«Своей судьбой
гордимся мы..."
В.А.Федоров
«Своей судьбой
гордимся мы...»
Следствие и суд
над декабристами
Москва «Мысль» 1988
ББК 63.3(2)47
ФЗЗ
РЕДАКЦИИ
ИСТОРИЧЕСКОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ
Рецензенты:
доктор исторических наук О. В. Орлик,
доктор исторических наук С. С. Волк
На форзацах использованы:
Восстание 1825 г. на Сенатской площади.
Акв. К. И. Кольмана
Вид Петровского завода. Фрагмент копии
В. В. Давыдова с акв. Н. А. Бестужева
0505010000—038
004(01) - 88
87-88
ISBN 5-244-00067-5
© Издательство «Мысль». 1988
ВВЕДЕНИЕ
Тема следствия и суда над декабристами занимает
важное место в истории их выступления. Изучение
средств и методов борьбы самодержавия с революци-
онным движением позволяет глубже понять величие
подвига этих русских революционеров, значение прине-
сенных ими жертв. Здесь речь идет не только о трагиче-
ской странице в истории декабризма, когда торжествую-
щий сильный и коварный враг — русское самодержа-
вие — творил суд и расправу над участниками движе-
ния. Чрезвычайно важен и другой аспект этой темы.
Противоборство двух сторон не окончилось на Сенатской
площади 14 декабря 1825 г. Запертые в казематах Петро-
павловской крепости, находясь в тяжелейших условиях
физического и морального воздействия со стороны мощ-
ной репрессивной машины самодержавия с ее вековым
опытом сыска и дознания, декабристы продолжали еди-
ноборство против царских следователей и судей, защи-
щая в показаниях и письмах на имя царя благородство
своих идеалов и поступков. Эта напряженная борьба
узников, в которой были не только «раскаяния» и моль-
бы о пощаде, но немало примеров стойкости и настояще-
го героизма, заслуживает самого пристального внимания
исследователей. Любой политический процесс есть акт
революционной борьбы, в котором проявляется истин-
ный характер и правительства, и революционеров. Поли-
тический процесс над декабристами — важное событие
в истории освободительного движения России. Его глу-
бокое исследование — актуальная и научно значимая
задача советских историков.
В каждой работе, так или иначе отражающей исто-
рию декабристов, должное место отводится освещению
следствия и суда над ними. Этой теме посвящены специ-
альные статьи и публикации. Однако до сих пор еще нет
монографического исследования, в котором была бы
воссоздана целостная картина судебно-следственного
процесса над декабристами: был бы детально описан
механизм следствия, раскрыты приемы и методы цар-
.3
ских следователей, тактика самих декабристов на след-
ствии, гнусная комедия царского судилища, наконец,
отношение различных общественных кругов к этому
невиданному еще в истории России широкому политиче-
скому процессу.
Первыми специальными работами по данной теме
следует считать две известные статьи декабриста
М. С. Лунина «Взгляд на русское тайное общество с
1816 до 1826 года» (1838 г.) и «Разбор донесения, пред-
ставленного российскому императору Тайной Комис-
сией в 1826 году» (1839 г.). Первая статья содержит
сжатый очерк истории тайных обществ в России, кото-
рый завершается страстным осуждением судебной рас-
правы царизма над декабристами. Во второй статье,
написанной при участии Н. М. Муравьева, разоблача-
ются тенденциозность царского следствия над декабри-
стами, попытки властей представить их лишь как «зло-
деев-цареубийц», якобы не имевших поддержки в Рос-
сии, замолчать их основные программные положения
и требования. Обе статьи рассматривались Луниным как
части задуманного им монографического труда о про-
цессе над декабристами. В письме к сестре Е. С. Уваро-
вой от 1 декабря 1839 г. он просил прислать ему все
напечатанные как в России, так и за границей материа-
лы об этом процессе, достать протоколы судебных засе-
даний, а также «те устные рассказы», которые она
сумеет собрать, «заставив болтать присутствующих на
этом суде лиц», «подробности казни» и пр. «Эти доку-
менты,— писал Лунин,— мне нужны для работы о Вер-
ховном суде, которая составит одно целое с Разбором
и Кратким обзором» *. Однако его замысел остался
нереализованным: сестра не смогла доставить Лунину
нужных материалов, а сам он по доносу провокатора
в марте 1841 г. был отправлен в новую ссылку, в Акатуй.
О следствии и суде над декабристами писал в издан-
ном в 1847 г. в Брюсселе и Париже трехтомном сочине-
нии «Россия и русские» находившийся в эмиграции
декабрист Н. И. Тургенев. Он вскрыл юридическую
несостоятельность «Донесения Следственной комиссии»
и судебного приговора.
С революционных позиций оценка царского суда над
декабристами была дана А. И. Герценом и Н. П. Огаре-
вым в опубликованной ими в 1858 г. в Лондоне книге
«14 декабря 1825 г. и император Николай. По поводу
4
книги барона Корфа». Герцен назвал изданную в
1857 г. «по высочайшему повелению» книгу М. А. Корфа
«Восшествие на престол императора Николая I» «под-
лым произведением придворного евнуха» и обратился
в «Колоколе» с открытым письмом к Александру II,
протестуя против охаивания святой памяти декабри-
стов 2. Огарев подробно проанализировал все официаль-
ные документы, опубликованные в свое время прави-
тельством по делу декабристов, доказал отсутствие
у царского суда законных оснований для вынесения
декабристам смертных приговоров, показал нарушения
им даже норм феодального судопроизводства, метко
охарактеризовав суд «видом солганной законности»,
вскрыл лицемерие Николая I, якобы не вмешивавшегося
в судебные решения.
В легальной печати России история следствия и суда
над декабристами не исследовалась вплоть до начала
XX в., хотя запрет на декабристскую тематику был снят
примерно с 70-х годов. Слишком остра была эта тема,
а главное, за семью печатями находился основной источ-
ник ее разработки — материалы Следственной комиссии
и Верховного уголовного суда.
В 80—90-х годах XIX в. доступ к секретным судебно-
следственным материалам о декабристах по специально-
му царскому разрешению получили дворянские истори-
ки Н. Ф. Дубровин и Н. К. Шильдер. Н. Ф. Дубровин
даже снял копию с «Русской правды» П. И. Пестеля, но
опубликована она была только в 1905 г. П. Е. Щеголе-
вым. В 1903 г. вышел в свет первый том биографии
Николая I, написанный Н. К. Шильдером. Эта книга,
как и труды Шильдера о Павле I и Александре I, была
проникнута консервативно-монархическим духом и но-
сила описательно-апологетический характер. Ее десятая
глава, специально посвященная следствию и суду над
декабристами, представляла собой по существу публика-
цию новых документальных данных о деятельности
Верховного суда и об исполнении над пятью осужденны-
ми смертного приговора. Большой интерес для исследо-
вателей представляют примечания к данной главе и осо-
бенно обширные документальные приложения к самому
тому.
Революция 1905 — 1907 гг. вызвала повышенный ин-
терес к истории революционного прошлого России,
а также создала более благоприятные возможности для
5
публикаций материалов и исследований о нем. Откры-
лись (правда, только на время) архивы, ранее практиче-
ски недоступные историкам. Это способствовало появле-
нию ряда крупных монографических исследований о де-
кабристах (В. И. Семевского, М. В. Довнар-Запольского,
Н. П. Павлова-Сильванского и др.), в которых использо-
вались материалы Следственной комиссии и Верховного
уголовного суда. Тема следствия и суда освещалась
в работах Н. П. Павлова-Сильванского о П. И. Пестеле,
П. Е. Щеголева об А. С. Грибоедове, Ф. П. Шаховском
и П. Г. Каховском 3. Общий очерк хода следствия над
декабристами (по неизданным документам) был дан
М. В. Довнар-Запольским в его обширном предисловии
к книге «Мемуары декабристов» (Киев, 1906). В 1905 —
1907 гг. были изданы три сборника документов, специ-
ально посвященные процессу над декабристами 4. Ряд
статей, главным образом о суде над декабристами, был
опубликован в русских журналах за 1916 — 1917 гг. Сре-
ди них следует отметить статьи и публикации П. Е. Ще-
голева и Н. В. Голицына, которые ввели в научный
оборот новый материал, впоследствии широко использо-
ванный декабристоведами 5.
Великая Октябрьская социалистическая революция
открыла широкие возможности для исследования исто-
рии русского революционного движения вообще и исто-
рии декабризма в частности. Изучением движения де-
кабристов занялась большая группа историков, литера-
туроведов, юристов. Они проводили работу на основе
марксистско-ленинской методологии, с использованием
богатейшего архивного материала. Важным фактором
в развитии советского декабристоведения явился сто-
летний юбилей со дня восстания на Сенатской площади.
Помимо выпуска огромного количества книг, статей,
документальных публикаций с 1925 г. было начато
научное издание фундаментальной серии «Восстание
декабристов. Дела Верховного уголовного суда и След-
ственной комиссии», которое продолжается и в настоя-
щее время. Это издание — не только важнейший источ-
ник для изучения движения декабристов, но и крупное
событие в советской исторической науке. В первом томе
серии опубликована небольшая, но содержательная
статья А. А. Покровского «Следствие над декабриста-
ми», дающая представление не только о расправе над
ними, но и о движении в целом.
В 20—30-х годах было опубликовано значительное
количество статей и заметок, которые на основе архив-
ных данных освещали различные аспекты темы след-
ствия и суда над декабристами, рассказывали о слежке
за участниками движения и их арестах, об исполнении
приговора над декабристами и откликах на казнь их
руководителей 6. Эта же тема освещалась в исследова-
тельских работах о декабристском движении в целом
и в монографических трудах о некоторых его участниках
(например, в монографии М. В. Нечкиной «Общество
соединенных славян» (М.; Л., 1927) специальная глава
была посвящена следствию над «славянами», вопросы
тактики поведения декабристов на следствии были рас-
смотрены в монографии С. Я. Гессена и М. С. Когана
«Декабрист Лунин и его время» (Л., 1926), в моногра-
фии «Декабрист Никита Муравьев» (М., 1933)
Н. М. Дружинина и в его же статье «С. П. Трубецкой как
мемуарист» (Декабристы и их время. Т. 2. М., 1932),
в послесловии С. Я. Штрайха к публикации «Декабрист
И. И. Пущин. Записки о Пушкине и письма из Сибири»
(М., 1925)).
В 1938 г. была опубликована большая статья
М. Н. Гернета, известного историка, изучавшего исто-
рию царской тюрьмы и уголовное право, «Процесс
декабристов и уголовная практика Николая I»7. Это
было первое обобщающее марксистское исследование
о процессе декабристов, основанное на значительном
документальном материале, в том числе архивном.
В статье были обстоятельно исследованы организация
и ход следствия по делу декабристов, условия содержа-
ния узников, деятельность Верховного уголовного суда
и его комиссий, расправа над декабристами, содержание
их в крепостях, жизнь на каторге и в ссылке. М. Н. Гер-
нет проанализировал в юридическо-правовом аспекте
основные официальные документы следствия и суда над
декабристами — донесение Следственной комиссии и
приговор Верховного уголовного суда. Он доказал пред-
взятость следствия и предрешенность приговора над
декабристами, привел факты нарушения уголовно-про-
цессуальных норм тогдашним судом. Статья Гернета
в переработанном и дополненном виде вошла и в его
капитальный труд «История царской тюрьмы» (Т. 2. М.,
1946, 1951 и 1961).
В послевоенный период М. В. Нечкина продолжила
7
разработку темы следствия и суда над декабристами.
В книге «Следственное дело А. С. Грибоедова» (1 изд.—
М., 1945; 2 изд.— 1982) она дала детальное описание,
анализ общественной деятельности А. С. Грибоедова
и обосновала его причастность к делу декабристов.
В своем исследовании М. В. Нечкина раскрыла приемы
и методы следствия по делу декабристов, показала так-
тику поведения подследственных. Эта книга интересна
и как образец тонкого источниковедческого анализа
следственных материалов. Тема следствия и суда над
декабристами освещалась М. В. Нечкиной и в капиталь-
ной монографии «Движение декабристов» (Т. 2. М.,
1955).
Работы М. Н. Гернета и М. В. Нечкиной до настояще-
го времени остаются наиболее значительными обобщаю-
щими исследованиями следствия и суда над декабриста-
ми. Содержащиеся в них конкретные данные и выводы
использовались авторами работ по данной проблеме 8.
В последние десятилетия в советской литературе
появилось немало исследовательских статей и публика-
ций по некоторым вопросам следствия и суда над
декабристами. Они важны введением в научный оборот
новых архивных данных, конкретными наблюдениями.
Так, Н. Я. Эйдельман дал источниковедческий анализ
«Докладных записок» и «Журналов» Следственного
комитета; Р. В. Овчинников исследовал вопрос об ис-
пользовании М. М. Сперанским материалов следственно-
го дела над Емельяном Пугачевым для разработки
судебно-процессуальных норм Верховного уголовного
суда над декабристами; М. Д. Рабинович опубликовал
донесения одного из агентов III отделения А. X. Бенкен-
дорфу о прениях в Верховном уголовном суде; С. В. Ко-
дан показал правовую сторону исполнения приговора
над декабристами и режим содержания осужденных на
каторге и в ссылке. Интересны исследования Г. А. Неве-
лева, рассказывающие о суде над декабристами, испол-
нении казни над ними, об откликах на восстание и казнь
декабристов 9. Ряд статей о процессе декабристов опуб-
ликовал и автор данной монографии 10. Следствие и суд
над отдельными декабристами освещаются в статье
В. И. Пороха и, в монографиях В. Г. Карцова о Г. С. Ба-
тенькове, Г. П. Шатровой о И. И. Горбачевском и
Д. И. Завалишине, С. Б. Окуня о М. С. Лунине i2. На
основе ранее введенных в научный оборот документаль-
я
вых материалов написана научно-популярная книга
юриста В. И. Баскова «Суд коронованного палача (Кро-
вавая расправа над декабристами) » (М., 1980). К сожа-
лению, книга содержит много фактических неточностей
и спорных положений.
* * *
Следует отметить, что, несмотря на значительное
количество исследований и публикаций, освещены лишь
отдельные вопросы большой и сложной темы судебно-
следственного процесса над декабристами. А между тем
ее исследователи располагают широким кругом разно-
образных источников. В первую очередь это материалы
Следственной комиссии и Верховного уголовного суда,
составляющие специальный «декабристский» фонд
ЦГАОР СССР (№ 48). Основную массу его документов
составляют 365 следственных дел членов тайных де-
кабристских обществ (а также лиц, взятых случайно
и затем освобожденных). К этому фонду постоянно
обращаются декабристоведы, черпая ценные сведения
о формировании декабристской идеологии, возникнове-
нии, структуре и деятельности тайных обществ, разра-
ботке планов восстания, его хода и т. д. Следственные
дела — важнейший источник для исследования судебно-
го процесса декабристов. Поэтому очень важно изучение
всех следственных дел в комплексе, в тесной связи
одного с другим, последовательный анализ и сопоставле-
ние каждого их документа. Именно такой подход и по-
зволяет представить цельную картину хода расследова-
ния, раскрыть тактику, избранную на следствии каждым
декабристом, а также приемы и методы самого След-
ственного комитета.
Своеобразной «летописью» процесса декабристов
являются «Докладные записки» Николаю I и «Журна-
лы» Следственного комитета. В них день за днем
фиксировались устные допросы и давалась оценка полу-
ченных от узников письменных ответов, заносились
протоколы очных ставок, распоряжения царя вначале об
арестах декабристов, а затем о режиме содержания
арестованных. «Докладные записки» и «Журналы»
представляют собой как бы «ключ» ко всему ходу рас-
следования, связывая воедино отдельные следственные
дела.
К указанным материалам примыкают документы об
учреждении Следственного комитета, переписка об
аресте декабристов и их имущественном положении,
многочисленные «справки» по разнообразным вопросам,
журналы «входящих» и «исходящих» бумаг, особые
«дела», содержащие письма декабристов к Николаю I,
председателю Следственного комитета А. И. Татищеву,
решения о «заковании в железа» подследственных, про-
явивших особое «запирательство», о выдаче «оправда-
тельных аттестатов» лицам, освобожденным за отсут-
ствием «улик», списки декабристов, понесших различ-
ные наказания без привлечения их к судебной
ответственности с указанием «вины» каждого и меры
наказания. Эти документы существенно дополняют кар-
тину расследования, уточняют данные о самом его
механизме, включают сведения о режиме содержания
находившихся под следствием декабристов.
Ряд аналогичных материалов содержат фонды Цен-
трального Государственного военно-исторического архи-
ва СССР: канцелярий Военного министерства, вел.
кн. Константина Павловича, дежурного генерала Глав-
ного штаба, главных штабов 1-й и 2-й армий и их
полевых аудиториатов, Главного военно-судного управ-
ления. В этих фондах хранятся документы об аресте
декабристов и содержании их в крепостях и на гауптвах-
тах, о деятельности «провинциальных» военно-судных
комиссий, в частности Белоцерковской, занимавшейся
расследованием участия солдат в восстании Чернигов-
ского полка, Белостокской — по делу о декабристском
«Обществе военных друзей», возникшем в 1825 г. и
предпринявшем 24 декабря того же года попытку под-
нять войска в Белостоке против присяги Николаю I.
Особую группу источников официального характера
представляют опубликованные правительственные со-
общения. Несмотря на секретность следствия и суда над
декабристами, правительство вынуждено было высту-
пить с серией публикаций «для публики» о небывалом
политическом процессе, о котором шли многочисленные
толки в России и за рубежом, дать свою, официальную
интерпретацию происходящего. Предвзятость, односто-
ронность этих публикаций, порочивших декабризм и
превозносивших «милосердие» монарха, хорошо изве-
стны. Тем не менее и этот вид источников представляет
большой интерес для исследователей декабризма.
10
Ценными источниками по данной теме являются
мемуары и дневники как самих декабристов, так и их
современников. Мемуарная литература декабристов осо-
бенно ценна ярким и подробным описанием хода след-
ствия, режима содержания подследственных, самой
атмосферы, в которой велось следствие: провокацион-
ных допросов, шантажа, запугивания. Эти мемуары
свидетельствуют о том, что не все допросы, проходившие
в Следственной комиссии, фиксировались в делах и жур-
налах этой комиссии, в докладных записках, адресо-
ванных ее членами царю. Только из воспоминаний
декабристов мы узнаем о содержании допросов, которые
вел лично Николай I, в них ярко описано поведение царя
и членов Следственной комиссии. Однако в этих мемуа-
рах мы находим очень мало сведений о деятельности
Верховного уголовного суда, что вполне объяснимо:
декабристы до самого момента объявления им приговора
не знали, что над ними вершился суд. Зато в их воспоми-
наниях содержится подробное описание процедуры объ-
явления и исполнения приговора, пребывания осужден-
ных на каторге и в ссылке.
Интересные сведения о процессе декабристов со-
держатся в дневниках и воспоминаниях лиц, которые по
своему служебному положению непосредственно были
связаны с этим процессом. Среди них отметим записки
правителя дел Следственной комиссии А. Д. Боровко-
ва — личности, весьма осведомленной не только о работе
самой комиссии, но и о сверхсекретном расследовании
по делу о причастности к заговору декабристов
М. М. Сперанского и Н. С. Мордвинова. Ценные свиде-
тельства содержат воспоминания протоиерея Казанско-
го собора П. Н. Мысловского, «напутствовавшего» де-
кабристов в казематах Петропавловской крепости, а так-
же мемуары членов Верховного уголовного суда
А. С. Шишкова и Е. Ф. Комаровского, дневник генерал-
адъютанта К. Ф. Толя, снимавшего первые допросы
с арестованных 13.
Таков комплекс источников о следствии и суде над
декабристами. Однако, несмотря на их богатство и раз-
нообразие, исследователь встречается с противоречиво-
стью и неполнотой содержащихся в них данных, субъ-
ективностью. Источники почти ничего не говорят о заку-
лисной «жизни» следствия и суда, которая играла
весьма существенную роль в самом ходе расследования
11
и в дальнейшей судьбе декабристов, слабо отражают
драматическую сторону устных допросов и очных ставок
во время заседаний Следственной комиссии.
* * *
Принято считать, что процесс над декабристами
начался с момента разгрома их восстания на Сенатской
площади. В действительности карающая рука самодер-
жавия была занесена над участниками движения за-
долго до восстания 14 декабря 1825 г. Правительство
через своих агентов давно следило за декабристскими
организациями, и еще до восстания декабристов на юге
России начались их аресты и допросы. Следовательно,
вопрос о том, что знало правительство о декабристском
заговоре и какие меры оно принимало к разгрому тайных
организаций, органически вписывается в тему судебно-
следственного процесса над декабристами. Эта тема
освещена и в данной монографии. Центральное место
в ней занимает показ хода следствия над декабристами,
кроме того, описаны арест декабристов, деятельность
Верховного уголовного суда и его комиссий (Ревизи-
онной и Разрядной), рассказано об исполнении пригово-
ра над декабристами, об откликах представителей раз-
личных общественных кругов России на судебно-след-
ственный процесс декабристов. Этими сюжетами, разу-
меется, не исчерпывается большая и сложная тема
политического процесса над декабристами, включающая
также вопросы деятельности судебно-следственных ко-
миссий в Варшаве (над членами польского Патриотиче-
ского общества, связанного с декабристами), в Могилеве
(над офицерами — участниками восстания Чернигов-
ского полка), в Белостоке (над членами «Общества
военных друзей»), в Белой Церкви (над солдатами,
причастными к заговору декабристов на юге России),
и полковых следственных комиссий. В проблему изуче-
ния процесса декабристов входит также тема — отбыва-
ние декабристами наказания на каторге, в ссылке,
в крепостях, в действующей армии. Все перечисленные
сюжеты в данной монографии рассматриваются лишь
попутно. Ее автор полагает, что они должны стать пред-
метом специальных исследований.
Глава I
«ШПИОНСТВО БЫЛО...
ОЧЕНЬ ВЕЛИКО...»
1.	Первые доносы на тайное общество
декабристов (1820—1821 гг.)
В начале 1818 г. до Александра I дошли неясные
слухи о существовании в России тайного политического
общества. Несколько позже В. Н. Каразин в письме
к императору от 21 апреля 1820 г. также предупредил об
опасности «распространяющихся тайных обществ», на
которые следовало обратить «недреманное око» *. С осе-
ни того же года власти стали получать самую разнооб-
разную информацию о тайном обществе и об отдельных
его членах. В тот период особенно активизировалась дея-
тельность тайной полиции. Будущий декабрист
Н. И. Тургенев писал в своем дневнике 30 сентября
1820 г. об «усиливающемся шпионстве» и о требованиях
высшего военного начальства к командирам полков до-
ставлять сведения о поведении их офицеров. Деятельное
участие в организации этого «шпионства» принял буду-
щий шеф жандармов А. X. Бенкендорф. 11 октября
Н. И. Тургенев сделал в дневнике запись: «Бенкендорф
принял на себя смотреть»2.
Волнение в лейб-гвардии Семеновском полку 16 —
18 октября 1820 г. стало «поворотным пунктом в органи-
зации тайного надзора»3. Александр I и его ближайшее
окружение были убеждены, что возмущение солдат этого
полка было инспирировано тайным обществом 4, поиски
которого незамедлительно начались. Развернувшая свою
деятельность в октябре — ноябре 1820 г. тайная агентура
собрала интересные сведения среди военных Петербурга
о настроениях солдат и офицеров в связи с «семеновской
историей». Однако военно-судные комиссии, расследо-
вавшие причины выступления семеновских солдат,
тщетно пытались выявить его связь с деятельностью
тайного общества 5. И все же не полиция напала на след
декабристов.
13
Первый донос на тайное общество поступил от корне-
та лейб-гвардии Уланского полка А. Н. Ронова, который
был завербован в качестве секретного агента военной
полиции командиром гвардейского корпуса И. В. Ва-
сильчиковым, вероятно, в конце октября или начале
ноября 1820 г. Васильчиков в своем донесении Алексан-
дру I от 26 ноября того же года сообщал, что он по
договоренности с М. А. Милорадовичем «дал позволение
корнету лейб-гвардии Уланского полка Ронову пробыть
в Санкт-Петербурге 15 дней под предлогом болезни... для
доставления сведений по части полиции». Ронов, ис-
пользуя семейное знакомство с адмиралом Д. Н. Сеняви-
ным, быстро сошелся с его сыном, молодым поручиком
лейб-гвардии Финляндского полка Н. Д. Сенявиным,
недавно принятым в Союз благоденствия Г. А. Перетцем,
от которого узнал о существовании тайного общества,
«конституциею занимающегося», и получил предложе-
ние вступить в него. Об этом он и написал донос. Донос
попал в руки служившего при Милорадовиче декабриста
Ф. Н. Глинки, который принял меры, чтобы не дать ему
хода: он вызвал доносчика «для объяснений» и сам
«отобрал от Ронова письменное показание». Глинке
удалось убедить Милорадовича в «ложности» этого доно-
са. Милорадович вызвал корнета к себе и потребовал
представить конкретные доказательства о существова-
нии тайного общества. Тогда Ронов заявил, что он
«общество отыскать уже не может». Ему была дана
очная ставка с Н. Д. Сенявиным, который (возможно, по
совету Глинки) категорически отрицал все, о чем было
написано в доносе. Сенявин утверждал, будто бы «звал
его [Ронова] в масоны, а про конституцию не объявлял».
Ронов оказался неспособным в деле тайного сыска,
и завербовавший его Васильчиков вынужден был (по
совету М. А. Милорадовича) не только отказаться от
своего агента, но и сделать представление царю об удале-
нии его со службы, поскольку вся эта история получила
неприятную огласку. Ронов получил отставку и был
сослан под надзор полиции в имение его матери, в Пор-
ховский уезд Псковской губернии 6.
Гораздо серьезнее и опаснее для тайного общества
был донос, поданный в феврале — марте 1821 г. библио-
текарем гвардейского штаба М. К. Грибовским, который
входил в руководящий орган Союза благоденствия —
Коренной совет, немало знал о тайном обществе и его
14
членах. Этот донос содержал много конкретных и цен-
ных для правительства сведений. Грибовский был не
просто полицейским агентом, но и организатором тайной
полиции в гвардии после «семеновской истории». Любо-
пытные данные об использовании Грибовского в каче-
стве правительственного шпиона в гвардии содержит
переписка командира гвардейского корпуса И. В. Ва-
сильчикова с начальником его штаба П. М. Волконским.
Посылая 9 ноября 1820 г. Волконскому проект об учреж-
дении в гвардии тайной полиции, Васильчиков писал
о Грибовском уже как о завербованном шпионе. «Глав-
ное условие, которое от меня требует человек, который
берется вести эту часть (руководство тайной полицией
в гвардии. — В. Ф.), есть непроницаемая тайна,— со-
общал Васильчиков, — Эту личность я знаю уже пять
лет; его честность испытана, он образован, умен, скро-
мен, предан государю, словом, это — Грибовский —
библиотекарь гвардейского штаба и правитель канцеля-
рии раненых»7. Кандидатура Грибовского, на которого
был возложен полицейский сыск в гвардии, была одобре-
на и Александром I.
Раскрытие тайного общества — главная цель, по-
ставленная перед Грибовским. Впоследствии, 15 мая
1826 г., А. X. Бенкендорф писал начальнику Главного
штаба И. И. Дибичу: «Долгом поставляю присовоку-
пить, что когда чиновнику сему (Грибовскому.— В. Ф.)
поручено было разыскать существование предполагае-
мого тогда тайного общества, то вместе с сим дано ему по
воле покойного государя императора обещание, что все
открытое сохранится в тайне»8. Заботясь о сохранении
строгой тайны, Грибовский несомненно боялся мести со
стороны членов тайного общества. Свой донос он передал
через Бенкендорфа, состоявшего тогда в должности на-
чальника штаба гвардейского корпуса. Поэтому в лите-
ратуре этот донос иногда приписывают самому Бенкен-
дорфу. Александр I получил его в конце мая 1821 г., по
возвращении из-за границы, где находился на конгрессе
в Троппау-Лайбахе. Николай I узнал о доносе только
после смерти Александра I, когда были вскрыты бумаги
его канцелярии9. Текст этого документа, именуемого
в литературе «Записка о Союзе благоденствия», не-
однократно публиковался и хорошо известен 10.
В своей «Записке» Грибовский обстоятельно и до-
вольно точно описал структуру, цели и задачи Союза
15
благоденствия, назвал 40 его членов, выделив из них
12 «важнейших» и указав их роль в тайном обществе (за
ними он рекомендовал учредить особый надзор). До-
носчик сообщил также о состоявшемся в январе
1821 г. Московском съезде представителей управ Союза
благоденствия, о принятом там решении о роспуске
тайного общества. Хотя сам Грибовский не был на этом
съезде, он был хорошо осведомлен о его ходе и принятых
там решениях И. Г. Бурцовым и Ф. Н. Глинкой, как
видно из сохранившихся их писем к нему 11; в одном из
них И. Г. Бурцов даже приглашал Грибовского вступить
во вновь учреждаемое после роспуска Союза благоден-
ствия тайное общество. Осведомленный шпион в «За-
писке» предупреждал правительство: «Весьма вероятно,
что они (руководители тайного общества.— В.Ф.) жела-
ют освободиться от излишнего числа с малым разбором
навербованных членов, коим неосторожно открыли все,
составить скрытнейшее общество и действовать под заве-
сою безопаснее». Он писал о нецелесообразности су-
дебного преследования членов общества, ставших изве-
стными правительству: «При судебном исследовании
трудно будет открыть теперь что-либо о сем Обществе:
бумаги оного истреблены, и каждый для спасения своего
станет запираться». Вследствие этого Грибовский сове-
товал установить наблюдение за поименованными в «За-
писке» людьми, «их связями и пр., и вследствие того
принять надлежащие меры». «Необходимо, однако, при
сем сказать,— писал он,— что сего наблюдения вовсе не
можно поручить настоящему господину с.-петербургско-
му военному генерал-губернатору, который окружен
людьми, участвующими в Обществе или приверженны-
ми им». Здесь был явный намек на Милорадовича, его
адъютанта Глинку и на близкого к Милорадовичу Нико-
лая Тургенева. Последних Грибовский поместил в самом
начале списка наиболее важных членов тайного обще-
ства, на которых, по его мнению, «наиболее должно быть
обращено внимание».
Александр I по возвращении из-за границы получил
и другую информацию о тайном обществе. И. В. Василь-
чиков на приеме у императора в Царском Селе 25 мая
1821 г. после доклада о состоянии своего гвардейского
корпуса представил ему и донос о политическом заговоре
со списком его участников. Васильчиков не назвал авто-
ра доноса, которым снова был Грибовский, предста-
16
вивший сведения незадолго до событий в Семеновском
полку ,2. Сын И. В. Васильчикова — А. И. Васильчиков
на основании рассказов отца писал в своих воспоминани-
ях, что Грибовский сначала сделал устный донос, затем
по его указаниям были наведены справки, которые все
подтвердили. В устном доносе шпион сообщал, что в
Тверской губернии «собираются в установленные дни
некоторые из членов тайного общества». Затем он пред-
ставил и письменный донос с именами известных ему
членов тайного общества, добавив, что вскоре в Москву
должны собраться на съезд лица, «прописанные» в при-
ложенном к доносу списке. А. И. Васильчиков утвер-
ждал, что его отец, получив донос, не решился писать
о нем Александру I за границу, «за неимением шифра»,
«формальных доказательств» и полномочий «допраши-
вать и уличать обвиненных и их преследовать». И. В. Ва-
сильчиков в своих донесениях только убедительно про-
сил царя о его скорейшем возвращении. Но тут прои-
зошла «семеновская история». Александр I, задержива-
ясь с приездом в Россию, торопил с судом над
семеновцами. Когда же он вернулся из-за границы,
И. В. Васильчиков решил доложить о собранном до-
носчиком материале13.
Таким образом, в распоряжении властей еще до
московского съезда Союза благоденствия находились
доносы, из которых было известно даже о предстоявшем
съезде. Но и члены тайного общества были хорошо осве-
домлены о поступивших на них доносах. Неоценимую
услугу тайному обществу при этом оказал Ф. Н. Глинка.
Будучи адъютантом М. А. Милорадовича, который без-
гранично ему доверял, Глинка был в курсе всей секрет-
ной информации, доставлявшейся в канцелярию своего
начальника.
Сообщение Глинки о доносах явилось одной из
причин решения московского съезда о формальном рос-
пуске Союза благоденствия. «После истории Семенов-
ского полка,— писал декабрист М. А. Фонвизин,— пра-
вительство усилило надзор тайной полиции, и это сдела-
лось известно Союзу благоденствия через одного из
своих членов. Полковник Ф. Н. Глинка, который, служа
при петербургском генерал-губернаторе, узнавал все
распоряжения, относящиеся до тайной полиции, и читал
даже донесения ее агентов. Это обстоятельство заставило
Союз принять благоразумные меры предосторожности
17
для своей безопасности и с этой целью назначить в
Москве чрезвычайное собрание депутатов от разных
управ для принятия мер против подозрительности пра-
вительства» . О том же свидетельствовал и С. Г. Во-
лконский. «С самого начала съезда (речь идет о москов-
ском съезде 1821 г.— В, Ф.),— писал он в своих воспо-
минаниях,— было получено из Петербурга от тамошней
Думы сообщение, что правительство следит за действия-
ми тайного общества, и что будет осторожнее прекратить
гласное существование общества и положить закрытие
оного, а членам поодиночке действовать по цели оного.
Главное побудительное основание к этому обстоятель-
ству было сообщение Федора Глинки, который, быв
адъютантом у Милорадовича, имел положительные све-
дения о возбужденном надзоре правительства»15. Под-
тверждая этот факт, Н. И. Тургенев указал также, что
сведения о слежке за ними правительства члены тайного
общества получали и из других источников. Так, Михаил
Орлов рассказывал ему, что еще в конце 1820 г. он полу-
чил от своего брата, А. Ф. Орлова, «сведения о... собрани-
ях»16. Тогда же генерал А. П. Ермолов предупредил
полковника П. X. Граббе, члена Союза благоденствия:
«Оставь вздор, государь знает о вашем обществе». Граб-
бе передал его слова Н. М. Муравьеву. Впоследствии
Следственный комитет специально запрашивал об этом
Граббе и дважды — Н. М. Муравьева. Ни тот ни другой
не отрицали сказанных Ермоловым слов, только
Н. М. Муравьев утверждал, что он слышал их не от
Граббе, а от М. А. Фонвизина. В показании от 12 января
Н. М. Муравьев писал: «Генерал Ермолов призывал
к себе Фонвизина и говорил ему эти слова, как я это
изложил в донесении моем генваря 10-го дня (имеется
в виду ответ Муравьева на запрос Следственного комите-
та от 5-го января.— В. Ф.). Генерал Фонвизин, будучи
в Петербурге, объявил мне, что существование общества
известно государю императору, и в доказательство при-
вел мне слова генерала Ермолова»17. По всей вероятно-
сти, М. А. Фонвизин мог слышать их от самого Граббе
и передать Муравьеву, ибо, как показывал последний,
в это время (конец 1820 г.) «оба Фонвизины приехали
в Петербург с предложением сделать съезд уполномо-
ченных от всех отраслей Союза в Москве». Там же был
и П. X. Граббе 18. Как видим, правительству не удалось
скрыть от декабристов свое «шпионство» за ними, и ре-
18
шение московского съезда о формальном роспуске тай-
ной организации явилось одной из существенных контр-
мер декабристов, чтобы нейтрализовать доносы шпио-
нов.
В дореволюционной литературе широко распростра-
нялась версия о том, что Александр I, получив сведения
о существовании Союза благоденствия, якобы отказался
преследовать его участников. Н. К. Шильдер привел
в своем труде слова, будто бы сказанные Александром I
И. В. Васильчикову, представившему ему 25 мая
1825 г. донос на тайное общество: «Дорогой Васильчи-
ков, вы, находясь на моей службе с начала моего цар-
ствования, знаете, что я разделял и поощрял эти иллю-
зии и заблуждения». Затем «после долгого молчания»
добавил: «Не мне их карать»19. Возможно, Александр
и мог так сказать. Лицемерие и двуличие его широко
известны, карать же он умел, и очень жестоко.
В действительности отказ от открытого судебного
преследования членов тайного общества был вызван
отнюдь не «гуманностью» императора. Во-первых, спра-
ведливым был довод Грибовского, что такое преследова-
ние и не дало бы положительных результатов: тайное
общество было распущено, а «улики» уничтожены. Но
главное — громкий политический процесс в той обста-
новке был неудобен Александру Г. он показал бы
непрочность феодально-абсолютистских порядков в Рос-
сии. Уже возмущение Семеновского полка вызвало
неблагоприятное мнение реакционных кругов Запада
о силе и могуществе «жандарма Европы». Александр I,
по свидетельству хорошо знавшего его декабриста
С. Г. Волконского, вообще не любил «гласно наказы-
вать». Размышляя, «что воспоследовало бы с членами
тайного общества, если бы Александр Павлович не
скончался в Таганроге», Волконский писал: «Я убеж-
ден, что император не дал бы такой гласности, такого
развития следствию о тайном обществе. Несколько чело-
век сгнили бы заживо в Шлиссельбурге, но он почел бы
позором для себя выказать, что была попытка против его
власти»20. Но, не желая карать явно, Александр I пока-
рал ряд выявленных членов тайного общества скрыто,
без суда и огласки. В октябре 1821 г. по его приказу был
уволен со службы А. Ф. Бригген, в декабре 1822 г.—
М. А. Фонвизин. Получил отставку и был сослан в Ярос-
лавль с запрещением посещать обе столицы командир
19
Лубенского гусарского полка полковник П. X. Граббе, по
словам Грибовского, «готовый на все»21. Все трое были
указаны шпионом в списке «важнейших» членов тайно-
го общества. М. В. Орлов, входивший в этот список,
оказался под бдительным надзором и в апреле
1823 г. был лишен командования дивизией. Пострадал
и Ф. Н. Глинка. В своих показаниях Следственному
комитету в 1826 г. он писал, что лишился занимаемого
поста, потерял квартиру, содержание: «...всеми оттол-
кнутый, забытый, в нищете, в чужом углу, на чужом
хлебе, сидел я в загоне, как раздавленная муха»22.
Правительство приняло и другие меры против тай-
ных обществ. Так, в течение 1821 — 1823 гг. была создана
централизованная и разветвленная сеть тайной полиции
в гвардейских и армейских частях. Вся система слежки
и шпионажа делилась на ряд округов соответственно
расквартированию войск, имела свои центры, условные
явки и пароли, целый штат низших и высших шпионов,
называемых официально «корреспондентами», а также
особых агентов, следящих за действиями самой тайной
полиции, а также друг за другом 23.
1 августа 1822 г. Александр I направил рескрипт на
имя управляющего Министерством внутренних дел
В. П. Кочубея, в котором говорилось о запрещении всех
тайных обществ и масонских лож и о взятии от военных
и гражданских чинов подписки, что они не принадлежат
и впредь не будут принадлежать к таковым организаци-
ям 24. Усилила свою деятельность и «гражданская»
тайная полиция. По воспоминаниям А. И. Михайловско-
го-Данилевского, «шпионство было... очень велико...
правительство было подозрительно, и в редком обществе
не было шпионов, из коих, однако же, большая часть
были известны. Иные из них принадлежали к старин-
ным дворянским фамилиям и носили камергерские
мундиры». В самом Петербурге была «тройная поли-
ция»: в Министерстве внутренних дел, у военного
генерал-губернатора Милорадовича и у графа Аракче-
ева. «Велико было шпионство в армии,— свидетельство-
вал Михайловский-Данилевский,— говорили, чем мы
занимаемся, играем ли в карты и тому подобный
вздор»25.
Таким образом, воссозданные после роспуска в
1821 г. Союза благоденствия новые декабристские орга-
низации действовали в трудных условиях усиливавших-
20
ся слежки и шпионажа, разгула реакции, невозможно-
сти какой-либо легальной деятельности в духе тайного
общества. Эти условия диктовали необходимость измене-
ний в тактике революционной борьбы и особые требова-
ния к соблюдению строгой конспирации. Несомненно,
перестройка деятельности тайных декабристских об-
ществ на новых началах сыграла свою роль в борьбе
против проникновения в них правительственных шпио-
нов. «Открытие» властям тайного общества на юге было
сделано не правительственными агентами тайной поли-
ции, а совершенно случайно «посторонними» лицами,
которые в силу ряда личных мотивов сделались провока-
торами, воспользовавшимися неосторожностью некото-
рых молодых и неопытных членов тайного общества.
2,	«Дело» В. Ф. Раевского и «поиски» тайных
организаций в 1822—1824 гг.
Факт роспуска Союза благоденствия, зафиксирован-
ный в доносе Грибовского, отнюдь не рассеял подозре-
ний правительства о продолжении деятельности тайных
обществ в России. Власти полагали, что помимо Союза
благоденствия существовали и другие тайные общества.
Вследствие этого был установлен специальный надзор за
поименованными в доносе Грибовского лицами и пред-
приняты «поиски» тайных организаций.
В непосредственной связи с установлением надзора
над М. Ф. Орловым и его 16-й дивизией в Молдавии были
арест и предание суду в начале 1822 г. члена Кишинев-
ской организации Союза благоденствия и друга
М. Ф. Орлова майора 32-го егерского полка В. Ф. Раев-
ского.
До командования давно уже доходили сведения
о «неблагоприятном настроении духа» в 16-й дивизии
Орлова. В декабре 1821 — январе 1822 г. произошли
волнения в Камчатском и Охотском полках этой дивизии
в связи с воровством и жестокостью ротных команди-
ров 26. Военное начальство приписывало возникшие
«беспорядки» действию приказов М. Ф. Орлова, на-
правленных против жестоких ротных командиров, и уси-
лило «внимание» к его дивизии.
Командир 6-го пехотного корпуса, в состав которого
входила 16-я дивизия, генерал И. В. Сабанеев поручил
своему адъютанту, подполковнику Я. И. Радичу, «на-
21
блюдать за деятельностью Орлова». До Сабанеева дохо-
дили сведения и об антиправительственной агитации
среди солдат в полку В. Ф. Раевского. За Раевским была
установлена тайная слежка, для которой использовали
двух учащихся дивизионной юнкерской школы и плат-
ных агентов тайной полиции. Из их доносов стало
известно о содержании уроков в школах Раевского. Сам
Орлов чувствовал слежку за ним, о чем написал своему
другу П. А. Вяземскому 25 ноября 1821 г. Тогда же
в 32-й егерский полк был отправлен командир 3-й брига-
ды Я. Я. Черемисинов для тайного расследования обста-
новки. 9 декабря он доложил Сабанееву, что Раевский
«вольнодумец и вредный для службы человек, а Орлов
ему покровительствует». 10 января 1822 г. Сабанеев
заявил начальнику штаба 1-й армии П. Д. Киселеву
о намерении арестовать Раевского 27. 27 января П. Д. Ки-
селев сообщил дежурному генералу Главного штаба
А. А. Закревскому, что им «по согласию с Сабанеевым
производится явное и тайное расследование о всех его
[Раевского] поступках, и, кажется, суда и ссылки ему не
миновать» .
В. Ф. Раевский узнал о грозившей ему опасности,
о чем написал 1 февраля своему другу А. Г. Непенину
(члену тайной организации в Кишиневе). Письмо было
перехвачено агентурой и попало к Сабанееву, что и уско-
рило арест Раевского, о чем, как известно, его предупре-
дил А. С. Пушкин вечером 5 февраля, дав возможность
уничтожить конспиративные документы 29.
Чрезвычайно опасным для Раевского, Орлова и для
всей Кишиневской организации был донос ее члена
майора И. М. Юмина, принятого в 1819 г. Непениным.
13 февраля 1826 г. Юмин показывал Следственному
комитету, что еще в 1819 г. командир 12-го егерского
полка Непенин предложил ему вступить в «масонскую
ложу», но, «узнав о неустройствах, случившихся в диви-
зии Орлова» и что «общество не масонское», он «долгом
почел» донести Сабанееву. «Сие обстоятельство» было
приобщено к «делу майора Раевского». По свидетель-
ству Юмина на следствии, он устно донес о существова-
нии тайного общества в начале января 1822 г., а под-
робный «рапорт» об этом подал Сабанееву 9 марта
1822 г.30
Как известно, благодаря выдержке и стойкости
В. Ф. Раевского на следствии следователи не получили
22
от него никаких данных о тайном обществе. Отрицал он
и свою антиправительственную агитацию среди солдат.
Привлеченные к допросам обучавшиеся в школе Раев-
ского солдаты также не выдали своего командира.
Исследователи дела В. Ф. Раевского (В. Г. Базанов,
М. К. Азадовский, Л. Н. Оганян, А. А. Брегман и
Е. П. Федосеева) приходят к единому мнению, что Кисе-
лев и Сабанеев не были заинтересованы в раскрытии до
конца дела с заговором в Кишиневе. М. К. Азадовский
и другие обратили внимание на ряд «упущений», кото-
рые допустил Сабанеев при расследовании дела. Так, он
не провел дознания по сведениям, сообщенным ему
Юминым в показаниях и в письменном доносе, «поте-
рял» самый криминальный документ следствия — спи-
сок членов Союза благоденствия, обнаруженный среди
бумаг Раевского при его аресте. Этот список был уничто-
жен И. Г. Бурцовым * с ведома П. Д. Киселева. Впослед-
ствии Следственный комитет специально запрашивал
о судьбе этого списка самого Раевского, Бурцова, а так-
же Пестеля, Вольфа, Лорера и Юшневского, которые
подтвердили существование списка и факт его уничто-
жения 3l.
По-видимому, следует согласиться с М. К. Азадов-
ским, что Сабанееву и Киселеву «было не выгодно
и даже опасно обнаружить гнездо заговорщиков во
вверенном им корпусе», ибо это значило доказать свою
близорукость и беспечность, в чем упрекал их Алек-
сандр I. Поэтому, как утверждает Азадовский, Сабанеев
предпочел предъявить обвинение одному Раевскому,
«тщательно индивидуализируя его дело, ограничивая
его пределами исключительно дисциплинарных поступ-
ков, не переводя в плоскость общеполитического и стара-
тельно избегая расширять круг привлеченных лиц»,
хотя ему и были даны прямые указания (П. М. Волкон-
ского) обратить внимание «на всех прикосновенных
лиц, более или менее причастных к поступкам подсуди-
мого»32. Конечно, и Сабанеев и Киселев прекрасно знали
о существовании в Кишиневе тайной организации,
«гнездо» которой находилось в 16-й дивизии Орлова, но
* Как показал на следствии 16 января 1826 г. И. Г. Бурцов,
в списке значились сам Бурцов, М. Ф. Орлов, П. И. Пестель, С. Г. Во-
лконский, А. П. Юшневский, В. П. Ивашев, Н. И. Комаров и П. В. Ав-
рамов (ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 95 (следственное дело И. Г. Бурцова),
л. 18 об.).
23
арестован был лишь один Раевский, и следствие велось
не о принадлежности его к тайному обществу, а о внуше-
нии солдатам «вредных мыслей». Остальные члены
Кишиневской организации были наказаны иным путем.
Сабанеев добился отстранения Орлова от командования
16-й дивизией, а потом и удаления его из армии. Удале-
ны были также генерал П. С. Пущин и полковник
А. Г. Непенин, заставили выйти в отставку К. А. Охотни-
кова и И. П. Липранди 33.
Не сомневаясь в том, что тайные политические
организации в России продолжают действовать, прави-
тельство через разветвленную сеть полицейской агенту-
ры предпринимало тщетные усилия к их обнаружению.
Декабристы знали, что правительство усиленно высле-
живает их. Уже после восстания 14 декабря П. С. Бобри-
щев-Пушкин показывал на следствии: еще в 1824 г. сре-
ди членов тайного общества «носились слухи, что прави-
тельство подозревает существование общества».
М. И. Муравьев-Апостол в письме к брату Сергею от
3 ноября 1824 г. предупреждал его, что «правительство
теперь постоянно настороже. Юг сильно привлекает его
внимание, оно знает, какой там царит дух»34. О суще-
ствовании тайных обществ говорил своему сыну
П. И. Пестелю И. Б. Пестель, призывая его «остерегать-
ся» этих обществ. С. Г. Волконский позднее вспоминал
один эпизод, происшедший с ним после смотра 2-й ар-
мии в октябре 1823 г. Александр I подозвал его и предуп-
редил, что тому будет «гораздо выгоднее» продолжать
исправно исполнять свои обязанности по службе, «а не
заниматься управлением... империи». «Многое о тайном
обществе было известно государю,— писал Волкон-
ский,— и сказанное им было предостерегательным наме-
ком и мне, и моим сообщникам по тайному обществу»35.
Александр I в то время был убежден, что «дух
вольномыслия и либерализма» широко распространился
среди военных генералов, таких, как А. П. Ермолов,
Н. Н. Раевский, П. Д. Киселев. В 1826 г. при разборе
бумаг уже покойного императора была обнаружена его
записка, датируемая 1824 г., в которой говорилось:
«Есть слухи, что пагубный дух вольномыслия или либе-
рализма разлит, или по крайней мере разливается,,
между войсками; что в обеих армиях, равно как и в от-
дельных корпусах, есть по разным местам тайные обще-
ства или клубы, которые имеют притом миссионеров для
24
распространения своей партии — Ермолов, Раевский,
Киселев, Мих. Орлов, Гр. Гурьев, Дмитр. Столыпин
и многие другие из ген[ералов], полковников,
полк[овых] командиров, сверх сего большая сеть раз-
ных штаб- и обер-офицеров» 36. Как видим, Александр I
был осведомлен о существовании тайных обществ, по-
дозревал в связи с ними многих влиятельных лиц выс-
шего командного состава, но еще не располагал об
этих обществах конкретными сведениями. И вплоть до
1825 г., несмотря на усилия созданной в армии сети
тайной полиции, правительству не удавалось обнару-
жить тайные декабристские организации, хотя оно не
только подозревало, но и было убеждено в их существо-
вании.
3.	Доносы на декабристов в 1825 г.
Летом 1825 г. правительство наконец-то получило
достоверные сведения о том, что против него существует
заговор в войсках, расквартированных на юге России.
Еще в конце 1823 г. в южных военных поселениях
унтер-офицер 3-го Украинского уланского полка
И. В. Шервуд из весьма вольных разговоров офицеров
о царе и ожидающих Россию переменах заключил, что
тут «что-нибудь да кроется». Шервуд стал пристальнее
наблюдать за офицерами, и ему помог случай. В декабре
1824 г. в Ахтырке на квартире своего знакомого Якова
Булгари Шервуд подслушал его разговор с молодым
прапорщиком Ф. Ф. Вадковским «о конституции для
России» и через Булгари решил «поближе» познако-
миться с ним. Вадковский уже с 1822 г. состоял членом
тайного общества, и, будучи в Петербурге, сам принял
в него несколько человек. По свидетельству друзей, он
был «пылким и неопытным молодым человеком», поэто-
му в 1824 г. «за стихи против начальства и великого
князя Михаила Павловича, разные насмешки против
двора, каламбуры и преступные разговоры» был удален
из Кавалергардского полка и отправлен на юг в армей-
ский уланский полк 37.
Встреча Шервуда с Вадковским произошла при
посредстве Якова Булгари в имении В. Л. Давыдова —
Каменке. Когда Вадковский узнал, что Шервуд служит
в военных поселениях и имеет там большие связи, то
стал подробно расспрашивать его о настроениях во-
25
енных поселян. Особенно живо заинтересовало Вадков-
ского сообщение Шервуда о том, что «поселяне недо-
вольны». По свидетельству Шервуда, Вадковский якобы
сам предложил ему «быть другом» и вверил ему «важ-
ную тайну» — рассказал о существовании конспира-
тивной организации. «Наше общество без вас быть не
должно». — будто бы заявил Шервуду Вадковский и
предложил стать его членом 38. Шервуд охотно согла-
сился на предложение, столь легкомысленно сделанное
ему Вадковским, условился встретиться с ним в Курске
и немедленно составил донос самому Александру I.
18 мая 1825 г. Шервуд отправил в Петербург к лейб-
медику Я. В. Виллие, с которым был коротко знаком,
пакет, содержащий запечатанный конверт с надписью:
«Его императорскому величеству в собственные руки.
Секретно». В приложенном к конверту письме Шервуд
просил Виллие передать этот конверт лично Александ-
ру I, что Виллие и исполнил. Шервуд писал императору
об обнаруженных им «важных обстоятельствах», о кото-
рых желает доложить ему лично. «Для приведения в ис-
полнение мною предпринятого,— писал доносчик,— не-
обходимо, дабы самые приближенные к вашему величе-
ству о сем не знали, почему не благоугодно ли будет меня
взять и представить к вашему императорскому величе-
ству под каким бы то ни было предлогом, в отвращение
всяких догадок» 39. Александр I поручил исполнить это
А. А. Аракчееву, который 25 июня отправил за Шерву-
дом фельдъегеря, поручика Ланга.
12 июля Шервуд был доставлен в имение Аракчеева
с. Грузино. Здесь Аракчеев попытался выяснить у Шер-
вуда содержание его доклада императору, но Шервуд
ответил, что дело касается лично самого Александра I
и только ему он обо всем и доложит. Аракчеев хотел
отправить Шервуда обратно, но тот заявил: «Дело в заго-
воре против императора». Аракчеев вынужден был
отступиться. В письме Александру I от 13 июля
1825 г. он сообщил, что, ни о чем не расспрашивая, от-
правил Шервуда в Петербург к начальнику штаба
военных поселений П. А. Клейнмихелю * и приказал на
заставе его не «записывать» 40.
* Вызов Шервуда в Петербург и его аудиенции у Аракчеева
и Александра I вызвали сильные подозрения у служившего при Арак-
чееве декабриста Г. С. Батенькова, который «шесть раз спрашивал»
26
17 июля Шервуд был принят Александром I в Ка-
менноостровском дворце, где без свидетелей доложил
ему о существовании заговора в войсках. Как свидетель-
ствовал сам Шервуд, император спросил его, как велик
заговор и как полагает он его открыть. Доносчик со-
общил, что «по духу и разговорам офицеров вообще,
а в особенности во 2-й армии, заговор должен быть рас-
пространен довольно сильно», он имеет положительные
сведения о том, что один из его знакомых, Ф. Ф. Вадков-
ский, «решительно принадлежит к заговору». Затем
Александр I спросил: «Есть ли тут в заговоре кто-нибудь
из лиц поважнее?» Шервуд не мог дать положительного
ответа, не зная ничего, кроме самого факта существова-
ния тайного общества41.
Необходимо было дальнейшее «разведывание» тай-
ного общества, выяснение его структуры, намерений
и планов, фамилий конкретных членов и руководителей,
получение документальных «улик». Только одного фак-
та существования тайной организации было явно не-
достаточно, чтобы обрушить репрессии на участников
заговора.
Шервуд оказался хитрым и умным провокатором. По
поручению царя он разработал подробный план «разве-
дывания» тайного общества, который представил Алек-
сандру I 26 июля 1825 г. 42 Согласно этому плану в целях
конспирации сочинялась версия, по которой поездка
Шервуда в Петербург была вызвана необходимостью
допросить его по делу грека Сивиниса (или Чивини-
са) — офицера на русской службе. Об этом деле тогда
много говорили. Поручик Сивинис в 1824 г. в Москве
выдавал себя среди греков за уполномоченного Алексан-
дра I для сбора пожертвований в пользу восставшей
против Оттоманского ига Греции. Богатый купец Зосима
пожертвовал ему 300 тыс. руб., а затем Сивинис путем
подложных писем выманил у Зосимы много драгоценно-
стей. Когда обман раскрылся, против Сивиниса было
возбуждено уголовное дело, в ходе расследования кото-
рого вызывались для допросов многие лица. Версия
Шервуда о мотивах его поездки в Петербург была чуть
позже объявлена Аракчеевым начальнику южных во-
енных поселений И. В. Витту.
Шервуда о причине его появления в Петербурге (Шильдер И. К. Импе-
ратор Александр Первый. Его жизнь и царствование. Т. 4. СПб., 1898.
С. 347).
27
В соответствии со своим планом Шервуд должен был
отправиться в Одессу, взять там от управляющего та-
можней Д. Н. Плахова («хорошего знакомого» Шерву-
да) рекомендательные письма к брату Плахова, ко-
мандовавшему Екатеринославским кирасирским полком
в Орловской губернии, а также к орловскому губернато-
ру Сонцову. В Орловской губернии был расквартирован
армейский корпус генерала Бороздина. С офицерами
этого корпуса Шервуд намеревался «снискать знаком-
ство» и «сделать открытие» тайного общества, члены
которого, как он предполагал, там находились.
В записке Шервуда были изложены провокационные
методы, с помощью которых он намеревался раскрыть
тайное общество. «Стараться,— писал он,— узнавать
каждого в особенности образ мыслей разговорами о су-
ществующих правлениях вообще; если кто будет гово-
рить приметным образом нащет правления в России,
изъявляя свое неудовольствие или общее негодование,
соглашаться с ним, усилив и свое, извлекая из него, не
предвидит ли он какого изменения в правлении; дать
при том ему почувствовать, что имею в предмете многих,
которые жаждут вместе со мною перемены, и, наконец,
заметив из слов его, что он действительно должен быть
в обществе, удивляться, что до сих пор нет столь реши-
тельных людей, которые предприняли бы какие-нибудь
на то меры; каковой не упустит случая принять человека
в общество, с его образом мыслей совершенно согласно-
го... Если по открытии сообщников невозможно полу-
чить от них письменно о их намерении или заставить их
при свидетелях говорить, тогда, избрав удобное место
к помещению присланного чиновника (которого я буду
испрашивать) так, чтобы он мог слышать весь разговор
ясно, и, удостоверясь сам, взять сих сообщников посред-
ством правительства». Свои «разведывания» Шервуд
предполагал начать с Ф. Ф. Вадковского: «Начать пред-
лагаю Нежинского конно-егерского полка с прапорщика
Вадковского, который, как мне известно, состоит в сем
обществе, наблюдая за всеми его движениями». Объ-
ектами его «разысканий» должны были явиться также
братья Яков и Андрей Булгари. «С первым,— писал
Шервуд,— я хорошо знаком... [он] известен о сем обще-
стве: ибо я ясно слышал его о сем разговор с прапорщи-
ком Вадковским». Шервуд надеялся встретить Якова
Булгари в Белгороде или Харькове, а Андрея — в Одес-
28
се. При этом шпион полагался на комиссионера грека
Ивана Кириакова, который исполнял поручения Андрея
Булгари. От И. Кириакова, писал Шервуд, «я постара-
юсь также сделать открытие, ибо сего грека я совершен-
но привязал к себе и восстановил некоторым образом
против графа [Булгари]».
В своей записке Шервуд просил также «дать секрет-
ное повеление» перехватывать всю корреспонденцию
Вадковского. В заключение он писал: «Обо всем, что
я открою, я буду доносить на имя начальника штаба
военных поселений (Клейнмихеля.— В. Ф.) по эстафете
пли нарочным доверенным мне человеком, ежели оно
будет нужно», и просил «выдать на издержки» 1 тыс.
руб. Через несколько дней Шервуд «уточнил» пути
доставки собранных им сведений. В конце цитируемого
документа им сделана следующая приписка: «Для до-
ставления сведения об известном деле нужно будет
послать, кого будет угодно, Орловской губернии в город
Карачев на 20 число будущего сентября месяца и спро-
сить меня там на почтовой станции. Августа 3-го дня
1825 года». Александр I с большой серьезностью и дове-
рием отнесся как к доносу, так и к предложению Шерву-
да. Как уже было сказано, он был убежден в существова-
нии тайных обществ, его многочисленная сеть тайных
полицейских агентов тщетно выслеживала их членов, но
только Шервуду удалось напасть на след действовавше-
го на юге России тайного общества. План этого шпиона
заслужил «высочайшее» одобрение, и 3 августа он полу-
чил повеление царя отправиться в путь и приступить
«к открытию общества». Шервуда снабдили просимой
им суммой денег. Аракчеев дал предписание И. О. Витту
о предоставлении Шервуду годового отпуска, объяснив
4 4
причины этого .
С. Г. Волконский называл Шервуда «агентом Витта».
В действительности «миссия» шпиона тщательно скры-
валась от Витта. Розыски тайного общества через Шер-
вуда Александр I поручил возглавить Аракчееву, хотя
Витт имел большой опыт в области сыска и был постав-
лен во главе всей разведки «полуденного края» России
еще в 1819 г. Александр I поручил ему «иметь наблюде-
ние за губерниями: Киевскою, Волынскою, Подольскою,
Херсонскою, Екатеринославскою и Таврическою, и в
особенности за городами Киевом и Одессою», при этом
«употреблять агентов», которые были бы известны лишь
29
ему одному. Все сведения Витт должен был доносить
лично императору 44. Однако его интриги вызвали недо-
вольство лиц высшего военного начальства и самого
Константина Павловича. Этого не мог не учитывать
Александр I, решив поручить важное дело розыска
тайного общества Аракчееву и обойтись без услуг Витта,
Характерно, что, когда Шервуд в сентябре 1819 г. посту-
пил на службу в южные военные поселения, Витт
намеревался сделать его своим агентом. Однако Шервуд,
сделав «открытие» о тайном обществе, решил не посвя-
щать в это Витта, а объявил об этом непосредственно
императору. Устранение Витта от участия в «разведыва-
ниях» Шервуда было специально оговорено последним
в его плане, с которым полностью согласился Алек-
сандр I.
До 20 сентября, когда в г. Карачев должен был
приехать специальный курьер от Аракчеева, Шервуд
надеялся собрать необходимые сведения о тайном обще-
стве. По его словам, он «сходился с офицерами в разных
местах и по их разговорам ясно видел, что заговор до-
лжен быть повсеместным». Однако конкретных сведе-
ний о тайной организации Шервуд не смог собрать. Он
надеялся добыть их в Одессе, но и там ничего не выведал
о тайном обществе, несмотря на все свои старания.
Шпионский «гяаршрут» Шервуда, как видно из его
«отчета» 20 сентября, был таков: из Одессы в начале
сентября он направился в Елисаветград, где также не
имел никакого успеха, затем — в Харьков, куда он
прибыл 16 сентября и где встретил Спиридона Булгари
(дядю Якова и Андрея Булгари). Однако Шервуд, по его
словам, «сколько ни употреблял средств, чтобы выведать
от него что-нибудь по известному делу, но это было
тщетно». Таким образом, и здесь Шервуда постигла
неудача, хотя он давно уже (с начала 1825 г.) подозревал
«все семейство Булгари» в принадлежности к тайному
обществу. 17 сентября Шервуд прибыл в Белгород, а на
другой день — в Обоянь, надеясь встретить там Ф. Вад-
ковского. В Обояни он узнал, что Вадковский находится
в Курске. Через несколько дней должна была состояться
встреча в Карачеве с посланником Аракчеева, но он еще
не смог собрать каких-либо сведений о тайном обществе.
Все попытки войти в контакт с «подозрительными»
офицерами, возможными участниками тайной организа-
ции, окончились для Шервуда неудачей. Оставалась
30
одна надежда на Ф. Вадковского, и, если бы он проявил
больше осторожности и проницательности, как, напри-
мер, Яков, Андрей и Спиридон Булгари (позже все трое
были привлечены к следствию по делу декабристов),
«миссия» Шервуда вообще закончилась бы полным про-
валом.
19 сентября Шервуд прибыл в Курск, где и встре-
тился с Вадковским. Вот как описывает эту встречу
в записке о «силе вины» Вадковского А. Д. Боровков:
«Когда Шервуд приехал в Курск 19-го сентября 1825 го-
да в полночь и застал Вадковского спящим, то, разбудив
его, вымышленно объявил ему, что выпросил отпуск на
год единственно для того, чтобы действовать в пользу
общества: Вадковский вскочил с постели, обнимал его
и хвастал, что предприятие их, сверх чаяния, идет весь-
ма хорошо и что он считает только труднейшим в их
предприятии истребить вдруг всю августейшую фами-
лию; что, впрочем, он надеется также в сем на содей-
ствие полков столь же много, как собственно на своих
[членов общества]»45. По свидетельству Шервуда, он
сообщил Вадковскому ложные сведения, будто бы сам
принял в военных поселениях в тайное общество
«47 штабе- и обер-офицеров, двух полковых командиров
и двух генералов», и даже советовал ему «быть поосто-
рожнее». Тогда Вадковский сказал, что «самое труд-
ное — истребить царскую фамилию», на что Шервуд
ответил: «Это не трудно, да только как поступить с вели-
ким князем Константином Павловичем?» Вадковский
заверил его: «Поляки так же хорошо действуют, как
и мы»46. Таковы сведения, которые получил на этот раз
Шервуд от Вадковского и которые в своем «отчете»
20 сентября изложил для Аракчеева. Но в нем опять-
таки не было ничего конкретного о тайном обществе, за
исключением упоминания о разговорах на самую опас-
ную и криминальную тему — о замыслах цареубийства.
В литературе утверждается, что из-за убийства
10 сентября в с. Грузине дворовыми людьми любовницы
Аракчеева Настасьи Минкиной посылка фельдъегеря
для встречи с Шервудом 20 сентября в Карачеве не
состоялась. Но сам Аракчеев писал 20 декабря
1825 г. председателю Следственного комитета А. И. Та-
тищеву: «В сентябре месяце посылал нарочного курьера
в город Карачев, который и привез мне бумаги от Шерву-
да; бумаги сии вполне я отправил в то же время к покой-
31
ному государю в собственные руки в Таганрог». На
«плане разведываний» Шервуда, который мы цитирова-
ли, имеется приписка Клейнмихеля, уточняющая время
посылки курьера: «Посему отправлен в город Карачев
20-го сентября курьер Иван Матвеев, который возвра-
тился 30-го сентября»47. Хотя Матвеев и запоздал с при-
бытием в Карачев к назначенному сроку, однако встреча
его с Шервудом, по-видимому, состоялась, и 30 сентября
он привез «отчет» Шервуда Аракчееву, который отпра-
вил его Александру I. 11 октября император передал
полученные от Аракчеева бумаги начальнику Главного
штаба Дибичу, который усомнился в справедливости
доноса Шервуда, уверяя, что все это «выдумка» и «кон-
чится вздором». На это будто бы Александр I ему
ответил: «Ты ошибаешься, Шервуд говорит правду,
я лучше вас знаю людей» — и попросил держать все это
дело в строгом секрете 48.
После встречи с курьером Аракчеева Шервуд оста-
вался до конца октября в Орле, надеясь обнаружить
членов тайного общества в корпусе генерала Бороздина.
Никаких «открытий» здесь Шервуд не сделал и 30 ок-
тября вернулся в Курск, где снова встретился с Вадков-
ским. Шервуд составил «блестящий» отчет для Вадков-
ского о своих действиях в пользу тайного общества
в военных поселениях. Он даже сфабриковал специаль-
ную «ведомость» о состоянии умов в военных поселени-
ях Харьковской и Херсонской губерний, назвал по
именам якобы принятых им в тайное общество новых
членов. Это придало больше откровенности беседам Вад-
ковского с Шервудом. Вадковский поделился с ним
своими планами и новостями, рассказал о Пестеле и
Юшневском. 2 ноября Шервуд простился с Вадковским,
условившись о новой встрече в середине ноября.
В уже упоминавшемся «отчете» Аракчееву от 20 сен-
тября Шервуд просил прислать к нему в Харьков
облеченного соответствующими полномочиями чиновни-
ка для содействия в дальнейших разысканиях тайного
общества и принятия мер к аресту его членов. 10 ноября
Александр I отдал приказ Дибичу отправить в Харьков
под предлогом «покупки лошадей» полковника лейб-
гвардии Казачьего полка С. С. Николаева для ареста
Вадковского и его сообщников. Это было последнее
распоряжение Александра I: через несколько дней он
окончательно слег, и все дело по раскрытию тайной
32
организации и аресту ее членов взял на себя Дибич.
11 ноября он отправил в Харьков Николаева с письмом
к Шервуду, чтобы тот «указал способы» схватить вы-
явленных «заговорщиков»49. Однако исполнение прика-
за об аресте «заговорщиков» задержалось примерно на
месяц в силу ряда обстоятельств, не связанных, на наш
взгляд, с болезнью и последовавшей смертью Алексан-
дра I, о чем свидетельствуют дневник Николаева и его
переписка с Дибичем.
Полковник Николаев прибыл в Харьков 13 ноября,
а через два дня состоялась его встреча с Шервудом.
Посланник пришел к выводу, что словесных показаний
последнего будет недостаточно для ареста и следствия
над Вадковским. Необходимы были «улики». Нужно
«выманить донесения и ведомости у Вадковского,—
писал Николаев в своем донесении Дибичу от 18 но-
ября.— Взять человека легко, но если не найдется при
нем предполагаемых доказательств, то сим в обществе
наделать можно весьма невыгодных толков»00. Однако
дело заключалось не только в этом. Арест Вадковского
мог бы «вспугнуть» главных «заговорщиков», а задача
Николаева и Шервуда состояла в том, чтобы через Вад-
ковского «выйти» на руководителей тайного обще-
ства.
В 1925 г. был опубликован дневник С. С. Николаева
(записи за 18 ноября — 21 декабря 1825 г.), где раскры-
вались методы розыска им заговора и прояснялись
причины того, почему Вадковский не был арестован по
прибытии полковника в Харьков 51. 18 ноября Николаев
записал, что для успеха в раскрытии тайного общества
необходимо самому попытаться вступить в него. «Но
сего мне сделать никак нельзя, — считал он.— В ко-
роткое время доверенность извлечь трудно; к тому же
мои лета и угрюмый вид могут изменить все. Если Вад-
ковский не поверит мне, то можно испортить все дело.
Лучше действовать уже через Шервуда». 22 ноября он
сделал новую запись о своей встрече со шпионом: «Изы-
скивали способы, как лучше взять Вадковского с его
бумагами, дабы не дать спрятать и сжечь оные. Дело
пустое, а препятствия много. Хорошо, если он будет
в Курске, то ночью, нечаянно, спящего, с помощью
жандармов захватить можно, но боже упаси, если напе-
ред начнет догадываться». Николаев строил планы
приехать в Курск «под чужим именем, остановиться на
2 В. А. Федоров	33
постоялом дворе ночью», днем «узнать квартиру», а на
следующую ночь «сделать... приступ».
Между тем пребывание Николаева в Харькове «без
дела» вызвало «разные догадки»: он стал объектом
наблюдения со стороны полиции. В своем дневнике
Николаев сетовал: «Здесь полиция явно меня преследу-
ет. Людям не дают отдыха вопросами и подсылают
подсматривать». 29 ноября под именем «отставного
штаб-ротмистра» он вместе с Шервудом переехал в
Курск. О пели этой поездки говорит очередная запись
в дневнике: «Если бы удалось выманить у злодея Вад-
ковского бумаги и самого его схватить, тогда открылось
бы многое». Для исполнения задуманного Николаев
пошел на такой шаг: он составил «прокламацию нащет
Дона в республиканском духе» и передал ее Шервуду,
который намеревался прочитать ее Вадковскому и ска-
зать, что получил ее от одного казачьего офицера,
познакомившись с ним в Харькове. Через это Николаев
надеялся сойтись с Вадковским. Однако «знакомства»
не получилось: в Курске Николаев снова попал под
подозрение полиции. «И здесь присматривают, как и в
Харькове»,— записывал он в дневник 30 ноября.
Наконец провокаторам как будто выпала удача.
Вечером 30 ноября, писал Николаев, «опрометью прибе-
жал Шервуд и сказал, что все дела идут как нельзя
лучше. Ему поручается доставить донесение (Вадков-
ского.— В. Ф.) к Пестелю и 3-го числа назначено письмо
отправить». Николаев решил: «Если возьму Вадковско-
го (с этим письмом.— В. Ф.), то не медля ни минуты
отправлю его в Таганрог». Дальнейший план был таков:
«...если там (в Таганроге — В. Ф.) что откроется»,
выявятся «сообщники», то «схватить их, действуя уже
гораздо прямее, т. е. через дивизионного начальника»,
затем ехать во 2-ю армию и через главнокомандующего
«требовать, чтобы взяли Пестеля и других главных, кто
откроется». Вместе с тем Николаев предполагал, что
в заговоре могут участвовать кое-кто из высших военных
(он подозревал даже самого командующего 2-й армией
Витгенштейна), «которые хотят пустить вперед моло-
дежь. а сами оставаться в безызвестности для того, что
если кто попадется, то самому быть в стороне». Но 2 де-
кабря он записал: «Развязка такова, что мне и Вадков-
ского брать не нужно. Письмо, написанное им к Пестелю
на 3-х листах на французском языке, было мне прочита-
34
но Шервудом» (речь идет об известном конспиративном
письме Вадковского от 2 декабря 1825 г.52 Вадковский
ошибочно пометил его 3 ноября, написано же оно было,
как видно из записи Николаева, 2 декабря). Это письмо
несомненно явилось следствием провокации Шервуда,
который сумел убедить Вадковского в том, что им уже
создано отделение тайного общества в военных поселе-
ниях. В виду важности этого сведения Вадковский
и решил написать о нем Пестелю и поручил самому
Шервуду доставить письмо адресату. В письме довольно
откровенно говорилось о замыслах и деятельности тай-
ного общества, были названы наиболее видные его
члены — П. X. Граббе, М. Ф. Орлов (хотя и отошедшие
от общества), С. П. Трубецкой, А. П. Барятинский,
братья М. И. и С. И. Муравьевы-Апостолы. Николаев,
заполучив письмо и ознакомившись с его содержанием,
счел нецелесообразным сразу же арестовывать Вадков-
ского по следующим соображениям: «Вадковский всегда
в руках, а круг действий его так мал, что до времени
бояться нечего *. Теперь надобно поспешить, чтобы
предупредить или остановить действия высших (членов-
руководителей.— В. Ф.). Я начал бы с Пестеля». С пись-
мом к Пестелю должен был поехать Шервуд, которому
поручалось доставить и сочиненную Николаевым «про-
кламацию». Полковник полагал, что, ознакомившись
с этими бумагами, «Пестель должен быть откровенным
с Шервудом и сообщить важные по сему тайны».
Решив предварительно согласовать свои действия
с Дибичем, Николаев немедленно отправился в Таган-
рог, захватив и письмо Вадковского. Туда же, но отдель-
но от Николаева, поехал и Шервуд. «Итак,— записал
полковник,— решившись с Шервудом оставить до вре-
мени Вадковского на свободе, я 3 числа отправился из
Курска». Он прибыл в Таганрог 8 декабря одновременно
с Шервудом. Николаев был принят Дибичем, которому
показал письмо Вадковского к Пестелю, изложил свой
план захвата Пестеля и мотивы, руководствуясь которы-
ми он оставил на свободе, но под надзором Вадковского.
* В донесении вел. кн. Николаю Павловичу от 11 декабря
1825 г. Дибич писал: «Он (Николаев.— В. Ф.) полагал тем удобнее не
приступить тотчас к арестованию Ватковского, что по содержанию
письма сего можно быть уверенным, что он не имеет сообщников в сво-
ем полку и, вероятно, число оных вообще малозначаще в тех местах,
где Вадковский находится» (Шильдер Н. К. Император Николай
Первый. Т. 1. С. 639).
2 *
35
Между тем, писал Дибич командующему 3-м корпу-
сом Ф. В. Сакену еще 5 декабря, «обстоятельства
переменились»53. Дело в том, что 1 декабря Дибич полу-
чил подробные доносы на тайную декабристскую орга-
низацию с перечислением многих имен от А. И. Майбо-
роды, а еще ранее — от А. К. Бошняка. Эти доносы
содержали куда более ценную информацию, чем те
сведения, которые удалось собрать Шервуду и Николае-
ву. Они свидетельствовали о широком заговоре, в кото-
ром участвовали не только военные, но и гражданские
чины, как на юге, так и на севере России. Основываясь
на материалах этих доносов, Дибич направил в Петер-
бург обширное донесение о заговоре с приложением
списка 46 «заговорщиков». В связи с этим изменился
и сам план захвата участников заговора. Дибич заявил
Николаеву, что «заговор сильнее существует во 2-й ар-
мии, где должна скрываться и Директория» и что он уже
6 декабря отправил во 2-ю армию А. И. Чернышева для
ареста Пестеля, «и потому Вадковского взять непре-
менно нужно будет». Отпала и необходимость визита
Шервуда к Пестелю. «По мерам, уже принятым против
Пестеля, посылка Шервуда к нему была бы излиш-
нею»,— писал Дибич впоследствии54.
10 декабря Дибич отправил Николаева опять в
Курск, дав ему приказание: «По прибытии туда тотчас
арестовать прапорщика Вадковского и отправить его
с нарочным фельдъегерем в Шлиссельбургскую кре-
пость для содержания в оной, а бумаги Вадковского
схватить и, запечатав, доставить ко мне»*. Утром 13 де-
кабря Николаев прибыл в Курск. Взяв 10 полицейских,
он явился на квартиру Вадковского и, застав его еще
спящим, арестовал. Под усиленным конвоем Вадковский
был отправлен в Петербург 55.
А. К. Бошняк и А. И. Майборода напали на след
Южного общества еще летом 1825 г. Один из доносчи-
ков — помещик Елисаветградского уезда Херсонской
* Захваченные при аресте Вадковского бумаги были доставлены
Дибичу. Тот, внимательно рассмотрев их, «не нашел в них ничего, что
могло бы открыть связь», ибо «как вся переписка сия состоит из парти-
кулярных писем, ничего важного в себе не заключающих, и из некото-
рых стихотворений, наполненных злодейскими идеями» (ЦГАОР
СССР, ф. 48, д. 3, л. 44 об. Донесение Дибича Николаю I от 21 декабря
1825 г.).
36
губернии А. К. Бошняк * был агентом И. О. Витта. Дея-
тельность Бошняка подробно изложена им в записке-
показании «О сношениях моих с некоторыми из заго-
ворщиков», представленной Следственному комитету
25 марта 1826 г.56 Советский историк Б. Е. Сыроечков-
ский, опубликовавший этот документ, привел данные
о том, что Витт через Бошняка хотел также выяснить, не
существовало ли каких связей между «заговорщиками»
и видными военачальниками — П. Д. Киселевым,
Н. Н. Раевским (старшим), а также с сенатором
Д. П. Трощинским, подозреваемыми в «либерализме»,
с которыми (особенно с Киселевым) у Витта были и свои
личные счеты.
В своей записке Бошняк сообщал, что он «принялся
за дело» уже в апреле 1825 г. Действовал он теми же
провокационными методами, что и Шервуд. Ему также
помогла неопытность молодого, пылкого и доверчивого
подпоручика военных поселений В. Н. Лихарева, с кото-
рым Бошняку удалось сблизиться. Лихарев был членом
Каменской управы Южного общества и находился в род-
ственных отношениях с руководителем управы В. Л. Да-
выдовым. Бошняк как умный и ловкий осведомитель,
уже пронюхавший о собраниях в Каменке у Давыдова
и убежденный в том, что и Лихарев несомненно член
тайного общества, поставил себе цель войти в связь с его
руководством через Лихарева. В своей записке доносчик
рассказывал, как во время одной из встреч с Лихаревым
он «слегка подпоил» его и, «приняв на себя личину
отчаянного и зверского бунтовщика», начал «проповедо-
вать» идеи о своей «ненависти» к правительству. «Усла-
див слух» Лихарева, Бошняк добился от него призна-
ния, что тот действительно принадлежит к тайному
обществу, преследующему цель введения в России кон-
ституции. При этом Лихарев имел неосторожность на-
звать некоторых членов тайного общества —
* Современники свидетельствуют, что Бошняк был просвещен-
ным для того времени человеком. Он учился вместе с В. А. Жуковским,
был знаком с П. А. Вяземским и Н. М. Карамзиным, говорил «на мно-
гих языках», слыл за «своего» в кругах передовых людей. Ему не-
трудно было втереться в доверие членов тайного общества декабристов.
В 1826 г. на Бошняка была возложена «миссия» слежки за А. С. Пуш-
киным, а 1 августа 1826 г. ему был даже выдан «открытый лист»
(ордер) на арест великого поэта (см.: Эйдельман, Н. Я. Пушкин и де-
кабристы. М., 1979. С. 382—383). Агентом Витта Бошняк стал с апреля
1815 г.
37
П. И. Пестеля, В. Л. Давыдова, Е. А. Канчиялова
и А. В. Ентальцева. О своих «открытиях» Бошняк доло-
жил в доносе Витту 3 августа 1825 г.57 Витт приказал
ему продолжать наблюдения за членами тайного обще-
ства, попытаться вступить в него и заявить его руковод-
ству о том, что и Витт «разделяет убеждения» членов
тайного общества, готов примкнуть к нему и предоста-
вить в его распоряжение 40 тыс. войска военных поселе-
ний.
Лихарев свел Бошняка с Давыдовым в его имении
Каменка. Шпион сообщил Давыдову о «готовности»
Витта вступить в тайное общество и заявил, что «уполно-
мочен» вести об этом переговоры. Для большей «убеди-
тельности» доказательства «искренности» Витта Бош-
няк даже сообщил Давыдову несколько выдуманных им
«государственных тайн». После некоторых колебаний
Давыдов изъявил согласие на предложение Витта и со-
общил об этом Пестелю.
Провокационное предложение Витта о вступлении
в тайное общество и предоставлении последнему войск
военных поселений горячо обсуждалось руководством
Южного общества и было единодушно отвергнуто, не-
смотря на то что Директория Южного общества рассчи-
тывала на военные поселения и даже поручила Давыдо-
ву набирать членов в тайное общество из офицеров
военных поселений, а Лихареву — составить отчет о на-
строениях военных поселян. Особенно горячо восстал
против принятия предложения Витта А. П. Юшневский.
Давыдову и Лихареву был сделан выговор «за неосто-
рожность», и после этого, по словам Бошняка, они
«начали оказывать совершенную и явную графу Витту
недоверчивость», хотя и не порывали окончательно свя-
зи с самим Бошняком. который как член тайного обще-
ства даже получил «поручение» основать отделение
общества в Костромской губернии. С. Г. Волконский
в своих воспоминаниях писал, что Пестель и Юшнев-
ский дали указания Давыдову и Лихареву не порывать
сразу с Бошняком и Виттом, чтобы не вызвать с их сто-
роны подозрений, но «держать их на пустых обещани-
ях... что же касается до принятия Витта в общество, то
стараться отклонять его, не оказывая недоверия, но
высказать, что к положительному, открытому действию
не настало еще время, а когда решено будет, то, ценя
в полной мере предложения Витта, его примут с неогра-
38
ниченною признательностью». Далее Волконский вспо-
минал, что ни Витт, ни Бошняк, «как ловкие и хитрые
люди», не приняли этого ответа, переданного им через
Лихарева, за чистую монету, но, не показывая недоверия
к этим словам, продолжали «выведывать», что можно,
у Давыдова и Лихарева 58.
О характере этих «выведываний» В. Л. Давыдов
рассказал в своих показаниях. Бошняка интересовало,
«кто из высших государственных лиц содействует тай-
ному обществу», кто из генералов «сочувствует» их
делу. Особенно он старался узнать о связях Киселева
и Трощинского с тайным обществом; несколько раз
«заговаривал» о Ермолове. Шпион провоцировал (не-
сомненно, по совету Витта) на немедленное восстание,
говоря, что «все уже открыто, и один способ к спасению
есть поднятие оружия». Давыдов догадался, что Бошняк
«подослан нарочно для разведывания». «Я его боялся
и не знал, что делать,— показывал на следствии Давы-
дов.— Сколько я от него [ни] отмалчивался, он неумо-
лимо возобновлял свои предложения, выведывания, и я
не мог от него отвязаться»59.
13 августа 1825 г. Витт на основе собранных Бошня-
ком данных составил донос на тайное общество и отпра-
вил его к Александру I. Он писал, что его агенты,
расследуя настроения на юге России, «по счастливой
случайности напали на след гораздо более важного
и серьезного дела», и просил императора об аудиенции,
«так как дело касается вещей, которые не могут быть
переданы письменно» б0. 1 сентября Александр I выехал
в Таганрог, а 19 октября по его повелению с докладом
к нему прибыл Витт. Он сообщил, что «тайное общество
значительно увеличилось» в 1-й и 2-й армиях, что 18-я
пехотная дивизия «в особенности заражена сим духом
и что в оной играет главную роль командир Вятского
пехотного полка Пестель»; назвал в числе «деятельней-
ших членов общества» М. Ф. Орлова, В. Л. Давыдова,
Н. А. Крюкова, В. Н. Лихарева, Н. М. Муравьева,
И. А. Бестужева, К. Ф. Рылеева. Император приказал
Витту «продолжать открытия свои» 6l. Таким образом,
Александр I получил новые доказательства о существо-
вании заговора в войсках
Поездка Витта в Таганрог к Александру I не осталась
незамеченной членами Южного общества, которые были
ею чрезвычайно встревожены. А. П. Барятинский послал
39
И. В. Ринкевича к Пестелю со специальной запиской,
в которой выражал тревогу по поводу поездки Витта 63.
Однако болезнь и затем смерть Александра I, как пока-
зывал Барятинский, подали южанам мысль, что, воз-
можно, эта поездка была связана с состоянием здоровья
царя. Тем не менее Пестель потребовал соблюдать сугу-
бую осторожность 64. На следствии он показывал, что
в то время члены общества находились «в беспрестанном
опасении».
Слухи о доносах на тайное общество стали распро-
страняться среди декабристов, как уже говорилось, еще
летом 1825 г. Н. С. Бобрищев-Пушкин в своих показани-
ях привел следующие слова Ф. Б. Вольфа, сказанные
ему в тот период: «Я должен вам сказать, а вы предупре-
дите о том, кого знаете, чтобы были весьма осторожны,
ибо общество, наверное, открыто и преследуемо».
Осенью того же года декабристы точно знали о посту-
пивших на них доносах Александру I. Пестель в своих
показаниях свидетельствовал, что о доносе Витта
А. П. Барятинский сообщил Н. А. Крюкову, а тот пере-
дал это сообщение С. И. Муравьеву-Апостолу и самому
Пестелю. Ими были приняты меры к сокрытию компро-
метирующих бумаг. «На возвратном пути (Н. А. Крюко-
ва.— В. Ф.) вручил я ему мои бумаги»,— рассказывал
Пестель 65. С. Г. Волконский впоследствии вспоминал,
что когда он по пути в расположение своей 19-й дивизии
заехал к П. Д. Киселеву, то тот, извещенный о доносе
Витта, посоветовал ему «уклониться от пустяшных бред-
ней», ибо «это пахнет Сибирью». Разговор с Киселевым
Волконский передал находившимся в Каменке Давыдо-
ву и Лихареву, «чтоб приняли его к соображению
66
и стояли настороже» .
Витт с Бошняком разработали план захвата руково-
дителей Южного общества «с бумагами и архивами» на
предполагавшемся очередном съезде общества на «киев-
ских контрактах» в январе 1826 г. План получил «высо-
чайшее одобрение»6'. Однако дальнейшая слежка Витта
и Бошняка за членами тайного общества прервалась.
А. В. Поджио считал, что этому помешала болезнь Витта
(«сильная желчная горячка»), поразившая его по воз-
вращении из Таганрога 6С Но по-видимому, осторож-
ность, проявленная в данном случае членами Южного
общества, помешала дальнейшим «разысканиям» Бош-
няка, на успех которого особенно надеялся Алек-
40
сандр I *. В. Л. Давыдов, стремясь уклониться от даль-
нейших встреч с Бошняком, заявил ему (как свидетель-
ствовал сам Бошняк в своей записке от 25 марта 1826 г.),
«что заговорщики разошлись и всякое производство дел
прекращено», «он сам готов служить графу Витту»,
но «общество такое уже более не существует».
Кроме доноса Витта от 13 августа и его устного
доклада 18 октября, других сообщений в Таганрог от
него и Бошняка больше не поступало **. По полученным
данным ни Александром I, ни Дибичем не было сделано
никаких распоряжений. Бошняк был привлечен к след-
ствию для «свидетельских показаний» уже во время
работы Следственного комитета.
