6ÊCSA0 5СХИИ

АРМ ИСК. поэт

САМ6АТ ШАХ-лзи^

M2L

Армянскій поэтъ
Смбатъ Шахъ-Азизъ
КРИТИЧЕСКІЙ ЭТЮДЪ

Съ портретомъ Шахъ-Азиза и его избранными произведеніями въ
стихотворномъ переводѣ Ю, Веселовскаго, Ю. Виппера, С. Голованов­
скаго, Ѳ. Д. и Л. Уманца,

М О С К В А.
Типо-лнтографія А. В. Васильева и К0, Петровка, ломъ Обидиной.
1902.

Дозволено цензурою. Москва, 5 января 1902 г.

армянскій поэтъ
Смбатъ Шахъ-Дзизъ

Армянскій поэтъ Смбагь Шкхъ-Азизъ.
-а :цлл»1Ли1 •■> столѣтія, вмѣстѣ СЪ
. > «гопли очень важную роль въ
.
>
,
.у-;■;...
ЖИЗНИ Я
1 і<<.»рчестна русскихъ, армянъ. Это была
.
>•?., иач:и;с црвоіі эпохи, время созданія
'r£e f.жі.іряіИШ'« и Д саковъ и пробужденія
ч’оствь ■ : . нстовѣн--вого сна и застоя. Цѣлый рядъ
О, V•: -гвуегъ АДОМЪ. НГО НМСОНО ВЪ эту
■ V tv.-r. . - 5евреннук-ко,. -культурѣ и стремленіе
. гчеь \<р?з--еекп^ь окружающей дѣйствительности
•
-ѣлать ...мѣт^ъіе у••■•пѣхп ..ѣ’к армянском средѣ,—
ъ-й оѣрѣ. вь бол ве чу кьхъ и отзывчивыхъ
;.
хотя и раныне отдѣльные борці за просвѣ-иеь благотвфно дѣйсгвозагь аа своихъ
,
пробуждая въ ии'хъ сочувствіе ногинэіі ни: .
..а'. Конечно, ВЪ этомъ случаѣ играло дб11.НО •>. ••
роль вліяніе того внутренняго поре
.. ленія, . •’>р іе тогда переживало русское оби.^ство;
-1Г .. С.;Ш
ьнленію эпохи великихъ реформъ. НаиÀ.fe. их;те.;л1ъ л тные и воспріимчивые армяне не могли,
нм, остаться совершенно незатронутыми тѣмъл
ІХЪ і
.
а «le поработать для своихъ братьевъ, всту-

■Г',,:. --І fc
*

5

Армянскій поэтъ Смбатъ Шахъ-Азизъ.
Шестидесятые годы прошлаго столѣтія, вмѣстѣ съ
концомъ пятидесятыхъ, сыграли очень важную роль въ
исторіи умственнаго развитія, общественной жизни и
художественнаго творчества русскихъ армянъ. Это была
переходная пора, начало новой эпохи, время созданія
болѣе широкихъ и жизненныхъ идеаловъ и пробужденія
общества отъ многовѣкового сна и застоя. Цѣлый рядъ
фактовъ свидѣтельствуетъ о томъ, что именно въ эту
пору интересъ къ европейской культурѣ и стремленіе
отнестись критически къ окружающей дѣйствительности
стали дѣлать замѣтные успѣхи въ армянской средѣ,—
по крайней мѣрѣ, въ болѣе чуткихъ и отзывчивыхъ
кругахъ,—хотя и раньше отдѣльные борцы за просвѣ­
щеніе уже пытались благотворно дѣйствовать на своихъ
соплеменниковъ, пробуждая въ нихъ сочувствіе истин­
ной цивилизаціи. Конечно, въ этомъ случаѣ играло до­
вольно большую роль вліяніе того внутренняго пере­
рожденія, которое тогда переживало русское общество,
благодаря наступленію эпохи великихъ реформъ. Наи­
болѣе интеллигентные и воспріимчивые армяне не могли,
разумѣется, остаться совершенно незатронутыми тѣмъ,
что происходило на нхъ глазахъ,—и у нихъ, естественно,
явилось желаніе поработать для своихъ братьевъ, всту-

пить въ борьбу съ невѣжествомъ, предразсудками и
матеріалистическими инстинктами, подумать о положе­
ніи народа, содѣйствовать развитію литературы, языка,
школы, театра, прессы. Какъ разъ въ это время по­
являются новыя, содержательныя и тѣсно связанныя съ
реальною дѣйствительностью книги, создаются органы
печати, впервые выступаютъ на литературное поприще
талантливые и энергичные писатели, въ русскихъ уни­
верситетахъ возрастаетъ число слушателей-армянъ, ко­
торые прежде считались единицами,— а въ семейномъ
быту невольно обостряется борьба между отцами и дѣть­
ми, которая была, прежде всего, борьбою двухъ міросозерцаній, двухъ взаимно исключающихъ, одна дру­
гую, эпохъ...
Въ 1858 году въ Тифлисѣ былъ напечатанъ напи­
санный еще въ 40-ыхъ годахъ романъ одного изъ пер­
выхъ армянскихъ литераторовъ, въ истинномъ смыслѣ
этого слова, фанатическаго сторонника новаго, для всѣхъ
понятнаго литературнаго языка, почитателя европейской
культуры, которую онъ научился высоко цѣнить, бу­
дучи студентомъ Дерптскаго (нынѣ Юрьевскаго) универ­
ситета, Хачатура Абовьяна,—„Раны Арменіи“. Появленіе
этого интереснаго, написаннаго чисто-народнымъ язы­
комъ и проникнутаго искреннимъ воодушевленіемъ ро­
мана тогда уже покойнаго писателя, по свидѣтельству
современниковъ, было настоящимъ событіемъ. Подобной
книги еще не появлялось на армянскомъ языкѣ; ею за­
читывались, она вызывала у многихъ желаніе послужить
новой словесности и языку, вдохновляясь примѣромъ
Абовьяна. Въ 1860 году будущій авторъ цѣлаго ряда
романовъ изъ народной, деревенской жизни, Перчъ Прошьянцъ, написалъ свое первое крупное произведеніе, „Сосъ
и Вардитэръ“, навѣянное творчествомъ Абовьяна,— какъ
онъ самъ въ этомъ сознается въ своихъ воспоминаніяхъ.
Этимъ романомъ, въ значительной степени носящимъ
этнографическій характеръ, онъ двинулъ впередъ дѣло

6

изученія и изображенія въ беллетристической формѣ
народнаго быта, впослѣдствіи пустившее глубокіе корни,
благодаря трудамъ, какъ его самого, такъ и цѣлой груп­
пы другихъ литераторовъ. Начавшій свою литератур­
ную дѣятельность въ первой половинѣ 50-ыхъ годовъ
Рафаэлъ Патканьянъ, съ теченіемъ времени сдѣлавшійся
однимъ изъ самыхъ популярныхъ поэтовъ, выступилъ
въ 1861 году съ поэмою „Смерть храбраго Вардана Мамиконьяна“, прославляющею подвиги и смерть на полѣ
брани національнаго героя пятаго вѣка,— послѣ того,
какъ, за нѣсколько лѣтъ передъ тѣмъ, изъ-подъ его
пера вышли стихотворенія сатирическаго и обличитель­
наго характера, отчасти навѣянныя Некрасовымъ. Въ
1859 году студентами Московскаго университета былъ
устроенъ первый спектакль на армянскомъ языкѣ; че­
тыре года спустя, въ Тифлисѣ возникъ драматическій
кружокъ, разыгравшій первое произведеніе,—небольшой
водевиль,—лучшаго армянскаго драматурга, Габр. Сундукьянца, который съ этихъ поръ не переставалъ рабо­
тать для родной сцены, и въ 1866 году въ большой ко­
медіи обличительнаго оттѣнка, „Скандалъ“, („Хатабала“),
вступилъ въ борьбу съ старыми предразсудками, невѣ­
жествомъ и застоемъ.
Къ этой же знаменательной порѣ относится возник­
новеніе и не особенно продолжительное, правда, суще­
ствованіе одного изъ лучшихъ армянскихъ журналовъ,
„Сѣверное Сіяніе“, который оставилъ замѣтный слѣдъ
въ лѣтописяхъ армянской прессы. Журналъ этотъ осно­
ванъ былъ въ 1858 году въ Москвѣ, и продержался
вплоть до 1864 года. Его главными руководителями
были два лица, совершенно несходныя между собою по
характеру и темпераменту, но одинаково сочувствовав­
шія европейской культурѣ и желавшія приттп на помощь
свопмъ соплеменникамъ въ ихъ безотчетномъ, еще не­
смѣломъ стремленіи къ свѣту. Одинъ изъ нихъ, про­
фессоръ С. Назарьянцъ (род. въ 1812 году), бывшій
7

студентъ Дерптскаго университета, горячій поклонникъ
западной, особенно—германской цивилизаціи, находив­
шійся, съ другой стороны, подъ несомнѣннымъ влія­
ніемъ русской культурной жизни, не былъ публици­
стомъ по натурѣ, принадлежалъ скорѣе къ типу каби­
нетныхъ ученыхъ и выступилъ на поприще обществен­
ной дѣятельности только подъ вліяніемъ весьма сим­
патичнаго стремленія—подѣлиться своими знаніями съ
тѣми, кто чувствовалъ инстинктивную потребность въ
здоровой и полезной умственной пищѣ. Другой руково­
дитель „Сѣвернаго Сіянія“, Микаэлъ Налбандьянъ,
тоже убѣжденный западникъ, поддерживавшій до­
вольно оживленныя сношенія и съ нѣкоторыми рус­
скими литераторами той эпохи (о немъ говорится,
между прочимъ, въ воспоминаніяхъ г-жи Тучковой-Ога­
ревой), былъ, наоборотъ, публицистомъ по натурѣ, склон­
нымъ къ полемическому задору, обличеніямъ, сарказму
и страстнымъ нападкамъ. Такимъ образомъ, Назарьянцъ
,и Налбандьянъ, какъ редакторы и. вмѣстѣ съ тѣмъ,
главные сотрудники журнала, взаимно уравновѣшивали
и дополняли другъ друга, сходясь въ основныхъ убѣ­
жденіяхъ и принципахъ. Конечно, „Сѣверное Сіяніе“
нельзя сравниватв съ крупными западно-европейским и
или русскими журналами. И по содержанію, и по объ­
ему, армянскій органъ значительно уступала» имъ. Тѣмъ
не менѣе, до него на армянскомъ языкѣ все же не вы­
ходило,—по крайней мѣрѣ, въ предѣлахъ Россіи,—жур­
нала съ такою программою и общею окраскою. На­
зарьянцъ и Налбандьянъ отстаивали въ своемъ изданіи
новый языкъ, сближеніе литературы съ жизнью, здравое
и разумное отношеніе къ родной дѣйствительности, раз­
витіе прессы и театра, поднятіе образовательнаго уровня
духовенства, основаніе благотворительныхъ и просвѣ­
тительныхъ обществъ, школъ, книжныхъ магазиновъ и
т. п., усиленіе общественной самодѣятельности, борьбу
съ преобладаніемъ торговаго класса. Въ „Сѣверномъ
8

Сіяніи“ помѣщались статьи, повѣсти, стихотворенія и
т. д., затрогивалась злоба дня, сообщались свѣдѣнія объ
иностранныхъ писателяхъ и ихъ творчествѣ, охотно пе­
чатались переводы. Нечего и говорить, что журналу
приходилось все время вести борьбу съ равнодушіемъ
большой публики, страдать отъ слишкомъ скромнаго
количества подписчиковъ, приводившаго къ хроничес­
кимъ дефицитамъ, и враждебныхъ интригъ противни­
ковъ журнала, которые пускали въ ходъ всѣ средства,
чтобы только его дискредитировать въ глазахъ общества.
Тѣмъ не менѣе, той части публики, которая его читала
и поддерживала, московскій журналъ принесъ немало
пользы. Послѣ того, какъ онъ закрылся, за неимѣніемъ
достаточныхъ средствъ, просвѣтительныя идеи, лежавшія
въ его основѣ, все же не утратили сторонниковъ и ока­
зали свое вліяніе на дѣятельность нѣкоторыхъ армян­
скихъ литераторовъ и публицистовъ новѣйшаго времени.
Около „Сѣвернаго Сіянія“ группировалось нѣсколько
молодыхъ писателей, одушевленныхъ тѣми же идеями,
что и главные руководители журнала; въ числѣ ихъ
были лица, впослѣдствіи составившія себѣ замѣтное имя
на литературномъ поприщѣ, вродѣ будущаго романиста
Раффи, помѣстившаго въ журналѣ Назарьянца свое пер­
вое произведеніе, — описаніе путешествія въ древній мо­
настырь Ахтамаръ, на Ванскомъ озерѣ. Къ сотрудни­
камъ и горячимъ почитателямъ „Сѣвернаго Сіянія“ при­
надлежалъ и тотъ писатель, съ дѣятельностью котораго
вамъ хотѣлось бы познакомить русскую читающую
публику,—Смбатъ Шахъ-Азизъ, авторъ поэмы „Скорбь
Леона“, красивыхъ по формѣ и иногда очень содержа­
тельныхъ лирическихъ стихотвореній и нѣсколькихъ
произведеній публицистическаго характера, написанныхъ
прозою. Шахъ-Азизъ вполнѣ раздѣлялъ просвѣтитель­
ную программу Назарьянца и Налбандьяна, отголоски
которой чувствуются даже въ его новѣйшихъ книгахъ,
появившихся всего нѣсколько лѣтъ тому назадъ. Рус9

екая публика почти совершенно незнакома съ его твор­
чествомъ, вслѣдствіе чего, напримѣръ, въ 1892 году,
когда праздновалось въ Москвѣ тридцатилѣтіе его ли­
тературно-педагогической дѣятельности, многочисленныя
привѣтствія были получены, правда, съ разныхъ кон­
цовъ Россіи, а также изъ-за границы, но исключитель­
но—отъ его соплеменниковъ, тогда какъ русскіе лите­
раторы ничѣмъ не отозвались на этотъ юбилей и, вѣроятно,
даже ничего не знали о немъ...
Между тѣмъ, не говоря уже о томъ, что міросозерцаніе
и основные идеалы Шахъ-Азиза, несомнѣнно, могутъ быть
поняты и оцѣнены по заслугамъ русскою интеллигенціей),
мало есть армянскихъ писателей, жизнь и дѣятельность
которыхъ были бы такъ тѣсно связаны съ русскою дѣй­
ствительностью! Уроженецъ села Аштаракъ, Эриванской
губерніи (род. въ 1841 г.), онъ 11-тп лѣтъ отъ роду былъ
привезенъ въ Москву и отданъ въ Лазаревскій Инсти­
тутъ. Съ этой поры, il вплоть до настоящей минуты, онъ
всегда проводилъ зимніе мѣсяцы въ Москвѣ,—и только
одинъ разъ (въ 1873 году) совершилъ поѣздку на ро­
дину. По окончаніи курса въ гимназическихъ и лицей­
скихъ классахъ института, онъ сдѣлался тамъ же препо­
давателемъ армянскаго языка п словесности, и втеченіе
безъ малаго тридцати пяти лѣтъ съ честью занималъ
это мѣсто, пробуждая въ своихъ ученикахъ интересъ
къ литературѣ и .стараясь благотворно вліять на общій
ходъ ихъ умственнаго развитія. Лучшія стихотворенія
его написаны въ Москвѣ или ея окрестностяхъ,— вродѣ
Богородскаго, которое онъ воспѣлъ въ звучныхъ сти­
хахъ, Кускова, Черкизова, Давыдкова, Николо-Угрѣшскаго монастыря. Въ своихъ произведеніяхъ онъ иногда
упоминаетъ о Пушкинѣ, Лермонтовѣ, Крыловѣ, Фонви­
зинѣ, Карамзинѣ, Шишковѣ, Ушинскомъ, „Современ­
никѣ“ и „Русскомъ Вѣстникѣ“ 60-хъ годовъ и т. д. Со­
вершенно въ духѣ той эпохи, когда писалась его поэма,
онъ дѣлаетъ эпиграфомъ къ одной изъ ея пѣсенъ слова

іо

Джона-Стюарта Милля о гласности. Начало и конецъ
его „Пѣсни умирающаго патріота“ навѣяны добролю­
бовскимъ „Милый другъ, я умираю“. Пишущему эти
строки пришлось. лично слышать отъ С. Шахъ-Азиза
разсказъ о томъ, какое впечатлѣніе произвело на него
начало реформъ Императора Александра П, и въ част­
ности—освобожденіе крестьянъ. Отголоски воодушевле­
нія, охватившаго русское общество подъ вліяніемъ этого
великаго событія, проникли и въ армянскую среду, и авторъ
„Скорби Леона“, въ значительной степени, объясняетъ
именно этимъ обстоятельствомъ неожиданно принятое
пмъ рѣшеніе—написать поэму изъ современной жизни,
провести въ ней тѣ идеи, которыя онъ воспринялъ въ
кружкѣ „Сѣвернаго Сіянія“. Съ другой стороны, поэзія
Пушкина, въ частности—его „Евгеній Онѣгинъ“, также
оказала свое воздѣйствіе на Шахъ-Азиза, что отрази­
лось и въ „Скорби Леона“, гдѣ есть мѣста, навѣянныя
Пушкинымъ, причемъ даже самая форма, и нѣкоторые
внѣшніе пріемы нѣсколько напоминаютъ то „Онѣгина“,
то „Графа Нулина“, —и въ его лирическихъ стихотво­
реніяхъ. Шахъ-Азизъ донынѣ восторженно отзывается
о Пушкинѣ, ставя выше всего ширину, разнообразіе и
богатство его таланта, красоту формы, отдавая ему
предпочтеніе передъ другими русскими поэтами.
Въ 1858 году Шахъ-Азизъ выпустилъ первую книж­
ку своихъ стихотвореній, озаглавленную, въ подражаніе
Байрону, „Часы досуга“. Въ составъ этой книжки во­
шли его первые, еще несовершенные поэтическіе опыты,
частью носящіе подражательный характеръ, частью уже
отражающіе, до извѣстной степени, его внутренній, осо­
бенно—сердечный міръ и вырабатывавшееся въ ту пору
міросозерцаніе. Когда въ 1865 году онъ выступилъ съ
новою книгою, на которой собственно и основывается
его право на видное мѣсто въ исторіи армянской поэзіи,
его талантъ оказался значительно созрѣвшимъ, его
языкъ—достигшимъ большой гибкости, выразительности
11

