РУССКОЕ

ДВОРЯНСТВО
первой половины
XIX века
Быт и традиции
Санкт-Петербург

2002

ББК 63.3(2)47 Я 47

Яковкина Н. И.
Я 47 Русское дворянство первой половины XIX века. Быт и традиции. — СПб.: Издательство «Лань», 2002. — 160 с. — (Мир
культуры, истории и философии).
181Ш 5-8114-0360-7
Монография известного исследователя российской культуры Н. И.
Яковкиной посвящена истории дворянского быта первой половины XIX
века. Цель, поставленная автором, — дать представление о жизненном
укладе
этого
сословия:
бытовых
условиях,
образовании,
времяпрепровождении, традициях, — то есть о том, что определяло
поведение и мировоззрение различных представителей этого сословия.
Хронологические рамки выбраны неслучайно, ибо в первой половине XIX
века дворянство не только сохранило дарованные ранее привилегии, но и
преумножило их. И именно в этот период окончательно сформировались
понятия дворянской чести и долга, зысокого патриотизма и нравственного
достоинства.
Учебное пособие ориентировано на всех читателей, интересующихся
проблемами отечественной культуры.

ББК 63.3(2)47
Редакционная коллегия

«МИР КУЛЬТУРЫ»

С. Н. ИКОННИКОВА, А. С. КОЛЕСНИКОВ,
В. В. СЕЛИВАНОВ, Л. М. МОСОЛОВА,
Ю. А. САН ДУЛОВ

Обложка
С. ШАПИРО, А. ЛАПШИН
Охраняется законом РФ об авторском праве.
Воспроизведение всей книги или любой ее части
запрещается без письменного разрешения издателя.
Любые попытки нарушения закона
будут преследоваться в судебном порядке.
1

Издательство «Лань», 2002 Н. И. Яковкина, 2002 Издательство «Лань»,
ДУДОашмственное оформление, 2002

С?ОВ’ЯЗКОВИЯ

В настоящее время история российского дворянства стала
вызывать самый живой интерес не только профессиональных историков, но и широких кругов общественности, и
наряду со специальными работами появились многочисленные публикации, посвященные как отдельным
сюжетам этой темы, так и различным представителям
дворянства, их деятельности, их коллекциям, книжным
собраниям, дворянским родословным и т. д.
И чем больше таких публикаций, тем яснее становится
«особенность» дворян, своеобразие дворянской культуры.
Наши далекие соотечественники, остазизшие нам в
наследство свои великие свершения, прекрасные дворцы и
драгоценные собрания, были людьми особого «склада».
Решение вопроса, в чем же состоял этот феномен
дворянства, феномен дворянской культуры потребует
усилий не одного исследователя. Обращаясь к освещению
дворянского быта, настоящая работа преследует цель дать
представление о жизненном укладе этого сословия —
бытовых условиях, образовании, времяпрепровождении,
традициях — словом, о том, что формировало поведение и
мировоззрение различных представителей этого сословия.
Ведь, как писал в своей прекрасной работе «Беседы о русской
культуре» Ю. М. Лотман: «Обращаясь к истории быта, мы
легко различаем в ней глубинные формы, связь которых с
идеями, с интеллектом,

ПРЯШРНИ
К

Центральна науке#* 6!блк:т*ч^
Хаошзоького нашанальнагв
_ п м гг

с*

2

нравственностью, духовным развитием эпохи самоочевидна» (Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре. Быт и
традиции русского дворянства. XVIII — начало XIX века.
СПб., 1994. С. 10).
Хронологические рамки темы выбраны не случайно.
Хотя «золотым веком» русского дворянства принято считать вторую половину XVIII в. — эпоху правления
Екатерины II — тем не менее, первая половина XIX в.
была для этого сословия не менее благоприятным и даже
блестящим временем, ибо дворянство не только сохранило
в полном объеме ранее дарованные привилегии, но и
преумножило их. Кроме того, именно в этот период окончательно сформировались те черты дворянской идеологии,
которые считаются определяющими для этого сословия —
понятие дворянской чести и долга, высокого патриотизма,
нравственного достоинства.
Достоверное воссоздание любой картины минувшей
жизни предполагает обращение к мемуарным источникам.
В данном случае мы стремились максимально насытить
изложение мемуарными свидетельствами, предоставляя
возможность высказать современникам их суждения о тех
или других фактах. Безусловно, такой подход чреват
определенными сложностями. Воспоминания по самой своей
природе субъективны. Мемуаристика же первой половины
XIX в. — особенно, так как она в преобладающей части носит
личностный характер — биография автора, его отношение к
окружающей действительности становится сюжетным
стержнем изложения.
Значительная часть использованных здесь мемуаров
написана провинциальными помещиками и помещицами.
Эти сочинения отличает особая манера повествования,
содержащая многочисленные бытовые подробности, порой
поэтические зарисовки уютной усадьбы, сада с
благоухающими кустами сирени или жасмина, окружающего поместье ландшафта. В таком же идиллическом
духе рисуются образы крепостных — милых нянюшек,
преданных кормилиц, усердных слуг. (Воспоминания Н.
Грот, Лелонга, Бутурлина и др.)
Иной характер носят воспоминания представительниц и
представителей аристократических кругов Москвы и

3

Петербурга (графа Соллогуба, П. Вяземского, Е. Сушко- вой,
С. Шереметева, Е. Н. Моллер, Назимовой и др.). Наряду сописанием светских раутов, приемов, балов они содержат
характеристики отдельных лиц и семей. Так, в
воспоминаниях Е. Сушковой говорится о встречах с М. Ю.
Лермонтовым. Изложение здесь менее эмоционально, хотя
мемуаристок порой явно восхищает роскошь великосветской
жизни.
Несколько отличается от предыдущих воспоминаний
«Дневник» В. П. Шереметевой. Провинциальная, не очень
богатая помещица, приехав в Петербург, сначала была
поражена блеском столичной жизни. Но затем, наблюдая ее
неискушенным взором женщины, высоко ценившей
нравственные ценности, она скоро открыла для себя тщету,
суетность, корыстолюбие светского общества.
Особую группу мемуарных источников представляют
воспоминания, посвященные интеллектуальной жизни
высшего общества —- деятельности салонов и гостиных. Их
интенсивная и разнообразная деятельность предстает со
страниц «Дневника» Анны Алексеевны Олениной, дочери
покровителя искусств А. Н. Оленина — директора
Публичной библиотеки и ректора Академии художеств;
«Записок» А. О. Смирновой-Россет, фрейлины, хозяйки
одного из салонов, известного художника Ф. Г. Солнцева, А.
Ф. Тютчевой и др.
Доминантой многих воспоминаний стала оценка крестьянской реформы 1861 г., а следовательно, и крепостного
права в целом. По этому вопросу выявились две
противоположные позиции. Во-первых, утверждение идиллического, патриархального, а потому, по мнению автора
воспоминаний, и более нравственного характера помещичьей власти противопоставлялось новым буржуазным порядкам, «силе кулачества» и «всякого наглого эксплуататорства». Известный в XIX в. писатель П. Д. Боборыкин,
протестуя против необъективного освещения крепостных
отношений, писал, что если так прямолинейно освещать

5

минувшие периоды культурного развития, то всю грекоримскую цивилизацию надо забыть потому только, что она
держалась на рабстве. Авторы, придерживавшиеся
противоположных взглядов, приводя многочисленные
примеры помещичьего насилия и произвола, утверждали
отрицательную оценку крепостных отношений.
Даже поверхностное ознакомление с мемуарной литературой дает представление о том, насколько различными в экономическом, бытовом, культурном плане были
слои русского дворянства и, следовательно, насколько
неоднозначной и сложной была его духовная жизнь, нравственные критерии, сословная идеология.
Следует заметить, что автор настоящей работы ни в
коей мере не претендует на решение этих проблем. Хочется
лишь надеяться, что эта книга в какой-то степени поможет
найти общие точки зрения для дальнейшего изучения
«феномена» русского дворянства и дворянской культуры.

ПЕРВОЕ СОСЛОВИЕ
РОССИЙСКОЙ
ИМПЕРИИ
Российское дворянство, как и дворянство вообще, являлось
институтом феодальной формации. Возникшее в XII- XIII
вв., оно составляло низший слой феодального военнослужилого сословия. В московской Руси дворяне представляли категорию служилых людей, воинский труд
которых награждался земельными угодьями (поместьями)
с жившими там крестьянами. Однако поместье, в отличие
от боярской вотчины, не являлось собственностью
дворянина и оставалось за семьей в случае потери главы ее
только при условии дальнейшей службы сына, брата или
другого близкого родственника. С течением времени
значение служилого сословия возрастало, и при этом
постепенно стиралась грань между дворянским поместьем
и боярской вотчиной. В конце XVII — начале XVIII в. роль
дворянства в политической жизни страны еще более
возросла вследствие реформаторской деятельности Петра
I.
Дворянство
становится
социальной
опорой
самодержавной власти. Наряду с этим в юридический
статус дворянства были внесены существенные изменения.
Согласно «Табели о рангах» 1721 г., должности и чины
начали предоставляться в зависимости не от родословной,
а от способностей человека и его заслуг перед отечеством.
Место же в служебной иерархии стало определять и
общественное положение дворянина, награждение его
орденами, титулами и т. п. В результате возникло
двойственное и в известной степени противоречивое

'V '
7

положение: с одной стороны, для дворянского сословия
принцип родовитости и наследственной знатности не утратил своего значения, с другой — в «избранную элиту»
стали допускаться и «худородные», проявившие особую
«охоту к службе».
Вместе с тем, вследствие «Табели о рангах» общая
численность дворянского сословия начала быстро возрастать. Процесс этот еще более активизировался в связи с
присоединением к Российской империи новых земель, когда
в ряды русского дворянства стали вливаться национальные
высшие сословия — малороссийское шляхетство, остзейские
бароны, польское панство, выборные чины казацкого
войска, князья и мурзы татарские, грузинские князья и
дворяне, бессарабские бояре и т. п. В результате
численность первого сословия Российского империи к
середине XIX в. возросла почти вдвое. Если в конце XVIII в.
в стране дворян обоего пола проживало около 500 000
человек, то по истечении полувека только в европейской
части России насчитывалось 609 973 потомственных
дворянина и 276 809 — личных дворян, к этому следовало
добавить 17 484 — в Сибири и 13 000 — на Кавказе1. Таким
образом, общее число дворян в империи приближалось к 1
000 000 человек.
Но при этом старинные родовитые — в прошлом боярские — семьи составляли лишь мизерную долю этого
миллионного сословия: часть древних знатных родов
вымерла, другая же настолько разорилась, что постепенно
утрачивала всякую связь со своим сословием. По подсчетам
князя Долгорукова, занимавшегося изучением дворянских
родословных, ко второй половине XIX в. сохранилось лишь
882 фамилии, существование которых определялось до XVI
в., среди них небольшое число потомков «рюриковой» крови
— 39 княжеских родов и 21 нетитулованная семья.
Однако приоритет древности рода оставался еще
очень значительным в дворянской среде XIX в. Древность
рода не только почиталась, но и часто противопоставлялась «новым» дворянам, рождая негативное, не

8

редко презрительное отношение к ним со стороны «подлинно родовитых». Мысли, выраженные Пушкиным в
«Моей родословной» — «у нас нова рождением знатность, и
чем новее тем знатней...», — присущи были многим
потомкам знатных родов того времени. По выражению
одного из историков дворянства, «люди родословные
отвергали людей чиновных». Причем недовольство
дворянской аристократии высказывалось на самом
высоком уровне. Так, уже в начале XIX в. граф Строганов
на заседании Негласного комитета следующим образом
определил состояние русского дворянства: «Что такое
наше дворянство? Дворянство составилось у нас из
множества людей, сделавшихся дворянами только
службою, не получивших никакого воспитания, которых
все мысли направлены к тому, чтобы не постигать ничего
выше власти императора... Это сословие самое
невежественное, самое ничтожное...»2.
Однако антагонизм между «старой» и «новой» дворянской аристократией не был особенно глубоким и тем
более антагонистическим, ибо и те и другие принадлежали
к одному привилегированному сословию. Высший свет
принял в свою среду и потомков Меншикова, дед которого
«торговал блинами», и Кутайсова, который «ваксил» царские
сапоги, и фаворита, а затем морганатического супруга
императрицы
Елизаветы
Петровны
—
Алексея
Григорьевича Разумовского, простого казака, внешностью и
голосом («пел на клиросе с дьячками»), привлекшего
внимание дочери Петра Великого. Благодаря высокому
положению они вошли в круг придворной знати, а затем
соединились и родственными узами с представителями
родовитых семей. Так, дочь брата А. Г. Разумовского —
Кирилла Григорьевича, ставшего гетманом Украины и
генерал-фельдмаршалом, вышла замуж за представителя
родовитой дворянской семьи — Апраксина3. Браки такого
рода укрепляли связь между «старым» и «новым»
дворянством.
По мере укрепления самодержавной власти возрастал и
статус дворянства. Обязательность службы была отменена
«Манифестом о вольности дворянства» 1762 г.
о

«Жалованная» же грамота предоставляла дворянам новые
привилегии: они освобождались от личной службы и
податей; дома не подлежали постою. Дворяне получали
преимущества при прохождении службы и производстве в
чины. В отношении дворян запрещалось применение
телесных наказаний. И, наконец, законодательно подтверждалось исключительное право дворян на владение
населенной поземельной собственностью. Этим же подтверждалась и вотчинная полицейская власть помещика,
установленная предыдущими указами. Уже ранее (указом
1760 г.) дворяне-помещики получили право по своему
усмотрению ссылать крепостных в Сибирь на поселение «с
зачетом их в рекруты». Указ 1765 г. продолжил это право, по
нему помещик мог ссылать крестьян в Сибирь на каторгу.
Жалованная же грамота утвердила безграничную власть
дворян над крепостными, которые по существу становились
рабами. За счет полного закрепощения крестьян дворянство
превратилось в господствующее сословие, обладающее
исключительным
правом
владения
«крещеной
собственностью». По этому поводу известный историк П. Н.
Милюков заметил, что история русского дворянства
распадается
на
несколько
периодов:
«В
первом,
продолжавшемся до конца XV в., дворяне были вольными
слугами; во втором, в течение ХУ1-ХУП вв., они сделались
невольными слугами и были прикреплены к своему
занятию; в XVIII в. они были раскреплены, но сохранили за
собой даровой труд и сделались привилегированным
сословием»4. Привилегированность сословного положения
подтверждалась и соответствующей статьей «Жалованной
грамоты», по которой дворянское достоинство могло быть
снято только по приговору дворянского собрания.
Создание губернских и уездных дворянских собраний
как корпоративных сословных организаций предусматривалось тем же законодательным актом 1785 г.
Еще ранее по губернскому положению 1775 г. дворянство получило право на замещение из своей среды
выборным путем ряда полицейских и судебных должностей в губерниях.
V'
Таким образом власть дворянина-помещика распро-

10

странялась не только на свое имение, но и на губернию в
целом. Однако со временем дворяне не очень охотно стали
пользоваться этим правом. Министр внутренних дел при
Николае I граф Закревский, отмечая, что лучшее
дворянство уклоняется от выборов, писал: «Дворянин,
имеющий порядочное состояние, избегает той должности по
выборам, которая ничего не обещает, кроме труда и
ответственности... Оттого места сии чаще достаются людям,
которые или не хотят служить (государственными
чиновниками. — Н. Я.)... или вовсе неспособны к службе, но
не имея никакой фортуны, доискались какой-либо
должности». И в заключение констатировал: «Весьма
приметно, что дворянские выборы уклонились от цели
своего установления»5. Действительно, корпоративные
тенденции в русском дворянстве первой половины XIX в.
были слабо развиты. Позднейший исследователь его истории объяснял этот факт тем, что установление дворянских
привилегий в России произошло сравнительно поздно
(конец XVIII в.) и совпало со зременем буржуазных
резолюций в Западной Европе. Увлечение новыми идеями
препятствовало развитию корпоративных интересов,
которые молодые дворяне считали устаревшими»®. Не
углубляясь в решение этого вопроса, следует тем не менее
предположить наличие и других причин, в том числе
экономических.
Экономическое положение дворянства, оказывавшее
значительное влияние на формирование социальной психологии, было достаточно сложным в первой половине XIX в.
Прогрессирующий
процесс
разложения
феодальнокрепостнической системы сильно отразился на барщинном
хозяйстве,
которое
являлось
основой
финансового
благополучия
поместного
дворянства.
Натуральный
характер
хозяйства,
низкий
рутинный
уровень
применяемой техники в условиях развивающихся товарно-денежных отношений снижали рентабельность сельскохозяйственного производства. Доходы с поместий падали. В то же время стремление увеличить доходность
имений путем повышения крестьянских повинностей
в итоге приводило к разорению последних. Хотя умение
выжимать из крепостного деньги считалось в среде мелких и

11

средних помещиков высшим достижением хозяйственной
практики (в «Евгении Онегине» Пушкин упоминает о таком
помещике: «Гвоздин, хозяин превосходный, Владелец
нищих мужиков»), тем не менее «хозяин нищих мужиков» и
сам постепенно беднел. С другой стороны, мнимая легкость
в получении таких средств влекла за собой И «легкие траты».
«Жизнь не по средствам» вело множество помещиков.
Столичное дворянство чуть ли не поголовно было в долгах.
Причина этого крылась не столько в дороговизне предметов
роскоши
и
одновременной
дешевизне
продукции,
поставлявшейся из имений на рынок, сколько в
господствовавшем еще с конца XVIII в. убеждении в
необходимости «широкого» образа жизни. Представление о
том, что «истинно дворянское» поведение заключается не
только в тратах, но именно тратах чрезмерных, не по
средствам, прочно укоренилось в дворянской среде. Отсюда
— необычайная роскошь дворцов, празднеств и даже
обычного обихода столичной знати, безумные проигрыши в
карты, различные фантастические затеи.
В результате уже в последней четверти XVIII в., по
словам Фонвизина, «...в столице никто без долгу не живет».
Даже при неисчислимом состоянии Потемкина после его
смерти остались огромные долги.
Такое же явление было типичным и для первых
десятилетий XIX в. Современники вспоминали многочисленные случаи разорения богатых дворян вследствие
собственной расточительности. Так, например, князь А. Н.
Голицын «...получил после смерти отца более 20 000 душ
крестьян, большой денежный капитал, в Петербурге
огромный дом, в Москве — два... и через несколько времени
не осталось ничего)!)». Или — «Князь П. М. Долгорукий
имел 3000 душ, да за женой взял две и довольно
значительный капитал, огромный дом и дачу близ Москвы.
Сначала он жил роскошно... умер в
бедности»7.
1*
Постоянная потребность в средствах толкала к поиску
их путем займов. И такие возможности предоставлялись не
только ростовщиками, но и государством. «Даровой доход, —
писал П. Н. Милюков, — до такой степени избаловал

12

русское дворянство, что когда во второй половине XVIII в.
явились кредитные учреждения, выдававшие ссуды под
залог имения, помещик бросился занимать»8.
Задолженность, возникшая в результате этих займов,
была огромной. К 1816 г. из 2 миллиона крепостных
крестьян 7 миллиона находились в залоге.
В результате в первой половине XIX в. — «...в составе
провинциального дворянства сильно вырос элемент
мелкопоместных, а то и вовсе беспоместных дворян, которые
ни по хозяйственной обеспеченности, ни по образованию, ни
по быту не подходили к значению “благородного,, и
„правящего“ сословия»9.
Процесс оскудения дворянства достаточно ясно обозначился уже во второй половине XVIII в. Так, в письмах
Екатерины II встречаются упоминания о целых селениях
тверских и новгородских дворян, которые сами занимались
хлебопашеством. В конце XVIII в. предводитель дворянства
одной из центральных губерний России доносил Сенату о
том, что 200 дворянских отроков, желая поступить на
службу, не в состоянии это сделать «за неимением платья и
обуви»10.
Правительство неоднократно пыталось приостановить
прогрессирующее обеднение представителей «первого сословия». Во второй четверти XIX в. император Николай I
производил наделения малоимущих помещиков денежными пособиями и землей. При этом по одной Симбирской
губернии 300 семействам было роздано по 60 десятин на
семью, в Тамбовской — по 80 десятин на семью и т. д. Дети
бедных дворян получали возможность бесплатного обучения
в государственных учебных заведениях и.т. п.11 Но все эти
меры не достигли желаемого результата.
В то же время наряду с этой частью дворян, клонящихся к
упадку вследствие «небрежения» или нерациональной

13

эксплуатации своих поместий, уже со второго десятилетия
XIX в. набирает силу другая группа. Это помещики,
стремящиеся к более прогрессивной организации своего
хозяйства, использованию современных методов агротехники, укреплению связей с рынком.
Развивается поместное предпринимательство. Одним
из наиболее распространенных его видов было винокурение.
Уже в первом десятилетии XIX в. винокурни имели 86%
поместий Эстляндской губернии. Полученную водку
отвозили на продажу в Петербург, отходами от винокурения
откармливали скот, и мясо также поставляли в столицу. В
Башкирии помещики заводили конские и поташные заводы,
некоторые из которых давали доход до 100 000 рублей в год.
В имениях Ярославской губернии развивается льноводство,
а также огородничество (знаменитые ростовские огороды
графа Панина), овощи с них вывозились не только в
соседние губернии, но и в Прибалтику. Продукция поместий
поступала не только на внутренний рынок, но и начинала
экспортироваться за границу. Особенно значительным было
участие дворян в южнорусской внешней торговле, новых
портов Северного Причерноморья и особенно Одессы. Еще в
конце XVIII в. граф Шувалов, владевший всеми
украинскими
плантациями
табака,
продавал
его
французским купцам. А в первой половине XIX в. зерно для
вывоза
за
границу
поставляли
уже
крупные
землевладельцы не только Новороссийского края, но
Подолии, Волыни, Левобережной Украины, Курской и
Воронежской губерний, области войска Донского и
Предкавказья. Из одной только Херсонской губернии
ежегодно доставлялось в Одессу до 180 000 пудов пшеницы.
Наряду с хлебными продуктами начали вывозиться
шерсть, мясо, сало, кожи, масло, воск. В связи с этим
возникли крупнейшие овцеводческие хозяйства, работавшие почти исключительно на экспорт: в Херсонской
губернии — графа Кочубея, в Очаковской — графа Нессельроде, Кирьянова, Аяицатовой и др., в Екатеринославской губернии — графа Кочубея, князя Воронцова.
Даже «все бывшие в Крыму губернаторы сделались тамошними помещиками и овцеводами», замечал обозреватель Вольного Экономического общества. К 40-м гг. XIX в.

в Новороссийском крае было уже около 500 овцеводческих
хозяйств.
Развитие товарных отношений вызывало и совершенствование сельскохозяйственного производства. Это также
отмечали современники. Профессор Шмальц, посетивший
южные губернии России, писал: «Между помещиками
встречал я многих, которые ревностно занимаются
улучшением своих хозяйств и стараются устроить их по
наилучшим правилам; некоторые из них сделали особенно
много к улучшению пород скота»12.
При этом следует заметить, что подобная хозяйственная практика могла возникнуть и существовать лишь при
инициативном руководстве самого владельца имения.
Поэтому закономерным стало появление нового для
дворянского сословия типа делового, прогрессивного
хозяина-помещика
такого,
каким,
например,
был
ярославский помещик Е. С. Карпович. Это был образованный человек, закончивший университетский Благородный пансион в Петербурге, много читавший, следивший
за современными достижениями в агротехнике и
применявший их в своем имении. «...Он едва ли не из
первых хозяев в своей губернии завел у себя восьмипольное,
а в другой деревне... одиннадцатипольное хозяйства,
рационально примененные к местным условиям...» Решив
специализироваться на выращивании льна, он дважды
ездил в Германию, Бельгию и Англию для изучения
местного опыта возделывания этой культуры. По
возвращении стал инициатором образования в Ярославле
«Общества сельского хозяйства», которое устраивало
выставки полотен местного производства с раздачей
премий13. Полотна Карповича стали приобретаться
«высочайшим двором».
В то же время хозяева, подобные Карповичу, были не
частым явлением поместной жизни. Образованные,
инициативные владельцы имений были скорее исключением, чем правилом. Деятельность их нередко встречала скрытое или даже явное осуждение косных соседей.

14

15

ГОСПОДА И РАБЫ

1Срепостной строй являлся основой дворянской жизни
первой половины XIX в. «Многим казалось: самое существование государства невозможно без него», — признавали современники. Естественно поэтому, что крепостные крестьяне, их взаимоотношения с владельцем
составляли неотъемлемую часть быта дворянина-помещика. Не касаясь продолжительных и горячих обсуждений
в то время вопроса о крепостном праве и крестьянстве на
самых различных уровнях — от правительственных
комитетов до проектов свободомыслящих сограждан, —
обратимся к воспоминаниям современников. При этом,
однако, следует иметь в виду, что это — взгляд сверху, из
помещичьего дома на лакейскую, девичью, кухню, потом на
деревенские избы и их обитателей. Большинство
воспоминаний такого рода принадлежит представителям
провинциального дворянства, людям, которые постоянно
или долгое время жили в поместьях и в условиях сельской
жизни
теснее
соприкасались
с
крепостными,
преимущественно дворовыми людьми.
Крепостные слуги неизменно и органично входили в
быт усадьбы, в жизнь господ. При этом взаимоотношения
уже двух полюсов поместной жизни были сложнее и
напряженнее, чем это казалось и самим господам, и последующим историкам. Безусловно, их нельзя было сводить
к элементарной формуле: раб — рабовладелец. Рабовладелец угнетает раба, раб его ненавидит и всегда готов
к бунту. В памяти многочисленных мемуаристов
сохранились самые теплые воспоминания о «преданных
рабах»: любимых крепостных нянюшках, кормилицах,
дядьках, горничных. Хрестоматийными стали образы
пушкинских Арины Родионовны и преданного слуги
Никиты Козлова. При этом они не были исключениями.
Крепостные женщины, растившие детей своих владельцев, нередко любили их как своих собственных. О

18

такой няне «Верушке — славном человеке» вспоминала
одна из мемуаристок: «...Никого ближе нас у нее не было;
совеем одинокая, она жила только нами; наши радости,
наши беды — были ее радостями и бедами...»1 Крепостные
няни и кормилицы сохраняли нежную привязанность к
своим уже выросшим питомцам, навещали их, приносили
скромные подарки. «По воскресеньям и в праздничные
дни, — вспоминал пензенский помещик Салов, — ко мне и
брату Александру приходили обыкновенно наши
кормилицы — простые деревенские бабы, приносившие
нам гостинцы, состоявшие из нескольких каленых яиц или
калинников (ржаных лепешек с запеченной в них
калиной)»2. Крепостные повара баловали маленьких
барчат, припасали им любимые сласти. Крепостные
дядьки преданно и заботливо пестовали своих
воспитанников, нередко сопровождали их и на военной
службе.
Теплые чувства испытывали и питомцы. Мемуаристы
часто отмечали высокие моральные качества крепостных
слуг: самоотверженность, ум, глубокую привязанность.
«Что за милая была наша няня! — писала рязанская
помещица А. К. Лелонг. — Умная, всегда серьезная, очень
богомольная»3.
После долгого отсутствия, возвращаясь в имение,
приятно было увидеть любимые места, старых преданных
слуг или повзрослевших сверстников, с которыми играли
детьми. Так, М. Д. Бутурлин, прожившей несколько лет за
границей, взволнованно описывал приезд в родное
Белкино Калужской губернии. «Я испытал блаженные
минуты», «отыскал и расцеловался со старыми

19

Г

Кроме того, на пути их предпринимательской активности
ПРИМЕЧАНИЯ
стояли многие препятствия, обусловленные недоста1. Евреинов Г. А. Прошлое и настоящее значение русского двоточным уровнем экономического развития страны — это и
рянства. СПб., 1898. С. 18.
узость внутреннего рынка, и невысокая производи2. Богданович И. Император Александр I. Т. I. Приложение. С. 87.
тельность подневольного груда крепостных, и плохое со3. Евреинов М. М. Из воспоминаний // Русский архив. 1875. Кн. 1,
№ 3. С. 338.
стояние средств и путей сообщения и т. д. и т. п.
4. Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. Ч. 1. СПб.,
Немногим хватало сил, средств, образованности, что1904. С. 222.
бы преодолевать эти многочисленные трудности. Поэтому
5. Дворянство в России. Исторический и общественный очерк //
Вестник Европы. 1887. Т. 3. Кн. б. С. 436.
гораздо характернее для провинциального дворянства
6. Там же. С. 442.
первой половины XIX в. были образы гоголевских
7. Протасьев С. Страницы из старого дневника // Исторический
старосветских помещиков.
вестник. 1887. Т. 30. № 11. С. 423.
8. Милюков П. Н. Очерки истории русской культуры. Ч. 1. С.
Наряду с поместным дворянством, составлявшим
220-221.
наибольшую часть и как бы среднее звено сословия, в дво9. Пресняков А. Е. Российские самодержцы. М., 1990. С. 277.
рянстве первой половины XIX в. существовали еще две
10. Евреинов Г. А. Прошлое и настоящее значение русского дворянства. С. 19.
противоположные по своему имущественному и обще11. Романович-Славатинский Н. Дворянство России от начала
ственному положению группировки — высшее и личное
XVIII в. до отмены крепостного права. СПб., 1870. С. 61.
дворянство.
12. Шмалъц И. Ф. Путевые заметки проф. Дерптского университета
// Журнал министерства внутренних дел. 1837. Ч. 25, № 8. С.
Верхи дворянского общества представляли родовитые
244.
и сановные магнаты, владельцы тысяч крепостных и
13. Донесение г. непременного секретаря А. Краснопевкова //
Журнал сельского хозяйства и овцеводства. 1854. № 12. С.
огромных латифундий. Именно они являлись той правя150-153.
щей элитой, влияние которой в значительной степени
определяло политику государства. Они составляли и « >
высший свет» — замкнутую касту со своими
ъ
непреложными традициями. После смерти Екатерины II
богатейшее старое барство осело в Москве. В Петербурге N
же жила в основном чиновная аристократия, занимавшая
высшие государственные посты.
Ряды беднейшего дворянства, кроме разорившихся
помещиков, пополнялись выходцами из других сословий,
получившими за выслугой лет личное дворянское звание )
— мелкие чиновники, за 25 лет беспорочной службы
награжденные этим званием, унтер-офицеры, произведенные в офицерский чин и также ставшие дворянами и
др.
Все эти люди, получившие дворянское звание, но не
имевшие средств для соответствующей этому званию
жизни, влачили жалкое существование, мало отличающееся от скудного быта знаменитого гоголевского Ака- кйя
Акакиевича Башмачкина.
Цгятральна яаухоза
б1бл!отгйа
16
Харкззськогз национального
ужверситету ш. 8.И. Караз’ша
1на. .*£> ______ —

садовниками». Находясь в имении, «все дни проводил,
работая с садовниками и барщиною (т. е. крестьянами,
находящимися на барщине. — Н. Я.) для расчистки запущенного сада или рыская по лесам до поздней ночи с
двумя отборными парнями из деревни, распевая с ними во
все горло песни... А то заберусь я с ними ночевать на сенные
копни во время покоса». А по вечерам, после окончания
дневных работ, «соберу барщину обоего пола из дворовых
людей, пою их вином и пивом и тут пойдут у нас песни и
пляски до рассвета». Конечно, восторженное настроение
18-летнего юноши не могло продолжаться долго; кончилось
тем, что управляющий стал укорять его за то, что «дворовые
чуть не спились, а барщина дошла до распущенного
состояния»4.
Известный в конце XIX в. романист П. Д. Боборыкин,
вспоминая о своем детстве, писал: «Садовник Павел и
столяр Тимофей были моими первыми приятелями, когда
мы летом приезжали в свою подгороднюю деревню
Анкудиновку»5.
Нянюшки, преданные слуги, кормилицы нередко удостаивались большего доверия господ. «Нянька, вынянчившая самого старого барина или барыню... не только
пользовалась привилегией почти равенства с господами, но
и все ее родство сближалось с молодым поколением
господ...»6.
Так же вспоминала о кормилице своего отца помещица
Петербургской губернии Новоселова: «Старушка жила в
господском доме, по вечерам пила с нами чай, запросто
приходила к молодой хозяйке в комнату со своей прялкой,
рассказывала про домовых, лесовиков, леших»7. Такое же
положение мог приобрести и крепостной интеллигент —
«какой-нибудь домашний юрист-консультант, поверенный
по делам или приказчик, отлично знавший свое дело, и
сами они, и их семейства пользовались исключительной
близостью к господам»8.
Другая мемуаристка вспоминала о брате няни крепостном Федоре, замечательной честности человеке: «Он
пользовался полным доверием моих родных, был чем-то
йроде приказчика... Летом наблюдал за полевыми работами

18

в других имениях... а зимой ездил с обозами хлеба в
Коломну, где был единственный хлебный рынок в нашей
стороне...»9
Подобные случаи не были единичными. О близости к
владельцам отдельных крепостных рассказывается во
многих воспоминаниях. Причем в некоторых патриархальных семьях существовала даже традиция воспитания
потомственных доверенных слуг. Так, П. А. Вяземский,
вспоминая о московских старинных барских домах, писал:
«Наши отцы держали в доме своем, кормили и одевали
старых слуг, которые служили отцам их и вместе с тем
призревали и воспитывали детей этой прислуги»10. В то же
время стремления «добрых» помещиков оказать помощь не
избранному слуге, а вообще крепостным вызывали
осуждение в дворянской среде. Создание школ для
крепостных,
оказание
им
медицинской
помощи
оценивалось
соседними
помещиками
как
опасное
сумасбродство. Подобные случаи были не часты, но память
современников их сохранила. Так, например, Е. М.
Новоселова вспоминала о том, как по приезде в свое
поместье принялась лечить крестьян: «Привозили и
приносили ко мне детей. Справляясь с лечебником, я
давала лекарство и советы... матери моих выздоровевших
пациентов приносили мне в знак благодарности яичек,
огурчиков, грибков»11. Так же поступала и калужская
помещица Леонтьева. «Ее отношение к простому люду было
трогательное: деревенские бабы несли... в барские хоромы
своих больных; она собственноручно обмывала раны,
купала золотушных детей. Она ввела оспопрививание
между своими крепостными»12. Соседи «считали Леонтьеву
чудачкой». Когда мать другой мемуаристки организовала в
имении школу для крестьянских детей и небольшую
больничку, другим помещикам это не нравилось,
большинство из них ее чуждалось13.
Более того, многие помещики, имея «твердую веру в
правоту» крепостного права, искренне думали, что крепостные люди и созданы для такого состояния. А некоторые даже считали крепостных потомками библейского Хама.

