о том, что будет тогда, он не хотел думать: он
уже приучил себя не думать о смерти. Пролетали минута за
минутой, и все его существо было наполнено одним ожида¬
нием взрыва над головой. «Только бы не ударило!» — изредка
восклицал он про себя. Но хотя все его существо и замирало
от ожидания, где-то в глубине души, как родничок, все струи¬
лась и струилась надежда, что все кончится благополучно —
и тогда... И вот о том, что будет тогда, когда все окончится
благополучно, он охотно и живо думал в те немногие секунды,
когда был способен думать.Раньше, бывало, Андрей относился к участию в бою, как
к суровой необходимости. Но когда возвращался из санбата и
увидел, какой труд кладет народ для обороны Москвы, впер¬
вые почувствовал щемящее, пощипывающее сердце желание
поскорее встретиться с врагом. События последних дней
в полку еще более обострили это желание.Никто из солдат, сколько они ни ожидали, так и не услы¬
шал, когда оборвался грохот артподготовки. Услышал это
только Матвей Юргин. Выхватив из ниши две гранаты, он
сразу закричал, обращаясь в глубину блиндажа:—	За мной! В траншею!Многие с удивлением услышали его голос, но никто не по¬
нял, что он кричит, и не тронулся с места. Юргин стал хватать
рукой в полутьме солдат, отрывать их от земли.—	В траншею! По местам!Солдаты, наконец, услышали, что земля не дрожит и над
блиндажом прекратился грохот взрывов, и оии, приходя в себя,
начали хватать оружие... .Дым совсем разнесло — и открылось все поле до гряды
леса, откуда взлетали ракеты. На дальнем краю поля показа¬
лись немецкие танки. Они с гулом шли ж обороне, пыля снегом.
Позади них мелькали маленькие фигурки немецких солдат. По
всей обороне послышались крикливые голоса и лязг оружия.Юргин побежал по траншее, крича во весь голос:—	Приготовить гранаты! Бутылки! Не робеть!Андрей установил на площадке пулемет. Рядом невысокий
Нургаля'1, пс сгибаясь в траншее, быстренько поглядывая на
свомч) старшего товарища, начал укладывать диски, гранаты
и бутылки е горючей смесью. А с левой стороны, невдалеке,437
встал Умрихин. Остальные бойцы тоже встали на свои места,
и по тому, как они вскидывали на бруствер винтовки и пере¬
кликались, Андрей понял, что тот страх, который мучил их
в полутемном блиндаже, уступил* место новому чувству: жить
и действовать, как того требует бой. Сам Андрей уже не чув¬
ствовал в себе никакой боязни, и только усталость, порож¬
денная долгим ожиданием взрыва в блиндаже, еще держалась
во всем теле, да каска казалась такой тяжелой и так она туго
сидела на голове, что гудело в ушах. Но в траншее было
больше свежего воздуха, и с каждой секундой дышалось легче,
и с каждой секундой в душе росло предчувствие того насла¬
ждения, какое он должен испытать сейчас в бою.Ведущие танки, не отрываясь от пехоты, начали прибли¬
жаться к пригорку с белой, сверкающей березой. Кое-где из
дзотов наши пулеметы открыли огонь по немецкой пехоте,
группами бредущей за танками. Вслед за ними сухо захлопали
и винтовки. Некоторые танки начали немедленно отвечать из
пушек по замеченным дзотам, из пулеметов — по траншее.—	Ребя-ята-а! — закричал Андрей, оглядываясь по сторо¬
нам. — По пехо-оте! Бей гадов, чтоб кровью икали!Нургалей, не вытерпев, сам открыл огонь из пулемета.
Выпустив диск и увидев около себя Андрея, закричал,сверкая
черными глазами и, как всегда в минуты азарта, весь блестя
от пота:—	Горя-я-ят! Пропадал немец! Помирать ложился!Андрей не слышал, как наши противотанковые пушки,стоявшие в засадах у переднего края, открыли по танкам бег¬
лый огонь прямой наводкой. Два танка в самом деле стояли
у пригорка с березой и густо дымили, как лесные смолокурни,
а из их железных чрев сказочно быстро прорастали острые,
как у ландыша, листья огней. Через секунду один танк так
рвануло, должно быть, изнутри, что его разорвало на куски,
а столб дыма вымахнуло под небосвод. Другие танки приба¬
вили газ и, хлопая из своих орудий, рванулись вперед еще
быстрее. В это время, в помощь маленьким противотанковым
пушечкам, ударили с закрытых позиций ваши тяжелые бата¬
реи. В небе раздался пронзительный свист и вой, и все поле,
где шли танки, содрогнулось от гула и грохота.—	Наши бьют, а? — крикнул Умрихин.—	На-аши! — ответил Андрей. — Не видишь?—	О-о! Ой-е-е-е-о! — ужаснулся Умрихин и, думая, что
Андрей все же расслышит его, закричал, размахивая рукой: —
Вот это дают! Это не как у той речки! Помнишь, а? О, ба¬
тюшки! О, родные! Андрюха! Андрюха! — все кричал он, при¬
жимаясь к стенке траншеи. — Не-е-ет, теперь нас не возьмешь!
Андрюха, живе-ем! Теперь не возьмешь!Наши батареи не стихали. Дымом покрыло все поле перед
рубежом полка. Многие танки потерялись из виду. Некото¬438
рые метались, плеща огнем. Но два танка вырвались из зоны
обстрела и двинулись к траншее — на участок взвода Матвея
Юргина. Теперь, без пехоты, им не было никакого смысла
итти на траншею, но танкисты шли, обезумев от своей неудачи
и ярости.Наша пушка прямой наводки, стоявшая на участке взвода,
успела дать несколько выстрелов по переднему танку, он за¬
вернул и, виляя, скрежеща гусеницами, пошел обратно, волоча
за собой павлиний хвост огня и дыма. Но второй танк, шед¬
ший позади, обнаружил пушку и одним метким ударом вывел
ее из строя. Расчистив себе путь к траншее, он пошел не
очень тихо, но и не очень быстро, — вероятно, опасаясь мин,—
пошел прямо на Андрея и его товарищей.Все, что произошло дальше, заняло, может быть, не больше
трех минут. Но Андрей не замечал, с какой быстротой мыслил
и делал необходимые движения, и поэтому считал, что бой
с танком занял не мало времени.Это была его вторая встреча с танками. И хотя первая
встреча за Вазузой окончилась неудачно, она не прошла для
него бесследно. К тому же, из бесчисленных разговоров с бой¬
цами, которым пришлось отражать танковую атаку, он не¬
заметно насбирал очень много крупиц различных познаний,
необходимых в борьбе с танками врага. Этого было доста¬
точно, чтобы теперь мужественно принять бой с бронированной
громадиной. И поэтому Андрей не испугался, когда понял, что
наши артиллеристы не успеют и не смогут, боясь поразить
своих, задержать танк и что его придется бить ручными сред¬
ствами. Им полностью владело одно желание — то, которое
в последние дни настойчиво звало его в бой.Андрей снял с площадки пулемет и диски, приготовил
противотанковую гранату к броску, крикнул Умрихину и Нур-
галею, чтобы и они были наготове, поправил каску на голове,
присел в траншее, пробуя, как будет делать бросок, и потом
замер в напряженном ожидании встречи с танком врага. Танк
шел, то и дело рубя очередями по траншее. Пули врезались
то перед бруствером, то со свистом прошивали снег на его
гребне. Из траншеи нельзя было поднять головы, чтобы по¬
смотреть, как близко подходит танк. Надо было напрячь все
чувства и вслепую уловить тот момент, когда он подойдет так
близко, что не сможет бить по гребню бруствера, а лишь зна¬
чительно выше его. Упустить этот момент — значило опоздать
с броском гранаты, танк успеет пронестись над траншеей. Из
всех секунд, которые оставались до встречи с танком, надо
было уловить точно эту секунду.Грохот боя мешал Андрею подстерегать нужный для
броска момент. Когда не слышно было пуль над головой, он
каким-то особенным чутьем определял, что танк еще далеко.
И так тяжело было ждать его приближения, что с Андрея гра¬Ш
дом лил пот. Ему было трудно стоять на ногах от того на¬
пряжения, какое скопилось в нем, от той силы, какую он при¬
готовил в себе для встречи танка. Мелькнула мысль, что танк
может неожиданно свернуть со своего прямого пути. Эта
мысль испугала Андрея: он знал, что, кроме Умрихина, никто
из солдат отделения не встречался с танками, и поэтому при
первой встрече каждый мог растеряться и пропустить танк за
траншею. «Только бы не свернул! — подумал Андрей горячо.—
Только бы на меня!»Над траншеей легко, свободно свистнула струя пуль, и
Андрея так и прожгло: вот он, этот момент! С необычайным
облегчением, от которого душа будто стала крылатой, Андрей
разом выпрямился над бруствером. Танк пересекал как раз ту
линию, на которой мечтал поймать его Андрей. И он со всей
силой бешенства и торжества всадил гранату под днище танка.Грохнул взрыв.Над траншеей посыпались комья земли, промело снегом,
как в метель, и пронесло клубы дыма. Андрей хотел тут же
выглянуть из траншеи, но раздался второй взрыв, за ним тре¬
тий, четвертый... Это Умрихин, Пстро Семиглаз и Осип Чер¬
нышев, заранее подбежавшие на помощь Андрею, побросали
в танк свои гранаты. А горячий Нургалей сразу после этих
взрывов, как белка, выскочил из траншеи с двумя бутылками
горючей смеси. Танк был изранен, но еще жил злой, огнеды¬
шащей жизнью и, завернув, пытался уйти обратно. Не думаяоб	опасности, Нургалей бросился к нему и, когда подбежал
совсем близко, одну за другой разнес вдребезги на его броне
свои бутылки. По танку потекли ручьи огня, и он густо зады¬
мил вонючим дымом, пахнущим тухлыми яйцами...Ничего этого Андрей не видел: ему запорошило землей
глаза. Но вскоре он услышал радостные голоса солдат по сто¬
ронам, а потом —совсем рядом —голос Юргина:—	Ребята, молодцы-ы! Громи их так!—	Мы им дали жизни! Вот дали! — должно быть отвечая
ему, заорал Умрихин. — Они навек запомнят! Вот их как надо
поить!Позади раздался такой шум и свист, точно из недр земли,
найдя отдушину, рванулись на волю раскаленные пары, рва¬
нулись, выдирая вокруг десятки деревьев.—	Р-р-ры-ык! Ры-ы-ык!А через несколько секунд по всему дальнему краю поля,
куда уходили немногие уцелевшие немецкие танки и бежали
одинокие солдаты, взметнулись и заиграли чубатые волны
огня, и весь запад заслонило клубами дыма.—	О, родные! — радостно застонал Умрихин.—	«Катюша» это! — во весь голос пояснил Юргин.Очень хотелось Андрею взглянуть в эту минуту на полебоя, но он все еще сгибался в траншее, протирая глаза...440
3Вскоре немцы бросили танки в атаку на другие участки
обороны полка, а тем временем несколько немецких батарей,
словно в отместку за поражения, обрушили шквальный огонь
на участок батальона Шаракшанэ.И опять все несколько минут сидели в блиндажах, над ними
выло, стонало, громыхало м вихрило в дымной темени огня.За несколько минут до артналета сержанта Олейника от¬
правили в санчасть; отравление оказалось настолько сильным
и рвота так измучила его, что ему не скоро предстояло вер¬
нуться в строй. А в самом начале налета ранило Андрея —
разорвало осколком раковииу уха. Санитар перевязал Андрея
в блиндаже. Когда затих грохот взрывов, санитар посоветовал
ему тоже уйти в тыл.—	Иди, там зашьют тебе ухо-то! — сказал он, возясь со
своей сумкой. — Оно у тебя разрезано, как у хряка, ска¬
зать бы...—	Тоже, пойду я с ухом! Чорт с ним, что разрезано. Тоже
и заживет, как у хряка!—	Красоты той, знаешь ли, не будет!—	Или в ухе вся красота? А ну, посторонись!И Андрей выскочил из блиндажа.По командам и крикам в траншее он сразу понял, что
в атаку идет немецкая пехота. Это было поразительно и не¬
объяснимо. Почему вдруг пехота пошла там, где не могли
пройти танки? Но, взглянув за бруствер, Андрей убедился, что
это именно так: вдали по снежному полю, в черных оспинах
воронок, шла огромная серая толпа. Она уже приближалась
к пригорку с березой, вокруг которой стояли сгоревшие немец¬
кие танки. Значит, немцы вышли из лесу и прошли часть пути,
когда над нашей обороной бушевал артиллерийский огонь.—	Диски! — закричал Андрей.Нургалей сунул ему диск в руки.Заряжая пулемет, Андрей услышал голос Юргина:—	Подпускай ближе1 Бей в упор!—	Этой ... «Катюшей» бы их! — заголосил Умрихин.И все бойцы, дозаряжая винтовки, ждали, что вот сейчас,
как зашумит да рявкнет за лесом страшная «Катюша», кото¬
рой они еще ни разу не видели, — и всю эту толпу враз за¬
хлестнут волны чубатого огня...Но иа наблюдательном пункте командира полка в это время
произошло следующее. Сидевший на елке боец-наблюдатель
оторвался от бинокля и завозился на своей площадке, откиды¬
вая ветки. Увидев выходящего из блиндажа майора Озерова
в белом маскировочном халате, он склонился с площадки,
держась за еук ели, и тревожно доложил;—	Товарищ майор, это наши!т
—	Какие там наши?—	Честное слово, наши! В наших шинелях! И без оружия!Майор Озеров поднял к глазам бинокль.По снежному полю не цепями, как ходят немцы, а огром¬
ной толпой шагали, увязая в снегу и падая, безоружные люди
в серых обтрепанных русских шинелях. Хорошо были видны их
лица. Не было никакого сомнения, что это были действительно
русские. И Озеров мгновенно догадался: фашисты гонят перед
собой наших пленных, что они, по слухам, делали часто.—	А позади? — крикнул Озеров, поднимая глаза на ель.—
Есть там кто позади?—	А позади... Есть позади! Немцы, товарищ майор!—	Ракеты! — крикнул Озеров в блиндаж.Горячо шипя, белая ракета выписала в воздухе легкое
полудужье. Вторая ракета взлетела выше, и свет ее был более
резок и тревожен.—	Что такое! — замер Юргин. — Не стрелять? — И он
схватил за плечо Андрея, который, не заметив ракет, целился,
готовясь дать первую очередь из своего пулемета. — Стой!Над траншеей полетели команды:—	Отста-а-авить!—	Стой! Не стреляй!Всюду поднялись каски.Серая лавина людей, в ширину метров на двести, безостано¬
вочно двигалась к обороне. Присмотревшись к ней, Матвей
Юргин вдруг тоже с ужасом понял, что затеяли гитлеровцы,
и его забило такой крупной дрожью, что он, боясь уронить,
положил на край траншеи гранаты, с'Которыми не расставался
с начала боя. Он хотел что-то делать, что-то кричать бойцам
своего взвода, но и сил не было, и голоса. Он не растерялся,—
это с ним никогда не случалось, но то, что делали фашисты,
было так ошеломляюще преступно и бесчеловечно, что Матвей
Юргин на несколько секунд совершенно упал духом.Но когда другие в траншее еще только начинали понимать,
что произошло, Матвей Юргин, справясь с собой, уже мыслил
отчетливо и быстро. Он понял, что у врага расчет прост: рус¬
ские, увидев своих, не откроют, конечно, огня и дадут немцам
возможность, прячась за толпой пленных, подойти к траншее,
а когда толпа хлынет в нее и смешается с солдатами, — за¬
бросать гранатами и пленных, и солдат, а потом ворваться
в глубину обороны полка. Юргин понимал, что если толпа
пленных хлынет в траншею, то в ней на некоторое время соз¬
дастся такая толкучка, что наши бойцы не успеют как сле¬
дует встретить врага. Но что было делать? Летели секунды,
такие дорогие в бою. Юргин несколько раз оглядывался назад:
никто из старших командиров не подавал никаких новых
команд. А толпа пленных все приближалась и приближалась.
Надо было принимать решение самостоятельно. И Юргин ре¬442
шил: если рукопашная схватка неизбежна, то она должна
произойти не в траншее, в сутолоке, а за несколько десятков
метров перед траншеей, и схватка эта должна быть неожидан¬
ной для врага.Схватив гранаты, Юргин подал команду готовиться к атаке.
Его команда, от бойца к бойцу, полетела по траншее в обе
стороны.—	Товарищ лейтенант! — подскочил Андрей. — Это же
наши!—	Знаю! А за ними — немцы!Юргин опять начал кричать, объясняя своим солдатам,
что надо проскочить толпу пленных и сойтись с немцами
в штыки. Услышав, что его команды крикливо повторяются по
всему участку взвода, Матвей Юргин выпрыгнул из траншеи
и, оглядываясь с бруствера по сторонам, закричал протяжно:—	За мно-о-ой!Повсюду бойцы начали выскакивать из траншеи.Торопя солдат, Юргин услышал, как на флангах зароко¬
тали моторы. Наши танки «Т-34», по приказу Озерова, рвану¬
лись из своих лесных засад в поле. Поднимая снежные метели,
они вырвались далеко на открытое место и, почти поравняв¬
шись с толпой, с двух сторон открыли пулеметный огонь.
Толпа пленных закричала на сотни голосов, заметалась в смя¬
тении по полю, шарахнулась было назад, но тут же, сшибая
с ног отдельные фигуры, вновь хлынула вперед — к траншее.
А танки все били и били с двух сторон, направляясь ближе
к толпе, и Юргин наконец-то понял: они бьют по немцам,
отсекая их цепи от толпы пленных и давая пленным путь
вперед.Матвей Юргин обрадованно подумал, что свое решение,
первое самостоятельное решение в бою, и такое важное, он
принял правильно. Его выполнение облегчалось теперь тем,
что на поле боя вышли наши танки. Соскакивая с бруствера и
бросаясь навстречу толпе, Матвей Юргин в исступлении за¬
кричал, размахивая гранатой:—	Сюда-а-а, бего-о-ом!За ним бросились его бойцы.Приближаясь к траншее, толпа пленных заметно редела:
сильные, поняв, что пришло спасение, вырвались вперед, а
ослабевшие и раненые отстали и тащились позади, зады¬
хаясь и падая, волоча по снегу полы своих истрепанных шине¬
лей. Взвод Матвея Юргина врезался в поредевшую толпу
пленных.У взвода была одна задача — как можно скорее про¬
рваться сквозь толпу пленных и броситься на немцев вслед за
тапками, которые уже гремели впереди. Но толпа пленных
бросилась к своим с гулом радостных криков, со слезами
счастья... Изможденные, бородатые люди, полураздетые или443
в обтрепанной одежде, в грязных бинтах, с непокрытыми голо¬
вами, задыхаясь от слабости и всхлипывая, начали кидаться
к бойцам, задерживая их в своих объятиях, бессвязно выкри¬
кивая им слова благодарности. То счастье, какое неожиданно
досталось им сейчас на поле боя, так переполняло их души,
что они не способны были что-либо понимать, и ничто, должно
быть, не могло унять их крики и слезы.Прорываясь сквозь толпу, бойцы кричали:—	Пустите, пустите! Да что вы1 После! После1—	О, батюшки! — чаще всех восклицал Умрихин; как са¬
мого приметного по росту, его особенно осаждали пленные. —
Да очумели вы, что ли? Братцы, дай дорогу! Дай, не держи!С большим трудом бойцы пробивались сквозь толпу. По¬
зади ее, отстав, тащились одиночки — больные, израненные,
истощенные в неволе. Одного пленного, молодого высокого
парня в разорванной гимнастерке, с забинтованной грудью,
тащили под руки два товарища, а он упирался и кричал
охрипшим голосом:—	A-а, паршивые суки, прячетесь за наши спины? Тру¬
сите? А мы должны... своим телом должны... Никогда!
Долой! Убейте меня на этом месте! Я не пойду! Я не желаю!У бойцов взвода огнем обожгло сердца. С яростью, от
которой искрит в глазах, они рванулись вперед, за танками, и
над полем прокатился боевой русский клич:—	У-р-р-ра-а-а-а!..Из траншеи, на поддержку Матвея Юргина, бросилась вся
рота. Началась наша контратака. Там, где лежали на откры¬
том месте немецкие цепи, загремела ружейная пальба, посы¬
пались сухие хлопки гранат.И тогда вновь заговорили наши батареи. Сплошным вою¬
щим потоком пошли снаряды высоко над полем, где бойцы
в рукопашной схватке истребляли врага, и над немецкими по¬
зициями могучей гривастой волной, не спадая, заиграло пламя.
Весь запад заслонило темной ночью.За день немцы предприняли несколько ожесточенных атак
на полк Озерова, но ни на один шаг не смогли продвинуться
к Москве. Десятки немецких танков были разбиты и сожжены
за день боя, сотни немцев легли костьми перед обороной
полка.К вечеру затих грохот битвы.На переднем крае опустели траншеи. Бойцы и командиры
забились в свои холодные и сырые блиндажи, полные запахов
прелой соломы и хвои. На постах остались только часовые.
По всему переднему краю быстро крепла по-особому чуткая
фронтовая тишина. Лишь изредка раздавались еще по закоул¬444
кам траншей голоса бойцов похоронной команды: они отыски¬
вали убитых и подбирали их оружие. Там и сям из-под земли
потянуло дымки, — продрогшие бойцы, не в силах дождаться
полной темноты, разжигали камельки в своих тайных убе¬
жищах.Быстро дожевывая кусок хлеба, Андрей первым из своего
отделения, не отдохнув после боя, встал на пост в траншее...Андрею трудно было держаться на ногах, он слышал, как
ныли все суставы. Но непомерную усталость и тяжкую боль
заглушало в нем ощущение какого-то особенного счастья.
Андрей не мог понять, когда и почему появилось это ощуще¬
ние, но точно знал, что он испытывает его впервые в жизни.Зарядив винтовку и поправив на голове каску, Андрей
выпрямился во весь рост и глянул из траншеи вперед—на
поле недавнего боя. За гребнем далекого черного леса укла¬
дывалась на покой бледная и немощная заря. Отовсюду текли
сумерки, но зоркий глаз мог еще видеть далеко. Все поле
было сплошь изрыто снарядами и минами. Местами первый
снег был сметен начисто, словно железной метлой, местами —
густо перемешан с землей и покрыт пороховой гарью. Всюду
по полю чернели груды металла, совсем недавно обладавшего
могучей жизнью и силой, — от иных все еще струился желто¬
ватый чад. И всюду иа клочках поля, где остался снег, видне¬
лись темные пятпа трупов... Л среди этого страшного поля,
где целый день с неистовой силой бушевал огонь и железо, где
все было попрано смертью, иа небольшом голом пригорке, как
и утром, стояла и тихо светилась в сумерках одинокая белая
береза.—	Стоит? — изумленно прошептал Андрей.И Андрею показалось необычайно значительным, полным
глубокого смысла, что вот здесь, на открытом месте, в таком
жестоком бою, как святая, выжила эта береза—красивое пе¬
сенное дерево. Сама природа поставила ее здесь для украше¬
ния бедного в убранстве поля и, значит, сама природа даро¬
вала ей бессмертие. И еще сильнее почувствовал Андрей то,
что пришло к нему впервые в жизни. Но теперь он знал: это —
счастье победы. Он был счастлив, что стал солдатом, что ве¬
чером стоит на том же самом месте, где утром начал бой.
Несколько секунд Андрей не отрывал от березы ччарованного
взгляда. Затем, тронув рукой край траншеи, и будто клянясь
самой земле, сказал с большим торжеством и ликованием
» душе:—	И будет стоять!1947 Г.☆44$
А, ТВАРДОВСКИЙВАЛЛАДА О ТОВАРИЩЕВдоль развороченных дорог
И разоренных сел
Мы шли по звездам на восток,—
Товарища я вел.Он отставал, он кровь терял,Он пулю нес в груди
И всю дорогу повторял:—	Ты брось меня. Иди...
Наверно, если б ранен был
И шел в степи чужой,Я точно так бы говорил
И не кривил душой.А если б он тащил меня,
Товарища-бойца,Он точно так же, как и я,Тащил бы до конца...Мы шли кустами, шли стерней.В канавке где-нибудь
Ловили воду пятерней,Чтоб горло обмануть.О пите что же говорить,—Не главная беда.Но как хотелось нам курить!
Курить — вот это да...Где разживалися огнем,Мы лист ольховый жгли,Как в детстве, где-нибудь в ночном,
Когда коней пасли...Быть может, кто-нибудь иной
Расскажет лучше нас,Как горько по земле родной
Идти, в ночи таясь.Как трудно дух бойца беречь,Чуть что, скрываясь в тень.Чужую, вражью слышать речь
Близ русских деревень.Как зябко спать в сырой копне
В осенний холод, в дождь,
Спиной к спине — и все ж во сне
Дрожать. Собачья дрожь.И каждый шорох, каждый хруст
Тревожит твой привал..,446
Да, я запомнил каждый куст,Что нам приют давал.Запомнил каждое крыльцо,
Куда пришлось ступать,
Запомнил женщин всех в лицо,
Как собственную мать.Они делили с нами хлеб —
Пшеничный ли, ржаной,—Они нас выводили в степь
Тропинкой потайной.Им наша боль была больна,—
Своя беда не в счет.Их было много, но одна...О ней и речь идет.—	Остался б,—за руку брала
Товарища она,—Пускай бы рана зажила,А то в ней смерть видна.Пойдешь да сляжешь на беду
В пути перед зимой.Остался б лучше.— Нет, пойду,
Сказал товарищ мой.—	А то побудь. У нас тут глушь,В тени мой бабий двор.Случись что, немцы,— муж и муж,
И весь тут разговор.И хлеба в нынешнем году
Мне не поесть самой,И сала хватит.— Нет, пойду,—
Вздохнул товарищ мой.—	Ну что ж, иди...— И стала вдруг
Искать ему белье,И с сердцем как-то все из рук
Металось у нее.Гремя, на стол сковороду
Подвинула с золой.Поели мы.— А все ж пойду,—
Привстал товарищ мой.Она взглянула на пего:—	Прощайте,— говорит,—Да не подумайте чего...—Заплакала навзрыд.На подоконник локотком
Так горько опершись,Она сидела босиком
На лавке. Хоть вернись.
Переступили мы порог,Но не забыть уж мне
Ни тех босых сиротских ног,Ни локтя на окне.Нет, не казалася дурней
От слез ее краса,Лишь губы детские полней
Да искристей глаза.Да горячее кровь лица,Закрытого рукой.А как легко сходить с крыльца,—
Пусть скажет кто другой...Обоих жалко было мне,Но чем тут пособить?—	Хотела долю на войне
Молодка ухватить.Хотела в собственной избе
Ее к рукам прибрать,Обмыть, одеть и при себе
Держать — не потерять,И чуять рядом по ночам,—
Такую вел я речь.А мой товарищ? Он молчал,Не поднимая плеч...Бывают всякие дела,—Ну что ж, в конце концов
Ведь пас не женщина ждала,—
Ждал фронт своих бойцов.Мы пробирались по кустам,
Брели, ползли кой-как.И снег нас в поле не застал,И не заметил враг.И рану тяжкую в груди
Осилил спутпик мой.И все, что было позади,Занесено зимой.И вот теперь, по всем местам
Печального пути,В обратный путь Досталось нам
С дивизией идти.Что ж, сердце, вволю постучи,—
Настал и наш черед:Повозки, пушки, тягачи
И танки — все впсред1Вперед — погода хороша,Какая б ни была!Вперед — дождалася душа
Того, чего ждала!Вперед дорога — не назад,ч	Вперед — веселый труд;
Вперед — и плечи не болят,И сапоги не трут.И люди — каждый молодцом —
Горят: скорее в бой.Нет, ты назад пройди бойцом,
Вперед пойдет любой.Привал — приляг. Кто рядом — всяк
Приятель и родия.—	Эй ты, земляк, тащи табак!—	Тащу. Давай огня!Свояк, земляк, дружок, браток,И все добры, дружны.Но с кем шагал ты на восток,То друг иной цены...И хоть оставила война
Следы свои на всем,И хоть земля оголена,Искажена огнем,—Но все ж знакомые места,Как будто край родной.—	А где-то здесь деревня та? —
Сказал товарищ мой.Я промолчал, и он умолк,Прервался разговор.А я б и сам добавить мог,Сказать: — А где тот двор?..Где хата иаша и крыльцо
С ведерком на скамье?И мокрое от слез лицо,Что снилося и мне?..Дымком несет в рядах колонн
От кухни полевой.И вот деревня с двух сторон
Дороги боевой.Неполный ряд домов-калек,
Покинутых с зимы.И там на ужин и ночлег
Расположились мы.И два бойца вокруг глядят,Деревню узнают,Где много дней тому назад
Нашли они приют.Где печь для них, как для родных,
Топили в ночь тайком.Где, уважая отдых их,Ходили босиком.Где ждали их потом с мольбой
И мукой день за днем...За нашу Советскую Родину.
И печь с обрушенной трубой
Теперь на месте том.Да сорванная, в стороне,Часть крыши. Бедный хлам.Да черная вода на дне
Оплывших круглых ям.Стой! Это было здесь жилье,Людской отрадный дом.И здесь мы видели ее,Ту, что осталась в нем.И проводила, от лица
Не отнимая рук,Тебя, защитника, бойца.Стой! Оглянись вокруг...Пусть в сердце боль тебе, как нож,По рукоять войдет.Стой и гляди! И ты пойдешь
Еще быстрей вперед.Вперед, за каждый дом родной,За каждый добрый взгляд,Что повстречался нам с тобой,Когда мы шли назад.И за кусок и за глоток,Что женщина дала,И за любовь ее, браток,'Хоть без поры была.Вперед —за час прощальный тот,За память встречи той...—	Вперед, и только, брат, вперед,—
Сказал товарищ мой...Он плакал горестно, солдат,О	девушке своей,Ни муж, ни брат, ни кум, ни сват
И не любовник ей.И я тогда подумал: «Пусть,Ведь мы свои, друзья.Ведь потому лишь сам держусь,Что плакать мне нельзя.А если б я,— случись так вдруг,—Не удержался здесь,То удержался б он, мой друг,На то и дружба есть...»И, постояв еще вдвоем
Два друга, два бойца,Мы с ним пошли. И мы идем
На запад. До конца.1942 г.☆
ГЕОРГИЙ БЕРЕЗКОВ ТРАНШЕЕ
(Отрывок из романа «Мирный город»)Роман советского писателя Г. Березко «Мир*
ный город» посвящен обороне города Т. —
южного бастиона столицы нашей Родины —
в 1941 г. Писатель рассказывает о героизме, стой¬
кости бойцов рабочего полка и воинов кадровых
частей Советской Армии.В печатаемом здесь отрывке показан благо-
родный подвиг ефрейтора Молочкова, отдавшего
в бою свою жизнь за командира.Стрелковый огонь ослабел, и впереди в пороховой мгле
все чаще возникали перебегавшие силуэты немецких пехотин¬
цев. Богданов, кося глазом, видел, как вздрагивает у капи¬
тана припухшее с рыжеватыми ресницами веко, как на виске
под влажной, потной кожей пульсирует набухшая ветвистая
жила. Очень медленно прошла еще минута, другая; два танка,
появившиеся сбоку, шли по диагонали прямо на блиндаж.
Переползая через воронки, они. задирали кверху носы, точно
готовясь к прыжку: когда нос заваливался и поднималась
корма, танк становился похож на гигантскую продолговатую
черепаху, роющую землю. Богданов снова подумал о грана¬
тах, но не успел спросить их у Тюрина. Нестерпимый свет
ударил вдруг ему в глаза, горячий вихрь обдал его, и он за¬
жмурился: страшный гром потряс все вокруг.Первый залп нашей артиллерии лег в непосредственной
близости к блиндажу. Дым заполнил конусообразную горло¬
вину амбразуры, и больше Богданов ничего там не видел. Сна¬
ряды кучно падали, их разрывы соединились в сплошной
длинный грохот, и под его невыносимым давлением стало как
будто нечем дышать. Бревиа наката сотрясались, одно из них
вылезло из нижнего ряда, обнажив свой светлый, недавно
обтесанный бок.—	Ага!.. Ага!.. — однообразно через силу повторял Бог¬
данов.Тюрин, пригнувший голову, не сводил с подполковника
остановившегося выжидательного взгляда.Богданов начал задыхаться — дым проник в блиндаж,—
но самозабвенное, мучительное и счастливое выражение по¬
явилось на его лице. Буря, выпущенная по его-слову, готовая
смести и его самого, бушевала вокруг, испепеляя сейчас его
врагов. Никогда еще раньше он не ощущал себя так полно,
так упоительно живущим, как в эту последнюю, вероятно,
минуту. Ибо она была минутой победы, которой он так жа¬
ждал, — победы, то есть высшего утверждения жизни!Накат над головой Богданова осел, еще несколько бревен
выперло наружу и уткнулось в пол, Потом обвалилась амбра-29*451
*3ура, и в блиндаже стало совсем темно, как будто и в самом
деле наступила ночь... Перед мысленным взором Богданова
с необычайной яркостью возникли на мгновенье два бойца,
два друга, кинувшиеся с гранатами против танков. Он вспо¬
мнил о принарядившихся автоматчиках, которых встретил по
пути сюда', и перед ним промелькнуло красное от натупи лицо
санитарки, тащившей на себе раненого. Все эти люди делили
с ним сейчас великое счастье победы. И их необоримая воля
к ней, а значит, воля к жизни, сверкала и лучилась, подобно
алмазам, в этой наступившей уже смертной ночи.Ощупью, натыкаясь на бревна, потеряв всякое представле¬
ние о том, где выход, Богданов попытался выползти из блин¬
дажа. Кто-то крейко обнял его за спину, прижал к себе и с си¬
лой поволок наверх. Лишь выбравшись на земляные ступеньки
и увидев над собой своего провожатого, подполковник понял,
что это Молочков помог ему — неотступный Молочков, о ко¬
тором он попросту позабыл. Капитан Тюрин с пистолетом
в руке стоял у передней стенки окопа. И Богданов, оглушен¬
ный, спотыкающийся, потянулся туда же, к брустверу.Уже не сине-голубая, а черная, тяжелая с бурым отливом
туча застилала пространство. И в ней, как костры во мраке,
поднималось в разных местах большое багровое пламя горев¬
ших танков. Некоторые еще двигались, расползаясь, окутан¬
ные дымом; пехоты нигде не было видно.-	Тюрин подал знак уходить. По ходам сообщения пробегали
отставшие от своих рот бойцы, волоча за собой пулеметы,
унося раненых. Обстрел продолжался с прежней интенсивно¬
стью, даже стал как будто ожесточеннее. Какой-то солдат
толкнул Богданова и обернулся; лицо его со щетинистыми
усами, с редкими оспинами было мокро, точно облитое водой.
И подполковник, пригнув голову, побежал. На повороте хода
сообщения ему снова очень захотелось остановиться и еще раз
взглянуть на происходившее аа спиной. Но на Богданова на¬
скочил Молочков: теперь ефрейтор следовал сзади, как и по¬
лагалось ему, прикрывая отход. Он трясся от беззвучного
кашля, серые глаза слезились, — видимо, он наглотался дыма.Когда Богданов достиг уже траншеи второй линии, что-то
неожиданно сильно толкнуло его в спину между лопатками.
Он повалился ничком в грязь и, подумав в первую секунду,
что его ранило, всем. существом своим прислушался к себе.
Не ощутив ничего, кроме боли от жесткого футляра с бинок¬
лем, на который он упал, Богданов попытался встать и не
смог. Кто-то лежал на нем, вжимая его в холодную жижу на
дне окопа. Ойершись на локти, Богданов рывком приподнялся,
и человек, придавивший его, медленно сполз в сторону. Вско¬
чив на ноги, подполковник опять увидел около себя Молоч-
кова.'но иа этот раз покоившегося в той неудобной, обезво¬
ленной позе, какую так часто придает людям смерть. Одна452
рука у него была неестественно подогнута под бок; голова
его завалилась, и над белым подворотничком выпячивался
острый кадык.Богданов поспешно опустился на колени и приподнял го¬
лову бойца, принявшего на себя удар, который неминуемо
настиг бы командира. Молочков был убит наповал, он умер
мгновенно, видимо, пораженный в сердце, и его лицо с опу¬
щенными уголками рта не изменило своего недовольного вы¬
ражения.Опустив на землю голову Молочкова, Богданов оглянулся,
точно приглашая всех в свидетели этой смерти. Глаза под¬
полковника были сухи, но судорожное глотательное движение
свело ему горло.1951 п.☆НИКОЛАЙ ТИХОНОВКИРОВ С НАМИВ поэме «Киров с нами» советский писатель
Николай Тихонов показывает героическую оборону
Ленинграда в дни Великой Отечественной войны
и рисует неразрывно связанный с городом Ленина
образ Сергея Мироновича Кирова, выдающегося
деятеля Коммунистической партии Советского
Союза, пламенного трибуна революции.1Домов затемненных громады
В зловещем подобии сна,В железных ночах Ленинграда
Осадной поры тишина.Но тишь разрывается воем,Сирены зовут на посты,И бомбы свистят над Невою,Огнем обжигая мосты.Под грохот полночных снарядов,В полночный воздушный налет,В железных ночах Ленинграда
По городу Киров идет.В шинели армейской походной,Как будто полков впереди,Идет он тем шагом свободным,Каким он в сраженье ходил,Звезда на фуражке алеет,Горит его взор огневой.Идет, ленинградцев жалея,Гордясь их красой боевой.453
2Стоит часовой над водою,Моряк Ленинград сторожит.И это лицо молодое
О многом ему говорит.И он вспоминает матросов
Каспийских своих кораблей,Что дрались на волжских откосах,
Среди астраханских полей.И в этом юнце крепкожилом
Такая ж пригожая стать,Такая ж геройская сила,Такой же огонь неспроста.
Прожектор из сумрака вырыл
Его бескозырку в огне,Названье победное «Киров»Грозой заблистало на ней...3Разбиты дома и ограды,Зияет разрушенный свод.В железных ночах Ленинграда
По городу Киров идет.Боец, справедливый и грозный,По городу тихо идет.Час поздмий, глухой и морозный...
Суровый, как крепость, завод.
Здесь нет перерывов в работе,
Здесь отдых забыли и сон,Здесь люди в великой заботе,
Лишь в капельках пота висок.
Пусть красное пламя снаряда
Не раз полыхало в цехах,Работой на совесть, как надо,Гони и усталость, и страх.
Мгновенная оторопь свяжет
Людей, но выходит старик, —
Послушай, что дед этот скажет,
Его неподкупен язык.—Пусть наши супы водяные,Пусть хлеб на вес золота стал,—
Мы будем стоять, как стальные,
Потом мы успеем устать.Враг силой не мог нас осилить,
Нас голодом хочет он взять,
Отнять Ленинград у России,В полон ленинградцев забрать.
Такого вовеки не будет
На невском святом берегу,Рабочие русские люди
Умрут — не сдадутся врагу!Мы выкуем фронту обновы,Мы вражье кольцо разорвем.
Недаром завод наш суровый
Мы Кировским гордо зовем.4В железных ночах Ленинграда
По городу Киров идет.И сердце прегордое радо,Что так непреклонен народ,Что крепки советские люди
На страже родимой земли...Все ближе удары орудий,И рядом разрывы легли.И бомбы ударили рядом,Дом падает, дымом обвит,И девушка вместе с отрядом
Бесстрашно на помощь спешит.
Пусть рушатся стены и балки,
Кирпич мимо уха свистит,Здесь собственной жизни не жалко,
Чтоб жизнь тех, зарытых, спасти., Вот юность — гроза и отрада,
Такую ничто не берет.В железных ночах Ленинграда
По городу Киров идет...5Глашатай советского века,
Трибуном он, воином был
На снежных предгорьях Казбека,
Во мраке подпольной борьбы.Он помнит кровавые, злые,В огне астраханские дни
И ночи степные, — кривые,Как сабли, сверкали огни.Так сердцем, железным и нежным,
Осилил он много дорог,Сражений, просторов безбрежных,
Опасностей, горя, тревог.Но всей большевистской душою
Любил он громаду громад.
Любовью последней, большою —
Большой трудовой Ленинград.
.. .Но черные дни набежали,
Ударили свистом свинца,Здесь люди его провожали,Как друга, вождя и отца.И Киров остался меж ними,
Сражаясь, в работе спеша,Лишь вспомнят могучее имя,И мужеством крепнет душа.6На улицах рвы, баррикады,Окопы у самых ворот.В железных ночах Ленинграда
За город он тихо идет.И видит: взлетают ракеты,
Пожаров ночная заря,Там вражьи таятся пикеты,
Немецких зверей лагеря.Там глухо стучат автоматы,Там вспышки, как всплески ножа,
Там, тускло мерцая, как латы,
Подбитые танки лежат.Враг к городу рвется со злобой,
Давай ему дом и уют,Набей пирогами утробу,Отдай ему дочку свою.Оружьем обвешан и страшен,В награбленных женских мехах.
Он рвется с затоптанных пашен
К огням па твоих очагах.Но путь преградить супостату
Идет наш народ молодой.
Выходит, сжимая гранату,Старик на сраженье с ордой.И танки с оснеженной пашни
Уходят тяжелые в бой.«За Родину» — надпись на башне,
И «Киров» — иа башне другой,И в ярости злой канонады
Немецкую гробить орду
В железных ночах Ленинграда
На бой ленинградцы идут.И красное знамя над ними,Как знамя победы, встает.И Кирова грозное имя
Полки ленинградцев ведет!1941 г.☆
ДЖАМБУЛЛЕНИНГРАДЦЫ, ДЕТИ М0И1Ленинградцы, дети мои!Ленинградцы, гордость моя1
Мне в струе степного ручья
Виден отблеск невской струи.Если вдоль снеговых хребтов
Взором старческим я скользну, —Вижу своды ваших мостов,Зорь балтийских голубизну,Фонарей вечерних рои,Золоченых крыш острия...Ленинградцы, дети мои!Ленинградцы, гордость моя!Не затем я на свете жил,Чтоб разбойничий чуять смрад;Не затем вам, братья, служил,Чтоб забрался ползучий гад
В город сказочный, в город-сад;Не затем к себе Ленинград
Взор Джамбула приворожил!А затем я на свете жил,Чтобы сброд фашистских громил,Не успев отпрянуть назад,Волчьи кости свои сложил
У священных ваших оград.Вот зачем на север бегут
Казахстанских рельс колеи,Вот зачем Неву берегут
Ваших набережных края,Ленинградцы, дети мои!Ленинградцы, гордость моя!Ваших дедов помнит Джамбул,Ваших прадедов помнит он:Их ссылали в его аул,И кандальный он слышал звон.Пережив четырех царей,Испытал я свирепость их;Я хотел, чтобы пала скорей
Петербургская крепость их;Я под рокот моей струны
Воспевал, уже поседев,Грозный ход балтийской волны,Где бурлил всенародный гнев.457
Это в ваших стройных домах
Проблеск ленинских слов-лучей
Заиграл впервые впотьмах!Это ваш, и больше ничей,Первый натиск его речей
И руки его первый взмах!Ваших лучших станков дары
Киров к нам привез неспроста:Мы родня вам с давней поры,Ближе брата, ближе сестры
Ленинграду Алма-Ата.Не случайно Балтийский флот,
Славный мужеством двух веков,
Делегации моряков
В Казахстан ежегодно шлет,И недаром своих сынов
С юных лет на выучку мы
Шлем к Неве, к основе основ,Где, мужая, зреют умы.Что же слышит Джамбул теперь?К вам в стальную ломится дверь,
Словно вечность проголодав,
Обезумевший от потерь
Многоглавый жадный удав...Сдохнет он у ваших застав!Без зубов и без чешуи
Будет в корчах шипеть змея!Будут снова петь соловьи,Будет вольной наша семья,
Ленинградцы, дети мои!Ленинградцы, гордость моя!Как владычицу меж владык,
Почитать я землю привык.Ныне страшный в ней выжжен след,
Причинен ей огромный вред,
Беспощадно ее грызет
Окровавленный людоед.Но последний близок расчет,И земля — в преддверье побед.Вся страна идет на врага,
Поднимается весь народ,И не сломит наших свобод
Груз фашистского сапога,Не коснется вражья нога
Вас, наследственный наш оплот,
Ленинградские берега!!Вы громили врага и встарь:Не одна враждебная тварь
Свой могильный нашла покров
У прославленных островов.К вам, в разгар гражданской войны,
Подбирался царский холоп —Вы его увидали в лоб.Увидали и со спины.Ленинград сильней и грозней,Чем в любой из прежних годов:Он напор отразить готов1
Не расколют его камней,Не растопчут его садов.К Ленинграду со всех концов
Направляются поезда,Провожают своих бойцов
Наши села и города.Взор страны грозово-свипцов,И готова уже узда
На зарвавшихся подлецов.Из глубин казахской земли
Реки нефти к вам потекли,Черный уголь, красная медь
И свинец, что в срок и впопад
Песню смерти готов пропеть
Бандам, рвущимся в Ленинград.
Хлеб в тяжелом, как дробь, зерне
Со свинцом идет наравне.Наших лучших коней приплод,Груды яблок, сладких, как мйд,—
Это все должно вам помочь
Душегубов откинуть прочь.Не бывать им в нашем жилье!Не жиреть на нашем сырье!
Ленинградцы, дети мои!
Ленинградцы, гордость моя!Слышат пастбища Сыр-Дарьи
Вой взбесившегося зверья. '
Если б ныне к земле приник,Только ухом приник Джамбул, —
Обрела бы земля язык
И дошел бы сквозь недра гул,Гул отечественной войны
На просторах родной страны.Всех к отпору Жданов призвал:О г подъемных кранов призвал,
От огромных станков призвал,От учебных столов призвал.В бой- полки Ворошилов ведет,Вдоль холмов и долов ведет,Невских он новоселов ведет,Невских он старожилов ведет.Беспечален будь, Ленинград, —Скажет Сталин: «В путь! В Ленинград!»Все пойдут на выручку к вам,Полководческим вняв словам.Предстоят большие бои,Но не будет врагам житья!Спать не в силах сегодня я.. >Пусть подмогой будут, друзья,Песни вам на рассвете мои,Ленинградцы, дети мои!Ленинградцы, гордость моя!1941 г.Перевел М. Тарловский☆А. Н. ТОЛСТОЙСМЕЛЬЧАКИЭто было на северо-западном направлении.Лежали в пахучей траве, в густом орешнике. Пункт связи
укрыт надежно; побледневшее от зноя небо — пустынно. Зной
был такой, что, казалось, трещали листья. Где-то неподалеку
находилась муравьиная куча, и лейтенант Жабин пет-нст да
и смахивал со щеки муравья. Покусывая стебелек травы, он
не торопился с рассказом.—	Немецкому солдату думать запрещено, этот процесс
у фашистов считается вредным, — говорит он. — Котелок
у него не приспособлен для быстрого соображения, — покуда
он еще спохватится. Вот на этих секундах мы и выигрывали...
А дело было трудное, вспомнить, — так задним числом мороз
дерет по спине... Ну и народ, конечно, у нас смелый. Взгля¬
ните на связиста Петрова, — по лицу никак не заметно, что
отчаянный парень. Чересчур для мужчины смазливый, глаза
сонные, — мгла какая-то в глазах; девушке каждый день от¬
крытки пишет... Бойцы ему постоянно: «Петров, да кто ты —
человек или пень ходячий! Ведь ты же иа войне, — расшеве¬
лись. ..» — «Отвяжитесь от меня, — отвечает, — когда надо —
расшевелюсь...»—	Товарищ Жабин, как же вам все-та«и удалось столько
дней пробыть с двадцатью пятью красноармейцами в фашист¬
ском тылу и уйти невредимым? — спросил человек с блокно¬
том на коленях.460
Жабин повернулся на бок*.—	У меня шофер очень сообразительный. Я ему говорю:
«Зачем ты, Шмельков, вертишь эту баранку? Тебе в универ¬
ситет надо, на физико-математичесний...» — «Да так, говорит,
смолоду засосала шоферская жизнь...» Вы спрашиваете, как
мы попали к немцам? Мне было приказано в местечке П со¬
средоточить все средства связи и связь держать со штабом
до последней возможности.Там я и оказался в окружении. Под вечер два грузовика,
битком набитые фашистами, ничего не думая, сунулись
в Дубки, Мы немцев спокойно пропустили, с флангов полили
их из пулеметов, а когда они из машин расползлись, — мы их
в штыки. Немцы этого не любят, некоторым удалось убе¬
жать, офицер их кинулся в камыши и сидит в воде так,
что видны одни ноздри. Взяли у него сумку с важны-мй
документами.Завели мы немецкие грузовики, погрузились в них все два¬
дцать пять бойцов, да вот мы с Петровым, за рулем на перед¬
нем — Шмельков. Небо заволокло, звезд не видно, луна еще
не всходила. Едем по фашистскому тылу вдоль фронта. Час-
другой не встречаем ни души, на западе полыхают зарева, на
востоке — стрельба и тяжелые взрывы. По заревам, по гро¬
хоту пушек ориентируемся.Впереди должна быть знакомая деревня. Остановились.
Петров соскакивает:«Разрешите мне в разведку».Вот, думаю, когда человек оживился и девчонку свою за¬
был, «Иди». Он — гранаты по карманам и быстро так, сноро¬
висто, умело пошел. Минут через сорок зашелестели кусты, он
стоит у кабинки:«В деревне •—колонна фашистских автомашин».Думаю, — это неприятно. Но — дорога одна, справа-слева
болота, а возвращаться назад нам нет никакого расчета.
Шмельков говорит успокоительно:«Садись, ребята, проедем».Наши стальные шлемы в темноте могут сойти за немецкие,
отличительных значков не разобрать, только штыки наши рус¬
ские, четырехгранные, могут выдать. Я приказал бойцам дер¬
жать винтовки на коленях.	.Скоро увидели три синих огонька — германский «стоп-сиг¬
нал» в голове автоколонны. Шмельков включил свет в подфар¬
ники, видим — семитонные грузовики с ящиками, на радиато¬
рах — белый диск, с черной свастикой. Сбоку дороги трое офи¬
церов, глядят в нашу сторону и вертят электрическими фона¬
риками. Шмельков дал полный свет в фары, офицеры сморщи¬
лись, заслонили глаза ладонями, и мы равнодушно проезжаем
мимо автоколонны, отворачивая головы, чтобы не показывать
красную звезду на каске. Прибавляем скорость, проезжаем461
деревеньку, уютную, милую, с тихими хатами среди густых
вишен и яблонь, где жить да жить. Деревня пуста, все насе¬
ление ушло.Около деревянной церковки в открытой машине садит мор¬
щинистый немецкий офицер с дряблым кадыком и фонариком
освещает карту. Едва-едва я успел схватить Петрова за руку, —
он было высунулся из кабинки, замахнулся гранатой.Но все-таки офицер что-то заподозрил. Когда миновали
село, нас догоняет двадцатисильный мотоцикл с прицепом,
в кабине — пулеметчик. Тут Петров и швырнул гранату, да
так ловко, что пулеметчик на полтора метра подпрыгнул из
кабины, будто торопился что-то нам рассказать, а водитель
вместе с мотоциклом вперед головой кинулся в канаву.Мчимся в темноте с погашенными фарами. Большое зарево
на горизонте отражается впереди за черными кустами: здесь
речонка и деревянный мост. Сбавляем ход. Слышим окрик по-
немецки. У нас оружие и гранаты наготове, сидим молча.
Приближаются две неясные фигуры часовых. Один остано¬
вился, другой подошел к кабинке а вглядывается, прижал нос
к стеклу, — встретились мы с ним глазами... Вдруг он мне
закивал, закивал и — шепотом — ломано по-русски:«Рус, мост не ехай, там стреляйт фашист...»Километров пять ехали мы по лугу вдоль берега реки, слу¬
шая, как кричат лягушки. Выбрались на дорогу и опять видим
синие огоньки, слышим лязг железа, идут танки, и передний
от нас в тридцати шагах.«Ложись, — говорю бойцам, — чтобы хвост ни у кого на¬
ружу не торчал».Свернули мы к обочине дороги и почтительно, не спеша,
едем, пропуская тяжелые черные танки с белым кругом и сва¬
стикой, как глаз. Фашисты предполагают, что, например, череп
и кости у них в петлицах, черные таики, воющие бомбы
должны наводить панический ужас на врага. Может быть, им
виднее. Некоторые дикари надевают на войну маски с клы¬
ками и рогами, — тоже, говорят, страшно...За танками шли зенитки, цистерны, грузовики. Вижу, — по¬
пали в кашу и нам тут беды не миновать, надо выбиваться на
другую дорогу. Но как повернуть? Повернешься — сейчас же
вызовешь подозрение.Справа от дороги показалась березовая аллея. Шмельков
сразу сообразил, в чем тут дело, свернул в аллею, замелькали
в глазах белые стволы, и мы прямехонько вкатились на двор
совхоза, к гаражу.Шмельков с ходу развернул машину и начал подавать ее
задом, будто бы для заправки. Несколько немецких солдат
подбежали отворять двери гаража. Вот и хорошо, что Гитлер
не учил их думать и скоро соображать. Шмельков, а за ним
наша вторая машина, развернувшись, погасили огни и полным462
ходом дунули обратно в березовую аллею. Позади начали
кричать, стрелять, но мы уже выехали на дорогу, где все еще
шла автоколонна, и с полным правом, как люди, только что
заправившиеся бензином, перегнали танки и свернули в высо¬
кую рожь.На рассвете доехали до лесочка, и тут у нас кончилось го¬
рючее. Мы укрыли грузовики и стали закусывать. Вдруг
Петров зажал сухарь в зубах и поворачивает голову, вскочил,
кинулся в папоротники,—там что-то пискнуло, — и он тащит
за руку мальчишку лет девяти, стриженого, тупоносого, со
злыми глазами.—	Ну, чего ты? Видишь — я свой, пусти,— говорит маль¬
чик, — я же думал это фашисты...—	Ты чего тут делаешь, постреленок?—	Я разведчик. Мы с дедом Оксеном работаем...Оказалось, этот мальчишка и еще пятеро таких же с чер¬
ными пятками остались на хуторе с восьмидесятилетии дедом
Оксеном. Мужчины, женщины с малыми детьми и скотом
ушли в лесное болото и оттуда начали партизанить. Штаб
был на хуторе у деда Оксена. Шестеро его мальчиков целый
день шныряли по окрестностям, не боялись даже подходить
к немцам, — будто бы, сопя носом, поклянчить сухарики, — все
видели, все узнавали и к вечеру сведения относили к деду на
хутор. Ночью туда пробирались партизаны, и дед раздавал им
работу: в таком-то месте расположился штаб, — его надо уни¬
чтожить, в таком-то месте подвезли бензин, там подошел тан¬
ковый взвод, который требуется подорвать.Мальчишка оказался очень смышленый; покуда солнце не
встало, он нас повел на другой конец леса, — полз, чертенок,
как ящерица, в папоротнике, мы за ним едва поспевали. Там
на опушке стояли заправочные цистерны и пять истребителей.С этим делом мы справились без большого труда. Когда
грохнули выстрелы моих снайперов и дозорные немцы, шагав¬
шие, чтобы не задремать, около своих окопчиков, повалились
носом в землю, — мы выскочили «з папоротника: «Ура!» Этот
крик тяжело действует на немецкие нервы, не то что воющие
бомбы. Повысыпали фашисты из земли, из щелей, — кто руки
сразу вверх, кто, как чумной, крутится, стреляя из автомата.
Одного летчика вытащили за парашютные ремни прямо из
истребителя. Свидетелей этого дела не оставили. Подожгли
цистерны и самолеты и вернулись в лес. Мальчишка нам го¬
ворит:«Я побегу, прощайте, скажу деду, а то он на этот аэро¬
дром собрался послать большую партию...»Здесь мы провели весь день. Слышали, как проехали танки
и прочесали пулеметами лес, но мы были хорошо укрыты. Ре¬
шили ночыо пробираться вдоль Двины, ища слабого места.
У фашистов сплошного фронта нет,—они наступают, очертя463
голову, узкими клиньями, «{ если у тебя котелок варит —
всегда можно проскочить.Ночью пошли развернутым фронтом с пулеметами на флан¬
гах. Вдалеке пылал город Д., по всему городу пламя выбивало
под самые тучи. Фашисты любят такие иллюминации много
больше, чем ходить в кино; вокруг горящего города бьют с са¬
молетов по бегущим, загоняя детей, женщин, стариков обратно
в огонь.Ну, ладно... Мы были так злы,— сами искали, с кем бы
сцепиться. Остановили легковую машину с тремя офицерами
и перед смертью заставили их повернуть морды на город Д.,
чтобы зрелище это показалось им менее занимательным, чем
киио. Порезали много проводов связи. Напали на колонну
в двенадцать цистерн, перебили прислугу, выпустили и подо¬
жгли бензин,— и сами не были рады: очень яркое получилось
освещение. Выследили три танка на медленном ходу и пожа¬
лели, что нет у нас с собой бутылок с горючим. Все-таки
Петров и двое краоиоармейцев-гранатометчиков, взяв у това¬
рищей побольше гранат, забежали, вперед, притаились в обо¬
чине дороги и бросили связки гранат — каждый под намечен¬
ный им танк. Передний встал на дыбы, два другие, подорван¬
ные, только и смогли, что палить в темноту.Так шли всю ночь полями, перелесками и добрались до
хутора, где немцы, видимо, еще не появлялись. В одном, дру¬
гом домике ставни закрыты, на дворе — ни воробья; вдруг на
одной хатенке, на соломенной крыше, запел петух на зеленый
рассвет. Видим — у крыльца стоит низенький лысый старик и
сухонькая старушка и ждут смерти.«Старик,—говорит она,— да никак это наши...»И давай нас крестить и каждого целовать. А нам — не со'
старушкой целоваться, мы —голодные. Старик принес каравай
и стал резать, раздавать ломти, <а старушечка — мазать их
медом, с приговором: «Кушайте, родные, кушайте, заступ¬
ники. ..»Дневать на хуторе было неудобно. Старик обулся, надел
баранью шапку « повел нас лесными болотами на деревню,
где помещался у них партизанский лазарет. К нам сбежалась
вся деревня, женщины повели нас по избам. Обижать добрых
людей не хотелось, пришлось подчиниться: дорожный человек
костоват и черен, по старому обычаю его надо помыть, накор¬
мить и обласкать. Женщины сами нас разули, у кого ноги
были стерты — вымыли их, дали чистые портяночки и давай
угощать всем, что у кого было в печи.Петров — гляжу,— опять размяк, в глазах мгла и влага...
•Крестьяне сильно нас уговаривали, чтобы остаться с ними
партизанить... И нам этого хотелось... Но — долг службы...Лейтенант Жабии легким движением приподнялся... «Воз¬
дух!» — скомандовал он. В траве между ореховыми кустами464
сейчас же началось движение. В небе на большой высоте обо¬
значились пять фашистских бомбардировщиков. Не прошло и
трех минут после того, как пункт связи сообщил о них на
аэродром,— появилось звено наших истребителей. Как натя¬
нутые струны — грозно и сильно — пели они, круто подни¬
маясь к строю бомбардировщиков... И фашистские тяжелые
машины, блеснув крыльями, начали поворачивать. Но было
поздно... С выцветшего неба донеслась слабая трескотня пу¬
леметных очередей. Истребители настигали. Один из бомбар¬
дировщиков качнулся, клюнул носом и пошел вниз, за ним
потянулась полоса дыма.1941	г.☆КОНСТАНТИН СИМОНОВСЫН АРТИЛЛЕРИСТАБыл у майора Деева
Товарищ, майор Петров,Дружили еще с гражданской,Еще с двадцатых годов.Вместе рубали белых
Шашками на скаку,Вместе потом служили
В ■артиллерийском полку.А у майора Петрова
Был Ленька, любимый сын.Без матери, при казарме
Рос мальчишка один.И если Петров в отъезде —Бывало, вместо отца
Друг его оставался
Для этого сорванца.Вызовет Деев Леньку:—	А пу, поедем гулять,Сыну артиллеристаПора к коню привыкать!С Ленькой вдвоем поедет
В рысь, 'а потом в карьер.Бывало, Ленька спасует,Взять не сможет барьер.Свалится и захнычет.—	Понятно, еще малец!Деев его поднимет.Словно второй отец,Подсадит снова на лошадь:—	Учись, брат, барьеры брать!Держись, мой мальчик, на свете30	За вашу Советскую Родину.466
Два раза не умирать.Ничто нас в жизни не может
Вышибить из седла!Такая уж поговорка
У майора была.Прошло еше два-три года,И в стороны унесло
Деева и Петрова
Военное ремесло.У.ехал Деев на север
И даже адрес забыл.Увидеться — это б здорово!Л писем — он не любил.Но оттого, должно быть,Что сам уж детей не ждал,О Леньке с какой-то грустью
Иногда вспоминал.Десять лет пролетело.Вдруг кончилась тишина,
Внезапно загрохотала
Над родиною война.Деев дрался на Севере;В полярной глуши своей
Иногда по газетам
Искал имена друзей.Однажды нашел Петрова:—	Значит, жив и здоров!В газете его хвалили,На Юге дрался Петров.Потом, приехавши с юга,Кто-то сказал ему,Что Петров, Николай Егорыч,
Геройски погиб в Крыму.Деев вынул газету,Спросил: какого числа?И с грустью понял, чго почта
Сюда слишком долго шла.А вскоре в один из пасмурных
Северных вечеров
К Дееву в полк назначен
Был лейтенант Петров.Деев сидел над картой
При двух чадящих свечах,
Вошел высокий военный,Косая сажень в плечах.В первые две мииуты
Майор его не узнал,Лишь голос у лейтенанта
О чем-то напоминал.—	А ну, повернитесь к свету.—И свечку к нему поднес.Все те же детокие губы,Тот же курносый нос,А что усы — так ведь это
Сбрить! — и весь разговор.—	Ленька? — Так точно, Ленька,
Он самый, товарищ майор!—	Значит, окончил школу,Будем вместе служить.Жаль, до такого счастья
Отцу не пришлось дожить.У Леньки в глазах блеснула
Непрошенная слеза.Он, скрипнув зубаш, молча
Отер рукавом глаза.И снова пришлось майору,Как в детстве, ему сказать:—	Держись, мой мальчик, на свете
Два раза не умирать.Ничто нас в жизни не может
Вышибить из седла!Такая уж поговорка
У майора была.А через две неделиШел в скалах тяжелый бой.Чтоб выручить всех, был должен
Кто-то рискнуть собой.Майор к себе вызвал Леныку,Взглянул на него в упор.—	По вашему приказанью,Явился, товарищ майор.—	Ну, что ж, хорошо, что явился,
Оставь документы мне,1Возьмешь с собою радиста,Рацию на спине.И через фронт, по скалам,Ночью в немецкий тыл
Пройдешь по такой тропинке,Где никто не ходил.Будешь оттуда по радио
Вести огонь батарей.Ясно? — Так точно, ясно.—	Ну, тах иди скорей.
Нет, погоди немножко.—Майор на секунду встал,Как в детстве, двумя руками
Леньку к себе прижал:—	Идешь на такое дело,Что трудно притти назад.Как командир тебя яТуда посылать не рад,Но, как отец... ответь мне:Отец я тебе иль нет?—	Отец,— сказал ему Ленька
И обнял его в ответ.—	Так вот, как отец, раз вышло
На жизнь и смерть воевать,
Отцовский мой долг и право
Сыном своим рисковать;Раньше других я должен
Сына вперед посылать,Держись, мой мальчик, на свете
Два раза не умирать.Ничто нас в жизни не может
Вышибить из седла!Такая уж поговорка
У майора была.—	Понял меня? — Все понял.
Разрешите итти? — Иди!Майор остался в землянке,Снаряды рвались впереди.Где-то гремело и ухало.Майор следил по часам,В сто раз ему было б легче,Если бы шел он сам.Двенадцать — сейчас, наверно,
Прошел он через посты.Час —сейчас он добрался
К подножию высоты.Два — он теперь, должно быть,
Ползет на самый хребет.Три — поскорей бы, чтобы
Его не застал рассвет.Деев вышел на воздух —Как ярко светит луна,Не могла подождать до завтра,
Проклята будь она!'Всю ночь, шагая как маятник,Глаз майор не смыкал,Пока по радио утром
Донесся первый сигнал:—	Все в порядке, добрался.
Немцы левей меня,Координат — три, десять,Скорей давайте огня!Орудия зарядили,Майор рассчитал все сам,И с ревом первые залпы
Ударили по горам.И снова сигнал по радио:—	Немцы правей меня,
Координат — пять, десять,Скорее еще огня!Летели земля и скалы,'Столбом поднимался дым,Казалось, теперь оттуда
Никто не уйдет живым.Третий сигнал по радио:—	Немцы вокруг меня,Бейте — четыре, десять,Не жалейте огня!Майор побледцел, услышав —
Четыре, десять,—как раз
То место, где его Ленька
Должен сидеть сейчас.Но, не подавши виду,Забыл, что он был отцам,Майор продолжал командовать
Со спокойным лицом:—	Огонь! — Летели снаряды.—	Огонь! — Заряжай скорей!По квадрату четыре — десять
Било пять батарей.Радио час молчало,Потом донесся сигнал:—	Молчал — оглушило взрывом,
Бейте, как я сказал. ,Я верю,'свои снаряды
Не могут тронуть меня.Немцы бегут, нажмите,Дайте'море огня!И,на командном пункте,Приняв последний сигнал,Майор в оглохшее радио,Не выдержав, закричал:—	Ты слышишь меня, я верю,
Смертью таких не взять,Держись, мой мальчик, на свете
Два раза не умирать.Никто нас в жизни не может
Вышибить из седла!Такая уж поговорка
У майора была.В атаку пошла пехота,К полудню была чиста
От убегавших немцев
Скалистая высота.Всюду валялись трупы,
Раненый, но живой
Был найден в ущелье Ленька
С обвязанной головой.Когда размотали повязку,Что наспех он завязал,Майор поглядел на Леньку,И вдруг его не узнал —Был он все тот же, прежний,
Спокойный и молодой,Все те же глаза мальчишки,
Но только — совсем седой.Он обнял майора, прежде
Чем в госпиталь уезжать:—	Держись, отец, на свете
Два раза не умирать.Ничто нас в жизни не может
Вышибшь из седла!Такая уж поговорка
Теперь у Леньки была...Вот какая история
Про славные эти дела
На полуострове Среднем
Рассказана мне была.И при свече в землянке
В ту ночь мы подняли тост
За тех, кто в бою не дрогнул,
Кто мужественен и прост!За то, чтоб у этой истории
Был счастливый «конец, 'За то, чтобы выжил Ленька,
Чтоб им гордился отец.За бойцов, защищавших
Границы страны своей,За отцов, воспитавших
Достойных их сыновей!А вверху, над горами,
Все так же плыла луна,Близко грохали взрывы,Продолжалась война,Трещал телефон, и, волнуясь,Командир по землянке ходил,И кто-то так же, как Ленька,Шел к немцам сегодня в тыл.1941	г.☆ЛЕОНИД СОБОЛЕВ
В СТАРОМ РАВЕЛИНЕОборона Севастополя вошла в историю Вели¬
кой Отечественной войны как одна из самых яр¬
ких ее страниц. Героические защитники Севасто¬
поля — воины Советской Армии и Военно-Мор¬
ского Флота покрыли себя неувядаемой славой.В очерке советского писателя Л. Соболева
рассказано о том, как моряки — защитники леген¬
дарного города, не щадя своей крови и жизни,
выполнили приказ командования.Эгу старинную крепость знает всякий, кто бывал в Сева¬
стополе.У самого выхода «з бухты стоит на Северной стороне ка¬
менный форт, отвесно опуская свои высокие стены в лазоре¬
вую воду бухты. Почти сто лет тому назад он видел в про¬
зрачной этой воде черные громады восьмидесятичетырехпу-
шечиых кораблей, затопленных поперек входа в бухту героями
первой севастопольской обороны, и снятые с этих кораблей
морские пушки били тогда по врагам из широких его амбразур.Во второй севастопольской обороне правнуки нахимовски*
матросов снова подняли над старым равелином гордое знамя
черноморской славы. Равелин был очень нужен врагу. Завла¬
дев им, фашисты могли окончательно прекратить всякую воз¬
можность прохода кораблей и катеров в море. Равелин запи¬
рал выход из бухты, и немцы стремились овладеть им как
можно скорее.В последние трагические дни обороны Севастополя семь¬
десят четыре краснофлотца охраны водного района подкоман¬
дой капитана третьего’ ранга Евсеева и батальонного комис¬
сара Кулинича дали героическому городу слово — держать
равелин и выход из бухты. Они поднялись на древние камен¬
ные стены с автоматами в руках. В первой же атаке немцев
моряки уложили более пятидесяти их автоматчиков, заставив
остальных отхлынуть.Тогда фашисты бросили на равелин большие силы. На
старую крепость пошли танки. Сотни снарядов стали падать
на гранитные стены. Эти стены умели когда-то выдержи¬
вать удары круглых бомб первой севастопольской осады, но471
острых и сильных современных снарядов они выдержать не
могли.Атака за атакой, с фронта и с флангов, танками и пехо¬
той, одна за другой накатывались на равелин, накатывались
.и разбивались, как волны. В промежутках между атаками на
старый форт падали новые сотни снарядов.Они пробивали в его стенах огромные бреши, они разби¬
вали гранит, и высокое облако сухой каменной пыли подыма¬
лось столбом к синему крымскому небу. Но каждый раз, когда
немцы с гиканьем и воплями победы устремлялись на раве-
ли», из этого облака пыли стучали очереди автоматов <и пу¬
леметов, и атака вновь захлебывалась.Защитников форта было мало, и каждому приходилось
драться за целую роту. На левом фланге стоял одинокий пу¬
лемет; возле него был только один моряк — комсомолец Ком¬
панией. Шестьдесят немецких автоматчиков хлынули в обра¬
зовавшийся после обстрела провал стены, рассчитывая во¬
рваться с фланга. Компанией одной длинной очередью пова¬
лил тридцать немцев, и остальные откатились.Обстрел, атаки, натиск танков продолжались три дня. Трое
суток семьдесят четыре моряка противостояли огромным силам
и технике врага. За широкими спинами моряков был выход
из бухты, там должны были проходить корабли, и равелин
надо было держать. Надо...И моряки держали равелин трое суток, пока не вышли из
бухты все корабли и катера, и ни одному фашисту не удалось
пройти через развалины равелина до прозрачной лазоревой воды.Стены равелина, рушились, обвалы засыпали моряков. Они
выползали из-под камней, отряхиваясь, и снова втискивались
в щели между развалинами, выискивая цель для каждой своей
пули. Раненные, они снова ползли на камни, с трудом таща за
собой автомат, и снова били врага. Раненым помогал воен¬
фельдшер KycoiB. Он лежал с автоматом на разрушенной
аене и стрелял по фашистам. Его окликали. Он откладывал
автомат, перевязывал раненого и снова карабкался иа стенку,
чтобы отбивать атаку. Так он перевязывал и стрелял, стрелял
и перевязывал, пока снаряд, ударивший рядом, не оборвал
его мужественной жизни.На воде, у стен равелина, обращенных к городу, стояли
шлюпки. Можно было сесть в них и оставить равелин. Можно
было уйти из этого ада, держаться в котором, казалось, не
,было уже возможности. Но это означало — отдать врагу вы¬
ход из бухты. Это означало — отрезать путь тем, кто мог еще
уйти из Севастополя.И шлюпки стояли у стен равелина в тихой прозрачной
'воде, прислушиваясь к разрывам снарядов, к долгой речи пу¬
леметов. Они стояли , и ждали, и мимо них проходили в море
корабли и катера,472
Линкор „Марат" ведет огонь по позициям фашистов
В конце второго дня боя из развалин вышли два моряка
с носилками. На носилках лежал комсомолец Грошов, радист,
старшина второй статьи. Его откопали из-под стенки, пова¬
ленной очередным снарядом, и решили отправить на тот берег.
Он лежал в обрывках одежды, и сквозь них оинела на непо¬
движном теле тельняшка, но белые полоски на ней нельзя
было различить: весь он был в земле, в едкой пыли раздроб¬
ленного столетнего гранита.У воды он очнулся, приподнял голову и посмотрел на
шлюпки.—	Давай назад,— сказал он хрипло.— Я еще не мертвый,
куда тащите? Есть пока силы бить поганых фашистов. Несите
назад, ребята...Моряки молча шли к шлюпкам.—	Назад неси, говорю! — крикнул он в бешенстве, при¬
подымаясь на носилках.И столько ярости и силы было в этом окрике раненого, что
моряки так же молча повернулись у самых шлюпок и понесли
его в равелин.Шлюпки продолжали ждать. Ждать им пришлось долго —
еще вечер, еще день, еще ночь. Лишь на рассвете четвертого
дня из облака каменной пыли, стоявшей над фортом, вышли
моряки, неся раненых -и оружие: приказ отозвал их на послед¬
ний «орабль.Они шли к воде молча, неторопливо, изодранные, засы¬
панные каменной пылью, израненные, шли торжественной про¬
цессией героев, грозным и прекрасным видением черноморской
славы, правнуки севастопольских матросов, строивших когда-то
этот старый равелин.1942	г.☆А. Н. ТОЛСТОЙФЛАГ СЕВАСТОПОЛЯСо второго на третье июля Севастополь приспустил флаг.
В последние дни обороны Севастополя — города русской
славы — его гарнизон со всей злобой и небрежением к смерти
дрался в городских предместьях и на,улицах, имея задачу —
выгадать часы для эвакуации войск и населения и еще и еще
дороже отдать любимый’ город за фашистскую кровь.Черноморцы и красноармейцы героического! гарнизона сде¬
лали все возможное и дважды сверх возможного, чтобы победу
немцев превратить в их поражение, чтобы не немецкая, но
русская слава загремела по миру. Храбр не тот, -кто, очертя
голову, кидается на смерть, а тот, кто терпелив к смерти, кто
ей говорит спокойно: «А ну, безносая, посторонись, мне еще
некогда...» Таков русский солдат: он знает свой долг, а об
остальном, важном и неважном, подумает на досуге, а пр謹
вяжется тоска — пошутит и, идя на смерть, наденет чистую
рубашку.Одиннадцатая немецкая армия, в составе трехсот тысяч
штыков, почти тысячи самолетов, танкового корпуса и мощной
артиллерии, в которой были орудия большего калибра, чем
знаменитая «Берта», семь месяцев и еще двадцать пять дней
грызла и ломала зубы о севастопольский орешек.Все преимущества были на стороне немцев: они владели
плацдармом Крыма, всеми аэродромами, железными дорогами
для подвоза резервов и огнеприпасов. У них был последний
приказ Гитлера — не оглядываясь ни на какие потери, покон¬
чить с Севастополем в 4—5 дней, а это означало, что для трех¬
сот тысяч немцев и румын не представлялось иного выхода,
как под угрозой наведенных в затылок пулеметов СС лезть по
кучам своих трупов иа штурм.И они лезли и лезли по разлагающемуся месиву своих тру¬
пов,— месиво поливали с самолетов формалином н карболкой,
но сверху наваливались новые. А город не сдавался.Севастополь был лишь кружочком на карте Крыма.
Резервы, огнеприпасы и питание приходилось с большим тру¬
дом и потерями подвозить на судах, отстреливающихся в от¬
крытом море от пикирующих бомбардировщиков и торпедо¬
носцев. Севастопольский гарнизон был лишен возможности
маневра и тем самым инициативы боя. На каждого защит¬
ника крепости приходилось по крайней мере пять врагов;
когда он убивал эту пятерку, на грузовиках подкатывали све¬
женькие— длинные немцы и черномазые румыны.Зато на священном клочке севастопольской земли пылала
неугасаемо доблесть русского моряка и солдата, крепкая ста¬
рыми традициями, гордая своей Родиной.Задача Севастополя была в том, чтобы оттянуть на себя
возможно больше сил врага, сковать их, истреблять и пере¬
малывать а тем самым спутать планы весеннего гитлеровского
наступления. Одна из причин конечного поражения немцев
в 1918 году заключалась в бессмысленном израсходовании ими
своих отборных дивизий под Верденом. Людендорфу так и Hfe
удалось заткнуть в армии эту кровоточащую рану. За два¬
дцать пять дней июня 1942 года немцы потеряли под Севасто¬
полем разгромленными полностью 7 немецких и 3 румынские
дивизии, больше половины танкового корпуса, треть самоле¬
тов. Всего за восемь месяцев осады Севастополя немцы поте¬
ряли около трехсот тысяч солдат и офицеров, из них не менее
ста тысяч убитым». Это была цена крови за развалины Сева¬
стополя, который будет взят нами обратно,— защитники
Севастополя поклялись в этом; весь Советский Союз дает
клятву: город славы снова будет наш.	>.Севастополь ушел под землю, в щели и укрытия. Рабо¬
чие,— большинство из них были женщины,— не оставили стан¬474
ков в эти часы, готовя минометы, мины, гранаты, ремонтируя
тапки, орудия, грузовики. Потери убитыми и ранеными были
ничтожны: по нескольку человек на полк. Бомбардировка про¬
должалась пять дней, от зари до зари. Весь город пылал.Рано утром седьмого июня после короткой артиллерийской
подготовки на наши роты и батареи, которые теоретически
должны были быть смешанными с развороченной землей, пи¬
кировали бомбардировщики, и сейчас же танки и за ними
пехота пошли на штурм.Исковырянный воронками, превращенный в пустыню, наш
фронт ожил,— из шелей высунулись минометы, винтовки и
автоматы, из укрытий поднялись стволы пушек, иные выкати¬
лись на открытые позиции, к противотанковым ружьям приль¬
нули истребители, повернулись башни орудий на судах и в фор¬
тах, в телефонные трубки закричали корректировщики, и
тяжелый массированный огонь Севастополя обрушился на на¬
ступающие немецкие дивизии.У фашистов — смерть перед глазами и смерть за спиной,—
они валились, и новые — шли, бежали, ползли, кричали со¬
бачьими голосами. Иным удалось достичь края обороны, но
здесь их ударили штыками черноморцы и красноармейцы. Мо¬
ряки на место шлема в атаку надевали шапочку с ленточками.
Не сложена еше песпя про эту шапочку!Пятнадцать часов длился первый штурм. Отхлынули немцы,
залегли, попрятались в воронках, поползли назад, бежали. И
некому было подбирать их тысячи трупов, тысячи раненых.