и изящества. Поэтическій слогъ Шахъ-Азиза вообще
ставится очень высоко и вплоть до нашихъ дней вызы­
ваетъ подражанія; его словарь выраженій очень богатъ
и своеобразенъ; онъ искусно пользуется, при случаѣ,
словами изъ народнаго или древне-армянскаго языка,
смѣшивая ихъ съ новою рѣчью. Его стихотворныя про­
изведенія явились нагляднымъ доказательствомъ спра­
ведливости настойчивыхъ попытокъ Назарьянца и Налбандьяна—доставить полное торжество въ сферѣ лите­
ратуры новому разговорному языку, приспособленному
къ выраженію современныхъ понятій. То, что они от­
стаивали въ теоріи, Шахъ-Азизъ доказалъ на практикѣ!
Въ составъ второй книги его, о которой у насъ те­
перь идетъ рѣчь, вошла, во-первыхъ, его поэма въ че­
тырехъ пѣсняхъ „Скорбь Леона“, затѣмъ — нѣсколько
десятковъ стихотвореній. О поэмѣ намъ придется об­
стоятельно говорить немного ниже; что касается стихо­
твореній, то въ числѣ ихъ мы находимъ наиболѣе из­
вѣстныя вещи Шахъ-Азиза, частью положенныя на му­
зыку и перешедшія въ народъ,—о чемъ свидѣтельствуетъ,
между прочимъ, слѣдующая трогательная телеграмма,
полученная поэтомъ въ 1892 году, во время юбилея,
изъ Александрополя, отъ мѣстныхъ „ашуговъ“ (народ­
ныхъ пѣвцовъ): „Воспѣвая на нашихъ лирахъ чудныя
пѣсни Шахъ-Азиза, благословляемъ его и его вдохновен­
ную лиру. Слѣпые ашуги Амбарцумъ, Антонъ, Гаре­
гинъ, Ервандъ,—и ашуги Бикѳчьянцъ и Мушегъ“. По
своему содержанію, лирическія стихотворенія Шахъ-Азиза
отличаются большимъ разнообразіемъ; его трудно при­
числить, въ данномъ случаѣ, къ опредѣленной катего­
ріи поэтовъ. Идейныя вещи чередуются у него съ чисто
художественными, философскія—съ проникнутыми граж­
данскою скорбью,вполнѣ субъективныя—съ написанными
на обще-человѣческія или обще-народныя темы. Но струя
непосредственнаго лиризма преобладаетъ, искренность
вдохновенія тотчасъ же располагаетъ читателя въ пользу

12

этихъ красивыхъ, вылившихся изъ глубины души сти­
хотвореній,—а наряду съ этимъ, идейное содержаніе
нѣкоторыхъ изъ нихъ наводитъ на много мыслей, сви­
дѣтельствуетъ о наблюдательности и вдумчивости авто­
ра. Очень много вниманія удѣляетъ поэтъ любви и
страсти, прославляя въ дышащихъ правдою стихахъ
женскую красоту, возсоздавая подчасъ съ увлеченіемъ
трепетъ, восторгъ и пламенные порывы молодого сердца,
жаждущаго ласки, привѣта, или тоскующаго при мысли
о томъ, что счастье, быть можетъ, уже измѣнило ему,
и отрадныя, чарующія мечты разбиты навсегда („Грезы
любви“, „Гибель любви“, „Съ тѣхъ поръ, какъ образъ
твой...“ „Таинственная ночь“, „Въ Большомъ театрѣ“,
„Повѣсть любви“, „Первая любовь“, „Первое свиданіе“,
„Слезы дѣвушки“). Ранѣе Шахъ-Азиза никто изъ ар­
мянскихъ поэтовъ не отваживался такъ ярко и прав­
диво изображать любовь. Замѣчательно, что всего удачнѣе
у него стихотворенія, изображающія прелесть первой,
робкой и восторженной любви,—а также тѣ, въ кото­
рыхъ, вдохновляясь отчасти Байрономъ, онъ оплаки­
ваетъ разбитую пли несчастную любовь, крушеніе юныхъ
надеждъ, смерть или измѣну возлюбленной...
Вотъ другая категорія стихотвореній, проникнутая
на этотъ разъ любовью къ своему народу, интересомъ
къ его прошлому, сочувствіемъ его настоящей участи,—
„Султанъ-притѣснитель“, „Молитва плѣннаго армянина“,
„Это былъ сонъ“, „Пѣсньумирающаго патріота“, и т. д.
Въ иныхъ стихотвореніяхъ этой категоріи развивается
старая тема „Sic transit gloria mundi“,—поэтъ словно
блуждаетъ по развалинамъ пли воскрешаетъ въ своей
памяти минувшіе вѣка, чтобы предаться размышленіямъ
о непрочности земного величія и славы („Тигранъ II“,
„Митридатъ“, „Масисъ“, „Долина скорби“, и т. д.).
Наряду съ этимъ, у него найдется немало вещей болѣе
общаго характера, носящихъ философскую или обличи­
тельную окраску, иногда представляющихъ собою какъ
I?

бы разсужденія въ стихотворной формѣ. Въ стихотво­
реніи „Нелюбознательность“ мы находимъ прославленіе
знанія и культуры, вмѣстѣ съ нападками на тупое не­
вѣжество, — „это страшное чудовище“. „Итальянки и
итальянцы“—весьма любопытное выраженіе горячаго со­
чувствія итальянскому народу въ его борьбѣ за объ­
единеніе. „Іезуиты и Зейтунъ“—протестъ противъ ли­
цемѣрной и коварной тактики іезуитовъ, занимавшихся
пропагандою среди малоазіатскихъ христіанъ. Въ сти­
хотвореніи „Поэтъ, матеріалпстъ и гражданинъ“, имѣю­
щемъ форму діалога, обличается купеческій классъ, на­
равнѣ съ безпочвенною, оторванною отъ жизни лите­
ратурою, и возвеличивается служеніе обществу, испол­
неніе гражданскаго долга. Стихотвореніе „Богачъ“ также
содержитъ въ себѣ нападки на эгоизмъ, алчность и индиф­
ферентизмъ купцовътоговремени.„Участьнарода“ имѣетъ
цѣлью разоблачить ложный, узкій и самодовольный
патріотизмъ. „Несчастная“—симпатичное заступничество
за безвольныхъ, лишенныхъ самостоятельности моло­
дыхъ дѣвушекъ, судьбою которыхъ распоряжаются ро­
дители, выдавая ихъ замужъ по своему усмотрѣнію.
Въ „Размышленіяхъ поэта“, наряду съ описаніями при­
роды, мы находимъ разсужденія о религіи, наукѣ, на­
ціональныхъ вопросахъ, и двѣ восторженныя строфы,
посвященныя Байрону. Отголоски байроновской поэзіи
чувствуются въ стихотвореніяхъ „Моя участь“, „Пропо­
вѣдникъ истины“, гдѣ проводится та мысль, что поэтъ
долженъ быть стойкимъ, независимымъ бойцомъ, гото­
вымъ выносить при случаѣ борьбу съ цѣлымъ обще­
ствомъ. „Да здравствуетъ святой трудъ“—profession de foi
поэта-гражданина, который хотѣлъ бы служить своею
пѣснею благу ближнихъ.
Особо стоятъ весьма симпатичныя по общему тону
и пользующіяся большою популярностью стихотворенія
Шахъ-Азиза, въ которыхъ онъ вспоминаетъ свое родное
село и любимую мать, горько плакавшую при его отъ­

Ч

ѣздѣ на сѣверъ („Аштаракъ“, „Сонъ“, „Послѣднее про­
сти“). Нельзя не пожалѣть о томъ, что послѣ 1865 года
Шахъ-Азизъ почти не писалъ стиховъ. Когда въ 1893 году
были собраны и изданы, съ красивыми иллюстраціями
В.Суреньянца, вмѣстѣ съ двумя рѣчами его, новыя стихо­
творенія, имъ написанныя, ихъ набралось всего восемь....
Правда, въ числѣ ихъ находятся нѣкоторыя изъ лучшихъ
по формѣ и наиболѣе содержательныхъ его вещей,—на­
примѣръ, „Памяти С. Назарьянца“, „Духъ-скиталецъ“,
„Безцѣнная жемчужина“, „На могилу пѣвца“, „Замолк­
нувшая лира“. Зато втеченіе этого длиннаго промежутка
времени онъ создалъ нѣсколько прозаическихъ произведе­
ній, главнымъ образомъ—публицистическаго характера:
„Голосъ публициста“ (1881 г.; горячая защита просвѣ­
тительной дѣятельности Назарьянца), „Лѣтнія письма“,
„Воспоминанія по поводу праздника Вардана“ (1901 г.),
нѣсколько рѣчей на общія темы. Во всѣхъ этихъ сочи­
неніяхъ затрогивается злоба дня, но, съ другой стороны,
отражаются, въ сущности, всѣ тѣ же пдеи, которыя
вдохновляли поэта въ дни его молодости...
Намъ пора, однако, перейти къ поэмѣ „Скорбь Леона“,
которая изъ всѣхъ вещей, написанныхъ Шахъ-Азизомъ,
безспорно, является самою интересною, своеобразною,
полною внутренняго содержанія. Въ ней опредѣленно
выразилось все его міросозерцаніе, взгляды на жпзнь,
отношеніе къ родной дѣйствительности,—вмѣстѣ съ об­
щимъ колоритомъ цѣлой эпохи. По „Скорби Леона“
можно составить себѣ понятіе о томъ, къ чему стреми­
лись и во что вѣрили лучшіе представители армянской
интеллигенціи 60-хъ годовъ. Поэтъ самъ говоритъ въ
одномъ случаѣ о томъ, что мысль—написать поэму изъ
современной жизни была ему, въ значительной степени,
внушена желаніемъ затронуть общественные вопросы,
сказать своимъ соплеменникамъ горькія истины. Чисто
поэтическая, художественная сторона поэтому стоитъ у
него, сравнительно, на второмъ планѣ. Онъ не старается
15

придумать болѣе или менѣе сложную или заниматель­
ную завязку, сообщаетъ намъ очень мало свѣдѣній о
личности и біографіи своего героя, иногда какъ бы со­
вершенно забываетъ о немъ, какъ частномъ лицѣ,—ви­
дитъ въ немъ только глашатая и провозвѣстника своихъ
собственныхъ мыслей и завѣтныхъ идеаловъ... Разсу­
дочный элементъ играетт. вообще большую роль въ поэ­
мѣ.... Иные куплеты кажутся какъ бы иллюстраціей
къ руководящимъ статьямъ „Сѣвернаго Сіянія“. Наряду
съ этимъ, попадаются, однако, отрывки, выдающіеся и
въ художественномъ отношеніи: поэтическое описаніе
первой любви, прощаніе Леона со своею возлюбленною,
обращеніе его къ орлу, парящему среди горъ, картина
ранняго утра (въ началѣ третьей пѣсни) и богатой при­
роды Турецкой Арменіи (въ четвертой), прославленіе
героизма армянокъ пятаго вѣка. Языкт> поэмы, какъ и
лирическихъ стихотвореній, отличается богатствомъ и
выразительностью.
Сюжетъ поэмы очень несложенъ. Главный герой,
Леонъ, настолько являющійся, мѣстами, двойникомъ
самого поэта, что послѣдній нарочно старается кое гдѣ
разувѣрить читателя, прося его — не смѣшивать его съ
Леономъ, который будто бы былъ только его другомъ
и единомышленникомъ,—принадлежатъ къ числу оди­
нокихъ мечтателей, непонятыхъ и непризнанныхъ людей.
Онъ родился въ Закавказьѣ, принадлежитъ къ древ­
нему роду, очень рано переселился въ Москву, разстав­
шись съ старушкою-матерью, и получилъ образованіе
въ столицѣ (все это, какъ видите, вполнѣ автобіогра­
фическія черты). Живя въ Москвѣ, Леонъ томится от­
сутствіемъ дѣятельности, неумѣніемъ сдѣлать что либо
для своего народа, общимъ упадкомъ и вырожденіемъ
своихъ соплеменниковъ, о которыхъ онъ не перестаетъ
думать, живя вдали отъ родины. Всякое проявленіе от­
сталости, алчности, равнодушія къ участи ближнихъ,
національнаго самообожанія или, наоборотъ, пндиффе-

іб

рентизма его возмущаетъ и заставляетъ скорбѣть. Онъ
хочетъ быть независимымъ въ своихъ взглядахъ, отва­
живается „свое сужденіе имѣть“, критически относится
къ родной жизни, не стѣсняясь, высказываетъ свое мнѣ­
ніе, рискуя прослыть скептикомъ, мизантропомъ, при­
дирчивымъ Зоиломъ. Двойникъ самого Шахъ-Азиза,
онъ, вмѣстѣ съ тѣмъ, имѣетъ много общаго съ Налбандьяномъ,—какъ справедливо замѣтилъ авторъ критиче­
скаго этюда, посвященнаго Шахъ-Азизу, Минасъ Берберьянъ. Недаромъ Налбандьянъ, внимательно прочитавъ
поэму, воскликнулъ: „Скорбь Леона, это—моя скорбь“.
Любопытно, что Леона авторъ сдѣлалъ поэтомъ, сла­
гающимъ красивыя лирическія стихотворенія и пѣсни,
живо интересующимся европейскою литературою. Когда,
желая принести какую нибудь пользу своему народу,
онъ покидаетъ Москву, прощается навсегда со своею
милою и ѣдетъ въ Закавказье и Турцію, чтобы лучше
изучить родную жизнь, Шахъ-Азизъ заставляетъ его
взять съ собою произведенія своихъ любимыхъ авторовъ,
а именно: „грустныя мелодіи Гейне, Фауста Гёте, это
безсмертное твореніе, Скитанія Чайлъдъ - Гарольда, са­
тиры Ювенала, дышащія воодушевленіемъ пѣсни Бе­
ранже, исторію глубокомысленнаго Бокля, трагедіи
Шекспира, нѣсколько нумеровъ константинопольской
газеты Пчела и нѣсколько пѣсенъ нашего знакомаго
Комса (т.-ѳ. Налбандьяна)“. Описаніе странствій Леона
по родному краю составляетъ главную основу поэмы.
Впрочемъ, автора интересуютъ не столько самыя стран­
ствія и тѣ города или мѣстности, которыя видитъ на
своемъ пути Леонъ, сколько тѣ печальныя явленія и
темныя стороны армянской жизни, съ которыми онъ
сталкивается, и которыя даютъ ему богатый матеріалъ
для обличеній, сѣтованій и воодушевленныхъ призы­
вовъ къ возрожденію. Описавъ то впечатлѣніе, какое
произвела на Леона участь турецкихъ армянъ, авторъ
неожиданно обрываетъ нить своего разсказа, прощается

2

17

со своимъ героемъ, оставляя, намъ, однако, извѣстную
надежду на то, что мы еще встрѣтимся съ Леономъ въ
другомъ произведеніи, если только кореннымъ образомъ
измѣнятся основы родной жизни—условное обѣщаніе,
которое до сихъ поръ, къ сожалѣнію, все еще не осу­
ществилось!....
Самою характерною, отличительною чертою Леона,
придающею своеобразный колоритъ всей поэмѣ, без­
спорно, является его скорбь, меланхолія, разочарован­
ность. Среди общества, живущаго мелкими, эгоисти­
ческими интересами, ни о чемъ не мечтающаго, не стре­
мящагося нп къ чему болѣе возвышенному или идеаль­
ному и вполнѣ довольнаго своею судьбою, онъ зани­
маетъ обособленное, одинокое положеніе. Онъ давно
разучился смѣяться и не можетъ находить все прекрас­
нымъ, какъ это дѣлаютъ другіе. Онъ иногда избѣгаетъ
людского общества, такъ какъ знаетъ, что его, все равно,
не поймутъ, и его скорбь покажется всѣмъ смѣшною и
безпричинною. Предаваясь своимъ мрачнымъ думамъ,
онъ замыкается въ себѣ и ревниво оберегаетъ непри­
косновенность и самобытность своего внутренняго міра,—
вплоть до той минуты, когда накопившаяся въ его душѣ
желчь и скорбь прорываются наружу п заставляютъ
его временно вступить на поприще общественной дѣя­
тельности, точнѣе: страстной полемики. Въ своей уеди­
ненной кельѣ, вдали отъ шума повседневной жизни,
онъ чувствуетъ себя всего лучше, такъ какъ можетъ
всецѣло отдаться своимъ грустнымъ размышленіямъ.
Такъ и авторъ поэмы, по его собственному признанію
(въ прологѣ), началъ писать свое лучшее произведеніе
въ тиши рабочаго кабинета, въ то самое время, когда
за его окнами Москва шумѣла, суетилась, готовилась
къ встрѣчѣ праздника... Но это добровольное уединеніе
не сдѣлало ни Леона, ни самого Шахъ-Азиза нечув­
ствительными къ явленіямъ общественной жизни, къ
участи народа! Нѣтъ, подобные люди, обрекая себя на

і8

одиночество, хотятъ только стать вдумчивѣе, зрѣлѣе,
независимѣе, не перестаютъ, въ глубинѣ души, интере­
соваться тѣмъ, что происходитъ тамъ, въ водоворотѣ
жизни, скорбятъ о несовершенствѣ окружающаго, со­
чувствуютъ всѣмъ, кто борется и страдаетъ, готовы
сами, рано или поздно, выйти изъ своей укромной кельи
съ вполнѣ сложившимся міросозерцаніемъ и стремле­
ніемъ противодѣйствовать злу, царящему въ мірѣ.
Леонъ является представителемъ той обширной пле­
яды „скорбниковъ“, разочарованныхъ, стоящихъ въ оппо­
зиціи къ обществу людей, которая ведетъ свое начало
отъ Рене, Обермапа, и героевъ Байрона. „Скорбь Лео­
на“—одно изъ самыхъ позднихъ отраженій байронизма,
какія только намъ извѣстны. Въ изслѣдованіяхъ, по­
священныхъ вопросу о вліяніи Байрона на различныя
литературы, до сихъ поръ никогда не затрогивалось
творчество Шахъ-Азиза; между тѣмъ, и въ нѣкоторыхъ
его мелкихъ стихотвореніяхъ, и особенно—въ его поэмѣ,
опредѣленно сказывается воздѣйствіе велпкаго поэта,
главнымъ образомъ—его „Чайльдъ-Гарольда“. Это воз­
дѣйствіе выразилось и въ чисто внѣшнихъ пріемахъ,
въ манерѣ изложенія, въ той формѣ, которая придана
поэмѣ. Частыя обращенія къ читателю и лирическія
отступленія, вставныя пѣсни или стихотворенія, будто
бы сложенныя Леономъ, чередованіе элегическихъ, обли­
чительныхъ и шутливо-юмористическихъ мотивовъ, опи­
санія красотъ природы, противопоставленныя сѣтова­
ніямъ о несовершенствѣ человѣческаго общежитія,—все
это неразъ приводитъ намъ на память поэмы Байрона.
Отъѣздъ Леона изъ Москвы, гдѣ онъ оставилъ любимую
дѣвушку и друзей, въ которыхъ онъ успѣлъ разочаро­
ваться, нѣсколько напоминаетъ отъѣздъ Чайльдъ-Га­
рольда; но герой Байрона покидаетъ родину и отправ­
ляется въ чужіе края, тогда какъ его армянскій двой­
никъ, наоборотъ, „для береговъ отчизны дальней поки­
даетъ край чужой“,—съ которымъ онъ, правда, успѣлъ
2*

19

сродниться. Четвертая пѣснь „Скорби Леона“, съ горь­
кими сѣтованіями о тяжелой участи турецкихъ армянъ
и упадкѣ прежней славы, отъ которой остались только
развалины, явно навѣяна, мѣстами, четвертою пѣснью
„Чайльдъ-Гарольда“,—кстати сказать, переведенною поармянски членомъ венеціанской общины мхитаристовъ,
покойнымъ Алишаномъ,—откуда взятъ и эпиграфъ къ
этой пѣсни:
Италія! Италія! о ты,
Кому судьба наслѣдіемъ несчастнымъ
Даръ роковой вручила красоты!....
О, лучше-бъ ты была не такъ прекрасна,
Зато сильна!....