21

В провинции отношения помещиков и крепостных
более тесные и непосредственные, чем в городе, часто
носили патриархальный характер. Это особенно проявлялось во время таких праздников, как- Пасха, Рождество,
или местных престольных праздников. По давнему обычаю
в такие дни не только дворовые, но и все крепостные ходили
поздравлять своих господ, а те в свою очередь угощали,
одаривали их и всячески привечали. Господа как бы
вспоминали на это время, что их рабы — братья во Христе.
Калужская помещица М. С. Николаева вспоминала: «Все
крестьяне приходили из церкви к нам христосоваться. Их
было человек по 500 и более. Большая семья наша
расходилась по разным комнатам с корзинами яиц;
матушка раздавала кусками кулич и пасху, целуя всех в
лицо без разбора, что делали и мы...»14 Подобные описания
довольно часты. Так же вспоминала об этом и другая
мемуаристка, помещица Петербургской губернии: «Когда
на Пасху приходили крестьяне христосоваться, я как
старшая хозяйка немало бород, бывало, перецелую»15.
Обряд христосования никогда не нарушался, хотя господам
и, особенно, госпожам порой претили многочисленные
поцелуи бородатых «колючих» мужиков. Это, как
откровенно признавалась одна помещица, «заставляло нас
поскорее умыться».
Рождество, которое в провинции отмечалось особенно
широко и весело, большинство помещиков встречало
опять-таки совместно с дворовыми. «Человек 40 гостещ вся
дворня, и старый и молодой, — вспоминала смоленская
помещица, — все это шумело, плясало, пело и играло...
Четыре скрипки (домашние музыканты) пилили вальсы,
экосезы, мазурки, матрадуры; сестры мои, еще очень
молодые девочки, — в костюмах, справленных на скорую
руку, кто цыганкой в красном драдедамовом платке через
плечо, кто пастушкой в старой соломенной шляпке с
помятым розаном... веселились от души наряду со своими
горничными, учили их выделывать па и фигуры
замысловатого матрадура и гросфатера, смеялись их неловкости, потчевали всех яблоками, орехами, мужчин —
пивом и яблочной водкой...»16
Также справлялись и другие праздники. «На пре-

22

стольный праздник Покрова отец, а потом старший брат
готовил угощение крестьянам. На большом дворе против
дома расставлялись столы с чанами щей, студнем,
пирогами и другими приварками. Мы все выходили подносить крестьянам по рюмке водки, рассаживали за столы
и угощали как можно радушнее. Собиралось до 300
крестьян, кроме женщин... При хорошей погоде пир
продолжался.
На святках все вместе наряжались ряженными. «Овчинные шубы, мочальные колпаки, старинные господские
мундиры и другие одежды мужского и женского наряда,
хранящиеся в кладовых, пеньковые бороды и парики —
все служило наряжавшимся, всякий старался одеться как
можно
чуднее
и
смешнее...
За
плясками
и
скоморошеством следовали святочные игры, подблюдные
песни, хоронение золота, полонье снега, гадание гусем,
петухом, и во всех затеях принимали участие сами господа, разумеется, молодые и дети»17.
Летом господские дети и сами помещики принимали
активное участие в играх дворовых — где-нибудь на лугу
играли в горелки, свойку и т. п. Особенно тесным было
общение детей во время совместных игр — «в горелки
бегали, в лапту играли; змея пускали; боролись; игру в
лошадки затевали на все лады».
Но при всей патриархальности отношений, при всех
совместных играх и празднованиях барский дом и крепостная деревня оставались антагонистами. Хороших
слуг ценили, при случае одаривали чем-то с барского
плеча, они могли пользоваться известными привилегиями, но... при всем том они оставались не только слугами,
но крепостными, т. е. бесправными существами —
«крещеной собственностью». Поэтому «милая» няня могла
быть переведена в скотницы, а преданный слуга высечен
за небольшую провинность или обменен на приглянувшуюся барину борзую собаку. Тот же автор воспоминаний, слова которого о привилегированном
положении доверенных слуг приводились выше,
продолжая описывать жизнь в своей усадьбе, упоминает о
следующем

23

'
■
л

инциденте. Когда староста одного из принадлежавших им
имений Тихон — «очень умный мужик» привозил господам
оброк и приходно-расходные книги, он «знал уже, что его
посекут, но ведь на то барская воля. Барская же воля в этом
случае основывалась не на уликах в плутовстве, а в
убеждении, что староста Тихон уже непременно плутует, а
потому надобно его поучить на будущее время». Не менее
интересен и финал рассказа: «Получив розог 15, Тихон
вставал, подвязывая спущенные портки, потом подходил к
старой барыне, низко кланялся, целовал ей руку на
прощание, благодаря при том, что его поучили. Посекши
Тихона, бабушка возвращалась на свой диван так же
спокойно»18. Современному читателю трудно понять не
только спокойствие старой барыни, но и самого Тихона.
Впрочем, было ли оно в действительности? И могли ли
сотни,
тысячи
крепостных
«спокойно»
принимать
наказания, которые сыпались на них часто безвинно или за
малую провинность? Современники же неоднократно
отмечали, что «пощечины, подзатыльники, удары бичом и
хлыстом были делом настолько обыкновенным, что на них и
не обращали внимания. Настолько широко было
распространено представление о необходимости подобных
мер по отношению к крепостным, что даже «добрьф и
гуманные помещики не отменяли их, считая необходимым
сохранить в виде устрашения»19. Пощечины, зуботычины,
удары хлыстом и даже розги тускнели перед изощренными
наказаниями. Так, в одном из поместий Нижегородской
губернии владелец наказывал крепостных девушек,
пытавшихся бежать из его гарема, следующим образом: «На
шею обвиняемой надевался широкий железный ошейник,
запиравшийся на замок... к ошейнику была прикреплена
небольшая железная цепь, оканчивающаяся огромным
деревянным обрубком, который с трудом поднимали
несколько мужчин... вверху у ошейника торчали железные
спицы, которые препятствовали наклону головы, так что
несчастная должна была сидеть неподвижно, и только на
ночь подкладывали ей пЪд задние спицы ошейника
подушку, чтобы она сидя |

24

могла заснуть»20. И в таком положении девушки оставались
по нескольку дней.
Не менее страшной карой для крепостного человека
являлась сдача в рекруты или продажа. Продажа крепостных практиковалась в первой половине XIX в. достаточно
часто, несмотря на правительственные указы, возбраняющие продажу крестьян без земли. Под видом отдачи
внаем крепостные продавались оптом и в розницу. Цена
одного крепостного колебалась между 20 и 30 рублями,
женщин и девушек — от 15 до 40 рублей (в то же время
рабочая лошадь стоила от 25 до 50 рублей). Продажа
крепостных была для многих помещиков средством
достаточно постоянного дохода. Особенно частой была
продажа девушек, которых покупали другие помещики «по
недостатку в невестах для своих крестьян». Спрос был и на
молодых мужчин, которых покупали не только для работ, но
и для сдачи в рекруты. При этом нередко их продавали
даже не помещику, а «зажиточному, также крепостному
крестьянину, который приобретал на имя своего помещика с
тем, чтобы купленного отдать за свою семью в рекруты».
Крепостной человек мог быть не только продан, но и
подарен. «Крестьянских мальчиков и девочек дарилось,
особенно барынями, порядочное количество. Набожные
барыни любили награждать ими своих духовных отцов... По
недостатку в деньгах или по скупости дарили людей
судейским или приказным за их содействие по
следственным делам»21. Положение этих «подаренных» у
новых хозяев было еще более тяжелым, чем у помещика. По
закону духовенство и купцы не имели права владеть
крепостными, но, как замечал современник, «и купцы, и
наши пастыри не могли устоять от соблазна пользоваться
даровой иди дешевой прислугой», поэтому сделка
оформлялась на имя какого-либо знакомого дворянина.
Но не меньше, чем от «злодейств» помещиков, страдало крепостное население от все возрастающих оброчных и
барщинных повинностей. В некоторых регионах России за
первую четверть XIX в. оброчные повинности увеличились
больше чем в 19 раз. А в отдельных поместьях

25

(как у Юсуповых и Воронцовых) оброк взимался от 25 до 30
рублей с души. Соответственно возрастала отработочная
повинность — барщина и сокращались за счет роста
господской запашки крестьянские наделы.
Знаменитый указ Павла I о трехдневной барщине,
рекомендовавший помещикам ограничить эту повинность
3 днями в неделю, наглядно демонстрировал озабоченность правительства этим вопросом. Но, как известно,
практического применения указ не имел, и в начале XIX в.
нередки были случаи, когда работа на барской запашке
доходила до 5, а в некоторых имениях даже до 6 дней. Так,
в одном из поместий Тульской губернии, по свидетельству
современника, «летом крестьяне на барщине работали 6
дней в неделю, а в воскресенье строили плотину». Хозяин
считал, что для своих работ у крестьянина есть ночь22.
Также возрастали и оброчные платежи. Например, в
степных вотчинах Юсуповых за период с 1778 по 1823 г.
они были увеличены в 10 раз. Увеличение же повинностей
неизбежно влекло за собой разорение крестьянского
хозяйства. Поэтому нередко вид крепостной деревни
поражал современников нищетой и убожеством быта. С. Н.
Глинка, посетивший в начале XIX в. одно из крепостных
селений, писал: «Это бедные хижины... Двери настежь: с
двух сторон прорубы, названные окнами, открыты, сверху
в отверстие трубы бьет дым к заполняет избу. Ветер
разгуливает в стенах, дымная мгла слепит глаза. Это бы
еще ничего, но тут и колыбели младенцев, и животные,
гнездящиеся по углам или расхаживающие по тинистому
полу, зараженному тлетворной сыростью. ...Мальчики в
скудных лохмотьях...»23 Особенно тяжким было положение
русских крепостных в том случае, если владельцем их
становился помещик другой национальности. Так,
например, было в западных и северо-западных губерниях
России, где помещиками были польские или литовские
магнаты. Житель тех мест признавал, что страшное само
по себе ярмо крепостничества отягощалось еще «борьбою
национальностей — русской, литовской и польской, а
равно и борьбой религий: православной и католической».
Помимо морального гнета, крепостные испытывали и
экономический. «Живя обыкновенно шире своих средств,

26

поляки-помещики выжимали, выколачивали из своих
крестьян последние пожитки, доводя народ до крайней
нищеты. Изнуряемый непосильной барщиной, живя
впроголодь, сельский люд ютился в большинстве случаев в
курных избах, при самых мизерных размерах хозяйства.
Ветхая избенка, измельчавший домашний скот, тощие
поля и луга, бедная одежда, обувь и упряжка, убитый
понурый вид... Этому темному, забитому народу, казалось,
не было доступно никакого другого чувства, кроме
страха»24.
Обнищание и голодание, так же как всякого рода
истязания крепостных, естественно способствовали росту
«антигосподских» настроений. С начала XIX в. до отмены
крепостного- права, т. е. за 60 лет, произошло 1467
волнений крепостных крестьян, во время которых
происходили поджоги усадеб, наказания или убийства
управляющих либо самих помещиков, вооруженные сопротивления воинским командам, вызванным на усмирение бунтов. Крепла и распространялась мечта о «воле».
И каждый слух о ней порождал многочисленные волнения.
Желание освободиться было так велико, что верили явным
небылицам. Так, в южных губерниях в начале 1850-х гг.,
распространился слух о том, «что в херсонских степях на
горе сидит царь и раздает волю». И массы крестьян
устремились в херсонские степи, — «шли и ехали в поисках
царя». Для прекращения этого властям пришлось
вызывать войска25.
Стремление к свободе было присуще огромной массе
крепостных. Однако известны случаи, когда крестьяне, и
особенно дворовые, без восторга восприняли весть об
освобождении, а иные даже не хотели покидать своего
барина. Прежде всего это имело место среди дворовых
людей в связи с их своеобразным положением.
Как отмечалось, «ближе» всего к помещику была та
часть крепостных, которая непосредственно обслуживала
его и жила при господском доме — так называемые
дворовые. Количество их, хотя и стало сокращаться в
первой половине XIX в., все же было велико и к концу

27

1850-х гг. составляло \1 / 2 миллиона человек. По словам
современников, даже бедные помещики старались «не
ударить лицом в грязь» и содержали много прислуги. Что
же касается богатых, то у них дворня сплошь дг рядом
составляла не одну сотню человек. Например, у крупного
землевладельца генерала Измайлова дворня состояла из
271 мужчины и 231 женщины, у графа Каменского было
400 дворовых людей. У крупнейших магнатов,
владевших десятками и даже сотнями тысяч крепостных,
дворня превышала тысячу человек.
Содержание дворовых зависело от ряда причин. Городской прислуге преимущественно выдавались так называемые «харчевые» — деньги на приобретение пропитания. В деревне это заменялось общим столом для дворовых. Многосемейным, имевшим избы и огороды в
барской усадьбе, выдавалась «месячина» — хлеб, соль,
кое-какие крупы. В целом питание дворовых было достаточно скудным. Еще более плохим было «обмундирование». Домовой прислуге, особенно в городе, выдавались
соответствующая одежда: лакеям — ливреи, обувь, кучерам — кафтан, шляпы с павлиньим пером, горничным
— ситец на платья. Остальные же дворовые, не получавшие этого, носили или обноски «с барского плеча»,
или собственную одежонку из домотканого холста.
В целом, «...все это дворовое население одевалось
плс/- хо; ело впроголодь и воровало страшно». В то же
время, несмотря на скудное обеспечение дворовых,
содержание многочисленных слуг стоило дорого. По
свидетельству одного помещика, на это в среднем
уходило около 1/з всего дохода. «Я пришел в ужас, —
признавался он, — при первом взгляде на огромные от
нее (т. е. дворни. — Н. Я.) убытки и... почувствовал
какую-то ненависть ко всем этим дармоедам»26.
Сокращение же числа дворовых людей представляло
трудность, так как перевод их в крестьянское состояние
был невозможен из-за утраты необходимых навыков.
Вот как описывал мемуарист типичную обстановку
«людской», где обитали дворовые: «Толпа дворовых людей
наполняет переднюю; все ощипаны, все оборваны;

28

один, лежа на прилавке, другие, сидя иди стоя, говорят
вздор, то смеются, то зевают. В одном углу поставлен стол,
на коем разложены или камзол или исподнее платье,
которое кроится, шьется или починяется, в другом —
подшивают подметки под сапоги... Запах лука, чеснока и
капусты мешается тут с другими испарениями сего
ленивого народа»27. Насильственно отторгнутые от
земледельческого труда, дворовые часто теряли вообще
всякие трудовые навыки, обреченные на бессмысленное
бездействие, часами ожидая в передней очередного приказа господина. Например, у упомянутого графа Каменского в передней постоянно находилось 22 лакея, из которых каждый имел особые обязанности: один подавал
трубку, другой — стакан воды и т. д. У другого помещика
18-летний паренек Дениска обязан был неотлучно
пребывать в передней в ожидании господской трапезы,
когда он стоял за стулом хозяина и обмахивал его от мух28.
Бездеятельность, скудное питание, отсутствие не только
дома, но часто своего угла, страх перед барином — все это
развращало
дворовых,
развивало
физическую
и
моральную нечистоплотность, наушничанье, воровство.
Постоянные и часто беспричинные наказания вызывали у
дворовых убеждение в том, «что перед господином что
ступил, то провинился, и за все наказывается». А отсюда —
прежде всего — небрежение к работе, хозяйскому
имуществу. Наблюдательных современников удивляло
огромное «истребление по дворянским домам челядинцами
посуды и других вещей. Они все бьют, ломают, теряют»29.
Еще нагляднее проявлялось это в 1812 г., когда некоторые
помещики, спасаясь от наступавшей французской армии,
покидали свои дома, и по возвращении находили
истребленными не только съестные припасы, но
разоренными и сами дома: с разбитыми окнами,
выломанными дверями, поломанной мебелью. И все это
было делом не неприятельских отрядов, которые там и не
побывали, а собственных крепостных.
Это противостояние двух миров — господ и слуг —
противостояние часто недружелюбное, не исключало тем
не менее взаимного влияния.

29

Те из владельцев имений, которые сами непосред-1 заводили кружевниц, швей, вышивальщиц. Так проис- ственно
занимались хозяйственной деятельностью и на! ходило распространение ремесленных навыков, ходились, так
сказать, в постоянном рабочем контакте с! Но, кроме «полезных служителей», воспитывались и крепостными
крестьянами, воспринимали их земледель-1 крепостные «служители искусств» — артисты и музы- ческий опыт, знание
родной природы, да и самого наро-1 канты для домашних театров и оркестров, художники, да. Подобное общение, по
признанию современников,! которые могли создавать галереи семейных портретов, делало дворянина-помещика
«ближе к народу». Многие! Создание помещиками собственных хоров, оркестров, дворяне знакомство с народной
песней, фольклором, сказ-1 театров и следовавшее вместе с этим обучение крепост- ками воспринимали от дворовых
людей — нянюшек,! ных пению, нотной грамоте, танцам, музыке способство- дядек, лакеев, горничных и т. п. Да и
само постижение! вало приобщению их к культурным ценностям своего русского народа происходило зачастую так же.
П. Д. Бо-| времени. Это отмечали и современники. Князь П. А. Вя- борыкин вспоминал: «Кроме старших из своего
сосло-| земский замечал, что крепостные театры, занятие дворо- вия, учителей и гувернеров, развивали нас и
дворовые.! вых музыкой и другими искусствами развивали в дворо- Дворовые для меня, да и не только для меня, были
свя-1 ВЫХ людях «некоторые понятия и чувства изящные», зующим звеном с деревней, народом... Рассказы няньки, I В
отдельных случаях наиболее способным крепостным горничных, буфетчика, столяров, старого повара и пова-|
удавалось получить специальное образование и стать на- рят-подростков, псарей, музыкантов — все это обогаща-1
стоящими художниками или музыкантами. Но сохранено знанием быта, делало ближе к народу»30. Одновремен-1 ние
крепостного состояния делало участь этих одаренно и на дворовых большое воздействие оказывали инте-1 ных людей
трагической. Произвол владельцев делал под- ресы и запросы владельца, организация усадебного быта. | час их ясизнь
невыносимой. Например, граф Шереметев «В каждой дворне сколько-нибудь зажиточного помещи-1 отдал своего
крепостного музыканта Илью Метлина на ка, имевшего за собой 1000 и более душ, не говоря уже.о! полгода «в работу в
смирительный дом» (т. е. в клинику таких богачах, за которыми по ревизии числилось 5, 101 Для душевнобольных).
и до 100 тысяч душ, как у графа Шереметьева, ...разра-1 По рассказу академика живописи Сухих, крепостной
батывались почти все отрасли искусства, знания и про-1 художник, вместе с ним учившийся в Академии, за не- мысла,
— замечал современник. — У наших господ бы-1 покорность владельцу был вынужден пасти свиней, и не вало все под
рукой; держали они при себе всякого рода! выдержав тиранства, утопился. Другой художник, нахо- людей; ...бывали
педагоги, хотя и низшего разряда, я, I дившиися в таком же положении, повесился . К сожа- например, обучался
грамоте и письму у своего крепост-1 лению> все это были не единичные случаи, ного дядьки... бывали и медики, т. е.
фельдшеры, кото-! В т0 же время творчество этих в большинстве случаев рых отдавали учиться у какого-нибудь уездного
врача! безвестных крепостных умельцев — художников, архи- пускать кровь, дергать зубы, ставить банки и пиявки и|
текторов, музыкантов — внесло очень значительный лечить с помощью разных капель и простонародных! вклаД в
русскую культуру. Ведь именно их руками и средств» 31. Помимо домашних учителей, фельдшеров,! талантом созданы
великолепные дворцы с роскошным землемеров или просто грамотных конторщиков, вла-1 убранством, которыми
гордились вельможи XIX в. Из дельцу требовались и многочисленные «полезные слу-| крепостной среды вышел ряд
выдающихся мастеров оте- жители»: портные, мужские и женские, парикмахеры,! чественного искусства — автор
популярных романсов ком- маляры, слесари, столяры, каретники, шорники, ткачи, | позитор А. Л. Гурилев, великий
русский актер М. С. Щеп- 41 кучера, егеря, ловчие, псари, скотники и др. Барыни | кин и ДР-

30

31

Находясь в непосредственной близости к владельцу,
крепостные слуги — многочисленные лакеи, горничные,
кучера, нянюшки, повара — постоянно наблюдали
жизнь] господ и что-то в какой-то мере перенимали из
порядков, барского обихода, но в то же время обсуждали
его и| критиковали, порой не понимая значения тех или
иных.
При этом «у них был свой особенный мир, в которой
они замкнули свое честолюбие и интриги, любовные
шашни, сердечные страдания и свои надежды...»33
И владельцы, несмотря на доброжелательное отношение к отдельным «преданным» слугам, сохранение
некоторых патриархальных обычаев в отношениях с
крепостными, совместные увеселения и детские игры,
все же строго разграничивали «свой мир» от жизни люд-;
ской и девичьей. Там господские дети могли
наслушаться всякого рода небылиц, сплетен, пересудов
как о собственных родителях, так и о родственниках,
знакомых, воспринимать различные суеверия, грубые
слова и выражения, поэтому подобное тесное общение
считалось в дворянской среде нежелательным и часто
категорически воспрещалось.
Грань между дворянином и крепостным существовала
непреложно и не вследствие различных культурных
уровней, а именно — из-за принадлежности к разным
сословиям. Многие из мелкопоместных дворян были не
образованнее своих крепостных. Порой совершенно неграмотные, иногда полуграмотные, они тем не менее никогда не «равнялись с крепостными холопами».
Более того, многие помещики, имея «твердую веру в
правоту крепостного права», искренне считали крепостных иными, низшими представителями человеческого
рода, «сделанными как бы из другого теста», некоторые
даже приписывали им происхождение от сына царя Ноя
Хама, детей которого разгневанный отец обрек быть рабами у братьев своих (Ветхий Завет).
Сознание
своего
превосходства,
веками
прививаемая
привычка
повелевать
«холопами»
создавали уродливое представление о крепостном праве
как непреложном основании государственного порядка.

32

Большинством

дворян
крепостные
отношения
не
воспринимались как вопиющая социальная и нравственная
несправедливость. «Странно подумать, — замечала современница,
— что так искренне радуясь прекращению неволи греков 34, „ахди
помещики не находили ничего предосудительного в неволе русских
мужиков и дворовых людей своих, подчиненных их барским
причудам и выходкам, часто совершенно турецким». При этом
даже «люди, нравственно образованные, признавали крепостное
право злом, но уживались с этим злом и пользовались им
бессознательно » 35.
Отсюда проистекала глубочайшая противоречивость
крепостных отношений, совмещавшая, казалось бы, исключающие друг друга явления. Поэтому случалось, как
вспоминал современник, что «иная барышня заливалась
слезами, узнавши, что кого-нибудь из слуг порют на
конюшне или на скотном дворе, и тут же сама таскала за
ухо или за волосы и била по щекам горничную, чем-либо ей
не угодившую»36. Другой современник также отмечал это
присущее многим помещикам противоречивое отношение
к крепостным: «Трудно найти столько противоречий, как
удавалось мне встречать в современном русском человеке,
например, этот Голохзостов, крепостник... в то же время
расчетливый до скупости, был вместе удивительно
патриархален к своим крепостным»37.
При этом противоестественность этих отношений вызывала не только озлобление «рабов», но оказывала пагубное воздействие и на «господ».
Для дворян-помещиков возможность безграничного
всевластия (хотя бы в своем мирке) порождала многие
моральные дефекты. Воспитанные в атмосфере холопского
угодничества молодые дворяне рано начинали чувствовать
себя господами над людьми, которые на них работали,
приобретали прочную привычку к праздной жизни и
презрение к труду. Так, современница вспоминала об
одной типичной московской барыне, которая «встать с
кресел и сделать несколько шагов для того, чтобы взять
нужную ей вещь, почитала действием неприличным,
обращаясь к малому у двери, приказывала:

33

„Человек! Скажи рябой Анне, чтобы она прислала русу
Анну подать мне веер“»38. Столь же неприличным счит|
лось для молодых барышень самостоятельно одеваться'
Последствием крепостных отношений явилась морал!
ная черствость, присущая многим помещикам, равнсцп
шие к страданиям не только собственных слуг, но людей
«низшего сословия».
Парадоксально, но крепостное право, предоставивше
дворянству неограниченную власть над большей часть]
населения Российской империи, ослабило его в обще
ственном и политическом отношениях, породив K0HC8J
вативность мышления и социальную инертность.
B. О. Ключевский В «Курсе русской истории» 0TM6;
чал, говоря о крепостном праве, что «особенно зловредн!
сказалось это право на общественном положении и поли
тическом воспитании землевладельческих классов»39. ;

’л

1 о Головачев Г. Ф. Отрывки из воспоминаний {1828-1848) // Русский
вестник. 1880. Т. 149. № 10. С. 710.

90. Неверов Я. М. Страницы из истории крепостного права //

Русская старина. 1883. Т. 40. № 11. С. 439.
21. Свербеев Д. Я. Записки. М., 1899. Т. 2. С. 30, 44.
22. Головачев Г. Ф. Отрывки из воспоминаний. С. 707.
23. Глинка С. Н. Записки. СПб., 1895. С. 132.
24. Лесковский М. Л. На рубеже двух эпох (Из личных воспоминаний) // Русская старина. 1896. Т. 85. № 3. С. 514.
25. Четверть века назад (Воспоминания степного помещика) //
Исторический вестник. 1887. Т. 30. № 11. С. 365-366.
26. Свербеев Д. Н. Записки. Т. 2. С. 71.
27. Вигель Ф. Ф. Воспоминания. М., 1864, С. 229.
23. Корнилова О. Быль из времен крепостничества. С. 8.
29. Винский Г. Мое время. С. 117.
30. Боборыкин П.Д. Воспоминания. Т. 1. С. 53.
31 .Свербеев Д. Н. Записки. Т. 2. С. 65.
32. Старые годы. 1908. VII-IX. С. 448, 458.
33. Селиванов В. В. Предания и воспоминания. С. 115.
34. Автор имеет в виду национально-освободительное движение в
Греции против турецкого владычества 1821-1829 гг. — Н. Я.
35. Павлова К. Собр. соч. Т. 2. М., 1915. С. 309-310.
36. Ясинский И. Роман моей жизни. Книга воспоминаний. М.;
Л., 1926. С. 17.
ПРИМЕЧАНИЯ
37. Свербеев Д. Н. Записки. Т. 1. С. 136.
1 .Корнилова О. Быль из времен крепостничества. СПб., 1890
38. Павлова К. Собр. соч. Т. 2. С. 296.
C. 13.
2. Салов И. А. Умчавшиеся годы // Русская мысль. 1897. Кн. 7. С. 30.Ключевский В. О. Курс русской истории. Ч. 3. М., 1937, С. 201.
9.
3. Лелонг А К. Воспоминания // Русский архив. 1913. Кн. 2,; № 6.
С. 786.
4. Бутурлин М. Д. Записки // Русский архив. 1897. Кн. 2, № 5. С.
94.
5. Боборыкин 17. Д. Воспоминания в 2 томах. Т. 1. М., 1965.
С. 52.
6. Селиванов В. В. Предания и воспоминания. СПб., 1881. С.
115.
7. Новоселова Е. М. Воспоминания 50-х годов // Русская старина.
1911. Т. 148, № 10. С. 102.
8. Селиванов В. В. Предания и воспоминания. С. 115.
9. Лелонг А. К. Воспоминания. С. 786.
10. Вяземский 17. А. Очерки и воспоминания // Русский архив.
1877. Кн. 1, № 3. С. 311.
11. Новоселова Е. М. Воспоминания 50-х годов. С. 103.
12. Сабанеева Е. А. Воспоминания о былом // Исторический вестник. 1900. Т. 82. № 11. С. 435.
13. Корнилова О. Быль из времен крепостничества. С. 60.
14. Николаева М. С. Черты старинного дворянского быта // Русский архив. 1898. Кн. 3. № 10. С. 130.
15. Новоселова Е. М. Воспоминания 50-х годов. С. 105.
16. Николаева М. С. Черты старинного дворянского быта. С. 107.
17. Селиванов В. В. Предания и воспоминания. С. 115.
>18. Там же. С. 157.

34

Г Л А В А ТРЕТЬЯ

I' .. ^ ч':

■ .

СТОЛИЦА И УСАДЬБА.
БЫТ И НРАВЫ
ДВОРЯНСКАЯ АРИСТОКРАТИЯ.
СТОЛИЦА
Дворянскую аристократию в начале XIX в. составлял около
полутора тысяч семейств, владевших 1/з всех кр< постных
крестьян России и сказочными богатствам® Представители
ее стояли у руля государственной маши ны, их взгляды,
интересы и стремления в значительно степени определяли
внутреннюю и внешнюю политик империи. Они были
законодателями моды, блюстителя ми великосветских
канонов.
Высшее российское дворянство, к которому принад
лежали как потомки древних родов, так и сановная знать
составляли отдельные группировки, различавшиеся п<
иерархическому положению, по жизненному складу I по
традициям. Так, значительно отличались друг от дру га
петербургские аристократы и московские «болынш баре».
Особую по образу жизни и мироощущению груп пу
образовывали бывшие крупные сановники, находя щиеся
не у дел, видные генералы, вышедшие в отставку!
опальные царедворцы. Все они по прежнему положению
входили в самые высшие круги аристократии, но, утратив
эти связи, оседали в своих богатых имениях, и, не
превратившись в провинциальных помещиков, вели часто
какую-то иллюзорную жизнь, исполненную причуд и
поразительных фантазий. Например, последний из рода
Разумовских граф Петр Алексеевич, живший в Одессе
«замкнутой жизнью, исполненной странностей холостяка и
привычек
павшего
вельможи...»,
одинокий
среди
многочисленной челяди, приживалок, ключниц, он, не
яселая общаться с людьми, завел огромную клетку с птицами...»1 Другой бывший великосветский «лев», пересе-

36

лившись в поместье, стал почему-то ездить зимой и летом
исключительно на санях. Кто-то из таких людей в
изменившейся обстановке начал увлекаться мистическими
занятиями и т. д.
Все они были своеобразными «изгоями» высшего света.
Петербургская аристократия, тесно связанная с придворной средой и с бюрократической сферой, отличалась
чопорностью, строгим и непреложным соблюдением всех
канонов высшего света, большой замкнутостью. Представители этого круга селились в наиболее аристократических районах Петербурга — на Невском проспекте, на
набережных Невы и Фонтанки (от Обуховского моста до
Невы), Миллионной, Малой Морской. Здесь находились
роскошные дворцы Шереметевых (известный «Фонтанный
дом»), Юсуповых (на набережной реки Фонтанки),
Строгановых (на Невском проспекте), К. Г. Разумовского
(на набережной реки Мойки), Бобринских (на Галерной
улице) и т. д. Построенные лучшими архитекторами того
времени
—
Растрелли,
Чевакинским,
Кваренги,
Деламотом, — они до сих пор являются великолепным
украшением города. Тип внутренней планировки таких
домов приближался к дворцовому. Вход вел в вестибюль,
куда выходили двери из швейцарской и других служебных
помещений. Отсюда лестница шла в бельэтаж, где
располагались основные комнаты: передняя, зала, гостиная
(или несколько гостиных), в которые выходили двери из
спальни, кабинета и других комнат. Такой, например, была
планировка особняка княгини Н. П. Голицыной на Малой
Морской улице — знаменитого дома «Пиковой дамы» и
многих других. Внутреннее убранство таких дворцов было
роскошным. О дворце Шереметевых писала посетившая его
современница: «Какой великолепный, огромный дом, везде
мрамор, золото, шелк». При доме была своя домовая
церковь с прекрасным хором певчих, зимний сад с
фонтаном.

37

Люди, принадлежавшие к аристократическому кругу,
но не имевшие своих домов в Петербурге, снимали
квартиры. Они, как и вся столичная жизнь, стоили дорого.
Приехавшие из своего имения в Петербург родственники
именитого Шереметева первоначально остановились в
гостинице Демута (на Невском проспекте), но «дороговизна
квартиры и обеда, — писала провинциальная помещика
родным, — меня так расстроили, что я все вижу в темном
свете», нанятая затем квартира в 3 этаже на Морской улице
в б комнат также обошлась недешево — 300 рублей в месяц.
К этому нужно было еще прибавить наем лошадей и кареты
— 400 рублей в месяц. Вообще содержание квартиры и
лошадей стоило очень дорого. Поэтому, например,
гвардейскими конными офицерами могли быть только
богатые люди. Такому офицеру, по словам современника,
«менее 4000 прожить невозможно ».
Жизнь аристократического Петербурга была особой,
совершенно иной, чем у рядовых горожан. Раньше всех
поднимались гвардейские офицеры, чьи полки были расквартированы в Петербурге или в его ближайших окрестностях. Им надо было быть там к о часа утра. Заспанные
после вчерашней пирушки или бала, мчались они на своих
рысаках по пустынным улицам столицы. Сановные отцы
семейств часам к 11-12 ехали в министерства. Сенат или на
прием во дворец в то время, как жены и дочери их,
утомленные вчерашним балом, еще только покидали
постели. После туалета и завтрака отправлялись в 2 часа с
визитами или по магазинам, затем — на прогулку.
По Невскому проспекту, по набережной Невы ехали
коляски, зимой — сани, с дамами. Их сопровождали верхом
молодые родственники или близкие знакомые. Дамы
демонстрировали модные туалеты. Наряды молодых щеголих поражали более скромных современниц богатством
отделки и красочностью. «Одна молодая дама мне показалась особенно разодета, — писала провинциальная помещица, приехавшая в Петербург, к своим родным. —
У нее была шляпа из белого атласа с перьями, мантилья
цвета малины очень темной, белое 'платье. Манто придерживалось лентами, более четверти аршина их волочи-

38

лось по земле точно мантия»2. «Вообще дамы чрезвычайно
нарядны». С 4-5 часов начинались обеды, званые или
просто семейные, но всегда торжественно обставленные.
Столу в аристократических домах придавалось большое
значение. Славился своими гастрономическими обедами
богач Никита Всеволодович Всеволожский, знаменитым
гурманом был граф Д. А. Гурьев. Его имя носит особая
манная каша, изготовленная на сливочных пенках с добавлением грецких орехов, персиков, ананаса и других
фруктов. Такой же известностью пользовались во второй
четверти XIX в. Уваров и Несельроде, последний прославился изобретением пудингов и мороженого. В кухню
Несельроде другие хозяева отдавали на выучку своих
поваров. Меню аристократических обедов было изысканным: лососина жареная, форели гатчинские паровые (т. е.
приготовленные на пару), жареные фазаны, индейка с
орехами, спаржа, утка с фаршем из языка и телятины; на
сладкое — мороженое сливочное, земляничное, маседуан
(фрукты или ягоды в винном желе), персики, ананасы. Из
вин — шампанское, рейнвейн, малага.
После обеда, вечером был театр, бал или прием гостей,
музыка, танцы. Так, во дверце Шереметевых после обеда,
на котором присутствовали родственники, «гр. Ламберт с
теткой, г-жа Званцева с мужем, пошли в гостиную, —
писала жена племянника. — Вскоре послышалось фортепиано и пение... это молодой граф... он пропел несколько
романсов, очень мило, голос небольшой, но очень приятный
и прелестная манера петь». После этого был итальянский
дуэт, «...когда кончилось пение, Сергей заиграл вальс, вот
всем захотелось вальсировать, потом мазурку...». «Затем
играли в лото до 12 часов ночи». Чаще вместо лото бывала
карточная игра. Карты были излюбленным развлечением,
особенно пожилых аристократов. Так, у Наталии
Кирилловны Загряжской, дочери фельдмаршала графа
Кирилла Григорьевича Разумовского «всякий вечер
собиралось лучшее петербургское общество» — княгиня
Голицына, графиня Воронцова и др.

39

г~

!-

л

Играли «в бостон по 24 копеек». Хозяйка, окончив
партию, сразу же уходила в спальню. Гости оставались
доигрывать и ужинать3.
Такое времяпрепровождение было обыденным, каждодневным. Значительными событиями светской жизни
были балы. Зимой в Петербурге они бывали часто. Например, в течение первой недели декабря 1825 г. состоялись балы у Хитрово, Строгановых, Шереметевых и
«очень большой бал» у Авдулина.
Бал у Строгановых посетила и великокняжеская чета
— Николай Павлович (еще не стазший императором
Николаем I) с супругой — великой княгиней Александрой
Федоровной. .«Наконец, к 10 часам приехала великая
княгиня с мужем... Музыка заиграла, пошли польским в
танцевальную залу. После польского начали вальс.
Великая княгиня вальсировала с графом Строгановым,
флигель-адъютантом
государя,
потом
танцевала
английский вальс, потом котильон... с Алексеем Орловым...
для перемены был граф Строганов и потом Апраксин,
командир кавалергардов». Золотому шитью парадных
мундиров и блеску орденов соответствовало и великолепие
женских нарядов. Так, на Юлии Шереметевой , было
«платье из пунцового крепа на атласе того же цвета со
множеством бриллиантов и с шифром. На голове —
пунцовые цветы и большая аграфа бриллиантовая с изумрудом...». На великой княгине было «платье из белого
петинета на белом атласе с розовым отливом с отделкой до
колен, сделанной в виде рогов изобилия с атласом 1 того же
цвета... жемчужное ожерелье с большой пряжкой из
бриллиантов, также с бирюзой, кушак тоже из
бриллиантов... с пряжкой бриллиантовой также с бирю- |
зой». Прическа также была украшена драгоценностями:
«...выше лба большая бриллиантовая аграфа, очень длинная, также с бирюзой, поддерживаемая несколькими '
рядами жемчугов, очень крупных, ...над этим гирлянда из
роз таких же, как букет...», сзади волосы поддерживались
бриллиантовой стрелой с бирюзой4.
На летние месяцы придворная знать выезжала на
дачи, расположенные в окрестностях столицы.

40

В первой четверти XIX в. наиболее модными дачны- й
местами стали острова — Елагин, Крестовский, Каменносстровекий, -особенно после постройки Елагинского
дворца.

На Каменноостровском стояли прекрасные дачи принца
Ольденбургского, князя В. В. Долгорукова, на Крестовском
острове — княгини Белосельской, на противоположном
берегу Невы — дача графа И. Лаваль с прекрасным садом,
рядом с ней — дача Д. Л. Нарышкина и др. Все они
отличались своеобразной архитектурой, богатой отделкой,
красивыми парками и садами. Так, на Каменноостровском
проспекте славилась дача князя Вяземского, отличавшаяся
легкостью и оригинальностью постройки. «Особенно
замечательная воздушная пристройка в виде галереи с
небольшой башенкою». «Вся эта пристройка, — замечал
современник, — кажется кружевной и летом производит
удивительное впечатление. Перед нею бьет небольшой
фонтан». На Петергофской дороге стояли дачи Льва и
Александра Нарышкиных. «Обе имеют огромные сады, —
писал современник, — с широкими рвами, островками,
холмиками, гротами, храминами, мостиками, руинами,
беседками, качелями, прудами, ручейками и зверинцами,
где некогда содержали зверей редких и драгоценных»5.
На дачах и в имениях, расположенных вблизи Петербурга, продолжалась та же светская жизнь. «Жизнь на даче
была почти так же городская, — вспоминала внучка
графини М. Г. Разумовской, — так же закладывали ландо в
2 часа, так же делались визиты до 5 часов; за обедом почти
всегда гости; затем прогулка с гостями на музыку, где
делались еще приглашения приехать после музыки на
чашку чая — собиралось человек 15».
Особенно празднично проходило лето в Петергофе, где
во второй четверти XIX в. с мая по сентябрь находилась
императорская семья. Там постоянно устраивались танцы,
праздники в парке, фейерверки. Так, летом 1831 г. «давали
танцевальные вечера в честь принцессы Евгении
Максимилиановны; танцевали то у великой княгини Марии Николаевны в имении Собственном, то в Знаменском

41

Р*
у великого князя Николая.Николаевича». На даче гр
финн Разумовской был устроен «китайский бал» .— ко
тюмированный бал, все присутствовавшие на которс
должны были быть в китайском платье. «Граф Строг
нов был в виде тучного мандарина, — писала внуч!
графини, — моя бабушка с черными жемчугами в в и,
шпилек в причудливой китайской прическе»6.
Широкую известность получили празднества, устр
иваемые В. А. Всеволожским в его имении Рябово. Б
дучи одним из самых богатых людей в России, Всев
ложский превратил свое имение в огромный парк, пос
роил изящный дворец з 160 комнат, оранжереи. Ко дн
именин хозяина туда съезжалось до 500 гостей. В ман
же устраивались костюмированные турниры, на кот
рых сражались рыцари в латах. Обеды Всеволсжско]
славились на всю Россию. Разварные осетры, пслуча
мые с Урала, подавались целиком в паровом котле,
кот< рый несли четыре дюжих кухонных мужика,
одетых белые как снег русские рубахи. Во время обеда
и ужин в столовую приглашались костюмированные
актеры, щ торые забавляли гостей. После обедов
устраивались спег такли, которые разыгрывались
рябовскими дворовым актерами, танцы, различные
представления
—шарадь:
загадки,
каламбуры.
Праздник длился несколько дне!
Балы и приемы зимой в Петербурге, различные уве
селения летом в Петергофе, Царском селе и близлежа
щих имениях, и так — изо дня в день. Для многих «свет
ских» людей жизнь была «вечно суетливым движение] в
кругу.веселия и многолюдности». Но такой образ ЖИЕ ни —
блистательные балы и приемы, шикарные выезды
содержание дворцов с армиями слуг — все это, конечно
требовало огромных средств. Вести такую жизнь могл!
только очень богатые аристократы, такие как уже упо
мянутый граф Шувалов, ежегодный доход которого со
ставлял 300 000 рублей. Сохранившееся еще с конщ XVIII
в. стремление многих вельмож поразить всех свои?,
богатством и превзойти других в этом отношении, вызы
вало новые и громадные траты. Так, например, молодо!
,граф Потоцкий, собираясь жениться на княжне Салтыко

42

в0й,

преподнес своей невесте подарков на 300 000 рублей и
купил дом в Петербурге за 500 000 рублей. Тот же стимул
лежал в основе устройства роскошных балов и приемов,
оформления дворцов и т. п. Как замечали со- Бременники,
«все
стараются
выдвинуться
своими
туалетами,
экипажами и домами». Однако и «суетливое движение в
кругу веселия и многолюдности», и бесчисленные модные
туалеты (графиня М. Р. Разумовская в середине 20-х гг.
вывезла из Парижа 300 платьев) — все это подчас не
обеспечивало
довольства
жизнью,
счастья.
Неискушенный глаз провинциалки подметил, что «никто
из этих модниц не доволен своей судьбой» и что «постоянная суета в свете ужасно утомительна». Кроме того,
роскошный образ жизни и сопряженная с ним частая
нехватка денег рождали и корыстолюбие: «...страсть,
которую имеют здесь, это деньги, — писала та же мемуаристка, — и уверяю: им придают такое значение, что они
становятся отвратительными»7.
Высший свет Москвы был представлен главным образом семьями потомственных дворян, чьи родословные
нередко восходили к XVII и.более ранним векам — «бояр
старинных потомкам», таким как князья Вяземские (Рюриковичи), Оболенские, Щербатовы, Волконские, Долгорукие и др.
Здесь еще держались нравы и обычаи вельмож XVIII
в. — родовые гнезда: дворцы с пышным убранством,
толпой челяди, крепостными музыкантами, карликами,
шутами. Последние пользовались популярностью до
40-50-х гг. XIX в. Так, уже в эти годы некий «Иван
Савельевич, последний московский шут, был вхож во все
аристократические дома... Я не могла постигнуть, —
вспоминала Каролина Павлова, — почему с ним обращались так ласково и находили забавным то, что он говорил.
Мне он казался несносным, и я глядела на него с
непреодолимым отвращением, неясно и безотчетно понимая жалкое ремесло этих шутов, которых деспотические
вельможи... делали карикатурой человека».
Черты «деспотических вельмож» были присущи многим старомосковским барам и в первой половине XIX в.