Так длилось двадцать пять дней.'Вся наша страна болела душой за легендарных героев,
обороняющих славу и честь нашей Родины. С каждым новым
днем, узнавая, что стоит Севастополь, дымясь развалинами на
берегах исторических бухт,— гордостью и благодарностью,
болью и тревогой полнились наши сердца. Севастополь при¬
спустил флаг, Севастополь выполнил задачу, но лишь для того,
чтобы скоро, скоро в час боевой тревоги снова поднять его.
Не отдали защитники славу и честь Родины нашей, но возве¬
личили свою и нашу славу <и честь. Севастополь был и будет
крепостью Черноморского флота.1942	г.☆МИХАИЛ ШОЛОХОВОНИ СРАЖАЛИСЬ ЗА РОДИНУ
(Отрывки)Николай доел кашу, вымыл и насухо вытер «отелок. Лопа¬
хин не стал есть свою порцию. Он на корточках сидел около
«остра, мешал палкой в ведре и с вожделением смотрел на
раков, вытянувших неподвижные клешни из окутанной паром475
воды. Приторный запах разваренного укропа стоял возле
«остра, и Лопахин время от времени шевелил ноздрями, вкусно
причмокивал и говорил:—	Ну просто совсем как на Садовой в гостинице «Инту¬
рист»: укропчиком пахнет, свежими раками... Полдюжины
пива бы сюда, ледяного, трехгорного, и больше ничего не
надо. Ой, держите меня, товарищи! От этих ароматов я
в огонь могу свалиться1По переулку, с интервалами, шли на восток автомашины
медсанбата. Последней прошла открытая машина, новенькая,
тускло отсвечивающая зеленой краской, но уже во многих ме¬
стах продырявленная пулями, с изуродованным осколками ка¬
потом. Прислонясь к бортам, на ней сидели легко раненные:
оттеняя их смуглые, загорелые лица, ослепительно белели све¬
жие бинты.—	Хоть бы брезентом накрыли машину,— с досадой ска¬
зал Николай.— Испекутся ведь на такой жаре!Высокий красноармеец проводил взглядом раненых,
вздохнул.—	За каким лешим понесло их днем? Степь голая, налетят
самолеты, ну и наделают лапши. Соображения у людей нет.—	А, может, они по необходимости тронулись,— возразил
другой.— Вон что-то и саперы перестали молотками стучать,
одни мы прохлаждаемся.Николай прислушался: в хуторе стояла -нехорошая тишина,
слышался только удаляющийся шум автомашин да беззаботное
воркование горлинки, ио вскоре с запада донесся знакомый,
стонущий гул артиллерийской стрельбы.—	Улыбнулись нам раки! — с отчаянием в голосе восклик¬
нул Лопахин и замысловато, по-шахтерски выругался.Раков, действительно, не удалось доварить. Через несколь¬
ко минут полк подняли по тревоге.Капитан Сумсков бегло оглядел построившихся красноармей¬
цев и, подергивая контуженной головой,слегка волнуясь, сказал:—	Товарищи! Получен приказ — занять оборону на высоте,
находящейся за хутором, на скрещении дорог. Оборонять вы¬
соту до подхода подкреплений. Задача ясна? За последние дни
мы много потеряли, но сохранили знамя полка, надо сохра¬
нить и честь полка. Держаться будем до последнего.	 					 • • « •.. .Четырнадцать немецких самолетов, возникнув чуть выше
кромки горизонта, стремительно приближались. Лопахин еще
не успел добежать до своего окопа, как из школьного сада
звонко ударили зенитки. Темноеерые венчики разрывов вспых¬
нули чуть впереди и ниже первых самолетов. Затем разрывы
зенитных снарядов стали умножаться и, перемещаясь в без¬
облачном небе, поплыли рядом с самолетами, раскалывая их
строп, ааставляя менять направление.№
—	Один готов! — в восторге рявкнул Сашка Копытовский.Лопахин прыгнул в окоп и, когда поднял голову,— увидел,как ведущий самолет, нелепо завалившись на крыло,-оделся
черным дымом и стал косо падать. С буревым свистом и воем,
окутанный дымом и пламенем, пронесся он над линией окопов
и взорвался на собственных бомбах, ударившись об утрамбо¬
ванную землю хуторокого выгона. Грохот взрыва был так си¬
лен, что Лопахин на миг закрыл глаза. А потом повернул
к Сашке сияющее лицо, сказал:—	Ну, и серьезная же начинка у него... Если бы эти под¬
небесные черти, зенитчики, всегда так стреляли!Еще одни самолет, от прямого попадания снаряда разва¬
ливаясь в воздухе на куски, упал уже далеко за хутором.
Остальные успели прорваться к переправе. Встреченные огнем
пулеметов и второй зенитной батареи, расположенной у самой
переправы, они беспорядочно сбросили бомбы, потянули прямо
на запад, обходя опасную зону.Не успела улечься поднятая фугасками пыль, как из-за
горы появилась вторая волна немецких бомбардировщиков, на
этот раз уже числом около тридцати машин. Четыре самолета
отделились, повернули к линии обороны.—	На нас идут,— сквозь стиснутые зубы проговорил дрог¬
нувшим голосом Сашка.—Гляди, Лопахин, это — пикиров¬
щики, сейчас начнут падать... Вот они, пошли!Слегка побледневший Лопахин, выставив ружье и крепко
упираясь ногой в нижний уступ окопа, тщательно целился.
Светлые глаза его были так плотно прижмурены, что Сашка,
мельком взглянув на него, увидел только крохотные, словно
ножом прорезанные щели, с глубокими морщинками по краям
обтянутых черной кожей-глазниц.—	На три корпуса... на три с половиной... на четыре бери
вперед! — сквозь режущее уши тугое завывание моторов успел
крикнуть растерявшийся Сашка.Лопахин как сквозь сои слышал его возглас и знакомый
надтреснутый голос лейтенанта Голощекова, на высокой ноте
прокричавшего привычное: «По самолетам против-ни-ка!..»
Он успел выстрелить и ощутить плечом и всем телам весомый
толчок отдачи, в какую-то крохотную долю секунды, успел
осознать и то, что промахнулся.' Зиакомый отвратительный
свист бомбы вырос мгновенно, сомкнулся с оглушительным
взрывом. По каоке; по униженно согнутой спине Лопахина,
как крупный град, с силой забарабанили комья вздыбленной
н падающей земли, в ноздри вторгнулся и захватил дыхание
едкий металлический запах сгоревшей взрывчатки. Бомбы
часто рвались вдоль линии окопов, но значительно большее
число взрывов гремело позади окопов, в школьном саду. Ло¬
пахин, пересилив себя, поднял голову, сквозь мутно-бурую
пелену взвихрившейся пыли увидел слева взмывавший в го¬477
лубое небо самолет различил даже свастику йа хвосте его и
разогнулся словно пружина, в бешенстве скрипнув зубами,
снова припал к ружью.—	Бей же его, стерву! Бей скорее!..— лихорадочно дрожа,
кричал на ухо Сашка.Нет, иа этот раз Лопахин не мог, не имел права промах¬
нуться! Он весь как бы окаменел, только руки его, железной
крепости руки забойщика, слившись воедино с ружьем, дви¬
гались влево, да прищуренные глаза, налитые кровью и полы¬
хавшие ненавистью, скользили впереди тянувшего ввысь само¬
лета, беря нужное упреждение. И все же он промахнулся и
на этот раз... Губы его мелко задрожали, когда он увидел,
■как самолет, набрав нужную высоту и с ревом развернув¬
шись, сиова стал пикировать на окопы.—	Патрон! — клокочущим голосом крикнул он.«Ю-87» резко снижался, поливая желтые гнезда окопов
огнем из всех своих пулеметов. Навстречу ему, яростно захле¬
бываясь, бил ручной пулемет сержанта Никифорова, часто
щелкали винтовочные выстрелы, дробно и глухо, сливаясь во¬
едино, стучали очереди автоматов. Лопахин выжидал. Он не¬
отрывно наблюдал за самолетом, снижающимся с низким,
тягучим и нарастающим воем, и в то же время слух его не¬
вольно фиксировал все разнородные звуки огня: и обвальный
грохот фугасок, сыпавшихся в школьном саду возле огневых
позиций зенитной батареи, и частые удары зениток, и заливи¬
стые пулеметные трели. Ему удалось различить даже несколько
выстрелов из противотанковых ружей. Очевидно, не он один
охотился с противотанковым ружьем за обнаглевшим пикиров¬
щиком.—	Что ты застыл?1 Что застыл, .опрашиваю? Ты не ране¬
ный?! — кричал Сашка.Но Лопахин, не отрывая взгляда от самолета, только ко¬
ротко и страшно выругался, и Сашка присел на шероховатое,
усыпанное комками земли дио окопа, убедившись в том, что
Лопахин жив и невредим.На втором заходе кипящая пулеметная струя, подняв
пыльцу, начисто сбрила у переднего бруствера окопа низкий
полынок, краем захватила и насыпь бруствера, но Лопахин
не пошевельнулся.—	Нагнись! Прошьет он тебя, шалавый! — громко выкрик¬
нул Сашка.—	Врешь, не успеет! — прохрипел Лопахин и, выждав
момент, когда самолет только что выровнялся на выходе из
пике, нажал на спусковой крючок.Самолет слегка клюнул носом, по сейчас же выправился
и пошел на юг, покачиваясь, как подбитая птица, медленно и
неуверенно набирая высоту. Около левой плоскости его пока¬
зался зловещий дымок.478
—	Ага, долетался, так твою и разэтак! —тихо сказал Ло¬
патин, подымаясь в окопе во весь рост.— Долетался1 — еще
тише и значимей повторил он, жадно следя за каждым дви¬
жением подбитого самолета.Не дотянув до горы, самолет закачался, почти отвесно рух¬
нул вниз. Он ударился о землю с таким треском, словно где-то
рядом о стол разбили печеное яйцо, и только тогда Лопахин
с огромным и радостным облегчением вздохнул, вздохнул всей
грудью, повернулся лицом к Сашке.—	Вот как надо их бить! — сказал он, раздувая побелев¬
шие ноздри, уже не скрывая своего торжества.—	Ничего не скажешь, ловко ты его долбанул, Петр Фе¬
дотович! — восторженно проговорил Сашка, чуть ли не впер¬
вые за все время совместной службы величая Лопахина по
отчеству.Лопахин трясущимися руками торопливо свернул папи¬
роску, усталый и как-то обмякший, сел на дно окопа, несколько
раз подряд жадно затянулся.—	Думал, что уйдет проклятый! — оказал он уже спокой¬
нее, но от волнения все еще замедляя речь.— Завалил бы за
бугор, ну, а там чорт его знает — то ли упал он, то ли до¬
брался до своего логова. А это — дело надежное, стукнулся
о землю и гори на доброе здоровье...Не докурив папиросы, он поднялся и с минуту удовлетво¬
ренно, молча смотрел на чадившие вдали обломки сбитого
самолета. Остальные три самолета, бомбившие зенитную бата¬
рею, уходили на юг, но над переправой все еще кружили
хищно бомбардировщики, хлопали зенитки, рвались бомбы
и высоко вздымались радужно отсвечивавшие на солнце
бледнозеленые столбы воды. Вскоре палет окончился и при¬
бежавший связной позвал Лопахина к командиру роты... .Лейтенант Голощеков встретил Лопахина широкой улыб¬
кой, движением руад пригласил спуститься в окоп. Пользуясь
коротким затишьем, он только что наспех позавтракал. Голо¬
щеков вытер черным от гряэи носовым платком рот, лукаво
подмигнул:—	Ты его снизил, Лопахин?—	Будто бы я, товарищ лейтенант.—	Чисто сработано. Это у тебя первый в практике?—	Первый.—	Ну, присаживайся, гостем будешь. Так говоришь — пер¬
вый, но надо думать, не последний? — пошутил лейтенант,
пряча в нишу «отелок с недоеденной порцией каши и доставая
оттуда вместительную трофейную флягу.В окопе лейтенанта пахло не только не успевшей подсох¬
нуть влажной глиной и полынью, но и ременной кожей аму¬
ниции, чуть-чуть — одеколоном, уксусно-терпким мужским по¬
том и махоркой. Лопахин подумал о том, с какой удивительной479
быстротой обживают люди окопы, населяя временное жилье
обоими запахами, совершенно разными и присущими только
каждому отдельному человеку. Он некстати вспомнил слова
сержанта Никифорова и улыбнулся, но лейтенант истолковал
его улыбку по-своему и, наливая в алюминиевый стаканчик
водку, сдержанно сказал:—	Это соседи наши, зенитчики, сегодня снабдили горючим,
своей у меня давно уже не было... Что же, поздравляю с уда¬
чей, бери, выпей.Лопахин двумя пальцами бережно принял стаканчик, ока¬
зал спасибо, но про себя с огорчением подумал, что посуда уж
больно не по-русски мелка, и, закрыв глаза, медленно, с чув¬
ством, выпил теплую, пахнущую керосином водку.Лейтенант крякнул одновременно с Лопахиным, как бы
вместе с ним разделяя удовольствие, но сам шить не стал,
убрал фляжку.—	А народец-то стал каков у нас, Лопахин, а? Раньше,
бывало, как только самолеты — все вповалку лежат и землю
нюхают, а сейчас уже ие то, сейчас ходи над нами на прилич¬
ной высоте, а то ноги переломаем, а? Так ведь, Лопахин?—	Точно, товарищ лейтенант.—	Подполковник звонил недавно, спрашивал, кто сбил
самолет. Народ на тебя указал, да и сам я видел. Наверное,
будешь представлен к награде. Ну, ступай, скоро надо ждать
наступления, смотри не подкачай насчет танков. Зайди к Бор¬
зых, предупреди от моего имени, бой будет серьезный, стоять
надо, как говорится, насмерть. Скажи, что я надеюсь на него,
а я сейчас пройдусь на правый фланг. Да, что-то немцы усерд¬
ствуют с налетами, дорогу к переправе себе расчищают...
жаркий будет денек, так что смотри в оба!#	**Спустя полчаса немцы повторили атаку, На этот раз
около десятка немецких танков уже в сопровождении авто¬
матчиков попробовали пробить брешь в обороне на стыке
двух рот, одной из которых командовал лейтенант Голо-
щеков.Удар пришелся по левому флангу роты Голощекова. Шед¬
ший впереди средний тайк противника с ходу налетел на плет¬
невую, обмазанную глиной колхозную кузницу, на миг весь
окутался пылью и, вырвавшись из-под рухнувших обломков,
неся на броне сухой хворост w осыпающийся мусор, расстре¬
лял пушечным огнем расчет станкового пулемета, успсл разда¬
вить несколько стрелковых ячеек... Он шел зигзагами, утюжа
гусеницами окопы, ворочая низко срезанным, тупым, серым
рылом. Он быстро приближался к Лопахину, и когда, покрыв
всей громадиной окоп ефрейтора Кочетыгова, вдруг затормо-480
зил одну гусеницу и завертелся на месте, стараясь завалить
землей глубокий окоп,— Лопахин выстрелил. Но не он унич¬
тожил этот танк: по грудь засыпанный землею, уже умираю¬
щий, ефрейтор Кочетыгов потянулся вверх, я едва лишь танк
сполз с его разрушенного окопа, слабым, детским движением
взмахнул рукой. Бутылка тоненько, неслышно в грохоте боя
чокнулась с покатой серой бронею танка, звякнула и разлете¬
лась иа мелкие ооколш, а по литой броне поползло горючее
пламя, кучерявый, нежноголубой дымок...Горящий та ак, с взревевшим словно от нестерпимой боли
мотором, повернул под прямым углом, ринулся в сад, пытаясь
сбить пламя о ветви поверженного огнем густого вишенника.Ослепленный и полузадушенный дымом водитель, навер¬
ное, плохо видел: на полном ходу танк попал в пустой забро¬
шенный колодец, ударился о выложенную камнем стенку и,
накренившись, приподняв дышащее перегретым маслом чер¬
ное днище, так и застыл там, обезвреженный, ожидающий ги¬
бели. .. (Все еще с бешеной скоростью вращалась левая гусе¬
ница его, тщетно пытаясь ухватиться белыми траками за
землю, а правая, прогибаясь, повисла над взрытой землей,
бессильная и жалкая.Все это видел Копытовский. Дыша коротко и часто, сле¬
дил он округлившимися глазами за свирепым движением и
гибелью вражеокого танка и опомнился только тогда, когда
над ухом лопнул знакомый выстрел своего, лопалинского
ружья. С птичьей быстротой повернув голову, Копытовский
увидел справа, в сотне метров от окопа, танк, шедший неров¬
ными, судорожными рывками и через короткое мгновение
остановившийся, и почти вплотную возле себя, сбоку — багро¬
вое, чужое лицо Лопахина.Два фашистских танкиста, словно серые тени, метнулись
из люка остановившейся машины. Один из них в распахнутом
мундире, падая на спину, круто повернулся на каблуках, кре¬
стом раскинул руки, второй без шапки, темноволосый, в се¬
рой рубашке с завернутыми по локоть рукавами — хотел было
встать на колени и вдруг опять приник к земле, приник всем
телом, пополз, извиваясь по-змеиному, почти не шевеля ру¬
ками. ..В это самое мгновение замешкавшийся на секунду Копы¬
товский почувствовал, как из его рук с силой рванули автомат:
Лопахин, не сводя завороженных глаз с ползущего танкиста,
тянул к себе автомат Копытовского, но как только справа, из
окопа Звягинцева, треснул одинокий выстрел и ползущий тан¬
кист уткнулся носом в землю, Лопахин отпустил автомат,
повернул к Копытовскому исказившееся от гнева лицо, со сви¬
стом втягивая сквозь стиснутые зубы воздух, заикаясь, сказал:—	Ты... сволочь, раздолбанное корыто!.. Ты воюешь или
как?! Чего во-вр*мя не стрелял? Ждешь, когда он в плен начнет31	3« нашу Советскую Родину.481
сдаваться?! Бей его, пока он руки вверх не успел поднять! Бей
его с лету! Мне фашист на моей земле не пленный нужен, мне
он тут нужен — мертвый, понятно тебе, ты, мамин сын?!*	**Уже высоко над истерзанной снарядами землей поднялось
в синем и хорошем небе солнце, уже острее, горше и милее
сердцу стал запах пригретого солнцем степного полынка,
когда .из-за окутанных маревом донских высот снова появи¬
лись танки, и немецкая пехота снова поднялась в третью по
счету бесплодную атаку.« **Ночью шел дождь, порывами бил сырой, пронизывающий
ветер, и глухо, протяжно стонали высокие тополи левобереж¬
ной лесистой стороны Дона. Насквозь промокший и продрог¬
ший, Лопахин жался к безмятежно храпевшему Копытовскому,
натягивал на голову тяжелую, пропитанную водой полу ши¬
нели, сквозь сон прислушивался к раскатам грома, звучав¬
шего в сравнении с артиллерийской стрельбой по-домашнему
мирно и необычайно добродушно.С рассветом дождь прекратился. Пал густой туман. Лопа¬
хин забылся тревожным и тяжелым сном, но вскоре его раз¬
будили. Старшина поднял всех на ноги, охрипшим от кашля
голосом сказал:—	Лейтенанта надо похоронить, как полагается, и итти,
нечего нам тут без толку киселя месить.На поляне возле дикой яблони с поникшими листьями,
осыпанными слезинками дождя, Лопахин и еще один красно¬
армеец, по фамилии Майборода, вырыли могилу. Когда сняли
первые пласты земли, Майборода сказал:—	Смотри, какой дождь полоскал всю ночь, а земля и на
четверть не промокла.—	Да,— сказал Лопахин.И больше, до конца работы, они не обмолвились ни одним
словом. Последнюю лопатку земли со дна готовой могилы вы¬
бросил Майборода. Он вытер ладонью покрытый испариной
лоб, вздохнул.—	Ну, вот и отрыли нашему лейтенанту последний
окопчик...—	Да,— снова оказал Лопахин.—	Теперь закурнм? — спросил Майборода.Лопахин отрицательно качнул головой. Желтое, измятое
бессонницей лицо его вдруг сморщилось, и он отвернулся, но
быстро овладел собой, твердым голосом сказал:—	Пойду старшине доложу, а ты... ты покури пока.Старшина любил поговорить, Лопахин это знал и большевсего боялся, чго у могилы лейгенанта, оокорбляя слух, ко¬432
щунственно зазвучат пустые и ненужные казенные слова. Он
с тревогой и недоверием смотрел на старое рыжеусое, с при¬
пухшими глазами лицо старшины, переводил взгляд на ремни
и потрепанную полевую сумку лейтенанта, которую старшина
осторожно прижимал к груди левой рукой.Только вчера он, Лопахин, пил водку в окопе лейтенанта,
всего лишь несколько часов назад и эта сумка и пропотевшие
ремни порт}шеи плотно прилегали к горячему, ладному телу
лейтенанта, а сейчас лежит это же тело у «края могилы, не¬
подвижное и пак бы укороченное смертью, лежит мертвый лей¬
тенант Голощеков, завернутый в окровавленную плащ-палатку,
и не тают, не расползаются на бледном лице его капельки
дождя; и вот уже подходит последняя минута прощания...Лопахин вздрогнул, когда старшина хрипло и тихо заговорил:—	Товарищи бойцы, сынки мои, солдаты! Мы хороним
нашего лейтенанта... Он был тоже с Украины, только области
он был соседней со мной, Днепропетровской. У него там на
Украине мать-старуха осталась, жннка и трое мелких дети¬
шек, это я точно знаю...Он был хороший командир и товарищ, вы сами знаете, и
не об этом я хочу сейчас сказать... Я хочу сказать возле этой
дорогой могилы...Старшина умолк, подыскивая нужные слова, и уже дру¬
гим, чудесно окрепшим и исполненным большой внутренней
силы голосом сказал:—	Глядите, сыны, какой великий туман кругом! Видите?
Вот таким же туманом черное горе висит над народом, какой
там на Украине нашей и в других местах под Гитлером остался!
Это горе люди и ночью спят — не заспят, <и днем через это
горе белого света не видят... А мы об этом должны помнить
всегда: и сейчас, когда товарища похороняем, и потом, когда,
может быть, гармошка где-нибудь на привале будет возле нас
играть. И мы всегда помним! Мы на восток шли, а глаза
наши глядели на запад. Давайте туда и будем глядеть до тех
пор, пока последний фашист от наших рук не ляжет на нашей
земле! Мы, сынки, отступали, но бились как полагается, вон
сколько нас осталось — раз, два, и обчелся... Нам не стыдно
добрым людям в глаза глядеть. Не стыдно... только и радо¬
сти, что не стыдно, но и не легко! От земли в гору нам глаза
подымать пока рано. Рано подымать! А я так хочу, чтобы нам
не стыдно было поглядеть в глаза сиротам нашего убитого
товарища лейтенанта, чтобы не стыдно было «оглядеть в глаза
его матери и жене и чтобы могли мы им, когда свидимся, ска¬
зать честным голосом: «Мы идем кончать то, что начали вме¬
сте с вашим сыном и отцом, за что он —©аш дорогой чело¬
век — жизнь свою* на Донщине отдал,— фашиста идем кон¬
чать, чтоб он выздох!» Нас потрепали, тут уж ничего не
скажешь, потрепали-таки добре. Но я старый среди вас человек31*483
и солдат старый, — слава богу, четвертую войну ломаю,— и
знаю, что живая кость мясом всегда обрастет. Обрастем и мы!
Пополнится наш полк людями, и вскорости опять пойдем мы
хоженой дорогой назад, на заход солнца. Тяжелыми шагами
пойдем... Такими тяжелыми, что у фашистов под ногами
земля затрясется!Старшина трудно, по-стариковски, преклонил одно колено
и, нагнувшись над телом лейтенанта, сказал так тихо, что
взволнованный Лопахин еле расслышал:—	Может, и вы, товарищ лейтенант, еще услышите нашу
походку... Может, и до вашей могилки долетит ветер с
Украины...Двое бойцов соскочили в могилу, бережно приняли на
руки негиущееся тело лейтенанта. Не подымаясь с колен,
старшина бросил горсть песчаной земли и поднял руку.Быстро вырос над могилой маленький песчаный холмик,
отгремел троекратный ружейный салют и, с удесятеренной и
разгневанной силой продолжая его, загрохотала расположен¬
ная неподалеку гаубичная батарея.Никогда еще не было у Лопахина так тяжело и горько на
сердце, как в эти часы. Ища одиночества, он ушел в лес, лег
под кустом. Мимо медленно прошли Копытовский и еще один
боец. Лопахин слышал, как, захлебываясь от восхищения и
зависти, Копытовский говорил:—	.. .новенькая дивизия, она недавно подошла сюда. Ви¬
дал, какие ребята? Что штаны на них, что гимнастерки, что
шинельки — все с иголки, все блестит! Нарядные, черти, ну,
просто как женихи! А на себя глянул — батюшки светы! —
как, скажи, я на собачьей свадьбе побывал, как, скажи, меня
двадцать кобелей рвали! Одна штанина в трех местах распо¬
лосованная, половина срама на виду, а зашить нечем, нитки
все кончились. Гимнастерка на спине вся сопрела от пота,
лентами ползет и уже на бредень стала похожа. Про обувку
и говорить нечего, левый сапог рот раззявил, и неизвестно,
чего он просит, то ли телефонного провода на перевязку по¬
дошвы, то ли настоящей починки... А кормятся они как? Точно
в санатории! Рыбу, глушенную бомбами, ловят в Дону; при
мне в котел такого сазана* завалили, что ахнешь! Живут, как
на даче. Так, конечно, можно воевать. А побывали бы в та¬
ком переплете, как мы вчера,— сразу облиняли бы эти же¬
нихи!	)Лопахин лежал, упершись локтями в рыхлую землю,
устало думая о том, что теперь, пожалуй, остатки полка отпра¬
вят в тыл на переформирование или на пополнение какой-либо
новой части, что этак, чего доброго, придется надолго про¬
ститься с фронтом, да еще в такое время, когда немец осата-484
пело прет к Волге и на фронте дорог каждый человек. Он
представил себя с тощим «сидором» за плечами, уныло бре¬
дущим куда-то в неведомый тыл, а затем воображение под¬
сказало ему и все остальное: скучная, лишенная боевых тревог
и радостей жизнь в провинциальном городке, пресная жизнь
запасника, учения за городом в выжженной солнцем степи,
стрельбы по деревянным макетам танков и нудные наставле¬
ния какого-нибудь бывалого лейтенанта, который по долгу
службы и на него, Петра Лопахина, уже прошедшего все огни
и воды и медные трубы, будет смотреть, как на молодого ло¬
поухого призывника... Лопахин с негодованием повертел голо¬
вой, заерзал на месте. Нет, чорт возьми, не для него эта ти¬
хая жизнь! Он предпочитает стрелять по настоящим немецким
танкам, а не по каким-то там глупым макетам, и итти на за¬
пад, а не на восток, и — лишь на худой конец постоять не¬
много здесь, у Дона, перед новым наступлением. Да и что его
может удерживать в части, где не осталось ни одного старого
товарища? Стрельцова нет, и не известно, куда попадет он
после госпиталя; только за один вчерашний день погибли
Звягинцев, повар Лисиченко, Кочетыгов, сержант Никифоров,
Борзых... Сколько их, боевых друзей, осталось навсегда ле¬
жать на широких просторах от Харькова до Дона! Они лежат
на родной, поруганной врагом земле и безмолвно взывают об
отмщении, а он, Лопахин, пойдет в тыл стрелять по фанерным
танкам и учиться тому, что давно уже постиг на поле боя?!Лопахин проворно вскочил на ноги, отряхнул с колен пе¬
сок, пошел к старой землянке, где расположился старшина.«Буду просить, чтоб оставили меня в действующей части.
Кончен бал, никуда я отсюда не пойду!» — решил Лопахин,
напрямик продираясь сквозь густые кусты шиповника.Он прошел не больше двадцати шагов, когда вдруг услы¬
шал знакомый голос Стрельцова. Изумленный Лопахин, не
веря самому себе, круто повернул в сторону, вышел на неболь¬
шую полянку и увидел стоявшего к нему спиной Стрельцова и
еще трех незнакомых красноармейцев.—	Николай! — крикнул Лопахин, не помня себя от ра¬
дости.Красноармейцы выжидающе взглянули на Лопахина, а
Стрельцов попрежнему стоял, не оборачиваясь, и что-то громко
говорил.—	Николай! Откуда ты, чортушка?! — снова крикнул Ло¬
пахин веселым, дрожащим от радости голосом.Руки Стрельцова коснулся один из стоявших рядом с ним
красноармейцев, и Стрельцов повернулся. На лице его разом
вспыхнула горячая просветленная улыбка, и он пошел на¬
встречу Лопахину.'—	Дружище, откуда же ты взялся? — еще издали прокри¬
чал Лопахин.485
Стрельцов молча улыбался и, размахивая длинными ру¬
ками, крупно, но не особенно уверенно шагал по поляне.Они сошлись возле недавно отрытой щели с празднично
желтыми отвалами свежей песчаной земли, крепко обнялись.
Лопахин близко увидел черные, сияющие счастьем глаза
Стрельцова, задыхаясь от волнения, сказал:—	Какого чорта! Я тебе ору во всю глотку, а ты мол¬
чишь, в чем дело? Говори же, откуда ты, как? Почему ты
здесь очутился?Стрельцов с неподвижной, как бы застывшей улыбкой вни¬
мательно и напряженно смотрел на шевелящиеся губы Лопа-
хина и, наконец, сказал, слегка заикаясь и необычно растяги¬
вая слова:—	Петька! До чего я рад — ты просто не поймешь!.. Я уже
отчаялся разыскать кого-либо из вас... Тут столько нар-р-оду...☆СЕРГЕЙ ВАСИЛЬЕВСВЯЗИСТ
Оно приходит неожиданно —несчастье.В разгаре боя вдруг оборвалась,
оставив штаб отрезанным от части,
с большим трудом налаженная овязь.Порвался провод и умолк, запутан,
а немцы рядом, немцы жмут как раз.—	Восстановить,не медля ни минуты!—
сержанту Новикову отдан был приказ.И он пошел окольною тропою,
он понимал, что он не чародей,
но в этот час он был властитель боя:
в его руках была судьба людей.Он отыскал разрыв и поднял провод,
соединил отдельных два конца.Колючая, певучая, как овод,
шмыгнула пуля возле храбреца.И началось) Запело, засвистало.Посыпал густо вражеский свинец.«Не отступлюсь.*Во что бы то ни стало
налажу связь!» —в ответ решил боец.А немцы шли, блестя стальными лбами,
сквозь дикую метелицу стеной.Тогда он стиснул два конца зубами
и принял бой,неравный, дерзкий бой.№
Его нашли, когда уже смеркалось.В руках винтовка, поднятый прицел.В зубах был провод. Связь не прерывалась.Вблизи валялась груда вражьих тел.Он тихо умер, чуть назад отпрянув,
прижавшись к ели и оледенев,
но на лице его, спокойном и упрямом,
не ужас был, а ненависть м гнев.☆ВИКТОР НЕКРАСОВНОЧНОЙ БОИПовесть Виктора Некрасова «В окопах
Сталинграда» — одни из документов, относящихся
к бессмертной сталинградской эпопее. В ней автор
правдиво воссоздает картины исторической битвы
за Сталинград, рисует героические образы солдат
и офицеров, мужественно выполнявших свой па*
триотическнй долг.«Кукурузник» опаздывает. Минут иа десять. Они мне ка¬
жутся вечностью. В окопе курить нельзя. Просто не знаешь,
ем заняться. Окопчик тесный. От неудобного положения
[леют ноги. Никак не могу устроиться удобно. Рядом со мной
ioeu, немолодой уже, сибиряк, грызет сухарь. Сегодня вместо
леба опять выдали сухари. При свете ракет видно, как дви-
аются желваки на впалых, небритых щеках.Карнаухов на правом фланге. Здесь же командует комап-
ир взвода Сендецкий — не очень умный, но смелый паренек.
1а «Метизе» он неплохо отражал немцев. Был даже ранен,
егко правда, но в санчасть не пошел.Сосед мой перестает хрустеть,—	Слышите?—	Что?—	Не «кукурузник» ли?Со стороны Волги тарахтит. Очень далеко еще. Стараемся
е дышать. Звук приближается. Да. Это наш. Летит прямо на
гас. Лишь бы только сюда не высыпал. Между нами и нем-
1ами метров семьдесят — не больше. Может и в нас угодить,
'оворят, они просто руками сбрасывают мины — обыкновен¬
ью, минометные мины.Звук приближается. Назойливый, какой-то домашний, со¬
сем не военный... «Кукурузник», «русс-фанер»... В газетах
го называют легкомоторный ночной бомбардировщик. Точно
кук большущий гудит. Есть такие монотонные ночные жуки —
удят, гудят, и никак их не увидишь.«Кукурузник».уже над самой головой. Делает круг, уточ-
[яет, должно быть. Немцы начинают стрелять из-за курганл.
1рожекторов нет, прожектором его не поймаешь,слишком низко.487
Сейчас сбросит...—	Ну!Можно подумать, что он нарочно испытывает наше тер¬
пение.Майор звонил, что прилетит только один самолет. Бомбить
будет два раза. Потом минут пять-десять покружится, чтоб
дать нам возможность подползти.«Кукурузник» делает второй круг. Мне кажется, что боец
слышит, как у меня колотится сердце. До тошноты хочется
курить. Будь я один, я сел бы на корточки и закурил.«Кукурузник» сбрасывает бомбы. Они тарахтят, как хло«
пушки. Немножко высоко. Немецкие окопы ближе. Впрочем,
там, кажется, пулеметы.Еще один круг... Зажатый в зубах свисток сводит челю¬
сти и нагоняет слюну. Такими свистками, похожими на сви¬
рель, футбольные судьи засекают голы.«Кукурузник» опять сбрасывает. На этот раз по самым
окопам. Мы прячем головы. Несколько осколков с характер¬
ным свистом проносятся над пашей щелью. Один долго жуж¬
жит над нами, точно шмель. Падает совсем рядом, на бру¬
ствер, между мной и бойцом. Он такой горячий, что его нельзя
взять в руки. Маленький, зазубренный. У меня почему-то му¬
рашки пробегают по спине.«Кукурузник» строчит из пулемета беглыми, короткими оче¬
редями, точно отплевываясь.Пора...Даю сигнал, чуть-чуть прикрывая рукой свисток. Прислу¬
шиваюсь. Слышно, как справа сыплются комья глины.Возьмем или не возьмем? Нельзя не взять. Я помню глаза
комдива, когда он сказал: «Ну, тогда возьмешь».Снимаю с шеи автомат. Ползу вниз. Минное поле остается
позади. Пушка. Она в стороне — метрах в двадцати. Левее
меня еще трое бойцов. Они знают, что туда нельзя. Я их пре¬
дупредил. Я их не вижу, слышу только, как ползут.«Кукурузник» все еще кружится. Ракет нет. Немцы боятся
себя выдать. Это хорошо.А может, он еще бомбить будет? Может, кто-нибудь напу¬
тал? Не два, а три раза... Бывает, что напутают. Или летчик
забудет. Давай-ка, мол, сброшу еще, чтобы противнику веселее
было...Переползаю дно оврага. Цепляюсь за кусты. Подымаюсь
по противоположному склону. .Не напороться бы... Правда,
Чумак говорил, что окопы их только за кустами начинаются.
Справа хрустят ветки — кустарник сухой. Неосторожный все-
таки народ.Ползу. Все выше и выше. Стараюсь не дышать. Зачем —
не знаю. Как будто кто-нибудь услышит мое дыхание. Прямо488
передо мной звезда большая, яркая, немигающая. Вифлеем*
ская звезда. Я ползу прямо на нее.И вдруг — трах-тах-тах-тах...— над самым ухом. Я вда¬
вливаюсь в землю. Мне кажется, что я даже чувствую ветер
от пуль. Откуда же этот пулемет взялся?Приподымаю голову. Ничего не разберешь... Что-то тем¬
неет. .. Кругом тишина. Ни хруста, ни шороха. «Кукурузник»
уже где-то за спиной. Сейчас немцы начнут передний край
освещать.Хочется чихнуть. Изо всех сил сжимаю нос пальцами. Тру
переносицу. Ползу дальше. Кустарник уже позади. Сейчас бу¬
дут окопы. Немецкие окопы. Еще пять, еще десять метров.
Ничего нет. Я ползу осторожно, щупая перед собой рукой.
Немцы любят случайные мины разбрасывать. Откуда-то, точно
из-под земли, доносятся звуки фокстрота—саксофон, рояль и
еще что-то, не пойму что.Трах-тах-тах-тах...Опять пулемет. Но уже сзади. Что за чертовщина? Не¬
ужели пролез? Сдавленный крик. Выстрел. Опять пулемет.
Началось.Я бросаю гранату наугад вперед, во что-то чернеющее.
Бросаюсь рывком. Чувствую каждую мышцу в своем теле,
каждый нерв. Мелькают в темноте, точно всполохнутые птицы,
фигуры. Отдельные вскрики, глухие удары, выстрелы, матер¬
щина сквозь зубы. Траншел. Осыпающаяся земля. Путаются
под ногами пулеметные ленты. Что-то мягкое, теплое, лип¬
кое. .. Что-то вырастает перед тобой. Исчезает...Ночной бой. Самый сложный вид боя. Бой одиночек. Боец
здесь все. Власть его неограниченна. Инициатива, смелость,
инстинкт, чутье, находчивость — вот что решает исход. Здесь
нет массового, самозабвенного азарта дневной атаки. Нет
чувства локтя. Нет «ура», облегчающего, все закрывающего,
возбуждающего «ура». Нет зелеиых шинелей. Нет касок и пи¬
лоток с маленькими мишенями кокард на лбу. Нет кругозора.
И пути назад нет. Неизвестно, где перед, где зад.Конца боя не видишь, его чувствуешь. Потом трудно что-
либо вспомнить. Нельзя описать ночной бой или рассказать
о нем. Наутро находишь на себе ссадины, синяки, кровь. Но
тогда ничего этого нет. Есть траншея... заворот... кто-то...
удар... выстрел... гашетка под пальцем, приклад... шаг на¬
зад, опять удар. Потом тишина.Кто это? Свой... Где наши? Пошли. Стой!.. Наш, наш,
чего орешь...Неужели заняли сопку? Не может быть. С какой же сто¬
роны немцы? Куда они делись? Мы с той стороны ползли. Где
Карнаухов?—	Кариаухов1 Карнаухов!—	А они там — впереди.489
—	Где?—	Там, у пулемета.Где-то далеко впереди строчит уже наш пулемет.*	*♦Карнаухов потерял пилотку. Шарит в темноте под ногами.—	Хорошая, суконная. Всю войну воевал в ней. Жаль.—	Утром найдешь. Никто не заберет.Он смеется.—	Ну, что, товарищ комбат? Взяли все-таки сопку?—	Взяли, Карнаухов. Взяли! — Ия тоже смеюсь, и мне
яочется обнять и расцеловать его.На востоке желтеет. Через час будет совсем уже светло.—	Пошлите кого-нибудь на КП, пускай связь тянут.—	Послал уже. Через полчаса сможем с майором разгова¬
ривать.—	Людей не проверяли?—	Проверял. Налицо пока десять. Четырех еще нет. Пуле¬
метчики все. Ручных я уже расположил. А станковый — вог
здесь, по-моему, неплохо. Второй же...—	Второй — туда, правее. Видите? — говорю я.—	Может, сходим посмотрим?—	Сходим.Мы идем вдоль траншеи. Наклоняясь, рассматриваем, нет
ли пулеметных ячеек. Оборона у немцев, по всему видно, кру¬
говая. Самих немцев не видно и не слышно. Стреляют где-то
прабее и левее — на участке первого и третьего батальона.
Глаза привыкли уже к темноте. Кое-что можно уже разобрать.
Раза два наталкиваемся на трупы убитых немцев. За «Крас¬
ным Октябрем» все еще что-то горит.—	А где Сендецкий?—	Я здесь,— неожиданно раздается в темноте голос. Потом
появляется и фигура.—	Мотай живо на КП. Скажи Харламову, чтоб срочно
снимал людей со старых окопов и соединялся с нашим пра¬
вым флангом. По дороге уточни его фланг. По-моему, за тем
кустом уже конец. Так, что ли, Карнаухов?—	Да, дальше никого уже нет.—	Понятно, Сендецкий? Давай! Одна нога здесь дру¬
гая— там.Сендецкий исчезает. .1947 г.☆
ДЕМЬЯН БЕДНЫЙПРЕД МИРОМ ЗАСВЕРКАЛ...Рычат, и щерятся, и пятятся враги
Пред мощным натиском с востока.Им ясно слышатся железные шаги
Их настигающего рока.Преступнейший маньяк сулил им навсегда
Отдать наш край родной и нашу жизнь в награду.С какою лютостью разбойная орда
Рвалася к Волге, к Сталинграду!Фашистских выродков, вошедших в буйный раж,
Зверей, охваченных грабительским угаром,Манил слепивший их мираж —Решить борьбу одним ударом.Но волжский богатырь, как грозная скала,Стоял, громя врагов, кромсая их тела,Круша их технику, выматывая силу.Здесь вражья наглость обрела
Свою позорную могилу!Нет, не на вражьей стороне
Возникли образцы для новых поколений:В народом кованной броне
Пред миром засверкал — в боях, в громах, в огне —
Наш стратегический победоносный Гений!Враг отбивается, встать силясь на дыбы,Но Сталинград уже предрек исход борьбы,Событий мировых став вехою рубежной.Фашистам не спастись от ждущей их судьбы,
Заслуженной и неизбежной!1943 г.☆«
КОНСТАНТИН СИМОНОВдни и ночи(Отрывок из одноименного романа)«Дни и ночи» —роман о героической защите
волжской твердыни — Сталинграда от немецко-
фашистских захватчиков в годы Великой Отече¬
ственной войны. Писатель К. Симонов воссоздал
в романе яркую картину грандиозной битвы, явив*
шейся закатом для немецко-фашистской армнн.После двухчасового затишья с рассветом начался бой, ко*
торый с тех пор не прекращался четверо суток. Начался он
с бомбежки, во время которой Сабурова, уже в пятый раз за
эту войну, слегка поцарапало. Бомбежка была долгой и бес¬
пощадной. Вместе с «Юнкерсами-88» позицию батальона бом¬
били и «Юнкерсы-87»,— те самые пикирующие бомбардиров¬
щики с воющими бомбами, о которых так много говорили во
время немецкого вторжения во Францию. На самом деле ни¬
каких воющих бомб не было: просто под плоскостями самоле¬
тов были устроены приспособления, которые издавали страш¬
ный (вой, когда «Юнкерсы» пикировали. В сущности, это была
нехитрая выдумка, в принципе повторяющая детокие трещотки
и пищалки на воздушных змеях. Однако не только Сабуров,
которому уже приходилось раньше попадать под бомбежку
воющих самолетов, но и большинство его бойцов, которые слы¬
шали этот вой в первый раз, мало боялись этих рассчитанных
на психологический эффект машин.—	Завыли,— говорили они, поворачивая головы от земли
и глядя вверх.— Ишь, завыли...К удивлению Сабурова, Конюков, так решительно действо¬
вавший ночью, просто-напросто перетрусил во время бомбежки
и лежал на земле ничком, как убитый, не поднимая головы.—	Конюков,—окликнул Сабуров, подходя к нему.— Ко¬
нюков!Конюков опасливо поднял голову, увидел капитана, неожи¬
данно вскочил, схватил его за плечо и повалил рядом с собой.—	Ложитесь! — закричал он не своим голосом.Сабуров с трудом оторвал его руку от своего плеча и селрядом с ним.—	Что «ложитесь»?—	Ложитесь,—повторил Конюков, снова пытаясь вце¬
питься в него и повалить на землю.И Сабуров понял, что только въевшаяся в плоть и кровь
солдатская дисциплина в соединении с привычкой беречь
командира заставила смертельно испуганного Конюкова вско¬
чить с земли для того, чтобы заставить его, Сабурова, лечь
рядом с собой.492
—	Что, страшно? — спокойно и понимающе оказал Сабу¬
ров, и на эту интонацию Конюков откликнулся так же просто
и задушевно:—	Ох, и страшно! Вот напасть...—	Так и будешь лежать все время?—	Как прикажете, товарищ капитан.—	Да что ж прикажу... Лежи, терпи, только зачем время
терять... Бомбят — приляг, улетели — поднимись.—	Боязно, товарищ капитан. Вы не думайте,— я обтер¬
плюсь, а то ведь боязно, страшно как-то.Именно эта искренность убедила Сабурова -в том, что Ко¬
нюков действительно не нынче-завтра обтерпится.Перед полуднем по телефону позвошл Бабченко.—	Я у тебя не буду,— сказал он,— я в другое хозяйство
схожу. К тебе, наверное, хозяин прядет, так что смотри...И он положил трубку.Хозяином, как водится, в дивизии называли Проценко.
«Смотри» означало, что Сабуров должен проявить характер и
постараться не пустить хозяина в самые опасные места, куда
тот будет лезть.И в самом деле, вскоре пришел Проценко со своим адъю¬
тантом и автоматчиком. После того, как Сабуров отрапорто¬
вал ему, о>н, по обыкновению, спросил:—	Как здоровье, Алексей Иванович? — и протянул левую,
здоровую руку. Правая после ранения у него все еще не рабо¬
тала, и он во время разговора шевелил пальцами, пробуя этим
восстановить кровообращение и заменить предписанный вра¬
чами массаж.— Добре, добре,— прохаживаясь, говорил он
и оценивающим взглядом окидывал потолок.— Пятьсот кило¬
граммов придется фрыцу,— он говорил «фриц» на «ы», с укра¬
инским акцентом,— пятьсот килограммов на тебя придется
фрыцу потратить, если ты ему не понравишься. А если пять¬
сот потратить пожалеет, так ничего и не будет.Он облазил с Сабуровым пулеметные точки, потам подошел
с ним вместе к каменной стене, за которой отрыли себе окопы
и расположились минометчики. Он недовольно посмотрел на
мелкие, небрежно вырытые щели и, обращаясь в пространство,
как будто не замечая тут же находившихся минометчиков,
сказал:—	Как ты думаешь, Алексей Иванович, кто на войне нас
убивает? Ты мне скажешь: немец... А я тебе скажу — не
только немец, а, случается, еще и лень.Он повернулся к минометчикам и спросил сразу ставшего
перед ним навытяжку сержанта:—	Ты африканскую птицу страуса знаешь?—	Так точно.—	А чем он на тебя похож знаешь? Не знаешь. Так он тем
на тебя похож, что так же, как и ты, прячется: голову спрячет,493
а задница наружу, и думает, что весь спрятался. Лож-ись1 —
вдруг пронзительным голосом закричал Проценко.—	Что? — не поняв, переспросил сержант.—	Ложись! Вот—мина. Ложись в свой окоп, пока живей...Сержант с размаху бросился в свой маленький окопчик,в котором, как и предсказал Проценко, он весь не уместился.—	Ну вот, — сказал Проценко, — голова, правда, цела,
а ползадницы отстрелил». Нету. Встать! — опять резко крик*
нул с®.Сержант встал, смущенно улыбаясь.—	Отдай приказание, — сказал Проценко Сабурову и, по*
вернувшись, пошел дальше.Сабуров, задержавшись, приказал отрыть глубокие окопы
и бросился догонять Проценко.У каменной стены лежали двое пулеметчиков. Они поста*
рались спрятаться поглубже за стенку « действительно спря¬
тались так глубоко, что дуло их пулемета глядело чуть ли не
в небо. Проценко, подойдя, лег за пулемет, проверил прицел
и потом, стряхивая с колен каменную пыль, встал.—	Охотник? — спросил он немолодого рябоватого сер¬
жанта, первого номера пулемета.—	Да, случалось, товарищ полковник, — настроившись на
задушевный разговор с начальником, с готовностью сказал тот.—	Вот я -и вижу, что ты охотник, — оказал Проценко. —
Уток тут бить собираешься, пулемет в небо уставил... Хо¬
рошо уставил, как раз на взлете их бить, — мечтательно и
в то же время иронически добавил он.— Жаль только, что
немцы все больше по земле ходят, а то бы, ничего не ска¬
жешь, хорошо устроился...И он, повернувшись, все той же неторопливой походкой по¬
шел дальше. Первый номер проводил его смущенным взгля¬
дом и набросился на второй номер.—	Я же тебе говорил, куда дуло глядит — в небо... Куда
пулемет поставил, а?—	Да вы что ж, — растерянно оправдывался второй но¬
мер. — Я же, как вы...—	Мало ли что я. А ты как второй номер должен вместе
со мной позицию выбирать...Окончания их спора Сабуров не расслышал. Проценко шел
дальше и все пошевеливал пальцами раненой руки так, словно
мысленно барабанил по воздуху какую-то мелодию, говорил,
не обращаясь к Сабурову, опять в пространство, что было
у него признаком дурнсзго настроения.—	Командир дивизии устанавливает, куда пулемет должен
глядеть — в небо «ли на землю... Очень хорошо. Для этого
его в Академии генерального штаба учили... И когда вы
у меня краснеть научитесь? — резко повернувшись, крикнул
он Сабурову. — Когда я вас краснеть научу?494
Сабуров молчал. Полковник был прав, и, даже если бы
эчо позволил устав, возразить было нечего.—	Вот когда у нас командиры дивизии перестанут пуле-
моты устанавливать и когда 'вы у меня краснеть научитесь,
пот тогда мы выиграем войну, а раньше мы ни за что не вы*
играем, — так ты и знай...Только что успели они оба вернуться в штабной подвал,
как немцы начали перед атакой артиллерийскую и миномет¬
ную подготовку.—	В общем зацепился ты мичего, зацепился так, что удер¬
жишь, — оказал Проценко, наклонив немного голову набок и
прислушиваясь к разрывам. — Удержишься, но людей учить
надо... День и ночь надо учить... Потому что если ты его
сегодня не научишь, то завтра его убьют, и не просто убьют,—
просто убьют, — ну, что ж, «а то и война, — а задаром убьют,
вот что печально. Где у тебя наблюдательный пункт?—	На четвертом этаже, под крышей.—	Ну-ка, слазай, как там... А тут окажи, чтоб мне пока
закусить чего-нибудь дали.Сабуров на ходу шепнул Пете, чтобы тот накормил пол¬
ковника, и полез на четвертый этаж. Оттуда, из широкого
трехстворчатого окна, выходившего на обгорелый балкон,
было видно почти все происходившее впереди. На соседней
улице от дома к дому, от палисадника к палисаднику пере¬
бегали немцы. Снаряды шдымали столбы земли у самого
дома, иные из них с грохотом попадали в стены, и тогда весь
дом содрогался, словно его качало большой волной.Сабуров заметил, что больше всего мелькания и суеты
у немцев было против правого дома, там, где теперь сидел
вместо убитого Парфенова Масленников. Сабуров сбежал по
лестнице в подвал и позвонил по телефону сначала Масленни¬
кову, а потом Гордиенко, предупреждая их о готовящейся
атаке. Оба они ответили, что наблюдают сами и к бою готовы.Проценко, без крайней нужды -не любивший вмешиваться
в распоряжения овоих подчиненных, сидел в подвале и спо¬
койно грыз черный сухарь, положив на него кусок сухой кол¬
басы. Когда под гул все продолжавшихся минных разрывов
началась немецкая атака, Проценко, несмотря на уговоры
Сабурова, сам поднялся с ним на наблюдательный пункт. Там
они стояли примерно час. Сабуров нервничал, ему хотелось
увести Проценко куда-нибудь вниз. Когда тяжелы^?, снаряд
пробил стену, разорвался в соседней комнате и оттуда через
пролом посыпались куоки кирпича и штукатурка, он дернул
полковника за руку и хотел почти насильно стащить вниз. Но
Проценко освободил руку, посмотрел на него и, вместо пола¬
гающегося в таких случаях начальнического окрика, оказал
только:—	Сколько мы с тобой воюем? Второй год? Так что ж ты495
меня за руку тянешь... — и, считая разговор законченным,
сняв фуражку, стал щелчками аккуратно сбивать с нее из¬
вестковую пыль.Когда немцы отступили после первой неудачной атаки и
Сабуров с Проценко стали спускаться с наблюдательного
пункта вниз, запоздалый снаряд ударил как раз в лестничную
клетку на этаж ниже их. Взрывом был начисто выдран целый
пролет лестницы, и им пришлось спускаться, цепляясь за вы¬
вернутые балки и остатки перил.—	Понимаешь теперь, что нельзя начальство торопить? —
сказал Проценко. — Поторопил бы, как раз и подставил бы
меня под эту дулю. Тебе что Бабченко говорил: «Хозяин бу¬
дет, имей в виду...» — вдруг смешно скопировал он Бабчен¬
ко. — А ты бы меня под дулю подвел. Видишь, как...Проценко ушел от Сабурова в час затишья, между первой
и второй атакой немцев.—	Ничего, бывай здоровенек, — сказал он Сабурову на
прощанье. И добавил конфиденциально: — Вот когда научусь
совсем хорошо воевать, то в батальоны ходить перестану,
пусть командиры полков ходят, а я только до штаба полка хо¬
дить стану... Но к тебе по старому знакомству буду загляды¬
вать. Кто вместе под Воронежом был, то все равно, что вместе
детей крестили. Как к куму заходить буду.Он повернулся и вышел, как всегда, немножко прихрамы¬
вая и барабаня по воздуху пальцами.Перед вечером немцы еще раз пошли в атаку, но были от¬
биты. Когда начало темнеть, Петя принес Сабурову котелок
вареной картошки.—	Гд& достал? — удивился Сабуров.—	Здесь, поблизости, — сказал Петя.—	А где же все-таки?—	Да так, поблизости, — скрытничая, повторил Петя.И когда Сабуров, которому хотелось есть и некогда было
объясняться, стал уплетать за обе щеки картошку, Петя стоял
над ним в позе заботливой матери.—	А где же ты все-таки ее добыл? — уже сытым, разме¬
ренным голосом спросил Сабуров.На лице Пети изобразилась душевная борьба. С одной сто¬
роны, нужно было ответить на вопрос, с другой стороны, ему
хотелось удержать перед капитаном в тайне вновь открытую
■им базу снабжен™. Сабуров посмотрел на его каменное лицо
и улыбнулся.ПеТя отличался храбростью, заботливостью и веселым нра¬
вом, — словом, тремя главными качествами, которые можно
пожелать в ординарце. До войны он работал агентом по снаб¬
жению на одном из мооковских заводов. Эту работу он полю¬
бил еще во времена первой пятилетки. Достать неведомо как
и неведомо где то, чего никто не мог достать, — в этом была496
За СталинградС картины Ю. Трузе
МатьС картины Б. Йеменского
для него особая прелесть. Он доставал двутавровые балкй
в Ялте, виноград в Костроме и строевой лес в Каракумах. Он
делал заведомо невозможное, и это его привлекало. Он ни¬
чего не искал и не устраивал лично для себя,, но для того,
чтобы достать нужные материалы заводу, на котором он ра¬
ботал, он был готов почти на все. Его ненавидели конкуренты,
его ценили начальники. На войне, попав ординарцем к Сабу¬
рову, он, кроме храбрости перед лицом неприятеля, обнару¬
жил неимоверное мужество перед лицом всяческих трудностей
военного снабжения. Когда в батальоне нечего было есть, Са¬
буров отправлял на поиски еды Петю, и Петя всегда что-
нибудь находил... Когда нечего было курить, Петя находил
и курево. Когда нечего было пить, Петя всегда отыскивал хоть
небольшую толику водки так быстро, что Сабуров подозревал,
что у него имеется тайный неприкосновенный запас.У Пети был только один недостаток: хотя он никогда не
совершал ничего незаконного, но все свои успехи любил по¬
крывать дымкой таинственности и очень огорчался, когда Са¬
буров или кто-нибудь другой задавали ему вопросы по этому
поводу.—	Так где же ты все-таки достал? — повторил Сабуров,
и Петя, чувствуя, что ему не отвертеться, решил признаться.—	Здесь, — сказал он. — Там во дворе флигелек, под фли¬
гельком подвал, а в этом подвале гражданка...—	Какая гражданка? — поднял брови Сабуров,—	Сталинградская гражданка, здесь и жила во фли¬
гельке. Муж убитый... С троими детьми в подвал залезла и
сидит... У нее там всего — картошки, морковки и прочего...
чтоб с голоду не помереть. И даже коза у нее вг подвале,
только, говорит, от темноты доиться перестала. Я говорю:
«Командир мой картошку уважает». Она без звука котелок
наварила, говорит: «Когда нужно, пожалуйста», я даже сало
дала... Вот вы ж не замечаете, а, между прочим, с салом
картошку кушаете, — с огорчением добавил Петя.Сабуров, удивленный тем, что среди этих развалин вдруг
оказалась женщина с детьми, быстро поднялся, нахлобучил
фуражку и сказал Пете:—	Веди, где она?Они пошли коридорами, пригн)1вшись, пробежали простре¬
ливаемое место до флигелька, и там действительно, среди раз¬
валившихся стен, Сабуров увидел обложенное камнями и
досками подобие двери. По самодельной лестнице из несколь¬
ких ступенек они спустились вниа. Это был большой подвал,
видимо, во время войны еще расширенный. Поставленная на
прикрытую досками бочку, в углу горела коптилка.Около бочки на корточках сидела еше не старая, с изму¬
ченным лицом женщина и укачивала ребенка. Две девочки, на
вид лет восьми и десяти, сидели рядом с пей и большими,32 За нашу Советскую Родину.497
остановившимися от любопытства круглыми глазами смотрели
на вошелших.—	Здравствуйте.—	Здравствуйте, — сказала женщина.—	Почему вы здесь остались? — спросил Сабуров.—	А «уда же нам итти?—	Да ведь здесь были немцы?—	А мы сверху завалились всем, — спокойно сказала жен¬
щина, — так, что и не видно.—	Завалились... Так задохнуться можно было.—	А все равно, если немцы.—	Сегодня уже поздно, — оказал Сабуров. — Завтра я по¬
думаю, как вас отправить отсюда.—	А я и не пойду.—	Как не пойдете?—	Не пойду, — упрямо повторила она. — Куда я пойду?—	На ту сторону, за Волгу.—	Не пойду. С ним-»? — указала женщина рукой на де¬
тей. — Одна бы пошла, с ними не пойду. Сама жива буду,
а их поморю, помрут там за Волгой. Помрут, — убежденно
повторила женщина.—	А здесь?—	Не знаю. Вот я снесла все, что было, сюда. Может, на
месяц, может, на два хватит, а там, может, вы немцев ото¬
бьете. А если итти — так помрут.—	Ну, а вдруг бомба или снаряд, об этом вы поду¬
мали? — сказал Сабуров, уже не пытаясь ее убедить, но все
еще будучи не в состоянии примириться с мыслью, что здесь,
рядом с его солдатами, продолжает жить женщина с тремя
детьми.—	Что ж, — спокойно сказала женщина, — попадет, так
уж всех сразу,— и меня, и их, один конец с ними вместе.Сабуров не знал, чю ей сказать. Наступило долгое мол¬
чание.—	А если что сготовить, так я сготовлю, кушайте. У меня
картошки много... Пусть он скажет, если надо, — кивнула
она на Петю. — Я и щи сварю, только без мяса. А то козу за¬
режу,—после паузы добавила она.—Зарежу, тогда можно
и с мясом.Она почувствовала по глазам Сабурова, что он'понял ее
и не будет больше настаивать, чтобы она ушла, и если она
сейчас говорила о том, что сготовит и сварит, то не ради того,
чтобы ее оставили здесь и не трогали, а просто по той исконН
ной русской бабьей жалости ей казалось, что вот эта cod-
даты, — в чинах она не разбиралась, — небось, не мытые, не
штопанные, не сытые и когда-то они еще в свой дом придут.'
Надо им сготовить, покуда они здесь, хотя бы щей, а уж коли498
щи варить, то и козу не жалко зарезать, — на что она теперь,
коза? Все равно не доится.Сабуров вышел на воздух и, посмотрев на развалины, еще
раз подумал, так же, как тогда, в Эльтоне: «Куда загнали, а?»
Впереди, насколько хватал глаз, были немцы. Он оглянулся
на свой изрешеченный, избитый осколками дом.«А вот это мы...»И он спокойно подумал, что никуда не уйдет из этого дома.Ночь прошла в беспрерывной перестрелке.С рассветом немцы пошли в третью атаку. Им не удалось
продвинуться прямо против домов, которые занимал Сабуров,
но справа и слева от него они прорвались по окраинам пло¬
щади. В девять часов утра он услышал по телефону, как
всегда, глуховатый, ворчливый голос Бабченко.—	Ну, как там, держишься?—	Держусь.—	Держись, держись. Я скоро к тебе сам приду.Эти слова были последними, что он слышал по телефону.
Через минуту связь оборвалась, и хотя он не любил ни самого
Ба'бченко, ни его ворчливый голос, но все следующие трое
суток, когда не было никакой связи ни с кем, — он все вспо¬
минал и вспоминал эти слова, и они помогали ему верить, что
он не один, что еще будет и телефон, и Бабченко, и дивизия,
и все вообще.Связь была оборвана. Бабченко, конечно, к нему не до¬
шел, немцы заняли сзади всю площадь и дома кругом нее, и
Сабуров вместе со всем батальоном попал в обстановку, кото¬
рая в бесконечно разнообразных ее видах на войне называется
общим словом «окружение». Ему предстояло сидеть здесь, не
пускать сюда немцев и ждать — либо того, что к нему про¬
рвутся и помогут, либо того, что у них выйдут последние мины
и последние патроны и им останется умереть. И хотя иногда
он сам склонен был думать, что случится второе и что мины и
патроны у них кончатся раньше, чем придут на помощь свои,
но всем, «то был вокруг него,— и .командирам, и бойцам,— он
старался внушить обратное. И так как они знали только то,
сколько у них у самих патронов в подсумке и мин в ящике,
им казалось, что у него, у капитана, есть еще запас. А он
знал, что этого запаса нет и не будет. И от этого было труд¬
нее, чем всем остальным.Он учил стрелять наверняка, только наверняка. Он ото¬
брал патроны у большинства бойцов, скопив их только у от¬
личных стрелков. У остальных он оставил лишь гранаты, на
случай боя с прорвавшимися немцами уже в самом доме. До
этого за трое суток дошло только дважды, — немцев удалось
отразить оба раза. У стены, на дворе, прямо перед выби¬
тыми оцнами дома, лежали в разных позах мертвые немцы.32*499
Их нието не убирал — не было ни времени, ни сил, ни же*
лания...На третий день в подвале, где расположился Сабуров,
разорвался пробивший стену снаряд. По странной случайности
никого не убило: Петя вышел, а Сабуров, который на минуту
прилег на койку, от удара только свалился с нее и, подняв¬
шись, заметил, что вся стена над его головой была словно
в кровавых пятнах, — это отбитая в сотне мест штукатурка
обнажила кирпичи.Пришлось перебраться в чудом сохранившуюся квартиру
первого этажа, куда еще два дня назад просил его пере¬
браться Петя. То, что квартира сохранилась среди общего раз¬
грома, внушало суеверную мысль, что, быть может, в нее так
я не попадет ни один снаряд.На четвертый день, когда все тряслось и дрожало от
артиллерийской -канонады, в комнату тихо вошла женщина и
поставила на стол глиняную мисжу.—	Вот щи сварила, попробуйте, — сказала женщина.—	Спасибо.—	Если понравятся, еще принесу.Сабуров посмотрел на нее и ничего не ответил. 'Все это
было странно, почти невероятно, — блиндаж с тремя детьми,
женщина, сварившая щи... И в то же время было в этом
неимоверное спокойствие, то самое, с которым бронебойщик,
берясь за свое противотанковое ружье, вместо того, чтобы
бросить л примять сапогом цыгарку, кладет ее в окопе на
земляную полочку, с тем чтобы докурить ее потом, когда кон¬
чится. .. Что-то такое же было и в этой женщине, в том, как
она пришла...—	Спасибо, спасибо, — повторил Сабуров, видя, что она
продолжает молча стоять, и, вдруг поняв, чего она ждет, вы¬
тащил из-за голенища ложку.—	Хорошие щи, вкусные, — сказал он, — очень вкусные...
Вы идите, а то сейчас опять стрелять начнут.Ночью, воспользовавшись темнотой, к Сабурову добрался
Масленников, и Сабуров с трудом узнал его — таким он был
небритым и вдруг странно повзрослевшим. Глядя на Маслен¬
никова, Сабуров подумал, что, наверное, он и сам переме¬
нился за эти дни. Он очень устал, не столько от постоянного
чувства опасности, сколько от той ответственности, которая
.легла на его плечи. Он не знал, что было южнее и что север¬
нее, хотя, судя по канонаде, кругом повсюду шел бой, — но
одно он твердо знал и еще тверже чувствовал: эти три дома,
разломанные окна, разбитые квартиры, он, его солдаты, уби-
1ые и живые, женщина с тремя детьми в подвале, — все это,
вместе взятое, была Россия, и он, Сабуров, защищал ее. Если'
он умрет или сдастся, то этот кусочек перестанет быть Рос¬500
сией и станет немецкой землей, а этого он не мог себе пред-.
ставить.Всю четвертую, последнюю, ночь слева и справа гремела
отчаянная канонада. На двор и прямо в дома залетали сна¬
ряды, очевидно, и немецкие и наши, и к утру наши, пожалуй,
даже чаще, чем немецкие. Сабуров сначала не верил, потом:
верил, потом опять не верил и только уже к рассвету поду-,
мал, что иначе не может быть и что к нему пробиваются свои.С рассветом во двор левого крайнего дома ворвались наши
автоматчики!, потные, грязные, яростные. Они гнались за нем¬
цами, им казалось, что и здесь тоже немцы. Было трудно,-
почти невозможно удержать их и не дать им бежать дальше
по этим коридорам и подвалам дома в поисках немцев.Одним из первых, кого увидел и обнял Сабуров, был Баб¬
ченко, такой нелюбимый, грубый и придирчивый, такой уста¬
лый, обросший, милый, долгожданный Бабченко, с повешен¬
ным на шею автоматом, с руками и коленками, измазанными
в грязи и известке.—	Я ж тебе говорил по телефону, что скоро приду,—
оказал, почти крикнул Бабченко, стараясь поскорее скрыть
вдруг появившееся у него необычайное и неподобающее при
разговоре между начальником и подчиненным волнение.Все еще непривычно улыбаясь, Бабченко два раза пере¬
сек комнату, потом, стук-нув автоматом, сел за стол, прива¬
лясь к нему, и, наконец, с трудом придав своему лицу обыч¬
ное скучное и недовольное выражение, спросил прежним,
своим тоном:—	Сколько потерь?—	Пятьдесят три убитых, сто сорок пять раненых, — ска¬
зал Сабуров.—	Не бережешь людей, — оказал Бабченко, — не бере¬
жешь, мало бережешь. А так ничего, держался хорошо.
Скажи, чтобы мне воды дали.Сабуров повернулся к Пете и сказал насчет воды, но
когда он обернулся снова, то оказалось, что вода подполков¬
нику уже больше не нужна: привалившись на край стола и.
уронив голову на неловко торчавший ие-под руки диск авто¬
мата, он спал. Наверное, он не спал все эти дни, так же, как
и Сабуров. Сабуров подумал об этом и вдруг, вспомнив о себе
и обо всех этих четырех днях, неожиданно почувствовал
ломившую кости усталость. Чтобы не свалиться у стола,
так же как Бабченко, он встал, прислонившись к стене, и
с трудом вытащил из кармана свои большие часы. На них
было 9.15 — прошло ровно четверо суток и семь часов с тех
пор, как он, подсаженный Петей через проломанное окно,
вслед за брошенной гранатой вскочил в этот дом.1943-1944 гг.
ВАСИЛИЙ ГРОССМАНщ	ГЛАЗАМИ ЧЕХОВАМного дней и много ночей эти всевидящие глаза смотрят
с пятого этажа разрушенного дома на город. Эти глаза видят
улицу, площадь, десятки домов с провалившимися полами,
пустые, мертвые коробки, полные обманчивой тишины. Эти
коричневые круглые, чуть желтые, чуть зеленоватые, глаза —
не поймешь, светлые они или темные — видят далекие холмы,
изрытые немецкими блиндажами, они считают дымки костров
и кухонь, машины и конные обозы, подъезжающие к городу
с запада. Иногда бывает очень тихо, и тогда слышно, как
в доме напротив, где сидят немцы, обваливаются небольшие
куски штукатурки, иногда слышна немецкая речь и скрип
немецких сапог. И иногда бомбежка и стрельба так сильны,
что приходится наклоняться к уху товарища и кричать во весь
голос, и товарищ разводит руками, показывает: «не слышу».Анатолию Чехову идет двадцатый год... Сын рабочего
химического завода, этот юноша с ясным умом, добрым серд¬
цем и недюжинными способностями, обожавший книги, знаток
и любитель географии, мечтавший о путешествиях, любимый
товарищами, соседями, завоевавший неприступные сердца
рабочих-стариков своей готовностью помочь обиженному,
с десятилетнего возраста познал темные стороны жизни. Отец
его пил, жестоко и несправедливо обращался с женой, сыном,
дочерьми. Года за два до войны Анатолий Чехов оставил
школу, где шел по всем предметам круглым отличником, и
поступил работать на казанскую фабрику. Он легко и быстро
овладел многими рабочими специальностями, стал электри¬
ком, газосварщиком, аккумуляторщиком, незаменимым и
всеми уважаемым мастером.29 марта 1942 года его вызвали повесткой в военкомат,
и он попросился в школу снайперов.—	Вообще я в детстве не стрелял ни из рогатки, ни из чего,
жалел бить по живому, — говорил он. — Ну, я хотя в школе
снайперов шел по всем предметам отлично, при первой стрельбе
совершенно оокандалился — выбил девять очков из пятидесяти
возможных. Лейтенант сказал мне: «По всем предметам от¬
лично, а по стрельбе плохо. Ничего из вас не выйдет».Но Чехов не стал расстраиваться, он добавил к дневным
часам занятий долгое ночное время. Десятки часов подряд чи¬
тал теорию, изучал боевое оружие. Он очень уважал теорию
и верил в силу книги, он в совершенстве изучил многие прин¬
ципы оптики и мог, как заправский физик, говорить о законах
преломления света, о действительном и мнимом изображении,
рисовать сложный путь светового луча через девять линз опти¬
ческого прицела, он понял внутренний теоретический принцип502
)сех приспособлений: и поворота дистанционного маховичка, и
:вязи пенька, приподымающегося при прицеливании, с горя-
юнтальными нитями... И объемное, широкое, четырехкратно
приближенное изображение Чехов воспринимал не только гла-
$ами стрелка, но и физика.Лейтенант ошибся — при стрельбе из боевого оружия по
цжжушейся мишени Чехов поразил «в головку» всеми тремя
ханными ему патронами маленькую юркую фигурку. Он кон-
тал снайперскую школу отличником, первым, и сразу же по¬
просился в часть добровольцем, хотя его оставляли инструк¬
тором — учить курсантов снайперской и обычной стрельбе,
пользованию автоматом и различными гранатам». Так уж по-
зелось, что в школе и на производстве, и в военном деле он
легко и в совершенстве овладевал пониманием различных
предметов.Этому юноше, которого все любили за доброту и предан¬
ность матери и сестрам, не пулявшему в детстве из рогатки,
ибо он — «жалел бить по живому», захотелось пойти на пере*
новую.—	Я хотел лишь стать таким человеком, который сам уни¬
чтожает врага, — сказал мне Чехов.На марше он тренировал себя по определению расстояния
без оптического прибора. Анатолий загадывал — «Сколько до
гого дерева?» — и шагами проверял. Сперва получалась пол-
*ая ерунда, но постепенно он научился определять большие
эасстояния па глаз с точностью до двух-трех метров. И эта
нехитрая наука помогла ему на войне не меньше, чем знание
сложной оптики и законов движения луча через комбинацию
девяти двояковыпуклых и вогнутых линз. Самый идиллический
пейзаж научился он воспринимать как совокупность ориенти¬
ров: березки, кусты шиповника, ветряные мельницы стали для
него местами, откуда мог появиться противник, и помогали
быстро и точно повернуть дистанционный маховичок.Первые свои сталинградские дни Чехов командовал пехот¬
ным отделением, а затем минометным взводом. Чехов сам себе
ставил задачи и сам остроумно и тонко решал их, и в этих
решениях ему приходилось напрягать не только свои сильные
молодые руки и ноги, ясные совершенные глаза, но и ду¬
мать— думать напряженно, быстро, трудно, как, пожалуй,
не случалось ему при решении самых сложных задач по фи¬
зике и алгебре, которые любил для устрашения школяров за¬
катывать педагог.С первых же дней боев он перестал воспринимать сраже¬
ние как хаос ошя и грохота, а научился угадывать, чего хочет
противник.—	Было ли страшно в первые дни? Нет. У меня такое чув¬
ство было, что я учу бойцов маскироваться, стрелять, насту¬
пать, словно это и не война.503
На фронте часто заводят разговор о храбрости. Обычно
разговор этот превращается в горячий спор. Одни говорят,
что храбрость — это забвение, приходящее в бою. Другие чи¬
стосердечно рассказывают, что, совершая мужественные по¬
ступки, они испытывают немалый страх и крепко берут себя
в руки, заставляют усилием воли, подняв<голову, выполнять
долг, итти навстречу смерти. Третьи говорят: «Я храбр, ибо
уверил себя в том, что меня никогда не убьют».Капитан Козлов, человек очень храбрый,'много раз водив¬
ший свой мотострелковый батальон в тяжелые атаки, говорил
мне, что он, наоборот, храбр оттого, что убежден в своей
смерти и ему все равно, придет к нему смерть сегодня или
завтра. Многие считают, что источник храбрости — это при¬
вычка к опасности, равнодушие « смерти, приходящее под
постоянным огнем. У большинства в подоснове мужества и
презрения я смерти лежит чувство долга, ненависть к против¬
нику, желанме мстить за страшные бедствия, принесенные
оккупантами нашей стране. Молодые люди говорят, что они
совершают подвиги из желания славы, некоторым кажется, что
на них в бою смотрят их друзья, родные, невесты. Один по¬
жилой командир дивизии, человек большого мужества, на
просьбу адъютанта уйти из-под огня, смеясь, сказал:—	Я так сильно люблю своих двух детей, что меня никогда
не могут убить.Я думаю, что спорщъ фронтовому народу о природе храб¬
рости нечего. Каждый храбрец храбр по-своему. Велико и вет¬
висто могучее дерево мужества, тысячи ветвей его, перепле¬
таясь, высоко поднимают к небу славу нашей армии, нашего
великого народа.Но если каждый отважный отважен по-своему, то себя¬
любивая трусость всегда в одном: в рабском подчинении
инстинкту сохранения своего живота. Человек, сегодня бежав¬
ший с поля боя, завтра выбежит из горящего дома, оставив
огню свою старуху-мать, жену, малых ребят.У Чехова увидел я еще одну разновидность мужества,
самую простую, пожалуй, самую «круглую», прочную: ему
органически, от природы было чуждо чувство страха смерти —
так же, как орлу чужд страх перед высотой.Он получил свою снайперскую винтовку перед вечером.
Долго обдумывал он, какое место занять ему — в подвале ли,
засесть ли на первом этаже, укрыться ли в груде кирпича, вы¬
битого тяжелой фугаской из стены многоэтажного дома. Он
осматривал медленно и пытливо дома переднего края нашей
обороны — окна с обгоревшими лоскутками занавесок, свисав¬
шую железными спутанными космами, арматуру, прогнувшиеся
балки межэтажных перекрытий, обломки трельяжей, потускнев¬
шие в пламени никелированные остовы двуспальных супруже¬
ских кроватей. Его пытливый и совершенный глаз ловил и504
фиксировал все мелочи. Он видел велосипеды, висевшие на
стенах над пропастью пяти обвалившихся этажей, он видел
поблескивавшие осколки зеленоватых хрустальных рюмок,
куски зеркала, порыжевшие и обгоревшие усы финиковых
пальм на подоконниках, покоробившиеся куски жести, развеян¬
ные дыханием пожара, словно легкие листы бумаги, обнажив¬
шиеся из-под земли черные кабели, толстые водопроводные
трубы — мышцы и кости города.Чехов сделал выбор — он вошел в парадную дверь высо¬
кого дома и по уцелевшей лестнице стал подниматься на пятый
этаж. Местами ступени были раздроблены, на площадках
лестниц в прямоугольники сгоревших дверей видны были пу¬
стые коробки; этажи различались лишь по разной окраске стен:
квартира второго этажа была розовой, третьего — темпосиней,
четвертого — фисташковой с коричневой панелью. Чехов под¬
нялся на площадку пятого этажа: это было то, что он искал.
Обвалившаяся стена открывала широкий вид: прямо и не¬
сколько наискосок стояли занятые немцами дома, влево шла
прямая широкая улица, дальше, метрах в сем-истах, начиналась
площадь. Все это было немецким. Чехов устроился на лестнич¬
ной площадке у остроконечного выступа стены, устроился так,
чтобы тень от выступа падала на него, — он становился совер¬
шенно невидим в этой тени, когда вокруг все освещалось солн¬
цем. Винтовку он положил иа чугунные узорчатые перила. Он
поглядел вниз. Привычно определил ориентиры, их было не
мало. По пустынной улице шли два немецких солдата. Они
остановились в ста метрах от того места, где сидел Чехов. Че¬
тыре минуты юноша смотрел на немцев. Он медлил. Это стран¬
ное- чувство нерешительности знакомо почти всем снайперам
перед первым выстрелом. О нем рассказывал Чехову знамени¬
тый Пчелинцев, приезжавший в школу снайперов и вспоми¬
навший о своем первом снайперском, охотничьем выстреле по
фашистскому солдату.Вскоре наступила ночь. Голубое небо стало темносиним.