Изъ „Чайльдъ-Гарольда“ взятъ и эпиграфъ къ первой
пѣсни „Скорби Леона“, который опредѣляетъ общій духъ
поэмы:
Ты хочешь знать давно, о чемъ моя печаль,
Которой никогда я не могу забыть?
Не спрашивай о томъ: тоску мою едва-ль
Кто можетъ излѣчить!

Съ другой стороны, посвященныя Испаніи строфы въ
первой пѣсни „Чайльдъ-Гарольда“, гдѣ попадаются такіе
стихи, какъ, напримѣръ, „О, для чего въ странѣ счаст­
ливой народъ свободный не живетъ“, также находятъ
себѣ опредѣленный отзвукъ въ поэмѣ Шахъ-Азиза,—по­
добно тому какъ онѣ отразились въ его извѣстномъ
стихотвореніи „Итальянки и итальянцы“, навѣянномъ,
съ другой стороны, гарибальдійскимъ движеніемъ. Ар­
мянскій поэтъ иногда какъ бы забываетъ временно о
своемъ героѣ и его личной жизни, высказываетъ свои
сѣтованія, опасенія или мечты отъ своего собственнаго
имени, рисуя неприкрашенную дѣйствительность; вспо­
мнимъ, что то же самое дѣлаетъ и Байронъ, особенно—
въ четвертой пѣсни, гдѣ онъ даже счелъ нужнымъ за­
дать себѣ вопросъ: „Но гдѣ-жъ герой мой? Не пора ли
его въ разсказъ ввести опять?“

20

Та пѣсня, которую Леонъ слагаетъ въ честь любимой
дѣвушки, покидая Москву, нѣсколько похожа на пѣсню
„Инесѣ“, которую Гарольдъ посвятилъ красавицѣ—испан­
кѣ. У героя армянской поэмы конецъ пѣсни вышелъ болѣе
примирительнымъ, дающимъ хоть слабую надежду на бу­
дущее; но у него упоминается, какъ и у Гарольда, о скита­
ніяхъ Вѣчнаго Жида, о томъ, что ему самому предстоитъ
много странствовать, переѣзжая изъ одной страны въ дру­
гую п нигдѣ не находя покоя,что онъ разучился улыбаться
и не получаетъ болѣе отрады и счастья отъ любви, что
онъ молитъ Бога—избавить любимую дѣвушку отъ на­
прасныхъ страданій п мукъ, даровать ей безмятежные
дни. Противопоставленіе пышной, жгучей красоты ар­
мянки— „блѣдной красѣ дѣвы сѣверныхъ странъ“, по­
падающееся въ третьей пѣсни „Скорби Леона“, также
можетъ быть сопоставлено съ однимъ отрывкомъ изъ
„ Чайльдъ-Гарольда“.
Воздѣйствіе Байрона особенно чувствуется въ тѣхъ
случаяхъ, когда Шахъ-Азизъ описываетъ мрачную то­
ску и меланхолію, царящую въ душѣ Леона. Тѣ выра­
женія, которыя онъ употребляетъ при этомъ, подчасъ
кажутся намъ теперь нѣсколько приподнятыми, слиш­
комъ громкими и поэтому устарѣвшими,—но они пока­
зались бы вполнѣ умѣстными въ эпоху, когда одино­
кіе, непонятые, сумрачные и загадочные герои зани­
мали такое видное мѣсто въ литературѣ всѣхъ цивили­
зованныхъ странъ. Главное отличіе Леона отъ его за­
падно-европейскихъ собратьевъ состоитъ, однако, въ
томъ, что его скорбь не носитъ такого общечеловѣ­
ческаго, мірового характера, имѣетъ, въ сущности, опре­
дѣленную національную окраску. Правда, его также
волнуютъ и мучатъ вѣчные, неразрѣшимые вопросы,
несовершенство человѣческой жизни и натуры, непроч­
ность всего земного; но, съ другой стороны, его скорбь,
въ значительной степени, вызывается ненормальными
условіями родной жизни. Въ силу этого, нав'ѣянная,

21

какъ мы видѣли, байронизмомъ поэма Шахъ-Азиза яв­
ляется, въ то же самое время, самобытнымъ и ориги­
нальнымъ, по своему внутреннему содержанію, произ­
веденіемъ, въ которомъ очень много чисто мѣстнаго,
спеціально-армянскаго.... Это лишній разъ свидѣтель­
ствуетъ о томъ, что байронизмъ, въ силу своего ши­
рокаго, космополитическаго, доступнаго всѣмъ націямъ
характера, могъ получать самую разнообразную окраску
въ различныхъ странахъ, удовлетворяя мѣстнымъ за­
просамъ п потребностямъ, представляя собою необык­
новенно удобную рамку или канву для выраженія граж­
данской скорби, сѣтованій и разочарованія.
„Печально, однообразно протекали дни Леона“, го­
воритъ авторъ въ первой пѣсни; „удалившись отъ своихъ
близкихъ друзей, онъ далъ волю своей скорби— посте­
пенно возрастать, и уединился отъ всего міра. Но и
друзья, нужно сознаться, едва-ли могли бы когда-ни­
будь излѣчить скорбь души Леона; сердце такого чело­
вѣка недоступно ничьему вліянію! Ни шумныя торжества,
ни пиры не могли вызвать у него смѣха. Онъ вѣчно
объятъ былъ сомнѣніемъ,—могъ ли онъ быть веселъ?...
Леденящій мракъ могилы иногда волновалъ его умъ, и
острое жало внутреннихъ мукъ отравляло ему спокой­
ныя минуты. Никому не удавалось узнать отъ него, въ
чемъ состоитъ причина его страданій; изъ безмолвной
груди не вырывалось ни одного звука, который могъ бы
объяснить его скорбь“. „Печально я смотрю на настоя­
щее“, говоритъ самъ Леонъ; „острыя стрѣлы и кинжалы
вонзились въ мое сердце,—и у меня нѣтъ никакого
средства для борьбы съ ними. Израненъ мой умъ, тя­
желый мракъ терзаетъ меня, какъ новую жертву Тар­
тара“. „Я не злодѣй,—почему же не улыбается мнѣ голу­
бое небо? Гдѣ остались радужные дни? Увы, давно
уже они поглощены адскою бездною... О, Божій міръ!
ты — отвратительная тюрьма! Сердце мое увядаетъ...
прислушайтесь: вы услышите точно печальный шо­
22

потъ, подобный шелесту листьевъ надломленнаго де­
рева, обреченнаго на смерть болѣзненною осенью“.
„Неужели Леонъ не имѣлъ основанія томиться, окру­
женный моремъ безнадежной скорби“! восклицаетъ
поэтъ. „Пусть слабые люди не любятъ Леона, который,
скитаясь по дикимъ мѣстностямъ, безлюднымъ пусты­
нямъ, никогда не можетъ разстаться съ безотрадною
печалью... Душа Леона, который съ такою болью въ
сердцѣ ненавидитъ покой, подобна жизни его народа,
осушающаго у своего гроба кубокъ съ ядомъ“.
Одно время Леону кажется, что созерцаніе красотъ
природы можетъ благотворно подѣйствовать на его душу,
смягчить его тоску и отчаяніе. „Онъ думалъ, что эти
ясныя воды развѣютъ его душевную скорбь, что вновь
улыбнется весна, прилетятъ ласточки, и хоть немного
воспрянетъ его тоскующая душа“. Но это—только само­
обманъ, тщетная надежда! „Леонъ ударяетъ рукою по
струнамъ своей лиры, но раздается потрясающая, груст­
ная мелодія“. „Рыдай, о, юноша“, словно шепчетъ ему
лира, „еще не насталъ тотъ день, когда ты выпьешь
чашу спасенія“. Такимъ образомъ, по общему характеру
своего міросозерцанія, Леонъ является единомышленни­
комъ тѣхъ охваченныхъ „болѣзнью вѣка“ героевъ, ко­
торые, за нѣсколько десятилѣтій до своего армянскаго
собрата, уже изливали въ сходной формѣ свою тоску,
разочарованность, пресыщеніе, недовольство своею судь­
бою. „Его внутренняя жизнь—скорбь и печаль“, читаемъ
мы во второй пѣсни; „его думы—бурное море; черезъ
запечатанную навсегда дверь радости уже не донесется
до него дыханіе весны“....
О чемъ же скорбитъ Леонъ? Какія явленія окружаю­
щей жизни заставили его разочароваться въ людяхъ,
бросить вызовъ цѣлому обществу, охладѣть къ земнымъ
благамъ, отрѣшиться отъ грезъ о счастьѣ? Вѣдь онъ
отнюдь не былъ пессимистомъ по натурѣ! Авторъ не­
однократно обращаетъ наше вниманіе на то, что его

23

отчаяніе и кажущаяся мизантропія проистекаютъ, въ
сущности, изъ самой горячей любви къ людямъ и об­
ществу, которая только не нашла отвѣта, сочувствія,
отзвука, и поэтому смѣнилась постепенно разочарова­
ніемъ и пессимизмомъ; про него смѣло можно сказать,
что онъ „любитъ, ненавидя“. „Его сердце готово разо­
рваться,—только бы больному брату доставить спасеніе“.
Было время, когда онъ искренно жаждалъ любви и
дружбы, готовъ былъ идеализировать своихъ друзей,
вѣрить въ ихъ безкорыстіе и благородство. Когда онъ
ближе узналъ тѣхъ людей, съ которыми ему приходи­
лось сталкиваться, ему суждено было извѣдать немало
горькихъ, томительныхъ ощущеній. Но даже въ ту пору,
когда мы его застаемъ, лучъ надежды и оптимизма еще
не совсѣмъ погасъ въ его душѣ. Если онъ предается
скорби и мрачно смотритъ на настоящее, онч> все же не
лишенъ абсолютно вѣры въ отдаленное будущее. Обли­
чая своихъ современниковъ, онъ, мѣстами, высказываетъ
надежду, что его просвѣтительныя идеи, рано или позд­
но, одержатъ верхъ. Онъ вообще охотно думаетъ о бу­
дущемъ... Ему представляется, что, съ помощью пре­
образованій, культурной работы п внутренняго пере­
рожденія общества, многія изъ обличаемыхъ имъ явле­
ній могутъ со временемъ отойти въ область преданія...
Леона удручаетъ то, что его современники вполнѣ
индифферентно относятся къ участи своего народа, жи­
вутъ узко-эгоистическими интересами, равнодушны къ
своему языку, литературѣ, историческому прошлому.
Лица, поставленныя въ болѣе нормальныя и счастливыя
условія, стараются, напримѣръ, совершенно не вспо­
минать объ участи своихъ соплеменниковъ, обитающихъ
въ магометанскихъ земляхъ. Да и вообще они неспо­
собны принять къ сердцу чужое горе, отрѣшиться, хоть
на время, отъ своихъ личныхъ дѣлъ и выгодъ... „У Ле­
она“, читаемъ мы въ первой пѣсни, „было довольно
много товарищей; нѣкоторые изъ нихъ хвастались тѣмъ,
24

что они—армяне; но язвы родной жизни отнюдь не мѣ­
шали ихъ безмятежному существованію .. Ихъ главною
цѣлью было тщеславіе; ихъ рѣчи представляли собою
только ничего не значащіе звуки“. Поэтъ говоритъ, что
всѣ эти лица охотно произносили громкія слова: народъ,
родина, національная честь и т. д.,—но дѣлали это со­
вершенно, какъ попугай, заучившій и повторяющій от­
дѣльныя слова, смысла которыхъ онъ не понимаетъ...
Немного ниже самъ Леонъ, набрасывая безотрадную
картину окружающей дѣйствительности, ставитъ, между
прочимъ, въ вину обществу своего времени то обстоя­
тельство, что оно совершенно лишено было разумнаго
и осмысленнаго уваженія къ дѣятельности и подвигамъ
предковъ и обломкамъ сѣдой старины, — именно р аз у м н а г о, потому что слѣпое и доведенное до фана­
тизма поклоненіе старинѣ, какъ мы сейчасъ увидимъ,
процвѣтало тогда въ армянской жизни. „Мой народъ—
печальная пустыня!.. Я еще могъ бы подавить свои сле­
зы, еслибы, извлекая изъ прошлаго благіе совѣты, не­
достойное поколѣніе (нашихъ дней) протянуло тебѣ руку;
еслибы скорбь, вызванная твоею несчастною участью,
ничѣмъ не прикрашенная, со своимъ адскимъ обликомъ,
терзала сердца внуковъ, проникая въ самую глубь ихъ,—
еслибы они хотъ одну минуту болѣли этою скорбью.
„О, молодое поколѣніе, ты отнюдь не обѣщаешь стать
славою и опорою своего народа. Твои соплеменники
стонутъ,—ты не желаешь посвятить имъ ни одной слезы
состраданія. Безславно пройдешь ты поприще твоей
жизни, если не захочешь поработать, въ поту лица, для
блага своей націи“.
Возставая противъ индифферентизма, Шахъ-Азизъ
и его герой съ неменьшимъ жаромъ обличаютъ ложный,
крикливый и односторонній патріотизмъ. По мнѣнію
поэта, любовь каждаго человѣка къ своему народу
должна носить разумный, культурный и гуманитарный
характеръ, должна быть неразлучна съ заботою о про­

25

свѣщеніи, съ дѣятельностью на пользу ближнихъ,—
отнюдь не сбиваясь на узкій шовинизмъ или національ­
ное самообожаніе.. Онъ отказывается придать какую
либо цѣну слѣпому и безотчетному восхищенію всѣмъ
своимъ, горделивому самомнѣнію и желанію все видѣть,
непремѣнно, въ радужномъ свѣтѣ. Выше было сказано,
что эта точка зрѣнія отразилась въ стихотвореніи
„Участь народа“. Та же мысль проводится поэтомъ и
во многихъ мѣстахъ „Скорби Леона“. „Прошло уже то
время, когда можно было воображать, будто на песча­
ной почвѣ растутъ красивые цвѣты“, читаемъ мы въ
прологѣ... „Перестаньте увлекаться золотыми снами о
„величіи армянъ“!.. Погрязнувъ съ головою во мракѣ,
мы хотимъ подняться до небесныхъ высотъ; неизмѣ­
римо упавъ въ нравственномъ отношеніи, мы сами себѣ
куримъ ѳиміамъ, приписываемъ уважаемое имя... Мы
удивляемся и восторгаёмся, видя, что армянинъ пробу­
дился отъ своего долгаго сна,—но мы не замѣчаемъ той
страшной ямы, которую мы сами роемъ ему снизу...
Развѣ мы не открываемъ ему дверь гибели, восхваляя
самихъ себя и обманываясь? Развѣ, благодаря своему
неразумію, мы не создаемъ порочными руками того мо­
ста, который ведетъ насъ къ несчастію?“ Леонъ твердо
увѣренъ въ томъ, что его соплеменники могутъ пойти
впередъ только въ томъ случаѣ, если, „воздѣлывая свою
умственную ниву, они заглушатъ въ себѣ фантастиче­
скій бредъ, подобающій однимъ невѣждамъ“. Въ другомъ
случаѣ онъ опять называетъ слѣпую любовь ко всему
своему и безусловное восхищеніе стариною „лицемѣрнымъ
бредомъ невѣжества, грѣхомъ, полнымъ зла“. „Ахъ,
еслибы я могъ наслать какое-нибудь повѣтріе на этихъ
сумасшедшихъ „патріотовъ“, соорудить громадный мо­
гильный холмъ, и проповѣдать новые принципы армя­
намъ! Незаконныя дѣти благородной матери! Къ вамъ
я обращаюсь теперь! выходите впередъ! вы, которые
хотите, во что бы то ни стало, похоронить наше могу­