43

Особенно явственно это проявлялось по отношению?]
слугам, которых в таких домах бывало множество. «1 лядь
бесчисленная, — вспоминала та же мемуаристка,1 толпа
горничных под начальством „барской барыни“ (ста шей
горничной или экономки. — Н. Я.), особая комна| для
болонок и для приставленных к ним девушек;? каждой
двери господских покоев — огромный малый» Многие эти
вельможи были уже «не у дел» и пор§ составляли скрытую
оппозицию петербургскому двор Большие их семьи
преимущественно жили вмест под одной кровлей. Быт их,
лишенный петербургской придворного лоска, был проще,
патриархальнее. Такс была старомосковская семья князей
Оболенских. «Эт семейство составляло особый, так сказать,
мир Оболе! ских». Шесть сыновей и четыре дочери с их
мужьями'| детьми жили вместе с родителями в просторном
КНЯЖ§| ском доме. «Будничный обеденный стол был уже
поря дочных размеров, а праздничный вырастал вдвое и
втрое! Новые члены семьи (мужья и жены детей) быстро
ассц минировались, входили в семейный клан — таким
бьці муж дочери Варвары князь Щербатов и даже герой
вой-| ны 1812 г., славившийся своей храбростью генерал
До! туров, женившись на одной из княжен Оболенских,
«пр{|| вратился в мирного и доброго еемьянина». В начя
XIX в. были живы еще отец князь Петр Андреевич і жена
его Екатерина Андреевна (урожденная княжна Вя;
земская). Глава семьи отличался своеобразным характер
ром, был «домоседом», никого не принимал, читал рус?
"3
ские книги, занимался токарным мастерством, осенью же
выезжал с сыновьями в подмосковную вотчину на] «псовую
охоту» за зайцами. Княгиня Оболенская до г л у? бокой
старости была крепка и бодра, «роста высокого] | держала
себя прямо... ума ясного», но образования пО существу не
имела — языков не знала, да и в грамоте была не сильна.
Тем не менее, «она была не только на? чальницей всего
семейства, но и средоточием, душою его...»8 После смерти
родителей главой семьи стал стар, . ший сын кн. Андрей
Петрович. Веяния послевоенного I (после Отечественной
войны 1812 г.) времени коснулись

44

дома Оболенских. «Дом сына уже не был старосветским
домом матери. Новые обычаи, новые требования заглянули
и отчасти... вторглись в него. Тут были и балы, и спектакли.
Но главным признаком и отличительной принадлежностью
этого дома была семейная жизнь». При этом такая
«семейственность» распространялась и на слуг — старые
лакеи и горничные оставались при доме, где их кормили и
одевали, а их обязанности переходили к их детям или
внукам.
Наличие
потомственных
дворовых
было
характерной чертой таких патриархальных дворянских
семей.
Несмотря на «новые веяния», А. П. Оболенский так же,
как и родители, «строго держал свою семью в подчинении
своему причудливому нраву и заветам старины». По
вечерам в доме Оболенских, как и во многих подобных
московских домах, любили играть в карты. Партнерами
хозяина были его приятели: князь А. Н. Голицын, граф Л.
К. Разумовский, отставной генерал Муромцев и др.
Во многих московских домах карты были ежедневным
занятием, и в гостиных «с самого обеда до поздней ночи
раздавались слова: „черви, козыри, вам сдавать“». Нередко
игра достигала большого накала, и ставки возрастали
непомерно — «отроду не видывал столько золота и
ассигнаций», — замечал современник, оказавшийся
свидетелем такой игры. Передавали рассказ о том, что
князь А. Н. Голицын, получивший после смерти отца 20 000
крепостных и большой капитал, проигрался до такой
степени, что продал жену за 100 000 рублей; проиграв их
Льву Кирилловичу Разумовскому — сыну гетмана, «чьи
празднества в доме на Тверской и в Петровском-Разумовском были притчей всей Москвы»9. Вообще,
«допожарная» Москва — как называли современники
древнюю столицу до 1812 г. — купалась в роскоши и
удовольствиях, разные увеселения сменяли друг друга.
Феерические праздники и затеи продолжались и в подмосковных усадьбах, окружавших город. Военные события
и пожар 1812 г. нанесли большой урон московской знати,
сгорели и были разграблены многие дворцы, погибли в огне
уникальные сокровища, в частности рукописное
и

45

собрание А. И. Мусина-Пушкина, прекрасная библиотека
П. П. Бекетова и др. Многие богачи оказались на грани
разорения. Послевоенная Москва притихла на некоторое
время, но уже к 1820-м гг. все постепенно восста- |
новилось. Балы в Московском благородном собрании
привлекали до 4 тысяч персон. В частных домах в зимний
сезон в день случалось до 50 балов.
Москва славилась своим хлебосольством и гостепри- I
имством. Было много так называемых «открытых» до- :|
мов, таких как дом важной московской барыни М. И. Рим- [
ской-Корсаковой, которая «давала часто обеды, вечера,
балы, маскарады, разные увеселения, зимою — санные
катания за городом, импровизированные завтраки, на
которых сенатор Башилов, друг дома, в качестве ресторатора, с колпаком на голове и фартуком, угощал блюдами,
им самим изготовленными с большим кухонным искусством»10.
Особенно пышными бывали званые обеды, которые .
давались почти во всех аристократических домах Моек- | вы.
Многие старинные дворянские фамилии состояли в |
родстве, и семейные парадные обеды объединяли вель- |
можную родню. Так, в дом княгини В. Ю. Горчаковой, | ^
урожденной Долгорукой, съезжались на обеды Долгору- I
кие, Трубецкие, Горчаковы. «Все в доме принимало веселый,
праздничный вид, — вспоминала ее внучка, — вез- ^ де
расставлялись цветы, раздвигался длинный-предлия- ный
стол, по середине ставилось зеркальное плато, а на ,] нем
пропасть фарфоровых куколок, и маленьких и боль- | ших;
фрукты в хрустальных вазах... фигурное миндальное
пирожное, всегда имевшее вид замка или башни...;
бланманже тоже причудливо подавалось в виде утки,
окруженной яйцами»11.
Наряду с обедами и ужинами огромной популярностью пользовались балы в Благородном собрании Москвы, собиравшие многочисленных посетителей — от
крупного вельможи до мелкопоместного дворянина. В
отличие от чинного и чопорного Петербурга,
общественные балы и развлечения в Москве носили
более свободный характер. Вообще современники, и в
частности К. Н. Ба
тюшков, отмечали широкую и неразборчивую общительность
москвичей: «В других городах
вас сперва узнают, потом
46
приглашают, в Москве же сперва приглашают, потом

узнают». Жизнь дворян в Москве проходила в постоянном
посещении и приеме гостей, обсуждении новостей. Большой
интерес проявляли они к политическим событиям, которые
часто служили темой живого обсуждения в Английском
клубе.
Широкий образ жизни и хлебосольство московских
дворян требовали постоянных и больших затрат. К их
дворцам и особнякам изо дня в день прибывали из имений
обозы, которые «по первозимью» привозили муку, крупу,
масло коровье и подсолнечное, замороженные туши и птицу,
сушеные грибы, разные соленья и варенья, дрова, сено для
лошадей и т. п. Тогда «большой двор московского дома
переполнялся санями, нагруженными припасами. Лошади
отпрягались, торчали кверху приподнятые оглобли,
шныряла по двору многочисленная дворня»12.
Но этого не хватало: постепенно ветшали родовые
огромные дома, «позолота чернела, стены везде потрескались, штоф на мебели везде вылинял, обложенные галунами ливреи были все в пятнах...», а старые ливрейные
лакеи, за отсутствием другой работы, вязали чулки.
Нередки были случаи и полного разорения прежних
богачей. Вышеупомянутый князь А. Н. Голицын «получил
после смерти отца более 20 000 душ крестьян, большой
денежный капитал, в Петербурге огромный дом, в Москве —
два». По свидетельству современников, «расточительство его
не знало границ — сторублевыми ассигнациями давал
прикурить трубки гостям, поил лошадей и кучеров
шампанским и т. п. ...и через несколько времени не осталось
ничего!., под конец дней выпрашивал у старых знакомых по
синенькой ассигнации (т. е. десятирублевой — Н. Я.)».
Другой магнат, «князь П. М. Долгорукий, имел более 3000
душ, да за женою взял две, довольно значительный капитал,
огромный дом и дачу близ Москвы. Сначала жил роскошно...
умер в бедности». Та же участь среди многих других постигла
и князя

47

I
I

Л. Я. Рославлеза: «Единственный сын скупого стца, пф смерти которого
получил 1000 душ крестьян, несколь* ко сотен тысяч денег и з самое
короткое время не оста| лось ничего»13.

Безудержное расточительство, феерические праздне ства, карточная игра — весь этот образ жизни, превышав
ющий всякие возможности, был одной из значительны)
причин «оскудения» родовитого дзс-рянства.
Помимо петербургской и московской аристократии в
городах империи проживало много дворян, по происхождению И имущественному положению СИЛЬНО ОТЛИ-;
чавшихся от своих «высших» собратьев по сословию.. В эту
часть дворян входили и небогатые помещики, оста-' вившие
свои имения на приказчиков, нашедшие место! на
государственной или частной службе, и многочислен® ные
чиновники, в большинстве —- личные дворяне, не имевшие
поэтому ни земли, ни крепостных. Наконец, в городах с
поздней осени до начала весны проживали и состоятельные
помещики, уезжавшие из деревень на тот период, когда
сельскохозяйственные работы замирали.
Переезд представлял сложную и длительную церемонию. Вот как описывал современник сборы в дорогу: «На
дорогу нажарили телятины, гуся, индейку, утку; испекли
пирог с курицей, пирожков с фаршем и вареных лепешек,
сдобных калачиков, в которые запечены были яйца цельные со
скорлупою. Стоило разломить тесто, вынуть яичко, и кушай его
с калачиком на здоровье. § Особый большой ящик назначался
для харчевого запаса. Для чайного и столового приборов был
изготовлен погребец. Там было все: и жестяные тарелки для
стола, ножи, вилки, ложки, чайные чашки, перечница, горчичница, водка, соль, уксус, чай, сахар, салфетки и пр. Кроме
погребца и ящика для харчей, был еще большой ящик для
дорожного самовара»14. Такое обильное снаряжение было
необходимо, так как на дороге никаких гостиниц или
ресторанов не было, останавливаться приходилось большей
частью в крестьянских избах, где не было соответствующей
пищи и посуды. Помимо продуктов и различной кухонной
утвари, в дорогу «для оборояы от разбойников брались ружья, пистолеты, а из

48

холодного оружия — сабля».
Помещичий поезд обычно состоял из нескольких кибиток с
господами и прислугой и саней с провизией.

Приехав в ближний уездный или губернский город,
помещики большей частью селились в собственных домах.
Так, например, в Пензе помещики со своей прислугой
составляли большую часть (едва не 2/з) городского
населения. Дома их образовали целую улицу, которая так и
называлась Дворянской. «Ни одной лавки, ни одного
купеческого дома на ней не находилось, ...не весьма высокие
деревянные строения, обыкновенно в 9 окошек, довольно в
дальнем друг от друга расстоянии, жилища аристократии, ее
украшали». В своих воспоминаниях ф. Ф. Вигель в присущей
ему саркастической манере подробно описал внутреннее
убранство помещичьих домов. Вход в них шел с невысокой
лестницы, «...коей целая половина дома делилась еще
надвое, для двух отхожих мест, господского и лакейского;
зажав нос, скорее вступаю в переднюю, где встречает меня
другого рода зловоние...» — это запах лука, чеснока и
капусты, доносившиеся из людской. «За сим следует
анфилада из трех комнат, залы (она же столовая) в четыре
окошка, гостиной — в три и диванной — в два...». Они
составляли лицевую сторону дома — «здесь воздух чище».
Окна спальни и девичьей выходили в двор, так же и
кабинет, находившийся рядом с буфетом и «уступавший ему
в величине». Но даже и такой небольшой кабинет «казался
слишком просторным для ученых занятий хозяина и
хранения его книг». Обстановка комнат почти точно повторялась в каждом из подобных жилищ. «Зала была
обставлена плетеными стульями и складными столами для
игры; гостиная украшалась хрустальной люстрой и в
простенках — двумя зеркалами с подстольниками из крашеного дерева, вдоль стены, просто выкрашенной, стояло в
середине такого же дерева большое канапе (т. е. диван — Н.
Я.), по бокам — два маленьких, а между ними чинно
расставлены были кресла... обивка ситцевая или из
полинялого сафьяна оберегалась чехлами из толстого
полотна. Ни воображения, ни вкуса, ни денег, — заключал
мемуарист, — в украшении комнат тогда не тратилось»15. г И
в целом быт такого круга дворян отличался своеоб- < разием,
характерным для той эпохи. С одной стороны — крайняя
непритязательность даже у состоятельных, у | менее

49

обеспеченных — просто скудость. «Чтобы судить О :
неприхотливости тогдашнего образа жизни пензенских
дворян, — вспоминал Вигель, — надобно знать, что ни у
одного из них не было фаянсовой посуды, у всех подавали
глиняную... У одного только М. И. Мартынова, владельца
тысячи душ, более других гостеприимного и роскошного,
было с полдюжины серебряных ложек, их клали перед
почетными
гостями,
а
другие
должны
были
довольствоваться оловянными»16. И в то же время столы
ломились от разнообразных яств. Так, «...человек, хотя
несколько достаточный, не садился за стол без двадцати
четырех блюд, похлебок, студеней, взваров, пирогов». На
званых же обедах подавали сначала несколько холодных
закусок, затем несколько супов, несколько «жареных», т. е.
жарких, после этого — пироги, затем — сладкое. Все это
изобилие приготовлялось из даровых продуктов, поступавших из поместий, и поэтому не обременяло хозяев
расходами. Однако это сытое существование большей частью
бывало сереньким, однообразным. Как писал один
современник о Симбирске: «Мудрено распространить рассказ о городе, в котором ели, пили, спали и играли в карты,
где не было никакого движения, ни театров, ни концертов,
ни даже книжной лавки». Конечно, временами такая жизнь
разнообразилась традиционными блинами на масленицу,
катанием на лошадях, зваными вечерами и обедами, но в
интеллектуальном отношении оставалась скудной.
В то же время губернское и уездное дворянское общество строго придерживалось своих правил и навыков,
неукоснительно соблюдало свой этикет, который столичному жителю уже казался комичным и обременительным.
Вигель, например, вспоминая о «церемониале» пензенских дворян, писал: «...Пенза была, как Китай, не
весьма учтива, но чрезвычайно церемонна; этикет в ней
бывал иногда мучителен... Когда бывал званый обед, то
мужЧИНЬ1 теснились в зале вокруг накрытого стола, дамы...
занимали гостиную, девицы укрывались в диванной. Всякая
приезжающая дама должна была проходить сквозь строй,
подавая руку направо и налево стоящим мужчинам и целуя их
в щеку; всякий мужчина обязан был сперва войти в гостиную и
обойти всех сидящих дам, подходя к ручке каждой из них» 17.
Большое значение придавалось в провинциальных городах
поддержанию внешнего престижа. «Барыни не садились в свои

50

кареты или колымаги, не имея двух лакеев сзади, отменно
дорожили правом ездить в четыре лошади... » и т. п.
Больше всего провинциальные помещики стремились
приехать в Москву. «Помещики соседственных губерний
почитали обязанностью каждый год в декабре, на собственных
лошадях, приезжать в Москву около Рождества, и на первой
неделе поста возвращаться опять в деревню». В Москве они
имели собственные дома, преимущественно в Замоскворечье.
К ним так же, как в провинциальных городах, тянулись из
поместий длинные обозы на крестьянских лошадях «с
замороженными поросятами, гусями и курами, крупой, мукой
и маслом, со всеми жизненными припасами». Но при этом
«покупные» продукты экономили или старались не употреблять вовсе, например импортные (кофе, какао), «заморские»
вина и т. п. Сын достаточно состоятельного помещика,
жившего в Москве, Д. Н. Свербеев вспоминал, что в его детские
годы «сахар в доме у нас ценили чуть не наравне с золотом». В
эти годы в Москве, действительно, пуд сахара стоил 90 рублей,
аршин сукна — 12 рублей и т. д., так что экономия в таких
помещичьих семьях была вполне естественна.
Несмотря на дороговизну, московская жизнь неизменно
привлекала провинциальных дворян, хотя там они и
чувствовали себя несколько стесненно. Они не успевали
делать новых знакомств и «жили между собою в обществе
деревенских соседей: каждая губерния имела свой особый
округ». Зато они могли наблюдать московский «высший
свет», горячо им восхищаясь. По четвергам,

51

Г

посещая Московское благородное собрание, восторгались
статс-дамами, фрейлинами с царскими вензелями,
сановниками: «...А сколько лент, сколько крестов,
сколько богатых одеж и алмазов! Есть про что целые 9
месяцев рассказывать в уезде...» И превосходство этих
крестов, лент и алмазов было настолько очевидно, что
«...недосягаемою для них высотою знати они любовались,
как путешественник блестящей вершиной Эльбруса...»18.
Но не одно тщеславие привлекало провинциалов в
Благородное собрание и другие места светских
увеселений: для многих важным стимулом были виды на
замужество дочерей — «ведь нет почти русской семьи, в
которой не было бы полдюжины дочерей». Семьи
провинциальных помещиков с таким количеством
незамужних дочерей, не могущих найти в своем
захолустье подходящих женихов, возлагали на Москву
все надежды. Современниками она считалась «ярманкой
невест». Недаром сосед советовал матери пушкинской
Татьяны: «Что ж, матушка. За чем же стало? В Москву на
ярманку невест! Там, слышно, много праздных мест».
Сватовство часто происходило при посредстве свах,
которых было в Йоскве множество.
К Пасхе или к Троице провинциальные помещичьи
семьи покидали Москву.
Жизнь мелкопоместных дворян, осевших в Москве
или губернских городах и поступивших там на службу,
была более скромной и более однообразной.
О жизни одного из подобных семейств рассказывал в
своих воспоминаниях М. Л. Назимов, отец которого, имея
небольшое поместье с 30 ревизскими душами, был в то же
время незначительным чиновником в Арзамасе. Жалование его, видимо, было невелико, так как семья жила
достаточно скромно, хотя и имела собственный дом, «большой и красивый, с 4 колонами, балконом» и прилегающим
садом. В комнатах «стены с обоями, которые были :
прибиты гвоздочками, полы белые, без окраски, мебель
березовая с ситцевой обивкою», стены украшались картинами в дубовых рамах с портретами императоров, знаменитых полководцев и с изображениями различных городских или сельских видов. В зале, как свидетель эсте

тических запросов, стоял некий «гармонический инструмент». Погреб и кладовые были наполнены всякого рода
припасами — кадками солонины, капусты, огурцов, различными соленьями, вареньем, маслом, мукой, крупами и
«сухими лакомствами», овощами — всем, что поставляло
небольшое именьице отца. Поэтому и «гости значительных
расходов не требовали по простоте запасных продуктов и
при употреблении с чаем кизлярской водки, а при закуске
— ерофеича и наливки». Однако финансовые возможности
семьи были, видимо, значительно ограничены, что
сказывалось в первую очередь на одежде. «Одежда и обувь
у всех были очень незатейливы. Для ежедневной носки
нам (т. е. детям. — Н. Я.) перешивали костюмы из старого
платья отца или матери, да и у них был незавидный
гардероб... Шуба и шинель, салоп зимний и летний, фрак
— скорее камзол, сюртук, женские платья... шаль, платки
и несколько ниток жемчуга составляли почти все богатство
чиновного быта». Из поместья отца, кроме съестных
припасов, доставляли холст и сермяжное сукно. Из холста
делали набойку для платья, из сукна шили кафтаны и
казакины. «Ситцевые платья и сюртуки из другого сукна
одевались только в праздничные дни и когда были
гости»19.
Интеллектуальные потребности семьи были также
ограничены. Вставали в доме по-деревенски рано —■ в 6-7
часов. После чая отец уезжал на службу, «матушка,
управившись на кухне с девушками», плела кружева. Около
часу дня был обед, затем — отдых, вечерний чай. По вечерам
играли в карты. Детей учил местный диакон, при этом
старшую сестру, которая начала учиться раньше, сажал с
одной стороны «для занятия письмом и арифметическими
задачками», а младших детей, которые еще учили азбуку,
—• с другой. После учения у диакона мальчиков отдали в
нижегородское
уездное
двухлетнее
училище,
что
свидетельствовало также о малом достатке семьи. Уездные
училища не были собственно дворянскими учебными
заведениями, состав учащихся был смешанным —- туда
поступали
дети
канцелярских
служащих,
мелких
чиновников, а также купцов и мещан. По

52

53

окончании училища можно было держать экзамен в гимназию или определяться на службу в какую-нибудь кан-1
целярию, превращаясь с течением времени в чиновников,
или — что случалось не часто — возвратиться в свое поместье.
Контингент же чиновников пополнялся как за счет ;
обедневших дворян, так и выходцев из среднего СОСЛО- ]
вия. Родители купеческих и мещанских сыновей по окон- ;
чании ими уездного училища «старались немедля опре- |
делить их к местам службы, писцами в какую-нибудь
канцелярию, с самым ничтожным жалованьем, но с правами
службы», т. е. с правами на получение ордена по выслуге лет
и личного дворянства. Тем более, что с развитием
бюрократического аппарата империи возможности такой
карьеры увеличивались. В то же время существование таких
незначительных чиновников было нелегким. Юридически
принадлежащие к привилегированному сословию, они в
большинстве своем не обладали главной его привилегией —
владением землей и крепостными, а следовательно,
вынуждены были жить на жалованье, которое для мелких
служащих было незначительным. При высокой плате за
квартиры, особенно в столичных! и крупных городах, мелкому
чиновнику от жалованья еле- еле оставалось на пропитание.
В таком же положении оказывались и офицеры,
выслужившиеся из унтер-офицеров и существовавшие на
жалованье. Особенно горька была их участь по выходе на
пенсию. Одного из них патетически описывал Батюшков в
очерке «Прогулка по Москве» (1811): «Возле огромных
чертогов вот хижина, I жалкая обитель нищеты и болезней.
Здесь целое семейство, изнуренное нуждой, голодом и стужей,
дети — ПО- : лунагие, мать — за пряслицей (т. е. прялкой. — Н.
Я.)... I Отец — старый заслуженный офицер в изорванном
майорском камзоле починивает старые башмаки и ветхий ■
плащ, чтоб поутру можно было выйти на улицу, просить у
прохожих кусок хлеба». Существование мелких чиновников
было лишь немногим лучше. Получая 400-500 рублей в год,
титулярные советники, коллежские регистраторы, губернские
и коллежские секретари жили приблизительно так же, как знаменитый Акакий Акакиевич
Багпмачкин; снимали комнату на 3-4 этаже, «сотнями
бегали... по Невскому в 10-м часу утра по направлению к

54

разным департаментам, и в четвертом пополудни... они
возвращались домой из своих присутствий с портфелями
под мышкой». Затем — скромный обед: щи с куском
говядины, а вечером — посещение такого же приятелячиновника, карты и чай с копеечными сухарями. Иногда
после получки происходили пирушки. «Попойки бывали
сильные, и однажды, — вспоминал молодой чиновник, —
на Крестовском острове один из наших старших так
расходился, что упорно хотел выскочить из ялика, на
котором мы плыли Невой, и пойти по ней пешком, уверяя,
что ему, пьяному, и море по колено»20. Материальное
положение старших чиновников было лучше, но в плане
интеллектуальном, если они и отличались от молодых, то
в худшую сторону: «Все они, — писал тот же автор, — были
похожи один на другого, как наши губернские города
средней полосы России. Все они были облагороженные
русские подьячие старых времен, одевались прилично,
хотя и пестро по тогдашнему обыкновению (в то время
черное платье принято было носить только в случае
траура. — Н. Я.), — у каждого на шее была Анна или
Владимир
в
петлице».
Наличие
орденов
свидетельствовало о 25-летней «беспорочной службе» и
более высоком чине. Невысокая материальная обеспеченность и низкий общественный престиж способствовали
распространению взяточничества среди чиновников. Еще
в XVIII в. Капнист в комедии «Ябеды» заклеймил этот
порок, вложив в уста провинциальных чиновников
куплет:
Бери, большой тут нет науки,
Бери, что можно только взять,
На что ж привешаны нам руки,
Как не на то, чтоб брать?

А современник в начале XIX в. печально замечал:
«Все и вся брали взятки... А кто мог брать и не брал, на
того смотрели как на урода с 3 ногами или 2 головами.
Вся разница состояла в том, что чиновничья мелюзга:

и.

55

судьи, стряпчие, исправники, секретари и пр., цапали и
большие, многосотенные, а порою и тысячные куши, но
довольствовались и маленькими —• красненькими и синенькими... а иной раз парой гусей или поросят... Ну, а
губернатору поросенка не поднесешь... Ему подавай куши
тысячные, а порой и многотысячные»21. В связи с этим в
общественном сознании чиновники ассоциировались с
понятиями крючкотворцев и взяточников. Примеров этого
известного социального зла существует огромное количество и
в художественной, и в мемуарной литературе. Один из них
приводится в воспоминаниях С. Протасье- ва: некоего
чиновника Рюмина автор знал еще мелким служащим с
годовым окладом в 300 рублей. «...Прошло несколько лет, и
Рюмин — коллежский советник с Анною на шее. После
смерти своей оставил более 10 000 душ крестьян, огромные
капиталы, дома, дачи и прочее...»22
ПРОВИНЦИАЛЬНЫЕ ПОМЕЩИКИ.
УСАДЬБЫ
Дворяне, жившие в поместьях и занимавшиеся хозяйством, составляли большую часть своего сословия. Их
бытовой уклад, естественно, сильно отличался от жизни
столичных жителей, был непритязательнее, однообразнее,
патриархальнее. Иным был и распорядок жизни. В
провинции рано ложились спать, гости обычно не
засиживались позднее 10 часов вечера. Балы давались редко,
зато строго соблюдались посты и традиционные праздники.
По существу, жизнь большинства таких помещиков являлась
сочетанием европейских форм с привычками «милой
старины».
Дома провинциальных помещиков обычно строили
крепостные архитекторы и плотники, которые умели
поставить их так, чтобы они гармонично вписались в пейзаж.
Дом ставили обычно не на ровном месте и не на вершине
холма, открытой ветрам, а на склоне, чтобы открывался вид
на реку или окрестные поля. Такое расположение придавало
особую прелесть часто не очень красивой постройке, давало
возможность жителям любо-

■1

Баться

ландшафтом, придавало особую поэтичность вос- 0Оминаниям о
родном гнезде. «Особенно любила я, — вспоминала Н. П. Грот, — с
высокой террасы наблюдать, как солнце садилось... белой пеленой
поднималась от реки роса... Я долго до самой темноты следила, как роса
спускалась на землю, и возвращались стада с поля, как потухала заря,
утихал шум жизни и, наконец, выступал облик месяца и
зажигались-звезды. Все это научило меня рано ценить наслаждения,
почерпнутые из природы»23. Помещичий дом е фасада окаймлял
цветник или фруктовый сад. За домом располагались хозяйственные
постройки — сараи, гумно, конюшни и т, п.

В воспоминаниях М. Д. Бутурлина дается подробное
описание домов средних помещиков начала XIX в.: «неказистые дедовские помещичьи домики все почти серопепельного цвета, тесовая обшивка и тесовые крыши и
никогда не красились. В более замысловатых деревянных
постройках приклеивались к этому серому фону четыре
колонны с фронтонным треугольником над ними. Колонны
эти были у более зажиточных оштукатуренные и
вымазанные известью так же, как их капители, у менее
достаточных помещиков колонны были из тощих сосновых
бревен без всяких капителей». Внутренняя планировка дома
бывала почти везде однотипной — в Костромской,
Калужской, Орловской, Рязанской и прочих губерниях
центра Европейской России. По середине дома находилось
парадное крыльцо, в будке которого находилась боковая
дверь в «ретирадное место» (т. е. туалет), «всегда, конечно,
холодное... вход в дом не отличался благовонием». В
передней одноэтажной части дома располагались зала,
гостиная, спальня и кабинет. Вторая половина здания была
двухэтажной, причем во втором этаже чаще всего находились
детская и комнаты для молодых членов семьи, которые
выходили на больший балкон. Нижнюю часть второй
половины дома занимала девичья, кухня, кладовые и пр.
Внутреннее убранство комнат также не отличалось
богатством и изысканностью. Так, в гостиной в двух
простенках между окнами висели зеркала, а под ними —
тумбочки или ломберные

57

I
столы, у противоположной стены стоял огромный диван с
деревянной спинкой и боками, перед ним — овальный стол.

I
По обеим сторонам дивана стояли два ряда таких же
тяжелых кресел. «Вся эта мебель была набита, как ореховой
шелухой, и покрыта белым коленкором, как бы чехлами,
для сбережения под ним материи, хотя под коленкором
была нередко одна толстейшая суровая ткань». В кабинете
обычно стояла «полумягкая» клеенчатая софа и этажерка «с
лучшим хозяйским чайным сервизом, затейливыми
дедушкиными бокалами, фарфоровыми куколками и
подобными
безделушками».
Обой
тогда
редко
употреблялись, у наиболее состоятельных стены были
окрашены желтой охрой24.
Конечно, не все помещичьи дома выглядели именно
так. У крупных землевладельцев в поместьях высились
прекрасные дворцы, наполненные произведениями искусства, драгоценными сервизами, коврами. Такие дворцы
I
были в Кускове Шереметева, Воронове Ф. В. Растоп- чина,
орловской усадьбе Куракина, Рябове Всеволожского и
многих-многих других имениях вельмож, в которых они
иногда проводили лето или приезжали осенью по
охотиться, но не жили постоянно и тем более не занима- лись делами поместья. Помещики же средней руки, помещики-хозяева жили достаточно скромно. Так, далеко не
бедная помещица вспоминала, что в детстве «мы с сестрой
носили по будням платья из домашней холстинки, по
воскресеньям только ситцевые».
Соответственно значительно более скромным, хотя и
обильным, был стол провинциального помещика. Блюда
преимущественно готовились простые: щи, борщиу каши,
студень, жареные рыба, мясо или птица, а также жареные
рубцы, почки. В постные дни их сменяли уха, ' грибной суп,
окрошка рыбная, пироги с капустой, грибами и кашей. На
сладкое подавались обсахаренные! фрукты, клюква,
вишни. В большом ходу были различЦ ные квасы: из

58

морошки, брусники, красной смородины, рябины.
Будние дни в помещичьих домах обычно проходили в
хозяйственных делах. Барин принимал отчеты управляю*

59

щего или старосты, отдавал распоряжения о дальнейших
работах и т. п. Барыня с поваром обсуждала меню обеда и
ужина, принимала отчеты экономки или ключницы»
задавала работу крепостным мастерицам — швеям,
вышивальщицам, кружевницам. Дети играли или
занимались с каким-либо домашним учителем. Правда,
далеко не все помещики и помещицы усердно посвящали
себя хозяйственным делам. Были такие, как некая Мария
Дмитриевна Селиванова, которая «...до конца жизни
оставалась институткой старого времени, любила музыку,
сама мило пела... любила вспоминать жизнь в институте,
обожала всю царскую семью и была платонически
влюблена во всех великих князей... Никакими домашними
и хозяйственными делами не занималась и относилась к
ним с полным презрением. Однако по приказу свекра порой
должна была «с французским романом в руках» сидеть в
погребе в кресле и смотреть, как солили огурцы или
шинковали капусту25. М. Д. Селиванова была не одинока.
Достаточно
характерный
образ
такой
помещицы
воспроизвел и Пушкин в «Евгении Онегине». Мать
Татьяны, увезенная мужем из Москвы в деревню,
где она Бог знает кем окружена,
Рвалась и плакала сначала,
С супругом чуть не развелась;
Потом хозяйством занялась.
Привыкла и довольна стала.

В поэме она фигурирует в то время, когда
Она езжала по работам,
Солила на зиму грибы,
Вела расходы, брила лбы,
Ходила в баню по субботам.