Наиболее опасным по своим последствиям для чле-
нов тайного общества стал донос А. И. Майбороды,
содержавший наиболее подробные и точные сведения
о тайном обществе. Донос, к которому был приложен
список фамилий 46 наиболее видных членов тайных
обществ , был представлен Майбородой командиру 3-го
пехотного корпуса Л. О. Роту 25 ноября в Житомире. Рот
отправил эти бумаги в Таганрог 26 ноября, и 1 декабря
они были получены Дибичем.
Капитан Вятского пехотного полка А. И. Майборода,
по его словам, «слишком уже год» (т. е. с 1824 г.) следил
за его командиром П. А. Пестелем и очень много знал
о тайпом обществе, о самом Пестеле и о составленном им
программном документе — «Русской Правде». Пестель
вполне доверял Майбороде и однажды в Линцах сказал
С. Г. Волконскому: «Он из наших и вполне заслуживает
нашего доверия». По свидетельству Волконского, Май-
борода раньше служил в лейб-гвардии Московском
полку и был переведен оттуда вследствие «негодования
общества офицеров этого полка претив него за предосу-
* Это отмечал и А. Д. Боровков, свидетельствовавший: «Бошняк
по воле покойного государя употреблен был для узнания о злоумыш-
ленном обществе» (ВД. Т. X. С. 243).
** Слухи о поступивших доносах о существовании тайного обще-
ства стали распространяться и среди жителей г. Таганрога. Генерал
А. М. Фадеев вспоминал: «Донос Майбороды и извещение графа Витта
о подозреваемых в заговоре многих служащих в главном штабе 2-ой
армии, полученные незадолго до кончины государя, хотя и были изве-
стны в подробностях только трем доверенным лицам: князю Волкон-
скому (П. М.— В. Ф.), Дибичу и Чернышеву, но в общих, хотя и не-
ясно определенных, чертах о том звали почти все в городе [Таганро-
ге]» (Русский архив. 1891. № 2. С. 410).
41
дительные поступки». Как офицер, знающий все тонко-
сти фронтовой службы, Майборода был назначен Песте-
лем командиром 1-й гренадерской роты. С. Г. Волкон-
ский вспоминал: «Пестелю нужно было дать толчок пол-
ку к поставлению на уровень требуемой в то время фрон-
товой образованности, так как этот полк страшно отстал
по этой части. Майборода, как человек хитрый, хорошо
понял, что при достижении этой цели во вверенной ему
части, чтобы угодить взглядам и суждениям Пестеля,
надо избегать жестоких мер с нижними чинами. Этим
образом он пленил Пестеля и постепенно взошел к нему
в доверие, играя роль человека, понимающего мысли,
чувства и цель высших политических воззрений Песте-
ля, и обворожил его до того, что Павел Иванович почел
его достойным быть принятым в члены тайного обще-
ства •>'°.
Смотр царем южной армии в 1823 г., на котором
Вятский полк «получил высочайшее одобрение», сбли-
зил Пестеля с Майбородой, который все более и более
входил к нему в доверие. Пестель, по свидетельству
Волконского, поручил Майбороде «прием комиссариат-
ских вещей» и «получение многих заказов для полка
в Москве», но тот по возвращении не мог «дать надлежа-
щего отчета» в потраченной сумме и «подлежал за-
конной ответственности». Для того чтобы избежать ее,
Майборода решил загладить свою вину подлым доносом
на своего полкового командира.
Несколько иначе описывал дело в своих воспомина-
ниях В. Ф. Раевский. По его словам, «Пестель, при-
нявши полк, застал полковым казначеем этого Майборо-
ду», который «неизвестно почему» ему «понравился».
У Майбороды оказалась «недостача полковой суммы».
Пестель внес за него свои деньги и перевел в командиры
1-й гвардейской роты Вятского полка. Вскоре рота
заявила на Майбороду «претензию в невыдаче жало-
ванья и растрате ротных денег». Пестель объявил Май-
бороде, «что если он не внесет денег, то будет предан
суду... Майборода, не имея денег и не ожидая пощады, на
высочайшее имя подал донос». Раевский утверждал, что
«Пестель не принял его в общество, но открыл, что
в России есть Тайное общество и назвал (его членами.—
В. Ф.) многих офицеров 2-й армии»'1.
Рассказ С. Г. Волконского является наиболее точ-
ным, поскольку он непосредственно общался с Песте-
42
лем и слышал от него о Майбороде («из первых рук»).
Свидетельство В. Ф. Раевского основано было на слухах,
распространившихся среди членов тайного общества, об
обстоятельствах предательства Майбороды. Однако, не-
смотря на различие в деталях, оба рассказа сходятся
в одном: речь идет о низости Майбороды, казнокрада
и растратчика, который во избежание предстоявшего
над ним суда подал донос на тайное общество.
Под предлогом добычи денег для покрытия «недоста-
чи» Майборода выхлопотал у Пестеля отпуск в Елиза-
ветградский уезд Херсонской губернии, где он совместно
со своим братом владел небольшим имением. На самом
же деле, как уже говорилось, он направился в Житомир
к командиру 3-го корпуса Л. О. Роту с доносом на Песте-
ля. Майборода объяснял свой поступок тем, что по-
чувствовал настороженное отношение к себе тулвчин-
ских членов Южного общества, Пестель также стал
относиться к нему с подозрением, и в сентябре 1825 г. он
должен был выехать из м. Линцы «из-за надзирания со
стороны Пестеля через тайных агентов его».
В своем доносе Майборода писал о десятилетнем
существовании в России тайного общества, просил при-
слать в с. Балабановку «кого-нибудь», обещал «указать
место, хранящее приуготовленные уже какие-то законы
под названием «Русская Правда» и много других сочи-
нений, составлением коих занимаются тут генерал-
интендант Юшневский и полковник Пестель, а в Пе-
тербурге служащий в генеральном штабе Никита Му-
равьев». Кроме того, доносчик сообщал, что «денщик
полковника Пестеля (Савенко.— В, Ф.), ему совершен-
но преданный, должен знать также много подробно-
стей», особенно о важных бумагах, которые хранятся
«частию в двух больших зеленых портфелях». Устно
Майборода донес Роту, что ранее это общество существо-
вало под предлогом «просвещения», затем «преобразова-
лось и многие члены от оного отклонились». В числе
отклонившихся Майборода назвал Бурцова, Аврамова
и Комарова, «которые могут дать насчет оного сведения,
в особенности полковник Комаров»72.
Подробности о доносе Майбороды содержатся и в ма-
териалах его допроса А. И. Чернышевым и П. Д. Киселе-
вым в Тульчине 22 декабря 1825 г. Среди вопросов
о тайном обществе Майбороде был задан и такой: «Каки-
ми путями проникли вы в сокровенную цель и законы
43
общества?» Доносчик пространно рассказал об «обхож-
дении» Пестеля с солдатами Вятского полка, которое он
ужесточил перед приездом на смотр царя, дабы восста-
новить против него солдат. Это якобы и дало Майбороде
повод подозревать своего командира. «Положив в сердце
своем непременно проникнуть в истину,— говорил на
допросах Майборода,— я старался притворно показы-
вать ему, Пестелю, все знаки личной привязанности
и уважения к его мнениям. Это вскоре приобрело мне
доверенность его и решило, как я увидел из последствий,
принять меня в члены общества, о коем прежде не знал».
Пестель принял Майбороду в члены тайного обще-
ства в августе 1824 г. и после этого говорил с ним более
откровенно и особенно подробно о «Русской Правде». Но
затем, по словам доносчика, в ноябре 1825 г. Пестель
стал подозревать его в «шпионстве». В связи с этим на
допросе Майбороду спросили: «Давно ли полковник
Пестель начал подозревать вас? Не сделалась ли ему
известною ваша поездка в Житомир?» В ответ он сказал,
что с мая 1825 г. Пестель приказал ему осторожно дей-
ствовать на умы солдат, чтобы приготовить их «к дей-
ствию», и давать ему об этом ежедневный отчет. Майбо-
рода сначала «потворствовал пред г. Пестелем для
достижения своей цели», далее под разными предлогами
стал уклоняться от поручений и в конце концов якобы
из-за болезни в сентябре 1825 г. на три недели уехал
в Линцы. Это и возбудило подозрения Пестеля, который
«дышал злобой» и «не мог ее скрыть», упрекая Майборо-
ду в «притворной болезни», и с тех пор, почуяв неладное,
«ни слова» не говорил с ним «о деле тайного общества».
Тогда же Лорер (Майборода был убежден, что он дей-
ствовал по поручению Пестеля) «разными изворотами
в разговорах» стал пытаться узнать его мысли об обще-
стве и, «если можно, исторгнуть» его «прямое... мнение
насчет оного». При этом Лорер говорил Майбороде, что
«в Линцах есть от правительства шпион», и члены тай-
ного общества «из опасения быть открытыми со стороны
этого негодяя» уже приняли соответствующие меры.
В заключение Майборода на допросе показал, что снача-
ла хотел послать донос в Таганрог «экстра-почтой», но,
заметив за собой слежку, 24 ноября решил лично доста-
вить его ночью в Житомир к Л. О. Роту. При этом он
хотел просить командира 3-й гусарской дивизии генера-
ла Ф. В. Ридигера «дать ему для этого конвой» и явился
44
к нему для этого 25 ноября. Однако Ридигер его «не
принял», поэтому Майборода решил немедленно отпра-
виться в Житомир без всякого «конвоя». Он утверждал,
что всю дорогу за ним наблюдали агенты Пестеля 73.
Таким образом, в самый последний момент Пестель
и Лорер разгадали «шпионство» Майбороды, но нейтра-
лизовать его донос уже не смогли. Сильные подозрения
относительно Майбороды и полученные сведения о цели
поездки Витта в Таганрог убедили Пестеля, А. П. Юш-
невского, С. И. Муравьева-Апостола, Н. И. Лорера,
Ф. Б. Вольфа и других видных членов Южного общества
в достоверности сведений о поступавших в Таганрог
доносах на их общество. Было принято решение: как
только начнутся первые аресты, немедленно «начинать
дело». Одновременно члены тайного общества в предви-
дении грозящих арестов начали уничтожать компроме-
тирующую их документацию.
Как уже говорилось, донос Майбороды был получен
Дибичем в Таганроге 1 декабря. К этому времени в его
руках уже находились доносы Шервуда и Бошняка —
Витта. Все доносчики согласно называли Пестеля глав-
ным руководителем антиправительственного заговора на
юге России и «сочинителем конституции», поэтому и бы-
ло решено нанести первый удар по руководству Южного
общества, начав с ареста Пестеля. 5 декабря по приказу
Дибича из Таганрога выехали А. И. Чернышев и состо-
явший при дежурстве Главного штаба надворный со-
ветник Д. И. Вахрушев (впоследствии чиновник След-
ственного комитета). Чернышев направился прямо в
Тульчин для ареста Пестеля, а Вахрушев — к Майборо-
де, которого должен был привезти к Чернышеву.
А в правительственных кругах между тем происхо-
дило следующее. После смерти Александра I Дибич
сообщил об открытом по доносам Шервуда тайном обще-
стве Константину Павловичу, считая его преемником
скончавшегося императора. В своем донесении от 23 но-
ября Дибич писал: «Его величество покойный импера-
тор, получив известие о существовании тайного обще-
ства, замысляющего снова начать свои происки, прика-
зал незадолго до своей кончины полковнику гвардейско-
го Казачьего полка Николаеву, пользовавшемуся его
особым доверием, отправиться в Харьков с целью со-
брать сведения и перехватить их корреспонденцию.
Судя по донесениям, полученным мною от него в настоя-
45
щее время, он не успел еще вполне исполнить эти
приказания, но из писем прапорщика Нежинского полка
Вадковского, того самого, который был исключен из
Кавалергардского полка за преступные речи, оказыва-
ется, что он принадлежит к этому обществу и старается
распространить его и что общество это имеет самые
преступные виды даже против вашего, государь, семей-
ства. Я вновь предписал полковнику Николаеву просле-
дить это дело и дал ему полномочие арестовать Вадков-
ского и забрать его бумаги, если обстоятельства подают
надежду раскрыть нить заговора. В числе членов, сильно
подозреваемых в участии в этом преступном обществе,
одним из наиболее деятельных называют полковника
Пестеля, командира Вятского полка»74.
4 декабря Дибич получил от Константина Павловича
письмо, в котором тот «советовал» обо «всех предметах,
требующих высочайших разрешений, относиться в
С.-Петербург». В тот же день Дибич направил в Пе-
тербург на имя Константина Павловича, полагая, что он
мог к этому времени прибыть в столицу, обширный
«Доклад»* об открывшемся заговоре с подробным изло-
жением хода его «раскрытия» от первого доноса Шерву-
да до последних сведений, полученных от Майбороды .
Дибич отправил бумаги в Петербург с полковником
П. А. Фредериксом, приказав ему «в случае отсутствия
государя (Константина Павловича.— В. Ф.) из Петер-
бурга, передать этот доклад его высочеству, великому
князю Николаю Павловичу, с просьбой распечатать
его». Одновременно Дибич отослал «черновой список»
«Доклада» в Варшаву. В донесении Константину Павло-
вичу от 8 декабря он сообщал о посылке Чернышева для
ареста Пестеля и уверял, что тайное общество «не имеет
еще, по-видимому, никакого влияния на войско», кото-
рое остается спокойным /6. 11 декабря Дибич направил
два донесения (одно — в Варшаву, другое — в Петер-
бург) с изложением мер, принятых для ареста Вадков-
ского и Пестеля 77.
Вел. кн. Константин получил «доклад» Дибича 11-го,
* По распоряжению Николая I 17 декабря 1825 г. копия этого
«Доклада» была отправлена А. И. Татищевым Константину Павловичу
в Варшаву. В сопроводительном письме Татищева «О возникшем
в Российской армии зловредном обществе» было указано, что «они
(заговорщики.— В. Ф.) надеются на поляков» (см.: Шильдер
Н, К. Император Николай Первый. Т. I. С. 234 — 243).
46
а вел. кн. Николай — 12 декабря. Следует отметить, что
ни тот ни другой не были посвящены Александром I
в расследование заговора, которое велось уже более пяти
месяцев.
Константин Павлович не придал важности полу-
ченным сведениям, рассматривая доносы как гнусную
интригу Витта, обозвал «плутами» и «мошенниками»
как доносчиков, так и генералов Витта и Рота. Видимо,
он хорошо знал цену не только полицейским шпионам,
но и этим генералам. «Унтер-офицер 3-го Бугского
уланского полка Шервуд, — писал Константин Дибичу
15 декабря,— должен быть большой плут, и за ним
нужно весьма крепко и близко поглядеть, также капитан
Майборода, который явился к г[енерал]-л[ейтенанту]
Роту с доносом, должен быть такой же плут; так как
я понимаю генерала Рота, он человек затейливый, хит-
рый и не весьма прямой, как бы следовало; а мне ка-
жется. что главная сему пружина генерал-лейтенант
граф Витт, который, чтобы подслужиться покойному
государю императору и сделаться нужным, нарочно
делает беспокойства и подвел свои пружины; тут, может
быть, явятся еще какие письма, которые будут перехва-
тывать, но мне кажется, что все это плутни, и, по-моему,
граф Витт есть такого рода человек, который не только
чего другого, но недостоин даже, чтобы быть терпиму
в службе, и мое мнение есть, что за ним надобно иметь
весьма большое и крепкое наблюдение». Еще более резко
Константин отозвался о Витте в частном письме к Диби-
чу от 14 декабря, назвав графа «негодяем, какого свет не
производил», «человеком, достойным виселицы»78.
10 декабря Николай Павлович встретил в Зимнем
дворце А. А. Аракчеева, который намекнул великому
князю об «одном весьма важном деле» (раскрытии
заговора), сказав, что не знает, «на чем оно останови-
лось». Николай сообщил об этом разговоре Милорадови-
чу и на следующий день отправил его к Аракчееву за
разъяснениями. Но, писал Николай Дибичу 12 декабря,
«как граф принял за правило никого у себя нигде не
видеть, даже по службе, то и не пустил к себе Ми лора до-
вича, хотя он и велел сказать, что он от меня послан
к графу»79.
В 6 часов утра 12 декабря полковник Фредерикс
доставил Николаю Павловичу донесение Дибича о
раскрытом заговоре. Тот немедленно ознакомил с со-
47
держанием полученных бумаг Милорадовича и А. Н. Го-
лицына. В тот же день Николаю лично подал донос
о заговоре в Петербурге и готовящемся восстании моло-
дой подпрапорщик лейб-гвардии Егерского полка
Я. И. Ростовцев. В своих воспоминаниях он объяснил
свой поступок обязанностью «исполнения священного
долга» и писал, что он при этом якобы «обливался слеза-
ми»80. Три дня он носил во дворец текст доноса, пока не
добился аудиенции у Николая Павловича.
В своем доносе Ростовцев не назвал имен (многие
имена были уже известны Николаю по списку Майборо-
ды), но он сообщил претенденту на престол самое
важное — дату начала восстания, назначенного на день
присяги новому царю («таится возмущение, оно вспых-
нет при новой присяге»). Ростовцев даже дерзнул
советовать Николаю «погодить царствовать», уговорить
Константина «принять корону», намекал на недоволь-
ство Николаем в войсках («вы весьма многих против
себя раздражили») 8l. В первой публикации этого доно-
са Шильдером была опущена весьма важная фраза:
«Государственный совет, Сенат и, может быть, гвардия
будут за вас; военные поселения и Отдельный Кавказ-
ский корпус решительно будут против (об двух Армиях
ничего не умею сказать)» 82. Здесь указывалось на
опасность со стороны военных поселений (недаром
участники заговора намеревались в случае неудачи «ре-
тироваться к Новгородским поселениям») и корпуса
генерала Ермолова.
Как известно, Ростовцев решился сообщить о своем
доносе участникам тайного общества вечером 13 де-
кабря, «чтобы удержать их от выступления». Как реаги-
ровали на этот ошеломляющий факт декабристы, изве-
стно из их показаний и мемуаров. Так, В. И. Штейнгель
вспоминал, что Ростовцев даже дал письменную копию
своего доноса Рылееву, который сгоряча решил: «Его
[Ростовцева] надо убить для примера». Штейнгель уго-
ворил его «не делать этого»83. Н. А. Бестужев рассказы-
вал, как 12 декабря, «в субботу», явился к нему Рылеев
и сообщил, что Е. П. Оболенский «выведал» от Ростовце-
ва следующее: Ростовцев говорил с вел. кн. Николаем
и объявил ему о готовящемся выступлении заговорщи-
ков, которые хотят воспользоваться настроениями в
гвардии, недовольной этим претендентом на престол.
Н. Бестужев сообщал: «Оболенский заставил Ростовцева
48
написать как письмо, так и [устный] разговор с Никола-
ем» Рылеев дал Н. Бестужеву прочесть и то и другое.
Декабристы подозревали, что Ростовцев мог лично ска-
зать Николаю больше того, о чем он написал письменно
и объявил своим товарищам. Но если предатель и не
назвал никого из заговорщиков по имени, все равно,
заявил Н. Бестужев, как только Николай «вступит на
престол, Ростовцева заставят сказать что-нибудь поболее
о том, о чем он говорит теперь с такою скромностью». По
свидетельству Бестужева, донос Ростовцева еще более
подтолкнул членов тайного общества к решительным
действиям, поэтому он заявил Рылееву, что они «уже
объявлены» Николаю и будут непременно взяты, «еже-
ли не теперь, то после присяги», и «лучше быть взятыми
на площади, нежели в постели»84.
12 или 13 декабря 1825 г. была предпринята попытка
доноса на тайное общество со стороны бывшего члена
Союза благоденствия Г. А. Перетца, отошедшего от
тайного общества после 1821 г. и с тех пор мало свя-
занного с его членами. За несколько дней до 14 декабря
Перетц посетил Ф. Н. Глинку, с которым до этого ви-
делся редко. В те дни по городу ходили упорные слухи
о «каком-то заговоре». О нем, как писал в 1826 г. А. С.
Пушкин В. А. Жуковскому, «кричали на всех пере-
крестках». Перетц хотел узнать, «не предпринимают ли
чего», и начал с Глинкой осторожный разговор, в ходе
которого по некоторым «мелочам» догадался о предстоя-
щем выступлении тайного общества. Сразу после этого
он поехал к Милорадовичу с доносом о предстоящем
«возмущении». Милорадович через своего адъютанта
Гурьева в весьма резких и оскорбительных для Перетца
выражениях передал свой отказ принять его. Утром
14 декабря Перетц стал искать Н. Д. Сенявина, чтобы
собрать «доказательства» о заговоре. В тот же день,
поставленный перед фактом уже свершившегося «воз-
мущения» и разгрома его, Перетц подал Николаю
записку, в которой в верноподданническом духе заверял
его в своей политической лояльности. Но это его не
спасло: 18 января он был арестован. На следствии Пе-
ретц рассказал о том немногом, что знал о тайном
обществе, не останавливаясь даже перед наговором на
других, особенно на Ф. Н. Глинку. Под следствием
Перетц находился до 15 июня и по распоряжению Нико-
лая I был помещен на 2 месяца в крепость 8о.
49
Какие же меры принял Николай, узнав о проти-
воправительственном заговоре за два дня до восстания?
Когда А. И. Татищев, по его словам, 13 декабря совето-
вал Николаю немедленно арестовать поименованных
в донесении Дибича лиц, то великий князь будто бы
ответил отказом, так как не желал арестов прежде при-
несения ему присяги как императору потому, что это
произвело бы «дурное впечатление на всех», ибо это
было бы воспринято как незаконная расправа с людьми
лишь за то, что они остались верны присяге Константи-
ну, которому и он сам присягал. На предостережение
Татищева, что «заговорщики произведут беспорядки»,
Николай будто бы ответил: «Пусть так, тогда и аресты
никого не удивят, тогда не сочтут их несправедливостью
и произволом»86. Опираясь на это свидетельство, в лите-
ратуре высказывалось предположение, что Николай I до
принесения ему присяги не решался переходить в на-
ступление, боясь, что создастся впечатление ареста не
заговорщиков, а сторонников Константина.
В действительности, как свидетельствуют докумен-
ты, Николай, получив донесение Дибича, немедленно
повелел арестовать названных в его донесении лиц.
В ответном письме Дибичу, написанном вечером 12 де-
кабря, он сообщал, что, «не теряя ни минуты», присту-
пил «к делу, до общего блага касающемуся»,— к приня-
тию соответствующих мер (т. е. отдал приказ об
арестах). Однако успешно осуществить эти меры было
трудно, потому что основные заговорщики, поимено-
ванные в списке Майбороды, не находились в столице
и их нельзя было немедленно схватить. В своих воспоми-
наниях Николай I писал: «Из петербургских заговорщи-
ков (указанных Майбородой.— В. Ф.) по справке никого
не оказалось налицо, все были в отпуску, а именно:
Свистунов, граф Захар Чернышев и Никита Муравь-
ев»87. Подавляющее большинство названных Майборо-
дой лиц принадлежало к Южному обществу. И тот факт,
что известие о смерти Александра I и присяга Констан-
тину 27 ноября в Петербурге не вызвали «беспокойств»,
дал Николаю основание сделать вывод, что основные
«заговорщики» находятся не в столице, а на юге. «Я по-
чти уверен,— писал он Дибичу 12 декабря, — что со-
общников подобного злодеяния здесь весьма мало или
вовсе нет. Тому служит неоспоримым доказательством
примерный порядок, соблюдаемый здесь по всем частям
50
с самого ужасного 27-го числа; нет ни слуха о том, ни
подозрения в чем-либо подобном, и, напротив, можно
скорее сказать, что почти никогда такого порядка при
жизни государя (Александра I,— В. Ф.) здесь не быва-
ло; я бы грешил перед богом и перед самим собою, если
бы говорил противное. Но «на бога надейся и сам не
плошай» было и будет нашим правилом до конца, и мы
не зеваем»83.
Главное внимание Николай обратил на юг, полагая,
что «в Одессе гнездо заговора», как писал он 12 декабря
Дибичу. Его очень беспокоил и «проконсул Кавказа»
А. П. Ермолов, которого Николай подозревал в связях
с заговорщиками и который, по его мнению, был спосо-
бен осуществить самостоятельные акции в эти критиче-
ские дни. Однако Николай «не зевал» и в отношении
«петербургских заговорщиков». За названными в списке
Майбороды членами Северного общества были разосла-
ны фельдъегеря «для взятия их под арест и доставления
в крепость». Одновременно, как уже говорилось, был
послан фельдъегерь и за Майбородой, от которого надея-
лись получить дополнительные данные о тайном обще-
стве. В самом Петербурге был установлен секретный
полицейский надзор «за подозрительными лицами».
Поступившие сообщения о заговоре и готовящемся
выступлении заставили Николая I принять решение
объявить себя императором 14 декабря и привести к при-
сяге армию, Сенат, Синод и Государственный совет, не
дожидаясь от Константина официального акта об отрече-
нии от престола. Николай в эти критические для него
дни находился в полном смятении. «14-го числа я буду
или государь, или мертв. Что во мне происходит, описать
нельзя»,— писал он П. В. Волконскому 12 декабря. В тот
же день он предписывал Дибичу: «Послезавтра поутру
я — или государь, или без дыхания... если где-либо что
заварится и вы о том узнаете, поручаю вам сейчас ехать
туда, где будет нужно ваше присутствие. На вас полага-
юсь совершенно и вперед разрешаю все принимаемые
вами меры, я вам послезавтра, если жив буду, при-
шлю — сам не знаю кого — с уведомлением, что у вас
или вокруг вас происходить будет, особливо у Ермолова.
К нему надо будет, под каким-нибудь предлогом, и от вас
кого выслать, например Германа, или такого разбора; я,
виноват, ему меньше всех верю» (курсив наш.—
В. Ф.)89.
51
И. И. Дибич в своем донесении Николаю от 21 де-
кабря 1825 г. в ответ на его предписание сообщал, что
наблюдение за Ермоловым и Кавказским корпусом ве-
дется уже давно. С этой целью еще в начале 1825 г. туда
был послан полковник П. А. Фредерикс, однако не обна-
руживший чего-либо «подозрительного». Рапорты Фре-
дерикса, писал Дибич, «были совершенно удовлетвори-
тельны насчет существующего в тамошнем крае духа»,
а находившийся в октябре 1825 г. в Таганроге Витт устно
сообщил ему и Александру I, что «замысляющие выхва-
ляли прежде генерала Ермолова при всяком случае,
а теперь охладели» (речь шла о надежде на Ермолова
членов Южного общества, о чем сообщил в своем доносе
Витту Бошняк). Дибич приводил и другие «успокаиваю-
щие» доводы. «Нащет Кавказского корпуса,— писал он
в донесении от 21 декабря, — я должен сказать, что по
всем сведениям, кои доходили к нам до сего времени,
я не могу предполагать от командира оного и малейшего
отклонения от пути закона и уверен, по известной его
способности, что и не допустит зломыслящих до какого-
либо предприятия. Но если бы они то и хотели, то по
настоящему положению дел в сем крае, где Кабарда
и Чечня находятся в возмущении, войска Кавказского
корпуса, будучи заняты внешним неприятелем, по мне-
нию моему, не могут быть увлечены к подобному злона-
меренному предприятию». В связи с этим Дибич считал
нецелесообразным посылать в Кавказский корпус для
наблюдения за ним флигель-адъютанта. «Я посему опа-
саюсь,— писал он,— что отсылка кого-либо из флигель-
адъютантов могла бы возродить подозрение в таком
человеке, который действует в хорошем смысле, и по уму
своему может, наверно, проникнуть всякой предлог, и по
известному честолюбию его могла бы возродить в нем
дурные мысли».
Дибич решил послать на юг для «наблюдения»
полковника Николаева, проявившего столько усердия
при аресте Ф. Ф. Вадковского. Николаев был отправлен
21 декабря в центр войска Донского — Новочеркасск,
а не в Тифлис, чтобы не вызвать подозрений у Ермолова.
Дибич полагал, что и в Новочеркасске Николаев может
собрать необходимые сведения, ибо «войско Донское
поблизости к Кавкаской линии и по нахождению там
донских полковников имеет весьма частое отношение
с тамошним краем». Николаеву предписывалось «ста-
52
раться узнавать обо всем, на Кавказе происходящем,
и если бы узнал о каком важном случившемся там беспо-
рядке, то об оном тотчас доносил бы с нарочным (Диби-
чу.-— В, Ф.), равно князю [П. М.] Волконскому, кото-
рый в таком случае не оставит в то же время снестись
с главнокомандующим 4-ю армиею и атаманом войска
Донского для принятия нужных мер против всякого
неожиданного беспорядка» .
Но, направляя Николаева в Новочеркасск «осведо-
миться о делах грузинских», Дибич ни слова не сказал
ему о Ермолове, хотя для посланника не было никакого
сомнения, что речь шла именно о нем. «Как мне кажет-
ся,— писал Николаев в дневнике,— подозревают Ермо-
лова, но эта голова увернется, ибо если он и действует, то
приноравливаясь к обстоятельствам». «Миссия» Нико-
лаева в Новочеркасск оказалась безуспешной. «Я воз-
вратился, ничего не узнавши»,— записал он в дневнике,
из которого стало известно, что Дибич посылал Николае-
ва в Новочеркасск с одной и той же целью дважды 91.
Николай предоставил Дибичу на юге страны самые
широкие полномочия. По сути дела Дибич являлся
главным правительственным лицом в Таганроге, откуда
он от имени императора отдавал распоряжения об
арестах и назначении следствия в Тульчине над первы-
ми арестованными членами тайного общества —
П. И. Пестелем и А. П. Юшневским. Сам претендент на
престол в эти критические для него дни был занят тем,
чтобы схватить выявленных по доносам «заговорщиков»
еще до своего воцарения. Больше всего он был обеспоко-
ен тем, чтобы восшествие на престол сошло благопо-
лучно.
* * *
Как видно из вышеизложенного, правительство дав-
но выслеживало тайные организации. В конце 1820 —
начале 1821 г. оно располагало уже достаточными
сведениями о Союзе благоденствия и приняло ряд мер,
чтобы расправиться с наиболее видными его участника-
ми «без огласки», без громкого судебного процесса,
административным путем. Однако и заговорщики, осве-
домленные о поступивших на них доносах, приняли свои
контрмеры. На состоявшемся в Москве съезде руководи-
телей «управ» Союза благоденствия было принято реше-
53
ние о формальном роспуске тайной организации. Это
решение должно было погасить подозрения правитель-
ства, отсеять ненадежных и колеблющихся членов тай-
ного общества.
Строгая конспирация, соблюдаемая новыми органи-
зациями — Северным и Южным обществами, сохранила
их от шпионского ока вплоть до середины 1825 г., и лишь
неопытность некоторых молодых членов Южного обще-
ства «помогла» проникнуть в эту организацию провока-
торам и доносчикам. Следует отметить, что на след
тайных организаций напали не «профессиональные»
полицейские ищейки, а «добровольные» доносчики. Хо-
тя правительство уже летом 1825 г. было извещено
о существовании антиправительственного заговора на
юге России, однако вплоть до конца года, когда еще не
были выявлены участники заговора, оно не могло при-
ступить к их аресту. Важно подчеркнуть, что распоря-
жение об аресте выявленных членов декабристской
организации было отдано еще Александром I. Его смерть
19 ноября 1825 г. не приостановила исполнения этого
приказа, как принято считать в литературе. Приведен-
ные данные убедительно свидетельствуют об этом. При-
каз об аресте выявленных по доносам членов тайного
общества отдал в Петербурге и Николай еще до своего
восшествия на престол. Получение от Дибича и Ростов-
цева сведений о заговоре ускорило его решение не-
медленно провозгласить себя императором.
Глава II
«НИ ОДИН... НЕ УКРЫЛСЯ
ОТ БДИТЕЛЬНОСТИ
ПРАВИТЕЛЬСТВА»
1. Разгром Тульчинской управы
Южного общества
Первые аресты декабристов были произведены на
юге по доносам провокаторов, но не сразу. Власти не
стремились брать под арест некоторых из уже известных
летом 1825 г. членов тайного общества (Ф. Ф. Вадковско-
го, братьев Булгари и др.), пока не будут выявлены
«главные». Только в начале зимы 1825 г. из полученного
1 декабря в Таганроге доноса Майбороды и перехва-
ченного письма Ф. Ф. Вадковского к Пестелю от 3 де-
кабря стала ясна роль последнего как главы Южного
общества. Тогда же были выявлены и другие видные
члены организации. Первым решительным действием
начальника Главного штаба И. И. Дибича, на которого
Александр I возложил обязанность ликвидировать заго-
вор на юге, было нанесение удара по руководству
Южного общества.
Как уже говорилось, 5 декабря в Тульчин для ареста
Пестеля, Юшневского и других видных членов Южного
общества был направлен генерал А. И. Чернышев. Он
был уполномочен не только произвести арест подозрева-
емых, но и возглавить следствие над ними. По пути
в Тульчин, 9 декабря, Чернышев встретился в Елиза-
ветграде с начальником южных военных поселений
И. О. Виттом, расспрашивал его о заговоре, но, видимо,
не узнал ничего нового. Сам Чернышев, согласно ин-
струкции Дибича, скрывал от Витта настоящую цель
своей командировки. Совершенно очевидно, что Витту не
доверяли, и он был отстранен от этого дела.
Днем 11 декабря Чернышев прибыл в Тульчин
и встретился с начальником Главного штаба 2-й армии
П. Д. Киселевым, которому также не объявил о цели
55
своей миссии, уверяя, что оказался в Тульчине «про-
ездом в Варшаву». По-видимому, это объяснялось стрем-
лением устранить Киселева, подозреваемого в «либера-
лизме» и «потворстве» заговорщикам, от расследования
заговора. На следующий день в Тульчин вернулся глав-
нокомандующий 2-й армией П. X. Витгенштейн. Черны-
шев представил ему письма Дибича, копии писем и доно-
сов Рота и Майбороды. Витгенштейн потребовал от него
включить в расследование П. Д. Киселева. В тот же день
состоялся «военный совет» Витгенштейна, Чернышева
и Киселева, на котором был выработан план ареста
Пестеля и захвата его бумаг. Арестовывать Пестеля
в Линцах, где был расквартирован Вятский полк, было
признано опасным, ибо было не известно, как поведет
себя этот полк, всецело преданный своему полковому
командиру. Могли воспрепятствовать аресту Пестеля
и находившиеся в Линцах другие члены тайного обще-
ства. На совете решили затребовать его в Тульчин под
предлогом, что бригада, в составе которой находился
Вятский полк, с 1 января 1826 г. должна заступить
караул в главной квартире армии, а чтобы не возбудить
подозрений у Пестеля, вызвать вместе с ним в Тульчин
все начальство бригады и командиров полков «для ин-
струкций». По приезде Пестеля его должен был аресто-
вать дежурный генерал 2-й армии Байков. В это время
в Линцы должны были выехать сначала Вахрушев,
чтобы встретиться там с Майбородой, а за ними Черны-
шев с Киселевым. На Байкова возлагалась обязанность
арестовать А. П. Юшневского, А. П. Барятинского и
Н. А. Крюкова, но сам он до поры до времени не был
посвящен в детали плана ареста и обысков упомянутых
участников заговора.
13 декабря Пестель и его денщик Савенко были
арестованы Байковым. В тот же день был арестован
Юшневский. Прибывшие тогда же в Линцы Киселев
и Чернышев установили наблюдение за домом Пестеля,
а когда на следующий день туда приехал Майборода, при
его участии произвели тщательный обыск не только
в квартире Пестеля, «но и в полковом цехгаузе, где
хранятся вьюки и тюки его, в бане, погребах и прочих
надворных строениях». Однако «нигде ничего подозри-
тельного не оказалось», как доносили 20 декабря Вит-
генштейну Чернышев и Киселев. Только в одном из
шкафов были обнаружены «два зеленых портфеля»,
56
в которых, как писал в доносе Майборода, должны были
находиться «Русская Правда» и другие конспиративные
документы Пестеля. Но «сии портфели были пустые
и покрытые густою пылью». Найденные при обыске
другие бумаги не содержали ничего криминального
(письма от родных, военные наставления, масонские
знаки). Майбороду допросили, и он дал дополнительные
ценные сведения о тайном обществе (его показания
потом были приобщены к следственному делу Пестеля).
15 декабря в Тульчине на допросе о бумагах Пестеля
спросили его денщика С. Ф. Савенко, который «пребыл
в совершенном запирательстве». В Линцах был произве-
ден смотр Вятскому полку, но ничего предосудительного
он не обнаружил
Как известно, в Южном обществе было принято
решение «при первых же арестах начать действия».
Таковую попытку хотел предпринять А. В. Поджио —
«пламенный член общества, неукротимый в словах
и суждениях», как его характеризовал в «записке»
о «силе» его «вины» А. Д. Боровков. После ареста Песте-
ля А. В. Поджио «решился начать действия; для сего
хотел поехать к Сергею Муравьеву-Апостолу, но предва-
рительно писал к князю Волконскому и убеждал его
с имеющимися средствами спасти Пестеля». План «спа-
сения Пестеля» Поджио обсуждал с В. Л. Давыдовым
и при этом читал ему свое письмо к Волконскому. Давы-
дов оспаривал его план, указывая, что события должны
начаться в Петербурге «истреблением царя». Тогда
А. В. Поджио решил отправиться в Петербург и дать
сигнал к действиям «истреблением Тирана». 22 декабря
Поджио обсуждал свой новый замысел с А. В. Ентальце-
вым, но тот решительно высказался против него. «Таким
образом,— говорилось в «записке» Боровкова,— было
решено ничего не предпринимать, и Поджио отложил
намерение ехать, а ожидать участи своей у себя в де-
ревне»2.
2. Массовые аресты
в декабре 1825 — январе 1826 г.
12 декабря вел. кн. Николай отдал приказ об аресте
Никиты Муравьева, который находился в четырехме-
сячном отпуске. Предполагалось, что он проводит его
в Москве. Милорадович направил предписание об аре-
57
сте Н. Муравьева московскому генерал-губернатору
Д. В. Голицыну. 15 декабря Голицын ответил, что Н. Му-
равьев в Орле, «выманить его невозможно», а если
фельдъегерь остановит его на дороге, то он со своими
людьми «может вступить в драку». Голицын предлагал
вызвать Муравьева в Петербург под предлогом «прибы-
тия нового государя» и там арестовать. 18 декабря
дежурный генерал Главного штаба А. Н. Потапов напра-
вил приказ орловскому губернатору арестовать Н. Му-
равьева, отобрать и запечатать его бумаги, а самого сдать
фельдъегерю. Посланный фельдъегерь на одной из стан-
ций узнал, что Н. Муравьев выехал из Орла в Петербург.
25 декабря полковнику Жуковскому с двумя фельдъеге-
рями было приказано направиться «по тракту навстречу
капитану Муравьеву», арестовать и доставить его в Пет-
ропавловскую крепость. Но Н. Муравьев к тому времени
был уже арестован. 20 декабря в имение Чернышевых,
где он в то время находился, прибыл жандармский
офицер и предложил ему немедленно уехать к москов-
скому генерал-губернатору. 25 декабря Н. Муравьев был
доставлен в Петербург, привезен во дворец, представлен
Николаю I и по его приказанию посажен на главную
гауптвахту «впредь до повеления». На другой день после
допроса, произведенного самим Николаем I, Н. Муравь-
ев был отправлен в Петропавловскую крепость для
«содержания под строжайшим арестом» 3.
Восстание 14 декабря выявило правительству значи-
тельную часть петербургских декабристов. Сразу же
после разгрома восстания некоторые из них были схва-
чены во время преследования, другие арестованы в ночь
с 14 на 15 декабря на своих квартирах или у родственни-
ков и знакомых. Во время преследования восставших
вечером 14 декабря были схвачены Д. А. Щепин-Ростов-
ский, Н. А. Панов и А. Н. Сутгоф. Николай I в своих
«Записках» указывал, что первым к нему привели во
дворец Щепина-Ростовского: «Он в тогдашней полной
форме и белых панталонах был схвачен сейчас после
разбития мятежной толпы... ему стянули руки назад
веревкой, и в таком виде он ко мне был приведен» 4.
Император предполагал, что Щепин-Ростовский «был
главное лицо бунта», но допрос сразу же рассеял это
заблуждение. После допроса Щепин-Ростовский в 10 ча-
сов вечера был помещен в Алексеевский равелин Петро-
павловской крепости. «Сколько помню,— записал Нико-
58
лай I,— за ним был приведен Бестужев (Михаил Алек-
сандрович.— В. Ф.) Московского полка, и от него уже
узнали мы, что князь Трубецкой был назначен предводи-
тельствовать мятежом» 5. Однако память подвела импе-
ратора: вторым к нему был доставлен А. Н. Сутгоф,
который назвал 9 имен участников восстания, в том
числе Е. П. Оболенского, А. И. Одоевского, Н. А. Панова,
В. К. Кюхельбекера, Н. А. Бестужева и «сочинителя
Рылеева» как «главного заговорщика». «Рылеев,— по-
казал на допросе Сутгоф,— имеет жительство у Синего
мосту, в доме Американской компании, и, по-видимому,
у него заговор делался» 6. Щепин-Ростовский назвал
в числе участников восстания братьев Бестужевых и
офицеров Московского полка А. А. Броке и М. Ф. Куда-
шева 7.
Таким образом, из допросов первых арестованных
декабристов Николай I узнал имена более десятка дру-
гих, в том числе и руководителей восстания. Выявилась
ведущая роль Рылеева в организации всего «дела»
14 декабря. Император немедленно отдал приказ об
аресте всех этих лиц, и в первую очередь Рылеева, на
квартиру которого был послан флигель-адъютант
Н. Д. Дурново с предписанием «привезти» его «живого
или мертвого» 8. Рылеев был арестован между 10 и И ча-
сами вечера *. От него Николай узнал о роли Трубецкого
как «диктатора» восстания 9.
Николай I вспоминал, как «по первому показанию
насчет Трубецкого» он немедленно послал флигель-
адъютанта А. М. Голицына в дом Лавалей, где жил
князь, с приказанием «взять его со всеми бумагами». Но
там Трубецкого не оказалось, и император приказал
«непременно» его разыскать. Голицын направился к
кн. А. Г. Белосельской-Белозерской — тетке жены Тру-
бецкого. Там его также не оказалось, но удалось устано-
вить, что он находится в доме австрийского посла
Людвига Лебцельтерна — своего близкого родственника
(оба были женаты на сестрах, урожденных Лаваль).
Николай I писал: «Я немедленно отправил князя Голи-
цына к управляющему Министерством иностранных дел
графу Нессельроду с приказанием ехать в сию же мину-
* В 11 часов 30 минут вечера 14 декабря Николай I писал Кон-
стантину: «В это мгновение ко мне приведен Рылеев. Это — поимка из
наиболее важных» (Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов
в переписке и мемуарах членов царской семьи. М.; Л., 1926. С. 145).
59
ту к графу Лебцельтерну с требованием выдачи Тру-
бецкого, что граф Нессельрод сейчас и исполнил. Но
граф Лебцельтерн не хотел его выдавать, протестуя, что
он ни в чем не виновен. Положительное настояние графа
Нессельрода положило сему конец: Трубецкой был вы-
дан князю Голицыну и им ко мне доставлен» 10. Это было
в 3 часа ночи.
В ту же ночь были арестованы и приведены в Зимний
дворец: А. П. Арбузов, Б. А. Бодиско, Ф. Г. Вишневский,
О. В. Горский, И. И. Иванов, П. Г. Каховский, А. О. Кор-
нилович, М. К. Кюхельбекер, Е. П. Оболенский,
С. Н. Жеребцов, А. Л. Кожевников, П. Н. Креницын,
И. С. Овсов, Г. В. Свечин, А. В. Чевкин, О. М. Сомов,
П. И. Русанов, братья А. Н. и П. Н. Очкины. Днем 15 де-
кабря были схвачены: Н. П. Андреев, братья А. П. и
П. П. Беляевы, П. А. Бестужев, В. А. Дивов, Н. П. Ко-
жевников, М. И. Пущин, А. Е. Розен, Н. П. Репин,
А. А. Фок, Н. Р. Цебриков, А. И. Якубович, А. А. Броке,
А. П. Вадбольский, М. П. Малютин, П. Ф. Миллер,
Н. Г. Смирнов, А. Р. Цебриков, В. А. Шпейер, «актер
Борецкий» (И. П. Пустошкин). А. М. Булатов и
А. А. Бестужев сами пришли сдаться под арест. Всего
14—15 декабря в Петербурге было арестовано 56 чело-
век, из них 18 непричастных к декабристам и вскоре
отпущенных.
Николай I в своих «Записках» рассказывал, как
А. А. Бестужев явился к нему в парадной форме, снял
саблю и сказал: «Преступный Александр Бестужев при-
носит вашему величеству свою повинную голову». Импе-
ратор ответил ему: «Вашим благородным поступком вы
даете мне возможность уменьшить вашу виновность» п.
Сам Бестужев иначе описывает сцену явки «с повин-
ной», а также мотивы этой явки. Зная, что его везде
разыскивают жандармы, и не желая повредить тем, кто
его укрывал, если он у них будет обнаружен, Бестужев
решил сдаться на милость победителя *. Интересные
данные об этом со слов самого А. А. Бестужева привел
в своих воспоминаниях Н. С. Щукин: сначала
А. А. Бестужев намеревался бежать за границу, но его
остановило отсутствие денег. Однако главным было не
это. Декабрист рассказывал: «...везде [были] разосланы
* М. К. Азадовский трактовал поступок А. А. Бестужева как
«сдачу оружия победившему противнику» (Воспоминания Бестуже-
вых. М.; Л., 1951. С. 710).
60
сыщики, меня задержат и как не имеющего вида ото-
шлют в город». Мысль укрыться у брата Николая на
Толбухином маяке также была оставлена, потому что
«брат сам заговорщик и, верно, арестован уже, да и море
замерзло». Поэтому А. А. Бестужев вынужден был
«оставить своих добрых укрывателей», ибо нельзя было
их подвергнуть риску, да и слуги «могли разболтать»,
что привело бы к погибели «добрых людей». «Остава-
лось одно средство,— решил А. А. Бестужев,— предать-
ся лично воле государя» 12. Совершенно очевидно, что
его явка «с повинной» — не акт «раскаяния», а вы-
нужденная необходимость. А. А. Бестужев был по-
ставлен в «первый разряд» осужденных, приговорен
«к смертной казни отсечением головы», замененной
пожизненной каторгой, несмотря на обещания царя
«уменьшить» его «виновность».
Добровольно сдался властям и Ф. П. Шаховской. Он
был членом Союза спасения и Союза благоденствия, но
отошел от тайного общества в 1819 г. и был убежден
в своей невиновности. Известия о событиях 14 декабря
и начавшихся арестах он получил 28 декабря в своем
имении, с. Ореховце Ардатовского уезда Нижегородской
губернии. К этому времени Следственному комитету из
показаний Трубецкого стало известно об участии Ша-
ховского в тайном обществе. 3 января 1826 г. А. И. Тати-
щев предписал нижегородскому губернатору А. С. Крю-
кову установить за Шаховским секретный надзор
«впредь до подтверждения дальнейшей прикосновенно-
сти его тайному обществу». 20 и 27 января Крюков
направил Татищеву два донесения «об образе жизни
и поведении» Шаховского. Во втором из них приводи-
лись любопытные сведения о том, что Ф. П. Шаховской
уже «в марте месяце 1823 года по какому-то случаю
обращал на себя внимание покойного государя импера-
тора, поелику бывший начальник Главного штаба его
императорского величества генерал-адъютант кн
[П. М.] Волконский от 11 марта того года секретно
относился ко мне, что, по дошедшему до его величества
сведению, сей князь Шаховской наполнен вольнодум-
ством и в разных случаях позволяет себе делать нащет
сего суждения совсем неприличные и не могущие быть
терпимы правительством, почему и требовал узнать
подробно о бывшей службе и жизни его и действительно
ли распускает он неприличные суждения и с которого
61
времени». Как сообщал Крюков, ему не удалось полу-
чить компрометирующих Шаховского данных, однако,
получив донесение, Александр I приказал «продолжать
секретно присматривать за князем Шаховским». Поэто-
му, как доносил Крюков, «с того времени секретный взор
местной полиции не преставал наблюдать за поступками
майора Шаховского» 13. Этот факт свидетельствует о
том, что задолго до 14 декабря по личному указанию
Александра I был установлен секретный надзор за от-
дельными «вольнодумцами» — возможными членами
тайного общества, в существовании которого император
не сомневался.
В конце февраля 1826 г. Следственный комитет
констатировал: «Произведенным следствием обнаруже-
на достаточным образом принадлежность его (Шахов-
ского.— В. Ф.) к тайному обществу» l4. Об этом и было
сообщено губернатору Крюкову, который 28 февраля
вызвал к себе Шаховского. Князь прибыл в Нижний
Новгород 2 марта и в тот же день подал Крюкову следую-
щее заявление: «Желая ускорить оправдание мое перед
лицом государя императора, покорнейше прошу ваше
превосходительство отправить меня в Санкт-Петер-
бург». На другой день в сопровождении полицейского
чиновника Шаховского отправили в Петербург. Достав-
ленный туда 9 марта, он был немедленно взят под арест
и помещен на гауптвахте Главного штаба 15.
Привлеченным к следствию активным членам Союза
благоденствия И. Г. Бурцову и П. В. Аврамову было
предписано самим отправиться в Петербург. По прибы-
тии туда 11 января они также были взяты под арест.
Бурцов находился под следствием всего 7 дней. 17 янва-
ря его освободили и отправили к месту службы, где
начался переполох, вызванный таким скорым освобож-
дением декабриста. Начальник инвалидной команды
Новицкий принял меры при проезде Бурцова через
местечко Гайсин арестовать его, ибо полагал, что он —
«преступник, бежавший из крепости» 16.
Имели место факты, правда единичные, когда неко-
торых замешанных в заговоре выдавали их верноподдан-
ные родственники. А. И. Одоевский после разгрома
восстания сначала укрылся у своего знакомого
А. А. Жандра, жившего на Мойке. Жандр не выдал
декабриста явившимся к нему сыщикам, снабдил его
гражданской одеждой и дал 70 рублей. «Я пошел в Ека-
62
терингоф,— показывал Одоевский на допросе След-
ственного комитета, — где купил себе тулуп и шапку
и пошел к Красному селу». Возможно, он намеревался
бежать, но раздумал и возвратился к своему дяде, сена-
тору Д. С. Ланскому 17. Тот притворно обещал спрятать
Одоевского, отвел в дальнюю комнату, а сам поскакал во
дворец. Когда явился для ареста полицмейстер Шуль-
гин, то Ланской выдал ему племянника, даже не дав ему
ни отдохнуть, ни перекусить. С. П. Трубецкой свиде-
тельствовал, что Ланским руководили не столько поли-
тические, сколько корыстные мотивы 18.
Лично привел под арест своего сына, корнета
Н. Н. Депрерадовича, его отец Н. И. Депрерадович, что
вызвало удивление даже в Зимнем дворце. «Каково было
наше удивление,— писал Н. Д. Дурново,— когда гене-
рал Депрерадович пришел со своим старшим сыном. Он,
подобно Бруту, пришел, чтобы предать свой отпрыск
14
в руки правосудия» .
18 декабря председатель Следственного комитета
А. И. Татищев передал командиру 4-го пехотного корпу-
са, стоявшего в Киеве, генерал-адъютанту кн. Щербато-
ву повеление царя об аресте «юнкера Скарятина».
Однако юнкеров Скарятиных оказалось двое (Федор
и Григорий) — оба племянники Щербатова, который
приказал немедленно взять обоих и отправить в Пе-
тербург, несмотря на то что один из них был тяжело
болен. В рапорте от 23 декабря Щербатов писал: «Так
как их (Скарятиных. — В. Ф.) на службе двое, а в пове-
лении не сказано, которого [взять], то я решился
отправить обоих, несмотря на то, что старший из них
находится несколько больным. Сии юнкера — мои род-
ные племянники. Если они сверх моего чаяния и их
уверения могли бы оказаться виновными, то я предаю их
справедливому гневу вашего императорского величе-
ства» 20.
Следствие выявляло все новые и новые имена. По
всей стране прокатилась волна массовых арестов. Осо-
бенно значительные размеры она приняла во второй
половине декабря 1825 — первой половине января
1826 г., когда было взято 168 человек, т. е. более полови-
ны общего числа всех арестованных по делу декабри-
стов 21. Аресты производились в Петербурге, Москве, во
многих губернских городах, в военных частях, имениях
декабристов, особенно на Украине, где находилось боль-
63
шинство членов тайного общества. Только из 1-й армии,
расквартированной на Украине, в Петербург в тот пери-
од были привезены 102 арестованных декабриста22.
Практически были захвачены все члены тайных органи-
заций. А. X. Бенкендорф с удовлетворением писал: «Ни
один из соумышленников, указанных их признаниями,
не укрылся от бдительности правительства. Все были
забраны и представлены в Следственную комиссию» 23.
Среди арестованных оказалось немало случайных
лиц, взятых по подозрению и никакого отношения к де-
кабристам не имевших. Очевидец событий Д. И. Свербе-
ев вспоминал: «Тотчас после мятежа и в продолжение
многих месяцев потом многих забирали в крепость по
одним подозрениям в коротком знакомстве с уличенны-
ми мятежниками» 24. Это свидетельство подтверждается
документальным материалом. Так, штабс-капитан
Н. П. Крюков был арестован лишь потому, что «жил
вместе с Палицыным и Глебовым (членами Северного
общества.— В. Ф.), и некоторыми гадательно показан
в числе членов» 25. По такому же поводу был взят и его
товарищ — титулярный советник В. П. Зубков 26. На
следствии выяснилась полная непричастность обоих к
тайному обществу, и их пришлось отпустить.
В конце января 1826 г. на допросах прозвучали имена
служивших в 3-м уланском полку на Украине «двух
братьев Красносельских». Немедленно было отдано рас-
поряжение об их аресте. Но в указанном полку оказалось
три брата Красносельских. Решено было арестовать
и доставить в Петербург всех троих, «потому, дабы не
остался не взятым под арест тот из них, который подле-
жать может более таковому». Однако через неделю
следствие установило их полную непричастность к тай-
ному обществу, и они были отпущены 27.
14 декабря на Сенатской площади, как уже говори-
лось, были схвачены братья А. и Н. Очкины, мичман
С. И. Овсов и «актер Борецкий» (И. П. Пустошкин). На
следствии выяснилось, что подозрение на них пало лишь
потому, что они «были замечены в толпе зрителями до
картечи», а затем «были увлечены бегущим народом».
Их также пришлось отпустить после первого допроса 28.
В тот же день в Сенате был взят регистратор
М. И. Васильев, который, по его словам, вернувшись
«после обеда в состоянии опьяпелости», хвастался со-
служивцам, что «был в драке за государя цесаревича».
64
При расследовании выяснилось, что Васильев случайно
оказался на площади в момент расстрела восставших,
был захвачен бегущей толпой, основательно помят,
«упал между трупами и опятнился кровью». Однако его
еще неделю держали под арестом, а затем отпустили, но
выгнали со службы 29. Также по одному подозрению
«в участии в мятеже» был взят под арест некий «титу-
лярный советник Павлов». Вскоре выяснилось, что он
всего лишь «был свидетелем бунтующих из окна своего
дома», а «когда все кончилось», пришел на Сенатскую
площадь «ради любопытства», где и был схвачен30.
Подпоручик Измайловского полка К. П. Миллер был
взят под арест только из-за того, что «в день мятежа
оказался не при своем батальоне за городом, а жил в го-
роде», хотя и «с позволения начальства», на квартире
своего двоюродного брата А. А. Фока — участника вос-
стания 3l.
Весьма примечателен и такой факт. В конце марта,
когда следствие подходило к своему завершающему
этапу, возникло подозрение «о принадлежности к тайно-
му злоумышленному обществу некоего Алексеева, живу-
щего то ли в Полтавской, то ли в Екатеринославской
губернии». А. И. Татищев 21 марта 1826 г. направил
предписание царя к малороссийскому генерал-губерна-
тору Н. В. Репнину, чтобы он разыскал Алексеева,
арестовал и прислал его в Петербург «для произведения
надлежащего исследования». Репнин отправил в столи-
цу коллежского советника Алексеева, живущего в По-
лтавской губернии, а заодно «по подозрению» и екатери-
нославского губернского предводителя дворянства стат-
ского советника «по фамилии тоже Алексеева».
Следствие быстро установило непричастность к тайному
обществу первого Алексеева, который был освобожден
из-под ареста «с выдачей оправдательного аттестата».
Статский советник Д. И. Алексеев также оказался неви-
новным и по повелению Николая I был освобожден.
А. И. Татищев лично объявил второму Алексееву, что он
«привезен сюда напрасно и по ошибке», и выдал ему
оправдательное «свидетельство за подписанием всех
членов Комитета». Однако оправданный обратился к уп-
равляющему Министерством внутренних дел С. В. Лан-
скому с протестом против своего «бесчестия».
Д. И. Алексеев заявил, что он шесть раз подряд изби-
рался на должность губернского предводителя дворян-
3 В. А. Федореи
65
ства, в таковой должности находится «уже 18-й год»,
однако это не смогло «предохранить» его «от неожи-
данного потрясения» и что этот случай может произве-
сти «невыгодное впечатление» на местное дворянское
общество.
С губернским предводителем дворянства, генералом
нельзя было обойтись так же бесцеремонно, как с кол-
лежским советником, поэтому 26 марта Дибич сообщил
Ланскому повеление Николая I представить ему
Д.и. Алексеева «в воскресенье 28 марта». Д. И. Алексе-
ев был принят императором Михаилом Павловичем
и императрицей Александрой Федоровной. Николай I
«изволил говорить с ним весьма милостиво и пожелал
ему спокойствия, изъявил удовольствие свое, что он ни
в чем не был причастен, сожалел о его путешествии»
(с фельдъегерем под арестом!) 32. Приведенный факт
ярко характеризует «смутность обстоятельств», когда
брали под арест и представляли в Следственный комитет
даже крупных чиновников по одному лишь подозрению,
по случайности, по совпадению фамилий.
Арестам по подозрению в причастности к тайным
обществам России подверглись и некоторые из
иностранцев. Среди них были «великобританские под-
данные» Эдуард Буль и Вильям Тайнам, французы на
русской службе полковник Ираклий Полиньяк и некий
Фурнье. За недостатком улик они были освобождены, но
Николай I распорядился выслать их из России о3.
С «оправдательными аттестатами» были освобожде-
ны 64 человека34. Среди них были и члены тайных
обществ: А. С. Грибоедов (освобожден 3 июня 1826 г.),
внук А. В. Суворова корнет А. А. Суворов *, сын фель-
дмаршала П. X. Витгенштейна ротмистр Л. П. Витген-
штейн, подпоручик А. Г. Вилламов — сын личного
секретаря императрицы Марии Федоровны (по ее хода
тайству). Однако, несмотря на «оправдание», названные
лица все же были внесены в «Алфавит членам бывших
злоумышленных тайных обществ и лицам, прикосно-
венным к делу, произведенному высочайше учрежден-
ною 17 декабря 1825 г. Следственною комиссиею».
♦ Рассказывают, что, отпуская А. А. Суворова, Николай I сказал
ему: «Внук Суворова не может быть изменником. Я не хочу тебя слу-
шать, ступай!» (Русский архив. 1897. № 5. С. 141).
66
В обстановке массовых арестов в декабре 1825 —
январе 1826 г., когда стремились «всех захватить»
и когда вместе с членами тайных декабристских органи-
заций было взято и немало случайных лиц, людей
охватил панический страх: никто не был уверен в том,
что не подвергнется аресту. Флигель-адъютант
Н. Д. Дурново, сам производивший аресты декабристов
в Петербурге, записал в дневнике 4 января 1826 г.:
«Рано утром приехал за мной фельдъегерь барона Диби-
ча. Я думал, что буду отправлен в места отдаленные, но
страх был напрасен — дело шло о поручении поехать
к князю Левенштерну, баварскому генералу, чтобы при-
гласить его присутствовать на параде» Зо. Преданный
царю холоп сам не был уверен, что его не арестуют! Мать
А. И. Кошелева держала наготове одежду сына и каж-
дую ночь ожидала прихода жандармов — ее сын был
знаком со многими декабристами. Это напряженное
ожидание арестов длилось в Москве до весны 1826 г.36
Все аресты проводились с санкции царя. Он же
определял и режим содержания арестованных. Принято
было за правило (которое, впрочем, особенно в начале
массовых арестов, нарушалось) брать под арест только
тех лиц, на которых в ходе следствия поступало не менее
двух показаний об их принадлежности к тайному обще-
ству. А. И. Татищев делал Николаю I представления об
аресте вновь обнаруженных в ходе следствия прикосно-
венных к тайному обществу. Император в свою очередь
отдавал повеление, кого взять немедленно под арест, а за
кем пока установить строгий полицейский надзор, кото-
рый нередко являлся подготовительным этапом к аресту.
22 декабря Татищев по распоряжению Николая I напра-
вил следующее предписание смоленскому губернатору
Храповицкому об И. Д. Якушкине, чье имя уже упоми-
налось на следствии (его назвал Трубецкой): «По воле
государя императора прошу ваше превосходительство
самым осторожным и скрытым образом посредством
достойного доверия и благонадежного чиновника узнать
о поведении и образе жизни Якушкина, служившего
в Семеновском полку и живущего в 30-ти верстах от
г. Вязьмы в своей деревне, а также обратить в особенно-
сти внимание на то, не бывают ли у него какие-либо
подозрительные собрания. О всех сих сведениях, какие
вашим превосходительством получены будут, уведомить
меня без малейшей потери времени». 31 декабря Хра-
3*
67
повицкий ответил Татищеву, что он сам, не поручая это
дело «благонадежному чиновнику», отправился «под
предлогохМ осмотра уезда» для такового исследования
и выяснил, что Якушкин «с окружным соседством ни
с кем не знаком, часто ездит в Москву, никого у себя не
принимает и теперь находится в Москве». Ответ Храпо-
вицкого пришел в Петербург 4 января, в день, когда от
Пестеля были получены сведения о Якушкине как о дея-
тельном участнике «Московского заговора» 1817 г. Ни-
колай отдал приказ о немедленном аресте Якушкина,
который 9 января был арестован в Москве и 13 января
доставлен в Петербург .
Иногда для ареста выявленного следствием участни-
ка тайной организации посылали офицера, в отношении
которого затем также следовало распоряжение об аресте.
Так случилось с подпоручиком Александром Веденяпи-
ным, который был 19 января послан командиром 3-го
пехотного корпуса Л. О. Ротом арестовать поручика
Врангеля. Арест Врангеля был произведен 31 января,
а 2 февраля был арестован сам Веденяпин 38.
Д. И. Завалишин, М. А. Назимов, С. М. Палицын
и Ф. Н. Глинка арестовывались дважды. На первых
допросах им удалось доказать свою невиновность, и за
недостатком улик они были освобождены. Назимов нахо-
дился на свободе около месяца и даже в карауле Зимнего
дворца «охранял» Николая I. Завалишин был свободен
с середины января до конца марта. Только когда след-
ствие собрало неопровержимые данные об их активном
участии в тайном обществе, они вновь были арестова-
ны 39.
При аресте декабристов первостепенной задачей
было захватить их бумаги. Компрометирующие доку-
менты — важная обличающая улика, вещественное до-
казательство «преступных замыслов», поэтому во всех
приказах и распоряжениях об аресте того или иного
лица специально подчеркивалось: «...взять со всеми
принадлежащими ему бумагами, так, чтоб он не имел
времени к истреблению их...», «непременно захватить
его бумаги...» и т. п. Однако властям удалось довольно
успешно решить лишь задачу ареста декабристов, го-
раздо труднее было захватить их конспиративные доку-
менты. Хотя при арестах было найдено много бумаг, они
не представляли интереса для следствия. Обычно это
была служебная, хозяйственная и личная документация,
68
ученые упражнения, семейная переписка. Так, при
аресте Е. Е. Франка и А. П. Юшневского в Следственный
комитет были доставлены «два тюка» их бумаг. Бумаги
А. О. Корниловича были доставлены в комитет «в четы-
рех сундуках». Вместе с арестованным С. И. Муравь-
евым-Апостолом были отправлены его «шкатулка, обши-
тая рогожею» и «запечатанные два тюка и чемодан»
с бумагами. «Запечатанный тюк с бумагами» был от-
правлен вместе с арестованным П. И. Борисовым. «Изъ-
ятие бумаг» продолжалось до конца следствия. В имения
или на квартиры арестованных посылались специальные
чиновники для захвата бумаг и доставки в Следственный
комитет. Однако после ознакомления с этими бумагами
члены комитета выясняли, что ничего «заслуживающего
внимания» они не содержали, и тогда они возвращались
родственникам арестованных.
Следует отметить, что в руки следствия попало
крайне мало конспиративных документов декабристов:
часто, предупрежденные об арестах заранее, они забла-
говременно уничтожали свои бумаги. Так, друзья Песте-
ля, узнав о его аресте, постарались уничтожить его
конспиративные документы *. «Всю ночь мы жгли пись-
ма и бумаги Пестеля»,— вспоминал Н. И. Лорер 40.
После ареста М. А. Булатова его родные были
предупреждены о грозящем их дому обыске. Младший
брат Булатова рассказывал: «Мы отправились в кабинет,
который брат занимал до ареста, и стали пересматривать
его вещи и бюро, на котором он занимался... Масса писем
Пестеля, Рылеева, Бестужева, Панова, Каховского, Тру-
бецкого и других, разные проекты реформ, списки
участвующих лиц — все это нами было брошено в камин
и предано огню. Также все, что было в бюро, было сож-
жено» 4l.
А. М. Муравьев после разгрома восстания 14 декабря
поспешил на квартиру своего друга Ф. Ф. Вадковского
в Новую Деревню и сжег компрометирующие его бума-
ги. «На другой же день (15 декабря.— В. Ф.),— показы-
вал на следствии В. А. Дивов,— когда были уже взяты
под арест, пришел Беляева денщик, и мы велели все
наши бумаги сжечь, ибо много было свободных сочине-
”	42
НИИ» .
* Часть своего архива Пестель еще в ноябре 1825 г., когда узнал
о поступивших на тайное общество доносах, уничтожил.
69
К. Ф. Рылеев, арестованный вечером 14 декабря,
успел истребить важные политические документы, а
свой литературный архив отдать Ф. В. Булгарину. Часть
бумаг С. П. Трубецкого была ликвидирована его братом
Александром * 43. Некоторые бумаги Южного общества
уничтожил А. П. Юшневский, извещенный о прибытии
в Тульчин А. И. Чернышева. В. Л. Давыдов показывал
на следствии, что известие об аресте Пестеля «всех
устрашило», и он предложил «сжечь бумаги, у кого есть
такие, которые могли бы ему повредить, сие и Волкон-
ский советовал». В записке Боровкова о В. Давыдове
читаем: «Когда Волконский известил Давыдова об
аресте Пестеля, то он, Янтальцов, братья Поджио и Ли-
харев истребили все свои вольнодумческие бумаги».
О сожжении Волконским конспиративных бумаг гово-
рится в его мемуарах и в «Записках» М. Н. Волконской,
«	44
помогавшей мужу в этом деле .
Много своих бумаг сжег С. И. Муравьев-Апостол:
«В экономическом доме подполковник Муравьев, со-
бравшись с сообщниками своими, сжег в каменке какие-
то секретные бумаги, в чемодане туда внесенные доволь-
но в значительном количестве, так что небезопасно было
от пожара» 45.
Члены Общества соединенных славян сумели унич-
тожить, по данным М. К. Азадовского, «большую часть
бумаг и переписки» 46.
И. Д. Якушкин, уезжая в декабре 1825 г. в Москву,
передал все свои бумаги управляющему имением тещи
своему доверенному человеку Я. И. Соловьеву. Когда
Якушкин был арестован, Соловьев сжег эти бумаги 47.
П. Д. Киселев дал возможность своему адъютанту
Н. В. Басаргину перед арестом уничтожить компромети-
рующие последнего бумаги. 22 января 1826 г. к А. П. Ер-
♦ Николай I особенно был заинтересован в захвате бумаг на
киевской квартире Трубецкого. 18 декабря туда был специально от-
правлен ротмистр А. И. Сабуров с предписанием царя к командиру 4-го
пехотного корпуса А. Г. Щербатову «лично взять» бумаги Трубецкого
и, «запечатав», вручить Сабурову для доставки императору. 23 декабря
Щербатов доносил Николаю I, что он сам явился на квартиру Тру-
бецкого, «открыл все места, где только могли храниться бумаги, собрав
оные в один чемодан и запечатав... печатью, вручил ротмистру Сабуро-
ву для доставки вашему императорскому величеству» (ЦГАОР СССР,
ф. 48, д. 30, л. 46—48). Однако в этих бумагах ничего компрометирую-
щего Трубецкого не было обнаружено.
70
молову был доставлен приказ об аресте А. С. Грибоедова
«со всеми принадлежащими ему бумагами, так, чтобы он
не имел времени к истреблению их». Ермолов, прочитав
этот приказ, позвал к себе Грибоедова и сказал: «Ступай
домой и сожги все, что может тебя компрометировать. За
тобой прислали, и я могу дать тебе только час време-
ни» 48. На следующий день Ермолов, сообщая в донесе-
нии Дибичу об аресте и отправке Грибоедова в Пе-
тербург, писал: «Он взят таким образом, что не мог
истребить находившихся при нем бумаг, но таковых при
нем не найдено, кроме весьма немногих, кои при сем
препровождаю. Если же бы впоследствии могли быть
отысканы оные, я все таковые доставлю» 49.
В обстановке царившей тогда паники и ожидания
арестов уничтожили много документов лица, даже не
принадлежавшие к тайному обществу. Так, философ-
ский кружок В. Ф. Одоевского — «любомудров» — сжег
протоколы своих заседаний 50. В начале 1826 г. отец
М. А. Бакунина сжег все писанные ему письма декабри-
стов и даже письма своего друга А. Н. Муравьева,
отошедшего от движения 51. «Надобно сказать, что по
начатии розысков не только члены (тайных обществ.—
В. Ф.), но и вообще все посторонние тотчас начали
осматривать свои бумаги, дабы не навести на себя по-
дозрения какою-нибудь безделицею»,— показывал на
следствии Н. С. Бобрищев-Пушкин, доказывая беспо-
лезность поисков комитетом компрометирующих декаб-
ристов бумаг 52.
Таким образом, несмотря на строгие предписания
производить аресты «секретно» и «внезапно», чтобы
арестованный не мог истребить важные бумаги, в руки
следствия попали лишь немногие из них. Немало кон-
спиративных документов декабристами было уничтоже-
но задолго до арестов. При ликвидации Союза спасения
в целях конспирации был сожжен его устав, при роспу-
ске Союза благоденствия уничтожены списки «Зеленой
книги» (случайно сохранился всего один экземпляр,
найденный среди бумаг Александра I). Ликвидировал
тексты своей «Конституции» Никита Муравьев. Совет-
ский исследователь М. К. Азадовский считал, что это
«массовое истребление [бумаг] было вызвано не только
страхом, но во многих случаях и стремлением спасти
арестованных». По его меткому выражению, Николай I
«проиграл» битву за бумаги декабристов 53. Но в ходе
71
этой «битвы» были навсегда утрачены многие ценней-
шие документы движения.
При арестах членов тайных обществ принимались
строгие меры предосторожности, дабы предотвратить
возможность контактов арестованных друг с другом или
связи их с внешним миром. Так, 31 января начальник
штаба 1-й армии К. Ф. Толь предписывал Л. О. Роту
«приказать офицерам, препровождающим арестантов
в С.-Петербург, наблюдать, чтобы на дороге и на станци-
ях отнюдь не съезжаться с другими арестантами, ибо
неоднократно замечено, что они съезжаются... Для сего
высылаемых из вверенного вам корпуса отправлять не
ранее [как] чрез полсутки один после другого, а если б
съезжались на станции с другим, то лучше обождать
несколько часов, дабы вместе не ехать» 54. Однако, как
видно из того же предписания, это правило нарушалось,
арестованные «съезжались».
Не удавалось обеспечить и секретность арестов,
которая нужна была, «дабы гласным арестом не пригото-
вить к тому и сообщников, которые между оставшимися
товарищами их скрыться могли, и не дать им повода
к предварительному совещанию и приготовлению себя
к ответам и запирательству, в ожидании, что и они впос-
ледствии взяты будут». 13 апреля 1826 г. командир 3-го
пехотного корпуса Ф. В. Сакен доносил И. И. Дибичу:
«...из сведений, от гражданского начальства получен-
ных, мне известно, что воинские чины и все обыватели
знали тогда же не только, какие именно, где офицеры
и нижние чины арестованы, но даже и то, куда оные
отправлены» 55.
После первых допросов, которые вел обычно сам
Николай I сначала совместно с К. Ф. Толем, а позднее
с В. В. Левашевым, арестованные декабристы под стро-
гим караулом препровождались к коменданту Петро-
павловской крепости А. Я. Сукину с сопроводительными
записками самого императора. В записках предусматри-
валось, кого в каких условиях содержать в крепости
и как с ним поступать: «содержать хорошо» (о М. Ф. Ор-
лове), «посадить по усмотрению под строгий арест»
(о В. И. Штейнгеле), «содержать строжайше, дав пи-
сать, что хочет» (о Г. С. Батенькове), «заковать и содер-
жать наистрожайше» (о А. Н. Муравьеве), «заковать в
ножные и ручные железа, поступать с ним строго и не
иначе содержать как злодея» (об И. Д. Якушкине) и т. д.
72
Всего с 14 декабря 1825 по 22 февраля 1826 г. Николай I
направил Сукину 150 таких записок о 162 арестантах,
многих из которых он допросил лично 56.
В результате массовых арестов уже к началу января
1826 г. казематы Петропавловской крепости были пере-
полнены. 7 января последовало повеление Николая I
вывести содержавшихся под арестом в Петропавлов-
ской крепости и отправить в Выборг и Кексгольм
624 солдата, участвовавших в восстании 14 декабря и
захваченных на Сенатской площади * (334 чел. лейб-
гвардии Московского, 246 чел. лейб-гвардии Гренадер-
ского полков и 44 матроса Гвардейского экипажа) 7.
11 января возникли новые трудности с размещением по
одиночным казематам Петропавловской крепости вновь
присылаемых арестантов, хотя спешно переделывались
для этого различные помещения. В тот день Сукин писал
А. И. Татищеву: «Везде, где можно было, жилые покои
и казематы обратить в арестантские, оные уже отделаны,
а теперь во вверенной мне крепости и в равелинах оной
состоит особых арестантских покоев на 130 арестантов».
В донесении от 12 января Сукин сообщал, что из числа
арестованных 152 чел. в Петропавловской крепости со-
держалось 117, «вне крепости» на гауптвахтах — 23 и
«вне С.-Петербурга по крепостям» (Ревельской, Вы-
боргской, Кексгольмской) — 12; для приема новых
арестантов им в крепости подготовлено 35 «мест», но
требуется еще 40. В донесении от 27 января комендант
уведомлял, что под арестом находится 185 чел., в том
числе в казематах Петропавловской крепости —
119 (остальные — «на главной гауптвахте», в «крепо-
стях за городом», «в госпиталях за болезнию» и т. д.) 58.
18 февраля А. И. Татищев отправил Дибичу для
Николая I пять списков привлеченных к следствию лиц:
1) «содержащихся в С.-Петербургской крепости» —
156 чел.; 2) «в госпиталях» — 9; 3) « в разных местах
С.-Петербурга и вне его» — 17; 4) «лиц, за коими уч-
режден секретный надзор» (до взятия их под арест), —
14 и 5) «освобожденных с оправдательными аттестата-
ми» — 48. Несмотря на освобождение к этому времени
* По списку на 16 декабря 1825 г. в Петропавловской крепости
числилось 668 солдат и матросов (ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 469, л. 6).
В течение 13 — 20 января 1826 г. все они партиями по 100 чел. были под
конвоем отправлены в крепости Свеаборг и Кексгольм (ЦГАОР СССР,
ф. 48, д. 33, л. 16-23).
73
лиц, признанных непричастными к тайным обществам,
казематы Петропавловской крепости оставались пол-
ностью занятыми, ибо были заполнены вновь посту-
пившими арестантами. 19 февраля Сукин докладывал
Николаю I: «Во вверенной мне крепости не осталось для
посаждения ни одного свободного каземата или аре-
стантского покоя, и занят даже один, в который
должен поступить по выздоровлению из госпиталя аре-
стант» .
Самые важные «преступники» помещались в казема-
ты Алексеевского равелина. По мере их поступления
менее «важные» переводились либо в другие казематы
Петропавловской крепости, либо в крепости Выборга,
Ревеля, Кронштадта, Свеаборга, Кексгольма, либо на
городские гауптвахты. 15 января в Алексеевский раве-
лин был заключен С. Г. Волконский. Даже «смотрителю
равелина имя его не объявлено», и Волконский по номе-
ру каземата значился как «арестант № 4» 60. Арест
строевого генерала и князя был случаем особой важно-
сти, и его решили облечь сугубой тайной.
27 января Сукин докладывал, что в Алексеевский
равелин «в покой № 9» он поместил присланного графа
А. С. Яблоновского (посредника при переговорах Песте-
ля с Польским патриотическим обществом) «на место
выведенного для сего из равелина мичмана Бестужева
(Петра.— В, Ф.), который посажен вверенной мне кре-
пости в Невской куртине в Кз 27, где он с такою же
строгостию и осторожностию содержав будет, как и в ра-
велине». 22 февраля комендант сообщал, что для разме-
щения доставленных в крепость членов Общества соеди-
ненных славян И. Ф. Шимкова, Н. О. Мозгалевского
и А. П. Шахирева он освободил три каземата, занятые
братьями Красносельскими, которые были переведены
на гауптвахту, а затем, как уже говорилось, освобожде-
ны после выяснения их непричастности к тайному
обществу 01.
Как уже указывалось, наиболее значительная волна
массовых арестов приходилась на вторую половину де-
кабря 1825 — первую половину января 1826 г. В это
время Николай I лихорадочно отдавал приказы о не-
медленном взятии известных по доносам или выявлен-
ных в ходе следствия на первых допросах членов тайных
обществ. «Взять, где придется» — такова была обычная
формула его приказов.
74
Вплоть до конца января правительство еще не знало
о существовании тайного Общества соединенных славян.
Об этом стало известно из показаний Пестеля. Аресты
в конце января первых членов этого общества и их до-
просы выявили новые имена. Началась новая волна
арестов, которые продолжались до конца марта. К этому
времени практически все члены тайных декабристских
организаций были уже схвачены. 26 марта 1826 г. после-
довало распоряжение Николая I Следственному комите-
ту: «для ускорения следствия» более не требовать
к следствию новых лиц, за исключением «особо важных
случаев», т. е. если эти лица окажутся «значительными
в заговоре» G2.
Д. И. Завалишин вспоминал: «Не все, однако, были
арестованы. Если в начале Следственный комитет уси-
ленно доискивался участников, то в последнее время,
когда дело начало касаться значительных лиц, он в свою
очередь боялся слишком простирать свои исследова-
ния» 63. Приводимую Завалишиным цифру — 2,5 тыс.
чел., привлеченных к следствию,— следует считать
сильно преувеличенной, как и высказываемые в литера-
туре предположения о более чем 500, 600 и даже «тысяче
арестованных». Однако Завалишин прав, говоря о бо-
язни царя «слишком простирать свои исследования».
Царизм стремился убедить общественное мнение России
и особенно Европы, что это — «заговор небольшой кучки
злодеев при общем усердии и нелицемерной преданно-
сти престолу» большей части населения империи. По
этой причине не были арестованы многие члены Союза
благоденствия, отошедшие от него после 1821 г. Однако
и те лица, чьи имена прозвучали на следствии и которые
не подвергались арестам, не остались без «высочайшего
внимания»: за ними был установлен секретный поли-
цейский надзор, Следственный комитет собирал о них
сведения, заводил дела (вот почему следственных дел
в архиве Следственного комитета больше, чем было
арестованных). Фамилии всех упомянутых на след-
ствии, хотя и не привлеченных к нему, попали в черный
список — «Алфавит членам бывших злоумышленных
тайных обществ...».
Общее число подвергшихся аресту составило
316 чел.* Из них привезенных в Петербург было
* Подсчитано автором по документам.
75
265 чел.64 К моменту учреждения Верховного уголовного
суда (к 1 июня 1826 г.) под арестом содержались
178 чел.; 85 чел. были освобождены за отсутствием про-
тив них улик, а двое (А. М. Булатов и Е. А. Канчиялов)
умерли во время следствия *.
3. Попытки некоторых декабристов
избежать арестов
Трое декабристов, Н. А. Бестужев, В. К. Кюхельбе-
кер и И. И. Сухинов, активные участники восстания,
предприняли попытки скрыться от властей и бежать за
границу.
О бегстве и аресте Н. А. Бестужева писали в своих
мемуарах его младший брат Михаил, С. П. Трубецкой,
Д. И. Завалишин, И. Д. Якушкин, В. И. Штейнгель,
Н. И. Греч и др. Рассказы их противоречивы, так как
бегство и арест Н. А. Бестужева породили много легенд,
поэтому обратимся к документальному материалу, пре-
жде всего к показаниям самого декабриста и официаль-
ным донесениям.
Имя Н. А. Бестужева как активного участника
восстания на Сенатской площади стало известно Нико-
лаю I уже вечером 14 декабря. Немедленно был отдан
приказ о его аресте. Вскоре выяснилось, что Н. А. Бесту-
жев бежал. Утром 15 декабря был разослан приказ о его
розыске и аресте. Командир Кронштадтского порта ад-
мирал А. И. Моллер получил этот приказ в тот же день
в 3 часа. Но еще до этого ему стало известно, что Бесту-
жева «видели в Кронштадте». «Тотчас,— доносил Мол-
лер,— взяты были меры к отысканию его, Бестужева,
как в городе, так и в окрестностях, и наконец отыскан он
штата кронштадтской полиции брандмейстером титу-
лярным советником Говоровым на Кронштадтской косе,
в селении, в доме унтер-офицера Белоусова, к которому
пришел он, Бестужев, переодетый в тулуп». При аресте
декабриста у него был найдет «билет, подписанный
* Вместе с некоторыми декабристами были взяты под арест 19 их
дворовых и двое «вольных слуг». Сначала они содержались в Петро-
павловской крепости, затем были помещены «для пропитания» в Пе-
тербургский рабочий дом Приказа общественного призрения. 24 июля
1826 г. Николай I распорядился отправить их в деревни, принадле-
жавшие осужденным декабристам (ЦГАОР СССР, ф. 48,
д. 308 («О дворовых людях, находившихся при чиновниках, Верхов-
ным уголовным судом осужденных»)).
76
генерал-майором Спафарьевым на имя матроза Василья
Ефимова, записка Спафарьева на имя Николая Иванова
и записка матроза Ефимова на имя того же Николая
Иванова». Н. А. Бестужев был доставлен в Петербург
вечером 16 декабря, в 9 часов его допросил Николай I,
а в 10 часов он был отправлен в Петропавловскую кре-
пость с приказом императора заковать его «в железа»
и «содержать строго». 18 декабря Сукин докладывал
Николаю I, что Н. А. Бестужев «по заковании его в руч-
ные железа посажен в доме Алексеевского равелина,
в последнем оставшемся незанятым покое № 14» 65.
Н. А. Бестужев на первом допросе показал, что после
разгрома восстания он сначала укрылся в одном из
домов на Галерной улице, затем отправился на квартиру
матери на Васильевском острове. «У матери оставил
я шляпу и саблю, взял фуражку и пошел пешком в Крон-
штадт». Там он зашел к старому товарищу Левшину,
а оттуда направился на квартиру Обросимовой, своей
знакомой. Но она в это время не находилась в Петербур-
ге. Тогда Бестужев «выпросил у человека ее тулуп
и отправился на Кронштадтскую косу, дабы перейти
Толбухинский маяк», для чего «сделал себе вид» (би-
лет) на имя смотрителя маяка (матроса Василия Ефимо-
ва), но, придя туда 15 декабря, был схвачен и отправлен
под стражей в Петербург 66.
Подробно Н. А. Бестужев рассказал о своей попытке
укрыться от властей и об аресте по требованию след-
ствия в мае 1826 г. Следственный комитет при раскры-
тии дела фейерверкера Белоусова, у которого Николай
Бестужев был опознан и взят под арест, запросил у де-
кабриста «обстоятельного показания о том, каким обра-
зом взят он был в селении Косном, кто наиболее содей-
ствовал сему и какое участие в том фейерверкера
Белоусова». Н. А. Бестужев ответил на все вопросы. Его
показание содержится в следственном деле Белоусова.
В рассказе Н. А. Бестужева содержатся новые ценные
сведения об обстоятельствах его ареста. В этом ранее не
публиковавшемся документе говорится: «На вопрос вы-
сочайше учрежденного Комитета имею честь ответство-
вать нижеследующее:
Из Петербурга вышел я в намерении пробраться
в чужие края; но как я сказал, что, конечно, по всем
дорогам будут взяты предосторожности, то, чтобы
скрыться несколько дней первого времени, положил
77
пройти чрез Кронштадт на Толбухинский маяк, отстоя-
щий от Кронштадта на 14 верст в открытом море, где
я узнал, что живут [то] только 7 человек с унтер-
офицером, и потому надеялся их убедить, чтоб позволи-
ли мне остаться у них на несколько дней. Служив
несколько лет помощником директора маяков г. генерал-
майора Спафарьева, я знал их всех лично и полагался на
их расположение ко мне. В Кронштадте пробыл несколь-
ко часов, чтоб несколько отдохнуть от перейденного
мною пешком пути, и, вычернив брови, бороду и остриг-
ши бакенбарды, отправился за город в тулупе. Мое
переодеяние только послужило мне: ибо везде [были]
уже взяты предосторожности, чтобы не выпускать нико-
го из города. Пришедши в Косное селение, отстоящее на
8 верст от Кронштадта, я зашел в лавку, чтоб узнать, нет
ли кого-нибудь с маяка матроза и есть ли дорога на маяк,
но тут получил сведение, что два дни тому назад запад-
ным ветром изломало лед и что на маяк пробраться
никак невозможно. Это известие разрушило все мои
планы: в Кронштадт воротиться было нельзя, идти на
Ораниенбаумскую сторону или на Выборгскую я был не
в силах, тем более что стер себе ногу; и в сем положении
вспомнил, что у унтер-офицера, служащего на маяке,
должна быть в селении еще теща. Спросив у лодочника,
где она живет и как ее имя, я отправился с тем намерени-
ем, чтоб отдохнув, идти на какую-нибудь сторону и про-
бираться далее. Пришед к ней, я сказался матрозом из
Ревеля, и что имею письмо с приказанием от г. Спафарь-
ева к ее зятю. Она пригласила меня переночевать,
сказывая, что дорога на маяк невозможна. Тут были еще
две ее дочери, но как ее самою, так и дочерей ее, никогда
я не знавал прежде. Узнав от них, что они дожидают из
города своего зятя вахтера, и что у них же живет их брат,
а ее сын, солдат, служащий в гарнизоне Александров-
ского шанца, я счел за нужное написать себе билет
и сказанное мною к зятю письмо, ибо знал, что мущины
спросят от меня и того и другого. Для сего купил тут же
в лавке лист бумаги и у них в каморке написал себе
билет от имени г. Спафарьева, ничего не значущее от
него письмо и записку от себя, которую мне надобно
было оставить с письмом. Как я полагал, так и случи-
лось: вскоре пришел солдат и спросил у меня, есть ли
билет, который, равно как и письмо, я ему и показал.