26

чее, непобѣдимое время; вы, которые, какъ хитроумныя
лисицы, распустивъ паруса, обильно пользуетесь благо­
пріятнымъ вѣтромъ,—вы, которые, принявъ видъ свя­
тыхъ людей, выжимаете всѣ соки изъ нашей несчастной
жизни! Всѣ стихіи настолько перемѣшались въ васъ, что
сама природа съ ужасомъ могла бы воскликнуть: „вотъ
вамъ—живые, ходячіе мертвецы, сыны геенны!“ Во вто­
рой пѣсни разумная любовь къ народу снова противо­
поставляется напускному, исключительному и слѣпому
шовинизму, который „потрясаетъ воздухъ, подобно зво­
ну“, но не приноситъ ни жизни, ни осязательныхъ "ре­
зультатовъ.
Самъ Леонъ, отражая и въ данномъ случаѣ мысли
автора, совершенно иначе смотритъ на обязанности ра­
зумнаго, культурнаго человѣка по отношенію къ своему
народу. Онъ отнюдь не считаетъ нужнымъ восхищаться
всѣмъ армянскимъ, безъ разбора. Чѣмъ больше онъ
принимаетъ къ сердцу участь своихъ ближнихъ, тѣмъ
энергичнѣе п настойчивѣе онъ обличаетъ темныя сто­
роны окружающей жизни. Недаромъ эпиграфомъ къ
поэмѣ сдѣланы извѣстныя слова Лермонтова (изъ „Ге­
роя нашего времени“): „Довольно людей кормили сла­
стями; у нихъ отъ этого испортился желудокъ; нужны
горькія лѣкарства, ѣдкія истины“. „Я не хочу, бесѣдуя
съ тобою, писать подкупленнымъ перомъ“, восклицаетъ
Леонъ, обращаясь къ своему народу. „Пусть далека
будетъ отъ насъ лесть! Пусть старики раскрываютъ
тебѣ свои гнусныя объятія! Я люблю тебя, о, мой на­
родъ,—но не тою любовью, какою тебя любили до сихъ
поръ“. „Протяните Леону руку“, говоритъ Шахъ-Азизъ,
въ концѣ поэмы, своимъ читателямъ; „пожелайте ему
извѣдать мирные дни! Если онъ и потревожилъ вашъ
покой, въ этомъ поступкѣ не было ничего враждебнаго
вамъ. Онъ только хотѣлъ показать вамъ скорбь своего
сердца, пожелать вамъ яснаго свѣта истины. Онъ, правда,
не хвалилъ васъ, и не могъ этого сдѣлать... „Хорошее

27

всегда останется хорошимъ“, говорилъ Леонъ; „разсѣевайте же мракъ, чтобы свѣтъ могъ васъ озарить; пусть это
будетъ правиломъ, всей вашей жизни...“
Главною причиною всѣхъ бѣдствій, обрушившихся на
армянъ, Шахъ - Азизъ, заодно съ Леономъ, считаетъ
поразительное невѣжество, губящее здоровыя силы на­
рода, мѣшающее ему развиваться, итти впередъ. Онъ
твердо вѣритъ въ то, что распространеніе образован­
ности повлечетъ за собою пробужденіе самосознанія,
поднятіе нравственнаго уровня общества, борьбу съ ма­
теріалистическими инстинктами. Леонъ громитъ отста­
лыхъ, невѣжественныхъ педагоговъ, осмѣиваетъ схола­
стику, съ восторгомъ прославляетъ истинное просвѣще­
ніе. Мы невольно вспоминаемъ тѣ обличенія невѣжества,
суевѣрій, дурного воспитанія, которыя выходили изъ
подъ пера лучшихъ представителей русской литературы
XVIII вѣка. Въ настоящее время польза образованія,
конечно, въ значительной степени сознана уже армян­
скимъ обществомъ, и ее уже не приходится отстаивать
съ такою настойчивостью и страстностью; но, къ сожа­
лѣнію, нельзя все же сказать, чтобы всѣ эти благород­
ныя, полныя энтузіазма, боевыя строфы сдѣлались въ
наши дни совершеннымъ анахронизмомъ...
Леонъ скорбитъ о томъ, что „суха и безплодна
армянская почва, п еще не расцвѣло на ней древо по­
знанія“. „Обильна жатва просвѣщенія, но у насъ нѣтъ
работниковъ, чтобы заняться этою жатвою... Европа
богата сокровищами образованія,— такое же сокровище
мы должны бы имѣть п у себя“. „Въ сердцѣ армянина
таится невѣжество, которое, подобно червю, гложетъ
его, и, мѣшая просвѣщенію и свѣту, не оставляетъ
ему надежды на благоденствіе“. „Армянинъ коснѣетъ,
увы, подъ гнетомъ безжалостнаго мрака... жизнь и духъ
несчастнаго, подвергшись порчѣ, превратились въ раз­
валины“. „Ты цвѣтешь и отличаешься изобиліемъ,—все
даровала тебѣ природа; но скажи, дорогая родина,—
28

почему ты не усвоила образованности Сѣвера?.. Почему
твои дѣти, съ такимъ упрямствомъ, держатся за мракъ,
который приноситъ съ собою гибель? Почему не про­
буждаются они отъ вѣкового сна, чтобы снова засіялъ
лучъ жизни?“ Любопытно, что, описывая въ четвертой
пѣсни жестокости и фанатизмъ мусульманъ, поэтъ так­
же объясняетъ всѣ эти явленія отсутствіемъ образованія
и оторванностью отъ цивилизованнаго міра: „Сюда не
имѣетъ доступа лучъ просвѣщенія, европейскій духъ
сюда не доходитъ“. Скорбя при видѣ народнаго невѣ­
жества и равнодушія къ культурной работѣ, Леонъ не­
однократно возвеличиваетъ просвѣщеніе. „Образованіе,
образованіе намъ нужно, пусть оно будетъ нашимъ по­
велителемъ, пусть оно приготовитъ армянину счастли­
вую участь и славную жизнь“. „Любовь къ образова­
нію воздѣлываетъ нашу умственную ниву; безъ нея
наша жизнь, обреченная на вѣчную неподвижность,
будетъ походить на могилу“.
Но „кто—учителя этого несчастнаго народа?..“ Этотъ
вопросъ не могъ не представиться такому наблюдатель­
ному и пытливому человѣку, какъ Леонъ. Герой поэмы,
естественно, долженъ былъ призадуматься надъ печаль­
нымъ положеніемъ школьнаго дѣла, надъ господствомъ
схоластики и рутины, при которомъ невозможно было
осуществленіе его просвѣтительныхъ пдеаловъ. „Какіе
люди у насъ являются проповѣдниками просвѣщенія?
Гдѣ у насъ школы для изученія наукъ, много ли въ
нихъ учениковъ? Народъ мой, скажи мнѣ,—какіе у тебя
есть учителя и воспитатели, способные отбрасывать въ
сторону сѣмена мрака, столь мѣшающія твоему благо­
состоянію? Отвѣть же мнѣ, зачѣмъ ты меня мучаешь?..
Но народъ молчитъ, такъ какъ ничего не можетъ от­
вѣтить... Онъ только отираетъ свои слезы, показываетъ
свои тяжелыя раны. Онъ хочетъ сказать: я напоминаю
собою пустыню, куда много учителей приходило, и за­
тѣмъ опять уходило назадъ; много говорили они, без-

29

содержательно и неосторожно.—но отъ ихъ словъ мои
страданія не уменьшились. Это были безнравственные
люди, вѣчно далекіе отъ истиннаго свѣта, безжизненные,
безполезные, подавленные старостью, уже почти умер­
шіе духовно, среди пыли древности; это были фарисеи,
распявшіе Христа здраваго просвѣщенія“... „Да, у тебя
нѣтъ учителей, а тѣ, какіе у тебя есть, это—волки въ
овечьей шкурѣ. Кто яге долженъ утѣшить твое сердце,
когда мы все измѣряемъ только нашею выгодою?..“
Учителя стараго типа обыкновенно отлпчались, Лакъ
невѣжествомъ, такъ и отсутствіемъ самыхъ элементар­
ныхъ педагогическихъ понятій, даже умѣнія обращаться
съ дѣтьми. Изъ біографіи многихъ армянскихъ писате­
лей мы узнаемъ, что ихъ школьные годы были нераз­
лучны съ побоями и строгими наказаніями. Все это,
конечно, возмущаетъ и приводитъ въ негодованіе и са­
мого Шахъ-Азиза, и его героя. „Наши учителя“, чита­
емъ мы во второй пѣсни, „считаются умными только
потому, что затвердили наизусть псалмы и Нарека,
знаютъ грамматику Чамчіана и пошлую риторику,
умѣютъ угнетать волю ученика, превращать его мо­
лодую жизнь въ пустыню, а если бѣдняга позоветъ кого
нибудь на помощь, прибѣгать къ пощечинамъ, колод­
камъ и розгамъ... Они считаются умными еіце потому,
что являются строгими палачами въ дѣлѣ преподаванія,
и, такъ какъ долго живутъ на землѣ, пользуются боль­
шимъ почетомъ. Скажите мнѣ, насколько можетъ быть
въ нихъ развитъ духъ истиннаго воспитанія? Иные не
пошли дальше азбуки,—и вотъ имъ уже даютъ учитель­
скую каоедру!“ „Нѣтъ, ничего нельзя ожидать отъ та­
кихъ преподавателей! Зданіе обветшало,—нужно его
обновить!“ „Отзовись, о педагогъ, если ты живъ, воору­
жись противъ зла! Посмотри,—наши дѣтп, подобно жи­
вотнымъ, угнетены тяжелымъ игомъ! Истиннаго педа­
гога, правильно мыслящаго воспитателя молодого поко­
лѣнія, заботящагося, какъ отецъ, о нуждахъ народа,—

30

вотъ, что намъ нужно имѣть даже раньше, чѣмъ школы“,
говорится въ четвертой пѣсни.
Обличая дореформенную педагогію и скорбя объ от­
сутствіи хорошихъ, увлекающихся своимъ дѣломъ учи­
телей, Леонъ, естественно, долженъ былъ, въ связи съ
этимъ, затронуть вопросъ о необходимости поднятія
образовательнаго уровня армяно-григоріанскаго духовен­
ства, которое пользовалось большимъ уваженіемъ у
простого народа и могло вліять на него,—тѣмъ болѣе,
что школьное дѣло, не говоря уже о церковной пропо­
вѣди, въ значительной степени, находилось въ его
рукахъ. Во многихъ мѣстахъ поэмы мы встрѣчаемъ на­
падки на образъ дѣйствія недостойныхъ представителей
духовенства, обличенія ихъ невѣжества, корыстолюбія,
лицемѣрія, равнодушія къ общественнымъ дѣламъ. Со­
вершенно такъ же Раффи въ своихъ романахъ неодно­
кратно укорялъ армянскихъ священниковъ и монаховъ
въ томъ, что они ничего не дѣлаютъ для народа, не
стараются благотворно вліять на молодое поколѣніе,
думаютъ только о своихъ выгодахъ, идутъ на постыд­
ные компромиссы. Патканьяиъ въ стихотвореніи „Свя­
щенникъ“ (на нахичеванскомъ нарѣчіи; 1879 г.) набра­
сываетъ неприглядный, отталкивающій портретъ священника-матѳріалиста и циника; но тотъ же писатель въ
носящемъ сходное названіе стихотвореніи прославляетъ
идеальнаго пастыря, проповѣдника добра и любви,
„отца сиротъ, брата бѣднаго нищаго, осушающаго слезы,
искупающаго грѣхи“. Шахъ-Азизъ также отнюдь не
выступаетъ противъ самой религіи или даже противъ
всего духовенства, какъ извѣстнаго сословія. Онъ не­
однократно излагаетъ свой собственный взглядъ на
сущность религіи, доказывая, что между нею и наукою
не должно быть антагонизма, что она должна удовле­
творять инстинктивному стремленію людей къ чему-то
великому и вѣчному, что изученіе природы можетъ
только способствовать развитію въ сердцахъ людей
Зі

религіознаго чувства, въ истинномъ смыслѣ слова, что
въ христіанствѣ нужно, прежде всего, видѣть проповѣдь
любви, братства, терпимости, состраданія, причемъ эта
возвышенная, идеальная сторона его имѣетъ больше
значенія, чѣмъ отдѣльные обряды. Исходя изъ такого
пониманія христіанской религіи, поэтъ, естественно,
долженъ былъ возмущаться, видя чисто формальное,
внѣшнее, поверхностное отношеніе иныхъ представи­
телей духовенства къ своему призванію, ихъ неумѣніе
или нежеланіе воспользоваться своимъ вліяніемъ на тем­
ную массу въ интересахъ просвѣщенія и гуманности.
Леонъ прекрасно знаетъ, что, услышавъ его обличе­
нія, заинтересованныя лица постараются зажать ему
ротъ слѣдующимъ аргументомъ: „это не твое дѣло:
ты—мірянинъ, поэтому ты не имѣешь права крити­
ковать насъ“. Но молодого энтузіаста не такъ легко
сбить съ позиціи! Онъ никогда не перестанетъ обличать
зло, гдѣ бы онъ ни замѣчалъ его... „О, преподаватель
основъ религіи“, восклицаетъ онъ во второй пѣсни;
„знакомо ли тебѣ все это? понимаешь ли ты, что я го­
ворю? Объяснялъ ли ты когда нибудь своимъ ученикамъ
эти принципы, развивалъ ли ты въ ихъ сердцахъ любовь
къ людямъ? Скажи намъ прямо,—учитель ты, или нѣтъ?
Былъ ли ты истолкователемъ Божественнаго ученія?
Воспитывалъ ли ты сердца въ такомъ духѣ, чтобы они
были полны искренняго религіознаго чувства?..“ По
пути въ родной край, Леонъ пріѣзжаетъ въ городъ,
населенный армянами, и становится свидѣтелемъ едино­
душнаго негодованія и ропота, вызваннаго въ мѣстномъ
обществѣ недостойнымъ поведеніемъ безнравственнаго и
корыстолюбиваго пастыря, которое стало баснею всего
города. Леонъ не можетъ отнестись спокойно къ такому
явленію, не желаетъ щадить человѣка, умъ котораго,
„точно объятый густымъ мракомъ ночи, полонъ безо­
бразныхъ мыслей, которымъ онъ рабски подчиняется,
протягивая свои руки (за добычей)“. „Судьба покараетъ
3-

тебя, самовластный іезуитъ! добродѣтель одержитъ
верхъ надъ 'тобой,—и это будетъ тебѣ наказаніемъ“.
„Ты угнеталъ волю бѣднаго народа, ты попиралъ но­
гами его благосостояніе; это погубитъ тебя, сынъ Лой­
олы! Для тебя уже готова яма, которую ты вырылъ для
другихъ!
дѣлаешь зло,—и хочешь, чтобы мы твою
отвратительную вину считали добромъ? Мы хорошо
знаемъ, что ты очень искусно разставляешь ловушки
истинѣ. Союзникомъ твоимъ является мрачный адъ! всѣ
демоны дѣйствуютъ заодно съ тобою. Отвѣть намъ,
гдѣ же результаты твоей дѣятельности? какъ могла твоя
паства быть счастлива? Ты вѣдь знаешь, сколько стра­
даній она выносила“. Выведенный на свѣжую воду карье­
ристъ старается затушить все это дѣло, вернуть себѣ
довѣріе народа. Но его старанія оказываются безплод­
ными; всѣ добиваются его удаленія, по рукамъ уже хо­
дитъ письменная жалоба, формулирующая причины об­
щаго недовольства. Вдругъ Леонъ слышитъ стукъ ко­
лесъ уѣзжающаго экипажа: это—считающій себя „окле­
ветаннымъ“ пастырь отправляется на далекій сѣверъ,
чтобы, съ своей стороны, принести жалобу и добиться
поддержки со стороны закона. „Глупый чернецъ!“ вос­
клицаетъ Леонъ, видя эту сцену... „Не въ добрый часъ
ты ѣдешь, куда ты спѣшишь? Ужъ потемнѣлъ горизонтъ
твоей жизни! Законъ произнесетъ тебѣ обвинительный
приговоръ!“
Въ четвертой пѣсни „Скорбп Леона“ мы встрѣчаемъ •
еще болѣе рѣзкія обличенія отрицательныхъ сторонъ
духовенства. На этотъ разъ они излагаются отъ имени
представителей древней армянской словесности и цер­
кви, будто бы явившихся поэту въ фантастическомъ, но
высоко знаменательномъ снѣ, и съ грустью отзываю­
щихся, между прочимъ, о дѣятельности тѣхъ людей,
которые теперь выдаютъ себя за блюстителей религіи и
нравственности, но забываютъ возвышенные завѣты,
когда-то воодушевлявшіе ихъ славныхъ предшествен­