При этом подмечена вполне реальная эволюция психологии дворянской девицы начала XIX в. Но бывало и так,
что столичная уроженка оставалась чужой в деревенской
глуши.
Но не одни бывшие институтки пренебрегали хозяйственными заботами. Нерадивых хозяев среди помещиков,
вероятно, было достаточно. Современник с огорчением
замечал, что «главные занятия зажиточных дворян
состояли в том, чтобы «ничем не заниматься, ниче^ кроме
широкого хлебосольства да время от времени тяжбою с

60
.9

соседом за то, что тот застрелил свинью, пор. тившую
соседние поля»26. Образ такого помещика, который «с утра
садился у одного из своих окон, сосал чубук и наблюдал, как
дворовый мальчик Овсийко го| няет воробьев с клумбы» 27,
нередко встречается в воспо минаниях.
Среди провинциальных помещиков в первой полови,; не
XIX в. было немало, можно сказать, «старосветских»,
придерживавшихся старых порядков и мнивших себя чуть
ли не удельными князьями. Их отличали не только
сильнейшая властность, часто переходившая в деспотизм,
убеждение во вседозволенности вследствие своего особого
положения, но и самое широкое гостеприимство, опять таки
утверждающее их «менталитет».
Ярким примером такого помещика-властелина мог
служить полтавский помещик — поветовой маршал (т. е,
предводитель дворянства губернии. — Н. Я.) П. И. Бу- любаш
— «небольшого роста, толстый, остриженный под гребенку, с
лицом, изрытым оспой, с характером настойчивым,
склонным к деспотизму», — по словам посещав,: шего его
знакомого.
У Булюбаша, как и у подобных ему помещиков, была
огромная дворня, которая «состояла чуть ли не из цело^
сотни крепостных слуг, у пана были и свой крепостной
приказчик (эконом), писари, ключники, целая дюжина
лакеев, 25 музыкантов, торбанист, игравший только прй
одних мужчинах вольные запорожские песни, повара
(кухари) с поваренками, кучера, конюхи, берейтеры, near ри
с охотничьими сворами гончих и борзых собак, охот : ники и
рыбаки...»28. Женский персонал прислуги был также
многочислен: «господыня» (экономка), которая вела
домашнее хозяйство, ведала приготовлением различных
припасов — варенья, соленья и т. п.; ключница,
занимавшаяся также изготовлением масла, сыра и npljj
«перепечайки» (хлебницы), выпекавшие хлеба и различные
печенья;
портнихи,
кружевницы,
вышивальщицу,
горничные, ткачихи и многие другие.
В имении постоянно бывало множество гостей, причем
гостили по несколько дней — «соседи знали, что в доме
маршала (т. е. предводителя дворянства — Н. Я.) „неделя“

61

(воскресенье) не кончается одним днем». Так, обычно в
воскресенье к дому Булюбаша съезжались гости: соседи,
местные чиновники, офицеры, расквартированных по
соседству полков. После обедни гости шли завтракать вместе
с духовенством. Тут они пили «водку, чай, кофе, закусывали
пирогами, разными соленьями, печеньями домашнего
изделия». Вскоре же после завтрака подавался и обед, во
время которого хозяйка с дамами и молодежью занимала
одну половину стола, за другой располагался хозяин со
своими сверстниками. В течение всего обеда гремел
крепостной оркестр, составленный «из медных и ударных
инструментов». В праздники при гостях стреляли из пушек
или из ружей. После обеда старшее поколение отдыхало, а
молодежь гуляла по саду, играла в различные игры, а после
ужина — танцевала. В танцах наряду с гросфатером,
«введенным в моду войсками, вернувшимися из-за границы»,
преобладали местные — «метелица», «журавль». «После
танцев мужчины шли во флигель, и разгулявшаяся
компания пила или наливку, или пунш с наливкой, слушая
или далеко нескромные песни торбаниста или же, по
требованию старшего поколения, стародавние украинские
думы...».
На следующий день все повторялось с начала. После
первого легкого завтрака в 10 часов следовал второй — в 12
часов, уже более солидный — «из закусок подавались икра,
колбаса, ветчина, ... пироги всевозможных сортов, заливная
рыба, заливной поросенок и прочее, и прочее, из напитков —
водки-настойки (калгановка, полынка, настойка на 40
травах, спотыкач, анисовка, перчановка и др.)». За
завтраком также играла музыка. Затем часа в три следовал
обед, потом — ужин, танцы, и так пару дней, после чего гости
разъезжались до следующего раза.
Нередко гостеприимство носило принудительный и
малоприятный характер. Кроме приглашения знакомых,
он постоянно приказывал слугам останавливать и
зазывать

62
.9

в дом всех проезжающих мимо — «для этого снаряжа- , I■
чиналась сытнейшим завтраком с неизбежною солянкою,
лись особые дежурные, обязанные просить „до пана на I обед“,
ватрушками, битым мясом, бужениною. И все это обильно
и в случае отказа даже рубить колеса»29.
І орошалось различными домашними наливками». Затем
Самовластие проявлялось Булюбашем постоянно. Так, ■
при звуках медных охотничьих рогов все садились на
при выезде куда-либо впереди его кареты ехали «два [ конюха
коней, отправлялись в „отъезжие поля“, предшествуемые
в красных куртках, на обязанности которых і лежало
стаями гончих в смычках под председательством доезжих и
предупреждать трубами встречных проезжих, : І чтобы
заслуженных псарей, а в арьергарде имея несколько телег,
сворачивали пану-маршалу с дороги — при не- |
нагруженных бездною холодных яств, бутылками с
послушании, особенно из простого народа, в дело пус- і калась
настойками, ерофеичем и наливками». Охота могла
нагайка». Если случалось, что встречный мужик на волах
продолжаться неделю и больше, все это время, если не было
спит, а волы, испугавшись криков людей | и звуков труб,
поблизости деревни или усадьбы, охотники проводили на
опрокидывали воз, «пан был доволен и I смеялся».
бивуаках. Нередко возникавшие в процессе охоты жаркие
Попадавшихся на дороге крестьян помещи- ! чьих
споры о том, чья именно собака затравила зайца,
«гоф-фурьеры» предупреждали, чтобы они не ку- І рили, а
кончались страшными ссорами, во время которых «хорошо,
выстроившись вдоль дороги, приветствовали Бу-1|| любаша
если дело ограничивалось одними ударами „столбового“
низкими поклонами. Непослушание тут же на- | называлось.
арапника по мелкопоместной спине. Случалось... что
Однажды, увидев на дороге женщин, жавших | жито и не
доходило до охотничьих ножей и кончалось порядочными...
послушавшихся требований гоф-фурьеров, ! Булюбаш
порезами»31.
«приказал поставить их в ряд и, несмотря на ] их протесты,
Наряду с охотой отличительной чертой провинциальчто они вольные казачки, а не его крепост- ! ные, каждой из ного помещичьего быта было широкое хлебосольство,
них было отпущено по несколько ударов |
приглашение и угощение гостей. Тем более, что пиры
«
*зп
1 стоили недорого — все было домашнее. «Было бы впору
1
нагайкою»
сварено и изжарено, а приправ и искусства не спрашивали,
По общему утверждению современников, псовая охота
Домашняя ветчина, говядина, куры, утки, индейки,
являлась главным и излюбленным развлечением двожирные гуси, капуста, морковь, масло — все это не зарянства, особенно поместного. «Не было такого мелкопо- I
купалось...»32.
местного дворянина, который не держал бы нескольких і
Ездили в гости и к ближним, и к дальним соседям,
борзых». У богатых же помещиков были огромные псар- I ни. «с ночевкой, чтобы не обидеть хозяев. А к именинам или
Хорошие охотничьи собаки ценились очень дорого. I Такие
храмовым праздникам понаедет тьма-тьмущая, — вспочетвероногие аристократы находились в особых условиях.
минал современник, — и гостят по нескольку дней, по
«Лучшие из борзых воспитывались и кварти- I ровали в домах целой неделе». Гости заполняли весь дом — дамы ночевали
своих владельцев, вместе с детьми их и I женами, пользуясь на одной половине, мужчины — на другой, большей частью
кушаньем с барского стола и имея | свои постели, т. е.
вповалку, на перинах, постланных на полу. «Сколько тут
тюфяки, набитые сеном и лежавшие в углу кабинета,
слышалось храпа... — добавляет саркастически автор, —
столовой и даже залы». Остальные собаки помещались в
обличавшего сон праведных, которых не
специальных псарнях на попечении псаря и его помощников.
С наступлением осени во многих поместьях начиналась подготовка к охоте. Прежде всего происходило обсуждение с егерями лучших мест предстоящей ОХОТЫ. I
Организатором обычно становился какой-либо крупный
помещик данного уезда, а его дом — местом сбора соседей-любителей и бедных 62
дворян, не имевших своей «охо63
ты», т. е. псарни, егерей и т. п. «Церемония охоты на-

смущали никакие идеи — честолюбия, известности, служения человечеству или прогрессу»33. Почивают гости
крепко и долго, затем «... в халатах распивают чай, во время
которого почетные и аккредитованные рассказчики
потешают всю честную мужскую компанию допотопными
анекдотами, побасенками, прибаутками. Затем все
одевались и к 11 часам утра выползали в гостиную, где э
ожидали их дамы и завтрак». При этом в разговор с дамами
вступать было не принято, в крайнем случае позволено
спросить о здоровье хозяйки и хорошо ли она почивала, в
большинстве же мужчины молча подходили «к ручке» дам и
садились за стол, «даже ни разу ни на одно дамское лицо»
не взглянув.
Обеды, особенно на праздники или именины хозяев, у
богатых помещиков проходили очень пышно. Так, на
именины к одной курской помещице гости съезжались к 12
часам. «В 4 часа садились за обед в садовой галерее,
уставленной цветами, увешанной гирляндами, а на
главной стене красовался сплетенный то же из цветов
вензель виновницы торжества; обеденный стол... уставлен
фруктами в вазах и ананасами в горшках; фигурное
пирожное красовалось по середине стола, а цветы и!
листочки роз разбросаны по всей скатерти. Музыка гремела, ножи и вилки бряцали, мужчины кричали, барыни
помалкивали, барышни шептались; в критическуюминуту, когда пробки шампанского ударили в потолок,:
музыканты играли туш, управляющий выскакивал из-: за
стола, махал носовым клетчатым платком и раздавался
залп из 4 пушек»34. Нередко развлечения во время приема
гостей носили примитивный и диковатый характер. Так, у
одной хлебосольной и «прогрессивной» помещицы после
обедни и обильного завтрака «мужчины шли на задний
двор, где на цепи был привязан медведь, дразнили и
застреливали, затем — такая, же травля волка, тоже
сидевшего на цепи. После этого возвращались в комнаты,
где забавлялись с домашними шутами. Один из них,
Андреяша, забавлял гостей тем, что, имея страшно крепкий
лоб, сшибался с козлом, который падал мертвым» 35.

64

г
Но были, конечно, и более «культурные» времяпрепровождения. Например, отставной генерал-майор Д.
Е. Кашкин в своем имении в Тульской губернии потешал
весь уезд разными праздниками, барскими затеями и
потехами. «В его имении был театр, где крепостные актеры
разыгрывали комедии и мелодрамы его сочинения, он сам
даже играл роли олимпийских богов... Уездное общество
щедро воскуривало ему фимиам под влиянием его обедов и
угощений»36.
Вообще
театральные
или
театрализованные
представления, а также различные игры, шарады не были
редкостью в усадебном быту. Не таким уж редким было и
чтение. В старинных усадьбах еще порой сохранялись
библиотеки, приобретенные дедами, с тяжелыми, переплетенными в кожу фолиантами — наследие века Просвещения. Правда, в начале XIX в. их уже мало читали.
Провинциальные дамы предпочитали романы типа
«Ринальдо Ринальдини», «Лолита и Фан-фан», «Мальчик у
ручья», «Разбойник поневоле, или Ужасы лесов
Шварцвальдских» и т. п. В некоторых семьях практиковались по вечерам чтения вслух. После вечернего чая
«все усаживались тут же в столовой около круглого
большого стола, на котором стояли две сальные свечи, —
вспоминала одна рязанская помещица. — Мать всегда в
зимние вечера читала вслух, помню, читались
«Отечественная война 1812 г.» Данилевского, потом
романы Э. Сю «Вечный жид», «Гордость», а также романы
Диккенса»37. В это время девочки что-нибудь вышивали, а
мальчики мастерили. Такие семейные чтения безусловно
были полезны и взрослым, и детям, хотя последние
некоторых произведений не понимали. Но что-то западало
в детскую память, возбуждало фантазию, вносило
разнообразие в монотонную деревенскую жизнь.
Наряду с дикостью, самодурством, жестокостью, полным невежеством, в дворянском провинциальном быту
существовали и явления иного порядка, своего рода культурные поместные гнезда. Возникали такие группировки
вокруг какого-либо образованного, одаренного помещика,
который объединял родственников или соседей, близких ему

65

по духу и интересам.
Такие «поместные гнезда» стали возникать еще в конце
XVIII в. По воспоминаниям Андрея Болотова, быт в его
имении Богородицком отличался особым настроем — здесь
увлекались литературой, театром, музыкой. По инициативе
хозяина в имении был организован театр, в котором ставили
пьесы Сумарокова («Рогоносец по воображению», «Приданое
обманом»), Хераскова («Безбожник»), самого Болотова
(«Честохвал», «Несчастные сироты»). В пьесах осмеивались
пороки
и
изображались
образцы
добродетели.
Исполнителями
были
молодые
соседи-помещики.
Ежевечерними
развлечениями
были
музицирование,
неазартные карточные игры и другие игры (в жмурки, фанты
и т. п.); чаепития без «бражничания», дружеские беседы.
Мемуарист отмечал особую атмосферу, царившую в кругу его
близких и друзей — искреннюю дружбу и «единодушие»,
«братское обхождение», «сотоварищество» детей и взрослых.
Эта атмосфера оказывала большое влияние и на участников
спектаклей. Интеллектуальная, дружественная обстановка
репетиций, спектаклей, последующего их обсуждения
действовала на молодых людей сильнее назидательного
морализма пьес.
Своеобразный кружок из нескольких усадеб существовал в 1820-1840-х гг. в Тамбовской губернии. Организатором и «главным устроителем» его был Н. И. Кривцов. Его
одаренность и энергия способствовали привлечению и
сплочению широкого круга окрестных помещиков.
Получивший домашнее образование в родовом поместье в Орловской губернии, в 16 лет он был зачислен в
гвардейский егерский полк, участвовал в Отечественной
войне 1812 г. и заграничных походах, под Кульмом потерял ногу, после войны путешествовал по Европе, в 1817
г. вернулся в Петербург, где вступил в литературное
общество «Арзамас». Там произошло его сближение с Н. М.
Карамзиным, П. А. Вяземским, В. А. Жуковским, молодым
Пушкиным, дружба с «арзамасцами» и увлеченивтидеями
Руссо, вынесенное им из заграничных путешествий,
определили его мировоззрение. Во время
краткой дипломатической службы в Англии Кривцов
пленился английским аристократическим бытом, жизнью в
замках, которую считал идеалом частного существования.
Однако дальнейшая его карьера ни за границей, ни в России

66

не сложилась. Этому препятствовали прямота Н. И.
Кривцова, неумение подлаживаться к начальству, попытки
внести нововведения в порученное дело. Крушение карьеры
и материальные трудности побудили его поселиться в
имении жены Любовичи Кирсановского уезда Тамбовской
губернии, расположенного в унылой, безлесной местности.
«Мало-помалу под влиянием воли и мысли этого
замечательного человека Кирсановская степь украсилась
изящной усадьбой, совершенно в европейском вкусе... Дом
был большой и удобный со всевозможным комфортом,
содержимый в неизвестных русской жизни чистоте и
порядке. В нем была большая библиотека с отдельным
помещением возле гостиной, были примыкающие к нему
оранжереи и теплицы»38. Вокруг дома был разбит большой
английский парк, посреди которого была построена красивая
башня для гостей. Ближайшими соседями и друзьями
хозяина стали Чичерины и Баратынские. Общение между
ними было самое тесное. Собираясь вместе, читали стихи,
обменивались новыми книгами и журналами, которые
выписывались из Петербурга и Москвы. Имение Кривцова
посещало много гостей. Там бывали П. А. Вяземский и Н. М.
Карамзин — старые друзья по «Арзамасу», из Саратовской
губернии приезжали князья Голицыны — отец и двое
сыновей — музыкант и художник, из Пензы — декабрист И.
Н. Горст- кин с женой, из Сердобольского уезда Саратовской
губернии — А. М. Устинов, владелец крупного поместья,
страстный садовод и любитель литературы.
Близкий кривцовскому по духу и интересам кружок
существовал и в Тверской губернии. Центром его было
имение Александра Михайловича Бакунина Прямухино —
«Тверской Парнас», как называли его друзья. Так же, как
Болотов и Кривцов, он был высокообразованный человек. С
детства живя в Италии, он закончил Туринский университет,
путешествовал по Европе. По возвращении
в Россию вошел в кружок Г. Р. Державина, сблизился с Н. А.
Львовым, И. И. Дмитриевым, М. Н. Муравьевым. Выйдя в
отставку, поселился в своем имении, посвящая большую
часть времени научным занятиям и литературе. Прекрасно
зная европейские языки, он изучил, кроме того, греческий,
латынь, древнеславянский, работал над фундаментальными
исследованиями — «Опыт мифологии русской истории»,
«История России» и др. Страстный поклонник Руссо, М. А.

67

Бакунин стремился воплотить его идеи в жизнь, занимался
самосовершенствованием, построил в имении дом —
«Прибежище Духа». Просвещенный благожелательный
хозяин Пря- мухина и его большое дружное семейство стали
своего рода интеллектуальным центром целого региона.
Здесь так же, как у Болотова или Кривцова, царила
атмосфера
дружественного
взаимопонимания,
разносторонних интересов. Близкими друзьями были
владельцы соседних поместий — Львовы, Вульфы,
Всеволожские, Загряжские, Полторацкие, Петрушкевичи.
Особенно тесными были отношения М. А. Бакунина и Н. А.
Львова, имение которого Никольское также находилось в
Тверской губернии. Друзья собирались то в Петербурге
совместно с Дмитриевым, Олениным, то в Твери, то в
Никольском или Прямухине.
Наряду с богатыми землевладельцами и среднепоместными дворянами в российских губерниях проживало и
множество мелкопоместных, жизнь которых была по большей
части очень неприглядна. Обладание несколькими
десятками крепостных часто не обеспечивало владельцам
даже скромного прожиточного минимума. В то же время,
кроме мелкопоместных, была и еще более нищенская
категория поместного дворянства, так называемые «голыши».
Современники определяли 3 категории помещиков:
«голыши», мелкопоместные и «много душные» . «Первые, т. е.
голыши, занимали местами целые селенья, состоявшие из
дворян одной и той же фамилии... У этих злополучных
дворян, кроме избы, огорода и нескольких десятин пашни и
сенокоса, ничего не было. Но впрочем, у некоторых из них
случалось одна, две и даже пять душ. Мелкопоместными
назывались дворяне, имевшие во владении от 10 до 50
душ»39. И «голыши», и мелкопоместные дворяне нередко сами
наравне
с
крестьянами
принимали
участие
в
сельскохозяйственных работах. Например, калужский
помещик Крюков, владелец 30 ревизских душ, «неустанно
работал и денно, и нощно, не брезгуя ни сохой, ни бороной, ни
заступом». Естественно, что быт этих бедных помещиков
«мало отличался от крестьянского, жили они часто со своими
же крепостными мужичками и пахали, и сеяли, и убирали с
полей свой хлебушко»40.
Кроме таких «голышей», существовала и очень зна-

68

чительная часть бедного дворянства. Об одной из таких
семей рассказывала в своих воспоминаниях известная
впоследствии общественная деятельница Е. Н. Водовозова.
Она родилась и выросла в городе Поречье Смоленской
губернии в семье бедного помещика. После смерти отца семья
оказалась на грани нищеты. Экономили на всем. Годами не
покупали одежду, перешивая все из старого, учитывался
каждый фунт муки и сахара. Из 16 детей выжило лишь 5.
Питание семьи было скудным, пища — однообразной и
тяжелой, особенно неподходящей для детей. Духовные
интересы взрослых и детей были крайне ограничены. Книг
читали мало. Первоначальное обучение младших детей
осуществлялось
старшими
или
случайными
малообразованными людьми. Скудный быт, постоянная
нехватка средств или просто их неимение, нередко и тяжелая
работа — все это вообще препятствовало получению
образования, развитию интеллектуальных способностей
бедных дворян. «Что сказать про образование так
называемых
мелкопоместных
дворян?
—
писала
современница. — Большая часть их дальше Псалтыря и
Часослова не шла, а женщины, что называется, и аза в глаза
не видели. Прибавьте к этому разные суеверия, веру в ведьм
и домовых»41.
Таким образом, ни по материальному положению, ни по
образованию такие дворяне по существу почти или вовсе не
отличались от крепостных. В то же время большинству из них
присуще
было
сознание
собственной
сословной
привилегированности. Так, одна из мелкопоместных
помещиц, владелица 20 душ, «с гордостью повторяла без
всякой надобности: „Я — дворянка“, и доказывала свое
привилегированное положение тем, что, протянув длинные
ноги, развалится, бывало в кресле, закинет руки на затылок
и зевает громко... На одном уровне образования с нею
находились сестры Глинские»42. Таких было множество.
Например, проживавшая в Вологде в 50-х гг. XIX в.
дворянская семья Воронецких отчаянно бедствовала. «Нужда
в доме царила постоянно; поминутно занимали... то на пойку
чая, то муки, чтобы замесить квашню, то даже несколько
полен дров...» Но «несмотря на крайнюю бедность, девицы
Воронецкие не забывали, что они дворянки, а брат — что он к
тому же и чиновник». При этом обе сестры были в постоянном

69

страхе, ожидая, что брат может жениться, и тогда им негде
будет приклонить голову»43. Однако, когда к одной из сестер
стал свататься приказчик, он получил отказ — преодолеть
социальное неравенство оказалось невозможно.
Полуграмотные, без средств, не могущие изменить свою
жизнь и устроить судьбу детей, тем не менее не лишенные
определенного «гонора», такие дворяне были обречены на
унизительное существование. В лучшем случае богатые
соседи «принимали в них участие»: определяли детей по
училищам или шили дочери приданое. Но такое
«благодеяние» нередко дорого обходилось неимущим. Чаще
бедные мелкопоместные дворяне на склоне лет устраивались
приживалами или приживалками к состоятельным родне
или соседям и ради куска хлеба терпели попреки и капризы
хозяев. У такого «...бедного дворянина не только не
предполагалось никакого ума или образования, но даже если
бы таковое имелось, ему, бедняку, не дозволялось
выказывать их в среде богатых или просто зажиточных
собратьев-дворян. Рта не смели открыть без спроса, без
позволения. А дозволялось им раскрывать рты только для
еды, которая часть составлялась для них из смешения всех
блюд
на
одной
тарелке,
да
для
того,
чтобы
говорить^страшные пошлости для забавы своих многодушных патронов». А в случае сопротивления «тотчас
нарядят его в шутовской колпак, выпачкают лицо сажей. А
подвернись в злой час, так еще вздуют его арапником или
выпорют плетьми на подъезде»..
Заключая это печальное повествование, мемуарист
писал: «Ничего нельзя представить себе более жалкого, чем
тогдашние шуты и балагуры из бедных дворян. Они почти не
считались людьми, во всяком случае, стояли гораздо ниже
борзых аристократов... независимые дворяне-помещики, да
небогатые, с десятком или двумя душ... не были избавлены от
побоев палкою, арапником или плетьми... И все это
переносилось ими с самым стоическим терпением»44.
Некоторые из обедневших дворян по случаю или в
результате усиленных хлопот родственников попадали в
государственные учебные заведения, большей частью военные, и становились армейскими служаками. В этом
отношении достаточно типична судьба братьев Седковых,
сыновей мелкопоместного черниговского помещика. После
смерти родителей дети были определены в «дом воспитания

70

благородного юношества» — пансион для детей дворян
Черниговской губернии. 50 пансионеров там находилось на
казенном иждивении, 15 — на содержании крупного
местного
землевладельца
князя
Куракина.
После
пятилетнего пребывания в «доме воспитания» мальчиков
направили в Петербург для зачисления в дворянский полк.
Но для того, чтобы собрать денег на дорогу, одежду и обувь,
им пришлось продать последнее достояние — отцовский
хутор. В Петербурге братья Седковы были зачислены в I
мушкетерскую роту дворянского полка, через 3 года ротного
обучения и сдачи экзаменов переведены в гренадерскую
роту, где через 5 лет были произведены в прапорщики. Так
началась для них трудная и скудная армейская жизнь.
В целом мелкопоместное дворянство влачило жалкое
существование. Старики довольствовались тем, что поставляло их небольшое хозяйство, молодежь устремлялась
в ближние города в надежде на получение какого- либо
места. Но большой препоной в этом случае являлась
недостаточность их преимущественно домашнего
образования. «Беда нашей братье с нашим дворянским
образованием, — сетовал современник. — Такие молодые
дворяне могли рассчитывать только на самые незначительные должности, пополняя армию полуграмотных
писцов» и получая мизерное жалование.
Несколько лучше жилось более удачливым, которые
сумели устроиться управляющими имениями богатых
соседей или получали более прибыльные должности в
частных заведениях. Часть таких «служащих» дворян
проживала в уездных или губернских городах, существуя за
счет «жалования» и продовольственного обеспечения из
своего имения.
В 40-50-х гг. ХГХ в. дети и внуки «голышей» и мелкопоместных дворян стали уходить в города, где, голодая и
холодая, учились на «медные деньги» и, полностью утратив
все, что связывало их с дворянским сословием, пополнили
армию разночинцев, став учителями, журналистами,
врачами.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 .Де-Рибас А. Старая Одесса. Исторические очерки и воспоминания.
Одесса, 1913. С. 59.
2. Шереметева В. П. Дневник В. П. Шереметевой. М., 1916. С. 23.

71

3. Евреинов М. М. Из воспоминаний // Русский архив. 1875. Кн. 1, № 3.
С. 335.
4. Шереметева В. П. Дневник В. П. Шереметевой. С. 88, 90.
5. Врангель Н., барон. Старые усадьбы. СПб., 1999. С. 110.
6. Назимова М. Г. Бабушка М. Г. Разумовская // Исторический
вестник. 1899. Т. 75. Кн. 3. С. 846.
7. Шереметева В. П. Дневник В. П. Шереметевой. С. 124.
8. Вяземский П. А. Очерки и воспоминания // Русский архив. 1877.
Кн. 1, № 3. С. 305-306.
9. Протасъев С. Страницы из старого дневника // Исторический
вестник. 1887. Т. 30. № 11. С. 423. О том же: Лотман М. Ю.
Беседы о русской культуре. СПб., 1994. С. 137.
10. Вяземский П. А. Заметки из воспоминаний кн. П. А. Вяземского //
Русский архив. 1867. № 7. С. 1070.
11. Сушкова Е.А. Записки. Л., 1928. С. 47.
12. Мениден С. В. Лучи прошлого. Отрывки из семейной хроники //
Русская старина. 1908. Т. 134, № 4. С. 111.
13. Протасъев С. Страницы из старого дневника. С. 423.
14. Селиванов В. В. Предания и воспоминания. СПб., 1881. С. 145.
15. Вигелъ Ф. ф. Воспоминания. М., 1864. С. 299.

72

16.
17.
18.
19.

Там же. С. 21.
Там же. С. 116.
Там же. С. 290.
Назимов М. Л. В провинции и в Москве с 1812-1828 гг. Из
воспоминаний сторожила // Русский вестник. 1876. Т. 124, № 7. С.
76-77.
20. Свербеев Д. Н. Записки. Т. 1. М., 1891. С. 230.
21 .Макаров Н. Мои семидесятилетние воспоминания и вместе с тем моя
предсмертная исповедь. СПб., 1881. Ч. 1. С. 50.
22. Протасъев С. Страницы из старого дневника. С. 424.
23. Грот Н. П. Из семейной хроники. СПб., 1900. С. 20.
24. Бутурлин М. Д. Записки // Русский архив. 1897. Кн. 2, № 5-8. С. 39.
25. Лелонг А. К. Воспоминания // Русский архив. 1913. Кн. 2-3, № 7. С.
57.
26. Макаров Н. Мои семидесятилетние воспоминания. С. 12.
427. Волховский Ф. В. Отрывки одной человеческой жизни // Современник. 1912. Кн. 3, № 3. С. 97.
28. Лазаревский А. М. Из прошлой жизни малорусского дворянства //
Киевская старина. 1888. Т. 23, № 10. С. 150.
29. Там же. С. 155.
30. Там же. С. 157.
31 .Макаров Н. Мои семидесятилетние воспоминания. С. 8, 10.
32. Дмитриев М. А. Мелочи из запаса моей памяти. М., 1869. С. 17.
33. Макаров Н. Мои семидесятилетние воспоминания. С. 12.
34. Сушкова Е.А. Записки. С- 91.
35. Макаров Н. Мои семидесятилетние воспоминания. С. 45.
36. Сабанеева Е.А. Воспоминания о былом. С. 430,
37. Лелонг А. К. Воспоминания. С. 79.
38. Каждая И. Из истории русской усадьбы // Мир русской провинции и
провинциальная культура. СПб., 1997. С. 130.
39. Макаров Н. Мои семидесятилетние воспоминания. С; 51.
40. Сабанеева Е.А. Воспоминания о былом. С. 419.
41. Николаева М. С. Черты старинного дворянского быта. С. 1118.
42. Там же.
43. Пантелеев Л. Ф. Из воспоминаний прошлого. С. 28.
44. Макаров Н. Мои семидесятилетние воспоминания. С. 8, 17.

РАЗВЛЕЧЕНИЯ И
УВЛЕЧЕНИЯ
БАЛЫ
Развлечения столичного дворянства обуславливались различными обстоятельствами: положением на иерархической
лестнице, имущественным состоянием, личными склонностями.
Высшие круги дворянской аристократии, непосредственно
связанные с императорским двором, вращались в орбите
придворной жизни. Помимо министров и высших сановников, в
эту сферу входил и большой штат придворных.
Высший привилегированный штат царского двора
составлял 400 человек, императрицы — 330, наследника — 11
человек. Кроме этого, свои дворы имели великие князья и
великие княгини. Величина придворного штата призвана была
подчеркнуть богатство и величие самодержца всея Руси.
Дворцовым церемониям, приемам, праздникам придавалось важное значение. Придворные собрания делились на
утренние и вечерние. На утренних собраниях для принесения
поздравлений императору, императрице или кому-либо из
великих князей в дни «тезоименитства» или каких-либо особых
торжеств присутствовали фрейлины, камергеры, статс-дамы,
высшие
сановники,
члены
дипломатического
корпуса,
приглашенные генералы. На вечерние собрания допускались
только высшие придворные чины, в особых случаях
приглашались выдающиеся артисты иди ученые.
Особой роскошью отличались придворные балы. В молодые
годы император Александр I очень увлекался балами, будучи
сам прекрасным танцором. По великолепию придворные балы
начала XIX в. напоминали времена Екатерины II.
Особенно блестящими и оживленными были придворные
маскарады в Зимнем дворце, на них раздавалось до 5 тысяч
пригласительных билетов.
С 8 часов вечера бесконечный ряд великолепных дворцовых зал открывался для посетителей, и их наполняла пестрая
толпа костюмированных гостей — рыцарей, черкесов, купцов,

74

татар, дам в масках и тяжелых парчовых платьях, пажей,
изящных пастушек и экзотических «ханов». Около 10 часов
открывались двери из внутренних покоев и появлялся сам
радушный хозяин — император Александр I. Он открывал бал.
Во зремя танцев лакеи разносили чай, мед, прохладительные
напитки, мороженое. Танцы продолжались далеко за полночь.
При Николае I также устраивались балы и маскарады, но
не только во дворце, но и в загородных резиденциях —
Петергофе, Павловске, Гатчине. Когда в 1834 г. праздновалось
совершеннолетие
наследника
престола
Александра
Николаевича (будущего императора Александра II. — Н. Я.),
петербургское дворянство отметило это великолепным балом в
доме Д. Л. Нарышкина (угол Караванной и набережной
Фонтанки). «Огромных комнат этого дома оказалось
недостаточно, потребовалось вновь построить большую столовую
залу... Зала была устроена в виде шатра, два огромных венца
посреди ее были уставлены свечами, от них шли огненные
гирлянды к гигантским пальмам... При входе в зал была устроена из редких растений беседка, вокруг стоявшей здесь софы
была с обеих сторон и сверху решетка, по которой извивались
свежие виноградные лозы; зрелые грозди винограда висели
сверху... Пригласительных билетов было разослано 1500»1.
Балы, званые вечера, маскарады занимали большое место в
жизни всего высшего общества. Помимо развлечения, они
предоставляли возможность «неформального

75

общения», участия в общественной жизни своего сословия.
Здесь можно было узнать последние политические или
придворные новости, выяснить тонкие нюансы придворной
политики; при случае как бы невзначай обговорить
какие-либо вопросы. Несмотря на строгий ритуал
подобных собраний, характер поведения на них был более
свободным, непосредственным, чем на службе или в
светской гостиной. Поэтому для молодежи балы предоставляли прекрасную возможность пофлиртовать или
встретиться влюбленным. Дамам балы давали возможность продемонстрировать роскошные наряды и драгоценности, модные прически.
Участница одного из великосветских петербургских
балов восторженно описывала его в письме к матери:
«Собралось все, что было изящного, важного, в больших
нарядах, все фрейлины и дамы при знаках, почти все
причесаны с цветами и с «марабу» (т. е. с перьями
аиста-марабу. — Н. Я.) на голове. Платья из розового или
малинового крепа на атласе, платья петинетовые тоже на
атласе, платья белые креповые на перкале с цветочными
гарнитурами; много бриллиантов, и эффект модных дам —
это бриллиантовые аграфы или изумрудные или из других
камней... Волосы сзади собирают вокруг большой буклей, а
в середине они также перевязываются пряжкой... Это
очень красиво... Танцевали английский вальс... Потом
котильон... После ужина тотчас начали снова танцевать.
Когда вернулись домой, было 4 часа»2.
В Петербурге самыми блестящими в начале XIX в.
считались балы в доме графа Воронцова — в день каждого
бала дом графа представлял великолепное зрелище: на
каждой ступени роскошной лестницы стояли ливрейные
лакеи, внизу — в белых кафтанах (ливрея Дашковых), на
второй половине лестницы — в красных кафтанах (ливрея
Воронцовых). Столь же блистательным был и парадный
зал. «Вообще все приемы графа Воронцова- Дашкова
отличались царским великолепием»3.
В Москве балы проходили менее регламентированно, чем
в чощуэном Петербурге, и устраивались чаще — не

только в домах знати, но и среднего и даже бедного
дворянства. Приехавший в Москву молодой провинциал
восторженно описывал бал в Благородном собрании: «Вход в
освещенные комнаты, особливо огромнейший длинный зал,
наполненные лучшим дворянством обоего пола, был
поразителен. В тот вечер до 4 тысяч персон, собранных в
одном доме, одетых в лучшее платье, особливо дамы и
девицы, украшенные бриллиантами и жемчугом, составляли восхитительное зрелище... На внутренних верхних
балконах... два оркестра музыкантов, один инструментальный, а другой — роговой музыки... по обеим сторонам
мягкие диваны для сидящих зрителей. Посреди зала в
несколько кругов танцуют. Зал, великолепнейший и
обширнейший, освещен множеством люстр и разноцветных
в стаканчиках огней»4.
Танцы в частных домах и Благородном собрании нередко продолжались до 6 часов утра. В таких случаях от
невероятной жары и духоты — освещавшие залу свечи
поглощали кислород и сильно согревали воздух — особенно
сильно страдали дамы: волосы теряли завивку, перчатки
«промокали», платья прилипали к телу.
Поскольку освещение бальных зал обходилось дорого
(восковая свеча стоила 50 копеек, сальная — 12 копеек),
менее богатые хозяева старались сэкономить на освещении,
при этом случалось, что «с одного конца залы в другой
нельзя было узнать друг друга».
Балы в домах вельмож нередко заканчивались роскошным ужином. Так, на ужинах у графа А. Г. Орлова
подавали аршинных стерлядей, спаржу из своих оранжерей,
ананасы. У Бородиных (в феврале) яблоки и груши, «груды
конфектов». Балы и ужины обходились хозяевам в огромные
суммы.
Роскошные балы давались не только в Петербурге и
Москве, но и других крупных губернских городах. Особенно
выделялась в этом отношении Одесса, в то время молодой,
бурно развивающийся город. Великосветские балы и
празднества происходили там в домах герцога Ришелье,
Сен-Пре, графов Сабаньских, Потоцкого. На некоторых
балах, например у Папудовой, присутствовало до 580 гостей.

77

При этом, как вспоминал современник: «При всей
аристократичности балов на них не соблюдался, однако,
излишне строгий этикет. Изношенный фрак журналиста
или профессора лицея нисколько не чувствовал себя неловко
наряду с фрачной парой, только что вышедшей из-под
ножниц модного портного»5.
Внутренняя организация была подчинена определенному ритуалу. Вот как описывал его историк Петербурга:
«Балы богатых вельмож представляли следующую картину.
Зал освещался множеством восковых свечей, горевших в
хрустальных люстрах и медных настенных подсвечниках.
По дзум сторонам залы у стен стояло множество раскрытых
ломберных столов, на которых лежало по 2 колоды
нераспечатанных карт. Музыканты размещались у
передней стены на длинных, установленных амфитеатром
скамейках: когда гостей съезжалось довольно, музыка
открывала бал польским при торжественных случаях с
аккомпанементом хора певчих. Протанцевав минут пять,
знатнейшие пожилые особы садились за карты, а вместо них
начинали отличаться молодые!..»6 После торжественного
польского следовал более живой и свободный вальс. «Вальс
создавал для нежных объяснений особенно удобную
обстановку:
близость
танцующих
способствовала
интимности, а соприкосновение рук позволяло передавать
записки»7. Кроме вальса, танцевали полонез, экосез,
мазурку, котильон. В 40-х гг. в России появляется новый
танец — полька, но на великосветских балах ее не
танцевали.
Уменью хорошо танцевать придавалось огромное значение, поэтому обучение танцам в дворянском обществе
начали рано. В богатых столичных семьях детей 5-6 лет
обучал приглашаемый учитель — танцмейстер. Часто
устраивались и детские танцевальные вечера или балы.
Танцам девочек учили и в институтах благородных девиц,
мальчиков — в кадетских и пажеском корпусах, лицеях.
Хотя нередко танцевальная наука «доставляла немалые
мучения маленьким ученикам, зато потом она
способствовала изяществу и легкости движений, отличавших лвбдей из „хорошего общества“».