Словно серые тихие покойники, стояли высокие обгоревшие
дома. Взошла луна. Она стояла в небесном зените большая,
ясная,— толстое стальное зеркало танкиста, равнодушно отра¬
жающее жестокую картину битвы. Луна была медово-желтой,
спелой, а свет ее, словно отделившийся от меда сухой белый
воск, казался легким, не имеющим ни вкуса, ни запаха, ни
тепла. Этот восковой белый свет тонкой пленкой лег на мерт¬
вый город, на сотни безглазых домов, иа поблескивающий, как
лед, асфальт улиц и площадей. Чехову вспомнились книги
о развалинах древних городов, и страшная, горькая боль
сжала его молодое сердце. Ему показалось, что он задыхается,
так остро и мучительно было желание увидеть этот город сво¬
бодным, вновь ожившим, шумным, веселым, вернуть из хо¬
лодной степи эти тысячи девушек, которые, кутаясь в шубки,505
ожидали на грейдере попутных машин; этих мальчишек и дев¬
чонок, со старческой серьезностью провожавших глазами иду¬
щие в сторону Сталинграда войска; этих стариков, кутаю¬
щихся в бабьи платки, городских бабушек, надевших поверх
кацавеек сыновьи пальто и шинельки.Тень мелькнула по карнизу. Бесшумно прошла большая
сибирская кошка, распушив хвост. Она поглядела на Чехова,
глаз ее засветился синим электрическим огнем. Где-то в конце
улицы залаяла собака, за ней вторая, третья, послышался сер¬
дитый голос немца, пистолетный выстрел, отчаянный визг со¬
баки и снова злобный, тревожный и дружный лай: это верные
жилью псы мешали немцам шарить в ночное время по разру¬
шенным квартирам. Чехов приподнялся, посмотрел: в тени
улицы мелькали быстрые темные фигуры — немцы — несли
к дому мешки, подушки. Стрелять нельзя было — вспышка
выстрела сразу же демаскировала бы снайпера. «Эх, чего наши
смотрят?» — подумал с тоской Чехов, и сразу же, едва появи¬
лась у него эта мысль, где-то сбоку густо, с железной злобой
заработал советский пулемет. Чехов встал и осторожно, ста¬
раясь не хрустеть блестящими при луне осколками стекол,
стал спускаться вниз. В подвале здания разместилось пехотное
отделение. Сержант спал на никелированной кровати, бойцы
лежали на полуобгоревших обрывках плюшевых и шелковых
одеял. Чехову налили чаю в жестяную .кружку, чайник только
что вскипел, и края кружки обжигали рот. Есть Чехову не
хотелось, и он отказался от пшенной каши; сидел на кирпи¬
чиках, рассматривал пепельницу с надписью «Жена, не серди
мужа» и слушал, как в темном углу подвала красноармеец-
сталинградец рассказывал о былой жизни: какие были кино,
какие картины в них показывали, о водной станции, о пляже,
о театре, о слоне из зоологического, погибшем при бомбежке,
о танцевальных площадках, о славных девчатах. И, слушая
его, Чехов все еще видел перед собой картину мертвого
Сталинграда, освещенного полной луной. В эту ночь он впер¬
вые во всей глубине понял страшную силу зла, принесенного
фашистами нашей стране, он понял, что малые горести и не¬
взгоды ничто по сравнению с великой народной бедой. И его
молодое и доброе сердце стало горячим, оно жгло его.Сержант проснулся, заскрипел пружинной кроватью испро¬
сил:—	Ну, что, Чехов, много на почин убил сегодня фашистов?Чехов сидел задумавшись, потом вдруг оказал бойцам, вер¬
нувшимся недавно из боевого охранения и налаживавшим па¬
тефон:—	Ребята, патефон сегодня я прошу не заводить.Утром он встал до рассвета,, не попил, не поел, а лишьналил в баклажку воды и положил в карман несколько суха¬
рей и поднялся на свой пост. Он лежал на холодных камнях506
лестничной площадки и ждал. Рассвело, кругом все освети¬
лось, и так велика была жизненная сила молодого утреннего
солнца, что даже несчастный город, казалось, печально и тихо
улыбнулся. Только под выступом стены, где лежал Чехов,
стояла холодная серая тень. Из-за угла дома вышел фашист
с эмалированным ведром. Потом уже Чехов узнал, что в это
время солдаты всегда ходят с ведрами, носят офицерам
мыться. Чехов повернул дистанционный маховичок, поплыл
кверху крест нитей, он отнес прицел от носа солдата на че-
тыре сантиметра вперед и выстрелил. Из-под пилотки мельк¬
нуло что-то темное, голова мотнулась назад, ведро выпало из
рук, солдат упал на бок. Чехова затрясло. Через минуту ад-за
угла появился второй фашист, в руках его был бинокль. Че¬
хов нажал спуоковой крючок. Потом появился третий — он
хотел пройти к лежавшему с ведром, но он не прошел.
«Три», — сказал Чехов и стал спокоен. В этот день много ви¬
дели глаза Чехова. Он определил дорогу, которой немцы хо¬
дили в штаб, расположенный за домом, стоявшим наиско¬
сок,—туда всегда бежали солдаты, держа в руке белую бу¬
магу—донесения. Он определил дорогу, по которой немцы
подносили боеприпасы к дому напротив, где сидели автомат¬
чики и пулеметчики. Он определил дорогу, которой немцы
несли обед и воду для умывания и питья. Обедали немцы
всухомятку — Чехов знал их мешо, утреннее и дневное: хлеб
и консервы. Немцы в обед открыли сильный минометный
огонь, вели его примерно тридцать — сорок минут и после
кричали хором: «Рус, обедать!» Это приглашение к примире¬
нию привело Чехова в бешенство. Ему, веселому, смешливому
юноше, казалось отвратительным, что фашисты пытаются за¬
игрывать с ним в этом трагически разрушенном, несчастном
и мертвом городе. Это оскорбило чистоту его души, и в обе¬
денный час он был особенно беспощаден. Он быстро научился
отличать солдат от офицеров. У офицеров были тужурки, фу¬
ражки, они не носили поясного ремня, ходили в ботинках.
Солдат он сразу отличал по сапогам, ремшо, пилотке. Ему хо¬
телось, чтобы фашисты не ходили по городу во весь рост, чтобы
они не пили свежей воды, чтобы они не ели завтраков и обе¬
дов. Он зубами скрипел от желания пригнуть их к земле,
вогнать в самую землю. Юный Чехов, любивший книга
и географию, мечтавший о далеких путешествиях, нежный сын
и брат, не стрелявший в детстве из рогатки — «жалел бить по
живому», стал страшным человеком: истребителем оккупантов.
Не в этом ли железная, святая логика Отечественной войны?К концу первого дня Чехов увидел офицера. Офицер шел
уверенно, изо всех домов выскакивали автоматчики, станови¬
лись перед ним навытяжку. И снова Чехов повернул дистан¬
ционный маховичок, поплыл кверху крест нитей, офицер мот¬
нул головой, упал боком, ботинками в сторону Чехова.507
Чехов заметил, что ему легче стрелять в бегущего чело¬
века, чем в стоящего: попадание получалось точно в голову. Он
сделал одно открытие, помогавшее ему стать невидимым для
противника. Снайпер чаще всего обнаруживается при выстреле
по вспышке, и Чехов стрелял всегда на фоне белой стены, не
выдвигая дуло винтовки до края стены сантиметров на четыр-
надцать-двадцать. На белом фоне выстрел не был виден.Он желал теперь лишь одного, чтобы фашисты не ходили
по Сталинграду во весь рост, он желал пригнуть их к земле,
вогнать в самую землю. И он добился своего: к концу первого
дня враги не ходили, а бегали, к концу второго дня-они стали
ползать. Утренний солдат не пошел уже за водой для офицера.
Дорожка, по которой немцы ходили за питьевой водой, стала
пустынной, они отказались от свежей воды и пользовались гни¬
лой, из котла. Вечером второго дня, нажимая на спусковой
крючок, Чехов сказал: «Семнадцать». В этот вечер немецкие
автоматчики сидели без ужина. Чехов спустился вниз. Ребята
завели патефон, ели кашу и слушали пластинку «Синенький
скромный платочек». Потом все пели хором «Раскинулось
море широко». Немцы открыли бешеный огонь — били мино¬
меты, пушки, станковые пулеметы. Особенно упорно «тыркали
и гремели» голодные автоматчики. Они уже больше не кри¬
чали: «Рус, ужинать!»Всю ночь слышны были удары кирки и лопаты — немцы
копали в мерзлой земле ход сообщения. На третье утро Чехов
увидел множество изменений: немцы подвели две траншеи
к асфальтовой ленте улицы — они откавались от воды, но хо¬
тели по этим траншейкам подтаскивать боеприпасы. «Вот я вас
и пригнул к земле»,— подумал Чехов. Он сразу увидел в стене
дома напротив маленькую амбразурку. Вчера ее не было.
Чехов понял: «немецкий снайпер». «Гляди», — шепнул он сер¬
жанту, пришедшему смотреть его работу, и нажал на спусковой
крючок. Послышался крик, топот сапог—автоматчики унесли
снайпера, не успевшего сделать ни одного выстрела по Чехову.
Чехов занялся траншеей. Немцы ползком пробирались до
асфальта, перебегали асфальт и снова прыгали во вторую тран¬
шею. Чехов стал бить в тот момент, когда они вылезали на
асфальт. Первый немец пополз обратно в траншею.—	Вот я вогнал тебя в землю, — сказал Чехов.На восьмой день Чехов держал под контролем все дороги
к немецким домам. Надо было менять позицию, немцы пере¬
стали ходить и стрелять. Он лежал на площадке и смотрел
своими молодыми глазами на умерщвленный фашистами
Сталинград, — юноша, жалевший бить «по живому» из ро¬
гатки и ставший страшным мстителем.1942 Г.' 'А
УТЕС(Песня)Есть на Волге утес,Он бронею оброс,Что из нашей отваги куется.В мире нет никого,Кто не знал бы его, —Тот утес Сталинградом зовется.На утесе на том,Па посту боевом,Стали грудью орлы*сталииградцы.
Воет вражья орда,Но врагу никогдаНа приволжский утес не взобраться.Там снаряды летят,Там пожары горят,Волга-матушка вся почернела,Но стоит Сталинград,И герои стоят
За великое, правое дело.Там, в дыму боевом,Смерть гуляла кругом,Но герои с постов не сходили,Кровь смывали порой
Черной волжской водой
И друзей без гробов хоронили.Сколько лет ни пройдет,Не забудет народ,Как на Волге мы кровь проливали,
1Как десятки ночей
Не смыкали очей,Но врагу Сталинград не отдали.Эй ты, Волга-река,Ты сильна, глубока,Ты видала сражений не мало.По такой лютый бой
Ты, родная, впервой
На своих берегах увидала.Мы покончим с врагом,Мы к победе придем,Солнце празднично нам улыбнется.
Мы на празднике том
Об утесе споем,Что стальным Сталинградом зовется.☆
АРКАДИЙ ПЕРВЕНЦЕВЗА СТАЛИНГРАДI(Отрывок из романа «Честь смолоду»)В романе советского писателя Аркадия Але¬
ксеевича Первелцева «Честь смолоду» рассказы¬
вается о росте и становлении молодого советского
человека. Лучшие черты характера, которые
свойственны людям нашей эпохи,— честность,
правдивость, товарищество, любовь к социали¬
стической Родине, к Коммунистической партии —
ярко проявляются в главном герое романа
Сергее Лагунове. Ла1унов проходит большую
школу Великой Отечественной войны.В печатаемом отрывке рассказывается о бое¬
вых действиях советских войск в дни нашего
наступления под Сталинградом, в котором уча¬
ствует и рота офицера Лагунова... .Незадолго до зимнего рассвета меня разбудила орудий¬
ная канонада.Стальной пояс окружения начал сжиматься. Пришедшее из
древности понятие «Канны», сотни лет не сходившее со стра¬
ниц военных учебников, уступало место новому синониму стра¬
тегического окружения и разгрома — «Сталинград».Через несколько часов к нам поступило первое сообщение:
взято в плен тринадцать тысяч солдат и офицеров. Итак, «не¬
победимая» армия, прошедшая Европу, маршировавшая по
Антверпену, Брюсселю, Парижу, начала разрушаться под уда¬
рами советских войск.Мы целовали друг друга. Мы не стеснялись наших чувств.
Успех наступления был налицо, и мы торжествовали.А потом в бой вступила и наша дивизия. Наконец-то пре¬
кратилось тягостное затишье!Командир батальона собрал командиров рот в своем блин¬
даже и, покашливая, как всегда, деловито и спокойно провел
совещание.Этой же ночью мы повели свои роты к исходному рубежу,
в лощину. Сразу же после выхода из траншей попали на ма¬
териковые снега. В таких снегах мы должны были скопиться
перед броском. Глухая ночь помогала нам. Красноармейцы
были одеты в маскировочные халаты, оружие прикрывали,
чтобы оно не чернело на снегу. Противник не ожидал именно
здесь, на нашем участке, активных боевых действий. «Языки» —
обычно румыны — показывали на допросах, что немцы уверены
в стабильности нашего направления.Оставив условные проходы для танков поддержки, коман¬
диры рот собрались ко мне. Первой ротой командовал Бахтиа-
ров. Андрианова перевели в другой полк. На третьей роте510
стоял Загоруйко. Четвертой ротой командовал кадровый капи¬
тан, умный и хладнокровный узбек, которого мы называли
«Атаке», то есть «отец».Еще перед выходом на «сходный рубеж мы надели маски¬
ровочные халаты. Здесь, в снежной лощине, продуваемой вет¬
ром, мы зябко поеживались, склонившись головами друг
к другу; мы обсуждали, кому из нас выпадет честь встать пер¬
вым во весь рост и броситься вперед, увлекая за собой весь
батальон... .Томительно тянется время. Волнение проходит. Я думаю
не о том, что произойдет. Я думаю о Викторе, о моем погиб¬
шем друге. Я чувствую, что именно эти мысли помогут мне
подняться без страха и без страха итти вперед. Меня воспи¬
тали в любви к человеку, но мое сердце сейчас полно нена¬
висти, созревшей в дни моего горя. Я поднимусь сейчас в атаку
не только против Н-ского батальона, Н-ского пехотного полка
какой-нибудь там Вестфальской «ли Баварской дивизии, —
я поднимусь против мрака и злобы, против будущих войн.
Я поднимусь против убийц Виктора.Я готовлю гранату «РГД» 1942 года. Она дает светлый
столб пламени, прослоенного мельчайшими осколками. Я хитро,
по-звериному, вкопался в снег, притаился. Я долго лежу
в снегу, заметаемый снегом. Но близится рассвет, близится
час возмездия.Ветер дует нам в спину и несет снежный поток в лицо
немцам.И вдруг словно тысячи южных гроз разразились — бьет
артиллерия всего кольца. Близкие громы сливаются с даль¬
ними. Рокот сталкивается, расходится, и снова звуковые волны
ударяются друг о друга — гремит симфония войны: только
медь и барабаны, барабаны и медь.Залпы «Катюш» прикрывают нас.Мы ползем в снегу ближе « ближе к траншеям врага. Вал
огня впереди нас. Мы ползем, разрывая своими телами наме¬
таемый косыми валами снег. Каждый спешит. Нет отстающих.Вверх взвиваются две ракеты: зеленая—это цвет наших
полей, и красная — цвет нашего знамени. И я, поднявшись во
весь рост, кричу: «За Родину! Вперед!» — и бегу туда, где
бушует огонь. ’Федя Шапкин уже впереди, с пистолетом в руке — корена¬
стый, небольшой, но сейчас он кажется мне великаном.—	Бей! — кричит Шапкин. — Бей!Якуба бежит в белом халате, не поворачивая головы. У него
в руках винтовка, нацеленная трехгранным штыком вперед.
Сибиряки-зверобои ходят так па медведя и бьют его в сердце,
пронзая твердую кожу, заросшую густой шерстью.Я одновременно с Якубой проваливаюсь в занесенную сне*511
ГОм траншею. ' Черные теми немцев сбились вправо, уходят.
И я кричу Якубе и подбежавшим к нему солдатам:—	Ложись!Я бросаю гранату и падаю в снег грудью.И вслед за глуховатым треском разрыва быстротечная тран¬
шейная схватка. Мы добиваем тех, кто продолжает сопротив¬
ляться.Федя Шапкин кричит в ухо:—	Сережа! Комбат приказал не задерживаться в тран¬
шеях! Траншеи промоет вторая волна1 Танки уже впереди,
Сергей!Федя почти тащит меня. Мы обходим труп нашего бойца
с расползающимся пятном крови на маскхалате, перепрыги¬
ваем через пулеметное бетонированное гнездо с кучей гильз на
снегу и свистками собираем роту для броска.Нас обгоняет лыжный батальон — физкультурники-комсо¬
мольцы, прибывшие под Сталинград по специальному отбору.Веселые, краснощекие ребята проносятся лыжным, еще не
сломанным строем мимо нас, как озорной ветер.Это они — хлопотуны и спорщики, танцоры и певцы на ве¬
черах самодеятельности, недавние пионеры, шумные посети¬
тели стадионов, кино, литературных вечеров.У них пистолеты-пулеметы на груди, диски с мелкими авто¬
матными патронами, как семечки в шляпке подсолнуха.Лыжники несутся по сгепи, словно буера под белыми па¬
русами.Высокий, веселый, в развевающемся белом халате обора¬
чивается ко мне, может быть и не ко мне, и кричит:—	За Сталинград!Лыжные батальоны врезаются, как ракетные снаряды,
в глубину вражеской обороны. Вот высокий, веселый свалился,
упал на спину. Парус-халат сорвало порывом ветра. Пятно
крови на парусе покрывается по краям щетиной инея.—	Вперед!На лыжах несутся девушки-санитарки, собравшие пучками
косы на затылке, с глазами-фиалками. Ишь, какими цветами
расцветает сталинградская вьюжная степь! Девушка-санитарка
бросается к упавшему. Вот парус снова поднят над снежным
ветряным морем. Шатается, обвисает в милых дешчьих руках.
Не умирай, паренек! Ты еще должен увидеть в своей жизни
фиалки! Открой глаза!Вперед!Вперед, чтобы скорее прийти к труду, чтобы скорее сбро¬
сить маскировочную одежду, чтобы вытряхнуть из кармана
патроны, чтобы омыть, омыть руки! Чтобы омытыми руками
принести солнце Родине. Пусть вечно нам светит!1946-1948 гг.
£Яо§XосолXС картины П. Соколова-Скалj
Письмо с фронтаС картины А. Лактионова
Е ДОЛМАТОВСКИЙПЕСНЯ О ДНЕПРЕУ прибрежных лоз, у высоких круч
И любили мы и росли.Ой, Днепро, Днепро, ты широк, могуч,Над тобой летят журавли.Ты увадел бой, Днепр, отец-река,Мы в атаку шли под горой.Кто погиб за Днепр, будет жить века,Коль сражался он, как герой.Враг напал на нас, мы с Днепра ушли;Смертный бой гремел, как гроза.Ой, Днепро, Днепро, ты течешь вдали,И волна твоя, как слеза.Из твоих стремнин ворог воду пьет,Захлебнется он той водой!Славный час настал, мы идем вперед,И увидимся вновь с тобой.Кровь фашистских псов пусть рекой течет,Враг советский край не возьмет.Как весенний Днепр, всех врагов сметет
Наша армия, наш народ.1942 г.☆Дважды Герой Советского Союза
А. ФЕДОРОВПЕРВЫЕ УСПЕХИ(Отрывки из книги «Подпольный обком действует»)Дважды Герой Советского Союза Алексей
Федорович Федоров, в прошлом секретарь Чер¬
ниговского обкома партии, во время Великой
Отечественной войны командовал одним из круп¬
нейших партизанских соединений па Украине.В его книге воспоминаний «Подпольный об¬
ком действует», отрывки из которой здесь напе¬
чатаны, рассказано об образовании партизанских
отрядов на территории Черниговщины, о герои¬
ческой борьбе этих отрядов с немецко-фашист¬
скими оккупантами.А. Федоров большое внимание уделяет в книге
показу руководящей роли партии в партизанской
борьбе.Одной из главных задач, поставленных обкомом в то время
перед коммунистами и комсомольцами, была борьба за стро¬
жайшую партизанскую дисциплину, против распущенности,
расхлябанности, безответственности.33	За нашу Советскую Родину.513
Пришлось кое-кому разъяснить, что. и партизанское движе¬
ние не йожет быть отдано партией самотеку, стихии. Строгая
дисциплина, плановость, организованность, взаимовыручка
между отрядами, между бойцами, высокие моральные требо¬
вания к «аждому партизану, а к коммунисту, к комсомольцу
особенно высокие.Коммунист везде коммунист. Ни в лесу, ни в подполье, ни
в компании друзей, ни в семье, — словом, нигде коммунист не
имеет права распускаться, не имеет права забывать устав
партии и всегда, во всякой обстановке должен быть коммуни¬
стом.В некоторых отрядах, особенно в тех, которые организова¬
лись уже после оккупации, возникла давно осужденная пар¬
тией система выборов на командирские посты. В одном из
небольших отрядов даже не выбирали на командирскую долж¬
ность, а устроили нечто вроде лотереи: мерили на палке, кому
стать командиром.Обком осудил практику выборов на командирские, посты
и потребовал, чтобы все отряды, дислоцирующиеся на терри¬
тории Черниговской области, были связаны с областным шта¬
бом и координировали с ним свои дейсшия.Одновременно обком вел работу по укреплению единона¬
чалия и командирского авторитета. Слово командира — закон.
Обком требовал пресекать немедленно всякие попытки митин¬
говать по поводу уже принятых решений, обсуждать приказы
командиров.Партизаны — это свободные граждане оккупированных
районов. Но это не свобода гуляния по лесам. Личную свою
свободу нельзя отделять от свободы всего советского народа.
Партизаны нынешней войны должны рассматривать себя как
бойцов Красной Армии. Мы говорили каждому партизану:—	В армию ты идешь петому, что тебя к этому обязывает
Основной Закон Советского государства. И не забывай, доро¬
гой товарищ, что Украина, хотя и пришел сюда враг, осталась
частью великого Советского Союза. В партизанах ты потому,
что тебя к этому обязывает совесть советского гражданина.
Так будь же дисциплинирован по совести, по сознанию. То,
что ты пришел добровольно, не снимает с тебя обязанности
быть дисциплинированным.Очень удивились некоторые товарищи такой установке.
Что ж это, в самом деле, творится? Формы у нас нет, люди
мы вроде штатские. Есть среди нас даже и не военнообязан¬
ные. Старики или, к примеру, женщины. Есть и подростки,
чуть ли не дети. Выходит, и им следует подчиниться армей¬
ской дисциплине?Мне доложили, что один ярый сторонник вольницы пропо¬
ведует такие идеи:514
—	Я, — говорит, — может быть, нарочно при отходе Чер¬
вонной Армии остался здесь, в лисе. Я, — говорит, — обожаю
партизанщину, чтобы, значит, свобода — и никаких гвоздей!
Что значит ты командир? Командир тот, за кем поднимется
в бой народ! Партизана нельзя притеснять. Партизан, як
зверь лесной, як волк. В стаю собирается, когда врагов надо
бить, а после драки опять соби хозяин!Вызвали этого «волка» в штаб.—	Так это ты серьезно говоришь, что остался в лесу по
собственной, так сказать, инициативе?—	Я,— отвечает, — черниговец. Я дальше Черниговщины
уходить не захотел. Решил мстить и биться только на своей
родной земле.—	То есть как это не захотел? Выходит, что ты из армии
дезертировал, так, что ли?—	Я по своему характеру в партизанах больше пользы
принесу. Армейская дисциплина подавляет меня, як личность.—	Нет, ты отвечай на вопрос: из Красной Армии дезерти*
ровал?Защитник «свободы личности» слегка приуныл. Подумал
немного, огляделся по сторонам, видит, — поддержки в штабе
ни у кого не получит.—	Я, — отвечает, — не дезертировал, а только переменил
род войск.—	Приказ об этом получил?—	Мне совесть приказала.—	А в катом звании эта самая твоя совесть, если она даже
приказы Главного Командования отменяет? Сдать оружие и
на гауптвахту!К счастью этого любителя «волчьей свободы», надо ска¬
зать, что со временем он совершенно изменился и хорошо
воевал.Обком требовал от каждого коммуниста, чтобы он воспи¬
тывал в партизанах любовь и уважение к Красной Армии.
Каждый из нас был бы рад стать бойцом или офицером Крас¬
ной Армии. Мы должны понимать, что партизанское движение
ость следствие временных неудач Красной Армии, следствие
|ф*ммшого превосходства вражеских войск, следствие того, что
м.ы шмуждены воевать на своей территории. И когда Крас¬
или Армия при нашей помощи выбьет отсюда врага, мы будем
рндо*пьея и гордиться, что сможем вступить в ее ряды.Тоиарищ, о котором я только что упомянул, пришел в пар-
тшшны tut армии. Он знал, что такое воинская дисциплина.
Мы «лу только напомнили, что распускаться не следует. Боль¬
шинство ж« партизан, особенно в тот первый период, состояло
из люд*# гражданских, глубоко штатских. Им трудно было
отрешиться от припычки критиковать и обсуждать. Трудно
было переменить довоенные представления о самих себе.33*515
Выяснилось как-то, что некоторые из наших бойцов вся¬
кими правдами и неправдами увиливают от несения карауль¬
ной службы и от хозяйственных нарядов. Доложили об одном
весьма почтенном человеке, что он ни разу не стоял на посту.—	Да, факт, — признался товарищ. — Но ведь просятся:
давай, Сергей Николаевич, мы за тебя постоим. Ты человек
в летах, тебе трудно...—	Благородные какие люди!—	Да оно, это верно, благородные, только дброго, черти,
дерут за благородство.—	Сколько же? Какая нынче такса?—	А это смотря за что. бот, скажем, отдежурить у прод-
склада — жменя махорки или. два ломтя хлеба. Чистить кар¬
тошку на кухне — за это немного меньше берут.—	Неужели хлеба людям нехватаст? А ты-то откуда лиш¬
ний берешь?—	Да, видите ли, мне персонально хватает. Курить я только
здесь, в партизанах, начал. Курю немного. И ем тоже по¬
малу. ..—	Понятно, раз мало работаешь, значит мало и ешь.—	И это отчасти верно. Только в хлебе-то нуждаются
главным образом новички, которые из окруженцев или беглых
пленных. Они наголодались, пока бродили по лесу... Ну, про¬
сто, жалко людей. Честное слово, сами просятся.Когда его выругали и наказали, обиделся товарищ.Всех случаев нарушений дисциплины я приводить не соби¬
раюсь. Хотя их было не так уж и много. Тогда, впрочем, и
народу у нас было немного. И народ был хорбший. Уж одно
то, что всс добровольцы, а большинство партизан еще до при¬
хода немцев записалось в отряды, показывает, что люди хо¬
тели воевать не за страх, а за совесть. Большинство нашего
областного отряда составляли индустриальные рабочие, пар¬
тийные и комсомольские работники, люди, до конца преданные
советскому строю. Позднее отряды пополнялись людьми, среди
которых кое-кто не мог похвастать чистой совестью. Они
кровью должны были смывать прегрешения перед Родиной.В тот организационный период болезни наши были, пожа¬
луй, болезнями роста. Их порождала неуверенность в себе,
весьма смутное представление о сроках борьбы и оторванность
от масс. Да, несомненно, оторванность была. Уже третий месяц
отряд отсиживался в лесу, партизаны очень мало общались
с населением, и жизнь и интересы населения оккупированных
сел и городов им были мало известны.Отрыв от масс, от народа мог стать гибельным для иас.
Обком принял решение — ориентировать людей на продолжи¬
тельные сроки партизанской борьбы. Чем скорее Красная
Армия перейдет в наступление и очистит нашу область от нем¬
цев, тем лучше. Пока же надо ‘прекратить разговоры о сроках,516
не переживать, не думать о том, как продержаться, а действо*
вать.Обком дал указание штабу подготовить серьезную насту¬
пательную операцию. Она должна стать испытанием всех ка¬
честв наших людей и нашей организации.*••••*■«• ••• •■•••••«■ »••»•••Погорельская операция не относится к числу крупных или
очень искусных в военном отношении. Просто внезапный дерз¬
кий налет. Внезапный для противника. Мы же довольно долго
провозились с его подготовкой. Я не уверен даже, что мы не
допустили тактических ошибок.Однако значение этой операции для нас было очень велико.
Впоследствии и командиры и бойцы вспоминали ее у костров,
рассказывали о ней новичкам. Да и теперь, сюит нам со¬
браться, непременно перебираем эпизоды этого боя. Участво¬
вало в нем с нашей стороны двести сорок два человека.
И каждый, кто остался жив, старается припомнить какой-
нибудь эпизод. Ну и каждый, конечно, рассказывает немного
по-своему. Попытаюсь передать и я, как сам помню.Подползая к селу Погорельцы, волновались в то раннее
утро больше всего командиры и члены обкома. Они пони¬
мали, что неудача — это почти провал партизанского движе¬
ния в области. Если не провал, то очень большое отступле¬
ние: надо будет начинать наново. На карту поставлено очень
многое.Вот как выглядела эта карта, Большое темное село в за¬
снеженной степи. Через него проходит шоссейная дорога, пе¬
ресекают село несколько улиц. Лес, тот самый лес, из которого
мы два часа назад вышли, — в семи километрах. Светит позд¬
няя, закатная луна. Мороз, небольшой ветер.Группа, с которой были Попудренко, Яременко, Рванов и
я, растянулась цепочкой по дну овражка. Всего нас в этой
группе вместе с бойцами шестнадцать человек. А вокруг села,
в разных местах четыре группы — двести сорок два парти¬
зана. Мы стараемся не только не говорить, даже не шеп¬
таться.	*Наш командный пункт избран давно, он помечен в плане.
Все бойцы и командиры осведомлены о месте его расположе¬
ния. Это бывший хозяйственный двор колхоза. Сломанная
веялка, маховик от локомобиля, куча ржавых шестеренок, из¬
ношенный жернов.Мы вглядываемся в стрелки часов. У всех они идут по-
разному. Решено равняться на Рванова. До сигнала еще не¬
сколько минут.Эти несколько минут самые напряженные. Мы смотрим
в одну точку. Б центре села над высокой хатой вьется дымок
с искрами. Вьется мирно. Однако там штаб. Не только дым
над хатой, все село выглядит так, будто и нет никакой войны.517
Но там свыше пятисот вражеских солдат и офицеров, прибыв¬
ших сюда специально, чтобы уничтожить нас. Сейчас фрицы
спят, храпят, почесываются. Это мы воображаем. Кто знает,
возможно, они давно приготовились? Сидят в засадах и хихи¬
кают, ждут, когда мы дадим сигнал и поднимемся. В селе две¬
надцать человек знают, что в 5.00 Рванов выпустит в небо
зеленую ракету. Если из двенадцати наших помощников один
сказался предателем...Рванов поднимает ракетницу, нажимает спусковой крючок.
Но выстрела нет. И в ту же секунду в центре села раздается
удар по рельсу.—	Сволочи, тревога! — не удерживается Попудренко и,
конечно, выскакивает из укрытия.Я тяну его за кожанку назад. Второй, третий удар по
рельсу. В селе почему-то попрежнему тихо. Удивил меня
в этот момент своей дисциплинированностью Рванов; ракет¬
ница отказала, а он только шопотом матерился. В селе раз¬
дается четвертый, пятый удар по рельсу... Рванов со всего
размаха ударяет бойком ракетницы по жернову. С шипением
и треском вылетает в небо зеленый огонек.Нет, в селе никто не подымал тревоги. Просто аккуратные
немцы отбивали часы.Проходит секунда, две секунды, потом слышатся сразу не¬
сколько выстрелов. Поднялись, бегут к селу наши. Справа,
у церкви, раздается взрыв. Огромное пламя освещает село.
Это пламя все растет, наклоняется над Погорельцами. Теперь
•нам видны и немцы. Звенят стекла, белые фигурки сыплются
из окон, падают. Начал цокотать немецкий пулемет, но тотчас
захлебнулся. Сквозь треск автоматов и винтовок все громче
слышен вой. Полуодетые фашисты десятками бегут куда по¬
пало и орут, все как один орут. Их крик сливается в вой. Бе¬
гут и к нам, прямо на КП, штук десять этих воющих. Оии
орут два слова:—	Руссише партизан, руссише, руссише, руссише пар¬
тизан!Мы потом три года подряд довольно часто будем слышать
этот вопль. Из подорванных танков, из горящих штабов, из
разбитых вагонов будут бежать обезумевшие гитлеровцы и
орать, как сегодня:—	Руссише, руссише, руссише партизан!!!Пламя все разрастается, ребята из взвода Громенко подо¬
жгли склад горючего.Тех немцев, что в горячке напоролись -на КП, мы уложили
всех до одного. А потом не выдержали и вслед за Попудренко
пошли к центру боя, перенесли командный пункт иа главную
улицу. Здесь светло и оживленно. Горят автомобили. Прыгают
с них немцы в горящей одежде. Бой затихает. Идем дальше,
и вдруг я вижу: стоит на крыльце, в одном платье, вся осве¬518
щенная пожаром девочка. Фу ты, чорт, да ведь это Галя. Она
меня тоже узнала.—	Галя, — кричу я ей. — Уходи, давай прячься1Она оборачивается ко мне и весело говорит:—	Там нимцив бильше нема—усе мертвяки.Подбегает женщина:—	Идыть сюда, у мене в бане три нимця ховаются.Но там уже все кончено. Наши ребята закидали баню
гранатами. Стихают выстрелы. Я смотрю на часы — бой длится
уже сорок минут.Кричит Капранов, зовет народ на помощь. Надо собирать
и грузить трофеи. Подбегает ко мне Новиков. Он узнал Галю.—	А ну, где твои красивые немцы с чемоданом?Галя очень огорчена: они сбежали. Вместе с нами идет она
по улице. Всматривается в скрюченные трупы. Их много. По
специальному указанию их подсчитывают два бойца. И вдруг
Галя бежит вперед.—	Вот он, тот самый, помогите! — кричит она и сама пы¬
тается стянуть труп огромного рыжего унтера с чемодана.Большой дюралюминиевый, тисненный под кожу, чемодан
с чехословацкой маркой. Балабай вскрывает его, как консерв¬
ную коробку, штыком. Дамские воротники, каракулевые
шкурки, часы и даже шелковый трикотаж и бюстгальтеры
аккуратно сложены в этом чемодане. Народ собирается вокруг
нас. Это повод для митинга.Поднимается на крыльцо хаты Яременко. Сбегаются со
всех сторон партизаны и селяне. Бегут и женщины. Многие
прибегают с хлебом и крынками молока.—	Вот что нужно от нас фашистам, — говорит Яременко
и поднимает, вываливает перед всеми содержимое чемодана.Это действует сильнее длинной речи. Хохот, крик:—	От це вояки!Среди партизан я вижу много новичков. Их можно отличить
от наших ребят по вооружению. У наших на плечах и русское,
и польское, и немецкое оружие, у новичков, погорельских
крестьян, только немецкие и венгерские автоматы и винтовки.Подходит Рванов:—	Пора давать отбой. Операция рассчитана на полчаса,
прошло уже больше часа.Но тут же подбегает наш фельдшер Емельянов:—	У нас трое раненых. Есть рана с переломом. Нужен
ишс, но пипса нет... Я бегал в больницу, там засело несколько
ншцм с пулеметом.Бой :<» nine длился восемь минут. Из новой немецкой ра¬
кетницы Риалов выпускает белую ракету. Отбой. Партизаны
сбегаются. Стро*м покидаем Погорельцы. И уже в поле, за
полкиломстра о* села, крик, шум, взаимные объятия и поздра¬519
вления. Все наперебой рассказывают, и даже стонущие ране¬
ные пытаются что-то рассказать.Во всех этих селах, расположенных в радиусе десяти-пят-
надцати километров, в то раннее утро, когда в Погорельцах
шел бой, люди высыпали на улицу, смотрели на зарево и слу¬
шали: с надеждой и трепетом слушали отзвуки боя. Стреляют
пулеметы, минометы, пушки, рвутся снаряды. Все понимали,
что каратели не могли так разбушеваться. Прорвалась Крас¬
ная Армия? Выбросили десант? Каких только предположений
не строили!У нас были тысячи зрителей и слушателей. И уж, конечно,
мгновенно разнеслась молва. Без газет и без радио во всех
ближних селах, да и в дальних тоже, узнали, что партизаны
вышли, наконец, из леса и бьют оккупантов. Совсем недавно
немцы и их ставленники повсюду трубили, что никаких парти¬
зан нет. «В лесах прячутся незначительные группы больше¬
вистских бандитов. Скоро их выловят и уничтожат». А теперь
немцы бегут в панике, разбегаются по полям и шляхам в од¬
них кальсонах... Шутка сказать, напасть на такой гарнизон!
Нет, в лесах не маленькие группы, там сотни, а может быть,
и тысячи партизан. У них и пулеметы, и минометы, и пушки!Сами немцы теперь везде кричат, что на них напал мощ¬
ный, хорошо вооруженный отряд. Нельзя же, в самом деле,
сознаться, что гарнизон разбежался под натиском группы пар¬
тизан.В Черниговской области это было первое заметное выступ¬
ление партизан. Оно показало народу, что есть у него защит¬
ники, есть мстители за поруганную его честь. Советские люди
начали поднимать головы.1948 г.☆СТЕПАН ЩИПАЧЕВЛЕНИНИз бронзы Ленин... Тополя в пыли.Развалины сожженного квартала.Враги в советский городок вошли
И статую низвергли с пьедестала.Полковник-щеголь был заметно рад,Что с памятником справился так скоро.И щелкал долго фотоаппарат
Услужливого фоторепортера.Полковник ночью хвастал, выпивал,А на рассвете задрожал от страха:Как прежде, памятник в саду стоял,Незримой силой поднятый из праха.520
Заторопились офицеры вдруг:Вдали неясные мелькали тени.То партизаны, замыкая круг,Шли на врага. И вел их Ленин.1941	г.☆МИХАСЬ ЛЫИЬКОВ
РАЗГРОМ АЭРОДРОМА(Глава из книги «Незабываемые дни»)В романе «Незабываемые дин» известный
советский писатель Михась Лыньков дает широ¬
кую картину борьбы белорусского народа против
гитлеровских захватчиков в первый период Вели¬
кой Отечественной войны.В напечатанном отрывке показан один из
эпизодов борьбы белорусских партизан — разгром
аэродрома гитлеровцев.Всю ночь валил снег.Ехали глухими дорогами. Вперед, прокладывать путь пу¬
скали самых сильных и выносливых коней, часто сменяли их.
Далеко впереди и параллельными дорогами неугомонно сно¬
вали разведчики.Стряхивая с шапки липучий мокрый снег, Василий Ивано¬
вич буркнул в темень ночи:—	По такой дороге особенно не разгонишься. Как бы нам
не опоздать, Гудима? •—	Времени хватит, нет еще полуночи. А дорога в самый
раз. Никакой машине по ней теперь не пробраться.—	Не думаешь ли ты случайно, что нам придется убегать
от немцев?—	А зачем мне об этом думать? Просто говорю, что дорога
трудноватая, а для немца она еще тяжелее.В сумраке ночи слышно было пофыркивание коней да из¬
редка кто-нибудь приглушенным голосом покрикивал на коня,
который сбивался с проторенной дороги и выше колен погру¬
жался в глубокий податливый снег. Подчас какой-нибудь конь
оступался, скользил, глухо постукивали оглобли саней.На место прибыли во-время. Основные силы разместились
на опушке леса. Загодя высланный вперед кониый разъезд
перерезал телефонные провода, соединявшие аэродром с горо¬
дом, до которого было километров пятнадцать. Недостроенный
еще перед войной аэродром находился на широком простор¬
ном поле. В двух небольших постройках были размещены не¬
мецкая электростанция и пункт радиосвязи. Летчики, приез¬
жавшие обычно из города, свободное от полетов время про¬
водили в объемистом бункере, в котором помещались часовые521
и зенитчики. Неподалеку, в другом бункере, была команда
аэродромного обслуживания.В каком-нибудь километре от аэродрома находилась де¬
ревня, километра за три — другая. Их сразу блокировали,
чтобы до начала операции какой-нибудь немецкий лазутчик не
предупредил гитлеровцев об угрожающей им опасности.Разгром аэродрома намечался перед самым рассветом. Ва¬
силий Иванович остановился в ближайшей к аэродрому де¬
ревне и сейчас давал последние указания командирам отдель¬
ных групп, уточнял с ними детали операции. Лейтенант Кома¬
ров все убеждал пустить сначала его с небольшой группой
бойцов:—	Я сразу такую панику на гитлеровцев нагоню, что они
бросятся наутек, тогда берите их готовенькими.—	Не забывай, товарищ Комаров, что у них несколько
зенитных пулеметов, есть и обыкновенные. Учтите оружие на
самолетах. Учтите бункеры. И вообще вооружены гитлеровцы
до зубов. Наконец, они могут по радио попросить неотложную
помощь из Минска. В излишнем риске нет никакой нужды.—	А элемент неожиданности, товарищ командир?—	Выполняйте приказ, лейтенант! Неразумный риск я не
разрешу даже вам, — уже официально ответил ему Василий
Иванович.Он отдал уже все распоряжения, когда в хату ввели троих
полицаев и старого крестьянина.—	Где вы их взяли? — спросил Василий Иванович у кон¬
воиров.—	Они к старосте пробирались. Мы и его заодно прихва¬
тили.—	Староста?—коротко спросил старика Васияий Иванович.—	Выходит, что так, товарищ командир.—	Нашелся мне товарищ!—	А это как вам угодно, но и паном вас называть не со¬
бираюсь, — спокойно ответил старик, не сводя глаз с Василия
Ивановича.Гудима шепнул что-то на ухо Василию Ивановичу, затем
приказал вывести полицаев.И когда их вывели, Василий Иванович крепко пожал руку
старику, попросил его сесть...—	Вы уж простате мне мою резкость или, скорее, невеж¬
ливость, не знал я.—	А что тут прощать, Василий Иванович, дело у вас боль¬
шое, много разных хлопот, чтобы про каждого человека по¬
мнить, да еще про какого-то там старосту, немецкого при¬
служника. .. — ив голосе старика прозвучала ирония.—	Нет-нет, Севастьян Язепович, мы про каждого совет¬
ского человека помним, не забываем. Где ж это видано, чтобы
забыть лучшего бригадира.522
Перед Соколовым сидел бывший бригадир одного из луч¬
ших пригородных колхозов. Об этом и шепнул ему Гудима,
добавив при этом, что Севастьян пошел в старосты по просьбе
партизан.—	Видно, хлопотное дело у вас, Севастьян Язепович.—	Хлопот хватает, Василий Иванович. Между двух огней
сижу. Не каждому из наших людей скажешь, что к чему, ка¬
кой я, с позволения сказать, староста. И выкручиваться ча¬
стенько приходится, чтобы избежать неприятностей. Но не об
этом речь. Надоело все. Что ни день, то приказ за приказом.
Вот эти бобики тоже явились с приказом, чтобы я выставил
поутру сто человек на аэродром. Снегом занесло, второй день
самолеты стоят. А где я им сотню людей наберу, — что я им,
детей или стариков погоню.—	Сто человек, говорите? — переспросил Василий Ивано¬
вич, думая о чем-то своем.—	Да, сто человек. И из другой деревни столько же. Вот
и приказ от коменданта... — старик вытащил из кармана из¬
мятую бумагу.—	Сами водите на аэродром людей?—	Зачем? Полицаи обычно водят.—	В котором часу приказано доставить людей на аэро¬
дром?—	Еще затемно, к восьми часам утра.Василий Иванович посмотрел на часы, было пять часов
ночи. Перевел глаза на Комарова, мягко улыбнулся ему:—	Придется удовлетворить твою просьбу, лейтенант,
только в план твой вносим некоторые поправки.—	Готов выполнить любое задание! — Лицо Комарова
вспыхнуло такой улыбкой, которая, казалось, осветила все
углы хаты.Вскоре был изменен весь план операции и самое начало ее
перенесено на два часа позже.Еще струился над полем ночной сумрак, как по дороге
к аэродрому потянулась колонна людей с железными и дере¬
вянными лопатами на плечах.Ехало несколько саней с большими плетенпыми из лозы ко¬
робами, предназначенными для вывозюи снега. Чем ближе под¬
ходили люди к аэродрому, тем больше суетились полицаи,
которые то подгоняли идущих, то громко выкрикивали
команды, наводя порядок в колонне.Немецкий часовой, стоявший у входа на аэродром, еще
издалека окликнув колонну, приказал остановиться. Из бли¬
жайшего домика вышел офицер с двумя солдатами. Они на-
праввдись к колонне. Офицер спросил пароль, взял у полицая
путевку. Солдаты прошли вдоль «олонны, подсчитали ряды.
Когда они отрапортовали офицеру, его лицо на минуту словно
просветлело.523
—	О, хорошо, хорошо, надо работать, хорошо работать!И тут же сердито набросился на полицая:—	Кто вам разрешил опоздать на пять минут?—	Дорога тяжелая, пан офицер, всюду замело снегом!—	Что снег? Что снег? Ну, не медлить, айда на работу1
Да пошевеливайтесь, лодыри!Глаза полицая на мгновение сверкнули огнем. Лицо его
посуровело, и пальцы сжались в кулак. Но это длилось только
один момент. Огонь в его глазах так же быстро угас, и самым
обычным голосом полицай отдал команду:—	Колонна, шагом арш!Люди двинулись вперед. В такт их шагам часто-часто би¬
лось сердце. Впереди, из сумрака, выступали серебристые си¬
луэты бомбардировщиков. Правее, выстроившись в ровную
шеренгу, стояла эскадрилья истребителей. По самые крылья
самолеты увязли в высоких снежных сугробах.Тишину морозного утра нарушали только осипшие, должно
быть, от крепкого мороза, голоса немецких солдат, разводив¬
ших людей на разные участки. Несколько сонных голосов по¬
слышалось около бункеров и площадок зенитных установок н
пулеметных гнезд. Узнав, в чем дело, сонные голоса затихли.—	Работать, работать! — покрикивал офицер. — Чтобы
весь этот сисг... фюит... Чтоб его как ветром сдуло.—	Постараемся, пан офицер, все сдунем, до пылинки, до
соринки! — уверял следовавший за ним вертлявый полицай.—	Так-так, старайтесь! — Офицер пошел к домику, в кото¬
ром помещалась аэродромная радиостанция. Но дойти туда
ему не удалось. Еще одно мгновение видел он, как все — и
сумрачное небо, и ближайшие строения, и белый снег — вдруг
озарилось зеленым светом. Он еще заметил, -как из окон до¬
мика радиостанции со страшным взрывом вырвались языки
багряно-желтого пламени. Больше он ничего не увидел и не
услышал, ибо лежал уже, уткнувшись лицом в снег, и кто-то
торопливо отстегивал у него кобуру с парабеллумом.Все это длилось один лишь миг, по снсгу, по домам еще
плыли зеленые отблески пущенной в небо ракеты По аэро¬
дрому прокатились пистолетные и автоматные выстрелы, да
разрывы гранат гулким эхом будили сонные просторы полей.
Дело немного затянулось около бункеров. Гитлеровцы открыли
было пулеметный огонь из амбразур, но огонь этот никому
особенно не вредил, так как амбразуры глядели в поле.—	За мной! — крикнул Кияи.Его нескладная, в длинной крестьянской сермяге фигура
мелькнула возле бункера, черным силуэтом выросла на земля¬
ной, насыпи. Вслед за ним бросилось несколько партизан.—	Не все, не все! Вы вдвоем на тот бункер!В жестяные дымоходы бункеров полетели гранаты. Словно
тяжелый вздох вырвался из-под земли, из труб повалили524
клубы пыли. В нескольких местах земляная насыпь осела.
А из раскрытых дверей уже выходили, выбегали с поднятыми
руками перепуганные -насмерть гитлеровцы, — кто одетый,
а кто в одном нижнем белье, — и жалобно скулили на мороз¬
ном ветру:—	Гтлер капут, Гитлер капут!—	Попробуй не капутулировать! — процедил сквозь зубы
Тихон Заруба и, как всегда, что бы он ни делал, спокойно,
хозяйственно стал подсчитывать пленных.—	Стройся, всемирная босота! А ты куда суешься без
штанов?—	Капут, капут!—	Припекло тебе, гад!Немецкий часовой, первый заметивший колонну, чуть
только услышал взрыв гранат, бросился без памяти в засне¬
женную щель. Он с трудом опомнился, стукнувшись затылком
о суковатую жердь настила. Водил по небу вытаращенными
глазами и все не мог сообразить, что там такое твори гея на
аэродроме. Небо было пасмурное, по тихое, спокойное. Ии
гула самолетов, ни знакомого свиста бомб. Высунув голову m
щели, он увидел, как вспыхнуло пламя первых двух строений,
где находилась радиостанция. Взрывы гранат ярко освещали
зенитные установки. Он выкарабкался из щели, бросился было
бежать к бункерам, но услышал пронзительный крик на мо¬
розе:—	Капут, капут!Тогда, швырнув винтовку оземь и срывая с себя на ходу
одубевшую шинель, совершенно лишнюю сейчас, когда надо
было бежать, бежать, надеясь лишь на единственное спасение,
на свои ноги, — он бросился со всех ног прямо в чистое поле.
Бежал и кричал:—	Партизан! Партизан!Кричал, сам не зная, зачем он кричит.Не кричать было страшно.И тут он заметил, что прямо на него стремглав несется ла¬
вина всадников. И еще дальше, значительно правее мчалась
другая лавина. В предутренней редеющей мгле и кони, и всад¬
ники казались такими большими, такими сказочными и страш¬
ными, что ноги беглеца сразу примерзли к земле. Закрыв ру¬
ками голову, он стоял, как столб. Только слышно было жалоб¬
ное причитание:—	О, мой бог! О, мой бог!Это мчались конники Василия Ивановича, спеша на вы¬
ручку споим людям. И хотя никакого сигнала об экстренной
помощи не дали, операцию надо было ускорить: уже светало,
из города па аэродром могли прибыть подкрепления, да и
оставалось еще много разных дел. Вскоре вспыхнули, как
свечи, облитые бензином самолеты. Взрывались самолетные525
бензобаки, высоко вскидывая косматые огненные лапы. Один
за другим потянулись вверх густые черные клубы дыма. Целая
туча поднялась над складом горючего. И, как молнии, вспыхи¬
вали в черном дыме взрывавшиеся бочки бензина.Комаров смотрел на весь этот фейерверк, потом произнес
с досадой:—	Ах, если бы у нас были летчики, вот бы перебросить
через фронт всю эту технику.А техника врага трещала, полыхала, дымилась.На подоспевшие сани партизаны грузили трофеи: обмунди¬
рование, винтовки, гранаты, патроны. Когда последние сани
отъехали от аэродрома, Василий Иванович дал команду отхо¬
дить. Только три подрывника остались около склада авиа¬
бомб, помещавшихся в нескольких глубоких траншеях. Надо
было пустить в воздух это гитлеровокое добро. Примерно че¬
рез полчаса послышался страшный взрыв. Все невольно оста¬
новились, глядя на необычайную иллюминацию. Над тем ме¬
стом, где был склад, нависло огромное облако дыма, с кото¬
рого осыпалась черная труха. Это опадала земля, поднятая
взрывом. В разных направлениях словно скользили молнии —
рвались зенитные снаряды.—	Чистая работа!—	Ни снежинки, ни соринки, как помелом подмели.1953 г.	Авторизованный перевод с белорусскогоВалерия Та реи с☆М. ИСАКОВСКИЙО И, ТУМАНЫ мои...Ой, туманы мои, растуманы,Ой, родные леса и луга!Уходили в поход партизаны,Уходили в поход на врага.На прощанье сказали герои:—	Ожидайте хороших вестей. —И на старой смоленской дороге
Повстречали незваных гостей.Повстречали — огнем угощали,Навсегда уложили в лесу
За великие наши печали,За горючую нашу 'слезу.526
С той поры да по всей по округе
Потеряли злодеи покой:День и ночь партизанские вьюги
Над разбойной гудят головой.Не уйдет чужеземец .незваный.Своего не увидит жилья...Ой, туманы мои, растуманы,Ой, родная сторонка моя!1942	г.☆А. ФАДЕЕВМОЛОДАЯ ГВАРДИЯ(Отрывки из одноименного романа)Роман А. А. Фадеева «Молодая гвардия» по*
священ описанию героической деятельности под¬
польной комсомольской группы «Молодая гвар¬
дия» в г. Краснодоне (Донбасс) в дни немецко-
фашистской оккупации. Писатель создал в романе
яркие художественные образы юных советских
патриотов — Олега Кошевого, Ули Громовой,Любы Шевцовой и других, героически боров¬
шихся против гитлеровских захватчиков, за сво¬
боду и честь советской Отчизны.После объяснения Олега с матерью ничто уже не противо¬
стояло его деятельности: весь дом был вовлечен в нее, род¬
ные были его помощниками, и мать была первой среди них.Никто не мог бы сказать, в каком тигле сердца сплавилось
у этого шестнадцатилетнего юноши что-то из самого ценного
опыта старших поколений, незаметно почерпнутое из книг, из
рассказов отчима, а особенно внушаемое ему теперь его непо¬
средственным руководи! елем, Филиппом Петровичем Лютико¬
вым, — как сплавилось это в его сердце с испытанным им и
его товарищами собственным опытом первых поражений и
первых осуществленных замыслов. Но по мере развертывания
деятельности «Молодой гвардии» Олег обретал все большее
шшяпие на своих товарищей и сам все больше сознавал это.Он был настолько общителен, жизнелюбив, непосредстве¬
нен, что не только мысль о господстве над товарищами, но
даж« простое невнимание к ним, к их мнению и опыту были
пропиши его душе. Но он все более сознавал, что успех или
неуспех их деятельности во многом зависит от того, насколько
ои, Олег, ер ад и всех своих друзей сможет все предусмотреть
или ОШИб*Ю1.О» был всегда возбужденно-деятелен, всегда весел и в то
же время аккуратен, расчетлив, требователен. Там, где дело527
касалось его одного, в нем еще сказывался мальчишка, — ему
хотелось самому расклеивать листовки, жечь скирды, красть
оружие и бить немцев из-за угла. Но он уже понимал выпав¬
шую на его долю ответственность за все и за всех и смирял
себя.Он был связан дружбой с девушкой старше его, девушкой
необыкновенной простоты, бесстрашной, молчаливой и роман¬
тичной, с этими тяжелыми темными завитками волос, спускав-
шимися на ее круглые сильные плечи, с красивыми, смуглыми
до черноты руками и с этим выражением вызова, страсти, по¬
лета в раскрылии бровей над карими широкими глазами.
Нина Иванцова угадывала каждый его взгляд, движение и —
беспрекословно, бесстрашно, точно — выполняла любое его
поручение.Всегда занятые то листовками, то временными комсомоль¬
скими билетами, то планом какой-нибудь местности, они могли
часами молчать друг возле друга не скучая. А если уж они
говорили, они летели высоко над землей: все, созданное вели¬
чием человеческого духа и доступное детскому взору, проноси¬
лось перед их воображением. А иногда им было так беспри¬
чинно весело вдвоем, что они только смеялись — Олег без¬
удержно, по-мальчишески, потирая кончики пальцев, просто
до слез, а она с девической, тихой, доверчивой веселостью,
а то вдруг женственно, немного даже загадочно, будто таила
что-то от него.Однажды, сильно смущенный, он попрооил у Нины разре¬
шения прочесть ей стихи.—	Чьи, твои? — спросила она удивленно.—	Нет. Ты послушай...Он начал, еще больше заикаясь, но после первых строк
вдруг овладел собой.Пой, подруга, песню боевую,Не унывай и не грусти.Скоро наши дорогие
Краснокрылые орлы
Прилетят, раскроют двери
Всех подвалов и темниц.Слезы высохнут на солнце
На концах твоих ресниц.Снова станешь ты свободна,Весела, как Первый май.Мстить пойдем, моя подруга,За любимый милый край...—	Здесь я еще не все доделал, — сказал Олег, снова за¬
смущавшись. — Здесь должно быть, как мы пойдем в армию
вместе... Ты хотела бы?—	Это ты мне посвятил? Мне, да? .. — сказала она, обда¬
вая его светом своих сияющих глаз — Я сразу поняла, что это
твои. Почему ты раньше не говорил, что пишешь?528
ПартизаныС картины Т. Кузнецовой
С нартины Я. Обрыньба
—	Я стеснялся, — сказал он с широкой улыбкой, доволь¬
ный тем, что стихи ей понравились.— Я давно пишу. Но я ни¬
кому не показываю. Я больше всего Вани стесняюсь. Ведь он,
знаешь, как пишет! А я что... У меня, я чувствую, размер не
выдержан, да и рифму я с трудом подбираю, — говорил он,
счастливый признанием его стихов Ниной.Да, так случилось, что в этот самый тяжелый период жизни
Олег вошел в самую счастливую пору расцвета всех своих
юношеских сил.Шестого ноября, в канун Октябрьского праздника, днем,
штаб «Молодой гвардии» собрался в полном составе на квар¬
тире Кошевого с участием связных — Вали Борц, Нины и Оли
Иванцовых. Олег решил ознаменовать этот день торжествен¬
ным принятием в комсомол Радика Юркина.Радик Юркин уже не был тем мальчиком с тихими, крот¬
кими глазами, который сказал Жоре Арутюнянцу: «Ведь
я привык рано ложиться». После своего участия в казни Фо¬
мина Радик Юркин был включен в боевую группу Тюленина
и участвовал в ночных нападениях на немецкие грузовые ма¬
шины. Он довольно уверенно сидел на стуле у двери и прямо,
не мигая, смотрел в окно напротив, через комнату, пока Олег
произносил вступительную речь, а потом Тюленин давал ха¬
рактеристику ему, Радику. Иногда в нем пробуждалось любо¬
пытство, что же это за люди вершат его судьбу. И он перево¬
дил свой спокойный взгляд из-под длинных серых ресниц на
членов штаба, сидевших вокруг большого обеденного стола,
накрытого, как на званом обеде. Но две девушки — одна свет¬
лая, другая черная — сейчас же начинали так ласкова улы¬
баться ему, и обе они были так хороши собой, что Радик
вдруг чувствовал прилив необыкновенного смущения и отво¬
дил взгляд.—	Б-буду! вопросы к товарищу Радику Юркину? — спро¬
сил Олег.Все молчали.—	Пусть биографию расскажет, — сказал Ваня Туркенич.—	Расскажи б-биографию...Радик Юркин встал и, глядя в окно, звонким голосом, ка¬
ким он отвечал урок в классе, оказал:—	Я родился в городе Краснодоне в тысяча девятьсот два¬
дцать восьмом году. Учился в школе имени Горького... — На
этом и кончалась биография Радика Юркина, но он сам чув-
сгпювял, что этого мало, и менее уверенно добавил: — А как
немцы пришли, теперь уже не учусь...Нее опять помолчали.—	Общественных обязанностей не нес? — спросил Ваня
Звмнухон.—	Н<* нее, — с глубоким мальчишеским вздохом сказал
Радик Юркни.34	За нашу Со u с? с кую Родину»529
—	Задачи комсомола знаешь? — снова спросил Ваня, уста¬
вившись в стол сквозь свои роговые очки.—	Задача комсомола •— бить немецко-фашистоких захват¬
чиков, пока не останется ни одного, — очень четко сказал Ра¬
дик Юркин.—	Что ж, я считаю, парень вполне политически грамот¬
ный, — сказал Туркенич.—	Конечно, принять! — сказала Любка, всем сердцем бо¬
левшая за то, чтобы все вышло хорошо у Радика Юркина.—	Принять, принять!.. — оказали и другие члены штаба.—	'Кто за то, чтобы принять в члены комсомола товарища
Радика Юркина? — с широкой улыбкой спросил Олег и сам
поднял руку.Все подняли руки.—	Ед-диногласно, — сказал Олег и встал. — Подойди
сюда..,Радик слегка побледнел и подошел к столу меж раздви¬
нувшимися, чтобы дать ему место, и серьезно смотревшими на
него Туркеничем и Улей Громовой.—	Радик! — торжественно сказал Олег. — По поручению
штаба вручаю тебе временный комсомольский билет. Храни
его, как собственную честь. Членские взносы будешь уплачи¬
вать в своей пятерке. А когда вернется Красная Армия, рай¬
ком комсомола обменяет тебе этот временный билет на по¬
стоянный. ..Радик протянул тонкую загорелую руку и взял билет. Би¬
лет был того же размера, что и взаправдашний, сделан из
плотной бумаги, на какой чертят планы и карты, сложен
вдвое. На лицевой стороне вверху маленькими скачущими ти¬
пографскими буквами было напечатано: «Смерть немецким
оккупантам!» Немного ниже: «Всесоюзный Ленинокий 'Комму¬
нистический Союз Молодежи». Еще ниже, немного покрупнее:
«Временный комсомольский билет». На развороте билета
слева написаны были фамилия, имя и отчество Радика, год
его рождения; ниже — время вступления в.комсомол: «6 ноября
1942 года», еще ниже —«Выдан комсомольской организацией
«Молодая гвардия» в г. Краснодоне. Секретарь: 1Кашук». На
правой стороне билета были расчерчены графы для уплаты
'членских взносов.—	Я зашью его в курточку и буду всегда носить с со¬
бой, — сказал Радик чуть слышно и спрятал билет во вну¬
тренний карман курточки.—	Можешь итти, — сказал Олег.Все поздравили Радика Юркина и пожали ему руку.Радик вышел на Садовую. Дождя не было, но было очень
ветрено и холодно. Близились сумерки. Этой ночью Радик дол¬
жен был возглавить группу из трех ребят для проведения
большого праздничного задания. Чувствуя у себя на груди би¬530
лет, Радик с суровым й счастливым выражением лица пошел
по улице домой. На спуске ко второму переезду у здания
районного исполкома, где помещалась теперь сельскохозяй¬
ственная комендатура, Радик, чуть подобрав нижнюю челюсть,
раздвинул губы и издал пронзительный свист — просто так,
чтобы немцы знали, что он существует на свете.Этой ночью не только Радик Юркин, а почти вся организа¬
ция участвовала в большом праздничном задании.—	Не забудьте: кто освободится, прямо ко мне1 — говорил
Олег.—'Кроме первомайцев!Первомайцы устраивали на квартире сестер Иванихиных
октябрьскую вечеринку.# «*Ночь была так черна, что, вплотную соткнувшись лицами,
нельзя было видеть друг друга. Сырой, холодный ветер мчался
по улицам, завихряясь на перекрестках; он погромыхивал
крышами, стонал по трубам, свистел в проводах, дудел в стол¬
бах. Нужно было знать город так, как они, чтобы по невылаз¬
ной грязи, во тьме, выйти точно к проходной будке.Обычно на этом отрезке дороги — от ворошиловградокого
шоссе до клуба имени Горького — ходил ночью дежурный
«полицай». Но, видно, грязь и стужа загнали его куда-нибудь
под крышу.Проходная будка была сложена из камня, — это была не
будка, а целая башня с зубцами наверху, как в замке, внизу
была конторка и проход на территорию шахты. Направо и на*
лево от башни шла высокая каменная стена.Они были точно созданы для того, чтобы проделать это
вдвоем — широкоплечий Сергей Левашов и Любка со своими
сильными ногами и легкая, как огонь. Сергей выставил колено
и протянул Любке руки. Она, не видя их, сразу попала в них
своими маленькими ручками и тихо засмеялась. Она поста¬
вила ногу в ботике на колено к нему и в то же мгновение
была уже у него на плечах и положила руки на каменную
ограду. Он крепко держал ее за ноги повыше ботиков, чтобы
она не упала. Платье ее билось над его головой, как флаг.
Она легла животом на ограду, уцепившись с той стороны за
стену поджатыми под себя руками: руки у нее были недоста¬
точно сильные, чтобы подтянуть Сергея, но в такой позе она
смогла удержаться, когда он, крепко взявшись за ее талию и
умиряясь ногами в стену, сам подтянулся на руках и быстрым
ешп.пым движением перенес одну, потом другую руку на
смм1у. Теперь Любке осталось только освободить ему место,—
он Г)ыл уже рядом с ней.Поверхность толстой стены была ребром и мокрая, — очень
легко Г)шю соскользнуть. Но Сергей стоял крепко, прислонив¬
шись лбом к сипе башни и распластав по ней руки. Теперь34*	531
Любка уже сама взлезла ему на плечи по спине,— все-таки он
был очень силен. Зубцы башни оказались на уровне ее груди,
и она легко влезла на башню. Ветер так рвал ее платье и жа¬
кет, что казалось — вот-вот сбросит ее. Но теперь самое труд¬
ное было позади.,.Она вынула из-за пазухи сверточек, нащупала шпагат,
продетый сквозь оборку с узкого края, и, не давая развер.-
нуться на ветру, прикрепила к флагштоку. И только она отпу¬
стила, вегер подхватил это с такой яростной силой, что
у Любки забилось сердце от волнения. Она достала второй,
меньший, сверточек и надвязала у самого подножия флаг¬
штока так, что это было уже внутри, за зубцами.Таким же образом, по спине Сергея, она спустилась на
стену, но не решилась спрыгнуть в грязь и села, свесив ноги.
Сергей спрыгнул и снизу тихо позвал ее, подставив руки. Она
не видела его, а только чувствовала его по голосу. У нее
вдруг замерло сердце, — она протянула вперед руки, зажму¬
рила глаза и прыгнула. Она упала ему прямо в руки и обняла
его за шею, и он подержал ее так некоторое время. Но она
высвободилась, спрыгнула на землю и, дыша ему в лицо, воз¬
бужденно зашептала:—	Сережка! Захватим гитару, а?—	Идет! И я переоденусь, ты меня всего .вывозила своими
ботиками, — сказал он, счастливый.—	Ни-ни! Примут нас, какие есть! — Она весело засмея¬
лась.Вале и Сережке Тюленину достался центр города — самый
опасный район: немецкие часовые стояли у здания райиспол¬
кома, у здания биржи, «полицай» дежурил у дирекциона, под
горой была жандармерия. Но тьма и ветер благоприятство¬
вали им. Сережка облюбовал пустующий дом «бешеного ба¬
рина», и, пока Валя дежурила с той стороны дома, что была
обращена к райисполкому, Сережка взобрался по гнилой
лестнице, приставленной к чердаку, должно быть, еще в те
времена, когда жив был «бешеный барщ», — и все обстряпал
в пятнадцать минут.Вале было очень холодно, и она рада была, что все так
быстро кончилось. Но Сережка, склонившись к самому ее лицу
и смеясь, тихо сказал:—	А у меня еще один в запасе. Давай — на дирекцион!—	А полицай?—	А пожарная лестница?В самом деле, пожарная лестница была со стороны, проти¬
воположной главному подъезду.—	Пошли, — оказала она.В чернильной тьме они спустились на железнодорожную
ветку и долго шли по шпалам. Вале казалось, что они идут532
уже к Верхиедуванной, но это было не так: Сережка видел
в темноте, как кошка.—	Вот здесь, — сказал он. — Только иди за мной, а то
слева косогор и вылезешь прямо на школу полицаев...Ветер бушевал среди деревьев парка, стучал голыми вет¬
ками и -кропил Валю и Сережку холодными каплями с веток.
Сережка уверенно и быстро вел ее из аллеи в аллею, и Валя
догадалась, что они подошли к школе, — так сильно грохо¬
тала крыша.■Вот уже не слышно стало дрожания железной лестницы,
по которой поднимался Сережка. Его все не было и не
было... Валя стояла одна в темноте у подножья лестницы.
Как бесприютна и ужасна была эта ночь с этим стуком голых
веток! И какие слабые, беспомощные в этом темном, ужасном
мире были ее мама и она, Валя, и маленькая Люся... А отец?
Что, если он бредет сейчас где-нибудь без крова, полу¬
слепой? .. Валя представила себе все огромное пространство
донецкой степи, взорванные шахты, мокрые городки и поселки
без света, с этими жандармериями... Вдруг ей показалось,
что Сережка никогда не спустится с этой грохочущей крыши,
и мужество покинуло ее. Но в это мгновение она почувство¬
вала дрожание лестницы, и лицо ее приняло холодное и неза¬
висимое выражение.—	Ты здесь? .. — Он улыбался в темноте.-	Она почувствовала, что он протянул к ней руку, и подала
свою. Рука его была холодна, как ледышка. Что только он не
переносил, — худенький, в дырявых ботинках, в которых он
•уже столько часов ходил по грязи, — наверно, они были полны
воды,— в старенькой, прохудившейся курточке нараспашку? ..
Обеими руками она взяла его за щеки, они тоже были холод¬
ные, как ледышки.. — Ты же совсем окоченел,— сказала она, не отнимая рук
от его лица.Он мгновенно притих, и так они постояли некоторое время.
Только голые ветки стучали. Потом он прошептал:—	Больше не будем кружить... Отойдем немного да через
забор...Она отняла руки.Они подошли к домику Олега с той стороны, где жили со¬
слан. Вдруг Сережка схватил Валю за руку, и они оба прижа¬
лись к стенке. Валя, ничего не понимавшая, подставила ему
ухо к самым губам.—	Шли двое навстречу. Услышали нас и тоже останови-
пиеь .. — прошептал он.•— Показалось!—	Н*ч. стоят...	_. — Да nail отсюда во двор!Но едва они обогнули дом со стороны соседей, как Се¬583
режка опять остановил Валю: те двое проделали то же с про¬
тивоположной стороны дома.—	Тебе почудилось, наверно...—	Нет, стоят.Открылась дверь в квартире Кошевых, кто-то вышел и на¬
ткнулся на людей, от которых прятались Сережка и Валя...—	Любка? Чего вы не заходите? — раздался тихий голос
Елены Николаевны.—	Тсс...—	Свои! — сказал Сережка и, схватив ©алю за руку, по¬
влек за собой.■В темноте послышался тихий смех Любки. И она с Сер¬
геем Левашовым с гитарой и Сережка и Валя, давясь от
смеха и хватая друг друга за руки, вбежали на кухшо к Ко¬
шевым. Они были такие мокрые, грязные и такие счастливые,
что бабушка Вера подняла длинные костлявые руки в цвета¬
стых рукавах и сказала:—	Рятуйте, люди добрые!За всю их жизнь не было у них такой вечеринки, как эта,
при свете коптилок, в нетопленной комнате, в городе, где уже
более трех месяцев господствовали немцы.Было удивительно, как все молодые люди, двенадцать че¬
ловек, уместились на одном диване. Тесно прижавшись один
к другому и склонившись головами, они по очереди читали
вслух доклад, и лица их невольно выражали то, что одни испы¬
тали сегодня, сидя у радио, а другие — в этом ночном походе
по грязи. Лица их выражали одновременно то любовное чув¬
ство, которое связывало некоторых из них и словно током пе¬
редавалось другим, и то необыкновенно счастливое чувство
общности, которое возникает в юных сердцах при соприкосно¬
вении с большой человеческой мыслью, а особенно той мыслью,
которая выражает самое важное в их жизни сейчас. На их
лицах было такое счастливое выражение дружбы и светлой
молодости, и того, что все будет хорошо... Даже Елена Нико¬
лаевна чувствовала себя молодой и счастливой среди них.
И только бабушка Вера, оперев худое лицо на смуглую ла¬
донь, с какой-то боязнью и неожиданным чувством жалости
неподвижно смотрела на молодых людей с высоты своей ста¬
рости.Молодые люди прочли доклад и задумались. На лице ба¬
бушки появилось лукавое выражение.—	Ой, гляжу я на вас, хлопцы та дивчата, — сказала
она,— та хиба ж так можно? Такой великий праздник! Ди¬
виться на стол! Та не вже ж та горилка только для красы!
Треба ж ее выпить!634
—	Ой, бабуня, ты ж у меня краще всех!.. К столу, к сто¬
лу!— закричал Олег.Главное было — не сильно орать, и всем было очень
смешно хором шикать на того, кто повышал голос. Решили
все-таки по очереди дежурить возле дома и очень смешно
было выгонять на дежурство того, кто любезничал с соседом
или соседкой или просто очень развеселился.Белоголовый Степа Сафонов в обычном состоянии мог го¬
ворить о чем угодно, но если ему приходилось выпить немного
вина, он мог говорить только о любимом предмете. Веснушча¬
тый носик Степы Сафонова покрылся бисеринками пота, и он
стал рассказывать своей соседке Нине Иванцовой о птице фла¬
минго. Все на него зашикали, и его немедленно выгнали на
дежурство. Он вернулся как раз в тот момент, когда сдвинули
в сторону стол и Сергей Левашов взял гитару.Сергей Левашов играл в той русской небрежной манере,
особенно распространенной среди русских мастеровых, при ко¬
торой вся поза и особенно лицо исполнителя выражают пол¬
ную безучастность к тому, что происходит: он не смотрит на
танцующих, не смотрит на зрителей и уж, конечно, не смотрит
на инструмент, он не смотрит ни на что в особенности, а руки
его сами собой выделывают такое, что так и хочется пуститься
в пляс.Сергей Левашов веял гитару и заиграл какой-то модный
перед войной заграничный бостон. Степа Сафонов кинулся
к Нине, и они закружились.В этом заграничном танце Любка-артистка была, конечно;
лучше всех. Но из мужчин на первом месте был Ваня Турке-
нич, высокий, стройный, галантный — настоящий офицер.
И Любка танцовала сначала с ним, я потом с Олегом, кото¬
рый считался одним из лучших танцоров в школе.А Степа Сафонов все не отпускал притихшую, словно оде-
ревяневшую Нину и таицовал с ней все танцы, и очень по¬
дробно объяснял Нине, насколько разнится оперенье у самца-
фламииго и у самки-фламипго и сколько самка-фламинго кла¬
дет яиц.Вдруг лицо у Нины стало красное и некрасивое, и она
сказала:—	Мне с тобой, Степа, совершенно неудобно танцовать, по-
юму что ты маленький и мне на ноги наступаешь и все время
треплешься.И она вырвалась от него и убежала.Степа Сафонов устремился было к Вале, но она уже по
пил с Туркеничем. Тогда он подхватил Олю Иванцову. Она
был» спокойная, серьезная девушка и еще более молчаливая,
чйм «е тестра, и Степа уже мог совершенно безнаказанно рас¬
сказывать ей о необыкновенной-птице.535
Бее же он не забыл обиды и в один из удобных моментов
поискал глазами Нину. Она танцовала с Олегом. Олег уве¬
ренно и спокойно кружил ее крупное, сильное тело, и улыбка
сама собой выступила на губах у Нины, глаза у нее стали
счастливые, и она была необыкновенно хороша собой.Бабушка Вера не выдержала и закричала:—	Ото же мени танцы! И що воны такое придумали у той
заграници! Сережа, давай гопака!..Сергей Левашов, даже ие поведя бровью, перешел на го¬
пака. Олег, в два прыжка проскочив всю комнату, подхватил
бабушку за талию, и она, нисколько не сконфузившись, с не¬
ожиданной в ней легкостью так и понеслась вместе с ним, вы¬
стукивая башмаками. Только по тому, как плавно кружился
над полом темный подол ее юбки, видно было, что бабушка
танцует умеючи — бережно и лихость у нее не столько в но¬
гах, сколько в руках, а особенно в выражении лица.Ни в чем так свободно не проявляется народный характер,
как в песне и в пляске. Олег с выражением лукавства, кото¬
рое у него было не в губах и даже не в глазах, а где-то в по¬
драгивающих кончиках бровей, с расстегнутым воротом рубахи,
с выступившими на лбу под волосами капельками пота, сво¬
бодно и почти недвижимо держа крупную голову и плечи, шел
вприсядку с такой — оторви голову! — удалостью, что в нем,
как и в его бабушке, сразу стал виден природный украинец.Белозубая, черноокая красавица Марина, ради праздника
надевшая на себя все свои мониста, не утерпела, топнула
каблуком, развела руки, будто выпустила что-то дорогое, и
вихрем пошла вокруг Олега. Но дядя Коля настиг ее, а Олег
снова подхватил бабушку за талию, и они понеслись в две
пары, стуча каблуками.—	Ой, помрешь, стара! — вдруг крикнула вся раскраснев¬
шаяся бабушка и упала на диван, обвеваясь платочком.Все зашумели, задвигались, захлопали, танец прервался,
но Сергей Левашов, безучастный ко всему, еще играл гопака,
будто все это его не касалось, и вдруг оборвал на половине
лада, положив руки на струны.—	Украина забила! — вскричала Любка. — Сережка! Да¬
вай нашу поулошную!И не успел Сергей Левашов тронуть струны, как она уже
пошла «русскую», сразу выдав такого дробота своими каблуч¬
ками, что уже ни на что нельзя было смотреть, как только на
ее ноги. Так она прошла, плавно неся голову и плечи, и вы¬
шла перед Сережкой Тюлениным, топнула ногой и отошла на¬
зад, предоставив ему место.536
Красные флаги развевались не только над зданиями «бе¬
шеного барина» и школы имени Ворошилова. Красные флаги
развевались над дирекционом и над бывшим райпотребсою¬
зом, над шахтами № 12, № 7—10, № 2-бис, № l-бис, над
шахтами «Первомайки» и поселка Краснодон.Народ со всех концов города стекался смотреть на флаги...