3

33

никовъ. „О, духовныя лица“, восклицаютъ носители ста­
рыхъ, благородныхъ традицій. „Развѣ безпощадное по­
рицаніе со стороны людей не сдѣлается отнынѣ вашею
неотъемлемою собственностью? Какое имя могутъ вамъ
дать, въ награду за вашу дѣятельность грядущія по­
колѣнія?.. Вы приносите своему народу только гибель,
а не спасеніе; вашъ грѣшный духъ радуется лишь тогда,
когда за обѣдней у васъ собирается большая толпа!“
Далѣе въ очень рѣзкихъ выраженіяхъ обличается ко­
рыстолюбіе, невѣжество и лицемѣріе недостойныхъ свя­
щенниковъ и монаховъ, которыхъ авторъ, устами дѣя­
телей далекаго прошлаго, обвиняетъ въ покровительствѣ
народнымъ суевѣріямъ, желаніи эксплуатировать бѣд­
ный людъ и истолковывать, какъ настоящіе софисты,
тѣ пли другія предписанія религіи. „Откуда вы взяли
все это язычество? Какой адъ внушилъ вамъ эти взгляды?
Такъ это и есть, по вашему, возвышенное христіанское
ученіе, которое завѣщалъ вамъ Единородный Сынъ?!..“
„Корыстолюбивые люди, у васъ нѣтъ, въ сущности,
никакой религіи! Ваша вѣра сводится къ обряду,
является плодомъ духовной слѣпоты“. Эта замѣчатель­
ная рѣчь оканчивается обращеніемъ къ современному
богослову, который, по мнѣнію автора, долженъ усвоить
болѣе широкій взглядъ на религію. „Открой двери сво­
его сердца, вдохни новый воздухъ: тогда въ твоемъ умѣ
разовьются здравыя понятія“. Такимъ образомъ, ШахъАзизу хотѣлось бы видѣть и лучшихъ представителей
духовенства въ рядахъ сторонниковъ тѣхъ новыхъ
идей, которыя были дороги людямъ шестидесятыхъ
годовъ....
Для подготовки образованныхъ священниковъ, а
также для доставленія юношеству возможности получать
нѣсколько болѣе солидныя и серьезныя знанія, ШахъАзизъ считаетъ нужнымъ основаніе академіи, которая
должна положить конецъ прежнему обскурантизму и
отсутствію всякой подготовки. Въ данномъ случаѣ поэтъ

34

какъ бы предупредилъ событія пли явился ихъ провоз­
вѣстникомъ. Въ 70-ыхъ годахъ, дѣйствительно, была
основана въ древнемъ Энміадзпнѣ, мѣстопребываніи
верховнаго патріарха и католикоса всѣхъ армянъ, духов­
ная академія, бывшіе слушатели которой впослѣдствіи
становятся церковными, литературными или обществен­
ными дѣятелями. Послушаемъ, однако, какъ форму­
лируетъ поэтъ свои пожеланія по этому вопросу. „Ака­
демія должна быть основана въ Энміадзпнѣ, въ пред­
дверіи первопрестольнаго монастыря, гдѣ въ наши дни
кипитъ жадная до наживы кровь, процвѣтаютъ недо­
стойные пороки. Сколько вѣковъ прошло, а у пасъ все
еще нѣтъ подобнаго учебнаго заведенія, которое важнѣе
всего остального! Уже накопилась весьма значительная
сумма; но въ рукахъ святыхъ отцовъ она не принесла
пользы... Бѣдный людъ послѣднюю лепту жертвовалъ
Богу, бросалъ въ копилку; ему не давали за это истин­
наго духовнаго просвѣщенія; онъ не думалъ объ этомъ,
и не протестовалъ... Но пришло время — мы протесту­
емъ, какъ члены и представители націи; мы требуемъ
(отъ эчміадзпнскаго духовенства) основанія академіи;
этого требуетъ весь народъ, хотя и вполголоса...“
Однимъ изъ наиболѣе замѣчательныхъ, донынѣ поль­
зующихся заслуженною популярностью мѣстъ въ поэмѣ,
безспорно, являются строфы, посвященныя женскому
образованію п воспитанію, обличающія дикій взглядъ
стараго поколѣнія на потребности и умственные запросы
женщинъ, на ихъ роль въ семьѣ, права и обязанности.
Являясь убѣжденнымъ сторонникомъ просвѣщенія п
культуры, Леоиъ, подобно самому Шахъ-Азизу, не могъ
не включить въ свою просвѣтительную программу и
поднятіе образовательнаго уровня женщинъ, отъ чего
онъ, естественно, ожидалъ благодѣтельныхъ послѣдствій
для всего общества. Армянской литературѣ принад­
лежитъ вообще почетная роль въ дѣлѣ отстаиванія хотя
бы частичной женской эмансипаціи и борьбы съ уста­

3*

35

рѣвшими, чисто азіатскими воззрѣніями старозавѣтныхъ
армянъ на женщину и ея призваніе. Почти всѣ писа­
тели касались этого жгучаго вопроса, выступая съ
длиннымъ рядомъ грустныхъ картинъ семейной жизни
пли уродливаго воспитанія, стараясь, вмѣстѣ съ тѣмъ,
обрисовать свой идеалъ новой женщины,—культур­
ной, всѣмъ интересующейся, независимой, умѣющей
трудиться. Шахъ-Азизъ былъ однимъ изъ первыхъ
піонеровъ этого симпатичнаго движенія. Его пожеланія
и требованія не утратили своего значенія и въ наши
дни,—тѣмъ болѣе, что женскій вопросъ еще далеко не
разрѣшенъ въ армянской средѣ.
Прибывъ въ обширный торговый городъ, съ смѣ­
шаннымъ населеніемъ, Леонъ имѣетъ, между прочимъ,
возможность изучить психологію, вкусы п интересы дѣ­
вушекъ и молодыхъ женщинъ. Онъ восторгается ихъ
чарующею внѣшностью, слагаетъ полный энтузіазма
гимнъ ихъ красотѣ и природной граціи, ставитъ ихъ
выше первыхъ красавицъ Италіи или древней Эл­
лады...
Но любовь не всегда торжествуетъ въ груди,—
Сердце жаждетъ, забывъ увлеченье,
Въ юныхъ дѣвахъ народности проблескъ найти,—
H его безуспѣшно стремленье!..
Всюду чуждый языкъ, всюду чуждая рѣчь...
О, армянки! Презрѣвъ все родное,
Вы рѣшились роднымъ языкомъ пренебречь
II принять воспитанье чужое.

Пышно вы расцвѣли... По въ армянскій пародъ
Не вдохнете вы счастья и жизни!..

Поэтъ возмущается тѣмъ, что армянки, въ общемъ,
совершенно не интересуются своимъ народомъ и всѣмъ,
что съ нимъ связано, думаютъ только о томъ, какъ бы
выйти замужъ и зажить вполнѣ заурядною, эгоистичною
и низменною жизнью.

Леону вспоминаются армянки пятаго вѣка,—эпохи
геройской борьбы съ Персіей за независимость, наці­
ональность и религію. Тогда жены и дочери не отста­
вали отъ своихъ мужей и отцовъ. Молодыя дѣвушки
вооружались, чтобы принять участіе въ борьбѣ съ вра­
гомъ, наравнѣ съ мужчинами, и воодушевляли всѣхъ
полными огня, воинственными пѣснями. Жены доблест­
ныхъ князей, погибшихъ въ бою или захваченныхъ въ
плѣнъ персами, нарочно подвергали себя разнымъ ли­
шеніямъ и невзгодамъ, отказывались отъ роскоши, до
конца дней своихъ оплакивали тѣхъ, кто былъ дорогъ
ихъ сердцу, горевали о невзгодахъ родины и не счи­
тали возможнымъ веселиться и думать о личномъ сча­
стьѣ въ пору общественнаго бѣдствія...
Пусть вѣнчаютъ ихъ лавры за подвигъ святой!
Пусть, отдавшись мечтамъ вдохновеннымъ,
Пхъ почтитъ патріотъ благодарной слезой!...
Вѣчный миръ ихъ останкамъ священнымъ!

Упрекая современныхъ ему армянокъ въ томъ, что онѣ
индифферентно относятся къ участи своего народа и
пренебрегаютъ своимъ языкомъ („простите, если я спрошу
васъ, умѣете ли вы даже читать и писать по-армянски“),
Леонъ немного ниже переходитъ къ болѣе общему во­
просу—о степени культурности и развитія молодыхъ
дѣвушекъ. „Дѣвушка часто не получаетъ воспитанія ни
въ національномъ, ни въ иноземномъ духѣ. Внѣшнее
кокетство и блескъ,—вотъ ея духовная пища! Ея моло­
дое сердце не является хранилищемъ безпорочной любви,
искренняго чувства,—всего, чѣмъ украсило ее Прови­
дѣніе, давъ ей оружіе для борьбы съ притѣснителемъ.
Увяла роза, роза нѣжности, бездѣйствуетъ мозгъ бѣд­
ной дѣвушки! Этотъ высокій лобъ, эти нѣжные глаза
не таятъ въ себѣ внутренняго огня, искръ свѣта... Море
блаженства не открывается передъ вами, когда вы гля­
дите на такую дѣвушку... Посмотрите, какое грустное
впечатлѣніе производитъ наша беззащитная сестра! Вотъ

настало время замужества... она вступаетъ въ жизнь...
а какая у нея подготовка? Какою матерью можетъ сдѣ­
латься подобная дѣвушка, разъ она стала только игруш­
кою мужчины“?...
И Леонъ вполнѣ логично обращается вслѣдъ затѣмъ
къ вопросу о женской эмансипаціи, затрогпваетъ ту
печальную и постыдную роль, которую старый кодексъ
житейскихъ правилъ заставлялъ играть женщину въ се­
мейномъ быту. Нечего и говорить, что, по взгляду Леона,
какъ и самого Шахъ-Азиза, да и всѣхъ болѣе культур­
ныхъ армянъ 60-хъ годовъ, замужняя женщина должна
быть, въ истинномъ смыслѣ слова, подругою мужчины,
а также хорошею, просвѣщенною матерью. „Святое су­
пружество становится совершенно негоднымъ, когда оно
основано только на чувственномъ влеченіи; тогда мужъ
является повелителемъ жены, а жена—существомъ по­
слушнымъ, безгласнымъ, безсильнымъ... Она—рабыня,
наложница, низко стоящая служанка, и, съ другой сто­
роны, она—мать, рождающая дѣтей, и принужденная
выносить страданія. Это—Ева, которая, вступая въ жизнь,
должна скорбѣть и терпѣть лишенія,—одна изъ тѣхъ
женщинъ, которыя сотнями попадали въ гаремы и уми­
рали тамъ, не переставая страдать... Гдѣ же твоя честь,
несчастная женщина? гдѣ этотъ храмъ женской чистоты?
Богъ создалъ тебя равною намъ,—ио какое мѣсто от­
велъ тебѣ недостойный міръ?... Исходя изъ какой точки
зрѣнія хвалили тебя и законодатель, и юристъ?... Ты
вѣчный ребенокъ, такъ рѣшилъ законъ; ты всегда должна
бытъ подвержена опекѣ". И поэтъ обращается къ армянкѣ
съ горячимъ призывомъ—отстаивать свои права, стре­
миться къ свѣту и развитію. „Открой рану своего сердца
передъ цѣлымъ міромъ. Пусть прекратится, наконецъ,
прежняя несправедливость! Пусть на небосклонѣ засіяетъ
солнце спасенія! Пусть твоя красота увѣнчается новою
славою“!
Но кто же виноватъ въ томъ, что дѣвушки и моло-

дыя женщины выходятъ такими безвольными, неразви­
тыми, индифферентными, утратившими чувство собствен­
наго достоинства? Обличая ихъ недостатки и слабыя
стороны, Леонъ сознаетъ, что сами онѣ, въ сущности,
почти не виноваты во всемъ этомъ. Главная вина ле­
житъ на ихъ родителяхъ, которые слишкомъ мало ду­
маютъ о воспитаніи своихъ дочерей, совершенно не
готовятъ ихъ къ жизни, не заботятся о томъ, чтобы
облегчить имъ борьбу съ разными невзгодами или про­
будить въ ихъ душѣ чувства состраданія и отзывчивости.
„Мы не виноваты“, слышится Леону женскій голосъ;
„намъ помѣшали наши родители... мы бы залѣчили
раны своего народа, пожертвовали бы для него всѣми
своими украшеніями, болѣли бы его скорбью“... Ихъ
увлеченіе всѣмъ чужимъ не встрѣтило отпора со сторо­
ны родителей. „Богъ свидѣтель, что никто изъ нихъ
не давалъ намъ добрыхъ совѣтовъ, не упрекалъ насъ“...
„Итакъ, родители, отецъ, мать, виноваты въ этомъ“,
восклицаетъ Леонъ. „Но гдѣ же осталось чувство стыда?
О, безпутный вѣкъ! о, неизгладимый позоръ“! Немного
ниже Леонъ обращается съ рѣзкими, громовыми обли­
ченіями къ самимъ родителямъ. „О, армянскіе отцы и
матери! Чѣмъ вы очистите свою совѣсть? Могутъ ли
извѣдать па свѣтѣ счастье эти бѣдныя дѣвушки“?.. Леонъ
обвиняетъ старое поколѣніе въ недостойномъ, преступ­
номъ отношенія къ вопросамъ воспитанія. Онъ призы­
ваетъ его къ отвѣту: „Вамъ не проститъ вашу вину
небесный Богъ; передъ вами раскрытъ адъ; васъ ожидаетъ
день суда“. „Дайте намъ истинную мать, которая бы
питала дѣтей священнымъ молокомъ любви къ народу...
мы хотимъ видѣть мать, женщину въ истинномъ смыслѣ
этого слова, которая проповѣдывала бы намъ любовь къ
людямъ, получивъ здравое, гуманное воспитаніе“. „Тогда
мы перестали бы краснѣть, подавленные стыдомъ, и мы
могли бы сказать Европѣ, что теперь мы, дѣйствительно,
образуемъ извѣстный народъ, и насъ нужно любить...
39

Въ своемъ обзорѣ темныхъ и печальныхъ явленіи
окружающей дѣйствительности Щахъ-Азизъ, естествен­
но, не могъ не коснуться и такой крупной язвы родной
жизни той эпохи, какъ отрицательныя стороны торговаго
класса, его матеріалистическіе вкусы, эксплуататорскія
замашки, равнодушіе къ участи бѣдныхъ. Для русской
публики строфы, посвященныя обличенію купцовъ и бо­
гачей 60-хъ годовъ, быть можетъ, представляютъ наи­
большій интересъ. У насъ все еще продолжаютъ ду­
мать, что армянскій народъ всецѣло охваченъ коммер­
ческимъ духомъ, страстью къ разнаго рода спекуля­
ціямъ и наживѣ, что народнаго, деревенскаго элемента
онъ въ себѣ не заключаетъ, а его интеллигенція не далеко
ушла отъ купеческаго класса, готова оправдывать и
обѣлять всѣ его прегрѣшенія. Между тѣмъ, сотни стра­
ницъ исписаны были различными литераторами съ цѣлью
обличить и вывести на свѣжую воду некрасивые по­
ступки кулаковъ, эксплуататоровъ, хищниковъ. Никакія
армянофобскія выходки и озлобленныя нападки не сра­
внятся, конечно, по силѣ и глубинѣ съ тѣми обличе­
ніями и сатирическими картинами, которыя выходили
изъ-подъ пера самихъ армянъ—дѣятелей словесности.
Среди этихъ писателей, преслѣдовавшихъ и громившихъ
хищничество, матеріализмъ, самодовольство и равноду­
шіе къ общественнымъ нуждамъ въ своихъ романахъ,
повѣстяхъ, комедіяхъ, сатирическихъ стихотвореніяхъ,
автору „Скорби Леона“ принадлежитъ одно изъ пер­
выхъ мѣстъ. Его обличенія настолько характерны и го­
ворятъ за себя, что едва-ли нуждаются въ комментаріяхъ.
Иногда намъ можетъ даже показаться, что и самъ поэтъ,
и его герой, въ порывѣ негодованія и протеста, слишкомъ
сгущаютъ краски, не находя въ обличаемой ими средѣ
ни одного отраднаго вліянія, никакихъ положительныхъ
личностей... Но, съ другой стороны, именно этотъ не­
примиримый, страстный, прямолинейный, чисто юно­
шескій характеръ нападокъ и отрицательныхъ приго­
40

воровъ Леона сообщаетъ поэмѣ своеобразную пре­
лесть. ..
„Армянинъ—матеріалистъ“, говоритъ Леонъ во второй
пѣсни; „онъ холоденъ, какъ ледъ; онъ погрязъ п умеръ
духовно въ атмосферѣ своихъ расчетовъ. Давно уже
онъ изгналъ изъ своего сердца печать Красоты,— Богъ
этому свидѣтель... Когда онъ видитъ деньги, ему ка­
жется, что солнце засіяло; глаза его горятъ, онъ стано­
вится оживленнымъ, подвижнымъ... Кто бы ты ни
былъ, — злой, порочный человѣкъ, гнусный плутъ пли
благородная душа,—онъ всегда предложитъ тебѣ одинъ
вопросъ: „скажп, богатъ ли ты, много ли у тебя денегъ?“
Если ты богачъ, если двери твоего дома отперты для
всѣхъ, столъ твой постоянно накрытъ, и твоя сумка
полна денегъ,—всѣ готовы относиться къ тебѣ, какъ
дѣти къ отцу“.
Но какимъ же путемъ наживались эти крупныя бо­
гатства? Леонъ не дѣлаетъ себѣ на этотъ счетъ ника­
кихъ иллюзій. „Я проклинаю“, говоритъ онъ, „тотъ
гнусный путь, по которому вы дошли до такого
крупнаго состоянія; пока будетъ существовать Божій
міръ, вашу могилу будутъ забрасывать грязью“. У этихъ
богатыхъ и вліятельныхъ людей зачастую не было стыда,
сердца, угрызеній совѣсти, великодушія. „Вотъ о чемъ
они заботятся цѣлый день: все, что можешь, разрушай,
губи,—кто потребуетъ съ тебя отчета? собирай только
себѣ капиталъ! пусть умретъ бѣднякъ, погибнетъ пра­
ведникъ“. „О, еслибы хоть когда нибудь они выказали
бездомному бѣдняку жалость, милосердіе, состраданіе!
Да, таково ты всегда, богатство, когда тобою владѣютъ
безчувственные люди“. „Народъ, если ты, голодный,
мучимый жаждою, приблизился къ смерти, не обманы­
вай себя пустыми надеждами на то, что эти люди, хоть
на одно мгновеніе, будутъ растроганы твоею участью.
Если твои одежды разорваны, твое тѣло обнажено, если
бѣдность обрушилась на тебя,—ты становишься предме­
4і