78

МАСКАРАДЫ
И МУЗЫКАЛЬНЫЕ ВЕЧЕРА
Наряду с балами существовали и другие развлечения —
музыкальные вечера, концерты, маскарады. Концерты
первоначально устраивались большей частью весной, когда
во время Великого поста театральные представления были
запрещены. Наряду с отечественными певцами и
музыкантами приезжало много гастролеров из-за границы.
Концерты посещались в основном людьми обеспеченными,
преимущественно просвещенными дворянами. Стоимость
билетов была достаточно высокой. Так, в Москве в 1801 г. в
Петровском театре состоялся концерт, на котором
исполнялась оратория Гайдна «Сотворение мира». Там было
собрано «около 300 лучших музыкантов и певцов». Концерт
привлек большое число «лучшей московской публики»,
несмотря на довольно высокую цену билетов — 5 рублей.8 В
1820-1830-х гг. цена билета поднялась до 10 рублей.
В Петербурге с первых лет XIX в. концерты происходили в так называемой «Старой филармонической зале»
на Невском проспекте против Казанского собора. Там
исполнялись оратории и мессы Гайдна, Моцарта, Бетховена.
В 1830 г. этот дом стал принадлежать В. В. Энгельгардту, известному богачу. Хлебосольный хозяин, славившийся своими обедами, он интересовался литературой,
был членом литературного общества «Зеленая лампа». В
дружеский круг его входили В. А. Жуковский, А. С. Пушкин,
М. И. Глинка, П. А. Вяземский, А. И. Тургенев. Дом на
Невском проспекте В. В. Энгельгардт подверг коренной
перестройке, предназначая его для публичных увеселений
— балов, маскарадов, музыкальных вечеров. В соответствии
с этим залы были роскошно отделаны, одна — в готическом
стиле, другая — в восточном и т. д. Тут же находился
ресторан и костюмерная, где можно было получить за плату
маскарадный костюм. Первоначально балы и маскарады в
доме Энгельгардта неохотно посещались дворянами. Но
после того, как маскарад в этом доме посетили император
Николай I, великий князь Михаил Павлович, а также
герцог Вюртембергский, высшее общество устремилось туда.
Эти маскарады стала часто посещать и императрица, которая, как заметил один из гостей, «все смелее и смелее

79

интригует молодых людей на энгельгардтовых балах».
Благодаря посещениям членов царской семьи на вечерах в
доме Энгельгардта стало бывать и высшее общество. В то же
время
здесь
проявилась
примечательная
черта,
свидетельствующая о новых веяниях в русской жизни, — на
балах и маскарадах наряду с великосветской знатью
присутствовали и купцы «в народной одежде». Появление
там императора и других высоких особ как бы санкционировало их присутствие.
В менее чинной Москве подобное явление имело место
еще в самом начале XIX в. В последний день масленицы
1801 г. на маскараде в Петровском театре «людей обоих
полов наполнено в обеих залах чрезвычайное множество
разных сословий: дворянства, купечества и иностранцев,
одетых в разные маскарадные платья и с разными
карикатурными масками»9, — вспоминал мемуарист.
Так, усиление экономической значимости купечества
побуждало не только правительство, но и дворянское
общество в какой-то мере считаться с этим новым явлением.
В 1835 г. Энгельгардт лишился привилегии на устройство маскарадов, но дом его стал центром музыкальной
жизни Петербурга. Здесь с концертами выступали
известные европейские и отечественные музыканты: К. и Л.
Мейер, А. Герке, Ф. Лист, К. Шуман, А. Г. Рубинштейн, Дж.
Фильд. Концерты их посещались почти исключительно
наиболее просвещенной верхушкой дворянского общества
Петербурга. В этих кругах интерес и любовь к музыке были
широко
распространены.
Представители
столичной
культурной элиты не только посещали концерты и
музыкальные вечера, но знакомились и сближались с
исполнителями. Так, дом известной польской пианистки М.
Шимановской, поселившейся в Петербурге, посещали
Пушкин, Грибоедов, Жуковский, братья Ви- ельгорские,
Вяземский. В доме В. Ф. Одоевского, который сам был
прекрасным музыкантом, частыми гостями были Глинка,
Виельгорские, Грибоедов. Посещали его и приезжие
гастролеры — Ф. Лист, Г. Берлиоз, Роберт и Клара Шуман.
В отличие от XVIII в., когда музыкальные увлечения
вельмож ограничивались созданием собственных оркестров

80

или обучением музыкально одаренных крепостных, причем
собственное исполнение музыкальных или вокальных
произведений считалось неприличным для дворянина, в
XIX в. положение меняется. В Москве и Петербурге не
только во многих домах держали крепостные оркестры и
хоры, но многие сановники сами играли на различных
музыкальных инструментах. Например, Андрей Разумовский, большой почитатель Гайдна и Баха, участвовал в
квартете, исполнявшем их произведения. Большинство
светских дам пело или играло на различных инструментах.
Прекрасным музыкантом был и А. С. Грибоедов, который
часто играл у своих знакомых произведения любимых
композиторов: Моцарта, Бетховена, Гайдна, Вебера.
Еженедельно устраивал у себя музыкальные вечера петербургский меломан А. Г. Теплов. Кроме концертов, даваемых
вельможей-меценатом для своих гостей, музыкальные
вечера стали организовываться для более широкой публики.
Такие концерты устраивались во дворце Строганова на
Невском проспекте, в Аничковом дворце, в зале дома
Мятлевой на Исаакиевской площади, дворце Шереметева на
Фонтанке, зале графа Кушеньева и др. Зрители делились на
две группы: «каждая знатная особа платить имеет по своему
благорассуждению»,
что
касается
«обыкновенных»
посетителей, то они платили первоначально 1-2 рубля за
билет, потом 5 рублей ассигнациями10.
С ростом дворянской культуры в целом распространяются и музыкальные интересы. В самой далекой и глухой
провинции дворянские дети начинают обучаться основам
музыкальной грамоты и игры на фортепиано, клавикордах,
струнных инструментах.
В среде дворянства появляются не только любители и
исполнители музыкальных произведений, но подлинные
знатоки и серьезные музыкальные критики. Такими были
В. Ф. Одоевский, о музыкальных интересах которого будет
сказано ниже, и А. Д. Улыбышев. Воспитывавшийся в
детстве в Германии, в молодые годы он был связан с кругами
декабристов, затем успешно сделал карьеру в министерстве
иностранных дел. В 1830 г. вышел в отставку, поселился в
своем имении и посвятил себя написанию замечательной

81

трехтомной «Новой биографии Моцарта», изданной в
Лейпциге на французском языке. Просвещенный меломан,
он завел в имении собственный симфонический оркестр и,
как вспоминал П. Д. Боборыкин, «много сделал для
поднятия уровня музыкальности» в тогдашней Казани,
губернском городе со скромными интеллектуальными
запросами.
Так постепенно музыка все больше входит не только в
столичный, но и провинциальный дворянский быт.
ТЕАТРАЛЬНЫЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ
Излюбленной музыкой российской знати еще со второй
половины XVIII в. были произведения итальянских
композиторов. Они сохранили популярность и в начале XIX
в., особенно в оперном жанре. Наибольшим успехом
пользовался «Севильский цирюльник» Россини. В Петербурге и Москве подолгу гастролировали итальянские
оперные труппы.
В 1820-х гг. русское общество стало больше обращать
внимания на немецкую музыку. Излюбленным композитором становится Моцарт, при этом особенным успехом
пользуется его «Дон Жуан».
В то же время уже с начала XIX в. в связи с нарастанием патриотических настроений в период кампаний
1805-1807 гг. и, особенно, Отечественной войны 1812 г.
стала интенсивно развиваться и отечественная музыка.
Под влиянием этих общественных настроений даже приглашенный в качестве придворного капельмейстера итальянец-композитор. Кавос стал писать оперы на русские
темы («Добрыня Никитич или Страшный замок», 1818;
«Илья-богатырь», 1806; пользовавшийся большой популярностью «Иван Сусанин», 1815; «Жар-птица или приключения Ивана-царевича», 1822; и др.). Однако мелодический строй этих произведений был скорее итальянским, нежели русским. Значительно более национальный
характер носило творчество видного московского оперного
композитора и театрального деятеля А. Н. Верстов- ского.
Особенно популярны были его опера «Аскольдова могила»
и баллада «Черная шаль». Родоначальником же русской

82

классической музыки стал М. И. Глинка. Его
произведения основаны на богатейших традициях народной музыки, их отличают светлый, жизнеутверждающий характер, красота и выразительность мелодий.
Творчество Глинки утвердило национальный характер
русской музыки. В 1836 г. им была закончена и поставлена опера «Иван Сусанин» («Жизнь за царя»). О ней
видный музыкальный критик того времени В. Ф. Одоевский писал: «С оперою Глинки явилось то, что давно ищут
и не находят в Европе — новая стихия в искусстве, и
начинается в его истории новый период: период русской
музыки». Частый посетитель салона Жуковского и
Дельвига, М. И. Глинка был близок пушкинскому кругу
литераторов. Под влиянием творчества гениального поэта
им была написана опера «Руслан и Людмила» и 10 романсов на слова Пушкина. Творец классической русской
оперы, М. И. Глинка создал и ряд национальных симфонических произведений — знаменитую «Камаринскую»,
«Вальс-фантазию» и др.
В Петербурге оперные спектакли ставились на сцене
так называемого Большого театра. Вместимость его по тем
временам была огромна — несколько сот человек,
оформление спектаклей — роскошным. В волшебных операх
с помощью машин демонстрировали полеты драконов,
раскалывающиеся
горы,
низвергающиеся
водопады.
Известный театрал Жихарев рассказывал о постановке
оперы «Князь-невидимка»: «...В первый раз в жизни мне
удалось видеть такой диковинный богатый спектакль.
Декорации большей частью кисти Корсини и Гонзаго. Это —
настоящие чародеи; машинист от них не отстал и удивляет
своим искусством, то видите вы слона, который ходит по
сцене как живой, поворачивает глазами

83

и действует хоботом; то Личарда-Воробьев, не двигаясь с
места, 12 раз кряду превращается в разные виды; то у
Цимбалды вырастает сажень в 10 рука, и все это делается
так быстро и натурально, что не успеваешь глазом моргнуть,
как превращение и свершилось»11.
На сцене Большого театра, кроме оперных спектаклей,
ставились балетные, а также драматические — до открытия
Александрийского
театра.
Репертуар
русского
драматического театра был весьма разнообразным. Еще
ставились классицистические трагедии Сумарокова, Хераскова с сюжетами из античной истории и мифологии.
В 1810-х гг. большим успехом стали пользоваться
трагедии, посвященные темам национальной борьбы за
независимость — «Князь Пожарский» Крюковского,
«Дмитрий Донской» Озерова. Когда последнюю трагедию
поставили в Большом театре во время Отечественной войны,
постановка вызвала взрыв патриотических чувств; «Когда
актер Бобров, игравший боярина, сказал первые два стиха
своего монолога: „Спокойся, о княжна, победа совершена,
Разбитый хан бежит, Россия свобож- дена“ — театр
задрожал от рукоплесканий, все зрители вскочили с мест,
закричали ура, махали шляпами, платками и в
продолжении нескольких минут актер не мог продолжать
своего монолога»12.
В 1820-х гг. репертуар драматических театров пополнился романтическими драмами. Некоторые из них, принадлежавшие перу Н. Полевого и Н. В. Кукольника, были
написаны на сюжеты отечественной истории — «Рука
Всевышнего отечество спасла», «Князь Михаил Васильевич
Скопин-Шуйский» Н. В. Кукольника, «Елена Глинская»,
«Дедушка русского флота» Н. Полевого и др. Романтическим
драмам была присуща фантастичность сюжета или введение
в него каких-либо таинственных обстоятельств: призраков,
предзнаменований, нагромождений надуманных эффектов.
Вместе с тем, изображение возвышенных чувств и
прекрасных порывов, динамичность сюжета привлекали
зрителей.
Романтической драме, так же как классицистической
трагедий, были присущи и определенные штампы

84

исполнительского искусства. Воспроизведение на сцене
только сугубо отрицательных или идеально положительных
героев приводило к созданию трафаретных масок. «Крупная
курчавая голова — это принадлежность героя, рыжий,
всклокоченный парик, низко опущенная голова, дико
выпученные глаза, мечущие искры исподлобья, — это
изображение злодея. Певучий тон у первого, хрипящий — у
второго. Дикие завывания как с той, так и с другой стороны
служили указанием внутреннего подъема»13, —: вспоминал
старый актер.
В 1831 г. в Большом театре состоялась премьера гениальной драмы Грибоедова «Горе от ума», однако постановка не имела успеха. В 1836 г. уже на сцене Александрийского театра увидел свет «Ревизор» Гоголя. Несмотря на то что на репетициях присутствовал сам автор, а
премьера прошла в торжественной обстановке в присутствии
Николая I и двора, пьеса по существу не была понята
зрителями. Острую социальную драму актеры играли как
легкую комедию. После нескольких представлений в прессе
появились отрицательные рецензии на спектакль.
Реалистическая драматургия займет почетное место на
русской сцене много позднее — в 50-60-е гг. XIX в. Тем не
менее, драматический театр стал для современников не
только источником ярких, возвышенных впечатлений, но и
своего рода клабом, где живо обсуждали общественные
проблемы, вели смелые речи, аплодировали тираноборцам.
Наибольшим успехом у аристократической публики
пользовался балет. Первоначально балет как самостоятельный вид искусства не существовал на русской сцене.
Танцевальные номера входили в оперные и драматические
спектакли, при этом по ходу действия танцовщики
произносили реплики и пели. С приходом в театр и театральное училище таких талантливых балетмейстеров, как
И. И. Вальберх и особенно, Ш. Л. Дидло (с 1801 г.),
танцевальные номера постепенно приобретают самостоятельное значение. В 1806 г. в оперу «Илья-богатырь»
(либретто И. А. Крылова, музыка Кавоса) входили уже
большие балетные эпизоды. «Зачарованную княжну Всемилу, — отмечала газета того времени, — окружало мно-

85

жество девушек, из которых многие начинают балет».
Наряду с балетными номерами Дидло ставит и собственно
балеты на мифологические сюжеты: «Аполлон и Дафна»,
«Ацис и Галатея», «Зефир и Флора» и др.
Их отличала поэтическая возвышенность содержания и
высокий профессионализм. Современники высоко оценивали искусство балетмейстера. М. Н. Загоскин писал:
«Сколько поэзии в балете „Ацис и Галатея“! Дидло не
балетмейстер, а живописец». Одержимый страстной любовью к своему искусству, Дидло не только по существу
создал балет как самостоятельный вид искусства, но воспитал плеяду талантливых исполнителей — сначала
танцовщиц Иконину, Новицкую, Колосов^, позднее Истомину, Телешову, Азаревичеву, Дидло-младшего.
Во втором десятилетии XIX в. наряду с мифологическими балетами («Тезей и Ариадна», «Федра и Ипполит»)
Дидло ставил и драматические балеты: «Леон и Таманда,
или Молодая островитянка» (1818), «Кавказский пленник»
(по поэме Пушкина, 1823). Восхищенное восприятие
современниками балета в лице талантливых его представительниц выразил Пушкин в известных строфах,
посвященных Истоминой:
Блистательна, полувоздушна,
Смычку волшебному послушна,
Толпою нимф окружена Стоит
Истомина, она,
Одной ногой касаясь пола,
Другою медленно кружит,
И вдруг прыжок, и вдруг летит,
Летит как пух из уст Эола...

Балет становится не только общепризнанным и наиболее привилегированным видом театрального искусства.
Ему уделяются большие средства, он обеспечивается
государственными субсидиями. Московские и петербургские театры имеют постоянные высококвалифицированные балетные труппы из лучших учеников театрального
училища. Для балетных спектаклей выписываются самые
известные иностранные гастролеры. Балет становится
модой. Представления посещаются не только великосветской публикой, но и высочайшими особами —
членами царской семьи. Балетные постановки поражали
зрителей роскошью и высоким уровнем мастерства, что

86

признавалось и иностранными балетоманами. Вместе с
тем, внимание двора и вельможных зрителей нередко
влекло за собой тяжелые последствия как для отдельных
артистов и, особенно, артисток, так и для искусства в
целом. Например, император Николай I, считавший себя
абсолютным авторитетом во всех сценических вопросах,
часто вмешивался в постановки, требуя выполнения своих
указаний. «Государь очень интересовался постановкой
балета „Восстание в серале“, где женщины должны были
представлять различные военные эволюции, — вспоминал
артист Бурдин. — Для обучения всем приемам были
присланы хорошие гвардейские унтер-офицеры. Сначала
это занимало танцовщиц, а потом надоело, и они стали
лениться. Узнав об этом, государь приехал на репетицию и
строго объявил театральным амазонкам: если они не будут
заниматься как следует, то он прикажет поставить их на
два часа на мороз с ружьями в танцевальных башмачках.
Надобно было видеть, с каким жаром перепуганные
рекруты в юбках принялись за дело»14.
Полным произволом были отмечены действия театральной дирекции и городских властей по отношению к
артистам. Так, генерал-губернатор Петербурга Милорадович, слывший большим театралом, угрожал балерине
Новицкой «смирительным домом» за отказ от несоответствующей ей роли. Угроза так сильно подействовала на
молодую артистку, что на другой день она заболела
«нервической горячкою», и через несколько дней ее не
стало15.
Театры, находившиеся в Петербурге и Москве, были
императорскими, т. е. государственными, и управлялись
дирекцией императорских театров.
В Петербурге в начале XIX в. такими театрами были:
дворцовый театр в Эрмитаже, Большой театр, располагавшийся между Мойкой и Екатерининским каналом и
Малый театр у Аничкова моста на Невском проспекте.
Наряду с русскими оперной, балетной и драматической

87

труппами там выступали французская и итальянская.
Содержание театров и актерских коллективов обеспечивалось государством, но распределение средств производилось неравномерно. Например, жалование балетных
артистов было значительно большим, чем оперных или
драматических. Особенно дорого стоили иностранные
артисты. Если на русскую труппу в 1803 г. было ассигновано
40 500 рублей, то на французскую оперную и драматическую
— 114 400 рублей, а на оперную итальянскую — 4600
рублей. Это объяснялось популярностью и, так сказать,
«имиджем» каждой из них.
В Эрмитажном театре ставились по преимуществу оперные и балетные спектакли, на которые часто приглашались
иностранные исполнители. Театр этот посещался исключительно членами царской семьи и придворными.
В Большом театре чаще ставились балетные и оперные
спектакли, в Малом — большей частью драматические. И те
и другие посещались.
В 1832 г. по проекту знаменитого архитектора К. И.
Росси в Петербурге был построен прекрасный драматический театр, получивший название в честь жены
Николая I, Александры Федоровны — Александринский. А в
1833 г. закончилось строительство еще одного театра (ныне
государственный Малый театр оперы и балета), названного
в честь брата царя великого князя Михаила Павловича
Михайловским. В нем преимущественно выступали
итальянская и французская труппы. Это обстоятельство
дало название улице между Михайловской и Манежной
площадью — Итальянской.
Новые театры появились в начале XIX в. и в Москве. В
1806 г. был открыт Малый театр, ставший преимущественно
драматическим, в 1825 г. — Большой театр, где ставились
оперные и балетные представления.
Во второй четверти XIX в. театры все больше привлекают зрителей. Залы столичных театров посещаются дворянством чаще, чем концерты.
Театр, главным образом Александринский, охотно
посещал император Николай I. Театральные представления, особенно комедии, были одним из его любимых

развлечений. Неслучайно, что по его желанию был
построен театр в Красном селе под Петербургом, где во
время летних лагерных сборов находились гвардейские
полки. Театр посещался исключительно гвардейскими
офицерами и их семьями.
Естественно, что посещения императорской фамилии
привлекали в театр не только придворное окружение, но и
сановную знать Петербурга. Но наиболее «аристократичным» все же являлся Малый театр.
Театральное искусство увлекало как представителей
просвещенной дворянской «интеллигенции», удовлетворяя
их эстетические и общественные запросы, так и «золотую»
молодежь, особенно гвардейских офицеров, которые
чувствовали себя там свободнее, чем в светских гостиных. В
театр можно было опоздать или уйти раньше, здесь не так
строго соблюдалась субординация, наконец, можно было
шумно восторгаться игрой любимой актрисы или освистать
нелюбимых.
И кроме того, театр становился модой. Как вспоминал
Голицын:
«Оперные
спектакли,
преимущественно
итальянские, посещали... из моды... было много таких,
которые шли в оперу ради того, чтобы на других посмотреть,
благо весь московский „бомонд“ был там налицо, а равно и
себя показать, и в ряду этих последних первое место
занимали чадолюбивые мамаши, выводившие своих дочек,
жаждавших надеть на себя узы Гименея».
Вместе с тем в 1830-1850-е гг. в задних рядах партера,
на верхних ярусах и «галерке» появляются и иные зрители:
студенты-разночинцы,
«гостинодворцы»
—купцы
и
приказчики, мелкие чиновники — канцеляристы и даже
вовсе «простой народ» — ремесленники, слуги.
Посетители театров размещались в зрительном зале
соответственно своему чину и положению в обществе.
В придворном Эрмитаже зрители рассаживались по рангам, причем места определял гофмейстер. В казенных
театрах существовал приблизительно такой же порядок,
который соблюдался при помощи системы абонементов на
ложи и кресла. При продаже абонементов дирекция
старалась предоставить лучшие места наиболее знатным

89

посетителям. Так, первые ряды кресел предназначались
для «полных генералов», а последующие — генералам
менее высокого ранга и чиновникам того же ранга. Ложи
бельэтажа абонировались великосветскими семьями. В ложах верхних ярусов могли находиться чиновники и помещики средней руки со своими семьями.
* ’к•к

Наряду с государственными «казенными» театрами,
которые действовали только в Петербурге и Москве, уже с
конца XVIII в. начинают возникать городские театры в
провинции. Первоначально они создавались по инициативе
отдельных губернаторов (в Калуге, Харькове). В начале же
XIX в. преимущественно на Украине стали появляться
бродячие «вольные» труппы, состоящие в основном из ПОЛЯКОВ — разорившихся шляхтичей, и прибалтийских немцев. В репертуар этих передвижных театриков входили
главным образом французские и немецкие пьесы, дурно
переведенные
самими
актерами,
под
самыми
«завлекательными» названиями: «Испытание огнем, а
также через воду», «Страшная черная маска», «Месть за
злодеяние», «Ужасная тень Ринальдо, или Фантом» и др.
Плохой перевод текста сочетался с низким уровнем
исполнительского мастерства плохо говоривших на русском
языке актеров. Такой же была и постановочная часть.
Например, при изображении батальных сцен «выводилось
десятка
два
солдат
в
русских
мундирах»
под
предводительством герцогов или королей в шляпах с
перьями и с «нашитыми в разных местах буфами». Когда
главный герой кричал и взмахивал мечом, раздавался
голос суфлера: «Падайте, падайте» — и «армия» противника
валилась вся наповал. Тем не менее, неискушенная
провинциальная публика ахала, искренне переживая
происходившее на сцене.
Насколько различны были зрители, столь же различным было восприятие сценического действия. Пушкин
иронически замечал, что для известной части публики
интерес к театру определяется интересом к актеру: «Откуда ты? — От Семеновой, от Сосницкого, от Колосовой,
от Истоминой. — Как ты счастлив!.. Сегодня она поет...
она играет... она танцует. — Похлопаем ей — вызовем ее!
90 такая ножка! такой талант!
она так мила! у нее такие глаза!
— Занавес поднимается. Молодой человек, его приятели

восхищаются и хлопают...»
Другая часть публики состоит из лиц, «которые служат
почетным украшением Большого театра, но вовсе не
принадлежат к толпе любителей или числу просвещенных
судей». Эти зрители, «носящие на лице печать скуки, спеси,
забот и глупости, нахмуренные в комедиях, зевающие в
трагедиях, дремлющие в операх, внимательные, может
быть, в одних только балетах, не должны ль необходимо
охлаждать игру самых ревностных наших артистов?».
По наблюдению просвещенного современника, «русский театр (т. е. пьесы отечественных авторов) посещался
толпой приезжих помещиков, купцов и разночинцев...
общество и образованные иностранцы наполняли французский театр»16.
В тогдашнем Петербурге были и подлинные ценители
и любители театрального искусства — представители
просвещенного дворянства, литераторы и драматурги,
такие как Шаховской, Катенин, Пушкин, Вяземский,
Гнедич, А. Бестужев. Но наряду с этими настоящими знатоками существовала и столичная «золотая молодежь»,
претендующая на роль арбитров в сценическом искусстве, в
действительности же обращавшая главное внимание на
красивых актрис и воспитанниц театрального училища.
Летопись русского театра сохранила немало, большей
частью, печальных повествований о слишком настойчивых
ухаживаниях таких «ценителей», как, например, дикие
выходки, которыми светские шалопаи изводили Асенкову,
отвергавшую навязчивых поклонников.
Наряду с казенными театрами не меньшую роль в
культурной жизни русского дворянства конца XVIII —
начала XIX в. играли крепостные театры.
Увлечение этим искусством Елизаветы I и Екатерины
II, создание и деятельность придворного театра в Эрмитаже способствовали распространению интереса к театру в высших кругах дворянства. Наиболее просвещенные сановники стали создавать собственные крепостные

91

театры и оркестры как в усадьбах, так и в городских домах.
Крепостные театры многих вельмож, Шереметьева, Юсупова,
Всеволожского
и
Волконского
славились
своими
постановками. Самыми художественно значительными были
театры графской семьи Шереметевых. Особенно при сыне
фельдмаршала Н. П. Шереметеве — широко образованном
человеке, жившем во Франции, Голландии, Швейцарии,
учившемся в Лейпцигском университете. Театр Шереметева в
Кускове посещали Екатерина II, придворная знать,
иностранные дипломаты.
Шереметев, увлекавшийся музыкой, сам был прекрасным музыкантом и дирижером. В конце XVIII в. у него было
много крепостных театров: три в Кускове — старый, новый и
«воздушный», т. е. летний, открытый, театр-дворец в
Останкине и два театра в Москве — на Никольской и
Воздвиженке.
В конце XVIII — начале XIX в. в Москве существовало
более 20 таких «барских театров» с хорами и оркестрами.
Владельцами их были князь В. И. Щербатов, А. Е. Столыпин,
Н. Е. Мясоедов, князь М. П. Болконский, князь Б. Г.
Шаховской, В. Е. Салтыков, А. И. Зиновьев, С. С. Апраксин и
др.
В Петербурге во второй четверти XIX в. славились
домашние театры, ставившие балетные спектакли и живые
картины, князей Дондукова, Мятлева, а также графини
Васильевой, князя И. А. Гагарина, графа Комаровского,
князя Долгорукова.
Исключительной роскошью отличались театральные
постановки В. А. Всеволожского. На пышных праздниках в
его имении Рябово под Петербургом крепостная труппа
выступала в какой-либо пьесе, а затем в качестве хора
услаждала гостей во время обеда и исполняла обязанности
музыкантов на балу.
Известные крепостные театры были также у князя
Белосельского-Белозерского, Хованского, Щербатова, Долгорукова, Волконского. В их театрах спектакли представляли
собой великолепное зрелище, на которое владельцы не
жалели средств. Декорации для театров Шереметева,
Юсупова писали известные декораторы. Репертуар был

95

ориентирован на вкусы аристократической публики и обязательно сопровождался пением и танцами. Большое внимание в таких труппах уделялось и профессиональному
обучению крепостных, что обеспечивало высокий уровень
исполнения. Так, например, о постановке оперы «Школа
ревнивых» в крепостном театре московского барина П. А.
Позднякова в 1811 г. критик писал: «Играют одни крепостные
люди, но как играют! Несравненно лучше многих вольных
артистов... для которых открыто блестящее поприще славы»17.
Наибольшее
количество
крепостных
театров,
принадлежащих представителям знатных дворянских семей,
было в Москве. Из 103 крепостных театров, существовавших в
начале XIX в. в европейской части России, 53 было в Москве,
27 — в Петербурге.
Наряду с городскими крепостные театры создавались и в
усадьбах. «Большие чиновные баре, оставившие по
каким-либо обстоятельствам свои служебные карьеры и
переселившиеся в житие в свои усадьбы, — замечал современник, — заводили у себя домашние свои театры из
дворовых актеров...» Так, «отставной министр князь Куракин
имел у себя в Орловском имении очень порядочных
актеров»18, граф Волкенштейн — в Курском.
В 1830-1840-х гг. XIX в. в Орловской губернии славился
театр богатого помещика В. С. Фалеева. В его имении
устроено было два театра. Один, деревянный, был оборудован
всеми приспособлениями для больших представлений:
подъемными машинами, люками, механизмами для полетов
и т. п. Все оборудование было доставлено из Москвы. В этом
театре давались драматические представления, балеты и
оперы. В другом театре, переделанном из каменного
господского дома, давались «благородные» спектакли, роли в
которых исполняли сам помещик, члены его семьи и соседи.
Оркестр состоял из 45 крепостных музыкантов. Спектакли
посещало огромное количество гостей. «Съезды иногда
бывали так велики, что для порядка необходимо было что-то
вроде полиции, с каковою целью в эти дни охотники (т. е.
служащие в охоте помещика) сажались на коней, одевались в
особую форму и разъезжали около театра в качестве конных
жандармов»19.

95

В конце XVIII — начале XIX в. крепостные театры
стали создавать и помещики средней руки, постепенно
вовлеченные в «театральное действо»: «Сначала игра в
шарады, костюмированные вечера и маскарады, „ряженые“, домашние хоры и, наконец, как завершение — театр
силами дворовых». К началу XIX в. в Московской
губернии существовало уже 63 крепостных театра, в Петербургской — 30, Пензенской — 8, Курской — 6, Нижегородской — 6, Орловской — 7, Тамбовской — 3, Калужской — 3, Костромской — 3, Владимирской — 4,
Воронежской — 2, Казанской —- 2, Смоленской — 3,
Полтавской — 3, Ярославской — 2, Рязанской — 2, Саратовской — 3, в Вологодской, Симбирской, Тульской,
Черниговской по одному20.

Театральные развлечения в усадьбах могли себе позволить все же только достаточно состоятельные владельцы.
Спектакль в имении был событием, на которое съезжались
окрестные помещики со своими женами и детьми.
Организатор представления должен был всех их накормить,
устроить на ночлег. Пребывание гостей большей частью
затягивалось еще на пару дней и требовало дополнительного
внимания и расходов.
Таким образом, усадебные театры не могли скольконибудь часто и систематически функционировать. К тому же
многие помещики имели обыкновение на конец осени и зиму
перебираться с семьей в соседний уездный или губернский
город и там в собственном или взятом внаем доме жить до
начала весны.
В начале XIX в. рост городов и увеличение городского
населения активизировали потребность в общественных
увеселениях. Это было использовано предприимчивыми
владельцами крепостных театров. Из «домашней» затеи
крепостной
театр
превращается
в
коммерческое
предприятие и становится театром публичным. Такие
театры могли существовать только в тех городах, где было
достаточное количество зрителей. Поэтому, например,
долговечным оказался театр помещика Есипова в Казани
— крупном торговом, административном и культурном
центре Среднего и Нижнего Поволжья. Процветанию
крепостного театра Шаховского в Нижнем Новгороде

95

способствовала близость Макарьевской ярмарки.
Такие театры хорошо посещались местной публикой.
Так, новгородский театр, основанный еще в XVIII в., в 1811
г. был перестроен и расширен. В нем помещалось 27 лож,
100 мест в партере, 50 — в креслах и 200 — на галерке.
Однако внутренняя отделка публичных городских театров
была большей частью скудной. В том же нижегородском
театре, как отметил один из зрителей, «внутренность
нашей ложи... была оклеена грошовыми синими с узорами
обоями, во многих местах порванными и подклеенными
кое-как... мы в нашей ложе и зрители в партере ни шуб, ни
теплых сапог не снимали»21.
Изменялось не только оформление спектаклей, но и
содержание репертуара. Если в усадебном театре выбор
спектаклей полностью зависел от пожеланий хозяина и
был ориентирован на наиболее просвещенную часть местных помещиков, то в публичном городском театре владелец вынужден был считаться со вкусами различных
зрителей. Наибольшим успехом в городском крепостном
театре пользовались «слезливые» комедии и дурные переводы французских мелодрам.
Театральный сезон в городских театрах отличался
большой продолжительностью: спектакли шли 3 раза в
неделю с сентября до середины июня.
При всей своей «публичности» и коммерческой направленности такие городские театры являлись типично
крепостными заведениями. Таким был, например, пользовавшийся большой известностью театр Каменского в Орле,
позднее описанный Герценом в повести «Сорока-воровка».
Колоритная фигура графа Каменского описана и в
воспоминаниях графа Бутурлина, который, будучи молодым офицером, находился со своим полком в Орле.
Владелец театра — страстный театрал, отличался жестокостью, самодурством и многочисленными причудами.
В доме и театре им были введены бюрократически-военные порядки. «Многочисленная графская прислуга и театральные капельдинеры были в ливрейных фраках с
белыми,
красными,
голубыми
воротниками,
означавшими

95

Положение крепостных артистов не только у вечно пьяного
Гладкова, но и в других театрах было ужасным. Им
постоянно напоминали об их рабской зависимости. Жили
они, как правило, в особых, находившихся под охраной
флигелях барского особняка под постоянной угрозой телесных наказаний, голода, рекрутчины. Особенно тяжелой и
унизительной была жизнь женщин-актрис.
В течение первой половины XIX в. крепостные театры
переживают своеобразную эволюцию, обусловленную
изменениями в быту — нарушением патриархальности,
развитием предпринимательских тенденций и т. п. В связи с
этим сокращаются усадебные театры, а количество
публичных крепостных театров, напротив, увеличивается. В
течение первых десятилетий XIX в. во дворцах вельмож еще
устраиваются пышные представления, но некоторые
владельцы больших крепостных трупп начинают их
распродавать. Так продал в 1806 г. своих крепостных
актеров князь П. М. Волконский. В том же году продал свою
труппу дирекции московских театров за 32 тысячи рублей А.
Е. Столыпин, затем также дирекции императорских театров
продают своих актеров и танцовщиков М. Н. Зубова и
Загряжский. За 30 тыс. руб. казна купила труппу
Бахметьева. А. Л. Нарышкин продавал партии певчих
Петербургскому императорскому театру в 1807, 1821 и 1826
гг. Так «вольные» театры пополнялись за счет крепостных
актеров.
К концу 1840-х гг. крепостные театры практически
прекращают свое существование. Однако, несмотря на
сравнительно непродолжительную деятельность крепостных
театров, значение их было велико. Многие хорошо
поставленные театры вельмож, таких как Шереметев,
Столыпин, Волконский и др., стали как бы подготовительными студиями для государственных и частных «вольных» театров. Крепостные актеры этих трупп обучались
известными артистами и педагогами — Дмитриевским,
Плавилыциковым, Шушериным и др. Высокохудожественным было и оформление спектаклей во дворцах знатных
меценатов. Все это способствовало повышению профессиональной? уровня отечественного сценического искусства.
Кроме того, крепостной театр (усадебный и городской),

98

приобщив значительные круги провинциального дворянства
к сценическому искусству, обогатил его интеллектуальный
потенциал.
Наряду с театральным искусством одним из наиболее
распространенных увлечений дворянского общества в первой
половине XIX в. были карточные игры. Редкий званый вечер
или бал обходился без карт, да и обычные вечера часто
посвящаются этой игре.
Увлечение карточной игрой возникло в России еще во
второй половине XVIII в. Существуют рассказы о вечерах в
Зимнем дворце, когда на ломберные столики наряду с
карточными колодами ставились шкатулки с бриллиантами,
которыми Екатерина II и ее партнеры расплачивались в
случае проигрыша.
В начале XIX в. карточная игра удалилась из царских
резиденций, но прочно вошла в быт столичного и губернского
дворянства. Увлечение это нередко переходило в пагубную
страсть, которая отнимала у игроков много времени и средств.
Е. А. Сушкова, связанная родственными узами с самыми
родовитыми московскими семьями — Долгоруких, Трубецких,
Горчаковых, вспоминала, что в домах ее родственников
постоянно играли в карты25.
П. А. Вяземский, вспоминая о близкой ему семье
Оболенских, писал: «Иногда садились за карты тотчас после
завтрака вплоть до обеда... Тут все играли: отцы и дети,
мужья и жены, старые и малые»26.
Нередко за карточными столами в один вечер проигрывались крупные состояния, поместья, сотни крепостных. В
1802 г. в Москве нашумела скандальная история, когда князь
А. Н. Голицын, мот и картежник, проиграл свою жену
княгиню М. Г. Голицыну графу Л. К. Разумовскому.
Наиболее популярными играми в это время были преферанс, вист, рокамболь и так называемые «азартные»:
штосс и фараон. В провинциальных городах или в деревенской глуши попросту играли в «дурачка», «три листика»,
«басет».

98

разряд и степень их должностей, и по мере заслуги переводились из одного цвета в другой, о чем возвещалось в
ежедневном, как в полках, приказе по дому. В вечернем
приказе напоминалось о беспорядках, усмотренных самим
графом в течение дня: например, делалось замечание
графине за допущение ею, что при входе ее в лакейскую люди
не оказали ей должного почтения».
Театр и дом занимали огромный четырехугольник на
центральной Соборной площади города. Театр имел неплохую внутреннюю отделку, два яруса лож, нумерованные
кресла, наверху — раек. «Для графа была особая ложа, к
которой примыкала галерея, на которой сидели девушки,
готовящиеся в актрисы и танцовщицы. Граф требовал, чтобы
на другой день каждая из них повторила какой-либо монолог
или протанцевала вчерашнее „па“. В ложе перед графом на
столе лежала книга, куда он вписывал замеченные им на
сцене ошибки или упущения, а сзади его на стене висело
несколько плеток, и после каждого акта ходил он за кулисы и
там делал свои расчеты с виновными, вопли которых иногда
долетали до слуха зрителей». Педагогические методы графа
были несложными: «Он требовал от актеров, чтобы роль была
заучена слово в слово... и беда тому, кто запнется; но
собственно об игре актеров граф мало хлопотал» 22. Это и
сказывалось на исполнении. Тот же мемуарист считал игру
актеров «ниже посредственной». Так, первый тенор
Кравченко «...был на сцене чистый холоп, пел столько же
носом, сколько горлом, не расставаясь никогда с носовым
платком, который он комкал в руках и в который поминутно
плевал». Под стать ему была и «дурнолицая примадонна»,
обладавшая пронзительным голосом и «пре- высоким ростом».
В то же время в труппе Каменского, видимо, были и
способные люди. М. С. Щепкин вспоминал о талантливом
комике Козлове и актрисе Козминой, послужившей
впоследствии прототипом Анюты в повести Герцена.
В 1818 г. Каменский пытался купить тогда крепостного,
будущего знаменитого актера М. С. Щепкина, но его опередил князь Репнин.
Посещаемость театра Каменского была высокой —
«публика всегда собиралась во множестве, но не из высшего

77

круга». Соответствующим этому сорту зрителей был и
театральный «буфет»: «в антрактах публике разносили
моченые яблоки и груши, реже — пастилу, но чаще всего —
вкусный вареный мед». Предпринимательский характер
театрального дела подчеркивало и то, что в кассе билеты
продавал сам граф, знатный дворянин, сын фельдмаршала, и
сам генерал и георгиевский кавалер. Конечно, это вызывало
насмешки окружающих и особенно аристократов-офицеров
гвардейского полка, расквартированного в Орле. «Шалуны
того времени платили графу за ложи медными деньгами,
которые пересчитывать ему иногда приходилось по получасу
и больше»23.
Если театр Каменского посещала в основном публика «не
из высшего круга», то существовали городские крепостные
театры более низкого разряда — например театр Гладкова,
который
существовал
в
Пензе
одновременно
с
«губернаторским», посещаемым чиновниками и богатыми
помещиками. Театр Гладкова, получивший название «грязного», действительно располагался в здании «неряшливого
вида», внутреннее убранство которого соответствовало
внешнему виду. Главный персонаж труппы, «отчаяннейший»
трагик Гришка, приводивший всех в трепет, был постоянно,
как и его барин, в «подпитии». По рассказам современников, в
театре одновременно шло два представления: одно — на
сцене, другое — перед сценой, где единственным артистом
был сам Гладков. Публика хорошо знала его привычки и
следила за ним с вниманием едва ли не большим, чем то,
которое обращалось на сцену. Возгласы сценические
смешивались с возгласами Гладкова. «В то время, когда
какой-нибудь царь или герой в лице крепостного Гришки
ревел на своих подданных, Гладков, не сколько не стесняясь,
изрыгал громы на этого царя и называл его дураком и
скотиной... Часто по окончании какого- нибудь явления
Гладков на виду всех бурно срывался с места и грозно летел
на сцену. Все знали, что этот неистовый полет имел целью
немедленную расправу с артис- том или артисткой
посредством пощечин и зуботычин» .