У зданий и пропускных будок собирались целые толпы. Жан¬
дармы и полицейские сбились с ног, разгоняя народ, но никто
из них не решился снять флаги; у подножья каждого флага
прикреплен был кусок белой материи с черной надписью: «За¬
минировано».Унтер Фенбонг, поднявшийся на здание школы имени
Ворошилова, обнаружил провод, идущий от флага в чердачное
окно. И на чердаке действительно лежала мина под стрехой, —
она даже не была замаскирована.Ни в жандармерии, ни в команде СС ие было никого, кго
умел бы обращаться с минами. Гауптвахтмайстер Брюкнер
послал свою машину в окружную жандармерию в Ровеньки за
минерами. Но минеров не оказалось и в Ровеньках, и машина
помчалась в Ворошиловград.Во втором часу дня прибывшие из Ворошиловграда минеры
разрядили мину на чердаке школы, а во всех остальных ме¬
стах мин обнаружено не было.Молва о красных флагах, вывешенных в Краснодоне
в честь Великой Октябрьской революции, прошла по всем го¬
родам и поселкам Донецкого бассейна. Позор немецкой жан¬
дармерии уже не мог быть скрыт от фельдкоменданта области
в Юзовке генерал-майора Клера. И майстер Брюкнер получил
приказ во что бы то ни стало раскрыть и выловить подполь¬
ную организацию, в противном случае ему предлагалось снять
с погон серебряные молнии и пойти в солдаты.Не имея никакого представления об организации, которую
ему предстояло выловить, майстер Брюкнер поступил так, как
поступали на его месте все жандармерии и гестапо: он снова за¬
пустил свой «частый бредень», как назвал его когда-то Сергей
Левашов: в городе и в районе были арестованы десятки невин¬
ных людей. Но как ни част был бредень, он не захватил ни¬
кого из районной партийной организации, по указанию кото¬
рой вывешены были флаги, и никого из членов «Молодой
гвардии». Немцы никак не могли предположить, что организа¬
ция, на деле осуществившая это, состоит из мальчиков и де-
почек.иш-1У51 гг.☆
ПРИКАЗНАРОДНОГО КОМИССАРА ОБОРОНЫ
8 сентября 1943 г. № 269	г. Москва23 февраля 1943 года гвардии рядовой 254 Гвар¬
дейского стрелкового полка 56 Гвардейской стрел¬
ковой дивизии Александр Матвеевич МА1РОСОВ,
в решающую минуту боя с немецко-фашистскими
захватчиками за дер. ЧЕРНУШКИ, прорвавшись
к вражескому ДЗОТ'у, закрыл своим телом амбра¬
зуру, пожертвовал собой и тем обеспечил успех на¬
ступающего подразделения.Указом Президиума Верховного Совета СССР
от 19 июня 1943 г. гвардии рядовому тов. МАТРО¬
СОВУ посмертно присвоено звание Героя Совет¬
ского Союза.Великий подвиг товарища МАТРОСОВА дол¬
жен служить примером воинской доблести и героизма
для всех воинов Красной Армии.Для увековечения памяти Героя Советского
Союза гвардии рядового Александра Матвеевича
МАТРОСОВА ПРИКАЗЫВАЮ:1.	254 Гвардейскому стрелковому полку 56 Гвар¬
дейской стрелковой дивизии присвоить наименова¬
ние:„254 Гвардейский стрелковый полк имени Але¬
ксандра МАТРОСОВА".2.	Героя Советского Союза гвардии рядового
Александра Матвеевича МАТРОСОВА зачислить на¬
вечно в списки 1-й роты 254 гвардейского полка
имени Александра МАТРОСОВА.Народный Комиссар Обороны
Маршал Советского Союза И. СТАЛИН☆538
ЛЕВ ОШАНИНБАЛЛАДА ОБ АЛЕКСАНДРЕ МАТРОСОВЕЗимний ветер свистел на откосах.Мы лежали в цепи огневой.С нами был комсомолец Матросов,Друг-товарищ, боец рядовой.Командир наш испытанный бледен, —Неужели мы здесь не пройдем?Вражий дот на дороге к победе
Косит русские цепи огнем.Не пройти сквозь огонь пулеметов,Но Матросов рванулся вперед,Прямо к черному вражьему доту
Друг-товарищ бесстрашно ползет.Вражьи пули свистят на откосах,Лютой злобой к герою полны.Но отважный гвардеец Матросов
Поднялся у бетонной стены.И рванувшись в атаку за другом>В этот миг услыхали друзья,Что свинцовая кончилась вьюга,Огневая замолкла струя.Это трепетом сердца живого
Наш Матросов закрыл пулемет.Никогда своего рядового
Не забудет советский народ!☆БОРИС ПОЛЕВОЙ
ПОВЕСТЬ О НАСТОЯЩЕМ ЧЕЛОВЕКЕ(Отрывки из одноименной повести)Алексей Мересьев — герой «Повести о настоя¬
щем человеке» — один из самых любимых литера¬
турных героев советских воинов. Глубокий патрио¬
тизм, беззаветная преданность Родине, незнание
страха в борьбе с врагами — вот драгоценные ка¬
чества, которыми пленяет этот образ.В образе Мересьева писатель Борис Николае¬
вич Полевой изобразил Героя Советского Союза
летчика Алексея Маресьева.С потшшем в сорок второй нового больного, которого все
<гмц||> п.‘оыпять между собой Комиссаром, весь строй жизнц
иал.тпл сразу переменился. Этот грузный и немощный человек
на второй же день со всеми перезнакомился и, как выразился539
потом о нем Степан Иванович, сумел при этом к «каждому
подобрать свой особый ключик».Со Степаном Ивановичем он потолковал всласть о конях
и об охоте, которую они оба очень любили, будучи большими
знатоками. С Мересьевым, любившим вникать в суть войны,
задорно поспорил о современных способах применения авиа¬
ции, танков и кавалерии, причем не без страсти доказывал, что
авиация и танки — это, конечно, славная штука, но что и конь
себя не изжил и еще покажет, и если сейчас хорошо подре¬
монтировать кавалерийские части да подкрепить их техникой,
да и в помощь старым рубакам-комапдирам вырастить ши¬
роко и смело мыслящую молодежь, — наша конница еще уди¬
вит мир. Даже с молчаливым танкистом он нашел общий
язык. Оказалось, дивизия, в которой он был комиссаром, вое¬
вала у Ярцева, а потом на Духовщине, участвуя в знаменитом
коневском контрударе, там, где танкист со своей группой вы¬
бился из окружения. И Комиссар с увлечением называл зна¬
комые им обоим названия деревень и рассказывал, как и где
именио досталось там немцам. Танкист попрежнему молчал,
но не отворачивался, как, бывало, раньше. Лица его из-за
бинтов не было видно, но он согласно покачивал головой.
Кукушкин же сразу сменил гнев на милость, когда Комиссар
предложил ему сыграть партию в шахматы. Доска стояла
у Кукушкина на койке, а Комиссар «грал «вслепую», лежа
с закрытыми глазами. Он в пух и прах разбил сварливого
лейтенанта и этим окончательно примирил его с собой.С появлением Комиссара в сорок второй произошло что-то
подобное тому, что бывало по утрам, когда сиделка открывала
форточки и в нудную больничную тишину вместе с веселым
шумом улиц врывался свежий и влажный воздух ранней
московской весны. 1Комиссар не делал для этого никаких уси¬
лий. Он просто жил, жил жадно и полнокровно, забывая или
заставляя себя забывать о мучивших его недугах.Просыпаясь по утрам, он садился на койке, разводил ру¬
ками вверх, вбок, наклонялся, выпрямлялся, ритмично вращал
и наклонял голову — делал гимнастику. Когда давали умыться,
он требовал воду похолоднее, долго фыркал и плескался над
тазом, а потом вытирался полотенцем с таким азартом, что
краснрта выступала на его отекшем теле, и, глядя на него,
всем невольно хотелось сделать то же. Приносили газеты. Он
жадно выхватывал их у сестры и торопливо вслух читал сводку
Советского Информбюро, потом уже обстоятельно, одну за
другой, — корреспонденции с фронта. И читать он умел как-то
по-своему, так сказать, активно: то вдруг начинал шепотом
повторять понравившееся ему место и бормотать «правильно»
и что-то подчеркивал, то вдруг сердито восклицал: «Врет, со¬
бака, ставлю мою голову против пивной бутылки, что на
фронте не был. Вот мерзавец! А пишет».' Однажды, рассер¬540
дившись на какого-то завравшегося корреспондента, он тут же
написал в редакцию газеты сердитую открытку, доказывая
в ней, что на войне таких вещей не бывает, быть не может,
прося унять расходившегося враля. А то задумывался над га¬
зетой, откидывался на подушку и лежал так с раскрытыми
глазами или начинал вдруг рассказывать интересные истории
о своих конниках, которые, если судить с его слов, все были
герой к герою и молодец к молодцу. А потом снова прини¬
мался за чтение. И странно, эти его замечания и лирические
отступления нисколько не мешали слушателям, не отвлекали,
а, наоборот, помогали постигать значение прочитанного.Два часа в день, между обедом и лечебными процедурами,
он занимался немецким языком, твердил слова, составлял
фразы и иногда, вдруг задумываясь над смыслом чужого
языка, говорил:—	А знаете, хлопцы, как по-немецки цыпленок? Кюхель-
хен. Здорово! Кюхельхен, что-то эдакое маленькое, пушистое,
нежное. А колокольчик, знаете как? Глеклинг. Звонкое слово,
верно?Как-то раз Степан Иванович не утерпел:—	А на что вам, товарищ полковой комиссар, немецкий-
то язык? Не зря ли себя томите? Силы бы вам поберечь...Комиссар хитро глянул на старого солдата:—	Э, борода, разве это для русского человека жизнь? А на
каком же языке я буду с немками в Берлине разговаривать,
когда туда придем? По-твоему, по-чалдоиски, что ли? А?Степан Иванович, сидевший на койке у Комиссара, хотел,
должно быть, резонно возразить, что-де линия фронта идет
пока близко от Москвы и что до немок далековато, но в го¬
лосе Комиссара звучала такая веселая убежденность, что сол¬
дат только крякнул и деловито добавил:—	Так-то так, не по-чалдонски, конечно, однако поберечься
бы вам, товарищ комиссар, после эдакой-то контузии.—	Бережен-то конь первым с копыт и валится. Не слыхал?
Нехорошо, борода!Никто из больных бороды не носил. Комиссар же всех по¬
чему-то именовал «бородами». Получалось это у него не обидно,
а весело, и у всех от этого шутливого названия легчало на
душе.Алексей целыми днями приглядывался к Комиссару, пы¬
таясь понять секрет его неиссякаемой бодрости. Несомненно,
тот сильно страдал. Стоило ему заснуть и потерять контроль
над собой, как он сразу же начинал стонать, метаться, скре¬
жетать зубами, лицо его искажалось судорогой. Вероятно, он
знал это и старался не спать днем, находя для себя какое-
нибудь занятие. Бодрствуя же, он был неизменно спокоен и
ровен, как будто и не мучил его страшный недуг, неторопливо
разговаривал с врачами, пошучивал, когда те прощупывали541
И осматривали у него больные места, и разве только по тому,
как рука его при этом комкала простыню, да по бисеринкам
пота, выступавшим на переносице, можно было угадать, до
чего трудно ему было сдерживаться. Летчик не понимал, как
может этот человек подавлять страшную боль, откуда у него
столько энергии, бодрости, жизнерадостности. Алексею тем
более хотелось понять это, потому что, несмотря на все увели-
чйвавшиеся дозы наркотиков, он сам не мог уже спать по
ночам и иногда до утра лежал с открытыми глазами, вцепив¬
шись зубами в одеяло, чтобы не стонать.Все чаще, все настойчивее звучало теперь на осмотрах зло¬
вещее слово «ампутация». Чувствуя неуклонное приближение
страшного дня, Алексей решил, что жить без ног не стоит.Слабел с каждым днем и Алексей Мересьев. В очередном
письме он сообщил даже Метеорологическому Сержанту, един¬
ственно кому поверял теперь свои горести, что, пожалуй, ему
отсюда уже не выйти, что это даже и лучше, потому что лет¬
чик без ног — все равно что птица без крыльев, которая жить
и клевать еще может, но летать — никогда, что не хочет он
оставаться бескрылой птицей и готов спокойно встретить са¬
мый плохой исход, лишь бы скорее он наступал. Писать так
было, пожалуй, жестоко: в ходе переписки девушка призна¬
лась, что давно уже неравнодушна к «товарищу старшему
лейтенанту», но что нипочем бы ему в этом не созналась, не
приключись с ним такое горе.—	Замуж хочет, мужчина нынче в цене. Ей ноги что, был
бы побольше аттестат, — язвительно прокомментировал вер¬
ный себе Кукушкин.Но Алексей помнил бледное прижавшееся к нему девичье
лицо в час, когда смерть просвистала над их головами. Он
знал, что это не так. Знал он также, что девушке тяжело чи¬
тать его грустные откровенности. Не узнав даже, как зовут
Метеорологического Сержанта, он продолжал поверять ей
свои невеселые мысли.Ко всем Комиссар умел «найти ключик», а вот Алексей
Мересьев не поддавался и ему. В первый же день после опе¬
рации Мересьева появилась в палате книжка «Как закалялась
сталь». Ее начали читать вслух. Алексей понял, кому адресо¬
вано это чтение, но оно мало утешало его. Павла Корчагина
он уважал с детства. Это был один из любимых его героев.
«Но Корчагин ведь не был летчиком, — думал теперь Але¬
ксей. — Разве он знал, что значит «заболеть воздухом»? Ведь
Островский писал в постели свои книжки не в те дни, когда
все мужчины и многие женщины страны воюют, когда даже
сопливые мальчишки, став на ящики, так как у них нехватает
роста для работы на станке, ючат снаряды».542
Словом, книжка в данном случае успеха не имела. Тогда
Комиссар начал обходное движение. Будто невзначай, он рас¬
сказал о другом человеке, коюрый с парализованными ногами
мог выполнять большую общественную работу. Степан Ивано¬
вич, всем на свете интересовавшийся, стал удивленно охать.
И сам вспомнил, что в их краях есть безрукий врач, наипер¬
вейший на весь район лекарь, и на лошади он верхом ездит,
и охотится, да при этом так одной рукой с ружьем справляется,
что белку дробиной в глаз сшибает. Тут Комиссар помянул
покойного академика Вильямса, которого лично знал еще по
эмтээсовским делам. Этот человек, наполовину парализован¬
ный, владея только одной рукой, продолжал руководить инсти¬
тутом и вел работы огромных масштабов.Мересьев слушал и усмехался: думать, говорить, писать,
приказывать, лечить, даже охотиться можно и вовсе без ног,
но он-то летчик, летчик по призванию, летчик с детства, с того
самого дня, когда мальчишкой, карауля бахчу, где среди вя¬
лой листвы на сухой, потрескавшейся земле лежали огромные
полосатые шары славившихся на всю Волгу арбузов, услышал,
а потом увидел маленькую серебряную стрекозу, сверкнув¬
шую на солнце двойными крыльями и медленно проплывшую
высоко над пылыюй степью куда-то по направлению к Сталин¬
граду.—	Он же не летчик, этот ваш человек, — сказал Алексей
и отвернулся к стене.Но Комиссар не оставил своих попыток «отомкнуть» его.
Однажды, находясь в обычном состоянии равнодушного оце¬
пенения, Алексей услышал комиссарский бас:—	Леша, глянь: тут о тебе написано.Степан Иванович уже нес Мересьеву журнал. Небольшая
статья была отчеркнута карандашом. Алексей быстро пробе¬
жал глазами отмеченное и не встретил своей фамилии. Это
была статейка о русских летчиках времен первой мировой
войны. Со страницы журнала глядело на Алексея незнакомое
лпцо молодого офицера с маленькими усиками, закрученными
шильцем, с белой кокардой на пилотке, надвинутой на самое
ухо.—	Читай, читай, прямо для тебя, — настаивал Комиссар.Мсресьев прочел. Повествовалось в статье о русском воен¬
ном летнике, поручике Валерьяне Аркадьевиче Карповиче. Ле¬
чи» над вражескими позициями, поручик Карпович был ранен
и ипгу номецкой разрывной пулей дум-дум. С раздробленной
uuniii он сумел на своем «Фармане» перетянуть через линию
(|i]ioiit;i и сесть у своих. Ступню ему отняли, но молодой офи-
iini’ "о шчкелал увольняться из армии. Он изобрел протез соб-
«тчдяшой конструкции. Он долго и упорно занимался гимна¬
стикой, 1]>*шфонался и благодаря этому к концу войны вер¬
нулся и лрмию. Он служил инспектором в школе военных,543
пилотов и даже, как говорилось в заметке, «порой рисковал
подниматься в воздух на своем аэроплане». Он был награжден
офицерским «Георгием» и успешно служил в русской военной
авиации, пока не погиб в результате катастрофы.Мересьев прочел эту заметку раз, другой, третий. Не¬
множко напряженно, но в общем лихо улыбался со снимка
молодой худощавый поручик с усталым волевым лицом. Вся
палата безмолвно наблюдала за Алексеем. Он поерошил во¬
лосы и, не отрывая от статейки глаз, нащупал рукой на тум¬
бочке карандаш и тщательно, аккуратно обвел ее.—	Прочел? — хитровато спросил Комиссар. Алексей мол¬
чал, все еще бегая глазами по строчкам. — Ну, что скажешь?—	Но у него не было только ступни.—	А ты же советский человек.—	Он летал на «Фармане». Разве это самолет? Это эта¬
жерка. На нем чего не летать? Там такое управление, что ни
ловкости, ни быстроты не надо.—	Но ты ж советский человек1 — настаивал Комиссар.—	Советский человек, — машинально повторил Алексей,
все еще не отрывая глаз от заметки; потом бледное лицо его
осветилось каким-то внутренним румянцем и он обвел всех
изумленно радостным взглядом.На ночь Алексей сунул журнал под подушку, сунул и
вспомнил, что в детстве, забираясь на ночь на полати, где
спал он с братьями, клал он так под подушку уродливого,
Корноухого медведя, сшитого ему матерью из старой плюше¬
вой кофты. И он засмеялся этому своему воспоминанию, за¬
смеялся на всю комнату.Ночью он не сомкнул глаз. Тяжелым сном забылась па¬
лата. Скрипя пружинами, вертелся на койке Гвоздев. С при¬
свистом, так, что, казалось, рвутся у него внутренности,
храпел Степан Иванович. Изредка поворачиваясь, тихо, сквозь
зубы постанывал Комиссар. Но Алексей ничего не слышал. Он
то и дело доставал журнал и при свете иочника смотрел на
улыбающееся лицсГ поручика. «Тебе было трудно, но ты все-
таки сумел, — думал он. — Мне вдесятеро труднее, но вот
увидишь, я тоже не отстану».Среди ночи Комиссар вдруг стих. Алексей приподнялся и
увидел, что лежит он бледный, спокойный и, кажется, уже не
дышит. Летчик схватил колокольчик и бешено затряс им. При¬
бежала Клавдия Михайловна, простоволосая, с помятым ли¬
цом, с рассыпавшейся косой. Через несколько минут вызвали
ординатора. Щупали пульс, впрыскивали камфару, совали
в рот шланг с кислородом. Возня эта продолжалась около
часа и порой казалась безнадежной. Наконец, Комиссар от¬
крыл глаза, слабо, еле заметно улыбнулся 'Клавдии Михай¬
ловне и тихоиько сказал:—	Извините, взбулгачил я вас, а без толку. До ада так544
и не добрался И мазь-то от Веснушек не достал. Так что вам,
родная, придется в веснушках щеголять, ничего не поделаешь. •От шутки всем стало легче на душе. Крепок же этот дуб,
может, выстоит он и эту бурю. Ушел ординатор, скрип его бо¬
тинок медленно угас в конце коридора, разошлись сиделки, и
•юлько Клавдия Михайловна осталась, усевшись бочком на
кровати Комиссара. Больные уснули, но Мересьев лежал с за¬
крытыми глазами, думая о протезах, которые можно было бы
прикреплять к ножному управлению в самолете хотя бы рем¬
нями. Вспомнил он, что когда-то, еще в аэроклубе, он слышал
от инструктора, старого летчика времен гражданской войны,
чю один коротконогий пилот привязывал к педалям колодочки.«Я, брат, от тебя не отстану», — убеждал он Карповича.
«Буду, буду летать!», — звенело и пело в голове Алексея, от¬
гоняя сон. Он лежал тихо, закрыв глаза. Со стороны можно
было подумать, что он крепко спит, улыбаясь во сне.И тут услышал он разговор, который потом не раз вспо¬
минал в трудные минуты жизни.—	Ну, зачем, зачем вы так? — Это страшно — смеяться,
шутить, когда такая боль. У меня сердце каменеет, когда я
думаю, как вам больно. Почему вы отказались от отдельной
палаты?Казалось, что говорила это не палатная сестра Клавдия
Михайловна, хорошенькая, ласковая, но какая-то бесплотная.
Говорила женщина страстная и протестующая. В голосе ее
аиучало горе и, может быть, нечто большее. Мересьев открыл
глнза. В свете затененного косынкой ночника увидел он на по¬
душке бледное распухшее лицо Комиссара с тихо и ласково
посверкивающими глазами и мягкий, женственный профиль
ontipu.Свет, падавший сзади, делал ее пышные русые волосы
cjh мшо сияющими, и Мересьев, сознавая, что делает нехорошо,
и« мог оторвать от нее взгляда.—	Ай-яй-яй, сестреночка... Слезки, вот так раз! Может,
г'фомчику примем? — как девочке, сказал ей Комиссар.—	Опять смеетесь. Ну что вы за человек? Ведь это же чу-
доппщио, понимаете, чудовищно: смеяться, когда нужно пла-
ifii i4t, успокаивать других, когда самого рвет на части. Хоро¬
ший ны мой, хороший! Вы не смеете, слышите, не смеете так
(rtimmriioi к себе.<->m долго беззвучно плакала, опустив голову. А Комис-
r«|« '.-Morptyi на худенькие вздрагивающие под халатом плечи
фуггпым, ласковым взглядом.' — 1Ьщдно, поздно, родная. В личных делах я всегда безоб-
|М|шо .нивдиилл, все некогда да недосуг, а теперь, кажется,• INTWJUWI CPIH0IM.iKoMiiMup нядохнул. Сестра выпрямилась и полными слез
модами, е жадным ожиданием посмотрела на него. Он улыб-35	3t тцпу Соиыскую Родину.545
нулей, е1це Вздохнул и своим обычным, добрым н чуть на¬
смешливым тоном продолжал:—	Слушайте-ка, умница, историю. Мне вдруг вспомнилось.
Давно это было, еще в гражданскую войну в Туркестане. Да.
Эскадрон один увлекся погоней за басмачами да забрался
в такую пустыню, что кони — а кони были российские, к пе¬
скам непривычные, — падать начали. И стали мы вдруг пехо¬
той. Да. И вот командир принял решение: вьюки побросать и
с одним оружием пешком выходить на большой город. А до
него километров сто шестьдесят — да по голому песку. Поии-
маете, умница? Идем мы день, идем второй, идем третий.
Солнце палит, жарит. Нечего пить. Во рту кожа трескаться
стала, а в воздухе горячий песок, под ногами песок поет, на
зубах хрустит, в глазах саднит, в глотку набивается, ну —
мочи нет.. Упадет человек на буруи, сунется лицом в землю и
лежит. А комиссаром у нас был Володин Яков Павлович. На
вид хлипкий, интеллигент — историком он был... Но крепкий
большевик... Ему бы как будто первому упасть, а он идет и
все людей шевелит: дескать, близко, скоро — и пистолетом
трясет над теми, кто ложится: вставай, пристрелю...На четвертые сутки, когда до города всего километров пят¬
надцать осталось, люди вовсе из сил выбились. Шатает нас,
идем, как пьяпые, и след за нами неровный, как за раненым
зверем. И вдруг комиссар наш песню завел. Голос у него
дрянной, жидкий и песню завел чепуховую, старую солдат¬
скую: «Чубарики, чубчики», — а ведь поддержали, запели.
Я скомандовал: «Построиться», — шаг подсчитал, и — не по¬
верите— легче итти стало.За этой песней оторвали другую, потом третью. Понимаете,
сестренка, сухими, потрескавшимися ртами да на такой
жаре! Все песни по дороге перепели, какие знали, и дошли,
и ни одного на песке не оставили... Видите, «акая штука!—	А комиссар? — спросила Клавдия Михайловна.—	А что комиссар? Жив, здоров и теперь. Профессор оч,
археолог. Доисторические поселения какие-то из земли выка¬
пывает. Голоса он после того, верно, лишился. Хрипит. Да па
что ему голос? Он же не Лемешев... А ну, хватит баек, сту¬
пайте, умница, даю вам слово конника больше сегодня не по¬
мирать.Мересьев заснул, наконец, глубоким и покойным сном.
Снилась ему песчаная пустыня, которой он никогда в жизни
не видел, окровавленные, потрескавшиеся рты, из которых вы¬
летают звуки песни, и этот самый Володин, который во сне
почему-то походил на комиссара Воробьева.Проснулся Алексей поздно, когда солнечные зайчики ле¬
жали уже посреди палаты, что служило признаком полдня, —
и проснулся с сознанием чего-то радостного. Сон? Какой сон...
Взгляд его упал на журнал, который и во сне крепко сжимала546
его рука. Поручик Карпович все так же натянуто и лихо улы¬
бался с помятой страницы. Мересьев бережно разгладил жур¬
нал и подмигнул ему.Уже умытый и причесанный Комиссар с улыбкой следил за
Алексеем.—	Чего ты с иим перемигиваешься? — довольно спросил он.—	Полетим, — ответил Алексей.—	А как же? У него только одной ноги не хватает, а
у тебя обеих?—	Так ведь я ж советский русский! — отозвался Мересьев.Он произнес эти два слова так, как будто они гарантиро¬
вали ему, что он обязательно превзойдет поручика Карповича
и будет летать.• **Враги неслись навстречу друг другу на полном газу.«Лавочкин-5» и «Фокке-Вульф-190» были быстроходными
самолетами. Враги сближались со скоростью, превышающей
скорость звука.Алексей Мересьев и неизвестный ему немецкий ас из зна¬
менитой эскадры «Рихтгофен» шли на атаку в лоб. Лобовая
атака в авиации продолжается мгновения, за которые самый
проворный человек не успеет закурить папиросу. Но эти мгно¬
вения требуют от летчика такого нервного напряжения, такого
испытания всех духовных сил, какого в наземном бою хватило
бы на целый день сражения.Представьте себе два скоростных истребителя, несущихся
прямо друг на друга на полной боевой скорости. Самолет врага
растет на глазах. Вот он мелькнул во всех деталях, видны его
плоскости, сверкающий круг винта, черные точки пушек. Еще
мгновение — и самолеты столкнутся и разлетятся в такие
клочья, по каким нельзя будет угадать ни машину, ни человека.
В это мгновение испытываются не только воля пилота, но и
все его духовные силы. Тот, кто малодушен, кто не выдержи-
нает чудовищного нервного напряжения, кто не чувствует себя
в силах погибнуть для победы, тот инстинктивно рванет ручку
па себя, чтобы перескочить несущийся на него смертельный
ураган, и в следующее мгновение его самолет полетит вниз
с распоротым брюхом или отсеченной плоскостью. Спасения
ему нет. Опытные летчики отлично это знают, и лишь самые
храбрые из них решаются на лобовую атаку.Враги бешено мчались друг на друга.Алексей понимал, что навстречу ему идет не мальчишка
из так называемого призыва Геринга, наскоро обученный ле¬
тать по сокращенной программе и брошенный в бой, чтобы
заткнуть дыру, образовавшуюся в немецкой авиации вслед¬
ствие огромных потерь на Восточном фронте. Навстречу Ме-35*547
ресьеву шел ас из «Рихтгофена», на машине которого, навер¬
няка, была изображена в виде самолетных силуэтов не одна
воздушная победа. Этот не оплошает, не уклонится, не удерет
из схватки.—	Держись, «Рихтгофен»! — промычал сквозь зубы Але¬
ксей и, до крови закусив губу, сжавшись в комок твердых
мускулов, впился глазами в цель, всей своей волей заставляя
себя не закрывать глаз перед несущейся на него вражеской
машиной.Он так напрягся, что ему показалось, будто за светлым
полукружьем своего винта он видит прозрачный щиток кабины
противника и сквозь него —два напряженно смотрящих на
‘него человеческих глаза. Только глаза, горящие неистовой не¬
навистью. Это было видение, вызванное нервным напряжением.
Но Алексей ясно видел их. «Все», — подумал он, еще плотнее
стиснув в тугой комок все свои мускулы. Все! Смотря вперед,
он летел навстречу нарастающему вихрю. Нет, немец тоже не
отвернет. Все!Он приготовился к мгновенной смерти. И вдруг где-то, как
ему показалось, на расстоянии вытянутей руки от его само¬
лета, немец не выдержал, скользнул вверх, и, когда впереди,
как вспышка молнии, мелькнуло освещенное солнцем голубое
брюхо, Алексей, нажав сразу все гашетки, распорол его тремя
огненными струями. Он тотчас же сделал мертвую петлю и,
когда земля проносилась у него над головой, увидел на ее
фоне медленно и бессильно порхающий самолет. Неистовое
торжество вспыхнуло в нем. Он закричал: — Оля! — позабыл
обо всем и стал вычерчивать в воздухе крутые круги, прово¬
жая немца в его последний путь до самой красневшей от
бурьяна земли, пока фашист не ударился о нее, подняв целый
столб черного дыма.1946 г.☆М. ИСАКОВСКИЙ
УКРАИНА МОЯ, УКРАИНА!(Памяти неизвестного лейтенанта, геройски
погибшего в боях за Украину)Пробил час, наступило мгновенье,И в неясной предутренней мгле
Поднимались войска в наступленье,Шли войска к украинской земле;Шли на запад по снежным равнинам
Земляки, побратимы, друзья...Украина моя, Украина,Мать родная моя!548
Все, что думалось, чудилось, пелось,Все.на этом лежало пути...Раньше всех лейтенанту хотелось
До своей Украины дойти.Вся в цвету вспоминалась калина,Что под вечер ждала соловья...
Украина моя, Украина,Мать родная моя!Сколько б верст до тебя ни осталось, —
Мы к порогу придем твоему...Но упал лейтенант, и казалось,Что уже не подняться ему:Налетела немецкая мина,Жаркой крови хлестнула струя...
Украина моя, Украина,Мать родная моя1Всю тебя искромсали, скрутили,
Исковеркали всю чужаки...—	Поднимите меня, побратимы,Дайте на ноги встать, земляки!Я рядов боевых не покину,Пусть умру, но дойду до нее...
Украина моя, Украина,Сердце мое!..Мы противиться были не в силах,
Возразить не могли ничего, —В те часы даже смерть отступила
Перед жгучим желаньем его.Он поднялся: — За мною, орлята! —И взметнулась людская волна.И видны уже белые хаты,Украина видна!..Он дошел до родимого края,С честью выполнил воинский долг,Но, последние силы теряя,Покачнулся, упал и замолк.Скорбно шапки снимала дружина —
Земляки, побратимы, друзья...Украина моя, Украина,Ненько моя!..\т г.☆
А. ТВАРДОВСКИЙВАСИЛИИ ТЕРКИН(Главы из поэмы)Поэма «Василий Теркин» (книга про бойца)
написана А. Твардовским в годы Великой Отече¬
ственной войны. В ней поэт создал мужественный
образ русского советского воина, жизнерадостного,
смышленого, преодолевающего все трудности су¬
ровой боевой жизни, беззаветно любящего свою
Родину и пылающего жгучей ненавистью к врагу.О НАГРАДЕ—	Нет, ребята, я не гордый,Не загадывая вдаль,Так скажу: зачем мне орден?Я согласен на медаль.На медаль. И то не к спеху.Вот закончили б войну,Вот бы в отпуск я приехал
На родную сторону.Буду ль жив еще? — едва ли.Тут воюй, а не гадай.Но скажу насчет медали:Мне ее тогда подай.Обеспечь, раз я достоин.И понять вы все должны:Дело самое простое —Человек пришел с войны.Вот пришел я с полустанка
В свой родимый сельсовет.Я пришел, а тут гулянка!Нет гулянки? Ладно, нет.Я в другой колхози в третий —Вся округа на виду.Где-нибудь я в сельсовете
На гулянку попаду.И, явившись на вечорку,Хоть не гордый человек,Я б не стал курить махорку,А достал бы я «Казбек».И сидел бы я, ребята,Там как раз, друзья мои,Где мальцом под лавку прятал
Ноги босые сври.
И дымил бы папиросой,Угощал бы всех вокруг
И на всякие вопросы
Отвечал бы я не вдруг.—	Как, мол, что? — Бывало всяко.—	Трудно все же? — Как когда.—	Много раз ходил в атаку?—	Да, случалось иногда.И девчонки на вечорке
Позабыли б всех ребят,Только слушали б девчонки,1Как ремни на мне скрипят.И шутил бы я со всеми,И была б меж них одна...И медаль на это время
Мне, друзья, вот так нужна.Ждет девчонка, хоть не мучай,
Слова,'взгляда твоего...—	Но, позволь, на этот случай
Орден тоже ничего?Вот сидишь ты на вечорке,И девчонка — самый цвет.—	Нет, — сказал Василий Теркин.
И вздохнул. И снова: — Нет.Нет, ребята. Что там орден.Не загадывая вдаль,Я ж сказал, что я не гордый,Я согласен на медаль...* **Теркин, Теркин, добрый малый,Что тут смех, а что печаль,
Загадал ты, друг, не мало,Загадал далеко вдаль.Были листья — стали почки,Почки стали вновь листвой,А не носит писем почта
В-край родной смоленский твой.Где девчонки, где вечорки?Где родимый сельсовет?Знаешь сам, Василий Теркин,Чго туда дороги нет.
Нет дороги, нету права
Побывать в родиом селе.Страшный бой идет, кровавый,
Смертный бой не ради славы,
Ради жизни на земле.ГЕНЕРАЛЗаняла война полсвета,Стон стоит второе лето.
Опоясал фронт страну.Где-то Ладога, а где-то
Дон — и то же на Дону...Где-то лошади в упряжке
В скалах зубы бьют об лед.
Где-то яблоня цветет,И моряк в одной тельняшке
Тащит степью пулемет...Где-то бомбы топчут город,
Тонут на море суда.Где-то танки лезут в горы,К Волге двинулась беда...Где-то, будто на задворках,
Будто знать про то не знал,
На своем участке Теркин
В обороне загорал.У лесной глухой речушки,Что катилась вдоль войны,
После доброй постирушки
Поразвесил для просушки
Гимнастерку и штаны.На припеке обнял землю.Руки выбросил вперед
И лежит и так-то дремлет.
Может быть, за целый год.И речушка — неглубокий
Родниковый ручеек —Шевелит травой-осокой •У его разутых ног.
И курлычет с тихой лаской,Моет камушки на дне.И выходит не то сказка,Не то песенка во сне.Я на речке ноги вымою.Куда, реченька, течешь?В сторону мою родимую,Может, где-нибудь свернешь.Может, где-нибудь излучиной
По пути зайдешь туда
И под проволокой колючею
Проберешься без труда.Меж немецкими окопами,Мимо вражеских постов,Возле пушек, в землю вкопанных,
Промелькнешь из-за кустов.И тропой своей исконною
Протечешь ты там, как тут,И ни‘пешие, ни конные
На пути не переймут.Дотечешь дорогой кружною
До родимого села.На мосту солдаты с ружьями, —
Ты под мостиком прошла.Там печаль свою великую,Что без края и конца,Над тобой, над речкой, выплакать,
Может, выйдет мать бойца.Над тобой, над малой речкою,Над водой, чей путь далек,
Послыхать бы хоть словечко ей.
Хоть одно, что цел. сынок.Помороженный, простуженный
Отдыхает он, герой,Битый, раненый, контуженный,Да здоровый и живой...Теркин — много ли дремал он,
Землю-мать прижав к щеке, —
Слышит:—	Теркин, к генералу
На одной давай ноге.
Посмотрел, поднялся Теркин.Тут связной стоит.—	Ну что ж,Без штанов, без гимнастерки
К генералу не пойдешь.Говорит, чудит, а все же
Сам, волнуясь и сопя,
Непросохшую одежду
Спешно пялит на себя.Приросла к спине — не стронет...—	Теркин, сроку пять минут...—	Ничего. С земли не сгонят,
Дальше фронта не пошлют...Подзаправился на славу,И хоть знает наперед,Что совсем не на расправу
Генерал его зовет,—Все ж у главного порога
В генеральском блиндаже,Был бы бог, так Теркин богу
Помолился бы в душе.Шутки ль, если разобраться:К генералу входишь вдруг.
Генерал — один на двадцать,
Двадцать пять, а может статься,
И на сорок верст вокруг.Генерал стоит над нами, —
Оробеть при нем не грех, —Он не только что чинами,
Боевыми орденами,Он годами старше всех.Ты, обжегшись кашей, плакал,
Ты пешком ходил под стол,Он тогда уж был воякой,Он ходил уже в атаку,Взвод, а то и роту вел.И на этой половине —У передних наших линий,На войне — не «то как он
Твой ЦК и твой Калинин
Суд. Отец. Глава. Закон.:т
Честью, друг, считай немалой,
Заработанной в бою,Услыхать от генерала
Вдруг фамилию свою.Знай: за дело, за заслугу
Жмет тебе он крепко руку
Боевой своей рукой.—	Вот, брат, значит, ты какой.
Богатырь. Орел. Ну, просто —
Воин! — скажет генерал.И пускай ты даже ростом
И плечьми всего не взял,И одет не для парада,—Тут война — парад потом,—
Говорят: орел, так надо
И глядеть и быть орлом.Стой, боец, с достойным видом,
Понимай, в душе имей:Генерал награду выдал —Как бы снял с груди своейИ к бойцовской гимнастерке
Прикрепил немедля сам.И ладонью:—	Вот, брат Теркин,
По лихим провел усам.В скобках надобно, пожалуй,
Здесь отметить, что усы,Если есть у генерала,То они не для красы.На войне ли, на параде
Не пустяк, друзья, когда
Генерал усы погладил
И сказал хотя бы:-	Да...Есть привычка боевая,Есть минуты и часы...И не зря еще Чапаев
Уважал свои усы.Словом — дальше. Генералу •
Показалось под конец,Что своей награде мало
Почему-то рад боец.
Что ж, боец душа живая,На войне второй уж год...И не каждый день сбивают
Из винтовки самолет.Молодца и в самом деле
Отличить расчет прямой,—	Вот что, Теркин: на неделю
Можешь с орденом — домой...
Теркин —понял ли, не понял
Иль не верит тем словам?
Только дрогнули ладониРук, протянутых по швам.Про себя вздохнув глубоко,
Теркин тихо отвечал:—	На неделю мало сроку
Мне, товарищ генерал...Генерал склонился строго:—	Как так мало? Почему?—	Потому — трудна дорога
Нынче к дому моему.Дом-то вроде недалечко,По прямой — пустяшный путь.—	Ну, а что ж?—	Да я не речка,Чтоб легко туда шмыгнуть.
Мне по крайности вначале
Днем соваться не с руки.Мне итти туда ночами,Ну, а ночи коротки...Генерал кивнул:—Понятно!
Дело с отпуском — табак.
Пошутил:—	А как обратно
Ты пришел бы? ..—	Точно ж так...Сторона моя лесная,Каждый кустик мне — родн*Я пути такие знаю,Что, поди, поймай меня.Мне там каждая знакома
Борозденка под межой.Я — смоленский. Я там дома.Я там — свой, а он — чужой.
—	Погоди-ка. Ты без шуток.Ты бы вот что мне сказал...И как будто в ту минуту
Что-то вспомнил генерал.На бойца взглянул душевней
И сказал, шагнув к стене:—	Ну-ка, где твоя деревня?Покажи по карте мне.Теркин дышит осторожноУ начальства за плечом.—	Можно, — молвит, — это можно.
Вот он Днепр, а вот мой дом.
Генерал отметил точку.—	Вот что, Теркин, в одиночку
Не резон тебе итти.Потерпи уж, дай отсрочку,Нам с тобою по пути...Отпуск точно, аккуратноЗа тобой, прошу учесть.И боец сказал:—	Понятно.И еще добавил:—	Есть.Встал по форме у порога,
Призадумался нёмного,На секунду на одну...Генерал усы потрогал
И сказал, поднявшись:—	Ну...Скольких он, над картой сидя,
Словом, подписью своей,Перед тем в глаза не видя,
Посылал на смерть людей!Что же, всех и не увидишь,С каждым к росстаням не выйдешь,
На прощанье всем нельзя
Заглянуть тепло в глаза.Заглянуть в глаза, как другу,И пожать покрепче руку,И по имени назвать,И удачи пожелать,И, помедливши минутку,Ободрить старинной шуткой:Мол, хотя и тяжело,А, между прочим, ничего...Нет, на всех тебя нехватит,Хоть какой ты генерал.Но с одним проститься кстати
Генерал не забывал.Обнялись они, мужчины,Генерал-майор с бойцом,Генерал—с любимым сыном.А боец — с родным отцом.
tИ бойцу за тем порогом
Предстояла путь-дорога
На родную сторону,Прямиком через войну.НА ДНЕПРЕЗа рекой еще Угрою,Что осталась позади,Генерал сказал герою:—	Нам с тобою по пути...Вот, казалось, парню счастье,
Наступать расчет прямой:Со своей гвардейской частью
На войне придет домой.Но едва ль уже мой Теркин,Жизнью тертый человек,При девчонках на вечорке
Помышлял курить «Казбек»...Все же с каждым переходом,С каждым днем, что ближе к ней,
Сторона, откуда родом,Земляку была больней.И в пути, в горячке боя,На привале и во сне
В нем жила сама собою
Речь к родимой стороне:—	Мать-земля моя родная,Сторона моя лесная,Приднепровский отчий край,
Здравствуй, сына привечай!Здравствуй, пестрая осинка,Ранней осени краса,Здравствуй, Ельня, здравствуй, Глинка,
Здравствуй, речка Лучеса...
Мать-земля моя родная,Я твою изведал власть,Как душа моя больная
Издали к тебе рвалась!Я загнул такого крюку,Я прошел такую даль,И видал такую муку,И такую знал печаль.Мать-земля моя родная,Дымный дедовский большак,Я про то не вспоминаю,Не хвалюсь, а только так...Я иду к тебе с востока,Я тот самый, не иной.Ты взгляни, вздохни глубоко,
Встреться наново со мной.Мать-земля моя родная,Ради радостного дня,Ты прости, за что—не знаю,Только ты прости меня...Так в пути, в горячке боя,В суете хлопот и встреч,В нем жила сама собою
Эта песня или речь.Но война — ей все едино,Все — хорошие края:Что Кавказ, что Украина,Что Смоленщина твоя.Через реки и речонки,По мостам, и вплавь, и вброд,
Мимо, мимо той сторонки
Шла дивизия вперед.А левее той порою,Ранней осенью сухой,Занимал село героя
Генерал совсем другой.. *Фронт полнел, как половодье,Вширь и вдаль. К Днепру, к Днепру
Копи шли, прося поводья,Как с дороги ко двору.
И в пыли, рябой от пота,
Фронтовой смеялся люд:Хорошо идет пехота,Раз колеса отстают.Нипочем, что уставали
По пути к большой реке
Так, что ложку на привале
Не могли держать в руке.Вновь сильны святым порывом,
Шли вперед своим путем,Со страдальчески-счастливым,От жары открытым ртом.Слева наши, справа наши,Не отстать бы на ходу.—	Немец кухни с теплой кашей
Второпях забыл в саду.—	Подпереть его, да в воду.—	Занял берег, сукин сын!—	Говорят, уж занял с ходу
Населенный пункт Берлин...Золотое бабье лето
Оставляя за собой,Шли войска — и вдруг с рассвета
Наступил днепровский бой...Может быть, в иные годы,
Очищая русла рек,Все, что скрыли эти воды,Вновь увидит человек.Обнаружит в илах сонных,
Извлечет из рыбьей мглы,Как стволы дубов мореных,
Орудийные стволы.Русский танк с немецким в паре,
Что нашли один конец,И обоих полушарий
Сталь, резину и свинец.Хлам войны — понтона днище,
Трос оборванный в песке
И топор без топорища,Что сапер держал в руке...
С картины Ю. Иепринцева
Завод „Красный Октябрь"С рисунка П. Баранова
Может быть, куда как пуще
И об этом топоре
Скажет кто-нибудь в грядущей
Громкой песне о Днепре,О страде неимоверной
•Кровью памятного дня.Но о чем-нибудь, наверно*Он не скажет за мейя.Пусть не мне еще с задачей
Было сладить. Не беда.В чем-то я его богаче,Я ступал в тот след горячий.
Я там был. Я жил тогда.Если с грузом многотонным
Отстают грузовики,И когда-то мост понтонный
Доберется до реки, —Под огнем не ждет пехота,
Уставной держась статьи,За паром идут ворота,Доски, бревна — за ладьи.К ночи будут переправы,В срок поднимутся мосты,А ребятам берег правый
Свесил на воду кусты.Подплывай, хватай за гриву,
Словно доброго коня.
Передышка под обрывом
И защита от огня.Не беда, что с гимнастерки,Со всего ручьем течет...Точно так Василий Теркин
И вступил на берег тот.На заре туман кудлатый,
Спутав дымы и дымки,В берегах сползал куда-то,Как река поверх реки.И еще в разгаре боя
Ныиче, может быть, вот-вот, —3« нашу Советскую Родину.
Вместе с берегом, с землею
Будет в воду сброшен взвод,Впрочем, всякое привычно,Срок войны, что жизни век.От заставы пограничной
До Москвы-реки столичной
И обратно — столько рек!Вот уже боец последний
Вылезает на песок.И жует сухарь немедля,Потому — в Днепре намок.Мокрый сам, шуршит штанами.
Ничего! — на то десант.—	Наступаем. Днепр за нами.А, товарищ лейтенант? ..Бой гремел за переправу,А внизу, южнее чуть, —Немцы с левого на правый,
Запоздав, держали путь.Но уже не разминуться,Теркин строго говорит:—	Пусть на левом в плен сдаются,
Здесь пока прием закрыт.А на левом с ходу, с ходу
Подоспевшие штыки
Их толкали в воду, в воду,А’ вода себе — теки...И еще меж берегами
Без разбору, наугад,Бомбы сваи помогали
Загонять, стелить накат.Но уже из погребушек,Из кустов, лесных берлог
Шел народ — родные души —По обочинам дорог...К штабу на берег восточный
Плелся стежкой, стороной
Некий немец беспорточный,Веселя народ честной.
—	С переправы?—	С переправы.' Только-только из Днепра.—	Плавал, значит?—	Плавал, дьявол,Потому пришла жара...—	Сытый, чорт1
Чистопородный.—	В плен спешит, как на привал...
Но уже любимец взводный,Теркин, в шутки не встревал.Он курил, смотрел не строго,Думой занятый своей.За спиной его дорога
Много раз была длинней.И молчал он не в обиде,Не кому-нибудь в упрек,Просто, больше знал и видел,
Потерял и уберег...—	Мать-земля моя родная,Вся смоленская родня,Ты прости, за что — не знаю,Только ты прости меня.Не в плену тебя жестоком
По дороге фронтовой,А в родном тылу глубоком
Оставляет Теркин твой.Минул срок годины горькой,Не воротится назад...—	Что ж ты, брат, Василий Теркин,
Плачешь вроде?..—	Виноват...|!Ш -1945 гг.☆ас*
Н. БОГДАНОВБЕСПРИМЕРНАЯ СТОЙКОСТЬ
ГВАРДЕЙЦАВ ночь с 23 на 24 июня 1944 г. в бою за
деревню Шалашино на оршанском направлении
фашистам удалось захватить в плен раненого со¬
ветского воина гвардии рядового Смирнова Юрия
Васильевича.Враги учинили Юрию Смирнову допрос и
подвергли самым звериким пыткам, добиваясь от
него сведений о задаче и составе наших войск.Воспитанник комсомола, верный военной присяге,
не выдал военной тайны. Фашистские изверги рас¬
пяли Юрия Смирнова на стене блиндажа.Указом Президиума Верховного Совета Союза
ССР гвардии рядовому Смирнову посмертно при¬
своено звание Героя Советского Союза. Имя его
приказом Военного Министра навечно занесено
в списки части, в которой он служил.Беззаветная преданность Юрия Смирнова со¬
циалистической Родине и беспредельная верность
военной присяге будут служить примером для
всего личного состава Советской Армии и Военно-
Морского Флота.Предоставим слово свидетелям:«Я, комсорг 2 батальона гвардейского стрелкового полка
гвардии старший лейтенант Кустов Петр Алексеевич, находясь
в боевых порядках своего полка, прорвавшего оборону немцев
вблизи деревни Шалашино, Оршанского района, Витебской
области, проходил немецкими позициями и зашел в штабной
блиндаж. Блиндаж представлял собой просторное помещение,
стены его были обиты стругаными досками, посредине стоял
большой стол, стены были увешаны плакатами, среди них два
портрета Гитлера.Взглянув на правую стену блиндажа, я увидел прислонен¬
ного, как мне показалось, человека, обнаженного, с раскину¬
тыми руками. Подойдя ближе, я разглядел, что человек этот
прибит гвоздями к доскам блиндажа. Тело его было распято
на специальной крестовине ив досок. Одна доска проходила
вдоль спины, а вторая — поперек, на высоте плеч. Так что
получался крест. Руки человека были прибиты к этому кресту
гвоздями. Гвозди были большие и загнаны по самые шляпки.
Два гвоздя торчали во лбу, представляя собой костыли без
шляпок. Они пронизывали голову насквозь повыше глаз.
Ноги распятого были прибиты гвоздями со шляпками, в подъ¬
емах. Ноги были в носках, а весь труп был раздет наголо
и почернел — видимо, от ударов. На груди виднелись глубо¬
кие разрезы и ножевые раны. Лицо распухло, оно было
обезображено ударами холодного оружия.564
Оглядев помещение внимательней, я увидел на столе
красноармейскую книжку и раскрытый комсомольский билет.
Я прочел эти документы и установил, что они принадлежат
гвардии рядовому Юрию Васильевичу Смирнову 1-го ба¬
тальона, гвардейского стрелкового полка нашей дивизии.Со мной вместе оказались в помещении гвардии старшина
Байнов Михаил, гвардии рядовой Лебедев, мой ординарец
гвардии рядовой Мацина. Я взял документы распятого комсо¬
мольца и отправился в подразделения, которые вели бой.
Гвардии старшина Байнов был мною оставлен для снятия
с креста и погребения комсомольца-гвардейца Смирнова
Юрия, что и было сделано похоронной командой. Могила
Смирнова находится в деревне Шалашино».Прежде чем старшина Байнов похоронил распятого ком¬
сомольца, в блиндаже побывало немало людей, повидавших
повое чудовищное злодеяние фашистов.И те, что побывали в блиндаже, те, что снимали Смир¬
нова с креста, те, что опустили его в родную землю и помогли
насыпать могильный холм, разнесли по батальонам и ротам
рассказ о распятом гвардейце. Армия, в которой служил он,
преследовала немцев. Она с боями шла через Березину и Не¬
ман и в один месяц дошла до границ Восточной Пруссии. Это
были солдаты-мстители. Одна лишь рота, в которой служил
Юрий Смирнов, мстя за него, уничтожила в рукопашных
схватках до двухсот гитлеровцев, захватила батарею дально¬
бойных орудий, захватила эшелон с паровозом под парами,
взяла 60 пленных, первой в дивизии вплавь переправилась
через Неман.*	**Кто же этот молодой гвардеец, комсомолец Юрий Ва¬
сильевич Смирнов, на долю которого выпало перенести не¬
человеческие муки распятия на кресте? Могильный холм
у деревни Шалашино скрыл от нас обезображенное пытками
тело героя мученика, но его светлый облик будет всегда перед
нами. Он не отличался от тысяч простых и хороших совет¬
ских юношей. Он рос в городе Макарьеве, на реке Унже, впа¬
дающей в Волгу. Там и сейчас на Кладбищенской улице
в доме № 32 живет его мать, Мария Федоровна. В этом го¬
роде он учился, окончил курсы электросварщиков и семна¬
дцати лет стал рабочим.Его отец Василий Аверьянович Смирнов пал смертью
храбрых, защищая волжскую твердыню Сталинград.Юрий привел на войну, чтобы защитить свою Родину от
вражьего нашествия. Верный сын ее и честный труженик, он
стал хорошим и честным солдатом. Вот что рассказали нам
о Смирнове его товарищи.—	Среди других бойцов выделялся он какой-то особеннойЩ
подтянутостью, вежливостью. Был уважителен к старым сол¬
датам. Приказ начальника всегда выполнял быстро, с веселым
лицом, — говорит гвардии старшина Петр Прошин. — Мы
с удовольствием вручили ему нагрудный знак гвардейца.—	Зная Смирнова как вожака молодежи, я удивился,
когда узнал, что он еще не в комсомоле, — рассказывает
комсорг батальона Константин Шмырев.— Когда я сказал ему
об этом, Смирнов ответил:—	«Я еше не воевал; вот испытаю себя в бою, каков я
солдат, тогда и вступлю в комсомол».Он был очень строг к себе. Испытание не заставило себя
ждать. В бою под Городком зимой он шел в первой цепи на¬
ступающих, был ранен и не ушел с поля боя. А когда вер¬
нулся из госпиталя, мы с радостью приняли его в свои ряды.—	Мы лежали с ним вместе в госпитале, — говорит его
командир отделения гвардии сержант Михаил Степанов, —
и разговаривали о жизни. Любил Смирнов свою профессию
электросварщика, частенько рассказывал о том, какие чудеса
можно творить с металлом. Ранен он был в рот и вначале,
когда приходилось молчать, читал книги. С особым интересом
перечитывал «Как закалялась сталь», потом мне ее передал.Из госпиталя стремился снова в роту, боялся опоздать
к решительным летним боям. Когда наш хирург хотел ему
вставить зубы и сделать повторную операцию, чтобы не было
шрама в углу рта, он не согласился и сказал:—	Зубов у меня еще хватит, а царапин прибавится, тогда
исправите все сразу.Так и отшутился. Вообще характер у него был русский,
веселый.—	Когда вызвали охотников в танковый десант, мы сразу
поняли, что дело затевается дерзкое, необыкновенное, — ска¬
зал гвардии сержант Шегвалиев. — Ведь обыкновенно охот¬
ников не вызывают, а просто ставят задачу и сажают авто¬
матчиков на танки. А тут и по небольшому количеству танков,
и по вызову добровольцев, и по всей обстановке мы догада¬
лись, что это будет отвлекающий немцев неожиданный ночной
удар.Конечно, Юрий Смирнов отлично знал, на какое дело он
вызвался. Понимал, что рискует головой, но готов был при¬
нести себя в жертву во имя победы.Видно, его молодость несколько смутила командира
роты. Гвардии старший лейтенант Зеленюк, земляк Николая
Островского, не расстававшийся никогда с заветной книж¬
кой его речей и писем, в последнюю минуту хотел оставить
Смирнова при взводе управления. Но комсомолец-гвардеец
сказал:—	Павел Корчагин тоже вьмвался бы в этот десант)566
Зеленюк улыбнулся и оставил молодого солдата на танке.Очень хотел Юрий поскорее до немцев добраться, да не
повезло, на полном ходу шальная пуля сбила его с танка.* **Фашистские изверги, позаимствовавшие из тьмы веков
чудовищную пытку распятием, принадлежали к солдатам и
офицерам 78-й штурмовой дивизии под командованием гене¬
рал-лейтенанта Траута. В одном из штабных блиндажей этой
дивизии и было найдено истерзанное тело Юрия Смирнова.Дивизия Траута, в боях 1943 года вдребезги разбитая
гвардейцами генерала Галицкого, бежала от Жиздры к Орше,
где и зацепилась за. выгодные рубежи.Заново пополненная и вооруженная, она, не испытывая
серьезных ударов, дольше других удерживала свои позиции,
за что и попала в милость к Гитлеру. Ее командир Траут был
вызван в ставку «фюрера», осыпан милостями, получил ры¬
царский железный крест и напутствие: удерживать самый
ответственный участок центрального бастиона немецкого
восточного вала — автомагистраль Москва — Минск, севернее
Орши.Отсюда Гитлер намеревался «угрожать Москве».Чтобы поддержать в своих солдатах дух остервенения,
Траут, используя затишье, постоянно направлял карательные
экспедиции против «партизан», сжигая мирные села и деревни
Белоруссии, истребляя тысячами стариков, подростков и детей.Солдаты и офицеры дивизии бравировали тем, что они
«пленных не берут». Попадавших к ним в руки раненых
красноармейцев, украденные трупы убитых они разрубали на
куски и подбрасывали в наше расположение. Траут пытался
устрашить наших бойцов свирепостью своих солдат-разбойни¬
ков, а немцев устрашить возможностью возмездия и тем сде¬
лать стойкими в бою.Такими «подвигами» отличалась пресловутая 78-я штурмо¬
вая дивизия.Изуверская казнь Смирнова — не случайность. Она —
порождение всей кровожадной методики воспитания разбой¬
ничьей армии фашистского образца.*" **И вот эта «образцовая» фашистская дивизия, «вырази¬
тельница истинного солдатского духа» гитлеровской армии,
в первые же часы нашего грозного удара 24 июня 1944 года
обанкротилась.Много месяцев сидела она в обороне. Как отвратительный
паук, оплела паутиной своих укреплений огромный участок
севернее Орши. 17 линий одних лишь траншей полного про¬
филя. Блиндажи,. имеющие по 12 накатов. Противотанковые
рвы, ямы, эскарпы, мины-попрыгухи противопехотные, ракет¬
ные. Подземные ходы сообщения, бронеколпаки «лошадиный
череп», лисьи норы... Ничто не помогло!После ураганного огня артиллерии гвардейцы генерала
Галицкого вклинились в стык дивизии с ее соседом. Снаряды,
авиабомбы и дерзкие штурмовые группы порвали связь
Траута с войсками. По отрывочным сведениям он догадался,
что его обходит русская пехота по непроходимым осиновским
болотам.Ночью танки, не зажигая фар и неся на себе десанты,
состоящие из дерзких штурмовых групп, прошли по команд¬
ным блиндажам 78-й штурмовой дивизии, окончательно нару¬
шив ее связь и управление.Этот смелый отвлекающий удар блестяще удался. Штаб
Траута вместе со своим руководителем совершенно потерял
голову. 78-я дивизия стала запрашивать о своем положении
у высшего командования.—	Где русские танки? Куда прорвались танки? — неслись
в эфир вопли, перехваченные нашими радистами.В это время и был захвачен и притащен в один из команд¬
ных блиндажей 78-й штурмовой дивизии раненный и упавший
с танка гвардеец Смирнов.Растерянные, сбитые с толку внезапностью и мощью на¬
шего наступления, немцы нуждались в сведениях с поля боя
и решили во что бы то ни стало вытянуть из русского сол¬
дата эти сведения.Опытный офицер-разведчик даже по одной детали, сооб¬
щенной пленным солдатом, может нащупать нити операции. Но
в Смирнове встретили гитлеровцы стойкого советского воина,
который поклялся Родине не выдавать военные тайны врагу.Обычные методы допроса не дали результата. И тогда
перед воспаленными умами фашистских офицеров из тьмы
времен всплыли черные атрибуты страшной пытки — крест и
распятие!Смирнов выдержал эту нечеловеческую пытку.Он умер, ничего не выдав. Тогда взбесившиеся палачи
стали издеваться над трупом. Одного костыля, вбитого в го¬
лову и пронзившего мозг героя, им было мало, — они загнали
второй.Слыша грохот приближающегося возмездия, враги по¬
спешно бежали. Бежали в таком страхе, что бросили на столе
штабные документы, а на стенах оставили портреты своего
бесноватого вурдалака Гитлера.Боясь, как огня, гвардейцев генерала Галицкого, солдаты
и офицеры 78-й дивизии откатились на юг и после скитаний
по лесам были либо истреблены, либо взяты в плен где-то
у Могилева. Среди 19 пленных фашистских генералов уныло
прошагал по Москве и чванливый изувер Траут...568
Если бы уста Смирнова раскрылись и выдали военную
тайну, очевидно, Траут принял бы меры против наших танков,
прорвавшихся ему в тыл и уходящих на запад по авто¬
магистрали Москва — Минск. Он не узнал об этом. И пока
Траут упрямо цеплялся за свои семнадцать линий траншей,
обманывая своих начальников, что отбил все атаки, наши
танки уже ушли на 200 километров к Борисову, как по шву
надвое распарывая весь немецкий «бастион».Оценивая подвиг гвардии рядового Юрия Смирнова,
командир полка подполковник Лапчинский, представляя его
посмертно к высокой правительственной награде, написал:
«Своей стойкостью и мужеством Смирнов содействовал
успеху сражения, совершив тем самым один из высочайших
подвигов солдатской доблести».Молодой советский воин вынес чудовищные пытки, но остался
верен присяге. Своим необычайным мужеством он одержал вели¬
чайшую победу светлого духа над зловещей фашистской тьмой.Его подвиг воспитает тысячи новых героев. Светлый облик
героя будет для нас священным, как и для наших потомков.
1944 г.☆МИХ. МАТУСОВСКИИБЕССМЕРТНЫЙ подвигКогда в штабной блиндаж враги ввели Смирнова,
Увидев смерть в лицо, пройдя сквозь боль и гнев,Он не взглянул на них, не проронил ни слова,Он даже не стонал, почти окаменев.Мальчишкой он не раз видал закалку стали,И этот твердый нрав он перенял у ней.Чем злее палачи сейчас его пытали,Тем становился он упрямей и сильней.С сухим от жажды ртом, превозмогая муки,Он словно видел свет в предсмертной темноте,Тогда они ему вонзили гвозди в руки
И с хохотом, глумясь, распяли на кресте.Но покарал врагов жестоко и суровоНаш праведный металл, огонь смертельный наш,И молодой боец, похожий на Смирнова,С гранатой ворвался в разрушенный блиндаж
Бойцы-фронтовики — друзья его и братья —Саперы, снайперы, связисты и стрелки
Прошли по одному у страшного распятья,Не вытирая слез и стиснув кулаки.• ☆
Трижды Герой Советского Союза
И. КОЖЕДУБСАМОЛЕТ КОЛХОЗНИКА КОНЕВА(Из книга «Служу Родине»)Второго мая рано утром Ольховский вызвал меня на КП:—	Полетите на тыловой аэродром. Получите там подарок
от колхозника из Сталинградской области. Полетите с Брыз¬
галовым на «По-2».Я не стал расспрашивать командира. Взял парашют и от¬
правился с Брызгаловым к «По-2».В последний раз я летал на нем, когда сдавал испытания
в аэроклубе. Много воды утекло с той поры!Я летел, прижимаясь к складкам местности; следовало
быть начеку, чтобы не подкрались «охотники» противника.
Прилетев на аэродром, я еще издали заметил на стоянке
в стороне от других новенький, поблескивавший на солнце
самолет.Меня и Брызгалова окружили корреспонденты.Оказалось, что машина, которую командование поручило
мне, была построена на личные сбережения колхозника Ко¬
нева. Летчик, пригнавший ее, сказал, что самолет хороший,
облегченного типа. Я быстро зашагал к самолету, продолжая
расспрашивать летчика.На хвосте самолета стоял № 14. На левом борту крас¬
ными буквами было начертано: «Имени Героя Советского
Союза подполковника Конева Н.», а на правом борту — «От
колхозника Конева Василия Викторовича».Ко мне подошел представитель штаба нашего авиасоеди¬
нения, пожал руку и сказал:—	Вы уже, вероятно, прочли надписи на бортах машины.
У нее замечательная история. Шсстидесятилетний колхозник-
пчеловод Василий Викторович Конев из колхоза «Большевик»
Сталинградской области внес свои трудовые сбережения
в фонд Советской Армии и попросил товарища Сталина о том,
чтобы на них был построен самолет имени Героя Советского
Союза Конева. Просьба славного советского патриота выпол¬
нена. Василий Викторович Конев — односельчанин подполков¬
ника Конева, павшего смертью храбрых в неравном бою в на¬
чале войны. Вот послушайте, что пишет колхозник Конев...Представитель штаба соединения вынул из планшета
письмо Конева и прочитал его.Колхозник Конев просил летчика, которому будет вручен
самолет имени Героя Советского Союза Конева, беспощадно
мстить фашистам за смерть героя Конева, бить врага до на¬
шей окончательной победы.—	Машина прислана в распоряжение командования наше¬
го авиасоединения,— продолжал представитель штаба, — и оно§7Q
решило дар сталинградского колхозника передать вам, капи¬
тан Кожедуб... Поздравляю вас, искренне желаю успехов!Подошел один из корреспондентов и сказал, что он зна¬
вал подполковника Конева, что герой-летчик летал на само¬
лете за № 33 и что про него есть стихотворение, сложенное
авиаторами.И он прочел эти незатейливые, но написанные от души
фронтовые стихи:Если над краем передним летал,Каждый боец его узнавал:Ну-ка, товарищ, зорче смотри!Кажется, мчится вдали «33»...Хотелось подробнее- расспросить о подполковнике Коневе,
но время было горячее, и я не мог задерживаться ни на
секунду.Наспех попрощался со всеми и позвал Брызгалова:—	Пора домой, Паша. Полетишь на «По-2», только смотри
в оба за «мессершмиттами».И мы отправились в путь на своих машинах.В этот вечер мне долго не спалось. Я раздумывал о но¬
вом самолете, готовился к его боевому крещению. Перед сном
написал письмо колхознику Коневу:«Дорогой Василий Викторович!С радостью сообщаю вам, что ваш самолет мне вручили
сегодня, 2 мая 1944 года, на прифронтовом аэродроме. Это
новый, прекрасный наш отечественный самолет «Лавочкин»
с надписями, которые вы просили сделать.Позвольте заверить вас, Василий Викторович, что я буду
бить врага на вашем самолете так, как. приказывает великий
Сталин. Сейчас у меня на счету тридцать семь сбитых немец¬
ких самолетов. Но это только начало мести врагу за убитых
и замученных советских людей, за разрушенные врагом села
и города. О каждой своей победе над врагом .буду вам сооб¬
щать. Вас же прошу — пишите о своем житье-бытье. Хочется
знать об успехах в вашем колхозе «Большевик», о том, кто
из ваших ровных и близких находится на фронтах Отечествен¬
ной войны.Желаю вам здоровья и успехов.С боевым приветом
Герой Советского Союза Иван- Кожедуб».
« *«На следующий день я повел группу самолетов на прикры¬
тие войск. Над линией,фронта мы встретили восемь истреби¬
телей противника. Они не приняли боя и ушли к Яссам.VI
Раздалась команда с земли:—	Ястребы, ястребы, будьте внимательны: сюда прибли¬
жается большая группа бомбардировщиков противника!Больше тридцати вражеских самолетов направлялись
к линии фронта. К ним присоединились и восемь истребите¬
лей, уклонившихся от боя.Я подал команду:—	Орлы, атакуем!Мы сзади, сверху, всей группой врезались в строй бомбар¬
дировщиков. Амелин зажег один «юнкере». Вражеские летчики
в замешательстве начали1 бросать бомбы на свои же войска.Нам мешали «мессершмитты». Пришлось вступить с «ими
в бой. Не выдержав нашего натиска, немцы повернули
обратно.К линии фронта приближалась вторая группа вражеских
бомбардировщиков и истребителей. Я принял такое решение:
частью наших сил связать боем истребители противника,
а остальным — атаковать бомбардировщики.Началась воздушная «карусель». Нам удалось расстроить
боевой порядок «юнкерсов». Часть наших самолетов получила
повреждения и вынуждена была уйти на свой аэродром. Про¬
тивник, очевидно, по радио вызвал подмогу — истребителей.
Смотрю и глазам не верю: кругом мелькают одни лишь кре¬
сты, а своих самолетов не вижу!Невдалеке — маленькое облачко. Направляюсь к нему. Не
успел как следует осмотреться — снова раздалась команда
с земли:—	Ястребы, ястребы, приближается третья группа бомбар¬
дировщиков противника! Сбейте ведущего!Высота три тысяч» пятьсот метров. Еще раз внимательно
всматриваюсь. Не так-то просто сбить ведущего!Да, это настоящее крещение моего нового самолета. При¬
каз всегда выполняется немедленно, а сейчас тем более нельзя
медлить. Передаю по радио:—	Понял вас. Иду в атаку.Маскируясь маленьким облачком, иду навстречу против¬
нику. Отчетливо вижу ведущего. Немцы, видимо, принимают
меня за своего. Но не успел я открыть огонь, как мимо меня
полетели десятки трасс. Бью ведущего в упор. Он нырнул под
мой самолет и пошел вниз. Очевидно, сбил его. Меня окру¬
жили вражеские самолеты.Обстановка напряженная, пет времени осмотреться. Знаю:
если отверну, меня немедленно расстреляют с бомбардиров¬
щиков. Поэтому решил шти на встречных курсах. Нацелился,
проскочил сквозь строй «юнкерсов» и развернулся на свою
территорию. И тут на меня «навалились» три вражеских
•истребителя. Гибель почти неминуема. На какую-то долю
секунды я растерялся. Стало тихо. Только рокот мотора под¬ф,72
бадривал меня. «Нет, не дамсй, вырвусь!» — приказываю себе
и начинаю стремительно перекидывать свой послушный само¬
лет из стороны в сторону.Ведущий вражеской тройки яростно обстреливает меня,
а двое сверху прикрывают его действия.Теперь все зависит от моей силы и выносливости. Кто
окажется выносливее — враг или я? Очевидно, силы немца
были на исходе. Мне тоже приходилось нелепко. Но я еще
мог продержаться.Огненные трассы уже не долетают до меня. Выжимаю из
самолета все, что он может дать. Вряд ли немцу удастся
теперь сбить меня. Но неприятно, когда на «хвосте» у тебя
«висит» враг.Начинаю еще стремительнее бросать самолет из стороны
в сторону. И вдруг немцы поворачивают назад. Они, видимо,
растратили все боеприпасы. Наконец-то я один в воздухе!Кричу по радио:—	Орлы, соберитесь! Нахожусь в районе сбора!Не узнаю своего голоса — в горле так пересохло, что я
уже не кричу, а хриплю. Волнуюсь за ребят. Горючего у меня
в обрез, и я «впритирку» иду на посадку. Домой вернулись и
все мои товарищи.Этот бой был проверкой моей выносливости, физической
закалки. Без них меня, вероятно, не спасли бы ни опыт, ни
даже замечательные качества моей машины. И опять мне
вспомнился первый боевой вылет, когда у меня болели все
мускулы и особенно шея — так я вертел головой и столько
делал лишних движений. Сейчас у меня ничего не болело.
Чувствовалась лишь усталость. Вот что значит тренировка.*	**Когда самолет приземлился, я еще не знал, удалось ли
мне выполнить приказ — сбить ведущего. Это меня сильно
беспокоило.Я быстро пошел на КП и еще издали увидел большой
плакат: на нем крупными красными буквами была написана
фамилия Евстигнеева, а пониже — моя. Прошел мимо, спеша
доложить командиру о выполнении задания.Кирилл Евстигнеев заканчивал свой доклад о результа¬
тах боя, проведенного под его руководством группой в восемь
самолетов. Они вели бой с тридцатью восемью «юнкер-
сами-87», предпринявшими налет на боевые порядки наших
войск. Группа Евстигнеева рассеяла бомбардировщиков про¬
тивника. Немцы вынуждены были сброоить бомбы на свои же
войска.В этом мастерски проведенном воздушном бою наши лет*
чики сбили четыре немецких самолета. Лично Кирилл сбил два.57S
Внимательно слушаю доклад Евстигнеева. Он, как всегда,
сдержанно и скромно рассказывает о своей замечательной
победе.Кирилл закончил доклад и устало улыбнулся. Командир
поздравил его. Я на ходу пожал руку старому другу и начал
докладывать Ольховскому о выполнении боевого задания.
Жогда я сказал ему о том, что не уверен, сбит ли ведущий,
Ольховский заметил:—	Успокойтесь, ведущий сбит. Он упал невдалеке от на¬
блюдательного пункта и разбился.У меня даже усталость прошла...Евстигнеев ждал меня. Мы вышли (вместе, делясь впечат¬
лениями о сегодняшних боях. Остановились у плаката. Пока
мы были на командном пункте, еще несколько летчиков нашей
части одержали очередные победы, и на плакате появились их
фамилии я краткие сообщения о проведенных ими боях, о ко¬
личестве сбитых вражеских самолетов.Вечером партийная организация устроила митинг, посвя¬
щенный боям, успешно проведенным однополчанами в этот
день.И так бывало часто: приземлишься, идешь докладывать
на КП о результатах боя и вдруг вищишь плакат об успешном
выполнении группой задания. О сбитых немецких самолетах,
о результатах боя ведущий обычно кратко сообщал по радио
на командный пункт, еще находясь в воздухе. Быстро, опера¬
тивно отмечали политработники победы летчиков в воздуш¬
ных боях: за несколько М1инут они успевали оформить и пове¬
сить у входа на командный пункт, в столовой, в общежитии,
землянках яркие плакаты, сообщавшие об очередной победе
летчиков...За семь дней горячих боев на самолете имени Героя Со¬
ветского Союза Конева мне удалось сбить восемь вражеских
самолетов. Тогда я написал рапорт колхознику Коневу:«Дорогой Василий Викторович! Спешу сообщить, что на
вашем самолете я сбил восемь самолетов врага, из них пять
хваленых «Фокке-Вульфов 190». Теперь на моем счету сорок
пять лично сбитых немецких самолетов.Позвольте закончить это письмо уверением, что мой бое¬
вой счет будет все время расти.С горячим приветомкапитан Кожедуб».1949 г.☆
ЛЕОНИД СОБОЛЕВСЕВАСТОПОЛЬ(Из книги «Дорогами побед»)Свидание мое с Севастополем было кратко. Мы должны
были покинуть его. Утром перед отъездом я поднялся на гору
в центре города — к собору, на разрушенных стенах которого
уцелели мраморные доски с именами черноморских адмира¬
лов, защитников Севастополя в первой осаде: Нахимов, Исто¬
мин, Лазарев, Корнилов.Я был здесь один на один с великим городом. Бухта си¬
нела внизу. Море уходило в бесконечную даль. Севастополь
сбегал к нему ступенями лестниц, развалинами домов, са¬
дами, бульварами. Всюду, «уда хватал глаз, виднелись одни
руины — рассыпавшиеся дома, недвижные трупы кварталов.
Зелень листвы пробивалась в мостовых, одичавшая сирень
лиловела в камнях.В благородном молчании доблестной воинской смерти
лежал передо мной великий город Черноморского флота, уни¬
чтоженный фашистами, «о не сдавшийся. Я смотрел на его
руины и думал о том, что дивная слава Севастополя будет
вечно жить в сердцах людей.Город на скалах —он сам стоял в двух оборонах, как
скала. Город у моря — он сам несет в себе душу моря, бес¬
смертную, гордую и отважную. Город южного солнца —он
сам оияет в веках ослепительным блеском военной доблести.И вот что осталось нынче от него: скалы, море да солнце.
Да бессмертная слава, которая возродит эти груды камней.Торжественная могучая тишина истории плывет над раз¬
валинами, — истории, созданной моими драдедами и твори¬
мой моими современниками. Дыхание веков проносится над
городом, унося в будущее двойную славу Севастополя, славу
двух оборон.И в отблеске этой славы я вдруг ощутил собственное бес¬
смертие, Оно лежало на моей груди круглой пластинкой
бронзы на светлозеленой ленте. Я был один здесь на горе:
я снял с груди свое бессмертие и поцеловал его — севасто¬
польскую медаль, которой Родина приобщила меня к бес¬
смертной славе бессмертного города.Никогда с такой оилой не ощущал я счастья .и гордости
принадлежать к великому народу, жить в великой эпохе и
быть свидетелем великих дел. На высоком холме разрушен¬
ного Севастополя в час его освобождения, в день возрожде¬
ния его к жизни я с необычайной ясностью понял это.Из-за ojporo такого мгновенья стоит жить.1944 г.☆57$
ВАС. лебедев-кумачБЕССМЕРТНЫЙ ГОРОДВосстань из пепла, Севастополь,Герой, прославленный навек!Твой каждый уцелевший тополь
Взлелеет русский человек.Те камни, где ступал Нахимов,Нам стали дороги вдвойне,Когда мы, нашей кровью вымыв,Вернул1и их родной стране.Израненный, но величавый,Войдешь ты в летопись веков —Бессмертиый город нашей славы,Святыня русских моряков.И наши дети внукам нашим
Расскажут в бухте голубой,Как гордо ты стоял на страже,Прикрывши Родину собой!1944 г.☆Э. ГРИНВЕТЕР С ЮГА(Отрывки из одноименной повести)В войне против Советского Союза на сто*
роне гитлеровской Германии участвовала и фа¬
шистская Финляндия. Под могучими ударами со¬
ветских войск в 1944 г. финская реакция оказа¬
лась разгромленной. Финляндия была вынуждена
признать себя побежденной и выйти из гитлеров¬
ской коалиции.Ветер с юга, из страны социализма донес до
финских трудящихся большую правду о государ¬
стве рабочих и крестьян. Под воздействием вели¬
ких социалистических идей начинает пробу»
ждаться классовое самосознание трудящихся
финнов...Об этом рассказывает в своей книге «Ветер
с юга» советский писатель Эльмар Грин.Я плохо помню, как все это произошло. Мы не успели
опомниться, как все началось и кончилось. Правда, мы ожи¬
дали этого и усиленно готовились. Мы возили камни в лес.
Мы рубили, копали и строили, не переводя дыхания. Нам уве¬
личили паек и заставляли работать весь длинный летний день
от зари до темноты. Но это была пустая работа, и поздно
было за нее приниматься.576
С картины Иукрыниксо1
Я работал на второй линии нашей обороны. Она считалась
самой крепкой из всех. Кто-то дал ей название: «Ожерелье
смерти». <Все наши силы ушли на то, чтобы создать ее страш¬
ные звенья и срастить их между собой.Русские ударили раньше, чем мы ожидали, хотя ожидали
мы их все время. Но это ожидание длилось так долго, что мы
устали ожидать. И в этот момент они ударили.Все наши «ожерелья смерти» они прорвали и промчались
одним рывковм от Пиетари до Вийпури. Я не знаю, как это
выглядело, но, говорят, это было похоже на то, как будто сам
бог разгневался на маленькую грешную Суоми и метнул в нее
полную пригоршню огня и железа вместе с русскими солда¬
тами.Я не знаю, как это выглядело, упаси меня боже знать!
Я был как во сне. Все перемешалось для меня в этом мире,
и я перестал помнить, где я и кто я. Но если это был сон, то
очень страшный, вовсе не похожий на тот, где тихо и мирно
стоял в тени скалы на покатом каменном бугре маленький
красный домик с белыми окнами.На мою спину лил холодный дождь, и в мокрое лицо дул
ветер. Я прижался щекой к шершавому фундаменту неболь¬
шого дома, от которого остался только один кусок стены
с расщепленными бревнами. Я прижался к нему и к земле
и думал о том, чтобы меня не заметили. Только об этом я ду¬
мал тогда. Больше у меня ничего не было в голове. А вокруг
меня грохотал гром, и подо мной вздрагивала земля.Тогда я не мог ничего понять и даже не пытался понять.