После сего явился из города и вахтер, но ни того, ни
78
другого я никогда прежде не знавал. Часа два спустя
увидели мы, что подъехала под окна повозка, из которой
вышел полицейский офицер и с ним солдат, которых,
несмотря на позднее время, но при лунном свете узнали
все и вышли разведать о причине их приезда. В это
время я бы мог уйти, но усталость и стертая нога того
мне не позволили, и я остался ожидать своей участи,
хотя знал, что этот полицейский офицер г. Говоров знал
меня. Что говорено было на улице, я не знаю, только
пришел хозяйский сын солдат (я не знаю, он ли фей-
ерверкер Белоусов) и рассказал, что ищут капитана-
лейтенанта Бестужева с такими и такими приметами. За
ним вошел полицейский солдат, осмотрел меня с ног до
головы и воротился, не узнав меня. Вскоре пришел
и Говоров, сделал мне допрос, взял мой билет, осмотрел
его и, как кажется, сначала не узнал меня, ибо хозяева
вывели его в каморку и что-то с ним говорили. Вышед
оттуда, он уже подошел ко мне решительно, сказал, что
я арестант, потребовал мой бумажник и вещи и, взяв
меня в повозку, повез в Кронштадт. Какое участие при-
нимал в сем деле фейерверкер Белоусов, я не знаю,
кроме того, что они выходили в каморку с Говоровым, но
что говорили там, мне неизвестно. Полагаю, что, дога-
давшись, сообщили полицейскому чиновнику свои по-
дозрения; другого участия (с их стороны) никакого не
было нужно, ибо я добровольно отдался чиновнику
Говорову, как скоро увидел, что он узнал меня. Кто
первый узнал меня, судить не могу, ибо все время до
приезда Говорова со мною все говорили как с матрозом,
и из хозяев мне никто прежде не был известен. Может
быть, в продолжение моего пребывания в Кронштадте
кто-нибудь из них и видел меня, но я припомнить не
могу, чтобы кого-нибудь из них знавал, хотя по обя-
занности моей посещать маяк и просто во время прогу-
лок мне случалось неоднократно бывать в Косном селе-
нии» 67.
Подробно изложив все дело, Н. А. Бестужев, однако,
не выдал никого, кто помогал ему в Кронштадте. Он ни
словом не обмолвился о близкой ему семье Стеновых,
которая снабдила его одеждой и деньгами, доказывал
полную непричастность к его укрывательству фейервер-
кера Белоусова, в доме которого он был обнаружен
и арестован. Вероятно, Н. А. Бестужеву помогали и
кронштадтские матросы, которые знали его. И. Д. Якуш-
79
кин и В. И. Штейнгель свидетельствовали, что
Н. А. Бестужев три дня скрывался у матросов 68.
Намеревался спастись бегством и младший брат
Н. А. Бестужева — Михаил. После разгрома восстания
он отправился к своему другу К. П. Торсону. Всю ночь
они провели в разговорах о минувшем дне, обсуждали
план бегства М. А. Бестужева за границу. «Светало, а мы
с Торсоном не прерывали еще беседы,— вспоминал он.—
Зная, что нас ожидает в будущности, как умирающие
имели потребность передать свои предсмертные завеща-
ния» . Далее он писал, что утром отправился к знакомому
актеру Борецкому, надеясь с его помощью выбраться из
Петербурга, но тот был уже арестован. Днем 15 декабря
был взят Торсон. М. А. Бестужев увидел его на Адми-
ралтейском бульваре, идущего под конвоем «со свя-
занными руками». Эта встреча сильно подействовала на
Бестужева, и он отказался от своего намерения бежать.
Он утверждал, что на следующий день сам явился во
дворец, чтобы «разделить горькую участь друга» 69.
Полна приключений неудавшаяся попытка бежать за
границу В. К. Кюхельбекера. Вечером 14 декабря, захва-
тив необходимую одежду и деньги, он вместе со слугой
С. Т. Балашевым взял извозчика и доехал до Обуховско-
го моста. Затем глухими переулками они миновали
заставу и вышли на Царскосельскую дорогу. В первой
деревне им удалось нанять крестьянина с лошадью.
Ехали всю ночь. Отпустив крестьянина, далее они снова
следовали пешком и добрались до д. Горки Великолуц-
кого уезда Псковской губернии — имения знакомого Кю-
хельбекеру П. С. Лаврова. Там они пробыли до 26 де-
кабря. Лавров дал Кюхельбекеру тройку лошадей, на
которой тот добрался до имения своей сестры, где узнал,
что уже дано объявление о его розыске с указанием
примет и что из Петербурга за ним гонится курьер.
Кюхельбекер переоделся в крестьянское платье, а старо-
ста имения дал ему пару лошадей. Опасаясь погони,
ех-али проселочными дорогами в направлении г. Минска.
В Минске удалось раздобыть два паспорта: один — для
слуги на имя отставного солдата Михаила Закревского,
другой — для самого Кюхельбекера на имя «плотника
Ивана Подмастеринова». 6 января выехали из Минска
и 8-го прибыли в Слоним. Здесь Кюхельбекер отпустил
своего слугу, а сам попытался пробраться через прус-
скую границу к своим родственникам. Контрабандисты
80
брались переправить Кюхельбекера за границу за
1500 руб., а у него было не более 200 руб. ассигнациями.
Тогда 14 января Кюхельбекер принял решение напра-
виться в Варшаву. Впоследствии он объяснял След-
ственному комитету, что хотел поехать в Варшаву, чтобы
«прибегнуть к ходатайству и покровительству его импе-
раторского высочества цесаревича, менее для самого
себя, как для моих друзей» . В действительности же
Кюхельбекер надеялся там отыскать своего лицейского
товарища артиллерийского офицера С. С. Есакова, чтобы
в первое время укрыться у него, а затем при его помощи
бежать за границу. К сожалению, Есаков находился
в отпуске. Его поиски и расспросы о нем в конечном
счете привели Кюхельбекера к аресту.
Как только Николаю I доложили о побеге В. К. Кю-
хельбекера, он повелел немедленно разыскать его и «до-
ставить под строгим караулом скованного». 4 января
петербургский генерал-губернатор П. В. Голенищев-
Кутузов разослал всем губернаторам предписание сде-
лать повсеместное объявление о поимке Кюхельбекера.
Сообщались и его приметы: «Росту высокого, сухощав,
глаза на выкате, волосы коричневые, рот при разговоре
кривится, бакенбарды не растут, борода мало заростает,
сутуловат и ходит немного искривившись, говорит про-
тяжно, ему около 30 лет» 7l. По этим приметам 19 января
Кюхельбекер был опознан и арестован. После допроса,
который приказал снять с него вел. кн. Константин, он
сразу был отправлен в Петербург. 25 января А. Я. Сукин
докладывал Николаю I, что В. К. Кюхельбекер привезен
из Варшавы закованным в ручные и ножные кандалы
и помещен в Алексеевский равелин 72.
15 февраля 1826 г. был схвачен в Кишиневе пы-
тавшийся бежать за рубеж участник восстания Черни-
говского полка поручик И. И. Сухинов. В справке
«О поручике Сухинове» доклада Аудиториатского де-
партамента от 10 июля 1826 г. было сказано следующее.
После разгрома восстания, 3 января 1826 г., Сухинов
«бросился с некоторыми нижними чинами бежать».
Сначала скрылся в д. Мазеницах, «просидел там в
пустом погребе до ночи», затем двинулся на юг, перехо-
дя из деревни в деревню и нигде не останавливаясь. На
дороге его нагнал ехавший «неизвестный Сухинову
шляхтич», подвез его до местечка Корсуни, где Сухинов
купил «партикулярное платье» и отправился в дальней-
81
ший путь. Добравшись до г. Черкасова и купив в казна-
чействе гербовую бумагу, составил себе фальшивый
паспорт, потом купил лошадь с санями и поехал к Кре-
менчугу. По дороге в корчме он «достал мелу, вырезал
печать по форме Александрийского уездного суда и при-
ложил к тому пашпорту, подписав оный вместо изве-
стных ему членов того суда, по служению его, Сухинова,
там, до вступления еще из статской в военную службу».
После чего, проезжая Дубоссары, он написал письмо
своему брату Степану, служившему в Александрийском
уездном суде, «единственно для того, чтобы дать прави-
тельству случай взять себя, зная, что письма такого рода
перехватываются, ибо он, Сухинов, и сам уже намере-
вался явиться [к] начальству, но ужас содеянного им
преступления колебал его в сем предприятии». Узнав из
слухов, что его ищут, Сухинов пробрался в Кишинев,
нанял там себе квартиру и находился в ней 11 дней до
самого ареста 73. Таково официальное изложение обстоя-
тельств побега и ареста Сухинова.
В воспоминаниях И. И. Горбачевского и В. Н. Со-
ловьева эта история излагается иначе. По их свидетель-
ству, Сухинов после разгрома восстания был спасен от
ареста своими солдатами, укрылся в ближайшей деревне
Поляниченцы, где был спрятан в погребе крестьянином,
который накормил его и дал крестьянскую одежду.
Далее Сухинов добрался до с. Гребенки, где знакомый
ему эконом графини Браницкой дал ему сани с лошадью.
Из Гребенок Сухинов приехал в Каменку — имение
В. Л. Давыдова, где был радушно встречен управляю-
щим Зинкевичем, который помог ему деньгами, но
советовал не оставаться, ибо уже было разослано объ-
явление о его поимке с описанием примет. Затем Сухи-
нов прибыл в г. Александрию, где служил его брат. Тот
встретил его радушно, но ничем не мог помочь, так как
жил в наемном доме и был беден. В Александрии Сухи-
нов пробыл несколько дней, там изготовил фальшивый
паспорт на имя отставного офицера и поехал в Кишинев
в надежде пробраться в Валахию. В Кишиневе он жил
у мещанина-«раскольника». Горбачевский и Соловьев
свидетельствовали, что Сухинов «несколько раз» подхо-
дил к р. Прут — границе России, но не смог оставить
свою Родину и бедствующих товарищей. Он решил не
укрываться от поисков правительства, написал своему
брату письмо, в котором подробно описал свое положе-
82
ние и указал адрес. Это письмо Сухинов отправил по
почте, полагая, что оно будет вскрыто и прочтено властя-
ми. Так и случилось. Сухинова арестовал генерал
П. Ф. Желтухин, приказавший отвести декабриста на
гауптвахту и заковать в ручные и ножные кандалы. На
другой день Сухинова отправили в Одессу, где он был
представлен М. С. Воронцову, а затем отправлен в Моги-
лев. В пути декабрист испытал самое грубое и даже
жестокое обращение полицейского чиновника, несмотря
на то что имел семь ран, полученных в войну 1812 г. (ра-
ны по дороге вскрылись). В Могилеве с Сухинова был
снят первый допрос, на котором он старался не запутать
других, но полностью принимал на себя все обвинения.
Последующая трагическая судьба И. И. Сухинова хоро-
шо известна 74.
Следует отметить, что попытки Н. А. Бестужева,
В. К. Кюхельбекера и И. И. Сухинова укрыться от су-
дебного преследования могли бы увенчаться успехом,
если бы не их колебания, нерешительность, вызванные
скорее всего чувством долга и товарищества, остро проя-
вившимся в самый критический момент, желанием не
покидать своих товарищей и разделить с ними общую
судьбу. Так, Н. А. Бестужев, по его словам, вполне мог
«пройти на Ораниенбаумскую или Выборгскую сторо-
ны». Мог проявить больше осторожности и решительно-
сти В. К. Кюхельбекер. И. И. Сухинов в самый по-
следний момент не решился «оставить отечество и спа-
саться бегством в то время, когда бедствуют восставшие
с ним товарищи».
Чувство товарищеского долга, желание разделить
общую судьбу не позволили решиться на побег и другим
декабристам, которым вполне предоставлялась такая
возможность. Лицейский товарищ И. И. Пущина
А. М. Горчаков, служивший в Министерстве иностран-
ных дел, 15 декабря привез ему заграничный паспорт.
Но Пущин, несмотря на горячие убеждения Горчакова,
не согласился на побег, считая «постыдным избавиться
от участи, которая ожидает других членов Тайного
Общества». Об этом после рассказывал Е. И. Якушкину
сам И. И. Пущин 75.
Н. В. Басаргин вспоминал, что узнал о начавшихся
арестах вечером 27 декабря от Ф. Б. Вольфа, у которого
он остановился по прибытии из Могилева в Тульчин.
Вольф рассказал о доносе Майбороды, приезде Черны-
83
шева из Таганрога, арестах Пестеля, Юшневского, Баря-
тинского и др. На следующий день Басаргин явился
к начальнику штаба 2-й армии П. Д. Киселеву, у которо-
го служил старшим адъютантом. Киселев заявил ему:
«Вы принадлежите к тайному обществу, отрицать этого
не можете. Правительству все известно, и советую вам
чистосердечно во всем признаться». После этого разгово-
ра Басаргин еще две недели исполнял свои служебные
обязанности, несомненно смог уничтожить все компро-
метирующие его документы, а также имел возможность
воспользоваться бланком заграничного паспорта, хра-
нившимся в его служебных бумагах. «Признаюсь,—
вспоминал он,— долго я думал о том, чтобы, выставив
свои приметы (в паспорте.— В, Ф.), воспользоваться им
для избежания ареста. Тульчин находится в 250 верстах
от границы. В одни сутки мне легко было уже быть вне
всякого преследования. Отлучиться не только на день,
но на два, на три я мог, не подавая никакого подозрения.
Стоило только сказать дежурному генералу, что хочу
повидаться с Аврамовым или Бурцовым, стоявшими со
своими полками в окрестностях Тульчина. Из Петербур-
га обо мне не было никакого распоряжения. Но мысль
оставить Родину в такое время, когда угрожает опас-
ность, отделить свою судьбу от судьбы своих товарищей
и навлечь подозрение, а может быть, и негодование
правительства на моих начальников, от которых, кроме
ласки и благосклонности, я ничего не видел,— все это
вместе заставило меня отказаться от первого помысла, и,
чтобы избавиться навсегда от искушения, я тут же изо-
рвал и сжег паспорт». Позднее Басаргин описал, как
утром 8 января 1826 г. он, «по обыкновению, пришел
в штаб и сел за свое дело». «Дежурный генерал,— вспо-
минал он,— позвал меня и, показавши предписание
военного министра (А. И. Татищева. — В. Ф.), объявил
мне, что вместе со многими другими велено меня аресто-
ванного привезти в Петербург». Этот генерал благоволил
к Басаргину и, нарушая строгие предписания о захвате
бумаг арестованного, предупредил его: «Завтра я приеду
запечатать ваши бумаги, будьте готовы». Он даже пред-
ложил декабристу самому назначить день отправки
в Петербург и позволил ехать вместе с другим аре-
стованным, Ф. Б. Вольфом — близким другом Басар-
76
гина .
Несомненно имел возможность бежать и М. С. Лу-
84
нин. Имя его было названо уже в начале следствия, но он
находился на свободе еще около трех месяцев, несмотря
на настойчивые требования Николая I к Константину
Павловичу выдать декабриста. 23 декабря Николай пи-
сал брату, что Лунин «положительно из числа этой
банды» и не без намерения перешел на службу в Варша-
ву, чтобы «создать там партию». Через два дня импера-
тор отдал приказ об аресте Лунина 77, который долгое
время оставался невыполненным. Есть серьезные осно-
вания предполагать (этого мнения придерживаются
С. Я. Гессен, С. Б. Окунь, Н. Я. Эйдельман), что Кон-
стантин сознательно не выдавал декабриста, служивше-
го у него адъютантом. Накануне приезда за Луниным
фельдъегеря великий князь даже разрешил ему «съез-
дить на силезскую границу поохотиться на медведей»
и таким образом давал возможность пересечь «силез-
скую границу», но это не входило в планы декабриста.
10 апреля Лунин в сопровождении фельдъегеря и двух
казаков был отправлен в Петербург и 15 апреля достав-
лен в Главный штаб. В тот же день его «высочайше
повелено отправить в крепость немедленно». В ночь на
16 апреля Лунина поместили в Кронверкской куртине
Петропавловской крепости 78.
Удалось избежать ареста, следствия и суда лишь
одному Н. И. Тургеневу, который находился за границей
с 1824 г. Русским правительством были предприняты
попытки побудить западные державы выдать декабри-
ста. 28 декабря Николай I писал Константину Павлови-
чу: «Я приказал написать Меттерниху, чтобы он распо-
рядился арестовать и прислать Николая Тургенева,
секретаря Государственного совета, путешествующего
с двумя братьями в Италии» 79. Но Н. И. Тургенев в это
время находился уже в Париже, где 30 декабря узнал
о восстании на Сенатской площади, а в последующие
дни — об арестах С. П. Трубецкого, Е. П. Оболенского,
К. Ф. Рылеева, братьев Бестужевых и других близких
ему друзей. Эти известия ускорили отъезд братьев Тур-
геневых в Англию. 10 января Н. И. Тургенев посетил
русского посла в Лондоне К. А. Ливена, от которого
узнал «много невероятных новостей и открытий» о заго-
воре 80. К. В. Нессельроде предписал Ливену уведомить
английское правительство, что в восстании 14 декабря
участвовали только молодые офицеры. 27 февраля посол
обратился к английскому правительству с просьбой
85
о выдаче Н. И. Тургенева, однако конфиденциальная
беседа Ливена с премьер-министром Каннингом не увен-
чалась успехом 81. Были сделаны также попытки воздей-
ствовать на английского посла в Петербурге Веллингто-
на, и при этом использовался мотив «угрозы» европей-
ской безопасности со стороны революционного движе-
ния. Н. И. Тургенев был представлен как «опасный
международный революционер», поддерживающий свя-
зи с парижскими и лондонскими тайными обществами.
На аудиенции Каннинга у Николая I 4 апреля
1826 г. было заявлено, что русскому правительству
«безразлично», как относится Англия к выдаче Тургене-
ва, но оно печется об «интересах» Англии, находясь
в которой Н. И. Тургенев как «международный рево-
люционер» может сыграть «вредную и опасную
роль» 82.
Запись от 2 апреля 1826 г. в журнале Следственного
комитета гласит, что «встречаются препятствия ко взя-
тию Николая Тургенева, находящегося в Лондоне».
Были захвачены бумаги братьев А. И. и С. И. Тургене-
вых, но они «не заключали ничего предосудительно-
го» 83, поэтому братья к следствию не были привлечены.
Предпринималась также попытка вызвать самого
Н. И. Тургенева в Россию, чтобы он представил в След-
ственном комитете «свои оправдания». Разумеется, ко-
митет не льстил себя надеждой на то, что Н. И. Тургенев
добровольно явится из эмиграции, чтобы отдать себя
в руки царского «правосудия». Но «объявление» ему
о явке на суд давало как бы «юридические» основания
судить его заочно в случае отказа от таковой явки. Тати-
щев в докладе Николаю I 7 апреля указывал, что «без
сего объявления он (Тургенев.— В, Ф.) не может быть
судим заочно, ибо по закону обвиненного нельзя при-
знать виновным, не объявив ему предварительно, в чем
он обвиняется» 84. 9 апреля Николай I утвердил доклад
Следственного комитета и распорядился дать необходи-
мые указания министру иностранных дел К. В. Нессель-
роде для принятия изложенных в докладе мер. 27 апреля
к Н. И. Тургеневу, находившемуся в Лондоне, явился
секретарь русского посольства А. М. Горчаков с предпи-
санием о возвращении в Россию. Тургенев официально
заявил о своем нежелании возвратиться из эмиграции,
мотивируя свой отказ «совершенно расстроенным здо-
ровьем», а в связи с выдвинутыми против него обвинени-
86
ям и направил в Следственный комитет пространную
«оправдательную записку» 85. Следствие и суд над Тур-
геневым были проведены заочно.
* * *
Таким образом, как накануне восстания, так и осо-
бенно после его разгрома в руки правительства попали
практически все члены декабристских обществ. Были
схвачены участники восстания, которых еще не успели
принять в тайное общество, а также многие лица, так
или иначе связанные с декабристами. Осознание полной
победы самодержавия, отсутствие за стенами Петро-
павловской крепости соратников, которые могли бы
продолжить их дело, вызвали у многих находившихся
под следствием декабристов состояние пессимизма, отча-
яния, психического надлома. Это обстоятельство нельзя
не учитывать при оценке поведения их на следствии.
ГЛАВА III
«СЛЕДСТВЕННАЯ КОМИССИЯ
БЫЛА ПРИСТРАСТНА
С НАЧАЛА ДО КОНЦА...»
1. Следствие в Тульчине
16—25 декабря 1825 г.
Следствие над декабристами на юге России началось
после первых арестов в середине декабря 1826 г. Офици-
ально его было поручено возглавить главнокомандующе-
му 2-й армией П. X. Витгенштейну, который включил
в состав Следственной комиссии своего начальника шта-
ба П. Д. Киселева. Витгенштейн не хотел, чтобы только
«посторонний» расследовал заговор в его армии, к тому
же он не любил присланного из столицы генерала
А. М. Чернышева. В донесении Николаю I от 21 декабря
1825 г. он писал: «Я под личным моим председатель-
ством приказал все сие дело произвести генерал-адъ-
ютанту Чернышеву и начальнику Главного штаба армии
Киселеву, которые продолжают допросы разным ли-
цам». Витгенштейн старался преуменьшить значение
обнаруженного в его армии антиправительственного за-
говора. «Если несколько лиц предводительствуемой
мною армии имеют участие в скопище сем, то состав всей
армии участия в том ни малейшего не имеет и в верности
всеавгустейшему престолу состоит непоколебимо» 1,—
заверял он в заключении донесения.
Следствие в Тульчине, проводившееся 16 — 25 де-
кабря 1825 г., практически не дало никаких результатов.
В руках следователей не было ни одной письменной
«улики» против Пестеля и других членов тайного обще-
ства. Следствие располагало только материалами доно-
сов и показаниями Майбороды во время его допросов
в Тульчине 22 и 25 декабря 2.
16 декабря были допрошены денщики и слуги
А. П. Барятинского, А. П. Юшневского и Н. А. Крюкова,
88
а также денщик П. И. Пестеля С. Ф. Савенко. Следствие
требовало от них ответа на вопросы: кто посещал их
господ, не получали ли господа от кого писем и сами не
посылали ли каких писем, не «сожигали ли бумаг, не
рвали ли их, или не давали ли оных кому спрятать»? На
все это допрошенные отвечали, что «ничего не видали
и не слыхали». С 19 по 25 декабря были допрошены
И. Г. Бурцов, П. В. Аврамов, А. П. Барятинский,
Н. А. Крюков, Ф. Г. Кальм, П. И. Пестель, Е. А. Канчия-
лов, Н. И. Лорер и М. П. Старосельский. Почти все они
заняли позицию полного отрицания предъявленных им
обвинений. Только Старосельский подтвердил показа-
ния доносчика, но ничего нового к ним не прибавил. Сам
Витгенштейн допросил Юшневского, который «клятвен-
но» уверял, что ничего не знает о тайном обществе. То
же он повторил и на допросе, проводимом Киселевым
и Чернышевым 3.
Следствие в Тульчине было сосредоточено на лично-
сти Пестеля и выяснении его роли в тайном обществе. На
первом допросе 22 декабря Пестелю была предъявлена
обширная анкета из 39 вопросов. Он должен был расска-
зать о составе тайного общества и деятельности его
управ, о «плане действий» (подготовке восстания), об
агитации среди солдат, о замыслах цареубийства. Осо-
бенно следствие хотело знать о «Русской Правде» — ее
содержании и месте хранения. Пестель категорически
отрицал не только свою принадлежность к какому-либо
тайному обществу, но даже знание о его существовании.
На все поставленные ему вопросы он отвечал: «не слы-
хал», «совершенно ничего не знаю», «никаких законов
не писал», «подобных мыслей не имел», «никогда нико-
му ничего подобного не говорил», «никто из членов
тайного общества мне не известен», «ничего о сем не
знаю и не слыхал» и т. п. 4 В рапорте Витгенштейну от
25 декабря о результатах следствия в Тульчине Черны-
шев и Киселев писали: «Против всех сделанных ему
(Пестелю.— В, Ф.) вопросов отрицается совершенным
неведением о тайном обществе, цели и членах его, созна-
ваясь только в том, что до 1816 года был членом двух
масонских лож и тогда же оставил оные» 5.
Во время допросов следователи смогли добиться
только признания Кальма, что он в 1819 г. был принят
в Союз благоденствия, но в нем не участвовал и вскоре
отошел от него, и от Канчиялова в том, что Лорер хвалил
89
ему Пестеля и говорил, «если что случится с императо-
ром Александром, то можно требовать конституции».
Признав безуспешность расследования, Чернышев и Ки-
селев приняли решение: «Для удобнейшего обличения
оговариваемых и вообще для раскрытия истины... отпра-
вить ныне же в Санкт-Петербург сверх поименованных
лиц (Пестеля и А. П. Юшневского.— В. Ф.) майора
Лорера, штабс-ротмистра князя Барятинского, поручи-
ков Крюкова 2-го и Старосельского» 6.
27 декабря Следственный комитет под председатель-
ством А. И. Татищева заслушал рапорт Чернышева
и Киселева от 20 декабря и донесение Витгенштейна от
21 декабря о начале следствия в Тульчине. 2 января
в Петербург возвратился Чернышев и на следующий
день доложил об итогах этого следствия Следственному
комитету, признавшему, что комиссия Чернышева и Ки-
селева в Тульчине не справилась со своей основной
задачей: не смогла ни добыть документальных улик, ни
вырвать признаний у допрошенных 7. А. И. Чернышев,
ознакомившись с первыми результатами произведенных
Следственным комитетом расследований, убедился, на-
сколько незначительными оказались итоги следствия
в Тульчине и насколько в действительности был широк
заговор, судя по числу участвующих в нем лиц, их пла-
нам и намерениям. В донесении Киселеву от 5 января
1826 г. Чернышев писал из столицы: «То, что нам изве-
стно было в Тульчине,— только микроскопическая часть
их (заговорщиков. — В. Ф.) ужасных проектов». По-
видимому, у него возникло подозрение, что Витгенштейн
и Киселев склонны были замять дело, во всяком случае
выгородить некоторых заговорщиков, поэтому он не-
двусмысленно намекал в том же донесении: «Никакая
личная симпатия, никакое внутреннее чувство не могут
и не должны останавливать исполнение долга. Я закли-
наю вас употребить наивозможнейшую энергию как
в исполнении могущих последовать вам приказов, так
и относительно строгого наблюдения над теми, чье пове-
дение навлекает хотя малейшее подозрение. Вот что
я считаю долгом вам сообщить в интересах как вашей
службы, так и службы главнокомандующего» 8.
90
2. Первые допросы в Петербурге.
Учреждение Следственного комитета
и его деятельность
Следствие в Петербурге началось в ночь с 14 на
15 декабря 1825 г. в Зимнем дворце, куда стали приво-
дить арестованных участников восстания. Первые до-
просы проводили генерал-адъютант К. Ф. Толь (кото-
рый и записывал показания) и сам Николай I. Толь
писал в своих записках: «Допросы начал я делать 14-го
числа в 7-м часу пополудни (в 7 час. вечера.— В. Ф.) и,
работая всю ночь безостановочно, кончил оные только
15-го числа около полудни» °. 15 декабря он был отправ-
лен в 1-ю армию для приведения ее к присяге, и его
заменил генерал-адъютант В. В. Левашев.
В течение 17 часов непрерывных допросов с 14 на
15 декабря, по свидетельству Толя, было допрошено
13 человек в следующем порядке: Д. А. Щепин-Ростов-
ский, А. Н. Сутгоф, К. Ф. Рылеев, А. А. Шторх, С. Н. Же-
ребцов, Б. А. Бодиско, М. К. Кюхельбекер, А. И. Якубо-
вич, А. О. Корнилович, П. Н. Креницын, некий «чи-
новник 8-го класса», которого «не упомнит», С. П. Тру-
бецкой, Ф. Г. Вишневский, О. В. Горский, О. М. Сомов,
П. С. Подобедов, а также четверо солдат, «захваченных
переодетыми в крестьянские платья». Толь писал, что он
с «опросными листами» шел в кабинет императора
и «читал ему ответы». После этого Николай «писал
записки Сукину, передавал их Башуцкому (петербург-
скому коменданту.— В. Ф.) и приказывал (Башуцко-
му.— В. Ф.) самому вести в крепость». «Надобно заме-
тить,— указывал Толь,— что всякий раз, когда прочиты-
вал я государю показания преступников, и если из оных
открывались еще сообщники, тогда государь приказывал
генерал-полицмейстеру Шульгину захватить как сооб-
щников, так и все их бумаги» 10.
Важнейшей задачей следствия в первые дни было
выявление «соучастников злоумышленного общества»,
дабы как можно быстрее «всех захватить». В числе
первых вопросов к каждому арестованному был вопрос
о «соучастниках» заговора. Первые же допросы, как уже
говорилось, выявили много имен членов тайного обще-
ства, не указанных в доносах. Начавшиеся массовые
аресты и допросы арестованных давали все новые и но-
вые имена. Волна арестов нарастала. Перед следователя-
91
ми предстали сотни людей, чьи допросы уже в начале
следствия дали большой и разнообразный материал о
персональном составе и деятельности декабристских
организаций, подготовке и ходе восстания 14 декабря,
роли каждого из его участников.
Допросы 14 — 16 декабря велись в спешке. Показания
записывались со слов арестованных; еще не было выра-
ботано определенного плана допросов, не определены
были основные направления расследования.
Необходимо иметь в виду, что следствие над декабри-
стами началось в крайне тревожной для самодержавия
обстановке. Хотя восстание 14 декабря в Петербурге
было разгромлено, в первые же дни после него были
захвачены многие участники заговора и шли массовые
аресты на юге России, декабристы еще не сложили
оружия. 29 декабря началось восстание Черниговского
полка, известие о котором Николай I получил 5 января
1826 г., после его подавления. Еще раньше (24 декабря)
была предпринята попытка поднять вооруженное вос-
стание в Литовском пионерном батальоне в Белостоке.
Выступление готовилось «Обществом военных друзей»,
предполагавшим поднять войска всего гарнизона Бело-
стока, и началось с отказа Литовского пионерного
батальона присягать Николаю I. Командованию удалось
предотвратить начавшиеся волнения в войсках и аресто-
вать руководителей тайного общества ll.
Попытка организовать антиправительственное вы-
ступление была предпринята 6 февраля 1826 г. в Полтав-
ском пехотном полку членом Общества соединенных
славян С. И. Трусовым, который во время смотра полка
с обнаженной шпагой обратился к солдатам с призывом
«броситься в штыки», чтобы добыть «вольность и неза-
висимость» от царя-тирана. Трусову едва не удалось
увлечь солдат, которые заколебались и готовы были
откликнуться на его призыв. Но быстрыми и энергичны-
ми мерами военного начальства готовое вспыхнуть вос-
стание удалось предотвратить 12.
Николай I боялся восстания в Кавказском корпусе
А. П. Ермолова * и возможного выступления в Москве.
* 15 декабря 1825 г. в Петербурге распространялись слухи о том,
что «Кавказский корпус двинулся на столицу». Один из иностранных
послов спрашивал вел. кн. Михаила Павловича: «Далеко ли Ермолов
со своими дивизиями и когда его ожидают в Петербурге?» (Фомичев
С. А. Он ненавидел слово «раб»//Звезда. 1975. № 12. С. 72). Слухи
92
17 декабря он писал московскому военному генерал-
губернатору Д. В. Голицыну: «Мы здесь только потуши-
ли пожар, примите нужные меры, чтобы у вас не случи-
лось чего-нибудь подобного». А донесения о продолжав-
шемся брожении в войсках все поступали. До начала
1826 г. в войсках не завершилась процедура всеобщего
принесения присяги Николаю I, основная масса членов
Южного общества еще не предстала перед следователя-
ми, многие из них находились на свободе.
В самом Петербурге было неспокойно. Поведение
петербургского генерал-губернатора М. А. Милорадови-
ча в день получения известия о смерти Александра I,
27 ноября 1825 г., когда он по сути дела провозгласил
императором Константина Павловича, принудив Нико-
лая первым принести ему присягу, показывало, насколь-
ко непрочным было положение последнего в качестве
претендента на престол 13. Николая не любили в вой-
сках, среди его ближайшего окружения было мало лиц,
на которых он мог бы всецело положиться. Об этой неу-
веренности нового императора писал своему правитель-
ству в начале января 1826 г. французский посол граф
Ла-Ферроннэ: «Император, находя вокруг себя лишь
весьма слабые орудия или людей, на преданность кото-
рых он не может положиться, боясь, быть может,
обнаружить пред своими подданными всю затруднитель-
ность своего положения, ищет вне их советов и под-
держки» 14. Все это объясняет, почему с таким страхом
и подозрительностью встретил Николай I первые, пока
еще неопределенные показания декабристов о при-
частности к заговору М. М. Сперанского, Н. С. Мордви-
нова и других «высших государственных чиновников».
О состоянии нервозности нового императора в первые
недели его царствования свидетельствует и его пере-
писка с Константином 15.
Уже вечером 14 декабря 1825 г. Николай I составил
записку с перечислением членов создаваемого им тайно-
го Следственного комитета. В ней значились военный
министрА. И. Татищев, петербургский генерал-губерна-
тор П. В. Голенищев-Кутузов, вел. кн. Михаил Павло-
вич, А. X. Бенкендорф и А. Ф. Орлов. 16 декабря Нико-
лай вычеркнул из этого списка А. Ф. Орлова, поскольку
о том, что «корпус Ермолова не присягал» и что «Ермолов объявил
себя независимым», распространялись в январе 1826 г. и в Москве
(см.: Щеголев П. Е. Декабристы. М.; Л., 1926. С. 116).
93
его младший брат, М. Ф. Орлов, оказался замешанным
в заговоре и уже был отдан приказ о его аресте в Москве.
Вместо вычеркнутого были включены А. Н. Голицын
и В. В. Левашев 16.
15 декабря император отдал распоряжение подгото-
вить проект указа об учреждении тайного Следственного
комитета военному министру А. И. Татищеву, который
и назначался председателем этого комитета. Татищев
в свою очередь поручил составить текст соответствующе-
го указа А. Д. Боровкову, состоявшему при нем в до-
лжности «военного советника». В руках последнего
впоследствии сосредоточилось все делопроизводство
Следственного комитета. На следующий день проект
указа был готов, одобрен Николаем I и подписан им
17 декабря. Однако обнародован он не был.
Следственный комитет получил название «Высочай-
ше учрежденный 17 декабря 1825 года Тайный комитет
для изыскания соучастников злоумышленного общества,
открывшегося 14 декабря 1825 года». Но в манифесте от
19 декабря 1825 г., написанном М. М. Сперанским и
опубликованном в газетах 22 декабря, ничего не говори-
лось ни об указе 17 декабря, ни о Следственном комите-
те. Было сказано лишь, что «правосудие запрещает
щадить преступников; они, быв обличены следствием
и судом, воспримут каждый по делам своим заслуженное
наказание» 1 .
В начале указа 17 декабря говорилось «о зловредном
обществе, возникшем в войске нашем к нарушению
благосостояния и спокойствия государства, о пагубном
следствии злоумышления» (имелось в виду восстание
14 декабря), которое «уничтожено с помощью всевыш-
него». Далее, адресовываясь к А. И. Татищеву, указ
гласил: «Чтобы искоренить возникшее зло при самом
начале, признали мы за благо учредить Тайный комитет
под вашим председательством, назначив в оный его
императорское высочество генерал-фельдцейхмейсте-
ра * (вел. кн. Михаила Павловича.— /?. Ф.), действи-
тельного статского советника кн. Голицына, генерал-
адъютантов: Голенищева-Кутузова, Бенкендорфа и Ле-
вашова» 18. 26 декабря в состав комитета был введен
дежурный генерал Главного штаба А. Н. Потапов, а 4 ян-
варя 1826 г. в него включили прибывших к этому
* Главный начальник артиллерии.
94
времени в Петербург А. И. Чернышева и И. И. Дибича 19.
Помощниками «правителя дел» тайного Следственного
комитета А. Д. Боровкова были назначены флигель-
адъютант полковник В. Ф. Адлерберг и «чиновник
9-го класса» (титулярный советник) А. И. Карасев-
ский *.
Следственный комитет состоял почти весь из генера-
лов, за исключением одного «штатского» — А. Н. Голи-
цына. Этот «военный» состав комитета отметили и де-
кабристы. Наиболее видную роль в Следственном коми-
тете играли Левашев, Чернышев и Бенкендорф.
Левашев ранее был председателем военного суда над
восставшими в 1820 г. солдатами лейб-гвардии Семенов-
ского полка. Он много «потрудился», чтобы добиться
самых суровых приговоров «зачинщикам возмущения».
Во время следствия над декабристами Левашев был
правой рукой Николая I, употребив немало старания
и энергии, чтобы усугубить вину подследственных.
В жестокости его, пожалуй, превосходил только
А. И. Чернышев. М. А. Фонвизин свидетельствовал: «Из
членов Следственной комиссии всех пристрастнее и не-
добросовестнее поступал бывший после военным мини-
стром Чернышев: допрашивая подсудимых, он приходил
в яростное исступление, осыпал их самыми пошлыми
ругательствами» 20. Н. И. Лорер называл Чернышева
о	21
«докладчиком и главной пружиной всего следствия»
Личность А. X. Бенкендорфа, шефа тайной полиции,
особо приближенного к Николаю I царедворца, хорошо
известна. В Следственном комитете на Чернышева было
возложено руководство следствием по Южному обще-
ству и Обществу соединенных славян, на Бенкендор-
фа — по Северному обществу. Левашев проводил перво-
начальные допросы.
Остальные члены Следственного комитета также не
блистали ни талантами, ни порядочностью, ни человеко-
любием. Даже вел. кн. Николай Михайлович (Романов)
весьма нелестно отзывался о составе Следственного ко-
митета (и суда) по делу декабристов. «Если всмотреться
* Адлерберг не входил в состав членов Следственного комитета,
как иногда неточно указывается в литературе, а был «помощником»
Боровкова. Обязанностью Адлерберга было составление и представле-
ние императору ежедневных «докладных записок». Через Карасевско-
го проходила вся входящая и исходящая переписка комитета.
95
в списки лиц,— писал он,— из которых одним поручено
вести следствие, а другим выпала обязанность распреде-
лять осужденных по разрядам, то поражаешься ни-
чтожностью этих избранников, за исключением весьма
немногих». Самого председателя комитета Татищева он
характеризовал как человека «вполне безличного»; Чер-
нышева, Левашева, Голенищева-Кутузова и Потапова —
как «известных своим бессердечием и подобострастием»,
а Голицына — «ханжеством» 22. Назначение в состав
Следственного комитета члена императорской фамилии,
младшего брата царя, вел. кн. Михаила Павловича,
в покушении на которого обвинялись декабристы,— акт
произвола самодержца, который не считался ни с каки-
ми юридическими нормами.
Следует особо отметить важную роль в процессе
декабристов «правителя дел» Следственного комитета
А. Д. Боровкова. В его руках находилось все делопро-
изводство не только комитета, но и «сверхсекретного»
расследования о причастности к заговору «высших госу-
дарственных лиц». Боровков составил текст указа 17 де-
кабря 1825 г. об учреждении Следственного комитета,
затем разработал программу допросов арестованных.
К концу следствия он составил «записки о силе вины»
каждого подследственного. От содержания таких запи-
сок во многом зависели судьбы декабристов. По оконча-
нии следствия Боровков составил по поручению царя
«Алфавит» лиц, привлекавшихся к следствию, «Свод»
данных о всех тайных обществах в России и «Свод»
показаний декабристов о внутреннем состоянии России.
Многие декабристы подчеркивали важную роль Боров-
кова во время следствия над ними. Николай I высоко
оценил его деятельность в Следственной комиссии, на-
градив чином статского советника. Впоследствии Бо-
ровков, выходец из купцов, стал потомственным дворя-
нином, действительным тайным советником, кавалером
восьми орденов, владельцем более тысячи крепостных
душ крестьян 23. Несмотря на это, А. Д. Боровков, как
честный и добросовестный чиновник, сочувственно отно-
сился к подследственным декабристам. В составленных
им «записках о силе вины» он нередко опускал некото-
рые опасные для подследственного обстоятельства или
смягчал их значение. Вот характерный пример. В след-
ственном деле Н. Н. Оржицкого фигурировал факт,
свидетельствовавший о том, что он поделился с некото-
96
рыми членами тайного общества планом соорудить для
членов императорской фамилии вместо нескольких висе-
лиц «одну экономическую виселицу», на которой следо-
вало сначала повесить императора, а затем и всех великих
князей — «одного к ногам другого». В составленную
Боровковым сводку «преступлений» Оржицкого этот
опасный для него криминальный факт не попал, де-
кабрист отделался лишением чинов и дворянства и ссыл-
кой рядовым на Кавказ 24. Боровков и сам писал в своих
воспоминаниях, что он помог смягчению наказаний не-
9е»
которым подсудимым .
Основная задача, поставленная перед Следственным
комитетом, как гласил указ 17 декабря об его учрежде-
нии, состояла в том, чтобы «принять деятельные меры
к изысканию соучастников сего гибельного общества
и внимательно, со всею осторожностью, рассмотреть
и определить предмет намерений и действия каждого из
них». В третьем пункте указа говорилось: «По приведе-
нии сего в надлежащую ясность постановить свое заклю-
чение и представить нам, как о поступлении с виновны-
ми, так и о средствах истребить возникшее злоумышле-
ние».
Иначе говоря, первоначально предусматривалось,
что Следственный комитет в своем отчете о результатах
расследования заговора должен был представить импе-
ратору и свои «рекомендации» о мерах наказания
виновных.
Сначала Николай I намеревался дать следствию
и суду большую огласку. «Я думаю, что это и долг, и хо-
рошая мудрая политика»,— писал он 28 декабря в Вар-
шаву Константину26. Несколько раньше, на приеме
дипломатического корпуса 20 декабря, он сообщил о сво-
ем желании, «чтобы Европа узнала всю истину о событи-
ях 14-го декабря», и обещал, что «ничто не будет сокры-
то: причины, виновники заговора станут известны всему
миру» 27. Император стремился превратить процесс над
декабристами «во внушительный пример». В первых
числах января 1826 г. он пригласил французского посла
Ла-Ферроннэ, чтобы сообщить ему (а следовательно,
и «Европе») о первоначальных результатах расследова-
ния заговора. В беседе с послом Николай сказал: «С во-
жаками и зачинщиками заговора будет поступлено без
жалости, без пощады. Закон изречет свою кару, и не для
них воспользуюсь я принадлежащим мне правом поми-
4 В. А. Федоров
97
лования. Я буду непреклонен, я обязан дать этот урок
России и Европе» *2 .
Первые же расследования показали, что дело заклю-
чалось не только в «возмущении», «бунте» и «цареубий-
стве», а в широком политическом заговоре, преследую-
щем цели социального и политического преобразования
России и простиравшемся до «высших государственных
лиц». Давать всему этому широкую огласку Николай I,
естественно, не решился, но тем не менее в русской
официальной прессе начиная с января 1826 г. системати-
чески публиковались заметки и статьи о ходе следствия.
Главная цель этих публикаций — дискредитировать де-
ло декабристов в глазах русского и зарубежного обще-
ственного мнения, оправдать готовящуюся суровую рас-
праву самодержавия над участниками восстания.
5 января 1826 г. в газетах «Журналь де Санкт-
Петербург» (орган Министерства иностранных дел)
и в «Санктпетербургских ведомостях» появилась не-
большая статья, в которой говорилось об учреждении
Следственного комитета (он здесь именовался «След-
ственной комиссией») для расследования обнаруженно-
го «неожиданными происшествиями 14-го минувшего
декабря... дотоле едва подозреваемого заговора».
В статье поименно был перечислен и состав Следствен-
ного комитета. Цель участников «заговора» была пред-
ставлена как «истребление всей императорской фами-
лии, грабеж, расхищение имущества, убиение не при-
надлежавших к мятежническому их сообществу граж-
дан, одним словом, все неисчислимые ужасы безнача-
лия». Далее специально указывалось: «Показания тех,
кои пойманы с оружием в руках, и открытие тайного об-
щества, издавна готовившего себя к возмущению, прину-
дили правительство взять под стражу многих более или
менее известных людей (так оправдывались массовые
аресты.—В. Ф.)... Старания правительства увенчаны
желанным успехом; ему уже известны все ковы ** заго-
ворщиков, все тайны составленного ими ненавистного
сообщества. По окончании суда все сии сведения будут
обнародованы». В заключение сообщалось, что оказав-
* В другом варианте: «Я буду беспощаден, это должно послужить
примером и для России, и для Европы» (цит. по: Ангран П. Отголоски
восстания декабристов во Францпи//Вопросы истории. 1952. № 12.
С. 102).
** Намерения с оттенком злого умысла.
98
шимся непричастными к заговору «немедленно возвра-
щена свобода», многие «ослепленные молодые люди,
вступившие в сообщество, раскаялись», но «главных же,
истинно злоумышленных мятежников ожидает пример-
ное наказание» *. Публикация этой статьи несомненно
явилась ответом на распространившиеся слухи о на-
чавшемся широком политическом процессе. Самодержа-
вие публично заявило, что речь идет о суде над «грабите-
лями» и «цареубийцами».
29 января 1826 г. было опубликовано без заглавия
и подписи довольно обширное «обозрение» истории
заговора, основанное на материалах, «почерпнутых из
допросов и признаний самих виновных» 29. Вероятно,
оно было составлено А. Д. Боровковым и представляло
собой извлечение из подготовляемого им доклада о пред-
варительных итогах следствия.
Следственный комитет приступил к работе 17 де-
кабря 1825 г. и действовал ровно полгода, проведя
146 заседаний; последнее заседание помечено 17 июня
1826 г. 30 Официально он был закрыт 12 апреля 1828 г. 31
Хотя после 17 июня 1826 г. Следственный комитет ни
разу не собирался и протоколов его занятий не составля-
лось, все же расследования об отдельных лицах про-
должались и после вынесения Верховным уголовным
судом приговора декабристам **. Эти расследования
проводили председатель комиссии Татищев, Бенкен-
дорф, Чернышев и даже вел. кн. Михаил Павлович.
Регулярные заседания Следственного комитета про-
водились до 19 мая 1826 г. До 6 февраля комитет заседал
ежедневно, не исключая и праздничных дней. Позже
заседания проводились с перерывами. Так, не было
заседания 6 февраля, поскольку главные члены комите-
та — Левашев, Чернышев и Бенкендорф — вместе с
«прикомандированными» к нему сенаторами П. Г. Диво-
вым и А. А. Кавелиным занимались разбором бумаг
взятого под арест и доставленного в Петербург члена
Польского патриотического общества генерал-майора
*	Статья была перепечатана 7 января 1826 г. в «Русском инвали-
де» и в «Северной пчеле» под заглавием «Прибавление к подробному
описанию происшествия, случившегося в Санкт-Петербурге 14-го
декабря 1825 года».
*	* 21 июля 1826 г. был вызван на допрос корнет лейб-гвардии
Конного полка И. Д. Лужин, а в сентябре того же года велось следствие
по делу прапорщика лейб-гвардии Гренадерского полка Г. Г. Лелякина
(ЦГАОР СССР, д. 113 и 117).
4*
99
польской службы Княжевича 32. Заседаний не было 26 —
28 февраля и 1 марта. 2 марта в протоколе 71-го заседа-
ния комитета было записано: «По случаю отъезда гос-
под] членов в Царское Село заседаний не иметь до
5 числа, не прекращая, однако, ход дел по канцелярии
под наблюдением господина] председателя» 33. Заседа-
ния Следственного комитета возобновились не 5-го,
а 7 марта, а затем их не было: 11 и 13 марта — по случаю
«дежурства» председателя комитета Татищева «при те-
ле» Александра I и погребения его; 19 марта — из-за
разлива Невы и перенесения заседаний комитета в Зим-
ний дворец; 18 апреля — по случаю пасхи, 25 апреля —
в связи с перенесением заседаний комитета снова в Пет-
ропавловскую крепость. С 19 мая по 17 июня, когда
следствие практически было завершено, Следственный
комитет заседал всего 6 раз: 24, 27, 28, 29, 31 мая и
17 июня.
19 мая Следственным комитетом было принято реше-
ние: «По причине, что действия Комитета по производи-
мому исследованию окончены и что более ни допросов,
ни очных ставок в виду не имеется, положили: несколько
дней заседаний не иметь, дабы дать время канцелярии
привесть дела в надлежащий порядок, подготовить к
пропитанию и окончательному заключению записки о
каждом находящемся под следствием и переписать для
поднесения доклад государю императору». На заседани-
ях 24 и с 27 по 29 мая комитет слушал составленные
о каждом подследственном декабристе «записки о силе
вины» и окончательный вариант доклада (донесения)
императору об итогах следствия. 31 мая было принято
решение направить в госпиталь психически заболевшего
прапорщика Н. К. Ледоховского (он добровольно явился
под арест в конце следствия, «чтобы разделить участь
Пестеля»), возобновлено «представление» императору
об освобождении А. С. Грибоедова, М. Н. Муравьева,
Я. Н. Булгари и С. М. Семенова 34.
В последний раз Следственная комиссия собралась
17 июня 1826 г. по требованию Разрядной комиссии
Верховного уголовного суда для новых допросов и очных
ставок, необходимых для выяснения «некоторых обстоя-
тельств» вины десяти находившихся под судом декабри-
стов. На этом заседании были утверждены «списки всех
членов тайных обществ и лиц, прикосновенных к делу по
подозрению или по действиям, кои на основании высо-
100
чайшей воли к следствию требованы не были» (т. е. обо
всех, которые не привлекались к судебной ответственно-
сти). Принятое на нем решение гласило: «Поднесть
списки сии государю императору с выписками о сде-
ланных на них показаниях, и при том всеподданнейше
представить его императорскому величеству, что, по
мнению комиссии, те из поименованных в списках лиц,
на коих падает подозрение более или менее достоверное,
не быв допрошены лично, подлежат только бдительному
и строгому тайному надзору» 35. Здесь речь шла о тех
прикосновенных к делу о тайных обществах лицах, чьи
имена прозвучали на следствии, но которые не были
подвергнуты аресту и следствие о которых велось за-
очно.
14 января 1826 г. последовало распоряжение Нико-
лая I, «чтобы Комитета, учрежденного для исследования
о мятежниках, тайным не называть» 36. Собственно гово-
ря, учреждение Следственного комитета 17 декабря
1825 г. уже давно не представляло ни для кого тайны.
Воспоминания, дневники, письма, агентурные донесе-
ния полиции свидетельствуют о том, что начавшийся
политический процесс над декабристами широко обсуж-
дался в различных общественных кругах, к тому же
в газетах 5 — 7 января было официально объявлено о ра-
боте Следственного комитета.
29 мая 1826 г., когда Следственный комитет уже
завершил свою деятельность и представил об этом до-
клад императору, последовало повеление, «чтобы Коми-
тет для изыскания о злоумышленном обществе имено-
вался Комиссиею для изыскания о злоумышленном
обществе» 37.
Первые заседания Следственного комитета (с 17 по
22 декабря) проходили в Зимнем дворце и носили «орга-
низационный» характер. В эти дни комитет рассматри-
вал захваченные при арестах декабристов бумаги, изу-
чал протоколы первых допросов, проведенных Толем
и Левашовым, выносил «определения» об арестах вновь
выявленных членов тайных обществ. На заседании
17 декабря Следственный комитет рассматривал донесе-
ние И. И. Дибича от 4 декабря и принял постановление
«испросить позволение» от императора на арест на-
званного в донесении на основе доносов 21 члена тайного
общества. Здесь значились Ф. Ф. Вадковский,
П. И. Пестель, А. П. Юшневский, Н. М. Муравьев,
101
Н. А. Крюков, которые уже были арестованы или относи-
тельно которых ранее уже были отданы приказы об
аресте. Тогда же решено было вызвать «отклонившихся
от общества» И. Г. Бурцова. П. В. Аврамова и Н. И. Ко-
марова, а также самого доносчика Майбороду «для
нужных показаний». 18 декабря комитет вынес «опреде-
ление» об аресте новых «злоумышленников», не бывших
прежде на подозрении 38.
К 20 декабря Следственный комитет закончил разбор
и рассмотрение бумаг, отобранных у декабристов при
арестах, «и не нашел в них ничего, непосредственно
к делу относящегося, но в некоторых заметил дух свое-
вольства и наклонность к безначалию, столь явно озна-
меновавшиеся в гибельное приключение 14 декабря» 39.
Речь шла не о конспиративных документах, касающихся
деятельности тайных обществ, а о «вольного содержа-
ния» произведениях и стихах, которые давали основание
подозревать человека в «духе вольнодумства», но не
могли служить «уликой», свидетельствующей о его
участии в тайном обществе и заговоре. Как уже указыва-
лось, в распоряжении следствия оказалось мало таких
«уличающих» документов. Лишь в начале следствия
удалось захватить два конспиративных письма
(Ф. Ф. Вадковского от 3 декабря 1825 г. к Пестелю и
М. И. Муравьева-Апостола от 3 ноября 1824 г. к брату
Сергею), а также «Манифест к русскому народу» (точ-
нее, черновой конспект его). Позже в руки следствия
попали важные программные документы: «Русская
Правда», один из вариантов «Конституции» Никиты
Муравьева, «Православный катехизис» С. И. Муравь-
ева-Апостола, «Правила» и «Клятва» Общества соеди-
ненных славян, «Конституция государственный завет»
Пестеля. Однако следствие интересовалось не столько
разработкой декабристами планов социального и поли-
тического переустройства России, сколько их замыслами
введения республики и в связи с ними — планами
«истребления» императорской фамилии. Именно с этой
точки зрения подходило следствие к оценке «преступно-
сти» программных документов декабристов, которые
к тому же служили «уликами» против немногих лиц —
их авторов.
Поскольку документальных доказательств вины де-
кабристов было мало, не было «посторонних свидете-
лей», «уличающих» подследственных в их «преступ-
102
ных» действиях или замыслах, первостепенное значение
придавалось показаниям самих декабристов, причем на-
писанным «собственноручно». Вот почему следствие не
ограничивалось протоколами устных допросов вызывае-
мых в присутствие комитета узников. Письменное пока-
зание. написанное и подписанное самим подследствен-
ным,— главная и по существу единственная докумен-
тальная «улика», дававшая «юридическое обоснование»
для вынесения приговора.
20 декабря В. В. Левашев представил в Следственный
комитет первоначальные показания Рылеева, Трубецко-
го, Щепина-Ростовского и др. Комитет определил: «Все
сии допросы поручить правителю дел, чтобы он сообра-
зил заключающиеся в них обстоятельства и, составя
прожект вопросов, кои еще нужно будет сделать выше-
упомянутым мятежникам, представил присутствию Ко-
митета» 40. Таким образом, на А. Д. Боровкова возлага-
лась важная задача — разработать вопросную анкету,
которая предъявлялась подследственным.
21 и 22 декабря Следственный комитет был занят
изучением первоначальных показаний, снятых Левашо-
вым с арестованных декабристов. С 23 декабря начались
их систематические допросы уже на заседаниях самого
комитета, которые в связи с этим были перенесены из
Зимнего дворца в Петропавловскую крепость: было при-
знано «неудобным требовать мятежников в самый Коми-
тет, помещенный во дворце».
3. Николай I в роли следователя
Все без исключения арестованные декабристы под-
вергались первоначальному допросу в Зимнем дворце,
затем их допрашивали уже в Следственном комитете.
Перед первым допросом декабристы содержались либо
на строго охраняемой гауптвахте Зимнего дворца, либо
на гауптвахте Главного штаба, куда помещали менее
опасных «преступников» и где режим содержания был
слабее (например, здесь содержался А. С. Грибоедов),
либо на полковых гауптвахтах (А. Е. Розен, по его сло-
вам, «просидел в полковой караульне неделю» 4l). Зим-
ний дворец превратился как бы в «дом предварительного
заключения», или в «съезжую», по выражению декабри-
стов. Допросы проводились в нижнем зале Эрмитажа.
В. В. Левашев собственноручно записывал показания,
103
которые затем подписывал допрашиваемый. В роли
главного следователя выступал сам Николай I, который
лично допросил почти всех более или менее значитель-
ных членов декабристских организаций. Этот «виртуоз
в деле выпытывания откровенных показаний», по метко-
му определению М. В. Довнар-Запольского, проявил
незаурядные способности следователя и тюремщика.
Официальные материалы не зафиксировали содер-
жания допросов, которые производил сам Николай I. Об
обстановке на них мы узнаём из декабристских мемуа-
ров. «Высочайший» следователь и тюремщик декабри-
стов на одних кричал и топал ногами, грозил смертью,
других уговаривал, обещая полное прощение за «откро-
венные» показания, третьих стыдил, четвертым ста-
рался внушить, что он и есть тот правитель, который
стремится к благу России, даже мог «прослезиться» при
этом.
М. А. Фонвизин вспоминал: «Сначала некоторых
допрашивал во дворце сам император; к нему приводили
обвиняемых со связанными назад руками веревкою, как
в полицейскую управу, а не в царские чертоги. Государь
России, забывая свое достоинство, позволял себе ругать-
ся над людьми беззащитными, которые были в полной
его власти, и угрожал им жестокими карами» 42. «Если
вы не хотите, чтобы с вами обращались как со свиньей,
то вы должны во всем признаться»,— кричал Николай I
на И. Д. Якушкина. Тот сослался на данное товарищам
честное слово никого не выдавать и об этом уже заявил
«его превосходительству» (В. В. Левашеву). «Что мне
с его превосходительством и с вашим мерзким честным
словом...— завопил Николай.— Заковать его так, чтобы
пошевелиться не мог» 43. Связанных узников, приве-
денных к нему на допрос, император обзывал «мерзавца-
ми», «злодеями», «негодяями». «Мне стянули руки
веревкою так, что я из гордости только не кричал»,—
вспоминал М. А. Бестужев, как его доставили на допрос
в Зимний дворец, где на него обрушился «бурный поток
высочайшего бешенства». «Как смеешь ты садиться
в моем присутствии! Встань, мерзавец!» — закричал
Николай I на опустившегося от усталости на стул Бесту-
жева и протянул руку с намерением его приподнять.
«Руки мои судорожно рванулись,— писал декабрист.—
Он отскочил назад. «Хорошо ли связан?» — спросил он
у дежурного по караулам полковника Микулина. И ког-
104
да тот отвечал, что даже очень хорошо, он снова подско-
чил и продолжал неистовствовать» 44. С. П. Трубецкого
Николай стыдил: «Гвардии полковник Трубецкой!.. Как
вам не стыдно быть вместе с такою дрянью, ваша участь
будет ужасная». Затем добавил: «Вы знаете, что я могу
вас сейчас расстрелять!» 45 Лореру Николай даже пока-
зал жестом, «проводя рукой по своей шее», какая смерть
его ожидает 46. Перед П. Г. Каховским Николай I пред-
стал в образе «царя-реформатора» и «гражданина»,
пекущегося о благе Отечества. «Я сам есть первый граж-
данин отечества»,— заявил он декабристу при первом
его допросе. Каховский поверил в «благородство» царя,
в способность понять его и на первом допросе излил
перед ним свою боль о бедах России. Царь даже «просле-
зился», слушая его вдохновенную речь о неустройствах
государства. Позже, в письме Николаю I, Каховский
упоминал «о слезах сострадания» на его глазах. С при-
творными слезами самодержец спросил декабриста:
«Зачем вы не писали покойному государю об известных
вам неустройствах?» Каховский ответил: «Писали, мно-
гие писали, но не внимали им». Николай дал ему понять,
что именно он, самодержец, «глубоко понимает» эти
нужды. Надеясь, что расположил к себе Каховского на
откровенные показания, император, отправляя его в
Петропавловскую крепость, дал приказание Сукину:
«Каховского содержать лучше обыкновенного, давать
ему чай и прочее, что пожелает, но с должною осторож-
ностию... Содержание Каховского я принимаю на се-
бя» 47.
Декабристов «изумляли неутомимость и терпение»
царя-следователя. «Он не пренебрегал ничем,— вспоми-
нал А. С. Гангеблов,— не разбирая чинов, снисходил до
личного, можно сказать, собеседования с арестованны-
ми, старался уловить истину в самом выражении глаз,
в самой интонации слов ответчика. Успешности этих
попыток много, конечно, помогала и сама наружность
государя, его величавая осанка, античные черты лица,
особливо его взгляд: когда Николай Павлович находился
в спокойном, милостивом расположении духа, его глаза
выражали обаятельную доброту и ласковость, но когда
он был в гневе, те же глаза метали молнии» 48.
Актерские способности «царя-лицедея» вкупе с его
угрозами, посулами, обещаниями многих могли ввести
и вводили в заблуждение. Д. И. Завалишин в своих
105
«Записках» указывал: члены Следственного комитета
и сам Николай стремились внушить заключенным, что
он, царь, как умный и образованный человек, не может
не видеть, что для него важнее знать общие причины
недовольства, нежели виновность того или иного лица,
и эти «внушения» не могли не подействовать на заклю-
ченных. «Мы были уверены,— писал Завалишин,— что
по раскрытии всего дела будет объявлена амнистия.
Говорят, что уже государь даже высказался, что удивит
Россию и Европу» 49. В этом он жестоко ошибался, как
ошиблись и многие другие декабристы, понадеявшиеся
на «милость» и «снисхождение» императора и давшие
«откровенные» показания.
В глазах перепуганного монарха все участники тай-
ных обществ — «изверги» и «злодеи», он дал им убий-
ственные характеристики: «Пестель...— злодей во всей
силе слова... с зверским выражением и самой дерзкой
смелости в запирательстве, я полагаю, что редко най-
дется подобный изверг», «Никита Муравьев — образец
закоснелого злодея», «Артамон Муравьев — изверг без
всяких других качеств», «Якубович — изверг во всем
смысле слова», «лицо Оболенского имело зверское и под-
лое выражение», «Сергей Волконский — набитый ду-
рак, лжец и подлец в полном смысле», израненного
С. И. Муравьева-Апостола Николай I обозвал «мерзав-
цем» 50.
Император стремился выяснить «причины недоволь-
ства», «доискаться» досамыхего «корней», чтобы знать,
откуда ему грозит опасность. Выяснение «причин недо-
вольства» было одной из задач следствия. Николай даже
требовал от подследственных писать ему о «неустрой-
ствах» в России и получил от них немало писем и пока-
заний (от П. Г. Каховского, А. А. Бестужева,
В. И. Штейнгеля, Г. С. Батенькова, А. И. Якубовича).
На основе этих документов Боровков впоследствии со-
ставил для царя «Свод показаний членов злоумышлен-
ного общества о внутреннем состоянии государства».
Стремление Николая I узнать у самих декабристов о «яз-
вах России» входило в «программу» его расследования
политического заговора, которое было представлено
властями как желание царя понять и «излечить» эти
«язвы».
Декабристам упорно внушалась мысль, что своими
откровенными показаниями, признаниями и «раскаяни-
106
ями» они заслужат «милосердие царя». Это был один из
обычных приемов Следственного комитета и самого Ни-
колая I, который они обычно применяли, чтобы добиться
от подследственных сведений о составе и деятельности
тайных организаций. Однако подробные и откровенные
показания, которые путем угроз, обещаний и шантажа
удавалось вырвать у декабристов, нисколько не способ-
ствовали смягчению их участи. Суровому наказанию
подверглись как те, кто сделал следствию «чистосердеч-
ные признания», так и те, кто проявил больше стойко-
сти. Н. В. Басаргин писал в своих воспоминаниях:
«Многие, может быть, обвинят нас в упорстве и подума-
ют, что этим мы отняли у самих себя доступ к мило-
сердию государя. Судя по характеру покойного (Нико-
лая I.— В. Ф.), я убежден, что не только откровенное
признание истины с соблюдением собственного достоин-
ства и безукоризненного поведения в отношении товари-
щей, но даже самое чистосердечное раскаяние не смяг-
чили бы его сердца и политики... Последствия доказали
это, и некоторые из наших товарищей, прибегнувшие
к откровенности и раскаянию, испытали это на себе,
подвергшись одной участи с нами» 51.
Николай I руководил всем ходом следствия от начала
до конца (как впоследствии и судебным процессом). Без
его санкции Следственный комитет не мог взять кого-
либо под арест или отпустить с «оправдательным атте-
статом», если арестованный оказывался непричастным
к тайному обществу, не мог даже изменить режим со-
держания узника, определенный самим императором.
В ходе следствия над декабристами царь знакомился
с показаниями каждого допрашиваемого. Помимо ежед-
невных «докладных записок» о ходе и содержании
допросов он требовал представлять ему и заинтересо-
вавшие его показания. Николай направлял ход расследо-
вания, указывал следствию, на какие вопросы особо
следует обратить внимание, определял, кого «заковать
в железа» за «упорное запирательство» при допросах
или «расковать», когда подследственный «раскаивался»
и давал «откровенные» показания. Император был и сле-
дователем, и тюремщиком, и судьей декабристов. Это
было характерно и вполне закономерно для его само-
державной, неограниченной власти. Он мог кого угодно
из привлеченных к следствию помиловать, предать суду
или наказать в административном порядке по своему
107
произволу, без суда. Именно против произвола само-
держца и протестовали декабристы даже на следствии.
Когда Николай I на допросе заявил Н. А. Бестужеву, что
«все» в его руках и он может «простить» декабриста,
если «уверится», что «впредь будет иметь в нем верного
слугу», тот с достоинством ответил: «Ваше величество!
В том и несчастье, что вы все можете, что вы выше зако-
на; желаю, чтобы впредь жребий ваших подданных
зависел от закона, а не от вашей угодности» *52.
4. Допросы декабристов
в Следственном комитете 23—29 декабря 1825 г.
Разработка «программы» следствия
Допросы декабристов в Следственном комитете нача-
лись с 23 декабря. Первым в тот день был допрошен
С. П. Трубецкой. «Два-три человека (члены комитета.—
В. Ф.) спрашивали разные вещи в одно время с на-
смешками, колкостями, почти ругательствами, один
против другого наперерыв» — так описывал он в своих
воспоминаниях обстановку допросов в Следственном
комитете 53. До 29 декабря в комитете были допрошены
также К. Ф. Рылеев, П. Г. Каховский, А. И. Якубович,
А. И. Одоевский, И. И. Пущин, Е. П. Оболенский,
Д. А. Щепин-Ростовский, А. А., М. А. и Н. А. Бестуже-
вы — наиболее видные члены Северного общества и ак-
тивные участники восстания 14 декабря 54. В течение
этой недели в Следственный комитет поступило значи-
тельное количество протоколов первоначальных допро-
сов, проведенных к тому времени В. В. Левашевым,
в связи с чем 29 декабря Следственный комитет «поло-
жил допрашивание остановить на два дни, сколько для
того, чтобы рассмотреть поступившие ответы мятежни-
ков, столько и для того, чтобы время сие употребить на
составление допросов полных, ясных и положительных,
извлеченных из существа дела и показаний, отобранных
генерал-адъютантом Левашевым, коих теперь уже есть
около девяноста» 55.
* В воспоминаниях Н. И. Лорера приводится иной вариант ответа
Н. А. Бестужева императору: «Государь! Мы вот как раз и жалуемся
на то, что император все может и для него нет закона. Ради бога,
предоставьте правосудию идти своим ходом, и пусть судьба ваших
подданных перестанет в будущем зависеть от ваших капризов или
минутных настроений» (Лорер Н. И. Записки декабриста. Иркутск,
1984. С. 104).
108
Таким образом, в распоряжении следствия оказалось
значительное количество материалов, которые давали
возможность оказывать массированное воздействие на
допрашиваемых. В результате выявлялись состав и
структура тайных организаций, их цели и задачи, кон-
кретные участники, нащупывались связи с лицами, не
являвшимися членами тайных обществ, но сочувство-
вавшими им.
Уже первые допросы в ночь с 14 на 15 декабря
показали Николаю широту политического заговора, дли-
тельность его существования, детальность и обдуман-
ность планов восстания. Уже тогда ему стало ясно, что
восстание 14 декабря 1825 г. не было связано с династи-
ческим кризисом. 15 декабря царь писал Константину
Павловичу: «Показания Рылеева, здешнего писателя,
и Трубецкого раскрывают все их планы, имеющие широ-
кие ответвления внутри страны. Всего любопытнее то,
что перемена государя послужила лишь предлогом для
этого взрыва, подготовленного с давних пор и с целью
умертвить нас всех, чтобы установить республиканское
конституционное правление» 56.
Дальнейшие аресты и допросы все более раскрывали
перед Николаем широту заговора: выявлялись новые
имена его участников, новые детали. «И этот заговор
длится уже 10 лет! — писал Николай брату 20 декаб-
ря.— Как это случилось, что его не обнаружили тотчас
или уже давно? Обратите внимание на Киев и Одессу!»
Он полагал, что именно в тех городах зрел заговор, имен-
но там находились основные заговорщики. Убежденный
в том, что в его руках лишь «второстепенные» участники
заговора, 22 декабря в письме к Константину Николай
указывал, что первостепенная задача, стоящая перед
следствием,— разыскивать «подстрекателей» и руково-
дителей и непременно найти их на основании показаний
арестованных. «Список арестованных лиц,— указывал
он в том же письме,— содержит имена лиц до того не-
известных, до того незначительных самих по себе и по
тому влиянию, которое они могут иметь, что я вижу
в них только передовых охотников и застрельщиков
шайки, заправилы которой остались сокрытыми до вре-
мени, чтобы по этому событию (14 декабря.— В. Ф.)
судить о своей силе и о том, на что они могут рассчиты-
вать» 57. Поэтому среди первостепенных задач следствия
в начале его деятельности были выявление и взятие под
109
арест участников уже известных тайных обществ, обна-
ружение других декабристских организаций и особенно
поиски «наиболее значительных лиц в заговоре». В свя-
зи с этими выдвигались и иные задачи: раскрытие
причастности «высших государственных лиц» Россий-
ской империи к заговору (Николай одно время даже был
склонен считать именно их главными руководителями
заговора *, а «открывшихся 14 декабря мятежников» —
лишь «исполнителями»), выявление сношений декабри-
стских обществ с подобными им на территории Польши
и в других европейских государствах, поскольку первые
же допросы дали основание подозревать наличие тако-
вых связей.
Так определились основные направления следствия
на его первоначальном этапе. Это отнюдь не означало,
что на том этапе следствие не интересовалось другими
сторонами деятельности тайных декабристских органи-
заций. Уже в самом начале расследования Николай I
стремился распутать все нити и выявить все детали
заговора, докопаться буквально до всего, раскрыть лю-
бой факт слова и действия, будь то принятое решение на
совещании тайного общества или «вольное слово», ска-
занное в приватной беседе.
В начале следствия на первый план выдвинулась
задача определения распространенности заговора: не-
обходимо было выявить и взять под арест всех его
участников, и особенно «главарей». Двое из них, Рылеев
и Трубецкой, были схвачены в день восстания. Двое
других, Пестель и А. П. Юшневский, были арестованы
накануне восстания, хотя Николай узнал об этом две
недели спустя. 23 декабря в Москве был взят еще один
видный деятель декабристского движения — М. Ф. Ор-
лов 58. Император придавал особое значение арестам
Пестеля и Орлова, о которых он с удовлетворением
сообщил Константину Павловичу 28 декабря. На следу-
ющий день он писал брату: «Наши дела идут хорошо:
показания прекрасны, и в нашей власти почти все глав-
ные лица» .
Наиболее полные показания с указанием многих
неизвестных ранее следствию членов тайного общества
♦ Так же думал и Александр I, подозревая Киселева, Трощинско-
го, Ермолова и видя в членах тайных обществ простых «исполните-
лей» .
НО
дал С. П. Трубецкой. Он быстро превратился в «раска-
явшегося преступника», многословно сообщал о своей
деятельности в тайном обществе, не скупился на точные
показания и не щадил своих товарищей 60. На первом
допросе он подробно рассказал о Пестеле и других вид-
ных членах тайного общества, 23 и 24 декабря изложил
историю этого общества. 26 декабря он представил длин-
ный список, в которохм значилась 61 фамилия как
«сочленов начального общества в 1816 году», так и всту-
пивших в тайное общество впоследствии . На следую-
щий день Трубецкой в письме Татищеву сделал при-
писку: «...на обороте осмеливаюсь приложить имена
бывших членов общества, которых, кажется, забыл по-
местить в прежде составленном мною списке» — и ука-
зал еще семь новых фамилий 62.
Получив от Трубецкого большой список членов тай-
ной организации, Следственный комитет принял поста-
новление: «Список сообразить со сведениями о тех
лицах, кои уже взяты и за коими послано взять и пред-
ставить». Таким образом, показания Трубецкого сыгра-
ли роковую роль для еще «невзятых» и «недопро-
шенных», а для тех, кто уже находился под арестом,
явились дополнительной «уликой». Получив такие цен-
ные сведения от Трубецкого, члены комитета решили:
«Во уважение полного и чистосердечного показания
кн. Трубецкого насчет состава и цели общества позво-
лить ему вести переписку с его женой, на что испросить
высочайшее соизволение», которое и было немедленно
дано 63. «Раскаяние» Трубецкого на первых его допросах
вполне закономерно, оно сообразуется с его поведением
в день восстания 14 декабря.
Значительное число новых членов тайных декабрист-
ских организаций назвали Следственному комитету
Е. П. Оболенский и И. Г. Бурцов. Оболенский, дове-
денный следствием до состояния глубокой душевной
депрессии, 21 января 1826 г. в приложении к письму на
имя Николая I представил список 62 членов тайного
общества. Списки, представленные Трубецким и Обо-
ленским, носили характер «дополнительных», т. е. со-
держали имена тех, которые не были названы ими в их
прежних показаниях. Всего же Трубецким было названо
79 фамилий, а Оболенским — 71. Сопоставляя их
списки, Следственный комитет раскрыл имена более ста
новых членов тайной организации — весьма существен-
111
ное дополнение к уже известным спискам, представлен-
ным доносчиками и выявленным на первых допросах 64.
Таким образом, из показаний Трубецкого и Оболенского
следствие получило ценный материал о персональном
составе тайных декабристских обществ. Правда, в
списках этих декабристов значились и имена лиц, умер-
ших или давно порвавших с тайными обществами.
27 декабря в своем обширном показании сообщил
38 новых имен Н. И. Комаров, но все названные им лица
принадлежали к Союзу благоденствия и уже были изве-
стны следствию. И. Г. Бурцов в своих показаниях назвал
имена 67 членов этого же общества, 22 из них ранее не
были известны следствию, и Следственный комитет со-
бирал о них сведения, допрашивая Рылеева, Трубецкого,
Оболенского, Пестеля, Каховского, Никиту Муравьева,
А. П. Юшневского, И. И. Пущина65. Однако список
Бурцова давал следствию немного: все впервые назван-
ные в нем люди принадлежали к Союзу благоденствия
и отстали от него после его роспуска в 1821 г. След-
ственный комитет оставил этих лиц «без внимания».
Впоследствии они были включены в список «42-х членов
Союза благоденствия, не требовавшихся к следствию» *.
Ценные для следствия показания дал в начале янва-
ря П. И. Пестель. Как уже было сказано, во время
допросов в Тульчине он категорически отрицал свою
принадлежность к тайной организации декабристов и
даже знание о ее существовании. 3 января
1826 г. Пестель был доставлен в Петербург. Следствен-
ный комитет предъявил ему собранные к этому времени
материалы о его роли в тайном обществе. Из них Пестель
понял, что дальнейшее запирательство бесполезно. От
полного отрицания он перешел к подробнейшим показа-
ниям, цель которых — доказать, что возникновение ре-
волюционных идей и тайных политических организа-
ций — закономерное для данной эпохи явление. 4 янва-
ря Пестель сообщил Следственному комитету важные
сведения о Южном обществе и своей роли в нем, о фор-
мировании своих революционных воззрений, много дру-
гих данных, в том числе и о конкретных участниках
заговора. Эти показания также помогли следствию выя-
вить ряд новых имен декабристов66. В тот же день
* В дальнейшем этот список был существенно дополнен, хотя
и продолжал именоваться «списком 42-х».
112
комитет постановил поименованных Пестелем членов
тайных обществ «сообразить с теми, кои уже в виду
у Комитета, и о вновь открывшихся составить список
для доклада присутствию [комитета] ». К его следующе-
му заседанию этот список был составлен. В нем значи-
лись имена 17 членов тайных обществ, в том числе
10 — Южного общества и 7 — Варшавского. Комитет
принял решение «исходатайствовать об аресте этих
лиц» °7. Следствие получило от Пестеля показания о су-
ществовании Варшавского общества (имелось в виду
Польское патриотическое общество): он назвал некото-
рых из его членов, а также сообщил о связях этого обще-
ства с Южным, детали которых предстояло расследовать.
Николай I придавал сведениям о Варшавском обще-
стве первостепенное значение. 4 января он сообщил
брату: «Показания, которые только что дал Пестель,
настолько важны, что я считаю долгом без промедления
вас о них уведомить». Речь шла об открывшемся полити-
ческом заговоре в Царстве Польском, где наместником
царя был Константин Павлович. Николай I убеждал его
в том, «что дело становится все более и более серьезным
вследствие своих разветвлений за границей и особенно
потому, что все, здесь происходящее, по-видимому, толь-
ко следствия или скорее плоды заграничных влияний».
Николай указывал Константину на необходимость
«предпринять в Варшаве в настоящий момент относи-
тельно лиц, названных в показании» Пестеля, соответ-
ствующие меры 68.
К началу января 1826 г. в распоряжении следствия
находился уже достаточный материал, позволявший оп-
ределить основные контуры заговора и выработать более
конкретную и детальную программу «вопросных пун-
ктов». 9 января А. И. Чернышев представил Николаю I
записку о первых итогах расследования и рекомендуе-
мой программе дальнейших изысканий. В начале за-
писки излагалась история создания и деятельности
тайных декабристских обществ в России (как ее удалось
установить следствию к тому моменту), датой возникно-
вения которых был определен 1815 г. Касаясь деятельно-
сти Союза благоденствия, Чернышев указывал на нали-
чие двух программ этого общества — «благотворитель-
ной» и «сокровенной», писал об изменении его тактики
после 1821 г. («действовать насильственно вооруженною
рукою»). Решения московского съезда 1821 г. рассмат-
113
ривались как «мнимое уничтожение» тайного общества,
подчеркивались «большая таинственность» и «большая
осторожность» новых тайных обществ, возникших после
этого, сообщалось также, что новые тайные организации
составились из наиболее активных «зачинщиков», стре-
мившихся к «разрушению всего существующего по-
рядка вещей» насильственными, вооруженными метода-
ми, а сами эти общества «получили направление якобин-
ства», поставив целью введение республики и «истребле-
ние всех без изъятия особ августейшей царствующей
фамилии».
Как видим, уже на этом этапе следствие четко
представляло себе отличие ранних декабристских орга-
низаций от возникших после 1821 г. «Происшествие
14 декабря,— писал в той же записке А. И. Чернышев,—
было не что другое, как необдуманное стремительное
действие Северного общества, хотевшего воспользовать-
ся удобнейшим, по его мнению, случаем. Сколько доселе
определительного известно, лица, принимавшие участие
в сем происшествии, составляют два рода: одни как
члены тайного общества, сокровенно уготовлявшие ги-
бельную революцию, а другие как мгновенно увле-
ченные мнимым предлогом неправильной присяги».
Таковы были «контуры» заговора, которые удалось
определить следствию к началу января 1826 г. «След-
ствия сии недостаточны, однако же, для получения
точного понятия и определения степени опасности, в ко-
торой государство находилось,— писал Чернышев,— и,
по мнению моему, неминуемо требуют пополнений».
Предстояло, считал он, еще выяснить: кто были первона-
чальные основатели тайных обществ в России, «укло-
нившиеся» от Союза благоденствия после 1821 г., «не
составили ли [они] особых отдельно обществ», планы
государственного переворота, разрабатываемые Север-
ным и Южным обществами, «каким образом революци-
онные замыслы и правила постепенно возрастали и уко-
ренялись в умах», какие другие тайные общества суще-
ствовали в России и в Польше, их связи между собою,
а также нет ли «сообщений» этих обществ с зарубежны-
ми политическими обществами, не имели ли «заго-
ворщики» своих «сообщников» среди лиц, занимавших
значительные посты на государственной службе, до
какой степени в войсках («не исключая и нижних чи-
нов») «распространен преступный дух преобразования
114
и безначалия». Автор записки предлагал также рассле-
довать вопрос о том, не принимала ли Англия «участия
в намерениях тайных европейских обществ», в какой
степени она содействовала им и поддерживала ли их
деньгами.
А. И. Чернышев писал также о необходимости изме-
нить процедуру допросов: «для ускорения дела» След-
ственный комитет должен разделиться на группы, кото-
рые бы вели допросы сразу нескольких обвиняемых.
Вопросные анкеты, по его мнению, надо было бы разде-
лить на две части: в первой — вопросы общего характе-
ра, во второй — «частные» (касающиеся непосредствен-
но самого допрашиваемого). «Главным зачинщикам»
Чернышев рекомендовал ставить более широкие вопро-
сы о деятельности тайных организаций (их составе,
цели, программе), «второстепенным» («вовлеченным»)
«делать вопросы единственно о том, в чем каждый обви-
няется по его действиям», очные ставки заслушивать
в присутствии всех членов комитета 69.
Данная записка была составлена Чернышевым по
поручению Следственного комитета и была им одобрена.
Как видно из дальнейшего хода следствия, изложенная
в записке программа дальнейших разысканий о тайных
организациях и их связях была воспринята и расширена,
но предлагаемая Чернышевым «реформа» следствия —
разделение его на «общее» и «частное», а также разделе-
ние самого комитета на отдельные группы, ведущие
допросы,— не была реализована.
В течение примерно двух месяцев (с середины
декабря 1825 до середины февраля 1826 г.) параллельно
со Следственным комитетом действовали и следственные
комиссии при гвардейских полках столичного гарнизо-
на, руководимые этим комитетом, который запрашивал
у них сведения об интересующих его офицерах того или
иного полка. Сохранился список, содержащий 46 фами-
лий лиц, о которых Следственный комитет запрашивал
сведения от полковых комиссий 70. Круг деятельности
последних ограничивался выяснением степени участия
того или иного офицера в событиях 14 декабря через
опрос свидетелей. Сам офицер, о котором собирали
сведения, в полковую комиссию не вызывался. Следует
отметить, что материалы полковых комиссий до настоя-
щего времени не обнаружены, только в следственных
делах некоторых декабристов — участников восстания
115
14 декабря — содержатся «справки», полученные от
этих комиссий. По ним можно установить, что следствие
велось в лейб-гвардии Московском, Измайловском, Фин-
ляндском, Гренадерском и Кавалергардском полках,
в гвардейском Морском экипаже и Конно-пионерном
батальоне 71.
5.	Расследование
«заграничных влияний» и связей
Раскрытие «заграничных влияний» и связей тайных
обществ имело для Николая I чрезвычайно важное
значение. И дело не только в том, что он стремился
представить политический заговор в России как «заразу,
извне к нам привнесенную», о чем уже с самого начала
публично заявлялось в официальных сообщениях. Импе-
ратор верил в вероятность «интриг» иностранных дворов
и связей русских заговорщиков с зарубежными «карбо-
нарами», «иллюминатами» и т. д., надеясь выявить эти
«интриги» и связи.
Перед следствием уже с самого начала была по-
ставлена задача выяснить, «не имели ли влияния на
действия и планы злоумышленников державы иностран-
ные» (имелись в виду в первую очередь Австрия и Ан-
глия). Первоначально подозрение пало на австрийское
посольство в Петербурге, и в первую очередь на австрий-
ского посланника Людвига Лебцельтерна, бывшего в
близких родственных отношениях с одним из «главных
заговорщиков» — С. П. Трубецким. «Слух о соучастии
его (Либцельтерна.— В. Ф.) разрастался с каждым днем
и окончательно укрепился в русском обществе»,— писал
С. С. Татищев. Этому подавали повод как сам посланник,
так и некоторые советники австрийского посольства
в Петербурге. Николай I получил донесение, что еще
накануне восстания 14 декабря Лебцельтерн говорил
о возможном революционном взрыве в России. Стало
также известно, что первый секретарь австрийского
посольства Гумлауэр был связан с тремя декабристами.
Второго секретаря посольства — Шварценберга якобы
видели «дружески беседующим» с восставшими в день
14 декабря72. На следующий день, допрашивая
С. П. Трубецкого, Николай I задавал ему вопросы о Леб-
цельтерне и его секретаре Гумлауэре.
116
На допросе в Следственном комитете 23 декабря
Трубецкого снова спрашивали: «Кто вступил с вами
в переговоры?», подразумевая представителей иностран-
ных держав. При этом, вспоминал позже декабрист, вел.
кн. Михаил Павлович «с гневом» говорил: «...это дело
(14 декабря.— В. Ф.) иностранное». Трубецкой отрицал
влияние австрийского двора на русский заговор, равно
как и связь членов австрийского посольства с русским
тайным обществом, однако привел слова Лебцельтерна,
сказанные им в день восстания: «Черт возьми, если
хотели сделать революцию, то за это дело не так надо
было браться» 7 . Эти слова вызвали новые подозрения
у следователей: не хотела ли Австрия воспользоваться
происшедшими в России в дни междуцарствия события-
ми?
Только недавно стало известно, что Лебцельтерн
действительно знал о готовящемся восстании, хотя и не
был причастен к «заговору» декабристов и даже предуп-
реждал о нем русское правительство. Зинаида Лебцель-
терн, сестра Е. И. Трубецкой, вспоминала, что ее муж,
«будучи опытным дипломатом, еще прежде почувство-
вал, что последние три недели (до 14 декабря.— В. Ф.)
происходило что-то необычное, и предупредил об этом
графа Нессельроде, который не пожелал прислушаться
к этому и, вероятно, не поверил». На следующий день
после ареста Трубецкого Лебцельтерн отправился к Нес-
сельроде «посоветоваться, как теперь ему быть», по-
скольку декабрист был взят на его квартире. Нессельро-
де рекомендовал ему «объясниться» с императором.
Вероятно, такое объяснение Лебцельтерна с Николаем
состоялось, и тем не менее, как сообщала Зинаида Леб-
цельтерн, ее муж «находился на подозрении» у царя 74.
Нессельроде (несомненно по указанию Николая I) дал
понять Лебцельтерну, что ему надлежит просить о своем
отзыве из России, и при этом приводил такой довод:
«Неловко будет оставаться в городе, где зятя вашего
(Трубецкого. — В, Ф.) станут судить за государствен-
ную измену, и к тому же [вы] еще уполномочены при
монархе, на жизнь и престол которого посягал ваш
зять». На это Лебцельтерн ответил, что уведомит обо
всем свое правительство, но если он будет отозван из
России, то это как раз и подаст повод к новым толкам. По
указанию Николая I Нессельроде через датского посла
передал Лебцельтерну, что русскому императору неу-
117
годно его дальнейшее пребывание в Петербурге. В мае
1826 г. Лебцельтерн выехал из России 75.
Подозрения на Англию у Следственного комитета
возникли в связи с показаниями П. И. Пестеля от 4 янва-
ря и М. И. Муравьева-Апостола от 29 января. Пестель,
ссылаясь на слова членов Польского тайного общества
А. С. Гродецкого и А. С. Яблоновского, упомянул, что их
(Польское) общество «было в сношении с английским
правительством, от коего получало деньги». На допросе
13 января Пестелю был задан специальный вопрос:
«Точно ли в Англии принимали участие в намерениях
тайных европейских обществ, и до какой степени содей-
ствовали и поддерживали оные деньгами из Англии?»
Декабрист ответил, что слышал от Яблоновского, будто
Польское общество из Англии «деньги получает и что им
также оружие обещают», он же «ничего более не знает
и не может объяснить» 76. Дополнительные сведения
следствие получило из показаний М. И. Муравьева-
Апостола, который сообщил: «Когда лорд Странгфорт
(Стратфорд Каннинг. — В, Ф.) ехал из Петербурга, он
виделся в Дрездене с генералом Княжевичем (членом
Директории Польского общества. — В. Ф.), и он (Кан-
нинг.— В. Ф.) ему сказал, что коль скоро Польша начнет
что-нибудь против России, то Англия ей поможет день-
гами». Следствие ухватилось за это показание, и, чтобы
его дополнить, 31 января были допрошены С. И. Му-
равьев-Апостол. М. П. Бестужев-Рюмин и П. И. Пестель,
которые, однако, не сообщили каких-либо новых кон-
кретных сведений '7. Тогда был арестован, доставлен
в Петербург и допрошен сам генерал Княжевич, который
категорически отрицал какую-либо связь с лондонским
кабинетом (равно как и свою принадлежность к тайному
обществу). Ничего не дал и «разбор бумаг» генерала,
чему Следственный комитет уделил специальное заседа-
ние 6 февраля, приостановив допросы других аресто-
ванных. По личному распоряжению Николая I Княже-
вич был освобожден и бумаги ему возвращены 78.