томъ забавы для нахаловъ, которые покрываютъ грязью
твое праведное чело“. „Вы продавали совѣсть“, го­
воритъ Леонъ въ третьей пѣсни, „вы покупали честь
и, устремляя взоръ на карманъ тѣхъ, кто слабѣе
васъ, вы безстыднымъ образомъ грабили“... „Идя
позорными путями, отнимая у неимущаго хлѣбъ, вы
нагромождаете цѣлыя горы денегъ,—и для чего, жад­
ные волки?“ Поэтъ прекрасно сознаетъ, что негодующія
рѣчи Леона едва ли способны заставить переродиться
глубоко развращенныхъ и погрязшихъ въ корыстолюбіи
людей. „Леонъ кончилъ свою рѣчь... много ѣдкихъ
словъ сказалъ онъ имъ,— но они глухи и нѣмы, какъ
прежде... Все такъ же важно разгуливаютъ они, съ
прежнею жадностью мечтаютъ они о томъ, какъ нажи­
вутъ милліонное состояніе... что имъ за дѣло до того,
что армянинъ не имѣетъ даже простой одежды“?...
Самодовольство, высокомѣріе, презрѣніе къ обездо­
леннымъ жизнью являлись тогда вообще отличитель­
ными свойствами недостойныхъ представителей этого
общественнаго класса. „Всѣ они хотятъ быть выше
свѣта, Бога, ангеловъ, мечтаютъ о достиженіи небес­
наго блаженства, о славѣ, которая должна ихъ увѣн­
чать... Они стараются расположить въ свою пользу
сильныхъ міра, идутъ на всевозможные компромиссы
и уловки... Шахъ-Азизъ заставляетъ въ одномъ случаѣ
Леона вступить въ оживленную полемику со своими
противниками, которые въ беззастѣнчивой формѣ хва­
стаются своимъ могуществомъ. Быть можетъ, они
даже слишкомъ раскрываютъ, по волѣ автора, свои
карты, выдаютъ себя съ головою, не считая даже нуж­
нымъ нѣсколько замаскировать свое безстыдство. Вотъ,
что они говорятъ, въ отвѣтъ на громовыя обличенія
Леона: „Чистое золото—владыка всего міра... великую
силу заключаетъ оно въ себѣ... Оно способно перевѣ­
сить своею тяжестью вселенную, съ его помощью можно
откупиться отъ ада, достигнуть рая... О, могуществен42

ныя деньги, вамъ посвящаемъ мы своп сердца, вы далп
намъ эти роскошныя палаты... И руда, и брильянты,
и чудныя драгоцѣнности,—все это принадлежитъ намъ,
составляетъ нашу собственность“...
Но „жалоба бѣдняка дошла до Неба“... Леонъ, воз­
мущенный самомнѣніемъ этихъ упитанныхъ людей, рав­
нодушныхъ ко всему, кромѣ своего обогащенія, неодно­
кратно напоминаетъ имъ о томъ, что „есть и Божій
судъ, наперсники разврата, есть грозный Судія, Онъ
ждетъ“. Пусть они строятъ всѣ свои разсчеты на своемъ
богатствѣ,—придетъ день, когда они поймутъ всю сует­
ность, непрочность и безцѣльность призрачнаго благо­
получія, основаннаго на эксплуатаціи ближнихъ. „Когда
суровые удары судьбы потянутъ ихъ когтями печали,
они поймутъ, что они только—безсильные черви, кото­
рыхъ всѣ прохожіе попираютъ ногами“. „Это богатство,
которое вы почитаете, ускользнетъ изъ вашихъ рукъ,
точно ртуть“, говоритъ Леонъ, обращаясь къ нимъ.
„Богачъ можетъ назвать своею собственностью только
гробъ, да три пяди земли, гдѣ черви будутъ пожирать
его тѣло. Придетъ время,—ваши тѣла обратятся въ
прахъ, но безславныя дѣянія ваши вѣчно будутъ зара­
жать воздухъ, точно блуждая среди людей, и родители
будутъ разсказывать о нихъ своимъ дѣтямъ“. Леонъ
старается доказать своимъ антагонистамъ, что право
на благодарность потомства даютъ только добрыя дѣла,
разумная любовь къ своему народу, безкорыстное слу­
женіе ближнимъ. „Градомъ побило нашу землю“, вос­
клицаетъ юноша; „оставьте же свой аршинъ, теперь не
время имъ заниматься. Или у васъ нѣтъ сердца, мерт­
вые, безчувственные люди? или вы хотите, чтобы градъ
усилился?“
И, точно желая противопоставить этимъ безобраз­
нымъ, отталкивающимъ явленіямъ что - нибудь болѣе
отрадное и свѣтлое, Шахъ-Азизъ во второй пѣсни, опи­
сывая тифлисскій базаръ, посвящаетъ нѣсколько сочув­
43

ственныхъ строкъ труженику - амкару (ремесленнику,
цеховому), который, ведя скромный образъ жизни, честно
работаетъ весь свой вѣкъ и воздерживается отъ пороч­
ной наживы. У амкара есть своя гордость,—онъ не бо­
ится богача и его могущества, выраженіе его лица—
бодрое и открытое... Онъ любитъ свой народъ, доро­
житъ его славою, готовъ наказать тѣхъ, кто, въ бесѣдѣ
съ нимъ, затронетъ его національность. Но поэтъ отнюдь
не хочетъ его идеализировать: онъ сознаетъ, что его лю­
бовь къ своему народу носитъ пока стихійный, безотчет­
ный характеръ, что ему недостаетъ образованія и развитія,
чтобы стать сознательнымъ, разумнымъ членомъ націи...
Если отсталые педагоги, представители торговаго
класса, духовныя лица выведены въ поэмѣ Шахъ-Азиза
въ самомъ непривлекательномъ свѣтѣ, обличаются безъ
всякой пощады или снисходительности, то съ немень'шею строгостью относится опъ и къ своимъ собратьямъ-писателямъ, —когда рѣчь заходитъ о современной
ему армянской литературѣ. Нужно вспомнить, что въ
то пору многіе изъ наиболѣе извѣстныхъ въ наши дни
армянскихъ беллетристовъ еще только что вступали на
литературное поприще, а на первомъ планѣ стояли за­
частую бездарные, старомодные и самодовольные авторы,
не понимавшіе духа времени, гнушавшіеся новымъ язы­
комъ и враждебно относившіеся ко всей дѣятельности
кружка „Сѣвернаго Сіянія“. Убѣжденный реалистъ,—
несмотря на свои поэтическія грезы и туманныя мечты
о будущемъ,—Шахъ-Азизъ, вмѣстѣ съ Леономъ, энер­
гично протестуетъ противъ стремленія оторвать лите­
ратуру отъ жизни, придать ей безпочвенный, чисто
книжный характеръ, искать образцовъ для подражанія
только въ прошломъ, щеголять высокопарностью и на­
пыщенностью. Весь прологъ къ поэмѣ состоитъ изъ
прославленія новаго языка, отзывчивой, проникнутой
современнымъ духомъ словесности,—и рѣзкихъ нападокъ
па педантовъ и литературныхъ старовѣровъ.

44

Характерны уже первыя строки этого пролога: „Я
пишу на современномъ языкѣ, чтобы каждый могъ про­
честь и понять меня“. Поэтъ разсказываетъ о томъ, какъ
сама Жизнь побудила его создать какое нибудь произве­
деніе, пользуясь новою, всѣмъ доступною рѣчью, и „счи­
тать слишкомъ самонадѣяннымъ желаніе посвящать свое­
му народу лабиринтъ темныхъ, непонятныхъ произведе­
ніи“. „И я, послушный этому здравому голосу, не хочу
уподобиться блудному сыну... Я посвящаю свое перо жи­
вому языку, насколько хватитъ у меня силъ. О, чудный
ребенокъ, лепечущій, полный жизни! о, разговорный
языкъ, выразитель нашего сердца! ты—родной для насъ,
съ самаго дня нашего рожденія!... Пусть тебя порицаютъ
поклонники старины!“ Далѣе поэтъ говоритъ о томъ,
что онъ не хочетъ подражать запутанной риторикѣ про­
тивниковъ, которая ему кажется самымъ яркимъ про­
явленіемъ тупоумія. „Въ ихъ сочиненіяхъ я видѣлъ
только мракъ древности, но никогда не чувствовалъ
современнаго духа... Они говорятъ хитро-сплетенныя
слова—я же слѣдовалъ указаніямъ ясной логики“. Со­
вѣсть не позволяетъ поэту, слѣдуя ихъ примѣру, „рас­
пространять повсюду средневѣковую пыль“, потому что
„это не свойственно нашему времени“. Слыша подобныя
рѣчи, писатели старой школы, естественно, приходятъ
въ негодованіе, причемъ, какъ говоритъ поэтъ, пѣна
ярости капаетъ на ихъ бороды... „Боже! какія безумныя
слова! Какъ! чтобы мы оставили безъ вниманія языкъ
Адама?...“ Дѣйствительно, не въ мѣру усердные защит­
ники стараго языка, такъ называемаго грапара, иногда
приводили, между прочимъ, въ его пользу тотъ аргу­
ментъ, что, такъ какъ въ Арменіи, по преданію, нахо­
дился земной рай, то, слѣдовательно, на грабарѣ гово­
рилъ самъ Адамъ... „Ты помѣшался, болтунъ, щенокъ!
Какъ! риторика—негодный товаръ?!.“ кричатъ старики,
и ихъ крикъ потрясаетъ воздухъ, какъ шумъ завываю­
щаго вѣтра... „Тупоуміе! каково!“ восклицаютъ они, и
45

болтливыя уста ихъ извергаютъ проклятія. Но поэтъ
не страшится этихъ злобныхъ возгласовъ и угрозъ,—
онъ готовъ выносить борьбу, онъ вѣритъ ВЪ ТО, НТО,
рано или поздно, его идеи восторжествуютъ, и его враги
или завистники будутъ посрамлены. „Я прерываю мой
разговоръ съ вами“, читаемъ мы въ 16-ой строфѣ про­
лога, „потому что спѣшу приступить къ своей поэмѣ.
Но мы еще встрѣтимся. Пока—до свиданія! Мон счеты
съ вами еще не кончены“!... Это напоминаетъ намъ его
стихотвореніе „Моя участь“, въ которомъ онъ выска­
зываетъ готовность стоять за истину и обличать зло,
несмотря на то, что передъ нимъ—тернистая дорога, и
цѣлый адъ поднялся на него...
Искренняя скорбь, вызванная сознаніемъ, что армян­
скому читателю, обнаруживавшему первые проблески
любознательности и живого интереса къ литературѣ,
зачастую предлагали совершенно непригодную умствен. ную пищу, опредѣленно отразилась и въ томъ же про­
логѣ, и въ нѣкоторыхъ мѣстахъ самой поэмы. „Невѣ-жественпыя сочиненія, хромыя, слѣпыя, вымученныя
стихотворенія и переводы подносили армянину, и онъ,
въ отчаяніи, затыкалъ себѣ уши и спѣшилъ домой“.
Средняго читателя должна была отпугнуть отъ многихъ
литературныхъ произведеніи ихъ искусственность и вы­
сокопарность. Шахъ-Азизъ открыто заявляетъ, что у
него совершенно нѣтъ никакого желанія призывать клас­
сическую музу съ высотъ Олимпа на землю, что онъ не
ждетъ отъ нея лавроваго вѣнка,—пусть лучше она
дастъ его другимъ писателямъ, которые дорожатъ этою
наградою и жаждутъ ея... Въ началѣ самой поэмы онъ
предупреждаетъ насъ, что не хочетъ переносить 'мѣсто
дѣйствія ни на берега ручейковъ, оглашаемые нѣжными
напѣвами птичекъ, ни въ тѣнистыя рощи, гдѣ когда-то
обитали, по преданію, музы... Нѣтъ, онъ намѣревается
изобразить жизнь своего героя въ реальной обстановкѣ

46

„громаднаго города, гдѣ идетъ борьба за существованіе,
гдѣ каждый занятъ своимъ дѣломъ“.
Въ концѣ первой пѣсни Шахъ-Азизъ громитъ невѣ­
жественныхъ и самодовольныхъ писателей, которые, ни­
чего не понимая въ литературѣ, тѣмъ не менѣе, от­
важно выпускаютъ одну вещь за другою, мечтая о
томъ, чтобы составить себѣ имя. „Вчерашніе невѣжды...
надѣются теперь удостоиться обильныхъ похвалъ, не
имѣя никакого таланта... Какой-нибудь совершенно по­
мѣшанный редакторъ, можетъ-быть, и одобритъ ваши
произведенія,—но какой приговоръ произнесетъ надъ
вами критикъ, этотъ священный судья?..“ И первая
пѣснь заканчивается энергичнымъ выраженіемъ полнаго
презрѣнія „жалкимъ софистамъ“, „подавленнымъ пылью
старины“ писателямъ, которымъ, по мнѣнію поэта, луч­
ше было бы не родиться вовсе... Въ концѣ второй
пѣсни осмѣивается какой-то злобный Зоилъ, противникъ
и завистникъ Леона, который не можетъ спокойно слы­
шать его обличенія и сѣтованія,—да, сверхъ того, явно
держитъ сторону богачей, недовольныхъ дѣятельностью
молодого энтузіаста. „Нахмуривъ свой лобъ и дрожа,
раскрываетъ богачъ свои сокровища; много у него зо­
лота, и съ его помощью онъ можетъ купить сердце
такого писателя... Воспылалъ Зоилъ, взглянувъ ввысь...
„Пусть погибнетъ злой человѣкъ, пусть погибнетъ Леонъ!“
воскликнулъ онъ строго, взмахнулъ крыльями и полетѣлъ
прямо на высокій Геликонъ... Извини, о пѣвецъ непо­
движнаго міра и могильныхъ призраковъ! твердыми ша­
гами иду я впередъ, пренебрегая твоимъ проклятіемъ,
выражая тебѣ свое глубокое презрѣніе... Скажи, о Зоилъ,
что ты замышляешь? что за тайную ловушку ты мнѣ
готовишь? Ты краснѣешь нелѣпое чудовище! твой языкъ
запутался! ну, Богъ тебѣ судья!..“ Поэтъ называетъ его
„жалкимъ шутомъ“, „осужденнымъ на смерть звѣремъ“,
а его дѣятельность — „тяжелымъ, непростительнымъ
грѣхомъ“. „Гдѣ же чувство чести, гдѣ благородство,

47

гдѣ знамя святого дѣла? Ахъ, еслибы обрушилась на
тебя башня твоего собственнаго грѣха“.
Наконецъ, въ третьей пѣсни мы находимъ замѣча­
тельныя по остроумію строфы, осмѣивающія бездарныхъ
писателей. Поэтъ въ шутку представляетъ себѣ, что было
бы, еслибы онъ сталъ писать въ духѣ своихъ антагони­
стовъ, позабывъ про всякія обличенія и сатприческія
нападки. Его вещп сразу встрѣтили бы всюду радушный
пріемъ, редакціи отнеслись бы къ нимъ необыкновенно
сочувственно... И вотъ онъ сталъ бы писать, писать безъ
конца, въ пространной формѣ воспѣвая все, что произо­
шло съ временъ Гайка, родоначальника армянской націи...
Онъ создавалъ бы пѣсни, притчи, элегіи,—„столь безсмы­
сленныя, столь трудныя, что даже я самъ бы ихъ не
понималъ“. Прибавьте къ этому переводы съ какихъ
угодно языковъ, и всегда—очень плохіе... Все это, вмѣ­
стѣ взятое, доставило бы ему блестящее торжество; всѣ
благоговѣли бы передъ нимъ, а онъ важно расхаживалъ
бы, чванясь своимъ могущественнымъ перомъ и вели­
кимъ талантомъ, п искусно ловилъ бы рыбу въ мутной
водѣ... Эта шутливая выходка противъ обскурантовъ и
бездарныхъ писакъ тотчасъ же смѣняется, однако, рѣз­
кими, боевымп аккордами... „Продажные палачи сво­
боднаго искусства, я ненавижу отъ всей души ваше
гнусное занятіе! Придетъ день, когда, отбросивъ въ
сторону свою лиру, я посчитаюсь съ вами, прибѣгнувъ
къ болѣе удобной для этого прозѣ“.
Воззрѣнія самого Шахъ-Азиза на призваніе литера­
туры, необходимость ея сближенія съ жизнью и борьбы
со всякаго рода посредственностью, въ интересахъ на­
рода и общества, кажется, достаточно выяснились изъ
всего сказаннаго выше! Но поэтъ еще болѣе оттѣнилъ
свои взгляды п симпатіи, обратившись, непосредственно
послѣ нападокъ на псевдо-литераторовъ, съ нѣсколь­
кими сочувственными строфами къ человѣку, котораго
онъ считалъ выразителемъ наиболѣе здравыхъ п широ­
48

кихъ воззрѣній въ сферѣ словесности и публицистики.
Рѣчь идетъ о М. Налбандьянѣ,—который, правда, не
названъ здѣсь по имени. Это обращеніе къ одному изъ
наиболѣе выдающихся шестидесятниковъ—весьма харак­
терно, такъ какъ оно лишній разъ свидѣтельствуетъ о
тѣсной связи „Скорби Леона“ съ идейною программою
„Сѣвернаго Сіянія“. „Но тебя я исключаю изъ этой
грустной категоріи“, говоритъ авторъ, „о, провозвѣст­
никъ новаго армянскаго языка и благородный работ­
никъ... Тебѣ я могъ бы сплести изъ безсмертныхъ тер­
ній вѣнокъ мученика... Струны твоей лиры звучатъ
свободно, такъ какъ свободна и твоя лира, свободенъ
твой духъ... Такъ соловьи поютъ вдали отъ клѣтки,
скрываясь среди кустовъ... Скорбь твоего сердца—
скорбь всей націи, а не лицемѣрная маска. Цѣль твоей
дѣятельности—счастье народа, хотя твои враги, пови­
димому, тоже являются поклонниками всего армянскаго.
О, членъ націи, достойный неизмѣннаго уваженія! пусть
успокоитъ вздохи моей груди твое ясное чело, какъ
патріота, получившаго въ награду за свои труды толь­
ко неблагодарность и лишенія“...
Съ другой стороны, разочаровавшись въ современ­
ныхъ литераторахъ, Шахъ-Азизъ обращается иногда къ
прошлому, воскрешая образы литературныхъ дѣятелей
отдаленныхъ вѣковъ, высоко ставившихъ свое призва: ніе, работавшихъ вполнѣ безкорыстно. Разсказавъ о
"^героизмѣ армянокъ V вѣка, онъ посвящаетъ нѣсколько
строфъ первоклассному историку той эпохи, Егишэ,
„вдохновенному, безподобному писателю“, благодаря
которому образы самоотверженныхъ и благородныхъ
женщинъ продолжаютъ и теперь жить въ памяти на­
рода. „Безсмертенъ твой трудъ, который ты завѣщалъ
словесности родной націи... Ты очаровываешь нашъ
слухъ, какъ геніальный художникъ... О, великій Егишэ!
какимъ слогомъ описываешь ты событія, пережитыя
родиною! Ты полонъ воодушевленія... читая твою книгу,