Я только думал о том, чтобы меня не заметили и не разда¬
вили. Но кто стал бы меня замечать? Что я значил тогда
среди эюй ревущей каши из огня и железа, по которой молча
хлестал косой холодный дождь?Я прижался к мокрому фундаменту, ища у него спасения.Железные горы мчались, как ветер, сквозь дым и дождь,
грохоча гусеницами, а перед ними и рядом с ними и позади
них взлетали кверху столбы черной, сырой земли. Они взле¬
тали выше танков и застывали так на секунду, похожие в это
время на куст, у которого вместо листьев и плодов черные
земляные комья. А потом эти комья падали вниз, рассыпаясь
по башням танков, и уже новые глыбы земли висели в воз¬
духе на их месте.Русские танки катились вперед рядами, и одному из них
некуда было свернуть, когда на его пути попался небольшой
дом. Он прошел сквозь этот дом, как утюг проходит по склад¬
кам белья.Я даже не слыхал треска. Слишком много было всякого
другого треска. Я только видел, как часть крыши зацепилась
за башню, протащилась за ней немного и потом отвалилась.По тайкам били наши пушки. От их выстрелов вырастали37	За шшу Советскую Родину.577
возле танков черные кусты земли и дыма с красными вспыш¬
ками посредине. Некоторые снаряды попадали в танк. Они
ударялась о броню, лопались и разлетались. Тогда я не пони¬
мал, что это значит, и мне было все равно, что это значит,
лишь бы танк не раздавил меня. Но теперь мне яоно. Снаряды
наши отскакивали от русской брони. Они не могли ее пробить.Но вот один снаряд, кажется, все-таки проник в танк, и
тот сразу вздрогнул и остановился. Появилось много черного
дыма. А потом открылся верхний люк и оттуда, хлопая себя
руками по горящей одежде, вывалился человек. Только один.
И сразу же из люка вырвались широкие языки огня и заме¬
тались вправо и влево, слизывая с башни зеленую краску.А потом страшный гром раздался над самой моей головой.
Я закрыл глаза, прижимаясь к земле еще плотнее. Камень
фундамента дрогнул, толкнув меня в плечо и в скулу, но не
отвалился. Подо мной сильно встряхнулась земля, и гром по¬
катился куда-то дальше в сторону севера, сверля и колыхая
воздух на своем пути. Надо мной прошел русский танк.Когда я снова поднял голову и открыл глаза, я увидел
кое-что пострашнее танков. Я увидел русских. Они бежали
в мою сторону.Я увидел все поля и пивы, от разбитой деревни до отда¬
ленного леса, и все эти поля и нивы были покрыты бегущими
прямо на меня русскими солдатами. Господи боже мой! Это
шла на нас Россия. Мы раздразнили ее, и она двинулась
с места и пошла в нашу сторону всей своей громадой.На их пути еще продолжали кое-где вырастать кусты из
черной земли и камней, и с каких-то окалистых бугров засви¬
стели им навстречу наши пули, но они бежали вперед...Я только таращил глаза на их мокрые лица, по которым
хлестал косой дождь, на их раскрытые рты, из которых выры¬
валось частое и тяжелое дыхание. И у меня рябило в глазах
от множества этих лиц, которые казались мне похожими одно
на другое.Но вот один из них, бежавший впереди, заметил, должно
быть, кого-нибудь из моих товарищей, которые, как и я, не
успели во-время убежать. Он вскинул иа ходу автомат и дал
короткую очередь. Пробежав после этого еще несколько
шагов, он заметил еще кого-то уже в другом месте и снова
выпустил из автомата несколько пуль.Тогда я ни о чем не думал. Все в мире перемешалось
в одну страшную кучу: разрывы снарядов, свист пуль, огонь,
дым и дождь, но русский солдат проходил сквозь все это и
что-то еще видел и соображал.А потом он так же точно заметил меня, повернул автомат
и в мою сторону, и я почувствовал, как мелкие крошки камня
и цемента брызнули мне в лицо. Я припал к земле. Но уже678
нельзя было лежать больше ни секунды, если я хотел остаться
в живых.Я вскочил на ноги, забыв про свой автомат, и бросился
наперерез бегущим русским, мимо облепленного грязью и
окутанного дымом мертвого русского танка, мимо обломка
крыши, туда, где виднелись кусты смородины и мелкие де¬
ревья позади огородов.Я добежал до кустов и бросился наземь. А надо мной
пропели русские пули — целая очередь из автомата. Я вы¬
ждал, пока они умолкли, потом вскочил, пробежал немного
и снова лег. Русские с криком проносились м-имо. Они про¬
бегали впереди меня и позади меня. Они пересекали весь этот
большой, засаженный смородиной и малиной огород, в кото¬
ром я думал укрыться, и я ползал, как червяк, от куста
к кусту, чтобы они меня не заметили и не прикончили.Не знаю, сколько их пробежало и сколько осталось ле¬
жать, скошенных нашими пулями. Но когда стало немного
тише, я вскочил и побежал к деревьям позади огорода. А от
нф< я взял направление на лес, который начинался в стороне
от деревни. Это был мой родной финский лес. Он, как мать
родная, укрыл бы меня от всех этих страшных дел, которые
тут творились, и указал бы мне путь домой.Но когда я перебегал последнюю поляну, перескакивая
через убитых и раненых, кто-то схватил меня за ногу и крик¬
нул по-русски: «Стой!» А потом сразу же добавил по-фински:
«Сейс!» и выругался по-русски. Я потерял равновесие и уда¬
рился о землю лицом и грудью.Пока я поднимался, русский тоже успел подняться. Он
понял, куда я держу путь, и загородил мне дорогу к лесу. Его
зеленая рубашка была разорвана на груди и намокла от крови.Он сделал ко мне шаг и вдруг наморщил от боли загоре¬
лое молодое лицо, которое напоминало чем-то молодое лицо
Вилхо. Только оно вьплядело рыхлее и желтее, чем у Вилхо.
Он сделал ко мне шаг и еще раз оказал с болью © голосе:—	Сейс!Я смотрел «а него, « мне было любопытно и страшно. 'Вот
стоит передо мной тот, о котором у нас столько говорили и
писали, но о котором я ничего не знал. Он подошел ко мне
так близко, что я отчетливо увидел свежую ссадину на его
подбородке и брызги грязи иа его щеке, а в карих глазах —
боль и ярость. Целых двадцать семь лет мне твердили о нем,
о его голой, пустой и огромной стране. И вот он стоит предо
М'ной, наклонив слегка голову, и кричит:—	Стой, гад! Сейс!Я не понимаю его слов. Я слышу только звуки, которые
вылетают из его запекшихся губ, и думаю о том, как бы от
наго скорее уйти, пока не подбежали другие русские, и пры¬
гаю в сторону.37*	579
Но он хватает меня за плечо. Он чуть поменьше меня
ростом, но я чувствую страшную силу его пальцев. Мне стоит
большого труда освободиться от него. Но он снова хватает
меня, а я изо всей силы отталкиваю его. Тогда он падает и,
падая, цепляется за меня. Я тоже падаю прямо на него, на
его окровавленную грудь.-Должно быть, я больно надавил на него во время паде¬
ния, потому что он застонал. Но он не выпустил меня, и мы
стали кататься по траве, хватая друг друга за горло и ударяя
друг друга 'кулаками.Все же я выбрал момент, «когда он закашлялся и слегка
разжал руки. Я вырвался и вскочил на ноги.Можно было тут же ударить его камнем по голове и убить,
но я не мог его ударить камнем. Не хотел с ним вовсе драться.
Как не мог он этого понять? Ведь он не убил моего брата.
Это я теперь точно знал. Я только отскочил от него, чтобы
он снова не схватил меня за ногу своей железной рукой, и по¬
бежал. На этот раз я добрался до леса.*	**Я незаметно проскочил мимо русских на свою сторону, но
из леса не выходил. Я встретил в лесу еще нескольких та¬
ких же горемык, как я, и мы решили укрыться в гуще ветвей
от всего мира на то время, пока люди сходят с ума.В пустом лесном домике мы нашли брошенную в подвале
старую картошку и решили, что как-нибудь проживем.
Однако нас выловили из леса свои же. Они не спросили у нас,
голодны мы или нет. Они прогнали нас без остановки пешком
сорок километров и совсем ослабевших заперли в лагерь, где
уже были десятки таких же, как мы.Нас долго держали там, очень долго. Никогда раньше я
не думал, что родная Суоми может так немилостиво посту¬
пить со своими бедными сынами. Мы работали, как лошади,
а кормили нас, как цыплят.Эго очень тяжело, когда живешь и чувствуешь, как день
за днем уходят из твоего тела соки и не возвращаются
обратно. Тяжело жить и думать, что не для тебя светит жар¬
кое летнее солнце, не для гебя ясный божий день и вся кра¬
сота земли.Эльза, конечно, ничего не знала о моей судьбе, и я ничего
не писал ей. Зачем писать? Чтобы она тревожилась и возила
мне последние крохи? Пусть лучше ничего не знает. Я мо¬
лился только об одном, чтобы дотянуть до конца и не сва¬
литься раньше времени.Нам страшно было смотреть друг на друга — такие мы
стали. И мы уже не шутили, не смеялись, не дружили друг
с другом, хотя арестовали нас всех за одинаковые мысли и
проступки. И теперь я знаю, как просто можно нарушить580
людскую дружбу. Перестань давать людям есть, и они будут
смотреть друг на друга волками.Но в тот день, когда до нас дошла весть о конце войны,
мы все-таки взглянули друг на друга не так угрюмо. И всю
ночь мы переговаривались, лежа на деревянных нарах:—	Вот кончилась война, а кончилась ли она для нас?—	А почему бы ей не кончиться и для нас?—	Мы не поверили в свои силы... мы ушли...—	И правильно сделали. Разве не ясно теперь, что верить
было не во что?—	Как не во что? Ведь Россия пошла иа мир. Если бы
мы оказались слабыми, она бы совсем раздавила нас.—	У России нет привычки давить кого-нибудь.Кончилась война для Суоми. Но как же теперь мы?..Неужели нас не окоро отпустят?—	Отпустят.—	Не отпустят. Мы грешны перед своей родиной.—	Зато мы не грешны перед Россией.—	А что от этого изменится?—	Все изменится. Россия сильна. Она заставит наших
правителей выпустить из тюрьмы всех, кто был против войны
с ней. Ведь ты читал условия договора. Разве мы не приняли
их? Кто заставил наших правителей принять их?—	Да. Это сила... это сила.—	Россия... что мы знаем о ней?—	Ничего мы не знаем.—	А ведь она была все время совсем рядом с нами. И мы
не видали от нее никакого зла, а говорили про нее только злое.—	Зато теперь ты узнал ее.—	Немцы помогли тебе узнать ее. Их благодари.—	Немцы!.. Попался бы мне в руки хоть один из них,
перкеле!..—	Да, кончилась, наконец, война для Суоми. Но как же
мы?.. Может ли Россия заставить выпустить нас?—	Конечно, может. И обязательно заставит. Ведь мы тоже
были против войны с Россией и своим делом доказали это.
Россия не забывает своих друзей.—	Друзей? Давно ли рюсся-большевик стал другом финна?Это я так сказал. Не мог я вытерпеть. Надо было кому-тотак сказать, иначе, чорт знает, до чего можно было дока¬
титься. Я не знаю, правильно ли я поступил, что так сказал,
но должен был кто-то это сказать в конце концов, или к чорту
пошло все, чему учили людей в Суоми два десятка лет. Мо¬
жет быть, не мне, а кому-нибудь другому следовало это ска¬
зать, но не сказать нельзя было никак, и вот я сказал.А мне сразу же ответили:—	Ты старый идиот. Только такая дружба и дала бы
.покой твоей Суоми. Если бы не торчал так заметно из-за58}
спины у наших правителей зажатый в кулак нож против Рос¬
сии, то жил бы ты в мире уже двадцать семь лет. Не было бы
зимней войны сорокового года. и не было бы этой проклятой
бойни. И шла бы наша граница на юге попрежнему no Raja-
joki, 1 потому что Россия умеет жить в мире с любым соседом,
если только он сам от всего сердца этого желает.Так мне сказал», и я промолчал в ответ, потому что я —
это был я, перкеле... Чего от меня еще ждать? Не я создавал
то, что было вокруг.А они продолжали беседовать:—	Да, дорого обошелся нам этот торчавший за спиной
нож. А за чьей спиной он торчал?—	А вот это нужно выяснить и взыскать с того за нашу
кровь и слезы.—	Хо-хо! Чего захотел! Взыскать! Будь доволен тем, что
сам уцелел.—	Все можно сделать в дружбе с Россией. Ворочать
можно горы вместе с ней.—	Да. Кончилась война для Суоми, наконец. Кончилась.
И как бы тяжело ни достался мир, а для народа он все-таки
радость. Но что будет теперь с нами?—	Ничего страшного. Только бы не нарушался мир
с Россией. Она поможет нам.Но тут я опять вставил свое слово:—	Стыдно принимать помощь от злейшего врага Суоми,
от рюсси.И я опять сказал то, что должно было быть сказано. Как
же не сказать этого, бог ты мой! Где же мы тогда и кто мы?Но мне опять ответили: «Дурак».Я повернулся на спину, вытянул свои ноги так, что они
свесились над краем нар, и закрыл глаза, как человек, имею¬
щий полное право отдохнуть после выполненных хороших дел.И я сказал:—	Сами вы дураки. Совсем спятили все от страха перед
рюссями.А они продолжали твердить свое: «Россия, Россия». Бог
с ними.Я не знаю, что могло так быстро испортить людей, кото¬
рые двадцать семь лет понимали все совсем по-иному. А те¬
перь они говорили такие веши, каких мне раньше ни от кого
не приходилось слышать, разве только от своего глупого Вилхо.Так мы беседовали в ту первую ночь мира. Тощие лица
смотрели с двухэтажных нар на одну единственную бледную
лампоч!ку, свисавшую с потолка. Каждый говорил вслух то,
что думал, но никто не улыбался.И с тех пор уже не было таким беседам конца. С тех• Сестра-река.№
пор каждую новость, доходившую до нас, мы глотали с та¬
кой же жадностью, как свой водянистый суп. Некоторых из
нас навещали жены или сестры. Они рассказывали, что
делается на свете.Немцы все еще сидели в нашей стране, не желая уходить,
хотя им делать уже больше было нечего. Они уже сделали
свое дело, заставив нас пройти сквозь все, что только может
вынести человек. Чего им надо было еще? Говорили, что они
под конец прямо-таки захватили наш север и что там нача¬
лась настоящая война между нашими войсками и немецкими.
И те, кто говорил это, не выглядели огорченными таким по¬
воротом дел. Скорее даже наоборот. Вот как кончаются дела
между союзниками, где один из них захотел быть хозяином
другого.В Хельсинки приехала русская комиссия, чтобы просле¬
дить, как мы выполняем условия перемирия.Услыхали мы также о том, что все русские скоро будут
отправлены к себе на родину, а наши вернутся из России. Вот
это было бы хорошо. У меня сердце заколотилось от радости,
когда я узнал об этом. Значит, и Вилхо тоже скоро будет
дома. Как же иначе? Вернется и он, раз вернутся другие.
Единственный мой брат, глупый Вилхо...1947 г.☆М. ИСАКОВСКИЙГДЕ Ж ВЫ, ГДЕ Ж ВЫ, ОЧИ КАРИЕ?Где ж вы, где ж вы, очи карие?Где ж ты, мой родимый «рай?Впереди — страна Болгария,Позади — река Дунай.Мною верст в походах пройдено
По земле и по воде.Но советской пашей Родины
Не забыли мы нигде.И под звездами балканскими
Вспоминаем неспроста
Ярославские, да брянокие,Да смоленские места.Вспоминаем очи карие,Тихий говор, звоншй смех...Хороша страна Болгария,А Россия лучше всех.1944 г.. ☆
КОНСТАНТИН СИМОНОВсерьезный разговорЭтот разговор произошел несколько недель тому назад на
аэродроме между корреспондентом одной из крупных амери¬
канских газет, назовем его мистером Лесли, летевшим в Москву
после посещения Люблина, и командиром стрелкового полка
майором Панкратьевым, после ранения также летевшим
s Москву для свидания с семьей.Разговор этот начался при следующих самых простых об¬
стоятельствах. Погода, как это часто случается в зимние ме¬
сяцы, была в общем совсем не летная, но летчик, как это тоже
часто случается с русскими летчиками, все-таки собирался
лететь и поджидал, если не совсем хорошей, то хоть сколько-
нибудь менее угрожающей метеосводки.Самолет был не рейсовый, а бомбардировщик, на который
летчик брал всего только этих двух пассажиров. Таким обра¬
зом, оба они — и мистер Лесли, и майор Панкратьев — были
обречены на вынужденное сиденье в одной из пустых комнат
аэропорта с глазу на глаз.Майор Панкратьев, пожалуй, не заговорил бы первым, ибо
он вообще был неразговорчив, а, кроме того, он не предпола¬
гал, что этот иностранец знает русский язык.Мистер Лесли, напротив, с самого начала, оставшись на¬
едине с майором, был весьма расположен заговорить с ним,
во-первых, потому, что он был прежде всего корреспондентом
и никогда не считал лишним побеседовать со случайно встре¬
ченным человеком, а, во-вторых, потому, чт<э хотя он и неплохо
знал русский язык, но всегда считал полезным попрактико¬
ваться.Разговор начался с того, что мистер Лесли предложил
майору Панкратьеву сигарету и спросил, также ли Панкратьев
летит до Москвы, как и он, Лесли. Панкратьев, в свою оче¬
редь, предложил ему папиросу и сказал, что да, совершенно
верно, он тоже летит в Москву.—	Откуда? — спросил мистер Лесли.—	Последнее мое местопребывание—госпиталь, а до этого,
недели полторы тому назад, был в Восточной Пруссии.—	Значит, впервые воевали за границей? — спросил ми¬
стер Лесли.—	Пет, почему же,—сказал Панкратьев,—приходилось и
раньше.Мистер Лесли поднял глаза на Панкратьева и впервые оки¬
нул его более внимательным взглядом. Панкратьев был одет
в армейскую шинель, аккуратную, но, видимо, не раз побывав¬
шую в переделках. Она была расстегнута, и из-под нее вид¬
нелся орден Красного Знамени. Судя по тому, что орден бщт
привинчен с краю, надо было предполагать, что за ним следо¬
вали -и другие ордена, но какие — мистер Лесли не мог разгля¬
деть. Сапоги на майоре были грубые, армейские, шапка фрон¬
товая, бобриковая. На вид майору можно было дать лет сорок
пять —возраст довольно редкий для майора кадровой армии,
но, пожалуй, довольно обычный для человека, пришедшего из
запаса. Тем не менее, майор не производил впечатления чело¬
века, пришедшего из запаса; военная форма сидела на нем
как-то особенно привычно.—	Что, раньше в Испании воевали? — спросил Лесли.—	В Испании? Нет. Почему в Испании? — оказал Пан¬
кратьев.— Где сейчас, там и раньше воевал: в Восточной
Пруссии.—	Сколько же вам лет? — спросил мистер Лесли.—	Пятьдесят три.—	Неужели? Вы молодо выглядите.—	В самом деле?—	В самом деле.—	От легкой жизни, должно быть,—сказал Панкратьев,
чуть заметно усмехнувшись.—	Ну, это вы, положим, несерьезно,— сказал мистер
Лесли,— я бы не назвал вашу жизнь легкой.—	Почему же? — оказал Панкратьев.— Когда совесть чи¬
ста, то и на душе легко, а когда на душе легло, тогда и жить
как-то легче. А что потопать много пришлось от Сталинграда
до Танненберга, так это на ногах сказывается, ревматизм
иногда мучает, а по лицу не видно.—	Неужели пятьдесят три?—	Пятьдесят три. Еще молодым унтером в Восточной
Пруссии был в 1914 году.—	Замечательно сейчас идет ваше наступление,— оказал
мистер Лесли.—	Да, хорошо.—	Вот когда качества старого русского солдата проявились
в полной мере, — сказал мистер Лесли. — В конце концов как
бы ни было трудно, но великие традиции сказываются в на¬
роде. ..—	Традиции хорошие, что и говорить,—согласился Пан*
кратьев.Мистеру Лесли, который в кругу журналистов считался зна-
током русской истории и в самом деле ее не плохо знал, захо¬
телось щегольнуть неожиданными подробностями. Он встал
с места и прошелся несколько раз взад и вперед по комнате.—	То поистине суворовокое упорство, с которым сейчас де¬
рутся ваши войска, напоминает мне троекратные суворовские
атаки при Нови.585
—	Да, конечно,— после некоторой паузы сказал Пан¬
кратьев,— напоминает. А мне еще больше напоминает то, как
мы при форсировании Днепра дрались. Тоже упорные бои
были. До десяти атак в день у нас в дивизии доходило.—	Да, все меняется,— сказал Лесли,— все. И правитель¬
ства, и государственный строй, но великолепные свойства рус¬
ского солдата Остаются незыблемыми.—	Почему же незыблемыми? —заметил Панкратьев,— Я
бы этого не оказал.—	Вы отрицаете это? — быстро спросил Лесли.—	Не то, что отрицаю, но не совсем согласен. Незыблемо—
это ведь, когда ничего не меняется, а перемены большие.—	В чем же вы видите перемены? — спросил Лесли, кото¬
рый в последнее время, увлеченный’успехами русского оружия,
специально перелистывал книги, имевшие касательство к рус¬
ской военной истории. Он -искал аналогий, свидетельствовав¬
ших о неизменных традициях русской солдатской храбрости и.
выносливости.—	Как вам ответить? — сказал Панкратьев.— На такой
вопрос ответить сразу трудно. Я не историк и не писатель. Я
могу сказать только о своей жизни и о тех людях, которых
я В1идсл своими глазами.—	Тем интереснее,— сказал мистер Лесли.—	Ну, что же, — Панкратьев задумался. — Видите ли...
Может быть, вы мне сейчас и не поверите, скажете, что я ду¬
маю задним числом, но я в ту войну не был доволен своей
армией. Было у меня «акос-то чувство горечи по отношению
ко всему происходившему. Я служил утср-офицером, но го¬
речь была. Я * тогда чувствовал, что мы можем по своим ка¬
чествам воевать лучше немцев.Но сейчас я это вижу. Мы 'И в самом деле воюем лучше их.
А тогда я это только чувствовал, а воевали мы не лучше их,
а иногда и хуже.—	Вы давно сейчас в России? — вдруг, прервав свою речь,
спросил Панкратьев у мистера Лесли.—	С 1942 года.—	Значит, вы, верно, читали доклад Сталина в 1942 году,
где он подсчитывал, сколько немецких дивизий противостояло
нам в ту 'и в эту войну?—	Читал,— сказал Лесл».—	Так вот, я думаю, что по нынешним нашим силам и уме¬
нию, если бы против нас стояло то, что стояло в ту войну—
восемьдесят пять немецких дивизий,— так мы бы еще в поза¬
прошлом году были в Берлине, смею вас уверить. И, однако,
тогда против нас восемьдесят пять дивизий стояли, а дальше
Галиции и Восточной Пруссии мы не заходили, а сейчас
против нас втрое больше стоит, и мы в Западную Пруссию§86
вступили, (и в Силезию вошли, к Познани подошли и дальше
пойдем — нет сомнения.А ведь я не оказал бы, что тогда в России меньше народу
мобилизовали, чем сейчас. Вот « выходигг, что не только в тра¬
дициях дело.—	Историю я знаю,— сказал мистер Лесли.— Вы мне хо¬
тели сказать о ваших личных впечатлениях.—	Я окажу и об этом. Помню, подходили мы в четырнадца¬
том году -к Ин-стербургу, который сейчас уже взят. И, казалось
бы, вперед шли и как будто хорошо двигались, а вот было
у меня, у маленького человека, унтер-офицера, какое-то неуве¬
ренное чувство.—	Почему?—	Попробую объяснить. Сейчас, через некоторое время,
это даже легко объяснить.Я вот был из безземельной крестьянской семьи, с мальчи¬
шек жил в батраках. Не могу сказать, чтобы я не любил и
тогда свою родину, нашу природу, русскую жизнь и ее обычаи.
Но мне поперек этой любви становилось воспоминание о поме¬
щике господине Телятцикове, у которого я работал с 12 лет за
такие гроши, о которых сейчас даже смешно вспомнить. Он
стоял между мною и Россией и мешал мне понять до конца, что
такое Россия. И в дни войны рождалось какое-то смутное чув¬
ство, когда я вспоминал отца, убитого карателями в 1915 году,
господина Телятникова, волостного старшину, который на моих
глазах за налоги чуть не с рукам.и отрывал у плакавшей ма¬
тери самовар. И даже когда командир полка вешал мне на
грудь солдатский крест, то, при всей торжественности минуты,
горечь не исчезала. «Вот,— думалось,— сегодня ты вешаешь
мне крест на грудь, а послезавтра я с войны приду домой к гос¬
подину Телятникову, поклонюсь и скажу: — Сделайте милость,
возьмите меня обратно в батраки, как был. И он не посмотрит
на этот твой крест, потому что крест крестом, а земли у тебя
все равно столько, что сел па нее — и из-под тебя не видно».—	Однако вы уже, по-моему, занялись чистой пропаган¬
дой,— сказал мистер Лесли.—	Нет, я просто рассказываю вам свою жизнь,— ответил
Панкратьев.— Но это только первое, о чем я хотел вам ска¬
зать.Теперь второе. Как раз около Инстербурга мы взяли тогда
удачной атакой три линии немецких окопов. Взяли артиллерий¬
ские позиции, тяжелую артиллерию. На той позиции, которую
мы атаковали, было свыше сорока орудий, из них двенадцать
тяжелых, да таких, что мы раньше и не видели.А нас всего две батареи трехдюймовок поддерживали. Хо¬
рошо стреляли. Но всего две, понимаете, против сорока ору¬
дий. А остальное мы должны были уравновешивать своим шты¬§87
ковым ударом, своей готовностью умереть. А этого от солдата
не скроешь.И если бы мы хоть знали, что Россия настолько бедна,
что больше ничего не может создать нам в помощь. Но мы
зналл, как у нас помещики Телятниковы живут, как у нас
купцы живут, как на нижегородской ярмарке миллионы про¬
плывают.Мы просто чувствовали, что нас вполне сознательно и ци¬
нично посылают в бой почти с голыми руками, надеясь, что мы
и так осилим, а если мы умрем при этом, то ведь не они же,
а мы умрем. И это второе горькое чувство тоже надрывало
сердце.Иногда лежишь в десяти шагах от немецкой проволоки,
а намотано ее чорт знает сколько рядов. А сзади пушка, раз-
два стрельнет и замолчит. И вот думаешь: если бы сейчас изо
всех орудий, из десяти батарей ударили бы, пробили бы про¬
ход в этой проволоке, мы бы пошли на прорыв, и никто бы
нас не удержал. А то лежи и режь ножницами один ряд,
другой ряд, третий, пока не убьют.—	Ну, как,— обратился он к мистеру Лесли, — это тоже,
по-вашему, пропаганда?—	Я вас внимательно слушаю,— сказал мистер Лесли,—
только мне кажется, что вы все это рисуете в слишком черных
красках.—	Почему же слишком черных? — оказал Панкратьев.—
Я только говорю об обстоятельствах, в которых мы воевали,
а воевать мы все-таки воевали и неплохо, и я сам два солдат¬
ских «Георгия» получил и жив остался, и сейчас, вспоминая,
думаю, что, как мог, защищал родину. Но, однако, при всем
том, ив песни слова не выкинешь. Что было, то было.Теперь третье, о чем стоит сказать. Когда мы уходили иа
войну, то в нашей роте, не считая унтер-офицеров, было
202 нижних чина, из них грамотных — человек 60, а осталь¬
ные неграмотные или малограмотные; больше двух третей.
Конечно, эти люди при всех своих природных качествах не
могли так воевать, как если бы они были грамотными.—	А, пожалуй, это спорный вопрос,— сказал мистер
Лесли.— Мне кажется, что в иных случаях неграмотный чело¬
век, не способный размышлять, может оказаться лучшим сол¬
датом.—	А мне не кажется,—сказал Панкратьев.—Я, между
прочим, совсем не думаю, что ваши солдаты на границах Гер¬
мании сегодня еще не пошли на решительный штурм потому,
что они слишком грамотны. На это есть другие, очевидно,
стратегические причины. А излишняя грамотность воевать ни¬
кому и никогда не мешала.—	По-моему, вы немножко сердитесь, — сказал мистер
Лесли.—Я ошибаюсь?588
—	Нет, вы не ошибаетесь,— сказал Панкратьев.— Я, по
жалуй, действительно, немножко сержусь и даже не немножко,
а просто сержусь.Не на ваших солдат, разумеется. Но мне часто приходилось
читать, что ваши журналисты объясняют наши успехи в самых
тяжелых условиях войны тем, что наш солдат какой-то осо¬
бенно неприхотливый и ко всему привычный и вполне может
перенести то, что никто другой не может перенести, и поэтому
он готов в самых тяжелых условиях совершать то, на что дру¬
гие люди не способны.И вот, когда я читаю такие вещи, нет слов, чтобы выра¬
зить, как я на это злюсь. Уверяю вас, что не меньше, чем ан¬
гличанин или американец, наш солдат любит и поесть во¬
время, и поспать на постели, а не на снегу, и проехать на ма¬
шине там, где можно ехать, а не итти пешком. И так же ему
не хочется умирать. А просто-напросто сегодня он гораздо
злее на немцев, гораздо сильнее хочет скорейшего разгрома
Германии, и поэтому не считает для себя непреодолимыми
трудностями то, что до сих пор, к сожалению, иногда у вас
за непреодолимые трудности считают.Вот и все. Да и, кстати сказать, сейчас наш советский боец
уж, конечно, не менее грамотен, чем ваш солдат. А о грамот¬
ности старого солдата я заговорил, прежде всего, в чисто воен¬
ном отношении. В пехоте, где народу убывает немало, многих
людей приходится заменять на ходу. И в старой армии у нас
это было трудно, потому что человека грамоте в один день не
научишь. Бывало так, что все четыре «Георгия» унтер-офицер
получит и его в прапорщики можно было бы произвести, а гра¬
мотность не позволяет. И армия в ту войну слабела из-за убыли
старого и недостаточного притока нового офицерского состава.—	Я понимаю вас так,—сказал мистер Лесли,— что вы
осуждаете кастовость старого русского офицерства. Вы счи¬
таете это одной из причин того, что русская армия воевала
тогда хуже, чем теперь?—	Нет,— ответил Панкратьев,— я осуждаю гораздо боль¬
шее. Я осуждаю строй, при котором возможна была такая ка¬
ста, при котором образование давали слишком малому количе¬
ству людей и боялись дать его всему народу. Вот первопричина.Кадровое офицерство выбывало каждый день, но его
в огромном большинстве случаев нельзя было пополпять из
среды солдат и унтер-офицеров потому, что этого боялись и
не хотели. К тому же русский солдат был совсем не то, что
сегодня советский солдат. У него в огромном большинстве был
слишком низкий культурный уровень, и при всей его храбро¬
сти из него нельзя было сделать в течение нескольких меся¬
цев офицера. '—	А вы считаете, что культурный уровень советского сол«
дата очень отличается от культурного уровня старого солдата?589
—	Да, считаю,— сказал Панкратьев,— и не только счи¬
таю, но это, действительно так. Я в старое время окончил два
класса церковно-приходской школы, и этого было достаточно
для того, чтобы в ■армии я сразу же был зачислен в школу
унтер-офицеров. Два класса. А сейчас у меня в полку каждый
второй боец, худо ли, хорошо ли, окончил семь или все десять
классов, то есть имеет среднее образование. А человек со сред¬
ним образованием, который прошел все ступени — от солдата
до старшего сержанта, старшины — и повоевал год-другой,
если у него есть при этом голова на плечах, смелость и способ¬
ность решительно действовать самому и повелевать дру¬
гими,— такого человека легко сделать офицером, и в девяно¬
ста девяти случаях из ста это не будет ошибкой.Образование советского бойца сказывается во всем. Я могу
посадить его в танк, и он в два дня будет знать, что такое па¬
норама. Я могу дать ему снайперскую винтовку, и он быстро
поймет, что такое оптический прицел. Я сделаю его артилле¬
рийским разведчиком, и он будет знать, что такое координаты.
Я посажу его на связь, и он будет злать, как зашифровать
радиограмму. Наконец, я его просто пошлю посыльным, и он
передаст точно мое приказание не только потому, что зазубрит
его наизусть, а просто потому, что если даже он забудет
какое-то слово, то восстановит его по смыслу. Вот вам, кстати
сказать, один из практических результатов того, что в 1917 году
в России произошла революция. Без всякой, как вы выра¬
жаетесь, пропаганды, а просто с точки зрения командира
полка, военного профессионала.—	А вы все это время с 1914 года были в армии? — спро¬
сил мистер Лесли.—	Нет,—ответил Панкратьев,—двадцать лет, с 1921 по1941	гад, я не был в армии. Числился в запасе, а был район¬
ный агрономом в Тамбовской области.—	Наверное, вам на войне помогло то, что вы знаете кре-
стья покую психологию?—	Да, и колхозную,— сказал Панкратьев.-	— А разве это две разные психологии? — улыбнулся ми¬
стер Лесли.—	Думаю, что разные, если условиться, что крестьянской
психологией мы будем называть психологию единоличника,—
в свою очередь улыбнулся Панкратьев.— Да. Я в общем не¬
плохо знал психологию людей, которые пришли к нам из де¬
ревни. Это мне помогло, когда я стал командиром стрелковой
роты, потому что две трети моих солдат были из деревни. И,
кстати сказать, заметьте себе: две трети, а не девять десятых,
как это было в той армии, в которой я служил в 1914 году.—	Однако вы до сих пор говорили о качественной разнице,
а сейчас заговорили о количественной,— заметил мистер
Лесли.590
—	Нет, я просто не договорил. Я только хотел добавить,
что лицо нашей деревни так переменилось, что иногда трудно
увидеть разницу между человеком городским и деревенским.
Деревня наша машинизирована. В числе этих двух третей ко
мне приходили работники машинно-тракторных, ремонтных,
селекционных станций, полеводы, зоотехники, колхозные сче¬
товоды, словом, деревенская интеллигенция, понятие о которой
почти отсутствовало в царское время. Если вы вдумаетесь, то
почувствуете, какая в этом большая разница, принципиальная
причем.—	Может быть,— кивнул головой мистер Лесли,— может
быть. Но вы меня простите, если я вас прерву. Мне будет
очень жаль, если сейчас войдут, скажут, что можно лететь, и
мы так и не успеем договорить с вами, я вам не задал еще
самого .интересного для меня вопроса.—	Слушаю вас.—	Вот вы, господин майор, говорили о некоторых фактах,
быть может, существенных, и я не хочу сейчас спорить с вами,
потому что у меня в руках меньше материала, чем у вас. Но
вот, позвольте мне задать такой вопрос, который касается
главного в человеке, а, значит, и в солдате,— его души.Я надеюсь, что вы не настолько материалист, чтобы отри¬
цать, что душа человека, его душевные силы, в конце концов,
иногда оказываются тем, что решает.—	Я именно материалист, — улыбнулся Панкратьев, — и
как раз поэтому знаю, какую роль для войны «грают душевное
воспитание и душевные силы солдата. По-моему, как раз ведь
не у нас, а у вас на Западе выдвигали тео-рию роботов и ме¬
ханических армий. Мы в России никогда их не выдвигали.—	Так вот, господин майор,— сказал мистер Лесли,—
если вы этого не отрицаете, чему я очень рад, то окажите мне,
неужели при всех тех переменах, о которых вы сказали,1 не¬
ужели в душе русского солдата не играют попрежнему глав¬
ную роль его исконная жертвенность, свойственная русскому
характеру?—	Что вы называете жертвенностью? — поднял глаза
Панкратьев.—	Ну, презрение к смерти, о котором так много у вас же
писали, готовность легко пожертвовать собой, принести себя
в жертву во имя идеалов, во имя своей родины.—	Во всем том, что вы сказали, я возражаю против слова
«легко»,— сказал Панкратьев.—	Почему?—	Потому что это не легко и никогда не было легко, и легко
жертвовать собой — никогда не было исконным чувством рус¬
ского человека и > русского солдата. Все, что вы мне сказали,
мне кажется, не больше, как следствие того, что вы непра¬
вильно прочшали русскую литературу, хотя бы Толстого.591
—	Почему неправильно?—	Потому что вы прочли в «Войне и мире» Платона Ка¬
ратаева и забыли обо всем остальном.—	Я не забыл обо всем остальном.—	Нет, вы забыли. Платон Каратаев добр, но русский
народ, когда его рассердят, беспощаден. Платон Каратаев го¬
тов пожертвовать своей жизнью, но народ не готов пожертво¬
вать ни своей жизнью, ни своей свободой, н>и своей землей,
ничем. И поэтому, именно поэтому, 1812 год был катастрофой
для Наполеона. Да, конечно, у нас умеют жертвовать жизнью,
но у нас жертвуют десятью жизнями для того, чтобы истре¬
бить сто жизней врага и спасти сто жизней своих людей, а не
потому, что любят вообще жертвовать жизнью и что это
вообще легко и в характере русского человека.—	История иногда расходится с вами,— возразил мистер
Лесли.—	Например?—	Например, хотя бы жертвенная история Севастополь¬
ской эпопеи в прошлом веке.—	Ну, что же,— сказал Панкратьев,— Севастопольская
эпопея — это для нас пример русского мужества, но не при¬
мер наилучшего ведения войны.—	Однако вы ею восхищаетесь и сейчас.—	Да, как примером мужества в тех невероятно тяжелых
и неравных обстоятельствах, в которые поставил тогдашний
государственный строй и тогдашнее царское правительство
сражавшуюся там русскую армию. Но если бы тогда против
парового флота наших противников у нас тоже был паровой
флот, а не парусный, и если бы наша артиллерия блистала не
.только качеством, но и количеством, и если бы у нас были
уже построены железные дороги в такой же мере, как
в Европе, и могла бы производиться своевременная пере¬
броска войск, то, может быть, весь ход войны был бы иной и
не было бы этой Севастопольской эпопеи, которую можно на¬
звать победой духа, но нельзя назвать вообще победой.—	Конечно, трудно проводить аналогии,— сказал мистер
Лесли,— но, по-моему, в эту войну ваша защита Севастополя
была тоже только победой духа.—	Видите ли,— усмехнулся Панкратьев,— есть у нас та¬
кая русская поговорка, простая, но очень хорошая: «Цыплят
по осени считают». И сейчас, во всяком случае, от Севасто¬
поля до линии фронта больше тысячи километров по прямой.
Прошло не так уж много времени после нашей обороны .Се¬
вастополя, и теперь мы уже в Германии. Как вы помните,
прошлая Крымская война, несмотря на героизм русского сол¬
дата, закончилась для России поражением. Вот вам и разница
между защитой Севастополя в 1854—1855 гг. и обороной Се¬
вастополя в 1941—1942 гг. Но вы знаете, мне даже не хочется592
спорить об этом. Мне кажется, я понял существо вашего во¬
проса и смогу вам на него ответить вполне дружелюбно, без
всяких излишних препирательств.Теория об исконной жертвенности русского солдата, мне
кажется, возникла на Западе потому, что на протяжении почти
'всей истории русский солдат сражался в невыгодных для себя
внешних материальных условиях.То русских было 10 тысяч против 70 тысяч турок, как при
Рымнике, то Суворов переходил через Альпы, преданный
австрийцами, в одиночестве, отрезанный от баз снабжения.
То, как во время Крымской кампании, русские солдаты, обо¬
краденные царскими интендантами, должны были воевать раз¬
детые и голодные, то в турецкую кампанию даже такая отста¬
лая страна, как Турция, обладала вывезенным из Европы бо¬
лее современным пехотным вооружением, чем русские солдаты.
То, наконец, в прошлую мировую войну, для того чтобы полу¬
чить винтовку в руки, русские солдаты вынуждены были
ждать, когда убьют их соседа, а у артиллеристов имелось
всего по нескольку снарядов на орудие для целого дня боя.Несмотря на это, русская армия и русские солдаты в пер¬
вую очередь всегда с честью выполняли свой долг. Они били
турок при Рымнике, французских генералов при Нови, они
одиннадцать месяцев обороняли развалины Севастополя, они,
несмотря на новые турецкие ружья, подходили к Константи¬
нополю и, наконец, они, несмотря на гигантское превосход¬
ство немцев в силе огня и техники, в 1914—1918 годах
достойно противостояли врагу.И вот тут родились два выражения: «Несмотря ни на что»
и «Что бы там ни было». Несмотря ни на что, русский солдат
стоял, до смерти «е отступал и, что бы там ни было, поддер¬
живала его артиллерия или не поддерживала, косили его пу¬
леметы или не косили, он шел в атаку. «Несмотря ни на что»
и «Что бы там ни было», он воевал все равно храбро и хо¬
рошо. Из этого на Западе вывели теорию о нашей жертвен¬
ности, Неверная теория.-- Почему неверная? —сказал мистер Лесли.—Ваши слова
только подтверждают, что эта жертвенность как раз была.—	Конечно, была, я не отрицаю того, что русские солдаты
всегда умели жертвовать собой. Но ведь на Западе некоторые
считают, что это стало чуть ли не их привычкой, чуть ли не
их второй натурой, что они любят эту жертвенность, что это
неотъемлемое их свойство. Я помню, как мы проклинали царя,
министров, государственную думу, все на свете, за то, что
у нас было в 1915 году по одной винтовке на троих. Я помню,
как мы чертыхались, считая патроны. Да, мы шли вперед и
все-таки атаковывали, но мы проклинали тот строй, то госу-
дарсгво, которое пыталось завоевать победу, кладя десятки
наших жизней там, где можно было положить одну. И глав-38	За нашу Советдеую Родину.593
ная горечь, знаете, в чем заключалась? В том, что наша спо¬
собность, несмотря ни на что, пойга в атаку и без патронов,—
'как бы -вам сказать, при старом режиме почти планировалась.
Во время войны считалось, что благодаря этим незыблемым
свойствам русского солдата можно меньше заботиться о коли¬
честве артиллерии, о своевременном подвозе снарядов, о до¬
статочном масштабе изготовления патронов. Вот в чем была
подлость. Вот почему, любя Россию, мы, солдаты, ненавидели
тот режим, который в ней был.—	По-моему,— сказал мистер Лесли,— если вы уже заго¬
ворили об этом, то и в этой войне были минуты и, я бы даже
сказал, месяцы, когда у вас было подобное же почти нера¬
венство в силах с немцами и когда ваши солдаты бросались
под танк, обвязав себя гранатам». Нельзя сказать, что это —
наиболее современный и рациональный способ борьбы с тан¬
ками. Я усматриваю тут опасные для вас аналогии.—	А я тут не усматриваю никаких аналогий,— оказал
Панкратьев. — То количественное превосходство в технике,
танках и авиации, которое было у немцев в начале войны, это
был факт, с которым мы не мирились ни на одну минуту. Наше
правительство не сказало: «Ну, что ж, русский солдат все вы¬
несет». Наоборот, нам было оказано: «Держитесь, будет сде¬
лано все для того, чтобы уравнять нашу армию с немцами и
в танках, и в самолетах, а потом обогнать их и в этом». И это
было не только сказано, но и сделано. И в то, что это будет
сделано, мы, советские воины, верили с самого начала войны,
•как бы нам тяжело ни приходилось.Старый русский солдат гордился тем, что он, что бы там
ни было, а и с одной винговкой стоит против врага, у кото¬
рого в пять раз больше сил, чем у него. На войне бывают раз¬
ные обстоятельства, и в тех обстоятельствах, когда нашему
советскому бойцу приходится,— а бывает так, что и в дни
побед в каких-то случаях приходится,— стоять с одной вин¬
товкой против в пять раз сильнейшего противника, он гово¬
рит: «Буду стоять и выстою, что бы там ни было». I-Io это
частный случай и частные обстоятельства, которые, если даже
они и повторялись тысячи раз на такой гигантской войне, все
же остаются частными случаями.Советский солдат готов к ним, когда он в них попадает,
но он не имеет нужды привыкать к ним, привыкать к превос¬
ходству противника в технике, в количестве, в организован^
ности.Наоборот, с каждым днем советский солдат все больше
привыкал к тому, что и численность, и техника, и организо¬
ванность на нашей стороне, на его стороне. Он готов драться,
когда нужно, сам-друг с винтовкой, но он никогда не говорит:
«Мы как-нибудь и так, сам-друг с винтовкой». Нет, он с гор¬
достью смотрит на танки, идущие по дорогам, на орудия, на594
самолеты, летящие над ним,— на Все, что .сопровождает его
и дни штурма. Он прорывает линию немецкой обороны, зная,
что перед этим на нее обрушена такая огромная мощь на¬
шего огня, «акую только можно представить себе в современ¬
ных условиях войны.А если говорить о душе человека, то тут-то как раз и ле¬
жит самая большая разница. Русский солдат в старое время
шел на бой, чувствуя, что его мало берегут и о нем мало ду¬
мают. Наш советский боец идет сейчас в бой, зная, что, мо¬
жет быть, ему и придется пожертвовать своей жизнью, но он
также знает, что о нем думают, его жизнь берегут и делают
все, чтобы ее сохранить в условиях войны, в которых сохра¬
нить ее так трудно. И когда нашему бойцу приходится тя¬
жело, то, поверьте, что его не смущают никакие душевные
сомнения. Он идет по той жизненной дороге, которую выбрал
себе сам. Он защищает свою родину-мать, мать, а не мачеху.
А в этих случаях человек обычно никогда не приходит в про¬
тиворечие £ самим собой.Как видите, мистер Лесли, я не настолько, как вы вы¬
разились, материалист, чтобы не думать о душе солдата.
Мне кажется, я говорил о ней слишком много, так что вас
утомил.—	Нет, отчего же,—сказал мистер Лесли.— Мне было так
интересно слушать, что я вот уже час, как не курю и даже
этого не заметил. Но только мне кажется, что вы несколько
излишне критически отнеслись к прошлому России, более кри¬
тически, чем это у нас в последнее время принято.—	Не знаю,— оказал Панкратьев,— я высказываю свое
личное мнение. Мне кажется, что если уж говорить о свой¬
ствах русского характера, то одно из главных его свойств —
что свойство относиться критически к тому, что было плохо
в прошлом. Мы продолжаем хорошие традиции и никогда не
поклоняемся плохим. И если, например, русский человек
иногда и с голыми руками осиливал вооруженного врага, то
мы готовы отдать должное его мужеству в прошлом, но от¬
нюдь не собираемся делать это традицией.Панкратьев замолчал и несколько раз затянулся папирос¬
кой. В комнату заглянул дежурный по аэродрому.—	Приготовьтесь, погоду дали. Наверное, минут через пять
можно будет итти к самолету.—	Ну, вот,— сказал мистер Лесли, вставая,— мы и поле¬
тим.Он посмотрел на часы.—	За разговором незаметно почти два часа прошло.Панкратьев тоже поднялся.—	Да. И. по-моему, мистер Лесли, нам с вами уже можно
выходить на летное поле. Летчик уже вышел.—	Пойдемте,— сказал мистер Лесли.38*595
•— Надеюсь, я вас не задел резкостью некоторых своих
суждений? — спросил Панкратьев уже на ходу.—	Нет, почему же,— сказал мистер Лесли,— я в свою
очередь тоже довольно резко ставил вопросы.—	Ну, вот и очень хорошо,— сказал Панкратьев.— Стало
быть, квиты. Я ведь не дипломат. Я — солдат. Как думаю, так
и говорю.По узкой железной лестнице оба вскарабкались в штур¬
мовую кабину самолета, и бомбардировщик быстро понесся
по летному полю, оторвался и пошел курсом на Москву.1944	г.☆М. ИСАКОВСКИЙРУССКОЙ ЖЕНЩИНЕ.. .Да разве об этом расскажешь —В какие ты годы жила,Какая безмерная тяжесть
На женские плечи легла!..В то утро простился с тобою
Твой муж, или брат, или сын,И ты со своею судьбою
Осталась один на один.Один на один со слезами,С несжатыми в поле хлебами
Ты встретила эту войну.И все — без кон па и без счета —Печали, труды и заботы
Пришлись на тебя на одну.Одной тебе — волей-неволей,А надо повсюду поспеть;Одна ты и дома, и в поле,Одной тебе плакать и петь.А тучи свисают все ниже,А громы грохочут все ближе,Все чаще — недобрая весть.	\И ты перед всею страною,И ты перед всею войною
Сказалась — какая ты есть.Ты шла, затаив свое горе,Суровым путем трудовым.Весь фронт, что от моря до моря,Кормила ты хлебом своим.596
В холодные зимы, в метели,У той у далекой черты
Солдат согревали шипели,Что сшила заботливо ты.Бросалися в грохоте, в дыме
СЬветские воины в бой,И рушились вражьи твердыми
От бомб, начиненных тобой.За все ты бралася бег страха
И, как в поговорке какой,Была ты и пряхой, н ткахой,Умела — иглой и пилой.Рубила, возила, копала,Да разве же псе перечтешь?А в письмах на фронт уверяла,Что будто б отлично живешь.Бойцы твоги письма читали,И там, на переднем краю,Они хорошо понимали
Святую неправду твою.И воин, идущий на битву
И встретить готовый ее,Как клятву, шептал, как молитву,Далекое имя твое...1945	г.☆АННА КАРАВАЕВАСТАЛЕВАРЫ(Отрывок из романа «Огни»)Роман советской писательницы Анны Апе*
ксандровны Караваевой «Огни» рассказывает
о самоотверженном труде советских рабочих на
одном ия сталелитейных заводов Урала в годы
Великой Отечественной войны.Вместе с воинами фронта люди тыла ковали
победу над врагом.«Саше с-под Ростова» надо было немногЬ .п'оостыт'Ь, *отя
бы потому, что после неудачи на новом мартене ему особенно
хотелось «вытянуть» от Ланских какой-то важный «секрет»,
который неведомо почему не дается Нечпоруку:На другой день он восполнил свою неудачу: снял четыр¬
надцать и девять десятых тонны.597
—	А я тебя опять перекрыл! — заявил он хозяину, довольно
неуклюже гордясь и едва успев занять предложенное ему ме¬
сто в светлой комнате Ланоких.— У, сколько у тебя книг1 —
заглаживая свою неловкость, похвалил Нечпорук.—Здорово!
Целый шкаф книг!Нечпорук, уже накрепко остыв, опять был добродушным и
размашистым парнем.—	Эге, да у тебя и карта есть! — опять изумился Нечпо¬
рук.— Сколько флажков понатыкано1—	А как же! Отмечаем наше наступление. Советую и тебе
такую карту завести.—	Да, треба, треба,— признался Нечпорук.— Я, знаешь,
до книг как-то не очень охотник, и в школе я больше всякое
ручное дело любил.—	Ну, книжки» брат, рукам даже очень помогают,— веско
возразил Ланских.—	Это ты верно...— уронил Нечпорук, чем-то втайне сму¬
щенный.Ему всегда казалось, что все «рабочие живут схоже, як
браты»,— примерно так, как жили они с Марийкой до войны.
Он считал, что у рабочего человека в жизни все просто и по¬
нятно: есть в руках мастерство, ну и работай, старайся. А Лан¬
ских, как показывала каждая мелочь в его «интеллигентной»,
что отметил про себя Нечпорук, убранной комнате, собирал
в своей жизни много такого, о чем «Саша с-под Ростова» ни¬
когда не задумывался. Жена Ланских тоже не походила на
«жену рабочего», как привык себе представлять Нечпорук,
глядя на свою красивую, добрую, но взбалмошную Марийку.
Жена Ланских, бледная сероглазая брюнетка, без шума соби¬
ралась к себе ка работу,— она, как пояснил Ланских, руково¬
дительница детского сада.«И жену себе подстать подобрал!» — отметил Нечпорук.Ему было досадно, что Ланских все как бы поясняет ему —
и по самым неожиданным для Нечпорука поводам. Раньше
ему не случалось бывать у Ланских, никакой разницы между
собой и своим сменщиком он не видел, даже считал, что, живя
в своем незаметном Лесогорске, Ланских, конечно, видел и
знал меньше, чем южный сталевар Нечпорук с прославлен¬
ного на весь мир завода. И вдруг «все оказалось наоборот».—	Чую, наши с тобой характеры не сходятся,— с обычной
своей откровенностью заявил Нечпорук.— Из-за характеров
у нас и спор: ты осторожный да тихий, а я лихой да риско¬
вый. .. печь одна, а характеров два! Мешают они друг
другу... вот что!—	Ну и что из того, что характеры разные? — улыбнулся
Ланских.— Ты чудак, ей-богу. Что бы это за жизнь была,
если бы люди на одну колодку были сбиты!—	Я о труде говорю!598
—	Так и я о том же. Труд, брат, особенно наш фронтовой
труд, всего требует: и серьезности, и смекалки, и ровности, и
быстроты. Эх, Саша с-под Ростова, мил человек, уж коли на
то пошло, от того обстоятельства, что твой и мой нрав раз¬
ные, дело даже выигрывает... уверяю тебя! Я тебя поддраз¬
ниваю, а ты меня... А стали-то все больше на фашистских
гадов льется! — и Ланских хитро подмигнул сменщику.—	Да, уж зальем мы гитлерякам глоту нашей сталью! —
воскликнул Нечпорук.—Я ведь только и желаю одного —
фронту все больше стали давать!.. И, окажу тебе по правде,
до войны у меня таких плавок не бывало.—	Так и у меня тоже. Эх, товарищ Нечпорук! Об этом
стоит подумать. Скажи бы мне кто-нибудь до войны, сколько
тонн я потом буду давать стали за смену, я бы не поверил.
Да спроси любого стахановца, инженера или начальника цеха,
всякий тебе скажет, что так, как теперь, люди еще никогда
не работали. А ведь советская власть работать нас учила и
техническую культуру нашу все время возвышала всеми сред¬
ствами — и все-таки, гляди, оказывается, мы еще многое и
многое можем. Оказывается, мы себя не знали, даже изум¬
ленье берет! Да и разве себе только изумляешься? Не только
наш возраст,— ты стариков возьми. Стариюи наши, которые
на покой было ушли, в войну на завод вернулись — работают
как, видал?—	Еще бы, конечно, видал.' — Сила в народе открылась, брат, богатимая. Изумлен
человек собой и другими.—	Верно, когда в ярость входишь, сам себя не узнаешь,—
согласился Нечпорук и начал вспоминать, как всего два ме¬
сяца назад сбил он свою бригаду из «совсем зеленых хлоп¬
цев», которые удивительно быстро освоили и оседлали «ста¬
рого мартына».Ланских одобрительно кивал, не прерывая рассказа, и его
голубые глаза опять казались сонными. Нечпоруку вспомни¬
лась неудача в первый же день работы на новом мартене и
досада охватила его вспыльчивую, самолюбивую душу.—	Я рвался тебя перекрыть, и вдруг — не вышло! Я чело¬
век азартный, не могу терпеть, когда с первой линии съез¬
жаю! .. Что за чорт? А ты, извини на простом слове, так
иногда смотришь, будто по воокресеньям только глаза как сле¬
дует отворяешь... Что за дьявольщина! Нет такого у меня
рекорда, который ты не перекрыл бы!-	Нечпорук перегнулся через стол и, сверкая глазами, жадно
проговорил:«• — Какой у тебя секрет? Кажи хоть самый краешек! Я бол*
тать не стану, ни-ни, все вот здесь у меня останется, честью
моей клЬнусь!Й Нечпорук страстно ударил себя в грудь.599
Ланских вдруг засмеялся, его толстые веки поднялись, и
сквозь поволоку глянула яркая голубизна его глаз.—	Да не только «самый краешек», а все как есть, все мои
«секреты»,— он опять засмеялся,— целиком могу тебе пе¬
редать!Ланских начал рассказывать, почему все его зовут «осто¬
рожным» сталеваром. Нечпорук полтора дегятка лет варил
сталь и, казалось, знал весь ее «нрав», а теперь выходило,
что нрав этот таил в себе разные открытия.Рассказывая о своем труде, Ланских преобразился. Его
толстые веки уже не нависали на глаза, которые то искрились
глубокой серьезностью, то посверкивали хитрецой, улыбка его
светилась умом и каким-то особым, радостным самому себе
упрямством и пониманием. Но хотя все это было неожиданно
интересно, все-таки Нечпорук не чувствовал, что у него в ру¬
ках тот большой и важный «секрет», ради которого о« при¬
шел к Ланских.—	Ты здорово умеешь о «ней» рассказывать,—похвалил
он, подразумевая под словом «она» сталь, о которой време¬
нами он говорил даже суеверно-иносказательно.— «Она» лю¬
бит, когда для нее так стараются. Но все-таки, дорогой това¬
рищ, це ж одни мелочишки!—	Да ну? — удивился Ланоких и снял со стены небольшую
фотографию под стеклом и показал сменщику.—	Что такое? Железный человек? — удивился Нечпорук.—	Нет, это рыцарские доспехи. Я видел их в музее, и так
понравилась мне замечательная работа неизвестного мастера,
что на память купил картинку. Вообрази все это в натураль¬
ную величину. Этот панцырь и все прочее надевалось на жи¬
вое человеческое тело...—	Чортова прорва металла! Да ведь в ней надо было че¬
ловеку двигать руками и ногами,— сказал Нечпорук.—	Вог это самое я и проверил! — с веселым и хитрым ли¬
цом подхватил Ланских.— Тут, брат, своя диалектика, говоря
научно: доспехи-то тяжеленные, а отделка каждого винтика и
каждой бляшгчки легкая, тонкая. Благодаря этой отделке,
точности и прочности, опять очень качественной и гибкой, всю
эту стальную громадину и можно было на живое тело надеть.
Эх, многодавнее паше сталеварское искусство! И как поду¬
маешь, что за много сот лет до нас люди уже умели сталь
варить и чудные дела из нее делать,— так как же, брат, мы,
сталевары Отечественной войны, должны качественно рабо¬
тать! 'Вот ты говоришь о «мелочишках» и вроде даже прене¬
брегаешь ими, а ведь качество создается из большого и малоЬ».
Далее, ты все ждешь от меня какого-то главного «секрета»,
а его-то и нет!— Ланских широко развел руками и повто¬
рил: — А его-то и нет! И не может быть, подумай-ка! Я мыслю
так: мастерство — это тебе .це. дверь со стандартным замком:00J
повернул ключ и готово. Нет, товарищ, всегда искать надо и
ничем, ни-чем не пренебрегать!Он вдруг встал с места, подошел ближе к сменщику и при-
мально заглянул ему в глаза.—	Я все тебе рассказываю, что сам знаю, не потому, что
я так уж добер, а по убеждению.—	Что ж ты... по убеждению будешь глядеть, как я но¬
вый рекорд поставлю и опять тебя перекрою,— уж будем на*
прямик выражаться.—	В том-то и дело, что не в рекордах только сила...—	А в чем же, бис тебя возьми, мудреный ты человек?!—	А в том, чтобы мы, передовые скоростники, стали бы
вожаками в цехе и подтянули бы всех до нашего уровня.—	Значит, чтобы все, кто ни попало,— Нечпорук презри¬
тельно фыркнул,— заимели бы такие же рекорды, как и мы
с тобой? К чему вообще тогда рекорды?—	Да, да, в самом деле, к чему наши рекорды, если рядом
с тобой работает — еле-еле топчется какой-нибудь Алексаха
Маковкин или Сорега Журавлев или Никола Бочков. Все они
рабочие ниже среднего и своей плохой выработкой все наши
рекорды почти на нет сведут. Ты знаешь, что наш цех в ноябре
план не выполнил?—	Ну-ну, знаю... восемьдесят процентов мы дали.—	Так. Несмотря на твои и мои высокие рекорды. Ты
последнюю статью Пластунова читал? Да вот он, номер га¬
зеты. Чи-тай.Нечпорук развернул газету и прочел:«Мы очень уважаем мастеров высоких рекордов за то, что
они показывают образцы высокого труда, но смысл рекордов
заключается ие только в личной славе стахановцев — даже да¬
леко не в этом. Рекорды должны помогать закреплять общие
достижения и способствовать повышению труда всей массы
рабочих данного цеха. Если каждый рекорд потянет за собой
увеличение продукции всей массы рабочих, хоть бы на десять-
пятнадцать процентов, то они будут означать неизмеримо
больше, чем высокие рекорды».—	Спасибочки вам! — и Нечпорук, щелкнув по газете, низко
поклонился.—Что ж это, люди добрые? Выходит, какой-то
там паршивый пачкун плетется в хвосте, а я должен с ним за
это славой моей делиться! Да пропади они все,' неумехам я не
дядя!—	Так-есть еще-молодые сталевары, Нечпорук,—предосте¬
рег его Ланских.	л ...■ —■ Пусть каждый, сам и работает для-себя. А да дне только
задуриваешь голову.	•.	-. . .Нечпорук вышел от Ланских, с .силой хлопнув дверью.’.Смена прошла даже выше, чем обычно. Нечпорук выдал
пятнадцать и три десятых тонны. На другой день он узнал,601
что Ланских «снизился» и выдал всего четырнадцать и восемь
десятых.«За Алексахами начал ухаживать, вот и снизил»,—объяс¬
нил себе Нечпорук.Когда он снял первую плавку, к нему подошел Василий
Полев, гигант с густой, пыльно-рыжей от седины шапкой во¬
лос, и Семен Тушканов, толстяк лет под сорок.—	Шуруешь? — трубной октавой спросил Василий Полев.—	Ясно! — ответил Нечпорук и побежал к печи, думая, чю
соседи сейчас уйдут.Но они еще стояли, будто на его площадке № 1 творилось
что-то иное, чем у людей.—	Лопаты! — сердито крикнул Нечпорук Ваське Лузину,
который уже начал пялить на соседей озорные глаза.—	Значит, шуруешь себе? — опять прогудел Василий По¬
лев, а толстяк Семен Тушканов произнес своим тонким, всегда
словно посмеивающимся тенорком:—	Дай бог дождичка на мою полосыиьку!..Нечпорук, украдкой посматривая, что делается у соседей,не вытерпел и, найдя предлог, прошелся по всему пролету.
Около печи Алексахи Маковкина Нечпорук увидел Полева и
Тушканова.«Пришли над Алексахой контроль наводить!» — поду¬
мал он.Все знали, что Алекса ха Маковкин, несмотря на свои два¬
дцать четыре года, не в меру выпивал и был «человеком не¬
счастной жизни», как он сам себя называл. Мягкого, безволь¬
ного парня женила на себе бойкая вдова и, чтобы удержать
его, старательно спаивала брагой, варить которую была боль¬
шая мастерица.—	Люди добрые, почему это мы пьяниц должны плечом
своим подпирать? — недоумевал Нечпорук.Но он не мог не заметить, что Алексаха сегодня трезв, по-
видимому, за него крепко взялась «школа ста лева ров-скорост¬
ников». Об этом Нечпорук уже слышал.В обеденный перерыв Нечпорук видел, как контролеры и
подручные уселись за один стол с беспутным Алексахой, чему-
то смеялись, похлопывали его по спине. Около столика Нечпо-
рука сегодня, как нарочно, никого не было, зато вокруг Але-
ксахи было людно и весело. Нечпорук, не желая вслушиваться
во все эти разговоры, звякал ложкой и громко хлебал борш,
к тому же пересоленный им самим.	чВаська Лузин, любопытствуя, подсел было к веселой кам¬
пании, но скорехонько вернулся с видом незваного гостя, для-
которого не оказалось места.«Та-а к! Не только меня, но и всю бригаду мою бойкоти¬
руют!» — злобно подумал Нечпорук.602
После обеда он заметил, что и его подручные перешепты¬
ваются. Он несколько раз прикрикнул на них, но шепотки
продолжались за его спиной. Потом он выследил и чуть не
за ухо приташил на место Лузина, который успел-таки по¬
шнырять по цеху и принес очередную новость: «школа скорост¬
ников» взялась и за Николая Бочкова.—	Подтыкают Николу со всех сторон, как черти вилами
в аду! — похохатывал продувной парень.«А меня так и без всяких вил до самой печенки подты¬
кают»,—горько подумал Нечпорук.Печь шла на доводку, но он уже равнодушно думал, на
сколько минут удалось ему еще «сжать» время. Он подоври-
тельно оглядывал своих подручных и впервые в жизни не знал,
как вести себя со своей бригадой. Васька Лузин, конечно, уже
просветил всех его подручных, и они делают свои выводы из
происходящего, потому что понимают все, что бригада Нечпо-
рука осталась в стороне от чего-то нового, живого.К концу смены он увидел, как в цехе появились Пластунов
и директор. Они побывали у Алексахи, потом подошли к печи
Николы Бочкова. Нечпорук ревнивым взглядом смотрел, как
Алексаха, отвечая Пластунову, смущенный и довольный, встря¬
хивал головой и даже что-то рассказывал. Обычно директор
(да и Пластунов тоже) заглядывали на площадку Нечпорука,
а сегодня прошли стороной.Когда после смены он увидел Ланских, в груди «Саши с-под
Ростова» все закипело.—	Ты что мимо живого человека молчком идешь? Растра¬
вил меня, задурил голову, а теперь в молчки играешь?—	Вот те на1.. А не ты ли дверью хлопнул?—	Ну, что ж из того?Но больше ничего не сказалось,—правда была сильное
обиды. Как во сне, вышел он из душевой и вдруг повернул
обратно к своему шкафчику, надел спецовку и пошел в цех.Едва он услышал знакомый звенящий шум завалки и уви¬
дел широкий пролет, озаренный розово-оранжевыми споло¬
хами печей, как грудь его сразу перестало теснить и он по¬
нял, что ему надо делать.—	Ты что? — спросил Ланоких, но, увидев выражение его
взгляда, понимающе глянул ему в ответ.—	Кто сегодня по плану на контроль поставлен? — спро¬
сил Нечпорук требовательным, хозяйским голосом.—	К Сергею Журавлеву загляни,— посоветовал Ланоких.Когда Нечпорук уже поздно вечером пришел домой, Ма¬
рийка сердито встретила его. Между ними вспыхнула одна из
привычных перебранок, сначала шепотом («постыдись лю¬
дей!»), потом на весь голос, чтобы, наконец, завершиться
обидными, ревнивыми слезами Марийки: «Коли уж разлюбил,
так уж голову не морочил бы!»603
Но сегодня, вместо всяких увещаний, Нечпорук отрубил
одним махом:—	У тебя все любовь, да любовь на уме! Узнай сперва,
почему человек весь день в цехе?—	Ну, почему, говори же...—	Эх, непонятная... Мы главных наших срывщиков:
Алексаху Маковкина, Николу Бо'жова, Серегу Журавлева так,
брат, подтянули, что они как ошпаренные задвигались... хо!..
хо! У Алексахи — сто один процент, у Николы — девяносто
восемь и восемь, у Сереги — сто два процента выполнения
плана! Им же и во сне не снилось такое, а мы им это сделали.
Теперь цех наш план выполняет, а под Новый год мы такое
загвоздим, такое загвоздим!И Нечпорук действительно «загвоздил» под новый,1942	год.—	Работать быстрей, чем дьяволы в аду! — грозно внушил
он своей бригаде.Печь он завалил раньше всех, и в печи начался «кип»,
сильный, ровный, как гудение огромной бандуры. Он вслуши¬
вался в густой голос металла: сегодня сталь взбурливала
как-то особенно, без всплесков и шлепков.Сегодня все побывали у его мартена. И Алексаха Маков-
мин с непривычным для него достоинством подошел вместе со
своими контролерами, Василием Полевым и Семеном Тушка-
новым..— Эх, и сталь идет!—восхищался Семен.— Прямо, брат,
варенье!—	А вот этим вареньем я Гитлера и угощу! —гордо ска¬
зал Нечпорук.Ланоких в ту смену пришел в ночь.—	Как дела? — задал он обычный вопрос.—	Дела? Перекрыл я тебя: пятнадцать и четыре десятых
тонны.—	Поздравляю,— просто сказал Ланских и пожал руку
сменщику.—	Хоть бы позавидовал, чорт упрямый! — добродушно
фыркнул Нечпорук.— Ведь плавка-то была моя!—	.И твое, и мое —общее, наше! — ответил Ланских.—	Новый год счастливо тебе встретить! — кажется, впер¬
вые в жизни от всего сердца пожелал ему Нечпорук.1942-1943 гг.	' ^☆
а АЖАЕВОТЧЕТ ПЕРЕД РОДИНОИ(Из романа «Далеко от Москвы»)В романе «Далеко от Москвы» советский
писатель Василий Ажаев воссоздает картину
строительства нефтепровода на Дальнем Востоке
в годы Великой Отечественной войны. Писатель
нарисовал яркие образы строителей — рядовых
рабочих и инженеров, одухотворенных беззаветной
преданностью социалистической Родине.Алексей прилетел в Новинск, не успсл даже умыться и пе¬
реодеться. Его перехватили возле управленческого аэродрома
и велели немедленно итти на совещание к начальнику строи¬
тельства.Все в управлении уже знали о поездке Ковшова в Москву,
и, пока он шел к Батмаиову, встречавшиеся на пути сотруд¬
ники поздравляли его и желали успеха. В коридоре Алексей
неожиданно столкнулся с Женей. Она растерянно ответила на
его приветствие и поспешно ушла.В приемной, у двери в кабинет Батмапова, топтался Либер-
ман. Он был на базе, не знал про совещание и, опоздав, не
решался войти. Появление инженера обрадовало Либермана,
вдвоем с ним он почувствовал себя смелее.—	На какую тему совещание? — спросил Ковшов.—	Маменька родная! Тебе посвящается! О том, как сна¬
ряжать тебя в Москву. Мы с тобой здорово опоздали, началь*
ник. выступает с заключением.Они вошли в кабинет вместе. В помещении было очень
душно в этот час заката. У многих лица блестели от пота.
Батманов, по своему обыкновению, расхаживал вдоль длин*
но го стола.Он поздоровался с Алексеем, окинув холодным взглядом
пробиравшегося па свободный стул Либермана.—	Повторяю, речь идет об отчете перед Москвой,—громко
оказал Батманов, пристально посмотрев на Ковшова. Опален¬
ный солнцем, в клетчатой ковбойке и покрытых пылью сапо¬
гах, он был здесь как-то не па месте и словно ждал немед¬
ленной команды вернуться туда, откуда появился.— Мы не
бездельничали и должны ясно, вразумительно рассказать, что
нами сделано для войны, для страны, для народа. У нас круп¬
ное хозяйство, миллионные средства, огромные людские ре¬
сурсы — пустячками нельзя огделаться. Каждый понимает —
спрос с него сейчас не только перед непосредственным началь¬
ником, но и перед правительством. Стоять перед правитель¬
ством и отвечать ему нелегко. Надо подумать, что сказать и
как оказать правительству. Я недоволен выступлениями на-605
чальников отделов: они не дотянулись до уровня поставленной
задачи.Либерман коснулся горячей и влажной рукой локтя Алексея
и показал ему на Гречкина. Плановик, буквально, обливался
потом и сердигго смотрел по сторонам. Он был убежден, что
из совещания ничего путного не выйдет и отчетный доклад
для Москвы все равно придется готовить ему.—	Вижу по вашим лицам,— продолжал начальник,— вы
так и останетесь при своем заблуждении: мол, главное — это
построить, отчитаться же нетрудно, это обязанность бухгалте¬
ров и экономистов, они за отчеты зарплату получают...—	Правильно1 — засмеялся Федосов.—	Совсем неправильно! Ваша реплика весьма характерна.
Вы предпочитаете два дня потратить на добывание тонны би¬
тума, чем два часа подумать над таким вопросом, как ваш
отчет перед Москвой. Это пахнет делячеством, Разумеется,
главное — построить. Но разве маловажно осмыслить свою
работу в тот момент, .когда стройка вступила в завершающий
период? Видите лю, Федосов, Москва далеко и занята войной,
нам она доверила судьбу нефтепровода. Однако Москва хочет
знать твердо, что мы не подведем ее в критический момент.
Немцы рвутся к кавказской нефти, они собрали со всей Евро*
пы немалые силы. Интерес государства к нашему нефтепро¬
воду все возрастает. А по цифрам и сводкам Гречкина еще не
разгадаешь, будет ли готов нефтепровод в срок или нет. Вре¬
мени мало, объемы невыполненных работ велики, по цифрам
дело выглядит не вполне надежно. Не удивительно, что Мо¬
сква вызывает нас, хочет во всем разобраться. Подумайте,
Федосов... У нас работают тысячи людей — это же полки,
выведенные из состава Красной Армии. Множество лошадей
мы используем — это же конница. Автомашины, тракторы —
они тоже из арсенала Красной Армии. Разве пе святая наша
обязанность — показать, в каких трудовых сражениях уча¬
ствовал» наши люди, наша конница, наши механизированные
части, и чего они достигли?У Алексея странное состояние: словно кто-то расколол его
сознание на две половины. Одной половиной он внимает Бат-
манову. Этот человек всегда влияет на тех, к «ому обращается.
Речи, советы, даже разговоры его возбуждают в людях хоро¬
шее беспокойство, от него уходят заряженные стремлением
действовать, бороться. Алексею трудно его слушать, и он не
может не слушать... Второй половиной сознания Алексей да¬
леко отсюда...—	Мне и Ковшову труднее, чем вам,— говорит Баранов
и опять смотрит на Алексея, чуть заметно улыбаясь.— Мы
с ним отчитываемся за все в целом: я — как ответственный за
стройку и за вас всех, Ковшов — как наш посланец в Москву.
И мы ставим перед вами условие: облегчите нашу задачу,606
отчитайтесь каждый за себя. Поймите: смысл не в формальном
отчете... Представляется случай проверить себя со всех сто¬
рон, сделать анализ, обобщение: достойное ли место занимает
в бою каждый из нас и все мы вместе, не попала ли наша
трудовая армия в своего рода окружение, из которого надо
выходить во что бы то пи стало? Через несколько дней Ков¬
шов отправится в Москву. Формально мы подготовим за это
время и дадим ему в руки отчетный доклад — двадцать стра¬
ниц, отпечатанных на машинке, плюс всякие таблицы, схемы,
диаграммы, графики. Не формально —мы обязаны профиль¬
тровать в мозгу все то, что немыслимо вместить в двадцать
страниц. Подумайте, куда Ковшов едет! Призовите к нему на
помощь и совесть вашу, и разум. Вернувшись отсюда в свои
отделы, постарайтесь не тонуть в деляческих пустяках, про¬
сейте через сито анализа цифры, факты и выводы,— как у ка¬
менщика, у вас останутся на сетке крупные камни важных
дел, мелочь проскочит...Залкинд сидит у окна, ощущая спиной приятную свежесть
наступающего вечера. Михаил Борисович с интересом наблю¬
дает, как прочувствованное слово Батманова постепенно тре¬
вожит людей. Будто огонек, горит во рту парторга золотой
зуб, он улыбается тому, что лица можно читать, словно книги.
Вот уже почти рассеялось недовольство Гречкина, он перестал
таращить глаза и коситься по сторонам. Жадно слушает Таня
Васильченко. Михаил Борисович вспоминает, как в начале
зимы примчалась она с участка в управление, готовая бес¬
страшно вступить с драку с новым руководством стройки.
Сколько событий и перемен произошло с тех пор! Как изме¬
нились люди! Залкинд переводит сзгляд на Федосова — ага,
и он заинтересовался! А считал это совещание ненужным —
«Надо отчитаться? О чем же разговор? Отчитаемся, эка
хитрость». Так, да не так, мой голубчик!..Уславливаясь о совещании, они с Батмановым тоже не
возлагали иа него особых надежд: вряд ли можно было рас¬
считывать на то, что начальники отделов после совещания
придумают что-либо сверх обычных, давно установленных
форм отчета. Но, чорт побери, надо, чтобы их пронизала бес¬
покойная мысль об ответственности момента1 Надо, чтобы их
взволновала нелегкая миссия Алексея! Пусть они не дадут
ничего особенного для доклада Ковшова, они наверняка
добьются большей, чем сейчас, пользы в работе!—	Я слушал вас всех внимательно,— раздавался голос
Батманова. Он стоял у окна с откинутой назад головой и
с огоньком в глазах оглядывал людей.—Хочу остановиться
иа конкретных примерах. Начну с главного бухгалтера. Он
забросал нас тут цифрами, и многие заскучали. Должен ли
Ковшов стать в такую же позицию и ошеломить товарищей
•из главка цифрами?607
—	Цифры — вещь великая, от них не убежите! — бросил
реплику главный бухгалтер, дородный старик с самодоволь¬
ным лицом.—	Еще чего нехватало: бегать от ваших цифр! Должность
и возраст мне не позволяют! — усмехнулся Батманов. Засмея¬
лись и остальные.—Не стращайте нас, товарищ бухгалтер,
цифрами. Сами по себе они мертвы и догонять нас не будут.
Они либо продремлют в папке Ковшова, либо пролетят из
уха в ухо, не задев за живое тех, перед кем ему придется
отчитываться.— ’Василий Максимович повел взглядом по ли¬
цам сидящих людей.— Коснемся, к примеру, такого вопроса.
Товарищ Сталин обязал нас, хозяйственников, перестроить все
на военный лад, и мы это сделали. Мы проявили необычную
для мирного времени жизнеспособность, обошлись во многом
без помощи Москвы даже и тогда, когда эта помощь каза¬
лась неизбежной. Как вы расскажете об этом? Федосов,
я ведь вас спрашиваю!Федосов поднялся, румяный от духоты и смущения.—	Понимаю вас, Василий Максимович. У меня есть, что
сказать и цифрами, и живым словом: львиную долю техниче¬
ски материалов мы изыскали на месте, без всяких государ¬
ственных фондов.Батманов, остановившись возле снабженца, с интересом
его выслушал. Он остался явно неудовлетворенным — помор¬
щился и махнул рукой.—	Львиная доля! Корявая фраза, где царь зверей —
ле.в — выступает в роли измерителя кровельного железа и
совковых лопат! — Начальника перебил разом грохнувший
смех. Василий Максимович выждал, пока все успокоятся. —
Сказали бы просто: к нам на помощь пришли Терехов и дру¬
гие замечательные дальневосточные командиры производства,
они сделали для нас, например, опрессовочные агрегаты, кото*
рые мы не смогли получить. Они изготовили недосланные нам
детали к американским насосам.В своих мастерских и лабораториях мы научились делать
электроды, карбид кальция, инструменты, гвозди, разные при¬
боры. — Батманов взглянул на Либермана: — Вы опоздали,
и я вас не слышал. Как вы намерены отчитываться перед пра¬
вительством?Либермаи поднялся и молча уставился на начальника
строительства.—	Вот уж не хотел бы я, чтобы Ковшов так же, подобно
вам, моргал глазами; выступая с отчетом! — оказал Ботманов,
не дождавшись ответа от Либермана. — По вашему лицу
вижу, что вы обиделись на меня. Но при чем же здесь я, если
вам нечего сказать в такую важную минуту! Вспомните, как
вы приносили мне телеграммы и докладные с бесконечными
требованиями теплой одежды и обуви. Вы даже завели, на608
всякий пожарный случай, специальное дело с такими теле*
граммами и докладными. Хотите, я извлеку его из своего
сейфа и дам Ковшову? Пусть он покозыряет в Москве ко*
пиями ваших бумажек: мы вам писали, а вы нам не помогали.