В закрытии расследования о связях лорда Каннинга
с представителями Польского тайного общества, по-
видимому, немалую роль сыграл Константин Павлович,
с которым Следственный комитет вел по этому вопросу
специальную переписку. По поводу подозрений о связях
Княжевича с Каннингом Константин ответил, что «это
ложь», ибо ему через агентуру «были известны все
118
поступки, все шаги г. Стратфорда Каннинга в кратко-
временное пребывание его в Варшаве». В секретном при-
ложении к донесению Следственной комиссии от 30 мая
1826 г. следствие, приводя эти слова великого князя,
делало вывод: «Участие Англии — выдумка депутатов
Польского общества, имевших сношения с Южным» '9.
Расследования о связях декабристов с представите-
лями тайных обществ за границей не дали ничего. Так,
следствие упорно добивалось от М. Д. Лаппы сведений
о некоем «итальянце Жильи» (или Джильи), в свое
время принявшем Лаппу в Союз благоденствия, но давно
умершем. Вопрос о Жильи был специально задан След-
ственным комитетом 26 февраля Оболенскому, Рылееву,
Пущину, Трубецкому. Все они отрицали принадлеж-
ность Жильи к русскому тайному обществу .
В списке Майбороды был указан француз-эмигрант
на русской службе граф Ираклий Полиньяк. В своих
показаниях от 22 декабря доносчик сообщил следствию,
что Полиньяк был послан во Францию «с намерением
ввести здешнее тайное общество в сношение с француз-
скими либералами, стремящимися к одной с ним цели».
Вопрос об этом был задан П. И. Пестелю, С. И. Муравь-
еву-Апостолу, М. П. Бестужеву-Рюмину, А. П. Юшнев-
скому, С. Г. Волконскому, В. Л. Давыдову. Они под-
твердили факт принятия Полиньяка в Южное общество,
а Волконский даже сообщил: «Цель оного (принятия
в общество Полиньяка.— В. Ф.) была взойти в сношение
с французскими тайными обществами... мы хотели чрез
него найти случай к учреждению некоторой связи с за-
граничными обществами» 81. Остальные в своих показа-
ниях умолчали об этом намерении руководства Южного
общества. Пестель свел дело к тому, что принятие По-
линьяка в Южное общество «было сделано из тщесла-
вия — показать французу, возвращающемуся во Фран-
цию, что и в России есть либеральное общество». Однако
следствием было установлено, что В. Л. Давыдов давал
Полиньяку «извлечение [из] конституции» Пестеля,
копию с которого сделал С. И. Муравьев-Апостол, для
ознакомления с нею «французских либералов». В свою
очередь В. Л. Давыдов уверял, что «сие извлечение,
может быть, давал читать Полиньяку, но давно уже
возвратил оное Муравьеву» 82. Привлеченный к след-
ствию Полиньяк полностью отрицал приведенные в упо-
мянутых показаниях компрометирующие его факты.
119
Однако по распоряжению Николая I он был выслан из
России.
В начале февраля 1826 г. чиновник Коллегии
иностранных дел Е. С. Рейнеке подал через К. В. Нес-
сельроде «записку» императору о том, что симбирский
губернский предводитель дворянства князь М. П. Бара-
таев еще в 1819 г. предлагал ему вступить в «орден
карбонаров, называя себя великим магистром оного,
назначенным для России, и показывал ему акты карбо-
наров». Призванный в Следственный комитет 16 февра-
ля, Рейнеке подтвердил свои показания. Николай I при-
казал немедленно взять Баратаева, который 3 марта был
доставлен в Петербург и 15 марта допрошен в След-
ственном комитете. Арестованный дал весьма обстоя-
тельные показания о масонской ложе «Ключ Добродете-
ли», в которой он ранее состоял, но категорически
отрицал свою принадлежность к тайному политическому
обществу, якобы связанному с «итальянскими карбона-
рами». 20 марта была сделана очная ставка Баратаева
с Рейнеке, на которой князь категорически отрицал
«извет» Рейнеке, кроме которого никаких иных улик
против него не оказалось. Следственный комитет опреде-
лил: «В этих обстоятельствах нет никакой возможности
дать делу сему дальнейший ход». 25 марта по повелению
Николая I Баратаев был освобожден с выдачей «оправ-
дательного аттестата» 83.
После завершения следствия и суда над декабриста-
ми Следственная комиссия из-за поступивших доносов
вновь вернулась к расследованию вопроса о связях
декабристов с иностранными тайными обществами. Так,
в конце июля 1826 г. находившемуся в Москве Нико-
лаю I был подан донос о связях декабристов с баварским
обществом иллюминатов. В качестве «посредника» меж-
ду ними был назван профессор Э. Раупах, высланный
в 1822 г. из России «за вредное либеральное влияние».
В доносе говорилось, что Никита Муравьев в свое время
брал у Раупаха «уроки прагматической истории» и был
с ним «в тесной связи», поэтому мог явиться «связую-
щим звеном» между декабристами и заграничной орга-
низацией иллюминатов. 6 августа 1826 г. И. И. Дибич
передал А. И. Татищеву повеление императора отпра-
виться в Петропавловскую крепость и подвергнуть до-
просу Н. М. Муравьева, «не от Раупаха ли заимствовал
он первые мысли либеральные, противные существую-
120
щему порядку вещей, не в прагматической ли истории
сего профессора почерпнул он правила, клонящиеся
к ниспровержению правительства, престола и к водворе-
нию безначалия восстановлением так называемых прав
народа, и, наконец, не принял ли его самого Раупах
в общество иллюминатов, или не возбудил ли в нем
желание быть приняту в оное и не дал ли к тому спосо-
бы?». Через декабриста надеялись открыть «все за-
мыслы, намерения, силы сего общества, средства оного
к достижению своей цели, правила его образования,
главных лиц, оное составляющих, правителей, место, где
оное в большей силе существует и действует, связи его
с Россией, время открытия оных лиц, к оному иллюми-
натскому обществу принадлежащих, тайны их, действия
и влияние, которое имеют вообще на государственные
сословия». Татищеву давалась инструкция «поощрить»
Н. Муравьева «к совершенно искреннему и точному
признанию» обещанием от имени царя смягчения его
участи, а в случае важных показаний — полного проще-
ния «в воздаяние важной услуги, которую он государ-
ству своим чистосердечием оказать может». Николай I
приказывал провести следствие «со всевозможною осто-
рожностью, точностью, осмотрительностию и тай-
ною» 84.
13 августа Татищев отправился в Петропавловскую
крепость. О результатах допроса Н. Муравьева он доло-
жил Дибичу 27 августа. «Истощив всевозможные сред-
ства растрогать сердце Муравьева,— писал Татищев,—
возбудить его к чистосердечию и, так сказать, про-
никнуть в его душу, я не мог не убедиться в том, что он
не принадлежал к иллюминатам». Декабрист клятвенно
заверял, что он не утаил бы от правительства ничего на
следствии, если бы знал об иллюминатских связях. При
этом он ссылался на В. Л. Давыдова, который якобы
принял в тайное общество служившего в русских вой-
сках француза-эмигранта князя Г. Е. Броглио, имевшего
поместья в России и во Франции, «с намерением устано-
вить посредством него сношения с иностранными обще-
ствами» .
Решено было допросить В. Л. Давыдова, который
отбывал каторгу в Благодатских рудниках. 19 сентября
1826 г. он был доставлен в Иркутск для обстоятельного
допроса. Ему также обещали «облегчение» его положе-
ния и даже «прощение и возвращение в недра сетующего
121
семейства», но при этом пригрозили: «...дальнейшее
запирательство не принесет никакой пользы, ибо чего не
скажешь ты, то скажут другие, а ты запирательством
усугубишь свое положение». В своем пространном пока-
зании В. Л. Давыдов клялся, что ничего не может
открыть следствию: о князе Броглио и о Раупахе ничего
«не слыхал», об обществе иллюминатов знает «только по
книгам». Он только подтвердил факт попыток Южного
общества через графа И. Полиньяка «сойтись с француз-
ским тайным обществом и с немецким — через По-
льское», однако отметил, что эти попытки «не имели
никакого успеха» *. В заключение Давыдов писал:
«Здравый смысл подсказывает, когда все замыслы и на-
мерения общества рушились невозвратно, запиратель-
ство бесполезно» 8о.
В августе 1826 г. ко вторичному следствию по
обвинению в «государственной измене» и в связях с за-
граничными революционными организациями был при-
влечен Д. И. Завалишин. На него подал донос его
младший брат Ипполит, который писал, будто бы Дмит-
рий находился в сношениях с иностранными правитель-
ствами и получал от них значительные суммы для
произведения смут в России. Следствие велось до 30 но-
ября 1826 г. В ход были пущены «увещевания», угрозы,
обещания «облегчения участи его, если откроет полити-
ческое влияние какой-либо иностранной державы на
Россию». По делу Д. И. Завалишина были допрошены
находившиеся с ним в заграничном плавании П. С. На-
химов, М. Д. Анненков, И. П. Бутенев, А. А. Домашенко,
Е. В. Путятин. Был сделан запрос о Завалишине его
начальнику адмиралу М. П. Лазареву. Все опрошенные
показали, что не заметили какого-либо обстоятельства,
по которому можно было бы заподозрить Завалишина
в связях с «иностранными державами». В. В. Левашев,
который вел следствие по этому делу, пришел к выводу:
«Теперь можно утвердительно сказать, что Завалишин
не был ни агентом, ни под влиянием какой-либо
иностранной державы или партии и что он сделался
злодеем уже в России» 8/.
* Этому вопросу была посвящена статья С. Н. Чернова «Поиски
сношений декабристов с Западом» (см.: Из эпохи борьбы с царизмом.
Сб. № 5 (К столетию восстания декабристов). Киев, 1926. С. 112 —
123).
122
Последнее расследование об иностранных связях
декабристов проводилось в феврале 1828 г. по доносу
небезызвестного Фаддея Булгарина, который сообщил,
что хотя английское и французское правительства и не
участвуют в распространении революционных идей в
России, но их частные клубы действуют через русских
«либералов». Доносчик указывал, что осужденные Вер-
ховным уголовным судом А. О. Корнилович и П. А. Му
ханов были знакомы с английским купцом Томпсоном,
который «снабжал их запрещенными либеральными га-
зетами и брошюрами», собирал сведения о России.
Париж, писал Булгарин, «есть центр всех демагогиче-
ских обществ», которые связаны с русскими путеше-
ственниками и снабжают их «вредными» книгами, а в
России имеют агентов, «которые кроются в домах под
разными званиями». Коснувшись деятельности австрий-
ского посла Л. Лебцельтерна и его секретаря Гумлауэра,
доносчик указал на их близкие отношения с Ксрнилови-
чем: будто бы они «употребляли» его как «орудие для
выведывания» того, что делается, что говорится в сред-
нем классе, и через него собирали характеристики лиц,
с которыми лично не знались». Этому «извету» была
придана чрезвычайная важность. Посылать Корнилови-
чу в Сибирь «вопросные пункты» сочли неудобным
и невозможным. Решено было привезти его в Петербург,
но так, чтобы «не возбуждать в нем подозрения о цели
вызова», и основательно допросить.
В середине февраля А. О. Корнилович был доставлен
в столицу, и 18 февраля ему были предъявлены 15 «во-
просных пунктов». Декабриста спрашивали о том, где
и когда он познакомился с Лебцельтерном и его секрета-
рем Гумлауэром, о совещаниях, якобы имевших место на
квартире Трубецких в доме графа Лаваля, кто там при-
сутствовал, не говорили ли Лебцельтерн и Гумлауэр
насчет тайных обществ в России и политических переме-
нах в ней, о ее внешней политике, о Польше, не просили
ли эти лица каких-либо сведений из архивов (в которых
занимался историческими разысканиями Корнилович),
не расспрашивали ли о настроении в народе и в войске,
не рассуждали ли об открытых в Виленском университе-
те тайных обществах. В своих подробных показаниях
19 февраля 1828 г. Корнилович отрицательно ответил на
поставленные вопросы и отверг все обвинения против
себя. На этом расследование закончилось, но декабриста
123
оставили в Петропавловской крепости в надежде, что он
еще что-нибудь «вспомнит». 12 апреля Николай I прика-
зал «дозволить ему писать, что хочет». От Корниловича
поступили записки по экономическим, торговым, во-
енным и административным вопросам, к сожалению не
сохранившиеся 88.
Предпринятые расследования свидетельствуют, на-
сколько Николай I был обеспокоен возможными связями
декабристов с иностранными тайными организациями.
Однако самый тщательный и дотошный розыск не смог
установить наличия таковых связей, которых, по-види-
мому, и не существовало.
6.	Расследование связей
Южного общества с Польским.
Разыскания о Кавказском, Малороссийском
и других тайных обществах в России
С конца декабря 1825 г. Следственный комитет
занялся выявлением связей декабристских организаций,
в первую очередь Южного общества с Польским, Мало-
российским и Кавказским тайными обществами, равно
как и поиском данных об этих и других тайных органи-
зациях на территории России. 22 декабря Следственная
комиссия в Тульчине запрашивала Пестеля: «Сказыва-
ли ли вы членам, что подобно здешнему тайные общества
существуют в Отдельном Кавказском корпусе и в Цар-
стве Польском, из коих первое существует совершенно
отдельно, а с последним вы уже вошли в переговоры чрез
своего приятеля о соединении с тем обществом, которому
сами принадлежите?» Ответ на этот вопрос комиссия
получила, допросив Майбороду, в тот же день. «По
словам полковника Пестеля,— показывал он,— суще-
ствуют такие же тайные общества в Царстве Польском
и в Отдельном Кавказском корпусе. Цель первого из
оных была неизвестна, а последнее, как говорил Пестель,
желает ввести в России правление монархическое кон-
ституционное и действует совершенно отдельно».
Пестель же кратко ответил: «Никогда никому не гово-
рил и ничего не знаю как о Кавказском, так и [о] По-
льском обществе» 89.
23 декабря Следственный комитет получил из пока-
зания С. П. Трубецкого некоторые, хотя и неопреде-
ленные, сведения о существовании «какого-то общества
124
в Грузинском корпусе», а также о связях Южного обще-
ства с Польским. «Кажется,— сообщал он,— Пестель
посылал кого-то в Литовский корпус, но сего утверди-
тельно сказать не могу, также полагаю, что и Польское
общество с своей стороны желало в оном же корпусе
завести связи». Трубецкой же впервые назвал фамилию
А. С. Грибоедова, «который состоит при генерале Ермо-
лове» и является членом тайного общества. Сведения
о Кавказском обществе Трубецкой, по его показаниям,
получил от Волконского, а о Польском — от Пестеля 90.
Поэтому Николай I в письме к Константину от 23 де-
кабря писал: «Мне особенно важно иметь Пестеля
и Сергея Волконского» 91. 25 декабря был отдан приказ
об аресте Волконского, который 7 января был взят в сво-
ем имении и 14 января привезен в Петербург. Пестель
был доставлен в столицу 3 января, поэтому более кон-
кретные сведения по интересующему следствие вопросу
о Кавказском и Польском обществах первоначально
были получены от него.
На допросе 4 января П. И. Пестель показал, что
Южное общество действительно вступало в переговоры
с Польским: «...в сношении мы были чрез Бестужева-
Рюмина и Сергея Муравьева». Тогда же допрашиваемый
сообщил, что «подробности» о Кавказском обществе
«извлек к[нязь] Волконский от Якубовича» 92. Из этих
показаний следствие смогло установить фамилии кон-
кретных лиц, которые вели «сношения» с Польским
и Кавказским обществами.
В начале января практически всех находившихся под
арестом членов Южного общества запрашивали о связях
этого общества с Польским. Почти все допрошенные
указали на М. П. Бестужева-Рюмина как на «посредни-
ка» между Южным и Польским обществами, поэтому
наиболее подробные сведения следователи надеялись
получить от него. 16 января Николай I писал Константи-
ну: «Я жду Бестужева из Полтавского полка; он очень
важен как посредник между Польской и Волынской (так
царь именовал Южное общество.— В. Ф.) партиями; без
него наши сведения по этому пункту не могут быть
полными». Бестужев-Рюмин был арестован 3 января
при подавлении восстания Черниговского полка, до-
ставлен в Петербург 19 января и сразу же допрошен
Левашовым. В начале следствия по делу декабриста
особое внимание было обращено на его участие в уста-
125
новлении связей Южного общества с Польским. В своих
показаниях от 27 января он сообщил ценные для след-
ствия сведения по данному вопросу и даже изложил
«пункты» предварительного договора между русскими
и польскими революционерами 93.
Таким образом, петербургский Следственный коми-
тет узнал о тайной политической организации, суще-
ствовавшей в Польше, и ее связях с Южным обществом.
Наиболее видные члены польской организации были
выявлены, взяты под арест и допрошены в Следственном
комитете (П. И. Мошинский, Г. Ф. Олизар, М. И. Тар-
ковский, А. Хоткевич, А. С. Яблоновский и др.), а затем
отправлены в Варшаву, где 9(21) февраля 1826 г. был
учрежден Следственный комитет для расследования де-
ятельности Польской тайной организации.
Оба следственных комитета, петербургский и вар-
шавский, действовали в тесном контакте между собой.
Столичный комитет в какой-то мере даже определял
направление работы Следственного комитета в Варшаве:
сообщал сведения о членах Польского тайного общества
и материалы допросов тех из них, которые предваритель-
но были допрошены в Петербурге, а затем отосланы
в Варшаву, делал запросы и о связях польских револю-
ционеров с русскими, требовал присылки в столицу
выявленных следствием участников «русского загово-
ра», находившихся в Варшаве (например, М. С. Луни-
на). Император вел интенсивную переписку с Кон-
94
стантином по всем этим вопросам .
Николай I открыл брату существование политическо-
го заговора в Варшаве и по сути дела заставил его
учредить там специальную Следственную комиссию по
делу о Польском тайном обществе, направив из России
взятых под арест членов этого общества. Константин
стремился преуменьшить широту и значение открывше-
гося в его наместничестве заговора. Об этом свидетель-
ствует его переписка с председателем Следственного
комитета А. И. Татищевым 95. Как видно из этой пере-
писки, Татищев (несомненно по указанию Николая I)
подробно информировал Константина о ходе следствия
в Петербурге по делу о тайных декабристских обще-
ствах, об открывавшихся новых фактах их деятельности.
Великому князю посылались копии наиболее важных
показаний подследственных, предписания «взять» вы-
явленных во время следствия в Петербурге членов
126
Польского общества «и отправить под строгим караулом
в Варшаву» или же, наоборот, прислать из Варшавы
в Петербург выявленных комитетом членов русских
тайных обществ. Так, 1 января 1826 г. Татищев посылал
Константину список с показаний А. О. Корниловича,
«который открывает о существовании в Варшаве тайного
общества злоумышленников», а также копию показания
Трубецкого о связях Польского общества с Южным
«через Бестужева-Рюмина, а после через какого-то Мо-
шинского, который живет в Волынской и Подольской
губернии и бывает на Бердичевской ярмарке».
4 января в Варшаву было отправлено предписание
Николая I прислать в Петербург Мошинского «со всеми
его бумагами» и «обратить внимание» на Лунина, Оли-
зара, Ходкевича, Княжевича, Хлопицкого, Тарновского,
Яблоновского, Проскуру и Гродецкого, чьи имена про-
звучали в показании подследственных. В ответ на него
Константин 9 января сообщал: «О Лунине: из показания
полковника Пестеля видно, что еще в 1821 году заменен
в Северной думе князем Трубецким, а сие должно бы
давать повод думать, что он с того времени прекратил
с обществом, к коему принадлежал, и сношения, вступя
опять в службу с другим образом мыслей; за всем, одна-
ко, тем на поведение его всегда обращалось и ныне
обращается особое внимание, но поднесь не замечено
ничего такого, чтобы могло навлекать на него хотя ма-
лейшее подозрение». О «предосудительном» поведении
Хлопицкого, писал великий князь, он «узнал с чрезвы-
чайным удивлением». Княжевич «в царстве Польском
не показывается», о Тарновском, Проскуре, Гродецком,
Мошинском он «не знает, кто такие». По поводу Олизара
Константин писал: «Киевская губерния, в коей житель-
ствует Олизар, под надзором моим не состоит, и потому
я не имею возможности делать об нем никаких распоря-
°	96
жении» .
13 января Татищев, основываясь на показании
Пестеля от 12 января, уведомлял великого князя, «что
в Минском пехотном полку (входившем в состав Литов-
ского корпуса под командованием Константина.—
В. Ф.) находится много членов тайного общества злоу-
мышленников». В ответ Константин писал Татищеву
22 января: «Генеральный или общий оговор какого-либо
класса людей без названия и указания поименно лиц не
может служить к открытиям, а, напротив, как я полагаю,
127
к затемнению дела, наводя иногда на невинных неспра-
97
ведливое подозрение» .
Константину посылались полученные Следственным
комитетом новые данные, свидетельствующие о широте
политического заговора, который имел место в России
уже 10 лет, о существовании других тайных обществ (на
Кавказе, на Украине, в Прибалтике). Великий князь
скептически отнесся к возможности существования дру-
гих тайных обществ помимо тех, которые уже обнаруже-
ны, о чем свидетельствует его письмо И. И. Дибичу от
17 января. Относительно давности заговора и сообщен-
ной Дибичем «новости» об открытии следствием Союза
благоденствия Константин писал: «Насчет сего неиз-
лишним щитаю предварить ваше превосходительство,
что о существовании оного общества в С. Петербурге
[я] изволил быть извещен покойным государем импера-
тором назад тому года три, и [он] изволил тогда же
сообщить мне дошедшие в руки его императорского
величества о помянутом обществе бумаги, которые по
прочтении в то самое время возвращены мною его импе-
раторскому величеству». В постскриптуме великий
князь указывал, что в тех бумагах был «весь план ясно
сего общества обнаружен» 98. Таким образом, промель-
кнувшие в мемуарной литературе сведения о том, что
Александр I знакомил Константина с материалами доно-
сов на Союз благоденствия и даже с текстом его устава
«Зеленая книга», получают документальное подтвер-
ждение.
О том, что великий князь не склонен был раздувать
дело о политическом заговоре в своем наместничестве,
свидетельствует и такой факт. Выступление в Литов-
ском пионерном батальоне 24 декабря 1825 г. Кон-
стантин квалифицировал как «частный» инцидент, не
связанный с общим политическим заговором в России.
Он пресекал все попытки Следственной комиссии в Бе-
лостоке выявить какую-либо связь открывшегося «Об-
щества военных друзей» с декабристскими организация-
ми (вопрос о наличии таковой связи из-за недостатка
документов до сих пор остается спорным). Так, когда
следствие обнаружило письмо к членам этого общества
за подписью «К-х-л-б-к-р» и комиссия намеревалась
допросить В. К. Кюхельбекера как вероятного автора
письма, Константин в секретном предписании команди-
ру Литовского корпуса генералу В. Ф. Довре указал
128
«запретить судебной комиссии принимать впредь к рас-
смотрению своему подобные предметы и поставить им
в обязанность судить капитана Игельстрома (одного из
руководителей «Общества военных друзей».— В, Ф.) за
те вины, которые уже открыты, не запутывая оных
отвлеченными обстоятельствами», ибо письмо это «суть
ничего более, как выдумка подсудимого, не заслуживаю-
щая никакого внимания, но клонящаяся к запутыванию
и проволочке дела» ". Как уже отмечалось, в течение
почти четырех месяцев Константин не выдавал Николаю
своего адъютанта Лунина, имя которого как давнего
и «опасного» члена тайного общества было названо еще
в самом начале следствия по делу декабристов. Какими
мотивами руководствовался великий князь, до сих пор
еще остается неясным. Вообще отношения между Кон-
стантином и Николаем в связи с «декабристской темой»
заслуживают специального исследования.
Со следствием по делу Польского тайного общества
было связано и расследование о Малороссийском обще-
стве. Впервые о нем упомянул в своем показании на
допросе 25 декабря Майборода. Он ссылался на Пестеля,
который в одной из бесед с ним говорил: «В Малороссии
есть тайное общество, которое от наших отдельно дей-
ствует, но под покровительством Польского тайного
общества... и начальник той управы маршал (предводи-
тель дворянства.— В. Ф.) Лукашевич». Отвечая на
вопрос об этом обществе в Тульчине, Пестель отгово-
рился «незнанием», но 13 января в Следственном коми-
тете он показал, что «слыхал» о существовании такого
общества «с Лукашевичем», которое, «по словам поля-
ков», помышляло о независимости Малороссии. Каких-
либо определенных сведений о Малороссийском обще-
стве Пестель не сообщил 10°.
В январе 1826 г. о Малороссийском обществе спра-
шивали на допросах многих членов Южного общества,
но никто из них каких-либо определенных сведений
о нем сообщить не мог, хотя факт существования его и не
отрицался. С. И. Муравьев-Апостол в письме от 25 янва-
ря 1826 г. на имя Николая I указывал: «Малороссийское
же [общество], основанное на умозрительных фантази-
ях, явно не соответствующих интересам страны, никогда
не могло быть ни сильным, ни многочисленным и, по-
моему, сводится исключительно к кружку Лукашеви-
ча» 1 1. П. И. Пестель, доказывая отсутствие каких-либо
5 В. А. Федоров	129
связей Южного общества с Малороссийским, приводил
такой довод: он сам и члены его общества не могли при-
нять главную цель Малороссийского общества и счита-
ли, что оно «никогда не успеет в своей цели, ибо Мало-
россия навек с Россией пребудет неразрывно, и никакая
сила не отторгнет Малороссию от России» 102. Таким
образом, несмотря на все старания, следствие не смогло
получить каких-либо конкретных сведений о Малорос-
сийском обществе. Тогда в конце января в Полтаве был
арестован и 3 февраля доставлен в Петербург предпола-
гаемый «глава» этого общества, предводитель дворян-
ства Переяславского уезда В. Л. Лукашевич. На допросе
он категорически отрицал наличие Малороссийского
общества и вообще свою принадлежность к какому бы то
ни было тайному обществу. Он признал лишь, что не-
когда был членом масонской ложи, учрежденной в По-
лтаве правителем канцелярии малороссийского губерна-
тора кн. Н. Г. Репнина М. Н. Новиковым, умершим
в 1822 г. 103
В принадлежности к Малороссийскому обществу
следователи подозревали предводителей дворянства
Екатеринославской губернии Д. И. Алексеева и Полтав-
ской — С. М. Кочубея, поскольку они оба были членами
масонской ложи, «учрежденной Новиковым в Полтаве».
На допросе 18 февраля они не отрицали своего участия
в этой ложе (что не являлось криминалом), но заявляли,
что после 1822 г. (запрета лож и тайных обществ) вы-
шли из нее и ни о каких тайных обществах не слыхали.
Николай I распорядился об Алексееве и Кочубее: «...сей
час выпустить» 104. Лукашевич, против которого не было
обнаружено никаких «улик», также был освобожден, но
4 сентября последовало «высочайшее повеление»: «Лу-
кашевичу жить в деревне, где он выберет, под надзором
малороссийского генерал-губернатора» 105.
Следствию не удалось собрать данных о Малороссий-
ском обществе и выявить кого-либо из его членов. Оно
пришло к выводу, что показания об этом обществе «были
основаны на одних догадках» и «общество сие вовсе не
существовало и никогда не заводилось» ,06.
Детальное расследование велось также о Кавказском
тайном обществе 107. Впервые о нем упоминалось в пока-
заниях Майбороды от 22 декабря и Трубецкого от
23 декабря. Как уже указывалось, Николай I в тревож-
ные для него дни восшествия на престол был особенно
130
обеспокоен «кавказскими делами». Именно тогда он
заподозрил генерала А. П. Ермолова в причастности
к тайному обществу. У императора не было никаких
сомнений в том, что Ермолов был хорошо осведомлен
о существовании и других тайных организаций в России.
Не случайно на допросе 30 декабря декабриста
А. Н. Сутгофа спросили: «Точно ли Каховский говорил
вам, что генерал Ермолов знает о существовании вашего
общества, о намерениях и действиях оного?» Сутгоф
ответил утвердительно 108.
Наиболее интенсивные допросы декабристов с целью
получить сведения о Кавказском обществе велись в пер-
вых числах января 1826 г. Пестель в своих показаниях от
4 января не отрицал вероятность существования тайного
общества на Кавказе и даже назвал двух его предполага-
емых членов — адъютантов Ермолова Н. П. Воейкова
и В. Ф. Тимковского (впоследствии бессарабского граж-
данского губернатора). Особое внимание следствия при-
влекли следующие слова Пестеля: «Мне также сказыва-
ли, что общество сие хотело край, вверенный г[енералу]
Ермолову, от России отделить и начать новую династию
Ермоловым, но сие токмо в случае неудачи революции.
Все сии подробности извлек к[нязь] Волконский от
Якубовича, который, несколько выпив, был с ним откро-
венен» 109. На основании этого показания Пестеля След-
ственный комитет в начале января завел специальное
дело «О существовании мнимого общества в Отдельном
Кавказском корпусе» ио.
Полагая, что приехавший в 1825 г. с Кавказа в Пе-
тербург Якубович мог сообщить о Кавказском обществе
наиболее видным членам Северного общества, члены
Следственного комитета 6—8 января допросили Тру-
бецкого, Рылеева, Оболенского, И. Пущина, Н. Муравь-
ева. От них требовали показаний о том, что сообщил им
Якубович о Кавказском обществе, и особенно «о намере-
нии общества отделить от России край, вверенный
ген[ералу] Ермолову и сим начать новую династию».
Допрошен был и сам Якубович, которому заявили:
«Комитет имеет прямое показание как о существовании
в корпусе генерала Ермолова тайного общества, к числу
членов коего принадлежали и вы, так и о том, что вы
говорили князю Сергею Волконскому о намерении обще-
ства отделить от России край, вверенный генералу
Ермолову и сим последним начать новую династию».
5*
131
В связи с этим ему был задан ряд вопросов: «С какого
времени существует сие общество? Кем основано? В чем
именно состоит цель оного? Когда и какими средствами
положено было начать открытые действия? Кто состав-
ляет думу и кто члены? Чрез кого и какие сношения
были сего общества с другими таковыми же, и известен
ли об этом генерал Ермолов?» 111
На предложенные вопросы Якубович ответил следу-
ющее: «Князь Сергей Волконский в бытность свою на
водах познакомился со мной, предлагал быть в обществе
и хотел знать, есть ли в Грузии таковое же, ибо видел об-
щее уважение ко мне войска и доверенность начальства.
Я, желая знать подробности и с кем буду иметь дело, и в
чем будут состоять намерения, для сего, чтобы выведать,
лгал князю. Но я не принадлежу к обществу и не знаю,
есть ли оно в Грузии, и рад, что высокий Тайный комитет
знает о существовании такового в Грузии, ибо, открыв
членов, увидят мою невиновность». Якубович уверял
следствие, что он «смеялся над князем Волконским,
бредил [ему] вздор», который «давно истребился» из его
памяти, и если ранее он не сообщал об этом Следственно-
му комитету, то только потому, что «разговор был
ничтожный» 112. Следственный комитет отнесся с недо-
верием к этим показаниям Якубовича.
Допрошенный по тому же делу С. П. Трубецкой
показал, что «слышал о существовании Кавказского
тайного общества не от Якубовича, а от Волконского»
(о чем он сообщил следствию еще 23 декабря). «...Но
чрез кого он (Волконский. — В. Ф.) сие узнал и было ли
ему известно более сказанного,— добавил Трубецкой,—
он сие мне не открыл». По его словам, он ничего не
слыхал и о намерении Ермолова отделить Кавказ от
России и начать «новую династию» из. Каждый из
остальных допрошенных руководителей Северного об-
щества заявил: «О существовании тайного общества
в корпусе, вверенном генералу Ермолову, совершенно
никакого сведения не имел» 114.
Основываясь на показании Трубецкого, Следствен-
ный комитет 7 января постановил: «Снять с Волконско-
го допрос о Якубовиче, когда Волконский привезен
будет». 14 января С. Г. Волконский был доставлен в Пе-
тербург. На первом же допросе его спросили: «Какое
известие имели вы о Кавказском корпусе?» Декабрист
ответил: «Я слышал от Якубовича, что есть общество
132
в корпусе, разделенное на три разряда. Первый разряд
не известный двум последним, а второй, не известный
третьему. Два первые разряда составлены из малого
числа членов, последнее же, говорил, многочисленно.
Определительного ничего не сказал, почему на словах
его основаться не мог» 115.
Следственный комитет повел расследование в другом
направлении. Из показаний Трубецкого, Пестеля и Во-
лконского ему стало ясно, что если Кавказское общество
действительно существовало, то имело связи не с Се-
верным, а с Южным обществом через Волконского.
Поэтому на допросах в середине января 1826 г. вопросы
о Кавказском обществе были заданы руководителям
управ Южного общества — П. И. Пестелю, С. И. Му-
равьеву-Апостолу, В. Л. Давыдову и А. П. Юшневскому.
Полученные от них сведения (как и ответ Пестеля на
предъявленную ему 13 января обширную вопросную
анкету) дали следствию некоторый материал, позво-
ливший сделать уже более определенные выводы как
о существовании Кавказского общества, так и о связях
его с Южным. Так, Пестель в своем показании от 13 ян-
варя сообщил следствию, что Волконскому, отправивше-
муся летом 1824 г. на Кавказ, было дано задание от
руководства Южного общества связаться с членами су-
ществовавшего там общества и собрать о нем подробные
сведения. Следует подчеркнуть, что данные о том, что на
Кавказе существует тайное политическое общество,
Южное общество имело еще до поездки Волконского на
Кавказ и до его упомянутого разговора с Якубовичем.
Пестель показывал, что Волконский вел переговоры на
Кавказе не только с Якубовичем, но и с В. Ф. Тимков-
ским — другим членом Кавказского общества П6.
А. П. Юшневский в письме к Николаю I от 9 января
и в своем показании Следственному комитету от 15 янва-
ря в ответ на вопрос о Кавказском обществе сообщил, что
Пестель давал ему «однажды» читать «сочиненный Ва-
силием Давыдовым отчет кн. Волконского по возвраще-
нии его с кавказских вод». «С точностию объяснить
содержание отчета или записки кн. Сер [гея] Волконско-
го о Кавказском обществе я не в силах, пробежав оный
с поспешностью один раз, в чем ссылаюсь на него само-
го»,— показывал Юшневский. Смысл отчета, насколько
он мог «упомнить», состоял в том, что «в управлении
войсками Кавказского корпуса замечается необыкновен-
133
ное и притом очень явное братство между общими
и частными начальниками, нисходящее даже до нижних
чинов», что главное действующее лицо здесь — сам
«главнокомандующий» (А. П. Ермолов), что «повсюду
заметно влияние сокровенных его действий на умы, но
что, будучи необыкновенно хитр, он весьма искусно
скрывает пружины, посредством коих дает направление
целому». Далее Юшневский сообщил: «В записке сей
встречались имена совершенно неизвестных мне лиц,
означенные только начальными буквами, которых Во-
лконский хотя тогда и назвал, но, услышав только
однажды незнакомые мне имена, я не мог удержать
в памяти оные» 117. Другой член Южного общества,
П. В. Аврамов, на допросе 15 января показал:
«В [ 1 ]824 году после лагеря был я с полком в карауле
при главной квартире армии, в то время приехал туда
после петербургского отпуска и П. Пестель и показывал
однажды в присутствии моем, Барятинского и Крюкова
Юшневскому бумаги на французском языке, доставлен-
ные, кажется мне, кн. Волконским от кого-то из Кавказ-
ского корпуса по случаю бытности его там на водах.
Я языка французского не знаю, только несколько для
приветственных разговоров, и потому содержания бумаг
не знаю, которых мне никто не переводил» И8. А. П. Ба-
рятинский в свою очередь сообщил: «Слышал я, что
существует общество в Грузии под начальством генерала
Ермолова и в его пользу составленное, но не могу ничего
утвердительного сказать на сей щет, ибо не знаю никого
из оного корпуса» ,19.
Более конкретные сведения следствию дал В. Л. Да-
выдов, принимавший непосредственное участие в со-
ставлении «отчета» Волконского. Давыдов запомнил,
что Кавказское общество «управляется двумя советами:
один из шестнадцати, другой из четырех членов». По его
словам, «цель сего общества — основание независимого
царства в Грузии» и генерал Ермолов «не чужд сему
предприятию» 12°.
С. Г. Волконский показывал, что еще до своей
поездки на Кавказ в 1824 г. он узнал, «что в Кавказском
корпусе есть тайное общество», из разговоров с Н. И. Ко-
маровым и В. П. Ивашевым. 25 января Следственный
комитет в числе других «вопросных пунктов» предъявил
Волконскому и «пункт» (он числился в анкете 11-м) о
Кавказском обществе. Судя по развернутому характеру
134
этого «вопросного пункта», разделенного на восемь «ста-
тей» (подпунктов), следствие к этому времени собрало
новые сведения о тайном обществе на Кавказе, о его
связях с Южным, о роли самого Волконского как по-
средника между обоими обществами 121. Волконскому
прямо было сказано: «Комитету положительно известно,
что в бытность на кавказских водах вы успели собрать
подробные сведения о тайном обществе, существующем
в Отдельном Кавказском корпусе, и не только рассказы-
вали об оном многим членам, но представили в Директо-
рию и письменный отчет, составленный Василием Давы-
довым». От декабриста требовали рассказать о содержа-
нии этого отчета, от кого он получил сведения для него
и особенно о связях с тайным обществом генерала Ермо-
лова.
Подробный ответ «по статьям» Волконский предста-
вил в комитет 30 января. Этот ответ представляет
большой интерес, так как подтверждает вероятность
существования Кавказского общества. Из него видно,
какие усилия предпринимало руководство Южного об-
щества, в первую очередь Пестель и Давыдов, чтобы
связаться с Кавказским обществом. Можно предполо-
жить, что и сама упомянутая поездка Волконского на
Кавказ имела целью выполнение поручения руководства
Южного общества войти в контакт с существовавшим
там тайным обществом. Попытки Волконского устано-
вить связь с Кавказским обществом несомненно не
ограничивались «случайным» и «пустым» разговором
с Якубовичем, в чем последний пытался уверить след-
ствие. Волконский прямо указывал: «По приезде моем
на Кавказ старался я учредить тесное знакомство с Яку-
бовичем». Он имел неоднократные встречи с Якубови-
чем, который вел себя крайне осторожно, даже тогда,
когда князю удалось войти с ним в «тесное знакомство».
Волконский «открыл ему», что он и В. Л. Давыдов (уже
известный Якубовичу) — члены тайного общества, кото-
рое они желали бы «присообщить» к Кавказскому,
говорил «о пользе, ежели бы все общества в России,
вероятно во многом числе существующие, могли бы
состоять под одним управлением». Совершенно очевид-
но, что не Якубович «в хмельном угаре» решил «по-
хвастаться» перед посланцем из столицы, рассказав ему
«небылицы» о Кавказском обществе, а сам Волконский
по поручению руководства Южного общества «зондиро-
135
вал» Якубовича, который «неизменно опровергал суще-
ствование Кавказского общества» и ограничивался раз-
говорами «о лучшем составе и способах тайных об-
ществ». Вследствие этого Волконский заключил, что «он
[Якубович] не хочет дать... сведения о Кавказском
обществе». Чтобы расположить к себе Якубовича, князь
«объявил ему те правила, которые были приняты Юж-
ною управою» 122 (по-видимому, речь шла о «Русской
Правде» Пестеля). Вероятно, после этого Якубович счел
возможным сообщить некоторые весьма общие сведения
о Кавказском обществе, что он потом категорически
отрицал на допросе.
5 марта Волконский вновь был допрошен След-
ственным комитетом, желавшим знать о попытках Юж-
ного общества установить связи с Кавказским. Декаб-
рист снова подтвердил, что инициатива исходила от
Южного общества: «...разговор же сей был начат мною...,
[переговоры] продолжались несколько времени доволь-
но часто, но я, видев, что Якубович не делает мне точного
открытия о мнимом мною Кавказском обществе, прекра-
тил даже всякие поиски к возобновлению оных». Одна-
ко, по словам Волконского, незадолго до его отъезда из
Кисловодска Якубович сам пришел к нему и сообщил
некоторые сведения о Кавказском обществе, которые
потом князь изложил в своем письменном отчете. Якубо-
вич сказал также, что надеется снова увидеться с Во-
лконским, и обменялся с ним адресами. «Таковое его
желание продолжать разговор и сношение по сему пред-
мету меня еще утвердили в моих мыслях, что есть
общество и что он не может взойти в сношения без разре-
шения на то Директории их общества»,— заключил свое
показание Волконский 123. По-видимому, А. И. Якубович
получил от «кавказской Директории» инструкции про-
должать переговоры с представителем Южного обще-
ства, если перед отъездом Волконского сам явился
к нему и даже сообщил некоторые сведения о Кавказ-
ском обществе, но в целях конспирации не назвал ни
одного из его членов, ограничившись лишь самыми
общими данными о его организации и структуре. Взя-
тые под арест и допрошенные в Следственном коми-
тете предполагаемые члены Кавказского общества
Н. П. Воейков и А. А. Шишков категорически отрицали
сам факт его существования и в конце февраля 1826 г. по
распоряжению Николая I были освобождены с «оправ-
136
дательными аттестатами» 124. Иных сведений о Кавказ-
ском обществе, строго законспирированном и не раскры-
том следствием, мы не имеем. В декабристоведении до
сих пор ведутся споры о том, действительно ли суще-
ствовало таковое общество или оно — «выдумка» Якубо-
вича.
С «кавказской проблемой» и «ермоловским вопро-
сом» было связано следственное дело А. С. Грибоедова.
Как уже говорилось, его имя как члена тайного общества
было впервые названо 23 декабря Трубецким. 27 декабря
был отдан приказ об аресте Грибоедова. Фельдъегерь
с этим приказом был отправлен 2 января. Ранее уже
отмечалось, что Ермолов, желая спасти Грибоедова,
перед арестом дал ему время и возможность уничтожить
многие компрометирующие документы. Возможно, в них
могли быть опасные для самого генерала данные. Как бы
то ни было, Грибоедов был арестован, 11 февраля до-
ставлен в Петербург и помещен под арест на гауптвахте
Главного штаба 1 . К этому времени следствие получило
данные о его поездке в Киев в июне 1825 г. и свидании
с некоторыми членами Южного общества, о чем сообщил
в своем показании 27 января М. П. Бестужев-Рюмин 126.
29 января о свидании Грибоедова с членами Южного
общества в Киеве на допросе спрашивали Артамона
Муравьева, а 31 января — С. И. Муравьева-Апостола,
которые хотя и подтвердили факт такового свидания, но
о цели его говорили уклончиво 127. 14 февраля След-
ственный комитет поставил перед Рылеевым вопрос, не
связана ли была поездка Грибоедова в Киев с какими-
либо поручениями от Южного общества, а также потре-
бовал сведений «и о распространении членов оного
в корпусе генерала Ермолова». Рылеев показал, что
слышал от Трубецкого о попытках Южного общества
принять в свои члены Грибоедова. 19 февраля вновь был
допрошен Бестужев-Рюмин, который сообщил, что Гри-
боедову «никаких предложений не было сделано», а к
Ермолову «общество наше доверенности не имело» 128.
Грибоедова допрашивали 24 февраля, но он занял пози-
цию полного отрицания 129.
В течение февраля — марта следствие над Грибоедо-
вым получило уже иное направление: речь шла не
просто о выяснении его принадлежности к тайному
обществу, но и о его роли как вероятного посредника
между Южным и Кавказским тайными обществами. На
137
этом следствие над Грибоедовым было приостановлено *,
как и расследование о Кавказском обществе, которое
было признано «мнимым» 130.
В начале марта 1826 г. Следственный комитет полу-
чил из Таганрога донесение об открытии якобы еще
одной тайной организации, основанной и руководимой
мелким местным чиновником В. И. Сухачевым, который
был арестован в Ростове в конце февраля 1826 г. При
аресте среди его вещей и бумаг были обнаружены кин-
жал, пара пистолетов, ружье, сабля, «злодейское клят-
венное обещание», алфавит для тайной переписки и не-
сколько писем, «писанных буквами сего алфавита».
Возникло подозрение, что Сухачев — один из деятелей
«заговора 14 декабря». Первоначально следствие по его
делу велось в Таганроге, куда был доставлен аресто-
ванный. Было установлено, что в 1824—1825 гг. Сухачев
находился в Тифлисе, откуда выехал в Ростов в начале
октября 1825 г. В посланном из Таганрога донесении
Следственному комитету говорилось, что Сухачев якобы
делал предложения об основании тайного общества «в
отдельном Грузинском корпусе». Об этом 14 и 15 марта
на допросах спрашивали Грибоедова и Якубовича. Гри-
боедов ответил: «Я не знаком с Сухачевым и никогда не
слыхал о его существовании». Якубович отговорился
тем, что Сухачева «не помнит». Были спрошены и дру-
гие члены Северного общества, но, как констатировал
Следственный комитет, «никто не знал Сухачева». Меж-
ду тем следствие в Таганроге установило, что еще
в 1822 г. в Одессе был основан кружок под названием
«Общество независимых», в который входили Сухачев
и шесть его товарищей. Однако никаких конкретных
* М. В. Нечкина тщательно проанализировала все данные по
этому вопросу в своей монографии «Следственное дело А. С. Грибоедо-
ва» и пришла к следующему выводу: «Полагаю, что именно вопрос
о Ермолове и решил грибоедовское дело, причем вовсе не потому, что
Ермолов был сочтен невинным, а Кавказское общество — несуществу-
ющим.
Николай I счел опасным вести следствие о Ермолове в обычном
порядке и повел дознание особым, секретным путем. У него в руках
было более чем достаточно данных для ареста и допроса Ермолова. Но
Ермолов был слишком крупной военной и политической фигурой,
к тому же единственный в числе всех кандидатов в революционное
правительство, обладавший реальной военной силой. Николай I разра-
ботал в дальнейшем план дискредитации Ермолова по военной линии,
снятия его с постов и его отставки» (Нечкина М. В. Следственное дело
А. С. Грибоедова. М., 1982. С. 90).
138
данных о характере деятельности этого кружка след-
ствие собрать не смогло. Не удалось установить и какую-
либо связь упомянутого кружка с тайными декабрист-
скими организациями.
Дальнейшее расследование по делу Сухачева и его
кружка было передано в Одессу С. М. Воронцову, кото-
рый решил замять дело. В своем рапорте Следственному
комитету от 8 июня 1826 г. он указывал, что «не обнару-
жено в этом обществе злых умыслов против правитель-
ства или общего порядка», поэтому и «нельзя судить их
(членов кружка.— В. Ф.) формальным порядком». Во-
ронцов предлагал «в наказание же некоторых свободных
мыслей», в переписке их найденных, «выдержать» под-
следственных несколько месяцев под стражей, затем
вернуть на службу или уволить из нее, установив над
ними надзор полиции. 11 июня 1826 г. последовало
распоряжение Николая I: «Можно выпустить, взяв рас-
писки, что они ни к каким обществам принадлежать не
будут, и употребить на службу под присмотром» 131.
В январе — феврале 1826 г. Следственный комитет
проводил расследования о названных в показаниях неко-
торых декабристов тайных организациях, якобы суще-
ствовавших в Литве («Вольные садовники»), в Казан-
ской, Нижегородской, Пензенской, Симбирской, Сара-
товской, Тамбовской и в других губерниях. 17 января
1826 г. А. И. Татищев направил предписания казанско-
му, нижегородскому, пензенскому, саратовскому, сим-
бирскому и тамбовскому гражданским губернаторам
«употребить деятельные меры к розысканию самым
осторожным образом, без огласки и промедления вре-
мени», не существуют ли в губернских и других городах
какие-либо тайные общества, «имеющие вредные наме-
рения, также не бывают ли где какие съезды и сборища,
кои стараются скрывать от правительства» 132. 12 февра-
ля поступило первое донесение от казанского вице-
губернатора Кишкина, который сообщал, что таковых
обществ в Казанской губернии не обнаружено, но он
через местную полицию будет вести «строго секретное
наблюдение» за теми лицами, которые «возбудят по-
дозрения». Аналогичные ответы Следственный комитет
получил и из других губерний 133. Вопросы об этих
обществах были заданы Рылееву и Оболенскому, кото-
рые отговорились «незнанием» 134. Следственный коми-
тет наводил справки, вел переписку с губернаторами
139
названных губерний, однако никаких данных о тайных
организациях собрать не удалось, и они были признаны
«мнимыми», т. е. не существовавшими 135.
21 января 1826 г. в г. Белостоке началось следствие
по делу тайного «Общества военных друзей», связанного
с выступлением Отдельного пионерного батальона
24 декабря 1825 г. Поскольку двое руководителей этого
общества — капитан К. Г. Игельстром и поручик
А. И. Вегелин — служили ранее в Сводной пионерной
бригаде и могли встречаться с бывшими там некоторы-
ми членами Южного общества, то по повелению Нико-
лая I у членов этого общества потребовали ответ, не
принадлежали ли упомянутые офицеры и к нему.
30 июня 1826 г. И. И. Дибич докладывал: «Спрошенные
по сему случаю полковник Пестель, ген.-майор Волкон-
ский, 4-го кл[асса] Юшневский, полк[овник] Давыдов,
подполковник С. Муравьев-Апостол, шт.-ротмистр
кн. Барятинский, подпоручик Бестужев-Рюмин единог-
ласно отозвались, что о сих офицерах никогда не слыха-
ли» 13°. Наиболее вероятны были связи «Общества во-
енных друзей» с Северным обществом декабристов, но
в этом направлении, как уже говорилось, вести след-
ствие было запрещено вел. кн. Константином.
До начала января 1826 г. следствие еще не знало
о существовании Общества соединенных славян. Впер-
вые о нем упомянул в своем показании 4 января
П. И. Пестель. Ссылаясь на Бестужева-Рюмина, он
сообщил, что «слышал» о существовании тайного обще-
ства «под названием Соединенные славяне», которое
«должно, кажется, быть в Петербурге». Из членов обще-
ства Пестель назвал одного лишь Борисова, «ни чина, ни
местопребывания» которого он не знал 137. Более точные
сведения об Обществе соединенных славян следствие
получило из показаний 19 — 20 января М. П. Бестужева-
Рюмина и С. И. Муравьева-Апостола. Они назвали и ряд
членов этого общества: М. М. Спиридова, А. И. Тютчева,
И. И. Горбачевского, В. А. Бечаснова, А. С. Пестова,
братьев А. И. и П. И. Борисовых, Я. М. Андреевича,
В. Н. Соловьева, П. Ф. Громницкого. По показаниям
Бестужева-Рюмина и Муравьева-Апостола были произ-
ведены аресты названных лиц, которые при допросах
назвали много других членов Общества соединенных
славян, ранее не известных следствию 138. К концу фев-
раля 1826 г. практически все «славяне» были выявлены
140
и захвачены. Допросы членов общества, несмотря на
проявленную на следствии большинством из них стой-
кость, дали следователям ценную информацию по наибо-
лее «криминальным» вопросам: о замыслах цареубий-
ства, о выделении из состава «славян» «когорты обре-
ченных» для «нанесения удара» Александру I в Та-
ганроге, о разработке плана вооруженного восстания
и об активной агитации солдат с целью подготовки их
«к мятежу».
7.	Следствие по делу о причастности
М. М. Сперанского и Н. С. Мордвинова
к заговору декабристов
Уже в 20-х числах декабря 1825 г. Николай I убе-
дился, что заговор декабристов не ограничивался только
теми лицами, которые были схвачены и предстали перед
следствием, что нити этого заговора тянулись к некото-
рым видным государственным сановникам. Возникли
подозрения о связях некоторых членов Государственно-
го совета и Сената с тайными обществами.
В письме от 23 декабря 1825 г. Николай I писал
Константину: «У меня основательные подозрения, что-
бы быть уверенными, что все это восходит до Государ-
ственного совета, именно до Мордвинова...» 139 Возмож-
но, Николай основывался на показаниях А. Н. Андреева
Левашеву от 23 декабря, в которых говорилось: «На-
дежда общества была основана на пособие Совета и Сена-
та, и мне называли членов первого — г[оспод] Мордви-
нова и Сперанского, готовых воспользоваться случаем,
буде мы изыщем. Г-н же Рылеев уверял меня, что сии
государственные чины извещены о нашем обществе
и намерения его одабривают» 14°. 24 декабря фамилии
Н. С. Мордвинова и М. М. Сперанского, которых де-
кабристы намеревались ввести в состав Временного
революционного правительства, прозвучали в показани-
ях Рылеева, 25 декабря — Каховского, 26 декабря —
Трубецкого 141. Вероятно, помимо показаний декабри-
стов Николай мог располагать и иной информацией.
25 декабря он писал Константину: «Факты не выяснены,
но подозрение падает на Мордвинова из Совета... а также
на двух сенаторов — Баранова и Муравьева-Апосто-
ла (Ивана Матвеевича — отца декабристов М. И. и
С. И. Муравьевых-Апостолов.— В. Ф.), но это пока
141
только подозрения, которые выясняются [с] помощью
документов и справок, которые каждую минуту собира-
ются у меня в руках» 142.
30 декабря в Следственном комитете было записано
важное показание на допросе А. Н. Сутгофа, «будто
Каховский сказал ему, что Батеньков связывает обще-
ство со Сперанским». Комитет постановил: «Обстоятель-
ство сие привесть в возможную ясность допросами
главных лиц заговора» 143. В первых числах января
начались интенсивные допросы «главных лиц заговора»,
которых спрашивали о связях Сперанского и Мордвино-
ва с декабристами. В первую очередь были допрошены
те, которые были связаны со Сперанским по службе,—
Г. С. Батеньков, служивший у Сперанского и живший
в его доме, а также служившие в Сенате С. Г. Краснокут-
ский и А. О. Корнилович. Особенный нажим был сделан
на Батенькова, как по близости его к Сперанскому, так
и по показаниям Рылеева, Сутгофа и других, сообщав-
ших: «Сперанский наш, мы на него действуем через
Батенькова» 144.
2 января вызванному в Следственный комитет Ба-
тенькову было сделано заявление: «На вас показывают...
что вы связывали общество с господином] Сперанским
и что оное состоит [с ним] в сношении через вас». От
подозреваемого настойчиво требовали дать подробные
сведения о связях Северного общества со Сперанским,
а также сообщить, кто еще «из высшего звания были
в соучастии с членами» (этого общества). Батеньков
решительно отрицал правдивость упомянутых показа-
ний, называл их «клеветой» («которой ни малейшего
повода придумать не могу»), доказывал, что со Сперан-
ским как со своим «начальником и благодетелем» он
«никогда не осмеливался рассуждать ни о чем, выходя-
щем из круга служебных и семейных дел» 145.
Однако следствию был известен факт пребывания
у Сперанского 13 декабря Батенькова, Краснокутского
и Корниловича. Посещение тремя членами Северного
общества этого государственного деятеля накануне вос-
стания рассматривалось как важная «улика», свидетель-
ствовавшая о его связи с декабристами. Следователи
решили выяснить, с какой целью участники заговора
посещали Сперанского, и 2 января специально запроси-
ли об этом Батенькова, Краснокутского и Корниловича.
Батеньков показал, что в тот вечер «не был у Сперанско-
142
го», а находился у «купца Сапожникова». Корнилович
и Краснокутский хотя и не отрицали факта своего посе-
щения Сперанского, но категорически заявили, что
никаких конспиративных разговоров с ним не вели.
Допросы слуг Сперанского также ничего не дали, ибо,
как они показали на следствии, дверь кабинета их госпо-
дина «была заперта ключом, и в передней не оставалось
ни одного человека» 146.
На допросе 3 января П. Г. Каховскому был задан
вопрос: «Какого рода были чрез Батенькова сношения
с г. Сперанским и какое содействие оказывал он в наме-
рениях общества?» Каховский ответил, что лишь «один
раз» слышал от Рылеева: «Сперанский наш», но «Рыле-
ев очень часто себе противоречил, и потому я не даю
много веры словам его» 147. 4 января о том же спросили
К. Ф. Рылеева. В ответе он написал: «О Сперанском
я никогда ничего не говорил подобного, что показал
Каховский, но признаюсь, я думал, что Сперанский не
откажется занять место во Временном правительстве.
Это я основывал на любви его к отечеству» 148. Другие
члены Северного общества — В. И. Штейнгель,
Н. А. Бестужев, А. Н. Сутгоф и А. Н. Андреев, которым
также задали вопрос о Сперанском, стремились дока-
зать, будто они надеялись, что тот, равно как и Мордви-
нов, не откажется войти в состав Временного революци-
онного правительства, но сами эти государственные
деятели не были поставлены о том в известность и ни-
сколько не были связаны с тайным обществом. Таким
образом, следствие, проводившееся 2—8 января, не смог-
ло собрать прямых улик, говорящих о связях Сперанско-
го с декабристами, о его участии в делах Северного
общества, знании им планов восстания, о согласии войти
в состав Временного революционного правительства.
В эти же дни начала января 1826 г. Следственный
комитет настойчиво добивался от декабристов показаний
о связях с ними Н. С. Мордвинова. Еще в начале след-
ствия у Николая I появились основания подозревать
Мордвинова в связях с заговорщиками, подкрепленные
также анонимным доносом на «некоторых государствен-
ных людей» (среди них был назван и Мордвинов),
обвинявшихся в соучастии «в злобных замыслах пре-
ступников» 149.
Н. С. Мордвинов пользовался большой популярно-
стью у тогдашней передовой молодежи. Его выступле-
ния в Государственном совете расходились во множестве
143
списков и имели большой общественный резонанс. Его
ум, независимость взглядов и смелость суждений, осо-
бенно на фоне мрачной аракчеевщины, в условиях
всеобщего раболепия и низкопоклонства, создавали ему
большой авторитет, но были подозрительны властям,
поэтому декабристам неизменно ставили «вопросный
пункт» о характере их отношений с Мордвиновым.
В своих показаниях декабристы не скрывали симпатий
к этому популярному государственному деятелю, гово-
рили, что он как «не враг новостей» не отказался бы
войти в состав Временного революционного правитель-
ства, но отрицали наличие каких-либо конкретных свя-
зей Мордвинова с Северным обществом 150.
Серьезной уликой против Мордвинова явилось пока-
зание В. А. Дивова от 23 февраля. Призванный в След-
ственный комитет, Дивов, как записано в протоколе его
допроса, «показал одно обстоятельство относительно
одного члена Государственного совета». Речь шла о Мор-
двинове, фамилию которого не решились назвать в про-
токоле. «Обстоятельство» заключалось в том, что, от-
правляясь вечером 13 декабря 1825 г. во дворец, Мордви-
нов на квартире своих знакомых Львовых намекнул
о своем намерении противиться присяге Николаю и
ждать поддержки гвардии. Дивов сообщил, что ему (как
и другим морякам — Б. А. Бодиско и братьям А. П. и
П. П. Беляевым) рассказывал об этом поручик лейб-
гвардии Измайловского полка И. П. Гудим, а тому —
братья Львовы. 23 февраля «по сему обстоятельству»
Гудим был арестован. На следующий день он был при-
зван в Следственный комитет, где под угрозой очных
ставок подтвердил показание Дивова. Тогда же допроси-
ли Беляевых, Бодиско и вновь самого Дивова. Кроме
Бодиско все подтвердили упомянутый факт (позднее,
30 апреля, и Бодиско сознался в том, что Гудим говорил
ему о нем). Тогда же была проведена очная ставка Гуди-
ма с братьями Львовыми, на которой последние отказа-
лись от своих слов. Таким образом, криминальный для
Мордвинова факт не удалось подтвердить «первоисточ-
ником» — показаниями Львовых. Для выяснения исти-
ны необходимо было бы также обратиться к отцу братьев
Львовых — помощнику статс-секретаря Государствен-
ного совета Ф. П. Львову, в доме которого вечером
13 декабря Мордвинов высказал свое намерение «проти-
виться присяге», и к самому Мордвинову. Но этого не
144
было сделано по повелению Николая I, который распо-
рядился также освободить из-под ареста братьев Льво-
вых, «обязав их прежде ничего не говорить, о чем их
спрашивали» 151.
Согласно распоряжению императора дальнейшее
следствие по делу Сперанского и Мордвинова велось
сверхсекретным образом уже помимо Следственного ко-
митета. А. Д. Боровков, в руках которого находилось
делопроизводство этого следствия, писал в своих воспо-
минаниях: «Некоторые злоумышленники показывали,
что надежды их на успех основывали они на содействии
членов Государственного совета гр. Мордвинова, Спе-
ранского и на генерала Киселева, сенатора Баранова.
Изыскания об отношении этих лиц было произведено
с такою тайною, что даже чиновники Комитета не знали;
я сам собственноручно писал производство и хранил
у себя отдельно, не вводя в общее дело» * 1о2.
Сверхсекретное изыскание было поручено вести
А. X. Бенкендорфу. С. П. Трубецкой вспоминал, как
28 марта к нему в камеру явился этот сановник, отослал
сопровождавшего его офицера и начал допрос о Сперан-
ском. Бенкендорф заявил узнику, что пришел к нему «от
имени его величества», поэтому Трубецкой должен
«представить себе», что говорит как бы «с самим импе-
ратором», ибо «император сам не может придти сюда...».
«Разговор наш останется тайной для всего света, как
будто бы он происходил между вами и самим госуда-
рем»,— сказал Бенкендорф Трубецкому и поведал о той
цели, с какой он явился в каземат: получить от декабри-
ста сведения о причастности Сперанского к заговору.
Бенкендорф уверял Трубецкого, что, каково бы ни было
его показание, оно «не повредит Сперанскому, он выше
этого; он необходим, но государь хочет только знать, до
какой степени он может доверять Сперанскому». Однако
Трубецкой в течение «долгого разговора» (он изложен
в «Записках» декабриста) отказывался сообщить о свя-
зях Сперанского с декабристами какие-либо сведения.
* В рукописи воспоминаний А. Д. Боровкова содержится иной
вариант данного свидетельства: «Сверх сего производилось изыскание
по некоторым показаниям, что в злоумышленном обществе принимали
участие члены Государственного совета граф Н. С. Мордвинов,
М. М. Сперанский и сенатор Баранов. Это изыскание производилось
самым секретным образом, так, что и в канцелярии Комиссии никто не
знал: все вопросы и все письмоводство по этому предмету вел сам»
(ЦГАОР СССР, ф. 1068, д. 726, л. 118 об).
145
Уходя от узника, Бенкендорф потребовал от него изло-
жить письменно все, что он знает о Сперанском» «По
уходе его от меня,— вспоминал Трубецкой,— я думал,
что напишу; наконец решился написать разговор о Спе-
ранском, Магницком и Баранове, который был у меня
с Батеньковым и Рылеевым, и, запечатав, отправил тут
же в собственные руки Бенкендорфа» 153. Как эта «за-
писка», так и другие материалы сверхсекретного след-
ствия не сохранились. Вероятно, они были уничтожены
по распоряжению Николая I *.
Непричастность Сперанского и Мордвинова к загово-
ру декабристов была признана официально. В «Секрет-
ном приложении к докладу Следственной комиссии» на
вопрос: «Не были ль с ними (заговорщиками.— В, Ф.)
в сообщничестве люди значительные по сану своему или
местам, в государстве занимаемым?» — комиссия дала
отрицательный ответ 154. Однако сам Николай I и его
ближайшее окружение были убеждены в обратном **.
Как свидетельствует П. В. Долгоруков, ссылавшийся на
сведения, полученные от Д. Н. Блудова, весной
1826 г. император говорил Карамзину: «Около меня,
царя русского, нет ни одного человека, который бы умел
писать по-русски, то есть был бы в состоянии написать,
например, манифест. А Сперанского не сегодня, так
завтра, может быть, придется отправить в Петропавлов-
скую крепость». Тот же П. В. Долгоруков писал: «На
Сперанского возникли улики столь значительные, что
однажды Комиссия отправила одного из своих членов,
Левашева, к государю просить у него разрешения
арестовать Сперанского. Николай Павлович, выслушав
Левашева, походил по комнате и потом сказал: «Нет!
Член Государственного Совета! Это выйдет скандал! Да
и против него нет достаточных улик»» 155. Ф. Ф. Вигель
свидетельствовал, что тесные связи Сперанского с де-
* Н. С. Мордвинов писал в своих воспоминаниях: «Брали под
стражу людей моих, не прикосновенных к возмущению, никем не
осуждаемых, вопрошали их о поступках и связях моих». Далее он
сообщил, что за недостатком улик император «приказал истребить все
вопросы и ответы вопрошаемых» (Архив графов Мордвиновых.
Т. 7. СПб., 1902. С. VIII-IX).
** В своих воспоминаниях Николай I писал, что показания на
Сперанского и Мордвинова «рождали сомнения и недоверчивость,
весьма тягостные, и долго не могли совершенно рассеяться» (Между-
царствие 1825 года и восстание декабристов в переписке и мемуарах
членов царской семьи. М.; Л., 1926. С. 30).
146
кабристами, в особенности с Батеньковым, «ни для кого
не были тайной» 156. Но, несмотря на это, Николай I вы-
нужден был прекратить расследование и «простить»
Сперанского и Мордвинова, потому что эти видные
государственные деятели были «нужны» ему, а глав-
ное — они были далеко не «рядовыми» членами Госу-
дарственного совета, их арест и следствие над ними
явились бы большим «скандалом», показывая широту
заговора декабристов, в который были вовлечены наибо-
лее видные и авторитетные государственные сановники.
Вопрос о связях Сперанского, Мордвинова, Киселева,
Ермолова и некоторых других сановников с декабриста-
ми давно интересует исследователей. Совокупность всех
данных, взятых из показаний членов тайных обществ, их
мемуаров и свидетельств современников, при тщатель-
ном их анализе, сопоставлении и проверке приводит
к выводу о наличии длительного общения декабристов
с названными государственными деятелями. Это позво-
ляет с большой долей вероятности предполагать, что
Сперанский и Мордвинов (как Киселев и Ермолов)
знали о тайной организации, о готовившемся государ-
ственном перевороте, а также о той роли, которая
предназначалась им декабристами в будущем Времен-
ном революционном правительстве 157.
8.	Расследование о «замыслах
и планах цареубийства»
С первых чисел января 1826 г. Следственный комитет
начал выяснение «замыслов и планов цареубийства»,
что в дальнейшем ходе следствия выдвинулось на пер-
вый план. Впоследствии практически все расследование
было сведено к раскрытию этих замыслов и выяснению
всех их деталей. Интерес властей к программам, реше-
ниям съездов и совещаний декабристских организаций
по существу был вызван именно этой задачей.
Стремление Николая I и Следственного комитета
представить декабристов как «обыкновенных царе-
убийц» преследовало двоякую цель: во-первых, стави-
лась задача внушить различным общественным кругам и
народным массам, настроенным в основном монархиче-
ски, что речь идет лишь о «заговорщиках-цареубийцах»;
во-вторых, надо было в глазах русского и западноевро-
147
пейского общественного мнения оправдать действия са-
модержавия, которое якобы было вынуждено покарать
«ничтожную кучку мятежников и цареубийц». Обвине-
ние членов тайных организаций в разработке ими планов
цареубийства и в подготовке «мятежа» давало само-
державию как бы «основание» для их сурового наказа-
ния, ибо «цареубийство» и «мятеж воинский» рассмат-
ривались как «два первых пункта государственных
преступлений», на которые (как потом доказывал
М. М. Сперанский) не распространялись указы Елизаве-
ты Петровны и Павла I об отмене смертной казни. От
общественного мнения были скрыты подлинные цели
декабристов, их благородные идеалы. Следственный ко-
митет занимался выяснением содержания программных
документов тайных обществ и розысками этих доку-
ментов только с целью выявления в них тех положений,
которые предусматривали введение республики и ликви-
дацию монархии, а в связи с этим «истребление» царя
и царствующей фамилии.
Уже с начала января 1826 г. Следственный комитет
стал получать сведения обо всех разрабатывавшихся
декабристами со времени существования Союза спасе-
ния планах цареубийства. Так, из показаний Пестеля от
4 января следствие узнало о том, что «в 1817 году, когда
царствующая фамилия была в Москве, часть общества,
находившаяся в сей столице под управлением Алексан-
дра Муравьева, решилась покуситься на жизнь госуда-
ря. Жребий должен был назначить убийцу из сочленов,
и оный пал на Якушкина» 158. В связи с этим был отдан
приказ Николая I о немедленном аресте Якушкина.
8 января Н. М. Муравьев в своем обширном показании
«Историческое обозрение хода Общества» также сооб-
щил «о вызове на цареубийство» Якушкина и в качестве
«толчка» к возникновению в Москве осенью 1817 г. заго-
вора против Александра I упомянул о письме, по-
сланном Трубецким из Петербурга членам московского
тайного общества. В том письме говорилось, как показы-
вал Н. Муравьев, «что государь император решился
отделить польские губернии от России, и, зная, что
таковое предприятие не может исполниться без сопро-
тивления, едет со всею царствующею фамилиею в Вар-
шаву, из коей издаст манифест о вольности крепостных
людей и крестьян, что тогда народ примется за оружие
противу дворян, и во время всеобщего смятения по-
148
льские губернии будут присоединены к новому цар-
ству» 159.
На основании показания Н. Муравьева Следствен-
ный комитет 10 января сделал запрос о содержании
письма С. П. Трубецкому, ответ которого не удовлетво-
рил следствие, и 11 января от него же потребовали
подробных и «откровенных пояснений». Тогда Трубец-
кой, изложив содержание письма, рассказал и о плане
посягнуть на жизнь Александра I. Он показал, что при
обсуждении намерения «посягнуть на жизнь покойного
государя... больше всех горячился Якушкин» 16°.
И. Д. Якушкин был привезен в Петербург 13 января. На
первом же допросе ему было предъявлено обвинение
в покушении на цареубийство, которое он не отрицал.
Как видно из протокола допроса, Якушкин показал, что
данное решение «было взято на совещании некоторых
членов», где «положено назначить жребием то лицо,
которое сие должно было исполнить», однако он «сам
вызвался, не хотя подвергнуть себя жребию» 16L
Следствие занялось выявлением круга лиц, участво-
вавших в заговоре 1817 г. Об этом специально был задан
вопрос присутствовавшему на упомянутом Якушкиным
совещании С. И. Муравьеву-Апостолу. Тот среди
участников совещания назвал помимо себя брата Мат-
вея, М. А. Фонвизина, А. Н. и Н. М. Муравьевых, а также
подтвердил «вызов» на цареубийство Якушкина. Позже
стало известно об участии в этом совещании Ф. П. Ша-
ховского, и все следствие по его делу было сосредоточено
на стремлении доказать факт причастности Шаховского
к заговору 1817 г., который он упорно отрицал 162.
13 января из показаний Пестеля следствие узнало
о бобруйском (1823 г.) и двух белоцерковских (1824 и
1825 гг.) заговорах, участники которых предполагали
«начать действия» с ареста и убийства Александра I 163.
Эти «открытия» произвели сильное впечатление на Ни-
колая I. 16 января он написал Константину в Варшаву:
«Теперь мы разобрались во всем ходе заговора, начиная
с 15 года вплоть до 14/26 декабря. Ужасно сказать, что
было три заговора, из них два против нашего Ангела
(Александра I.— В. Ф.), зачинщики которых приблизи-
тельно одни и те же, как в этом признаются эти господа;
и есть один, который в 1817 году должен был по со-
бственному желанию стать убийцей! Он не скрывает
этого, а вместе с тем всеми силами отрицает, чтобы у него
149
были сообщники; это бывший семеновский офицер
Якушкин. И не нашлось никого, кто бы его изобли-
чил!» 164
Дальнейший ход расследования был направлен на
выявление «сообщников» открытых следствием загово-
ров против особы императора. От подследственных
настойчиво добивались сведений обо всех деталях пла-
нов цареубийства и попытках их осуществления еще до
восстания 1825 г., их заставляли «вспомнить» все фразы
и даже «восклицания» участников совещаний, на кото-
рых обсуждались эти планы, а также содержание
частных бесед с глазу на глаз. Так, следователи, основы-
ваясь на показаниях А. В. Поджио, упорно добивались от
Пестеля признания, действительно ли в разговоре с Под-
жио он «считал по пальцам число жертв императорской
фамилии», предназначенных к «истреблению». Членов
Северного общества, связанных с Якубовичем, специаль-
но допрашивали о том, «скрежетал ли зубами от
досады» Якубович, узнав, что естественная смерть Алек-
сандра I помешала ему осуществить свой план мести
этому императору. Знаменитая фраза Н. И. Тургенева,
произнесенная им на совещании 1820 г. у Ф. Н. Глинки
(«президент без дальних толков»), была зафиксирована
в десятках следственных дел декабристов и явилась
важным криминалом при определении «силы вины»
Тургенева. Перечисленные детали, выяснением которых
так дотошно занимался Следственный комитет для усу-
губления «вины» и дискредитации декабристов, вошли
затем в текст его донесения от 30 мая 1826 г. 165
Широко используя очные ставки, дополнительные
«вопросные пункты» и другие методы, следствие добива-
лось у П. И. Пестеля, С. Г. Волконского, В. Л. Давыдова,
А. П. Юшневского, С. И. Муравьева-Апостола,
М. П. Бестужева-Рюмина даже самых незначительных
подробностей о возникшем в Южном обществе плане
цареубийства: «кто первый предложил» и «что предло-
жил» (только ли убить одного императора или «истре-
бить всю августейшую фамилию»), где было «сделано
предложение» (на киевских контрактах или в Каменке
в 1822 г.), кто при этом присутствовал, кто «одобрял»,
«кто возражал» и т. д. Многие члены Южного общества
и практически все члены Общества соединенных славян
были спрошены о «когорте обреченных», составленной
в сентябре 1825 г. М. П. Бестужевым-Рюминым из чле-
150
нов Общества соединенных славян для «нанесения
удара» Александру I в Таганроге.
В числе «вопросных пунктов», предъявленных де-
кабристам, неизменно стояли вопросы о планах покуше-
ния на царя в 1817, 1823, 1824 и 1825 гг. Следствию было
недостаточно выявить круг непосредственных инициато-
ров и участников разрабатывавшихся планов покушений
на царя, ему было необходимо определить степень «ви-
новности» каждого. При этом «криминалом» служило не
только непосредственное участие подследственного в
«умысле на цареубийство» или «согласие» с этим
«умыслом», но само «знание об умысле на цареубий-
ство» и недонесение о нем властям. В связи с этим
Следственный комитет неизменно спрашивал каждого
подследственного декабриста: известно ли было ему об
«умысле на цареубийство», если известно, то от кого он
получил об этом сведения? Для следствия, ведущего
процесс «цареубийц», очень важно было «уличить» как
можно большее число подследственных в причастности
к замыслам цареубийства. Но именно в этом пункте оно
встретило особенно упорное «запирательство» многих
декабристов. Только путем перекрестных допросов,
предъявления показаний других допрашивавшихся,
многочисленных очных ставок подследственный под тя-
жестью предъявленных «улик» вынуждаем был сознать-
ся, что он или участвовал «в умысле на цареубийство»,
или «был известен» об этом «умысле». Именно в таком
аспекте комитетом проводился розыск о собраниях и со-
вещаниях членов тайных обществ.
В начале февраля 1826 г. шло специальное расследо-
вание о собраниях членов Союза благоденствия в январе
1820 г. на квартирах Федора Глинки и Ивана Шипова.
Как известно, там декабристами впервые была еди-
ногласно принята республиканская программа и в связи
с этим (на совещании у Шипова) был поставлен вопрос
о цареубийстве. Эти совещания следствие квалифициро-
вало как «источник всех возникших впоследствии зло-
дейских намерений» 166. Оно рассматривало их как
важную грань в истории тайных организаций, деятель-
ность которых затем приобрела особо «преступный»
характер, а принятые декабристами решения — как
идейную основу для разработки последующих «злодей-
ских» планов и намерений. Вот почему Следственный
комитет стремился выявить персонально всех участни-
151
ков «собрания Коренной Думы Союза благоденствия»
в Петербурге в 1820 г. и выяснить, «кто какие мнения
подавал». Впервые сведения о собрании на квартире
Федора Глинки следствие получило 13 января из показа-
ний Пестеля, который назвал в числе участников сове-
щания Ф. Толстого, И. Долгорукова, Ф. Глинку, И. Ши-
пова, Н. Муравьева, Н. Тургенева, С. и М. Муравьевых-
Апостолов, упомянул о сделанном им самим докладе
«о выгодах и невыгодах как монархического, так и рес-
публиканского правлений» 167.
1—8 февраля 1826 г. о совещании у Ф. Глинки были
запрошены С. И. и М. И. Муравьевы-Апостолы, Никита
Муравьев и П. И. Пестель. Каждому из них в казематы
были направлены «вопросные пункты», содержащие,
в частности, вопросы: «кто именно находился на том
совещании и кто как предлагал поступить с царствую-
щим тогда государем и высочайшею фамилиею в случае
несогласия на введение того или другого образа правле-
ния»; какие последовали совещания «в других местах»?
На основе ответов декабристов были выявлены фамилии
ранее не известных участников совещания (Бриггена,
Колошина, Нарышкина, Семенова), получены новые
данные о поведении на нем Долгорукова, Шипова и
Глинки. Результаты этого расследования были изложе-
ны А. И. Татищевым в докладной записке Николаю I от
9 февраля 1826 г. В ней были перечислены фамилии
участников совещания на квартире Глинки, приложены
выписки из показаний опрошенных лиц. Татищев ука-
зывал, что на последовавшем затем совещании на квар-
тире Ивана Шипова в казармах Преображенского полка
«было в первый раз заговорено о цареубийстве» 168.
Таким образом, следствие установило важный момент
в деятельности тайного общества, выявило круг лиц,
участвовавших в собраниях у Глинки и Шипова, на
которых решались вопросы о республике и цареубий-
стве.
К середине марта 1826 г. были допрошены все
захваченные участники тайных обществ, а также собра-
ны сведения о «прикосновенных» к заговору, но не
взятых под арест. Следствие имело в своем распоряже-
нии обширный материал о всех деталях заговора, однако
расследование о замыслах цареубийства продолжалось
до середины мая 1826 г., когда уже шла деятельная
подготовка к суду. Путем «дополнительных вопросов»
152
и очных ставок Следственный комитет продолжал вы-
яснять мельчайшие подробности замыслов членов тай-
ных обществ о цареубийстве, которые впоследствии
были учтены при мотивировке суровых приговоров де-
кабристам.
В ходе следствия были выявлены и другие планы
цареубийства: замысел М. С. Лунина совершить покуше-
ние на Александра I в 1816 г. «с партией в масках
ночью на Царскосельской дороге», «злоумышление»
Ф. Ф. Вадковского и П. Н. Свистунова 1824 г. «застре-
лить из духового ружья» императора «на придворном
бале», план А. И. Якубовича лишить жизни Алексан-
дра I во время «петергофского праздника», намерение
А. В. Поджио совершить покушение на Николая I во
время его коронации 169. Следствие установило также,
что К. Ф. Рылеев дал задание Каховскому и Якубовичу
убить Николая I в самом начале готовившегося восста-
ния.
С 11 по 16 мая шли допросы Штейнгеля, Каховского,
Рылеева, Н. А. Бестужева, у которых добивались сведе-
ний о другом плане цареубийства — о возникшем после
получения известия о смерти Александра I и принесения
присяги Константину замысле убийства последнего, об-
суждавшемся на квартире Рылеева. Участники этого
совещания говорили, что «если общество здесь (в Пе-
тербурге.— В. Ф.) не успеет, то истребить царствующую
фамилию в Москве в день коронации». При этом Штей-
нгель внес «поправку»: «лучше перед тем днем захва-
тить их всех у всенощной, в церкви Спаса за золотой
решеткой» 17°. Хотя многие из планов цареубийства
были не чем иным, как лишь предположениями или
разговорами без определенных намерений, скоро забы-
тыми, тем не менее следствие квалифицировало их как
важные преступления, серьезный «умысел».
Помимо расследования замыслов цареубийства След-
ственный комитет занимался раскрытием разного рода
«заговоров». Так, в конце января — начале февраля
1826 г. он пытался распутать «московский заговор»,
имевший место в середине декабря 1825 г. Как уже
указывалось, Николай I после подавления восстания
14 декабря в Петербурге опасался возможного выступле-
ния и в Москве, о чем он писал московскому военному
генерал-губернатору Д. В. Голицыну, требуя принять
срочные меры к его предотвращению. Из воспоминаний
153
И. Д. Якушкина мы знаем, что декабристами в Москве
действительно предпринималась таковая попытка, хотя
и неудавшаяся. Речь шла, как писал Якушкин, о том,
чтобы «в Москве содействовать петербургским членам,
насколько это будет возможно» 171. Москвичи были ин-
формированы о готовившемся в столице выступлении
письмами И. Пущина и С. Трубецкого к С. М. Семенову
и М. Ф. Орлову. На экстренном совещании 15 декабря на
квартире М. Ф. Митькова декабристы-москвичи заня-
лись разработкой плана восстания. Приехавший с юга
М. М. Нарышкин рассказал им о готовности к восстанию
Южного общества. Получение вечером 16 декабря изве-
стия о восстании в Петербурге и его подавлении застави-
ло М. Ф. Орлова отклониться от дела под предлогом
болезни. Но совещания продолжались, на них строились
планы цареубийства и «спасения виновников происше-
ствия 14 декабря» 172. До 18 декабря москвичи выжида-
ли, а затем начались аресты.
На опасный для самодержавия, хотя и не состо-
явшийся, заговор в Москве следствие обратило при-
стальное внимание в конце января 1826 г. Поводом
послужило неосторожное показание М. Ф. Митькова на
допросе 24 января 1826 г. о совещании на квартире
П. Муханова, имевшем целью разработку плана вы-
ступления в Москве. На совещании находились Муха-
нов, Митьков, Нарышкин, М. Орлов, М. Фонвизин
и Якушкин. Впоследствии совещания проводились на
квартирах Митькова, Нарышкина и Фонвизина. В тече-
ние нескольких дней Следственный комитет придирчиво
допрашивал Якушкина, Фонвизина, Орлова, Муханова,
Нарышкина об этих совещаниях. Но все единодушно
заняли позицию полного запирательства. В результате
удалось отвести это опасное для декабристов-москвичей
обвинение. Подследственным удалось представить сове-
щания у Митькова и других лиц как ничего не зна-
чившие дружеские встречи. Дальнейшее расследование
по делу о «московском заговоре» 1825 г. было прекраще-
но. Возможно, это было связано со стремлением след-
ствия выгородить М. Ф. Орлова, за которого его брат
А. Ф. Орлов, как это засвидетельствовано в мемуарах
и документах, усиленно ходатайствовал перед самим
Николаем I 173.
154
9.	Приемы и методы ведения следствия.
Условия содержания подследственных
декабристов. Роль «духовных пастырей»
У самодержавия был вековой опыт сыска и дознания,
испытанные средства и способы добиться от подслед-
ственного «чистосердечного признания», «откровенного
показания», «раскаяния», оговора других. К декабри-
стам применялась целая система физического и мораль-
ного воздействия, но пыток, которые применялись при
дознаниях в XVIII в., не было, и рассказы «о сдавлива-
нии обручем головы Пестеля» 174 — это не что иное, как
легенда, не подтвержденная документально. Еще Ука-
зом от 27 сентября 1801 г. пытки при производстве
следствия были отменены не только по отношению
к дворянам, но и к другим сословиям 175. И тем не ме-
нее... «Хотя физических пыток не было,— свидетель-
ствовал А. Е. Розен,— но надевали наручники, кандалы,
на некоторых и то и другое одновременно, уменьшали
пищу, беспрестанно тревожили сон их, отнимали по-
следний слабый свет, проникающий чрез амбразуру
крепостной стены в окошечко с решеткою из частого
переплета и железных пластинок, и согласитесь, что эти
меры стоили испанского сапога британского короля
Якова Ии всех прочих орудий пытки. Пытка при Якове
продолжалась несколько минут, часов, иногда в при-
сутствии короля, а наша крепостная продолжалась
несколько месяцев» 176 (заметим, что применение этих
мер к декабристам-дворянам было нарушением Жало-
ванной грамоты дворянству 1785 г.).
Некоторым из наиболее «упорствующих в запира-
тельстве» подследственным цинично напоминали, что
«в России существует пытка». Так, Левашев сказал
Н. И. Лореру: «У нас есть средства принудить вас гово-
рить...», намекая на возможность применения физиче-
ской пытки. Узник ответил, что пытка в России отменена
и «она не существует в образованных государствах». Те
же угрозы, по словам А. Е. Розена, Левашев высказал
и М. Ф. Митькову: «...у нас есть средства заставить вас
признаться!» На что Митьков, как и Лорер, заметил:
«Мы живем в XIX веке, и пытка у нас уничтожена зако-
ном». «Я скажу вам, что в России есть пытка»,— пугал
Левашев Якушкина, первоначально упорствовавшего в
своих показаниях. Якушкин впоследствии признался:
«Угрозы пытки в первый раз смутили меня» 177. «За
155
упорное запирательство» или за проявленную на допро-
сах «дерзость» (а также смотря по степени тяжести
содеянных узником «преступлений») 23 декабриста по
«представлениям» Следственного комитета, утвержден-
ным Николаем I (или же по его прямому указанию)
были «закованы в железа» *. В кандалах они содержа-
лись от двух до четырех месяцев 178.
«Закование в железа» являлось весьма эффективным
средством добиться от узника «откровенных» показа-
ний. Так, Я. М. Андреевич на первом допросе 13 февраля
не только проявил «упорство», но и доказывал правоту
своего дела и благородство подвига С. И. Муравьева-
Апостола. Как записано в протоколе заседания След-
ственного комитета от 15 февраля, Андреевич, «не
рассказывая никаких новых обстоятельств, оправдывает
свои и сообщников действия, восхваляет действия С. Му-
равьева и почитает его и себя жертвами праведного дела
и в заключение обнаруживает преступнейшие мысли
и чувства». 18 февраля на Адреевича были наложены
оковы, которые удручающе подействовали на его ду-
шевное и физическое состояние. В начале апреля в пись-
ме к Николаю I он умолял: «...облегчить участь мою хоть
снятием желез, с коими я почти три месяца каждую
минуту неразлучен, кои днем и ночью мне не дают спо-
кою». Ответа не последовало. Дважды Андреевич об-
ращался к царю и в Следственный комитет с просьба-
ми о снятии оков, но только после его откровенных
признаний 28 апреля последовало повеление Николая I:
«...расковать во уважение замеченного в нем Комитетом
о злоумышленном обществе раскаяния и откровенно-
1 79
сти» .
Длительное содержание в оковах сломило и других
декабристов, проявивших особое «упорство» на допро-
* Приведем наиболее характерные мотивировки «заковывания
в железа»: Н. Р. Цебрикова «за упорство в признании и за употребле-
ние дерзости в выражениях при допросе Комитета» (ЦГАОР СССР,
ф. 48, д. 35, л. 5); С. М. Семенова и Н. А. Крюкова «для приведения
обоих к раскаянию и кротости» (там же, л. 55): А. И. Якубовича «по
множеству показания на капитана Якубовича, что он питал намерение
покуситься на жизнь покойного императора, был допрашивая в при-
сутствии [Комитета] и доведен до признания» (там же, л. 46 об.);
П. И. Борисова за то, что «оказал чрезвычайное упорство и закосне-
лость» на допросах (там же, л. 132 об.); «титулярного советника
Семенова за упорное запирательство при допросах, в то время, когда
многие его уличали, заковать в ручные железа и содержать на хлебе
и воде» (там же, л. 31).
156
сах. 10 апреля А. И. Татищев передал А. Я. Сукину
повеление царя о снятии оков с Н. С. Бобрищева-Пушки-
на, который «оказал ныне в показаниях откровен-
ность» 18 . Н. С. Бобрищев-Пушкин содержался в оковах
«за упорное запирательство» в течение трех месяцев.