78

Положение крепостных артистов не только у вечно
пьяного Гладкова, но и в других театрах было ужасным.
Им постоянно напоминали об их рабской зависимости.
Жили они, как правило, в особых, находившихся под
охраной флигелях барского особняка под постоянной
угрозой телесных наказаний, голода, рекрутчины.
Особенно тяжелой и унизительной была жизнь
женщин-актрис.
В течение первой половины XIX в. крепостные театры
переживают своеобразную эволюцию, обусловленную
изменениями в быту — нарушением патриархальности,
развитием предпринимательских тенденций и т. п. В связи с этим сокращаются усадебные театры, а количество
публичных крепостных театров, напротив, увеличивается. В течение первых десятилетий XIX в. во дворцах
вельмож еще устраиваются пышные представления, но
некоторые владельцы больших крепостных трупп начинают их распродавать. Так продал в 1806 г. своих крепостных актеров князь П. М. Волконский. В том же году
продал свою труппу дирекции московских театров за 32
тысячи рублей А. Е. Столыпин, затем также дирекции
императорских театров продают своих актеров и
танцовщиков М. Н. Зубова и Загряжский. За 30 тыс. руб.
казна купила труппу Бахметьева. А. Л. Нарышкин продавал партии певчих Петербургскому императорскому
театру в 1807, 1821 и 1826 гг. Так «вольные» театры
пополнялись за счет крепостных актеров.
К концу 1840-х гг. крепостные театры практически
прекращают свое существование. Однако, несмотря на
сравнительно непродолжительную деятельность крепостных театров, значение их было велико. Многие хорошо
поставленные театры вельмож, таких как Шереметев,
Столыпин, Волконский и др., стали как бы подготовительными студиями для государственных и частных «вольных» театров. Крепостные актеры этих трупп обучались
известными артистами и педагогами — Дмитриевским,
Плавильщиковым, Шушериным и др. Высокохудожественным было и оформление спектаклей во дворцах знатных
меценатов. Все это способствовало повышению профессионального уровня отечественного сценического искусства.
Кроме того, крепостной театр (усадебный и городской),
приобщив
значительные98 круги
провинциального

дворянства к сценическому искусству, обогатил его интеллектуальный потенциал.
Наряду с театральным искусством одним из наиболее
распространенных увлечений дворянского общества в
первой половине XIX в. были карточные игры. Редкий
званый вечер или бал обходился без карт, да и обычные
вечера часто посвящаются этой игре.
Увлечение карточной игрой возникло в России еще во
второй половине XVIII в. Существуют рассказы о вечерах в
Зимнем дворце, когда на ломберные столики наряду с
карточными
колодами
ставились
шкатулки
с
бриллиантами, которыми Екатерина II и ее партнеры
расплачивались в случае проигрыша.
В начале XIX в. карточная игра удалилась из царских
резиденций, но прочно вошла в быт столичного и
губернского дворянства. Увлечение это нередко переходило
в пагубную страсть, которая отнимала у игроков много
времени и средств. Е. А. Сушкова, связанная родственными
узами с самыми родовитыми московскими семьями —
Долгоруких, Трубецких, Горчаковых, вспоминала, что в
домах ее родственников постоянно играли в карты25.
П. А. Вяземский, вспоминая о близкой ему семье
Оболенских, писал: «Иногда садились за карты тотчас после
завтрака вплоть до обеда... Тут все играли: отцы и дети,
мужья и жены, старые и малые»26.
Нередко за карточными столами в один вечер проигрывались крупные состояния, поместья, сотни крепостных.
В 1802 г. в Москве нашумела скандальная история, когда
князь А. Н. Голицын, мот и картежник, проиграл свою жену
княгиню М. Г. Голицыну графу Л. К. Разумовскому.
Наиболее популярными играми в это время были преферанс, вист, рокамболь и так называемые «азартные»:
штосс и фараон. В провинциальных городах или в деревенской глуши попросту играли в «дурачка», «три листика»,
«басет».

99

ПРИМЕЧАНИЯ
1. Пыляев М. И. Старый Петербург. Л., 1990. С. 242-243.
2. Шереметева В. 77. Дневник В. П. Шереметевой. М., 1916. С. 88.
3. Пыляев М. И. Старый Петербург. С. 284.
4. Второв И. А. Москва и Казань в начале XIX в. // Русская
старина. 1891. № 4. С. 4.
5. Де-Ривас А. Старая Одесса. Исторические очерки и воспоминания. Одесса, 1913. С. 116.
6. Пыляев М. И. Старое житье. Очерки и рассказы о бывших в
отошедшие времена обрядах, обычаях и порядках. СПб., 1892.
С. 185.
7. Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре. СПб., 1994. С. 95.
8. Второв И. А. Москва и Казань в начале XIX в. С. 6.
9. Там же. С. 5.
10. Столпянский 17. Музыка и музицирование в старом Петербурге. Л., 1989. С. 78.
11. Жихарев С. 17. Записки современника. Воспоминания старого
театрала. Т. 2. Л., 1989. С. 393.
12. Каратыгин П.А. Записки. С. 37.
13. Рябов 17. Записки старого актера // Русская старина. 1905.
Январь. С. 135.
14. Бурдин А. Ф. Воспоминания артиста об императоре Николае I //
Исторический вестник. 1886. Т. XXIII. С. 151.
15. Каратыгин П.А. Записки. М., 1970. С. 98.
16. Вигелъ Ф. Ф. Воспоминания. М., 1864. С. 163, 165.
17. История русского драматического театра. Т. 2. М., 1977. С. 210.
18. СвербеевД. Н. Записки. Т. 2. М., 1899. С. 66.
19. Пыляев М. И. Старое житье. С. 180.
20. Дынник Т. Крепостной театр. Л., 1933. С. 37.
21. Селиванов В. В. Предания и воспоминания... С. 147.
22. Бутурлин М . Д . Записки... С. 179.
23. Там же.
24. Иванов Н. И. Воспоминания антрепренера // Исторический
вестник. 1891. Т. 46, № 11. С. 337.
25. Сушкова Е.А. Записки. Л., 1928. С. 79.
26. Вяземский 77. А. Очерки и воспоминания // РУССКИЙ архив. 1872.
Кн. 1. № 3. С. 311.

ВЕЛИКОСВЕТСКИЕ
САЛОНЫ
Дворянские салоны первой половины XIX в. были значительным общественным и культурным явлением. Традиция светских гостиных, привнесенная из Франции, в России начала распространяться со второй половины XVIII в.
Известно, что уже в то время у некоторых вельмож, в
частности у И. И. Шувалова, стали собираться любители
искусства, писатели и музыканты. Но наибольшего расцвета дворянские салоны достигли в 20-30-х гг. XIX в. Эти
светские гостиные посещались как аристократами, так и
представителями дворянской интеллигенции. Наряду с
вельможами салоны зачастую создавали и дамы, которые в
это время начинают играть в дворянском обществе все
большую роль. Они признаются наиболее чувствительными и тонкими арбитрами в художественных вопросах,
непременным и изящным украшением светских собраний.
В салонах обсуждались последние политические, литературные или театральные новости, поэты читали свои произведения, музицировали, играли в карты, сплетничали и
злословили, флиртовали, «выдающиеся умы» блистали
своим красноречием. Великосветские салоны являлись и
своего рода школой, прививающей навыки поведения в
«обществе»: общение с людьми «своего крута» способствовало светской тренировке угла и чувств.
По своему характеру и составу посетителей салоны
имели различную направленность — наряду с чисто великосветскими гостиными, посещавшимися представителями

101

в основном придворной или родовитой знати, были и такие,
которые скорее представляли собой объединения людей по
интересам — литературные, театральные и т. п. Их
посещали преимущественно представители дворянской
интеллигенции — писатели, журналисты, ученые.
Участниками их могли быть люди и недворянского происхождения, но достаточно известные в своей области или
обладающие выдающимися дарованиями.
В отличие от более чопорных столичных салонов провинциальные дворянские гостиные отличались более непринужденным характером. Сплошь и рядом собрания там
бывали нерегулярными, от случая к случаю — познакомиться с какой-либо литературной новинкой, послушать приехавшего из столицы гостя и т. п. Состав таких
салонов тоже не всегда был постоянным, чаще, чем в
столицах, туда входили лица недворянского происхождения. Зато по содержанию провинциальные салоны
большей частью носили более целенаправленный характер,
особенно в университетских городах, — научный,
краеведческий, литературный и т. п.
Наиболее типичными великосветскими салонами были
салоны Е. М. Хитрово и ее дочери Д. Ф. Финкельмон,
находившиеся в одном доме и представлявшие по существу
единое целое.
По воспоминаниям современника, «самой оживленной,
самой „электрической“ петербургской гостиной была
гостиная Елизаветы Михайловны Хитрово, рожденной
Кутузовой». Семья М. И. Кутузова ни по родословной, ни по
состоянию не принадлежала к высшим кругам дворянства,
но заслуги фельдмаршала чрезвычайно возвысили ее
положение.
Елизавета Михайловна, любимая дочь великого полководца, в 1802 г. вышла замуж за барона Ф. И. Тизенгаузена и имела двух дочерей — Екатерину и Дарью. Но
муж ее героически погиб в битве при Аустерлице, и только
через 6 лет печального вдовства она вышла замуж вторично
за генерал-майора Н. Ф. Хитрово. В 1815 г. Хитрово был
назначен русским поверенным в делах во Флоренции, куда
переехала и вся семья. Жизнь в Италии, общение с
интересными людьми, атмосфера искусства эпохи
Возрождения, знакомство с крупнейшими музеями оказали
большое влияние на Елизавету Михайловну и ее дочерей,
приобщив их к европейской культуре и политике. После
смерти Н. Ф. Хитрово Елизавета Михайловна оставалась

еще в Италии, где младшая дочь вышла замуж за
австрийского дипломата графа Шарля Финкельмона, затем
назначенного послом в Петербург. Тогда там и возникли
салоны матери и дочери.
Елизавета Михайловна Хитрово, по отзыву современника, «даже не отличалась особенным умом, но обладала в
высшей степени светскостью, приветливостью», что
способствовало созданию великосветского салона с самыми
разнообразными интересами. Таким же был и салон
графини Финкельмон. «Вся животрепещущая жизнь,
европейская и русская, политическая, литературная и
общественная, имела верные отголоски в этих двух салонах,
— писал посещавший их П. А. Вяземский. — ...Не нужно
было читать газеты... в этих двух родственных салонах
можно было запастись сведениями о всех вопросах дня,
начиная от политической брошюры и парламентской речи
французского и английского оратора и кончая романом или
драматическим творением одного из любимцев той
литературной эпохи. Было тут обозрение текущих событий,
были первые лица Петербурга с суждениями своими, был и
легкий флирт... А что всего лучше, эта всемирная, изустная,
разговорная газета издавалась по направлению и под
редакцией двух любезных и милых женщин»1. Характерной
для великосветской среды была и манера общения
посетителей, соответствующая правилам хорошего тона:
«Даже при выражении спорных мнений не было слишком
кипучих прений». Обсуждение политических и светских
новостей, немного о литературе и театре, легкий флирт —
все это составляло атмосферу многих великосветских
салонов,
направляемых
«любезными
и
милыми»
хозяйками.
Таким же и по составу посетителей и по содержанию
был салон Александры Осиповны Россет (по мужу Смирновой). Закончив Екатерининский институт благородных

103

г

девиц одной из первых по успеваемости, она стала фрейлиной сначала вдовствующей императрицы Марии Федоровны, а затем супруги Николая I — Александры Федоровны. В ее комнатах на 4 этаже Зимнего дворца с 1828 г.
стал собираться круг знакомых, куда входили и великосветские друзья и литераторы — Пушкин, Жуковский,
Виельгорский, Гоголь, а также фрейлины Урусова и Эйлер
и др. Часто посещали собрания у Россет великий князь
Михаил Павлович и император Николай I. Всех
привлекала личность хозяйки, миловидной, изящной,
очень остроумной, веселой и широко образованной. В известном стихотворении Пушкин так характеризовал душевные качества Александры Осиповны:
В тревоге пестрой и
бесплодной Большого света и
двора.
Ты сохранила ум холодный,
Простое сердце, дух свободный,
И правды пламень благородный,
И как дитя была добра.

А П. А. Вяземский вспоминал: «Сведения ее были
разнообразны, чтения поучительны и серьезны, впрочем,
не в ущерб романам и газетам. Даже богословские
вопросы, богословское чтение были для нее заманчивы.
Профессор духовной академии мог быть не лишним в
дамском ее кабинете, как и дипломат, как и Пушкин или
Гоголь, как гвардейский любезник, молодой лев петербургских салонов. Она выходила иногда в приемную
комнату, где ожидали ее светские посетители после урока
греческого языка... прямо от беседы с Иоанном Златоустом
влетала она в свой салон и говорила о делах парижских со
старым дипломатом, о петербургских сплетнях не без
некоторого дозволенного и всегда остроумного злословия с
приятельницами»2.
Широко известным в Москве был великосветский салон
княгини Зинаиды Александровны Волконской, замечательной женщины своего времени. По рождению
(княжна Белосельская-Белозерская) и по мужу она принадлежала к высшим кругам дворянства, получила прекрасное европейское образование, так как росла и воспитывалась во Франции, обладала разносторонними даро-

104

ваниями — увлекалась искусством, прекрасно пела и
рисовала, в то же время успешно занималась математикой.
Ее стихи, путевые заметки (она много путешествовала),
некоторые статьи печатались в «Московском телеграфе»,
«Московском вестнике», «Литературной газете», альманахе
«Северные цветы».
В ее салоне, где, по словам посетителя, «все дышало
грацией и поэзией», собиралось самое блестящее общество.
Наряду с великосветскими гостями присутствовали
литераторы, художники, поэты: Пушкин со своими
литературными друзьями, Баратынский, Мицкевич, Козлов, Веневитинов, Одоевский, Вяземский. «В великолепных залах Белосельского дома... оперы, живые картины,
маскарады часто сменяли друг друга». Блистая в свете
умом, образованием, талантами и богатством, княгиня
Зинаида Александровна «украшала свой дом оригиналами
и копиями знаменитейших произведений живописи и
ваяния; комнаты своего дома, настоящего музея, она
раскрашивала фресками в стиле разных эпох...»3.
Культ высокого и чистого искусства определял характер ее вечеров. Страстная любительница музыки, она
устраивала у себя не только концерты, но ставила целые
итальянские оперы, «являясь сама на сцену в роли
Танкредо, поражая всех игрою и чудным голосом; трудно
было найти равный ей контральто». Хоры в операх
составлялись из «любителей» — князей Петра и
Александра Мещерских, братьев Берс и др. Помимо опер, в
салоне ставились и французские пьесы, комедии Мольера,
в которых княгиня Волконская также принимала участие.
В декабре 1826 г. во дворце Белосельских-Белозерских состоялся особый музыкальный вечер. Он был дан 3.
А. Волконской в честь ее свояченицы М. Н. Волконской,
уезжавшей к сосланному мужу в Сибирь. Как вспоминала
позднее в своих «Записках» М. П. Волконская, концерт был
великолепный, для участия в нем были приглашены все
итальянские певцы, которые в это время находились в
Москве. Страстно любившей музыку жене декабриста
концерт доставил большое наслаждение.

105

«Я говорила им: Еще! Еще! Подумайте только, ведь я
никогда больше не услышу музыки»4.
3. А. Волконская была не только талантливой, артистичной натурой, широко образованной женщиной, но и
человеком прогрессивных, свободолюбивых взглядов. Ей
были тягостны те настроения подавленности, страха, которые распространялись в русском обществе после разгрома
декабристов. Она уехала в Италию и больше в Россию не
вернулась.
Большую известность в Петербурге приобрел салон
Алексея Николаевича Оленина. Центром его была яркая
личность хозяина, человека разносторонних способностей и
интересов, живого и энергичного. Десятилетним мальчиком
он был отвезен отцом, предводителем дворянства
Касимовского уезда, в Петербург к родственнице княгини Е.
Р. Дашковой. Представленный затем Екатерине II, он был
зачислен в пажи и для «обучения военным наукам и
словесности» отправлен в Дрезденскую артиллерийскую
школу. Там, наряду с военными науками, изучал в
королевской библиотеке историю древнего мира, увлекся
живописью, практиковался в гравировальном искусстве.
Одновременно серьезно занимался отечественной историей.
Эти занятия продолжались и после возвращения на родину.
Вскоре он был избран в члены Российской академии за
работу по составлению словаря старинных русских военных
речений. В Петербурге Оленин сближается с Державиным,
Дмитриевым, Батюшковым, входит в литературные круги
столицы. После русско-шведской войны 1790 г., в которой он
принимал участие и получил чин полковника, Оленин
выходит в отставку, полностью отдавшись своим научным и
художественным увлечениям. Оленин неустанно пополняет
свои обширные знания — владея пятью европейскими
языками, изучает латынь и древнегреческий, а позднее, в
зрелом возрасте, начинает учить арабский и древнееврейский. Увлекаясь искусством и будучи способным
рисовальщиком, он иллюстрировал сочинения Державина,
басни Хемницера, сочинения Мусина-Пушкина. Свои
познания в гравировальном искусстве он применил на
практике, будучи назначен в 1797 г. управляющим мо-

106

нетного двора, а позднее обобщил свой опыт, разработав
«Правила медальерного искусства». Одновременно увлекаясь археологией и историей древней Руси, Оленин написал ряд работ, посвященных археологическим находкам
(«О Липецком сражении и шлеме Александра Невского», «О
персидском старинном перстне, найденном в Торжке» и др.).
Свои научные интересы Оленин успешно совмещал с
государственной службой. В 1808 г. он был назначен директором императорских библиотек (т. е. библиотек, принадлежавших членам императорской семьи и находившихся в Зимнем, Гатчинском, Царскосельском, Павловском
и других дворцах. — Н. Я.). А в 1811 г. стал директором еще
не открытой, но формировавшейся публичной библиотеки в
Петербурге. На следующий год он получает назначение на
высокий
пост
государственного
секретаря
вместо
получившего отставку Сперанского. Однако такая
напряженная работа не препятствовала его научной
деятельности. В это же время он занимается «делом своей
жизни» — подготовкой издания «Свода русских летописей»,
где предполагает печатать «лучшие и надежнейшие наши
летописи».
Одновременно, Оленин массу времени и сил отдает
созданию, по существу, первой в России публичной национальной библиотеки в Петербурге. Вступив в должность, он
застал в незаконченном здании огромную груду книг, не
обработанную, находившуюся в плохом состоянии. Прежде
всего им был набран штат: 7 библиотекарей, 7 помощников
библиотекарей, 1 хранитель рукописного отдела и его
помощник, 2 писца и 13 сторожей. Им был написан устав
библиотеки. Библиотекарями и заведующими отделов стали
высокообразованные люди: ученые, академики, видные
литераторы. Был создан и систематический каталог. В 1814
г. состоялось торжественное открытие библиотеки.
В 1817 г., оставаясь директором Публичной библиотеки, Оленин получил новое назначение, став президентом Академии художеств. Это высшее художественное

107

заведение России находилось в полном упадке из-за бесхозяйственности прежнего руководства. Здесь Оленина
также встретило недостроенное главное здание, голодные и
оборванные ученики, недостатки в учебном процессе.
Пришлось
начать
с
жесткой
экономии,
уволить
непригодных преподавателей и служителей, улучшить
условия быта и обучения воспитанников, начать ремонт
помещений, устроить новую систему освещения. Постепенно было закончено главное здание и построен новый
корпус, двусветные залы главного здания превращены в
античные галереи, в которых размещена коллекция скульптурных слепков. Музей Академии художеств пополнился
коллекцией костюмов и оружия, подаренных Олениным. На
набережной Невы перед зданием Академии художеств
были установлены два гранитных изваяния сфинксов,
приобретенные русским послом в Египте.
Человек кипучей энергии, разнообразных интересов и
обширных знаний, Оленин был очень привлекательным и
общительным
собеседником.
Даже
саркастичный
мемуарист Ф. Ф. Вигель доброжелательно отзывался о нем:
«Его чрезмерно сокращенная особа была отменно мила, в
маленьком живчике можно было встретить тонкий ум,
веселый нрав и доброе сердце». У Оленина был
чрезвычайно широкий круг друзей и знакомых, и при всей
занятости он всегда находил для них время. «Дом Оленина,
— писал историк города Пыляев, — соединял все, что было
замечательного в Петербурге по части литературы и
искусства. Здесь Озеров читал в первый раз свою трагедию
„Эдип в Афинах“, тут раздавались роли артистам:
Яковлеву, Шушерину, Семеновой; здесь писал свои чудные
декорации Гонзаго и строил свои театральные машины
славный механик итальянец Бриганций».
В гостиной Олениных собирались люди самых разных художественных направлений — писатели, художники, музыканты, ученые. Среди них — Гнедич, Озеров, Крылов,
Батюшков, Грибоедов, Жуковский, Катенин, Пушкин,
Карамзин, Брюллов и Кипренский. Наряду с художниками и поэтами салон посещали и представители передовой дворянской интеллигенции. Среди них — будущие

108

декабристы: братья Муравьевы, Никита и Александр,
Сергей и Матвей Муравьевы-Апостолы, полковник генерального штаба И. Г. Бурдов, штабс-капитан А. О. Корнилович, сослуживец сына хозяина Петра Алексеевича
Оленина по Семеновскому гвардейскому полку — князь С.
П. Трубецкой. Художник и медальер Ф. П. Толстой, будучи
членом управы Союза Благоденствия, ввел в дом Оленина
братьев Бестужевых — известного романиста Александра и
историка русского флота Николая.
Д. Н. Блудов и С. С. Уваров были в ранней молодости в
числе близких знакомых семьи Олениных. Уваров
вспоминал, что в салоне «Предметы литературы и искусства
занимали и оживляли разговоры... Сюда обыкновенно
привозились все литературные новости, вновь появившиеся
стихотворения, известия о театрах, о книгах, о картинах —
словом, все, что могло питать любопытство людей, более или
менее движимых любовью к просвещению». Особенно
отмечали посетители салона приятную атмосферу,
царившую в нем: «...совершенная свобода в обхождении,
непринужденность, добродушный прием хозяев давали
этому кругу , что-то патриархальное, семейное...».
Наиболее близок был хозяину дома И. А. Крылов, с
которым его соединяла долголетняя дружба. Оленин покровительствовал баснописцу, представил его ко двору; став
директором Публичной библиотеки, поставил Крылова во
главе отдела русской книги. Холостяк Крылов, полюбивший
уют семейного, хлебосольного дома Олениных, стал его
постоянным посетителем, почти членом семьи. Аннетт
Оленина •— Анна Алексеева, дочь А. Н. Оленина, — в
своих воспоминаниях писала: «Крылов был добрейший,
умный и весьма доброжелательный человек, мы к нему
прибегали во все трудные минуты нашей жизни». Как к
близкому другу, очень заботливо относилась к нему и мать
семейства Елизавета Марковна. «Моя мать, — продолжала
мемуаристка, — требовала, чтобы он, отправляясь во
дворец, приходил к ней показать себя. На обязанности моих
братьев лежало следить за тем, что наши люди его как
следует умыли, причесали, завязали

109

галстук. В последнюю минуту перед отъездом Крылов
начинал искать свои вещи — то перчатки разбросал, то
шпагу куда-то засунул, то треуголка куда-то завалилась, а
приедет во дворец, забудет все наставления о том, чтобы
умерил свой аппетит».
Однако дружеские отношения не мешали баснописцу
высказывать упреки хозяину. Есть сведения, что в басне
«Соловей», впервые прочитанной в оленинском салоне,
содержался намек на Оленина. Действительно, слова басни
о том, что «бедняжка Соловей, Чем пел приятней и нежней,
тем берегли его плотней...» — могли быть прямо отнесены к
Оленину, чрезмерно обремененному своими служебными и
светскими обязанностями. В эти годы он был президентом
Академии
художеств,
директором
петербургской
Публичной
библиотеки,
статс-секретарем,
членом
Государственного совета, членом комиссии по постройке
Исаакиевского собора и, конечно, не имел времени для
научных занятий.
Дружеское общение не прекращалось и летом. В 17
верстах от Петербурга за Охтой Оленин купил мызу. Барский дом стоял над црудом, дачу окаймлял дремучий лес.
Новое владение получило название «Приютино». К. Н.
Батюшков посвятил ему следующие строки:
Есть дача за Невой Верст 20
от столицы.
У Выборгской границы Близ
Парголы крутой.
Есть дача или мыза Приют
для добрых душ,
Где гордая Элиза И с ней
почтенный муж
С открытою душою И
лаской на устах За
трапезой простою На
бархатных лугах
Без бального наряда В свой
маленький приют Друзей из
Петрограда На сельский
праздник ждут...

В Приютине был разбит сад, заведено огородное и
молочное хозяйство, выстроен флигель для гостей. Радушный хозяин Оленин постарался все сделать удобным

не только для своей большой семьи, но и приезжающих
друзей. Многие видные художники и артисты были постоянными гостями оленинской «мызы». Архитекторы
Воронихин, Гальберг и Тон немало способствовали украшению приютинского дома. Часто музицировали там
Глинка и Грибоедов. «Чудный голос Иванова услаждал слух
гостей. Великий польский поэт Мицкевич импровизировал
в Приютине по-французски»5.
Постоянными гостями были И. М. Муравьев-Апос- тол,
братья А. И. и Н. И. Тургеневы, В. А. Жуковский, А. С.
Пушкин, П. А. Вяземский.
Фактически деятельность салона Оленина, ставшего
подлинным культурным центром Петербурга, продолжалась и зимой, и летом.
Салоны, преимущественно литературные, сплошь и
рядом не носили резко выраженного светского характера,
хотя и посещались людьми, принадлежавшими к высшим
кругам общества. Порой это бывали чисто дружеские
собрания, объединенные общим •— литературным или
каким-либо другим — интересом.
Такими, например, были петербургские салоны С. Д.
Пономаревой и А. А. Дельвига.
Софья Дмитриевна Пономарева — «милая шалунья»,
как называли ее друзья, была молодой, очень привлекательной, широко образованной женщиной. Владея четырьмя европейскими языками, прекрасно знала литературу
отечественную и европейскую, имела музыкальное образование, восхищая всех «своей игрой на фортепьянах и
приятным пением». С 1815 г. она стала собирать у себя
друзей, причастных к литературе. Один из них, баснописец
и издатель журнала «Благонамеренный» А. Е. Измайлов
так отзывался о Пономаревой: «Она действительно имеет
необыкновенные таланты и получила отличное воспитание;
знает прекрасно немецкий, французский, итальянский
языки, отчасти латинский; переводит на русский прозою
многих западных литераторов, пишет весьма недурно
стихи, рисует, танцует и играет на фортепиано
превосходно». В гостиной С. Д. Пономаревой бывали почти
все петербургские литераторы. По свидетельству

111

часто посещавшего ее Д. Н. Свербеева, «обычными посетителями были люди известные по литературе или искусству, даровитые, любезные в откровенной, ничем не
сдержанной беседе. Такими собеседниками бывали зрелых лет люди, как то: изредка баснописец Крылов, переводчик Гомера-Гнедич, неразборчивый в своей литературной деятельности журналист Греч, -издатель журнала «Благонамеренный» Измайлов, трагики Катенин и
Жандр, закадычный друг Пушкина Дельвиг, Лобанов,
Барятинский и др.»а.
По отзыву современников, это был наиболее демократичный из дамских салонов того времени, как по
непринужденной атмосфере собраний, так и по составу
посетителей. Молодые поэты очень ухаживали за веселой
привлекательной хозяйкой, любившей различные шутки
и розыгрыши; то ей приходила мысль обмануть друзей,
переодевшись кухаркой, кучером или торговкой
яблоками, то, решив испытать кого-либо из поклонников,
она ложилась в гроб, изображая покойницу. Душой
многих вечеров был остроумный Измайлов, блиставший
своими баснями, шарадами, эпиграммами. Измайлов, как
и другие посетители-поэты, воспевал в стихах и хозяйку
салона:
Всегда прелестна, весела,
Шутя кладет на сердце узы.
Как Грация она мила,
И образованна как музы.

А. Д. Илличевский, приятель Пушкина по лицею,
вторил А. Е. Измайлову: «При виде вас, нахмуря лица,
Все шепчут жалобы одни: Женатые — зачем не холосты
они, А не женатые — зачем Вы не девица». Муж Пономаревой, капитан в отставке, сын богатого украинского
помещика, безмолвный и покорный спутник жены, не
препятствовал ее затеям, но и не разделял художественных интересов.
В 1824 г. из-за скоропостижной кончины хозяйки
салон прекратил свое существование.
Близким по характеру к салону Пономаревой был
кружок Дельвига. Хозяин его Антон Антонович был
одним из примечательных людей своего времени. Человек

112

яркого ума, неистощимого остроумия и на редкость доброго,
отзывчивого нрава, пользовавшийся любовью и уважением
Жуковского, Вяземского, Баратынского и многих других, был
ближайшим другом Пушкина, который признавал, что
«никто не свете не был мне ближе Дельвига». Действительно,
он был любим всеми, кто его знал. «Дельвиг соединял в себе
все качества, — писала А. П. Керн, — из которых слагается
симпатичная личность. Любезный, радушный хозяин, он
умел осчастливить всех, имевших к нему доступ. Благодаря
истинно британскому юмору он шутил всегда остроумно, не
оскорбляя никого... Мы никогда не видели Дельвига скучным или неприязненным к кому-либо. Может быть, та же
самая любовь к спокойствию, которая мешала ему быть
деятельным, делала его до крайности снисходительным ко
всем и даже, особенно, к слугам... чтобы ни сделали они,
вместо выражений гнева Дельвиг говорил только „забавно“.
В его поэтической душе была какая- то детская ясность,
сообщавшая собеседникам безмятежное чувство счастья».
Два раза в неделю на квартиру Дельвига в доме Кувшинникова на Владимирской площади собирались товарищи
по лицею Илличевский и М, Яковлев, лицеисты II выпуска
князь Эристов и В. Лангер; затем друзья Лев Пушкин,
Алексей Вульф, Анна Петровна Керн. Частыми гостями
были Пушкин, Жуковский, Гнедич, Вяземский, читавшие
свои новые произведения; рассказывал свои басни Крылов;
заходил опальный поэт Адам Мицкевич.
В салоне не только читали новые литературные
произведения,
но
музицировали,
шутили.
Под
аккомпанемент жены Дельвига Софьи Михайловны
Яковлев, Эристов и сам Дельвиг исполняли романсы и
песни. Яковлев и Эристов показывали фокусы,
представляли чревовещателя.
О своих посещениях Дельвига вспоминал- и М. Глинка:
«М. Яковлев, композитор известных русских романсов,
хорошо певший баритоном, познакомил меня с бароном
Дельвигом... Я нередко навещал его... Барон Дельвиг

113

г
переделал для моей музыки песню „Ах ты, ночь ли,
ноченька...“» Иногда Глинка приводил с собой тенора Иванова, и они вмести пели русские песни. А. П. Керн, близкая
соседка Дельвигов, часто у них бывавшая, описывает в
своих мемуарах атмосферу, царившую на этих собраниях:
«Как веселы бывали эти беседы! У Дельвига собирались не с
одною целью беседовать, но и читать что-нибудь новое,
написанное посетителями, и услышать мнение Дельвига,
пользовавшегося репутацией проницательного и беспристрастного ценителя. Во всем кружке была родственная
простота и симпатия, дружба, шутка и забавные эпитеты,
которые придавались чуть ли не каждому члену маленькой
республики, могут служить характеристикой этой веселой
семьи»7. Маленькая квартирка у Владимирской площади
была истинным «приютом муз», приютом свободной мысли.
К сожалению, существование этого «приюта муз» было
кратковременным, как и безвременно оборвавшаяся жизнь
Дельвига. Будучи издателем «Литературной газеты», он
допустил к печати перевод французского стихотворения, не
пропущенного цензурой. Вследствие этого последовал
вызов к шефу жандармов Бенкендорфу, который в крайне
грубой форме «учинил разнос» издателю. На деликатного и
скромного Дельвига, страдавшего к тому же болезнью
сердца, это произвело очень тяжелое впечатление, он слег и
вскоре скончался.
Литературный характер носили и вечера у В. А. Жуковского, проходившие с перерывом с 1808 г. до середины
1830-х гг. Первоначально среди посетителей — людей,
«чувствовавших призвание к литературе и понимавших
важность благородных умственных занятий», — были
литераторы Батюшков, Гнедич, Вяземский, а также видные
сановники — Сперанский, Оленин и интересовавшиеся
литературными занятиями Уваров, Дашков, Блудов, С.
Румянцев (брат Н. П. Румянцева). Особенно любил
собрания у Жуковского И. А. Крылов, там «отсутствие дам,
чтение литературных новостей и большая свобода в
отношениях развязывали его всегдашнюю осторожность».