Что молчите-то? Не подходят сейчас ваши бумажки, верно?
Так вот, Лнберман... Если в вашем отделе отчет будет гото¬
вить человек с кругозором кладовщика, он скучно прока ню»'
чит: сколько сапог, портянок, курток и брюк выдано рабочим;
сколько израсходовано продуктов, уложились ли мы в нормы.
Человек с государственным пониманием дела расскажет
о другом: наступила зима, у нас почти не было теплой
одежды, и все-таки мы отказались от государственных фондов,
а то, что было получше, отдали Красной Армии. Рабочий,
меж тем, одели... во что, Либерман, неужели забыли? Мы же
с вами пошили огромное количество бушлатов, телогреек и
бурок 'из обмундирования, списанного в утиль воинскими
частями! Мы с вами научились ценить изношенные вещи,
ремонтировать их и сто раз латать, вместо того, чтобы сразу
выкинуть. Вы забыли про сапоги из утильных автопокрышек,
про вату из тряпья? А имеем ли мы право, говоря о продо¬
вольствии, не упомянуть о помощи нанайцев и нивхов, о по¬
мощи рыбаков из колхоза Карпова? Сосчитайте повниматель¬
ней, сколько мяса и рыбы они нам дали.Залкинд незаметно улыбается, он доволен совещанием.
Либерману, конечно, обидно, недаром он так надулся. И еще
кое-кому обидно, Но если спросить начистоту того же Либер¬
мана или Федосова: так ли уж недовольны они Батмановым,
не хотят ли они другого начальника строительства — помягче,
поделикатнее, не такого беспокойного и острого на язык, как
Батманов?Да, Василий Максимович «рут. Он резок, иногда беспо¬
щаден. И, однако, ни один из них от Батманова не отступится.
Они не променяют его, скажем, на Сидоренко. С Батмановым
они позиали то, что сам Василий Максимович любит называть
большевистским организационным творчеством.—	Какие люди у нас работают на трассе, товарищи! —
говорит Батманов с чувством. — Очень умно назвал их Пушин
в газете гвардейцами тыла. Мы обязаны о них так же хорошо
рассказать в своем отчете, как это делают армейские полит¬
работники во фронтовых донесениях об отличившихся в боях
солдатах и офицерах. — Василий Максимович усмехнулся.
Глаза его блеснули. — А вот наш отдел кадров! Могу пору¬
читься: товарищи, ведающие кадрами, преподнесут листы
бумаги со словами и цифрами — сколько у нас мужчин и жен¬
щин, сколько в том числе с высшим образованием и сколько
со средним и низшим. Будет у них и такая продукция — я
как-то уже видел нечто похожее — охват соревнованием
в процентах в разрезе месяцев. И пропадет, товарищи, в этом39	За нашу Советскую Родину.609
словесно-цифровом скрежетании главное —душа людей. Тут
уж не найдется места рассказу о том, как у нас не было свя-
зистов, и комсомольцы, под началом Тани Васильченко, сде¬
лались ими; как у нас нехватало сварщиков, и Умара Магомет
один заменил четверых; как бригада дорожников тащила на
себе машину шофера Махова, чтобы он не сдал первенства;
как люди гибли, ибо дело для них было дороже собственной
жизни. Имеем ли мы право забыть инженера Тополева, десят¬
ника Гончарука, тракториста Силина?.. .В раздвоенном сознании Ковшова одна половина взвол¬
нована речью Батманова и живет происходящим на совеща¬
нии, другая — на покинутом боевом участке. Как все бурлит
там сейчас! Беридзе стоит перед глазами: «Будь покоен,
Алеша. Надейся на меня — не подведу!» Нет, он не стоит,
Беридзе! Он распоряжается, хозяйничает на его участке. Вот
он быстро обходит показавшуюся ему сомнительной секцию
трубопровода, сапоги его вязнут в рыхлом грунте, вынутом из
траншеа Георгий Давыдович обливается потом и вытирает
лицо рукавом уже серой от пыли рубахи. В трубопровод, тем
временем, продолжают нагнетать воду. Насосы гонят и
гонят ее без конца. Люди ждут, волнуются. Один Беридзе
спокоен, он не имеет права волноваться. Он даже сумел уми¬
ротворить Умару Магомета, который не утерпел и приехал
к испытательной установке. Беридзе ему говорит: «Не будем
волноваться. Давай лучше покурим — я тебе, кстати, одну
омешную историю расскажу».Вокруг Беридзе и Умары толпа, главный инженер безза¬
ботно рассказывает, как однажды, в ранней молодости, он по¬
знакомился в море, далеко от берега, с хорошей девушкой.
Толпа смеется, и никто не разоблачает Беридзе, хотя многие
знают, что плавать он почти не умеет. Алексей едва вытащил
его из пролива...—	Что окажет нам наше бюро изобретательства? — слы¬
шит Алексей вопрос начальника строительства, обращенный
к аккуратному, всегда подчеркнуто любезному инженеру По-
лозкову.Полозков поднимается.—	Я думаю дать товарищу Ковшову две диаграммы:
динамику поступлении рацпредложений по месяцам и сумму
условной годовой экономии, полученной от изобретательства.Совещание хохочет. Батманов смотрит сердитыми глазами
на Полозкова.—	Не нужна ваша «динамика» и «условная экономия»!
Вы дайте нам живое человеческое сообщение о безусловном
творчестве наших инженеров и рядовых строителей. На уча¬
стках мы видели изобретательство на каждом шагу. Вся лево-
бережная трасса Беридзе и Карпова — что это такое? А способ
развозки труб «на себя» Ковшова и Махова? А премиальный610
ларек Рогова и Кучиной? Или силинский бульдозер, подми¬
нающий тайгу? Или взрывной метод рытья траншей Кузьмы
'Кузьмича Тополева? А сварка труб в зимних условиях?
А передвижка по льду стальных плетей длиной в километр?
Товарищи дорогие, ведь все это — новаторство!.. .Алексей реально представляет себе: подходит критиче¬
ский момент испытания. Беридзе теперь уж не покидает опрес-
совочного аппарата. Сотни внимательных и настороженных
глаз строителей прикованы к манометрам. Давление в нефте¬
проводе неуклонно поднимается. Либо оно достигнет красной
черты — семидесяти атмосфер, и тогда загремят аплодисменты
и многоголосое восторженное «ура!», Беридзе с Умарой, под¬
хваченные сильными руками, взлетят над толпой. Либо уплот¬
ненная вода разорвет стыки — и тогда... «Они, чего доброго,
увлеклись там, как бы не случилось несчастья»,— беспокоится
Алексей и в ответ явственно слышит, как голосом Грубского
непрерывно передается по тридцатикилометровой трассе предо¬
стережение: «Отойти от траншеи — опасно! Отойти от трубо¬
провода — высокое давление, опасно! Товарищи, осторожно!
Внимание!»—	Вы смело и честно, товарищ Ковшов, говорите
в Москве о наших недостатках, промахах, неудачах и ошиб¬
ках! — гремит голос Батманова. — В наш коллектив пробра¬
лись предатели — мы не сразу их раскусили. В нашей среде
нашлись дезертиры, шкурники и трусы — не замалчивайте
этого. У нас были и такие, которые не верили, что можно по¬
строить нефтепровод за год. Были и такие, что не считали
строительство стоящим делом и подавали рапорты об отправке
их на фронт.Гречкин толкает Алексея в бок:—	Про тебя речь. Чувствуешь?—	Расскажите все, как было, товарищ Ковшов, — заглу¬
шает Гречкина Батманов. — Мы сначала неправильно поняли
режим военного времени, не занимались бытом. Инженеры
мерзли у нас в обледенелых каморках, в столовой кормили
одной картошкой. «Что ж поделаешь — война!».. .Алексей в уме отсчитывает секунды и еле сидит на
месте. «Пора бы... Почему Беридзе молчит? Неужели ката¬
строфа?» В кабинет торопливо входит секретарша и, покосив¬
шись на Алексея, что-то шепчет начальнику строительства.
Тот протягивает руку к отставленному в сторону селекторному
аппарату. Алексей вскакивает..... .Шум врывается в кабинет, как вода в пустой шлюз.
Сначала ничего нельзя разобрать, чувствуется лишь, что шум
означает нечто огромное и значительное: не то бушующее
море, не то грохот большого сражения. Все напряженно вслу¬
шиваются. В оглушающем хаосе звуков вдруг отчетливо
звучат отдельные человеческие голоса, восклицания: «Этот
Народу нашему подарок!» «(Качать Умару Магомета!», «Где
товарищ Ковшов? Где наш начальник? Качать товарища Ков¬
шова!», «Ура главному инженеру Беридзе!» И снова голоса
растворяются в усиливающемся шуме, теперь понятном: это
рукоплескания, овация тысячной толпы строителей.Алексей, не дыша, стиснув зубы, прильнул к селектору. Он
словно впитывал в себя отголоски жизни своего участка.Наконец, буря звуков начала утихать. Возник голос
Беридзе.—	Управление! Управление!—	Я управление! — ответил Батманов.—	Докладывает главный инженер Беридзе. Испытание
головного участка прошло блестяще! Трубопровод в тридцать
километров не дал ни одного разрыва даже при максималь¬
ном давлении в семьдесят атмосфер! Поздравляю вас, това¬
рищ начальник строительства, и прошу передать поздравление
товарищу Ковшову и всему коллективу управления!—	Вас от души поздравляю, товарищи! — ответил с жаром
Батманов. — Работа строителей головного участка заслужи¬
вает самой высокой оценки. Красное знамя управления
оставляем за участком. Немедленно же сообщим о вашей
победе в Москву и Рубежанск.—	Начальник, хорош моя сварка? — вмешался Умара Ма¬
гомет. — Помнишь, говорил: «Быстро варишь, брак не сде¬
лай». Ни один стык не порвался. Премия давай сварщикам,
обещал!—	К ночи получите приказ с премиями, — взволнованно
сказал Батманов... .Вспыхивают аплодисменты — и теперь не на участке,
а в кабинете Батманова. Все, стоя, хлопают в ладоши и
смотрят на 'Ковшова. Он никого не замечает, напряженно при¬
гнулся к селектору, губы у него шевелятся, глаза часто-часто
моргают. Парторг кивком показывает на него Батманову, сам
придвигается к микрофону, кричит:—	Товарищи строители головного боевого участка! У аппа¬
рата ваш начальник инженер Ковшов. По срочному заданию
он вылетает в Москву, поэтому его нет сейчас с вами. Он хо¬
чет сказать вам слово...Участок замирает... Алексей с минуту молчит, собирая
мысли.—	Товарищи, дорогие! — говорит он, преодолев волне¬
ние. — В самый критический момент мне пришлось покинуть
участок. Но и отсюда, за несколько сотен километров, я серд¬
цем своим ощущал, как минута за минутой проходило испы¬
тание. Как я рад, дорогие, что нефтепровод наш в порядке!
Молодец, Умара! Молодцы, сварщики] Мысленно обнимаю
вас и жму руки.Ы2
—	Алеша! — снова слышен голос Беридзе, голос захмелев¬
шего человека. — Меня все просят передать тебе... Очень
заметно твое отсутствие. Как могу, стараюсь заменить тебя.
Мы гордимся, что именно ты — посланник от нашего коллек¬
тива в Москву. Скажи столице: все наши думы о ней!—	Сталину доклад делай: весь нефтепровод будет такой,
как наш участок! Ни одного разрыва стыка! Даю слово! —
тоном приказа говорит Умара.	*Алексей послушно кивает головой...1948 г.☆А.	ГОНЧАРЗНАМЕНОСЦЫ(Отрывки из одноименного романа)В романе советского писателя Александра
Терентьевича Гончара «Знаменосцы» рассказы¬
вается, как Советская Армия избавила народы
Румынии, Венгрии и Чехословакии от фашист¬
ского ига.В этих странах освобожденные народы соз¬
дали новый режим — режим народной демокра¬
тии.В БУДАПЕШТЕБудапешт был окружен.Уже 24 декабря 1944 года завязались бои на окраинах го¬
рода, начался знаменитый будапештский штурм.Немецкое командование придавало огромное значение обо¬
роне Будапешта. Расположенный на узле 26 железнодорожных
и шоссейных магистралей, Будапешт стратегически представ¬
лял своеобразные ворота в Австрию, Чехословакию, в южные
провинции собственно Германии, которые до сих пор немцы
считали своим самым глубоким тылом. Падение венгерской
столицы неминуемо вышибло бы из строя последнего сател¬
лита Германии. С падением этого города пошатнулся бы весь
южный фланг немецкого фронта, который все еще нависал
над Балканами.Поэтому не удивительно, что немецко-фашистское коман¬
дование стягивало под Будапешт многочисленные войска, пе¬
ребросило сюда свои лучшие резервы. Немецкие генералы гро¬
зили дать Советской Армии под стенами Будапешта неслы¬
ханный реванш за Сталинград. Бойцы поговаривали, что
кто-то уже читал немецкие, как всегда безграмотные, шутов-
-скир jjhctobkh, в которых фюрер якобы хвалился: «Берлин
сдам, а 3-й Украинский в Дунае выкупаю».613
Й вот теперь этот колоссальный город в двести квадрат¬
ных километров территории, начиненный войсками и техникой,
с действующими заводами, которые еще выпускали танки и
снаряды, оказался зажатым в железные тиски.Разгорался девятый удар.Всю ночь с 28 на 29 декабря и утром 29 декабря армей¬
ские мощные звуковые станции с переднего края фронта бес¬
прерывно передавали окруженным сообщение командования.Дикторы в шинелях сообщали, что 29 декабря в 11 часов
по московскому времени в расположение противника прибудут
с советской стороны парламентеры — вручить окруженным
ультиматум. Чтобы сохранить Будапешт, спасти от гибели его
исторические ценности, памятники культуры и искусства, чтобы
избежать многочисленных жертв среди мирного населения, со¬
ветское командование предлагало окруженным гуманные усло¬
вия капитуляции.29 декабря в 11 часов в направлении Кишпешта выехала
легковая машина. Над ней развевался большой белый флаг.
В машине ехал офицер-парламентер с текстом ультиматума,
подписанного командующими обоих Украинских фронтов.
Всюду вдоль шоссе, где проезжала машина парламентера, на¬
ступала тишина. Наши бойцы заранее получили приказ пре¬
кратить огонь в этом районе. Немцам также был хорошо из¬
вестен маршрут советского парламентера. Белый флаг над
машиной был далеко виден. И все же, когда машина въехала
в расположение вражеских передовых позиций, из всех окон
и чердаков по стеклам кабины ударили немецкие пулеметы.Парламентер был убит.В это же время на другой берег Дуная, в Буду, был на¬
правлен второй парламентер с переводчиком. Тут события раз¬
вернулись иначе. Немцы пропустили парламентера через пе¬
редний край и направили в свой штаб. В штабе командование
заявило парламентеру, что оно отказывается принять ультима¬
тум. Офицера вежливо отпустили. Выходя из штаба, он не
знал, что, обгоняя его, по проводам на передний край уже ле¬
тят предательские приказы тех, кто только что с ним разго¬
варивал. И когда он возвращался уже в нашу зону, ему
в спину немцы открыли огонь. Этот парламентер был тоже
убит. Переводчик лишь чудом остался жив и проскочил
к своим.Так могли поступить только фашисты. Разбоем они начи¬
нали, разбоем и заканчивали. С давних времен во всех войнах
парламентеры пользовались правом неприкосновенности.
А сейчас они истекали кровью на правом и на левом берегах
Дуная, в предместьях европейской столицы. Упали на мокрую
мостовую иссеченные белые флаги, которые должны были да¬
ровать жизнь тысячам людей, спасти от разрушения огромный
город. Теперь оставалось одно: карать,т
Подлое убийство парламентеров вызвало волну гнева и
возмущения среди наших войск. Очевидцы их смерти — бойцы
передовой линии — сурово смотрели из-под ушанок на чужой
огромный город. Сердито набивали диски, заряжали тяжелые
гранаты. Пушкари с грохотом вкатывали на руках орудия
в подвалы, во дворы, за каждый дом. Поднялись тысячи жерл,
ожидая команды.—	Держись, проклятый гад! — говорили бойцы. — Пощады
теперь не жди!Убийство парламентеров было провокационным вызовом.
Армия вандалов, загнанная в тупик, оставалась и тут верной
себе. Она не дорожила ничем. Что ей было до этого города,
до его жителей? Обреченная сама на гибель, она все хотела
бы потянуть за собой в пропасть. Она бросила вызов...И тысячи советских орудий ответили на него. Как живые,
задрожали серые кварталы. Загудел, раскаляясь, влажный
воздух. Будапешт, выбрасывая гигантские языки пламени, оку¬
тался едким дымом и гарью на пятьдесят дней и ночей.*	**Завязались бои в кварталах, в условиях современного
европейского города. Здесь на долю советских воинов выпало
одно из серьезнейших испытаний...С тех пор как начались бои в городе, в минометной роте
Брянского произошло немало перемен. Теперь она уже не де¬
лилась на тыл и огневую. В условиях города исчезла необхо¬
димость в таком разделении. Сейчас все снабжение происхо¬
дило непосредственно из полка. Вообще весь гибкий армейский
организм здесь сжался, стал туже, сократился, как мускул.
Штабы и тыловые базы, которые в полевых условиях, согласно
уставу, размещались в определенном отдалении от фронта,
сейчас получили возможность базироваться у самого перед¬
него края, в соседних кварталах.Командир роты Карамзин, собрав всю роту вместе, пре¬
вратил и ездовых в огневиков. Старшина Багиров временно
исполнял обязанности командира взвода, а тайком мечтал
о том, что ему дадут штурмовую группу. Собственно, у мино¬
метчиков такие штурмовые группы были уже подготовлены —
в свободные часы сам Багиров обучал их городскому бою «по
сталинградским правилам». В тылах остался один Гриша, ко¬
торый заменил иа батальонной кухне контуженного повара.Черныш, как и раньше, занимался преимущественно кор¬
ректированием. Даже требовательный Иван Антонович давал
его работе положительную оценку.Сегодня Черныш стоял на чердаке высокого дома и вел на¬
блюдение через маленькое слуховое окно. Объектом его на¬
блюдений было одно из городских кладбищ. Она лежало за^
квартал впереди, окруженное каменной стеной. Напротив '615
Стены, по эту сторону улицы, в развалинах кирпичных строе¬
ний, засели стрелковые подразделения батальона.Чернышу с его наблюдательного пункта открывалась па¬
норама большого города.После многонедельных дождей и туманов, наконец, распо¬
годилось, и в ясном воздухе над Будапештом с утра до ночи
висела наша авиация. Окруженный город еще дымился сот¬
нями заводских труб, поднятых ввысь, как жерла огромных
крепостных орудий. На заводах до сих пор производились
танки, бронемашины, тысячи снарядов для окруженных войск.
Советские летчики то в одном, то в другом районе города
с тяжелым грохотом сбрасывали бомбы на военные цехи. Ка¬
залось, лопается земная кора до самых глубин. Языки неярких
дневных пожаров выбивались то там, то здесь над пестрыми
провалами многочисленных кварталов.Небо, не пасмурное и не голубое, было затянуто каким-то
высоким подстратосферным белым покровом, и лучи серебри¬
стого холодного солнца лились сквозь него, словно сквозь
грандиозный матово-белый абажур. Под молочными лучами
тускло поблескивали бесчисленные крыши, купола, водонапор¬
ные башни, высившиеся над кварталами, словно гигантские
фауст-патроны.И так до самого горизонта — сколько хватал глаз — камен¬
ные ярусы кварталов, башни, шпили, купола храмов, завод¬
ские трубы, и снова каменные застывшие каскады на том бе¬
регу Дуная, на загадочных высотах Буды.Канонада не смолкает ни на минуту, методично грохоча
Л грохоча, словно работают колоссальные камнедробильные
тараны, заведенные раз и навсегда. Над ближними кварта¬
лами—запах тола, кружится сажа...Внимание Черныша приковано к кладбищу. Зажав в зубах
давно погасшую цыгарку, он припал к узкому окну. Он обша¬
ривает взглядом тот прямоугольник, который лоснится мра¬
морными плитами и надмогильными столбиками, белеет кры¬
латыми серафимами. Лейтенант знает, что за каждым благо¬
душным серафимом притаился автоматчик. Черныш ищет
•вражеские пулеметы. Командир стрелковой роты с самого утра
чертыхается по телефону: пулеметы противника связывают ему
руки. Чернышу уже удалось подавить несколько огневых то¬
чек, но на их месте оживают другие.В правом углу. кладбища темнеет круглая часовенка...
-Взгляд лейтенанта поймал под ее крышей едва заметную
вспышку. Быстро вычислив данные, Черныш крикнул Мако-
вейчику:—	Передай!. Маковейчик прижался под балкой, согнувшись над аппа¬
ратом. Серьезный, сосредоточенный, колдует у трубки над
цифрами.	_	. ..т
Лейтенант, нервничая, следит за тем, как мины рвутся во*
круг часовенки. Наконец одна — в крышу.—	На! — бросает сквозь зубы Черныш.Часовенка дымится.На этом же чердаке, возле другого окна, стоит лейтенант
Сиверцев. Он ведет наблюдение за другим сектором, собирая
данные для своей батареи. Иногда он кричит Чернышу:—	Какая видимость в твой телескоп, дружище?—	Много нечисти вижу.—	Выкуриваешь понемножку?—	Выкуриваю.В этот момент крыша над ними рассекается огнем, словно
в нее ударяет молния. Саша Сиверцев предусмотрительно па¬
дает, закрывая голову руками, как будто только ее и бережет.
Тяжелая мина взрывается на балке, озарив на миг весь чер¬
дак. В туче дыма и пыли просвистели осколки. Саша подни¬
мается, протирает запорошенные глаза.—	Женя, ты жив?—	Жив,— откликается Черныш из тучи поднятой пыли.—	И я жив! — где-то в самом углу бодро звенит Мако-
вей. — Наше счастье, что крепкая балка над нами!Отряхиваясь, снимая с себя клочья паутины, офицеры про¬
бираются друг другу навстречу.—	Неужели нащупал? Как ты думаешь, Женя? Сгонит нас
с этой мансарды?—	Мансарда в самом деле бальзаковская, здесь расте¬
ряешь всякие иллюзии... Ты куда бьешь?—	По семнадцатому объекту.—	Как попадание?—	Уже горит.Сиверцев в свое время много рассказывал Чернышу о своем
любимом Ленинграде, о трагедии блокады. Перед самой вой¬
ной он закончил среднюю школу и мечтал о художественном
институте. Саша хорошо знал не только Ленинград, но и Пуш¬
кино, Гатчину, Петергоф. Знал, как свой собственный дом, все
дворцы, памятники, аллеи, статуи... О них он подробно гово¬
рил с Чернышом, горячо мечтал, как лучше реставрировать
тот или иной дворец. В азарте он забывал, что Черныш не
ленинградец и понимает не все, о чем идет речь.—	Как, ты не знаешь статуи Самсона? — искренне удив¬
лялся Сиверцев. — Нет, ты шутишь...Он всех считал ленинградцами. Иногда начинал:—	Знаешь, дружище, Эрмитаж Ътстроили.Саша хорошо знал, что это не так. И все же он, почти под¬
сознательно, пылким своим воображением уже возрождал раз¬
рушенное, заравнивал воронки на ленинградских площадях,
вводил в порт пароходы. У него все становилось на свои м嬧17
ста. Черныш, слушая трогательную неправду своего друга,
поддакивал и невесело усмехался.Теперь, когда они сидели, покуривая, под продырявленной
будапештской крышей, Черныш подумал, что его другу ленин¬
градцу, наверно, больше всего сейчас хочется — в отместку за
развалины далекого родного города — все здесь разрушить,
стереть вражескую столицу с лица земли. Сиверцев с такой
неприкрытой гордостью сообщил, что его семнадцатый объект
уже горит!—	Скажи, Саша... Тебе иногда хочется за все... За Петер¬
гоф, за оскверненные вандалами пушкинские места... За бло¬
каду, за все, понимаешь? И здесь так сделать, — Черныш кив¬
нул в сторону окна. — Чтобы все дотла... Чтоб распахать
плугами!.. И начать потом все заново, а?Сиверцев задумался. Его мальчишеское лицо, обрамленное
ранними бакенбардами, сразу повзрослело.—	Нет, — наконец ответил он вздохнув.— Нет, дружище.—
Будапештские памятники ни в чем не виноваты. Не они бом¬
били Эрмитаж... Кстати, ты знал капитана Остапенко?—	Того, который поехал к ним парламентером?—	Эх, Остапенко, Остапенко... Что за душа!.. А они его так,
по-бандитски... — Сиверцев повертел головой, словно превоз¬
могая внутреннюю боль.— А знаешь, я бы тоже охотно согла¬
сился на такую миссию...—	Парламентером?—	Да, парламентером, — пыхнул Саша цыгаркой. — Пред¬
ставляешь, среди страшной бойни собственной рукой поднять
вдруг флаг гуманности, почувствовать, что ценой одной своей
жизни даруешь жизнь сотням тысяч детей, матерей, спасаешь
от уничтожения музеи, храмы, парки, мосты... Вот третьего
дня Ференц показывал мне свои этюды дунайских мостов...—	Он и мне показывал, — тяжело вздохнул Черныш.—	Это же красота, подлинное творение человеческого ге¬
ния!—	Не пощадили салашисты и это: уже взорвали.—	Что ты? — искренне ужаснулся Сиверцев.— Кто сказал?—	Были вчера перебежчики.Сиверцев помолчал.—	Ланц-хид, — стал припоминать он, — цепной мост.—	Взорван.—	Эржебет-хид...—	Взорван.—	Ференц-йозеф-хид...—	Взорван.—	Проклятые, проклятые! — неожиданно воскликнул Си¬
верцев, поднимаясь. — От Пушкина до Дуная! Всюду взры¬
вают, жгут, уничтожают!.. А послушать их — только и слышно:
цивилизация, европеизация, прогресс,!№
—	О, они краснобаи, — сплюнул Черныш и грубо выру¬
гался.В этот момент Маковейчик, подслушав разговор на КП, ра¬
достно выкрикнул:—	Самоходки! Самоходки идут на помощь! Будут таранить
стену!Офицеры разом бросились к своим местам.Штурмовым группам никак не удавалось ворваться на клад¬
бище. В течение дня они несколько раз пытались перескочить
через каменную стену, и все неудачно. Трупы первых атакую¬
щих еще и сейчас лежали на панели. Теперь по требованию
комбата поддерживающий артиллерийский полк выслал два
самоходных орудия. Они вышли на передний край и с расстоя¬
ния в несколько десятков метров ударили в стену.Снаряды прогудели у самой земли. Орудия били раз за
разом по одному и тому же месту. Стена окуталась тучей ка¬
менной пыли, и вскоре сквозь нее засветились большие про¬
ломы. Один за другим штурмовики ринулись в эти проломы,
быстро рассыпаясь по кладбищу.Черныш переносил огонь через головы штурмующих все
глубже и глубже, словно старательно вымащивал мостовую,
прокладывая своим огнем дорогу батальону вперед.Вечерело, и пожары над городом, мало заметные днем, те¬
перь как бы разбухали, наливались кровью. Их стало неожи¬
данно много.ЗНАМЯДля Воронцова этот день был особенно тяжелым. За¬
держка с переправой, неустойчивость общего положения на
плацдарме, прорыв немецких танков на левом фланге, изну¬
рительные контратаки, значительные потери — все это вызы¬
вало кое у кого из личного состава неуверенность и подавлен¬
ное настроение. Последний артиллерийский удар, казалось,
не оставил на дамбе ни одной живой души. Но дым рассеялся,
убитых и раненых снесли вниз — их оказалось меньше, чем
можно было ожидать, а из окопов снова выглядывали замур¬
занные, сразу похудевшие, напряженные лица.Нахмурив косматые брови, замполит проходил вдоль
дамбы, задерживаясь иногда возле раненых, осторожно пере¬
ступая через убитых. Вся дамба следила за ним, утомленными
взглядами докладывала, как ей тяжело.Воронцов знал, что это смотрят на него трактористы и до¬
менщики, педагоги и десятиклассники, шахтеры и студенты...
Смотрят не только своими собственными глазами, а и глазами
с.1юих семей, матерей и детей, вверяя ему коллективно свою
еудьбу. Майор знал и то, что каждый его непродуманный при¬
каз, каждый его опрометчивый шаг и даже ошибочный жест619
обернется чьей-то кровью здесь, под чужой дамбой, обернется
сиротами и вдовами там, на Родине.«Ты не имеешь права был опрометчивым. Ты должен дей¬
ствовать безошибочно. Но что такое безошибочно?»Правильно ли поступает он сейчас, решив с Самиевым дер*
жать свой полк на этом голом кулаке, вытянутом далеко к за¬
паду? Не обрекает ли он тем самым своих людей на поголов¬
ное уничтожение танками, которые, без сомнения, рано или
поздно опять пойдут на штурм дамбы? Может, и в самом деле
был прав начальник штаба, советуя до прихода артиллерии
снять отсюда подразделения и положить их в оборону по лес¬
ным болотам вдоль Моравы: танки в лес не пойдут, потери
а живой силе будут незначительны, плацдарм хоть и сокра¬
тится, но будет удержан безусловно.Все это хорошо. Но если снимется полк Самиева, то пра¬
вые соседи тоже вынуждены будут один за другим оставить
дамбу, перекочевать в лес. А окопы? Кому достанется эта из¬
резанная норами окопов дамба? Ведь здесь опять засядет про¬
тивник. И потребуется кровь, много крови, чтобы выбить его
вторично. Сколько тогда еще ляжет здесь этих шахтеров и
трактористов и педагогов?! Самиев только что передал в диви¬
зию: «Если танки слева прорвутся и отрежут меня от реки
и связи уже не будет, — считайте, что я на дамбе. Дамбу не
обстреливайте».Воронцов поддержал это решение командира полка. Но
хватит ли сил удержать дамбу под бронированным натиском
«Шенрайха»? Не раскаются ли позже Воронцов и Самиев
в своем упрямстве? Вот уже минометчики молча, по-деловому
хоронят своего мудреца — Антоныча. Как жил, так и умер:
спокойно, просто, малозаметно. Война есть война... Не все
здесь умирают с блеском. Антоныча скосила пуля, когда он
задержался возле одного из своих убитых новичков, чтобы
взять его минометную трубу. Труба... Тысячи таких труб не
стоят одного Антоныча! Но разве он мог примириться с тем,
что она достанется врагу?.. Минутой позже Сагайда уже та¬
щил через дамбу окровавленного Антоныча вместе с трубой.
Теперь его хоронят. Черныш и Сагайда берутся за края па¬
латки, опускают тело в пустой окоп. Хаецкий смотрит на их
работу неистовым взглядом.—	Тяжело, товарищ Хаецкий?—	Ой, товарищ замполит... Так тяжко, как будто всю
землю на плечах держишь...—	А нужно... Ведь больше некому.Воронцов проходит дальше. Отовсюду глядят на него со¬
средоточенные, до неузнаваемости изнуренные лица. Родные,
близкие ему почти кровной близостью. О каждом бойце Во¬
ронцов думает, каждому он хотел бы сберечь жизнь. Но как?620
Что такое безошибочно? Не переоцениваешь ли ты своих лго*
лей? Правильно ли ты определил запасы их душевных сил?Майор уверен, что самый лучший полк любой другой ар¬
мии мира не удержался бы на этой проклятой дамбе в таких
условиях. Но ведь его полк — советский. К нему нужно под¬
ходить с другой мерой. С новой мерой.—	Знамя несут! — неожиданно послышались с дамбы ра:
достные голоса. — Знамя!.. Знамя!..Словно целительный ток пробежал по утомленным лицам.
Раненые поднялись, встали на колени. Все смотрели в сто¬
рону леса. Оттуда как раз выходили, направляясь прямиком
через поле, полковые знаменосцы.—	Воронцов! — позвал майора командир полка. Он стоял
под насыпью, поднявшись на носки, сердитый, нервный. Зам¬
полит подошел к нему. — Ты видишь? — Самиев порывистым
движением указал на знаменосцев. — Ты видишь, до чего до¬
думались, головы? Ты видишь, куда они идут? Ну, покажу же
я им, ч-чертям!—	Это я за ними послал, — медленно произнес замполит.—	Что? — Самиев весь потемнел, стал колючим, неприят¬
ным.—Ты? Ты? Ты? — застрочил он бешеной скорого¬
воркой.—	Я знал, что ты не станешь возражать, — спокойно про¬
должал Воронцов, как будто не замечая вспышки гнева «хо¬
зяина». — Надо людей поддержать. Видишь: совсем замучи¬
лись, гаснут.—	Воронцов, я тебя не понимаю! — нахохлился «акаде¬
мик» и, петушком отскочив от замполита в сторону, опять
впился глазами в знаменосцев. Смотрел, хмурился, нетерпе¬
ливо поскрипывал на месте новенькими сапогами. Но чем
ближе подходили знаменосцы, тем заметнее успокаивался
командир полка. Затихал, остывал на глазах. Стиснутые ку¬
лаки постепенно разжимались.Знаменосцы пересекали поле. Изрытое, опаленное, оно
местами было еще затянуто клубами седовато-бурого дыма.
Знаменосцы уверенно продвигались сквозь эти клочковатые
облака, ныряя и вновь появляясь в них, будто двигались на
огромных высотах среди естественных, разметанных ветром
туч.Дамба притихла в напряженном торжественном ожидании.
Светлели угрюмые лица, расписанные высохшими ручьями
черного пота. В смертельно усталых, пригасших глазах вновь
вспыхивали живые, радостные огоньки.Маковей, вернувшись с линии, опять стоял в своем окопе.
Он одним из первых заметил знаменосцев, когда они только
появились на опушке. Сейчас Маковей уже не думал о том,
будет ли приказ уходить отсюда. Разве теперь это возможно?
Ему стало вдруг совершенно ясно, что отсюда можно сни¬621
маться только вперед или героем погибнуть здесь, отстаивая
Знамя. И даже это страшное предположение сейчас не пу¬
гало и не смущало его. Более того, ему было даже радостно
чувствовать в себе эту дерзкую готовность идти на все. Он
смотрел на Знамя сияющими, восторженными глазами.Привыкнув видеть святыню полка в голове колонны, теле¬
фонист надеялся и на этот раз увидеть за знаменосцами ко¬
лонну боевого подкрепления. И странным казалось, что она,
эта колонна, не вынырнула из леса за знаменосцами. Однако
она была! Взволнованный Маковей в радостном порыве как бы
наяву увидел ее. Увидел всех, кого привык встречать под та¬
кими знаменами на родине, на бурных первомайских демон¬
страциях, на всенародных праздниках: отцы и матери, сестры
и одноклассницы, пионеры и учителя — все они будто в самом
деле шли сейчас за знаменосцами, спешили на помошь Ма-
ковею. Чужой глаз не мог их заметить. Они видны были
только ему, приднепровскому соловейке, и его верным това¬
рищам.—	Видишь, Хома?—	Вижу.«Значит, и ему видно», — радостно подумал Маковей.Знамя все ближе и ближе. Уже ясно видит командир полка
Васю Багирова, его скуластое напряженное лицо, на котором
еще сохранился загар сталинградского солнца. Уже видны
командиру полка шершавые узловатые руки башкира, крепко
стиснувшие древко. Уже вспыхнул над чехлом пятилучный ого¬
нек золотого венчика, согревая своим светом сердитого, измо¬
танного за день Самиева. И вот потемневшее, как волошский
орех, лицо «академика» вдруг прояснилось. Предчувствие ка¬
тастрофы быстро исчезало, воздух светлел, тесный пятак плац¬
дарма словно раздался вширь, стал просторней. Даже дыша¬
лось легче. Положение казалось уже не таким безнадежным,
как до сих пор.—	Посмотри, Воронцов, как он идет, как он идет! — следя
за знаменосцем, восторженно воскликнул Самиев.— С каким
достоинством!.. Даю слово, есть что-то величественное в его
походке!..Самиеву казалось уже, что не Воронцов, вопреки его воле,
послал гонца за Знаменем, а что это сделал лично он, «хо¬
зяин». И когда знаменосцы приблизились к нему, неся перед
собой святыню полка, Самиев мгновенно как бы вырос, вы¬
прямился и отдал честь энергичным, вдохновенным жестом.
И все бойцы и офицеры, мимо которых, чеканя шаг, прохо¬
дили знаменосцы, тоже будто подрастали, преображаясь на
глазах.«Вот она, та сила,— думал Воронцов, — которая делает
каждого из нас способным без колебаний выйти на единобор¬
ство с вражескими танками».622
ЗЛАТА ПРАГАВсе были охвачены мыслью о восставшей Праге.Для Казакова чешская столица была не просто стратеги*
чоским пунктом, важным военным объектом или «узлом до¬
рог». Прага для него была прежде всего гордым, непокорив-
шимся городом. Казакову рисовались улицы в задымленных
баррикадах, задыхающиеся, залитые кровью братья-повстанцы,
женщины и дети с кошолками патронов, как когда-то, в дни
•Парижской Коммуны... Товарищи по борьбе, единокровные
братья... Как не спешить к ним на выручку, как не вцепиться
с налета в отступающих немцев, чтоб оттянуть их от Праги
на себя? Казаков смотрел на все это, как на свое личное дело,
обычное и естественное. Точно так же он, не раздумывая, бро¬
сился бы на улице защищать ребенка от бешеной собаки или
кинулся бы в реку спасать утопающего. Действия полка были
направлены именно к этой цели, и поэтому приказ, отданный
полку, казался Казакову его собственным приказом.Вообще если бы Казакова спросили, где кончаются его
сугубо служебные, официальные дела и где начинаются дела
личные, он только пожал бы плечами. В полку уже давно все
стало его личным делом. Однополчане были его кровной род¬
ней, оружие — профессией, знамя — семейной святыней.В бою Казакову приходилось действовать большей частью
самостоятельно, и он, не колеблясь, принимал нужные реше¬
ния на свой страх и риск. При этом его не пугало, что он мо¬
жет ошибиться, споткнуться, хотя за малейший промах ему
пришлось бы расплачиваться первому и, может быть, даже
собственной головой. Казаков беспощадно гнал из разведки
людей, пытавшихся на каждый свой шаг получить санкцию
начальства, чтобы потом, в случае неудачи, иметь оправдание.
К таким типам Казаков относился с презрением. Сам он
всегда был готов отвечать не только за себя, но и за действия
всей части. Раньше, когда полк еще бывало терпел поражения,
проигрывая отдельные бои, Казаков обвинял в этом в первую
очередь себя и готов 'был иести на себе позор проигранного
боя. Зато теперь он принимал приветствия гостеприимных че¬
хов непосредственно в свой адрес, не перенося их на кого-
нибудь старшего. Разведчик, он был ухом и глазом полка и
понимал это почти буквально.Выходя в разведку, Казаков отрекался от всего, сразу воз¬
вышался над простыми смертными и уже чувствовал себя
богом. Боевое задание никогда не казалось ему тяжелым, ско¬
рее оно было для него благословением и пропуском в царство
желанных подвигов. Он чувствовал, что ведет разведку не
только от себя, но и от имени того нового мира, который по¬
слал его вперед, поддерживая своего отчаянного посланца во
вссх его мытарствах.628
Может быть, поэтому Казакову все удавалось, всюду ему
сопутствовала гвардейская удача.Подчиняясь дисциплине, Казаков, конечно, выполнил бы
любой приказ командира, даже тот, который был бы ему не
по душе. Но гнал ли он тогда бы так немилосердно своего
коня, как сейчас, устремившись на Прагу?Птицей летел за врагом, в хищном напряжении по*ястре-
биному припав к развевающейся гриве коня, всем телом по¬
давшись вперед.Не жалел ни себя, ни коня, ни своих ребят. Призыв изне-
могаюшей Праги неотступно звенел у него в ушах, звонким
эхом летел над ним всю дорогу.Ночью немцы неожиданно оказали упорное сопротивление.
На носкольких километрах по фронту разгорелся тяжелый бой
с участием танков и самоходок. Все полки дивизии вынуждены
были развернуться в боевые порядки. Офицеры водили пехоту
в неоднократные ночные атаки. Казаков тоже водил свою
братву, гремя в темноту ночи:—	Даешь Злату Прагу!Лишь перед рассветом удалось сломить противника, и
полки, зачехлив еще теплые стволы пушек, снова двинулись
вперед.Полк Самиева в колонне дивизии шел головным, и Каза¬
ков, вылетев на рассвете со своими разведчиками вперед по
звонкой автостраде, надеялся, что окажется на ней первым. Но
автострада, вопреки его ожиданиям, была уже освоена; неза¬
долго до того по ней пронеслись на Прагу танки — «тридцать¬
четверки». Казакова мучила ревность пехотинца, он ощущал
себя чуть ли не обозником и незаслуженно укорял коня, кото¬
рый никак не мог стать «тридцатьчетверкой». А танкисты, пе¬
рехватив пальму первенства, стремительно уходя вперед,
оставляли на автостраде, словно в насмешку разведчикам, све¬
жие следы своей работы: разгромленную немецкую артилле¬
рию, дотлевающие в кюветах машины да грязные толпы фри¬
цев, которых конвоиры чехи гнали в тыл по обочинам
автострады. Пленные брели молча, понуро, намокнув по пояс
в обильных утренних росах.Казаков, завидуя танкистам, был вместе с тем искренне до¬
волен, что они так быстро продвигались вперед.—	Хоть и отбивают наш хлеб, зато на выручку Праге
успеют, — утешал он своих «волков». — Не дадут братанам
задохнуться!..—	А, может, там уже союзники? — высказал предположе¬
ние самый молодой среди разведчиков — Славик, которого
«хозяин» даже не называл «волком», а только «волчонком».-	— Могут, конечно, и они ворваться, если нажмут на все
педали, — согласился толстошеий ефрейтор Павлюга. — Союз¬
никам, кажется, даже ближе, чем нам...6U
С картины П. Нривоногоес
Наши в Праге
Казаков покосился на Павлюгу своим рысьим, зеленоватым
глазом.—	На союзников надейся, а сам не плошай. Ясно?—	Ясно.—	Аллюр три креста!Перебрасываясь на скаку словами, разведчики в то же
время внимательно осматривали местность. Впереди им ничто
не угрожало, там уже действовали танки. Опасность могла по¬
явиться только с флангов, слева или справа. Туда, конечно,
танкисты не имели возможности сворачивать, оставляя эти
просторы фронтовым чернорабочим — пехоте. Но и на флангах
никаких признаков опасности не было.Все ярче занимался рассвет. Тугой ветерок щекотал раз¬
горяченные лица разведчиков. В предчувствии солнца заволно¬
вались в низинах белые туманы. Холодноватая даль еще мягко
синела, но все вокруг уже прояснилось, приобретало естествен¬
ные, завершенные очертания. Восток расцветал высоким вен¬
ком рассвета. Вот уже — далеко справа, между лесными
массивами,—загорелись на горных вершинах голые камни.
Обновленные солнцем вершины сразу как бы приблизились
к разведчикам. Вот и слева, перебегая в волнистых полях от
поселка к поселку, солнце окрасило маковки церквей, высокие
деревья, пропеллеры ветродвигателей на пригорках. Раскину¬
тые в равнинном раздолье селения и отдельные фермы забе¬
лели фасадами, радостно заиграли навстречу солнцу светлыми
стеклами. А оно, могучее светило, все больше заполняло собой
мир, все дальше бросало вперед утренние свои лучи, ударяя
ими вверх и в стороны. Доброе солдатское солнце, оно опере¬
жало полки, всюду выставляя на их пути свои сверкающие
утренним румянцем вехи.Разведчики шли на галопе по этим солнечным вехам — впе¬
ред, вперед...Изредка оглядываясь, ребята видели полк. Он двигался ко¬
лонной, подминая под себя автостраду, которая, словно па вол¬
нах, то прогибалась в долинах, то поднималась на невысоких
пригорках. На расстоянии полк казался ссрым, одноцветным:
серые люди, серые лошади, серые пушки... Едва заметное, как
тонкая антенна, древко Знамени все время покачивалось над
головами всадников. Знамя, как всегда на марше, было
в чехле.*	**В предобеденную пору полк встретил несколько машин
с надписями на бортах: CSR1. Хозяева машин, энергичные
симпатичные юноши, оказались участниками пражского вос¬
стания. Бойцы обступили своих братьев по оружию.1 Чехословацкая республика.
40 3« чашу Советскую Родину.623
—	Куда? Откуда?—	На Братиславу, из Праги!Оказывается, славные эти ребята везут братьям в Слова¬
кию сообщение о том, что Злата Прага уже свободна: сегодня
ее освободили советские танкисты:—	Как это произошло?..Произошло это на рассвете. Озверевшие фашисты еще ти¬
ранили многострадальную Прагу, расстреливая на площадях
ее лучших сынов; еще выпущенные фашистами гранаты гро¬
хотали в подвалах ‘Панкраца, разрывая беззащитных женщин,
детей и стариков; еще свежие раненые стонали в подземельях
ратуши и пулеметные очереди решетили окна «Людового
дома»; еще вооруженные до зубов бандиты шли на штурм
баррикад, гоня впереди себя заложников, — еще все это было,
когда в горячий клекот уличных боев неожиданно ворвался
могучий гром советских моторов. Грозными, всесокрушаю¬
щими потоками, на максимальной скорости танки влетали
в чешскую столицу с северо-запада, со стороны Берлина, и
с юго-востока — от города Брно. Неслыханный по темпу, не¬
сравненный по героизму многосуточпый марш бронетанковых
частей Рыбалко, Лелюшенко, Кравченко достиг своей цели:
Прага была спасена от разрушения, а жители ее — от гибели.
Из тяжелых фугасок, дремавших под влтавскими мостами и
под фундаментами города, в последнее мгновение были вы¬
нуты запалы. Сотни тысяч неугомонившихся обреченных фа¬
шистов были зажаты в железное кольцо окружения.—	Прага жива, Прага ликует! — радостно рассказывали
Чехи. — Воля советского народа выполнена...У Маковея сразу отлегло от сердца. Свободна!.. Спасена!..
Уже слышался ему праздничный гомон славянской столицы,
шелест победных знамен, музыка и солнце, и цветы на пло¬
щадях. Пролетев на коне мимо Ясногорской и Черныша, Ма¬
ковей обрадовал й их счастливой новостью.—	Прага освобождена. Танкисты-рыбалковцы вступили
в нее с севера!Теперь уже, казалось, можно было не спешить. Теперь уже
можно было, — наконец-то! — расседлав коней, пустить их на
луга, почистить оружие и залить маслом стволы — щедро, на¬
долго. Теперь уже можно было заняться и самим собой. Рас¬
супониться, освободиться от солдатских ремней, побриться,
выкупаться, попеть на досуге... Вдали заманчиво синеют на
лугах озера, зовут, зазывают Маковея своей свежей прохлад¬
ной влагой! В этот день небо как бы расслоилось, огромными
пластами осело на землю, озерами засинело на ней повсюду.—	Хома, — кричал телефонист Хаецкому, поровнявшись
с ним, — ты видишь, какие озера?—	Вижу, Маковей: синие!—	Не я ли вам говорил, что в этот день все реки на -свете626
станут такими!.. И Дунай, и Морава, и Днепро, и Волга!..
Правда, как льны цветут? Скинуть бы с себя все и побулты¬
хаться в тех льнах!..—	Помолчи, я тебе говорю! — неожиданно гаркнул подо¬
лянин на парня. — Слышишь, команду передают!Команда налетела, ударила, как гром среди ясного неба:—	Танки справа1Это было девятого мая, в полдень.А в это время чешская красавица-столица шумела радост¬
ным праздником.Злата Прага...В этот день она была действительно золотой. Словно все
предыдущие весны, украденные у нее оккупантами, сейчас
возвращались к пей щедрой, утроенной звонкостью, роскошью
солнца, половодьем музыки.Шумные человеческие речи затопили пражские сады,
улицы, площади. Торжественно выстроилась вдоль проспектов
зеленая стража каштанов — почетная стража весны.От края до края цветет Вацлавское наместье, этот праж¬
ский Крещатик... Знамена, музыка, песни, объятья...Стоит на Староместском майдане врезанный в века Ян Гус,
осматривает свой старинный град. Еще никогда этот славян¬
ский город не был таким молодым и солнечным. Еще никогда
такой счастливый шум не клокотал здесь от края до края...Стоят на Карловом мосту огромные скульптурные фигуры,
суровые святые и воины смотрят на ярко разукрашенные на¬
бережные, на спокойные воды Влтавы, на белокрылых чаек,
стаями вьющихся над ней. Сегодня Влтава не хмурится ни
одним облачком, потому что не хмурится небо над ней.Ликует Мала Страна. Уже не падает тень на Злату Уличку,
узкое, извилистое пристанище средневековых мечтателей-алхи¬
миков... Сегодня она стала по-настоящему золотой, не в меч¬
тах, а наяву. Сегодня она вся купается в солнце, и радость
бурлит здесь такими же яркими волнами, как и на широких
пражских майданах...Стоят на проспекте имени Сталина десятки тысяч пражан,
еще бледных от хронического недоедания, буйно опьяневших
от чистого воздуха свободы. 'Прекрасный проспект, которому
народ сегодня дал имя освободителя, очищаясь от баррикад,
становится просторнее, вытягивается вдаль, убегает куда-то за
город, будто к самому солнцу.Прага звенит, поет, ликует, упиваясь радостью веснц и
победы.Все радиостанции транслируют советские марши.Сквозь гром оваций, сквозь неутихающее на протяжении
километров тысячеголосое «Наздар!» проходят танки победи-40*627
гелей.. Украшенные зеленью, усыпанные цветами, они проплы¬
вают сквозь человеческое море, как огромные живые клумбы.
А на танке в замасленном шлеме, с развернутым знаменем
в руке стоит добродушный русый паренек, улыбаясь народам
своей широкой уверенной улыбкой:—	Порядок в танковых частях!Так вот он какой, боец Советской Армии... Десятилетиями
на него клеветали. Десятилетиями народам мира говорили
о нем неправду. Теперь он, услышав призыв изнемогающей
Праги, пришел сюда железным маршем, высоко выпрямился
на своей разукрашенной цветами и хвоей машине, и народы
могут, наконец, посмотреть, на него вблизи. Озаренный сияньем
Сталинграда, вооруженный' послансц молодого мира, он стал
для них надежным образцом, показав, как надо защищать
свою свободу и честь, как надо карать врагов человечества.
Великий справедливец, он собственной грудью защитил на¬
роды от разбойничьего потопа, от разгула кровавых палачей.Теперь он стоит на танке, гордо держа в руке знамя своей
Отчизны. Багряная тень шелка ложится на юношеское лицо,
переливается в озорных умных глазах, повидавших многое,
вобравших в себя полмира...Танк пролетает Вацлавским наместьем, и тысячи поднятых
рук рвутся вперед за знаменосцем. Они хотели бы поднять его
вместе с танком и понести, как свою надежду, через весь го¬
род. И очень скоро произойдет именно так: на одной из го¬
родских площадей свободные руки пражан воздвигнут высо¬
кий пьедестал и водрузят на нем этот советский обстрелянный
танк, отлитый из уральской победоносной стали...Злата Прага...Никогда еще не была она такой золотой. Поэзия свободы,
солнечная гроза революций слышались в ее триумфальном
клекоте.В скромный домик на Гибернской улице, где когда-то со¬
стоялась Пражская партийная конференция, в комнату, где
тридцать три года назад бывал великий Ленин, шли и шли
делегации воинских частей. Днепровские и Трансильванские,
Берлинские и Будапештские, Белградские и Братиславские
полки и дивизии посылали сюда своих представителей. Густо
загоревшие, бывалые воины, в орденах и медалях, с венками
и флагами в руках, поднимались за проводниками-чехами на
четвертый этаж, на высокий командный пункт гениального
стратега революции. Несли ему великий рапорт, притихшие,
с пилотками в руках, стояли среди венков и знамен, разгляды¬
вая отсюда самые далекие горизонты истории, свое прошлое
и свое будущее. И эта скромная сумеречная комната, полная
торжественного музейного холодка, казалась им вознесенной
над миром выше дворцов, выше небоскребов.628
Посланцы Родины, освободители Праги, они рапортовали
родному Ильичу самым своим появлением здесь, в этой ком¬
нате, которую когда-то так ревностно разыскивали шпики цар¬
ской охранки и австро-венгерской жандармерии... В торже¬
ственной задумчивости безмолвно отчитывались перед Ильичем
великой победой.За окном раскрывалась панорама свободного города, плы¬
вущего в разливах солнца, в плеске знамен. Сколько охваты¬
вает взор, плещутся они — на балконах домов, на крышах, на
башнях, на куполах, касаясь множеством крыльев тонкой го¬
лубизны небосвода. Трехцветные чехословацкие и рядом
с ними, как их старшие братья, красные советские, с серпом
и молотом. Вот он, триумфальный поход ленинизма, вопло¬
щенный материально, видимый и ощущаемый уже всей пла¬
нетой!Одной из первых в этот день комнату Ленина посетила
группа танкистов. В книге впечатлений танкисты оставили
свою короткую запись, которая заканчивалась рядом подписей
на полстраницы. Среди других стояла и подпись гвардии лей¬
тенанта Николая Воронцова. Молодой офицер-танкист, сын
замполита Воронцова, оставляя свою запись, конечно, не знал,
что через несколько часов ее прочтут разведчики самиевского
полка и привезут майору радостную весть о сыне.Полк вступил в Прагу под вечер. На рысях проходил по
людным рабочим окраинам, получив уже новое боевое зада¬
ние, направляясь дальше на запад.Рабочие разбирали последние баррикады, поднимали опро¬
кинутые трамваи. Женщины и дети с криками и проклятьями
гнали за город толпы растрепанных, одичавших посадников-
швабов. Чтоб не смердело фашистским духом в золотой Праге!
Чтоб не гнездилась здесь опостылевшая тевтонская агентура!
А по крышам и чердакам дружно сновали рабочие-подростки
в новых фуражках народной милиции. Упорно выискивали
одиноких фашистских крыс, насквозь прочесывали родные
окраины, радостно кричали сверху проходящему полку:—	Наздар!Мостовая .звенит.Летят и летят ряды озаренных солнцем лиц, обветренных
и загоревших, закаленных стужами и зноем. Летят, впервые
увиденные Прагой и уже навеки родные ей... Видит она в боль¬
шой гвардейской колонне и сурово настороженного Васю Ба-
гирова с древком в руках, и возбужденного Казакова, и
майора Воронцова, который оглядывает бойцов, словно спра¬
шивая самого себя: который из них ему дороже, который для
него самый родной? И каждого ласкает теплым взглядом, и
каждым гордится, и каждого чувствует сыном... Рядом с Во¬
ронцовым скачет маленький горячий Самиев на высоком коне...
А дальше — играет золотыми погонами новый комбат, заме*629
нивший Чумаченко... Едут Черныш с Маковеем, оба задумчи¬
вые, оба грозно нахмуренные. За ними, плечо к плечу, дви¬
гаются Сагайда и Ягодка. Дальше высятся братья Блаженко,
Роман и Денис, как два отлитых из бронзы гиганта. Мчится
на своем резвом жеребчике Хома Хаецкий, решительно поводя
усами, зачарованно осматривая Прагу. Строго покрикивает,
закинув голову, обращаясь к молодой чешской милиции:—	Ищите по всем щелям, по всем дымарям!.. Не давайте
им вить гнезда! Выводите их на площади и судите великим
судом. Чтоб знали, какая доля разбойников ждет1 Чтоб зака¬
зали всем внукам и правнукам — до десятого колена!..Рота за ротой проходит полк, гремит и звенит по праж¬
ской мостовой. Ряды уже заполнены, по ним уже не видно, чего
стоили полку Плацдарм и Долина Красных Маков, Альпы и
тысячи других боев. Проходит он, сдерживая в себе свои боль¬
шие боли и радости, неся в себе непоколебимые присяги и
мечты.Рядовой и обычный, похожий на десятки других полков,
проходящих здесь в этот день.Монолитной, сомкнутой колонной при развернутом знамени,
лицом к солнцу...Таким пройдет он через всю Прагу, вырубая на стенах
чешской столицы свои знаменитые указки. Таким уйдет он за
город — в золотое марево далеких незнакомых дорог.Всем испытанный.Готовый ко всему.1947-1948 гг.☆Эм. КАЗАКЕВИЧВЕСНА НА ОДЕРЕ
(Отрывок из одноименного романа)Роман советского писателя Эммануила Ген¬
риховича Казакевича «Весна на Одере» посвяшен
заключительному этапу Великой Отечественной
войны — полному разгрому гитлеровской Германии.В напечатанном здесь отрывке рассказано
о подготовке к наступлению на Берлин.Они ехали шагом, так как у Лубенцова еще болела нога.
Вороной конь гвардии майора, Орлик, все порывался перейти
на рысь, но сдерживаемый седоком вынужден был итти шагом,
видимо, немало удивляясь странной прихоти хозяина.630
Они вскоре въехали в огромный лес, называвшийся «Форет
Лльт-Литцегерике», по имени маленького городка на его за¬
падной опушке. Обычный немецкий лес, с высаженными в воен¬
ном порядке и даже пронумерованными елями и соснами, в эту
апрельскую безлунную ночь казался диким и непроходимым.
В ветвях деревьев что-то несуразное бормотал сердитый ветер,
провожая, как соглядатай, всадников. В темноте порой выри¬
совывались очертания машин, бронетранспортеров, пушек и
танков, укрытых хвоей и притаившихся в напряженном ожи¬
дании на лесных просеках.Здесь тоже, видимо, готовились к переходу на плацдарм.По мере приближения к Одеру все громче и раскатистей
раздавалась артиллерийская канонада. Сначала глухая и от¬
даленная, она вскоре превратилась в беспрерывный вой, заглу¬
шавший шум ветра и выбивший из головы все мысли, кроме
мысли о смертельной опасности. Однако эта мысль, как ни
была она тошнотворна, не могла ни на минуту остановить ни¬
кого в этом лесу. Вой становился все яростней, потом он пре¬
кратился, чтобы через пять минут разразиться новым, еще бо¬
лее пронзительным ревом.К этому реву вскоре прибавился гул моторов — прерыви¬
стый и тяжкий шум немецких бомбардировщиков. Тут же по
ночному небу поплыли блистающими ручейками трассирующие
пуяи, вспыхнули стрелы прожекторов и зачастили вспышки зе¬
нитных снарядов — то тут, то там, то тут, то там. Раздалось
несколько оглушительных взрывов, и снова ввысь поплыли ру¬
чейки разноцветных трассирующих пуль — с земли на небо,
казалось, очень медленно, словно любуясь собственной кра¬
сотой.Лес кончился внезапно. По сторонам дороги возникли дома,
и дорога превратилась в деревенскую улицу. Только теперь
можно было вполне осознать, как хорошо в лесу; хотелось, мо¬
жет быть, остановиться иа опушке еще хоть на минуту, на две,
насладиться последним призраком безопасности. Но надо было
итти вперед, в этот гул и огонь, разгоревшийся за рекой, в гро¬
мовой рассвет, встававший над Одером.Чем ближе к реке, тем окружающий мир становился гроз¬
ней. И при свете пламени на западном берегу и при робком
сиянии встающего рассвета Лубенцов увидел то место, о кото¬
ром уже ходили среди солдат таинственные, может быть, бес¬
смертные легенды.Это был знаменитый мост через Одер, к плацдарму. Его
называли «мост смерти» и «мост победы», «берлинский мост»
и «адов мост», «смерть сапера» и «Гитлер капут».Его строили в прибрежных лесах саперы, русские мастеро¬
вые, жившие в землянках и подвалах домов вдоль берега реки.
Немцы прекрасно понимали, что означает этот мост, выросший
в одну прекрасную ночь над серыми волнами Одера. И они631
держали его под круглосуточным обстрелом дальнобойной,
корпусной и дивизионной артиллерии, беспрерывно бросали на
него всю свою бомбардировочную авиацию: тяжелую, сред¬
нюю и легкую.Немецкие снаряды сыпались вокруг, вырывая сваи, обру¬
шивая в воду прогоны, и всякий раз саперы восстанавливали
мост, бесстрашно ползали на его огромной спине, гибли, но не
прекращали работы. Это был поистине бессмертный мост, но
строили его смертные люди.Берег реки был сплошь покрыт воронками и щелями. Здесь
стояли зенитные орудия, вокруг которых копошились бойцы
зенитной дивизии. В щелях гнездились дизельмолоты для за¬
бивки свай, огромные змеи тросов, лебедки и тракторы. В по¬
лузасыпанных землей щелях завтракали солдаты.Смешанный запах гари, конских трупов, свежеобструганных
досок, дыма и солярового масла одурманивал и повергал
в трепет.Слева и справа от главного моста находилось еще два лег¬
ких, понтонных. Их разводили на день, укрывая понтоны в бе¬
реговых зарослях, а на ночь сводили снова. Скрипели канаты.
Какая-то часть расположилась в сараях, ожидая переправы.
Молодые солдаты тревожно прислушивались к наступившей
неверной тишине.А у самого настила стояли два офицера, предупреждающие
каждого всходившего на деревянный помост:—	Скорее, не задерживаться! Как можно скорее!Дощатый настил был метров в шесть ширины, без перил,с колесоотбоями по бокам. Солдаты, обслуживающие пере¬
праву, с непогашенпыми фонариками в руках, хотя уже совсем
рассвело, тоже торопили проходящих и проезжающих:—	Скорей, ребята, сейчас начнется концерт!Эта забота о людях со стороны людей, которые обязаны
были все время находиться здесь, на этом страшном посту,
тронула Лубенцова.В утреннем тумане на досках настила вырисовывались то
очертания убитой лошади, то остов разбитой машины —
остатки последней немецкой бомбардировки. Орлик, довольно
равнодушно взиравший на мертвые человеческие тела, в ужасе
шарахался при виде лошадиного трупа.На этом мосту, перед лицом смерти, при полной невоз¬
можности закопаться в землю, которая всюду является послед¬
ним прибежищем солдата, мир казался совсем другим, до
крайности отвратительным. Здесь теряли чувство юмора даже
самые выдержанные и видавшие виды люди.На самой середине реки негромкое шарканье ног, скрипенье
колес и шелест автомобильных шин были нарушены нарастаю¬
щим гулом. Справа от моста, в воде, разорвалось несколько
снарядов. Черные волны поднялись выше моста и окатили032
брызгами и пеной всю массу людей. Настил затрепетал.
Истошный свист прорезал дрожащий воздух. Орлик затанцо-
вал на месте, порываясь к пропасти. Лубенцов с трудом сдер¬
жал его, потом оглянулся на Каблукова. Тот сидел в седле —
маленький, напряженный, бледный — и неотрывно глядел на
гвардии майора. Лубенцов, как мог, улыбнулся ему. Улыбка,
правда, получилась не ахти какая.—	Держись, — сказал Лубенцов.—	Есть! — выкрикнул Каблуков срывающимся голосом.Люди продолжали двигаться, ускоряя по возможности шаг.Вдруг какая-то машина метнулась влево и с налету ударилась
о другую. Снаряд, угодив в реку совсем близко, окатил людей
на мосту мощным фонтаном воды. Люди шарахнулись в сто¬
рону и назад: путь вперед закрыли две разбитые машины. По¬
слышался вопль раненого. В это время раздался раздражен¬
ный, властный голос:—	Спокойно!Посреди моста стояли два генерала. Лубенцов узнал в од¬
ном из них Сизокрылова. Второй — тщедушный, бледный, не¬
бритый, очень непредставительный генерал-майор, с покраснев¬
шими от бессонницы глазами — был строителем и начальни¬
ком переправы.—	Сбросить машины в реку! — приказал член Военного
Совета.Солдаты кинулись исполнять приказание. Майор, сидевший
в кабине поврежденной машины, подошел к генералу и, при¬
ложив руку к фуражке, умоляюще сказал:—	Товарищ генерал, в машине у меня мины для гвардей¬
ских минометов.Сизокрылов ничего не ответил. Он следил за солдатами,
в страшной спешке работавшими возле машин. Майор все
еще стоял с рукой у фуражки. Внезапно Сизокрылов резко
обернулся к нему и спросил:—	Почему вы не помогаете?Майор торопливо опустил руку и начал с остервенением
толкать свою машину к краю моста. Обе машины одновре¬
менно ухнули в воду, и люди, повозки, грузовики быстро дви¬
нулись дальше.Сизокрылов сказал:—	Поскорей, но без паники!Свист снарядов, одного, другого и третьего, прервал его
слова, но Сизокрылов продолжал говорить. И хотя за свистом
и разрывами его никто не слышал — все, однако, смотрели
на генерала, а он говорил. Когда же снаряды, наконец, разо¬
рвались в реке неподалеку, солдаты услышали все тот же ров¬
ный голос, продолжавший:—	.. .Выдерживать интервалы и ые распускать нюни. Под¬
няли?т
—	Поняли! — дружно гаркнули солдаты, чрезвычайно до¬
вольные тем, что и эти снаряды пролетели мимо.Сизокрылов сказал, обращаясь к начальнику переправы:—	А вас, товарищ генерал, попрошу без либерализма: все,
что мешает — любой груз, — прочь в воду!—	Ясно, товарищ член Военного Совета, — сказал сапер¬
ный генерал и гораздо тише добавил: — Прошу вас самым на¬
стоятельным образом проследовать в мою землянку. Тут не¬
безопасно. Ночью убило полковника — начальника политот¬
дела бригады. Да-с. Очень прошу.—	Вы полагаете, снаряды опасны только для политработ¬
ников?Они медленно пошли к берегу, но тут Сизокрылов заметил
проезжавшего Лубенцова и узнал его. Поздоровавшись с ним,
генерал сказал:—	Мне докладывали о вашем пленном. Полезный немец.
Он внес важные коррективы в наше представление о немецкой
группировке. Привет Середе и его дочери. Надеюсь, она во
втором эшелоне?—	Да, товарищ генерал,— ответил Лубенцов и сразу обрел
то спокойствие, которым славился всегда, но запасы которого,
видимо, у него поубавились за полтора месяца лежания в мед¬
санбате.Над переправой распространялось облако дыма. Оно все
более густело, мощными клубами обволакивая знаменитый
мост: то пустили дымовую завесу, заслышав гул немецких
бомбардировщиков. Раздались лающие выстрелы зениток,
и вскоре — клекот советских истребителей. Где-то, высоко над
облаками, завязался воздушный бой.Но Лубенцов был уже на твердой земле, на земле плац¬
дарма.Местность, открывшаяся перед Лубенцовым, напомнила
ему передовую где-нибудь под Оршей. Это была изрешечен¬
ная пулями, перерытая снарядами, голая земля, на которой
сохранились в целости только многочисленные канавы —
по-немецки: «грабены», — спасающие низину от затопления
водайи Одера. Росшие здесь во множестве фруктовые деревья
были изломаны в щепы, и цветы яблонь белым пухом летали
по краям воронок. На берегах «грабенов» торчали разбитые
водяные мельницы.В подвале одной из мельниц Лубенцов нашел офицера
разведки того полка, который должен был быть сменен диви¬
зией генерала Середы. Офицер рассказал Лубенцову о про¬
тивостоящем противнике. То была та самая 606-я дивизия
особого назначения, недавно пригнанная с Западного фронта,
о которой вскользь упомянул Фриц Армут.Небритое и бледное лицо офицера, да и вообще вся
атмосфера в штабе полка многое сказали Лубенцову о том,634
что пришлось испытать людям здесь, на плацдарме. В тече¬
ние почти двух месяцев немцы непрерывно атаковали их тан¬
ками и пехотой, обстреливали и бомбили, но не сумели ни на
метр отодвинуть вспять. Штаб полка остался без начальника,
его первого помощника, начальника связи и начальника артил¬
лерии: они были либо убиты, либо ранены. Офицер разведки
замещал первых двух продолжительное время, пока, наконец,
сюда не прислали новых офицеров. Командир полка был ра¬
нен, но остался в строю, командуя полком по телефону, со
своей койки.Остаток дня гвардии майор наблюдал за немцами из
передней траншеи, сравнивая то, что он видел, с тем, что
было изображено на карте, полученной от офицера раз¬
ведки.Немецкий передний край находился на расстоянии от 70
до 200 метров от нашего. Столько траншей, ходов сообщений
и дзотов, столько колючей проволоки и перекопанной земли
Лубенцов еще никогда не видел, хотя за войну немало на*
смотрелся на вражеские укрепленные районы. Немецкая обо¬
рона была доотказа насыщена пулеметными точками. На этой
низменной серой равнине не осталось ни одного метра непро-
стреливаемой земли.Когда стемнело, гвардии майор покинул траншею, нашел
в овражке за мельницей 'Каблукова с лошадьми и, переждав
очередной артиллерийский обстрел, переправился обратно на
восточный берег...В 24.00 дивизии, сосредоточенные в лесу, начали пере¬
правляться по трем мостам одновременно. Во время этой
безмолвной переправы впервые заговорила часть нашей спря¬
танной в лесу артиллерии; ей был отдан приказ подавить
артиллерию немцев. На рассвете наступила очередь дивизии
генерала Середы Немецкие бомбардировщики свирепствовали
во-всю. Зенитки ревели. Потом появились советские истреби¬
тели, и над темными мостами, полными шепотов и шарканья
ног, возникли воздушные бои, жуткие в своей полной отрешен¬
ности от земли.Но о1решениость эта была кажущаяся.Лубенцов, сидевший с наушниками у рации в машине
комдива* наткнулся на волну наших летчиков и услышал их
разговоры:—	Костя, у тебя «мессер» на хвосте!..—	Левей, левей, Ваня!.. Гони его, «юнкерса»!	>Невидимые воздушные «Кости» и «Вани» охраняли пеШих.Два немецких самолета низринулись вниз двумя кусками
беснующегося огня, и воды Од^ра слева от переправ погло¬
тили их. Огонь горяших самолетов осветил на мгновенье белые
лица идущих по левому понтонному мосту солдат и темные
колышущиеся гривы лошадей.635
Вскоре переправились и комдив с Лубеицовым. Лубенцов
проводил генерала на НП, к гой самой водяной мельнице, где
побывал вчера. Сюда приехал и полковник Плотников. Он
обошел все полки и должен был опять вернуться на восточ¬
ный берег: там, в политотделе, происходило совещание
парторгов рот.Совещание парторгов началось утром, часа через три
после ночного перехода и сосредоточения в лесу. В охотничьем
домике какого-то немецкого буржуя, невдалеке от смоло¬
курни, где расположился штаб дивизии, собрались люди из
всех рот и батарей. Майор Гарин принимал их и регистри¬
ровал.Парторги пришли командами, в касках, с автоматами, вин¬
товками и даже с ложками, как и полагается солдатам.Парторги были просто солдатами и сержантами. Но вни¬
мательный наблюдатель мог заметить в их уверенных движе¬
ниях, в их ясном и спокойном взгляде нечто такое, что отли¬
чало их от обыкновенных солдат. Прежде всего это был цвет
стрелков и артиллеристов. Тут нельзя было ошибиться: эти
люди привыкли не повелевать, а понимать и объяснять. Бу¬
дучи такими же, как все остальные солдаты, и так же не
пользуясь никакими привилегиями, они чувствовали, однако,
что на них лежала дополнительная ответственность: они были
представителями партии большевиков — пусть маленькими
деятелями, но все-таки деятелями. И им мало было просто
хорошо сражаться и, если нужно, умирать, — они должны
были заражать высоким боевым духом своих товарищей. Они
были самыми кончиками нервов, пронизывающих весь организм
армии. Слабые и негодные, если такие и попадались, не могли
долго оставаться на этом, на первый взгляд, столь невысоком
посту. В роте пригодность человека для работы парторга опре¬
делялась почти немедленно: под огнем, среди непрерывных
смертельных опасностей, где человеку подчас еле-еле хватает
сил, чтобы отвечать за самого себя, всех подбадривать и за
всех отвечать могут только избранные. Вот эти избранные и
собрались теперь в немецком охотничьем домике.Полковник Плотников начал занятия с доклада о между¬
народном положении, потом прочитал лекцию Гарин — о пар¬
тийной работе и задачах ротных парторганизаций. Вечером
был объявлен перерыв. Парторги разошлись по своим частям,
начавшим переправляться через Одер. Утром они вернулись
в охотничий домик.Начался второй день занятий.Парторги выступали перед своими товарищами, делились
опытом работы. Плотников записывал в свою полевую книжку
самое интересное из того, о чем они рассказывали.636
Потом начальник разведки дивизии гвардии майорЛубен¬
цов ознакомил парторгов с положением во вражеском лагере,
особо отметив вредность существующего среди солдат мнения
о легкости предстоящих боев. Верно, гитлеровская ставка
в панике, Гиммлер отстранен от командования армейской
группой, но все это не значит, что фашисты сложили оружие.Гвардии майор рассказал о лихорадочных оборонительных
работах немцев, о том, что на Одер брошены крупные силы,
в частности 606-я дивизия особого назначения и мотодиви¬
зия СС «Фюрер».Парторги старательно записывали все в свои блокноты и
тетрадки.Вдруг Плотников насторожился: послышался отрывистый
вой автомобильной сирены, и возле охотничьего домика оста¬
новились машина и бронетранспортер.Плотников встал. Дверь распахнулась, и на пороге пока¬
зался генерал Сизокрылов. Он обвел глазами собрание.
Автоматы, винтовки и карабины стояли, прислоненные к
стульям и диванам возле каждого парторга — участника
семинара.Генерал поздоровался.—	Здравия желаем, товарищ генерал! — в ответ отчека¬
нили солдаты.Все сели, и генерал начал говорить.Член Военного Совета встретил внимательный взгляд Сли-
венко и в глазах старшего сержанта увидел такое глубокое
понимание и такую чуткую настороженность, что уже не отво¬
дил от него взгляда, словно обращаясь к нему одному.—	Наша близкая победа, — сказал Сизокрылов, — есть
ярчайшее утверждение мощи советского строя. Она — доказа¬
тельство того, что справедливое, прогрессивное дело непобе¬
димо. Много было врагов, которые хотели сорвать строитель¬
ство новой жизни в нашей стране. Не было такой подлости,
которую они постеснялись бы применить против нашего госу-'
дарства. Они сооружали вокруг нас «санитарные кордоны»,
они подкарауливали наших людей па каждом шагу. Наконец,
в той стране, где мы находимся теперь, они разгромили орга¬
низации рабочего класса, и 22 июня 1941 года черные пол¬
чища хлынули на нашу мирную землю.Не думайте, что фашизм является только лишь детищем
германского империализма. Фашизм — это новейшее порожде¬
ние капитализма вообще, возникшее из его страха перёд ком¬
мунистическими устремлениями масс. Это борьба гнилого на¬
чала с началом созидательным, борьба прошлого с будущим.
Фашизм — это ударный кулак загнивающего капитализма, его
последняя попытка удержаться иа поверхности.Наша победа — доказательство того, что агрессивным
силам угнетения и бесправия противостоит могучая, непобс-637
димая реальная сила. Не только справедливая идея, но и
реальная сила!Эту силу создала наша партия, взрастившая и воспитав¬
шая нас. Слава этой партии!Идея коммунизма вошла в плоть и кровь нашего народа.
Она обрела свой дом, землю, рудники, заводы, лаборатории.
На шестой части земного шара возвышается великий совет¬
ский дом. И мы с вами — хозяева этого дома. Хорошо ли мы
хозяйничаем? Хорошо, ибо в противном случае мы не очути¬
лись бы здесь. Крепок ли этот дом? Силен ли? Да, крепок,
силен, иначе мы не сумели бы пройти в таких боях свой путь
до фашистской столицы.Коммунизм стал могучей силой, и теперь есть все основа¬
ния думать, что он восторжествует на земле... .Не будем скрывать: мы горды тем, что предсказания
гениальных умов о великом будущем России оправдались, что
в нынешнее время самое передовое говорит на русском языке,
языке Ленина и Сталина, Пушкина, Белинского и Толстого... .Строительство коммунизма после победы будет продол¬
жаться с удесятеренной силой. Преимущества нашего строя
еще удивят весь мир. Порукой в этом мы с вами, воспитан¬
ники партии, советские солдаты.Жестом руки член Военного Совета приостановил начав¬
шуюся было овацию и закончил так:—	Разрешите мне поделиться с вами военной тайной.
Наступление на Берлин начнется завтра.Эти слова вызвали бурю. Раздались громкие возгласы
восторга. Бешено хлопали жесткие солдатские ладони. Люди,
идущие завтра, быть может, на смерть, приветствовали бое¬
вой приказ как выражение величайшей мудрости и высочай¬
шего смысла, перед лицом которых смерть единиц — ничто.Полковник Плотников произнес дрогнувшим голосом:—	Ввиду предстоящего наступления объявляю совещание
закрытым.Сизокрылов несколько мгновений смотрел в окно на сол¬
дат, уже строившихся в ряды.—	Начинается последнее сражение, — сказал он. — Завтра
вы услышите артподготовку, равной которой еще не знала
история войн По приказанию товарища Сталина здесь сосре¬
доточены небывалые массы техники, — он пожал руку Плот¬
никову: — Желаю успеха. Обращение Военного Совета к вой¬
скам вы получите сегодня. Ну, что еще? — он повторил: —
Желаю успеха!Он пошел к своей машине. Солдаты из его охраны торо¬
пливо вскочили на бронетранспортер. Машины вскоре скры¬
лись в лесу.1949 г.☆
САПЕРАлексей сурковОсторожно пощупал кисет — не промок.Вынул бережно щепоть махорки.Завернул. Закурил. И поднялся дымок,
По-домашнему теплый и горький.Черным дегтем внизу клокотала река.В белом инее стыла береза.По холодному небу текли облака,Может быть, от родного колхоза.Он устало присел на подрубленный ствол
Возле самого края обрыва.А по мосту, который он за ночь навел,Горный полк проходил торопливо.Грохотали орудия разных систем.Шелестели по наледи шины.Он сидел и курил, и завидовал тем,Кто ведет боевые машины.Завивался и таял табачный дымок,Как тепло задушевной беседы.Был он плотник. И было ему невдомек,Что за ним — половина победы.☆Дважды Герой Советского Союза
П. РЫБАЛКОУДАР С ЮГА(Из воспоминаний).. .Еще когда мы подходили к Висле, на моем командном
пункте висел план Большого Берлина. Я запоминал названия
улиц германской столицы, расположение заводов, парков и
площадей, изучал подступы к Берлину.Никогда не забыть, как однажды маршал Конев, накло¬
нившись ко мне, как бы по «секрету», тихонько сказал:—	Имей в виду, Берлин будем брать.И я также «потихоньку» начал настраивать своих генера¬
лов, офицеров и солдат на мысль о том, что мы будем брать
Берлин.	IПравда, я думал, что нам придется брать Берлин с востока.