Кандалы и суровое содержание (на хлебе и воде) сломи-
ли и С. М. Семенова, который в начале апреля стал
давать «откровенные показания». В связи с этим 10 ап-
реля Татищев написал Сукину: «Содержащийся во
вверенной вам крепости титулярный советник Семенов,
которому велено было за несознательность производить
в пищу только хлеб и воду, оказал ныне в показаниях
откровенность. Его императорское величество высочай-
ше повелеть соизволил давать ему, Семенову, ту пищу,
которая производилась прежде». Через два дня, после
новых показаний, с Семенова сняли и кандалы 181.
Сильное моральное воздействие оказали оковы (как
и сама обстановка следствия) на Е. П. Оболенского,
который впал в религиозность. Тогда Николай I решил
оказать давление на узника и с этой стороны. 21 января
по его распоряжению Оболенского допустили к при-
частию, а затем дали ему письмо от его отца. Больной
отец просил сына во всем откровенно признаться, уповая
на «великодушие» царя. Физически и морально слом-
ленный Оболенский в тот же день дал следствию ценные
показания, но еще 11 дней его держали в оковах, добива-
ясь новых признаний. 1 февраля Следственный комитет
принял решение: «Усматривая, что последние показа-
ния кн. Е. Оболенского оказались справедливыми, поло-
жили: за таковую откровенность, согласно высочайшей
воле, изъявленной в резолюции на письме его, Оболен-
ского, к военному министру, приказать снять с него
оковы» 182.
А. А. Бестужев, явившийся добровольно под арест,
был закован в кандалы, поскольку его подозревали
в убийстве Милорадовича. К концу декабря выяснилась
непричастность А. Бестужева к этому деянию, кроме
того, несомненно под влиянием содержания в оковах, он
проявил «кротость и чистосердечие». 27 декабря След-
ственный комитет ходатайствовал перед царем о «раско-
вании» узника. Характерна мотивировка этого ходатай-
ства: «Капитана Бестужева расковать, сколько во ува-
жение кротости и чистосердечия, каковые он показал
при допрашиваниях в Комитете, столько и для того,
157
чтобы, почувствовав снисхождение, он усугубил искрен-
ность и признания» 183.
Угроза закования в кандалы заставила дать откро-
венные показания С. Г. Волконского («арестанта
№ 4»), 28 января А. И. Татищев доносил Николаю I:
«Объявлена лично арестанту № 4 высочайшая резолю-
ция, что ежели он в ответах своих не покажет истину
и полную правду, то будет закован, вследствие чего он
обещал открыть все с искренностью и по совести» 184.
Сильное воздействие на декабристов оказывали и ус-
ловия содержания в одиночных камерах. Все узники
в своих мемуарах свидетельствовали, насколько удруча-
юще действовал на них резкий переход в состояние
полной изоляции. Вот как описывал свой каземат
№ 3 Кронверкской куртины Владимир Раевский: «Не-
большое окно с толстой железной решеткою, кровать,
стол, стул, кадочка — составляли принадлежность казе-
мата. Двери с небольшим окошечком за занавескою
снаружи и железные крепкие запоры и часовой при
5 или 6 номерах хранили безопасность узника. Ночник
с постным конопляным маслом освещал каземат. Тяже-
ла была жизнь в Петропавловской крепости. Тюфяк был
набит мочалом, подушки тоже, одеяло из толстого со-
лдатского сукна» 185. Следует отметить, что В. Раевского
Николай I приказал содержать хотя и «строго», но
«хорошо», и его каземат был «просторным» и более или
менее «сносным», тогда как были и гораздо худшие.
П. И. Фаленберг, например, писал о своей камере: «Ком-
ната в четыре шага в квадрате, помещая лазаретную
кровать, столик и стул, немного оставляла места для
движения. Небольшое окно, замазанное мелом, про-
пускало в амбразуру толстой каменной стены какой-то
сумрачный полусвет. Железная труба от железной же
печки из коридора, проведенная через всю комнату
и висевшая над самой головой, раскаливаясь во время
топки, сообщала с каким-то треском несносную теплоту
верхней половине комнаты, тогда как в нижней ноги
зябли от холода. Сидеть неподвижно, снедаемому
грустью, было нестерпимо, а ходить можно было, только
описывая небольшой круг» 186. А. П. Беляеву его казе-
мат показался «немного более гроба» ,87.
Декабристы отмечали также «необыкновенную сы-
рость» в своих казематах — следствие наводнения
1824 г. При топке печей вода текла ручьями, так что за
158
день из казематов выносили «по двадцать тазов воды
и более». «Тот, кто не испытал в России крепостного
ареста,— писал декабрист Н. В. Басаргин,— не может
вообразить того мрачного, безнадежного чувства, того
нравственного упадка духом, скажу более, даже отчая-
ния, которое не постепенно, а вдруг овладевает челове-
ком, переступившим порог каземата. Все его отношения
с миром прерваны, все связи разорваны. Он остается
один перед самодержавной, неограниченной властью, на
него негодующею, которая может делать с ним, что
хочет, сначала подвергать его всем лишениям, а потом
даже забыть о нем, и ниоткуда никакой помощи, ниотку-
да даже звука в его пользу. Спереди ожидает его посте-
пенное нравственное и физическое изнурение; он расста-
ется со всякой надеждой на будущее, ему представля-
ется ежеминутно, что он погребен заживо, со всеми
ужасами этого положения. После тридцати лет ссылки,
исполненных множеством испытаний, я до сих пор без
содрогания не могу вспомнить о первом дне, который
я провел в каземате Петропавловской крепости... Созна-
юсь откровенно, что в продолжение первых двух недель
моего заключения я так ослаб нравственно, так упал
духом, что до сих пор благодарю бога, что меня в это
время не звали в Комитет. Немудрено, что, будучи в этом
состоянии, я легко бы сделал такие показания, которые
бы и теперь тревожили мою совесть» 188. Таковы были
впечатления храброго офицера, обладавшего твердым
характером и сильной волей.
Аналогичное чувство пережили и другие не менее
храбрые офицеры: В. П. Зубков, А. П. Беляев и
М. А. Бестужев, ветераны войны 1812 г. И. Д. Якушкин
и Н. И. Лорер. «Изобретатели виселицы и обезглавлива-
ния,— писал В. П. Зубков,— благодетели человечества;
придумавший одиночное заключение — подлый него-
дяй; это наказание не телесное, но духовное. Тот, кто не
сидел в одиночном заключении, не может представить
себе, что это такое» 189. «Одиночное, гробовое заключе-
ние ужасно,— вспоминал А. П. Беляев.— То полное за-
ключение, которому мы сначала подвергались в крепо-
сти, хуже казни. Страшно подумать теперь об этом за-
ключении. Куда деваться без всякого занятия со своими
мыслями. Воображение работает страшно. Каких страш-
ных, чудовищных помыслов оно не представляло. Куда
уносились мысли, о чем не передумал ум, и затем все
159
еще оставалась целая бездна, которую надо было чем-
нибудь наполнить» 190. Для М. А. Бестужева сама проце-
дура облачения его в арестантскую форму и помещения
в одиночное заключение представлялась как «похорон-
ный обряд погребения, когда покойника наряжают, чтоб
уложить в гроб» 191. Н. И. Лорер признавался, что, попав
в одиночный каземат, он даже заплакал, оправдывая
свою слабость тем, что «человек всегда остается челове-
ком» 192. И. Д. Якушкин в своих воспоминаниях расска-
зывал, какое сильное нравственное воздействие оказала
на него тюремная обстановка, и особенно заковывание
в ножные и ручные кандалы, которые заставили его
в конце концов дать откровенные показания. «Сам
я чувствовал, — писал он, — что прежнее намерение мое
не называть никого слабело с каждым часом. Тюрьма,
железа и другого рода истязания произвели свое дей-
ствие, они развратили меня. Отсюда начался целый ряд
сделок с самим собой, целый ряд придуманных мною же
софизмов. Я старался уверить себя, что, назвавши изве-
стных мне членов тайного общества, я никому не могу
повредить, но многим могу быть полезен своими показа-
I Q3
НИЯМИ» .
Николай I, определяя режим заключения каждого
узника, старался повлиять на его состояние и поведение,
несколько улучшая или, наоборот, усугубляя и без того
тяжелые условия заточения. Якушкина он приказал
«заковать так, чтобы пошевелиться не мог», «злодея
Муравьева Артамона заковать и содержать как наистро-
же», М. П. Бестужева-Рюмина «содержать как наистро-
же», тогда как С. Г. Краснокутского велел «поместить
в квартире офицерской, не арестовывая и позволить
ходить по крепости, но не отлучаться, а за ним иметь
присмотр». П. Г. Каховского, в надежде получить от него
«чистосердечные признания», Николай I приказал «со-
держать хорошо, давать ему чаи и прочее» . В отдель-
ной квартире комендантского дома содержался
М. Ф. Орлов, которому были разрешены свидания с его
братом Алексеем 195.
В «награду» за откровенные показания император
разрешил некоторым узникам вести переписку и даже
иметь свидания с родственниками. Каждое такое разре-
шение давалось не иначе как с санкции самого Нико-
лая I 196. Весьма ограниченны были свидания узников
с их родственниками, и позволены они были в конце или
160
Сенатская площадь. С акв. Б. Патерсена
Михайловский замок и Марсово поле в 1806 году.
С акв. Б. Патерсена
Записка Николая I о режиме содержания арестованных
П. И. Пестель
К. Ф. Рылеев
С. И. Муравьев-Апостол
М. П. Бестужев-Рюмин
П. Г. Каховский
С. П. Трубецкой

М. С. Лунин
Е. П. Оболенский
Н. М. Муравьев
И. Д. Якушкин
И. И. Пущин
Н. И. Лорер
В. К. Кюхельбекер
Н. А. Бестужев
А. А. Бестужев
M. А. Бестужев
Г. С. Батеньков
Ф. Ф. Вадковский
Мраморный дворец в 1806 году.
С акв. Б. Патерсена
Набережная Васильевского острова
и Дворцовый мост
Заседание Следственной комиссии.
Рис. В. Ф. Адлерберга
«Мнение» Н. С. Мордвинова
против смертной казни декабристов
4
Петропавловская крепость.
Акварель неизвестного художника 1-й пол. XIX в.

Шлиссельбургская крепость.
Гравюра Галактионова по рис. Свиньина
Комендантский дом
в Петропавловской крепости
Камера в Петропавловской крепости.
Рис. неизвестного художника
Собственноручная расписка
П. И. Пестеля
БОЛЕЮ МИЛОСТ1Ю
МЫ НИКОЛАЙ ПЕРВЫЙ,
ИМПЕРАТОРЪ и САМОДЕРЖЕЦЪ
BCEPOCCifiCKifi,
• прочая, v прочая,  прочая.
Уголовный Суд*, Манифестом* i-го 1юня сего гола со-
еянажмявый для су»ден>ЯЕ Ггсударсшвепных* преступников*, соагршвл*
авЪреняос ему дйло. Приговоры «го, на сил1 законов* основанные смяг-
чив*, сколько долг* пра«осудмг ж Государственная безопасность доз*..-
вале, обращены Нами к* жадмяадцену всполмешю, ж виданы во все-
общее ваниппе.
Таким* образом* д4~ю, которая Мы всегда считали дйлом* асе!
Poccin. окомчано; преступи яки воспрял достойную их* казнь; Оте-
чество очищемо <мп* слйдстый заразы, столько лйт* среда его тияв-
юсйся
<*i—и. послйдшй взор* «и сСж горестям* проянв-ствЬ, с Ла мимо-
смою Сквв вменяем** на том* самом* »*ст*, гд* в* первый раз*, пи у
ро*мо седмь мйсяцоа*, среди мгновенного жатежа, явилась пред* Нлвж
тайна зла додгодйтннго, совершить» пос дйднь* долг* воспомшиатя, как*
жертву счисти вольную аа крон» Русскую, за Ыру, ЦАРЯ ж Отечество, па
сем*са«ом* ми шйпрг.нян»гую,ж вмЬем.* с*тйм* пржместв Всевышмему
мюраествемму ю мольбу благодарен!*. Мы лрйдн благою г орпую Г го де-
сницу, к як* ома рвяторгла аавйсу, ука-ала ало. помогла Нам* взтре-
бмпнь его, собггоиенным* его оруийем*—- туча мягаема вяошла как* бы
для того, чмвобв потушит* умыод* бунта.
•
Не в* свойствах*, же ВО нравах* Русскжх* был» сей уммсл*. Сз«
стакленный ropcmim взвгргое*. он* аарьтл* блвлайшее жх* сообщество,
Сердда раааумнпмыа а м-чшательност* дерзновенную; но в* дгсеть лЬ<мь
• юна мЬреняых* yc&iU н-» проник*, не мог* ирон икнуть аал W — Сердца
Роягсш для него было ж всегда бчдот* не щ»пс««уяни. Не Жпсраьнж»»
са вме Русское верною Престолу ж Отечеспиу. Пащнмвжв*. Мы аж-
д*лв прм се «г» самом* случай новы» опыты ирввервгнмостя ; ввдйлж,
как* отцы не щадили преступных* дйтеЙ своих*, родствекнакж от-
вергали ж прмводжлн к* Суд/ подозреваемых*: вждйлж вей состоя eta
соелвнаатмижса * одной жавеля, вводном* желав1ж: суда ж калив при-
стуимжаяж*.
Указ-конфирмация Николая I (начало документа)
Рисунки А. С. Пушкина из третьей масонской тетради
Акатуйская каторжная тюрьма.
Копия А. П. Сазановича с акв 40-х годов
Дом-музей декабристов в Иркутске
Обложка журнала «Полярная звезда»
Памятник-обелиск на месте казни декабристов
по завершении следствия. Как видно из рапортов ко-
менданта Петропавловской крепости А. Я. Сукина,
с 24 апреля по 2 сентября 1826 г. было разрешено всего
14 свиданий заключенных декабристов с их родственни-
ками *. На страстной неделе (13—18 апреля) Николай I
повелел давать арестантам духовные книги, «трубки
и табак», что показалось им «роскошью» 197.
Как видно из сопроводительных записок Николая I
коменданту Петропавловской крепости Сукину, для
14 декабристов, отправленных в крепость, был назначен
«строжайший» режим, 59 человек царь приказал «со-
держать строго», 9 — «содержать строго, но хорошо»,
54 — «хорошо» 198. Содержать «хорошо» — определить
то же одиночное заключение, но с некоторыми «льгота-
ми», уже описанными.
По повелению Николая I «для увещевания при
допросах мятежников, содержащихся в крепости» в ка-
зематы были посланы «духовные наставники». К узни-
кам православного вероисповедания 23 декабря был
направлен протоиерей Петропавловского собора Стахий
Колосов как «священник опытный и честных правил».
Но по-видимому, его «опыта» оказалось недостаточно,
и 16 января его сменил ловкий и умный проповедник —
протоиерей Казанского собора Петр Мысловский.
Пастор Анненской церкви Рейнбот «напутствовал»
14 узников лютеранского вероисповедания.
В литературе существуют самые противоречивые
мнения о «главном духовнике» декабристов —
П. Н. Мысловском. По-разному смотрели на него и сами
узники: большинство из них сохранили о нем самые
лучшие воспоминания, с некоторыми (например, с
Е. П. Оболенским и И. Д. Якушкиным) он вел друже-
скую переписку до самой своей смерти 199, другие
(Н. В. Басаргин, М. С. Лунин, П. А. Муханов) видели
в нем чуть ли не правительственного шпиона, а М. С. Лу-
* Так, свидания были высочайше разрешены: 24 апреля —
Н. А. Васильчикову с матерью, 25 апреля и 13 июня — М. А. Фонвизи-
ну с женой, 19 мая — И. Д. Якушкину с тещей Н. Шереметевой,
1 июня — А. М. Муравьеву с матерью, 2 июня — В. С. Норову с братом,
3 июня — П. И. Пестелю с отцом, 13 и 25 июня — С. Г. Волконскому
с сестрой Софьей, 29 июня — В. П. Ивашеву с отцом и Д. А. Искрицко-
му с отцом, 30 июня — В. И. Штейнгелю с женой и П. Н. Свистунову
с матерью, 2 сентября — Н. М. Муравьеву с сестрой гр. Чернышевой
(ЦГВИА СССР, ф. 36, оп. 4/847, св. 18, д. 210, л. 1-14).
7 В. А. Федоров
161
нин называл всех вообще присылаемых в крепость
священников «переряженными жандармами».
Сохранившиеся свидетельства декабристов не остав-
ляют никаких сомнений, что Мысловский был послан не
для одних «душеспасительных» бесед с узниками. Так,
Н. П. Крюков и П. И. Фаленберг утверждали, что он был
послан «по высочайшему повелению» для их «убежде-
ния быть чистосердечными» в показаниях на следствии.
Фаленбергу, например, Мысловский говорил: «Юный
монарх наш с прискорбием взирает на многие жертвы
и не ищет обвинения. Он только хочет, чтобы чисто-
сердечным раскаянием вы дали ему случай к мило-
сердию и облегчению вашей участи». Однако узник не
поверил в искренность этих слов: «Всякому другому
нетрудно было отгадать, что он говорил очень хорошо
затверженное и что это язык не сердца, чувствительного
к несчастиям ближнего, но должностного увещевате-
ля» 20°.
И. Д. Якушкин вспоминал, как 16 января 1826 г. к
нему в каземат вместо прежнего духовника вошел «рос-
лый протопоп Мысловский». «Он являлся ко мне потом
всякий день, и в наших разговорах не было и речи о ре-
лигии»,— писал декабрист. Мысловский сообщал ему
о работе Следственного комитета, даже о допросах,
которые там велись, ежедневно тайно приносил письма
от родных и при этом «действовал ловко и решительно»,
рискуя подвергнуться взысканию за нарушение тюрем-
ного режима. Мысловский тем самым расположил к себе
Якушкина, сумел в конце концов «обратить к богу»
этого равнодушного к религии человека. Декабрист даже
советовался с духовником, как вести себя на допро-
сах 20
Н. В. Басаргин вспоминал, что священник при
первом же посещении прямо и без обиняков заявил ему,
что Следственным комитетом хотя и возложена на него,
Мысловского, обязанность «возбудить» в узнике «раска-
яние и уговаривать к сознанию», однако он «не за тем
явился», хотя он — «ничего более, как ревностный слу-
житель алтаря, посланный богом для утешения их
[узников] в горестном заключении». «К этому он присо-
вокупил,— писал Басаргин,— что он может быть также
полезен нам, передавая просьбы наши Комитету и стара-
ясь в нашу пользу у лиц, от которых зависит удовлетво-
рение их, что это именно есть единственная цель,
162
которая заставила его принять на себя поручение госуда-
ря и Комитета». Узник усомнился в этих заверениях
духовного пастыря. «Я тогда не поверил и теперь не
верю этим словам»,—заключил он свой рассказ .
Тот факт, что Мысловский и пастор Рейнбот говори-
ли с узниками не только о религии, но и о «политике»
и даже о самом «деле», засвидетельствован и другими
декабристами. А. Е. Розен писал в своих «Записках»
о Мысловском и Рейнботе: «Оба отличнейшие витии
с благородной наружностью; беседа их была умна, нази-
дательна и занимательна, иногда отклонялась она от
предмета духовного и переходила к политическому.
Представляя гибельные последствия от либеральных
идей и насильственных переворотов, они, как везде тогда
было принято, ссылались на Францию, припоминали все
совершившиеся там ужасы в конце прошлого столетия
и выводили, что она после многих искушений и страда-
ний опять прибегла поневоле к королю и довольствуется
Людовиком XVIII» 203.
Политические разговоры «о конституции» Мыслов-
ский вел в казематах с В. Ф. Раевским 204. 18 февраля
А. С. Гангеблов на вопросы следствия о конституци-
онных проектах декабристов и о планах Якушкина
и Якубовича совершить покушение на Александра I дал
такой ответ: «О написанной уже конституции узнал
я в первый раз лишь вчера, 17 февраля, от посетившего
меня в каземате священника... О зловредных намерени-
ях капитана Якушкина и капитана Якубовича с членами
Южного общества ничего не знал; о последнем услышал
лишь вчера от священника» 205. Итак, следствие было
в курсе того, что допросы в комитете были предметом
разговоров Мысловского с заключенными. Но если
священник решался на такие разговоры и не получал за
это порицания, не делал ли он этого с ведома и даже по
заданию самого Следственного комитета? И не были ли
откровенные разговоры духовника с узниками замаски-
рованными допросами?
Обстановка одиночного заключения и морально-пси-
хологическое воздействие опытного и умного духовника
способствовали усилению религиозности у многих де-
кабристов. Сильное религиозное настроение овладело не
только Е. П. Оболенским, но и В. И. Штейнгелем,
М. А, Фонвизиным, М. И. Муравьевым-Апостолом,
Н. М. Муравьевым. «Обратился к богу» Н. И. Якушкин.
7*
163
С 4 по 5 апреля 1826 г. с просьбами о разрешении испове-
даться и причаститься на страстной неделе обратились
в Следственный комитет В. А. Дивов, П. Ф. Громницкий,
В. Л. Давыдов, С. Н. Кашкин, А. М. Миклашевский,
М. И. Пыхачев, М. М. Нарышкин, И. М. Черноглазов,
С. П. Трубецкой и К. Ф. Рылеев 206.
Духовный регламент Петра I (1721 г.) прямо требо-
вал от священников сообщать властям о государствен-
ных преступлениях, если верующие рассказывают о них
на исповеди. Этот закон, нарушая тайну исповеди, не
только освобождал духовных лиц от ответственности за
это, но даже и обязывал их к такому нарушению *. У нас
нет данных о том, нарушали ли Мысловский и Рейнбот
тайну исповеди, передавали ли они следствию сведения,
полученные «вне исповеди», т. е. во время доверитель-
ных бесед с узниками. Если это и имело место, то, по
понятным причинам, не было зафиксировано в доку-
ментах.
Главная задача, которая была поставлена перед
духовными лицами, заключалась не в том, чтобы во
время доверительных бесед с заключенными или на
исповеди добыть какие-либо сведения, а в том, чтобы
морально подготовить узников к «чистосердечным» по-
казаниям на допросах Следственного комитета. Эта
задача особенно успешно была выполнена Мысловским.
Так, лейтенант флота В. П. Романов, который ранее
«находился в безверии» и вначале отрицал свою при-
надлежность к тайному обществу, после многократных
посещений духовника «обратился к богу», изъявил «по-
лнейшее раскаяние» и подал прошение о помиловании.
Признав, что Рылеев «открыл ему общество», Романов
показывал: «Пятый месяц заключения моего здесь и чте-
ние каждый день священного писания, особливо еванге-
лия, и некоторых духовных книг и советы здешнего
умного священника, который иногда посещал меня,
открыли мне глаза, чем я был, и благодарю бога спасите-
ля нашего, который обратил меня на истинный путь» 207.
В. С. Норов на первом допросе 31 января хотя
и признался, что был принят в тайное общество еще
в 1818 г., но смело заявил следователям: «Назвать я чле-
нов не могу, ибо обещал сего не сделать». Вызванный
* Текст этого пункта Духовного регламента приведен в приговоре
декабристам (ВД. Т. XVII. С. 193).
164
5 февраля в Следственный комитет, он снова повторил
свои слова. «Сие отрицание ваше от наименования чле-
нов тайного общества, — указали ему,— составляет но-
вое преступление, влекущее за собой сугубое взыскание
по законам». Николай I приказал заковать Норова «в
ручные железа» и «содержать наистроже». Для «увеще-
вания» декабриста был послан Мысловский. Угроза
Следственного комитета, закование в кандалы, но более
всего «наставления» духовника заставили Норова дать
откровенные показания. 7 февраля в ответах на вопросы
Следственного комитета он писал, что до сих пор «един-
ственно по предрассудку остановился назвать других
[членов общества]... но, вняв оъеческим наставлениям...
священника» и «призвав на помощь всевышнего», ре-
шил откровенно во всем признаться. Он подробно рас-
сказал о своем участии в тайном обществе и назвал
имена восьми его членов 208.
В следственном деле М. И. Муравьева-Апостола
содержится интересный документ — письмо-донесение
Мысловского А. И. Чернышеву от 18 апреля 1826 г.
«Вследствие приказания, вчерась данного мне вашим
превосходительством,— писал священник,— я, не те-
ряя ни минуты, тот же час отправился в назначенное
место (каземат М. И. Муравьева-Апостола.—В. Ф.).
Лично предоставлял я себе долг и честь донести вам об
успехе... и предварительно известить ваше превосходи-
тельство, что я нашел несчастного гораздо в спокойней-
шем духе, нежели мог ожидать. Он даже отрекся начисто
от последних слов и намерений, в избытке скорби со-
рвавшихся с языка его. Полагаю, что на бумаге пришлет
он слезы раскаяния своего к вам. Что ж надлежит во-
обще до человека сего, я имею причину думать, что
воображение его, сильно возбужденное горьким одино-
чеством, с коим он не был знаком во всю жизнь свою,
а паче упреки совести, сухие и палящие, [были] суть
единственною причиною душевных его волнений и мяте-
жа. Три часа, мною у него проведенные, были доста-
точны, чтобы успеть заглянуть во внутренние изгибы
сердца его. Сию минуту паки отправляюсь я к злопо-
лучному и более, нежели когда-либо, вменю себе в обя-
занность почасту навещать его. О дальнейших послед-
ствиях буду иметь честь аккуратно извещать ваше
превосходительство» 209. Мысловский умел проникать
«во все изгибы сердца» каждого узника. Впоследствии
165
on довольно откровенно писал в своей «Записной книж-
ке»: «Во все время, проведенное мною в общении
с преступниками, я успел воспользоваться доверенно-
стью каждого из них и, следовательно, без ошибки знал
их свойства, читал в сердцах их вещи сокровенней-
шие» 210.
А. И. Татищев в представлении от 28 июня 1826 г. о
наградах членам Следственной комиссии писал: «Не
могу также умолчать о протоиерее Казанского собора
Петре Мысловском, который, будучи употреблен для
увещания преступников, с помощью евангельского про-
свещения и христианской твердости направлял заблуд-
ших на путь истины, а отступников возвращал цер-
кви» 2П. Деятельность священника по достоинству была
оценена монархом — он был награжден орденом св. Ан-
ны. Мысловский продолжал регулярно посещать заклю-
ченных декабристов и после вынесения им приговора,
вплоть до отправки их в Сибирь *.
Духовник декабристов довольно успешно справился
со своей «миссией» в Петропавловской крепости. Но
вряд ли справедливо рассматривать его как «правитель-
ственного шпиона», «палача в рясе», «душителя правды
и свободы», о чем так безапелляционно говорится иногда
в литературе 212. В самом деле, Мысловский очень искус-
но пытался «направить на путь истины» (и небезуспеш-
но) многих заключенных декабристов. Но нельзя отри-
цать и того факта, что честность, самоотверженность,
благородство узников, с которыми много общался свя-
щенник, не могли не оказать влияние и на него самого.
С. П. Трубецкой и М. А. Бестужев впоследствии в беседе
с редактором «Русской старины» М. И. Семевским
(издавшим немало декабристских материалов) вспоми-
нали, что Мысловский сначала сам смотрел на заклю-
ченных недоброжелательно, но затем его более близкое
знакомство с ними, а после — приговор и казнь — про-
извели переворот в его отношении к узникам 213. Изве-
стен факт, что духовник в день казни, 13 июля 1826 г.,
отслужил панихиду по пяти казненным декабристам,
а еще раньше, во время следствия, он отваживался на
выполнение некоторых поручений заключенных: пере-
давал им сведения о родных и от них на «волю». Эти
* 25 августа 1826 г. А. И. Татищев писал А. Н. Голицыну: «Труды
его [Мысловского] еще продолжаются: он навещает остающихся
в крепости» (ЦГВИА СССР, ф. 36, оп. 4/847, св. 15, д. 63, л. 19).
166
«услуги» Мысловского стали известны тайной полиции,
один из агентов которой в своем донесении писал:
«К священнику, который бывает в крепости при увеще-
вании их (узников,— В. Ф.), приходят ежедневно в
квартиру его немалое количество дам в траурном платье.
По сведениям, дамы сии находятся в родстве или в дру-
гих связях с арестантами, и узнают от священника
о положении их. Вероятно, и арестантам сообщается что-
либо посредством священника» 214.
Большое психологическое воздействие на декабри-
стов оказывала также обстановка устных допросов в
Следственном комитете, заседания которого проходили
обычно с 6 часов вечера до 12 или 1 часу ночи. Узника
поднимали с постели, завязывали ему глаза или набра-
сывали на него покрывало, затем многочисленными
коридорами и переходами вели за руку в комендантский
дом, где заседал Следственный комитет. Из дальних
казематов заключенного везли в комитет на санях. Там
снимали с него повязку, и он оказывался в ярко осве-
щенном зале, где за столом, покрытым красным сукном,
в парадных мундирах при лентах и орденах восседали
члены Следственного комитета. «Вся эта обстановка
должна была произвести внезапный и необходимый
эффект на приведенного с завязанными глазами
арестанта,— признавал Н. В. Басаргин. — И действи-
тельно, он был произведен на меня» 215. П. А. Бестужев
простодушно писал в своих показаниях Следственному
комитету, что он был «изумлен и устрашен великолепи-
ем и видом такого множества почтенных генералов
и самого его высочества Михаила Павловича» 216.
На приведенного в Следственный комитет узника
градом сыпались вопросы, нередко провокационного ха-
рактера, с явным намерением сбить его с толку.
М. А. Фонвизин вспоминал, что «по снятии с него покры-
вала, члены Комиссии делали ему вопросы на жизнь и на
смерть и, не давая времени образумиться, с грубостью
требовали ответов мгновенных и положительных; цар-
ским именем обещали помилование за чистосердечное
признание, не принимали никаких оправданий, выдумы-
вали небывалые показания, будто бы сделанные товари-
щами» 217.
Члены Следственного комитета шли на всякие ухищ-
рения и уловки, чтобы вырвать «чистосердечные призна-
ния» у допрашиваемого. В ход шли и запугивание,
167
и лживые обещания. «Сознайтесь чистосердечно, ведь
ваша вина незначительна...— говорил, например,
А. X. Бенкендорф И. А. Анненкову.— Вашей смерти не
нужно, будьте только откровенны. Если вы во всем
сознаетесь и раскаетесь, то самое большое наказание —
вас разжалуют в солдаты и сошлют на Кавказ. Теперь
начинается персидская война, первое дело — и вы офи-
цер, а там можно служить или выйти в отставку, это —
ваше дело. Не сознаетесь — вас оставят в крепости, вы
имеете теперь понятие о ней, ведь это живая могила».
Эти доводы произвели сильное впечатление на декабри-
ста. «Слова Бенкендорфа невольно наводили на меня
ужас, — вспоминал Анненков,— и я в эту минуту под-
вергался страшной внутренней борьбе. В эту минуту
нервы у меня были сильно расшатаны всем пережитым,
крепость стояла перед глазами, как фантом. Несмотря на
твердость моего характера, я настолько был потрясен,
что, наконец, машинально выговорил, что действительно
слышал о цареубийстве. Тогда Бенкендорф тотчас же
велел подать мне бумагу, и я также машинально подпи-
сал ее» 218. Это признание решило судьбу узника: он был
отнесен во второй разряд и осужден на «вечную катор-
гу». После вырванного у Анненкова признания ухудши-
лось и его содержание в крепости («...теперь и чаю не
велели давать»,— заявил ему в тот же день плац-майор
Подушкин).
Недостойные приемы следствия, его противозакон-
ные действия, инквизиционный характер расследования
глубоко возмущали декабристов. «Следственная комис-
сия была пристрастна с начала до конца,— писал
Н. И. Лорер.— Обвинение наше было противузаконно.
Процесс и самые вопросы были грубы, с угрозами, об-
манчивы и лживы. Я убежден в том, что если бы у нас
были адвокаты, то половина членов была бы оправдана
и не была бы сослана на каторжную работу» 2 .
Уже в начале следствия следователи были вооруже-
ны значительным материалом из доносов и первых
показаний, располагали многими именами членов тайно-
го общества, знали об их роли в нем. Сами «вопросные
пункты» ошеломляюще действовали на декабристов.
В них подробно и точно указывалось, что следствию
известно то или иное совещание, даже тот или иной
разговор, назывались присутствовавшие на совещании
лица, приводились их высказывания. Вот характерный
168
пример. 30 января 1826 г. М. А. Фонвизину был «предло-
жен» вопрос о «московском заговоре» 1817 г., сформули-
рованный так: «В 1817 г. в Москве, именно у вас, были
совещания о истреблении покойного государя императо-
ра. Б совещаниях находились Сергей Муравьев-Апостол,
Никита, Александр и Матвей Муравьевы и другие. Вы
с прочими решили истребить государя, Якушкин вы-
звался совершить сие злодеяние и получил на то общее
согласие ваше. Вскоре потом Сергей Муравьев, на бума-
ге доказав скудость средств ваших, убедил отложить сие
покушение до времени». Отсюда М. А. Фонвизин мог
убедиться, насколько хорошо Следственный комитет
был осведомлен о многих деталях заговора 1817 г. Изло-
жив всю его историю, комитет требовал лишь «по-
яснить»: «Какие причины родили в вас сие ужасное
намерение, кто разделял оное сверх означенных лиц,
и каким образом Якушкин хотел совершить убийство?»
Фонвизин не мог отрицать приведенных в «вопросе»
фактов, но пытался выгородить Якушкина, заявив, что
«не помнит, чтобы тот вызвался на цареубийство», ибо
«ненависть ему была чужда», стремился взять всю вину
на себя («виновнее всех был я, как старший по летам»),
однако имел неосторожность назвать в числе присут-
ствовавших на упомянутом совещании Ф. П. Шаховско-
го 220. Это показание, вырванное, как потом признавался
сам Фонвизин, у него «в самом болезненном состоянии
и в сильном жару», сыграло роковую роль для Шахов-
ского: оно послужило важной «уликой» для обвинения
его в причастности к заговору 1817 г.
И. Д. Якушкину на допросе специально оставили на
столе показания его товарищей, чтобы он мог прочесть
и убедиться, насколько они откровенно о многом расска-
зывали и насколько Следственный комитет был осве-
домлен о всех деталях заговора 221.
Под конец следствия «вопросные пункты» вырастали
в обширные изложения дела, где называлось много имен,
фактов, обстоятельств. Допрашиваемые поражались ос-
ведомленности Следственного комитета. Характерно в
этой связи заявление М. П. Бестужева-Рюмина, доказы-
вавшего, что он ничего не скрывает и не может скрыть от
следствия: «Видя, с какою подробностию Комитет знает
малейшие обстоятельства, должно быть полным дура-
ком, чтоб хотеть что-либо утаить» 222.
Следственный комитет якобы «только для облегче-
169
ния участи» подследственного требовал «подтвержде-
ния» факта его участия в том или ином совещании,
уточнения имен присутствовавших на нем, пояснения
различных деталей и т. д. Зачастую члены комитета
в допросной анкете довольно цинично указывали, что
для обвинения подследственного «нет нужды» в до-
полнительных данных, а требуется только «признание»,
«раскаяние», «добровольное подтверждение» 223. Как
уже говорилось, для обвинения следствию подчас важно
было получить не только какие-то новые факты и данные
о подследственном, но именно его «добровольное при-
знание». Град предъявляемых «улик», перекрестных
вопросов, очных ставок заставлял в конце концов мно-
гих прежде упорствовавших декабристов давать нужные
показания. Нельзя не согласиться с М. В. Довнар-За-
польским, что «при таких условиях трудно бросить
обвинение в излишней словоохотливости подсудимых...
хотя некоторые из них и погрешили излишнею слово-
охотливостью, но нельзя не признать того обстоятель-
ства, что для огромного большинства из них эта откро-
венность имеет оправдание» 224. Н. В. Басаргин писал,
что на каторге никто из декабристов не высказывал друг
другу никаких упреков, даже никаких намеков *. «Ни-
кто не позволил себе даже замечаний другому, как вел он
себя на следствии, хотя многие из нас были обязаны
своею участию неосторожным показаниям или недостат-
ку твердости кого-либо из товарищей» 225.
10. Поведение декабристов на следствии
День за днем в течение полугода шла напряженная
борьба между обвиняемыми и следователями. Декабри-
сты вели себя по-разному: одни упорно держались до
конца, иные с первого же допроса давали следствию
ценную для него информацию, другие старались по
возможности скрыть намерения и замыслы тайного об-
щества и свою роль в нем, некоторые пытались расска-
зать о бедах и язвах России, о своих благородных
* П. И. Фаленберг в письме к Е. И. Якушкину от 12 июля
1872 г. писал, что «всем обществом единогласно было принято условие:
ни под каким видом не упоминать о прошедшем относительно вопросов
и ответов, но и название «комитет» предать забвению; эта благая мера
не только водворила мир и тишину, но связала тесною дружбою стра-
дальцев за одно и то же дело» (ЦГАОР СССР, ф. 279, on. 1, д. 690, л. 4).
170
стремлениях. Столкнувшись с мощью репрессивной ма-
шины самодержавия, многие декабристы не смогли
проявить достаточной стойкости: пали духом, «кая-
лись», молили о пощаде, давали «откровенные» и
«чистосердечные» показания, вредившие им и их това-
рищам.
Наиболее опасными были показания давних и дея-
тельных членов тайного общества, многое знавших
и дававших следствию полную информацию. Среди них
особенно откровенен был С. П. Трубецкой. Уже говори-
лось, что 23 — 27 декабря 1825 г. Следственный комитет
получил от него внушительный список членов тайного
общества, указания на связи Южного общества с поляка-
ми, на существование «Кавказского общества». Им же
впервые был назван А. С. Грибоедов как декабрист, даны
показания о надеждах тайного общества на М. М. Спе-
ранского и Н. С. Мордвинова. Именно по этим первым
показаниям Трубецкого следствие начало расследование
всех упомянутых им обстоятельств.
Откровенные показания на первых же допросах дал
и видный член Общества соединенных славян И. И. Гор-
бачевский, который, не выдержав тяжелых условий
тюремной изоляции, шантажа и запугиваний со стороны
Следственного комитета и даже самого Николая I, рас-
сказал о предполагавшемся восстании в 1826 г., о за-
мыслах «истребления царя и всей царствующей фами-
лии». 5 февраля Горбачевский направил В. В. Левашеву
письмо с дополнительными сведениями, указывая, что
на первом допросе «горестное» его положение «не позво-
лило разом все вспомнить и ясно рассказать», «сожале-
ет» и «раскаивается» в своем участии в «чудовищном
обществе», в которое якобы «обманом» был вовлечен
«злонамеренными людьми» — братьями Борисовыми и
М. Бестужевым-Рюминым. От начала и до конца след-
ствия Горбачевский пытался доказать, что он был чело-
веком «случайным» в тайном обществе, не разделял его
взглядов, вел себя пассивно и являлся лишь жертвой
«коварных замыслов» Борисовых и М. Бестужева-Рю-
мина .
Проявил полное раскаяние на следствии и другой
член Общества соединенных славян — М. М. Спиридов
(внук прославленного адмирала). «Мучим совестью,
терзаем преступлениями, великий боже! мне известно,
какому подвержен я наказанию всех законов света в сей
171
временной жизни, а там в будущей: по грехам, преступ-
лениям, порокам — ад и вечный огонь! Если благость
божия и милосердие государя ссудят мне жизнь, тогда
пред престолом всевышнего изливать желал бы раская-
ние; без посоха и мешка влачился бы в обитель, куда
сердце мое зовет меня, пал бы ниц пред величием и бла-
гостью бога»,— написано в его показаниях от 23 апре-
ля 227.
Полны раскаяния и готовности рассказать обо всем
показания от 27 декабря А. И. Одоевского. Его письма
от 21 и 31 января к Николаю I исполнены самых
верноподданнических и уничижительных выраже-
« 228
НИИ
С покаянными письмами и просьбами о помиловании
к Николаю I обращались многие декабристы. Так,
А. П. Арбузов в письме от 26 января просил разрешения
писать царю «для чистосердечного излияния чувств
и мыслей», клялся в верности престолу и намерении
«посвятить горестный остаток скорбной жизни верней-
шей службе... императорскому величеству». О своем
«раскаянии» писал Николаю 5 февраля и 17 марта
Н. П. Кожевников. Ссылаясь на свою молодость, он
«у стоп» царя «со слезами» просил «милосердия».
«Всемилостивейший государь! — обращался к Нико-
лаю I П. М. Леман.—Милосердие вашего императорско-
го величества дало мне смелость пасть к стопам особы
вашей. Великий государь! прости меня! Отпусти вину
мою — да сотру ее с лица земли костьми моими. Вашего
императорского величества вернейший раб до конца
дней своих Павел Леман, Пермского пехотного полка
полковник». «Возвратите мне милость вашу, и я клянусь
всемогущим творцом и прахом отца моего в том, что
никто не превзойдет меня в верности и в усердии к ваше-
му императорскому величеству», — заверял в письме
к царю от 26 февраля И. С. Повало-Швейковский 229.
С покаянными письмами обращались к царю в февра-
ле 1826 г. С. Г. Волконский, Е. Е. Франк, Н. В. Басаргин,
А. В. Капнист 23°. Просили Николая I о помиловании
П. В. Аврамов, А. Р. Цебриков, В. А. Мусин-Пушкин,
Г. А. Перетц, А. В. Ентальцев, А. Ф. Бригген, А. А. Туч-
ков 231. Франк, Капнист, Ентальцев, Бригген в своих
прошениях уверяли царя, что они никогда не разделяли
целей и намерений тайного общества, в которое были
вовлечены «легкомыслием», «по молодости», «в жесто-
172
ком ослеплении», «ухищрениями, ласками и коварством[
злонамеренных людей».
Однако покаянные письма и мольбы о помиловании
могли быть и тактическим ходом подследственных. На-
пример, А. И. Одоевский, как показывают материалы его
следственного дела, вплоть до конца апреля под видом
самого чистосердечного раскаяния даже на очных став-
ках отрицал свою активную роль в Северном обществе:
принятие новых членов, участие с обдуманной целью
в подготовке восстания и в самом восстании 14 декабря.
Он в самом начале стремился уверить следствие, что «не
знал действий общества», «даже и не любопытствовал»
об этом, само «существование общества почитал испаре-
нием разгоряченного мозга Рылеева». Когда же под
градом улик, перекрестных вопросов и многочисленных
очных ставок Одоевский вынужден был признать свою
принадлежность к Северному обществу и свое участие
в восстании 14 декабря, он продолжал отрицать факты
принятия им новых членов в тайное общество, активного
участия в совещаниях на квартире у Рылеева перед
восстанием, не признавал свою далеко не пассивную
роль в самом восстании 232.
А. П. Арбузов, несмотря на свое покаянное письмо
Николаю I от 5 февраля, вплоть до конца апреля не
признавал своего участия в делах тайного общества.
В течение более месяца он отрицал даже знание о его
существовании. 18 марта в прошении, направленном
в Следственный комитет, Арбузов хотя и изъявил го-
товность «дать чистосердечный ответ во всем, что изве-
стно, на те вопросы, кои угодно сделать», однако факти-
чески продолжал запираться, признав себя лишь «ви-
новным по неведению» и «безрассудной опрометчиво-
сти». Лишь после того как Следственный комитет,
собрав многочисленные улики, 13 апреля предъявил ему
подробнейшую опросную анкету, Арбузов признал вы-
двинутые против него обвинения. 30 апреля с него были
сняты кандалы, в которых он находился почти четыре
месяца «за явное упорство в признании» 233.
Легко объясним и верноподданнический тон декаб-
ристских писем Николаю. С выражениями «покорно-
сти», «верноподданничества» и пр. тогда было принято
обращаться не только к царю. Так, например, комендант
Петропавловской крепости А. Я. Сукин, возвращая вдо-
ве казненного Рылеева Н. М. Рылеевой «оставшиеся
173
после Кондратия Федоровича Рылеева деньги пятьсот
тридцать пять рублей ассигнациями», подписался:
«Имею честь быть с истинным почтением, милостивая
государыня, ваш покорный слуга» 234. Даже всесильный
Аракчеев в официальных обращениях к ниже стоящим
лицам подписывался: «милостивый государь, ваш по-
корный слуга».
В литературе много писалось об откровенных показа-
ниях и нестойкости декабристов на следствии. «Привле-
ченные к следствию заговорщики от прапорщика до
генерала,— писал П. Е. Щеголев, — не проявили ника-
кой стойкости и с удивительной безудержностью спеши-
ли поведать своим судьям все тайные действия, все
слова, все мысли, даже самые сокровенные; спешили
назвать возможно больше имен, хорошо зная, что всякое
указание влечет за собой арест; не останавливались по
временам даже перед наветами и оговорами своих това-
рищей и раскаивались, раскаивались без конца. Следо-
ватели без особых усилий добивались от своих подслед-
ственных ответов на все вопросы. Напрасно было бы
объяснять такое чрезмерное обнажение тайн сознатель-
ным стремлением уяснить правительству смысл и значе-
ние своей заговорщической деятельности и таким обра-
зом как бы продолжить пропаганду дела. Такое объясне-
ние не отвечает положению вещей, ибо — надо при-
знать — огромное большинство декабристов выказало
самое настоящее малодушие. Если бы они не были на
следствии так красноречивы, так многоглаголивы, если
бы больше думали о возможных результатах своих
оглашений и выдач, то, несомненно, было бы меньше
жертв, меньше страданий, и сама бы революционная
идея не была бы сведена к тому ничтожному бытию,
в какое она попала после суда над декабристами» 235.
М. Н. Покровский, говоря о «грустном впечатлении»,
которое произвели на него откровенные показания
С. П. Трубецкого, К. Ф. Рылеева и П. И. Пестеля, делал
вывод: «Таким образом, они, вожди заговора, конечно,
не были революционерами... и вели себя не как револю-
ционеры». Откровенные показания Рылеева о Пестеле
Покровский рассматривал как проявление «глубочайше-
го антагонизма, существовавшего между Северным и
Южным обществами» 236.
Мнение о том, что если не все, то подавляющее
большинство членов тайных обществ вели себя на след-
174
ствии малодушно, выдавали все и вся, получило широкое
распространение. По фактам откровенных показаний
ряда декабристов, их «покаянным» письмам с мольбами
о пощаде делался вывод о таком поведении всех вообще
арестованных. При этом мало учитывалась обстановка
экстремальных условий, в которых находились подслед-
ственные декабристы, изощренные приемы и методы
следствия, добивавшегося «откровенных» показаний, а
главное, то, что обычно таковые показания следствие
получало уже после того, как допрашиваемому предъ-
являлись многочисленные «улики» из показаний его
товарищей или в результате очных ставок, обещаний,
угроз и т. п.
Объясняя характер поведения декабристов на след-
ствии, М. В. Нечкина писала: «Хрупкая дворянская
революционность легко надламывалась перед лицом по-
беды царизма, общего разгрома движения, полной гибе-
ли планов и массовых арестов участников» 237. Этот
вывод, верный в общем виде, в применении к каждому
отдельно взятому декабристу нуждается в уточнении
и конкретизации. В самом деле, хотя все они — дворян-
ские революционеры, но по своим взглядам, убеждени-
ям, даже самому характеру и темпераменту, это были
разные люди, и, разумеется, они и вели себя по-разному.
Одни из них на первых же допросах без особого нажима
следователей сразу выкладывали все, что от них требова-
ли, другие являли собой пример стойкости и настоящего
героизма. Здесь необходим учет и самой обстановки
следствия, о чем уже говорилось, и индивидуальности
каждого подследственного.
Материалы следствия, если их брать в комплексе,
а не вырывать наиболее «информативные» и «откро-
венные» показания отдельных декабристов, свидетель-
ствуют, что эти показания давались в тот момент, когда
под тяжестью «улик» и очных ставок подследственный
принужден был во многом «признаваться». Однако до
этого момента он по мере возможности старался скрыть
наиболее опасные и особо «криминальные» факты своей
деятельности в тайном обществе, а в начале допросов
обычно отрицал и сам факт своей принадлежности к не-
му. В большинстве протоколов первых допросов, снятых
Левашевым, зафиксирован такой стандартный ответ до-
прашиваемого: «К тайному обществу не принадлежал
и о существовании оного не знал». Особенно это харак-
175
терно для «рядовых» членов тайных обществ, пола-
гавших, что против них нет достаточно веских улик.
Труднее было отрицать этот факт руководителям тайных
организаций ввиду очевидности для следствия их роли
в них. Впрочем, П. И. Пестель, как мы видели, вначале
также решительно отрицал не только свою принадлеж-
ность к тайному обществу, но и знание о его существова-
нии. Только убедившись в том, что следствию хорошо
известна его активная роль в Южном обществе, Пестель
стал давать подробные показания. Следует отметить,
что, пожалуй, никто из декабристов не подвергался
такому количеству устных и письменных допросов, оч-
ных ставок, как Пестель. Только за один день, 22 апреля,
он был приведен на 12 очных ставок! Ему предъявлялись
наиболее детально разработанные вопросные анкеты:
к примеру, анкета от 22 декабря состояла из 39 «пун-
ктов», от 13 января — из 55, от 1 апреля — из 47 2 .
Неверно и сложившееся мнение о том, что декабри-
сты на первых же допросах спешили выдать многих
своих товарищей. Достаточно обратиться к протоколам
этих допросов, чтобы убедиться, что большинство допра-
шиваемых стремились скрыть имена своих товарищей
по тайным обществам. По этому поводу правитель дел
Следственного комитета А. Д. Боровков писал: «Главное
упорство большей части допрашиваемых состояло в со-
крытии соумышленников; но когда им показали бывшие
в Комитете списки членов их обществ, когда сказали им,
что все они уже забраны, тогда они стали чистосердеч-
нее» 239.
Особенно упорно подследственные отрицали факт
своего участия в замыслах цареубийства или даже зна-
ния о них, сознавая особую опасность для себя и своих
товарищей признания, которого настойчиво добивалось
следствие. У многих из них удалось вырвать эти призна-
ния только в конце расследования. Конец апреля —
начало мая 1826 г. были самыми критическими днями
для декабристов. Будучи во всеоружии собранных мно-
гочисленных улик и фактов, полученных путем большо-
го числа перекрестных допросов, дополнительных «во-
просных пунктов», очных ставок и психологического
нажима, следствие вырвало у многих подследственных
признание этого криминального факта.
В начале следствия, если допрашиваемый категори-
чески отрицал свою вину (принадлежность к тайному
176
обществу, участие в его совещаниях, в разработке планов
восстания, в самом восстании и т. д.), его оставляли
«в покое» на некоторое время (иногда на месяц и более),
занимаясь собиранием о нем «улик» путем специальных
«вопросных пунктов», посылаемых к другим подслед-
ственным. Когда «улики» были собраны, подследствен-
ного снова вызывали в комитет и предъявляли ему эти
«улики», устраивали очные ставки и в конечном счете
добивались «признания». Узники и сами прекрасно
понимали, что полное запирательство бессмысленно,
когда следствие располагало против них многими дан-
ными. Обычно по заданным вопросам декабристы полу-
чали представление о степени осведомленности комитета
и в зависимости от этого строили свою тактику поведе-
ния.
Некоторые декабристы стремились показывать толь-
ко то, что было уже известно следствию, скупо отвечая
на прямо поставленные вопросы. Характерным приме-
ром является поведение на допросах Никиты Муравьева,
глубоко проанализированное академиком Н. М. Дружи-
ниным. «Показания Н. Муравьева,— писал он,— даны
очень умело и тонко: под маскою внешней откровенно-
сти, в форме сухого, но обстоятельного рассказа они
заключают в себе строгий расчет и обдуманную тактику.
По содержанию поставленных вопросов Н. Муравьев
быстро улавливает, о чем можно открыто высказываться
и о чем следует безнаказанно умолчать. Учитывая со-
здавшуюся обстановку — последствия чужой откровен-
ности, неуязвимость отсутствующих членов, важность
того или иного события,— Н. Муравьев старается искус-
но маневрировать между подводными камнями полити-
ческого процесса. Без нужды он не забегает вперед, но
старается всюду, где можно, сохранить инициативу пер-
вого определяющего показания. Он дает «Историческое
обозрение хода общества», предупреждая новые вопросы
искусной и односторонней комбинацией событий; почти
нигде он не лжет, но умело замалчивает и затушевывает
явления; а там, где он не может быть проверен — в скры-
тых явлениях личной жизни,— он становится намеренно
лаконичным и решается на отрицание несомненных,
документально установленных фактов. Такая тактика
сопровождает его с начала и до конца следственного
240
процесса» .
П. Н. Свистунов за внешней откровенностью стре-
177
милея скрыть от следствия свою главную вину — одоб-
рение республики и участие в разработке планов царе-
убийства. Только 22 апреля под градом «улик» на очных
ставках следователи добились от него признания в «со-
гласии на цареубийство». Так же вел себя и один из
самых молодых и активных участников восстания 14 де-
кабря, поручик лейб-гвардии Финляндского полка
Н. А. Панов. Он давал Следственному комитету предель-
но лаконичные, сдержанные, практически не содержав-
шие имен показания. Панов говорил только о себе
и отвечал только по тем пунктам, по которым его запра-
шивали, не уклоняясь от ответов, не пытаясь умалить
своей вины или избежать ответственности за свои по-
241
ступки .
М. А. Назимову на первом допросе удалось оправ-
даться, и он был отпущен на свободу. Но через месяц его
вновь арестовали. Во время следствия в течение полуто-
ра месяцев (с конца января до начала марта) он отвечал
на все предъявленные ему вопросы незнанием. Только
3 марта, будучи ознакомлен с показаниями против него
Нарышкина, Оболенского и Н. Муравьева, Назимов
понял, что запирательство бесполезно, и решил изменить
тактику. Он направил письмо в Следственный комитет,
в котором писал, что ожидает «вопросных пунктов»,
дабы «ответствовать по оным по совести и откровенно».
8 марта Назимову были посланы 23 «вопросных пун-
кта», на которые он дал обстоятельные, но далеко не
«откровенные» ответы. Да, он «сожалеет» о своем пре-
жнем «безумном запирательстве», «раскаивается в пре-
ступлении» (в участии в тайном обществе и недонесении
о нем), но сам практически ничего преступного не со-
вершал, был второстепенным членом общества, о дея-
тельности которого ничего не знал, ибо не был информи-
рован об этом другими. Правда, вел «непозволительные
разговоры», но, узнав о «происшествии 14 декабря»,
поспешил в Петербург, чтобы взять свое прошение об
отставке и служить новому императору. В показаниях
Назимов не назвал новых имен и фактов, которые ранее
были бы неизвестны следствию. Зная, что письма его
к братьям проходят цензуру Следственного комитета, он
подробно писал в них о своем «раскаянии» 242.
Тщательно продуманны и осторожны были показа-
ния Н. А. Бестужева. Он очень скупо и сдержанно
говорил о планах и действиях Северного общества,
178
называл имена только тех его участников, которые, как
он убеждался, уже были известны следствию, резко
критиковал современное ему состояние России, которое,
по его мнению, было таково, что «неминуемо должно
случиться великому государственному потрясению».
Именно это обстоятельство, доказывал Н. Бестужев,
и заставило тайное общество из-за опасения, что перево-
рот мог начаться «с низших сословий», действовать
«в рамках закона», дабы предупредить «безначалие».
«Единственное спасение полагали мы в законах,— пи-
сал он в своих показаниях,— коими, не желая ограни-
чить власти монарха, хотели обуздать тех, кои во зло
употребляли его доверие. Мы надеялись, что вся гвардия
соберется близ Сената, и тогда хотели испросить на-
следника престола даровать нам законы, столь драго-
ценные и столь желаемые нашим отечеством» 243.
Своеобразно вел себя на следствии Д. И. Завалишин.
Советские исследователи отмечают его незаурядность
и образованность, но вместе с тем и крайнее тщеславие,
налет авантюризма, болезненное самомнение, что отра-
зилось и на его отношениях с товарищами, и на характе-
ре его многочисленных мемуарных и публицистических
произведений. Завалишин, как и Назимов, арестовы-
вался дважды. Вначале ему также удалось доказать свою
невиновность, и он был освобожден (16 января). 2 марта
В. А. Дивов в состоянии тяжелого душевного надлома
дал следствию показания о себе и о роли Завалишина
в тайном обществе. Вновь взятый под арест, Завалишин
тонко продумал целую серию сбивающих следствие по-
казаний. Ссылаясь на свои письма к Александру I от
21 августа 1820 г. и 21 октября 1825 г., он пытался пред-
ставить себя «правительственным шпионом». Содержа-
ние этих писем, затребованных Следственным комите-
том, не подтвердило его показаний. В ходе следствия
Завалишин направил императору письмо с уверениями
в том, что он вступил в Северное общество с целью вы-
дать его участников. Однако Николай I и Следственный
комитет не поверили ему. На всем продолжении след-
ствия Завалишин не выдал никого из членов тайного
общества и до начала мая продолжал мистифицировать
следователей. Было принято решение: «Завалишина
уличить очными ставками». Две серии очных ставок
9 и 21 мая с Рылеевым, Оржицким и офицерами Гвар-
дейского морского экипажа помогли сломить его упор-
179
ство: Завалишин уже не смог отвергнуть очевидные
и единогласные против него свидетельства и вынужден
был представить «истинное сознание всех намерений
и действий своих». 20 мая в письме, направленном в
Следственный комитет, Завалишин откровенно писал:
«Я нахожусь в таком положении, что не могу лгать, если
бы и хотел то сделать». 29 мая он послал письмо Нико-
лаю I с просьбой, чтобы тот, лишив его чинов и дворян-
ства, сослал «в монастырь Иоанна Предтечи на Ирты-
ше» (полагая это высшей мерой наказания) 244. Царский
суд, как мы знаем, решил иначе: Завалишин был отнесен
к первому разряду и осужден к «смертной казни отсече-
нием головы».
Упорную борьбу со следователем вел Г. С. Батеньков.
«Никто, как Батеньков, так не «играл» со следствием,
то отрицая все, то давая поражающие остротой призна-
ния, то беря их обратно, то вновь возвращаясь к ним и
клятвенно подтверждая их правильность»,— писала
М. В. Нечкина 245. Он неоднократно менял на допросах
свою тактику, переходя от полного запирательства до
прямого наговаривания на себя, стремясь сбить с толку
Следственный комитет. Сначала Батеньков отрицал все
выдвинутые против него обвинения. К середине марта,
после предъявления показаний других членов Северного
общества и многочисленных очных ставок с ними, он от
полного запирательства резко перешел к самым откро-
венным признаниям, бесстрашно заявляя о высокой
цели тайного общества и представляя себя одним из
главных его деятелей. В письме от 18 марта, направлен-
ном в Следственный комитет, Батеньков смело заявил:
«Постыдным образом отрицался я от лучшего дела
в моей жизни. Я не только был член тайного общества, но
член самый деятельный. Предприятие, план его, цель
покушения — все мне принадлежит, или во всем я при-
нимал великое участие». Он бросил в лицо следователям
слова о благородной цели общества, в котором состоял,
и об историческом значении дня 14 декабря: «Тайное
общество наше отнюдь не было крамольным, но полити-
ческим. Оно, включая разве немногих, состояло из
людей, коими Россия всегда будет гордиться. Ежели
только возможно, я имею полное право и готовность
разделить с членами его все — не выключая ничего...
Покушение 14 декабря не мятеж, как, к стыду моему,
именовал я его несколько раз, но первый в России опыт
180
революции политической, опыт почтенный в бытописа-
ниях и в глазах других просвещенных народов. Чем
менее была горсть людей, его предпринявшая, тем слав-
нее для них; ибо, хотя по несоразмерности сил и по
недостатку лиц, готовых для подобных дел, глас свободы
раздавался не долее нескольких часов, но и то приятно,
что он раздавался» 246. В конце марта — начале апреля
в письмах в Следственный комитет и к самому царю
Батеньков отказался от своих показаний, «кои написал
в совершенном отчаянии», просил царя о милосердии,
пытался даже создать версию, что он якобы проник
в среду заговорщиков с целью их «разоблачения». «Этот
бунт «единоборства» узника со следствием в каменном
мешке Алексеевского равелина производит трагическое
впечатление»,— отмечала М. В. Нечкина 247. Одиночное
заключение в полутемной камере и град очных ста-
вок, обрушенных на него следователями, серьезно по-
дорвали силы Батенькова: он неоднократно говорил
о близости своего безумия и даже объявил себя сумас-
шедшим. Однако пытка Батенькова одиночным заключе-
нием продолжалась после следствия и суда над ним еще
целых 20 лет! Отнесенный Верховным уголовным судом
к третьему разряду, он фактически понес более тяжкое
наказание, чем приговоренные к первому разряду. Его
двадцатилетнее заключение в полной изоляции * было
несравнимо тягостнее отбывания каторги на Нерчин-
ских рудниках или на Петровском заводе.
С поразительным спокойствием и редким самообла-
данием вел свою систему защиты И. И. Пущин. Он был
предельно сдержан, осторожен, уклончив в ответах,
давал чрезвычайно короткие показания и только о том,
что было известно следствию. Он даже мистифицировал
комитет ссылками на вымышленные имена или на умер-
ших лиц: говоря о принявших его в тайное общество, он
ссылался то на умершего Павла Черевина, то на некоего
«капитана Беляева», которого следствию пришлось дол-
го разыскивать, делая запросы и наводя справки.
Только через пять месяцев (19 мая), уличенный многи-
ми другими показаниями, Пущин вынужден был со-
знаться: «Беляев есть вымышленное лицо» и назвал
принявшего его Бурцова, что уже было установлено
* Все эти годы Батеньков содержался в каземате № 5 Алексеев-
ского равелина, значась под вымышленной фамилией Бекетова.
181
к тому времени. Наиболее подробный допрос Пущину
был устроен 6 мая. Предложенная ему вопросная анкета
касалась всех сторон деятельности тайного общества,
в особенности связи Южного общества с Северным,
республиканской программы, проблемы цареубийства
и т. д. Вопросы носили характер развернутых и деталь-
ных, были полны конкретных фактических сведений
о деятельности декабристов, чтобы дать понять Пущину,
насколько комитет был хорошо осведомлен о всех дета-
лях и о его личном участии в делах тайного общества.
Следователи требовали от допрашиваемого лишь под-
тверждения предъявленных ему фактов. Пущин катего-
рически отрицал выдвинутые против него обвинения
в республиканизме и замыслах цареубийства. На требо-
вание Следственного комитета назвать имена членов
учрежденного им в Москве Практического союза (ста-
вившего целью начать «практическую» работу осво-
бождения крестьян с отпуска на волю дворовых) Пущин
заявил: «Поименование членов сего союза я почитаю
излишним, ибо сие не входит в состав требований Коми-
тета». Следователи были возмущены тем, что узник
вздумал поучать их, как вести следствие. Пущину было
сделано строгое внушение «не умствовать и не рассуж-
дать, входит ли знание о сем союзе в состав требований
Комитета или нет» 248.
Стойко держались на следствии многие видные дея-
тели Южного общества. А. П. Барятинский, В. Л. Давы-
дов, А. П. Юшневский и С. Г. Волконский сначала упор-
но отрицали свою активную роль в тайном обществе, а
также знакомство с основными положениями республи-
канской программы Пестеля. Только после многочис-
ленных допросов, предъявления показаний других под-
следственных, проведения очных ставок следствию уда-
валось сломить упорствовавших.
Удивительную настойчивость в отказе давать показа-
ния проявил В. И. Враницкий. Арестованный в январе
1826 г., он признал себя членом тайного общества лишь
в апреле на очной ставке с И. С. Повало-Швейковским
и только в конце следствия вынужден был сознаться
в знании о замыслах цареубийства 249.
Как правило, обвиняемые занимали позицию «неве-
дения», ссылались на «забывчивость» и «плохую па-
мять». Например, А. П. Барятинский на допросах
постоянно жаловался: «Слабость моей памяти приводит
182
меня в отчаяние» или «У меня столь слаба память, что
забываю даже имена мне очень знакомых особ после
малой разлуки». Он давал туманные и сбивчивые отве-
ты, старался под видом «слабой памяти» как можно
больше скрыть от следствия. Только 22 апреля на очной
ставке с Пестелем Барятинский вынужден был «вспом-
нить» о своем согласии на введение в России республи-
ки 250.
Ф. Ф. Вадковский — первая жертва доносов 1825 г.—
не отрицал своей принадлежности к Южному обществу
и связи с Пестелем. Он признался, что говорил Шервуду
о цареубийстве и подготовке восстания «в воспаленном
воображении, не отдавая себе отчета». Когда 23 февраля
поступили показания Николая Булгари о том, что Вад-
ковский знал и разделял сокровенную цель Южного
общества — цареубийство и введение республики, а так-
же о связях этого общества с Польским и Кавказским,
Вадковский отверг все обвинения. 15 марта он был при-
веден на очную ставку с Николаем Булгари, где, «отри-
цая подробности», признал, что ему была известна
главная цель тайного общества — «истребить всю цар-
ствующую фамилию в один раз и основать республику».
В конце апреля Следственный комитет из показаний
М. И. Муравьева-Апостола и П. Н. Свистунова получил
более определенные и подробные данные о готовности
Вадковского совершить покушение на Александра I в
1824 г. Стало известно, что у него даже было «духовое
ружье» для этой цели. В ответ на предъявленные «ули-
ки» Вадковский сначала пытался представить все разго-
воры с Муравьевым-Апостолом и Свистуновым на этот
счет как «пустословие». По поводу «духового ружья»,
которое он хранил в своей деревне якобы «единственно
из пустой шалости», он сказал: «Я восковою дробью
разгонял петухов, поющих около моей квартиры и ме-
шавших мне сим разговаривать, читать и заниматься
музыкой». Следственный! комитет не поверил столь на-
ивным объяснениям Вадковского и 28 апреля привел его
на очные ставки со Свистуновым и М. И. Муравьевым-
Апостолом, с показаниями которых Вадковский еще до
начала очных ставок вынужден был согласиться251.
Таким образом, только путем предъявления многочис-
ленных «улик» подследственному и назначения очных
ставок Следственный комитет добивался от него самых
опасных признаний.
183
М. С. Лунин был арестован тогда, когда следствие
уже подходило к концу и в распоряжении его находился
значительный уличающий декабриста материал. Он от-
верг все обвинения, связанные с его участием в практи-
ческой деятельности какого-либо тайного общества, ка-
тегорически отказывался назвать имена его членов.
Следственное дело Лунина, одного из давних и активных
деятелей декабризма, невелико. Его ответы на много-
численные вопросы не давали Следственному комитету
по сути дела никакой новой информации. Отвечая 8 ап-
реля на присланную в Варшаву из Петербурга обшир-
ную вопросную анкету, Лунин писал: «Я никем не был
принят в число членов тайного общества, но сам присое-
динился к оному... Основателей же оного я не могу
назвать, ибо это против моей совести и правил... Я поста-
новил себе неизменным правилом никого не называть
поименно». Не порицая товарищей и не отрицая оче-
видного факта своего пребывания в Союзе благоденст-
вия, Лунин показывал, что он «прекратил сношения с
тайным обществом в начале 1822-го года», действовал же
в этом обществе «в духе намерений покойного императо-
ра постепенным приуготовлением народа к принятию
законно-свободных учреждений», дарованных Польше
«и обещанных России». Признаваясь в своей осведом-
ленности о «московском заговоре» 1817 г., он представил
его как «происходящий от расстройства способностей
ума» одного только Якушкина, и якобы остальные чле-
ны тайного общества полагали, что Якушкин, имея
«припадки сумасшествия, и, следовательно, позабыв
о сем, не будет упорствовать в своем заблуждении».
Совещания у Глинки и Шипова в 1820 г. были охаракте-
ризованы в ответах Лунина как частные разговоры
нескольких лиц, и сам он «не помнит», какие тогда
предложения «делались». На вопрос: «С каким намере-
нием был вами куплен литографический станок?» —-
Лунин отвечал, что он приобрел его для облегчения
переписки по делам своего имения. Эти доводы декаб-
рист повторил и в своем показании от 16 апреля, когда он
уже был привезен в Петербург. Здесь он убедился, что
многие его товарищи по Союзу благоденствия (Тру-
бецкой, Пестель, Глинка, Якушкин, Шипов, Долгору-
ков, Никита, Артамон и Александр Муравьевы, Федор
Толстой, М. И. и С. И. Муравьевы-Апостолы) предстали
перед Следственным комитетом, и 18 апреля назвал ему
184
их имена, присовокупив еще умершего М. Н. Новикова
и находившегося за границей Н. И. Тургенева. В заклю-
чение своего краткого показания Лунин писал:
«Я ласкаюсь несомненною надеждою, что высочайше
учрежденный комитет, руководствуясь справедливо-
стию и великодушием, примет во уважение причины,
побудившие меня замедлить объявление имен членов
тайного общества» 252.
30 апреля Следственный комитет предъявил Лунину
наиболее опасные для него обвинения: в намерении еще
в 1816 г. совершить покушение на Александра I «с пар-
тией в масках на Царскосельской дороге», в согласии на
предложение Пестеля возглавить «отряд обреченных»,
который должен был совершить «первый акт револю-
ции» (цареубийство). В ответ на них 2 мая Лунин
указал, что он когда-то лишь «упомянул о средстве
нападения на Царскосельской или другой какой-либо
дороге», но «касательно ж масок и других к сему под-
робностей» он «не в состоянии по давности времени
припомнить», о предложении же Пестеля он «не имеет
ясного и подробного сведения». «Может быть, Пестель
и говорил мне об оном,— писал Лунин,— но я никогда
не обращал особенного внимания на бесчисленное мно-
жество проектов, которые занимали воображение членов
общества и на которые я нередко предварительно согла-
шался, избегая излишнего и бесполезного словопре-
ния» 253. Большего следствие от него не могло добиться.
Многие декабристы имели время подготовиться и вы-
работать определенную линию поведения на следствии.
Даже будучи взятыми под арест, они иногда договарива-
лись между собой, как себя вести. «Когда мы сидели
в каземате (точнее, на главной гауптвахте.— В. Ф.),—
показывал А. В. Дивов,— я, мичманы Беляев 1-й и 2-й и
Бодиско 2-й, то сговаривались ничего не говорить про
вечер накануне 14 декабря» 254. М. А. Фонвизин так
определял свою линию поведения на следствии: отри-
цать всякую практическую деятельность как члена
тайного общества, представляя участие в нем лишь
в плане занятий политической теорией. Когда Фонвизи-
на везли в Петербург, то при встрече с В. П. Зубковым
(взятым также под арест) он сказал, что «считал долгом
честного человека не скрывать свои мнения, что зани-
мался политикой как теорией, но никогда не думал о ее
применении» 255.
185
Н. В. Басаргин вспоминал, что он был взят под арест
вместе с Ф. Б. Вольфом и по дороге в Петербург они
«уговорились при допросах молчать и не говорить ниче-
го, чтобы не запутать товарищей». Но впоследствии они
убедились, что совершенно «молчать» и «не говорить
ничего» было невозможно и даже бессмысленно. «Это
было неблагоразумно и бесполезно»,— считал Басар-
гин 256.
Как только начались аресты на юге России,
А. П. Юшневский и братья А. А. и Н. А. Крюковы усло-
вились не признаваться ни в чем на допросах, полагаясь
на то, «что по неимению доказательств невозможно
будет уличить их» 257. Однако эти «доказательства» по
показаниям других им были предъявлены, но и тогда
они продолжали упорно отрицать свою активную роль
в Южном обществе и знакомство с основными положени-
ями его программы. Следственный комитет особенно
часто прибегал к очным ставкам для «уличения» этих
декабристов. Так, А. П. Юшневский сначала заявил
следователям: «Ни о каком тайном обществе не знаю,
ниже ни к какому не принадлежал и не принадлежу».
Позже под угрозой очной ставки он вынужден был со-
знаться в принадлежности к тайному обществу, но
пытался доказать, что «составлял в оном лицо более
мнимое, нежели действительное» *. Окончательно Юш-
невский признался в участии в важнейших делах тайно-
го общества, в поддержке республиканской программы
и планов цареубийства лишь 22 апреля, приведенный на
очную ставку с Пестелем 258.
Н. А. Крюков особенно долго «упорствовал в запира-
тельстве», утверждая, что «никогда [к] тайному обще-
ству не принадлежал». О его поведении на допросе
свидетельствует следующая запись в журнале След-
ственного комитета от 13 января: «Допрашивали Крюко-
ва 2-го, который, несмотря на явные против него улики,
не только от всего отказался, но еще в выражениях
употреблял дерзость, даже тоном некоторого презрения,
а в бумагах его найдены многие выписки самых соблаз-
нительных мнений из новейших философов; решили
просить заковать в железа». Вплоть до начала апреля
* В «Алфавите» о Юшневском записано: «Сознался не иначе, как
тогда, когда приводим был на очные ставки, до которых, однако, не
допускал» (ВД. Т. VIII. С. 214).
186
Н. А. Крюков упорно не признавал всякое участие в дея-
тельности Южного общества. Только 3 апреля после
двух очных ставок, с Н. И. Лорером и Н. Ф. Заикиным,
он признал себя членом тайного общества, но отрицал
активное участие в нем и знание его республиканской
программы. 22 апреля, когда Н. А. Крюков был приведен
на очную ставку с Пестелем, не допуская до нее, он
вынужден был признаться в своих республиканских
взглядах и в согласии на цареубийство 259.
Для тактики декабристов на следствии особенно
характерным было стремление всячески преуменьшить
свою роль в тайном обществе, если принадлежность
к нему была доказана следствием и отрицать этот факт
было уже невозможно. Обычными ответами такого рода
были: «на совещаниях общества не был», «в делах обще-
ства никогда участия не принимал», «целей и планов
общества не знал». Подследственный доказывал «слу-
чайность» своего пребывания в обществе, пассивность,
желание отстать от него в подходящий момент; недоне-
сение начальству о тайном обществе объяснял данным
товарищам честным словом не разглашать вверенной
тайны, нежеланием «прослыть доносителем» или просто
тем, что не принимал «всерьез» тайное общество, не
предвидел «опасных последствий».
Свое вступление в тайные общества многие оправды-
вали «молодостью», «неопытностью», «духом времени».
Так, штаб-ротмистр Белорусского гусарского полка
И. П. Жуков, принятый в Южное общество М. П. Бесту-
жевым-Рюминым, хотя и признал свою принадлежность
к тайному обществу, но доказывал, что «особенных
препоручений от общества не имел» и «никогда дей-
ствия в пользу общества не делал», стал его членом,
«желая блага России», а «намерение общества», ему
объявленное, «не имело ничего предосудительного». На
вопрос следователей, почему он не «объявил» об этом
обществе и о принявшем его «заговорщике» Бестужеве-
Рюмине, Жуков ответил: «Не объявил же ближнему
своему начальству единственно из сожаления подвер-
гнуть молодого человека (Бестужева-Рюмина.— В. Ф.)
законной ответственности и потому, что я не был еще
достаточно уверен в истинном существовании подобного
общества» 26°.
Корнет Кавалергардского полка Н. А. Васильчиков,
принятый в тайное общество П. Н. Свистуновым, при-
187
знав этот факт после предъявленных ему «улик», пока-
зывал: «Я знал, что общество сие имело намерение
либеральное, но подробности оного мне неизвестны». На
вопрос следствия, почему он не объявил о существова-
нии общества, Васильчиков ответил: «Хотя я вскоре
узнал и чувствовал свою неосторожность и даже могу
сказать, глупость, но объявить об обществе не хотел,
гнушаясь названием доносчика. Впрочем, общество сие
и намерение оного полагал столь маловажными, что не
заслуживало оно внимания правительства» 26‘.
М. Ф. Голицын объяснил Следственному комитету,
что не донес о тайном обществе правительству, «потому
что не считал это важным», а А. 3. Муравьев заявил:
«Признаюсь, что должен был о существовании тайного
общества сказать, но мысль прослыть доносчиком меня
9А2
в сем останавливала» .
А. Ф. Фролов пытался объяснить свое вступление
в члены Общества соединенных славян намерением «до-
нести начальству об обществе» 263. Однако следствие
было не столь наивным, чтобы поверить этому: Фролов
был отнесен судом ко второму разряду и приговорен
к пожизненной каторге.
Ротмистр Кавалергардского полка Л. П. Витген-
штейн, сознаваясь во вступлении в 1820 г. в Союз
благоденствия, уверял Следственный комитет, что «не
видел в оном ничего противузаконного», во все время
существования этого общества «был с [его] членами в
весьма малом сношении», а вернувшись в 1821 г. из
Лайбаха и узнав, «что общество сие рушилось», впослед-
ствии с членами его никаких связей не имел «и твердо
полагал, что оное более не существует» 264.
Младший брат И. И. Пущина, капитан М. И. Пущин,
показывал, что он стал членом тайного общества всего
«за два дня до происшествия 14-го числа» и «вошел
в оное никак не с намерением быть сочленом общества
сего», о котором не имел никакого понятия, «а напротив,
чтобы, узнав несколько о намерении людей», или по-
дозреваемых, «своими словами и справедливыми замеча-
ниями расстроить намерение людей сих» 265.
Корнет Кавалергардского полка А. М. Муравьев
(брат Никиты Муравьева), принятый в Союз благоден-
ствия М. С. Луниным еще в 1819 г., а затем после его
роспуска вновь принятый в тайное общество в
1824 г. М. И. Муравьевым-Апостолом и сам принявший
188
четырех офицеров-кавалергардов, заявил следствию:
«Меня побудили вступить в общество молодость и нео-
пытность, а скрывал от правительства, думая, что это
против мною данного слова» 266.
Полковник Воронежского пехотного полка А. В. Кап-
нист сначала отрицал факт своего вступления в тайное
общество, но после ознакомления с показаниями
Е. П. Оболенского и М. М. Нарышкина вынужден был
сознаться, что вступил в Союз благоденствия, поскольку
«в молодости был пылок, опрометчив и неопытен», но
теперь «образумился» и «платит за бессмысленное во
время оной поведение» 267.
Подпоручик 9-й артиллерийской бригады Н. И. Ти-
ханов, принятый в члены Общества соединенных славян
в 1825 г. при Лещине, после предъявленных ему улик
сознался в своей принадлежности к тайному обществу
и даже подробно рассказал об обстоятельствах своего
вступления в него, но категорически отрицал выдвину-
тые против него обвинения в агитации солдат, под-
держке республиканских взглядов членов общества и
знании планов цареубийства. Он доказывал, что знал
лишь «об улучшении правления и введении конститу-
ции», не ведал конечной цели тайного общества, его
планов и замыслов, был самым «недеятельным» членом
общества, даже «отнекивал» от него других «славян»,
«уклонялся» от совещаний, на которые его «приглашал»
И. И. Горбачевский. Следствие указало Тиханову, что
он, как давший подписку о непринадлежности к тайным
обществам, должен был донести начальству об обществе,
в которое был принят. Тиханов ответил, что «не постигал
всей важности тайного общества», а теперь «раскаива-
ется и просит милосердия всемилостивейшего госуда-
ря» 268.
Офицеры Кавалергардского полка А. Н. Вяземский,
А. Л. Кологривов и П. П. Свиньин, сознавшись после
долгих запирательств в своей принадлежности к Се-
верному обществу, пытались уверить следствие, что
«они вступили в общество по безрассудности».
А. П. Юшневский доказывал, что вступил в тайное обще-
ство, «не видя в нем ничего противузаконного».
Н. Я. Булгари свое вступление в тайное общество объ-
яснял «неосторожностью, излишней доверчивостью, лег-
комыслием, молодостью лет», а главное — уверенно-
стью, «что оно не имеет ничего преступного» 2 9.
189
«Молодость и безрассудность были причиною вступ-
ления моего в тайное общество»,— заявил следствию
С. И. Кривцов. К тому же, как считал он, «намерение
общества не имело ничего противузаконного». Став чле-
ном Северного общества, Кривцов якобы вскоре «раска-
ялся» в этом поступке, стал «удаляться» от общества,
никаких связей с его членами не имел и вообще считал
его «прекращенным». Однако из показаний Пестеля,
Ф. Вадковского, Свистунова и Горожанского Следствен-
ному комитету стала очевидной активная роль Кривцова
в тайном обществе. Пестель показал, что Кривцов был
«в полном революционном и республиканском духе».
Выяснилась также его готовность принять участие в по-
кушении на Александра I в 1824 г. («во время бала
в Белой зале»). Под градом неопровержимых улик
Кривцов, не отвергая выдвинутые против него обвине-
ния, сослался на свою «плохую память», на вероятность
того, что он «в пылу минутного заблуждения» мог что-то
сказать, что-то обещать, но не придал этому «значения»
и «вскоре забыл» 270.
Ротмистр лейб-гвардии Гусарского полка А. И. Сабу-
ров имел давние связи с Южным обществом. Он вступил
в него в мае 1821 г., после роспуска Союза благоден-
ствия, и знал сокровенную цель тайного общества. На
следствии он сначала пытался доказать, что лишь «слы-
шал» в 1824 г. от Барятинского об этом обществе. Когда
Сабурову были предъявлены неопровержимые улики его
принадлежности к Южному обществу, он, хотя и со-
знался в этом, попытался доказать, что «не брал никако-
го в нем участия» и решился «прервать все сношения
с обществом». «Если вы искренно познали вину свою
и чистосердечно решились прервать все сношения с об-
ществом,— указывал Сабурову Следственный коми-
тет,— то какие причины обращали к нему ваше внима-
ние и почему вы, по званию офицера и по долгу верно-
подданного, не предварили правительство о существова-
нии злоумышленного общества, угрожавшего опасно-
стию и правительству и вообще всем состояниям?»
Сабуров на это ответил: «Меня удержала мысль, что
общество еще столь ничтожно, столь мало, что должно
пройти многим десяткам лет, прежде нежели оно может
иметь какое-нибудь влияние. Мысль же сия тем веро-
ятнее мне казалась, что я везде видел истинную при-
верженность всех состояний к правительству» 27 *.
190
Серьезным криминалом для подследственного явля-
лось участие в «мятеже» или даже в «подготовке
к мятежу». Уже на первых допросах в Зимнем дворце
и в следственных комиссиях при гвардейских полках
столичного гарнизона следователи стремились выяснить
все подробности о действиях каждого из вышедших на
Сенатскую площадь в день 14 декабря. Взятые с оружи-
ем в руках не могли отрицать очевидного факта своего
участия в восстании, однако они стремились доказать
следствию «случайность» своего пребывания в рядах
восставших, оправдывали это пребывание «верностью»
первой присяге, желанием «удержать» находившихся
под их командой солдат и матросов «от беспорядков».
Так, Б. А. Бодиско уверял, что он «был увлечен» на
Сенатскую площадь «против своей воли» и вел себя там
пассивно. Н. П. Акулов свое присутствие в рядах вос-
ставших объяснял тем, что «явился на площадь, не смея
оставить» вверенных ему людей и «надеясь еще оттуда
возвратить их к их обязанностям». Ф. Г. Вишневский
доказывал, что вышел на Сенатскую площадь с баталь-
оном моряков единственно для того, чтобы удержать
в порядке людей своей команды. М. А. Бодиско отказ от
присяги Николаю Павловичу объяснял опасением «пре-
ступить клятву на верность и подданство цесаревичу»
(Константину), а на Сенатскую площадь был «увлечен»
восставшими и находился на площади при своей роте
только «для удержания ее в порядке»2'2.
Подпоручик лейб-гвардии Гренадерского полка
П. Д. Прянишников объяснил свое присутствие в рядах
восставших тем, что, «быв вовлечен в толпу бунтовщи-
ков, из оной вытти с прочими офицерами не успел».
Затем показал, что «оставался в толпе мятежников из
опасения, боясь потерять жизнь от руки бунтовщика,
которая [жизнь] посвящена царю и отечеству». В ре-
зультате дальнейших расследований Следственный ко-
митет констатировал: «Оправдания Прянишникова о
причинах нахождения его в числе мятежников не под-
твердились и оказались ложными». Подпоручик гвар-
дейского штаба А. Д. Искрицкий, вступивший еще
в Союз благоденствия и принимавший активное участие
в восстании 14 декабря, сначала пытался полностью
отрицать даже знание о существовании тайного обще-
ства («я о тайном обществе не знал»), а свое пребывание
на Сенатской площади в день 14 декабря (он был в рядах
191
восставших до конца восстания) объяснял «любопыт-
ством». В заключение своего показания Искрицкий
заявил: «...буде есть на меня какое показание, то прошу
очной ставки с обвинителями». Следственный комитет
собрал против него веские «улики» и пригрозил, что
«продолжение отрицательства ни к чему иному послу-
жить может, как к усугублению вины вашей». Под
тяжестью этих «улик» Искрицкий вынужден был при-
знать предъявленные ему обвинения. Подтвердив факт
своего вступления в тайное общество, он писал: «По
молодости я не обдумал худых последствий, могущих
произойти от сего». Затем он направил письмо к
А. X. Бенкендорфу, прося снисхождения за то, что не
был откровенен в своих первых показаниях 273.
В мемуарной и исследовательской литературе не-
редко утверждается, что некоторые декабристы в на-
дежде своими откровенными показаниями добиться ос-
вобождения якобы приписывали себе «преступления»,
которых не совершали. Так, например, возникла версия
о «самооговоре» П. И. Фаленберга *. Суть ее заключа-
ется в следующем. Фаленберг, находясь в сухопутном
госпитале, имел случай встретиться со своим дальним
родственником Н. Н. Раевским (младшим), который
привлекался к следствию по делу декабристов и был
отпущен на свободу за недостатком улик. Раевский
будто бы сказал Фаленбергу, что он признался во всем
и за это его освободили, а потому он советовал Фаленбер-
гу сделать то же. Последний, уверенный, что его вы-
пустят, если признается, стал не только признаваться во
всем, но и «наговаривать на себя». Так, он заявил на
следствии, что имел умысел убить царя и говорил об этом
Барятинскому. На очной ставке Барятинский будто бы
отверг это показание, а потом и сам Фаленберг написал
в письме Татищеву, что ни о каком цареубийстве не знал
и не слыхал, возвел на себя «напраслину» и берет назад
свое показание. Но было уже поздно — Следственный
комитет не поверил Фаленбергу, а Верховный уголов-
ный суд приговорил его к 20 годам каторжных работ. Об
этом писали в своих «Записках» сам Фаленберг, а также
* Версия о «самооговоре» Фаленберга подробно разобрана
А. В. Предтеченским в его вводной статье к «Запискам» Фаленберга
(см.: Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х годов.
Т. 1. М., 1931. С. 223-247).
192
(вероятно, с его слов) А. Е. Розен, А. М. Муравьев,
М. А. Бестужев, И. Д. Якушкин и В. И. Штейнгель.
Однако следственное дело Фаленберга говорит не о «са-
мооговоре», а о признании им действительно имевшего
место факта, когда Фаленберг во время принятия его
в тайное общество А. П. Барятинским обещал ему «по-
сягнуть» на жизнь Александра I, что отрицал Барятин-
ский на очной ставке 13 апреля 1826 г. Кроме того,
материалы следственного дела Н. Н. Раевского свиде-
тельствуют о том, что он и его младший брат Александр,
также привлекавшийся к следствию, ни в чем не призна-
лись и именно поэтому 17 января были освобождены
с «оправдательными аттестатами» 274.
Находившиеся ранее в Союзе благоденствия декабри-
сты стремились уверить Следственный комитет, что они
тогда действовали якобы в духе тех начинаний и планов,
инициатором которых был сам Александр I. Например,
М. Н. Муравьев цель своего тайного общества пред-
ставлял «совершенно не противузаконной», «даже устав
оного неоднократно хотели довести до сведения госуда-
ря». Сам он лишь формально состоял членом тайного
общества, активного участия в его делах не принимал, не
знал его сокровенной цели, да и вступил в него «по
велению общего мнения, которое не могло быть противно
<_>	275
покойному государю» .
«Настоящею целью общества,— писал в своих пока-
заниях на следствии М. А. Фонвизин о Союзе благоден-
ствия, в котором он состоял,— было действовать со-
вершенно в смысле правительства и деятельно вспомо-
ществовать оному к пользе и благоденствию России;
члены же сего общества долженствовали служить отече-
ству сверх обязанностей своего звания и деятельно
способствовать всякой пользе оного». Илья Долгоруков,
также не отрицая своего участия в Союзе благоденствия,
старался убедить следствие в благонамеренности этой
тайной организации, которая стремилась исключительно
«к добру и благу России», к распространению «доброй
нравственности», боролась против злоупотреблений и
чуть ли не помогала в этом правительству. «Цель обще-
ства,— показывал он,— была: улучшение нравственно-
сти и образования. Средства к тому: распространение
сведений, вспомоществование нещастным, соблюдение
справедливости». Что же касается «секретности» этого
общества, то, доказывал Долгоруков, «иначе нельзя было
8 В. А. Федоров	193
поступить в кругу злонамеренных людей, противящихся
добру»276.