рого перерыва, вспоминал в своих «Записках» М. И. Глинка:
«Я жил тогда домоседом... несмотря на это, я постоянно
посещал вечера Жуковского. Он жил з Зимнем дворце, и у
него еженедельно собиралось избранное общество, состоящее
из поэтов, литераторов и вообще людей, доступных
изящному.
Назову здесь некоторых: А. С. Пушкин, князь Вяземский, Гоголь, Плетнев были постоянными посетителями.
Гоголь при мне читал свою „Женитьбу“. Князь Одоевский,
Виельгорский и др. бывали нередко». В салоне читались
новые литературные произведения. Глинка — тогда
начинающий композитор — музицировал. Бывавший на этих
собраниях Плетнев особенно отметил царившую на них
интеллектуальную и доброжелательную атмосферу: «Сфера
идей, тон суждений, краски языка естественно соглашались с
понятиями, стремлениями и умом лиц, соединенных в
собрание... ни тени взаимной зависти»8.
Особое место среди салонов Петербурга занимали собрания в доме князя Владимира Федоровича Одоевского,
представителя одной из древнейших дворянских фамилий.
Хозяин салона был человеком универсальных интересов и
способностей
—
беллетрист,
критик,
ученыйестествоиспытатель, музыкант, педагог, библиотекарь.
Каждого, кто приходил в кабинет дома Одоевского (в
Мошковом переулке, между Дворцовой набережной и
Миллионной улицей) — так называемую «львиную пещеру»,
— поражало обилие книг, лежащих повсюду: на полках,
этажерках, креслах; выглядывавшие из всех углов скелеты,
реторты, всевозможные приборы для химических опытов.
Удивлял и костюм хозяина: длинный черный сюртук, черный
шелковый колпак на голове — нечто вроде средневекового
астролога. Картину довершал черный кот, следовавший за
ним по пятам.
«В этом безмятежном святилище знаний, мысли, согласия и радушия сходился весь цвет петербургского
населения, — вспоминал В. А. Соллогуб. — Собрания
происходили два раза в неделю. Состав посетителей был

О салоне Жуковского, возобновленного после некото-

114

115

очень разнообразен. В салоне сходились веселый Пушкин и
отец Иакинф с китайскими сузившимися глазками,
толстый путешественник, тяжелый немец-барон Шиллинг,
воротившийся из Сибири, и живая, миловидная графиня
Ростопчина, Глинка и профессор химии Гесс, Лермонтов и
неуклюжий, но многообещающий археолог Сахаров,
Крылов, Жуковский и Вяземский были постоянными. Здесь
явился на сцену большого света и Гоголь»9.
В салоне было как бы два отделения: аристократическая гостиная и более демократичный кабинет. В гостиной,
где «княгиня, величественно восседая перед большим
серебряным самоваром, сама разливала чаи», группировались будущий министр юстиции Замятин, Блудов,
молодые члены французского посольства. «Из дам обращала на себя внимание красавица Замятина, графиня
Лаваль, старая и страшно безобразная, и не терпящая света
княгиня Голицына «Princesse Nocturne», как ее называли,
что она обращала ночь в день и вставала не ранее
полуночи»10.
Гости собирались после 11 часов. Время проходило в
нецосредственных беседах. «На диване Пушкин слушал
Жуковского, графиня Ростопчина читала Лермонтову свое
последнее стихотворение; Гоголь подслушивал светские
речи; Даргомыжский замышлял новую оперу и мечтал о
либреттисте»11. Сначала вечер проходил в двух маленьких
комнатах внизу и только к концу все переходили на
верхний этаж, в кабинет и библиотеку князя — знаменитую
«львиную пещеру». Здесь велись научные споры,
обсуждались общественные или литературные проблемы.
«Несмотря на то, что он был первый аристократ в России, он,
может быть, был величайший демократ. В его знаменитом и
любопытном кабинете, в котором все русские писатели, от
Пушкина до графа Толстого, так часто беседовали; где
сидели Глинка и Берлиоз, и все музыканты, и в самом деле
все замечательные люди в России... все были равны и
совершенно дома. С самым мелким чиновником обходились
одинаково, как с министром или послом»12.
Радушный хозяин, Одоевский славился своим хлебосольством; он не только любил угощать своих гостей, но

116

стремился поразить их необычностью и изысканностью
блюд. Друзья отмечали пристрастие князя к сложностям
кулинарного искусства. На его ужинах мясо прошпиговывалось какими-то необыкновенными специями, соусы
перегонялись в химических ретортах и составлялись из
неслыханных соединений. На новогодних ужинах глинтвейн готовился по рецептам, почерпнутым из средневековых книг. Для сослуживцев по Публичной библиотеке,
сотрудником которой он являлся, Одоевский устраивал
«библиографические обеды», меню их составлялось в виде
систематического каталога. Увлечения князя были
разнообразны. Так, он страстно увлекался музыкой, сам
был неплохим музыкантом и композитором — сочинил
несколько вальсов, хоралов, прелюдий.
На этой почве сблизился с А. С. Грибоедовым, тоже
прекрасным музыкантом, Виельгорским, Глинкой, Даргомыжским. Почти все зарубежные исполнители, дирижеры, композиторы, побывавшие в Петербурге, посещали
Одоевского — Роберт и Клара Шуман, Ференц Лист, Гектор
Берлиоз и др. В салоне Одоевского часто звучала музыка.
Графиня Лаваль писала дочери (Е. Трубецкой) в Сибирь об
Одоевском: «Он страстно увлекается музыкой, сочиняет,
аккомпанирует, играет фантазии, вариации с таким
чувством и такой выразительностью, что даже те, кто не
понимает музыку, слушают его с удовольствием».
Одоевский особенно увлекался Бахом. И несмотря на
трудное
финансовое
положение,
израсходовал
значительную сумму на постройку органа для исполнения
фуг Баха.
Но самым серьезным и плодотворным увлечением
Одоевского была педагогика. Педагогическую деятельность он начал в воспитательных домах Петербурга и
Гатчины. Там он познакомился с талантливым преподавателем Гатчинского воспитательного дома Г. О. Гуге- лем
и его методом, который оказал на князя большое влияние.
В первой половине 1830-х гг. под псевдонимом Дедушки
Иринея им были написаны сказки для детей —
«Городок в табакерке», «Мороз Иванович», «Сиротинка» и
др. Одновременно он стал работать и над учебными

117

пособиями для воспитательных и сиротских домов. Им были
написаны «Азбука для детских приютов», «Руководство для
гувернанток», «Наука до науки». При этом впервые в России
им был разработан звуковой метод обучения грамоте.
Педагогическая деятельность В. Ф. Одоевского была
основана на глубоко гуманном и демократическом его
мировоззрении, поэтому она сочеталась и с практической
благотворительностью. В 1846 г. им было организовано в
Петербурге «Общество посещения бедных», которому он
отдавал много сил и времени. Естественно, что салон,
возглавляемый таким одаренным и прогрессивным
человеком, превосходил великосветские салоны и стал
подлинным
культурным
центром
Петербурга.
Последующая
деятельность
салонов
определялась
внутриполитической ситуацией.
События 14 декабря 1825 г. и последующее восстание
Черниговского полка не оказали значительного влияния на
провинциальное дворянство, но в аристократическом
обществе Москвы и Петербурга вызвали самый сильный и
противоречивый отклик. С одной стороны, здесь, пожалуй,
сильнее, чем на периферии, ощущалась связь с
императорской
фамилией
и
были
сильны
верноподданнические настроения, но с другой стороны,
именно многие аристократические семьи были связаны
тесными родственными узами либо с самими декабристами,
либо с их женами. Офицеры, вышедшие на Сенатскую
площадь 14 декабря 1825 г. или сражавшиеся под Триесами
в рядах Черниговского полка, и те члены Северного и
Южного обществ, не принимавшие участия в восстании, но
причастные к деятельности тайных организаций и
являвшиеся,
по
мнению
правительства,
также
«злоумышленниками», были сыновьями, братьями или
близкими друзьями многих известных дворянских семей
(Волконских, Муравьевых, Бестужевых, Трубецких и др.).
Члены этих семей не только сохранили любовь и привязанность к «государственным преступникам», но активно
помогали им в период каторги и ссылки, поддерживали
материально и духовно.
Кроме того существовал очень широкий круг лид среди

118

столичного дворянства, так или иначе соприкасавшихся с
членами Северного или Южного обществ, главным образом
в
полулегальных
литературных
организациях
—
«Арзамасе», «Зеленой лампе», «Вольном обществе любителей российской словесности». Они сохранили сочувствие к
членам этих обществ. Таким был, например, один из
братьев Боровковых, в прошлом участник «Вольного
общества любителей российской словесности», близко
знавший входивших в него Рылеева, Александра и Николая Бестужевых, Кюхельбекера, Н. Тургенева и других. В
1826 г. Боровков был назначен секретарем Следственной
комиссии по делу декабристов и в силу своих возможностей
пытался облегчить их участь.
Другой бывший член «Вольного общества любителей
российской словесности» А. А. Ивановский, познакомившийся там с Рылеевым, Бестужевым, Корниловичем, Ф.
Глинкой, чиновник канцелярии военного министра,
статский советник, пользовавшийся расположением Бенкендорфа, начал в 1827 г. издавать журнал «Альбом северных муз», в котором без подписи публиковал произведения в то время уже ссыльных декабристов. Среди
прочих публикаций им был напечатан отрывок из повести
Бестужева «Андрей, князь Переяславский», переданной
автором со знакомой из финской крепости «Форт Славы», и
стихотворение Рылеева «На смерть Байрона». В то же время
правительственные репрессии, последовавшие после
выступления декабристов, резко изменили общественную
обстановку — осторожнее, а подчас опасливее, становятся
поведение людей и разговоры, сужается круг общения, реже
устраиваются в салонах различные развлечения —
театрализованные представления, концерты и т. п.
В этой обстановке особенное значение приобретали
существовавшие салоны. Наиболее интересным из них был
петербургский салон Е. А. Карамзиной, вдовы историка. Он
признавался современниками «...одним из самых

119

привлекательных центров петербургской общественной
жизни, истинным оазисом литературных и умственных
интересов среди блестящего и пышного, но мало одухотворенного петербургского света». Друзья-литераторы и
начинающие писатели постоянно собирались в доме Карамзиных еще при жизни хозяина, который был «одушевителем» молодого поколения. После его смерти Екатерина Андреевна продолжила эту традицию и возглавила
собрания друзей дома. Вдова Карамзина была бесспорно
выдающейся женщиной своего времени. При жизни мужа
она участвовала в его работе над «Историей государства
Российского», правила корректуру, считывала привозимые из
типографии экземпляры. После его смерти помогла Д. Н.
Блудову и К. С. Сербиновичу закончить и издать 12,
последний, том его труда. Кончину мужа Екатерина
Андреевна переживала очень тяжело, признаваясь в письме
к другу покойного, что их взаимная привязанность была ее
жизнью, ее существованием. Память о муже она стремилась
сохранить и среди его друзей, которых было множество.
Одним из наиболее близких и любимых был Пушкин. Еще
учеником Царскосельского лицея будущий великий поэт стал
бывать у знаменитого историка. С тех пор на всю жизнь он
сохранил глубокое уважение и искреннюю горячую
привязанность к этой семье. В письме к Жуковскому 1824 г.
он признавался: «...тебя да их (Карамзиных. — Н. Я.) люблю
страстно».
Не случайно, что перед смертью Пушкин захотел увидеть
именно Екатерину Андреевну и проститься с ней. Несколько
позднее в письме к сыну она с большой скорбью сообщала о
гибели поэта: «Милый Андрюша, пишу тебе с глазами,
наполненными слез, а сердце и душа тоскою и горестью;
закатилась звезда светлая. Россия потеряла Пушкина...»
После смерти поэта салон Карамзиной стал единственным,
где так почиталась память о нем, где встречались люди,
горячо его любившие. Это и старые друзья — В. А.
Жуковский, П. А. Вяземский, П. А. Плетнев, и молодые поэты
М. Ю. Лермонтов и Е. П. Ростопчина, которая так писала о
гостиной Карамзиной:
Когда насытившись весельем шумным света,
Я жизнью умственной вполне хочу пожить,
И просится душа, мечтою разогрета.
Среди душ родственных свободно погостить —
К приюту тихому120
беседы просвещенной,
К жилищу светлых дум дорогу знаю я И
радостно спешу к семье благословенной,
Где дружеский прием радушно ждет меня,

Там говорят и думают по-русски,
Там чувством родины проникнуты сердца...

Атмосфера интеллектуальных интересов и доброжелательности объединяла очень разных посетителей. «Вельможи, дипломаты, писатели, светские львы, художники —
все дружески встречались на этой общей почве; здесь можно
было узнать последние политические новости, услышать
обсуждение вопроса дня или только что появившейся
книги»13.
Собирались посетители салона к 10—11 часам вечера и
расходились около 1-2 часов ночи. В обычные дни гостей
бывало немного — 8-10 человек, по воскресеньям — до 50
человек. Обстановка гостиной была самая скромная —
мебель, обшитая выцветшим красным шерстяным штофом, и
угощение, которое состояло из очень крепкого чая с очень
густыми сливками и тартинок», приготовленных старшей
дочерью Карамзиных Софьей Николаевной «из хлеба с очень
свежим маслом...». «И все гости находили, что ничего не
могло быть вкуснее чая, сливок и тартинок Карамзинского
салона»14. Во время приема Софья Николаевна проявляла
подлинный организаторский талант, она умела устроить так,
что каждый гость совершенно естественно и как бы случайно
оказывался в той группе или рядом с тем соседом или
соседкой, которые лучше всего ему подходили. «Она
переходила от одной группы гостей к другой, соединяя одних,
разъединяя других, подхватывая остроумное слово, анекдот,
отмечая хорошенький туалет, организуя партию в карты для
стариков, ...вступая в разговор с какой-нибудь одинокой
мамашей, поощряя застенчивую и скромную дебютантку...»15
Но душой общества оставалась Екатерина Андреевна,
которая «всегда умела направлять разговоры на предметы
интересные, — как писал А. И. Кошелев, — ...в гостиной
Карамзиной предметом разговоров были не философские

121

вопросы, но и не петербургские пустые сплетни. Литература, русская и иностранная, важные события у нас и в
Европе, особенно действия тогдашних государственных
людей Англии — Канинга и других, составляли чаще
содержание наших бесед. Эти вечера, продолжавшиеся до
поздней ночи, освежали и питали наши души и умы, что в
тогдашней душной петербургской атмосфере было особенно
полезно»16.
В первой половине XIX в. салоны существовали не
только в Москве и Петербурге, но и в делом ряде губернских
городов. Правда, они не носили великосветского характера,
общество, собиравшееся в них, составляли по преимуществу
губернские чиновники с женами, местные помещики,
учителя гимназий, преподаватели университета (в том
случае, если город имел таковой) и т. п.
Так, например, есть сведения, что в начале XIX в.
своего рода литературный салон существовал в Харькове у
жены губернского прокурора Любовниковой и собирал «цвет
тогдашнего харьковского ученого и литературного света».
В 1820-х гг. в Казани возник литературный салон
Федора Михайловича и Поликсении Ивановны Рындовских. Сам Рындовский был не чужд литературе, печатал
очерки в «Заволжском муравье». Жена принадлежала к
литературному семейству Панаевых. В салоне Рындов- ских
происходили литературные чтения.
Отличительной чертой провинциальных салонов, о
которых сохранились сведения, был их литературный
характер. Собрания эти по составу посетителей были более
демократичны, чем гостиные петербургских или московских
вельмож. Наряду с представителями среднего чиновного
или поместного дворянства туда могли входить и местные
интеллигенты — разночинцы. И хотя в большинстве
случаев такие собрания не носили регулярного характера,
тем не менее просветительская функция их была
значительна, ибо существование в губернском захолустье
места, где можно было поговорить о литературе, быть
может, полистать какой-нибудь новый журнал (что
при отсутствии публичных библиотек было само по себе *
важно), наконец, пообщаться е достаточно просвещенными
людьми, нарушало монотонность и невежество обы-

122

вательской жизни, развивало культурные запросы.
В университетских городах возникали салоны с научными и краеведческими интересами. Таким, например, был
салон профессора Казанского университета К. Ф. Фукс,
широко образованного человека, обладавшего огромной
библиотекой и собранием картин.
Век расцвета дворянских салонов был недолгим, уже к
концу 50-х гг. XIX в. деятельность их замирает. Они, по
выражению современника, «отступили на второй план
перед грозными политическими событиями» — Крымской
войной и последующими — подготовкой реформ
1860-1870-х гг. Постепенно менялся весь строй общественной и культурной жизни страны, а вместе с этим —
быт и мировоззрения дворянства.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 .Вяземский П. А. Сочинения. Т. 8. С. 493.
2. Вяземский П. А. Записные книжки (1813-1848). М., 1963. С. 112.
3. Литературные салоны и кружки. Первая половина XIX в. М.; Л.,
1930. С. 67.
4. Муравьев А. Н. Знакомство с русскими поэтами. Киев, 1871. С.
11-12.
5. Дневник Annette. Анна Алексеевна Оленина. М., 1994. С. 30.
6. Свербеев Д. Н. Записки. Т. 2. М., 1899. С. 133.
7. Керн А. П. Воспоминания. Дневник. Переписка. М., 1974.
С. 69.
8. Плетнев П. А. Сочинения и переписка. СПб., 1885. Т. 2. С. 80.
9. Погодин М. П. Воспоминания о князе В. Ф. Одоевском. М., 1869.
С. 56.
10. Ленц В. Приключения Лифляндца з Петербурге // Русский архив.
1878. Т. 1. С. 440.
11. Соллогуб В. А. Воспоминания о князе В. Ф. Одоевском //В память
о князе В. Ф. Одоевском. М., 1868. С. 90.
12. Скайлер Е. Воспоминания // Русская старина. 1890. Т. 17. С. 632.
13. Тютчева А. Ф. При дворе двух императоров. Воспоминания.
Дневник. М., 1954-1955. С. 71.
14. Там же. С. 72.
15. Там же. С. 70.
16. Кошелев А. И. Записки. Берлин. 1924. С. 30.

123

ДВОРЯНСКОЕ
ОБРАЗОВАНИЕ
Образование дворянских детей так же, как и жизнь их
родителей, зависело от многих причин и прежде всего от
имущественного состояния семьи, знатности и, наконец,
пола ребенка. Мальчики в большинстве случаев обучались
или домашними учителями, или в военно-учебных
заведениях. Некоторая часть училась в частных пансионах.
Сыновья особо знатных семей имели возможность
поступить в привилегированные закрытые заведения —
Пажеский корпус и Царскосельский лицей в Петербурге,
Ришельевский лицей — в Одессе.
Девочки могли учиться дома или в закрытых институтах благородных девиц: в Петербурге — Смольный, Екатерининский и Патриотический, в Москве — Екатерининский. Во второй четверти XIX в. институты благородных
девиц были открыты в Казани, Харькове, Нижнем
Новгороде, Одессе, Киеве, Оренбурге и других городах.
ДОМАШНЕЕ ОБУЧЕНИЕ
И ВОСПИТАНИЕ

Домашнее обучение было широко распространено в
дворянской среде первой половины XIX в. У мелкопоместных бедных дворян часто не хватало средств на обучение
детей в частных платных пансионах или в государственных
гимназиях, иногда этому препятствовала и удаленность
цоместья от городских центров. В таких семьях детей
обучали старшие сестры, братья или родители. В крайнем
случае грамоте учил дьячок местной церкви. Подобное
образование, естественно, было незначительным. Самые
бедные дворяне порой по уровню развития мало отличались
от крестьян, да и более состоятельные, но получившие такое
домашнее деревенское воспитание, по презрительному
замечанию современника, «речами и манерами также
напоминали деревню». Нередки были случаи, когда такие

124

«представители высшего сословия» оставались вообще
неграмотными. Так, например, современник вспоминал,
что в одной «деревне Ивашевке было много дворян и
дворянок, и по всей деревне был только один грамотник,
дворовый человек одной из барынь Федька, который писал
за всех письма...»1.
Все же с начала XIX в., когда образованию дворян
начали придавать большее значение, нередко стали приглашать к детям учителей. «50 лет тому назад, — писал
мемуарист, — в помещичьих семьях средней руки начали
уже серьезно помышлять о воспитании детей и старались
дать им по возможности средства к образованию, хотя и не
желали тратить на этот предмет слишком много». Однако
выбор преподавателей редко бывал удачным. Можно было
«...найти учителей, учительниц, гувернеров и гувернанток,
разумеется, иностранцев, большей частью знавших лишь
свой язык, что не мешало им принимать на себя
преподавание всевозможных предметов. Найти хорошего
учителя или учительницу было тогда очень трудно, ибо
контингент педагогов наших отечественных был крайне
ограничен...»2. Нередко среди иностранцев претендентами
на места учителей бывали люди несоответствующих
профессий — актеры, солдаты, иногда даже лакеи, кучера,
парикмахеры. Большинство из них оставили плохие
воспоминания у своих учеников. Так, когда к детям одного
помещика наняли домашнего учителя, то первый, немец,
оказался плохим учителем, но хорошим переплетчиком,
другой «был великий охотник играть на флейте и делать
сыр». Наконец, третий, отставной квартирмейстер прусской
службы, был «человек грубый, можно сказать, жестокий,
дозволял себе бить

125

нас линейкой по рукам, щипать уши, драть за волосы... Ему
было лет 60, он любил пунш, а еще более — пиво»3.
Естественно, такие люди, не обладавшие педагогическими навыками и часто даже необходимыми знаниями,
мало могли дать ученикам. В том же случае, если
иностранные учителя и были достаточно образованными
людьми, как, например, французские аристократы-эмигранты, бежавшие в Россию после революции 1789 г., тем не
менее отсутствие профессиональных знаний сказывалось
на преподавании. Случались и курьезы. Так, тверская
помещица Николаева вспоминала, что в их семье только
старший брат закончил Московский университетский
пансион, остальные 11 детей учились дома, причем
учителей-французов им привозили из Москвы, где проживало много этих эмигрантов. Среди них были и «замечательные»: например, «аббат Вьебуа, который вскоре по
приезде своем влюбился в мою мать, бросился перед ней на
колени и стал объясняться в любви, позабыв, что мать моя
не понимает по-французски... и заменивший его Рипомонти... который, когда был особенно доволен поведением какой-нибудь из учениц, то в знак одобрения снимал
свой парик, потрясал им над головой ученицы...»4.
Конечно, среди иностранных учителей были и прекрасные
педагоги, но их было незначительное меньшинство.
В целом при таком положении детей учили «во-первых,
по-французски, потом мифологии (предмет необходимый),
наконец, немного истории и географии (на французском
языке). Под историей разумелась только древняя, а
средней и новейшей и помину не было... Русской
грамматике и Закону Божьему созсем не учили, потому что
для этих двух предметов не было учителей. Домашние
учителя грамматики не знали, а сельские священники
знали только практику церковной службы, по навыку...»5.
Не случайно поэтому, что такой видный педагог, гуманист и ученый, как В. Ф. Одоевский, называл домашнее обучение «часто нелепым и всегда односторонним».
Безусловно, домашнее обучение в доме малообразованных родителей, к тому же не уделявших детям заботы
и внимания, консервировало невежественность, присущую
значительным
слоям
провинциального
дворянства.
Случаи
действительно
прекрасного
домашнего
обучения, 126
которые
имели
место
в
просвещенных
и
состоятельных
семьях,
были

сравнительно редким явлением.
Домашнее образование молодых дворянок было большей частью поверхностным. В состоятельных семьях для
девочек нанимали гувернанток, иногда даже учителей, в
менее состоятельных — их учила мать или старшие сестры.
«Русскому языку, т. е. грамматике, учила мать, арифметике, географии и истории — отец», — вспоминала М. К.
Цебрикова. Обычно обучение ограничивалось навыками
бытового разговора на одном или двух иностранных языках
— чаще, французском и немецком, элементарной
грамотности, четырьмя правилами арифметики, начальными и большей частью отрывочными сведениями по истории, географии. Обязательным для молодой дворянки
считалось приобретение навыков игры на каком-либо инструменте, рисования, пения, умение грациозно танцевать.
Однако учили всему этому для того и настолько, чтобы
быть приятной в обществе: «Музыка стояла на первом
плане, но музыка особенная, показная. Целью уроков было
развитие техники, быстроты, уменья быстро разыгрывать
пьесы». Большое внимание обращалось на умение «вести
себя», хорошие манеры считались обязательными для
девушек из дворянских семей. Нарушение этикета,
сколько-нибудь свободное поведение пресекались и строго
наказывались. Обучение так же, как и воспитание, носило
в основном показной характер.
Бывали, безусловно, и случаи отличного домашнего
обучения девушек в помещичьих семьях. Такой, например,
была семья пушкинских соседей по Михайловскому,
владельцев Тригорского Осиповых-Вульфов, в которой
дочери, выросшие в Псковской губернии, были широко
образованными,
прекрасно
знающими
литературу,
иностранные языки. Могло быть блестящим и образование
юных аристократок. Если дочерей таких семей не
отправляли на воспитание в Смольный институт благородных девиц, а обучали дома, то, случалось, приглашали
к ним лучших учителей или давали образование за

127

границей, как, например, княгине 3. А. БелосельскойБелозерской (по мужу — Волконской).
Однако в основном целью женского образования была
подготовка богатых девушек к тому, чтобы «блистать на балах
и нравиться», менее состоятельных — быть хорошими
хозяйками. Как писала с горечью одна из современниц:
«Массу женщин воспитание делало пригодными только для
роли светских дам.
В бедных семьях заставляли выучивать девушек шитью
и стряпне, и, выйдя замуж, они не водили мужа и детей в
рваном белье и отлично пекли пироги. Но они также
энергически, как и светские барышни, помогали мужьям,
копить благоприобретенное и также губили душу и тело детей
своих невежеством»6.
Воспитанию детей в дворянских семьях в первой половине XIX в. не уделялось большого внимания. То обстоятельство, что дети не составляли тогда «преобладающего
элемента» в семье, отмечали многие мемуаристы. Часто
бывало, как писала М. К. Цебрикова, что дети были «нумером
последним»: «Детей забивали в самую маленькую и
неудобную комнату, подальше от парадной половины,
пропитанную кухонным чадом и всякими миазмами. Дети
надоедали шумом, мешали занимать гостей...» Родители,
занятые своими делами мало вникали в детскую жизнь:
«...отцы большую часть времени были заняты службой, по
вечерам был нужен преферанс; матери отдавали много
времени гостям или чтению французских романов...»7 Такое
положение было характерно как для среднего дворянства, так
и для аристократических семей. Граф В. А. Соллогуб писал:
«Жизнь наша шла отдельно от родителей. Нас водили
здороваться, благодарить за обед, причем мы целовали руки
родителей, держались почтительно и никогда не смели
говорить „ты“ ни отцу, ни матери»8.
Как точно заметила одна современница: «Домашнее
воспитание отражает на себе так или иначе общественный
строй. Общественный строй ставит свой идеал, по которому и
подгоняют детей». Поэтому домашнему воспитанию
дворянских детей были присущи общие черты

128

идеологического кредо всего «первого» сословия. Это —

г

религиозность, иногда внешняя, показная, но обязательная; почитание старших и особо отца всех подданных —
царя. Послушание родителям, почитание старших вообще
считалось основополагающим принципом в системе
воспитания. «Дети обязаны были беспрекословно повиноваться родителям, воспитателям, учителям, их а также
прочим старшим, когда приказания не противоречили
приказаниям первых трех властей. Рассуждения не
допускались»9. Мальчикам внедряли догмат беспрекословного
повиновения
ввиду
предстоящей
им
государственной службы, девочкам — ввиду неизбежной
власти мужа.
Наряду с этим существовавшее в сознании родителей
убеждение в привилегированности своего положения, естественно, передавалось и детям, отлагаясь в детском сознании подчас совершенно произвольно. Не случайно поэтому А. С. Пушкин назвал домашнее воспитание дворянских детей «самым безнравственным»: «Ребенок окружен
одними холопами... своевольничает или рабствует...». Безусловно, воспитание детей в условиях крепостного строя
уже само по себе наносило моральный ущерб подрастающему поколению, но воздействие этого неизмеримо возрастало в семье малообразованных или не уделяющих внимания детям родителей, к тому же высоко ставивших свою
сословную принадлежность, свое право распоряжаться
судьбой других людей. Такие условия порождали у детей
неограниченный эгоизм, барскую спесь, неумение и нежелание трудиться. «Мои старшие сестры, — писала Е. А.
Сабанеева, — не умели сами обуваться, пили утренний
чай в постелях, и прежде второго часа не выходили из
своих комнат. И какие дикие предрассудки были им
привиты мамушками и нянюшками: ворожба, гадания,
боязнь дур'

1п

ного глаза — все это сильно расстроило их нервы» .
Воспитанию девушек придавалось в семье большее
значение, чем воспитанию юношей. Конечно, дворянским
девицам внушались и общие нравственные нормы: религиозность, почитание императора и царствующей фами-

129

лии, уважение к старшим, послушание. Но наряду с этим
существовали и обязательные правила поведения для молодых дворянок. В этом плане вся жизнь делилась на то,

130

императрицы Марии Федоровны Александр и Константин
Бенкендорфы, С. Волконский, М. Орлов. (Так, будущие
декабристы Орлов и Волконский впервые встретились с
будущим шефом жандармов А. Бенкендорфом). В 1811 г. в
пансион аббата Николя хотели определить и маленького
Сашу Пушкина, но из-за высокой платы от этого пришлось
отказаться. Пансион помещался в церкви св. Екатерины на
Невском
проспекте.
По
воспоминаниям
бывшего
воспитанника «первое место в общей системе образования...
занимало изучение языков, но не в „долбяшку“, а вдумчивое
изучение, с долей творчества... ». Задачей педагогов было
выработать в учащихся привычку к самостоятельной и
сознательной работе. Методика преподавания для того
времени была безусловно прогрессивной. «С одной стороны —.
строгая дисциплина, не допускающая ни малейшего
исключения в раз установленном порядке, поддерживающая
авторитет иезуитов среди учеников, с другой — их осмысленное и терпеливое преподавание, сопряженное с приветливым
и ласковым обращением, чуждым всякой формальности»15.
Кроме того, находясь неотлучно при воспитанниках, патеры в
свободное время занимали их интересными рассказами
преимущественно исторического содержания: играми или
другими развлечениями. Но, к сожалению, наряду с
прекрасной учебной программой иезуиты занимались и
пропагандой католицизма. Впоследствии власти обратили на
это внимание, и пансион был закрыт.
Обучение в пансионах II и III разрядов стоило меньше, и
там учились дети менее состоятельных дворян.
Если учебная деятельность московских и петербургских
частных пансионов в какой-то мере контролировалась
министерством,
то
провинциальные
пансионы,
в
большинстве случаев лишенные такого контроля, отличались более низким уровнем преподавания. Преподаватели там нередко бывали люди малообразованные, сомнительной нравственности, «не знающие даже тех предметов, которым учили». Особенно часто так случалось, когда
директор пансиона сам брался за преподавание,
как, например, было в одном казанском пансионе, где все
предметы, кроме языков, вел сам владелец учебного
заведения Львов. По словам бывшего ученика, он «не
принадлежал к числу всеобъемлющих энциклопедистов,
которые могли бы заменить преподавателей всех наук. При

132

этом по своему характеру легкому, увлекающемуся, он не был
способен к солидному, основательному преподаванию каких
бы то ни было наук...»16.
Нередки были случаи появления на уроках учителей в
нетрезвом состоянии, опозданий и пропусков занятий. В
памяти бывших учеников остались образы странных,
жестоких, недостойных учителей. Так, например, учитель
русского языка в одном из московских пансионов в 20-х гг. XIX
в. неопрятный, в «очень потертом фраке, жилете с большим
пятном» брал у учеников все, что ему давали — картинки,
гривенники, пирожки.
В пансионах II и, особенно, III разрядов практиковались
так называемые «смешанные» классы. Описание такого
«смешанного»
класса
находим
в
воспоминаниях
вышеупомянутого ученика казанского пансиона, в классной
комнате которого помещались все учащиеся, они делились на
2 группы: старших и младших. «К старшим принадлежали
пансионеры от 15 до 20 лет, к младшим 12-13 лет». Понятно,
что в такой обстановке обучающий эффект был незначителен.
И мемуарист, продолжая это печальное повествование,
признавался: «Вспоминая теперь всю жизнь этого странного
педагогического заведения, мне кажется, что главным
недостатком в нем было полное отсутствие педагогики»17. ^
К сожалению, это «отсутствие педагогики» присуще было
многим пансионам того времени. «Смешанные» классы были
в частных пансионах Москвы, причем в низшем классе
наряду с мальчиками 6-7 лет сидели и 15-летние, а в старших
были «верзилы от 20 до 25 лет». Частные пансионы не имели
ни общей учебной программы, ни единых требований к
учащимся, ни регламентированного распорядка дня. Поэтому
в некоторых пансионах уроки продолжались 6 часов в сутки, а
в других 10 — как, например, в одном московском пансионе, о
котором
а Л/ЧРНИК писал: «Мы сидели на месте 10 часов в
бывший У

сутки и только 2 часа имели на приготовление уроков»

1п

Конечно, такой порядок в сочетании с негигиеническими
условиями быта пансионеров вредно влиял на организм
подростка.
В мужских пансионах широко применялась система
телесных наказаний, обычной была грубость в обращении с
учениками. В этом отношении в какой-то мере типичный

133

образ директора харьковского пансиона нарисовал в
воспоминаниях его выпускник: «Про него ходили слухи, что
он был привезен из Германии одним помещиком в Россию в
качестве камердинера. Это был человек высокого роста,
худой, с желтым лицом, раздражительный и суровый на вид...
и с весьма плохим мнением о русских детях. Он открыто
называл их наглецами и бездарными животными... под
сюртуком у бокового кармана имел пришитую пуговицу, на
которой постоянно висела зеленая плеть вроде собачьего
арапника. Он сам преподавал немецкий и французский
языки и чистописание. А потому не было дня, чтобы все
классы не имели хотя бы по одному часу из его трех
предметов. Но за каждую ошибку в ответе урока или дурно
написанную страницу он, не отходя от ученика, наказывал
его плетью при всех, нагоняя этим на всех учеников и страх, и
слезы»19.
Большинство частных пансионов содержали иностранцы:
мужские — немцы, женские — француженки, поэтому
русский язык, русскую литературу и историю там
преподавали очень плохо, если преподавали вообще. И были
случаи, когда окончившие какой-либо пансион ученики не
умели читать и писать по-русски.
С течением времени плоды этого антипатриотического
воспитания побудили министра просвещения обратиться к
царю со всеподданнейшим докладом, в котором он указывал
на то, что в пансионах, руководимых иностранцами, «юным
россиянам внушают презрение к языку нашему... и в недрах
России из россиянина образуют иностранца». Вследствие
этого последовал указ 1811 г., предписывающий
обязательное преподавание русского языка в частных
пансионах. Контроль за исполнением • V '
указа был возложен на министерство просвещения, но он
носил формальный характер и значительных результатов
достигнуто не было.
Вообще, пансионное воспитание отличалось и другими
отрицательными чертами. В мужских пансионах воспитание
по большей части сводилось к достижению послушания
учеников. Причем достигалось это самыми жесткими, а
иногда просто жестокими мерами. В то же время в перерыве
между занятиями и вечером ученики были предоставлены
сами себе и часто развлекались не лучшим образом. «Скучно
тянулись в пансионе зимние вечера, — вспоминал бывший

134

ученик, — никаких общих или кружковых чтений и в помине
не было. Игры сколько-нибудь оживленные не разрешались».
Но если и случались, то «по большей части отличались
грубостью».
«Время
короталось
преимущественно
в
разговорах, но — боже мой — какие это иногда бывали
разговоры!»20 Многие бывшие пансионеры вспоминали о том,
что в пансионе не только не было библиотеки, но чтение
(неучебной литературы) просто запрещалось.
ГОСУДАРСТВЕННЫЕ
УЧЕБНЫЕ ЗАВЕДЕНИЯ
Военно-учебные корпуса

Русское дворянство, исстари обязанное нести «государеву
службу», большей частью служило в армии или на флоте. Со
временем военная служба стала считаться наиболее почетной
и даже естественной для дворянина. Отсутствие ее в
биографии того или иного лица требовало особых объяснений
(физические недостатки, болезнь или неимение средств для
службы в гвардии). В связи с этим большинство дворянских
семей стремилось определить сыновей в какие-либо военные
училища. Правительство, идя навстречу пожеланиям
дворянства, расширяет в начале XIX в. сеть военно-учебных
заведений. Кроме кадетских корпусов, существовавших еще с
XVIII в., в 1805 г. открывается ряд начальных военных
училищ в обеих столицах и ряде провинциальных городов —
Смоленске,

135

Киеве, Воронеже и др. В них зачислялись дети от 7 до 9 лет.
Обучение происходило в течение 7 лет. Затем из каждой
роты 16 лучших учеников направлялись в кадетские
корпуса. Среднее военное образование молодые дворяне
могли получить в так называемом «дворянском полку»
(впоследствии преобразованном в Константинов- ское
военное училище), в морском кадетском корпусе или школе
колонновожатых — учебном заведении для подготовки
квалифицированных штабных офицеров, Гродненском
корпусе, а также в созданном в 1802 г. для детей наиболее
знатных фамилий — Пажеском корпусе.
Все эти военно-учебные заведения давали общеобразовательную подготовку. Однако такое состояние не удовлетворяло государственные потребности. К устройству
новых корпусов было привлечено дворянство, на пожертвования которого было открыто еще 10 новых корпусов. По
новому уставу 1805 г. срок обучения в корпусах
устанавливался 7 лет, а общеобразовательные предметы
преподавались в объеме гимназического курса.
Несмотря на внимание правительства к вопросам военного воспитания, положение корпусов в материальном и
учебно-воспитательном отношениях нельзя было признать
удовлетворительным. Даже в привилегированном I
Петербургском корпусе, куда принимали только детей
потомственных дворя-н-нитание и обмундирование кадетов
было плохим. Одежда воспитанников состояла из тонкой
суконной куртки с брюками, башмаков и нитяных чулок.
Зимой в этом было холодно, летом — жарко. Питание также
было явно недостаточным, оно состояло утром из тарелки
«габер-супа» с хлебом, плохого обеда в 12 часов, небольшой
булки и стакана «невской» воды в 4 часа и в 7 часов ужина
из того же «габер-супа». Большинство кадет голодали,
болели, были случаи цинги. Такое же положение было и в
других корпусах. Крайней суровостью отличался и режим.
Основным средством воспитания являлись розги, которым
кадеты подвергались за малейшую провинность прямо в
классе. С течением времени вырабатывалась такая
привычка к этому наказанию, что бывшие кадеты
вспоминали об этом, как о совершенно незначительном
обстоятельстве: «К ротному сечению мы были приучены

136

настолько, что оно нам не казалось страшным». Помимо
розог, практиковалось и заключение в карцер, что было еще
более тяжелым наказанием. Заключение в холодную
темную комнату с постелью без матраса и подушки, «на
хлебе и воде», было страшно еще и тем, что давало
возможность «злому начальнику делать все, что взбредет на
ум».
В первые годы правления императора Николая I на
кадетские корпуса было обращено особое внимание правительства. Возглавлявший их великий князь Михаил
Павлович назначил своим помощником Я. И. Ростовцева,
который внес существенные изменения в учебную часть.
Большое
значение
стало
придаваться
идейному
воспитанию кадет, и в связи с этим таким предметам, как
литература и, особенно, история, призванным способствовать патриотическому воспитанию учащихся. При
этом требовалось, чтобы исторические сведения сообщались
ученикам только со времени воцарения дома Романовых,
«как самого блестящего периода нашей истории, с тем
чтобы у мальчиков не остались в голове глупые анекдоты об
Иване Грозном и междоусобиях удельных». Ростовцев даже
стал издавать специальный журнал для воспитанников
военно-учебных
заведений,
который
должен
был
способствовать
формированию
их
монархически-патриотического мировоззрения. «Царь был для нас
вполне священным лицом, — писал бывший ученик, —
малейшего суждения о религиозных предметах, царской
фамилии, о старших отнюдь не допускалось. Россию представляли нам первою державою; веру нашу —• высшею из
всех прочих; русский народ — наилучшим народом.
В нашей истории все прошедшее было торжественно; одна
наша земля производила святых, у нас героев всякого рода
было множество; цари были благодетели»21.
В 1802 г. был учрежден так называемый Пажеский
корпус — особо привилегированное учебное заведение для
детей знатнейших дворянских фамилий. Поступление в
него разрешалось сыновьям не ниже генерал-лейтенанта
или гражданских лиц 2-го и 1-го класса. Воспитанников

137

готовили к придворной или военной (в гвардии) службе.
Хотя Пажеский корпус состоял в системе военно-учебных
заведений, но резко от них отличался. По условиям быта и
учения он был ближе к аристократическим закрытым
пансионам.
Пажеский корпус был помещен в бывшем доме канцлера Елизаветы Петровны графа Воронцова, который к
началу XIX в. не был перестроен и имел признаки роскошного жилища вельможи XVIII в. «Великолепная двойная лестница, украшенная зеркалами и статуями, росписи
потолков» — все отличалось от обстановки казенного
заведения. Подчас роскошь бывшего дворца вельможи была
излишней в учебном заведении. Так, все дортуары и классы
имели великолепные плафоны. «Картины этих плафонов
изображали сцены из Овидиевых превращений, с
обнаженными богинями и полубогинями. Непонятно, как
никому из начальствующих лиц не пришло в голову, что эти
мифологические сцены тут вовсе не у места»22. Дортуары
младшего и старшего возрастов были расположены
отдельно. В каждой комнате стояли 3 ряда кроватей «с
хорошим бельем и теплым шерстяным одеялом... Подле
кровати — комод для вещей, книг, тетрадей... Чистота,
порядок и освещение везде были безукоризненны».
Каждому пажу полагался служитель, который оправлял его
постель, следил за бельем, чистил платье и обувь, а также
покупал к завтраку свежие булки, сливки и сахар. За это
ему платили от 5 до 10 рублей в месяц. Пажи отличались от
кадет и своим обмундированием: мундирное сукно было
тонкое, вместо кивера они носили треугольную офицерскую
шляпу. Мундир был наподобие фрака с красным
воротником. Питание пажей было превосходным: после
завтрака (чай с сахаром и сливками, свежие булочки), на
большой перемене в 10.30 «служители приносили большие
корзины с бутербродами», затем в 2 часа — обед: «суп с
великолепными пирожками, говядина жареная или
котлеты, пирожное с вареньем».
В 8 часов столь же калорийный ужин. (Невольно при этом
вспоминается жидкий «габер-суп» и кусок хлеба со
стаканом «невской воды» кадетского рациона.)