4

49

я получаю новое крещеніе, какъ членъ націи...“ Въ
четвертой пѣсни Шахъ-Азизъ вспоминаетъ и нѣкото­
рыхъ другихъ представителей древней литературы,—
Саака, Месропа, Лазаря Парпскаго, Нерсеса Ламбронскаго. „Это—вдохновенные сыны прошлаго, которые,
отдавшись благородному дѣлу, посвятили свою жизнь
націи и безмятежно почили послѣ изнурительнаго труда.
Днемъ и ночью занятые своимъ дѣломъ, они прислу­
шивались къ голосу жизни; какъ доблестные работники,
взявъ въ руку перо, они старались приготовить новую
участь своему народу...“
Картина армянской жизни вышла бы, однако, непол­
ною въ поэмѣ, еслибы Леонъ, а его устами—самъ авторъ,
не коснулся и тѣхъ печальныхъ явленій, въ которыхъ, на
этотъ разъ, народъ и общество были совершенно непо­
винны, но которыя, естественно, также должны были на­
полнять скорбью сердце такого отзывчиваго и самоотвер­
женнаго человѣка, какъ герой поэмы: именно,тѣхъ преслѣ­
дованій, которымъ христіане подвергаются въ Малой Азіи
со стороны магометанъ. Немного найдется въ современ­
ной армянской словесности литераторовъ, особенно —
поэтовъ, которые пѳ посвятили бы, движимые чувствами
гуманности и братства, хоть двухъ-трехъ вещей своимъ
соплеменникамъ, живущимъ въ Турціи при самыхъ не­
нормальныхъ условіяхъ, не описывали бы беззащитное
положеніе молодыхъ дѣвушекъ и замужнихъ женщинъ,
набѣги дикихъ варварскихъ отрядовъ на мирныя селе­
нія, пожары, грабежи, поруганіе вѣры, изнурительные
налоги и поборы. Но тѣ строфы, которыя посвящены
этому вопросу въ поэмѣ Шахъ-Азиза, являются однимъ
нзъ первыхъ, въ хронологическомъ порядкѣ, заявленій
этого рода, предвѣщаютъ романы Раффи н лучшія
стихотворенія Патканьяна, относящіяся къ концу 70-хъ
годовъ. Попавъ въ Турцію, Леонъ невольно задумы­
вается надъ трагическою участью живущихъ тамъ со­
племенниковъ, которые, страдая отъ гибельныхъ послѣд­
50

ствій невѣжества, какъ и всѣ вообще армяне, сверхъ
того, лишены самыхъ элементарныхъ гарантій безопас­
ности и мирнаго существованія. Онъ принимаетъ къ
сердцу и оплакиваетъ ихъ бѣдственное положеніе, хотя
онъ самъ—только гость въ этой несчастной странѣ, и
ему никогда не приходилось выносить на себѣ всей тя­
жести магометанскаго владычества.
„Помолись за свой народъ“, обращается онъ въ на­
чалѣ четвертой пѣснп къ своему герою; „его доля не­
завидна... онъ безотвѣтенъ, какъ дерево или камень...
Онъ безмолвенъ, нѣмъ,—увы, онъ умеръ!..“ Какъ на­
рочно, природа Турецкой Арменіи отличается красотою,
богатствомъ, живописностью, — и это составляетъ рази­
тельный контрастъ ея исторической судьбѣ. „Я блуждаю,
подавленный своею скорбью,—но весенній видъ природы
сіяетъ здѣсь чудною красотою... не долженъ ли я про­
славить тебя, о зеленѣющая страна? Подивись, мой
единственный другъ, подивись тому, какъ роскошна
родина армянина; понятно, что наши предки считали,
что она и была земнымъ раемъ“. Далѣе слѣдуютъ пре-'
красныя, поэтическія описанія природы; авторъ воспѣ­
ваетъ ароматныя розы, зелень цвѣтущихъ кустарниковъ,
обильные, сочные плоды, журчащіе источники, чудный,
живительный воздухъ... Но за этою красивою внѣш- ‘
ностью таится много горя и скорби. „Почему же каж­
дый зеленѣющій кустъ здѣсь трепещетъ, точно подъ
рукою врага? несчастный, скрылся его золотой вѣкъ!
несчастный, онъ дрожитъ отъ слезъ!.. Едва расцвѣтшая
юность здѣсь нерѣдко вянетъ и гибнетъ отъ турецкаго
меча,—изъ неостывшихъ труповъ течетъ кровь... турокъ
грозитъ новою местью армянину. Слабъ здѣсь законъ,
почти упраздненъ вовсе, онъ не охраняетъ имущества
жителей... Даже пастухъ вооружается, когда пасетъ
стадо овецъ. Сидя на обнаженномъ утесѣ, онъ наигры­
ваетъ на свирѣли грустную пѣсню о томъ, какъ жен­
щину, только что вышедшую замужъ, увелъ въ плѣнъ

4*

>і

турецкій разбойникъ. Маленькія дѣти, простирая руки,
жалобно лепечутъ: „Дай намъ хлѣба, отецъ!“ А тотъ,
устремивъ свой взоръ къ небу, восклицаетъ: „Боже,
возьми мою злосчастную жизнь! Прими меня туда, о
Милосердый, гдѣ Ты даруешь людямъ миръ. Пусть
успокоится мое тѣло! я воспою Твое святое имя въ
пѣсни, смѣшанной со слезами, и покину эту юдоль стра­
даній, полную терній, гдѣ мои дѣти умираютъ съ го­
лоду (о, какъ это мучительно для отцовскаго сердца!..)
О, мать наша Марія, непорочная голубица! возьми мою
душу и передай ее Своему Единородному Сыну“. „Не­
счастная страна! обреченный на безвыходную участь
бѣднякъ горюетъ, лишенный даже куска хлѣба, съ кап­
лями пота на лбу, измученный, принужденный выносить
удары притѣснителя“. „Да, это—Азія! законъ Магомета
воспитываетъ хищныхъ волковъ, готовыхъ пить кровь
христіанина, за что имъ обѣщаны молодыя гуріи. Это—
Азія! права человѣка въ ней попраны ногами и оскорб­
лены; она объята мракомъ темницы, она осуждена на
вѣчную мертвенность...“ „Раздается трескъ выстрѣловъ,
падаютъ жертвы... Смерть приближается съ распростер­
тыми крыльями... Порохъ неистощимъ, и свинцовыя
пули безпрестанно сверкаютъ на воздухѣ“.
Зрѣлище всѣхъ этихъ ужасовъ производитъ потря­
сающее впечатлѣніе на душу Леона... Онъ удивляется
тому, что всѣ эти несчастные люди безропотно пере­
носятъ свою участь. Еще до своей поѣздки въ Турцію
онъ неоднократно размышлялъ о положеніи турецкихъ
армянъ, сравнивалъ его съ участью другихъ народовъ,
болѣе энергичныхъ и смѣлыхъ. Гарпбальдійское движе­
ніе въ Италіи навело его на много думъ, подобно тому
какъ оно воодушевило его двойника Налбандьяна, да и
самого автора поэмы, который коснулся его въ упомя­
нутомъ выше стихотвореніи „Итальянки и итальянцы“.
Въ первой пѣсни „Скорби Леона“ мы находимъ харак­
теристику общаго возрожденія Италіи, связаннаго съ

ея политическими успѣхами и постепеннымъ ростомъ
ея независимости и національнаго единства. И, когда
Леонъ отъ этой бодрящей, отрадной картины перехо­
дитъ къ судьбѣ турецкихъ армянъ, его скорбь еще
усиливается, онъ готовъ усомниться въ жизнеспособ­
ности своего народа.
На путп въ родные края, Леонъ любуется въ
горахъ смѣлымъ, величавымъ полетомъ гордаго и
одинокаго орла, поднимающагося къ неприступнымъ
вершинамъ,—и это зрѣлище возбуждаетъ въ его умѣ
отважные порывы и мечты о будущемъ. Тѣ же мыс­
ли приходятъ ему въ голову, съ еще большею
опредѣленностью, когда онъ становится очевидцемъ
звѣрствъ il гоненій. Онъ блуждаетъ по тѣмъ мѣстамъ,
съ которыми связаны преданія старины, посѣщаетъ раз­
валины,—но не для того, чтобы уйти въ слѣпое и одно­
стороннее поклоненіе прошлому, какъ его антагонисты!..
Порою онъ взываетъ къ несчастной, точно осиротѣвшей
странѣ, въ надеждѣ, что она проснется, обнаружитъ
жизненныя силы. „Пусть мечи и копья явятся здѣсь судья­
ми!“ восклицаетъ Леонъ. „Пусть прольются потоки невин­
ной крови,—они предвѣщаютъ безсмертное дѣло“. „Не­
ужели у тебя не осталось больше силъ, о родина? или ты
больна?..“ Такимъ образомъ, являясь обличителемъ за­
старѣлыхъ язвъ общественной жизни, Леонъ, вмѣстѣ
съ тѣмъ, сумѣлъ отозваться на жалобы и стоны своихъ
забитыхъ, обездоленныхъ братьевъ, участи которыхъ
онъ не раздѣлялъ, такъ какъ онъ родился и провелъ
свою молодость въ Россіи, при совершенно другихъ
условіяхъ... Подъ вліяніемъ того, что ему пришлось уви­
дать въ Турціи, онъ даже измѣнилъ временно своему
основному взгляду, по которому на первомъ планѣ
должна стоять чисто культурная борьба, — и
мирная,
просвѣтительная дѣятельность
должна предшествовать всякой другой...

53

Послѣ долгихъ скитаній по родному краю и него­
дующихъ, громовыхъ рѣчей, Леонъ въ концѣ поэмы,
съ грустью и тревогою, задаетъ себѣ вопросъ: что, если
его труды будутъ безплодны, и все то, что онъ ста­
рался сдѣлать въ разное время, но не могъ осуще­
ствить, не найдетъ совершенно отзвука и не оставитъ
слѣда въ умахъ его соплеменниковъ? „О, я, несчастный,
сколько я скитался, но принесъ ли я пользу, по­
двинулъ ли впередъ какое-нибудь дѣло? О, армянинъ,
я болѣлъ твоими страданіями,—но я не впдѣлъ впереди
спасенія“. „Я много говорилъ, но мало дѣлалъ;
можетъ-быть, мои слова пропали даромъ“. Дѣйствптально, Леонъ—представитель той эпохи, когда, по
справедливому замѣчанію М. Бѳрберьяна, настоящаго,
реальнаго, осязательнаго дѣла еще почти не было, когда
лучшіе, наиболѣе отзывчивые и культурные дѣятели
старались только будить умы, бороться съ старыми
предразсудками, отстаивать новыя, свѣтлый идеи, еще
не имѣя возможности примѣнять ихъ на практикѣ. Его
можно, пожалуй, назвать армянскимъ Рудинымъ, чело­
вѣкомъ, богато одареннымъ,—природные задатки и стре­
мленія котораго выражаются, однако, лишь въ умныхъ,
красивыхъ и благородныхъ рѣчахъ. Втеченіе послѣдовавших'ь затѣмъ десятилѣтій армянская жизнь вы­
ставила на смѣну первымъ піонерамъ людей иного
типа, стоящихъ на болѣе практической почвѣ,—обще­
ственныхъ дѣятелей, педагоговъ-пдеалистовъ, литера­
торовъ, ученыхъ. И армянская литература, чутко слѣ­
дящая за всѣми новыми явленіями общественной жизни,
отвела въ своихъ произведеніяхъ видное мѣсто этимъ
людямъ дѣла и личной иниціативы...
Изъ этого не слѣдуетъ, однако, чтобы дѣятельность
людей 60-хъ годовъ, вродѣ ихъ типичнаго представи­
теля, Леона, или самого Шахъ-Азиза, прошла безслѣдно...
Герой поэмы самъ сознаетъ это въ глубпнѣ души! Че­
ловѣкъ переходнаго времени, онъ, естественно, могъ
54

только подготовить почву для послѣдующихъ поколѣній,
быть, до извѣстной степени, ихъ предтечею. Мы только
что нашли у него черты Рудина; но, если Леонъ былъ
въ иныхъ отношеніяхъ армянскимъ Рудинымъ, съ дру­
гой стороны, его можно назвать, вмѣстѣ съ М. Берберьяномъ,—ар минскимъ Чацким ъ. Его жизнь не
можетъ быть названа безплодною уже по одному тому,
что онъ имѣетъ смѣлость сказать обществу правду въ
глаза, „излить всю желчь и всю досаду“, нарушить
мирный, непробудный сонъ, привести въ движеніе че­
ловѣческій муравейникъ...
Вы помните, какъ Гончаровъ говорилъ въ „Мил­
ліонѣ терзаній“ о томъ, что каждая смѣна двухъ
вѣковъ или періодовъ имѣетъ своихъ Чацкихъ, ко­
торые въ рѣзкой, страстной формѣ противопоставля­
ютъ свои запросы и идеи — неподвижности и кос­
ности стараго поколѣнія. Къ числу подобныхъ мечта­
телей, обличителей всего отжившаго свой вѣкъ и сто­
ронниковъ истинной культуры принадлежитъ и Леонъ.
Его негодующія рѣчи—не ораторскія упражненія, не
пустыя фразы; это тоже—дѣло, даже очень важное,
которое должно было, рано или поздно, принести цѣн­
ные результаты! „Сердце Леона“, читаемъ мы въ чемъто вродѣ эпилога къ поэмѣ, „наполнилось горечью
прп мысли о томъ, что онъ былъ не въ силахъ побо­
роть зло... Но сѣмя брошено... пусть растетъ и про­
цвѣтаетъ идея великаго дѣла, пусть она принесетъ съ
собою народу новую жизнь, пусть жатва будетъ обиль­
на!“ „Никогда пустыня не будетъ сама приносить хо­
рошихъ плодовъ“, говоритъ Леонъ. „Нужно сначала
улучшить почву, а затѣмъ уже ожидать обильной жатвы“.
Служа всю жизнь своему народу и горячо любя его,
дѣятели вродѣ Леона пли Шахъ-Азиза могутъ, тѣмъ
не менѣе, быть поняты и встрѣтить сочувствіе далеко
за предѣлами своей родины. У нихъ есть одна обще­
человѣческая черта: любовь къ правдѣ и свѣту! Ихъ
55

единомышленники найдутся въ самыхъ разнообразныхъ
странахъ... Каждому изъ насъ приходилось,хотьизрѣдка,
встрѣчать подобныхъ людей, стоящихъ въ оппозиціи
къ окружающей средѣ, критически относящихся къ тому,
что происходитъ на ихъ глазахъ, вѣчно неудовлетво­
ренныхъ обществомъ. Они слывутгь иногда гордыми,
неуживчивыми, слишкомъ требовательными... Чацкаго
сочли даже сумасшедшимъ... Но, еслибы не существо­
вало такихъ людей, не стоило бы и жить.

56

ПРИЛОЖЕНІЕ

Изъ поэмы „Скорбь Леона“.
а) К ъ читателю.

Коль нужды общества порой
Волнуютъ духъ пытливый твой;
Коль жизнь и горе нашихъ дней
Всегда близки душѣ твоей;

Коль ты народа сыномъ былъ,—
Тебѣ свой трудъ я посвятилъ!

Юрій Веселовскій.

59

в) Изъ первой пѣсни: думы Леона, навѣянныя гарибальдійскимъ движеніемъ.

Какъ ледъ, холодный мракъ могилы
Леону душу оковалъ,
Мутился умъ, слабѣли силы...
Въ тоскѣ несчастный изнывалъ!

Никто не смѣлъ спросить Леона,
О чемъ онъ тяжко тосковалъ;
И отъ него никто ни стона,
Ни горькихъ жалобъ не слыхалъ...
Когда-бъ проникли въ душу взгляды,
То всѣ увидѣть бы могли,
Что все тоскуетъ, безъ отрады,
Онъ о судьбѣ родной земли.

Другіе видѣлъ онъ народы,
Героевъ видѣлъ онъ въ бою,
За свѣтлый лучъ, за лучъ свободы,
Готовыхъ жизнь отдать свою!
6о

Какъ кровь отважно проливали
Друзья героя-старика... *)
Съ какимъ восторгомъ всѣ встрѣчали
Гарибальдійскія войска!

Какъ будто вновь пришелъ Спаситель
И угнетенныхъ оживилъ,
Великій истины Учитель
Любовь и вѣру воскресилъ...
Какъ ради чести, ради славы,
Возсталъ подавленный народъ!
Какъ за поруганное право
Отмстить умѣетъ патріотъ!
Борцовъ онъ видѣлъ послѣ боя:
Какъ жены, дѣти, старики,—
Всѣ, всѣ кругомъ къ ногамъ героя
Несли побѣдные вѣнки.

И просвѣщенье озарило
Ужъ небосклонъ земли родной,
И засіяло, какъ свѣтило,
Лучами истины святой;

И ослабѣло угнетенье,
И въ битвѣ гордый палъ тиранъ;
Теперь не страшны имъ гоненья,
Какъ пораженный великанъ...
*) Т.-е. Гарибальди.

61

Не будетъ больше притѣсненій!
Какъ яркій свѣтъ сквозь сумракъ тучъ,
Воспрянетъ вновь духовный геній,
Могучей мысли свѣтлый лучъ!..