В. П. Ивашев заявил на следствии, что Южное
общество, в которое он вступил, «не имело ничего проти-
вузаконного» и он даже полагал, что «оное со временем
должно сделаться гласным». Когда члена Южного обще-
ства штабс-капитана Н. И. Кутузова Следственный
комитет уличил в том, что он занимался не только «бла-
готворением», но и рассуждениями «о конституциях»,
тот ответил: «Что же касается до того, что я говаривал
о конституциях и других родах законодательства, то
были оные сочинения по сему предмету известны и по-
койному и ныне царствующему государю, и в них не
заключалось никаких предосудительных намерений, а
есть, так сказать, рассуждения общие, относящиеся до
277
сего предмета» .
Попытки подследственных декабристов отрицать ре-
волюционность тайных организаций, к которым они
принадлежали, доказать невинный характер их собра-
ний и совещаний, благонамеренность политических пла-
нов и программ, даже сама «верноподданническая поза»,
в которую они обычно становились и которая нередко
приводится современными исследователями в качестве
аргумента их «раскаяния» и «отречения» от идеалов,
являлись своеобразным приемом для сокрытия факта их
революционной деятельности. Либерально-буржуазная
историография этот тактический ход декабристов на
следствии приводила как доказательство «нереволюци-
онности» тайных обществ декабристов, якобы продол-
жавших либеральные начинания Александра I.
Вместе с тем декабристы на следствии отваживались
и на довольно смелые высказывания. Так, А. И. Борисов
заявил: «Я сам себя щитаю виновным против самовла-
стного правления, но по своему рассудку не признаю ни
себя, ни кого-либо из моих товарищей [виновными].
Может быть, я в заблуждении, но твердо уверен, что
законы наши неправы, твердость их находится в силе
и предрассудках. Знаю, что по законам должен [быть]
как заговорщик расстрелян, а как цареубийца четверто-
ван. По смягчении приговоров в России буду пригово-
рен, конечно, за первое: сослан на поселение, за второе
на каторжную работу, а государь верно из сострадания
переменит на вечное тюремное заключение... С радостию
ожидаю участь, готовую меня постигнуть»278. Здесь нет
194
мольбы ни о прощении, ни о снисхождении. А. И. Бори-
сов давал откровенные показания не от страха или
слабости, а, наоборот, с сознанием правоты своего дела.
Он нисколько не скрывал своей деятельности в Обществе
соединенных славян, обвиняя несправедливый полити-
ческий строй и его неправые законы, хотя прекрасно
сознавал, какая участь его ожидает и даже предугадывал
ее.
Я. М. Андреевич, перечисляя беды России, в заклю-
чение своего показания бесстрашно бросил следовате-
лям: «Желая блага своему отечеству, видя его угнетаемо
несправедливостями, решился на все, решился отыскать
причину злополучия моих соотечественников и, найдя,
истребить оную, хотя бы самому стоило жизни»2'9.
Д. А. Щепин-Ростовский на вопрос следователей,
почему, когда на совещании у Рылеева было решено
вывести войска «и произвести бунт», он «не отклонил»
этого решения, но даже сам деятельно в нем участвовал,
дал достойный ответ: «Потому что намерение наше
считал священным». Далее он смело заявил, что ре-
шился поднять солдат на восстание, «полагая исполнить
святой долг». Он и прочие с ним возбуждали в солдатах
«ревность, казавшуюся... обязанностию, а отнюдь не
преступным действием». Генералов В. Н. Шеншина
и П. А. Фредерикса он ранил потому, что «тогда почитал
их не начальниками, а преступниками». Все свои дей-
ствия Щепин-Ростовский называл благородным делом
во имя «святой цели». «Чувствовали ли вы всю важность
своего преступления, которое тогда совершали, и думали
ли о наказании, определенном по закону для бунтовщи-
ков?» — спросили его в Следственном комитете. Щепин-
Ростовский отвечал: «Бунтовщиком же себя не полагал,
ибо действовал по вышеупомянутой цели»280.
Следователей поражали твердость и убежденность
в правоте своего дела С. И. Муравьева-Апостола. На-
чальник Главного штаба 1-й армии К. Ф. Толь, сни-
мавший с него первый допрос в Могилеве, писал 15 янва-
ря Дибичу: «В разговоре с подполковником Сергеем
Муравьевым усмотрел я большую закоснелость зла».
19 января тяжелораненого, отягченного оковами
С. И. Муравьева-Апостола доставили в Петербург, а на
следующий день его допросил сам Николай I. Мужество
декабриста поразило царя. Впоследствии, вспоминая об
этом допросе, Николай писал, что С. И. Муравьев-Апо-
8*
195
стол — «образец закоснелого злодея» и «в своих мыслях
дерзок и самонадеян до сумасшествия, но вместе скры-
тен и необыкновенно тверд». Во все время следствия
С. И. Муравьев-Апостол не проявил ни раскаяния, ни
сомнений в правоте своего дела. 5 апреля в журнале
Следственного комитета было записано, что он «прини-
мал на себя все то, в чем его обвиняют другие, не желая
оправдываться опровержением их показаний, в заключе-
ние изъявил, что раскаивается только в том, что вовлек
других, особенно нижних чинов, в бедствие, но намере-
ние свое продолжает почитать благим и чистым, в чем
бог один его судить может, и что составляет единствен-
ное его утешение в теперешнем положении»281.
Некоторые декабристы не побоялись высказать не-
лестные слова в адрес самих членов Следственного
комитета. По свидетельству Е. И. Якушкина (слышав-
шего об этом от ссыльных декабристов в Ялуторовске),
Пестель в ответ на обвинение его в цареубийстве заявил
следователям: «Я еще не убил ни одного царя, а между
моими судьями есть цареубийцы» 282. Это был явный
намек на П. В. Голенищева-Кутузова, участника убий-
ства Павла I. Рассказывают также, что, когда тот же
Голенищев-Кутузов спросил Н. А. Бестужева: «Скажи-
те, капитан, как могли вы решиться на такое гнусное
покушение?» — тот хладнокровно ему возразил:
«Я удивляюсь, что это вы мне говорите». «Бедный Куту-
зов почти что остолбенел»,— вспоминал описавший эту
сцену А. В. Поджио. «Намек» на мартовские события
1801 г. сделал своим следователям в одном «дополни-
тельном показании» и В. И. Штейнгель. «Вы, милости-
вые государи,— писал он,— которые должны произвесть
надо мною суд по совести, приведите на память этой
самой совести события 1801 года с 11-го на 12-е марта».
В своих мемуарах Штейнгель вспоминал, что перепу-
ганные члены Следственного комитета потребовали от
него переписать слишком «дерзновенные» строки 283.
В следственном деле Штейнгеля эти показания отсут-
ствуют.
Таким образом, изучение материалов следствия и ме-
муаров декабристов выявляет немало примеров стойко-
сти и настоящего героизма, проявленных декабристами
на следствии.
196
11. Завершение следствия.
Его итоговые документы
К концу расследования каждому подследственному
декабристу были предъявлены семь стереотипных во-
просов «о воспитании». Наряду с вопросами об имени,
отчестве, летах, вероисповедании, присяге новому импе-
ратору следствие интересовалось: «Где воспитывались
вы? в публичном ли заведении и в каком именно? ежели
в частном или у родителей, то кто были ваши учителя
и наставники? не слушали ли сверх того особых лекций?
когда, у кого и где именно? с которого времени и откуда
заимствовали вы свободный образ мыслей, т. е. от со-
общества или внушений других, или от чтения книг или
сочинений в рукописях и каких именно? кто способство-
вал укоренению в вас сих мыслей?»
Опросная анкета была для всех одинакова, и посколь-
ку она была предъявлена декабристам на завершающем
этапе следствия, то ответы на нее не оказывали влияния
ни на ход его, ни на судьбу подследственного. Однако
запрос этот все же имел определенную цель: Николай I
стремился выяснить «идейные корни» открывшегося за-
говора. Ответы декабристов на предложенные следстви-
ем вопросы содержат ценнейший материал о формирова-
нии их освободительной идеологии. Российский импера-
тор ясно увидел опасность устоям самодержавия со сто-
роны передовой литературы (русской и зарубежной),
университетов, лицеев и частных учебных заведений, где
царил «вольный дух». Его опасения нашли отражение
в манифесте 13 июля 1826 г. Известно, что усиление
реакции после восстания декабристов в первую очередь
выразилось в жестоких гонениях на печать и просвеще-
ние, ибо, как откровенно заявляли Николай I и сановни-
ки из его ближайшего окружения (А. X. Бенкендорф,
С. С. Уваров), именно здесь таилась «революционная
опасность».
Следствие над декабристами практически было за-
вершено к началу мая 1823 г. С этого времени началась
деятельная подготовка к Верховному уголовному суду,
подводились итоги работы Следственного комитета. Для
судебного процесса заранее готовились сводки данных
о каждом декабристе — записки о «силе вины». Эта
ответственная работа была поручена правителю дел
Следственного комитета Боровкову. Еще 29 января
197
1826 г. комитет принял решение приступить к составле-
нию «записок из показаний злоумышленников для окон-
чательного определения вины каждого». Боровков за-
нялся этим 7 февраля 284. Впоследствии «записки» были
представлены в Верховный уголовный суд, были оглаше-
ны на первых его заседаниях, а затем приобщены
к следственным делам декабристов *.
В начале февраля 1826 г. Боровкову было поручено
подготовить и первоначальный вариант доклада След-
ственного комитета императору — сначала в виде «крат-
кого очерка» итогов работы комитета. «В половине
февраля,— писал Боровков в своих воспоминаниях,—
я представил Комитету очерк о составе и цели тайных
политических обществ, извлеченный из показаний глав-
нейших членов и добровольных открытий некоторых
отколовшихся от общества». Здесь же Боровков изложил
и содержание этого «очерка». Сохранился его оригинал,
напшсанный писарским почерком с правкой самого авто-
Представляют интерес оценки характера различных
тайных обществ, изложенные в «очерке» Боровкова
и несомненно выражающие взгляды самого Следствен-
ного комитета. Важно отметить, что в данном «очерке»
Союз благоденствия отнюдь не квалифицировался как
«просветительское» и «благотворительное» общество
(как пытались его представить на следствии многие его
члены и как иногда оно характеризуется в литературе).
Автор «очерка» совершенно определенно указывал, что
Союз благоденствия «лишь прикрывался благовидным
предлогом благотворения неимущим, вдовам и сиротам
заслуженных воинов, а также искоренением злоупотреб-
лений в отправлении правосудия». Отсюда ясно, что
следствие прекрасно отдавало себе отчет в революци-
онном характере Союза благоденствия, как и всех во-
обще ранних декабристских организаций. Далее в «очер-
ке» говорилось: «С 1821 года дерзкие умы, наскучив
притворством, обнаружили сокровенные замыслы разру-
шить настоящий образ правления в отечестве оному
свойственный, веками утвержденный». Боровков под-
черкивал активность и республиканизм Южного обще-
ства, подробно сообщал о разработке как этим обще-
* Сохранились копии 186 записок о «силе вины» подслед-
ственных декабристов. Записки, написанные рукой Боровкова, хра-
нятся в фонде А. А. Сиверса (ЦГАОР СССР, ф. 1068, д. 746, л. 9—902).
198
ством, так и Северным в Петербурге планов восстания
и цареубийства. В заключение он указал на предвари-
тельный характер составленного им документа: «Коми-
тет, по приведении к окончанию допросов и пояснений,
о всем открывшемся подробно донесет вашему импера-
торскому величеству».
В своих воспоминаниях Боровков писал: «Из этого
очерка мне приказано было составить донесение Комите-
та государю императору». Таким образом, составление
«окончательного», более подробного доклада о ходе рас-
следования заговора декабристов опять-таки возлага-
лось на Боровкова. Однако тогда же император повелел
ему в сжатые сроки выполнить большую, а главное,
первоочередную работу — составление записок о «силе
вины» каждого декабриста. Поэтому Боровков, по его
словам, «не имея досуга», предложил кандидатуру
Д. Н. Блудова, который 26 февраля был «прикомандиро-
ван» к Следственному комитету «для составления жур-
нальной статьи о ходе и замыслах тайных обществ
в России». Сначала предполагалось, что Блудов подгото-
вит два текста — секретное донесение Следственного
комитета императору об итогах следствия и статью об
этом «для публики». Затем сочли целесообразным «со-
вместить» обе задачи — подготовить общий доклад (до-
несение) и секретные приложения к нему. «Решено
было статью, подготовляемую Блудовым для журнали-
стов, обратить в донесение», — вспоминал в своих «За-
писках» Боровков 286.
Текст донесения Следственной комиссии Блудов
подготовил ко 2 мая 1826 г.287 4 мая оно было заслушано
на заседании комитета. В тот же день в докладной за-
писке Николаю I сообщалось: «Слушали сочиненный
действительным статским советником Блудовым проект
донесения вашему императорскому величеству. Поста-
новили: переписать, пополнив теми немногими обстоя-
тельствами, кои последними показаниями и очными
ставками приведены уже в ясность или еще появятся».
По свидетельству Боровкова, этот вариант донесения
Следственного комитета был представлен на рассмотре-
ние Николаю I 10 мая 288. 15 мая последовало распоря-
жение императора, переданное им через Дибича, об
изъятии из донесения и перенесении в особое «секретное
приложение»: «1) об убавке срока службы солдатам,
2) о разделении земель, 3) освобождении крестьян,
199
4) о намерении возмутить военных поселян, 5) о госу-
дарственных лицах, 6) о влиянии иностранных дер-
289
жав» .
В «секретном приложении» откровенно указывались
мотивы изъятия из предназначенного для публикации
донесения Следственной комиссии указанных пунктов,
«кои, сделавшись известными, могли бы обратиться
в орудие зложелательства, дать повод к нежелательным
толкам или быть причиною какого-либо, даже самого
малейшего, волнения в умах непросвещенных, наипаче
же в низших состояниях» 290.
Окончательный вариант доклада (донесения) След-
ственного комитета и «секретные к оному приложения»
были заслушаны и подписаны на заседании комитета
28 мая. В тот же день было принято решение предста-
вить доклад с его приложениями императору 30 мая 291.
29 мая Следственный комитет заслушал составленные
Боровковым записки о «силе вины» подследственных
декабристов.
Доклад Следственного комитета (с 29 мая — След-
ственной комиссии) являлся не только отчетом об
итогах следствия, но, предназначенный «для публика-
ции», ставил своей целью распространить в обще-
ственном мнении России и Западной Европы официаль-
ную оценку причин и сущности движения декабристов.
Этот документ трактовал возникновение декабризма как
«заразу, извне привнесенную», чуждую духу русского
народа, преданного царю и престолу, а самих декабри-
стов характеризовал как «скопище кровожадных царе-
убийц», не гнушавшихся для достижения своих целей
никакими средствами. «Влияние моды», «суетное любо-
пытство», «виды личной корысти» — так объяснялись
в донесении мотивы вступления декабристов в тайные
организации. Настоящие, благородные цели участников
движения в донесении либо замалчивались, либо грубо
извращались. Хотя и упоминалось о конституционных
проектах Н. М. Муравьева и П. И. Пестеля, но ни слова
не говорилось об их содержании. Донесение пыталось
уверить общественность, что эти проекты «безрассуд-
ны», «обнаруживают едва вероятное и смешное невеже-
ство» их авторов, стремившихся «ниспровергнуть пре-
жнее правление путем буйства и цареубийства». Есте-
ственно, центральное место в донесении занимала тема
подготовки декабристами цареубийства, были зафикси-
200
рованы все детали этого замысла. Восстание 14 декабря
1825 г. трактовалось как испытание, ниспосланное свы-
ше, дабы доказать преданность народа самодержавию:
как «буйство немногих» при «общем усердии и нелице-
мерной преданности престолу» остальной России, кото-
рая якобы «с прискорбием узнала о покушении людей,
умышлявших обесславить имя русское».
Этот лживый официальный документ глубоко воз-
мутил декабристов. Они указывали на то, что донесение
Следственной комиссии, наполненное анекдотами и
вздорными деталями, которым «придана важность госу-
дарственного преступления», тщательно обошло основ-
ные программные положения тайных обществ: уничто-
жение «рабства крестьян», самодержавного произвола,
военных поселений, рекрутчины, введение свободы тор-
говли и промышленности, «исправление судопроизвод-
ства» и т. д. «В донесении Следственной комиссии,—
писал, например, декабрист М. А. Фонвизин,— не вы-
ставлено ни одно обстоятельство, ни одно действие
подсудимых, которое могло бы возбудить симпатичное
участие к ним соотечественников. Сколько было показа-
ний многих из них, в которых представлено в истинном
виде тогдашнее состояние России, страдавшей под веко-
вым гнетом самовластия! Сколько верных изображений
хаотического беспорядка и в законодательстве и в адми-
нистрации! Сколько уроков самому правительству для
врачевания тяжких язв, снедающих Россию!!! Все эти
горькие истины и многие другие откровенно и добросове-
стно высказаны подсудимыми, и, однако, обо всем этом
умалчивается в донесении Следственной комиссии госу-
дарю!»292
Глубокий критический анализ этого итогового доку-
мента следствия дан М. С. Луниным в его статье «Разбор
донесения, представленного российскому императору
Тайной Комиссией в 1826 году», написанной при
участии Н. М. Муравьева. Лунин подчеркивал, что для
донесения Следственной комиссии характерны: 1) ги-
пертрофирование проблемы цареубийства — стремле-
ние представить участников тайных обществ как трафа-
ретных «злодеев-цареубийц», которые только и помыш-
ляли о цареубийстве и «безначалии»; 2) интерпретиро-
вание события декабря 1825 г. как попытку дворцового
переворота (Лунин доказывал, что дворцовый переворот
несовместим с целями и «разумом» тайного общества,
201
которое стремилось «водворить в отечестве владычество
законов»); 3) обвинение авторов конституционных про-
ектов П. Пестеля и Н. Муравьева в том, что они якобы
стремились «расчленить Россию»; 4) сокрытие основ-
ных программных положений политических проектов
тайного общества, предусматривавших ликвидацию фео-
дально-абсолютистских порядков 293.
В донесении Следственной комиссии получила наи-
более полное выражение официальная версия выступле-
ния декабристов и декабризма в целом, которая впослед-
ствии легла в основу известной книги барона М. А. Кор-
фа «Восшествие на престол императора Николая I».
Сравнивая содержание этой книги с донесением,
Н. П. Огарев писал: «Писанное не так, как книга Корфа,
т. е. далеко не безграмотно, донесение Следственной
комиссии есть идеал инквизиториального процесса, где
клевета высказана с простотою правды, и подобостра-
стие, как всегда отвратительное, не имеет того характера
холопского тупоумия, как в книге Корфа. Конечно, от
этого оно становится явлением не менее безобразным для
благородного читателя» 294.
Донесение Следственной комиссии рассматривалось
Николаем 1 как важный документ, оправдывавший при-
нятие строгих мер к декабристам и их последователям.
6 июня 1826 г. он писал Константину: «Вот наконец
доклад Следственной комиссии и список лиц, преданных
Верховному уголовному суду... Если и после этого при-
мера найдутся еще неисправимые, у нас, по крайней
мере, будут право и преимущество доказывать осталь-
ным необходимость быстрых и строгих мер против
всякой разрушительной попытки, враждебной порядку,
установленному и освященному веками славы» 2 5.
Донесение Следственной комиссии 12—13 июня
1826 г. было опубликовано в приложениях к централь-
ным газетам 296. В том же году оно несколько раз было
издано отдельной брошюрой и переведено на француз-
ский, немецкий, английский и испанский языки.
Как уже говорилось, указом 17 декабря 1825 г. След-
ственному комитету предписывалось по завершении
следствия определить и степень вины подследственных.
Боровков в кратком «очерке» проекта доклада След-
ственного комитета писал: «Злоумышленники должны
быть разделены на следующие разряды: 1) начальники,
распоряжавшие действием злоумышленного общества,
202
2) знавшие цель оного и содействовавшие к приведению
в исполнение, 3) бывшие членами, но не имевшие полно-
го сведения о намерениях общества, 4) не знавшие
о существовании общества, ни цели его, но возбужден-
ные предлогом верности к присяге»297.
Следственный комитет на своем заседании 16 мая
распределил всех подследственных на два разряда: в
первый были помещены учредители и активные деятели
тайных обществ, во второй — знавшие о тайных обще-
ствах, но не донесшие о них или принимавшие в делах
тайного общества пассивное участие. 26 мая Николай I
повелел комитету «разрядами не заниматься» 298. К это-
му времени было уже решено, что распределени-
ем подсудимых по разрядам должна была заняться
особая Разрядная комиссия Верховного уголовного
суда.
Завершающим актом следствия было отданное 29 мая
1826 г. Николаем I А. И. Татищеву повеление: «Из дел
вынуть и сжечь все возмутительные стихи»299. Однако не
все «возмутительные стихи» могли быть «вынуты и сож-
жены». Некоторые из них были написаны па листах,
содержащих важные показания подсудимых. Таковые
стихи были тщательно «вымараны» Татищевым. Но
и изъятые из дел стихи были уничтожены, по-видимому,
не сразу. 16 июля 1826 г. вел. кн. Константин писал
Дибичу в Москву: «Барон Иван Иванович, препровож-
денные по высочайшему его императорского величества
повелению вашим превосходительством ко мне бумаги,
Следственною комиссиею вынутые из актов, по прочте-
нии оных имею честь их при сем возвратить; нащет же
того, что предполагается, запечатав оные императорскою
печатью, хранить в Главном штабе его и.в-ва с тем,
чтобы без особенного высочайшего повеления их не
распечатывать, с моей стороны я такого мнения, что
лучше сии мерзкие бумаги вовсе уничтожить,— сжечь».
Сверху этого письма Дибич написал: «По высочайшему
повелению все сии бумаги лично мною сожжены в
Москве. Июля, 29 дня 1826 г. И. Дибич»300. С. Н. Чернов,
впервые опубликовавший это письмо Константина, отме-
чал, что невозможно установить, какие именно бумаги
были преданы сожжению 301. Не шла ли здесь речь о тех
«возмутительных стихах», которые предписывалось вы-
нуть из следственных дел и предать сожжению, но
с содержанием которых Николай I решил ознакомить
203
Константина и даже предполагал вместо «сожжения»
хранить их секретно в Главном штабе?
В начале 1827 г., по окончании следствия и суда над
декабристами, А. Д. Боровкову было поручено составить
ряд важных документов следствия, имевших практиче-
ское значение для Николая I и шефа жандармов
А. X. Бенкендорфа. Важнейшим из них был уже упоми-
навшийся «Алфавит членам бывших злоумышленных
тайных обществ и лицам, прикосновенным к делу, про-
изведенному высочайше учрежденною 17 декабря
1825 года Следственною комиссиею» 302. В него были
включены 545 лиц, не только, по словам Боровкова, «все
прикосновенные к этому делу, но даже и те, которые не
были требованы к допросу в Комитет и о коих разбор
и суд производился на местах их служения и житель-
ства». В «Алфавит» были также занесены фамилии лиц,
не существовавших, но названных на следствии
(10 чел.), умерших до и после следствия (21 чел.),
доносчиков и провокаторов (19 чел.).
Инициатива составления «Алфавита» принадлежала
Бенкендорфу. Еще 30 октября 1826 г. он обратился
к председателю Следственной комиссии Татищеву с про-
сьбой о составлении списка «всем вообще лицам,
участвовавшим в злоумышленном обществе». «Алфа-
вит» был составлен Боровковым, вероятно, в течение
трех месяцев. Уже 30 января 1827 г. Татищев отправил
этот документ Бенкендорфу, указывая, что посылает
единственный беловой экземпляр, а «черновик был
истреблен» 303. В донесении Дибичу от 30 января
1827 г. Татищев писал, что в список были включены все
лица, «коих имена по каким-либо причинам упомина-
лись в течение производства следствия». Сведения о них
брались из показаний привлеченных к дознанию: «...они
показывают степень прикосновенности к обществам как
осужденных, так и понесших исправительные наказа-
ния, так и тех, кои оставлены без внимания или были
подозреваемы, но оказались непричастными». 12 марта
1827 г. дежурный генерал Главного штаба А. Н. Потапов
сообщил Татищеву, что «Алфавитом» заинтересовался
император, поэтому было отдано распоряжение «спи-
сать» для него «еще один экземпляр». Он был изго-
товлен и доставлен Николаю I 24 мая 1827 г.304
К «Алфавиту» было приложено составленное Бо-
ровковым «Краткое описание различных тайных об-
204
ществ, коих действительное или мнимое существование
обнаружено Следственною комиссиею». В него были
включены краткие данные о возникновении, составе
и деятельности тайных обществ: 1) Союза спасения,
2) «Общества военного или военных людей», 3) Русских
рыцарей, 4) Союза благоденствия или «Общества Зеле-
ной книги», 5) Малороссийского, 6) «Общества военно-
го», т. е. общества Александра Муравьева, 7) Друзей
природы, 8) Соединенных славян, 9) Ордена восста-
новления (Д. И. Завалишина), 10) «Общества в Крон-
штадтском Флоте», 11) «Общества в гвардейском эки-
паже», 12) Общества Польского, 13) Тамплиеров,
14) «Вольных садовников», 15) Кавказского, 16) Союза
практического, 17) «Зеленой лампы», 18) Южного и
20) «Добра и правды» 305.
Наконец, по приказу Николая I Боровковым же был
составлен «Свод показаний членов злоумышленного об-
щества о внутреннем состоянии государства». Его автор
вспомнил: «По возвращении государя из Москвы в Пе-
тербург мне переданы были ответы подсудимых о взгля-
де их на внутреннее состояние государства в царствова-
ние императора Александра. Из этих ответов я составил
для его величества свод в систематическом порядке
приведя их в единство и откинув повторения и пустосло-
вие; но мысли, даже в способе изложения, я оставил по
возможности без перемены. Свод главнейше извлечен из
ответов Батенькова, Штейнгеля, Александра Бестужева
и Перетца. Этот свод был представлен государю импера-
тору 6-го февраля 1827 г.»306.
* * *
Анализ хода следствия над декабристами позволяет
сделать следующие выводы. Первоначально следствие
в качестве первоочередной задачи ставило выяснение
степени распространения заговора: выявление всех кон-
спиративных организаций, их персонального состава,
структуры, планов и программ, связей с «высшими
государственными лицами», с заграничными тайными
обществами и конкретными политическими деятелями.
Одновременно надо было взять под арест всех участни-
ков тайных обществ и прикосновенных к ним. В этой
обстановке было захвачено немало случайных лиц, не-
причастность которых к заговору стала очевидной уже
после их первых допросов.
205
На первом этапе расследования Следственный коми-
тет получил много ценных данных о степени распростра-
нения заговора. Когда практически все члены тайных
организаций были захвачены и дали показания, опреде-
лилась роль каждого из них в той организации, членом
которой он был, обнаружились детали структуры и про-
граммы каждой декабристской организации, тогда изме-
нились и задачи расследования. Исходя из основной
тенденции властей превратить следствие по делу де-
кабристов в процесс «цареубийц», на втором этапе его
направили на выполнение этой основной задачи. Стре-
мясь выяснить все мельчайшие детали «умысла на
цареубийство», следствие уже менее интересовалось
другими вопросами. Оно сознательно затушевывало ос-
новные лозунги и требования декабристов, дискредити-
ровало их борьбу против самодержавия, крепостного
права и связанных с ними других социальных и полити-
ческих институтов. Следственный комитет потратил
немало усилий на «розыски» важнейшего программного
документа декабристов — «Русской Правды» Пестеля,
но, когда она была доставлена и бегло просмотрена
Николаем I, ее спрятали в сейф и она не фигурировала
на следствии. Конечно, следователи спрашивали декаб-
ристов о знании ими основных программных документов
(главным образом «Русской Правды», менее всего —
«Конституции» Никиты Муравьева) с точки зрения
выяснения замыслов ликвидации монархии (и самого
монарха) и введения республики. Сам характер «во-
просных пунктов» свидетельствовал, что следствие
меньше всего интересовалось содержанием политиче-
ской и социальной программы декабристов: вопросы
в основном касались новых имен членов тайных органи-
заций, их связей, подготовки «мятежа» и особенно
планов «истребления августейшей императорской фами-
лии» .
Изучение поведения и тактики самозащиты декабри-
стов показывает, как далеко от действительности бытую-
щее в литературе представление о якобы «малодушном»
поведении если не всех, то большинства из них на след-
ствии, о их полном «раскаянии», отказе от прежних
своих убеждений, готовности чуть ли не с первых допро-
сов выдать всех и вся. Исследование следственных
материалов всех представших перед Следственным ко-
митетом участников движения позволяет сделать обрат-
206
ный вывод. Декабристы обычно стремились либо отри-
цать, либо преуменьшать значение инкриминированных
им обвинений. И только в самом конце следствия, по
предъявлении многочисленных и неопровержимых
улик, после применения очных ставок, Следственному
комитету удавалось вырвать признания подследствен-
ных. Конечно, декабристы вели себя на следствии по-
разному: одни «сламывались» сравнительно легко, дру-
гие держались более стойко и мужественно. В ходе
следствия подследственный нередко менял тактику
своей защиты: убеждаясь в невозможности полного за-
пирательства, он переходил к частичному признанию
предъявляемых ему обвинений, вместе с тем стремясь
в глазах следователей преуменьшить значение фактов
своей деятельности в тайном обществе. Иногда отказ
давать показания совмещался с заявлениями узников
о «раскаянии», с униженными просьбами к царю о поми-
ловании или «снисхождении». Поэтому трудно дать
однозначную оценку поведения декабристов во время
следствия. Тем более несправедливо бросать упрек в
«малодушии» людям, находившимся в экстремальных
условиях царского следствия, когда в ход шли одиночное
заключение, заковывание в кандалы, угрозы, обещания
«высочайшим именем» помилования, обман, шантаж
и пр. В этой обстановке некоторые декабристы, не вы-
держав одиночного заключения и допросов, заболевали
психически и покушались на самоубийство. Так, 10 ян-
варя 1826 г. А. М. Булатов в припадке нервного потрясе-
ния разбил голову о стену каземата и был доставлен
в военно-сухопутный госпиталь, где умер в ночь с 18 на
19 января; дважды (14 и 16 июня) пытался покончить
с собой П. Н. Свистунов; впал в психическое расстрой-
ство и был помещен в госпиталь А. Ф. Фурман; на грани
помешательства и самоубийства находился М. И. Му-
равьев-Апостол 307.
В ходе расследования заговора декабристов был
собран огромный материал, однако многое осталось не-
выясненным: во-первых, подследственным удалось
скрыть от следствия немало фактов своей революци-
онной деятельности, во-вторых, само следствие не было
заинтересовано в раскрытии некоторых «нежелатель-
ных» моментов. Так, С. П. Трубецкой в своих воспоми-
наниях писал: «Многие обстоятельства остались неизве-
стными народу; они или не открыты Следственной
207
комиссией, или скрыты правительством с намерени-
ем»308.
Распоряжение Николая I от 26 марта 1826 г. более не
арестовывать и не привлекать к следствию вновь откры-
ваемых членов тайных обществ, за исключением разве
«наиболее значительных в заговоре», ставило задачу «не
раздувать» политический процесс. Характерно, что из
более чем 500 чел., выявленных следствием как при-
частных к заговору декабристов, аресту подверглись
316 чел. Это отнюдь не означало, что невзятые под арест
остались без «монаршего внимания»: следствие о них
велось заочно; о них собирали сведения, наводили справ-
ки, делали запросы; в ходе следствия и после они
находились под полицейским надзором; им не давали
хода по службе, и все они попали в «Алфавит членам
бывших злоумышленных тайных обществ».
Самодержавие, сознательно ограничивая круг лиц,
привлеченных к следствию и суду, стремилось предста-
вить их как небольшую «кучку цареубийц», а сам факт
политического заговора — как явление, «случайное»
для России. Однако Николай I прекрасно понимал,
какими глубокими были причины возникновения более
широкого, чем представлено в официальных докумен-
тах, политического заговора. Он стремился «докопать-
ся» до этих причин. По его заданию Следственный
комитет на завершающем этапе следствия специально
допросил всех подследственных декабристов об истоках
их «вольнодумных и либеральных мыслей». По поведе-
нию Николая I Боровков составил «Свод показаний
членов злоумышленного общества о внутреннем состоя-
нии государства», к которому царь часто обращался.
Этот документ впоследствии фигурировал на заседаниях
Секретного комитета 6 декабря 1826 г.
Глава IV
«СУД СУДИЛ И ОСУДИЛ НАС...»
1. Учреждение Верховного уголовного суда над
декабристами и начальный этап его работы
Уже в январе 1826 г. Николай I начал разрабатывать
план суда над декабристами. Вначале он хотел предать
наиболее активных участников восстания 14 декабря
1825 г. военному суду. «Я думаю, — писал он 4 января
Константину Павловичу,— покончить скорее с теми из
негодяев, которые не имеют никакого значения по при-
знаниям, какие они могут сделать, но, будучи первыми,
поднявшими руку на свое начальство, не могут быть
помилованы». Здесь он называл имена М. А. Бестужева
и Д. А. Щепина-Ростовского, которые вывели лейб-
гвардии Московский полк на Сенатскую площадь и при
этом «пролили кровь» своих начальников — ранили ко-
мандира Московского полка генерал-майора П. А. Фре-
дерикса и командира 1-й бригады 1-й гвардейской
дивизии генерал-адъютанта В. Н. Шеншина. «Я ду-
маю,— продолжал Николай,— что их нужно попросту
судить, притом только за самый поступок, полковым
судом в 24 часа и казнить через людей того же полка».
Подобную участь должен был разделить и Е. П. Оболен-
ский, «уличенный в убийстве Милорадовича, или, по
крайней мере, в нанесении ему штыковой раны»1. Этот
«скорый» военный суд, по мысли Николая I, должен был
совершиться до общего суда над остальными участника-
ми «заговора». Но в тот же день, 4 января, как мы уже
видели, следствие получило показания Пестеля, раскры-
вающие его ведущую роль в заговоре, затем данные
о намерении Якушкина совершить цареубийство в
Москве еще в 1817 г. Тогда же поступили сведения
о подавлении восстания Черниговского полка и об аресте
руководителя восстания С. И. Муравьева-Апостола. Вы-
являлись новые участники «заговора» и «мятежа», даже
более опасные, нежели указанные в письме императора,
209
поэтому он оставил намерение провести «военный суд
в 24 часа» до раскрытия всех деталей заговора.
Подготовительная работа к предстоящему суду над
декабристами началась в конце января 1826 г. В бумагах
М. М. Сперанского на одном из проектов манифеста об
учреждении Верховного уголовного суда есть карандаш-
ная помета Сперанского ( «21 генваря»2), свидетельству-
ющая о том, что он уже в январе был привлечен к подго-
товке суда над декабристами. Напомним, что как раз
тогда шло расследование о причастности этого деятеля
к заговору, продолжавшееся до марта включительно.
В свете этого особую значимость имеют слова Бенкен-
дорфа, сказанные им находившемуся в каземате Тру-
бецкому: «Ваше показание не повредит Сперанскому, он
выше этого. Он необходим (курсив наш.— В. Ф-), но
государь хочет только знать, до какой степени он может
доверять Сперанскому»3.
Первоначальный проект манифеста об учреждении
суда над декабристами был написан Николаем I и отре-
дактирован Сперанским 4. Император хотел издать его
в конце января. 22 января Сперанский, направляя Нико-
лаю отредактированный текст манифеста, писал: «Окон-
чив проект манифеста по [вашему] начертанию, имею
счастие при сем представить. Причем приемлю смелость
возобновить ту же мысль, которую вчера изъявлял (в
личной беседе.— В. Ф.), а именно, что удобнее было бы
отложить сей проект до того времени, как дело созреет до
суда, и тогда вместе возвестить и суд и предметы его,
следствием открытые»5. Император согласился с довода-
ми Сперанского. Решено было ограничиться публика-
цией в официальной прессе (29 января) статьи о некото-
рых предварительных итогах следствия.
С конца апреля 1826 г. началась непосредственная
подготовка к суду. Следствие подходило к концу, и Ни-
колай I полагал, что оно будет завершено к середине мая.
28 апреля он писал своей матери Марии Федоровне:
«Теперь я распоряжусь составлением манифеста об
учреждении суда»6. Составление манифеста и других
актов об учреждении суда над декабристами было пору-
чено Сперанскому. В его бумагах содержится черновой
«Проект манифеста об Верховном уголовном суде», на
котором Сперанским сделана помета: «...переписан
5 мая 1826 г.»7. Следовательно, текст манифеста был
готов уже в первых числах мая. Одновременно Сперан-
210
ским были написаны проекты других официальных
документов: указ Сенату о составе суда, рескрипт мини-
стру юстиции кн. Д. И. Лобанову-Ростовскому о назна-
чении его генерал-прокурором суда, так называемые
«Дополнительные статьи обряда в заседаниях Верховно-
го уголовного суда»*, «Приложения к дополнительным
статьям о разных подробностях обряда»8.
Проекты указанных документов были представлены
на рассмотрение Николая I. В бумагах Сперанского
имеется любопытный документ под названием «Предме-
ты к разрешению». Здесь он перечислил следующие
вопросы, которые необходимо было согласовать ( «разре-
шить») с императором: «1) Присутствовать ли членам
[Следственной] комиссии в суде? Подавать ли им голоса
или только присутствовать для объяснения дел в по-
требном случае? 2) Чинить ли вновь допросы обвиняе-
мым в суде, как то обыкновенно бывает, или же поло-
житься на следствие без призыва обвиняемых? 3) Если
призывать обвиняемых, то всех ли в 1-м классе состоя-
щих, один подле другого, представлять собранию [суда],
или только главнейших, к прочим же не будет ли при-
знано удобным отрядить депутатов из трех-четырех
членов из каждого сословия (Государственного совета,
Сената и Синода.— В. Ф.) по одному? 4) В чем должны
состоять вопросы обвиняемым? Кажется, только в трех
статьях: а) его ли рукою подписаны показания в Ко-
миссии? Ь) добровольно ли подписаны? с) были ли даны
ему очные ставки? 5) О зале присутствия. 6) Кому быть
в зале собрания?»9
Как видно из утвержденных Николаем I документов
об учреждении Верховного уголовного суда и порядке
его деятельности, было решено: 1) не включать в состав
суда членов Следственной комиссии; 2) не призывать
для допросов в суд подсудимых, заменив все «судогово-
рение» деятельностью специально выделенной из соста-
ва суда Ревизионной комиссии, которая должна была по
этим сформулированным Сперанским трем вопросам
опросить каждого подсудимого и потребовать от него
соответствующей расписки.
Встреча Сперанского с императором, по-видимому,
состоялась до 20-х чисел мая, ибо уже 23 мая И. И. Ди-
* Они считались «дополнительными» к практиковавшимся в
XVIII в. судебно-процессуальным нормам.
211
бич, через которого Николай I отдавал распоряжения
суду, писал Сперанскому: «Государь император, не имея
с собой бумаг, представленных вами касательно учреж-
дения Верховного уголовного суда, повелеть мне соизво-
лил сообщить вашему превосходительству, что е. и. в-ву
угодно, чтобы вы приказали перебелить другой экзем-
пляр с имеющихся у вас черновых, исправив его по
замечаниям, кои были сделаны его величеством, и с сими
бумагами изволили пожаловать ко мне * обще с военным
министром (А. И. Татищевым.— В. Ф.). Если бы, одна-
ко, сих бумаг не успели переписать начисто, то в таком
случае не угодно ли будет привезти хотя черновые»10.
29 мая А. И. Татищев передал Сперанскому следую-
щее повеление Николая I: «Государю императору благо-
угодно, чтобы ваше превосходительство прибыли завтра
в Царское Село так, чтобы быть после обедни у его импе-
раторского величества и представить бумаги по Верхов-
ному суду». До подписания этих бумаг император
распорядился ознакомить с их содержанием будущего
председателя Верховного уголовного суда кн. П. В. Ло-
пухина, его заместителя кн. А. Б. Куракина и министра
юстиции Д. И. Лобанова-Ростовского11.
1 июня в 10 часов утра состоялось совещание на
квартире А. Б. Куракина, на котором присутствовали все
упомянутые лица 12. В бумагах Сперанского сохранился
написанный им «отчет» об этом совещании, вероятно
предназначенный для Николая I, в котором отмечалось,
что «на существо бумаг не сделано было никаких замеча-
ний». Обсуждению подверглись лишь два вопроса: 1) о
местах, какие должны занимать в зале члены Государ-
ственного совета, Сената и Синода, и 2) предложение
А. Б. Куракина «умножить число духовных особ» в суде,
которое было отвергнуто на том основании, что «сим
умножится число членов [суда], кои в окончательном
приговоре по сану их от смертной казни отрекутся»13.
В этом проявлялась «забота» о «благоприятном» исходе
голосования в пользу смертной казни. Однако, как будет
показано, включенные в состав суда трое духовных особ
не «отреклись» от вынесения подсудимым смертного
приговора (о чем они заявили в специальной записке
председателю суда), хотя не могли в силу своего ду-
* Сведений о состоявшемся на квартире Дибича совещании у нас
не имеется.
212
ховного звания поставить свои подписи под текстом
приговора. Характерна и такая деталь. 1 июня Сперан-
ский запросил Дибича, как упоминать в указе Сенату
гражданских и военных лиц: вперемешку ли с военными
по старшинству чинов и сроков службы или отдельно.
«Чтобы не тронуть фамильную спесь,— писал Сперан-
ский,— не лучше ли разместить Головкина и Строгонова
генералами по старшинству их, а Кушникова поставить
уже последним» 14. Это говорит о том, что даже в XIX в.
сохранялся своеобразный пережиток допетровского
местничества.
1 июня 1826 г. Николай I подписал манифест об
учреждении Верховного уголовного суда * над декабри-
стами, указ Сенату о составе суда и рескрипт министру
юстиции о его обязанностях как генерал-прокурора суда,
утвердил «Дополнительные правила обряда в заседани-
ях суда» и «Приложения» к ним 15. На следующий день
манифест и указ Сенату были опубликованы «во все-
общее сведение». Остальные документы было решено не
предавать гласности.
В манифесте 1 июня 1826 г. говорилось о завершении
следствия по делу декабристов и о предании их суду,
сообщалось, что состав суда формируется из «трех госу-
дарственных сословий» — Государственного совета,
Сената, Синода, «с присоединением к оным нескольких
особ из высших воинских и гражданских чинов». Имен-
но таков был порядок формирования подобных судов
в XVIII в. Верховный уголовный суд — не постоянно
действующее, а специальное судебное учреждение, како-
вые создавались для разбора важных государственных
преступлений. В манифесте заявлялось, что «председа-
тель и члены Следственной комиссии не будут в нем
(суде. — В. Ф.) присутствовать» якобы для соблюдения
«беспристрастия» судопроизводства. Однако в состав
Ревизионной комиссии были введены наиболее прибли-
женные к царю и влиятельные члены Следственной
комиссии — А. И. Чернышев, В. В. Левашев и А. X. Бен-
кендорф, что никак не согласовалось с заявлением
* Официальное его название — «Высочайше утвержденный Вер-
ховный уголовный суд для суждения злоумышленников, открывшихся
14 декабря 1825 года». В документах суда встречается и другое его
наименование: «Верховный уголовный суд для суждения известных
злоумышленников, покушавшихся на испровержение престола и госу-
дарственного порядка» (ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 460, л. 22).
213
манифеста. Тот же манифест лицемерно говорил о со-
блюдении в суде «справедливости нелицеприятной, ни-
чем не колеблемой, в законе и силе доказательств
утвержденной». О том, как соблюдались «законность»
и «справедливость» в Верховном уголовном суде над
декабристами, мы еще расскажем. Наконец, было обеща-
но, что «по совершении суда» приговор его со всеми
приложениями «будет предан во всеобщее сведение».
Указом Сенату 1 июня 1826 г. П. В. Лопухин как
председатель Государственного совета назначался пред-
седателем Верховного уголовного суда, «а на случай
болезни его» — А. Б. Куракин. Д. И. Лобанов-Ростов-
ский как министр юстиции был назначен генерал-
прокурором суда (формально он не входил в его состав,
осуществляя прокурорский надзор над деятельностью
судей). Помимо представителей «трех государственных
сословий» в состав суда вводились 15 «особо назначен-
ных» военных и гражданских чинов. В состав Верховно-
го уголовного суда были назначены 72 человека: 18 чле-
нов Государственного совета (в том числе М. М. Сперан-
ский и Н. С. Мордвинов), 36 членов Сената, 3 представи-
теля Синода (митрополиты — Новгородский и Пе-
тербургский Серафим, Киевский и Галицкий Евгений,
архиепископ Ярославский и Ростовский Авраам) и
15 высших военных и гражданских чинов 16. Верховный
суд был составлен, за некоторыми исключениями, из
особо доверенных и приближенных к императору лиц,
представителей титулованной знати и высшей бюрокра-
тии, т. е. в большинстве своем из столпов реакции,
угодничавших перед монархом и ревностно исполняв-
ших его волю. В составе суда были восемь князей, один
барон и семь генералов. Двое судей — сенаторы
В. И. Болгарский и И. В. Гладков — были осведомителя-
ми шефа жандармов А. X. Бенкендорфа 17.
«Обряд» заседаний суда был заимствован Сперан-
ским из политических процессов второй половины
XVIII в.: В. Я. Мировича в 1764 г., участников «чумного
бунта» в Москве в 1771 г., суда над Е. И. Пугачевым в
1775 г.18 Применительно к судебному процессу над де-
кабристами он разработал «дополнительные статьи» это-
го «обряда», которые на деле, как отметил известный
юрист М. Н. Гернет, «определяли ход процесса не «до-
полнительно», а целиком» ,9. Процессуальная сторона
была обставлена таким образом, что она сводила на нет
214
самостоятельность суда. Порядок рассмотрения в суде
бумаг и характер обсуждаемых вопросов строго регла-
ментировались, при этом суду «подсказывались» и ре-
шения, какие он должен был выносить по тому или иному
вопросу. Свои «мнения, с большинством голосов не со-
гласные» члены суда могли заявить лишь устно («пись-
менные мнения не допускаются») 20. По сути дела
Верховный уголовный суд учреждался не для рассмот-
рения дела по существу и принятия самостоятельного,
не зависящего от верховной власти решения, а для выне-
сения подсудимым уже заранее определенного этой
властью приговора.
Учреждением Верховного уголовного суда, «соглас-
но прежним примерам», самодержавие стремилось при-
дать «законную» форму расправе над декабристами.
Сами подсудимые неоднократно подчеркивали «види-
мость суда» над ними. Действительно, в нем не были
соблюдены даже нормы дореформенного суда: не было
судебных заседаний с допросами подсудимых и вызовом
свидетелей; кроме собственных показаний обвиняемых,
суд не располагал против них практически никакими
другими уликами, обвиняемым не было предоставлено
«последнего слова». От них тщательно скрывали даже
сам факт предания их суду — об этом они узнали лишь
в момент объявления приговора. «Самоуправная власть
назначает суд, произвольно назначает судей, облекает их
чудовищным правом жизни и смерти над ста двадцатью
подсудимыми, и эти подсудимые не знают, не ведают
даже о таком назначении»,— возмущенно писал
А. В. Поджио. «Он [суд] судил и осудил нас, не видав
нас и нас не выслушав»,— вспоминал А. М. Муравьев.
Когда 12 июля 1826 г. декабристов привели из казематов
в комендантский дом Петропавловской крепости для
объявления им приговора, они удивленно спрашивали
друг друга: «Как, разве нас судили?» Им отвечали:
«Уже осудили»21. Да и сам Верховный уголовный суд
в полном своем составе увидел подсудимых только в мо-
мент объявления им приговора.
Николай I лишь формально предоставил решение
участи декабристов Верховному уголовному суду, фак-
тически высшим судьей над ними был он сам. Он
подобрал и угодный ему состав судей, а через начальни-
ка Главного штаба генерала И. И. Дибича передавал им
свои распоряжения. От произвола царя зависело, кого
215
предать суду, кого подвергнуть только административ-
ному наказанию (при этом он сам назначал и меру
наказания), кого совсем освободить от наказания. Так,
был предан суду, приговорен к лишению чинов и дворян-
ства и к пожизненной ссылке в Сибирь Ф. П. Шаховской,
который, как «отставший от общества» после 1821 г., не
должен был привлекаться к судебной ответственности.
Вместе с тем был освобожден от суда и лишь отдан под
надзор полиции один из основателей тайных обществ,
видный активный деятель декабристского движения
М. Ф. Орлов, благодаря заступничеству его брата —
А. Ф. Орлова, который оказал важные услуги Николаю
в день 14 декабря 1825 г. Этот акт вызвал удивление
даже у Константина Павловича *. Сам факт наказания
многих декабристов без суда, в административном по-
рядке,— свидетельство личного произвола монарха, ибо
любая мера наказания (или оправдания) должна была
быть определена только судом. Но поскольку участь
каждого подсудимого была уже заранее предрешена, то
«прения» в суде во время вынесения приговоров мало
влияли на судьбу декабристов.
Волю Николая I облекал в «юридические нормы»
М. М. Сперанский, который играл в Верховном уго-
ловном суде над декабристами весьма значительную
роль. Этот сюжет неоднократно рассматривался в де-
кабристоведческой литературе, ему же посвятили свои
специальные исследования П. Е. Щеголев и Н. В. Голи-
цын, которые впервые изучили трехтомное собрание
бумаг Сперанского по Верховному уголовному суду. Они
пришли к выводу, что этот государственный деятель,
хотя и старался «держаться в тени» в качестве «рядово-
го» члена суда, был «его движущей пружиной», «тем
скрытым маховым колесом, которое приводило в движе-
* «Одно меня удивляет, что и повергаю со всем доверием на ваше
усмотрение,— это поведение Орлова и то, что он как-то вышел сух из
воды и остался непреданным суду»,— писал Константин Николаю
14 июня 1826 г. (Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов.
С. 196). При чтении присланного ему текста приговора суда великий
князь воскликнул: «Тут главнейших заговорщиков недостает: следова-
ло бы первым осудить и повесить Михаила Орлова» (Розен А. Е.
Записки декабриста. Иркутск, 1984. С. 184). В Москве во время коро-
нации Николая I Константин довольно бесцеремонно заявил А. Ф. Ор-
лову: «Жаль, что твоего брата не повесили» (Орлов М. Ф. Капитуля-
ция Парижа. Сочинения. Письма. М., 1963. С. 300).
216
ние весь сложный механизм этого высочайшего судили-
ща». Ревностно выполняя волю монарха и превращая ее
в юридические документы, Сперанский детально разра-
ботал всю процессуальную сторону суда, программу его
деятельности, подвел юридический фундамент под выне-
сенный декабристам приговор, собрав все прецеденты,
пункты и статьи из старых указов и законов. Практиче-
ски ни одна бумага не миновала рук Сперанского:
царские манифесты, указы, рескрипты и прочие распо-
ряжения по суду, повестки дня его заседаний, ответы
председателя Лопухина и генерал-прокурора суда Лоба-
нова-Ростовского на запросы и предписания Николая I,
отчеты и доклады суда — все было составлено им. «Рев-
ность» Сперанского в суде Щеголев и Голицын объясня-
ли тем, что он был связан со многими декабристами и его
имя неоднократно произносилось на следствии. Поэтому
Сперанский неизбежно должен был проявить «стро-
гость», ибо малейшее снисхождение к подсудимым
могло быть истолковано как свидетельство его сочув-
ствия им, а от этого зависела карьера этого деятеля.
Уже отмечалось, что имя М. М. Сперанского, как
и Н. С. Мордвинова, часто упоминалось декабристами на
следствии. Советская исследовательница А. В. Семенова
в книге «Временное революционное правительство в
планах декабристов», привлекая новые архивные дан-
ные, специально рассмотрела вопрос о «кандидатах»
декабристов во Временное революционное правитель-
ство. Автор монографии пришла к выводу, что одним из
существенных мотивов назначения Сперанского в состав
Верховного уголовного суда было желание Николая I
«насладиться унижением» этого государственного му-
жа, «покарать» таким назначением. По мысли императо-
ра, Сперанский должен был активным участием в суде
«искупить свою вину»22. Не отрицая возможности этого
мотива, укажем, что главным все-таки был не он.
Сперанский был крайне нужен Николаю I (и не
только для работы в Верховном уголовном суде), ибо
у него не было людей, которые смогли бы выполнить
сложнейшую и тяжелейшую работу по организации
и проведению суда над декабристами, успешно выпол-
нить волю монарха в этом деле. Назначая его в состав
созданного 4 апреля 1826 г. II (кодификационного)
отделения с.е.и.в. канцелярии, Николай I предупреждал
начальника отделения профессора М. А. Балугъянского:
217
«Смотри же, чтобы он не наделал таких проказ, как
в 1810 году, ты будешь за него в ответе» 23. По-видимому,
императора беспокоили не только связи Сперанского
с декабристами, но и те «превратные идеи», которые
нашли свое отражение в его проектах 1809 —
1810 гг. Следует отметить, что настороженное отношение
Николая I к Сперанскому (подогреваемое и придворны-
ми интригами) впоследствии изменилось. Спустя много
лет, после смерти графа, император признался
М. А. Корфу: «Сперва я и сам в этом (подозрениях на
Сперанского. — В. Ф.) более всех, может статься, против
него грешил, мне столько было наговорено о его пре-
вратных идеях и замыслах. Но потом время и опыт
уничтожили во мне действие этих наговоров. Я нашел
в нем самого верного и ревностного слугу, с огромными
сведениями, с огромной опытностью, с неустававшею
никогда деятельностью»24.
Как отмечала М. В. Нечкина, участие Сперанского
в Верховном уголовном суде над декабристами стало для
него «большой личной трагедией». Она привела свиде-
тельство его дочери Е. М. Фроловой-Багреевой, которая
«не раз замечала слезы на его глазах во время этой
страшной работы, от которой Сперанскому все время хо-
телось уклониться» 25. И тем не менее он «успешно» вы-
полнил возложенную на него обязанность.
27 апреля 1826 г. Николай I писал Константину
Павловичу: «По окончании следствия мы по установлен-
ному порядку приступим к суду, отделив виновных
и изобличенных в государственных преступлениях от
тех, которые не ведали, что творили, а также от тех,
которые вышли из общества до 1821 года. Первые до-
лжны судиться полным составом Сената, Синода и т. д.,
остальные могут быть судимы в своих полках или дру-
гим судом». Таким образом, Николай I подразделял всех
прикосновенных к делу на три категории: 1) наиболее
«виновных и изобличенных», 2) отставших от общества
«до 1821 года» и 3) тех, «которые не ведали, что твори-
ли». Интересна его оценка этих трех категорий, изло-
женная в записке, находящейся среди материалов Вер-
ховного уголовного суда: «1-й разряд. Начальники заго-
вора против правительства и лица государя и все
согласившиеся и взявшие на себя исполнение. 2-й раз-
ряд. Знавшие про замыслы против лица государя и не
объявившие. 3-й разряд. Дураки, увлеченные, но ни
218
душой ни телом не разделявшие и не знавшие даже про
все дело»26.
Как свидетельствовал в своих «Записках» А. Д. Бо-
ровков, было решено не предавать суду: 1) бывших
членов Союза благоденствия, которым не была известна
его сокровенная цель; 2) тех, которые хотя и знали эту
цель, но отстали от общества после роспуска Союза
благоденствия в 1821 г.; 3) «тех, кои и не решительно
отреклись от общества, однако не были с ним в сноше-
нии до 1822 года, когда все тайные общества в России
повелено было закрыть, а после этого повеления со-
вершенно удалились и не действовали»; 4) «знавших
о существовании общества и подготовлении мятежа в
С.-Петербурге, но не донесших» 27. Впрочем, как уже
отмечалось, от произвола царя зависело, кого предать
суду, а кого освободить от привлечения к судебной ответ-
ственности.
Следственная комиссия вместе с докладом (донесе-
нием) 30 мая 1826 г. представила императору составлен-
ные Боровковым 179 записок о «силе вины» бывших под
арестом декабристов (179-м числился находившийся за
границей Н. И. Тургенев). Из них Николай I отобрал
для предания суду 121 человека, а 58 решил наказать
в административном порядке, без суда. Так были со-
ставлены два списка, которые Дибич препроводил
3 июня к А. И. Татищеву со следующим предписанием:
«Господину военному министру.
Его императорское величество по рассмотрении до-
клада Следственной комиссии, под председательством
вашим состоящей, и представленных при оном записок
и актов высочайше повелеть соизволил: предать Верхов-
ному уголовному суду, учрежденному высочайшим Ма-
нифестом от 1-го числа сего июня, тех из находившихся
под следствием лиц, кои означены в первом из прилагае-
мых у сего списков. Решение же участи прочих, поиме-
нованных во втором списке, государь император
предоставляет себе. О таковой монаршей воле уведомляя
ваше превосходительство, имею честь присовокупить,
что хотя за сим действия Комиссии относительно след-
ствия должны прекратиться, однако оная не может
совершенно закрыться вплоть до высочайшего повеле-
ния»28. Приведенный документ свидетельствует, что
Николай I самовластно решал, кого персонально преда-
вать суду, кого покарать без суда.
219
Первый список, в котором значился 121 декабрист,
преданный Верховному уголовному суду * , был прило-
жен к «Докладу Следственной комиссии» от 30 мая
1826 г. и опубликован вместе с ним 12 июня. Второй
список, в котором значились 58 фамилий, не подлежал
публикации 29.
Следственная комиссия представила в Верховный
уголовный суд свой доклад от 30 мая 1826 г. с приложе-
нием списка лиц, предаваемых суду, следственное дело
и составленную А. Д. Боровковым 121 записку о «силе
вины» каждого. «Для нужных по актам объяснений
и для удобства их указания» к суду были прикомандиро-
ваны авторы доклада Следственной комиссии Д. Н. Блу-
дов и делопроизводители этой комиссии Д. И. Вахрушев
и И. И. Ивановский 30.
«Всеподданнейший доклад Следственной комиссии»
от 30 мая 1826 г. служил как бы «обвинительным заклю-
чением» по делу декабристов и не был только отчетом
о работе комиссии. Еще М. Н. Гернет обратил внимание
на то, что этот документ, призванный сыграть столь
важную роль в судебном процессе над декабристами,
был составлен с нарушением всех юридических норм.
«Донесение,— писал он,— ни в какой степени не отвеча-
ет требованиям следственного акта. В нем, как это ни
удивительно, нет даже ни одной ссылки на какие-либо
статьи закона. Ссылки на уличающие показания свиде-
телей даются далеко не всегда, несмотря на важность
возводимого обвинения, и при них никогда нет указаний
на номер дела и лист его»31. Дело в том, что доклад вы-
полнял и третью функцию: рассчитанный на «читаю-
щую публику» в России и за рубежом, он был призван
служить, по определению М. В. Нечкиной, «основным
документом правительственной информации по делу
декабристов»32. И. В. Порох также заметил, что донесе-
ние Следственной комиссии преследовало и цель «идео-
логически подготовить общество к суровому приговору
суда»33. Впрочем, этот документ до 12 июня держался
в секрете. И. И. Дибич, направляя 3 июня текст доклада
Лобанову-Ростовскому, предписывал: «Неизменным по-
читаю присовокупить вашему сиятельству, что, сообраз-
но государя императора воле, содержание препровожда-
* Суду были преданы 61 член Северного общества, 37 — Южного
и 23 — Общества соединенных славян.
220
емого при сем в печатном экземпляре всеподданнейшего
доклада Комиссии должно быть известно одному Вер-
ховному суду, оставаясь до времени тайною для всех,
в оном не участвовавших»34.
Верховный уголовный суд открыл свои заседания
3 июня 1826 г. в помещении Сената под усиленным
караулом снаружи и внутри здания. Накануне Нико-
лай I отдал приказание суду проводить заседания еже-
дневно, «как в обыкновенные, так и в торжественные,
праздничные и воскресные дни»; в «обыкновенные» —
с 10 часов утра, в праздничные — с 12 часов дня. Члены
суда «приглашались» на заседания письменными «по-
вестками», в получении которых каждый расписывался.
Отсутствовавшие давали письменные объяснения о при-
чине их отсутствия, что заносилось в протоколы заседа-
ний суда. Из 72 судей на первых его заседаниях при-
сутствовало 67—70 чел., на последних (на завершающем
этапе работы суда) — 63 — 65 чел.35 Работа Верховного
уголовного суда проходила в течение 40 дней — до
12 июля 1826 г.— дня объявления приговора. В полном
составе суд заседал 17 дней — 3 — 7, 10, 21, 28—30 июня,
2 — 5, 8 и 11 — 12 июля, в течение которых были проведе-
ны 23 заседания (29—30 июня, 2 — 3, 5 и 11 июля суд за-
седал дважды — утром и вечером). Остальное время ра-
ботали три комиссии суда: 8—9 июня — Ревизионная,
11—27 июня — Разрядная и 7 июля — Комиссия для
составления доклада (приговора) суда императору.
На первом заседании Верховного уголовного суда,
3 июня, были заслушаны: манифест и указ Сенату от
1 июня 1826 г. об учреждении суда, рескрипт министру
юстиции Лобанову-Ростовскому, «Дополнительные
статьи обряда в заседаниях Верховного уголовного суда»
и «Приложения к дополнительным статьям о разных
подробностях обряда», доклад Следственной комиссии
от 30 мая 1826 г., список лиц, предаваемых суду. Затем
были рассмотрены три записки о «силе вины» членов
Северного общества — С. П. Трубецкого, К. Ф. Рылеева
и Е. П. Оболенского. Заседания 4 — 6 июня были всецело
посвящены чтению и обсуждению записок о «силе ви-
ны» преданных суду декабристов: 4 июня заслушаны
записки о 32 членах Северного общества, 5 июня —
26 записок об остальных членах этого же общества
и 10 записок о членах Южного общества, 6 июня —
27 записок о членах Южного общества и две записки
221
о членах Общества соединенных славян. Как видно из
протоколов заседания, никаких решений принято не
было — суд ограничился лишь чтением этих записок 36.
Заседание Верховного уголовного суда 7 июня было
отведено на чтение записок об остальных членах Обще-
ства соединенных славян (21) и на процедуру избрания
Ревизионной комиссии суда.
В течение трех недель (с 8 по 27 июня) Верховный
уголовный суд собирался только два раза: 10 июня —
для слушания донесения Ревизионной комиссии о ре-
зультатах ее работы и избрания Разрядной комиссии;
21 июня, по распоряжению Николая I,— для рассмотре-
ния дополнительного показания М. П. Бестужева-Рюми-
на. Практически основная работа в суде была выполнена
двумя его комиссиями — Ревизионной и Разрядной.
2.	Деятельность Ревизионной комиссии
8—9 июня 1826 г.
На заседании Верховного уголовного суда 7 июня
был «предложен на обсуждение» вопрос: «Каким по-
рядком признано будет произвести законом удостовере-
ние в следствии, учиненном над государственными
преступниками?» Речь шла о том, призывать ли подсу-
димых для допросов в суд, иными словами, вести ли
судебное следствие или ограничиться назначением от
суда особой комиссии, функции которой заключались
в «удостоверении» («ревизии») материалов предвари-
тельного следствия, а точнее, в соблюдении Следствен-
ной комиссией формальности: выяснения, добровольно
ли даны были подсудимыми показания на следствии,
собственноручно ли они были ими подписаны, делались
ли подсудимым очные ставки. Единогласно было приня-
то решение: «Таковое удостоверение произвести чрез
особую Ревизионную комиссию, составя оную из членов
Верховного уголовного суда»37. Решено было также
вызывать подсудимых в Ревизионную комиссию, чтобы
они своими подписками подтвердили соблюдение След-
ственной комиссией указанной формальности. Впрочем,
сама постановка этого вопроса на «обсуждение» суда
была чистейшей формальностью, ибо и назначение Реви-
зионной комиссии, и те вопросы, которые она должна
была «предлагать» призываемым в нее подсудимым, уже
заранее были согласованы Сперанским с Николаем I и
222
включены в «Приложения к дополнительным статьям
о разных подробностях обряда в заседаниях Верховного
уголовного суда»38.
План работы Ревизионной комиссии также был
детально разработан Сперанским. Он же определил по-
рядок ее «избрания» и даже наметил персональный
состав. В специальной записке от 6 июня 1826 г., пред-
назначавшейся для Николая I, Сперанский писал:
«В Верховном уголовном суде прочтено доселе 70 запи-
сок, остается прочитать 51. По всей вероятности, чтение
будет окончено завтра 7-го сего месяца и завтра же
приступим к выбору Ревизионной комиссии. Тут нужны
некоторые распоряжения как в суде, так и сообразно
тому в крепости. По приглашению кн. А. Б. Куракина
я сделал проект сих распоряжений и отправил оный
к нему для соглашения с кн. Лопухиным и министром
юстиции» 39. К этой записке были приложены проекты
составленных им же распоряжений: «Статьи к разреше-
нию (согласованию с императором. — В. Ф.) при выборе
в Ревизионную комиссию» (о процедуре ее избрания
и программе деятельности) и «Распоряжения по во-
енной части».
В первом документе говорилось: «Выбор членов
в комиссию Ревизионную производить по каждому со-
словию отдельно, исключая духовных, разве бы они сами
пожелали. Число членов в каждом сословии — по 4,
итого 12. Выбор производить записками, в коих каждый
член суда должен означить 4 кандидатов, им избранных.
Председатель суда, к коему записки сии в самом заседа-
нии должны поступить, объявит членам Комиссии тех,
кои в каждом сословии соединят более голосов. Вместе
с сим председатель объявит: 1) что до окончания [рабо-
ты] Ревизионной комиссии заседания суда приоста-
навливаются, 2) членам Ревизионной комиссии объявит,
чтоб они из собрания [суда] не разъезжались. Когда же
прочие члены суда разъедутся и останутся одни члены
Комиссии, тогда председатель им объявит: 1) что заседа-
ния их в крепости должны начаться на другой день
в 10 часов утра и продолжаться до окончания вверенного
им дела, 2) что для успеха дела они составят три отделе-
ния, 3) что каждое отделение будет отдельно допраши-
вать подсудимых по списку, который тут же и должен
быть им вручен.
Примечание. Три списка должны быть изготовлены
223
по числу трех тайных обществ: Северного, Южного
и Славянского.
4) что, согласно приложению к дополнительным
статьям обряда, существо ревизии должно состоять
единственно в следующих трех вопросах каждому подсу-
димому: 1) его ли рукою подписаны показания в актах,
[в] Следственной комиссии содержащихся (причем
подсудимому должны быть показаны и самые акты)?
2) добровольно ли подписаны? 3) даны ли ему очные
ставки с теми лицами, кои на него сделали показания?
По окончании ревизии все три отделения совокупно
представят Верховному уголовному суду чрез председа-
теля общее донесение о совершении порученного им
40
дела» .
В этом документе примечательны два момента:
1) процедура работы Ревизионной комиссии и существо
«ревизии» сообщались только членам этой комиссии
и держались в секрете от остальных судей («когда про-
чие члены суда разъедутся и останутся одни члены
Комиссии»); 2) сама Ревизионная комиссия при опросе
подсудимых должна ограничиться только указанными
тремя вопросами.
Второй документ представляет собой записку-распо-
ряжение следующего содержания: «Повеление комен-
данту (Петропавловской крепости. — В. Ф.) изготовить
комнаты, где бы отделения [Ревизионной] Комиссии
могли производить порученное им дело отдельно. Ему
же повеление представить отделениям Комиссии три
разряда подсудимых по их обществам. Повеление всем
трем членам Следственной комиссии быть в отделениях
Ревизионной комиссии при допросе обвиняемых, ове-
ление канцелярии Следственной комиссии приготовить
для каждого отделения акты (следственные дела.—
В. Ф.) так, чтобы каждому подсудимому при допросе
подпись его в актах могла быть показана без всякого
замедления и смешения» 41.
Первоначально Сперанский полагал избрать Ревизи-
онную комиссию в составе 18 человек. В записке «Об
избрании членов в Ревизионную комиссию» он пере-
числил и ее персональный первоначальный состав.
Впоследствии, по согласовании с императором, состав
Ревизионной комиссии был определен из 9 человек.
В бумагах Сперанского содержится написанный им
следующий проект окончательного состава Ревизионной
224
комиссии от 6 июня 1826 г.: «I. По Совету: граф Ливен,
к[нязь] Салтыков, г[енерал] А. Балашов. II. По Сенату:
Баранов, Лавров, Болгарский. III. От военных и граж-
данских чинов: граф Головкин, граф Ламберт, г[ене-
рал]-а[дъютант] Бороздин» 42. Эти лица и были «избра-
ны» на заседании Верховного уголовного суда 7 июня
1826 г.43 Голосование производилось путем подачи бал-
лотировочных листов. И все же это было не «избрание»,
а утверждение Верховным уголовным судом предло-
женных ему кандидатур.
По указанию Николая I, как уже отмечалось, в состав
Ревизионной комиссии были введены члены Следст-
венной комиссии, наиболее доверенные его лица —
А. И. Чернышев, В. В. Левашев и А. X. Бенкендорф, чем
нарушалось положение манифеста от 1 июня 1826 г.,
гласящее, что «председатель и члены Следственной ко-
миссии не будут в нем [суде] присутствовать».
Ревизионная комиссия «для большего успеха и со-
кращения времени» была разделена на три отделения:
первое производило опрос членов Северного общества,
второе — Южного и третье — Общества соединенных
славян. Бенкендорф был направлен «в отделение Се-
верного общества», Чернышев — «в отделение Южного
общества» и Левашев —«в отделение общества Славян».
Напомним, что они возглавляли следствие по каждому
из этих обществ. Бенкендорф, Чернышев и Левашев
назначались в Ревизионную комиссию как бы в роли
«консультантов» ^«для нужных объяснений при допро-
се обвиняемых» 44). На деле же они контролировали
деятельность всех трех отделений Ревизионной комис-
сии и через И. И. Дибича подробно информировали
о ней императора. К Ревизионной комиссии прикоман-
дировывались также обер-прокуроры Сената Ю. Огарев,
Б. Кайсаров и А. Кочубей, на которых возлагалась обя-
занность содействовать ее членам «при разборе актов»,
а также ответственность за целостность и сохранность
этих «актов». Они же ежедневно сообщали председателю
суда Лопухину о ходе допросов в Ревизионной комис-
сии 45.
Создание и деятельность Ревизионной комиссии Вер-
ховного уголовного суда — яркий показатель инсцени-
ровки судебного разбирательства в деле декабристов.
Необходимость выделения подобного рода комиссии объ-
яснялась тем, как впоследствии указывалось в протоколе
9 В. А. Федоров
225
суда от 5 июля, что «по множеству подсудимых не было
возможности призывать их в суд лично для передопро-
сов» 46. Поэтому все «судебное следствие» свелось к вы-
зову подсудимых в эту комиссию, где каждому из них
показывали его следственное дело и спрашивали: его ли
рукой подписаны данные им на следствии показания?
Добровольно ли подписаны? Даны ли ему очные ставки?
При этом подсудимый должен был подписать заранее
заготовленный текст следующей «подписки»: «Ответы
на допросы Комиссии, мне в присутствии показанные, за
моею подписью и составлены добровольно, равно утвер-
ждаю, что мне были даны очные ставки и оные подписа-
ны мною собственноручно» 47.
Основной задачей Ревизионной комиссии было под-
тверждение того, что «в Следственной комиссии все
производство дела основано было на собственном при-
знании обвиняемых, подпискою их утвержденном, или
на уликах очных ставок» 48. Отсюда и пресловутые «три
вопроса», задаваемые членами Ревизионной комиссии
подсудимым, и требование соответствующих «подпи-
сок». Судьям важно было заставить подсудимых дать
собственноручные письменные заверения в том, что они
признают себя виновными в тех «преступлениях», кото-
рые были им инкриминированы. Подписки должны
были служить документальным подтверждением этого
признания. Именно факт признания подсудимыми своей
виновности особо выделялся в отчетах Ревизионной
и Разрядной комиссий и в приговоре Верховного уго-
ловного суда. Ревизионная комиссия отнюдь не должна
была вступать ни в какие разговоры с подсудимыми,
а только задать каждому из них указанные вопросы
и взять стереотипную подписку. В «Обряде в заседаниях
Верховного уголовного суда» специально подчеркива-
лось, что члены этой комиссии задают «токмо эти
вопросы», т. е. им запрещалось вести допросы по суще-
ству дела.
Насколько быстро и формально «работала» Ревизи-
онная комиссия, можно судить хотя бы по тому, что
в течение 8 и 9 июня 49 на опрос 120 подсудимых (кроме
Н. И. Тургенева, судившегося заочно) все три ее отделе-
ния затратили в общей сложности 25 часов, т. е. по
12 минут на каждого допрашиваемого. За эти считанные
минуты надо было ввести подсудимого в комнату заседа-
ний комиссии, задать ему вопросы, показать его след-
226
ственное дело и взять подписку. «Сенатор Баранов,—
вспоминал свой «допрос» И. Д. Якушкин,— очень веж-
ливо предложил мне пересмотреть лежащие перед ним
бумаги и спросил, мои ли это показания. Прочесть все
эти бумаги было невозможно в короткое время, да к тому
же я очень понимал, что меня не за тем призвали, потому
что 121 подсудимый должен был в одни или не более
в двое суток проверить все свои показания и бумаги.
Я перелистал кое-какие бумаги, которые Баранов не
выпускал даже во все время из рук, видел на иных
листах свой почерк, на других почерк, мне совершенно
незнакомый. Баранов предложил мне что-то подписать,
и я подписал его листок, не читая. В этом случае Верхов-
ный уголовный суд хотел сохранить ежели не форму,
требуемую в судебных местах, то по крайней мере хоть
тень этой формы». А. Е. Розен о той же процедуре пи-
сал: «Мне подали написанные мною ответы на вопросы
Следственной комиссии и спросили: «Ваша ли это руко-
пись? добровольны ли ваши ответы? не имеете ли чего
прибавить особенного?» На первые два вопроса ответил
утвердительно, третий я отвергнул. Тогда велели мне
подписать бумаги, что они написаны мною без всякого
приневоливания. В чертах Бенкендорфа я прочел, что
мне не сдобровать... Выбор жертв был сделан оконча-
тельно до суда, оставалось только соблюсти внешнюю
формальность и распределить нас по разрядам» 50.
От подсудимых тщательно скрывали, что их вызыва-
ют в одну из комиссий Верховного уголовного суда,
говоря, что их требует для дополнительных показаний
Следственный комитет. «Когда в том же комендантском
доме, только в другой комнате,— писал в своих воспоми-
наниях В. И. Штейнгель,— избранная комиссия откры-
ла заседание, никто из содержащихся [в крепости] не
знал и даже не подозревал, что уже состоит перед судом
страшным. Плац-адъютанты извещали каждого обыкно-
венною формою: «Вас просят в комитет сегодня»...
Первый вопрос при показании тетради с прежними
вопросами был: «Вы ли это писали?» Затем спрашивали:
«Подтверждаете ли все, показанное вами?» и, наконец,
заключали предложением: «Вот подписка, заготовлен-
ная в этом смысле, прочтите и подпишите!» Всякий
исполнил, не понимая, для чего это требуется. На во-
прос: «Что это значит?»—плац-адъютанты отвечали:
«Государю угодно проверить беспристрастие действий
9*
227
комитета» 51. «Нас приводили,— вспоминал Е. П. Обо-
ленский,— показывали подписанные нами показания.
Я не знал, для чего меня спрашивают; не знал, что
вместо следствия Верховный уголовный суд уже оконча-
тельно решил нашу участь; видел мои показания, отве-
чал, что признаю их за свои» 52.
Николай I был доволен работой Ревизионной ко-
миссии. «Ни один из обвиняемых не имел ничего
возразить и ничего не мог добавить в свое оправда-
ние»,— писал он императрице Марии Федоровне
11 июня53. На самом деле, как видно из протоколов
Ревизионной комиссии, пятеро подсудимых (Б. А. Бо-
диско, Н. Н. Оржицкий, Н. С. Бобрищев-Пушкин,
В. К. Кюхельбекер и Г. С. Батеньков) заявили о жела-
нии представить дополнительные показания в свою
защиту, что им и было позволено. Они письменно изло-
жили свои «оправдания» и направили их в След-
ственную комиссию, полагая, что еще продолжается
следствие. Председатель Следственной комиссии через
Бенкендорфа передал их в Ревизионную комиссию, ко-
торая, не рассматривая эти показания, по окончании
своей работы вместе с донесением об ее итогах направи-
ла их в Верховный уголовный суд, также не принявший
их во внимание. Заслушав на своем заседании 10 июня
донесение Ревизионной комиссии, он постановил при-
общить показания означенных подсудимых к их след-
ственным делам 54.
В следственных делах оказались лишь дополнитель-
ные показания Б. А. Бодиско, Н. С. Бобрищева-Пушки-
на и В. К. Кюхельбекера. Б. А. Бодиско доказывал, что
«в день происшествия» (14 декабря) он был «исполнен
тех мыслей, чтобы удержаться в границах» своих обя-
занностей. Н. С. Бобрищев-Пушкин 9 июня представил
Следственной комиссии подробный «рапорт», в котором
указывал, что свои ответы ранее он «писал в изнеможе-
нии» и поэтому забыл упомянуть ряд обстоятельств
в свое оправдание. Он писал, что его вступление в тайное
общество ограничилось лишь обязательством не объ-
являть никому о его существовании, что сам факт
вступления в тайное общество он «помнит как сон» и что
разговоры, которые он вел с членами общества, не имели
«преступного характера». Дополнительное показание
В. К. Кюхельбекера, направленное им в Следственную
комиссию 1 июля, заключалось в отрицании его прежних
228
показаний на И. И. Пущина и в стремлении доказать
непричастность к заговору своего младшего брата Миха-
ила — лейтенанта Гвардейского морского экипажа. Кю-
хельбекер утверждал, что свои прежние показания
якобы давал «в болезненном беспамятстве» 55.
Из мемуаров декабристов мы узнаем и о других
имевших место, но не зафиксированных в протоколах
Ревизионной комиссии протестах и возражениях подсу-
димых. Так, Н. В. Басаргин вспоминал, что, когда
в Ревизионной комиссии ему показали его следствен-
ное дело, он не заметил в нем протокола очной ставки с
Л. П. Витгенштейном. В этом протоколе, как утверждал
Басаргин, было записано, что он «не разделял мнения
ввести в России республиканское правление и желал
только ограничения верховной власти правительствен-
ными собраниями». Басаргин заявил Балашеву: «Мне
нельзя подписать моего дела: бумага эта заключала
в себе мое оправдание, а ее тут нет». В ответ он услышал:
«Вы этим только повредите себе, без подписи дела вас
нельзя будет судить, вы останетесь в крепости». Ба-
саргин вынужден был дать подписку, а затем направил
в суд дополнительное «объяснение». По свидетельству
С. П. Трубецкого, «некоторые лица из подсудимых объ-
явили, что их ответы были вынуждены насильственными
мерами, голодом, заковыванием в железа и т. п. Послан
к ним был священник уговаривать их, чтобы они взяли
назад это показание, и он успел в этом» 56.
В приговоре Верховного уголовного суда было сказа-
но, что «все подсудимые без исключения подтвердили
перед нею (Ревизионной комиссией.— В. Ф.) собствен-
норучным подписанием свои прежние показания» и что
«им были открыты способы дополнять оные всеми обсто-
ятельствами, кои могли они считать нужными к их
оправданию» 57. Однако в действительности было иначе.
И когда пятеро подсудимых решились «дополнить» свои
показания вопреки разработанному заранее церемониа-
лу суда, то их показания не были приняты во внимание.
3.	Деятельность Разрядной комиссии
с 11 по 27 июля 1826 г.
10 июня Верховный уголовный суд, заслушав донесе-
ния Ревизионной комиссии и трех ее отделений, присту-
пил к избранию «комиссии, назначенной Верховным
229
уголовным судом для установления разрядов степеней
виновности государственных злоумышленников», т. е.
Разрядной комиссии, которой поручалась самая ответ-
ственная работа суда — выработка «оснований для раз-
рядов», установление числа этих разрядов, определение
степени виновности каждого подсудимого и отнесение
его к тому или иному разряду. Николай I придавал
большое значение работе данной комиссии. «Это будет
наиболее трудной, но и наиболее важной работой из
всего дела»,— писал он Марии Федоровне 11 июня.
Избрание членов Разрядной комиссии, как и Ревизи-
онной, проводилось путем подачи баллотировочных бюл-
летеней, и ее состав также был заранее определен.
В Разрядную комиссию вошли: от Сената — Д. О. Бара-
нов, Ф. И. Энгель и П. И. Кутайсов, от Государственно-
го совета — М. М. Сперанский, И. В. Васильчиков и
П. А. Толстой, от особо назначенных военных и граж-
данских лиц — Г. А. Строгонов, Е. Ф. Комаровский
и С. С. Кушников. Председателем этой комиссии был
назначен П. А. Толстой, но ведущую роль в ней играл
М. М. Сперанский, который не только детально разрабо-
тал программу деятельности комиссии, но и составил все
ее официальные бумаги. «Он много способствовал и ско-
рому окончанию возложенной на нас обязанности»,—
вспоминал член комиссии граф Е. Ф. Комаровский 58.
Разрядная комиссия работала 17 дней — с И по
27 июня включительно. Ежедневно она проводила по два
заседания, но ее протоколами зафиксировано только
семь из них — 11, 15,17, 21, 22, 23 и 27 июня 59. Протоко-
лы остальных заседаний, на которых не принималось
какого-либо решения, не составлялись.
На первом заседании комиссии было решено «перво-
начально рассмотреть все подлинные акты (следствен-
ные дела.— В. Ф.), из Следственной комиссии в Верхов-
ный уголовный суд поступившие, и сделать из них
краткие извлечения о существенных обстоятельствах, до
каждого лица относящихся и обнаруживающих род пре-
ступления и степень виновности каждого, а потом уже
сделать из них свод по сходству и равносильности их
преступлений для установления предполагаемых разря-
дов» 60. Как уже говорилось, записки о «силе вины»
каждого декабриста в свое время были составлены
А. Д. Боровковым, представлены в Верховный уголов-
ный суд и оглашены на первых его заседаниях 3 — 7
230
июня. Тем не менее Разрядная комиссия решила соста-
вить свои записки о «силе вины» каждого подсудимого
на основе изучения следственных дел декабристов. В
первоначальном варианте «Проекта донесения Комис-
сии, избранной Верховным уголовным судом для основа-
ния разрядов» Сперанский объяснял это тем, что необхо-
димо было «обозреть подробности дела во всем их прост-
ранстве и положить основания разрядов не на одно ток-
мо Донесении (Следственной комиссии.— В. Ф.), но на
самих подлинных актах» 61. Эта большая работа прово-
дилась под непосредственным руководством и наблюде-
нием Сперанского. Е. Ф. Комаровский вспоминал: «Мы
собирались два раза в день. Нам должно было прочитать
опять все документы Следственной комиссии, и, чтобы
скорее в том успеть, мы разделили себе допросы всех
преступников» 62. В помощь членам Разрядной комис-
сии были прикомандированы чиновники Следственной
комиссии, хорошо знакомые с ее материалами.
В течение четырех дней (12 —15 июня) Разрядная
комиссия всецело была занята изучением следственных
дел подсудимых и извлечением всех сведений о «пре-
ступлениях» каждого из них 63. На основе этих извлече-
ний составлялись новые записки о «силе вины». Сперан-
ский разработал подробный план этих записок, которые
состояли из двух частей: в первой суммировались все
данные, доказывающие виновность подсудимого и опре-
деляющие ее степень, во второй — «смягчающие вину
обстоятельства». В «силу вины» входили: учреждение
тайного общества, участие в его учреждении, привлече-
ние в него других лиц, произнесение «возмутительных
речей» на его заседаниях, составление конституций,
планов, уставов, правил и других «сочинений возмути-
тельных», «возбуждение к мятежу словами или пись-
менное», «деятельное участие в возмущении», «участие
без действия советами и планами», «знание о предстоя-
щем возмущении и недонесение об этом», «умысел на
истребление императорской фамилии», «вызов на со-
вершение цареубийства», подговор или «наряд» (назна-
чение) других на цареубийство, «знание об умысле
[цареубийства] без деятельного участия», «совершение
убийства» (должностных лиц), «умысел на совершение
убийства», само участие в тайном обществе, «знание
цели общества во всем его пространстве», «знание непо-
литической цели общества». Обстоятельствами, смягча-
231
ющими вину подсудимого, считались: «юность при
вступлении в общество» (когда вступившему в тайное
общество было не более 21 года), кратковременность
пребывания в нем (если это пребывание не было сопря-
жено с «умыслом цареубийства», участием в «мятеже»
или «возбуждением других к убийству или к мятежу»),
«знаки раскаяния», «советы, смягчающие жестокие на-
мерения и решения общества», «скорое» и «доброволь-
ное» признание на следствии 64. Сперанский лично
составил по этой схеме записки о пяти подсудимых —
П. Г. Каховском, А. П. Арбузове, Н. П. Кожевникове,
М. Д. Лаппе и А. А. Фоке 65. Эти записки должны были
служить в качестве «образцов» для составления записок
об остальных подсудимых.
Разрядная комиссия, как говорилось в ее отчете,
тщательно рассмотрела материалы 121 следственного
дела преданных суду декабристов, изучила «всю исто-
рию каждого подсудимого», «обозрела» все выдвинутые
против них обвинения, в результате чего о каждом под-
судимом была составлена записка о «силе вины». Крат-
кое содержание этих записок с перечислением пре-
ступлений подсудимого и смягчающих его вину обстоя-
тельств было включено в донесение Разрядной комиссии
Верховному уголовному суду (в приложенном к донесе-
нию списке подсудимых), а затем вошло и в текст
приговора 66.
15 июня, по завершении составления записок о «силе
вины», Разрядная комиссия затребовала от Следствен-
ной комиссии дополнительные справки о 13 подсуди-
мых, потому что «некоторые обстоятельства» их вины
при изучении следственных дел остались для нее не-
ясными. В связи с этим 16 июня Следственная комиссия
вновь допросила А. И. Якубовича, Д. А. Щепина-
Ростовского, М. А. Бодиско, Е. С. Мусина-Пушкина,
И. И. Пущина, Н. М. Муравьева, М. И. Муравьева-
Апостола, Е. П. Оболенского, С. П. Трубецкого и М. Ф.
Митькова, устроила очные ставки С. Г. Краснокутского
с К. Ф. Рылеевым и А. О. Корниловичем. Хотя дополни-
тельные допросы и очные ставки не дали следствию
и Разрядной комиссии новых улик, на заседании по-
следней, 17 июня, решено было приобщить полученные
показания к следственным делам названных подсуди-
мых 67.
На заседаниях Разрядной комиссии 21, 22 и 23 июня
232
рассматривались полученные из Следственной комиссии
оправдательные письма Н. В. Басаргина, М. П. Бесту-
жева-Рюмина и А. Ф. Фурмана. В письме от 17 июня
Басаргин уверял, что он не разделял принятого в
1820 г. на Петербургском совещании Союза благоден-
ствия решения о введении республиканского правления
«с упразднением престола и изведением царской фами-
лии» и вскоре оставил тайное общество. Об этом заявле-
нии Басаргина в протоколе комиссии от 21 июня было
записано: «... настоящее его домогательство не заслужи-
вает никакого уважения» 68.