138

Распорядок дня разумно предусматривал чередование
занятий и отдыха, прогулок, гимнастических упражнений,
строевой подготовки. Большое внимание уделялось
физическому развитию, закаливанию. Так, каждый день
перед завтраком пажи в любую погоду совершали 15-минутную прогулку оез верхней одежды, в одних куртках'10.
Программа учебных занятий была достаточно обширна. В трех младших классах преподавались общеобразовательные предметы: русский, немецкий и французский
языки, математика, история, география, черчение и рисование. Успеваемость оценивали по 12-балльной системе,
при этом оценки ниже 6 считались неудовлетворительными.
Воспитанники, получизшие 2 и 1, лишались права на
отпуск. Классных журналов не было, их заменяли
«классные листы», в которых, как заметили сообразительные пажи, довольно легко было «подскоблить»
оценку.
В трех старших классах изучали преимущественно
военные науки: тактику, стратегию, военную историю,
артиллерию, фортификацию; кроме этого — физику, химию,
аналитику, геодезию, а также правоведение и статистику.
Строевую службу пажи постигали летом в лагерях,
преимущественно в Красном селе, а зимой — при разводе
караулов во дворце. Также они вместе со II кадетским
корпусом и Дворянским полком принимали участие в
парадах.
Обучение в корпусе в первой четверти XIX в. имело
существенные недостатки. Многие предметы преподавались
отрывочно, бессистемно. Да и военное образование было
недостаточным. В то же время непосредственное начальство
мало вникало в учебный процесс. «Директор корпуса
генерал Гогель, член ученого артиллерийского комитета,
более интересовался единорогами, чем пажами. Инспектор
классов Оде де Сион — французский эмигрант, любил более
хорошее вино, обед и свою масонскую ложу...».
Положение стало меняться во второй четверти XIX в. при
Николае I. Военизированный характер стал носить

139 .

весь строй жизни пажеского корпуса. В течение всего
пребывания в корпусе воспитанники приучались к военной
дисциплине, строгой подчиненности. В отпуск при наличии
хороших оценок отправляли с билетом, в котором был
обозначен срок увольнения. При плохом поведении на
улице или в каком-либо общественном месте любой офицер
мог отобрать билет, и тогда виновника ожидало строгое
наказание. В качестве таковых применялись розги, арест в
темном или светлом карцере, лишение отпуска и в самом
крайнем случае — исключение из корпуса.
В младших классах применялись такие меры, как
лишение обеда или сладкого блюда, стояние на коленях во
время урока и т. п.
По вечерам в субботу и в воскресенье, т. е. в «увольнительные» дни, инспектора корпуса специально ходили
«ловить» пажей, не отдавших на улице своевременно честь
офицерам.
Выпуск пажей завершался публичным экзаменом, на
который съезжался генералитет, воспитанники выпускных
классов всех военно-учебных заведений Петербурга,
многочисленные посетители.
Помимо учения, пажи, находясь в корпусе, принимали
участие в придворной службе. Каждая особа императорской
фамилии
имела
своего
камер-пажа,
обязанного
прислуживать ей на официальных приемах. Во время
придворной службы пажам полагалась парадная форма —
черный мундир с красным воротником и золотым шитьем,
белые панталоны, чулки, башмаки и треуголка.
Во время высочайших выходов пажей расставляли по
обеим сторонам дверей комнат, через которые должна была
проходить императорская фамилия. «В этом случае
особенно забавны были маленькие пажи. С завитой
напудренной головой, с большой треугольной шляпой в
руке, они гордо стояли с важной миной сознания своего
достоинства»24. В других случаях обязанности пажей на
официальных церемониях заключались в том, чтобы нести
шлейф императрицы или кого-либо из великих княгинь;
держать веер, мантилью и т. п. За императором или
великим князем надо было просто ходить. Часто они

140

отсылали пажей, наскучив их присутствием. Камер-пажи
прислуживали членам императорской фамилии во время
парадных обедов. Особое внимание и осторожность, по
словам одного из бывших пажей, нужна была при «услужении» императрице Марии Федоровне. «Камер-паж должен был ловко и в меру придвинуть стул, на который она
садилась, потом с правой стороны подать золотую тарелку,
на которую императрица клала свои перчатки и веера. Не
поворачивая головы, она протягивала назад через плечо
руку с тремя соединенными пальцами, в которые надобно
было вложить булавку; этой булавкой императрица
прикалывала себе к груди салфетку»25.
Частое пребывание при дворе требовало от пажей определенных навыков светского общения. В корпусе их
обучали танцам; в младших классах гувернеры, которые
там заменяли ротных командиров, следили за их поведением, манерами. В старших классах практику светского
поведения пажи постигали во время многочисленных
приглашений в частные дома на балы, домашние спектакли, всякого рода праздники. Несколько раз в год устраивал у себя балы и директор пажеского корпуса — в 40-е
гг. XIX в. генерал Зиновьев. Обстановка их, по воспоминаниям бывшего пажа, не уступала самым блестящим
собраниям петербургского высшего света: «Зимний сад,
роскошный просторный зал для танцев, гостиная, бильярдная — все это было великолепно, особенно, когда горело
огнями. По лестнице поднимались, шелестя платьями,
царицы пажеских сердец и мечтании»26.
Лицей
Одним из наиболее привилегированных закрытых
учебных заведений в первую половину XIX в. был Царскосельский лицей. В то же время по программе, организации
учебного процесса, общему духу — это было совершенно
особое учебное заведение, не имеющее аналогов в России
того времени.
Проект создания лицея для высокоодаренных детей был
разработан Сперанским в 1808 г.. Первоначально,
по мысли автора проекта, не предполагалось сословных
ограничений при наборе учеников. Однако в постановлении

141

о лицее, утвержденном в 1810 г., были изъяты положения о
приеме детей всех сословий и равенстве учащихся. Все же
основные идеи Сперанского о направлении, методах и
содержании воспитания остались. Учебная программа
включала как предметы среднего учебного заведения —
русский язык, математику, историю, географию, немецкий,
французский языки, латынь, закон Божий, нравоучение,
так и университетского курса. Особое внимание обращалось
на науки нравственные, т. е. те познания, которые относятся
к нравственному положению человека в обществе и,
следовательно, понятия об устройстве гражданских обществ,
о правах и обязанностях, отсюда возникающих. Поэтому
лицеисты должны были изучать историю права,
правоведение, логику. В науках исторических наибольшее
внимание уделялось отечественной истории. В раздел
словесности
должны
были
войти
художественная
литература, лингвистика, стилистика, эстетика и, наконец,
«изящные науки» включали чистописание, рисование,
«танцевание», гимнастические упражнения, фехтование,
верховую езду и плавание.
Таким образом, заведение, принимавшее учеников 1012 лет, должно было довести их за чрезвычайно короткий —
б-летний — срок до уровня окончивших 8 классов гимназии
и 4-летний университетский курс.
Правда, в таком виде программа существовала только
первые 6 лет.
Штат профессоров и преподавателей лицея был составлен из лучших специалистов. Первыми преподавателями его стали профессора Педагогического петербургского института А. П. Куницын, И. К. Кайданов, Я. И.
Карцев, Н. Ф. Кошанский, профессор французской
словесности Д. И. де Будри (из Екатерининского института благородных девиц) и профессор немецкой словесности Ф. М. Гауншильд.
Ведущую роль в создании особой атмосферы свободомыслия и доброжелательности, которая характерна была
для первых лет существования Лицея, сыграл его директор
В. Ф. Малиновский, человек разносторонне образованный,
прогрессивных воззрений, единомышленник Сперанского,

142

В
педагогической
практике
Малиновский
считал
необходимым приучать каждого ученика к самостоятельному критическому и философскому мышлению,
воспитывать у него стремление жить и трудиться «для
общей пользы».
В «Памятной книге Лицея» он писал о необходимости в
преподавании всех предметов выделять нравственную
идею, «приучать к различию добра и зла». Педагогам и
наставникам полагалось относиться к воспитанникам
корректно, как ко взрослым, обращаться на «вы» с
прибавлением «господин». Лицей был единственным в
России учебным заведением, где не было телесных
наказаний.
Все вопросы, касающиеся обучения и воспитания,
решала так называемая Конференция лицея, состоящая из
црофессоров и директора. Конференция постоянно
сносилась с университетами: Петербургским, Московским,
Харьковским и Казанским, получала оттуда книги, учебные
планы. В свою очередь преподаватели лицея посылали свои
научные труды в высшие учебные заведения страны.
Хотя первоначально лицей предназначался для детей
самых высокопоставленных семей — одно время даже
предполагалось там обучать младших братьев императора
Александра великих князей Николая и Михаила — однако
он не привлек внимания сановного и богатого дворянства.
Первыми воспитанниками стали в основном дети
родовитого, но небогатого служилого дворянства. К
экзамену были допущены 38 человек, зачислено — 30. Из
них титулованных было только пять — барон Дельвиг,
князь Горчаков, барон Корф, Гревенец, граф Брог- лио. К
родовитым дворянским семьям принадлежали Горчаков,
Пушкин, Пущин, Ржевский, Матюшкин и Маслов.
Лицеисты получили форменную одежду: сюртук военного
покроя с красным воротником и металлическими
пуговицами, парадный мундир — синий с красным
воротником и синюю фуражку с бархатным околышем. В
специально построенном для лицея здании рядом с
Екатерининским дворцом размещались хозяйственные
помещения, больница (на 1 этаже), большой зал, классы и

143

классные комнаты для занятий после уроков (на 2 и 3
этажах), на 4 этаже — спальни воспитанников, состоящие из
небольших
комнат,
разделенных
перегородкой,
с
умывальником, постелью, шкафами для белья и платья.
Пища, по отзывам воспитанников, была прекрасная и
обильная. Распорядок дня был составлен таким образом, что
занятия чередовались с отдыхом: подъем в 6 часов утра, с 7
часов — молитва и чай, с 8 до 9 — урок, с 9 до 10 часов —
отдых, с 10 до 12 часов — снова уроки, потом с 12 и до 2 часов
— обед и отдых; с 2 до 5 часов — уроки. В 5 часов — вечерний
чай и до 8 часов — свободное время. В 8 часов — ужин и в 10
часов вечера — отход ко сну. Большое внимание уделяли
воспитатели физическим упражнениям лицеистов. Зимой
после вечернего чая и в 5 часов лицеисты катались на
коньках на небольшом четырехугольном пруду перед
дворцом. Кроме этого ежедневными были верховая езда,
фехтование, летом — плавание и гребля. Директор
Малиновский устраивал различные подвижные игры,
летом организовывал пешеходные прогулки в Колпино,
Павловск, катание в шлюпках по озерам и прудам Царского
села.
Все в жизни лицея — и лекции профессоров, и самостоятельные занятия и чтение, и общение с наставниками и
друзьями, и даже развлечения — способствовало развитию
индивидуальности каждого воспитанника. И тот период в
деятельности лицея, когда эти условия оставались
неизменными, отмечен и наибольшими успехами. Особую
воспитанность и широкую образованность выпускников
Царскосельского лицея, и прежде всего — первого выпуска
отмечали все современники, назвавшие этот выпуск
блистательным.
Позднее
он
получил
название
«пушкинский». И действительно, среди 28 воспитанников,
закончивших Лицей в 1817 г., был не только величайший
поэт, но и другие яркие личности — воины, поэты,
исследователи: отважный мореплаватель Ф. Матюшкин,
сановный дипломат, долгие годы руководивший внешней
политикой России князь А. Горчаков; чудесный поэт,
остроумный и нежный А. Дельвиг; первый друг Пушкина,
честнейший и смелый И. Пущин, гвардейский офицер,

144

позднее судейский чиновник, еще позднее — декабрист и
ссыльнопоселенец в Сибири; поэт, педагог В. Кюхельбекер
— «милый Кюхля лицейских лет», тоже декабрист, скончавшийся в Сибири; барон М. Корф — видный сановник,
сенатор, директор императорской публичной библиотеки.
Все очень разные, но все — самостоятельно мыслящие,
прекрасно образованные.
Смольный институт
Наиболее привилегированным институтом благородных девиц был Смольный институт или, как его первоначально называли, «Воспитательное общество благородных девиц», основанное в 1764 г. в стенах Воскресенского
Новодевичьего монастыря около деревни Смольной. Еще в
начале XVIII в. на берегу Невы Петром I был построен
Смольный двор, где добывалась смола для нужд
Адмиралтейства, и Летний дворец при Елизавете Петровне,
получивший название Смольного. Позднее здесь был
основан Воскресенский женский монастырь, ансамбль
которого был спроектирован В. В. Растрелли. В 1764 г. часть
монастырских корпусов была передана Екатериной II
«Воспитательному обществу благородных девиц». В 1797 г.
монастырь был закрыт, в остальных его помещениях была
открыта богадельня для дворянских вдов («Вдовий дом»), а
для института в 1806-1808 гг. по проекту Дж. Кваренги
было выстроено специальное трехэтажное здание.
Первоначально «Воспитательное общество» должно
было принимать 200 девиц дворянского происхождения с
6—7-летнего возраста; и в течение 12 лет девушки были
полностью изолированы от семьи, находясь в институте.
Определяющее значение при создании института и в годы
его первоначальной деятельности имел И. И. Бецкий, разработавший ряд проектов по воспитанию подрастающего

145

поколения. Проекты носили следы явного влияния
идей Ж. Ж. Руссо о воспитании «новой породы людей».
Смольный институт, по мысли Бецкого, призван был
создать новый тип дворянки, а открытое в 1765 г. при нем
«Мещанское отделение» — новую породу «третьего чина
людей». Бецким был создан обширный план умственного,
физического и нравственного воспитания смолянок.
Помимо довольно широкой программы общеобразовательных предметов, в нем значительное место занимали эстетические дисциплины: рисование, музыка, танцы.
Воспитанницы института делились по 4 возрастам: I —
от 6 до 9 лет; II — от 9 до 12 лет; III — от 12 до 15 лет; IV —от
15 до 18 лет. В учебной программе особое место занимали
закон Божий и иностранные языки. Помимо этого,
преподавались русский язык, арифметика, география,
история, а в третьем возрасте — даже архитектура, опытная
физика и геральдика. Чтобы сделать воспитанниц
хорошими хозяйками и матерями, их обучали шитью,
вышиванию, ведению домашнего хозяйства. Однако
главной целью воспитания являлось формирование «нового
типа» дворянской женщины, образованной, эстетически
развитой, способной занять видное место в светской жизни.
Для этого девушкам преподавались рисование, музыка,
танцы, в четвертом возрасте — правила светского
обхождения и учтивости. Этому же должно было
способствовать практическое приобщение смолянок к
светской жизни. По желанию императрицы Екатерины II и
в самом институте, и в домах петербургских вельмож
(Бецкого, Головиных и др.) устраивались балы, спектакли,
на
которых
присутствовали
институтки.
Особо
торжественные собрания устраивались в Смольном
институте по окончании учебного года. На них
приглашались придворные, иностранные послы, знатное
дворянство, высшие военные чины. Воспитанницы
демонстрировали свои успехи в музыке, пении, танцах.
Бывали институтки на маскарадах в кадетском корпусе,
празднике, устроенном тоже кадетами в Петергофе,
гуляньях в Летнем саду. О последнем сообщали
^Санкт-Петербургские ведомости» в 1773 г.:

«Сведая о их приезде, множество собралось знатного
дворянства и столько стекалося желающего видеть их
народа, что не токмо в саду, но и на берегу Невы через всю
Миллионную улицу сделали великую тесноту... Множество
людей начинали с ними говорить о разных материях, где
они со всеми и обо всем изъяснялись свободно,
непринужденно и с особой приятностью».
С течением времени количество институтов благородных девиц увеличивалось. В 1797 г. в Петербурге и в 1802 г.
в Москве были открыты два Екатерининских института. В
них принимали девиц из небогатых и незнатных
дворянских семей. После Отечественной войны в 1813 г. в
Петербурге на Васильевском острове был учрежден так
называемый Патриотический институт, предназначенный
для дочерей штаб- и обер-офицеров, принимавших участие
в военных действиях. Затем в него стали принимать и детей
чиновников. В 1829 г. по образцу Патриотического был
создан для дочерей младших обер- офицеров не из
потомственных дзорянских семей Павловский институт. Он
помещался на Фонтанке близ Обуховского моста.
Институты благородных девиц были открыты также в
Москве, Харькове, Казани, Астрахани, Нижнем Новгороде,
Саратове, Одессе, Оренбурге, Киеве, Тифлисе и других
городах.
Смольный институт оставался самым привилегированным из закрытых женских заведений, так как туда
принимали девиц «из природных дворян», т. е. потомственных и родовитых дворянских семей. «Тут были и
дочери богатых степных помещиков, откормленные и
избалованные на обильных хлебах, среди раболепного
угождения бесчисленной крепостной дворни», вспоминала
впоследствии одна из воспитанниц. Рядом с этими рыхлыми
продуктами российского чернозема находились чопорные и
гордые отпрыски феодальных остзейских баронов с их
строгой выдержкой, с их холодно-презрительным тоном. Тут
же
были
и
бледные,
анемичные
петербургские
аристократки,
которых
навещали
великосветские
маменьки, братья-кавалергарды и сестры- фрейлины.
Наибольшее место в учебном плане отводилось закону

147

Божьему, иностранным языкам, особенно французскому,
свободное владение которым считалось обязательным в
высшем обществе, а также литературе (преимущественно
французской), танцам, музыке, рукоделию. Преподавание
же общих предметов производилось более поверхностно и
притом в. объеме меньшем, чем в мужских гимназиях.
Уроки требовалось отвечать слово в слово по учебнику «в
зубряжку», как говорили институтки. Преподаватели
заботились больше всего о том, чтобы воспитанницы могли
блеснуть на экзамене. Процессу обучения учителя и
классные дамы уделяли мало внимания. «Как это ни
странно покажется, — вспоминала одна из смолянок, — за
учением классные дамы следили мало, и учиться можно
было по личному усмотрению, более или менее тщательно и
усердно». Если обучение институток не особенно беспокоило
педагогов и начальницу, то процессу воспитания уделялось
очень много внимания. Им занимались прежде и больше
всего классные дамы (по сути — воспитательницы), которые
«вели» свой класс от поступления в институт до его
окончания. Живя в институте, они имели возможность
круглосуточно наблюдать своих подопечных, быть в курсе
их интересов и вкусов, семейного положения. Классные
дамы следили за поведением воспитанниц, их внешним
видом, манерами. При этом «взыскивалось за неряшливую
прическу несравненно строже, нежели за плохо выученный
урок». Этот неусыпный контроль и наблюдение со стороны
классных дам становились особенно тяжелыми, если
воспитательницы
не
отличались
добротой
и
справедливостью. Одна из смолянок нарисовала портрет
такой классной дамы: «Это была старая девица лет под 60.
Лицо у нее было смуглое, испорченное оспой, с длинным
носом и широким ртом с большими желтыми зубами...
носила она всегда чепцы с яркими лентами, синее платье и
красную турецкую шаль. На третьем пальце у нее было
надето черное эмалевое кольцо с золотыми словами и, если
которая из девочек досаждала ей, то она, сгибая этот палец,
старалась кольцом ударить прямо в темя провинившейся...
Она внушала девочкам, что не надо любить родителей, а
нужно — ее и директрису, но это оказывало обратное

148

действие — к ней накипала в сердце ненависть».
Несмотря на близость ко двору, постоянное внимание
царствующих особ к Смольному институту, жизнь его
воспитанниц, отраженная в воспоминаниях, была исполнена трудностей и огорчений. Недостаток средств и плохая
организация быта были повинны в плохом питании и
постоянном холоде в классных комнатах и дортуарах, отчего
сильно страдали воспитанницы, особенно уроженки южных
губерний. Частые простуды способствовали возникновению
болезней — глазных, ревматизма, воспаления легких и
даже туберкулеза. Ежегодные отчеты по институту
фиксировали
неоднократные
смертные
случаи.
Угнетающим был и сам строй жизни: «Институтская жизнь
сухая, форменная, как-то по-солдатски аккуратная», —
вспоминает одна из его воспитанниц. Тем более, что при
управлении Марии Федоровны развлечения стали более
редкими и скромными. В основном праздновались так
называемые «царские дни», т. е. дни именин и рождений
членов царской семьи, Новый год и выпуск из института.
Эти «каменные балы» не отличались большим весельем. «В
зале с одной стороны помещались кофейные классы, с
другой — голубые, а посередине — белые. Они танцевали
между собой за кавалера и даму: кадриль, вальс, польку...
Присутствовали начальница, инспектрица, инспектор, из
учителей — Никитенко (учитель русской литературы — Н.
Я.)... Потом служащие при дортуарах девушки приносили в
корзинах бутерброды из черного хлеба с маслом и куском
телятины сверху, а в 12 часов был ужин. В эти дни мы были
сыты». В Рождество и на Масленицу смолянок катали в
придворных каретах — по 5 воспитанниц и одна классная
дама в каждой карете — под охраной жандармов.
Вся атмосфера института и старания преподавателей,
классных дам и начальства призваны были воспитывать у
институток определенный моральный кодекс, основанный
на развитии верноподданнических чувств, официальной
набожности, сознания привилегированности

149

своего сословия. При этом воспитание верноподданнического мировоззрения перерастало в настоящий культ даря
и членов царской семьи. Постоянное внушение детям идеи
божественности и величия не только царской власти, но и
личности самого монарха, пышные празднования так
называемых «царских дней» (т. е. дней рождения
императора и императрицы), посещение института членами
царской
семьи,
обставляемые
со
всевозможной
торжественностью, наконец, поездки во дворец, которых
удостаивались воспитанницы петербургских институтов —
все это не могло не действовать на детскую впечатлительность и не приводить к экзальтированному обожанию монарха и его семьи. Особенно характерно это было для
Смольного института. Вот как описывает одна из его воспитанниц свои впечатления после посещения института
Николаем I и его супругой Александрой Федоровной:
«Только что царское семейство, простясь с нами, вышло из
комнаты, как мы в избытке восторга бросились обнимать
одна другую, многие кинулись обнимать начальницу,
прыгали, смеялись, плакали точно безумные!» Так из
поколения в поколение воспитывался этот присущий
русскому дворянству монархизм, выражавшийся не только
перед личностью императора. Будущие матери дворянских
семей впитывали эти чувства с ранних лет и передавали
затем своим детям.
Другой особенностью институтского воспитания было
стремление оградить девушек от всякого познания «прозы
жизни», что должно было якобы способствовать особой
чистоте их нравственного облика. На деле это приводило не
только к полному непониманию современных общественных
и социальных проблем, но и к абсолютной беспомощности в
житейских ситуациях. Эта особенность институтского
воспитания породила многочисленные анекдоты, в которых
институтки проявляли комическое незнание обычных
бытовых вопросов. Но забавная наивность институток
нередко оборачивалась подлинной трагедией, коль скоро
девушкам приходилось сталкиваться с той жизненной прозой, от которой так старательно их оберегали в институте и
миновать которую невозможно в действительности.

ПРИМЕЧАНИЯ
1. Дмитриев М.А. Мелочи из запаса моей памяти. М., 1869. С. 17.
2. Головачев Г. Ф. Отрывки из воспоминаний // Русский вестник.
1880. Т. 149, № 10. С. 719.
3 .Протасьев С. Страницы из дневника // Исторический вестник.
1887. Т. 30, № 11. С. 423.
4. Николаева М. С. Черты старинного дворянского быта // Русский
архив. 1893. Кн. 3, № 9. С. 116.
5. Дмитриев М. А. Мелочи из запаса моей памяти. С. 18.
6. Цебрикова М. К. Страницы из истории нашего женского домашнего образования // Русская школа. 1893. Т. 1, № 5/6. С. 28.
7. Там же. С. 35.
8. Соллогуб В. А. Петербургские страницы воспоминаний. СПб.,
1993. С. 23.
9. Цебрикова М. К. Страницы из истории. С. 35.
10. Сабанеева Е. А. Воспоминания о былом // Исторический вестник.
1900. Т. 82, № 11. С. 431.
11. Раевская Е. И. Воспоминания // Русский архив. 1883. Кн. 2, № 3. С.
356.
12. Дельвиг А. И. Полвека русской жизни. Воспоминания. М.; Л.,
1930. С. 44.
13. Цебрикова М. К. Страницы из истории. С. 41.
14. Там же. С. 28.
15. Комаровский Н. Е. Записки. М., 1912. С. 9.
16. Вагнер Н. П. Провинциальный пансион полвека назад// Русская
школа. 1895. Т. 1, № 3. С. 19.
17. Там же.
18. Селиванов В. В. Предания и воспоминания. СПб., 1881. С. 220.
19. Карпов В. Н. Воспоминания. Шипов Ник. История моей жизни/
М.; Л., 1933. С. 149.
20. Пантелеев Л. Ф. Из воспоминаний прошлого. М.; Л., 1934. С. 27.
21. Дельвиг А. И. Полвека русской жизни. С. 43.
22. Воспоминания первого камер-пажа великой княгини Александры
Федоровны // Русская старина. 1875. Т. 12, № 1-4. С. 776-777.
23. Имеретинский Н. К., кн. Пажеский корпус 1843-1845. Записки
старого пажа // Русский вестник. 1887. Т. 190, № 8. С. 625.
24. Воспоминания первого камер-пажа. С. 776.
25. Там ясе. С. 734.
26. Имеретинский Н. К., кн. Пажеский корпус. С. 627.

БЛАГОРОДСТВО
ОБЯЗЫВАЕТ
Свидетельства современников убедительно показывают,
насколько различны были не только традиции быта, но и
образовательный уровень, интересы, культурный потенциал различных слоев дворянства. Тем не менее рядом
законодательных актов они были объединены в единое
сословие. Принадлежность к наиболее привилегированной
части населения империи открывала широкие и
разнообразные возможности жизненного устройства, образования, карьеры и т. п. При этом не столь обязательным
было обладание земельной собственностью и крепостными
— определенная часть чиновного дворянства не имела
этого, тем не менее могла успешно продвигаться по службе и
обеспечивать свое существование. Функционирующая
десятками и сотнями лет сословная привилегированность
подчеркивалась и бытовыми традициями. Принадлежность
к «первому сословию» должна была проявляться и внешне,
например, в определенном фасоне одежды. Известны
случаи, когда «ношение неприличной дворянину одежды»
(т. е. крестьянского или купеческого платья) или
«неприличной дворянину» бороды становилось в конце
XVIII — начале XIX вв. поводом для полицейского
вмешательства.
Убеждение в «особенности» своего положения, присущее
огромному большинству дворян, определяло их поведение и
образ мышления, формировало своего рода жизненное
кредо и корпоративное чувство. Обладательница двух
крепостных могла произносить, «мы — дворяне», с такой же
убежденностью, как и сановный царедворец. Однако
понятие дворянской «исключительности» понималось
по-разному и очень часто — как вседозволенность.
Воспитанные в атмосфере крепостного рабства дворяне
приобретали прочную привычку чувствовать себя господами
не только своих крепостных, но и вообще нижестоящих

152

людей. Достаточно вспомнить «поветового маршала» и
славного украинского помещика Булюбаша, который
приказывал своим дворовым приводить к нему на обед
проезжих, ломая колеса их экипажей в случае отказа. Или
княгиню Голицыну, которая, по рассказам очевидцев, не
смущаясь «приятельницу свою, помещицу, у себя в гостиной
при всех таскала за волосы», а однажды, устав на плохой
дороге, приказала «разложить среди поля сопровождавшего
ее заседателя и высечь плетьми»1. Такого же характера
были и «дурные навыки тогдашних гусарских офицеров»,
любивших не только выпить и погулять, но при случае
«заушить» (т. е. дать оплеуху) какого-либо «штатского», не
понравившегося им, или станционного смотрителя, которого
они считали «необходимой обязанностью бить на каждой
станции...». Вседозволенности, переходившей в грубый
произвол, способствовало и наличие крепостного права,
порождающего у «властного» сословия корпоративный
эгоизм, равнодушное и презрительное отношение к
«недворянам» и проблемам, не затрагивавшим сословные
интересы. О таких представителях «первого сословия» с
горечью писал Ви- гель: «Что таким людям до народной
чести? Были бы у них только карты, гончие, зайцы, водка,
пироги, балалаечники, плясуны, цыганские песни — вот все
их блаженство». Образы таких дворян гениально
запечатлены современником-писателем в «Мертвых душах»
— прижимистый и тупой Собакевич, скопидомка Коробочка,
скандалист Ноздрев, авантюрист Чичиков — все они имели
прототипы в жизни.
Но вместе с тем, дворянское корпоративное сознание было
обусловлено и определенным моральным кодексом —
кодексом дворянской чести. Ведь дворянство было не только
первым, самым привилегированным сословием Российской
империи, оно также именовалось «благородным». Для
многих русских дворян понятия благородства и чести
соединялись с личным самолюбием или представлением об
«особенности» своего положения.
Но для другой части дворянства это было следование
высокому нравственному долгу. Во многих знатных семьях
это чувство воспитывали в детях с раннего возраста, и оно

153

прочно входило в сознание ребенка. Воспитанник
Пажеского корпуса вспоминал: «Почти все сыновья
аристократов и сановников — пажи — приносили в корпус и
укореняли тогдашний лозунг высшего общества „noblesse
oblige“ и щекотливое понятие о „pour d’honneur“. Гордясь
званием пажей, они сами более своего начальства
заботились, чтобы между ними не допускался никто, на кого
могла падать хоть тень подозрения в каком-либо
неблаговидном поступке. Не так страшно было наказание,
ожидавшее виновного от начальства, как то отчуждение, тот
остракизм, которому неминуемо подвергался он среди своих
товарищей»2. Примечательно, что даже в восприятии
мальчика понятие дворянской чести сочеталось с
нравственным долгом, долгом строгой ответственности за
слова и поступки, долгом быть храбрым, честным,
образованным, и не ради славы, богатства и т. п., а потому
что он — дворянин. «Кому много дано, с того много и
спросится». Дворянская честь — pour d’honneur — являлась
как бы непреложным законом для дворянина, определяющим его поведение. Оскорбление, затронувшее честь
дворянина, можно было смыть только кровью. Отсюда —
распространение, несмотря на правительственные запреты,
дуэлей в первой половине XIX в. Отказ же от дуэли, т. е.
проявление трусости, считался величайшим позором, так
как бесстрашие входило в дворянский кодекс чести.
Традиция эта сохранялась русским дворянством и в начале
XX в. В. Набоков в рассказе «Дар», характеризуя отношения
отца и сына, писал: «...я уверен, что уличи он меня в
физической трусости, то он меня бы проклял». Храбрость в
дворянских семьях воспитывалась.
Характерный эпизод приводит в своих воспоминаниях
М. Бестужев — один из четырех братьев-декабри- стов.
Однажды во время речной прогулки лодка с братьями и
гувернером дала течь и стала наполняться водой. Самый
младший из братьев, маленький Петр, очень испугался и
начал кричать. Тогда Александр поднял его над водой и
сказал: «Трусишка! ежели ты не перестанешь кричать, я
брошу тебя в воду!» Сам же Александр Бестужев не
растерялся, снял куртку и ею заткнул пробоину. Бесстрашие

154

воспитывали и в кадетских корпусах, и в других
военно-учебных заведениях. Гвардейские офицеры (в
гвардии служили, как правило, состоятельные и знатные
дворяне),
известные
в
мирное
время
шумными
товарищескими пирушками и всякого рода «шалостями» на
улицах ночного Петербурга, в военное время проявляли
мужество и отвагу. Гвардейские полки обычно вводились в
бой в самые тяжелые, кризисные моменты и стояли
насмерть. Примеров личной храбрости офицеров и
генералов множество. Громкую славу своим бесстрашием
заслужил генерал Ермолов — будущий проконсул Кавказа.
Современники говорили про него, что «в бою он дерется, как
лев, а чуть сабля в ножны, никто и не узнает, что он
участвовал в бою». Участник Бородинского сражения,
будущий руководитель Южного общества декабрист П. И.
Пестель был награжден золотым оружием за личную
храбрость, проявленную на Бородинском поле. Генерал
Сабанеев, начавший службу еще при Суворове, постоянно
командуя
авангардными
частями,
участвовал
в
итальянских и швейцарских походах, кампании 1805-1806
гг., русско-шведской войне 1808-1809 гг., русско-турецкой
1810-1812 гг., Отечественной войне 1812 г. Биографии
большинства генералов того времени отмечены примерами
личного мужества, проявленного в бою. Тенденция
мужественного и даже бесстрашного поведения дворянина
способствовала преобладанию в дворянской среде занятий,
демонстрирующих это. Отсюда — приоритет военной
службы,

155

и службы верной. Верность присяге — еще одно из правил
кодекса дворянской чести. Пушкин, много размышлявший о
предназначении дворянства, отметил это как проявление
дворянской чести. В «Моей родословной» он писал:
Мой дед, когда мятеж поднялся
Средь Петергофского двора,
Как Миних, верен оставался
Паденью третьего Петра.

Дворянин служил царю, как вассалы служили своему
сюзерену, но в то же время он делал общее с государем дело.
Так «особенность» и избранность положения дворян была
обусловлена чувством долга, чувством ответственности за
общее дело, за судьбы родной страны. И такая служба
являлась не только обязанностью, но и правом;
ответственность за общенациональное дело питала чувство
гражданственности.
Таким образом, кодекс дворянской чести (благородства)
предполагал обязательность высоких нравственных качеств
— верности, честности, храбрости, высокой ответственности
за «службу» и за свои поступки. Согласно этому кодексу,
дворянину предписывалось прежде всего думать об
этическом значении поступка, в отличие от принципов
буржуазной психологии, ориентирующейся на практические
последствия. Принципы кодекса чести претворяла в жизни
наиболее просвещенная, патриотически настроенная,
честная часть дворянства, его духовный авангард, по
существу, дворянская интеллигенция, которая явилась
предшественницей русской интеллигенции второй половины
XIX — начала XX в. Нравственные постулаты дворянского
кодекса чести явились во многом моральной основой
идеологии следующих поколений русской интеллигенции.
Пушкин считал, что этим особым дворянским самосознанием обладают люди, предки которых мечом и пером
веками служили государству, — «родовая знать», которую
он резко отделял от знати сановной — разбогатевших и
получивших высокие посты «выскочек», фаворитов.
Мнение Пушкина разделяется и современным
исследователем: «Настоящие интеллигенты, — пишет он,
— выходили не из тех дворян, которые торговали
мертвыми душами, ...чаще из той части дворян, нередко
древнего рода, которые обеднели и были „задвинуты
государством и петербургским двором“»3. Безусловно,
156
такими дворянскими интеллигентами были люди типа

самого А. С. Пушкина, потомки Рюрика В. Ф. Одоевский,
С. П. Трубецкой — представители древних родов,
ценившие, однако, высокие идеалы значительно больше
своей родословной. О В. Ф. Одоевском писал граф В. А.
Соллогуб, аристократ и царедворец, всю жизнь
проведший в «большом свете»: «Нет ничего нелепее и
лживее, как убеждение о родовом чванстве русской аристократии» и приводил в пример Одоевского — «он был
истинный аристократ, потому что жил только для науки,
для пользы».
ПРИМЕЧАНИЯ
1 .Вигель Ф. Ф. Воспоминания. М., 1864. С. 131.
2. Воспоминания первого камер-пажа великой княгини Александры Федоровны (1817-1819) // Русская старина. 1875. Т. 12,
№ 1-4. С. 779.
3. Балашов Н. И. Русская интеллигенция в ее классическом
виде, как важный субъект формирования живой культуры
России Х1Х-ХХ вв. // Русская интеллигенция. История и
судьбы. М., 1999. С. 295.

Введение ................................................................................................ З
Г л а в а п е р в а я . Первое сословие Российской империи ................ 7
Примечания ................................................................................ 17
Г л а в а в т о р а я . Господа и рабы ...................... . ........................ 18
Примечания .... ......................................................................... 34
Г л а в а т р е т ь я . Столица и усадьба. Быт и нравы ..................... 36
Дворянская аристократия. Столица .......................................... 36
Провинциальные помещики. Усадьбы ...................................... 56
Примечания ................................................................................ 72
Г л а в а ч е т в е р т а я . Развлечения и увлечения.......................... 74
Балы ............................................................................................... 74
Маскарады и музыкальные вечера .......................................... 79
Театральные представления ...................................................... 82
Примечания ............................................................................. 100
Г л а в а п я т а я . Великосветские салоны ..................................... 101
Примечания .............................................................................. 123
Г л а в а ш е с т а я . Дворянское образование . .............................. 124
Домашнее обучение и воспитание .......................................... 124
Частные пансионы .................................................................... 131
Государственные учебные заведения ...................................... 135
Военно-учебные корпуса .............................................. 135
Лицей ............................................................................ 141
Смольный институт ................................................. 145
Примечания .............................................................................. 151
Э п и л о г . Благородство обязывает ................................................. 152
Примечания .............................................................................. 157

Наталия Ивановна ЯКОВКИНА

РУССКОЕ ДВОРЯНСТВО

первой половины
XIX века
Быт и традиции

Генеральный директор А. Л. Кноп
Директор издательства О. В. Смирнова
Главный редактор Ю. А. Сандулов
Художественный редактор С. Л. Шапиро
Литературный редактор У. А. Елькина
Корректор О. В. Афанасьева
Верстальщик С. Ю. Малахов
Выпускающие А В. Яковлев, Н. К. Белякова
ЛР № 065466 от 21.10.97
Гигиенический сертификат 78.01.07.953.П.001273.02.02
от 28.02.2002 г., выдан ЦГСЭН в СПб
Издательство «ЛАНЬ»
lan@lpbl.spb.ru
www.lanpbl.spb.ru
193012, Санкт-Петербург, пр. Обуховской обороны, 277.
Издательство: тел./факс: (812)262-24-95, тел.: (812)262-11-78;

pbl@lpbl.spb.ru
print@lpbl.spb.ru
Торговый отдел: 193029, Санкт-Петербург, ул. Крупской, 13,
тел./факс: (812)567-54-93, тел.: (812)567-85-78,
(812)567-14-45, 567-85-82, 567-85-91;
trade@lanpbl.spb.ru
Филиал в Москве:

109263, Москва, 7-я ул. Текстильщиков, 5,
тел.: (095)919-96-00, 787-59-47, 787-59-48;
lanmsk@gpress. ги
Филиал в Краснодаре:

350072, Краснодар, ул. Зиновская, 7, тел.: (8612)62-97-73.
Сдано в набор 23.10.01. Подписано в печать 10.03.02.
Бумага типографская. Гарнитура Школьная. Формат 84x108 У 32.
Уч. изд. л. 22,95. Уел. п. л. 22,68. Тираж 3000 экз.
Заказ >6 АС

$0.

/О " //

Отпечатано с готовых диапозитивов
в ООО «Северо-Западный Печатный двор».
188350, Ленинградская обл., г. Гатчина, ул. Солодухина, 2.