Оказалось иначе.Когда мы вышли на исходные рубежи у реки Нейсе, стало
ясно, что путь наш значительно южнее — на город Бранден¬
бург.639
Неужели все труды по изучению Берлина пропали даром?
Признаюсь, хотя я отлично понимал, что и на этом направле¬
нии мы участвуем в Берлинской операции, это известие оше¬
ломило меня. Но только на минуту. Так или иначе, я был
уверен, что где-нибудь да «подвернут» нас к Берлину.С первого дня операции все наши действия можно охарак¬
теризовать одним словом — стремительность. На реке Нейсе
танки прорывали вражескую оборону в боевых порядках
пехоты. Мы не стали ждать, пока будут наведены переправы
через реку. Танкисты тщательно задраили люки и пустили
танки вброд. Никогда не забыть мне падписи на одном танке:
«У меня заправка до самого Берлина».В 3 часа 10 минут 18 апреля, когда мы были в двух кило¬
метрах от Шпрее и устремлялись на Бранденбург, я получил
директиву от командующего фронгом форсировать Шпрее и
развивать стремительное наступление в общем направлении
Фетшау, Гальсек, Барут, Тельтов, южная окраина Берлина.Итак — стремительно на Берлин! Как этот приказ окры¬
лил нас!Начался марш-маневр частей 1-го Украинского фронта
к Берлину.Ночью 18 апреля по глухим лесным дорогам соединения
вышли к реке Шпрее. Здесь противник ожидал нас меньше
всего.В районе Брензихен танкисты нащупали слабое место
в обороне немцев. Через коридор, проделанный передовыми
отрядами, на оперативный простор вырвались все танковые
соединения.Сотни машин устремились к переправе. На реке Шпрее
танковые соединения оторвались от пехоты.Немцы не сумели занять подготовленную ими оборону на
западном берегу Шпрее. Противник был упрежден.Шпрее быстро осталась позади. И дальше события разви¬
вались с такой же стремительностью. Все бралось с хода.
Меня немного тревожило, что мы не встречаем серьезного
сопротивления. Сопротивлялись только небольшие гарнизоны.
Соз/пвалось впечатление, что где-то противник держит кулак,
готовый к удару. Пленные давали нахальные показания. Не¬
которые из них так и говорили: «Ну, что ж, вы под Берлином,
а мы тоже были под Москвой».И поэтому, когда в Цоссенских болотах и лесах мы встре¬
тились с более серьезным сопротивлением, это даже обрадо¬
вало меня.Севернее Цоссена проходило внешнее кольцо обороны
Берлина, прикрываемое многочисленными заграждениями —
завалами, рвами, минами. Цоссен имел расположенные вкру¬
говую доты с очень сильными гарнизонами. Здесь находилась
ставка верховного германского командования. Прогрызая640
десятикилометровую полосу цоссенских позиций, мы задержа¬
лись на два дня. 22 апреля войска овладели Цоссеном.Нам некогда было лазить тогда по подземным убежищам,
в которых были расположены кабинеты гитлеровских генера¬
лов. Ставка Гитлера бежала, но мы надеялись на встречу
в Берлине.Мы шли вперед, в то время как позади нас оставались еще
недобитые немецкие дивизии. Мы не боялись за наши комму¬
никации, так как знали, что высшим командованием приняты
все меры для ликвидации этих недобитков. Фланги и тыл
в продолжение всей операции были надежно прикрыты.Взятые в плен немецкие генералы признавались, что никто
в Берлине не ожидал появления русских танков с юга, что
оборона на южной окраине Берлина была занята немецкими
частями лишь тогда, когда русские танки уже прорвались
к Цоссену.И здесь просчитался немецкий генштаб, недооценивший
оперативных возможностей советских танковых соединений.Маневр больших масс советских танков спутал все карты
немецкой обороны.Пусть люди, которые мало знают нашу страну и не пони¬
мают природы советского человека, объясняя наши победы,
говорят о чуде. Мы же, советские люди, знаем природу наших
чудес. И чудесная стремительность наших войск в продвиже¬
нии к Берлину имеет под собой крепкие и ясно ощутимые
корни. Эту стремительность воспитала в нас Коммунистиче¬
ская партия. Эта стремительность выковывалась в сражениях
Отечественной войны от одного боя к другому. Эта стреми¬
тельность была основана на высоком воинском мастерстве и
на желании скорее закончить войну и уничтожить фашизм.Мы — люди советского наступления.Никогда за весь свой боевой путь во время Отечественной
войны я не помню другого такого дружного, сокрушительного
удара, как удар, который обрушился с юга на ошеломленный
Берлин.Все сделал противник, чтобы не пропустить нас через
Тельтов-канал. Были взорваны тридцать мостов.Тельтов-канал представлял собой огромный противотанко¬
вый ров, наполненный водой. Не только для танкистов, но и
для пехотиицев этот канал был серьезным препятствием.Прорыв обороны немцев на Тельтов-канале — триумф
взаимодействия всех родов войск. Вместе с танкистами и мото¬
стрелками дружно работали артиллеристы и славные летчики.24 апреля мой наблюдательный пункт на берегу Тельтов-
канала посетил командующий фронтом маршал Конев.Маршал поднялся на чердак шестиэтажного дома, с кото¬
рого была видна южная часть Берлина. Но оказалось, что
с моего наблюдательного пункта пе все было видно, что хотел41 За нашу Советскую Родину.641
видеть маршал. Мы перешли на наблюдательный пункт коман¬
дира авиационного соединения генерал-майора Никишова.
С плоской крыши открывалась огромная панорама: и лес
Грюневальд, и Ботанический сад. А за ними — магистрали,
застроенные многоэтажными домами.Через груды развалин лезли танки. Немецкие солдаты,
оборонявшие Тельтов-канал, были вооружены фаустпатронами.
Фаустники сидели во всех щелях, подворотнях, подъездах...
Но вместе с нашими танками шли автоматчики, снайперы.
Они выковыривали и уничтожали фаустников. Воин с автома¬
том в руке рядом с танком — какую роль сыграл он в этих
уличных боях!Танки метр за метром углублялись в центр Берлина.
Видно было, где затухал бой, где разгорался.Генералы и офицеры, окружавшие маршала, смотрели
с крыши на Берлин, окутанный дымом, на вспышки разрывов
и огни пожарищ.Командующий фронтом приказал выдвинуть вперед тяже¬
лую артиллерию.Все двигалось вперед, подпирая и содействуя друг другу.Советские танки в Берлине! Разве это не классический
ответ на крик немецкого генерала Гудериана: «Внимание,
танки!»?☆Герой Советского Союза
М. ЕГОРОВЗНАМЯПОБЕДЫ НАД РЕЙХСТАГОМ
(Из воспоминаний)Рота уже находилась возле канала, когда мне и младшему
сержанту комсомольцу Кантария вручили красное знамя. Чув¬
ствовалось, что нам поручено дело, которое имеет значение не
только для нашей роты или даже полка, а может быть, для
всей дивизии. Всем хотелось руками прикоснуться к знамени,
которое нам предстояло водрузить на самый рейхстаг.Огонь за окном был сильный. Наступил момент нам выхо¬
дить, и мы побежали один за другим. Вместе с нами послали
радистов и телефонистов, которые должны были, как только
мы водрузим знамя, передать об этом командиру полка пол¬
ковнику Зинченко.Мы пробежали немного, но пришлось залечь в воронку.
С полчаса лежали, потому что огонь был невозможный. Ле¬
жим в воронке и все время смотрим на знамя. Оно было у нас
в чехле. Мы боялись, чтобы чехол не развязался, пока бежали.
Все в порядке. Мы выскакиваем из воронки и бежим дальше.642
До рейхстага было уже недалеко. Мы условились больше
остановок не делать. Рота уже перешла канал, теперь стало
веселее.Вот мы уже достигли широкой лестницы. Поднимаемся по
ней. Огонь сильный, мы никого не видим, но чувствуем, что
из подвала на нас смотрят; из рейхстага, — а там уже были
наши, — тоже наблюдают. И командир полка наверняка
следит.На пороге валялась стремянка, я приставил ее к колонне
на крыльце рейхстага и кричу:—	Развязывай, Кантария, чехол быстрее.—	А чем привязывать будем? — кричит мне в ответ Кан¬
тария.Тут я подумал, что мы ведь, действительно, веревки не
захватили.—	Чехлом привяжем, — кричу я, а сам поднимаюсь по
стремянке вверх. Стоять неудобно, стремянка качается, вот-
вот упадет.Знамя приладили. Оно развевается при входе в рейхстаг.—	Пойдем в середину, — говорит мне Кантария, — по¬
смотрим, что там происходит.Пошли налево. Темно. Все окна кирпичом забиты. Побе¬
жали на второй этаж. Там — горячий бой. Немец бьет сверху
фаустпатронами.У нас было с собой пять гранат, значит, и мы тоже могли
кое-чем подсобить пехоте.—	Если пехота наверх забралась, значит, знамя тоже
наверху должно стоять, — сказал Кантария и стал спускаться
вниз.Я за ним. Мы сняли знамя и побежали наверх. Выставили
его в бойнице второго этажа. Хотелось бы знамя еще выше
поднять, но пробраться туда невозможно, верхние этажи еще
заняты немцами. Но вот обстановка меняется. Можно теперь
проникнуть и на третий этаж. Вскоре знамя уже развевалось
там. Мы хотели, чтобы оно было там, где бой идет.Пришлось следить, чтобы какой-нибудь немец не подкрался
к знамени. А такие попытки они несколько раз делали. rtoTOM
наша пехота откинула немцев направо, и образовался проход
на чердак. Опять снимаем знамя, пробираемся наверх к са¬
мому коню, что стоит на крыше рейхстага. Стало светло, мы
со знаменем на самой крыше были. Оглянулись — весь Бер¬
лин под нашими ногами лежит. Город горит. Кругом стелется
черный дым. На крыше снаряды рвутся. Мы стоим со знаме¬
нем и обдумываем, куда лучше его поставить. Держимся за
железного коня, чтобы воздушной волной нас не снесло. В это
время осколок ударил в самого коня и пробил ему брюхо.
Конь был полым, и образовалась дыра. 'Кантария говорит:—	Давай, сюда просунем.643
Мы воткнули древко в пробоину железного коня и начали
спускаться вниз. Навстречу бежит боец:—	Знамя видно только с одной стороны, — кричит он, —
потом, снизу получается, что держит его в руках верховой, что
на железном коне сидит. Меня послали переставить его.—	Нет, шутишь, — говорим мы ему, — за советы спасибо,
а уж знамя сами поправим.Мы снова поднялись на крышу. Под ногами скрипит би¬
тое стекло. Повсюду осколки снарядов валяются. Куда же
знамя поставить, чтобы на весь Берлин было видно? На купол.
Но купол весь разбит. Как подняться на него? Стекла выле¬
тели, остались одни ребра. Решили по этим ребрам подни¬
маться. Посмотрели вниз через купол — пропасть глубокая,
жутко. Но времени терять нечего. То и дело на крыше сна¬
ряды рвутся. Кантария впереди, а я сзади него, карабкаемся
вместе по ребрам купола. Поднялись на самый верх, выше
некуда. Привязали покрепче знамя чехлом и спустились вниз.Перебегаем площадь. Со всех сторон немецкие снайперы
бьют. То в одном, то в другом конце слышатся крики «ура».
Это наши воины идут на штурм. Их зовет в бой знамя, под¬
нятое над рейхстагом. Теперь и мы, оглянувшись, впервые
увидели, как оно развевается. На душе стало весело.Полковник Зинченко встретил нас, как родных сыновей.—	Товарищ полковник, — докладывает Кантария, — ваше
приказание выполнили, знамя на рейхстаг водрузили.—	Молодцы, — отвечает полковник и крепко нас обни¬
мает, — теперь отдыхайте.Нас потянуло в рейхстаг, где товарищи под победным
знаменем вели ожесточенный бой. Вместе с группой бойцов
мы понесли в рейхстаг ящики с гранатами.Гранаты доставили, понесли рацию. Каждый раз, проби¬
раясь через площадь, мы смотрели на знамя Победы, разве¬
вавшееся на куполе рейхстага. Как-то нам показалось, что
древко немного наклонилось. Мы побежали наверх. Прове¬
рили, убедились, что это яам померещилось, — знамя стояло
прямо.☆СТЕПАН ЩИПАЧЕВСОЛДАТОн там, ла Эльбе, далеко от дома,Дойдя до края самого войны,Он в стольких битвах не оглох от грома,А вот сейчас оглох от тишины.Вот он стоит на смолкшем поле боя,Поднявшись в полный рост, глядит кругом —644
На черный лес, на небо голубое,И пот со лба стирает рукавом.Не раз и смерть глаза его видали,Но он сумел и смерть столкнуть с пути.Суровые солдатские медали
Блестят от солнца на его груди.Он, улыбаясь, жмурится от света,Еще пропахший дымом весь, в пыли.Так, значит, вот каков он, день Победы,Так вот когда мы до нее дошли.Ведь это он из Эльбы черпал воду,Своим помятым котелком звеня...И вспомнил он товарищей по взводу,Что не дошли до праздничного дня,И вспомнил он о Родине далекой.Не к ней ли уплывают облака?Хоть ни в какие не видна бинокли
Земля родная — как она близка!А там, сейчас, как о любимом сыне,Народ и Сталин думают о нем,О	нем, кто на плечах могучих вынес
Всю тяжесть битв, не дрогнув под огнем.1945	г.☆В.	ВЕЛИЧКОПОБЕДА В МАНЬЧЖУРИИ
(Отрывки из книги «О великом и вечном»)Туман спустился на землю Дальнего Востока.Скрылись леса и сопки. Исчез из виду величественный
Амур. Всё потонуло в белой мгле.А затем хлынули ливни. С вершин гор и сопок бросилась
вниз вода. Забушевала стихия. Всё преобразилось. Реки раз¬
лились, озёра вспухли, стремнина рванулась в горные долины.
И там, где было сухо, забурлили потоки.Густо дымилась тайга.Так наступила ночь на 9 августа 1945 года. Она была
непроглядно темна. Кругом было глухо. Казалось, повсюду
пет ничего живого — ни звука, ни шороха. Бескрайние непро¬
ходимые леса... Безмолвие. Необъятность.645
А там, впереди, в сотне шагов — граница, японцы.Вдруг где-то жалобно заплакал шакал. Как чёрная мол¬
ния, мелькнула встревоженная чем-то тигрица. И вновь тихо,
попрежнему шуршит тёплый дождь. Затем появился из тем¬
ноты пограничник-разведчик, сказал кому-то в темноту:—	Кругом спокойно, но звери чуют войска.—	А японцы? — отозвался голос.—	Японцы не чуют.Чей-то властный голос приказал насторожиться всем.
И только теперь, по легкому шороху, пробежавшему в ночи,
можно было заметить, что здесь, в этих первозданных дебрях,
стоят войска. Их было великое множество. Если бы можно
было рассеять мглу и глянуть на тысячи километров, то можно
было бы увидеть, что войска стоят повсюду — от Тихого
океана до Байкала: люди, пушки, танки, самолёты. Всю их
громадность скрыли леса и камень. Солдаты и громоздкие
механизмы были тщательно замаскированы.Перед этими войсками лежала Маньчжурия — огромная
страна в 1300 тысяч квадратных километров, — страна, заду¬
шенная и раздавленная японцами.После разгрома фашистской Германии японские империа¬
листы не сложили и не хотели складывать оружие. Сухопут¬
ная армия этого империалистического хищника еще не понесла
существенных потерь в войне с Соединёнными Штатами Аме¬
рики и Англией.'Военный пожар мог полыхать еще длитель¬
ное время, человечество несло бы все новые жертвы, испыты¬
вало бы новые страдания.В ту тёмную ночь на 9 августа советские войска, что при¬
двинулись к маньчжурской границе, в напряжении ждали,
что скажет Япония. Победит ли в ее стане трезвый разум,
и она капитулирует, или в японском лагере победит безум¬
ство — надменная и вероломная военщина, и придётся совет¬
ским войскам взяться за оружие, чтобы привести Японию
в чувство и утвердить мир на Востоке.Советским войскам здесь противостояла огромная Кван-
тунская а'рмия. Она создавалась и пестовалась японской
военщиной тридцать девять лет. Её части проходили практику
войны в Китае. Она сохранилась, как до предела отточенное
оружие. Отъявленный фанатизм лежал в её основе. Каждый
её солдат и офицер носил особый нож для себя — для хара¬
кири во имя господства Японии над миром. То были самураи
последних времён.Армия бряцала оружием и жаждала войны. В её строю
находилось до миллиона штыков, за её спиной держались
резервы в 1500 тысяч человек. Это были военные поселения
японцев в Маньчжурии, в совершенстве обученные военному
делу, — от пехотинцев до лё!Чиков и танкистов. Эти кадры646
могли в любую минуту выйти из своих каменных посёлков и
стать в строй целыми бригадами.Квантуиская армия была армией нападения на Советский
Союз.Из Маньчжурии Япония рассчитывала вторгнуться в Со-
ветский Союз и захватить его богатейшие пространства до
Уральского хребта. В тайных пограничных складах уже
лежали заранее подготовленные листовки японцев, возвещаю*
щие вторжение в СССР.Трезвый разум в японском лагере не победил, нет.Срок истёк. Настал час расплаты для японских разбойни¬
ков. Советский Союз объявил войну Японии.Главнокомандующий советскими войсками на Дальнем
Востоке маршал Александр Василевский отдал приказ насту¬
пать. Маршал подошёл к столу, опустил свет пониже и при¬
вычно склонился над картой.Было 1 час 00 минут ночи 9 августа 1945 года.Все три фронта дальневосточных советских войск от Бай¬
кала до Тихого океана — Забайкальский, 2-й Дальневосточ¬
ный и 1-й Дальневосточный—двинулись в Маньчжурию.То было наступление, замечательное по замыслу, по ши¬
роте размаха, по характеру.1700 километров с севера на юг и 1400 километров с во¬
стока на запад, то есть всю Маньчжурию, вдоль и поперёк
советские войска должны были пронизать, протаранить одним
комбинированным ударом. Забайкальский фронт и l-й Дальне¬
восточный фронт наносят удары с запада и востока и соеди¬
няются в районе столицы Маньчжурии — городе Чанчунь.
Между ними бьёт прямо перед собою 2-й Дальневосточный
фронт—через непроходимые дебри, через стремнины Амура
и Сунгари.Огромные непроходимые пространства гор, дебрей, пу¬
стынь, горных перевалов, озёр и рек Маньчжурии, укреплён¬
ные, районы Квантунской армии — всё это должно было быть
преодолено Красной Армией.Войска 1-го Дальневосточного фронта вёл маршал Ме¬
рецков... .Беззвучно шли цепи батальонов, неся штыки наперевес,
расстегнув сумки с гранатами. Шаг за шагом.И вдруг внезапное громоподобное «ура», штыки и ливень
огня обрушились иа японцев.Удар был страшен. Дикие, шакальи вопли японцев про¬
резали шум этой атаки. Японцы всюду видели штыки, навис¬
шие над ними. Их поражал огонь, рвали гранаты. По тран¬
шеям катилась смертоносная лава советской пехоты.Так началось великое сражение в Маньчжурии.647
Передовой батальон капитана Ивана Куренкова пролетел
вперёд, как смерч.—	Ветром, вперёд! Быстрее ветра! — приказал Куренкову
полковник Уфимцев.Во мгле рассвета встали перед солдатами тёмные высоты
«Офицерская», «Гарнизонная», «Верблюд» — тяжёлые ба¬
стионы Волынского укрепленного района. Они седлали един¬
ственную здесь дорогу и преграждали проход в глубь страны.Взвилась зелёная ракета, и батальон Куренкова пошёл на
штурм «Офицерской».Солдаты карабкались вверх. Вот они минули надолбы,
скрылись в противотанковом рву, появились перед проволокой.
Видно было, как передние рвали проволоку гранатами и скры¬
лись в траншее, вырезанной в гранитном горбу сопки.
Батальон атаковал отважно и умело. 1-я рота старшего лей¬
тенанта Герасимчука поползла, побежала, рванулась в обход
справа; 3-я рота капитана Барышкина скользила по камню
слева: 2-я рота старшего лейтенанта Кулаева била в лоб.
Каждая рота действовала против указанных ей дотов... .Японцы уже оправились от первого внезапного, оше¬
ломляющего удара. Из дотов полился огонь. Засветились пять
огневых струй дота «Центрального». Он был на самой ма¬
кушке высоты, огонь его пяти амбразур поражал все под¬
ступы. Японцы уже поднимали из нижних погребов снаряды
к орудиям и мортирам, засаженным в этот дот.Мгновения решали судьбу атаки.—	Атаковать «Центральный»! — приказал капитан Иван
Куренков.Штурмовая группа огнеметчиков ефрейтора Алексея Мака¬
рова легла на гранит и поползла вверх, вверх, вверх. Огне-
мётчики стлались по камню, обтекали его, словно ручей.Бой разгорался.Пал Никонов — разведчик-пограничник, человек беззавет¬
ной храбрости. Три пули сразу пронзили его лоб. Был плотен
огонь японцев. Штурмовая группа ефрейтора Алексея Мака¬
рова ползла под ним всё выше.Огнемётчиков было пятеро.И вот они уже высоко-высоко, у самого дота «Централь¬
ный».—	На каждого по амбразуре!—отрывисто бросил товари¬
щам Алексей, молодой, крутой парень.Красноармейцы Кузин и Гришаев бросились в тыл доту;
ефрейторы Сдобнов и Шибалов и сам Алексей поползли под
амбразуры, в лоб. Жарко свистели пули над их головами.
Снизу было видно, как они бросили гранаты в амбразуры, как
затем поднялись на ноги и все пятеро открыли свои огне¬
мёты. Рыжий огонь, чёрный дым и рёв поднялись над «Цен¬
тральным». Все пять амбразур его захлебнулись.■648
С криком бросилась вперед и вверх рота Кулаева.Чёрные от дыма, потерявшие голос, огнемётчики что-то
хрипло кричали им навстречу. Чёрный пот струился по их
лицам.А по дороге уже двигались танки.Ворота в глубь Маньчжурии были протаранены.Батальон капитана Ивана Куренкова катился с горы,
вниз — к броне. Танки капитана Белан подняли стрелков на
свои борты и унесли вперёд.Танковый десант скрылся за высотой.* «По прямому проводу маршал Василевский доложил
в Кремль Генералиссимусу Сталину о том, что железобетонная
линия японцев прорвана.С востока и с запада наши войска ворвались в Мань*
чжурию.*	**Войска Забайкальского фронта вёл маршал Малиновский... .Закипела Аргунь.Десантные батальоны бросились через стремнину молча.
Они смяли японские кордоны. Когда забрезжил рассвет, на
высотах командных пограничных сопок глаз ясно различал
силуэты советских солдат. Они стояли лицом к врагу. За их
спиной переправлялись через Аргунь войска.Маньчжурия!Пустыня открылась перед войсками: безлюдье, унылое
пространство раскинулось повсюду, куда хватал глаз. Челове¬
ческая жизнь не мосла пустить корня в этой угрюмой земле.Тишина... Начало подниматься солнце. Поднялось и за¬
жгло, запалило. Словно языки пламени, лучи солнца лизали
солдатам руки, лица.Зной...Войска нацелились на Хайлар. Он лежал в 120 кило¬
метрах — там, за пустыней... .Хайлар являлся главным заслоном японцев на пути
к Хинганскому перевалу. Это был укреплённый район предель¬
ной мощности. Слияние водных путей и дорог завязывалось
здесь в важный, решающий узел. Город с его мостами лежал
внизу, словно на дне гигантской каменной чаши. А вокруг
поднималась цепь больших высот. Они обнимали город тес¬
ным кольцом.Грозен Хайлар. Остроконечные громады опорных пунктов
Обо-ту, Хэнаньтай, Шитон, Идунь-тай, Лин-тай словно зубцы
одной гигантской крепости преграждали путь.Они могли остановить любое войскд.649
Ярусами вверх поднимались доты. То были железобетон¬
ные сооружения, уходящие в глубь гор иа 27 метров: в глубь
гор спускались три-четыре этажа — боевые и наблюдательные
казематы, арсеналы и бункеры для гарнизонов. Эти доты
многим напоминали залитый каменной лавой город.Обо-ту имел 19 дотов, Хэнаньтай — 22, Шитон — 36,
Идунь-тай— 15, Лин-тай— 19 дотов.(Каждый из этих опорных пунктов имел круговую оборону.
Они могли вести бой каждый самостоятельно и в общем
взаимодействии. В них были свои радиостанции, водопровод,
электричество. Они были опутаны сетью траншей, ходов сооб¬
щения, колючей проволокой, противотанковыми рвами. Под¬
земные ходы сообщения и подземный кабель соединяли эти
опорные пункты в один кулак; можно было маневрировать
живой силой под землёй. Его гарнизон составлял 6500 че¬
ловек.Хэнаньтай и Шитон имели дополнительные форты. Они
были призваны прикрывать огнём другие опорные пункты.Словно гранитный бастион, высился Обо-ту — гора, зако¬
ванная в сталь и цемент. Её доты были сильнейшие. Поезда
с боеприпасами входили внутрь Обо-ту, питая его гарнизон.
Железобетонные тумбы, соединённые стальными брусьями,
прикрывали подошву Обо-ту.Обо-ту стоял впереди всех опорных пунктов с севера и
первым должен был встретить советские войска.Таков был Хайлар— японское пекло, твердыня.Этот укреплённый район строился японцами около 15 лет.
На его сооружение были согнаны десятки тысяч китайцев.
Все работы велись в строжайшей тайне. Рабочие особо секрет¬
ных объектов по окончании работ уничтожались. Так японцы
уничтожили тысячи людей.Укреплённый район был закончен. Генерал Номура спо¬
койно засел в этом подземном городе огня, словно седой и
злобный каменный крот. Кроме того, он надеялся на 120-кило¬
метровую пустыню, отделявшую его укреплённый район Ьт
советской границы.Тишина пустыни оказалась роковой.В полночь у подошвы Обо-ту загрохотали советские танки
подполковника Курносова, части Бурмасова с хода ворвались
в Хайлар.Бойцы подполковника Харченко уже пересели с автомашин
на броню. С лязгом прошумели гусеницы, огибая Обо-ту, —
в город. Прокатила артиллерия — туда же. Удар был внеза¬
пен, дерзок. Японцы были захвачены врасплох.Долго стояла зловещая тишина. Доты молчали. Оцепенело
всё — город, боевые высоты, оцепенела самая ночь.Затем грянул бой. В отсветах огней показался подполков¬
ник Харченко.6$0
—	К мостам! К мостам! — коротко приказывал он, прово¬
жая мчащиеся мимо него танковые десанты.Подполковник Курносов выбрасывал свои машины впе¬
ред. Уже разворачивались орудия майора Поднос. Бой разго¬
рался. Заговорили доты Обо-ту, в городе поднялось пламя.
И начала каменная чаша Хайлара наполняться дымом и
огнём.Японцы бросились на русских. И впервые послышался
пронзительный, гортанный крик:—	Банзай!Батальон капитана Левченко вошёл в бой весь. Рота стар¬
шего лейтенанта Васильева мчалась по улицам на танках,
захватив сразу три квартала. Она вырвалась на первый и вто¬
рой мосты, захватила их и уже отражала контратаку японцев.
Рядом с первым мостом вёл бой танковый экипаж младшего
лейтенанта Мышкова. Танк захватил третий мост и, яростно
ведя огонь, не отходил от моста ни на шаг.Японцы лезли на танк. Их косили пулемётами.Японцы выкатили артиллерию. Танк расстрелял две пушки.Всюду был огонь, — город огня, спавший 15 лет, ожил.По захваченным мостам уже двигались самоходы, танки,
артиллерия, всё глубже врезаясь в японский гарнизон. Новые
силы входили в бой. И никто не заметил, как прошёл день,
как спустился вечер. На высотах густо дымился порох: артил¬
лерия вела огонь по бесчисленным дотам. Оттуда по траншеям
скатывались в город японцы — на помощь своему гарнизону.И уже наши карабкались вверх, навстречу японцам.Сошлись люто.Вторая стрелковая рота встретила японцев огнём в упор
и штыками. Командир роты пал. Лейтенант Мурзин повёл
бойцов. Рота опрокинула японцев и засела в их траншеях.—	Банзай! — слышалось слева.Рота японцев бежала вниз. Офицер сверкал саблей, раз¬
махивая ею над головой. Пятеро японцев ворвались в окоп
рядового Аникина.—	Самураи! — прохрипел Аникин.Он бросил гранату им под ноги. Японцу были уничтожены;
как сноп, упал на них и сам Аникин — славный герой 3-го ба¬
тальона. .. Прорвались японцы к орудию сержанта Бянкина.
Японский офицер всё ещё махал саблей и кричал: «Банзай!».
Бянкин бросился на него. Успел, проклятый японец! Сверкнула
сабля, отлетела прочь левая рука у Бянкина. Как лев, кинулся
Бянкин на своего противника и правой рукой сдавил ему
горло.Так и умер, зажав глотку самурая в своей руке, славный
артиллерист Бянкин...Японское пекло кипело.651
—	Не спеши, ребята! Не дури понапрасну! — строго по¬
крикивал старший сержант Бынков своим четырём товари¬
щам. — Бей наверняка!Они держали мост.Взвод японцев атаковал их, но ничего не мог сделать.
16 японских трупов уже лежало перед мостом. Бынков, рядо¬
вые Перминов, Тюрин, Просвирин и Карташов, потемневшие
от пыли и мокрые от пота, старательно вели огонь.Японцы откатились.Атака русских продолжалась. Всюду гремели гусеницы,
визжало железо. И, наконец, из хайларской чаши поднялся
дым к небу, словно выплеснулся вон, и поплыл.Советские войска вошли в глубь Маньчжурии.И открылась им страна трагической нищеты, страна бес¬
предельного горя. Казалось, японцы выпили из народа Мань¬
чжурии самоё кровь.В каких-то чёрных вонючих ямах ютились люди. Эти ямы
были еле прикрыты, а то и совсем без кровли. Голые люди,
худые и истощённые, как скелеты. Многие из нйх были одеты
в траву. Стебли длинной травы прикрывали их спины и бёдра.
Эти существа походили на пещерных людей. Нельзя было
смотреть на них без содрогания.Они ели что-то .чёрное. Это оказалась земля, так называе¬
мая «съедобная глина».Там, где они жили, властвовал голод. Еле теплилась
жизнь. Призрак смерти витал над этими жилищами, и ка¬
жется, он уже объял их, и её дыхание уже пахнуло в лица
этих людей. А по долинам — цветущие, чудно возделапные
ими же поля. Они полны плодов и злаков. Но это все было
для японцев. Их изящные каменные коттеджи стоят над этой
невероятной, неизъяснимой нищетой.китайские крошечные сёла обнесены стенами, по углам
стен туры с бойницами — памятники борьбы. Они полуразру¬
шены. Но зато там, где живут японцы, — там настоящие
железобетонные доты в пять и восемь амбразур кругового
обстрела.Где японец, там дот...Китайцы, корейцы, маньчжуры — все, от мала до велика,
стоят на дорогах, встречая Красную Армию. Они ждут сут¬
ками, ночуют на дорогах, боясь пропустить встречу. Они
восторженно кричат:—	Здравствуйте! Спасибо! Шанго-о-о!Они рукоплещут и плачут от радости. На улицы своих
нищих сел они выиесли чистую воду, расставили столы с бед¬
ной пищей — всё, что есть, от чистого сердца,652
И мгновенно эти нищие сёла расцветают красными и на¬
циональными китайскими флагами...Видели советские солдаты, что это народ великий, что это
люди большого сердца, и не у одного нашего бойца навёрты¬
вались на глаза непослушные слёзы, и не один думал: «Мы
пришли во-время. Bo-время подоспели!»Велик китайский народ, и велико было его горе. Но слава
его народному величию, его большому сердцу, его безгранич¬
ном чувству братства!Советские войска двигались вперёд!*	**Наступило 19 августа 1945 года.Этот ясный и жаркий день был переполнен событиями, и
они, словно бурный поток, выплёскивались вон, нагроможда¬
лись друг на друга.В этот день началась сдача в плен разбитой Квантунской
армии.В первой половине дня семь советских тяжёлых десантных
кораблей появились над прежней столицей Маньчжурии горо¬
дом Гирином. Воздушные корабли плавали в густом, непрони¬
цаемом тумане. Земли не было. Штурманы проверяли себя.
Пассажирами самолётов были автоматчики во главе с полков¬
ником Лебедевым — представителем маршала Мерецкова.—	Под нами Гирин, — доложил полковнику Лебедеву под¬
полковник Константинов.Корабли пошли вниз, пробили туман и спустились на Ги-
ринском аэродроме. Как град, рассыпались во все стороны
автоматчики, занимая круговую оборону. И в воздухе повисла
раскалённая тишина. Полковник потребовал главу Гиринского
гарнизона японцев.,Явился генерал. Он улыбался.Вдруг над советскими автоматчиками засвистели пули.
Полковник Лебедев сухо сказал японскому генералу:—	Прекратите огонь, или я даю команду бомбардировать
город.Огонь был прекращён.За столом в резиденции японского генерала полковник
диктовал приказ маршала Мерецкова.—	Сложить оружие. Сдать по описи склады, вооружение.
Соблюдать полный порядок и полное подчинение.Японский генерал послушно писал приказ своим войскам...В то же время над современной столицей Маньчжурии —
городом Чанчунем — появился советский десантный самолёт
в сопровождении четырёх истребителей. Он сделал круг над
ставкой главнокомандующего Квантунской армией барона
Ямада Отодзо и поплыл к аэродрому. Из самолёта вышел
представитель маршала Малиновского полковник Артёмепко653
с пятью офицерами и шестью автоматчиками. Старшина Нико¬
нов приказал автоматчикам занять оборону. Начались пере¬
говоры о капитуляции.'Советский полковник диктовал приказ маршала Малинов¬
ского:—	С 16 часов 00 минут 19 августа 1945 года до 16 ча¬
сов 00 минут 20 августа 1945 года вывести из столицы вой¬
ска, танки, артиллерию. Подготовить к разоружению и сдаче
в плен.Вывод войск начался.На другой день командующий Квантунской армией барон
Ямада Отодзо стоял перед генералом Ковалевым, заместите¬
лем маршала Малиновского, в почтительной позе. Он ждал
приказа, где и каким порядком разоружать его армию...События развертывались с головокружительной быстротой.Переговоры о капитуляции шли также и в Мукдене. В го¬
рода Маньчжурии мчались на поездах советские войска: пе¬
хота, танки, артиллерия Поезда вели китайские рабочие-же¬
лезнодорожники. Летели эти поезда со скоростью курьерских
экспрессов.Машинист Юй 'Кин-син, помощник Хань Цзы-кин, кочегар
Шань Е-фа работали в будке своего паровоза словно в жарком
доме. Они везли передовые войска 1-го Дальневосточного
фронта и по праву чувствовали себя, как в бою. Мимо летели
туннели, станции.Напряжённый, сосредоточенный Юй Кин-син восклицал:—	О, Красная Армия!.. О!—	О-о-о! — отзывались его помощники.Пот лился с них. Они улыбались. У них не было слов,
чтобы выразить всё, что переживали их сердца.Поезда мчались на Гирин. А тем временем передовые части
Забайкальского фронта также перевозились по железной до¬
роге. Их составы шли на Чанчунь. И всюду, па всех станциях,
их встречали восторженные толпы китайцев, корейцев, мань¬
чжуров. Царил великий душевный подъём. С платформ поездов
бойцы бросали в толпы хлеб, сухари, галеты. На одной из
станций седой китаец, по старинному обычаю, брызгал на
бойцов свежей водой и выкрикивал лишь одно русское слово:—	Живите! Живите! Живите!Так поезда вкатили в обе столицы.Фронты — Забайкальский и 1-й Дальневосточный — соеди¬
нились. Герои Хингана и герои прорыва железобетонных рубе¬
жей встретились.Правое крыло Забайкальского фронта продолжало насту¬
пать. Завершение победы уже приближалось. 22 августа гвар¬
дейский воздушный десант майора Белодед спустился в Порт-
Артуре. Начальник порт-артурского японского гарнизона вице-
адмирал Кабаяси предстал перед советским майором.654
Войска правого крыла Забайкальского фронта вышли
к Жёлтому морю.Удар Красной Армии был завершён.*	**На дорогах Маньчжурии творилось невероятное. Двигались
советские, японские, китайские войска. Некоторые японские
полки шли со своими боевыми знамёнами. Знаменосцы подно¬
сили их к советским генералам и опускали к их ногам. Японцы
складывали своё оружие в козлы и бунты тут же на дорогах.
Целые полки японских солдат ещё шли с оружием на пункты
разоружения. Эти полки брали перед советскими войсками
«на-караул».Бесконечно текли колонны разоружённых японских диви¬
зий и бригад.Капитан Аосима, старый, седой командир кавалерийского
эскадрона, смотрел на всё это своими жёлтыми глазами, пол¬
ными непроницаемого спокойствия. Он сказал лишь три слова:—	Да, это русские...Его адъютант, старший сержант Симидзу, молодой парепь,
стоял, раскрыв рот от крайнего удивления.Так наступил конец Квантунской императорской армии
Японии...Ещё старые люди говорили, что судьба Японии решится на
сопках Маньчжурии, что Японии не уйти от возмездия.Жизнь неумолима.Стратегический* план Верховного Главнокомандования был
выполнен Красной Армией строго и точно. Сотни километров
пустынь, горы, непроходимые дебри, хребты и перевалы, бурные
реки и озёра покорно легли под ногами советских воинов. Враг
пал. Он был выбит из железобетонных укреплений, выкорче¬
ван из каменного нутра гор, найден в пустыне и дебрях, на¬
стигнут на высотах, за облаками.23 августа вестник победы — приказ Генералиссимуса
Сталина — прозвучал над Маньчжурией. Война с Японией за¬
кончилась.Веиок славы опустился на голову советского солдата.1945 г.☆
ВИССАРИОН САЯНОВСВЕРШЕНИЕПомню улицы города хмурые,Злое небо десятых годов,Всхлипы вальса «На сопках Маньчжурии»В тишине постоялых дворовИ рассказ, как заря над «Варягом»Догорала в далеком краю,На корме, под простреленным флагом, *
Умирали матросы в бою.Не сдаваясь, открывши кингстоны,В грозный час «Стерегущий» тонул,С порт-артурских высот опаленных
Сквозь года доносился к нам гул.Но взошло беззакатное солнце,И под сенью советских знамен
Мы сполна отплатили японцам
За Цусиму давнишних времен.Мы выходим со славой былинной
Fla простор океанских равнин,Снова остров родной, соколиный
Стал до йрая весь наш — Сахалин.Так свершаются времени сроки,Выплывает наш флот молодой
На простор океанский, широкий,За туманной Курильской грядой.1946	г.☆АНАТОЛИЙ СОФРОНОВЕДИНАЯ, МОГУЧАЯ, СТАЛЬНАЯДля каждого из нас, кто рос сОтчизной вместе,1Кто вместе с ней сражался втрудный час, —Истоком правды, доблести и чести
Была родная Партия для пас.
Полвека отделяют от начала —Но жить — века, сердца глаголомжечь! —Как будто бы вчера лишь прозвучала
К борьбе призывом ленинская речь.В ней Партии была программа
И зерна те, которым расцвести!С тех пор идем по-большевистскипрямоПо ленинскому мудрому пути.Ты коммунист! Нет в мире вышеслова!Тебе открыты светлые края;Всей нашей жизни крепкаяоснова —С народом слита Партия твоя!И ты стоишь в рядахнесокрушимых, —
И все, что здесь взлелеяно кругом,И все, что с детства так тобой любимо,
Все то, что нежно Родиной зовем, —Все охраняет Партия родная, —
Орлиный взгляд, что видит на века!
Единая, могучая, стальная
Под руководством нашего ЦК!И где б ты ни был на родныхпросторах,Где светит пламень вольного труда,В улыбках братских, в задушевныхвзорахТы встретишь дружбу верную всегда.И ты стоишь, как рядовой, как воин,
Крепя державу мирную трудом, —
Высокого доверья удостоен —Быть членом Партии, большевиком.Растет и крепнет милая Отчизна,Все шире фронт свершений и побед;И светят, светят зори коммунизма,И с каждым годом ярче этот свет.Зй ношу Советскую Родину,
Нас вдохновляет Партия родная, —
Орлиный взгляд, что видит на века!
Единая, могучая, стальная
Под руководством нашего ЦК!
НА СТРАЖЕ МИРА
БЕЗОПАСНОСТИродины
НА СТРАЖЕ МИРА И БЕЗОПАСНОСТИАЛЕКСЕЙ СУРКОВВОЗВЫСЬТЕ ГОЛОС, ЧЕСТНЫЕ ЛЮДИНад лесом ранняя осень простерла
Крыло холодной зари.Гнев огненным комом стоит у горла
И требует: — Говори!Приспело время гневной и горькой,Взять правде свои права.В Париже, в Лондоне, в Нью-Йорке
Пусть слышат эти слова.Еще поля лежат в запустенье,Не высохли слезы вдов,А землю опять накрывают тени
Одетых в траур годов.Словесный лом атлантических хартий
Гниет на дне сундука.И снова жадно шарит по карте
Знакомая всем рука.С трибун лицемеры клянут захваты,Сулят и мир и любовь,Но после войны ушли в дипломаты
Начальники их штабов.И возлюбили их генералы
В посольских дворцах уют.Пейзажи Камчатки, Баку, Урала
Опять им спать не дают.И залпы атомных бомб в избытке
Расставлены напоказ,И головы подняли недобитки
Восточных и северных рас.Все злее становятся и наглее
Писанья ученой тли,Чьи предки замучили Галилея,Джордано Бруно сожгли.И ложь нависает смрадным туманом
У мира над головой.805
И слышен все громче за океаном
Вчерашний фашистский вой.Газетных наемников хор ретивыйАнафеме предаетТебя, героический, миролюбивый,.	Родной советский народ.Когда из пепла, руин и разора
Свой дом поднимаешь ты,Тебя чернит стоязыкая свора
Потоками клеветы.И мы этот сдобренный словом божьим,Горячечный, злобный бредОставить на совести их не можем —У них ведь совести нет,И не на что ставить пробу и пломбы...Они от своих щедрот
Пихают кукиш атомной бомбы
Голодной Европе в рот.Бряцая оружием, сея страхи,Грозя растоптать'и сжечь,Они под шумок сдирают рубахи
У ближних с костлявых плеч.Шантаж называя долгом высоким,Обман громоздя на обман,Они выжимают последние соки
Из обескровленных стран.Приятно щекочет их обонянье
Кровавый запах войны...Но на крушенье их планы заранее
Историей обречены.Недавней войны кровавая рана
Не даст нам победу проспать.И в недрах земли нехватит урана,Чтоб двинуть историю вспять.Я вижу над их бесславным закатом
Свободных народов суд.Ни доллар, ни ложь, ни разбуженный атом
От кары их не спасут.Пока не взревели глотки орудий
И стены не пали ниц,Возвысьте голос., честные люди,Сорвите маски с убийц!1947 г.☆
А ГОНЧАРГОРЫ поют(Рассказ)1Кончилась война, отгремели победные салюты. Дивизия
раскинулась лагерем в горах, в просторной альпийской до¬
лине, окруженной скалами и лесами. Радостно затрубили
в небо полковые трубачи. Раскатисто зазвучало в межгорьях
энергичное ржание расседланных коней. Жизнь обретала
мирный характер.Полки дивизии расположились рядом, вытянувшись у под¬
ножья гор на целые километры. На дне долины выстроились
длинной шеренгой многочисленные повозки и пушки. Колеса
их скрывались в буйной траве.Старшины разошлись по окрестным горным селениям.
Возвращались, нагруженные различным инструментом, взя¬
тым под расписки.Командиры под шнур размечали площадки для будущих
палаток. Было приказано строить легкие, временные палатки
шалашного типа. Но гвардейские архитекторы в порыве вдох¬
новения вместо шалашей возводили настоящие дома, в кото¬
рых можно было бы зимовать. Хотелось сделать все как сле¬
дует, капитально, хоть на день, но по-настоящему. Это была
не простая работа, это был какой-то праздник созидания, вир¬
туозное творчество умелых солдатских рук, изголодавшихся
по труду. Не лагерь, а стройный белый город рождался в до¬
лине на глазах удивленных местных жителей.Крытые тесом, выбеленные известью, аккуратные поселки
подразделений вырастали на зеленом плато не по дням, а по
часам. Каждый стремился проявить полностью свои довоен¬
ные таланты.Оказалось, что все умеют делать эти мудрые солдатские
руки! Уже загорелые косари в погонах, ритмично поблескивая
косыми, идут по будущему учебному плацу, с выражением
хмельного счастья в глазах. Уже офицер стал электриком,
сержант превратился в столяра, а снайпер — в художника.
Уже тянут провод в палатки, уже роют криницы по всему
лагерю, уже, размахиваясь по-шахтерски, крошат камень
и утрамбовывают им линейки.Несколько дней окружающие села ложились и вставали
под звуки трудовой симфонии, неустанно гремевшей в горах.Наконец .строительство закончилось. Старшины, идеально
наточив инструменты, отнесли их хозяевам.Над лагерем взвился государственный флаг Советского
Союза.Начались занятия по строгому расписанию. По сигналу —$07
на плацГПо сигналу — с плаца. С песнями туда, с песнями
обратно. Сведенные в лагерь пачки и разбросанные за лаге¬
рем села привыкали жить по сигналу трубачей.2—	Сегодня после вечерней поверки мы вместе с другими
подразделениями будем исполнять наш Государственный
гимн, — торжественно говорил старшина третьей стрелковой,
прохаживаясь перед строем роты в начищенных до блеска
сапогах. — До сих пор мы пели поротио, а теперь грянем
всеми полками сразу. На правом фланге станет оркестр, он
будет для нас дирижером. Так вот, наша с вами задача —
завоевать по пению первенство, отличиться всеми голосами.Старшина передохнул, вытер вспотевший лоб.—	Не забудьте, что слева у нас будет пулеметная; там
народ тоже горластый и давно спевшийся. У нас лучшие по¬
казатели по тактике, а если тут осрамимся, то...Старшина горько махнул рукой, не закончив тирады; это
означало, что подобного он даже предполагать не хочет.—	О голосе, как об оружии, надо заботиться, — поучал
он дальше, грозно раздувая свои полные выбритые до блеска
шеки. — А у нас еще есть, к сожалению, такие люди, которых
это мало беспокоит. Я говорю о вас, рядовой Перейма и
ефрейтор Снежков. Вы думаеге, я не заметил, куда вы шмыг¬
нули после обеда? Опять к ручью бегали! Холодной, роднико¬
вой захотелось? Полюбуйтесь ими! Весь лагерь из бачков
пьет, а они, видите ли, не могут! В бачках вода для них
неподходящая: в бачках теплая, в бачки медики дезинфек¬
цию набросали, аптекой, видите ли, отдает... с тем не счи¬
таются, что дезинфекцию в бачки напускают для нашего
с вами здоровья, против всяких хвороб... Знать этого не хо¬
тят, идут в горы, пьют из ручьев, а потом простужаются,
хрипнут... Ты уже, наверно, хрипишь, Снежков? Ну-ка, по¬
дай голос.—	Нет, не хриплю, — прозвучал звонкий ответ.—	А ты, Перейма?—	И я не хриплю, — прозвучало еще звонче.Эти ответы как будто успокоили старшину. Но его всеви¬
дящее око уже впивалось в глубину шеренг, кого-то настой-
ниво искало и наконец нашло в самом дальнем ряду;4— Светличный1—	Я!Маленький, круглолицый, симпатично-курносый боец от
собственного «я!» покраснел до ушей.—	И ты тоже... От тебя, Светличный, я этого никак не
ожидал! Снайпер, комсомолец, голос лемешевский — и вот
тебе, пожалуйста... Тоже махнул в горы!—	Я не пить.S08
КРГ иС рисунка И. Пономарев
—	Он бегал за цветами для нашей палатки,— вступились
за Светличного товарищи.—	Если так, тогда другое дело, — сразу подобрел стар*
шииа. — Я на твой голос, Светличный, возлагаю большие на¬
дежды. Хотя согласно ранжиру тебе всегда приходится стоять
сзади, среди самых низкорослых, на этот раз я ранжир ломаю.
Ставлю тебя посредине роты, в самом центре. Слышишь? По¬
тому что есть у нас еще такие певуны, как, скажем, Загоруйко;
для него ноты — не закон, дисциплина голоса совсем расша¬
тана. .. Ни к кому не прислушивается, никого не признает, как
только начал, так и пошел, и пошел себе напрямик... Всех
заглушает. Поэтому я решил так: поставлю Загоруйко рядом
с тобой, Светличный. Он будет равняться па твой голос. Слы¬
шишь, Загоруйко? Чтоб не забегал вперед и не отставал,
чтобы не блуждал где-то вокруг да около... Прислушивайся
к Светличному. Он будет, так сказать, корректировать твой
песенный огонь.3Виктору Светличному очень хотелось, чтобы его рота пела
лучше всех. И поэтому, очутившись вечером по воле старшины
в самом центре подразделения, он не шутя пригрозил стояв¬
шему рядом Загоруйко:—	Смотри мне, друг... Только зафальшивишь — ноги на¬
чисто оттопчу!Загоруйко — ростом выше Светличного на целую голову —
добродушно улыбался и обещал своему маленькому настав¬
нику честно «тянуть за всеми».Где-то в темноте уверенно откашливалась пулеметная, за¬
ранее набираясь духу. Светличный воспринимал это откашли¬
вание, как личный вызов, как лукавую товарищескую угрозу,
и ему сейчас особенно хотелось перещеголять, перепеть пуле¬
метную во что бы то ни стало.Подразделения стояли, выстроившись перед лагерем в ли¬
нию взводных колонн. Поверка уже закончилась, старшины
один за другим бегали с рапортами к дежурным. Было
слышно, что и в других полках звучат рапорты, то громкие,
четкие — поблизости, то едва слышные — на далеких, крайних
флангах.Перед колоннами высились темные горы, достигая верши¬
нами звезд. Раскаленные за день скалы еще дышали на
бойцов нежным, ласковым теплом, а снизу, от росистых трав
уже струилась терпкая, свежая прохлада.И вот, наконец, рапорты затихли, подразделения насторо¬
жились и оркестр заиграл Государственный гимн. Долина под¬
хватила его сразу тысячами голосов, запела от края до края.
Мелодия, быстро разрастаясь и набирая силу, со сказочной
стремительностью разливалась в могучее гармоничное море.809
Некоторое время Светличный еще помнил приказ стар¬
шины, еще прислушивался к Загоруйко, еще ревниво сравни¬
вал голоса своих с голосами соседей-пулеметчиков. Но это
длилось недолго. Продолжая петь, весь проникаясь внутрен¬
ней силой музыки, он постепенно терял уже власть и контроль
над собой, мелодия все больше захватывала его и он как бы
становился ее частицей.каждой своей клеточкой чувствовал, как растет, подни¬
мается куда-то, насквозь пронизанный током необычайной
энергии, завороженный мощной красотой пения. Казалось, он
уже не поет, а песня льется сама, выражая его мысли и чув¬
ства о самом себе, о сеоих близких, о том далеком и самом
дорогом в жизни, что зовется Родиной. Песня была способна
вместить в себя все. Ритм могучего похода, суровое величие
борьбы, счастье победы, властные фанфары солнечного буду¬
щего — все зазвучало в ней. Все, чем он жил, проявилось, за¬
звенело, превратилось в мажорную музыку. Он пел себя, свой
апофеоз, свою молодую жизнь, расцветшую в окопах и мар¬
шах. Ведь это она, его жизнь, уже воплотилась в музыку,
приобрела силу песни, превратилась в гимн!..Он знал, что сейчас, во время поверки, его песня звучит не
только здесь, в этом высоком горном лагере. Она сейчас
всюду, везде... На севере и на юге, во всех странах, где ныне
стоят лагерями советские полки, гремят в этот вечерний час.
величественные хоры победителей. Словно сторожевые посты
Отчизны, перекликаются они между собой через горы и через
долы, сверяют свои сердца по сигналу гордой музыки, по па¬
ролю державной песни. Светличному казалось, что он уже ясно
слышит эти далекие братские хоры, гремящие из-за горизонта.
Он пел для них и вместе с ними, чувствуя себя запевалой
всего мира.В самом деле, разве он был сейчас тем маленьким снай¬
пером, который до сих пор не привык еще бросать окурки в
лагерные урны? Старшина, наверно, не узнал бы его в этот
момент.Светличный не помнил сейчас ни о Загоруйко, ни о сопер-
нице-пулеметной, ибо они уже не существовали, растворились,
как шум отдельных деревьев растворяется в шуме большого
леса. Среди скал бушевало единое живое половодье музыки,
затопляя самые глубокие ущелья, перекатываясь по гулким
долинам. Торжествуя, мелодия утверждала себя повсюду.А когда все улеглось и старшины уже разводили подраз¬
деления по палаткам, Светличному вдруг показалось, что
окружающие горы еще продолжают петь.—	Молодцы! Пели прекрасно,— говорил старшина, обходя
перед сном палатки.—	А как я сегодня? — обратился к нему Загоруйко, толкая
Светличного в бок; они лежали рядом на общих нарах.т
—	Ты, Загоруйко... О тебе пусть Светличный скажет.—	Что тут говорить! — засмеялся Светличный. — По-
моему, очень хорошо. Собственно, я... не слыхал. Ни его не
слыхал, ни себя.—	Кого же вы слышали в таком случае?—	Кого? .. Всех!Против ожидания эта откровенность ничуть не удивила
старшину.—	Вы поверите, — вдруг признался и он бойцам, — со
мной тоже что-то творилось... Как вступил в песню, как взяло
меня за душу... Про все забыл. В чистом виде... Ну, спите,
ребятки!Светличный долго не мог уснуть. В ушах еще звенели мо¬
гучие ритмы, нервная дрожь пронизывала его возбужденное
тело. Видел через открытую дверь, как темные горы посте¬
пенно окутываются низовыми белыми туманами.Прислушивался.Опять казалось, что горы чуть слышно поют.Эхо или действительно так?4В последующие вечера он убедился, что действительно так.Как после выяснилось, торжественная песня полков была
слышна далеко за границами лагеря. Все окружающие горные
селения, низовые и вершинные, уже хорошо зиали время по¬
верки, время большого пения. В этот час местные жители це¬
лыми семьями выходили на свои веранды. Выключали радио,
останавливали патефоны. Стояли, прислушиваясь к меж¬
горьям, словно к грандиозным репродукторам, ожидая первых
звуков военного оркестра.И когда полки начинали исполнять гимн, когда высокое
поющее плато словно наплывало на волнах мелодии из бар¬
хатной синевы горного вечера, многочисленные разбросанные
в горах слушатели постепенно и сами становились певцами.
Девушки каким-то образом раздобыли в лагере ноты и раз¬
множали их от руки.С каждым вечером все больше и больше молодых голосов,
мужских и женских, вплеталось в единую симфонию. Виачале
не совсем ладно, на первых порах вполголоса, а потом все
увереннее, все громче.И даже после того, как дивизия снялась и ушла в другие
края, навсегда оставив свой аккуратный альпийский лагерь
с его палатками и клумбами, с криницами и дорожками, —
даже после этого ничего не исчезло, ничто не забылось.В привычный час вечерней поверки горы начинали петь.☆
ЯКУБ КОЛАСКЛЯТВАПред народом и страноюКлятвой верною, стальною
Ныне поклянусь.Охранять свой край родимый,Словно дар святой, единый
Ныне поклянусь.Колос наш беречь на нивахОт налетов пссв кичливых
Ныне поклянусь.Для спокойствия ОтчизныНе жалеть ни сил, ни жизни
Ныне поклянусь.Для красы ее и славыСмело в бой итти кровавый
Ныне поклянусь.Сберегать все тайны святоОт орды лихой, проклятой
Ныне поклянусь.Буду верен я обетам!Пред вождем, пред целым светом
Ныне я клянусь.☆Перевела с белорусского
Вера ЗвягинцеваВЛАДИМИР КОМИССАРОВВ НАРЯДЕ(Из повести «Гвардии лейтенант»)Владимир Комиссаров в своей книге живопи¬
сует быт и учебу послевоенной армии, которую он
хорошо знает, прослужив в ее рядах с 1944 г. по
1946 г. включительно. В армии Комиссаров коман¬
довал взводом, после демобилизации окончил Ли¬
тературный Институт им. Горького и написал
свою первую повесть—«Гвардии лейтенант».В окно, забранное широкой решеткой, тихо скреблась
снежная крупа.Ветер дул так, как будто кто-то, иногда огромный, тяже¬
лый, неповоротливый, иногда • маленький, стремительный и№
ловкий, метался под окном. Непривычно громко тикали ручные
часы. За стеной ровно всхрапывал кто-то из солдат. Настоль1
ная лампа с сильной электрической лампочкой освещала узень¬
кую комнату, стол, красные и желтые переплеты уставов, сто¬
почкой лежащие на столе, начатое письмо.Гории встал, отодвинул стул, прошелся по комнате. Оста¬
новившись около стола, перечел первую строчку письма:
«Здравствуй, дорогая мамочка». Улыбнувшись, снова зашагал
по комнате. «Что она сейчас делает? Сидит, наверное, за
книгой. Очки с большими стеклами от. недавно наступившей
стариковской дальнозоркости с непривычки то и дело спадают.
Шершавые, потемневшие от работы руки бережно придержи¬
вают книгу. Или, может быть... Ну, дурной, забыл совсем! Ни¬
чего не может быть, спит она, конечно». Горин снова подсел
к столу.«.. .Сижу сейчас в карауле. Тихо-тихо. И вот сижу и думаю,
что сейчас ты делаешь. Решил, что читаешь, увидел тебя, как
наяву, а потом посмотрел на часы,— Горин посмотрел на
часы — было без пятнадцати минут час, нужно было строить
очередную смену— и, торопясь, дописал: —и увидел, что уже
час ночи».Он бережно, стараясь не помять, положил листок в устав
и вышел в караульное помещение.Большая комната, заставленная сдвинутыми топчанами,
была наполнена дыханием спящих солдат.Как всегда, немного непривычны были затворы караби¬
нов — не беспомощно висящие со свернутыми курками, а за¬
крытые, собранные, готовые к действию, как и солдаты, не
раздевающиеся, не снимающие сапог и шинелей.Солдаты первой смены, разобрав карабины, выстроились
лицом к глухой толстой стене, испещренной сучками, словно
следами от крупнокалиберных пуль.—	Заряжай! — скомандовали разводящие.Еще ленивыми сонными движениями солдаты отстегивали
подсумки, вынув обойму, загоняли четыре патрона в карабины
и после этого, уже совсем проснувшиеся, были готовы к смене.Проводив смену, Горин вышел на крыльцо...Было очень тихо. Военный городок спал крепким сном
здоровых, много поработавших людей... Люди спали, а он,
Горин, стоял в наглухо застегнутой шинели, перехваченной
ремнем, приятно тяжелым от пистолета, и всматривался в тем¬
ноту, где находились его солдаты. Дальше, за изгородью воен¬
ного городка — целый город. А еще дальше во все стороны
раскинулась страна. Она отдыхает после напряженного рабо¬
чего дня.И по всей огромной стране стоят перетянутые ремнями,
с пистолетами на боку лейтенанты, всматриваются в темноту,
где их солдаты охраняют мир и покой народа.813
Невдалеке за углом послышались быстрые, четкие шаги.
Горин вздрогнул. Из темноты вышел майор Морозов. Пока
майор шел те несколько метров, которые оставались до
крыльца, Горин успел подумать, что нужно было бы войти
в караулку, чтобы можно было действовать по уставу. Но
майор Морозов прошел эти несколько метров быстрее, чем
Горин успел отступить внутрь, и Горин шагнул навстречу
майору.—	Все спокойно, товарищ лейтенант? — спросил Морозов.—	Все спокойно, товарищ майор,— сказал Горин.Майор сильно звякнул шпорами, обивая сапоги от снега,
прошел в дверь. Горин шел за ним и, глядя на широкую
в темноте коридора спину комбата, беспокойно думал, не
случилось ли чего-нибудь в карауле, пока он стоял на
крыльце.Алексеенко загораживал вход в караульное помещение
всей своей огромной фигурой. Взглянув на него, Морозов
усмехнулся. Но Алексеенко нахмурился и еще больше загоро¬
дил вход. Морозов достал из кармана красную книжечку удо¬
стоверения с вложенным в нее допуском на поверку караула;
Горин приказал часовому пропустить.Морозов прошелся по караулке, внимательно посмотрел на
пол, чуть тронул бачок с кипяченой водой, осмотрел несколько
йарабинов. И хотя он ничего не говорил, Горин видел, что
майор смотрел не на пол, а иа брошенную бумажку, должно
быть от несвернутой папиросы, видел, что бачок легко сдви¬
нулся с места, чуть майор коснулся его,— значит, в бачке со¬
всем не было воды; видел, что один из карабинов, осмогреи-
ных майором, был небрежно смазан.—	В ружье! — негромко сказал Морозов.Солдаты, поднятые командой Горина, вскакивали со стульев
и топчанов, бежали к пирамидам с оружием, на ходу разыски¬
вая глазами того, по чьему приказу они были подняты. Уви¬
дев майора Морозова, солдаты заметно веселели и быстро
строились.Морозов, пробежав глазами по строю, шагнул к Зиберову.—	Караульный 3иберов,— зачастил тот,— пост номер один,
вторая смена. Под охраной и обороной находится знамя полка,
три ордена: орден Суворова, орден Красного Знамени, орден
Богдана Хмельницкого...Зиберов перечислил все, что говорилось в табеле постов,
и замолчал. Морозов шагнул к Переведенцеву:—	Обязанности часового?Переведенцев говорил медленно, еле заметной улыбкой
показывая, что такие вопросы можно задавать Баженову, Ля-
гушкину, но не ему.Морозов выслушал, шагнул дальше вдоль строя.—	Пост номер три, вторая смена, рядовой Иванов. Продо-814
вольстьенный склад, под охраной и обороной состоит дверь
одна, окон три, пломб четыре... — Иванов замолчал.—	Все?Иванов вспоминал. Широкое лицо его перекосилось, лоб
наморщился, сдвинув шапку вверх.—	Все? — переспросил Морозов.—	Все,— неуверенно сказал Иванов.—	Распускайте,—приказал Морозов Горину. — Пойдемте
на посты.Они вышли из караульного помещения и двинулись мимо
казармы в темноту. Из темноты время от времени перед ними
возникал громкий окрик часового. Они подходили к посту,
убеждались, что часовой охраняет пост, и продолжали свой
путь. Наконец был проверен последний пост. Морозов повер¬
нул к караульному помещению.В караулке майор подсел к столу, придвинул к себе по¬
стовую ведомость. Последней была запись дежурного по
полку — лейтенанта Поплавского:«0.30 — поверил караул. В караульном помещении все в по¬
рядке».Майор взял ручку и стал быстро, скрипя пером, писать.
«Надо сменить перо»,— думал Горин, стоя рядом с майором
и делая вид не только перед ним, но даже перед самим собой,
что его не интересует запись, которую оставит Морозов в по¬
стовой ведомости.—	Что? —спросил майор.—	Надо сменить перо, скрипит очень.—	А-а... Да, перо неважное.Майор встал, протянул руку Горину:—	Недостатки устраните сейчас же. Иванова не посылать
на пост, пока не будет знать, что охраняет.Морозов пошел к двери.—	Пропустить, часовой! — крикнул Горин.В коридоре хлопнула дверь. Горин взял со стола постовую
ведомость.«1.45. Проверил караул и посты № 1, 2, 3, 4, 5. Часовые
службу несут бдительно, караульные обязанности знают хо¬
рошо, кроме рядового Иванова. В караульном помещении нет
кипяченой воды. Командир второй батареи третьего дивизиона
гвардии майор Морозов».«Написал все*таки»,— подумал Горин. Хотя он был совер¬
шенно уверен, что майор напишет о замеченных недостатках,
он все же нахмурился, увидев написанное, и бросил ведомость
на стол.«Написал,—думал Горин, шагая по комнате,— не мог так
сказать. Теперь пойдет и пойдет!» — Он тяжело вздохнул,
представив себе, как командир полка сегодня вечером развер-
нег постовую ведомость караула, где начальником был лейте¬8J&
нант Горин, и прочтет: «Караульный Иванов не знает обязан¬
ностей. Нет воды...» Ну, .выпили всю, не заметил... Хорошо,
хоть про бумажку не написал. Дежурный проверял — все в по¬
рядке было, а как он пришел — и воды кипяченой нет и ка¬
рабин плохо смазан. И чего пришел? Надо же было подняться
ночью, жену небось, разбудил. В такую погоду идти. И коман¬
дир полка ему же в первую очередь всыплет за то, что недо¬
статки в карауле.Горин улыбнулся, почувствовав, как в нем неожиданно, не¬
заметно досада сменилась уважением к майору Морозову. Он
вызвал помощника и стал отчитывать его за то, что в бачке
не было кипяченой воды, за то, что на полу валялась бумажка,
за то, что Иванов плохо знал свои обязанности. Через пять
минут бачок был полон воды, солдат, бросивший на пол бу¬
мажку, шел, высоко поднимая ноги, чтобы не пачкать мокрыми
валенками пол. А Иванов сидел за столом с расстроенным ли¬
цом и заучивал свои обязанности.Горин достал было письмо из устава, но в это время из ко¬
ридора донесся голос часового: «Помощник начальника ка¬
раула, к выходу».Горин сам вышел в коридор. Загораживая вход в карауль¬
ное помещение, прижав к себе карабин, стоял Лягушкин и по¬
дозрительно смотрел на Поплавского.Горин пропустил Поплавского в караулку.—	Какая смена на постах? — важно, особенным голосом
спросил Поплавский, поправляя на рукаве красную повязку
дежурного по полку.—	Первая.Поплавский прошел в комнату начальника караула и взял
постовую ведомость.—	Так. Ну-ка, третья смена...Он выглянул в дверь и посчитал солдат третьей смены.
Все они сидели возле стола, читали, играли в шахматы.—	Верно, третья смена бодрствует.Поплавский сел на стул, поудобнее устраиваясь, поерзал
спиной.—	Ну как у тебя дела-то, ничего?Не дожидаясь ответа, Поплавский зевнул, потянул за крае¬
шек листок, который виднелся из устава гарнизонной службы.—	«Здравствуй, дорогая мамочка»,— прочел он вслух.—
A-а, письмо. А она где, мать-то?—	В Муроме,— сказал Горин.—	Верно, ты ведь муромский. Я как-то раз был там. Ни¬
чего городишко.—	Городишко! Город. Да еще какой!—	Ну да, город. Пять домов, десять церквей.И хотя Горин видел, что Поплавский его поддразнивает,
он стал рассказывать о своем родном городе.№
Пулеметчики на учебе (1946 г.)
Творческое содружествоС картины Л. Щербакова
—	Так ты, значит, на заводе работал?Горин кинул книжку устава на стол.—	Работал.—	Долго?—	Полтора года.—	Ишь ты, рабочий класс!Поплавский встал, хлопнул Горина по плечу. Потом за*
смеялся, потянулся, раскинув руки, и сказал придушенным от
потягивания голосом:—	Подумаешь — переживания. Я вот учился, и все. И не
переживаю.Горин встал:—	Мне нужно посты проверить.Поплавский тоже встал и сказал особенным, важно басо¬
витым голосом:—	Да, да. Пойдемте, проверим посты.Карандаш сломался с сильным, резким звуком.Баженов, вздрогнув от неожиданности, ругнулся про себя,
озабоченно нагнулся над листом, соскабливая бритвой черную
жирную черту.—	Ничего, ты потом это место ногтем потри, не будет за¬
метно,—сказал Цветков, обернувшийся на звук сломанного
грифеля.Баженов осторожно отодвинул от себя лист бумаги и встал.—	Ты куда?—	Пойду руки помою. Боязно — ногтем-то.Он вышел и скоро вернулся с красными, озябшими руками.—	Вот теперь так.Он осторожно потер ногтем по бумаге, очинил карандаш и
стал продолжать незаконченную большую букву К, последнюю
букву надписи «Боевой листок». В караульном помещении
стало попрежнему тихо. Только из-за плотно прикрытой двери
комнаты начальника караула доносились невнятные голоса
лейтенантов Горина и Поплавского.Баженов дописал заголовок боевого листка, взял со стола
несколько исписанных листочков и стал читать их. Ему очень
хотелось свою заметку об отличном несении наряда рядовым
Лягушкиным переписать в боевой листок первой. И он уже
придвинул ее ближе, но вдруг, застеснявшись, стал переписы¬
вать первой заметку Федосеева...Поднятые сержантом Дветковым, солдаты третьей смены
построились, зарядили оружие и вышли на улицу. Баженов
шел третьим. Впереди него темнела спина Переведенцева, перед
Переведенцевым шел Зиберов. Попрежнему дул холодный ве¬
тер. Ветер и холод делали тулуп, только что тяжелый в ка¬
раулке, легким, почти невесомым, прогоняли остатки сна. Зи-52	За нашу Советскую Родину.	817
беров шел на первый пост — к знамени, Переведенцев — на
четвертый, в парк боевых машин, Баженов — на второй, к ар¬
тиллерийскому складу.Сержант Цветков остановил солдат и пошел вместе с Зи-
беровым в штаб полка на первый пост. Баженов, пряча лицо
в высокий ворот тулупа, представил себе картину, которую ви¬
дел однажды, когда был посыльным по штабу: знамя, стоящее
в стеклянном шкафу, солдата с автоматом в руках рядом со
знаиенем... Все-таки несправедливо, что на первый пост всегда
ходя1? одни и те же солдаты.А с другой стороны,— кто знает,— вот Переведенцев гово¬
рит, будто стоял однажды. Ни охнуть, ни вздохнуть, ни поше¬
велиться. Мука, а не пост, только что тепло. Врет, наверное,—
кто его у знамени поставит!Из штаба показались Цветков и сменившийся Федосеев.
Смена двинулась дальше.Они прошли через парк боевых машин, оставив там Пере-
веденцева, миновали длинную стену гаража и поровнялись
с артиллерийским складом. Баженов принял пост, и смена
ушла.Вокруг было тихо. Где-то далеко гудел паровоз, шуршал
снег, налетая на стены склада. Яркая электрическая лампочка
расталкивала темноту вокруг поста, оставляя ее только на до¬
рожке, по которой должен был ходить часовой.Баженов постоял, потом обошел вокруг поста. Снова, уже
дальше, загудел паровоз. Если сесть на этот поезд, то через
пягь суток можно слезть на станции, от которой в десяти ки¬
лометрах — деревня Баженова. Баженов опять двинулся во¬
круг склада, внимательно осматривая все вокруг. Паровоз
загудел еле слышно.Ведь, может, и Баженов когда-нибудь поедет в отпуск,
(рчень просто — станет отличником, еще несколько благодар¬
ностей получит, ну, послужит, конечно, еще пол года, год. И —
пожалуйста!•	Баженов остановился, посмотрел туда, где были когда-то
овощные склады, превратившиеся теперь в земляные холмы.
Там все было спокойно. Потом, вспомнив, что кто-то из солдат
гЬворил: «Главная опасность, когда стоишь на посту,— пове¬
ряющий»,— посмотрел вдоль длинной стены гаража. Здесь
тоже никого не было.«Только надо научиться у Федосеева карабин чистить, как
о,н чистит. А то всегда после' смазки какая-то гадость от тря-
rfoK остается. Хорошо бы летом приехать. Надо тогда не за¬
быть у, сержанта Цветкова попросить гвардейский значок,
У него лучше — тяжелый, литой — как орден.. Теперь .таких
лцчему-то не делают. Поезд приходит к вечеру. Значит, уже
с'Ъоля будут возвращаться. Надо та'к поднажать, чтобы выйти
на дорогу, когда Катюшкино1 звено- пойдет».818
: Баженов Снова остановился, отогнул ниже ворот тулупа,
чтобы лучше видеть во все стороны.«А если Мишка опять задираться начнет, надо будет только
губы вбок повести, как Федосеев, и сказать одно слово:
«Шкентель!»Баженов вздохнул, так вдруг захотелось лета, поля, весе--
яой гурьбы молодежи, возвращающейся с работы. Но сейчас
же, половчее перехватив карабин, снова пошел вдоль склада,
просматривая и прослушивая ночную темноту.«Они, пожалуй, и могут идти веселые с поля потому, что
я здесь стою. Вот, друзья, недавно играл вместе с вами
Ь лапту, сидел вместе с вами на школьной парте Васька Ба¬
женов, а теперь охраняет вас...»Баженов почувствовал вдруг, .как от волнения по спине
быстро пробежали мурашки. Нет уж, не Васька, а Василий
Баженов, солдат самой сильной и самой мирной армии на
йемле!Баженов повернул голову. На стене склада была видна
огромная, под самую крышу, тень человека с винтовкой в ру¬
ках. Баженов понял, что это его тень, и почему-то даже не
удивился, что она такая огромная.Он подходил теперь к самому краю своего поста — туда,
где начиналась стена гаража. И вдруг остановился как вко¬
панный, взял карабин наизготовку. У дальнего конца стены
виднелась темная фигура.«Это не поверяющий! — мелькнуло в голове у Баженова.—
Тогда бы я слышал окрик Переведенцева: «Стой! Кто идет?»Баженов отступил в сторону, готовясь окликнуть, как
только этот человек подойдет ближе к посту. Но человек не
двигался. Баженов напряг зрение и различил ствол карабина
над его плечом. Почти сразу он понял, что этот человек — Пе¬
реведенцев. Баженов в облегчением вздохнул, но сейчас же,
как-тогда, на лыжне, у йсго часто забилось сердце. Переведен¬
цев в стороне от своего поста прятался от ветра и грелся
у печки! Это Баженов понял сразу. Он хорошо знал эту печку
в гараже, стоящую почти у самой стены, так что снаружи
стена всегда была теплой. Солдаты, когда чистили парк, часто
прятались от ветра и грелись возле нее.Как тогда, на лыжне, Баженов почувствовал горячую злобу
к этому человеку. Он, Баженов, может стоять на ледяном
снежном ветру, другие солдаты могут стоять. Только один Пе-
-реведенцев греется у стены. А потом еще потихоньку будет
смеяться над солдатами.'Ему наплевать на пост, на боевые
машины, наплевать-на офицеров и солдат батареи — ведь все
?гак или иначе пострадают, если вдруг на посту что-нибудь
случится или если просто об этом узнает командование. Ему
наплевать на все то, о чем с такой гордостью и таким волне¬
нием думал Баженов.52*819
Баженов быстро соображал, как ему поступить. Он не имел
права громко крикнуть Переведенцеву, чтобы он, гад, немед¬
ленно шел обратно на пост. Но он и не мог бросить поста,
чтобы подойти к Переведенцеву и сказать это негромко.
Баженов двинулся вокруг склада, вспомнив, что не должен
отвлекаться от наблюдения за своим постом, и, только когда ото¬
шел уже далеко от гаража, понял, что ему нужно делать. Пу¬
таясь в широких полах тулупа, Баженов торопливо повернул
к гаражу, вглядываясь в проход, где у стены стоял Переведен¬
цев, и набрал полную грудь воздуха, чтобы изо всех сил
крикнуть: «Стой! Кто идет?»Но Переведенцева у стены не было. И сейчас же в парке
раздался его громкий, но явно встревоженный голос: «Стой!
Кто идет?» И, как показалось Баженову, голос, не похо¬
жий на голос лейтенанта Горина, ответил: «Начальник ка¬
раула».Все же это был лейтенант Горин. Полчаса назад он вместе
с Поплавским вышел из караульного помещения поверять
посты. Они обошли все посты, кроме четвертого и пятого, и
теперь приблизились к ним.Электрическая лампочка освещала плоские, обтянутые бре¬
зентом площадки направляющих с наметенным на них за ночь
снегом. Ветер хлопал чехлами установок. Он широко размахи¬
вал развязавшимся краем чехла у одной установки, подсыпая
под него белые клубы снега.«Завязать надо»,— подумал Горин, входя в парк и замед¬
ляя шаги в ожидании оклика часового. Но оклика не было.—	Наверное, на другом конце, пост обходит,— сказал Го¬
рин, обернувшись к Поплавскому, чувствуя беспокойство от¬
того, что долго нет оклика, и как будто оправдываясь.Они медленно пошли вдоль машин. Часового не было. Го¬
рин подошел к установке с развязавшимся чехлом, сорвав
с рук перчатки, стал завязывать ремень чехла. Оклика не
было.—	Кто здесь стоит? — спросил Поплавский.—	Переведенцев.Поплавский выругался, крикнул негромко;—	Часовой!Прошло несколько секунд, и только тогда рядом с ним
раздался громкий голос Переведенцева: «Стой! Кто идет?»—	Идет начальник караула! — ответил Горин.—	Начальник караула, ко мне, остальные — на месте! —
уже уверенно сказал Переведенцев.Горин подошел с раздувающимися ноздрями, глядя прямо
в лицо Переведенцева бешеными глазами, спокойно спросил:—- Вы где были, Переведенцев?—	То есть как где? — изумился Переведенцев.— Здесь
был, пост обходил, пока к вам подошел.S20
Поплавский, пристально глядя на Переведенцева, коротко
бросил:—	Начальник караула! Сейчас же снять!Они молча дошли до штаба полка. Поплавский махнул ру¬
кой около шапки, стал подниматься по лестнице, но, пройдя
несколько ступенек, повернулся к Горину, который прошел
дальше к караулке.—	Володька! Чорт с ним, пусть стоит! Только как смени¬
тесь, ты ему влепи в полную силу, на полную катушку. Суток
пять!Он повернулся и зашагал по ступенькам. Горин медленно
пошел к караулке. Вот последний раз стукнул клинок По-
плавского по ступенькам, открылась и захлопнулась дверь.«Что ж теперь делать? — подумал Горин. — Хорошо хоть
так случилось, что Валька проверял, а не кто-нибудь другой.