М. П. Бестужев-Рюмин в своем письме, направлен-
ном 11 июня в Следственную комиссию, стремился
смягчить вину И. В. Поджио. «Пробегая в памяти дела
Общества, в котором я имел несчастие участвовать,—
писал он,— я вспомнил об одном важном обстоятельстве,
которое осталось неизвестным Комитету; и, хотя показа-
ние, делаемое сейчас, может быть, несколько запоздало,
я думаю, что, когда дело идет о судьбе человека, никогда
не бывает поздно сказать все, могущее послужить к то-
му, чтобы сделать ее менее ужасной». «Обстоятельство»,
которое вспомнил Бестужев-Рюмин, заключалось в сле-
дующем. Накануне восстания И. В. Поджио заявил, что
выходит из тайного общества по случаю своей женитьбы
и беспокойства за судьбу семейства, которое «не имеет
другой опоры», кроме него. «С этих пор,— писал Бесту-
жев-Рюмин,— общество не считало Поджио в числе
заговорщиков». Хотя, как отмечал далее Бестужев-Рю-
мин, он «был в дурных отношениях с Поджио со времени
его женитьбы», но в каземате, вспомнив обстоятельство,
которое могло бы смягчить участь Поджио, поспе-
шил довести об этом до сведения Следственного коми-
69
те та
Приведенный факт еще раз свидетельствует о благо-
родстве М. П. Бестужева-Рюмина. Чернышев, который
вел следствие по Южному обществу, передал письмо
Николаю I, а тот повелел Дибичу препроводить его
Лобанову-Ростовскому для рассмотрения на специаль-
ном заседании Верховного уголовного суда. Этому и бы-
ло посвящено «чрезвычайное», не предусмотренное про-
граммой заседание Верховного уголовного суда 21 июня.
Суд постановил направить письмо Бестужева-Рюмина
в Разрядную комиссию, которая на своем заседании
22 июня решила не принимать во внимание «изъясне-
233
ние» Бестужева-Рюмина как «не заключающее ничего
70
НОВОГО» .
Находившийся в военно-сухопутном госпитале
А. Ф. Фурман в письме, направленном 14 июня Татище-
ву, заявлял, что «имеет сделать некоторое открытие по
делу злоумышленного общества». Такое заявление заин-
тересовало следователей, однако содержание показания
(«рапорта») свидетельствовало, что автор его был дове-
ден условиями следствия до психического расстройства.
Разрядная комиссия, куда было направлено показание
Фурмана, записала в своем решении от 23 июня: «Сей
рапорт служит подтверждением, что Фурман действи-
тельно находится в расстройстве рассудка, ибо он, не
упоминая в бумаге своей ничего об открытиях по делу
о злоумышленном обществе, говорит о посторонних ма-
териях, а потому и не заслуживает оный рапорт Фурма-
на ни малейшего уважения». А посему его постановили
«приобщить к делу о Фурмане» 71.
Эти примеры еще раз показывают формальный ха-
рактер деятельности суда и его комиссий. Участь подсу-
димых была решена заранее, поэтому посылавшиеся ими
дополнительные показания в свое оправдание не прини-
мались во внимание, а лишь приобщались к делу.
23 июня Разрядная комиссия приступила к определе-
нию числа разрядов и отнесению подсудимых по степени
их виновности к тому или иному разряду. Это ответ-
ственное дело возглавлял, как уже отмечалось, не пред-
седатель комиссии Толстой, а Сперанский, который
определил «основания для разрядов» и установил число
разрядов. Разрядная комиссия сообразно данным о «си-
ле вины», указанным в записках о подсудимых, только
распределяла последних по соответствующим разрядам.
«Каждый разряд означал степень преступления и меру
наказания, и мы вставляли, по общему совещанию,
в разряды, как в рамы, имена преступников, с кратким
объяснением их преступлений»,— вспоминал Е. Ф. Ко-
маровский 72.
В донесении Разрядной комиссии было сказано, что
всем подсудимым вменялась одна вина — «умысел на
потрясение империи, ниспровержение коренных отече-
ственных законов, на превращение (изменение.—
В. Ф.) всего государственного порядка». Для «основа-
ния разрядов» и отнесения подсудимых к тому или
иному разряду Сперанский выделил три «рода» пре-
234
ступлений, которые квалифицировались как средства
«к совершению сего умысла»: 1) цареубийство, 2) бунт,
3) мятеж воинский. Каждый из этих «родов» преступле-
ний подразделялся им на «виды», или степени виновно-
сти подсудимого. Самый тяжкий вид преступле-
ния—«вызов к совершению» цареубийства и личное
участие в мятеже и бунте «с возбуждением других».
Следующая степень — «согласие» на цареубийство или
на бунт и мятеж. Третья степень — «знание» о замыслах
цареубийства или готовившемся мятеже. Эти «виды»
преступлений подразделялись еще на подвиды: напри-
мер, знание о замыслах цареубийства «без противоре-
чия» этим замыслам или «с противоречием», согласие
с замыслами цареубийства, «произнесение злодерзо-
стных слов, относящихся к цареубийству» и т. п. В об-
щей сложности определялось до 20 градаций степени
вины по «родам» и «видам» преступлений. По степени
виновности подсудимые подразделялись на 11 разрядов.
Кроме того, была введена внеразрядная группа, в кото-
рую были отнесены П. И. Пестель, К. Ф. Рылеев,
П. Г. Каховский, С. И. Муравьев-Апостол и М. П. Бесту-
жев-Рюмин, «кои, превосходя других во всех злых умы-
слах силою примера, неукротимостию злобы, свирепым
упорством и, наконец, хладнокровною готовностью к
кровопролитию, стоят вне всякого сравнения» 73.
Первоначально Сперанский предполагал распреде-
лить подсудимых на 17 разрядов. Внеразрядная группа
по этому варианту должна была составить 1-й разряд,
подсудимые первого разряда ставились во 2-й и т. д.,
в 17-й разряд должен был попасть один О. В. Горский 74.
В Разрядную комиссию членами суда было подано
семь записок с особыми мнениями о подразделении
подсудимых на разряды. Так, Д. Н. Блудов предлагал
разделить подсудимых на пять разрядов: 1-й — «царе-
убийцы», которые сами вызывались совершить царе-
убийство или побуждали к тому других, равно как «со-
гласившиеся быть орудием цареубийства» и «одобряв-
шие этот умысел», а также активные участники восста-
ния; 2-й — готовившие восстание, но не одобрявшие ца-
реубийство и удерживавшие от него остальных; 3-й — те,
которым были известны цель и планы тайного общества,
но которые не соглашались на цареубийство и мятеж,
а также отставшие от общества; 4-й — те члены тайного
общества, которые вступили в него после 1821 г., однако
235
не знали ни планов, ни целей общества; 5-й — знавшие
об обществе или члены общества, не знавшие его ко-
нечной цели, не донесшие на него, а также те, кто
«нечаянно был увлечен на площадь» в день восстания
14 декабря. А. И. Чернышев предлагал распределить
подсудимых по двум разрядам: 1-й — основатели обще-
ства, его руководители и активные участники; 2-й —
остальные члены общества, не знавшие его конечных
политических целей, а также «нечаянно увлеченные».
Ф. В. Адлерберг предлагал разделить подсудимых на
четыре разряда: 1-й — «начинщики»; 2-й — знавшие о
сокровенной цели общества; 3-й — не знавшие сокро-
венной цели, но действовавшие в духе Союза благоден-
ствия; 4-й — знавшие об обществе, но не донесшие на
него. На столько же разрядов считал возможным разде-
лить подсудимых в своей записке суду А. Д. Боровков.
Дибич предлагал разделить подсудимых на семь разря-
ДОВ 75.
27 июня состоялось последнее заседание Разрядной
комиссии, на котором было утверждено ее донесение
Верховному уголовному суду, составленное Сперанским.
«Известно,— говорилось в этом донесении,— что в об-
щем уголовном законодательстве приемлется не токмо
собственное признание, но и улики, и в числе улик сви-
дельства лиц посторонних, но достоверных, беспристра-
стных, присягою в истине утвержденных». Таким обра-
зом, даже по нормам дореформенного суда в России
предусматривалась необходимость свидетельских пока-
заний. Однако в судебном разбирательстве по делу
декабристов их не было, да и быть не могло, ибо все
«свидетели» предстали перед следствием и судом как
обвиняемые. «В настоящем деле,— читаем мы в донесе-
нии Разрядной комиссии,— свидетели суть лица подсу-
димые и, следовательно, не беспристрастные». В связи
с этим обстоятельством ставился вопрос: «Должно ли
принимать таковые свидетельства за достоверные?» Хо-
тя характер показаний декабристов на следствии (осо-
бенно полнота и откровенность этих показаний) как бы
«снимал» необходимость прибегать к свидетельству дру-
гих лиц, однако даже Разрядная комиссия (точнее,
Сперанский) признавала недостаточным строить обви-
нение и выносить приговор только на основании одних
показаний подсудимых. «Трудно было бы по сим одним
показаниям без других улик достигнуть очевидности»,—
236
признавалось в донесении. И все же Разрядная комиссия
сочла возможным пренебречь требованием судопроиз-
водства и построить обвинение только на показаниях
самих обвиняемых, поскольку «вины подсудимых ут-
верждаются на собственном их признании, следова-
тельно, стоят на самой высшей степени очевидности».
Вот почему Ревизионная комиссия и добивалась от
подсудимых «собственного признания» своей вины и
требовала письменного тому подтверждения. Однако не
все подсудимые признали себя виновными; отрицали
свою вину Н. И. Тургенев, О. В. Горский, Ф. П. Шахов-
ской и Н. Р. Цебриков. Но и этим обстоятельством
пренебрегла Разрядная комиссия. В ее донесении указы-
валось, что эти «четыре случая не самые важные,
относятся к лицам, в заговоре незначительным», вина
которых доказана показаниями других обвиняемых 76.
Если это так, то следовало ли предавать суду «незначи-
тельных в заговоре» лиц? Между тем Н. И. Тургенев
был приговорен к «смертной казни отсечением головы».
Против остальных трех подсудимых вообще не было
весомых улик для предания их суду, однако и они были
осуждены.
К донесению Разрядной комиссии были приложены
пять списков подсудимых. В первый была включена
внеразрядная группа. Во второй внесены 112 подсуди-
мых, распределенных по одиннадцати разрядам, «с озна-
чением их вин, собственным каждого признанием обна-
руженных». В этом списке против фамилии каждого
подсудимого указывались «сила вины по первым двум
пунктам» (цареубийству и мятежу) и — в особом «при-
мечании»— обстоятельства, смягчающие вину. Фами-
лии подсудимых размещались в списке не по алфавиту,
а «в порядке постепенности их вины», т. е. по степени ее
тяжести: первым шел «диктатор» восстания 14 декаб-
ря С. П. Трубецкой, вторым его «заместитель» —
Е. П. Оболенский, третьим — М. И. Муравьев-Апостол и
т. д.77
Третий список составили трое подсудимых
(А. Н. Сутгоф, Н. А. Панов и Д. А. Щепин-Ростовский),
«степень виновности коих усиливается особенным свой-
ством преступлений». Это — наиболее активно действо-
вавшие в день 14 декабря. О них прилагались особые
«записки» с перечислением обстоятельств, усугубляю-
щих их вину 78.
237
В четвертый список были включены выделенные из
общего списка подсудимых 43 человека, «коих вины
уменьшаются разными обстоятельствами, изъясненны-
ми о каждом в общем списке». Вступление в тайное
общество в возрасте до 21 года было отмечено как смяг-
чающее вину обстоятельство для А. М. Муравьева,
В. С. Толстого, Н. Я. Булгари, В. М. Голицына, Н. П. Ко-
жевникова и Александра Веденяпина; отказ от участия
в «мятеже»—для Артамона Муравьева, С. Г. Волкон-
ского, П. Н. Свистунова, И. А. Анненкова, В. И. Вра-
ницкого, П. П. Коновницына, К. П. Торсона,
Н. Ф. Лисовского; кратковременное пребывание в тай-
ном обществе и слабое участие в его делах — для
А. Н. Андреева, А. Ф. Фурмана, Н. О. Мозгалевского,
Н. В. Басаргина, В. П. Шахирева, В. П. Ивашева; «сове-
ты и действия к укрощению мятежа» — для М. И. Му-
равьева-Апостола, А. А. Бестужева, И. С. Повало-Швей-
ковского, Г. С. Батенькова, М. А. Фонвизина, А. О. Кор-
ниловича, М. К. Кюхельбекера, А. К. Берстеля, Аполло-
на Веденяпина, Б. А. Бодиско, М. И. Пущина; «скорое
и чистосердечное признание»— для И. В. Поджио, Ни-
киты Муравьева, В. И. Штейнгеля; отход от тайного
общества — для А. Н. Муравьева, И. Д. Якушкина,
Н. В. Басаргина, Юлиана Люблинского. Смягчающим
вину обстоятельством для В. А. Дивова явилось то, что
он «первый сам собою признался чистосердечно в таких
преступлениях, в коих даже не был подозреваем».
П. И. Фаленберг также «злоумышление на цареубийство
открыл... сам чистосердечно и добровольно, когда об
оном не было известно, требовал с князем Барятинским
очных ставок и на оных его уличил в сделанном ему от
него поручении». Как смягчающее вину обстоятельство
была отмечена добровольная явка под арест А. А. Бесту-
жева и М. Д. Лаппы 79.
Молодость при вступлении в тайное общество не
явилась смягчающим обстоятельством для М. П. Бесту-
жева-Рюмина, П. А. Бестужева, П. П. Беляева, В. А. Бе-
часнова, А. С. Пестова, Ф. Ф. Вадковского, А. Ф. Фроло-
ва, П. И. Борисова. Возраст их был «завышен» (напри-
мер, П. Борисову и М. Бестужеву-Рюмину «прибавили»
два года). Хотя и указывалось, что «вины ослабляются
совершенным удалением от участия в тайном общест-
ве», это не было принято во внимание в отношении
М. С. Лунина и Ф. П. Шаховского. Не учитывались так-
238
же боевые заслуги в войне 1812 г., ранения, награды. В
приговоре суда даже были исключены «обстоятельства»,
уменьшающие вину 43 подсудимых. «К смертной казни
отсечением головы» были приговорены М. И. Муравьев-
Апостол, Артамон Муравьев, А. А. Бестужев, Никита
Муравьев, С. Г. Волконский, И. С. Повало-Швейков-
ский, И. Д. Якушкин, В. А. Дивов, хотя они и были
включены в список 43 подсудимых, которые по пред-
ставлению Разрядной комиссии заслуживали смягчения
наказания.
Наконец, к донесению Разрядной комиссии прила-
гался пятый «Список подсудимых, коими не учинено
собственного признания во взводимых на них преступле-
ниях». В этом списке значились Н.И. Тургенев, О. В.
Горский, Ф. П. Шаховской и Н. Р. Цебриков, о которых
прилагались особые «записки» с перечислением их
«преступлений» на основании показаний других обви-
няемых 80.
Рассмотренное донесение относится к числу важней-
ших документов делопроизводства Верховного уголовно-
го суда. В нем были определены разряды подсудимых
соответственно тяжести их «вины». Каждый подсуди-
мый (за исключением Н. И. Тургенева, О. В. Горского,
Ф. П. Шаховского, Н. Р. Цебрикова) был отнесен к оп-
ределенному разряду, чем предрешалась и степень его
наказания. В дальнейшем Верховному уголовному суду
предстояло только назначить сами меры наказания под-
судимым. Донесение Разрядной комиссии легло в основу
приговора Верховного уголовного суда.
Николай I, ознакомившись с донесением Разрядной
комиссии, выразил свое неудовольствие умалением вины
А. И. Якубовича и А. А. Бестужева, что и передал через
Дибича председателю комиссии П. А. Толстому. В доне-
сении было сказано, что Якубович явился к императору
«с повинной о учинении мятежа», а А. Бестужев «явил-
ся на другой день к стопам его величества, признался
чистосердечно и первый сделал важное открытие о тай-
ном обществе». Император указал, что Якубович не
являлся к нему с повинной, а А. Бестужев, «хотя и явил-
ся на другой день с чистосердечным признанием, но не
сделал первый важное открытие о тайном обществе, уже
известном следствию». Николай I потребовал объяснить,
«на чем Комиссия основала подобные суждения», и
«представить сии два случая в истинном виде». П. А. Тол-
239
стой в своем ответе Дибичу от 2 июля перекладывал
вину за допущенные «неточности» на Следственную
комиссию, на основании материалов которой Разрядная
комиссия определила «силу вины» Якубовича и
А. Бестужева, и сообщал, что он «поспешил привести
немедленно в точное исполнение (данное указание импе-
ратора.— В. Ф.) и сей же день объявил Верховному
уголовному суду, что и записано в журнале» 81.
4.	Заключительный период работы Верховного
уголовного суда (28 июня — 12 июля 1826 г.).
Вынесение приговора декабристам
28 июня Верховный уголовный суд возобновил свои
заседания. Ему предстояло определить меры наказания
и вынести приговор подсудимым. А 27 июня Николай I
передал через Дибича Лобанову-Ростовскому распоря-
жение, чтобы «для вящего ускорения хода дел *... засе-
дания Верховного уголовного суда были по два раза
ежедневно, хотя бы от сего замедлилось несколько дви-
жение дел по прочим частям управления (Сенату и Го-
сударственному совету. — В. Ф.), с тем, что если сверх
всякого чаяния сие дело продолжилось [бы] еще более»,
то Лобанов-Ростовский обязан был представить специ-
альный доклад, «объясняющий причины такового за-
медления» 82. В тот же день Сперанский направил
председателю суда Лопухину следующую записку: «За-
втра начнутся заседания суда. Дозвольте мне завтра
утром в 8 часов быть у вас, чтобы представить вам сло-
весно все нужные по сему предмету объяснения» 83.
Отсюда следует, что Сперанский счел необходимым по-
мимо представления суду донесения Разрядной комис-
сии со всеми к нему приложениями дать Лопухину перед
открытием заседания суда еще и «словесные» инструк-
ции.
М. М. Сперанский разработал подробный календар-
ный план заседаний суда на заключительном этапе его
работы. По этому плану судебный процесс должен был
завершиться до 9 июля. Заседание 28 июня отводи-
лось на чтение донесения Разрядной комиссии;
29 июня — «рассуждения» о подсудимых, поставленных
«вне разрядов», а также об отнесенных к 1-му и 2-му
* Николай торопился завершить суд и исполнение приговора над
декабристами до своей коронации, назначенной на август.
240
разрядам; 30 июня — на обсуждение наказания подсу-
димых 3—6-го разрядов (1 июля суд не заседал по
случаю дня рождения императрицы Александры Федо-
ровны) ; 2 июля — подсудимых 7 -11-го разрядов, i так-
же тех, «чьи вины не утверждены собственным призна-
нием, и кои потому не помещены в разряды»; с 3 по
5 июля — на вынесение приговоров каждому подсудимо-
му в отдельности; 6—7 июля — на составление доклада
суда императору, а 9 июля — на его представление
Николаю 84.
В подробно разработанных в плане Сперанского
вопросах, которые должны были обсуждаться на заседа-
ниях суда, уже заранее формулировались и меры нака-
зания подсудимых, за исключением вида казни для
подсудимых, поставленных вне разрядов и отнесенных
к 1-му разряду. Так, о подсудимых 2-го разряда суду
предлагался вопрос: «Какую казнь суд считает спра-
ведливым определить им по закону и не рассудит ли при
том, следуя прежним примерам, представить на мо-
наршее милосердие, не благоугодно ли будет, даровав им
жизнь, по лишении чинов и дворянства, определить им
т[ак] наз[ываемую] политическую смерть* и сослать
вечно в каторжную работу?» Также в виде вопросов суду
предлагалось определить подсудимым 3-го разряда по-
жизненную каторгу, 4-го — каторжные работы от 8 до
10 лет с последующей пожизненной ссылкой, 5-го —
пожизненную ссылку, 6-го — ссылку от 5 до 10 лет,
«а потом разослать на жительство в дальние города под
надзор полиции», 7-го — «лишить чинов и дворянства
и разослать в дальние гарнизоны навсегда», 8-го —
лишить чинов и дворянства и разослать в дальние города
на житье от 10 до 20 лет, а потом навсегда в деревни под
надзором полиции, 9-го — «разжаловать «в солдаты» без
выслуги лет», 10-го — разжаловать в солдаты «с выслу-
гою» и 11-го — «выдержать в крепости некоторое вре-
мя». Таким образом, этот план, одобренный Николаем!
и представленный Сперанским председателю суда
Лопухину, предрешал приговор Верховного уголовного
суда. Однако члены суда в ужесточении мер наказаний
подсудимым пошли еще дальше Сперанского.
28 июня суд заслушал донесение Разрядной ко-
миссии 85, а обсуждение его было назначено на следую-
* Это значило: «По лишении всех прав состояния положить
голову на плаху, а потом сослать вечно на каторгу».
10 В. А. Федоров
241
щий день. К этому времени в сенатской типографии
были напечатаны 80 экземпляров донесения с его прило-
жениями и розданы членам суда, «дабы каждый мог
вникнуть в существо дела», как писал Дибичу 28 июня
Лобанов-Ростовский 86. Одновременно было разослано
членам суда столько же экземпляров составленной Спе-
ранским сводки законодательных актов о наказаниях,
где содержались выписки о наказаниях за государ-
ственные преступления, начиная с Уложения Алексея
Михайловича (1649 г.).
На утреннем заседании суда 29 июня рассматрива-
лись следующие вопросы: об утверждении предложенно-
го Разрядной комиссией числа разрядов и об определе-
нии мер наказания подсудимым, поставленным вне
разрядов и помещенным в 1-м и 2-м разрядах. 36 голоса-
ми против 32 было утверждено предложение Разрядной
комиссии о разделении подсудимых на 11 разрядов
и о выделении внеразрядной группы. 11 членов суда
вообще высказались против деления подсудимых на
разряды, указывая, что степень вины и мера наказания
должны быть для всех одинаковы, четыре члена суда
поддержали план деления подсудимых на пять разрядов.
15 — на четыре разряда и двое — на три разряда. При
обсуждении меры наказания для внеразрядной группы
44 члена суда (в том числе А. С. Шишков и М. М. Спе-
ранский) высказались за смертную казнь «по 19 артику-
лу воинского устава [1716 года], т. е. четвертовать»,
19 членов — «поступить по 1-му пункту сентенции
1775 года о Пугачеве, т. е. четвертовать, голову взот-
кнуть на кол, части тела разнести по 4 частям города,
положить на колеса, а после на тех местах сжечь». Д. И.
Лобанов-Ростовский и В. С. Ланской высказались за
«постыдную смерть» (повешение), П. К. Карцов и
А. И. Морков — просто «казнить смертию», и лишь
один Н. С. Мордвинов высказался против применения
смертной казни. В специальной записке, поданной в
Верховный уголовный суд, он писал: «По древним рос-
сийским узаконениям заслуживают смертную казнь, но,
сообразуясь с указами императрицы Елисаветы 1753-го
апреля 29-го, 1754-го сентября 30-го, а также с наказом
императрицы Екатерины Великия и с указом императо-
ра Павла 1799-го апреля 30-го, я полагаю: лиша чинов
и дворянского достоинства и положив голову на плаху,
сослать в каторжную работу» 87.
242
Подавляющим большинством голосов (63) суд вынес
решение применить к внеразрядной группе смертную
казнь «четвертованием». К нему присоединили свое
мнение и три духовные особы, которые во всех баллоти-
ровочных бюллетенях неизменно записывали: «Соглас-
ны с господином председателем». Для подсудимых 1-го
разряда Верховный уголовный суд, также за исключени-
ем одного Мордвинова, вынес постановление: «Казнить
смертию отсечением головы». Из голосовавших за смер-
тную казнь 17 членов суда требовали для этой группы
подсудимых применить «четвертование». Мордвинов за-
писал в баллотировочном бюллетене: «Для 1-го разряда:
лиша чинов и дворянского достоинства, сослать в Сибирь
в заточение», Сперанский же указал: «Уложение 1649,
гл. 2, ст. 1 — 2 и 19» (эти статьи предусматривали смер-
тную казнь). При определении меры наказания 2-му
разряду большинством голосов (39 против 29) положили
«казнить смертию». При этом сенатор В. Грушецкий
и генерал К. И. Бистром высказались за «четвертова-
ние», Мордвинов голосовал за лишение чинов и дворян-
ства и ссылку в Сибирь, Сперанский — за «политиче-
скую смерть и вечную каторгу» 88.
На вечернем заседании суда 29 июня обсуждались
меры наказания для подсудимых остальных разрядов.
34 голосами (в том числе и голоса трех духовных особ)
против 33 подсудимым 3-го разряда была определена
смертная казнь. При этом пять членов суда требовали
«четвертования» и для подсудимых этого разряда. Спе-
ранский в баллотировочном бюллетене записал: «Ли-
шить чинов и дворянства и на каторгу [на] 15 лет»;
Мордвинов — «Лишить чинов и сослать в Сибирь» 89.
Подсудимым 4-го разряда была определена «ссылка
в каторжную работу от 10 до 20 лет, а потом на поселе-
ние» (при этом 15 членов суда требовали пожизненной
каторги, семь—«отсечь голову», шесть—«повесить»,
пять — просто «смертную казнь», один «расстрелять»).
Отнесенным к 5-му разряду была уготована «ссылка
в каторжную работу от 2 до 15 лет, а потом на поселе-
ние»; к 6-му — каторга от 3 до 10 лет с последующим
поселением в Сибири; к 7-му — каторга от 2 до 5 лет
и также пожизненная ссылка на поселение. Подсуди-
мым 8-го и 9-го разрядов была назначена одинаковая
мера наказания — лишение чинов и дворянства и напи-
сание в солдаты «до выслуги», 11-го—«лиша токмо
10 *	243
чинов, написать в солдаты с выслугою». Таким образом,
если Сперанский предусматривал применение смертной
казни только для «внеразрядных» и «перворазрядных»,
то суд определил смертную казнь и для подсудимых 2-го
и 3-го разрядов. 19 членов суда голосовали за примене-
ние смертной казни к отнесенным к 4-му разряду, 18 —
к 5-му, 14 — к 6-му, а четыре члена суда (Д. Н. Сеня-
вин, И. П. Лавров, С. Ф. Маврин и А. 3. Хитрово)
требовали смертной казни даже для подсудимых 7-го
। so
разряда!
Н. С. Мордвинов неизменно высказывался за приме-
нение более мягкой, по сравнению с требованиями
прочих членов суда, меры наказания. Интересно срав-
нить записи в баллотировочных листах Сперанского
и Мордвинова с предлагаемыми ими мерами наказания
подсудимых 4—11-го разрядов91:
Разряды	Записи M. М. Сперанского	Записи Н. С. Мордвинова
4	«лишение чинов и дворян- ства с ссылкою в каторжную работу на 10 лет и потом вечно на поселение»	«лиша чинов, написать вечно в рядовые»
5	«ссылка в каторжную рабо- ту на 5 лет»	«лиша чинов, написать в ря- довые»
6	«тоже с ссылкою в каторгу на 3 года»	«лиша чинов, написать в ря- довые на 2 года»
7	«тоже с ссылкою в каторгу на 2 года»	«лиша чинов, сослать на жи- тельство в деревню»
8	«лишить чинов и дворян- ства с ссылкою на поселе- ние навсегда»	«сослать на жительство в де- ревню»
9	«тоже со ссылкою на 15 [лет]»	«заключить в крепость на число лет по степени прес-
10 11	«тоже со ссылкою на 10 [лет]» «разжалование в солдаты с выслугою»	тупления каждого»
Предпринятое сравнение показывает, что вряд ли
можно согласиться с Н. В. Голицыным, считавшим,
будто «его (Сперанского. — В. Ф.) участие в суде над
декабристами... оказало долю влияния на смягчение
приговоров этого суда» 92. При этом нельзя не поддер-
жать мнение П. Е. Щеголева, разделяемое и другими
исследователями, что «ревность» Сперанского в суде
244
обусловливалась его стремлением снять с себя подозре-
ния в связях с декабристами и как бы «реабилитировать-
ся» в глазах царя.
На утреннем заседании суда 30 июня был поставлен
на обсуждение вопрос, что считать «большинством голо-
сов» при голосовании: абсолютное ли число голосов
(составляющее более половины присутствующих на за-
седании членов суда) или «большинство одного мнения
противу других?». 35 голосами против 31 было принято
второе предложение. Это означало, что при 72 членах
суда приговор мог быть вынесен «большинством» в 30,
20 и менее голосов «одного мнения», если остальные
голоса разбивались по другим «мнениям». Поэтому на
практике оказалось, что приговоры 68 подсудимым из
121 были вынесены числом голосов, составляющих ме-
нее половины членов суда. Так, А. М. Муравьев, М. М.
Нарышкин, А. Ф. Бригген, М. А. Бодиско были приго-
ворены к различным мерам наказания «большинством»
в 20 голосов, А. О. Корнилович, В. С. Толстой, В. С.
Мозгалевский, А. Н. Муравьев — 18 голосами, А. К.
Берстель — 17, А. И. Шахирев — 16, а И. Ю. Полива-
нов и Н. Я. Булгари — «большинством», составлявшим
всего 14 голосов членов суда 93.
Следует отметить, что такое исчисление «большин-
ства» голосов практиковалось судом еще до принятия им
30 июня соответствующего решения: уже 29 июня меры
наказания подсудимым 4-го и 9-го разрядов были опре-
делены «большинством» в 17 голосов, 5-го — в 18,
6 —7-го — в 16, 8-го — в 25, 10-го — в 21 и 11-го — в 24.
Против такого порядка исчисления голосов подал свое
письменное возражение в суд адмирал А. С. Шишков.
Суд отклонил его возражение на том основании, что оно
было подано «с опозданием» — 5 июля, когда уже были
вынесены приговоры подсудимым. Шишков обратился
с протестом против решения суда к Николаю I. В письме
от 7 июля он просил царя принять его и прилагал текст
своего «возражения» суду. Прошение Шишкова с тек-
стом «возражения» Николай I передал Дибичу с ха-
рактерной резолюцией, показывающей, насколько не
церемонился самодержец даже с высшими сановниками:
«Прикажи уведомить его, любезный Иван Иванович, что
я дам знать, когда можно будет его видеть, а мнение его
стоит для забавы прочесть» 94.
М. М. Сперанский считал достаточным определить
245
меры наказания по разрядам. Суд решил определить
меры наказания не только так, но и каждому подсудимо-
му лично. Таким образом, голосование в суде о мерах
наказания происходило дважды — по разрядам и пои-
менно. К поименному голосованию при определении мер
наказания подсудимым суд приступил на утреннем засе-
дании 30 июня, тогда единогласно были вынесены
приговоры Пестелю, Рылееву, Каховскому, С. Муравь-
еву-Апостолу и Бестужеву-Рюмину — «смертная казнь
четвертованием». Мордвинов не присутствовал на этом
заседании «за болезнию» 95.
На вечернем заседании Верховного уголовного суда
в тот же день были вынесены приговоры («смертная
казнь отсечением головы») семи подсудимым 1-го раз-
ряда: С. П. Трубецкому, Е. П. Оболенскому, М. И.
Муравьеву-Апостолу, братьям А. И. и П. И. Борисо-
вым, И. И. Горбачевскому и М. М. Спиридову. При этом
многие члены суда голосовали за их «четвертование».
Так, за «четвертование» Трубецкого высказались
20 чел., Оболенского — 29, Матвея Муравьева-Апосто-
ла — 11, Андрея Борисова — 8, Петра Борисова — 14,
Горбачевского — 10 и Спиридона — 9 чел. В конце
протокола было записано: «В вечернем заседании сего
числа не были: адмирал Мордвинов за болезнию и тай-
ный советник Сперанский за делами» 96.
30 июня М. М. Сперанский был вызван к Николаю I
в Царское Село. На следующий день Дибич направил
императору записку следующего содержания: «Имею
щастие представить Вашему величеству проекты отно-
шений министру юстиции и графу Толстому». Здесь
имелись в виду уже упоминавшиеся отношения Лобано-
ву-Ростовскому от 27 июня о возобновлении заседаний
Верховного уголовного суда и П. А. Толстому от 1 июля
о замеченных царем некоторых упущениях Разрядной
комиссии; оба документа были составлены Сперанским.
На записке Дибича Николай I написал карандашом:
«J*ai eu longe conversation avec Speransky; elle est passee
(Tune maniere fort cahne et amicale et он принес мне по-
винную» *. Таким образом, объяснение Сперанского
с Николаем I состоялось не 30 мая, как утверждается
* «У меня была долгая беседа со Сперанским; опа прошла очень
спокойно и дружественно, и он принес мне повинную» (подлинник
см.: ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 468, л. 119).
246
в литературе, а месяц спустя. 30 мая Сперанский, как мы
видели, был вызван в Царское Село «с бумагами по
Верховному уголовному суду». Трудно судить, в чем он
«принес повинную» царю: содержание их беседы на-
всегда осталось для нас тайной. В литературе высказы-
вались различные предположения. «Может быть, Спе-
ранский не выполнил в точности всех предначертаний
Николая Павловича?» — задавал вопрос Н. В. Голи-
цын 97. Его предположение разделял и М. Н. Гернет 98.
М. В. Нечкина полагала, что «в один из ответственных
моментов накануне решающих судебных заседаний»
Сперанский сделал попытку уклониться от «страшной
работы» — участия в суде, «но Николай I сумел перело-
мить его, и Сперанскому пришлось «принести повин-
ную»» ". Если «беседа» была «долгой» и «дружеской»,
то вряд ли она ограничивалась выяснением «упущений
в суде»: царь был доволен «работой» Сперанского.
Возможно, «повинная» была принесена в связи с теми
обстоятельствами, свидетельствующими против Сперан-
ского, которые обнаружились во время следствия по
делу декабристов. Скорее всего он рассеял еще сохра-
нявшееся подозрение Николая I относительно своих
прежних «либеральных» и конституционных увлече-
ний.
Подавляющему большинству подсудимых (105 из
121) приговоры были вынесены в течение двух дней —
2 и 3 июля. Это показывает, насколько быстро суд решал
вопрос об их участи. На утреннем и вечернем заседаниях
суда 2 июля смертные приговоры были вынесены 23 под-
судимым 1-го разряда: В. К. Кюхельбекеру, А. А.
Бестужеву, Н. М. Муравьеву, И. И. Пущину, А. Ч.
Якубовичу, И. Д. Якушкину, А. П. Арбузову, Д. И.
Завалишину, Н. А. Панову, А. Н. Сутгофу, Д. А. Ще-
пину-Ростовскому, В. А. Дивову, А. П. Барятинскому,
А. В. Поджио, А. 3. Муравьеву, Ф. Ф. Вадковскому,
В. Л. Давыдову, С. Г. Волконскому, В. И. Повало-
Швейковскому, В. А. Бечасному, Я. М. Андреевичу,
А. С. Пестову и А. П. Юшневскому. Суд не принял во
внимание наличия смягчающих вину обстоятельств у не-
которых из них (Якушкина, Волконского, А. 3. Муравь-
ева, В. А. Дивова, А. А. Бестужева, М. И. Муравьева-
Апостола, Повало-Швейковского), хотя об этом говори-
лось в донесении Разрядной комиссии. Более того, кое-
кто из членов суда требовал применить к подсудимым
1-го разряда такой же вид смертной казни («четвертова-
ние» ), как и к поставленным вне разрядов. За «четверто-
вание» Якубовича было подано 29 голосов, Юшневско-
го — 17, Завалишина — 14, В. Кюхельбекера — 13,
А. Поджио и А. 3. Муравьева — 8, Волконского и Якуш-
кина — 6. Некоторые члены суда требовали Щепину-
Ростовскому «отсечь руку, которою ранил двух генера-
лов и прочих, а потом отрубить голову». Против смер-
тной казни голосовали Мордвинов и Шишков 10°.
На вечернем заседании суда 2 июля к пожизненной
каторге были приговорены пять подсудимых 2-го разря-
да: А. И. Тютчев, П. Ф. Громницкий, И. В. Киреев,
Н. А. Крюков и М. С. Лунин. Тогда же суд рассматри-
вал посланное накануне дополнительное показание
В. К. Кюхельбекера, который просил «взять назад»
показания, данные им ранее против приговоренного
к смертной казни И. И. Пущина. Суд постановил: «... не
отменять приговора [Пущину] потому, что преступле-
ния Пущина выведены по собственному его признанию...
дополнительное показание Кюхельбекера, приняв к све-
дению, оставить без уважения и приобщить к делу» 101.
На утреннем заседании следующего дня суд вынес
приговоры 12 подсудимым 2-го разряда, которые приго-
варивались к пожизненной каторге: П. Н. Свистунову,
А. П. Крюкову, Н. В. Басаргину, М. Ф. Митькову,
И. А. Анненкову, Ф. Б. Вольфу, В. П. Ивашеву, А. Ф.
Фролову, В. С. Норову, К. II. Торсону, М. А. и Н. А.
Бестужевым. При этом опять-таки не были приняты во
внимание никакие смягчающие их вину обстоятельства,
указанные Разрядной комиссией. К той же мере наказа-
ния были приговорены В. И. Штейнгель и Г. С. Батень-
ков, отнесенные к 3-му разряду. «Временно в катор-
жную работу, а потом на поселение» (без указания
сроков каторги) было решено отправить 31 подсудимого
4—7-го разрядов. По 4-му разряду были осуждены:
П. А. Муханов, М. А. Фонвизин, И. В. Поджио, П. И.
Фаленберг, И. И. Иванов, П. Д. Мозган, А. О. Корнило-
вич, Н. И. Лорер, П. В. Аврамов, П. С. Бобрищев-
Пушкин, И. В. Шимков, А. М. Муравьев, А. П. Беляев,
II. II. Беляев. М. М. Нарышкин, А. И. Одоевский; по
5-му — Н. П. Репин, М. Н. Глебов, А. Е. Розен, М. К.
Кюхельбекер и М. А. Бодиско; по 6-му — А. Н. Му-
равьев и Ю. К. Люблинский; по 7-му — В. Н. Лихарев,
А. В. Ентальцев, Н. Ф. Лисовский, В. К. Тизенгаузен,
248
С. И. Кривцов, В. С. Толстой, 3. Г. Чернышев и И. Б.
Аврамов 102.
На вечернем заседании 3 июля были вынесены
приговоры семи подсудимым, отнесенным к 7-му разря-
ду: Н. А. Загорецкому, И.Ю. Поливанову, А. И. Черка-
сову, Н. Я. Булгари, П. Ф. Выгодовскому, А. К. Бер-
стелю и А. Ф. Бриггену. Они приговаривались к четы-
рем годам каторжных работ с последующей по-
жизненной ссылкой в Сибирь. «К лишению чинов
и ссылке на поселение» в Сибирь приговаривались
14 подсудимых 8-го разряда: А. Н. Андреев, Ап. В. Ве-
деняпин, С. Г. Краснокутский, Н. А. Чижов, В. М.
Голицын, М. А. Назимов, Н. С. Бобрищев-Пушкин,
Н. Ф. Заикин, А. Ф. Фурман, И. Ф. Фохт, Н. О. Мозга-
левский, А. И. Шахирев, В. И. Враницкий и Б. А.
Бодиско. К такому же наказанию приговаривались и
подсудимые 9-го разряда: П. П. Коновницын, Н. Н.
Оржицкий и Н. П. Кожевников. В 10-м разряде зна-
чился один М. И. Пущин, приговоренный к лишению
чинов, дворянства и «написанию в солдаты до выслуги».
К лишению только чинов и «написанию в солдаты с вы-
слугою» были приговорены семь подсудимых 11-го
разряда: П. А. Бестужев, Ал. В. Веденяпин, Ф. Г.
Вишневский, Е. С. Мусин-Пушкин, Н. П. Акулов,
А. А. Фок, М. Д. Лаппа — наиболее молодые из де-
кабристов, участники восстания 14 декабря 1825 г. Мно-
гие из них даже не были членами тайного общества,
«увлеченные на площадь обманом» или просто «согла-
сившиеся на умысел бунта», как квалифицировал их
I 0 4
вину суд .
4 июля были вынесены приговоры последним четы-
рем подсудимым, «не учинившим собственного призна-
ния». Н. И. Тургенев был отнесен в 1-й разряд и приго-
ворен к смертной казни, Ф. П. Шаховской — в 8-й (ли-
шение чинов и дворянства и пожизненная ссылка на
поселение), Н. Р. Цебриков — в 11-й (разжалование
в солдаты «с выслугою»). Горскому было определено
«вменить в наказание содержание в крепости» (позже
приговор ему был пересмотрен в сторону усиления
наказания) 104.
Таким образом, Верховный уголовный суд пригово-
рил 36 человек (почти треть подсудимых) к смертной
казни, 19 — к пожизненной каторге, 40 — к различным
срокам каторжных работ (от 4 до 20 лет) с последующей
249
пожизненной ссылкой на поселение в Сибири, 18 —
к пожизненной ссылке на поселение и только 9 чело-
век — к относительно «легкому» наказанию — разжало-
ванию в солдаты (хотя солдатская жизнь при Николае I
мало чем отличалась от каторги).
Приговоры выносились в большой спешке в течение
нескольких дней, однако это не значит, что на заседани-
ях суда не было споров об определении мер наказания
тому или иному подсудимому. Не только записи в балло-
тировочных бюллетенях и особые записки, но и устные
«прения» имели место, они просто не заносились в про-
токолы. Так, осведомитель III отделения В. И. Болгар-
ский, донося Бенкендорфу о «борьбе истинных патрио-
тов» (т.е. наиболее угодничавших перед царем ретрогра-
дов) с «филантропами» — сторонниками менее суровых
приговоров (сюда он относил и Сперанского), с удоволь-
ствием констатировал «победу истинных патриотов» над
«филантропами», оказавшимися в меньшинстве. Об
устных прениях в суде доносил и другой осведомитель
Бенкендорфа — И. В. Гладков 105.
29 июня 1826 г. в Следственную комиссию были
направлены два письма подсудимых — А. Н. Андреева
и Ф. П. Шаховского 106. Оба письма были переданы
А. И. Татищевым председателю суда П. В. Лопухину.
Андреев в своем письме доказывал, что никогда не при-
надлежал к тайному обществу, узнал о его существова-
нии только за четыре дня до восстания, а свой выход на
Сенатскую площать объяснял «минутным завлечением
неопытности, без всякого намерения и цели». Ф. П. Ша-
ховской обращал внимание судей на то, что он сам
добровольно вызвался предстать перед следствием, «да-
бы иметь случай скорее оправдать свое поведение перед
лицом правительства и с чистою откровенностию объ-
яснить все, что... было известно по Союзу благоден-
ствия». На следствии Шаховской категорически отрицал
свое активное участие в делах Союза спасения и Союза
благоденствия (особенно обвинение в том, что он
участвовал в «московском заговоре» осенью 1817 г.),
полагая, что выход из Союза благоденствия и сам факт
добровольной явки в Следственный комитет служат
достаточным основанием для его оправдания. Эти моти-
вы он изложил и Ревизионной комиссии суда, упорно
отказываясь признавать себя виновным.
По письму Андреева суд вынес решение: «Сие
250
письмо Андреева не принимать во внимание потому, что
дело о нем уже выслушано и решено, так и потому, что
показания свои в Следственной комиссии подтвердил,
писал своеручно и оные утвердил своей подписью, да
и в Ревизионной комиссии подтвердил собственноруч-
ною подпискою, что оные даны им добровольно» 107. Суд
не принял во внимание указанные Разрядной комиссией
по делу Андреева «смягчающие вину обстоятельства»:
что он «принят был в общество за несколько дней до
14 декабря и при допросах чистосердечно сознался».
При вступлении в тайное общество Андрееву не было
21 года, тем не менее суд приговорил его к лишению
чинов и дворянства и пожизненной ссылке в Сибирь.
Николай I оставил приговор в силе 108.
Письмо Шаховского вообще не рассматривалось в су-
де, а сам он был приговорен к такому же наказанию, как
и Андреев, приговор суда над ним император также
оставил в силе. Шаховской, как отставший от тайного
общества после роспуска Союза благоденствия, вообще
не должен был привлекаться к судебной ответственно-
сти, и его наказание — пример вопиющей несправедли-
вости Верховного уголовного суда. Но разве следует
считать справедливым еще более суровый приговор,
вынесенный П. А. Муханову (15 лет каторги с последую-
щей пожизненной ссылкой) только за то, что он «про-
износил дерзостные слова в частном разговоре», означа-
ющие. даже по признанию судей, не умысел, а «мгно-
венный порыв на цареубийство», и «принадлежал
к тайному обществу, хотя без полного понятия о сокро-
венной его цели»? 109 Да и можно ли вообще говорить
о справедливости суда, выносившего суровые приговоры
не только за «умысел обдуманный», но и за «мгновен-
ную мысль и порывы, позже забытые»? Наказуемым
считалось даже «знание о предстоящем мятеже без
действия и без полного сведения о сокровенной цели».
А отказ от согласия совершить «преступление» и «про-
тиворечие преступным замыслам» хотя и смягчали вину
но не освобождали от наказания. Подсудимые, поме-
щенные в одном разряде, приговаривались к разным
наказаниям; вместе с тем одинаковое наказание было
применено к подсудимым разных разрядов (например,
8-го и 9-го разрядов). Эти «странности» приговоров
отмечали и декабристы. «В распределении разрядов есть
странности непонятные.— писал А. Е. Розен.— Сентен-
251
ция 2-го разряда не разнствует от сентенции 1-го
разряда, а осуждение совершенно различно. В одной
сентенции сказано, что он изменил свой прежний образ
мыслей, а между тем наказан наравне с теми, которые не
изменили своему образу мыслей. В нескольких сентен-
циях сказано, что отстали от умысла на цареубийство,
а между тем они наказаны за этот умысел» 1 °.
5 июля суд собрался для подписания так называемого
«решительного протокола» — общего приговора, «со-
ставленного из частных приговоров», вынесенных каж-
дому подсудимому в отдельности с 30 июня по 4 июля.
«Частные приговоры» были сведены в один текст, с об-
ширной преамбулой (обоснованием разделения на
разряды, изложением статей законов о наказаниях).
В этом общем приговоре «уточнены» сроки каторжных
работ осужденным по 4 —7-му разрядам: подсудимые
4-го разряда приговаривались к 15-летней каторге,
5-го — к 10-летней, 6-го — к шестилетней и 7-го — к че-
тырехлетней с последующим пожизненным поселением
в Сибири 111.
Цареубийство и бунт (или «мятеж воинский») рас-
сматривались как самые тяжкие преступления. Они
составляли «первые два пункта» преступлений, за кото-
рые полагалась смертная казнь. Как главные виды
государственных преступлений, эти «два пункта» были
отмечены во 2-й и 3-й главах Соборного уложения
1649 г. В указах Петра I 1715 и 1718 гг. они получили
определение «первых двух пунктов» государственных
преступлений: 1) «умысел на государя» и 2) «бунт
и измена». Военный 1716 г. и Морской 1718 г. уставы
расширили число деяний, подходящих под эти «два
пункта». Подробное толкование «пункты» получили
в указе Анны Иоанновны 1730 г. Затем в число государ-
ственных преступлений были включены: «взлом тю-
рем», «освобождение заключенных», «вредные слухи»,
«запрещенные сходбища и тайные общества», а также
сочинение и распространение революционных воззва-
ний. В таком расширительном толковании «два пункта»
государственных преступлений вошли в «Свод законов
Российской империи» 1832 г.112
И Следственная комиссия, и Верховный уголовный
суд стремились подвести декабристов именно под эти
«два пункта» обвинения, поэтому при распределении
подсудимых по разрядам и вынесении им приговоров
252
в первую очередь принималась во внимание степень их
причастности к «цареубийству» и «мятежу». «Умыш-
лял на цареубийство», «участвовал в умысле на царе-
убийство», «знал об умысле на цареубийство», «действо-
вал в мятеже», «возбуждал к мятежу», «участвовал
в умысле бунта», «соглашался на умысел бунта», «знал
о приготовлении к мятежу» — таковы были типичные
формулы обвинения, записанные в приговорах подсуди-
мым. Основная цель, во имя которой выступили декабри-
сты,— ликвидация крепостничества, сословно-абсолю-
тистского строя, введение гражданских свобод и пр.—
была сознательно исключена как из донесения След-
ственной комиссии, так и из приговора Верховного
уголовного суда. Приговору в качестве «юридического
обоснования» выносимых мер наказания предшествовал
составленный М. М. Сперанским свод статей о наказани-
ях, представлявший собой извлечение из Уложения
1649 г., воинских уставов 1716—1717 гг. Петра I, после-
дующих указов Екатерины II и ее Наказа Уложенной
комиссии 1767 г., указов Павла I и Александра I, Поле-
вого аудиториата уголовного уложения для действую-
щей армии 1812 г., Карантинного устава 1818 г.
Хотя смертная казнь была отменена указами Елиза-
веты Петровны и Павла I (на которые ссылался Мордви-
нов, выступая против применения смертной казни к де-
кабристам), однако Сперанский, обосновывая «закон-
ность» вынесения смертных приговоров, доказывал, что
эти указы не применимы «к первым двум пунктам»
государственных преступлений — цареубийству и мяте-
жу *, при этом он ссылался на прецеденты применения
смертной казни в России после издания этих указов.
«Простирается ли отмена смертной казни на государ-
ственные преступления первых двух пунктов?» — зада-
вал Сперанский вопрос в специальной записке «Обозре-
ние законов смертной казни» и отвечал отрицательно,
приводя такие доводы: «Во-первых, из самого содержа-
ния указов 1753 и 1754 годов видно, что в них дело шло
* Неправомерность такого толкования отмечал в свое время
М. Н. Гернет. «Указ 29 апреля 1753 г.,— писал он,— предписывая не
исполнять смертных приговоров, не делал никаких исключений по
политическим преступлениям. Именно на такой точке зрения стоял
и указ Павла от 20 апреля 1799 г.» (Гернет М. Н. Процесс декабристов
и уголовная практика Николая 1//Проблемы социалистического пра-
ва. Сб. 4. М., 1938, С. 152).
253
о воровстве и разооях, а не о государственных преступ-
лениях, какие ведались и судились тогда особо в канце-
лярии тайных дел. Во-вторых, смертная казнь после
издания сих указов была в действии, а именно: 1) в
1764 году, в деле Мировича — Мировичу отсечена голо-
ва, 2) в 1771 году, в деле московского бунта — четыре
человека повешено, 3) в 1775 году, в деле Пугачева —
Пугачев четвертован, одному из сообщников отсечена
голова, а трое повешены, 4) при рассмотрении всех сих
дел Верховный уголовный суд в приговорах своих при-
водил все прежние указы, не останавливаясь на указах
1753 и 1754 годов, и не считал, чтоб отмена смертной
казни на преступления сего рода распространялась.
В-третьих, при рассмотрении сего вопроса в 1825 году
Государственный] с[овет], кроме адмиралов Мордви-
нова и Шишкова, хотя мнение сего последнего было
неопределительно, единогласно решил, что отмена смер-
тной казни на дела сии не распространяется (журнал
14 генваря № 2)» 113. Так подводилась «юридическая
база» под смертный приговор декабристам. Хотя по-
давляющее большинство их судились не за деяния, а за
слова, нередко сказанные «в минуты душевного порыва,
а затем забытые» (что признавал и сам суд), тем не
менее их «вина» квалифицировалась как более тяжкая,
чем «воровство и разбой», на которые распространялись
указы об отмене смертной казни.
Под приговором декабристам отсутствуют подписи
трех духовных особ. 5 июля они представили председате-
лю суда специальное заявление, в котором писали:
«Слушав в Верховном уголовном суде следствие о госу-
дарственных преступниках Пестеле, Рылееве и других
их сообщниках, умышлявших на цареубийство и введе-
ние в России республиканского правления, и видя
собственное их во всем признание и совершенное обличе-
ние, согласуемся, что сии государственные преступники
достойны жесточайшей казни, а следовательно, какая
будет сентенция, от оной не отрицаемся, но поелику мы
духовного чина, то к подписанию сентенции приступить
не можем» 114. Это заявление духовные особы написали
под диктовку Сперанского, который взял в качестве
«образца» аналогичное заявление духовных лиц по делу
Мировича 115. Собственно, этой подпиской духовные осо-
бы документально подтверждали, что они «не отрека-
ются» от смертных приговоров декабристам, а лишь
254
в силу «духовного чина» не имеют права поставить свои
подписи под текстом приговора.
5 июля Верховный уголовный суд избрал «Комиссию
для составления всеподданнейшего доклада Верховного
уголовного суда». В нее вошли М. М. Сперанский,
Н. М. Бороздин и А. В. Казадаев. Выборы в зту комис-
сию, как и в первые две, также проходили путем балло-
тировки, и ее состав также был заранее определен. По
сути дела вся работа этой комиссии была проделана
Сперанским. Он же написал и текст доклада, который
был готов 7 июля и на следующий день утвержден на
заседании Верховного уголовного суда. Этот окончатель-
ный текст приговора был представлен на конфирмацию
Николаю I. В основу доклада был положен «решитель-
ный протокол» суда от 5 июля, с тем только различием,
что в докладе указывались сроки каторжных работ
осужденным по 2 —7-му разрядам, чего не было в «реши-
тельном протоколе», кроме того, опускалось подробное
изложение статей законов о государственных преступле-
ниях. В тот же день, 8 июля, суд вынес новый приговор
Горскому: «По 9 разряду лишить Горского чинов и дво-
рянства и сослать в Сибирь». Выписка из этого пригово-
ра прилагалась к докладу суда царю 116. Тогда же
Лобанов-Ростовский писал Дибичу: «Сего дня 8-го июля
общий протокол по Верховному уголовному суду подпи-
сан и доклад от Комиссии в проекте прочитан и принят
Верховным уголовным судом; сей день перепишется
набело, а завтра в 12 часов назначено последнее собрание
для подписания того всеподданнейшего доклада, о чем
извещаю ваше превосходительство для доведения о том
до высочайшего сведения его величества, когда и где
угодно будет позволить председателю того Верховного
суда и мне поднесть тот всеподданнейший доклад» И7.
9 июля Николай I через Дибича передал свое повеле-
ние Лобанову-Ростовскому и Лопухину явиться к нему
с текстом доклада в Царское Село на следующий день
к 10 часам утра. В тот же день царь приказал передать
Лопухину, что вопрос о смертных приговорах он
предоставит решить самому Верховному уголовному
суду. Дибич писал Лопухину: «Государь император
соизволил отозваться, что доклад и все приложения
просмотрит и даст по оному повеление, но тут же присо-
вокупил, что если неизбежная смертная казнь кому
надлежать будет, то государь сам ее не утвердит, а упол-
255
номочит Верховный уголовный суд окончательно разре-
шить тот предмет» И8.
Ознакомившись с докладом Верховного уголовного
суда, Николай I выразил свое полное удовлетворение.
«Он был хорошо составлен и дал мне возможность моим
правом убавить немного степень наказания, за исключе-
нием пяти лиц»,— писал он 10 июля императрице
Марии Федоровне 119. Сам суд своими необычайно суро-
выми, средневековыми мерами наказания («четвертова-
ние», «отсечение головы», «вечная каторга» с предвари-
тельным «положением головы на плаху») давал воз-
можность монарху «проявить милость» и в то же время
жестоко покарать «преступников». В чем конкретно
выразились эти царские «милости», красноречиво гово-
рят 27 резолюций Николая I 120 в «Росписи государ-
ственным преступникам...», приложенной к докладу
суда.
25 подсудимым 1-го разряда смертная казнь заменя-
лась «вечной каторгой», остальным подсудимым того же
разряда (М. И. Муравьеву-Апостолу, В. К. Кюхельбеке-
ру, Н. М. Муравьеву, С. Г. Волконскому и И. Д. Якушки-
ну) смертная казнь заменялась 20-летней каторгой
с последующим пожизненным поселением в Сибири.
При этом Николай I руководствовался субъективными
мотивами. Несколько смягчая суровость приговоров, он
мотивировал это либо «чистосердечным раскаянием»
подсудимых на следствии (Н. Муравьева, Волконского,
Якушкина), либо ходатайством высоких особ (напри-
мер, вел. кн. Михаила Павловича за В. К. Кюхельбеке-
ра).
Пожизненную каторгу осужденным по 2-му разряду
Николай I заменил 20-летней (а для В. С. Норова —
15-летней). Эта «милость» не распространялась на
Михаила и Николая Бестужевых, против фамилий кото-
рых Николай I написал: «вечная каторга». Пожизнен-
ная каторга была заменена 20-летней осужденным по
3-му разряду Штейнгелю и Батенькову. Последний, как
известно, провел все эти 20 лет в одиночном каземате
Петропавловской крепости, так что в действительности
тяжесть наказания ему была даже усилена.
16 подсудимым 4-го разряда срок каторги был сокра-
щен с 15 до 12 лет. Осужденным по 5-му разряду
М. К. Кюхельбекеру и Н. П. Репину срок каторги сокра-
щался с 10 до 8 лет; М. А. Бодиско был определен
256
«в крепостные работы» (которые мало отличались от
«каторжных»), а приговоры А. Е. Розену и М. Н. Глебо-
ву (10-летняя каторга) Николай I оставил в силе.
Осужденным по 6-му разряду на 6 лет каторги
А. Н. Муравьеву Николай I определил «во уважение
совершенного и чистосердечного искреннего раскаяния
на житье в Сибирь», а Ю. К. Люблинскому — «на 5 лет
каторгу, а потом на поселение».
Для 15 осужденных по 7-му разряду срок каторги
сокращался с 4 до 2 лет, при этом Н. Я. Булгари и
А. К. Берстелю ввиду их «молодости» каторга была
заменена заключением «в крепостную работу на два
года».
15 осужденным по 8-му разряду Николай I оставил
приговор в силе, за исключением Б. А. Бодиско, который
был написан «в матрозы».
Для приговоренных по 9-му разряду к ссылке в Си-
бирь Н. П. Коновницына, Н. П. Кожевникова и Н. Н. Ор-
жицкого поселение заменялось определением «в солда-
ты в дальние гарнизоны», что вряд ли являлось для них
облегчением. Приговор М. И. Пущину («лишение чинов
и дворянства и написание в солдаты до выслуги») царь
оставил в силе.
Наконец, восьмерых приговоренных по И-му разря-
ду к «разжалованию в солдаты с выслугою» Николай I
распорядился сослать «в дальние гарнизоны», что
также было весьма сомнительной милостью. Наказание
для Н. Р. Цебрикова, отнесенного к 11-му разряду, было
усилено. Против его фамилии Николай I написал: «По
важности дурного примера, им поданного присутствием
в виду своего полка при толпе бунтовщиков, и запира-
тельстве и упорстве, недостоин благородного имени,
а потому разжаловать в солдаты без выслуги».
На основе этих резолюций царя Сперанским был
составлен «Указ Верховному уголовному суду», подпи-
санный Николаем I 10 июля 1826 г. Проект указа
Сперанский подготовил еще в начале мая того же года.
В его архиве имеется черновик проекта этого указа, где
были оставлены места для написания имен осужденных
и текста царской конфирмации приговора 121. Здесь же
находится и написанный Сперанским окончательный
текст указа 10 июля с включением приведенных выше
царских резолюций, на полях которого Николаем I сде-
лана карандашная приписка: «Что же касается до
257
преступников, здесь не упомянутых (поставленных вне
разрядов.— В. Ф.), то участь их предаю решению Вер-
ховного уголовного суда». Эту резолюцию затем Сперан-
ский включил в указ в качестве последнего, XIII пункта.
Данным пунктом Николай I снимал с себя официальную
ответственность за утверждение смертного приговора,
перекладывая ее на суд *. «Я отстраняю от себя всякий
смертный приговор, и участь этих пяти наиболее пре-
зренных предоставляю решению суда»,— писал он Ма-
рии Федоровне 10 июля 122. В действительности его
заявления были чистым лицемерием. Еще задолго до
решения Верховного уголовного суда Николай предус-
мотрел смертную казнь для наиболее активных членов
тайного общества и не мыслил себе исхода судебного
процесса без вынесения смертных приговоров. 6 июня
1826 г., в начале работы суда, он писал Константину
Павловичу: «Заседания [суда] идут без перерыва с
10 часов утра до 3 часов дня... Затем последует казнь —
ужасный день, о котором я не могу думать без содрога-
ния. Предполагаю произвести ее на эспланаде крепо-
сти» |23.
Лицемерно устраняясь от утверждения смертного
приговора, Николай I подсказывал суду, какой род
казни следует назначить для осужденных вне разрядов.
10 июля Дибич передал председателю суда Лопухину
следующую волю царя: «На случай сомнения о виде
казни, какая сим преступникам судом определена быть
может, государь император повелеть соизволил предва-
рить Верховный суд, что его величество никак не
соизволяет не только на четвертование, яко казнь мучи-
тельную, но и на расстреляние, как казнь, одним воин-
ским преступлениям свойственную, ни даже на простое
отсечение головы, и, словом, ни на какую смертную
казнь, с пролитием крови сопряженную». Суд понял, на
какую смертную казнь «без пролития крови» намекал
Николай I, и в окончательном приговоре определил:
«Сообразуясь с высокомонаршим милосердием, в сем
деле явленным смягчением казней и наказаний, прочим
преступникам определенных, Верховный уголовный суд
* 12 июля, когда приговор был уже вынесен. Николай писал
Михаилу Павловичу: «Осуждены на смерть не мной, а по воле Верхов-
ного уголовного суда, которому я предоставил их участь» (Междуцар-
ствие 1825 года... С. 212).
258
по высочайше предоставленной ему власти, приговорил
вместо мучительной смертной казни четвертованием,
Павлу Пестелю, Кондратию Рылееву, Сергею Муравь-
еву-Апостолу, Михайле Бестужеву-Рюмину и Петру
Каховскому, приговором суда определенной, сих пре-
ступников за их тяжкие злодеяния повесить» 124.
Николай I определил время и детально расписал сам
«обряд» казни. 11 июля он писал Дибичу: «Я полагаю
назначить час вам вместе с Кутузовым (петербургским
военным — генерал-губернатором. — В. Ф.). Я щитаю
в 4 часа утра, так чтобы от 3 до 4 часов могла закончиться
обедня и их можно было причастить» 125. Сохранилась
принадлежавшая Л. Н. Толстому копия записки царя
о том, как проводить церемонию казни: в каком порядке
выводить приговоренных к смерти, где каким войскам
стоять, когда бить в барабан и т. д. «В кронверке занять
караул,— читаем в этой записке,— войскам быть в 3 ча-
са (утра.— В. Ф.). Сначала вывести с конвоем пригово-
ренных к каторге и разжалованных и поставить рядом
против знамен. Конвойным оставаться за ними, щитая
по два на одного. Когда все будет на месте, то командо-
вать «на караул» и пробить одно колено похода. Потом
г[осподам] генералам, командующим эск [адронами] и
арт[иллерией], прочесть приговор, после чего пробить
2-е колено похода и командовать «на плечо»; тогда
профосам (исполнителям приговора.— В. Ф.) сорвать
мундир, кресты и переломить шпаги, что потом и бро-
сить в приготовленный костер. Когда приговор испол-
нится, то ввести их тем же порядком в кронверк, тогда
взвести присужденных к смерти на вал, при коих быть
священнику с крестом. Тогда ударить тот же бой, как
для гонения сквозь строй, покуда все не кончится, после
чего зайти по отделениям направо и пройти мимо и рас-
пустить по домам» 126. Этот «обряд казни» был в точно-
сти исполнен утром 13 июля 1826 г.
11 июля Д. И. Лобанов-Ростовский передал членам
суда повеление царя собраться на следующий день
12 июля в 10 часов утра в помещении Сената, где в тор-
жественной обстановке должен был быть подписан окон-
чательный приговор согласно царской конфирмации,
а затем отправиться в крепость для объявления пригово-
ра осужденным 127.
259
5. Объявление приговора. Казнь декабристов
Объявление приговора декабристам происходило
12 июля с 12 часов дня в комендантском доме Петро-
павловской крепости. Член Верховного уголовного суда
Е. Ф. Комаровский вспоминал: «Наконец настало время
объявить каждому преступнику его приговор. Для сего
надлежало или их привозить из крепости в Верховный
уголовный суд (заседавший в Сенате.— В. Ф.), или суду
отправиться в крепость и там сие исполнить. Сия по-
следняя мера признана была удобнейшею. В доме ко-
менданта Сукина устроена была зала заседания. В на-
значенный день все члены суда собрались в Сенат
и оттуда отправились в крепость, где для порядка нахо-
дился один баталион лейб-гвардии Павловского полка.
Заседание суда открылось тем, что крепостной плац-
майор ввел в присутствие пять главных преступников,
имея двух гренадер с одним унтер-офицером впереди
и двух гренадер позади. Секретарь Сената, стоя у ана-
лоя, называл по имени каждого преступника, потом
читал о содеянном им преступлении и к чему он пригово-
рен с высочайшего утверждения» 128. Затем стали при-
зывать осужденных по разрядам и объявлять им как
приговор суда, так и «пощады» по указу-конфирмации
царя 10 июля 1826 г. Н. И. Лорер впоследствии так
описал эту процедуру: «Глазам нашим представилось
необыкновенное зрелище. Огромный стол, накрытый
красным сукном, стоял покоем. В середине его сидели
четыре митрополита, а по фасам Государственный совет
и генералитет. Кругом всего этого на лавках, стульях
амфитеатром — сенаторы в красных мундирах. На пю-
питре лежала какая-то огромная книга, при книге стоял
чиновник (И. Ф. Журавлев.— В. Ф.), при чиновнике сам
министр юстиции кн. Лобанов-Ростовский в андреевской
ленте. Все были в полной парадной форме. Нас постави-
ли в шеренгу лицом к ним». Лорер вспоминал, что он
«заметил почтенную седую голову Н. С. Мордвинова»,
который «был грустен, и белый платок лежал у него на
коленях» 129.
Во время объявления приговора А. Ф. Фурман
заявил, что «имеет сделать важное открытие», касающе-
еся личности императора. Фурман был выведен и допро-
шен Чернышевым, который в донесении от 13 июля
описал произведенный им допрос: допрашиваемый «на
260
сделанные ему вопросы» ответил, что «чувствует себя
здоровым», но, отметил Чернышев, «все ответы его
имеют явный признак помешательства рассудка», Фур-
ман «говорил сбивчиво, отклоняясь от сделанных ему
вопросов и переходя от предмета к другому, совершенно
противному, так что не было никакой возможности снять
с него сколько-нибудь удовлетворительного ответа». По
словам и действиям Фурмана было очевидно, что он
психически болен. К донесению Чернышева было прило-
жено и свидетельство об этом врача Гиля. Тем не менее
этот психически больной человек был приведен в суд
«для выслушивания приговора» и приговорен к по-
жизненной ссылке, хотя даже в заключительном прото-
коле Верховного уголовного суда было записано, что
Фурман «на сделанные ему вопросы отвечал не то, о чем
спрашивали, и вообще говорил так несвязно, что нельзя
было и понять, что он хотел сказать» 130.
Протокол не зафиксировал имевшие место протесты
заключенных в момент объявления приговора. Н. В. Ба-
саргин в своих мемуарах писал: «Николай Бестужев
хотел было что-то говорить, но многие из присутство-
вавших зашикали, и нас поспешили вывести в противо-
положные двери» 131. Была пресечена и попытка
И. И. Пущина сделать свои заявления суду. «И. И. Пу-
щин,— вспоминал П. Н. Свистунов,— просил позволе-
ния говорить, но Лобанов, министр юстиции, зашикал
и приказал увести весь первый разряд, в коем он нахо-
дился» 132. Об этой попытке свидетельствовал и Д. И. За-
валишин, находившийся в той же «партии», что и Пу-
щин. «Так как мы думали,— писал он,— что немедленно
могут нас отправить или на казнь или в Сибирь, то Иван
Пущин хотел позволения видеться с отцом; но едва он
начал говорить, как судьи, испугавшись, что он будет
протестовать против неправильного судопроизводства,
закричали, чтобы нас поскорее выводили из залы» 133.
А. Е. Розен хотя и был в другой «партии» выслуши-
вавших приговор, но, вероятно, по рассказам других
знал о том, что И. И. Пущин пытался заявить свои «воз-
ражения» суду, «но ему запретили говорить». «Тут
нечего было и сказать,— вспоминал он, — и возражать
было бы то же, что спорить с конвоем или палачом» * 134.
* А. Е. Розен свидетельствовал, что свою реплику подал и
М. С. Лунин. Услышав слова: «Сослать вечно в каторжную работу»,
261
В соседней с залом заседания суда комнате находи-
лись лекари с инструментами, чтобы «пустить кровь»
тем, кому по выслушании сурового приговора «станет
дурно», но их «человеколюбивой помощи» не потребова-
лось. «По выходе из присутствия,— писал П. И. Фа-
ленберг,— увидели в передней комнате священника,
доктора п фельдшера, но пособие их оказалось ненуж-
ным... Не отчаяние, не ослабление сил обнаружилось
в осужденных, но возвышенность духа». Осужденные
выслушали приговоры спокойно и с достоинством, что
признавали и сами судьи. Н. Д. Дурново в тот день запи-
сал в своем дневнике: «Сумароков (член Верховного
уголовного суда.— В. Ф.), который пришел обедать со
мною в Английский клуб, рассказывал мне, что мало кто
из обвиняемых выразил искреннее раскаяние. Большая
часть показала непоколебимое хладнокровие. Преступ-
ление глубоко вкоренилось в их сердцах» 13°.
Слухи о вынесенном декабристам приговоре и пред-
стоящей казни широко распространились в городе.
12 июля уже почти все знали, что «завтра будут вешать».
В тот день один из секретных агентов III отделения
доносил: «Уверяют, что приговор мятежникам подписан
в субботу императором и что казнь совершится завтра
или послезавтра. Все войска, находящиеся в лагерях,
должны здесь присутствовать. Говорят, что 5 или 6 из
главных виновных будут расстреляны на гласисе Пе-
тербургской крепости и что другие будут наказаны
кнутом и сосланы в каторжные работы в Нерчинск» 136.
На имя Николая I поступали полные отчаяния
письма родственников осужденных. 12 июня император
писал Марии Федоровне из Царского Села: «Дорогая
и добрая матушка, приговор произнесен и объявлен
виновным..., меня бомбардируют письмами, из которых
одни полны отчаяния, другие написаны в состоянии
умопомешательства... Дело должно совершиться завтра
в три часа утра... Все предосторожности нами приня-
ты...» 137
Сестра С. И. Муравьева-Апостола Екатерина Ива-
новна Бибикова, узнав, что ее брат приговорен к смер-
тной казни, 12 июля отправилась в Царское Село
и вручила Дибичу письмо на имя царя: «Государь!
Лунин бросил в лицо судьям: «Хороша вечность — мне уже пятьдесят
лет от роду» (Розен А. Е. Записки декабриста. Иркутск, 1984. С. 171).
262
Я только что узнала, что мой брат Сергей присужден
к высшему наказанию. Приговора я не видела, и сердце
мое отказывается верить. Но если все же таковая его
несчастная участь, то благоволите разрешить мне видеть
его в последний раз, хотя бы для того, чтобы я имела
утешение выслушать его последние пожелания нашему
несчастному отцу. Прошу еще об одной милости, госу-
дарь,— не откажите мне в ней ради бога. Если, к моему
вечному горю, слух подтвердится, прикажите выдать
мне его смертные останки» 138. Николай I разрешил
свидание С. И. Муравьева-Апостола с сестрой, но катего-
рически отказал в просьбе выдать его тело после казни.
Свидание происходило вечером 12 июля в доме комен-
данта Сукина. Бибикова, увидев изнуренного и обросше-
го брата, закованного в кандалы, залилась слезами
и упала без чувств. Сам С. И. Муравьев-Апостол держал-
ся с большой твердостью и присутствием духа: он при-
вел в чувство и успокаивал сестру, прося «позаботиться
о брате» (Матвее Ивановиче) 1 9.
Ранним утром 13 июля 1826 г. над осужденными
декабристами был совершен «обряд экзекуции». Перво-
начально во двор крепости вывели 97 осужденных по
2—11-му разрядам и поместили в окружении войск,
которые были представлены по два взвода от всех гвар-
дейских полков столичного гарнизона — Семеновского,
Преображенского, Измайловского, Павловского,
Московского, Финляндского, Гренадерского, Егерского,
Гусарского, Кирасирского, Конного, Кавалергардского
и гвардейской артиллерии. Они составили два сводных
батальона, два эскадрона и батарею общей численностью
около 2 тыс. солдат. По свидетельству А. Е. Розена,
«обряд разжалования» начался в 3 часа утра и продол-
жался «слишком час» 14°.
В соответствии с разработанным Николаем I ритуа-
лом осужденных разделили на четыре «отделения», из
которых 1-е состояло из бывших офицеров полков 1-й
гвардейской дивизии, 2-е — из офицеров 2-й гвардейской
дивизии, 3-е составили армейские офицеры и 4-е —
штатские чины. Во всех «отделениях» осужденных
вызывали «по старшинству разрядов» (начиная с перво-
го), вновь читали каждому из них приговор суда и «по-
щады» по указу 10 июля 1826 г., затем ставили на колени
и профос ломал над головой осужденного подпиленную
шпагу в знак «разжалования». Делалось это неловко —
263
нескольким поранили голову. Так, профос грубо «при-
коснулся» к пробитой черкесской пулей голове Якубови-
ча, «неосторожно содрал кожу с чела И. Д. Якушкина».
С осужденных срывали мундиры и знаки отличия и бро-
сали в пылающий костер. После исполнения «обряда
экзекуции» их одели в арестантскую одежду и размести-
ли уже по другим казематам Петропавловской крепости.
«Обряд экзекуции» подробно описан в мемуарах как
самих декабристов, так и очевидцев. Они все отмечали
какое-то приподнятое, радостное настроение осужден-
ных в момент «разжалования», презрение их и к цар-
ской «сентенции» и к самому ритуалу. Осужденные
обнимались, смеялись, шутили, даже «пели песни» и
«насвистывали». Николай I надеялся насладиться уни-
жением осужденных во время исполнения над ними
приговора, но ни один из них в тот момент не обратился
к царю с мольбой о пощаде. Когда же о таком поведении
осужденных донесли Николаю, он пришел в ярость.
«Презренные и вели себя как презренные,— с величай-
шей низостью»,— писал он матери 13 июля 141. Суровый
приговор морально возвысил декабристов. «Он,— писал
Н. В. Басаргин,— так был несообразен с нашею виновно-
стью, представлял такое несправедливое к нам ожесточе-
ние, что как-то возвышал нас даже в собственных наших
глазах..., он давал нам право смотреть на себя как на
очистительные жертвы будущего преобразования Рос-
142
сии» .
«Обряд экзекуции» над 15 офицерами-моряками был
произведен на Кронштадтском рейде. Местом «экзеку-
ции» был избран флагманский корабль «Князь Влади-
мир». Церемониал «обряда» позаимствовали из Морско-
го устава Петра 1.11 июля Николай I отдал распоряже-
ние начальнику Морского штаба А. Ф. Моллеру
о приготовлении специальной яхты «для принятия из
крепости преступников, морскому ведомству принадле-
жащих, и отвоза оных на адмиралтейский корабль под
должным морским караулом». В 3 часа утра 13 июля
комендант Петропавловской крепости Сукин сдал офи-
церов-моряков командиру прибывшей за ними шхуны
«Опыт» капитану 3-го ранга Балашеву, который доста-
вил их к 6 часам утра в Кронштадт на флагманский
корабль адмирала Р. В. Кроуна. Церемония «казни»
продолжалась полчаса (с 8-ми до половины 9-го утра),
все это время на корабле «Князь Владимир» был поднят
264
черный флаг. В тот же день А. Ф. Моллер доносил
И. И. Дибичу об исполнении «казни» над офицерами-
моряками: «Честь имею уведомить ваше превосходи-
тельство, что высочайшая его императорского величе-
ства конфирмация Верховного уголовного суд? над
государственными преступниками морского ведомства
на стоящем на кронштадтском рейде флагманском ко-
рабле «Князь Владимир» с надлежащею церемониею по
морскому обряду сего числа исполнена, из них над 10-ю
переломлены сабли, и оторванные эполеты, как и мунди-
ры, брошены за борт; прочие лишены мундиров и сабель
по прочтении им высочайшей конфирмации. Все же
вообще, кроме Бодиско I, который отослан в Кронштадт
для написания в матросы, доставлены сейчас обратно
в Петербург». Одновременно, но уже в другом донесе-
нии, Моллер писал Дибичу, что он счел «неудобным
препровождать днем» разжалованных моряков обратно
в Петропавловскую крепость и оставил их до ночи на
шхуне «Опыт» «под крепким караулом». В ночь на
14 июля 14 моряков были возвращены в крепость с пред-
писанием, чтобы «никто с ними никакого сообщения не
имел и свидания также» ,43.
После того как во дворе Петропавловской крепости
был проведен «обряд экзекуции» над 97 осужденными
декабристами, в 4 часа утра вывели на казнь пригово-
ренных судом к повешению. Виселица была устроена на
предмостном укреплении кронверкского вала. Она была
изготовлена в С.-Петербургской городской тюрьме, разо-
брана и по частям на шести подводах в полночь с 12 на
13 июля доставлена к месту казни. Некоторые из де-
кабристов из окон своих казематов видели, как плотники
сооружали виселицу, но у них еще сохранялась надежда,
что смертная казнь не состоится. В этом их уверял и
П. Н. Мысловский, сам, по-видимому, тоже надеявшийся
на помилование осужденных. Как вспоминали
С. П. Трубецкой, Е. П. Оболенский и И. Д. Якушкин,
Мысловский говорил им, что смертной казни не будет.
«Большая часть из нас была в той же уверенности»,—
писал Якушкин 144. «Никто не верил тогда, что смертная
казнь будет приведена в исполнение»,— вспоминал
Д. Д. Оболенский, сожалея, что уже не было к этому
времени в живых Карамзина, который мог бы ее предот-
вратить 145.
Утро 13 июля было пасмурным и дождливым. По
265
приказу Николая I пятерых осужденных на смерть
заживо отпели в крепостной церкви * **, затем повели
к месту казни. Они были сильно изнурены, но держались
спокойно и мужественно. Очевидцам запомнились
«длинные белые рубахи» или «саваны», в которые были
облачены осужденные на смерть, на груди у каждого
«черные доски» с написанными мелом словами: «Госу-
дарственный преступник». Место казни было окружено
солдатами лейб-гвардии Павловского полка. В отдале-
нии собралась небольшая толпа народа, которую не
подпускала к месту казни полиция. К концу казни толпа
заметно увеличилась, однако ее держали на почтитель-
ном расстоянии 146.
«Высочайший» приказ «исполнить казнь к 4-м часам
утра» не был выполнен: одна из ломовых лошадей со
столбом для виселицы застряла где-то в темноте, поэто-
му исполнение казни замедлилось. Виселицу начали
сооружать в 2 часа ночи, и в 4 часа утра ее «еще стави-
ли». Очевидцы рассказывали, что осужденные на смерть
вынуждены были ждать, когда закончат возводить висе-
лицу ♦*. Когда она была готова, осужденные обнялись
в последний раз, а затем им накинули на головы колпа-
ки. Вешали их в кандалах, стянув ремнями руки за
спиной. Расположили осужденных под виселицей в том
же порядке, в каком они были указаны в приговоре:
Пестель, Рылеев, Муравьев-Апостол, Бестужев-Рюмин,
Каховский.
«Обряд казни» исполнялся в точном соответствии
* А. Е. Розен об этом писал: «Осужденных на смертную казнь
повели в саванах и кандалах в крепостную церковь, где они еще при
жизни слушали свое погребальное отпевание» (Розен А. Е. Указ. соч.
С. 181). ‘
** Присутствовавший при казни А. И. Чернышев писал 17 июля
1826 г. императрице Марии Федоровне. «Толпа была невелика, но она
увеличилась к концу казни» (Междуцарствие 1825 года... С. 102). «За
рвом было немного народу. Рано было, и никто ничего не знал»,—
вспоминал И. Г. Шипов (Вестник народной воли. 1886. № 5. С. 37).
И. Г. Шницлер сообщал: «Преднамеренно не объявили, когда будет
совершена казнь; поэтому большая часть зрителей покоилась сном,
и даже через час к месту действия собралось лишь весьма немного
зрителей» (Русский архив. 1881. № 2. С. 341). Н. В. Путята отмечал,
что в числе «зрителей» были в основном жители соседних домов, «сбе-
жавшиеся на барабанный бой» (Там же. С. 344). «Народу было
немного, — писал Н. И. Лорер,— ибо полиция обманула его, распро-
странив слух, что казнь совершится в другое время и в другом месте»
(Лорер Н. И. Записки декабриста. Иркутск, 1984. С. 111).
266
с предписанным Николаем I ритуалом. Прочитаны были
две сентенции (приговор суда о четвертовании и его
решение от 11 июля о замене четвертования повешени-
ем), затем палачи* ** набросили на осужденных петли.
Забили барабаны... Но тут случилось непредвиденное.
Начальник кронверка Петропавловской крепости
В. И. Беркопф позже рассказывал: «Когда отняли
скамьи из-под ног [осужденных], веревки оборвались,
и трое преступников рухнули в яму, прошибив тяже-
стию своих тел и оков настланные над ней доски.
Запасных веревок не было, их спешили достать в бли-
жайших лавках, но было раннее утро, все было заперто;
почему исполнение казни еще промедлилось. Однако
операция была повторена, и на этот раз совершенно
удачно. Спустя малое время доктора свидетельствовали
трупы, их сняли с виселицы и сложили в большую теле-
гу, покрыв чистым холстом, но хоронить не повезли, ибо
было уже совершенно светло, и народу собралось вокруг
тьма-тьмущая» 14/. Руководивший «обрядом казни» пе-
тербургский военный генерал-губернатор П. В. Голени-
щев-Кутузов доносил Николаю I, находившемуся в то
время в Царском Селе: «Экзекуция кончилась с до-
лжною тишиною и порядком как со стороны бывших
в строю войск, так и со стороны зрителей, которых было
немного. По неопытности наших палачей и неумению
устраивать виселицы, при первом разе трое, а именно —
Рылеев, Каховский и Муравьев, сорвались **, но вскоре
* Имена палачей хранились в строгой тайне. Ходили слухи, что
они были выписаны то ли «из Швеции», то ли «из Финляндии». Как
сравнительно недавно установил Г. А. Невелев, палачами были назна-
чены петербургской городской тюрьмы заплечных дел мастера Козлов
и Карелин (см: Невелев Г. А. «Истина сильнее царя...» М., 1985.
С. 105).
** В многочисленных рассказах о казни декабристов содержится
немало противоречивых версий и легенд. Так, имеется несколько
версий о том, кто именно сорвался с виселицы: 1) Рылеев, Муравьев-
Апостол; 2) Рылеев, Муравьев-Апостол, Бестужев-Рюмин; 3) Бесту-
жев-Рюмин, Муравьев-Апостол, Каховский; 4) Рылеев, Пестель, Ка-
ховский; 5) Рылеев, Муравьев-Апостол, Пестель; 6) Пестель, Муравь-
ев-Апостол. Приводятся также разные варианты высказываний
сорвавшихся с виселицы. И. Д. Якушкин свидетельствовал, что С. Му-
равьев-Апостол жестоко разбился, переломил ногу и смог выговорить:
«Бедная Россия! И повесить-то порядочно у нас не умеют!» Каховский
же «выругался по-русски» (Записки, статьи, письма декабриста
И. Д. Якушкина. М. 1951. С. 83). И. И. Горбачевский в письме к
М. А. Бестужеву от 21 июня 1861 г. утверждал, будто Каховский, «пока
267
опять были повешены и получили заслуженную
смерть» 148.
Казнь завершилась к 6 часам утра. Тела были
отвезены в ближайшее здание училища торгового мо-
реплавания, откуда с наступлением следующей ночи их
вывезли на ломовом извозчике и тайно похоронили на
острове Голодай *.
приготовляли новые петли, ругал беспощадно исполнителя приговора»
Голенищева-Кутузова: «Подлец, мерзавец, у тебя и веревки крепкой
нет; отдай свой аксельбант палачам вместо веревки» (Записки
И. И. Горбачевского. М., 1963. С. 167). Обер-полицмейстер Б. Я. Княж-
нин передавал слова, якобы сказанные М. Бестужевым-Рюминым:
«Нигде в мире, только в России два раза в течение жизни карают
смертью» (Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х
годов. Т. 2. М., 1933. С. 421). М. Н. Волконская приписывала Рылееву
слова: «Я счастлив, что дважды за отечество умираю» (Записки
М. Н. Волконской. М., 1977. С. 22). По свидетельству Н. А. Бестужева,
Рылеев якобы сказал: «Им мало нашей казни — им надобно еще ти-
ранство» (Воспоминания Бестужевых. М.; Л., 1951. С. 40). По утвер-
ждению И. Г. Шницлера, Рылеев произнес: «Итак, скажут, что мне
ничего не удалось, даже умереть» (Русский архив. 1881. № 2. С. 342).
Как указывал тот же Шницлер, другие уверяли, будто Рылеев про-
изнес: «Проклятая земля, где не умеют ни составить заговора, ни
судить, ни вешать» (Там же. С. 342). М. М. Попов писал, что Рылеев
сказал: «Как тяжело умирать два раза», а М. Бестужев-Рюмин:
«И петли-то не умеют делать» {Попов М. М. Конец и последствия
бунта 14 декабря 1825 года//О минувшем. Ист. сб. СПб., 1909. С. 113).
Некоторые из «очевидцев» утверждали, что Рылеев и С. Муравьев-
Апостол якобы «молились за царя» (Древняя и новая Россия. 1880.
№ 3. С. 624; Красная нива. 1925. № 53. С. 1258). Трудно установить
в действительности, что же могли сказать за четверть часа ожидания
«второй смерти» сорвавшиеся с виселицы: все то время били барабаны
и играла музыка, так что вряд ли кто-нибудь из присутствовавших при
казни мог что-либо услышать.
* В мемуарной литературе приводились разные версии о месте
захоронения казненных декабристов: «на одном из островов Финского
залива», «за Смоленским кладбищем», «около завода Берда», на о. Го-
лодав и т. д. И. И. Горбачевский в письме к М. А. Бестужеву утвер-
ждал, что «с 13 на 14 июля ящик с телами пятерых увезли на какой-то
остров Финского залива и закопали в яму вместе с известкою» (За-
писки И. И. Горбачевского. С. 335). Разные версии приводил А. Е. Ро-
зен, не ручаясь, впрочем, за их точность. «Одни говорили, — писал
он,— что ночью в лодке перевезли тела в рогожах и зарыли на берегу
Гутуева острова, другие утверждали — на прибрежии Голодая, еще
другие — что их зарыли во рву крепостном с негашеною известью близ
самой виселицы» {Розен А. Е. Записки декабриста. Иркутск, 1984.
С. 181). У Н. А. Рамазанова читаем иное: «Уверяли, что тела были
вывезены на взморье и там брошены с привязанными к ним камнями
в глубину вод» (Русский архив. 1881. № 2. С. 346). «Когда на землю
спустилась ночь,— вспоминал петербургский полицмейстер
Б. Я. Княжнин, — я приказал вывезти мертвые тела из крепости на
далекие скалистые берега Финского залива, выкопать одну большую
268
В. И. Штейнгель свидетельствовал, что во время
исполнения казни «через каждые полчаса отправлялись
в Царское Село, где находился государь, фельдъегеря
с извещением, что совершается все «благополучно» 149.
Документально засвидетельствованы приезды фельдъ-
егеря Чаусова, привезшего донесения П. В. Голенищева-
Кутузова и И. И. Дибича об исполнении смертной казни,
и генерала А. И. Чернышева, который сообщил импера-
тору подробные сведения о смертной казни «словесно».
По получении этих сведений Николай I отдал предписа-
ние Дибичу: «...быть сегодня как можно осторожнее
и передать Бенкендорфу, чтобы он удвоил свою бдитель-
ность и внимание; тот же приказ следует отдать и по
войскам». Император также сообщал, что прибудет в
столицу «к 3 часам дня» 15°. Таким образом, подтвержда-
ются свидетельства некоторых современников о том, что
в тот день «опасались бунта» или других «осложнений».
В день казни декабристов, 13 июля 1826 г., Нико-
лай I подписал манифест, возвещавший об окончании
суда над «бунтовщиками» и вынесении им приговора.