Не снимать?»Он прошел в караулку и сел за стол. Перед ним лежала
постовая ведомость.Горин взял ручку, медленно написал: «В 3 ч. 50 м. прове¬
рил посты». Он поставил точку и осторожно положил ручку
на стол.«Что ж делать?» — снова подумал он. И внезапно все
мысли, что были у него два часа назад, когда он читал запись,
оставленную майором Морозовым, пришли к нему. Схватив
ручку, он быстро, но очень разборчиво написал: «При про¬
верке четвертого поста оказалось, что часовой, рядовой Пере*
веденцев, отлучился с поста. Часовой с поста снят. Началь*
ник караула гвардии лейтенант Горин».Он веял трубку телефона:—	Дежурного по полку. Товарищ гвардии лейтенант,—
сказал он, услышав <в трубке знакомый голос Поплавского.—
Говорит начальник караула. Прошу вас прислать из подразде*
ления замену рядовому Переведенцеву, которого я снял
с поста.Он вышел из комнаты и сказал помощнику:—	Подмените Переведенцева кем-нибудь, пока прибудет
замена, и отправьте его немедленно в подразделение. Я его
снял с поста.Горин помолчал, потом, взглянув на встревоженное лицо
помощника, рассказал в нескольких словах, что произошло, и
пошел обратно в комнату.Из устава гарнизонной службы высовывался листок — не-
дописанное письмо. Горин положил его перед собой и взял
ручку.«Вот теперь все в порядке. Смену отправил, посты прове¬
рил и снова могу спокойно писать тебе..Л1953	г.&821
НИКОЛАЙ КРИВАНЧИКОВДОСКА отличниковС утра в столярной мастерской.Под звон и пенье пил
Солдат умелою рукой
Строгал,пилил,сверлил.И вот нарядна и ярка,Как солнца луч в окне,Висит отличников Доска
В казарме на стене.Глядят с покрашенных кружков
На воинов-дружков;	;Радист Бобров,	:Стрелок Петров,Механик Кондренков.И пусть они давно уже
Известны части всей,А каждый глянет, и в душе
Становится светлей.И каждый слово здесь даёт:—	Сравняюсь с ними я.И слово держит, и растёт
Отличников семья.И вот уже не три, а пять,И семь, и десять их.	'Опять солдат идёт строгать
Нарядный щит для них.И шутят все, что наш, мол, друг —Любитель красоты —Того гляди, весь лес вокруг
Распилит на щиты.☆Заслуженный мастер спорта В. РОМАНЮК
П ОД КУПОЛОМ ПАРАШЮТА(Отрывки из книги «Заметки парашютиста'
испытателя»)ПЕРВЫЙ прыжокВпервые мне довелось прыгнуть с парашютом только летом
1934 года под руководством уже настоящего инструктора па¬
рашютного дела Харахонова. Июнь тогда стоял знойный. Над
опаленной степью солнце пылало от зари до зари. Но я вмсстс822
с товарищами, собиравшимися прыгать с парашютом, целые
дни проводил на аэродроме. В плотных синих комбинезонах,
с парашютами — главным за плечами и запасным на груди,—
обливаясь потом, мы десятки раз влезали в душный, раска¬
ленный солнцем четырехмоторный самолет и через дверь со¬
вершали «прыжок». Харахонов требовал от нас четкого выпол¬
нения всех движений при отделении от самолета. Наконец,
назначили день прыжков. Мы пришли на аэродром рано
утром. Было еще прохладно, и обильная роса словно бисером
покрывала плоскости четырехмоторного самолета. Мы наделр
парашюты, уложенные и тщательно проверенные накануне.—	В самолет! — скомандовал Харахонов. И «первораз-
ники» гуськом стали подниматься в кабину. Каждый из нас
это проделывал за время тренировок неоднократно.И сейчас как-то не верилось, что выходить снова на землю
на этот раз уже не придется. На аэродром нас должен опу¬
стить шелковый купол парашюта.Мы расселись, дверь кабины захлопнулась, и все четыре
мотора воздушного корабля дружно взревели. Летчик Тупиков,
ныне генерал-лейтенант авиации, начал взлет. Неожиданно
легко тяжелый самолет отрывается от земли. Через окно ка¬
бины я вижу, как уплывают назад посадочные знаки, ангары,
стоящие в стороне самолеты и бензозаправщик возле них.Теперь мы, парашютисты-псрворазпики, сидим не шеве¬
лясь, пристально наблюдая за своим учителем Харахоновым.
Тот посматривает через окно на землю, потом на часы й,
когда самолет, накренив плоскость, делает последний разво¬
рот, открывает дверь кабины. Инструктор без шлема, врываю¬
щийся в кабину воздух ерошит его волосы.Уточнив расчет, Харахонов вызывает моего друга Федю¬
нина, который прыгает первым. Федюнин подходит к двери,
кладет правую руку на кольцо и выставляет вперед левую
ногу. Федюнин смелый парень. Лицо у него спокойное, но
в нем появилось что-то новое, чего раньше я не замечал.
Приготовившись, он вопросительно смотрит на инструктора.
Тот разрешающе кивает головой и едва касается пальцами
плеча парашютиста. От волнения я даже слегка привстаю со
своего места. Мой товарищ чуть наклоняется вперед и исче¬
зает за бортом самолета.Я припадаю к окну и успеваю увидеть, как он летит вниз,
странно раскинув ноги, потом мелькает что-то белое и его за¬
крывает выпуклый овал парашюта.Самолет идет на следующий круг. Теперь моя очередь.
Возбужденный прыжком товарища, я смело подхожу к двери
кабины. Берусь за кольцо, смотрю на землю. Как, однако, до
нее далеко! Просто не верится, что вот сейчас прыгнешь в воз¬
дух и благополучно спустишься на зеленое поле аэродрома.Слышу приказ Харахонова и, согнувшись в пояснице, наг823
люсь в пустоту. У меня захватывает дух, но я твердо помню
слова инструктора: «Самое опасное — открыть парашют сразу
у самолета. Парашют может зацепиться за хвостовое оперение».Я медлю ровно столько, сколько необходимо, и с силой
дергаю кольцо. Почему не раскрывается парашют? Уж не слу¬
чилось ли что-нибудь? Наконец, рывок, и после гула моторов
и пережитых треволнений наступает блаженная тишина.Несколько секунд я наслаждаюсь ею, потом вспоминаю на¬
ставления инструктора и выполняю их. Прежде всего смотрю
вверх, на купол — цел ли он, не перехлестнуло ли его стро¬
пой? Нет. Белый шелк упруг и прочен, он только едва коле¬
блется от напряжения строп, передающих ему движения моего
тела. Затем я поправляю ножные обхваты, привязываю
к лямке вытяжной трос и осматриваюсь.Из-под купола парашюта высота воспринимается иначе,
чем с борта самолета. Она ощутимей, а отсутствие быстрого
движения позволяет замечать разные мелочи. Я вижу, как
в стороне от аэродрома по извилистой степной дороге едет
крестьянская телега, за ней клубится серое облако пыли;
в воздухе прямо передо мной, распластав крылья, ходит кор¬
шун. На меня он не обращает никакого внимания. Коршун
остается выше, и я вспоминаю про землю. Теперь она гораздо
ближе и кажется, что я все быстрей и быстрей опускаюсь на
нее. Едва успеваю развернуться по ветру, и... чувствитель¬
ный толчок. Я лежу в густой траве аэродрома. Первый пара¬
шютный прыжок совершен.С АЭРОСТАТАСами по себе прыжки с ранцевым парашютом из корзины
привязного аэростата, конечно, не были новостью. Их совер¬
шали еще в первую мировую войну русские воздухоплаватели,
подвергаясь атакам вражеских самолетов. Тогда же прово¬
дились и экспериментальные прыжки. О них специальным ра¬
портом доносил высшему начальству командир 28-го воздухо¬
плавательного парка: «.. .В вверенном мне отряде произво¬
дили опыты с парашютом Котельникова, — писал он,— в кор¬
зине поднялся младший офицер отряда подпоручик Остратов,
который, надев пояс парашюта, с высоты 500 метров выпрыг¬
нул из корзины. Около трех секунд парашют не раскрывался,
а потом раскрылся». Успешно применили парашюты и возду¬
хоплавательные части Красной Армии в борьбе с белогвар¬
дейцами и интервентами.К предстоящим прыжкам я отнесся довольно легко, считая,
что после того, как я отделялся от самолета на больших высо¬
тах и скоростях, прыжки с аэростата не представляют суще¬
ственного интереса. Но я ошибся. Любой прыжок, каким бы
простым он ни казался, всегда заключает в себе что-нибудь
новое, ранее не испытанное парашютистом.824
В день прыжков погода была пасмурная, но теплая и ти¬
хая. Изредка моросил мелкий, как из сита, дождь. Тем не
менее, когда я пришел на аэродром, там уже приступили
к «снаряжению аэростата». Из склада на старт выносили обо¬
лочку, похожую на кожу, снятую с какого-то гигантского
зверя, газовая команда, налегая на канаты, подводила слоно¬
вую тушу газгольдера. Шланг от него подвели к оболочке
аэростата, и она ожила, зашуршала, стала вздыматься пузы¬
рями, пухнуть, округляться, постепенно принимая определен¬
ную форму.Когда аэростат был готов к полету, я и офицеры Зигаев,
Шустов, Веселов заняли места в корзине. Раздались обычные
в воздухоплавательных частях команды:—	Разобрать поясные!—	Есть разобрать поясные!—	В корзине!—	Есть в корзине!—	На поясных!—	Есть на поясных!—	На лебедке!И, наконец,—	Отдать поясные!Наша корзина плавно отделилась от земли. Аэростат ухо¬
дил к низким серым тучам.На заданной высоте аэростат остановился. Я вылез на
край корзины и приготовился к прыжку. Непривычно было
висеть неподвижно над землей, не слышать гула мотора и ие
ощущать напора встречного воздуха. Но так же непривычно
было и ощущение высоты. С аэростата она чувствуется силь¬
нее. Трос, идущий вниз, и неподвижность заставляет «чув¬
ствовать» землю, с самолета же она кажется панорамой.Преодолев в себе какой-то неприятный холодок, падаю
в пустоту. Дергаю кольцо, но парашют не открывается. В та¬
ких случаях задержка даже на долю секунды бывает очень
заметна и вызывает неприятное ощущение. Я с нетерпением
жду» и рука невольно тянется к кольцу запасного парашюта.
Но вот рывок, и надо мной раскрылся шелковый купол.
Я забыл, что при прыжке с аэростата парашют, как правило,
раскрывается медленней. Так как парашютист не получает на¬
чальной скорости, купол и стропы полностью вытягиваются
после того, как парашютист приобретает скорость падения
25—30 метров в секунду, только тогда парашют начинает нор¬
мально наполняться воздухом...С БОРТА СКОРОСТНОГО САМОЛЕТАПовышенная скорость полета выдвинула перед нами, пара*
шютистами-испытателями, важный вопрос. Было замечено, что
в некоторых случаях летные экипажи стали опасаться прыж¬825
ков с парашютом. И это опасение не было лишено некоторых,
как казалось вначале, справедливых оснований, причем пред*
метом, внушающим опасение, был, конечно, не парашют, в на¬
дежности которого летный состав не сомневался, а самолет.Так, некоторым пилотам, летавшим на машинах опреде¬
ленного типа, казалось, что, выпрыгнув из кабины, они неми¬
нуемо должны были попасть под удар стабилизатора.Естественно, что во время воздушного боя, когда в резуль¬
тате попаданий вражеских снарядов самолет окажется охва¬
ченным пламенем, летчику некогда заниматься размышле¬
ниями — ударит его стабилизатором или нет. Надо оставить
горящую машину немедленно. Однако же предубеждение,
что его может задеть стабилизатором, затормозит действия
летчика. Может пройти секунда, даже доля секунды и удойный
для спасательного прыжка момент будет утрачен. Возмож¬
ность такого случая, пусть даже одного на тысячу, заставила
тщательно исследовать этот вопрос, а результаты исследова¬
ния внедрить в практику. Пилот, спасая жизнь, должен оста¬
вить самолет уверенно, с полной гарантией ие быть повре¬
жденным какой-либо частью своего самолета.Все эти и другие вопросы, связанные с вынужденным
оставлением скоростного самолета, и должны были разрешить
парашютисты-испытатели Наше поле деятельности расшири¬
лось еще больше — появился новый вид испытаний, так на¬
зываемое опрыгивание самолета...По опрыгиванию самолетов, как и всегда перед выполне¬
нием ответственных испытаний, теоретические расчеты были
произведены большими знатоками парашютного дела инже¬
нерами Грызловым, Ровниным, инженер-конструктором Глуш-
ковым и другими.Об инжепере Владимире Ивановиче Ровнине, мастере пара¬
шютного спорта Союза ССР, мне хочется сказать подробнее.
Он вложил много труда, инициативы и изобретательности
в обучение наших летчиков парашютным прыжкам с малых
высот. А это один из наиболее сложных видов применения
парашюта, и о нем стоит сказать несколько слов.Среди людей, не искушенных в авиации, существует убе¬
ждение, что прыгать с парашютом «чем выше, тем страшнее».
Это далеко не так. Чем больше высота прыжка, тем дольше
происходит падение парашютиста, а следовательно, own воз¬
никнет какая-либо задержка в открытии купола, парашютист
имеет больше времени на устранение ее или применение за¬
пасного парашюта. У летчика же, вынужденно оставившего
самолет, например, в 100 метрах над землей, такого «резерв¬
ного» времени очень мало. Оно измеряется долями секунды.Великая Отечественная война показала, что воздушные
бои происходят не только на большой высоте, но и над самойЩ
землей, при этом летчикам порой приходилось прибегать к-па¬
рашюту на этой высоте. В опыте прыжков с малых высот
особенно нуждались летчики-штурмовики, боевые действия
которых происходят обычно на бреющем полете.Этот опыт добыла для них группа парашютистов-испыта-
телей, в которую входил и Ровнин. Я не знаю второго такого
испытателя, в котором бы так удачно сочетался большой
практический опыт парашютиста с обширными знаниями
авиационного инженера.	:Владимир Иванович Ровнин окончил Военно-воздушную
академию имени Жуковского. Однако еще до учебы он увле¬
кался парашютными прыжками и, получив диплом инженера,
начал испытывать новые конструкции парашютов. В этом ока¬
залось его настоящее призвание. Так, еще в 30-х годах ой
вместе с парашютистом-конструктором Павловым разрабаты¬
вал и испытывал специальные крылья для парящего полет;}
человека. Идея была смелая, увлекательная. Представьте
себе, что вы, скажем, на высоте 3000 метров оставите само¬
лет, а потом выдернете кольцо, такое же, как у парашкл^
но вместо шелкового купола за вашей спиной раскроются
крылья. Вы сможете управлять своим полетом, парить, пла¬
нировать.Но осушествить на практике парящий полет оказалось не1
возможным. Нужно было разрешить вопросы равновесия,
установления центра тяжести парящего человека и различные
законы аэродинамики, невольно нарушаемые «парителем», что
ставило его подчас в сложное и даже очень опасное положе¬
ние. Парящий полет обычно кончался спуском на запасном
парашюте, открытом аварийно.Этот опыт помог Ровпину при организации и проведении
прыжков с малых высот. Ровнин начал с того, что совместно
с другими испытателями сумел точно рассчитать время, не¬
обходимое для раскрытия купола. Эти расчеты показали, что
испытательные прыжки с малых высот производить можно и
что при достаточной подготовке риск при этом не превышав*
допустимого, как у нас называется, нормального.Первые такие прыжки мы проводили тихим летним вече¬
ром. Самолет шел над районом прыжков, а я с Ровниным, ко¬
торому предстояло прыгать первым, стояли возле открытой
двери кабины и смотрели иа непривычно близкую землю.
1Как всегда при полете на малой высоте, скорость движения
казалась значительно больше.' Однако мы успели разглядеть
едущую по дороге» крестьянскую подводу и сидевшего на ней
колхозника, из-под ладони смотревшего на наш самолет.—	Даже упряжь различить можно, — невольно сказал я.—	Что упряжь, я видел, какую сей землероб папиросу ку¬
рит,— рмеясь, ответил Ровпии.82?
Он, конечно, шутил, ко мы понимали мысли друг друга.
Уж очень с незначительной высоты предстояло нам прыгать.Наши испытания прошли успешно и подтвердили правиль¬
ность всех расчетов. Испытания показали также полную при*
годность наших советских парашютов для спасения летчиков
при вынужденных прыжках с самолетов на малых высотах.Мастерство летчиков приобрело особенно большое значе¬
ние, когда стали отыскиваться новые способы отделения лет¬
чика от самолета, при полете на больших скоростях. Опытц
показали, что выбраться из кабины современного истребителя
летчику бывает очень трудно, а подчас невозможно. Надо,
чтобы какая-то посторонняя сила помогла ему это сделать.
На первых порах вспомнили о старинном способе оставления
самолета с парашютом, известного под названием «метода
срыва». Парашютист, стоя на крыле или сидя в кабине, рас¬
крывал парашют. Купол надувался встречным воздухом и
срывал парашютиста с крыла или вырывал его из кабины.
Именно таким способом совершались первые парашютные
прыжки с самолета.Но даже самые приблизительные подсчеты, сделанные
с учетом современных скоростей самолетов, показали большую
опасность применения этого метода. Известны случаи, когда
парашют, нечаянно открытый летчиком-наблюдателем, выры¬
вал его из самолета вместе с пулеметной турелью. Это проис¬
ходило при скорости 200 километров. А оставить методом
срыва современный боевой самолет еще более рискованно.
Стоит при этом зацепиться ногой за что-нибудь или удариться
о край кабины, и это может привести к роковому концу.
И все же полностью отказаться от этого метода сейчас нельзя,
К нему летчик может прибегнуть на малой высоте, как к край¬
ней мере, когда все остальные средства спасения уже исчер¬
паны.Дальнейшие исследования натолкнули на мысль использо¬
вать при прыжке со скоростных самолетов силы, возникающие
при пилотаже, а также собственный вес парашютиста. Пре¬
вратить этот прыжок в своего рода самоотделение.Такое самоотделение — прыжок из самолета, находящегося
в перевернутом положении, — довелось произвести и мне.
Пилотировал машину офицер Кожевников. От его умения
в значительной степени зависел успех этого эксперимента, так
как при малой нагрузке и большой скорости не исключена
возможность прохождения парашютиста вблизи хвостового
оперения. Надо самолет положить точно на «спину», вверх ко¬
лесами, и в этот момент парашютист должен «прыгать».Пока Кожевников набирал нужную высоту, я еще раз
продумал все движения, которые мне предстояло сделать,
чтобы оставить самолет. Подобные прыжки уже совершались,
но не всегда они кончались удачно. Так, один парашютист за¬828
держался и выпрыгнул в тот момент, когда самолет уже
переворачивался в обычное положение. Парашютист получил
сильные ушибы.—	Приготовиться к прыжку, — прервал мои мысли голос
Кожевникова.Я открываю фонарь своей кабины и приготавливаюсь. Са¬
молет начинает плавно крениться на крыло. Горизонт сбоку
от меня как бы поднимается, затем земля оказывается над
головой. Теперь пора. Чувствуя, как какая-то сила отрывает
меня от сиденья, даю еще толчок ногами и выпадаю из ка*
бины. Положение самолета вверх колесами помогло мне со¬
вершить прыжок. Открываю парашют и благополучно призем¬
ляюсь на аэродроме.Этот и другие подобные прыжки показали, что самоотде-
ление можно с успехом применять при полетах на больших
скоростях. Летчику не приходится тратить время на вылеза-
ние из кабины, поэтому он все внимание может сосредоточить
на открытии парашюта.Очень скоро опрыгивание самолетов приобрело такое же
значение, как и испытание парашютов. Это и понятно. Ведь
даже самый лучший парашют не спасет летчика, если он не
сможет уверенно отделиться от самолета. Результаты нашей
работы интересовали не только летные экипажи, но и кон¬
структоров самолетов. Они начали прислушиваться к голосу
парашютистов-испытателей и при конструировании новой ма¬
шины места для экипажа располагали так, чтобы пилотам,
штурманам и стрелкам-радистам ничто не мешало при необхо¬
димости совершить вынужденный прыжок с парашютом.Внимание партии и правительства к исследованию и раз¬
витию средств сохранения жизни летного состава в бою
принесло замечательные результаты. Великая Отечественная
война показала, что парашюты, парашютная подготовка —
все, что обеспечивает безопасность полета, в советском Воз¬
душном Флоте стоит на значительно более высоком уровне,
чем в авиации других стран. Среди захваченных у врага тро¬
фейных боевых документом оказался один весьма любопыт¬
ный: статистический доклад-спрапка одного нз главарей
фашистской авиации. Из этого документа было очевидно, что
около 60 процентом немецких летчиков, совершивших вы¬
нужденные парашютиш прыжки по првмя боев, выходило из
строя. Авторы докллда-спрапки рекомендовали немецким воз¬
душным силам перенять советские методы парашютной под¬
готовки летного состапа. Н* очень удовлетворительными были
в годы войны средства спасения летчиков в японских
воздушных силах. Там часто использовались парашюты, на
которых приземление происходило с такой большой ско¬
ростью, что вывихи, ушибы и растяжения были почти неиз¬
бежны.§29
• ИЗ СТРАТОСФЕРЫК установлению рекорда по затяжному прыжку я стал го¬
товиться постепенно. Под наблюдением опытных врачей‘Бон¬
даренко и Яковлева мне создали необходимый режим и раз¬
личные виды наземной тренировки перед подъемом на боль¬
шую высоту. Бначале был произведен прыжок с высоты
8000 метров, парашют был открыт в 700 метрах от земли.
Наконец, после войны, в сентябре 1945 года, мне была предо-,
ставлена возможность совершить прыжок из стратосферы; Са¬
молет я оставил на высоте более 13 000 метров, свободным
падением покрыл свыше 12 000 метров. Я падал, не раскрывая
парашюта, более двух с половиной минут, точнее 167 секунд.•	День этого прыжка навсегда запомнился мне до самых
мельчайших подробностей. Стояло «бабье лето». Листья кле¬
нов были огненно-красные, и в прозрачном воздухе плавали
белые легкие паутинки. И наш •аэродром, и дорогие взвол¬
нованные лица товарищей, и готовый к вылету самолет —вое
было как-то по-новому торжественно, значительно. На меня
надевают парашют. Дружеские заботливые руки тщательно
проверяют подгонку подвесной системы, застегивают пряжки.
Наконец все готово.•	К самолету меня провожают офицеры Грызлов, Ровнин,
Бондаренко, Николай Лаврентьев, один >из старейших укладчи¬
ков парашютов, мастер парашютного спорта СССР Н. В. Ни-
зяев и другие. Каждый из них вложил в подготовку рекорд¬
ного прыжка свою долю труда. Один дал ценное указание,
другой дружеский совет, третий оказал товарищеокую помощь.-	Вот мы у самолета. Стараясь скрыть волнение, пожимаю
Протянутые руки.—	Все будет в порядке, Василий Григорьевич! Счастли¬
во, — говорит мне на прощанье Низяев, и я весело улыбаюсь.
Ведь десять лет назад именно такими словами меня, тогда
еще молодого парашютиста, провожал на первый испытатель¬
ный прыжок добрейший Николай Васильевич. Я поднимаюсь
в кабину, машу рукой и захлопываю дверь. Полет начался.Самолет вначале быстро набирает высоту. Все ниже
опускается земля, подернутая легкой сизой дымкой. Летчик
подполковник Прошаков — опытный высотник. Он ведет ма¬
шину осторожно, изредка делая «площадки», чтобы дать от¬
дохнуть мотору и нам. Самолет покрывается блестками-инея.
На такой высоте температура минус 60°, но холода я не чув¬
ствую. Специальная одежда хорошо защищает от мороза. Са¬
молет теперь медленно, но непрерывно лезет вверх, оставляя
за собой белую инверсионную дорожку. Она не исчезает,
будто замерзнув в неподвижном воздухе.Высотомер показывает уже 13 000 метров. Мы в страто¬
сфере. Это заметно не только по прибору, но и по самочув*830
ствию. Тело кажется тяжелым, непослушным, чужим. Следя,
как медленно ползет стрелка прибора, я вспоминаю слова
итальянского летчика, пытавшегося подняться иа такую вы¬
соту: «Я смертельно устал. Я подошел к пределу человеческой
выносливости». Советские люди не раз показали, что пре¬
делы человеческой выносливости итальянцами так и не были
достигнуты.Я сижу неподвижно, стараясь расходовать энергию только
на то, чтобы видеть и думать. Наконец, стрелка прибора до¬
ходит до цифры, отмеченной красной чертой. Сигнал летчика
подтверждает, что мне пора прыгать.В стратосфере «оставить самолет» не так-то просто. Для
этого требуется много энергии, а ее следует расходовать
крайне экономно, ведь самое трудное настанет потом. Чтобы
не делать лишних движений, весь процесс вылезания из ка¬
бины мной тщательно продуман задолго до полета и неодно¬
кратно прорепетирован. Жадно глотаю кислород, резко оттал¬
киваюсь ногами и переваливаюсь через борт.На это последнее движение я затратил много сил. Сразу
же колкие струйки холодного воздуха каким-то образом про¬
никают под туго застегнутый воротник комбинезона. Мое
тело беспорядочно кувыркается. Земли не видно, ее скрывают
перистые облака. Сверху они кажутся молочно-белыми, твер¬
дыми! будто коваными. На мгновение их поверхность пред¬
ставляется пределом моего падения, почти землей. Но тут же
вспоминаю, что от них до земли еще тысяч семь-восемь мет¬
ров.Меня начинает вращать. Я делаю попытку прекратить вра¬
щение, но на такой высоте для этого надо затратить слишком
много энергии, а до земли еще очень далеко. Продолжаю па¬
дать, вращаясь, и так врезываюсь в облака. Глаза застилает
серая муть. Вот уже облака остались выше, но я продолжаю
их видеть. Беспорядочное вращение продолжается. Пожалуй,
уже пора его преодолеть. Делаю соответствующие движения
и, наконец, вижу землю.Теперь я падаю плашмя, лицом к земле, движением рук
удерживая это удобное положеии*. Пытаюсь ориентироваться,
но панорама подо мной кажется совершенно новиакомой. Тем¬
ный хвойный лес с желтыми пятнами лист пенных деревьев
и линия шоссе, разветвляющаяся надвое, ничем не напоми¬
нают моего предполагаемого места призмшжия.Звон в ушах продолжается, но это не мошаст чувствовать
радостное возбуждение, охватившее меня. Все чувства обо¬
стрены до крайности. Я вижу не только шоссе, но и ползущие
по нему жучки-автомашины. Чтобы осмогреться вокруг, ба¬
лансирую руками я постепенно поворачиваюсь. Теперь вижу
хорошо знакомый аэродром. А мне казалось, что он совер¬
шенно- не там; где по моим расчетам должен был находиться.S31
Земля с возрастающей скоростью приближается ко мне.
Все ориентиры крупнеют, будто растут на глазах. Скоро земля,
до нее остается не более тысячи метров. Пора! 'Купол пара¬
шюта открывается.Знакомый рывок. Воздух перестает свистеть в ушах, и я
покачиваюсь под шелковым куполом. После стремительного
падения плавное снижение парашюта почти неощутимо. Я по¬
правляю ножные обхваты подвесной системы, устраиваюсь
удобнее и намечаю точку приземления. Среди остроконечных
вершин елок и золотистых берез открывается небольшая по¬
ляна. На нее я и опускаюсь.Несколько мгновений я неподвижно лежу, с удовольствием
ощущая под собой землю, такую прочную, надежную и бес¬
конечно родную. Затем сажусь, стаскиваю с себя перчатки,
шлем, отстегиваю различные приборы и постепенно вылезаю
совсем из своего полярного обмундирования. Потом устраи¬
ваюсь поудобней, опираюсь спиной о ствол елки. Пахнет смо¬
лой, опавшими листьями и тем тонким запахом увядания,
который присущ только осени.Самочувствие хорошее, только уши будто забиты ватой —
это результат быстрого снижения из стратосферы. Сначала
я почти ничего не слышу, но постепенно начинаю различать
чириканье каких-то птичек над головой и даже отдаленный
стук дятла. Запрокидывая голову, смотрю на небо — туда, от»
куда только что свалился. Вон и облака. С земли они похожи
на нежный мазок белой краски, сделанный на голубом фоне.Вдруг из-за деревьев выбегает целая ватага деревенских
ребят.—	А мы, дяденька, видели, как вы с парашютом падали,—
хором кричат они.Немедленно начинается подробный осмотр моего обмунди¬
рования, снаряжения и, конечно, парашюта.Окруженный шумной свитой, я хожу по лесу и отыскиваю
площадку для посадки самолета. За мной должны приле¬
теть. .. Плошадку я нашел, но не особенно удобную. Сесть на
нее будет трудновато. Ребятишки перетащили парашют и по
моему указанию разложили его на траве. Он будет служить
опознавательным знаком для разыскивающих меня летчиков.В ожидании их я ближе знакомлюсь с моими юными по¬
читателями.—	Карапуз, шоколаду хочешь? — обращаюсь я к самому
маленькому.—	Я не карапуз, а мальчик, — серьезно отвечает он, и,
помолчав, так же серьезно добавляет, — шоколаду хочу.Вскоре весь бывший при мне запас шоколада был уничто¬
жен, а я без передышки отвечал на вопросы об устройстве
Парашюта и о том, как с ним прыгать.Отыскать меня летчикам оказалось не так-то просто. Не*832
На занятиях в классе
С картины. Н- Осенееи
которые после безуспешных поисков вернулись на аэродром.
Наконец над головой послышался гул мотора. Это прилетел
опытный пилот, неоднократно вывозивший меня на прыжки,
офицер Смирнов. С большим искусством он посадил самолет
возле моего парашюта, забрал меня и привез на наш аэро¬
дром. Так окончился мой затяжной прыжок из стратосферы.
Мировой рекорд по этому классу прыжков еще раз закреплен
за нашей Родиной.1950 г.☆СЕМЕН ГУДЗЕНКОДОРОГА К ПОДВИГУ,(Из поэмы «Дальний гарнизон»)В поэме Семена Гудзенко «Дальний гарни¬
зон», отрывок из которой напечатан в книге, рас¬
сказывается о том, как советские солдаты, несу¬
щие службу в Туркестане, оттачивают свое боевое
мастерство, бдительно охраняют созидательный
труд нашего народа, строящего коммунизм.—	Подъем! —
безотказное слово.И солнце уже в небесах.И все начинается снова
у нас в туркестанских песках!И назнаменитых знаменах,и назнаменитых стволах;*	и нанепривычно зеленых
в пустынеколхозных полях;и назнаменитых заводах,
где только что выдан металл;
на стеклах умытых,
на водах,которые рвутся в канал;
и наубеленной вершине —
весеннегосолнцалучи!53	За нашу Советскую 1'одину,	№
И зорю играют в пустыне
полков боевых трубачи.Трубят под безоблачным небом,
где только сейчас рассвело,
где за ночь пехоту, как снегом,
обильным песком замело,
где только улегся «афганец»,
солдата в песках схоронив.Но двинул солдат сапогами,
чихнул —и попрежнему жив!И к маршу готов без отсрочки,
и только с ухмылкой ворчит,
что весь аж до нижней сорочки,
как сахар толченый, хрустит.
Смеется:—	Я за ночь гостинца
припас для чаевников, друг!И снова шинель пехотинца
в спасательный скатана круг,
она и от снега спасала,
спасла от сыпучих песков... .Под ней высекало кресало
искру для бивачных костров.На ней, заслоняя собою,
четыре окопных дружка —
несли мы зовущего к бою,
израненного политрука.И ночью в минуты привала
над черной германской рекой,
как мать, нас шинель согревала,
как мать, приносила покой.Писалось на ней заявленье:
«Навеки считайте меня...»В шинели мое поколенье
вернулось домой из огня.О,	шитая ладно и просто,
ты в самую пору бойцу,
ты только бесстрашным по росту
и только бессмертным к лицу!Отечеством призваниый, воин!В стрелковый придя батальон,
будь серой шинели достоин
и алых достоин погон!.. .Играет трубач построенье,
по взводу равняется взвод.Такое у всех настроенье,
что самое время в поход...Пора!За спиною граница —
под утренней дымкой ручей.Уходит домой вереница
приземистых арттягачей.Цепями полязгав на спуске,
плывут по барханам в пыли
машины при полной нагрузке
легонечко, как корабли.И двинулись роты...Но с ходу«афганец» ударил с высот,
где он караулил пехоту,
готовую выйти п поход.Он ночыо провел уже поиск,
хозяйничал у рубежа —
солдат засыпая по пояс,
глаза часовым пороша.Он между хребтов, как в туннеле,
спрессованный,
сжатый с боков,
накапливался недели —
и вырвался из оков.И поднял пески навесные,
толкнул, обозлясь, зыбуны.Пошли они злые,шальные —
да так, что уже не видны
друг другу в шеренге солдаты,
да так, что хоть наземь ложись.—	Ох, будет работка, ребята!
Начнется веселая жизнь.Эй, Зыков! Ты жив? Страшновато?—	Жинем ничего, старшина!За нашу Советскую Родину.
—	И правильно, парень! Солдата
не свалит такая волна.Ты голову, друг, поупрямей
нагни и шагай напролом,
буран разгребая руками,
как бурную речку веслом!
Зажмурься — и действуй ногами,
да так, чтоб верхом не догнать!Крепчает,крепчает«афганец».Ну, кто мог заранее знать,
что встретится полк на походе
с песчаным бураном шальным,
что трудно придется пехоте,
не легче орудьям стальным,
что будет казаться прогулкой
вчерашний нелегкий бросок,
что ветер, как в парусе, гулкий
вокруг взбаламутит песок.И ты по колесному визгу
поймешь:—	У соседей беда!Застряло орудие близко —
и надо пробиться туда!А там,за песчаной стеною,
две силы, сшибаясь, гудят:—	За мной, туркестанцы!За мною!
кричит батарейцам комбат.(Так было над Волгой когда-то
в степи, что от снега бела,
железная воля комбата
в пургу батарею вела —
ни стонов,
ни вздохов,
ни вскриков.Над каждым движением власть!)—	Солдат я, —
сказал себе Зыков,
плечом к колесу привалясь.—	Солдат я! —
два гордые слова
сказал туркестанец себе.
И пушка подвинута снова
к накатанной узкой тропе.И парень впервые доволен,
как дома, тяжелым трудом.
.. .Стоит у обочины воин,
идут тягачи напролом.Идет напролом по пустыне
Берлинский прославленный полк.
Под этим же стягом
в Берлинеон с честью свой выполнил долг.
Под этим же стягом Россия,
великая Ролина-мать,
его собирала,растила,
учила врагов побеждать!Под алым Ленинским стягом
он встал в приграничье страны,
к стремительным контратакам
готовый, как в годы войны.Есть в мирной учебе солдата
ключи к героизму в бою.Ты сам начинал так когда-то
под Брестом дорогу свою —
из роты учебной, где в муках
был собран впервые затвор,
где ты разобрался в науках,
пред тем как уйти на простор;
где ползал травою примятой,
на росном весеннем лугу,
где ты деревянной гранатой
учился владеть на бегу.... Мы опытней стали и старше,
уже серебрятся виски,
но наши учебные марши,«атаки»,«прорывы»,броски,как школьные дни, незабвенны.
И ты благодарен был им,
когда на переднем у Вены
пополз под огнем проливным.
Азы героизма —в учебе:и в преодоленном песке,
и в первом стрелковом окопе,
и в первом пластунском ползке,
и в первом полете под тучи,
и в первой прицельной стрельбе.Комвзвода!Ты мужеству учишь*Равняется взвод по тебе!Да здравствует подвиг бессмертный
и к подвигу верный маршрут:
учителя труд беспримерный,
солдат ученический труд!Стоит он, солдат Коммунизма,
на страже свободной страны,
и мощные механизмы
покамест зачехлены.Но там, под брезентом зеленым,
помалкивает металл.Мир знает его раскаленным,
когда он фашизм выжигал!Задумывается над этой
недавней исгорией враг!... Проверенное Победой
оружие в крепких руках!Стоит, к сапогу прижимая
окованный прочно приклад,
хранитель цветущего края,
страны справедливой солдат!Ему и колодцы и тропы
открылись в пустыне родной.
Табунщики и хлопкоробы
живут за широкой спиной.Земля обновленная рада
защитникам Октября!... Зовет на открытье Фархада
монтажник к себе пушкаря.В президиум просят сержанта —
стрелка из подоблачмых мест.И речь его слушают жадно
дрсармовцы из МТС.
Голодной степи новоселы
танкиста позвали на той 1.В Хиву на открытие школы
шагает курсант молодой.Он школу окончил в Сибири,
в пустыню приехал служить.И дети стихи не забылио	дружбе с армейцем сложить.Во все кишлаки Туркестана —
на каждое торжество:
на свадьбы, на праздники званы
солдаты дивизий ТУРКВ01... Да здравствует дружба солдата
с народом республик родных,
граница, хранимая свято
под сенью знамен боевых!1950 г.☆СМАРШ АРТИЛЛЕРИИТо не гром грохочет в тучах
И не молнии горят:Это голосом могучимНаши пушки говорят! (Говорят!)Припев:Не трогай, враг, земли родной,
Страну труда не тронь!Святая месть ведет на бой!
Прицел верней! Огонь! Огонь!'	(Огонь!)Наши прадеды и деды
Завещали нам в бою
Насмерть биться до победы
За Россию за свою! (За свою!)Припев.Огневых ударов сила
Нас прославила давно —У подножья Измаила,На холмах Бородино! (Бородино!)■Той — праздник.ВАСИЛЬЕВ839
Припев.Танкам — верная подмога,Пехотинцу — друг и брат,Пробивает путь-дорогуДальнобойный наш снаряд1 (Наш снаряд!)Припев.Для советской крепкой стали
Нет заслонов « преград,Это снова доказалиЛенинград и Сталинград! (Сталинград!)
Припев:Не трогай, враг, земли родной,Страну труда не тронь!Святая месть ведет на бой!Прицел верней! Огонь! Огонь!(Огонь!)☆ВИКТОР ВИНОГРАДОВНАГРУДНЫЙ ЗНАКЕсли выправку лучше всех
Среди роты имеет солдат,Если с ним боевой успех
Неразлучен, как кровный брат,Если он — куда ни возьми —Самый смелый и боевой,Если метко мишенЬ разит
Боевое оружье его,Если он впереди
в часыБоевых и учебных атак, —Распахни шинельу него на груди
И увидишь — нагрудный знак.#Ты на нём задержи свой взгляд —В нём солдатский и труд и пот.Это'первая из наград,Что солдату даёт народ.
И рубиновая эмаль
Объяснит тебе лучше слов,Что солдат сквозь любую даль
По приказу итти готов.И расскажет значок с резьбой,Как мы молоды и сильны,Как плоим па труд и бой
Для своий дорогой страны!☆С. МАРВИЧНОЧНОЙ СЕМИНАР—	Постоим. Не надо торопиться! — сказал старшина Хар¬
ламов своему спутнику Осокину, когда они вышли за пределы
лагеря и свернули с дороги.Сильный, не очень холодный ветер гнал по небу тучи.
Изредка показывался полумесяц, но тучи скоро снова наглухо
заволакивали его.Стоять было скучно. Осокин переминался с нога на ногу,
постукивая каблуками. Старшина положил ему руку на плечо.—	Лишние звуки, — напомнил он. — Не так глядите, Осо¬
кин. Нет старания. Выесть надо глазами темноту.«Да как он понял,— подумал Осокин, — что не так гляжу?
Не видит же моего лица».Он затих.—	Вот теперь лучше у вас пошло, — сказал Харламов. —
Чувствую.Во тьме за полем чуть заметно проступали очертания де¬
ревьев. Широко ли было поле — Осокин не мог определить.
А справа, почти на уровне вершин деревьев, над которыми
блеснуло и погасло чуть -заменю* мерцай на, пидивлась высо¬
кая й бесформенная масса.—	Ну вот, Осокин, первая ладами. Что cioirr справа?—	Не могу определить, тонарнщ стрпкиш, — смущенно
отвечал Осокин.—	А вы это видели днем и п* раз. Эго счог оспа. Может
он быть вышиной с большое дерево?—	Н-нет...—	Так что же это значит?—	Это значит... что стог стоит к нам значительно ближе,
чем деревья.Осокин напрягал зрение. Деревья выделялись из тьмы не
только своей формой, но и ещё чем-то.—	Деревья будто бы светлые, товарищ старшина.—	Верно. Это белый бук.841
Гак началось ночное занятее.Все знали в полку, что старшина Харламов почти век»
войну провёл разведчиком. Он вернулся с орденом Красного
Знамени, с двумя орденами Славы, с медалями. В альбом, ко¬
торый рассказывал об истории полка, была вклеена фотогра¬
фия Харламова. Он очень изменился с тех пор. На карточке —
совсем юный паренёк, такой, какими приходят в полк перво¬
годки, с пухлым лицом, которого ешё не касалась бритва, со
смущённой улыбкой. Теперь это был зрелый, возмужавший,
уверенный в себе человек, неторопливый, всегда спокойный.Командир роты рассказывал о нём новичкам. Дважды
в сорок четвёртом году о Харламове писали в газетах. Орден
Красного Знамени ему вручил командующий ударной армией.
Это было поздней осенью. В ближнем тылу противника Хар¬
ламов узнал, что немцы, готовясь к отступлению, заминиро¬
вали мост. Он с рассвета до темноты просидел в реке, скры¬
ваясь за дуплистым развесистым деревом, склонившимся над
водой.По мосту тянулись на запад обозы. Часовые, расставлен¬
ные на разных концах, поминутно обходили пролёт. В сумер¬
ках они посвечивали фонарями с зелёными стёклами. Харла¬
мов всё это видел. Он ждал удобной минуты. Ночью он подо¬
брался к мосту и в нескольких местах перерезал проводку.
Концы связал пустотелым проводом. Утром, когда прошла по¬
следняя машина, немецкие подрывники включили ток. Они
бросились на мост искать повреждения, и Харламов снял их
всех огнём автомата. Он видел, как шофёр машины, оставлен¬
ной для подрывников, рванул с места и скрылся в лесу.
А спустя несколько минут к реке подъехал танк нашей раз¬
ведки.—	Что было самым трудным, товарищ Харламов? — спро¬
сил командующий армией.—	Стрелять было труднее всего, товарищ генерал, — отве¬
тил Харламов. — Пальцы свело от холода.—	А что вам больше всего помогло в этом деле?—	Помогло? — Харламов задумался на мгновение. —
Больше всего помогло дерево, товарищ генерал. Разве можно
было такое дерево возле моста оставлять? Ведь дупло начина¬
лось почти у самой воды. Я прощупал, какая сторона тоньше, и
проковырял ножом две дырочки. Обзор получился довольно
приличный. Градусов на двадцать: видны были часть моста и
подход к нему.Все улыбнулись той простоте и непринуждённости, с кото¬
рой Харламов рассказал об этой уловке. Улыбнулся и генерал.—	Ну, вы настоящий мастер разведви1После войны Харламов остался на сверхсрочной службе.
Теперь у него были ученики. Но обучал он их по-особому и
подбирал строго. Он присматривался к молодому солдату.842
оценивал на взгляд его ловкость, силу, на переходах и на уче¬
ниях проверял выносливость, смётку. Он подолгу беседовал
с солдатом и лишь после такого знакомства брал к себе в уче¬
ники.Осокина он принял не без колебаний. Простоватым и наив¬
ным показался ему Осокин. Но Харламов вспомнил далёкий
зимний день, когда он сам пришёл в часть. Это было в тяжё¬
лое для нас время войны в глубине России, возле озера Сели¬
гер. Вспомнил, что даже в землянку он не мог правильно
войти, а под общий хохот съехал по скользкому скату на рас¬
ползающихся ногах. Товарищи терпеливо обучали его. Годами
они были почти ровесники, по опытом опередили новичка на
полгода войны, а это значило очень много. Первый поиск, пер¬
вый снайперский выстрел и то, что было потом, то, за что на¬
граждали орденами, то, за что ставили в пример другим, —
всё это далось не только своим трудом, но и трудом товари¬
щей. Шагу он не мог сделать без них.Вот и Осокин пришёл в часть таким, как и Харламов в на¬
чале войны. Над новичком стоит поработать: интерес у него
к делу несомненный. Это — главное. А простоватость мысли,
медлительность в движениях — всё изменится в учёбе.Командир роты дал разрешение на ночные выходы в поле.
Харламов брал с собой иногда двоих, иногда троих солдат,
а изредка—одного. Такие выходы в полку прозвали «ночными
семинарами Харламова».—	Ну что же, Осокин, — сказал старшина, когда они углу¬
бились в поле. — Пойдём за ветряной завесой. Слыхали такое
слово?—	Нет, не приходилось.—	Так мой командир говорил. Лейтенант Кравчук..,Осокину показалось, что хрипловатый голос Харламова за¬
звучал мяте.Во тьме, смутно белея, наред ними вырос большой камень.*- Ну вот, отсюда и моЛ/Ам аа н4 гримом лдпегой. Ома пас
не скроет, конечно, но едллавг неслышными. Только капризная
она. Её не поставишь, как дымоную. Искан, *# надо. Так как
же узнать, куда ветер дует?—	Днём легко, подбросишь мыль — и смотри.—	Днём легко, luspuo. Пылинки укажут. А почыо? Надо
вспомнить, Осокин: были когда-то ны маленьким, ползали по
полу, и влетало мам аа одну привычку. Да п иодмюм! А сей¬
час не влетит. Надо нстюмтггь. Ну-ка, иа.мсщ в рот. Теперь
выньте, поднимите йго. Чунм-нует» холодок вокруг пальца?
Чуть вихрит, да? Куда дутн ввт*р?—	Палево.—	Правильно. Г!ойд1м за погром. И помолчим.Оми попали в углубление. Харламов понял, что они идут по
высохшему руслу ручья.843
Потом вышли на ровное место. Старшина прервал мол¬
чание.—	Теперь поговорим. Поговорим о походке. Я постою, а вы,
Осокин, отойдите от меня и вернитесь. И про себя считайте
шаги.Он ждал с минуту, а когда Осокин вернулся, сказал ему:—	Сорок четыре шага, Осокин, верно?—	Сорок семь, товарищ старшина.—	Значит, только трёх ваших шагов я не слышал. Плохо.
Громко ходите. Тут и ветряная завеса не убережёт. Теперь
«стойте вы, а я уйду. Считайте мои шаги.Старшина нырнул во тьму. Осокин слушал, стараясь уло¬
вить малейший шорох. Ему казалось, что Харламов где-то ря¬
дом. Но звуки вдруг пропали.—	Сколько, Осоюин?—	Не знаю, что сказать, товарищ старшина.., Сначала
считал, да вы пропали.—	Те же сорок семь шагов.Молодой солдат был смущён. Старшина его утешил.—	Ничего, Осокин. И вы научитесь ходить не хуже. Как
мы ходим? На носок, а потом на всю ступню. Когда показы¬
ваешь это днём, то ухмыляются, смешно получается. Здоро¬
вый верзила выступает, как балерина. А ночью вы поняли, что
это значит? Ну, теперь походите вы таким же способом.На этот раз старшина похвалил Осоки на.—	Гораздо лучше. Половина шагов пропала.А Осокин устал от этой минуты больше, чем от всей ночи.Старшина понимал состояние молодого солдата. Ночь пер¬
вой разведки, хотя бы это была только учёба, всегда кажется
новичку бесконечной. Когда они вышли на дорогу, Харламов
дружески спросил:—	Устали, Осокин?—	Признаться, устал, товарищ старшина.—	Значит, хорошо работали. Что ж, свернём.Они присели на широкий придорожный пень. Закурили. Ве¬
тер раздувал огоньки закруток. Он стал теплее, но был всё
такой же сильный и порывистый.—	А ветер-то, Осокин, о всём, чем поле дышит, рассказы¬
вает — и чебрец, и мята, и свежее сено. И язык ночи в ветре.
Всё, о чём она говорит, можно подслушать.Осокии признался, что это ему недоступно. Разные звуки
доносились, но различить, узнать их он не может.—	Сможете. Сейчас вспомним. Это вам последний экзамен
иа сегодня. Как, по-вашему, чего я не слышал ночью во
время войны на разведках?Осокин не знал, что ответить.—	Тогда переберём всё, что было сейчас. Все звуки по оче¬
реди. Давайте.Ш
—	Будто бы утки хлопали крылом по воде, — неуверенно
начал Осокин.—	Правильно. В камышах возились. Там, за лесом. Ну,
это мне и на войне приходилось слышать. Ещё что?—	Стук копыт доносился.—	Да, кто-то ехал по дороге. Но и это бывало.—	Камни осыпались.—	С кручи. На войне это самый предательский шум. Того
и гляди себя выдашь. Дальше.—	Значит, всё слышали, товарищ старшина.—	Нет, не всё. Чудесный такой стук... По нему я скучал
на войне. Четыре года не приходилось слышать.—	Что же это такое? — озадаченно спросил Осоюин.—	Молотилка стучала. Далеко от нас. Горячее сейчас
время, нельзя его упустить. Даже ночью работает. Этого-то
я и не слышал на войне. Далеко, бывало, заберёшься к нем¬
цам. Даже слышишь порой, как дверь в деревне хлопнет, не¬
мец сменился с поста. А этого не было. Не стучала молотилка.
Ни разу за всё время — ни на Смоленщине, ни в Белоруссии,
нигде. Разоренными местами мы шли. А теперь стучит. Вот
он, звук мирной жизН'М. Б«речь его надо. Л потому и учись
получше всему, ч*му учи г иинна. Беи этого не сЛерсм&шь. Ну,
а сейчас пора нам м па огдых.Харламов погасил окурок.Они поднялись. Hfioiупали парные ммиунл раоснета, когда
медленно и неохотно пачппикгг еиорпчишпься тени. Вблизи за
воротами лагеря, вдоль линейки, смушо белели палатки.☆вл. МОНАСТЫРЕВ
ПОДХОДЯЩЕЕ ЗАНЯТИЕСергей Дергачёв хотел екпь связистом. Он отлично по¬
мнил, как уходил п армию Николай, старший брат, — прямо
со школьной скамьи. А пернулся — механиком в МТС взялп.
Сергей думал, чк> неплохо бы стать механиком, как Николай,
но и радипом хорошо, даже, пожалуй, ещё лучше. Колхоз
электрохозяЛппом оГтиодится, радиоузел ставит, а насчёт
специалист он — не густо, потому что не наготовишься их,
когда п каждом ееле своя электростанция, и радио, и кино-
установка.На в ааднеты Сергей не попал. В карантин пришли майор
и старшина п стали спрашивать, кто из солдат умеет плотни¬
чать. Сергей немного умел и сказал, что ему приходилось ра¬
ботать по плотпицкой части. Старшина записал Сергея и по¬
яснил, что его возьмут в сапёрную роту.—	Я хотел в связисты, — возразил Сергей.845
Старшина поднял глаза и изучающе, так что Сергей сму¬
тился, посмотрел на него. Потом ответил:—	Фантазия1Слово это звучало так многозначительно, что Сергей не на¬
шёлся, что сказать старшине, и промолчал.Так и зачислили Сергея Дергачёва в сапёрную роту.Поначалу служба давалась ему трудно. Старшины Софро-
нова, того, что записывал в сапёры, Сергей сторонился. Ему
казалось, что стоит старшине пристально взглянуть на него,
и старшина тотчас прочитает его мысли и узнает: Сергей от¬
стаёт от других не из-за того, что способностей не имеет, а из-
за того, что к делу относится прохладно, без любви.У старшины Софронова и в самом деле были суровые, вни¬
мательные глаза, которые словно ощупывали всё, на что обра¬
щались. Много тяжёлого видели эти глаза, не раз приходи¬
лось им заглядывать в лицо смерти—старшина всю войну
провоевал сапёром на переднем крае.На груди у Софронова в три ряда планки с разноцветными
ленточками орденов и медалей. Вот две синенькие медали «За
отвагу». Два ордена Славы — за подрыв дота и за переправу
через Вислу, а орден Отечественной войны — за проходы
в минном поле, которые старшина делал днём под огнём про¬
тивника. За каждой наградой — столько труда и мужества,
что целую книгу можно написать. Это была бы книга о вер¬
ности советского человека своему воинскому долгу, о его
непобедимом упорстве в труде и в бою, о честном и смелом
сердце его.Сержант, командир отделения, рассказал молодым солда¬
там о фронтовых делах Софронова. Сергей стал смотреть на
старшину почтительно, но ещё старательнее избегал встре¬
чаться с ним.Однажды во время занятий по установке мин старшина по¬
дошёл к Сергею и стал сзади, наблюдая, как солдат неумело
прилаживает в ямку деревянный макет мины.Сергей почувствовал на себе взгляд, обернулся. Увидев
старшину, он смутился, и руки перестали его слушаться.—	Фантазия, а не работа, — осуждающе сказал старши¬
на. — Встаньте-ка.Сергей встал.—	Смотрите, как это делается.Старшина опустился на колени и принялся за установку
мины. У него были большие крепкие руки, смуглые, огрубев¬
шие. Сергей смотрел на эта руки и удивлялся, как ловко, кра¬
сиво и легко управлялись они с миной.' Сергей вырос в тру¬
довой семье, с детства привык уважать труд и умелость во
всяком деле. И сейчас, глядя на работу старшины, он оцени¬
вал её по достоинству: это была работа мастера.846
Когда Софронов, установив мину, встал, Сергей перевёл
дыхание и сказал восхищённо:—	Да!..Старшина понял это короткое «да», улыбнулся. И сразу
в глазах его исчезла суровость, взгляд их потеплел. Тогда
Сергей осмелился:—	Вот у вас уж и вправду фантазия, а не работа полу¬
чается.Софронов сдвинул брови, но тотчас снова улыбнулся:—	Ишь, подметил словечко. Вы, я вижу, парень шустрый.
А ну-ка попробуйте сами установить.Сергей постарался и установил мину гораздо быстрее и
лучше, чем в первый раз.—	Так вот и действуйте, — сказал на прощанье старшина.
И направился к другим солдатам.В один из погожих летних дней взвод сапёров ушёл да¬
леко в поле. Там, на старых боевых рубежах, нашли дот,
полузасыпанный землёй, заросший правой, но с целым бетон¬
ным колпаком. Солдаты осмотрели, ощупали внушительные
стены огневой точки, потом заложили взрывчатку и ушли
в укрытие. Одному из товарищей Ct^rcyi — солдату Копыло¬
ву — поручили зажечь шпур. Он зажАг, прибежал обратно и
присел в окопе, шумно дыша.Сергей смотрел и сторону дота, про себя гчшаи секунды.
И вдруг из бугра, под которым лежал дог, иырое бурый оегро-
конечный куст. Из центра его и по краям рванулись вверх
желто-красные языки. И тотчас от тяжёлого удара дрогнули
стенки старого окопа и с бруствера посыпалась земля. Над
головами низко присевших солдат пронёсся горячий ветер,
пригибая траву, срывая листья с молодых дубков.Когда осела земля после взрыва, сапёры побежали к доту.
В толстом бетоне, там, где удар взрывной волны был особенно
сильным, зияла брешь. От неё змейками вились трещины,
в которые пролезала ладонь, а кое-где и кулак. Дот перестал
существовать.—	Вот силища! — сказа;i Копылов. — А старшина расска¬
зывал, что ttirf и hoiолт* бпоиные стенки рвали. Перед со¬
ветскими сапёрами никакое укрепление не устоит.—	Это точно, — охотно согласился Дергачёв, ощупывая
края громадной щели в бетонной стене. — Ишь, как её раста¬
щило.Недели полторы спустя сапёры получили задание: по-
’ строить мост через овражек, пересекавший дорогу неподалёку
от военного городка.На работу вышли чуть свет. Утро выдалось свежее, туман¬
ное. Вокруг, куда ни глянь, было одинаково серо, и не опре¬
делишь— в степи ты или на окраине города. Тишина стояла
такая, что солдаты не решались громко разговаривать.847
Лейтенант, командир взвода, распределил работу между
отделениями, и солдаты застучали топорами.Неожиданно из тумана вынырнул старшина Софронов. Он
подошёл к лейтенанту, и они о чём-то минут пять говорили,
потом командир взвода кивнул головой:—	Погодите стучать.Солдаты выпрямились.—	Вот в чём дело, товарищи сапёры, — продолжал стар¬
шина. — Представьте себе, что мы работаем не возле наших
казарм, а на плацдарме, который только что отбит у против'
ника. Строим мост, по которому пройдут на этот плацдарм
наши артиллерия и танки...Солдаты слушали с интересом.—	По нас, конечно, стреляют, и крепко стреляют, но туман
прикрывает нас... Только вот какое дело: часам к десяти ту¬
ман разойдётся, и будет погожий, ясный день. Если мы к де¬
сяти хотя бы начерно мост не поставим, придётся нам ох как
горячо...Старшина сам увлёкся и говорил так убеждённо, что
нельзя ему было не поверить.—	А сейчас, — он посмотрел на ручные часы, — без четыр¬
надцати минут шесть. В нашем распоряжении четыре часа.
Как вы скажете, успеем?—	Успеем! — дружно ответили сапёры.—	Ну вот и ладно, — весело заключил старшина. Тут же
он расстегнул ремень, решительно стянул с себя гимнастёрку
и закатал рукава белой рубахи. Поплевал на ладони, взял
топор и кивнул солдатам:—	А ну, хлопцы, давай. Люблю повеселиться...Ух, какая это была работа! Топоры то выбивали весёлую
дробь, то озорно перестукивались. Иногда Сергею казалось,
что он и в самом деле слышит гулкие разрывы неподалеку,
что « в самом деле где-то рядом идёт бой, исход которого сей¬
час зависит от них, сапёров: успеют или не успеют. И Сергею
так хотелось успеть, что он забыл о времени. Голос старшины
вернул его к действительности.—	Перекур, сапёры! —объявил Софронов.Солдаты собрались вокруг старшины. Глаза у всех поблё¬
скивали, потные лица улыбались.Достали портсигары « кисеты и прежде всего, раскрыв,
протянули их старшине. Он тоже достал портсигар, но не за¬
курил из него, а потянулся к одному из кисетов:—	Дайте махорочкой полакомиться.Сергей с удовольствием смотрел, как свёртывал Софронов
цыгарку. И здесь у него всё выходило ловко и аккуратно. За¬
тянувшись, старшина сощурился и удовлетворённо произнёс:—	Не табачок, а фантазия!848
Помолчали, раскуривая цыгарки и папиросы. Потом стар¬
шина сказал:—	Вот какие дела, сапёры, мы не только разрушать умеем,
но и строить. Важная у нас специальность... А как вы пола¬
гаете, что в этой нашей специальности самое дорогое?Софронов обвёл солдат глазами, ожидая ответа.Один из солдат сказал, что самое дорогое в сапёрном
деле — смелость, другой сказал — умение, третий — точность.—	Это всё верно, — заметил старшина, — только я вроде-
немного не о том спрашивал.—	А о чем же?—	Самое дорогое в нашей специальности то, что сапёры —
всегда впереди. Вот! Путь пехотинцам прокладывает кто? Са¬
пёры. Танкам дорогу расчищает кто? Опять же сапёры. С раз¬
ведчиками всегда кто идёт? Мы, сапёры. Всё это -и есть самое
дорогое в пашем деле: мы всегда впереди. А это как раз для
советского человека самое подходящее занятие — впереди
идти, дорогу прокладывать. Верно?—	Верно, — дружно подтвердили солдаты.—	А коли так, товарищи, перекуру конец и — за дело!И снова застучали топоры.К десяти часам мост был готов. Етё ие поднялся туман,
только кое-где рвался он, обнажая маленькие кусочки неба
бледной голубизны, а сапёры уже складывали инструменты,
довольно поглядывая на мост, блестевший свежеструганными
досками.«Да, славно поработали», — думал Сергей о товарищах,
стоявших с ним в одном строю. Подали команду «Смирно»;
он смотрел прямо перед собой, никого не видел, но чувство¬
вал — все они здесь, рядом. Это ощущение бЛ'Изоста и един¬
ства с товарищами создавало светлое и приподнятое настрое¬
ние. «Хороший у нас взвод, — думал Сергей, — дружный...»На вечерней проверке Сергею и сшё нескольким солдатам1
объявили благодарность за отличную работу на постройке мо¬
ста. Сергей постарался п« подать виду, что взволнован благо¬
дарностью, но скрыть волнение было нелегко, и сержант,
командир отделения, заметил это.—	Поздравляю, — сказал он Сергею, когда солдаты вышли
на крыльцо покурить перед сном.—	Сегодня все крепко работали, — ответил Сергей. И, не
выдержав равнодушного тона, восторженно добавил: — С на¬
шим старшиной плохо не будешь работать! Здорово у негоI	всё как-то получается.—	Должность у него такая, — ответил сержант, — он же
коммунист.—	Так это разве должность?—	А как же? Вы Максима Горького читали?—	Читал, а что? — удивился Сергей.849'
—	Вот у него в одном месте сказано: «Хорошая это дол¬
жность — быть на земле человеком». А наш старшина слова
эти по-своему переделал: «Хорошая должность на земле —
быть коммунистом». Вот в каком смысле — должность. По¬
нятно?Сергей сказал, что ему понятно. Собственно, что же тут
непонятного? Но хотелось об этом подумать.Приятно после дня здоровой физической работы вытя¬
нуться под прохладной простынёй и, прежде чем сморит тебя
сон, вспомнить о прожитом дне, о том, что сделано и как — хо¬
рошо ли.Сергей припомнил, как они сегодня работали, что говорил
старшина, и впервые без сожаления подумал о том, что он
служит в сапёрной роте.☆в. ВИШНЯКОВАКАДЕМИКСтаршему сержанту Дудаку было под сорок, и товарищи
называли его иногда, в шутку, не старшим, а «старым сер¬
жантом».Он был сверхсрочником и широкие золотистые нашивки на
своих чёрных с красной окантовкой погонах нооил с большим
достоинством.Инженер-капитан Козырев был значительно моложе своего
нового подчиненного. Всего месяц назад он окончил инже¬
нерный факультет Военной академии и, получив назначение
на бронетанковый полигон, ещё только приступал к самостоя¬
тельной работе в качестве инженера.Дудак же был старым техником. На полигоне он немало
поработал в своё время простым механмком-водителсм.Какие только машины не испытывал за это время Дудак1
Некоторые >из них теперь можно увидеть разве только в му¬
зеях. .. Многие инженеры, с которыми в те далёкие времена
работал Дудак, были теперь полковниками и даже генералами.Вечером Дудак не без горечи пожаловался своему прия¬
телю, тоже старшему сержанту, технику-контролёру Косуш;
кину.—	Нового инженера мне дали... — угрюмо сказал Ду¬
дак. — Молодой ещё... Только-что из академии...—	Знаем мы их, этих академиков-то! — сочувственно ото¬
звался приятель.— Учишь, учишь его испытательному делу,850
Шачтеры подписывают соцобяззтельство
а потом он тебе же приказывает: «Делай так, а не этак... Не
раяеуждать!»—	Уж это точно!.. — мрачно вздохнул Дудак.•	Когда на другой день утром Дудак в своей обычной одежде
испытателя, в тёмном комбинезоне, больших армейских сапо-
i%ix и танковом шлемофоне на меху, прибыл в парк, инженер
и экипаж стояли уже у машины. Инженер был в шинели
с блестящими погонами и в новеньких кожаных перчатках. Он
истретил опоздавшего Дудака довольно сухо:—	Вам ясна задача испытания, товарищ Дудак?—спро¬
сил он.—	Так точно... — невнятно проговорил Дудак.—	Дело в том, что на этих машинах, — пояснил инже¬
нер, — наблюдаются случаи поломки коленчатого вала двига-
юли.Излом происходит, как правило, по сечению между
mecinii шатунной и задней коренной шейками... Наша задача
моключанга и том, чтобы выявить причины поломки.—	Чтп ж»... иыии'пм... — неохотно пробасил Дудак, — не
иврныА рае iicniiinwiftM... Погоняем машину и увидим, что
к чему...—	М&жду прочим, п будущем яиляйтесь на машину вместе
г экипажем, — апмгшл 1||пж(*пер, 6i*vio взглянув на часы.И мерном же пробем Дудак, чтобы академик «не особенно
апрмиалги», р<*мшл «одёрнуть» его тем способом, к которому
любит нрпбичт» почт все старые профессионалы.На короткой остановке он открыл моторную перегородку и
начал шсфмпочиню копаться возле топливного фильтра гру¬
бой ОЧ11С1КИ.—	Товарищ инженер-капитан, не посчитайте за труд¬
ность, — с особенной вежливостью проговорил Дудак, — по¬
дайте мне, пожалуйста, ключик к накидной гайке фильтра...Инженер-капитан сидел возле большого жестяного ящика
с инструментами. Дудак с удовлетворением отметал смущение
па его молодом лице.—	Вот тот горбатенький, прямо сверху лежит... — очень
спокойно пояснил Дудак.И когда инженер торопливо подал требуемый ключ, Дудак,
многозначительно переглянувшись с водителем, молча погру¬
зился в работу.Вечером он говорил приятелю старшему сержанту Косуш¬
ки пу:—	Спрашивает меня: «Вам ясна задача испытаний?» А сам
не знает, какой ключ нужен к фильтру...—	Все они, академики-то, такие! — поддерживал прия¬
тель. — Морока!Тем не менее на другой день Дудак пришёл в парк даже
раньше экипажа. С привычной добросовестностью он сам за¬
мерил количество топлива и масла в баках, снял показания851
спидометра... Сам завёл машину и записал температурный
режим прогрева двигателя. К приходу инженера машина была
полностью готова к выходу.Но на этот раз инженер не спешил. Он принёс с собой
небольшой ящичек, из которого достал блестящий, похожий на
игрушку, прибор. С большими предосторожностями он устано¬
вил прибор сверху на коробке перемены передач.—	Что это такое? — скорее из вежливости, чем из любо¬
пытства, спросил Дудак.—	Это виброграф... Служит для записи колебаний... —
И, ошеломив Дудака, инженер приказал разъединять гусе¬
ницы у готовой к выходу машины. — Потом заведём двигатель
и поработаем на месте с включённой передачей, — пояснил
он. — Сйимем виброграмму...Дудак был изумлён, но не возражал. Что ж, дело его, Ду¬
дака, — выполнять приказания. Ведущий инженер имеет право
делать на машине всё, что ему вздумается. Зато после окон¬
чания испытаний с него, а не с Дудака, потребуют отчёт.
И тогда выяснится, чем занимался инженер: проводил испы¬
тания или чудил с разными приборами...Гусеницы были разъединены, двигатель заведен, передача
включена. Ведущие зубчатки с визгом вращались в воздухе.Инженер склонился над прибором.Из вежливости Дудак тоже заглянул через его плечо. На
узенькой красной ленте прибора Дудак с трудом различил
едва заметные зубчики, похожие на лезвие миниатюрной пилы.—	Это виброграмма, — пояснил инженер. — Как вы ду¬
маете, товарищ Дудак, может ли быть такая вещь? .. — Ко¬
зырев внимательно посмотрел на старого техника. —.. .Пред*
полагают, что причинами поломки являются непрочность вала,
недоброкачественность материала, дефекты термообработки...—	Само собой, так оно и есть, — пробасил Дудак.—	Нет, нет, я о другом... — сморщился инженер. — Дело
в том, чю лабораторные исследования показывают противопо¬
ложное. .. Химический состав стали, микроструктура, твёр¬
дость соответствуют техническим условиям... Диаметр вала
тоже, конечно, взят не -с потолка, а определён путём точных
расчётов... Что вы на это скажете?Дудак молчал.	,—	С другой стороны, то обстоятельство, что излом вала
происходит, в большинстве случаев, в одном сечении у задней
коренной шейки, навело меня на интересную мысль... Дело
может быть вовсе не в самом вале!Дудак усмехнулся: договорился академик!Но инженер, видимо, не обратил внимания на иронию ду-
даковской улыбки.—	На этих машинах измепено крепление коробки пере*
мены передач, — продолжал он. — Если новое крепление не¬852
удовлетворительно и коробкй в работе вибрируют, то. ..-это
может привести к поломке коленчатого вала... Ваше мнение?Дудак перестал улыбаться, но молчал. «Конечно, каждому
ясно, — думал Дудак, — что первичный вал коробки соединён
через главный фрикцион с коленчатым валом. Если валы не
сцентрированы и, тем более, если коробка болтается, то, ко¬
нечно. .. Но какое значение может иметь ничтвжная вибра¬
ция, которую можно обнаружить только с помощью этого хи*
троумного прибора?»—	Кто ж его знает... — неопределённо проговорил старый
техник, с сомнением ощупывая надёжно укреплённый, непо¬
движный картер коробки, — погоняем машину, увидим... -—	Словом, через каждые сто километров пробега надо
снимать такие виброграммы, — закончил молодой инженер это
своеобразное совещание со своим техником.. На виброграмме, снятой через следующие сто километров,
Дудак заметил, что таинственные зубчики изменились. Они су*
зились, заострились и напоминали хищные, щучьи зубы.Козырев был доволен.—	Видите, вибрация коробки возрастает! — объявил он. —
Если так будет продолжаться, наше предположение пра¬
вильно!В снятии следующей виброграммы Дудак принимал жи¬
вейшее участие. Отстранив водителя, он сам насухо вытер
картер коробки и даже дунул во всю оилу лёгких на то место,
где инженер обычно устанавливал прибор.Однако эта виброграмма озадачила Дудака. Зубчики ис¬
чезли. .. На красной ленте виднелись поперечные линии раз¬
ной длины, совершенно сливавшиеся одна с другой. Как будто
кто-то взял, да и исчертил карандашом, ради баловства, всю
драгоценную ленту...—	Отказал, должно быть, приборчик-то, — с сожалением
проговорил старый техник.—	Нет, во* в порядке! — улыбнулся Козырев. — Возрастает
не только амплитуда, но и часюта колебаний... Вам знакомо,
товарищ Дудак, явление резонанса?Дудак смутился, словно его уличили в незнании ключа
к гайке фильтра.—	Я объясню вам, — сказал инженер-капитан. — Не так
давно в Москве построили большой шестиэтажны-й дом.
Жильцы, как водится, получили в нём квартиры со всеми
удобствами. Но тут выявилась странная вещь: дом начал ша¬
таться. Он раскачивался так заметно, что жильцы верхнего
этажа приходили в смятение... У них в квартирах двигалась
мкбгль, падала с полок и разбивалась посуда... Для выявле¬
ния прмчнны этого странного явления была создана учёная
комиссия. И как вы думаете, что же-оказалось?—	Фундамент, должно быть, плохой...55 За нашу Советскую Родину.853
—	И фундамент и весь дом был построен образцово, по
последнему слову строительной техник». А дело было вот
в чём...■ Слушавшие инженера водитель и Дудак притихли.—	В 'Километре от дома в небольшом сарайчике работал
слабенький двадцатисильный движок по откачке подземных
вод. От работы этого насооика и раскачивалось, словно маят-
ник, огромное здание. Насосик качал воду, а в такт этой качке
колыхалась шестиэтажная громадина. Вот что получается,
когда наступает резонанс колебаний...—	Неужели? — с сомнением в голосе спросил Дудак.—	По радио рассказывали, — засмеялся Козырев. — Ко¬
робка, в данном случае, — тоже насосик...Лицо инженера стало серьёзным.—	В следующие выезды принимайте меры предосторожно¬
сти, — проговорил он, вглядываясь в виброграмму, — не се¬
годня-завтра может произойти поломка.Инженер не пророк, а угадал.В следующий выезд, уже возвращаясь в парк, Дудак услы¬
шал в моторном отделении резкий стук, потом сильный удар,
от которого вздрогнул даже корпус машины.На этом испытание закончилось.Козырев начал писать отчёт. Работа техника в этот период
не особенно ответственная. Он обязан, как всегда, помогать
своему инженеру, и помощь эта чаще всего сводится к тому,
что техник приготавливает бумагу, переписывает что-нибудь,
разводит клей, вклеивает в отчёт иллюстрации.Скрепя сердце, выполнял раньше старый техник подобную
работу. Но надо было видеть Дудака, когда он вклеивал в го¬
товый отчёт увеличенные фотоснимки виброграммы! Вид
у него был важный, почти торжественный. Когда Косушкин,
любопытствуя, заглянул на диковинные снимки, Дудак молча
отстранил приятеля.А через несколько дней в отделе был зачитан приказ гене¬
рала. Приказ гласил:«За образцовое проведение важных испытаний, проявлен¬
ную инициативу и правильные, научно обоснованные выводы
и заключение по результатам испытаний объявляю благодар*
ность:1.	Инженер-капитану Козыреву — ведущий инженер.2.	Ст. сержанту Дудаку — техник-контролёр».После зачтения приказа к Дудаку подошёл старший сер¬
жант Косушкин.—	С благодарностью вас, Семён Васильевич, — проговорил
приятель, — поработали, что называется, за двоих!.. И ака¬
демику благодарность заработали ..—	Ну, ну, полегче на поворотах! — угрожающе проворчал
Дудак.854
—	Да разве неправда? — не унимался Косушкин. — Каж¬
дому видно, кто работает, а кто жар чужими руками загре¬
бает!—	Вот что, друг... — сказал Дудак. — Попридержи-ка
язык за зубами! Товарищ инженер-капитан молодой ещё, но...Дудак многозначительно поднял указательный палец своей
узловатой шершавой руки, руки старого танкиста, и внуши*
гмьно закончил:—	Но... академик!☆АЛЕКСАНДР НИКОЛАЕВПОГРАНИЧНИКНшфкио ними мир хранится.С юн *	ни ннд суров,Нц гоушч'етвнниП грншще
Дну* 1Ч1*1у,ць)ктн и днух мнрон.Рдии Hit Wiro** ЛНТПМЙГЯ,
r^WIJHI lllifiytlll!* смотри r lUlVb.Hr рнмнлп'Ъдо у китятН| 0HII|lk	М1»л«им..(town, лотмегнанниИ рабочий,Дпсггшш, нндмо по всему,Сномх широких полномочий,Страною вверенных ему.Он долг свой выполняет свято,Н на границе тишина.Л за спиною у солдата
Его великая страна.И если снова, как когда-то,Нарушат мир и тишину,Мы в помощь этому солдату
В ружьё поднимем всю страну.Надёжно нами мир хранится.Стоит солдат, на вид суров,На государственной границе
Двух государств и двух миров.☆55е
АЛЕКСАНДР НИКОЛАЕАНКЕТАПредо мной короткая анкета.Все понятно.Видно по всему,Требуются четкие ответы:Где, когда, зачем и почему?Я пишу:Родился в двадцать пятом,
Комбайнером стал в шестнадцать лет.
Кем на фронте был?Солдатом.Что окончил?Университет.Где его окончил я?В столице.И еще ответить надо мне,Был я или не был за границей?И когда, зачем, в какой стране?Мысленно, по странам и по датам,
Пробежав, даю такой ответ:Был освободителем-солдатом
В Западной Европе в сорок пятом.За границей родственников нет.Как же нет? Неправду мог сказать я.
За границей родственники есть.Всюду у меня друзья и братья.
Сколько миллионов их — не счесть!Отвечаю дальше с чувством, с толком
И, когда даю один ответ,Достаю затронутый осколком
На груди хранимый, партбилетЗначит, вот каким я был когда-то.С партбилета строго на меня .
Смотрит фотография солдата,
Вышедшего прямо из огня.
Над анкетой я в теченье часа
Вспомнил все прошедшее житье
И поставил: «Лейтенант запаса» —Звание военное свое.Значит, если мир не сохранится,Если враг захочет нас сломать,Мне тогда придется за границей
С той же целью снова побывать!1954	г.☆АРКАДИИ КУЛЕШОВКОММУНИСТЫКоммунисты — это слово крепче стали,Коммунисты — это слово, как набат.Маркс и Энгельс нам такое имя дали
В год рожденья наш — сто лет тому на'зад.И хотя сто лет назад нас было мало,Вышли мы на первый бой, на смертный бс&.Мы копаем — с песней — яму капиталу, —Пуст* стучит земля по крышке гробовой.Мег, не верим мы ни в бога, ни в молитвы,И не знаем мы иных священных слов, •Кроме лозунгов, сзывающих па битвы,Кроме псеен, от каких кскшккл кропь.Поднялись мы в высоту, полны отвага.Коммунизма даль, к тебе сердца летят!Крылья наши—это огненные флаги,Гнезда наши —это камни баррикад»Коммунисты никогда еще в бессилье
Не роняли красных флагов боевых:Если падал кто, сейчас же флаги-крылья
Поднимались за плечами у живых,.Стяг крылатый от сраженья до сраженья
По земле нас вел сквозь бурю, сквозь пургу.
Коммунисты!.. Это слово без волненья
Я не мог произнести «и не могу.857
Коммунисты — это люди грозной силы.
Поколенье бесконечное борцов.Закалили в революции горниле
Ленин, Сталин нас для боя, для веков.Мы бессмертны, революции солдаты:Павшим в битвах снятся будущего сны.У кронштадтских стен, в руинах Сталинграда,
Обняв землю, спят земли своей сыны.В грозных битвах мы не дрогнем от ударов,
До конца за наше дело постоим,Знамя красное бессмертных коммунаров
Для полета нашей смене отдадим.Так и я отдам в наследство дар заветный —
Жар борьбы, который в сердце берегу.
Коммунисты!.. Этот клич на бой победный
Без волненья повторять я не могу.Этим словом, самым верным, самым чистым,
Самых близких называю не один.Я хочу, чтоб назывался коммунистом
Сын родной мой и родного сына сын.С каждым годом все сильнее над планетой
Наше солнце разгорается во мгле.Скоро будут называться — знаю это! —
Коммунистами все люди на земле.1948 г.☆