В манифесте повторялась официальная версия о том, что
«умысел бунта» был «составлен горстию извергов и не
мог проникнуть далее», ибо «сердце России для него
было и будет неприступно». Вместе с тем признавалась
и опасность заговора декабристов. В связи с этим цар-
ский манифест требовал от родителей «обратить все
внимание на нравственное воспитание детей» в духе
преданности религии и престолу, призывал дворянство
сплотиться вокруг престола и стать ему верной опорой,
яму в прибрежных больших кустах и похоронить всех вместе, сравняв-
ши землю так, чтобы не было признака, где они похоронены. И только
мне одному было известно место этой могилы; так как я стоял на скале
под самым берегом моря, то с этого места видел два пункта шарообраз-
ных скал, от коих проведенная прямая линия показывает место
могилы» (Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х
годов. Т. 2. М., 1933. С. 421). В июне 1917 г. при прокладке водопро-
водных труб на о. Голодае (ныне о. Декабристов) на глубине двух
метров были обнаружены пять тесно поставленных полусгнивших
гробов. Один из них сохранился лучше. В нем нашли форменную
пуговицу начала XIX в. и заметили, что ноги умершего были связаны
ремнем. Комиссия во главе с профессором Святловским пришла к вы-
воду, что это была братская могила пяти казненных декабристов.
Могилу сфотографировали, останки всех погребенных сложили в уце-
левший гроб и снова предали земле. Девять лет спустя (25 июля
1926 г., ровно через сто лет после казни) на могиле был поставлен
небольшой памятник.
269
Манифест торжественно провозглашал защиту привиле-
гий дворянства, но при этом подчеркивал, что только
волей самодержавия могут быть «исправлены» суще-
ствующие «отечественные установления». «Не от дерзо-
стных мечтаний, всегда разрушительных, но свыше
усовершаются постепенно отечественные установления,
дополняются (здесь в смысле «исправляются.— В. Ф.)
недостатки, исправляются злоупотребления»,— говори-
лось в нем. Манифест 13 июля 1826 г. был призван
оправдать перед русским и зарубежным общественным
мнением суровость мер, примененных к участникам
антиправительственного заговора. Кроме того, в нем
было четко заявлено о политической линии начавшегося
царствования. Манифест был обнародован 15 июля
вместе с приговором Верховного уголовного суда и цар-
ским указом-конфирмацией суду от 10 июля 1826 г.151
17 июля 1826 г. в «Северной пчеле» было опубликовано
и краткое официальное сообщение об исполнении приго-
вора над декабристами.
14 июля 1826 г. Николай I устроил «очистительное
молебствие» в Петербурге, «на самом месте бунта». На
Сенатской площади, возле памятника Петру I, была
сооружена «походная церковь». Выведенные на пло-
щадь войска расставили так, как они стояли в день
14 декабря 1825 г. По окончании «молебствия» и «поми-
нок» по павшим в «день бунта» на Сенатской площади
был зачитан приказ по войскам, в котором говорилось:
«Ныне суд над ними (участниками заговора.— В. Ф.)
и казнь, им подлежащие, исполнены, и очищены верные
полки наши от заразы, нам и всей России угрожав-
шей» 1о2.
Торжествуя свою победу, Николай не мог скрыть
тревогу перед возможностью новых «вспышек и возму-
щений». «Не подумайте только,— писал он Константи-
ну 14 июля 1826 г., — что я считаю возможным успоко-
иться в эту минуту, совсем наоборот: я каждому пропо-
ведую удвоить внимание, чтобы избежать вспышек
и покушений; нужно быть постоянно настороже» 153.
«Очистительное молебствие» было устроено 19 июля
в Москве. Проведение его там было возложено на вел.
кн. Михаила Павловича, московского военного губерна-
тора Д. В. Голицына и митрополита Филарета. Николай
разработал и ритуал «молебствия» (подобный петербур-
гскому): «Во время молебна знамена и штандарты, за
270
процессией следовавшие, должны быть при налое, а вой-
ско, т. е. пехота, становится на колени. После церемо-
нии... пройти колоннами, где и как можно» 154. Свидете-
лем «молебствия» в Москве был юный А. И. Герцен.
«Мальчиком четырнадцати лет, потерянным в толпе,
я был на этом молебствии, и тут перед алтарем, осквер-
ненным кровавой молитвой, я клялся отомстить
[за] казненных и обрекал себя на борьбу с этим троном,
с этим алтарем, с этими пушками»,— писал он в «Былом
и думах» .
6. Отклики на казнь декабристов
Судебная расправа над декабристами вызвала боль-
шой общественный резонанс. Казнь 13 июля 1826 г. пяти
их руководителей, по словам Н. И. Лорера, «заставила
содрогнуться всю Россию» 156. А. И. Кошелев свидетель-
ствовал об «ужасе» и «глубоком унынии», охвативших
жителей Петербурга и Москвы при известии о «страш-
ном приговоре» и его исполнении 157.
О «глубоком страхе и ужасе» жителей Петербурга,
вызванных казнью декабристов, получало сведения III
отделение. «Все присутствовавшие объяты были неволь-
ным ужасом при виде сей необыкновенной у нас каз-
ни»,— доносил один из его агентов 13 июля. «Продолжа-
ют говорить о несчастном инциденте в связи с двойной
смертью Рылеева, Муравьева и Каховского,— сообщал
другой агент.— Это несчастное событие навсегда вреза-
лось в памяти тех, кто присутствовал при казни, и по-
вергло в страх сердца тех, которые слышали об этом».
Третий агент доносил 14 июля: «Впечатление, какое
казнь произвела на умы, глубокое и всеобщее. На лицах
какое-то оцепенение и ужас от зрелища, так мало прису-
щего России» *58.
Реакционные круги торжествовали. Агентура того
же III отделения сообщала, что «высшие сословия»,
«порядочная публика» говорили о «справедливости»
и «необходимости» суровых мер, примененных к заго-
ворщикам 159. «Тон общества менялся наглазно,— писал
А. И. Герцен,— быстрое нравственное падение служило
печальным доказательством, как мало развито было
между русскими аристократами чувство личного досто-
инства. Никто (кроме женщин) не смел показать
271
участия, произнести теплого слова о родных, о друзьях,
которым еще вчера жали руку. Напротив, являлись
дикие фанатики рабства, одни из подлости, а другие
хуже — бескорыстно» 160. Герцен клеймил реакционную
часть «общества», которая могла открыто заявлять свое
«негодование» открывшимся заговором против прави-
тельства, раболепствовала перед монархом, оправдывая
жестокую расправу над декабристами. А передовая Рос-
сия глубоко сочувствовала участникам восстания и вос-
хищалась их самоотверженным подвигом. Те же чув-
ства, что и юный Герцен, испытал и присутствовавший
на «очистительном молебствии» и коронации в Москве
20-летний Д. Н. Толстой (будущий богослов и историк).
Видя «праздничную суматоху», он представлял себе
«пять виселиц и тех несчастных, которые на них по-
гибли за благо русского народа». Вся эта «блистательная
иллюминация» казалась ему «отвратительною», а «шум
и толкотня ликующего народа — кукольной забавой,
неизъяснимым, непростительным дурачеством». Он
вспоминал, что известия о приговорах и казни декабри-
стов произвели в Москве удручающее впечатление.
«Несмотря на деятельные приготовления к коронации,
она не могла изгладить в обществе того грустного на-
строения, которое невольно вспоминалось в семьях,
более или менее близких к преступникам, а чрез них во
многих других домах» 161. 29 июля 1826 г. княгиня
Е. А. Шаховская записала в своем дневнике под впе-
чатлением полученных известий о смертной казни де-
кабристов: «Их намерения были чисты, и во всем, что
они предприняли, они желали лишь счастья родине,
основанного на твердых законах, а не на произволе
единого деспота» 162.
Тайная агентура доносила Бенкендорфу о сочув-
ствии простого люда и солдат казненным декабристам.
«Упокой их, господи»,— говорили простолюдины. Аген-
ты сообщали, что во время «очистительного молебствия»
в Петербурге солдаты Измайловского, Московского и
Финляндского полков «со слезами» говорили «о пред-
смертных муках» упавших с виселицы, добавляя: «...они
не заслужили этого, с ними поступили жестоко» 163.
Начальник канцелярии III отделения М. М. фон Фок
писал 9 августа 1826 г. Бенкендорфу о «частных круж-
ках» М. Н. Волконской и А. И. Коновницыной, которые
«служат средоточием для всех недовольных, и нет брани
272
злее той, какую они извергают на правительство и его
слуг» ,64.
Характерен эпизод, рассказанный А. М. Муравьевым
в его воспоминаниях: «В Костроме, пока меняли свежих
лошадей, какой-то молодой человек, оттолкнув наших
стражей, ворвался в комнату, где мы находились, и ска-
зал: «Господа, мужайтесь, вы страдаете за самое пре-
красное, самое благородное дело! Даже в Сибири вы
найдете сочувствие!» О сочувственном отношении к де-
кабристам сообщала в III отделение тайная агентура из
Нижнего Новгорода, когда через него провозили на
каторгу А. И. Якубовича и С. Г. Волконского 165.
Итак, только реакционеры и ретрограды радовались
суровой расправе над декабристами, передовые умы
России осуждали их палачей.
11 В. А. Федоров
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Число репрессированных декабристов не ограничи-
валось судившимися Верховным уголовным судом. Мно-
гие члены тайных декабристских обществ и участники
восстания подверглись судебным разбирательствам в
провинциальных военно-судных комиссиях и при пол-
ках. 12 июля 1826 г. Николай I утвердил приговор
16 офицерам, участникам восстания Черниговского пол-
ка, осужденным военно-судной комиссией в Могиле-
ве Среди них числились и трое погибших в день
подавления восстания: Г. Р. Кузьмин, М. А. Щепилло
и Ипполит Муравьев-Апостол. Остальных комиссия
приговорила: В. Н. Соловьева, И. И. Сухинова и
Н. О. Мозалевского — к смертной казни, замененной по
царской конфирмации пожизненной каторгой;
А. А. Быстрицкого — к пожизненной каторге: К. К. Ма-
евского, В. Н. Петина, В. О. Сизиневского и А. С. Войни-
ловича — к разжалованию в рядовые и определению
«в дальние гарнизоны»; В. Н. Рыбаковского, А. П. Ме-
щерского, А. И. Апостола-Кегича, А. Д. Белслюбского
и В. Я. Кондырева — к содержанию в крепости на полго-
да с последующим определением на службу. В отноше-
нии погибших было решено: «...поставя виселицу, к веч-
ному их посрамлению, прибить под оною их имена».
21 января 1826 г. в Белостоке открылся военный суд
над членами «Общества военных друзей», предприняв-
шими 24 декабря 1825 г. попытку поднять восстание
Литовского пионерного батальона. Суду было предано
39 человек, из них 13 были приговорены к смертной
казни (в том числе и руководители общества — поручи-
ки А. И. Вегелин и К. Г. Игельстром), замененной по
конфирмации 15 апреля 1826 г. различными сроками
каторжных работ, остальные — к ссылке в Сибирь, раз-
жалованию в солдаты или отданию под надзор поли-
ции 2.
Отдельно судились при полках и получили суровые
приговоры поручик Полтавского пехотного полка
А. В. Усовский, член Общества соединенных славян
274
(приговорен 17 февраля 1827 г. к лишению чинов, дво-
рянства и ссылке на каторгу на 20 лет с последующим
пожизненным поселением), прапорщик того же полка
и член того же общества С. И. Трусов, пытавшийся
поднять солдат своего полка на восстание 6 февраля
1826 г. (лишен чинов, дворянского достоинства и зато-
чен в Бобруйскую крепость) 3.
15 октября 1827 г. была решена судьба В. Ф. Раевско-
го: после продолжительного судебного процесса над ним
по распоряжению Николая I, утвердившего «мнение»
вел. кн. Михаила Павловича, Раевский был отправлен
в пожизненную ссылку в Сибирь 4.
Многие декабристы (более 120 человек) подверглись
различным «исправительным наказаниям» без суда. По
личному произволу Николая I их обрекли на заключение
в крепости, ссылку, разжалование в солдаты, отправку
на службу в дальние гарнизоны, гнет полицейского
надзора 5. Некоторые из них понесли даже более суровые
наказания, чем осужденные Верховным уголовным су-
дом лица, которых отнесли к последним разрядам.
Например, А. С. Горожанский, С. М. Палицын и
И. М. Черноглазов по распоряжению Николая I были
заключены в крепость на срок от года до четырех лет
с последующей ссылкой.
Жестоким карам подверглись те из солдат, которые
активно содействовали офицерам-декабристам. Так, ун-
тер-офицер л.-гв. Московского полка Александр Луцкий
и рядовой того же полка Николай Поветкин были приго-
°	6
ворены к наказанию кнутом и пожизненной каторге .
Солдаты л.-гв. Гренадерского полка Пантелей Долговя-
зов, Трофим Федотов, Федор Трофимов, Семен Рытов,
Даниил Соловьев были от шести до восьми раз прогнаны
сквозь строй через тысячу человек и сосланы «в вечную
каторгу» 7.
Дело восставших солдат Черниговского полка и «во-
влеченных в заговор» бывших солдат л.-гв. Семеновско-
го полка (они помогали вести революционную агитацию
среди других ёолдат) рассматривала специальная во-
енно-судная комиссия в Белой Церкви. Из «черни-
говцев» фельдфебель Михей Шутов, унтер-офицер Про-
кофий Никитин и рядовой Алимпий Борисов были
приговорены к прогнанию сквозь строй через тысячу
человек 12 раз и к последующей «вечной каторге». Еще
52 унтер-офицера и 102 солдата приговаривались к про-
11 *	275
гнанию сквозь строй через тысячу человек от одного до
шести раз с последующей ссылкой на Кавказ. Туда же
были отправлены и 15 солдат, получивших по 200 «лоза-
нов». Разжалованный ранее из полковников рядовой
того же полка Ф. М. Башмаков (он судился в Могилеве)
был сослан в Сибирь на поселение 8.
Из числа «вовлеченных в заговор» солдат Бело-
церковская военно-судная комиссия судила 177 человек,
в том числе 110 бывших солдат л.-гв. Семеновского
полка, раскассированных по полкам 1-й армии после
восстания 1820 г. По приговору суда, бывшие семеновцы
Федор Анойченко, Федор Николаев и Петр Малафеев,
содействовавшие С. М. Муравьеву-Апостолу в агитации
среди солдат, были 12 раз прогнаны сквозь строй через
тысячу человек. Еще 44 солдата были прогнаны сквозь
строй через тысячу человек от одного до шести раз.
45 солдат, оказавшихся по результатам следствия неви-
новными, были оставлены «в подозрении». Остальные
получили «по триста лозанов» и сосланы в действующую
армию на Кавказ 9.
* * *
Следствие и суд над декабристами — первый в исто-
рии России широкий политический процесс, вызвавший
значительный общественный резонанс как в самой стра-
не, так и за рубежом. Перед следствием и судом по
обвинению в политических «преступлениях» предстали
не отдельные лица, а целая революционная организация,
подготовившая открытое вооруженное восстание против
самодержавия и крепостничества. Это — важное собы-
тие не только в истории карательной политики само-
державия, но и в истории революционного движения.
В свое время «Народная воля» справедливо отметила:
«Политический процесс является всегда актом револю-
ционной борьбы, в котором проявляется деятельность не
только правительства, но и революционеров. Вот почему
анализ политических процессов составляет хороший
способ ознакомления с характером самого революци-
онного движения» 10.
Находясь в тяжелейших условиях закрытого след-
ствия и судебного разбирательства, в обстановке оди-
ночного заключения, лишенные защиты, подследствен-
ные декабристы день за днем вели неравную борьбу
с царскими следователями, вооруженными обширным
276
арсеналом средств как морального, так и физического
воздействия. Не все заключенные смогли выдержать
массированное давление следствия, которое уже в нача-
ле расследования располагало значительным материа-
лом почти о каждом участнике тайных обществ. Поведе-
ние этих дворянских революционеров с присущими им
колебаниями, сомнениями и даже надеждами на «про-
свещенного монарха» отличалось от поведения на поли-
тических процессах представителей последующих поко-
лений революционеров. На процессе декабристов было
немало «откровенных» и «чистосердечных» признаний,
«раскаяния», просьб о помиловании. Именно на эти
моменты в их поведении больше всего обращали внима-
ние исследователи прежних лет. Создавалось односто-
роннее и неверное представление о декабристах, которые
чуть ли не с первых своих показаний будто бы стали
выдавать все и вся и якобы даже отрекаться от своих
убеждений, осуждать свое участие в тайных обществах.
Такая оценка поведения дворянских революционеров на
следствии далека от действительности. В данной мо-
нографии были приведены сведения о далеко не еди-
ничных фактах настоящего мужественного и самоотвер-
женного поведения подследственных; показано их
стремление отвести от товарищей тяжелые обвинения,
взять вину на себя.
Мемуары декабристов позволяют установить, что
многим из них удалось немало скрыть от следователей,
умолчать о своей революционной деятельности или
представить ее в ином, более «невинном» свете, чем это
было в действительности. За внешней «откровенностью»
следственных показаний нередко скрывались наиболее
«криминальные» факты революционной деятельности.
Верноподданнический тон писем и показаний, заявле-
ния о «раскаянии» или даже «осуждении» своего
участия в тайном обществе служили обычным тактиче-
ским приемом защиты на следствии. В ярких показани-
ях Пестеля, Рылеева, С. И. Муравьева-Апостола,
И. И. Пущина, М. С. Лунина, в письмах на имя Нико-
лая I В. И. Штейнгеля, П. Г. Каховского, А. А. Бестуже-
ва, несмотря на их внешне верноподданническую форму,
давалось суровое обличение социально-экономического
и политического строя крепостной России, доказывалось
благородство идеалов, целей и задач тайных декабрист-
ских организаций.
277
Не вызывает сомнения тот факт, что на самодержа-
вие глубокое впечатление произвели не только само
восстание декабристов, но и их политический процесс.
Следствие над участниками движения раскрыло перед
самодержавием картину глубоких социальных язв раз-
лагающейся феодально-абсолютистской системы, выя-
вило наличие широкого политического заговора, на-
правленного на ликвидацию феодально-абсолютистских
порядков в России.
Брошенные в «каторжные норы» Сибири, декабри-
сты не изменили своим благородным идеалам. «Своей
судьбой гордимся мы...» — писал в ответе на «Послание
в Сибирь» А. С. Пушкина А. И. Одоевский. В этих словах
поэта-декабриста выражена глубокая убежденность пер-
вых русских революционеров в гражданской и нрав-
ственной значимости их «дела».
Хотя декабристы и потерпели поражение, но «их
дело не пропало» н. В. И. Ленин отмечал большое исто-
рическое значение всех революционных выступлений,
даже тех, которые терпели поражения. Говоря о «вели-
чайшем самопожертвовании» русских революционеров
1825 — 1881 гг., он указывал, что «эти жертвы пали не
напрасно... они способствовали — прямо или косвен-
но — последующему революционному воспитанию рус-
ского народа» |2. По их стопам шли новые поколения
русских революционеров. «Декабристы,— писал
В. И. Ленин,— разбудили Герцена. Герцен развернул
революционную агитацию. Ее подхватили, расширили,
укрепили, закалили революционеры-разночинцы, на-
чиная с Чернышевского и кончая героями «Народной
воли»» 13.
Глубоко жизненные лозунги и традиции революци-
онной борьбы декабристов против самодержавно-крепо-
стнических порядков в России были подхвачены, разви-
ты и обогащены их последователями. Они сохраняли
свое значение на всех этапах русского освободительного
движения, вплоть до Великой Октябрьской социалисти-
ческой революции.
ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА
Введение (с. 3—12)
1	Лунин М. С. Общественное движение в России: Письма из
Сибири. М.; Л., 1926. С. 33.
2	Колокол. 1857. 1 окт. Л. 4. С. 27-31.
3	Павлов-Силъванский Н. П. Декабрист П. И. Пестель перед
Верховным уголовным судом. Ростов н/Д, 1906; Щеголев П. Е. Грибое-
дов и декабристы. СПб.. 1905; Он же. Петр Григорьевич Кахов-
ский//Былое. 1906. № 2; Он же. Декабрист князь Ф. П. Шахов-
ской//Таги же. 1907. № 4.
4	Процесс декабристов: Донесение, следствие, приговор. Мм
1905; Декабристы: Тайные общества. Следствие. Суд. Приговор. Амни-
стия: Официальные документы. М., 1906.
5	Щеголев П. Е. Император Николай I и М. М. Сперанский
в Верховном уголовном суде над декабристами//День. 1917. 18 —
20 янв. (переиздано отдельной книгой: Николай I и декабристы. Пг.,
1919); Голицын Н. В. Сперанский в Верховном уголовном суде над
декабристами//Русский исторический журнал. 1917. Кн. 1—2.
6	Сыроечковский Б. Е. Николай I и начальник его штаба в дни
казни декабристов // Красный архив. № 6(13); Он же. Записка
А. К. Бошняка//Там же. № 2(9); Он же. Рассказ очевидца о казни,
совершенной в Петербурге в 1826 г. 13 июля//Красная нива. 1925.
№ 53; Модзалевский Б. Л. Записка о «Донесении Следственной ко-
миссии» //Декабристы. М., 1925; Любарский И. Следствие и суд над
декабристами // Суд идет! М., 1926. № 6; ДрезенА. К. Казнь моряков-
декабристов//Красный архив. 1926. № 4(17); Чернов С. Н. Следствие
о московских событиях в декабре 1825 года//Старая Москва: Статьи по
истории Москвы в XVII — XIX вв. Сб. I. М., 1929; Он же. Из работы
над показаниями С. П. Трубецкого на следствии//У истоков русского
освободительного движения. Саратов, 1960; Нечкина М. В. Новый
рассказ о казни декабристов//Красный архив. 1930. № 1(30); Гессен
С. Я. За кулисами суда над декабристами//Каторга и ссылка. 1931.
№ 1; Пушкин Б. П. Арест декабристов//Декабристы и их время.
Т. 2. М., 1932.
7	Проблемы социалистического права. 1938. Сб. 4.
8	Артемьев С. А. Следствие и суд над декабристами//Вопросы
истории. 1970. № 2-3; Воробьева И. Я. Тайный Следственный комитет
(Комиссия) и Верховный уголовный суд над декабристами//Труды
Московского государственного историко-архивного ин-та (далее: Тру-
ды МГИАИ). Т. 28. 1970, и др.
9	Рабинович М. Д. К истории суда над декабристами//Советские
архивы. 1963. № 1; Овчинников Р. В. Документы Е. И. Пугачева на
судебном процессе декабристов//Труды МГИАИ. 1966. Т. 24; Эйдель-
ман Н. Я. Журналы и докладные записки Следственного комитета по
делу декабристов//Археографический ежегодник за 1972 год. М.,
1974; Кодан С. В. Сибирская ссылка декабристов: (Историко-юриди-
ческое исследование). Иркутск, 1983; Невелев Г. А. Царизм перед
судом истории//Новый мир. 1975. № 1; Он же. «Истина сильнее
царя...» (А. С. Пушкин в работе над историей декабристов). М., 1985.
279
10	Федоров В. А. Литература о следствии и суде над декабриста-
ми//Тосударственно-правовые институты самодержавия в Сибири.
Иркутск, 1982; Он же. Следствие и суд над декабристами//Источнико-
ведение истории государства и права в дореволюционной России.
Иркутск, 1983; Он же. Доносы на декабристов (1820 — 1825 гг.)//Си-
бирь и декабристы. Вып. 4. Иркутск, 1985; Он же. Арест декабри-
стов//Вестник МГУ. Сер. История. 1985. № 5; Он же. Следствие
о Кавказском тайном обществе. Декабрь 1825 — март 1826//Лит.
Грузия. 1985. № 4.
15	Порох В. И. И. Д. Якушкин на процессе декабристов//Освобо-
дительное движение в России. Вып. 6. Саратов, 1977.
12	Карцов В. Г. Декабрист Г. С. Батеньков. Новосибирск, 1965;
Шатрова Г. П. Декабрист И. И. Горбачевский. Красноярск, 1973; Она
же. Декабрист Д. И. Завалишин. Красноярск, 1983; Окунь С. Б. Де-
кабрист М. С. Лунин. Л., 1985.
13	Записки, мнения и переписка адмирала А. С. Шишкова.
Т. 2. Берлин, 1870; Александр Дмитриевич Боровков и его автобиогра-
фические записки//Русская старина. 1898. № 11; Журнал генерал-
адъютанта Толя о декабрьских событиях 1825 года. СПб., 1898;
Записки графа Е. В. Комаровского. СПб., 1914; Из записной книжки
протоиерея П. Н. Мысловского//Русский архив. 1905. № 9.
Глава I (с. 13—54)
1	Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов в переписке
и мемуарах членов царской семьи (далее: Междуцарствие 1825 го-
да...). М.; Л., 1926. С. 41 (свидетельство Николая I); Пыпин А. Н. Об-
щественное движение при Александре I. СПб., 1900. С. 115.
2	Тургенев Н. И. Дневники и письма. Т. 3. СПб., 1911. С. 242 —
243.
3	Нечкина М. В. Движение декабристов. Т. 1. М., 1955. С. 348.
4	Шильдер Н. К. Император Александр Первый: Его жизнь
и царствование. Т. 4. СПб., 1898. С. 185 (письмо Александра I к
А. А. Аракчееву от 5 ноября 1820 г.).
5	Федоров В. А. Солдатское движение в годы декабристов.
1816-1825. М., 1963. С. 116-121, 253-256; Чернов С. Н. Из истории
солдатских настроений в начале 20-х годов XIX в.//У истоков русско-
го освободительного движения. Саратов, 1960. С. 95 — 156.
6	Чернов С. Н. Отчет о командировке в Москву летом 1924 г. Са-
ратов, 1925. С. 5—9. Любопытные детали о доносе А. Н. Ронова на
декабристов содержатся в следственном деле Н. Д. Сенявина (ЦГАОР
СССР, ф. 48, д. 198. л. 11-12, 15, 17-24, 28).
7	Русская старина. 1871. № 12. С. 661.
8	Цит. по: Базанов В. Г. Вольное общество любителей россий-
ской словесности. Петрозаводск, 1949. С. 103.
9	ЦГАОР СССР, ф. 48. д. 12. л. 10-17.
10	Русский архив. 1875. № 3. С. 423 — 430. См. также: Декабристы:
Отрывки из источников. М.; Л., 1926. С. 109—110.
11	Чернов С. Н. У истоков русского освободительного движения.
Саратов, 1960. С. 417.
12	См.: Шильдер И. К. Указ. соч. Т. 4. С. 203.
13	Русский архив. 1875. № 1. С. 343 — 346.
14	Фонвизин М. А. Сочинения и письма. Т. 2. Иркутск, 1982.
С. 187.
280
15	Записки Сергея Григорьевича Волконского. СПб., 1902. С. 411.
16	Тургенев Н. И. Россия и русские. Т. 1. М., 1907. С. 68, 70.
17	Восстание декабристов: Документы и материалы (далее: ВД).
Т. I. С. 298, 304; ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 106 (следственное дело
П. X. Граббе), л. 4 — 5, 7.
18	ВД. Т. I. С. 307.
19	Шильдер Н. К. Указ. соч. Т. 4. С. 204.
20	Записки Сергея Григорьевича Волконского. С. 427 — 428.
21	Чернов С. Н. У истоков русского освободительного движения.
С. 179-260.
22	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 82 (следственное дело Ф. Н. Глинки),
л. 20.
23	Федоров В. А. Солдатское движение... С. 161 — 163.
24	Шильдер Н. Я. Указ. соч. Т. 4. С. 251.
25	Русская старина. 1890. № 10. С. 503.
26	См.: Федоров В. А. Солдатское движение... С. 165—168.
27	Раевский В. Ф. Материалы о жизни и революционной деятель-
ности: Документы о революционной деятельности и судебном про-
цессе. Т. I. Иркутск, 1980. С. 28, 29.
28	Заблоцкий-Десятовский А. П. Граф П. Д. Киселев и его время.
Т. I. СПб., 1882. С. 2, 158.
29	Раевский В. Ф. Материалы... Т. I. С. 166—167; Т. 2. Иркутск,
1983. С. 308-309.
30	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 185 (следственное дело И. М. Юмина),
л. 7-8.
31	ВД. Т. IV. С. 77, 121; Т. X. С. 56, 64; Т. XII. С. 41, 48, 120, 125.
32	Декабристы-литераторы. Т. 2. Кн. I//Литературное наслед-
ство. Т. 60. Кн. I. М., 1956. С. 56-57.
33	Оганян Л. Н. Общественное движение в Бессарабии в первой
четверти XIX века. Ч. I. Кишинев, 1974. С. 243 — 285.
34	ВД. Т. XII. С. 400; Т. IX. С. 210.
35	Записки Сергея Григорьевича Волконского. С. 435.
36	Цит. по: Троцкий И. М. Ликвидация Тульчинской управы
Южного общества//Былое. 1925. Кн. 5 (33). С. 48.
37	Дружинин Н. М. Революционное движение в России в XIX ве-
ке. М., 1985. С. 337.
38	«Исповедь» Шервуда//Исторический вестник. 1896. № I. Эти
сведения Шервуд подтвердил и на допросе в Следственном комитете
(ЦГАОР, ф. 48, д. 157, л. 1, 3-4).
39	Летописи Государственного Литературного музея. Кн. 3. Де-
кабристы. М., 1938. С. 7.
40	Шильдер Н. К. Указ. соч. Т. 4. С. 335-336.
41	Исторический вестник. 1896. № 1.
42______ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 3, л. 23—27. Опубликован в кн.: Троц-
кий И. М. Жизнь Шервуда-верного: Очерки и материалы. М., 1931.
С 269__271
43	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 3, л. 21 об.- 22, 23.
44	Шильдер Н. К. Император Николай Первый: Его жизнь
и царствование. Т. 1. СПб., 1903. С. 526 (записка Витта 1826 г.).
45	ВД. Т. XI. С. 235.
46	Летописи Государственного Литературного музея. Кн. 3. Де-
кабристы. С. 7 — 9.
47	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 3, л. 20, 28.
48	Троцкий И. М. Жизнь Шервуда-верного... С. 77 — 78.
49	Шильдер Н. К. Указ. соч. Т. 1. С. 622—623.
281
50	Там же. С. 627.
51	Воля России (Париж). 1925. Т. XII. С. 46—58.
52	ВД. Т. XI. С. 192-197 (фр. текст); С. 197-200 (рус. пер.).
53	Шильдер Н. К. Указ. соч. Т. 1. С. 639.
54	Воля России (Париж). 1925. Т. XII. С. 56; Шильдер Н. К. Указ,
соч. Т. 1. с. 639.
55	Воля России (Париж). 1925. Т. XII. С. 56.
56	Красный архив, 1925. № 2 (9). С. 195—225.
57	Там же. С. 218-219.
58	Записки Сергея Григорьевича Волконского. С. 424.
59	ВД. Т. X. С. 226, 230, 231.
60	Русская старина. 1882. № 7. С. 149.
61	Шильдер Н. К. Указ. соч. Т. 4. С. 414.
62	М. В. Нечкина не без основания сделала вывод, что посту-
пившие известия о заговоре в войсках, расположенных на юге России,
заставили Александра I отменить намечавшийся на осень 1825 г. смотр
войск 3-го корпуса в имении графини Браницкой в Белой Церкви (см.:
Нечкина М. В. Движение декабристов. Т. 2. С. 197).
63	ЦГАОР СССР, ф. 125 (следственное дело И. В. Рынкевича),
л. 1—3.
64	ВД. Т. X. С. 282.
65	Там же. Т. XII. С. 358; Т. IV. С. 171.
66	Записки Сергея Григорьевича Волконского. С. 414.
67	Красный архив. 1925. № 2 (9). С. 195.
68	ВД. Т. XI. С. 52.
69	Там же. Т. IV. С. 8-9, 38-40. Подлинник см.: ЦГАОР СССР,
ф. 48, д. 3, л. 42-43, 50-51.
70	Записки Сергея Григорьевича Волконского. С. 423.
71	Литературное наследство. Т. 60. Кн. 1. С. 92—93.
72	ВД. Т. IV. С. 8-10.
73	Там же. Т. IV. С. 17-22.
74	Русская старина. 1882. № 7. С. 170.
75	Подлинник «Доклада» Дибича от 4 декабря 1825 г. см.: ЦГАОР
СССР, ф. 48, д. 3, л. 4-9.
76	Русская старина. 1882. № 7. С. 187.
77	Шильдер Н. К. Указ. соч. Т. I. С. 638—642 (донесение Нико-
лаю); Русская старина. 1882. № 7. С. 189 — 190 (донесение Константи-
ну).
78	Русская старина. 1882. № 7. С. 198—199; см. также С. 196.
79	Шильдер Н. К. Указ. соч. Т. I. С. 246.
80	Русский архив. 1873. № 1. С. 449; Русская старина. 1889. Т. 63.
С. 617.
81	Шильдер Н. К. Указ. соч. Т. I. С. 256—258.
82	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 3. л. 2.
83	Мемуары декабристов: Северное общество. М., 1981. С. 207.
84	Воспоминания Бестужевых. М.; Л., 1951. С. 32 — 34.
85	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 66 (следственное дело Г. А. Перетца).
86	Русская старина. 1898. № 11. С. 333.
87	Междуцарствие 1825 года... С. 20.
88	Шильдер Н. К. Указ. соч. Т. I. С. 248.
89	Там же. С. 251-252.
90	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 3, л. 44 — 45 (рапорт Дибича от 21 де-
кабря 1825 г.).
91	Воля России (Париж). 1925. Т. XII. С. 57 — 58.
282
Глава II (с. 55—87)
1 ВД. Т. IV. С. 28-29, 34-37; ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 3, л. 31-
41, 61 — 72 (донесения А. И. Чернышева и П. М. Волконского об аресте
Пестеля); Троцкий И. М. Ликвидация Тульчинской управы Южного
общества//Былое. 1925. Кн. 5 (33); Шебалов А. Арест Пестеля//Бунт
декабристов. Л., 1926. С. 329—333.
* ВД. Т. XI. С. 86.
3	Дружинин Н. М. Революционное движение в России в XIX в.
М., 1985. С. 197-198.
4	Междуцарствие 1825 года... С. 28 — 29.
5	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 30, л. 3.
6	ВД. Т. II. С. 123.
7	Там же. Т. I. С. 480; Т. II. С. 398-399.
8	К истории восстания 14 декабря 1825 г.: Из дневника флигель-
адъютанта Н. Д. Дурново//3аписки Отдела рукописей Библиотеки
им. В. И. Ленина. Вып. 3. Декабристы. М., 1939. С. 16.
9	ВД. Т. I. С. 152.
10	Междуцарствие 1825 года... С. 29.
Там же. С. 32.
12	Неопубликованные воспоминания об А. А. Бестужеве-Мар-
линском//Вопросы литературы. 1976. № 2. С. 214.
13	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 44, л. 1, 3-5.
14	Там же, д. 454, ч. 3, л. 171.
15	Щеголев П. Е. Декабристы. М.; Л., 1926. С. 353; Модзалевский
Б. Л. Декабрист П1аховской//Сб. стат, по русской истории, посвя-
щенных С. Ф. Платонову. Пг., 1922. С. 396—408.
16	Макаров В. Б. Декабрист Иван Григорьевич Бурцов. Саратов,
1981. С. 57-58.
17	ВД. Т. II. С. 244.
18	Данилов И. Забытая писательница//Исторический вестник.
1900. № 7. С. 198; Мемуары декабристов: Северное общество.
С. 43.
59	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 30, л. 47, 48 об.
20	Записки Отдела рукописей Библиотеки им. В. И. Ленина. Вып.
3. С. 17.
21	Пушкин Б. П. Арест декабристов; ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 30,
31 (оба содержат переписку об арестах декабристов).
22	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 469, л. 98.
23	Шильдер Н. К. Указ. соч. Т. I. С. 334.
24	Записки Дмитрия Николаевича Свербеева. Т. 2. М., 1899.
С. 339.
25	ВД. Т. VIII. С. 335—336. См. рассказ Крюкова об аресте
и допросе в кн.: Дела и дни. Кн. 3. 1922. С. 47 — 63.
26	ВД. Т. VIII. С. 319. Записки В. П. Зубкова о пребывании
в крепости см. в кн.: Пушкин и его современники. М., 1960 (на фр. яз.);
Декабристы. М., 1907 (русск. пер.).
27	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 31, л. 350—361 (переписка об аресте
Красносельских), д. 203—205 (следственные дела Красносель-
ских) .
28	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 223, 225, 226 (следственные дела
Борецкого, Овсова и Очкиных).
29	ВД. Т. VIII. С. 52; ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 166 (следственное
дело Васильева).
30	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 228 (следственное дело Павлова).
283
31	Там же, д. 163 (следственное дело Миллера).
32	ЦГАОР СССР, ф. 1165, д. 78, л. 1-8.
33	ВД. Т. VIII. С. 288, 379; ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 31,
л. 392.
34	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 32, л. 1 — 130 (копии 36 «оправдатель-
ных аттестатов». Еще 28 аттестатов лиц, отпущенных из-под ареста,
обнаружить не удалось).
Записки Отдела рукописей Библиотеки им. В. И. Ленина. Вып.
3. С. 17.
36	Нечкина М. В. Грибоедов и декабристы. М., 1977. С. 567.
37	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 30, л. 146, 147, 148.
38	Там же, д. 31, л. 296—297.
39	Пушкин Б. П. Арест декабристов. С. 392, 399.
40	Лорер Н. И. Записки декабриста. Иркутск, 1984. С. 77.
41	Титов А. Декабрист Александр Михайлович Булатов. М., 1903.
С 15.
42	ВД. Т. XIV. С. 392, 297.
43	Там же. Т. I. С. 78.
44	Там же. Т. X. С. 216, 246; Записки Сергея Григорьеви-
ча Волконского. С. 438, 442; Записки М. Н. Волконской. М., 1977.
С. 16.
45	ВД. Т. VI. С. 331.
46	Азадовский М. К. Затерянные и утраченные произведения
декабристов // Декабристы-литераторы. Т. I. М., 1954 (Литературное
наследство. Т. 59). С. 604.
47	Якушкин Е.Е. Примечания к «Запискам» И. Д. Якушкина. М.,
1925. С. 172.
48	Беседы в обществе ревнителей российской словесности. Вып.
2. Отд. 1. М., 1868 (записки Д. А. Смирнова); Русский архив. 1875. №
7. С. 213 (воспоминания Н. В. Шимановского); Записки Д. В. Давыдо-
ва. Лондон, 1863. С. 44.
49	Цит. по: Нечкина М. В. Грибоедов и декабристы. С. 558.
50	Там же. С. 557.
51	Левандовский А. А. Из истории кризиса русской буржуазно-
либеральной историографии: А. А. Корнилов. М., 1982. С. 125.
&2	ВД. Т. XII. С. 368.
53	Азадовский М. К. Затерянные и утраченные произведения
декабристов. С. 604.
54	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 31. л. 76.
55	Там же, д. 21, л. 5.
56	Там же, д. 465, ч. 2 (автографы предписаний Николая I
А. Я. Сукину); ч. 3 (писарские копии с этих предписаний); Ще-
голев П. Е. Декабристы. С. 267 — 276 (публикация этих предписа-
ний) .
57	Пушкин Б. П. Арест декабристов. С. 409 — 410.
58	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 290, л. 10-12.
59	Там же, д. 469, л. 44—45; д. 31, л. 316.
60	Там же, д. 30, л. 256.
61	Там же, д. 31, л. 421, 327.
62	Там же, д. 1. л. 14—15.
63	Завалишин Д. И. Записки декабриста. СПб., 1906. С. 205.
64	ЦГАОР СССР, ф. 963, on. 1, д. 16 («Список находящихся под
арестом по случаю происшествий 14 декабря 1825 г.» и «Список нахо-
дящихся под арестом и присмотром, кои не были допрашиваемы
во дворце»); ф. 48, д. 469, л. 4, 44—54, 98 (списки содержащихся
284
под арестом в крепостях, на гауптвахтах и в госпиталях декаб-
ристов) .
65	Там же, ф. 48, д. 30, л. 38-42, 44.
66	ВД. Т. II. С. 62.
67	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 274, л. 4-7.
68	Воспоминания Бестужевых. М.; Л., 1951. С. 716.
69	Там же. С. 81-97.
70	ВД. т. II. С. 140.
71	Гастфрейнд Н. Побег и поимка Вильгельма Кюхельбекера.
СПб., 1904; ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 34 («О поимке коллежского асессо-
ра Кюхельбекера»).
72	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 34, л. 12. О побеге и поимке В. К. Кю-
хельбекера см. также: Русская старина. 1876. № 7. С. 333 — 382; 1909.
№ 10. С. 79 — 87; Наша старина. 1914. № 5. С. 458 — 462; Голос минув-
шего. 1915. № 12. С. 242. О розыске Кюхельбекера в Псковской гу-
бернии в декабре 1825 г. см.: Декабристы-литераторы. Т. I. М., 1954.
С. 541—546; Бас И. С. Дело о розыске Кюхельбекера на территории
Белоруссии//Беларусь. № 10 (на бел. яз.); Клейн Б. Маршрут де-
кабриста//Неман. 1966. № 1; Киселева В. А. Как искали декабриста
Кюхельбекера//Памятники истории и культуры Белоруссии. 1975.
№ 1. С. 36—39 (на бел. яз.).
73	ВД. Т. VI. С. 144-145.
74	Оксман Ю. Г. Поимка поручика И. И. Сухинова//Декабристы:
Неизданные материалы и статьи. М., 1925; Соловьев В. Н. Записка
о поручике Черниговского полка И. И. Сухинове//Воспоминания
и рассказы деятелей тайного общества 1820-х годов. Т. 2. М., 1933;
Горбачевский И. И. Записки, письма. М., 1963. С. 94—99; Нечкина
М. В. Заговор в Зерентуйском руднике//«О нас в истории страницы
напишут...»: Из истории декабристов. Иркутск, 1982.
75	Якушкин Е. И. Записки И. И. Пущина о Пушкине. СПб., 1907.
С. 92.
76	Мемуары декабристов: Южное общество. М., 1982. С. 36—
37.
77	Междуцарствие 1825 года... С. 168; ВД. Т. III. С. 418.
78	Мемуары декабристов: Северное общество. С. 272 — 273;
ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 31, л. 457.
79	Междуцарствие 1825 года... С. 169.
80	Шебунин А. Н. Н. И. Тургенев в тайном обществе декабри-
стов//Декабристы и их время. Т. I. М., 1928. С. 116.
81	Звавич И. И. Дело о выдаче декабриста Н. И. Тургенева англий-
ским правительством//Тайные общества в России в начале XIX
столетия: Сб. мат., стат, и восп. М., 1926. С. 92.
82	Невелев Г. А. 14 декабря 1825 года (Официальная версия
и Западная Европа)//Вопросы истории. 1975. № 12. С. 99; Звавич
И. И. Указ. соч. С. 97.
83	ВД. Т. XVI. С. 154.
84	Там же. Т. XV. С. 268, 327.
85	Там же. С. 171 — 180 («Оправдательная записка» Н. И. Турге-
нева) , 268—271, 281 — 285 (переписка о вызове Н. И. Тургенева в суд).
Дипломатическая переписка о выдаче Н. И. Тургенева русским
властям//Сб. Внешняя политика России XIX и начала XX века: Доку-
менты Российского министерства иностранных дел. Сер. 2. 1815 —
1830 гг. Т. 6 (14). М., 1985. С. 322-324, 488-491, 810-811.
285
Глава III (с. 88-208)
‘	ВД. Т. IV. С. 72.
2	Там же. С. 10 — 28 (показания Майбороды).
3	Там же. С. 30—33, 59 — 69.
4	Там же. С. 45 — 59.
5	Там же. С. 40 — 45 (Рапорт Чернышева и Киселева Витген-
штейну от 25 декабря 1825 г.).
6	Там же.
7	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 25, л. 33 об.
8	Троцкий И. М. Ликвидация Тульчинской управы Южного
общества//Былое. 1925. Кн. 5 (33). С. 71.
9	Журнал генерал-адъютанта графа К. Ф. Толя о декабрьских
событиях 1825 года. СПб., 1898. С. 32.
10	Там же. С. 30-33.
11	ВД. Т. VIII. С. 233—249; Дела и дни. 1920. Кн. 1; Ольшанский
П. Н. Декабристы и польское национально-освободительное движение.
М., 1959. С. 190—213; Орлова Н. К. Общество «Военных друзей» //
Вестник МГУ. Сер. История. 1981. № 1.
12	ВД. Т. VIII. С. 249; Горбачевский И. И. Записки, письма. М.,
1963. С. 99—100; ЦГВИА СССР, ф. 530, on. 1, д. 642; ф. 25, оп. 161а,
св. 98, д. 31, л. 14.
13	Свидетельства об этом см. в воспоминаниях С. П. Трубецкого
«Мемуары декабристов: Северное общество». С. 38—39.
14	Цит. по: Татищев С. С. Воцарение императора Николая//Рус-
ский вестник. 1893. № 5. С. 109.
10	Междуцарствие 1825 года... С. 145 — 147, 165 — 170.
16	Шильдер Н. К. Император Николай Первый: Его жизнь
и царствование. Т. 1. СПб., 1903. С. 523.
Там же. С. 642-644.
18	Подлинник указа см.: ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 1, л. 1 — 2. Опуб-
ликован он в кн.: Шильдер Н. К. Указ. соч. Т. 1. С. 329—330.
19	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 1, л. 6 (распоряжение Николая I от
4 января 1826 г. о введении Чернышева и Дибича в состав Следственно-
го комитета). В Комитет для ведения делопроизводства было назначе-
но 12 чиновников и 6 писарей. Из них А. А. Ивановский занимался
оформлением дел членов Северного общества, Д. И. Вахрушев —
Южного общества и Общества соединенных славян (ЦГАОР СССР,
ф. 48, д. 288, л. 8-14, 61-63).
20	Фонвизин М. А. Сочинения и письма. Т. 2. Иркутск, 1982.
С. 198.
21	Лорер Н. И. Записки декабриста. Иркутск,-1984. С. 96.
22	Исторический вестник. 1916. № 7. С. 106.
23	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 286, л. 58; ф. 1068, д. 725 (формулярный
список А. Д. Боровкова).
24	ВД. Т. XV. С. 124, 126-127; Т. XVII. С. 234.
25	А. Д. Боровков и его автобиографические записки // Русская
старина. 1898. № И. С. 353.
26	Междуцарствие 1825 года... С. 169.
27	Шебунин А. Н. Указ. соч. С. 286.
28	Шильдер И. К. Указ. соч. Т. 1. С. 454.
29	Прибавление к «Санктпетербургским ведомостям» от 29 января
1826 г., перепечатано в «Московских ведомостях» от 6 февраля того же
года.
30	ВД. Т. XVI. С. 218-223.
286
31	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 1, л. 47.
32	ВД.	Т. XVI. С.	88.
33	Там	же.	С.	120.
34	Там	же.	С.	215,	216-217.
35	Там	же.	С.	218.
36	Там же. С. 59.
37	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 1, л. 16.
38	ВД. Т. XVI. С. 27-28, 30.
39	Там же. С. 32.
4и	Там же.
41	См.: Розен А. Е. Записки декабриста. Иркутск, 1984. С. 141.
42	Фонвизин М. А. Сочинения и письма. Т. 2. С. 194—195.
43	Записки, статьи и письма декабриста И. Д. Якушкина (далее:
Якушкин И. Д. Записки...). М.; Л., 1951. С. 78.
44	Воспоминания Бестужевых. С. 132.
45	Мемуары декабристов: Северное общество. С. 44 — 45.
46	Лорер Н. И. Указ. соч. С. 88.
47	Из писем и показаний декабристов: Критика современного
состояния России и планы будущего устройства. СПб., 1906. С. 19—22;
Щеголев П. Е. Декабристы. С. 265.
48	Гангеблов А. С. Воспоминания декабриста Александра Семено-
вича Гангеблова. М., 1888. С. 119—120.
49	Завалишин Д. И. Записки декабриста. Т. 2. Мюнхен, 1904. С. 26.
50	Междуцарствие 1825 года... С. 33 — 34; Воспоминания Бестуже-
вых. С. 720.
31	Мемуары декабристов: Южное общество. С. 39.
а2	Розен А. Е. Указ. соч. С. 144.
53	Мемуары декабристов: Северное общество. С. 47 — 48.
54	Протоколы этих допросов см.: ВД. Т. I. С. 13—48, 157 — 164,
228-234, 342, 400-402, 430-439; Т. II. С. 65 - 69, 247 - 256, 282-
287; Т. III. С. 208-213.
55	ВД. Т. XVI. С. 231.
56	Междуцарствие 1825 года... С. 146.
57	Там же. С. 166, 167.
58	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 30, л. 63.
59	Междуцарствие 1825 года... С. 169—170.
60	Подробный анализ поведения С. П. Трубецкого на следствии
см.: Чернов С. Н. Из работы над показаниями С. П. Трубецкого на
следствии//У истоков русского освободительного движения. Саратов,
1960. С. 390 — 408; Дружинин Н. М. С. П. Трубецкой как мемуа-
рист//Избранные труды: Революционное движение в России в
XIX веке. М., 1985. С. 364-365.
61	ВД. Т. I. С. 6—7, 30—33. Первым в списке Трубецкой поместил
себя: «Князь Трубецкой (делающий сие показание)».
62	Там же. С. 46—48.
63	Там же. Т. XVI. С. 38.
64	Там же. Т. I. С. 238-241, 515.
65	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 213 (следственное дело Комарова);
д. 95 (следственное дело И. Г. Бурцова); д. 243 («Справки о чле-
нах тайного общества, собранные по показаниям полковника Бур-
цова»).
66	ВД. Т. IV. С. 80-83; Т. XVI. С. 47.
67	Там же. Т. IV. С. 435; Т. XVI. С. 47-48.
68	Междуцарствие 1825 года... С. 174—175.
69	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 1, л. 8-11.
287
70	Там же, ф. 242, л. 2—3.
71	ВД. Т. I. С. 411-413; Т. II. С. 112-114, 127-129. 369-371;
Т. XIV. С. 260, 286, 307-308, 456-457; Т. XV. С. 21-22, 36-37,
46-48, 64, 72-73, 142-144.
72	Татищев С. С. Указ соч. С. 89, 109.
73	Мемуары декабристов: Северное общество. С. 47;
ВД. Т. I. С. 43-44.
74	Записки 3. И. Лебцельтерн//3везда. 1975. № 12. С. 183 — 184.
75	Татищев С. С. Указ. соч. С. 91.
76	ВД. Т. IV. С. 82, 94, 108.
77	Там же. Т. IX. С. 54. 233; Т. IV. С. 270; Т. XVI. С. 89.
78	Там же. Т. VIII. С. 108; ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 329 (дело
Княжевича).
79	ВД. Т. XVII. С. 66.
80	Там же. Т. XV. С. 164, 165, 167-171.
81	Там же. Т. IV. С. 25; Т. X. С. 133.
82	Там же. Т. VIII. С. 153; ЦГАОР СССР.ф. 48, л. 132 («О графе
Полиньяке»); ВД. Т. X. С. 205, 228—229.
83	ВД. Т. VIII. С. 29, 273, 286; Т. XVI. С. 136; ЦГАОР СССР, ф. 48,
д. 199 (следственное дело Баратаева).
84	ЦГВИА СССР, ф. 36, оп. 4/847, св. 23, д. 384 («О преступнике
Никите Муравьеве и о бывшем в России иллюминате профессоре Рау-
пахе»), л. 1 —2.
85	Там же, л. 3.
86	Там же, л. 9 — 14.
87	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 47.
88	ВД. Т. VIII. С. 329-330; ЦГАОР СССР, ф. 109, 1-я эксп.,
1826 г., д. 61, ч. 79; Щеголев П. Е. Декабрист А. О. Корнилович // Де-
кабристы. М.; Л., 1926. С. 293 — 342.
89	ВД. Т. IV. С. 13-14, 52.
90	Там же. Т. I. С. 20-21, 28.
91	Междуцарствие 1825 года... С. 168.
92	ВД. Т. IV. С. 82.
93	Междуцарствие 1825 года... С. 181; ВД. Т. IX. С. 50—74.
94	Междуцарствие 1825 года... С. 168 — 192.
95	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 316 («Дело о тайных злоумышленных
обществах, существовавших в Польше»).
96	Там же, л. 5 — 6, 17 об.— 18, 18 об.— 21.
97	Там же, л. 13, 47 об.
98	Там же, л. 65.
99	ЦГВИА СССР, ф. 16230, on. 1, д. 642, л. 97 об.
100	ВД. Т. IV. С. 28, 117.
101	Там же. С. 263.
102	Там же. С. 117.
103	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 70 (следственное дело Лукашевича).
104	ЦГАОР СССР, ф. 48, л. 193 (следственное дело Алексеева
и Кочубея), л. 3—4, 7—8, 26 об.
loS	ВД. Т. VIII. С. 117.
106	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 5 («О мнимом Малороссийском
обществе»), л. 9 об. Не удалось найти убедительных сведений о суще-
ствовании Малороссийского общества и советским исследователям
(см.: Слабченко Т. К. К истории «Малороссийского общества»//Ук-
раина. 1925. Кн. 6. С. 46 — 49; Лысенко Н. Н. К вопросу о Малороссий-
ском обществе (1821— 1825)//Украинский исторический журнал.
1967. С. 66-75).
288
107	См.: Федоров В. А. Следствие о Кавказском тайном обществе.
Декабрь 1825 — март 1826//Литературная Грузия. 1985. № 4.
С. 189-199.
108	ВД. Т. I. С. 20-21; Т. II. С. 123, 126.
109	Там же. Т. IV. С. 82.
110	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 6.
111	Там же, л. 2.
112	Там же, л. 2 — 3.
113	Там же, л. 11 об.— 12.
1,4	Там же, л. 4 — 6, 9 и 13 об.
115	ВД. Т. XVI. С. 50; Т. X. С. 105-110.
116	Там же. Т. IV. С. 117-118.
117	Там же. Т. X. С. 50, 58-59.
118	Там же. Т. XII. С. 196.
119	Там	же.	Т.	X. С. 271.
120	Там	же.	С.	204.
121	Там	же.	С.	111-112.
122	Там	же.	С.	124-125.
123	Там	же.	С.	154.
124	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 187 (следственное дело Воейкова);
д. 183 (следственное дело Шишкова).
125	Об аресте А. С. Грибоедова см.: Воспоминания Н. В. Шиманов-
ского//Русский архив. 1875. № 7; Вейденбаум Е. М. Кавказские
этюды. Тифлис, 1901; Щеголев П. Е. А. С. Грибоедов и декабристы (по
архивным материалам)//Декабристы. М.; Л., 1926. С. 104—107;
Нечкина М. В. Грибоедов и декабристы. М., 1977. С. 544—
567; Она же. Следственное дело А. С. Грибоедова. М., 1982.
С. 16-17.
126	Нечкина М. В. Грибоедов и декабристы. С. 558; ВД. Т. IX.
С. 68.
127	ВД. Т. IV. С. 272, 289; Т. X. С. 104.
128	См.: Нечкина М. В. Следственное дело А. С. Грибоедова.
С. 58-59, 160-161.
129	См. там же. С. 62.
130	См. там же. С. 90.
131	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 155 (следственное дело Сухачева);
Щеголев П. Е. Грибоедов и декабристы. СПб., 1905. С. 19—20;
Т. II. С. 288—289; Т. VIII. С. 181; Оксман Ю. Г. Одесские вольнодумцы
Пушкинской поры//Былое. 1923. № 12; Он же. А. В. Кольцов и тайное
«Общество независимых»//Уч. зап. Саратовского ун-та. Т. 20. Вып.
филол. Саратов, 1925. С. 63.
132	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 7 («Справки о тайных обществах
Симбирском, Пензенском, Казанском и др.»), л. 7 — 7 об.
133	Там же, л. 8—10.
134	Там же, л. 5 — 6.
135	Там же, д. 332, л. 17.
136	ЦГВИА СССР, ф. 16230, on. 1, д. 642, л. 115.
137	ВД. Т. IV. С. 83.
138	Там же. С. 259; Т. X. С. 39; Т. V. С. 108, 186, 276, 279.
139	Междуцарствие 1825 года... С. 168.
140	ВД. Т. XV. С. 228.
141	Там же. Т. I. С. 45, 159, 342.
142	Междуцарствие 1825 года... С. 169.
143	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 25, л. 36.
144	ВД. Т. I. С. 159; Т. II. С. 127.
289
1,5	Там же. Т. XIV. С. 45-46, 48, 54.
146	Там же. С. 46, 54; Т. XII. С. 61, 63-64.
147	Там же. Т. I. С. 344.
148	Там же. Т. XIV. С. 55-56.
149	Семенова А. В. Временное революционное правительство
в планах декабристов. М., 1982. С. 81 — 82.
150	ВД. Т. I. С. 45; Т. IV. С. 355; Т. XIV. С. 56, 63, 2?3;
Т. XV. С. 231.
151	Там же. Т. II. С. 23; Т. XIV. С. 242, 272, 299; Семенова
А. В. Указ. соч. С. 98-99; ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 80 (следственное
дело Гудима).
152	А. Д. Боровков и его автобиографические записки//Русская
старина. 1898. № И. С. 348.
153	Мемуары декабристов: Северное общество. С. 52 — 55.
154	ВД. Т. XVII. С. 65-66.
155	Долгоруков П. В. Петербургские очерки. 1860 — 1867. М., 1934.
С. 246, 361.
156	Вигель Ф. Ф. Записки. Т. 2. М., 1928. С. 271.
157	Этот вопрос специально исследован в монографии А. В. Семе-
новой «Временное революционное правительство в планах декабри-
стов». М., 1982.
158	ВД. Т. IV. С. 82.
159	Там же. Т. I. С. 306.
160	Там же. С. 52.
161	Там же. Т. III. С. 42—43; Якушкин И. Д. Записки... С. 64—
65.
162	ВД. Т. IV. С. 256; Т. III. С. 90-109.
163	Там же. Т. IV. С. 104.
164	Междуцарствие 1825 года... С. 181.
165	ВД. Т. IV. С. 143; Т. XVII. С. 31, 40, 48-49.
16ь	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 5 («О совещании Коренной Ду-
мы в 1820 году и о членах Коренного Совета Союза благоденствия»),
л. 3.
167	ВД. Т. IV. С. 101-102.
168	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 6, л. 4-6.
169	ВД. Т. II. С. 292; Т. XII. С. 185; Т. XIV. С. 348 - 349.
170	Там же. Т. XIV. С. 172-175.
171	Якушкин И. Д. Записки... С. 57.
172	ВД. Т. III. С. 79, 149, 200-201.
173	См.: Чернов С. Н. Следствие о московских событиях в де-
кабре 1825 года//Труды об-ва из\тч. Моск. обл. Вып. 5. М., 1929.
С. 51-83.
174	См.: Мемуары декабристов: Северное общество. С. 270.
175	ПСЗ. Т. 26. № 20022.
176	Розен А. Е. Указ. соч. С. 185.
177	Лорер Н. И. Указ. соч. С. 90—91; Розен А. Е. Указ. соч. С. 143;
Якушкин И. Д. Записки... С. 63 — 64.
178	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 35 («О заковывании в железа некото-
рых арестованных лиц и о снятии оных»). Как видно из материалов
этого дела (предписаний А. Я. Сукина и его рапортов), в оковах нахо-
дились: А. А. Бестужев (с 17 дек. по 30 апр.), Н. Р. Цебриков и
А. И Якубович (оба с 10 янв. по 30 апр.), И. Д. Якушкин (в ножных
и ручных кандалах с 14 янв. по 18 апр.), братья Н. С. и П. С. Бобрище-
вы-Пушкины (с 16 янв. по 10 апр.), А. 3. Муравьев (с 18 янв. по
30 апр.), Е. П. Оболенский (с 18 янв. по 1 февр.), А. П. Арбузов
290
(с 21 янв. по 30 апр.), В. С. Норов (с 1 по 6 февр.), братья А. И. и
П. И. Борисовы (с 15 февр. по 30 апр.), М. П. Бестужев-Рюмин (с
11 февр. по 30 апр.), М. Д. Щепин-Ростовский (с 18 янв. по 30 апр.),
Я. М. Андреевич (с 18 февр. по 28 апр.), С. М. Семенов (с 27 марта по
12 апр.), Е. С. Мусин-Пушкин (с 16 янв. по 30 апр.), денщик Пестеля
Савенко (с 8 янв.), крепостной В. Кюхельбекера Семен Балашов (до
30 апр.), Флегонт Башмаков (с 16 февр. до 14 мая). Кроме того, есть
данные о наложении оков на В. К. Кюхельбекера, Ф. Е. Врангеля,
П. Г. Каховского, А. И. Тютчева, А. Н. Фролова и И. С. Повало-Швей-
ковского.
179	ВД. Т. V. С. 388; Т. XVI. С. 102, 105; ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 35,
л. 42, 43.
180	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 35, л. 35.
181	Там же, л. 33 об,
182	Там же. л. 98.
183	Там же, л. 13 об.
184	Там же, л. 84 об.
185	Декабристы-литераторы. Т. 2. Кн. 1 (Литературное наслед-
ство. Т. 60). М., 1960. С. 92-93.
186	Фаленберг П. И. Записки декабриста//Воспоминания и рас-
сказы деятелей тайных обществ 1820-х годов. Т. I. М., 1931.
С. 232.
187	Беляев А. П. Воспоминания о пережитом и перечувствованном
с 1803 года. СПб., 1882. С. 183.
188	Мемуары декабристов: Южное общество. С. 40—41.
189	Зубков В. П. Записки о заключении в Петропавловской
крепости по делу 14 декабря 1825 года. СПб., 1906. С. 55.
190	Беляев А. П. Указ. соч. С. 183.
191	Воспоминания Бестужевых. С. 134.
192	Лорер Н. И. Указ. соч. С. 93.
193	Якушкин И. Д. Записки... С. 75 — 76.
194	Щеголев П. Е. Декабристы. С. 267—273.
195	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 465, л. 66.
196	Там же. д. 310 («О доставлении писем арестантам и о позволе-
нии некоторым из них иметь переписку»).
197	Розен А. Е. Указ. соч. С. 161.
198	Щеголев П. Е. Декабристы. С. 267 — 273.
199	См. переписку Мысловского с Якушкиным//ЦГАОР СССР,
ф. 279, д. 1281-1283.
200	Фаленберг П. И. Указ. соч. С. 232; Крюков И. П. Указ. соч.
с. 61.
201	Якушкин И. Д. Записки... С. 68, 70, 75.
202	Мемуары декабристов: Южное общество. С. 42 — 43.
203	Розен А. Е. Указ. соч. С. 168.
204	Декабристы-литераторы. Кн. 1. Ч. 2. М., 1959. С. 93.
205	ВД. Т. XVIII. С. 22.
206	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 305, л. 119-129.
207	Там же, д. 78, л. 3 об.
208	ВД. Т. XII. С. 213-217, 445.
209	Там же. Т. IX. С. 275-276, 233-274.
2,0	Из записной книжки протоиерея П. М. Мысловского//Щукин-
ский сборник. Вып. 5. М., 1905. С. 35.
211	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 288, л. 57 об.
212	См., например: Рабкина Н. А. Елейное слово служителя
церкви//Наука и религия. 1975. № 12.
291
213	Воспоминания Бестужевых. М.; Л., 1931. С. 172.
2,4	ЦГАОР СССР, ф. 109 (Секретный архив III отделения),
оп. 3. д. 3171, л. 94.
2,5	Мемуары декабристов: Южное общество. С. 43.
2,6	ВД. Т. XIV. С. 319.
217	Фонвизин М. А. Сочинения и письма. Т. 2. С. 197.
218	Цит. по: Воспоминания Полины Анненковой. Красноярск,
1977. С. 77 — 78.
219	Лорер Н. И. Указ. соч. С. 159.
220	ВД. Т. III. С. 70, 73, 78.
221	Якушкин И. Д. Записки... С. 64.
222	Это показание М. П. Бестужева-Рюмина находится в след-
ственном деле И. П. Жукова, см.: ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 88.
223	ВД. Т. XI. С. 100.
224	Довнар-Запольский М. В. Мемуары декабристов. С. IX, XI.
225	Мемуары декабристов: Южное общество. С. 74.
226	ВД. Т. V. С. 188.
227	Там же. С. 157.
228	Там же. Т. II. С. 246, 256 - 258.
229	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 305, л. 3, 5, 62, 76.
230	Там же, л. 9-10, 52, 88-89. 116.
231	Там же, л. 48-51, 73-79, 117-118, 154-155, 168-169.
232	ВД. Т. II. С. 252, 262-268.
233	ВД. Т. II. С. 10-14, 18 - 34, 379.
234	Рылеев К. Ф. Полн. собр. соч. Т. 2. М., 1907. С. 4.
235	Щеголев П. Е. Декабристы. С. 138.
236	Покровский М. Н. Очерки русского революционного движения
XIX —XX вв. М., 1924. С. 41; см. также его предисловие к I тому ВД
(С. X).
237	Нечкина М. В. Движение декабристов. Т. 2. С. 397.
238	ВД. Т. IV. С. 45-59, 93-100, 139-154, 433.
239	Русская старина. 1898. № 11. С. 354.
240	Дружинин Н. М. Декабрист Никита Муравьев. С. 250— 251.
241	ВД. Т. XIV. С. 348; Т. II. С. 104-105, 108-110.
2,2	Там же. Т. XV. С. 183-184, 189, 192-200.
243	Там же. Т. II. С. 60, 70-78.
244	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 25, л. 377 об.; ВД. Т. III. С. 366-
373.
245	ВД. Т. XIV (предисл. М. В. Нечкиной). С. 8.
246	Там же. С. 90—91.
247	Там же. С. 10.
248	Там же. Т. II. С. 232-233, 213, 214.
249	Там же. Т. XI. С. 23.
250	Там же. Т. X. С. 279, 289 - 290.
251	Там же. Т. XIV. С. 205 - 225.
252	Там же. Т. III. С. 115-123, 124.
253	Там же. С. 124-126.
254	Там же. Т. XIV. С. 302.
255	Фонвизин М. А. Сочинения и письма. Т. I. Иркутск, 1979.
С. 66.
256	Мемуары декабристов: Южное общество. С. 37 — 38.
257	ВД. Т. XIII. С. 28.
258	Там же. Т. X. С. 42.
259	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 26, л. 71; ВД. Т. XI. С. 362-369;
Т. XIV. С. 58.
292
260	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 88, л. 14.
261	Там же, д. 59, л. 3.
262	Там же, д. 208 (следственное дело М. Ф. Голицына), л. 1;
ВД. Т. XI. С. 94.
263	ВД. Т. XIII. С. 341.
264	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 236 (следственное дело Витгенштей-
на), л. 1, 3.
265	ВД. Т. XIV. С. 453.
266	. Там же. С. 386.
267	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 115 (следственное дело Капниста),
л. 28, 41.
268	Там же, д. 97 (следственное дело Тиханова), л. 1, 13.
269	Там же, д. 56 (следственное дело Вяземского, Кологривова
и Свиньина), л. 5, 10; д. 69 (следственное дело С. П. Юшневского),
л. 1—3; ВД. Т. III. С. 126.
270	ВД. Т. XIV. С. 272-278.
271	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 208 (следственное дело Сабурова), л. 6,
8.
272	ВД. Т. XV. С. 20-21, 55, 62, 71-72.
273	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 75 (следственное дело Прянишнико-
ва). л. 1, 12, 15; ВД. Т. XVIII. С. 124-140.
274	ВД. Т. XI. С. 386 — 387 (протокол очной ставки А. П. Барятин-
ского и П. И. Фаленберга); ЦГАОР СССР, ф. 48, л. 177 (следственное
дело А. Н. и Н. Н. Раевских).
275	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 189 (следственное дело М. Н. Муравь-
ева) .
276	Там же, д. 119 (следственное дело И. А. Фонвизина), л. 6;
д. 230 (следственное дело Долгорукова), л. 7, 10.
277	ВД. Т. XII. С. 252.
278	Там же. Т. V. С. 85, 90.
279	Там же. С. 288.
280	Там же. Т. I. С. 403-407.
281	Там же. Т. IV. С. 239; Междуцарствие 1825 года... С. 33;
ВД. Т. XIV. С. 158.
282	См.: Декабристы на поселении. М., 1957. С. 57.
283	Мемуары декабристов: Южное общество. С. 232; Мемуары
декабристов: Северное общество. С. 208.
284	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 242, л. 5.
285	Русская старина. 1898. № 11. С. 343 — 346; ЦГАОР СССР,
ф. 1068, д. 741, л. 1-5.
286	Русская старина. 1898. № 11. С. 346; 348, 349.
287	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 471, ч. 1-4.
288	ВД. Т. XVI. С. 195; Русская старина. 1898. № И. С. 349.
289	ВД. Т. XVII. С. 257.
290	Там же. С. 65.
291	Там же. Т. XVI. С. 216.
292	Фонвизин М. А. Сочинения и письма. Т. 2. С. 197.
293	Декабрист М. С. Лунин: Сочинения и письма. Пг., 1923.
С. 66-67.
294	Огарев И. П. Избранные социально-политические и философ-
ские произведения. Т. I. М., 1952. С. 217.
295	Междуцарствие 1825 года... С. 195 — 196.
296	Русский инвалид. 1826. 12 июня; Северная пчела. 1826.
17 июня; Московские ведомости. 1826. 19 и 23 июня.
297	ЦГАОР СССР, ф. 1068, д. 741, л. 5 об.
293
298	ВД. Т. XVI. С. 212-213, 216.
299	Там же. С. 217.
8С0	См.: ЦГВИА СССР, ф. 36, оп. 4/847, св. 20, д. 266, л. 85.
См.: Чернов С. Н. К истории фонда Следственной комиссии
и Вер ховного уголовного суда//Архивное дело. Вып. 3—4. 1925. С. 111.
^02 ВД. Т. VIII. (подлинник см.; ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 332а).
303 ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 29, л. 1, 5 об.
304	Там же, л. 2, 3 — 4.
605	Там же. д. 322в.
306	Русская старина. 1898. № 11. С. 348.
307	ВД. Т. XVIII. С. 353; ЦГИА СССР, ф. 1280, on. 1, д. 6, л. 367;
ВД. Т. XV. С. 207; Мемуары декабристов: Южное общество. С. 300.
308	Мемуары декабристов: Северное общество. С. 25.
Глава IV (с. 209-273)
1	Междуцарствие 1825 года... С. 175.
~	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 463, ч. 1. л. 69.
3	Мемуары декабристов: Северное общество. С. 54.
4	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 463, ч. 1, л. 69—76 (текст, написанный
Николаем I), л. 108—111 (текст, отредактированный М. М. Сперан-
ским) .
5	Голицын Н. В. Сперанский в Верховном уголовном суде над
декабристами//Русский исторический журнал. 1917. Кн. 1—2. С. 64.
6	Междуцарствие 1825 года... С. 201.
7	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 463, ч. 3, л. 24.
8	Там же, л. 23, 37.
9	Там же, ч. 1, л. 173. Документ опубликован: Голицын Н. В.
Указ. соч. С. 66—67.
10	ЦГАОР, ф. 463, ч. 3, л. 61.
11	Там же, л. 62, 63.
12	Там же, л. 64.
13	Там же, л. 1 — 2.
14	Летописи Государственного Литературного музея. Вып. 3. Де-
кабристы. М., 1938. С. 20.
15	См. публикацию этих документов: ВД. Т. XVII. С. 69—73.
16	Поименный список членов Верховного уголовного суда см. там
же. С. 259-260.
17	ЦГАОР СССР, ф. 109 (секр. арх. III. отд.), оп. 3, д. 3173,
л. 76 — 79; д. 3174, л. 1 — 2, 58—59 (донесения И. В. Гладкова). Публи-
кацию донесений В. И. Болгарского см.: Вопросы архивоведения. 1963.
№ 1. С. 116-120.
18	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 463, ч. 1, л. 158-162.
19	Гернет М. Н. История царской тюрьмы. Т. 2. М., 1951. С. 141.
20	ВД. Т. XVII. С. 71-73.
21	Мемуары декабристов: Южное общество. М., 1982. С. 231;
Мемуары декабристов: Северное общество. С. 134, 232—233.
^2	Семенова А. В. Временное революционное правительство в пла-
нах декабристов. М., 1982. С. 54.
23	Корф М. А. Жизнь графа Сперанского. Т. 2. СПб., 1861.
С. 308.
2п	Там же. С. 306.
25	Цит. по: Нечкина М. В. Движение декабристов. Т. 2. М., 1955.
С. 400.
294
26	Междуцарствие 1825 года... С. 193; ВД. Т. XVII. С. 223.
27	Русская старина. 1898. № 11. С. 350.
28	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 2, л. 22.
29	См. этот список: ВД. Т. XVII. С. 261.
30	ЦГАОР СССР, ф. 460, л. 102.
31	Гернет М. Н. Указ. соч. С. 133.
32	Нечкина М. В. Движение декабристов. Т. 1. М., 1955. С. 7.
33	Порох И. В. Еще раз по поводу записки о «Донесении След-
ственной комиссии»//Декабристы в Сибири. Т. 3 («В сердцах отече-
ства сынов»). Иркутск, 1975. С. 227.
34	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 460, л. 34.
35	Там же, л. 36, 72—77 (расписки членов суда); см. также
л. 33 (справка-таблица о членах суда, присутствовавших и отсутство-
вавших на его заседаниях).
36	ВД. Т. XVII. С. 75, 76-80.
37	Там же. С. 81.
38	Там же. С. 73.
39	Там же. С. 262.
40	Там же.
41	Там же. С. 263.
42	Там же.
43	Там же. С. 81 — 82 (протокол заседания суда от 7 июня 1826 г.).
44	Там же. С. 84.
45	гп	/
47	Там же. С. 86.
48	ЦГАОР СССР, ф. 48, л. 43 об.
49	Н. В. Голицын указывал, что вся работа Ревизионной комиссии
«закончилась в один день» — 9 июня {Голицын Н. В. Указ. соч. С. 76).
Эта неточность утвердилась и в литературе (см.: Гессен С. Я. За кули-
сами суда над декабристами//Каторга и ссылка. 1931. № 1. С. 181;
Гернет М. Н. Указ. соч. Т. 2. С. 142; Нечкина М. В. Движение декабри-
стов. Т. 2. С. 402).
50	Якушкин И. Д. Записки... С. 79; Розен А. Е. Записки декабри-
ста. Иркутск, 1984. С. 93.
51	Мемуары декабристов: Северное общество. С. 230.
52	Там же. С. 94.
53	Междуцарствие 1825 года... С. 205.
54	ВД. Т. XVII. С. 87-93.
55	Там же. Т. XV. С. 30; Т. XII. С. 383-384; Т. II. С. 195—
196.
56	Мемуары декабристов: Южное общество. С. 50—51; Мемуары
декабристов: Северное общество. С. 62.
ВД. Т. XVII. С. 217.
58	Междуцарствие 1825 года... С. 205; Записки графа Е. Ф. Кома-
ровского. СПб., 1914. С. 255.
59	ВД. Т. XVII. С. 96-97, 99-103.
60	Там же. С. 96.
61	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 463, ч. 2. л. 27.
62	Записки графа Е. Ф. Комаровского. С. 254.
63	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 459 («Краткие черновые извлечения
следственных дел о преступлениях»).
64	ВД. Т. XVII. С. 265-266; Т. XII. С. 316-317.
65	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 463, ч. 2, л. 115, 117, 119, 122, 125-126.
295
66	ВД. Т. XVII. С. 111-131, 224-235.
67	Там же. Т. I. С. 419-421; Т. II. С. 303-304; Т. XII. С. 73-74;
Т. XV. С. 80; Т. XVII. С. 97-99.
68	Там же. С. 100.
69	Цит. по: Памяти декабристов. Вып. 2. Л., 1926. С. 92 —
94 (франц, ориг. и русск. пер. письма М. П. Бестужева-Рюмина).
70	ВД. Т. XVII. С. 100-102.
71	Там же. Т. XIII. С. 206-207; Т. XVII. С. 102.
72	Записки графа Е. Ф. Комаровского. С. 255.
73	ВД. Т. XVII. С. 103-110.
74	Там же. С. 268. Проект, составленный Сперанским, см.: ЦГАОР
СССР, ф. 48, д. 463, ч. 2, л. 70.
75	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 463, ч. 2, л. 58-59, 60-61, 62, 63-64,
G5-66.
76	ВД. Т. XVII. С. 104.
Там же. С. 113—131.
Там же. С. 131 (список), 131 — 133 (записки о них).
'9	Там же. С. 113—131.
80	Там же. С. 133-138.
81	Там же. С. 139, 270.
82	Там же. С. 140.
8о	Голицын Н. В. Указ. соч. С. 80.
84	ВД. Т. XVII. С. 140-142.
85	Там же. С. 142.
86	ЦГАОР СССР, ф. 728, on. 1, д. 1446, л. 22.
87	Текст этой записки Н. С. Мордвинова неоднократно приводил-
ся в литературе. Подлинник ее см.: ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 456,
ч. 2, л. 17.
88	Там же, ч. 1, л. 13, 27 , 30, 34; ВД. Т. XVII. С. 144.
89	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 456, ч. 1, л. 38, 42.
90	ВД. Т. XVII. С. 146-152.
91	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 456, ч. 1, л. 38, 42, 131-132, 143.
92	Голицын Н. В. Указ. соч. С. 97.
93	ВД. Т. XVII. С. 153, 237-243.
94	Там же. С. 147-151, 185, 275.
95	Там же. С. 155.
96	Там же.
97	Голицын Н. В. Указ. соч. С. 87.
98	Гернет М. Н. Указ. соч. Т. 2. С. 145.
99	Нечкина М. В. Движение декабристов. Т. 2. С. 400.
100	ВД. Т. XVII. С. 161.
101	Там же.
102	Там же. С. 163-174.
103	Там же. С. 175-180.
104	Там же. С. 183, 215.
105	Рабинович М. Д. Указ. соч. К истории суда над декабри-
стами//Советские архивы. 1963. № 1. С. 119; ЦГАОР СССР, ф. 109
(секр. арх. III отд.), оп. 3, д. 3173, л. 76—79; д. 3174, л. 1—2,
58-59.
106	ВД. Т. XVII. С. 273 (письмо А. Н. Андреева), 274 (письмо
Ф. П. Шаховского).
107	Там же. С. 182.
108	Там же. С. 127-128, 234, 245.
109	Там же. С. 231.
110	Розен А. Е. Указ. соч. С. 181 — 182.
296
111	ВД. Т. XVII. С. 185-213.
1	,2 ПСЗ. Собр. Т. I. № 1. Гл. 2-3: Т. V. № 2877; 3143; Т. VIII. №
5528; Свод законов Российской империи. Т. 15. СПб., 1832.
113	ВД. Т. XVII. С. 20.
114	Там же. С. 214.
115	Там же. С. 20 — 21. Выписку, сделанную Сперанским из
заявления духовных особ по делу Мировича, см.: ЦГАОР СССР, ф. 48,
д. 463, ч. 1, л. 109.
116	ВД. Т. XVII. С. 215.
117	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 460, л. 107.
118	Там же, л. 108; д. 461, л. 66. См. также: ВД. Т. XVII.
С. 277 (аналогичная записка Лобанова-Ростовского Лопухину, текст
которой написал Сперанский).
19	Междуцарствие 1825 года... С. 107.
120	ВД. Т. XVII. С. 225-235.
121	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 463, ч. 1. л. 18—19 (первоначальный
набросок указа), 36 — 40 (его окончательный вариант).
122	Междуцарствие 1825 года... С. 207.
123	Там же. С. 196.
124	ВД. Т. XVII. С. 246, 247.
125	Там же. С. 278.
126	В 1878 г. В. В. Стасов снял с записки копию для Л. Н. Толстого,
который переписал текст, уничтожив копию. Публикацию этого доку-
мента см.: Красный архив. 1925. № 4. С. 179; Новый мир. 1958.
№ 9. С. 277 — 278; ВД. Т. XVII. С. 280. Подлинник не обнару-
жен.
127	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 460, л. 190.
128	Там же. Записки графа Е. Ф. Комаровского. С. 255 — 256.
129	Лорер Н. И. Указ. соч. С. 108.
130	ЦГВИА СССР, ф. 35, оп. 4/847, св. 20, д. 266, л. 61-63;
ВД. Т. XVII. С. 251.
131	Мемуары декабристов: Южное общество. С. 53.
132	Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х го-
дов. Т. 2. М., 1933. С. 294.
133	Завалишин Д. И. Записки декабриста. СПб., 1906. С. 246.
134	Розен А. Е. Указ. соч. С. 172.
135	Фаленберг П. И. Указ. соч. С. 238; Дневник Н. Д. Дурно-
во//3аписки отдела рукописей б-ки им. В. И. Ленина. Вып. 3. Де-
кабристы. М., 1939.
136	ЦГАОР СССР, ф. 109 (секр. арх. III отд.), оп. 3, д. 3174, л. 73.
137	Междуцарствие 1825 года... С. 208.
138	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 468 (бумаги И. И. Дибича). Ориги-
нал — па франц, яз. Русск. пер. см. в кн.: Эйдельман И. Я. Апостол
Сергей. М., 1975. С. 335-336.
139	См.: Лорер Н. И. Указ. соч. С. 119.
140	Розен А. Е. Указ. соч. С. 174—175.
141	Междуцарствие 1825 года... С. 208.
142	Мемуары декабристов: Южное общество. С. 53.
143	ЦГВИА СССР, ф. 36, оп. 4/847, св. 20, д. 266, л. 60-71 (пере-
писка А. Ф. Моллера с И. И. Дибичем и А. Я. Сукиным); Дрезен А. К.
Казнь моряков-декабристов // Красный архив. 1925. Т. 6 (13).
С. 292-297.
144	Мемуары декабристов: Северное общество. С. 63; Якушкин
И. Д. Записки... С. 81.
145	Оболенский Д. Д, Указ. соч. С. 34.
297
148 Рассказ самовидца о казни, совершенной в Петербурге 1826 го-
да 13 июля//Красная нива. 1925. № 53: Казнь декабристов//Древняя
и новая Россия. 1880. № 3. С. 624; Рассказ И. Г. Шипова//Вест-
ник народной воли. 1886. № 5. С. 35; Раевский В. Ф. Материалы
о жизни и революционной деятельности. Т. 2. Иркутск, 1983.
С. 363.
147	Русский архив. 1881. № 2. С. 346.
148	ВД. Т. XVII. С. 252.
149	Мемуары декабристов: Северное общество. С. 234.
150	Русская старина. 1882. № 7. С. 214, 215.
151	Эти документы были опубликованы в сб.: ВД. Т. XVII. С. 216,
236, 244—246, 252—253. Приговор суда над декабристами был включен
в «Полное собрание законов Российской империи» (Собр. 2. Т. I. №
465).
152	Публикацию текста приказа см. в кн.: Шильдер Н. К. Указ,
соч. Т. I. С. 456—458.
153	Междуцарствие 1825 года... С. 198.
154	Там же. С. 213.
155	Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. Т. VIII. М„ 1956. С. 62.
156	Лорер И. И. Указ. соч. С. 109.
157	Записки А. И. Кошелева. Берлин, 1884. С. 18.
158	ЦГАОР СССР, ф. 109 (секр. арх. III отд.), on. 1, д. 6, л. 1; оп. 3,
д. 3174, л. 88, 82.
159	Там же, он. 2, д. 6, л. 1 об., 82 об.
160	Герцен А. И. Собр. соч. Т. VIII. С. 58-59.
161	Записки графа Дмитрия Николаевича Толстого//Русский
архив. 1885. № 5. С. 25-26.
162	Дневник Е. А. Шаховской//Голос минувшего. 1920/21.
С. НО.
163	ЦГВИА СССР, ф. 450 (капц. военного министра), д. 1826 г.;
д. 67, л. 42 об. — 44.
164	Петербургское общество при восшествии на престол императо-
ра Николая: Из донесений М. М. Фока А. X. Бенкендорфу//Русская
старина. 1881. № 9. С. 191.
165	Мемуары декабристов: Северное общество. С. 138; ЦГАОР
СССР, ф. 109 (секр. арх. III отд.), оп. 3, д. 3178, л. 7.
Заключение (с. 274—278)
1	Царская конфирмация была опубликована в «Санкт-Петербург-
ских сенатских ведомостях» 21 августа 1826 г. (№ 43); см. также:
ВД. Т. VI. С. 195-198.
2	Русский инвалид. 1827. 5 июня; ВД. Т. VIII. С. 233—249.
3	ВД. Т. VIII. С. 260; ЦГВИА, ф. 36, оп. 4/847, св. 16,
д. 111.
4	Раевский В. Ф. Материалы о жизни и революционной деятель-
ности: Документы о революционной деятельности и судебном про-
цессе. Т. I. Иркутск, 1980. С. 48—49.
5	ЦГАОР СССР, ф. 48, д. 28, л. 36—43 (списки членов тайных
обществ с резолюциями Николая I о мерах наказания каждому из этих
членов).
6	ВД. Т. VIII. С. 353-359.
7	Нечкина М. В. Движение декабристов. Т. 2. М., 1955. С. 412.
8	Там же. С. 413; ВД. Т. VI. С. 314.
298
9	Нечкина М. В. Движение декабристов. Т. 2. С. 414—415;
ВД. Т. VI. С. 266-270; Т. IX. С. 256-257; Федоров В. А. Солдатское
движение в годы декабристов. 1816 — 1825. М., 1963. С. 197—199; Габа-
ев Г. С. Солдаты — участники заговора и восстания декабристов//Де-
кабристы и их время. Т. 2. М., 1932. С. 357 — 364.
10	Вестник «Народной воли». Женева, 1883. № 1. С. 135.
”	Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 21. С. 261.
12	Там же. Т. 30. С. 315.
13	Там же. Т. 21. С. 261.
ОГЛАВЛЕНИЕ
Введение.............................................. 3
Глава I
«Шпионство было... очень велико...».................. 13
Глава II
«Ни один... не укрылся от бдительности правительства» ...	55
Глава III
«Следственная комиссия была пристрастна с начала до конца...» 88
Глава IV
«Суд судил и осудил нас...»..........................209
Заключение...........................................274
Источники и литература................................279
Федоров В. А.
ф 33 «Своей судьбой гордимся мы...».— М.: Мысль,
1988.-298, [2] с., [8] л., ил.
ISBN 5-244-00067-5
В книге подробно освещается первый в истории России широ-
кий политический процесс — следствие и суд над декабристами. Ав-
тор рассказывает о слежке правительственных агентов за тайными
организациями еще до восстания 14 декабря 1825 г., о создании
и деятельности Следственного комитета, поведении декабристов на
следствии и расправе над ними. Особое место в книге отведено показу
роли Николая I как следователя и тюремщика декабристов, противо-
поставлявших тирану моральную стойкость и веру в свои идеалы.
Для широкого круга читателей.
Л 0505010000-038 _ QQ
Ф 064(01)“-¥8’87-88
ББК 63.3(2)47
Владимир Александрович Федоров
«Своей судьбой гордимся мы...»
Следствие и суд над
декабристами
Заведующий редакцией В. С. Антонов
Редактор Т. В, Мальчикова
Младший редактор Ю. В. Сокортова
Оформление художника В. П. Григорьева
Художественный редактор И. А. Дутов
Технический редактор Е. А. Молодова
Корректор Г. Б. Абудеева
ИБ № 3233
Сдано в набор 30.07.87. Подписано в печать 05.02.88. А 10829. Формат
84Х 108*/з2. Бум. тип. № 1. Обыкновенная новая гарн. Высокая печать.
Усл. печ. листов 16,8 с вкл. Усл. кр.-отт. 18,06. Учетно-издат. листов 18,51
с вкл. Тираж 50 000 экз. Заказ № 1092. Цена 1 р. 50 к.
Издательство «Мысль». 117071. Москва, В-71, Ленинский пр., 15.
Ордена Октябрьской Революции, ордена Трудового Красного Знамени Ле-
нинградское производственно-техническое объединение «Печатный Двор»
имени А. М. Горького Союзполиграфпрома при Государственном комитете
СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 197136, Ле-
нинград, П-136, Чкаловский пр., 15.