Но нашъ народъ—народъ трусливый,
Онъ свѣта мысли не пойметъ,—
Народъ порочный, слабый, лживый,
Тщеславью преданный народъ!..
Такія мысли волновали
Леона духъ и день, и ночь;
Ему казалось, что едва-ли
Народу въ силахъ онъ помочь...
Левъ Уманецъ.

62

с) Изъ той же пѣсни: прославленіе любви.

Онъ *) душой понималъ чувство нѣжной любви,
И въ былые года молодые
Пылъ страстей бушевалъ въ непокорной крови,
Навѣвая мечты золотыя.
Ты, какъ геній волшебный, прекрасна, любовь!
И найдется-ль несчастный на свѣтѣ,
Въ комъ кипитъ молодая, горячая кровь,
Чтобъ въ твои не попался онъ сѣти?!..

Ты творишь цѣлый міръ поэтическихъ грезъ,
Намъ духовную жизнь озаряя...
И въ душѣ своей дань тебѣ каждый принесъ,
Въ сердцѣ тайно алтарь воздвигая...

Презирая холодный, желѣзный нашъ вѣкъ,
Я его эгоизмъ презираю!
Пусть бездушенъ и холоденъ сталъ человѣкъ,—
Но тебя я, любовь, воспѣваю!

Твоихъ стрѣлъ воспѣваю губительный ядъ,
Что нерѣдко намъ жизнь отравляетъ,
И улыбку твою, и обманчивый взглядъ,—
Онъ соблазнами насъ увлекаетъ!
*) Т.-е. Леонъ, герой поэмы.

бЗ

Лишь любя, я природы красу познаю,
И тебя, о Творецъ, всей душою!
Возношусь я въ святую обитель Твою
И бесѣдую въ сердцѣ съ Тобою!..

Мнѣ понятенъ очей и улыбокъ языкъ,
Эти взоры душой понимаю;
Не найдешь ни въ одной изъ ученѣйшихъ книгъ
То, что въ этихъ глазахъ я читаю!..
Еслибъ сталъ и бездушенъ, и золъ человѣкъ,
И любви бы нарушилъ завѣты,—
Насъ зима бы тогда оковала навѣкъ,
И любовь бы исчезла со свѣта...

Но не слушаешь ты ихъ совѣтовъ, любовь!
И безсильны они предъ тобою,
И въ тебя я по прежнему вѣрую вновь,
И служу я тебѣ всей душою!..
Пусть читатель меня извинитъ въ этотъ разъ,—
У него я прошу снисхожденья,
Что прервалъ я мой связный и плавный разсказъ,
Чтобы выразить взгляды и мнѣнья...
Вѣдь и я—человѣкъ, во грѣхахъ я рожденъ...
Я и страстно любилъ, и глубоко,—
Но несчастенъ я былъ... я судьбой осужденъ
И любить, и страдать—одиноко.
Левъ Уманецъ.

64

d) Изъ топ же пѣспи: прощаніе Леона со своею возлюбленною.

Не проливай на грудь мнѣ слезы,
Вѣдь грудь моя—утесъ!
На немъ ни лиліи, ни розы
Не выростутъ отъ слезъ!
Любовь, цвѣтущую, святую
Онѣ не возродятъ...
Онѣ лишь скорбь тревожатъ злую
И вызываютъ адъ...
Я одиноко во вселенной
Брожу, какъ Вѣчный Жидъ...
Не спрашивай, мой другъ безцѣнный,
Куда мой путь лежитъ!..

Своими скорбными мечтами
Я не смущу твой рай.
О, дѣва чистая, слезами
Свой взоръ не омрачай!

Видала ль ты въ часы ненастья
Ревущій океанъ,
Когда въ могучемъ самовластьи
Бушуетъ ураганъ?
65

Таковъ мой духъ! въ тревогѣ вѣчной
Проходитъ жизнь моя:
Меня покинулъ смѣхъ безпечный,
И ночь гнететъ меня.
Пусть радуга твой ликъ невинный
Навѣки озаритъ,—
И вѣчно голосъ соловьиный
Въ ушахъ твоихъ звучитъ!

Тебя, съ любовью безконечной,
Голубка, я ласкалъ,—
Отдавъ тебѣ весь пылъ сердечный,
Небесной называлъ.
Теперь—прости! томиться всюду
Я осужденъ судьбой!
Изъ края въ край блуждать я буду,
Ища страны родной.

Страны родной!., увы! кто скажетъ,
Гдѣ родина моя?
Пусть мимолетный сонъ покажетъ
Мнѣ милые края!
Моя страна родная, гдѣ ты?
Исчезли цѣпи горъ,
Морскія волны тьмой одѣты.
Ужъ ихъ не видитъ взоръ!..
Мой край лежитъ порабощенный,
Измученный, въ цѣпяхъ,
66~

И, въ сердце на смерть пораженный,
Склоняется во прахъ!

О, сердце, ты—очагъ мученья!
Тоскуй въ моей груди!
Но, можетъ-быть, заря спасенья
Заблещетъ впереди!
Придетъ, быть-можетъ, это время,
Минуютъ дни скорбей,—
И станетъ легче злое бремя
Сыновъ страны моей.

Прости, мой другъ! не вѣдай муки!
Пусть сердце замолчитъ!
Пусть мы умремъ съ тобой въ разлукѣ.—
Насъ смерть соединитъ!..
С. Голова невскій.

I

е) Изъ третьей пѣсни: параллель между армянками 19-го
и 5-го вѣка.

Вотъ, съ улыбкой безпечной на іономъ лицѣ,
Выступаютъ армянки толпою...
Дѣва сѣверныхъ странъ, въ своей блѣдной красѣ,—
Точно тѣнь передъ ихъ красотою!
Пышны кудрей ихъ волны, и ростъ ихъ красивъ;
Всѣ дивятся ихъ чудному взгляду...
Не скрывай же, о юноша, страстный порывъ,
Дай вѣнокъ имъ лавровый въ награду!

Черныхъ, нѣжныхъ очей ихъ плѣнителенъ взглядъ, —
Въ нихъ то—ночь, то заря вдругъ заблещетъ...
Какъ цвѣтущія розы, ихъ щеки горятъ,
И пылаетъ лицо, и трепещетъ...
Гдѣ поэтъ, чтобъ въ чарующей пѣснѣ своей
Ихъ на лирѣ воспѣлъ вдохновенной?..
Гдѣ та кисть, чтобъ могла чудный взоръ ихъ очей
Возсоздать въ красотѣ несравненной?..

О, Эллада, счастливый, сіяющій край,
Ты—страна красоты и блаженства!
Здѣсь ты нѣжнаго сердца отраду познай
И горячей любви совершенство!
68

О, Италія! Въ грезахъ къ тебѣ мы летимъ,
Ты—поэтовъ мечта золотая...
Но достался вѣнецъ твой лавровый другимъ,—
Скромнымъ дѣвамъ Кавказскаго края!..

Но любовь не всегда торжествуетъ въ груди,—
Сердце жаждетъ, забывъ увлеченье,
Въ юныхъ дѣвахъ народности проблескъ найти,—
И его безуспѣшно стремленье!..
Всюду чуждый языкъ, всюду чуждая рѣчь...
О, армянки! Презрѣвъ все родное,
Вы рѣшились роднымъ языкомъ пренебречь
И принять воспитанье чужое!..

Иль слаба и бѣдна рѣчь армянской земли,
Чтобъ излить вамъ мечтанья и муки?
Нѣтъ! и въ ней есть слова увлеченья, любви,
Есть отрадные, нѣжные звуки!
Пышно вы расцвѣли... Но въ армянскій народъ
Не вдохнете вы счастья и жизни!
Въ жены русскій, татаринъ, грузинъ васъ возьметъ,
И забудете вы объ отчизнѣ!
Суетливо, безцвѣтно пройдутъ ваши дни...
Нѣтъ вамъ счастья, и нѣтъ утѣшенья!
Слыша горькій укоръ вашей прежней земли,
Вы свое проклянете рожденье!

И придутъ къ вамъ пѣвцы безпріютные въ домъ...
Они скажутъ вамъ: „о, помогите!
69

Мать Арменія страждетъ, въ несчастьѣ своемъ“...
„Васъ не знаемъ“! отвѣтъ вы дадите.

Ни горячія слезы молящихъ людей,
Ни страны беззащитной терзанья
Не зажгутъ въ вашемъ сердцѣ къ отчизнѣ своей
И къ народу—огонь состраданья!!.
Но умѣли армянки отчизну любить
Въ старину беззавѣтной любовью,
И, безстрашно борясь, ея раны омыть
Непорочною, чистою кровью.
Съ сладкозвучнымъ бамбирномъ, на битву съ врагомъ
Шли отважно армянскія дѣвы,
И изъ юной груди, осѣненной крестомъ,
Полились боевые напѣвы...
Когда персъ горделивый армянской странѣ
Сталъ готовить позоръ, разрушенье,
Съ крикомъ „гибель врагамъ“, понеслись на конѣ
Благородныя дѣвы въ сраженье!

Позабывъ о дѣвическихъ нѣжныхъ мечтахъ
И надежду на бракъ отвергая,
Лишь къ народу, къ странѣ сохранили въ сердцахъ
Онѣ пламя любви, умирая!
И остались въ тѣ дни въ запустѣньѣ, въ пыли
Ложа юныхъ супругъ; ожиданье
Не сбылось: ихъ мужья—не вернулись они,
Грозный врагъ ихъ обрекъ на страданье!
7°

Наступила весна... Пышно роза цвѣла...
Вновь безпечно толпа веселилась...
Въ юныхъ вдовахъ тоска умереть не могла,
И любовь неизмѣнно таилась.

Проходили года... Съ безутѣшной душой
Горевали онѣ объ отчизнѣ,—
И заснули навѣкъ, не разставшись съ тоской
До заката страдальческой жизни.

На поляхъ Аварайра ихъ кости легли...
Вскорѣ люди, придя, увидали:
Надъ могилой ихъ лиліи пышно цвѣли,
И фіалки на ней расцвѣтали...
Пусть вѣнчаютъ ихъ лавры за подвигъ святой!
Пусть, отдавшись мечтамъ вдохновеннымъ,
Ихъ почтитъ патріотъ благодарной слезой!..
Вѣчный миръ ихъ останкамъ священнымъ!..

Юрій Веселовскій.

Грезы любви.
Тебѣ, мой другъ, часы отдохновенья
Я съ пылкимъ сердцемъ посвятить хочу,
И съ чистымъ духомъ, съ чувствомъ умиленья,
Божественный твой образъ начерчу!
И вѣрю я, что подъ перомъ поэта
Онъ передастся будущимъ вѣкамъ,
Когда его передъ глазами свѣта
Своимъ стихомъ я точно возсоздамъ.
Хоть внѣшній видъ красы ея тѣлесной
Отчасти ты, поэтъ, изобразилъ,
Но для чего, скажи намъ, міръ чудесный
Ея души отъ насъ ты утаилъ?..
Я преклонюсь передъ поэтомъ новымъ,
Какъ побѣжденный, честь ему воздамъ,
И окружу тройнымъ вѣнкомъ лавровымъ
Ему чело благоговѣйно самъ,
Когда онъ намъ изобразить сумѣетъ
Ея души небесный, чистый свѣтъ,
Эдемъ, гдѣ все священнымъ миромъ вѣетъ,
Гдѣ помысламъ коварнымъ—мѣста нѣтъ!
72

О, разступитесь скромной вереницей
Предъ нею, дѣвы сѣверной земли!
Ее зовите вашею царицей!
Въ ея душѣ воздвигнутъ храмъ Любви!
Она идетъ,—и вся любовью блещетъ,
Роняя розы на своемъ пути,
И передъ ней въ тотъ мигъ у всѣхъ трепещетъ
Восторгомъ сердце сладостно въ груди.
Она слегка высокій станъ колышетъ,
Какъ вѣтеркомъ колеблемый цвѣтокъ...
И взоръ ея, сверкая, жизнью дышитъ!
Пусть дни твои проходятъ безъ тревогъ!
Дитя любви, невинное созданье,
Будь счастлива, не вѣдай тяжкихъ бурь!
Пускай твой умъ блеснетъ подъ свѣтомъ знанья
И будетъ чистъ, какъ горняя лазурь!
Она идетъ,—и вкругъ себя волнуетъ
Невольно страсти въ молодыхъ сердцахъ!
Она смѣется,—и любовь рисуетъ
Рай поцѣлуя на ея губахъ,
Тотъ самый рай, какой во дни былые
Былъ для Адама Богомъ сотворенъ,
Когда любовью нѣжною впервые
Творецъ возвысилъ первую изъ женъ.
Прекрасна ты,—но все же просвѣщенье
Умножило бы чары красоты...
Какой примѣръ тогда бы, безъ сомнѣнья,
Своимъ всѣмъ сестрамъ показала ты!

73

О, еслибъ ты лилейными руками
Взяла листокъ, навѣянный тобой,
И голубыми, чудными глазами
Прочла его, съ улыбкой неземной, —
О, сколько счастья, мира, упованья
Ты мнѣ могла-бы этимъ даровать!
Когда пѣвца въ своемъ воспоминаньи
Ты пожелаешь воскресить опять,
Захочешь знать, какъ жилъ онъ въ этомъ мірѣ,
Какъ умеръ онъ,—прочти тогда мой стихъ!..
И струны вновь на пробужденной лирѣ
Тебѣ разскажутъ тайну думъ моихъ...
С. Головачевскій.

74

Итальянки и итальянцы.
1.

Зачѣмъ забыли, итальянцы,
Веселый, радостный напѣвъ,
Зачѣмъ забыли пляски, танцы,
И смолкло пѣнье вашихъ дѣвъ?..
Былую грацію ужели
Забылъ совсѣмъ прекрасный полъ?
Враждою очи заблестѣли,
Въ рукахъ сверкнулъ ружейный стволъ...
Хоть на устахъ—все тѣ же розы,
Но очи злобою горятъ,
И въ тѣхъ устахъ смертельный ядъ:
Не ласки шепчутъ, а угрозы...
Онѣ воспрянули душой,
Идя на бой за край родной!
2.

О, еслибъ ихъ вы увидали—
Съ улыбкой страстной на устахъ,
Съ улыбкой нѣги иль печали,
Съ гитарой звонкою въ рукахъ!..
75

О, еслибъ пѣсни ихъ слыхали,
Подъ сѣнью пальмы, у ручья!..
Такъ изъ волшебной, чудной дали
Несутся пѣсни соловья...
Любить умѣютъ дѣти юга:
Любовь и страсть у нихъ въ крови!
Въ порывѣ страсти и любви,
Умѣетъ пѣсни пѣть подруга,
Въ тѣни лѣсовъ, въ тиши долинъ,
Подъ звуки стройныхъ мандолинъ...
3.
И вьются локоны волною,
И дышатъ нѣгою уста.
Ихъ брови черныя—дугою,
Въ чертахъ небесныхъ—красота!
Да, кудри ихъ чернѣе ночи,
Въ очахъ у нихъ—и рай, и адъ,
И словно звѣзды, блещутъ очи,
Блаженство дивное сулятъ!
Какъ арфы чудные аккорды,
Ихъ голосъ нѣгою звучитъ,—
Предъ ними грозный врагъ бѣжитъ,
Онѣ могучи, храбры, горды!..
Какъ непорочно, какъ свѣтло
Ихъ вдохновенное чело!

4.

Подобно вамъ, о итальянки,
Вооружились на врага
Когда-то смѣлыя армянки,—
76

Имъ жизнь была не дорога!
Онѣ погибли, отдавая
Родной землѣ всю кровь свою,
И я, героевъ вспоминая,
Имъ славу вѣчную пою!
Да, славу свѣтлую стяжали,—
Молва о нихъ досель живетъ,
И каждый честный патріотъ,
Скорбя въ тяжелый мигъ печали,
Страдая пылкою душой,
Вспомянетъ подвигъ ихъ святой...

5.
Страна любви, войны и славы,—
Благословенная страна!
Вѣнкомъ лавровымъ величаво
Ты быть увѣнчана должна!
На бой смертельный, бой кровавый
Идите, родины сыны,
И озаритесь вѣчной славой,
Герои страждущей страны!
Да не погибнетъ эта сила!
Героевъ кровь лилась рѣкой...
Ужель осилитъ врагъ лихой,
Ужель героевъ ждетъ могила,
Ужель, Италія, должна
Ты снова быть покорена?!
6.

Въ комъ сердце чуткое трепещетъ,
Тотъ горькихъ слезъ прольетъ ручей!
77

Лишь врагъ злорадно рукоплещетъ,
При видѣ гибели твоей...
И, видя твой удѣлъ печальный,
Мы горькихъ слезъ прольемъ ручьи.
И изъ отчизны нашей дальней
Оплачемъ бѣдствія твои.
Проклятье хищному Бурбону,
Который знамя водрузилъ;
Вѣдь онъ Италію сразилъ
И чести вѣчному закону
Коварный хищникъ измѣнилъ,
Тебя лишивъ послѣднихъ силъ!
7.

Впередъ, друзья, на приступъ, къ бою,
Вы всѣ возстаньте, какъ одинъ:
На помощь храброму герою
Пойдетъ толпа его дружинъ!
На подвигъ грозный и кровавый
Идите, гордые сыны,
И осѣнитъ васъ чудной славой
Могучій, свѣтлый богъ войны!..
На подвигъ всѣ идите смѣло.
Васъ Самъ Господь благословитъ,
Небесный вамъ даруя щитъ,
И за святое ваше дѣло
Пойдетъ озлобленный народъ,—
И лавръ побѣдный расцвѣтетъ!

8,
Вернись, вернись, былая слава,
Верни былыя времена!
И пусть коварная держава *)
Позоромъ будетъ сражена!..
Верни, народъ, былыя силы
И славу прежнюю свою!..
Съ восторгомъ пылкимъ до могилы
Я буду славу пѣть твою!..
И въ нашемъ страждущемъ народѣ
Своимъ примѣромъ оживи
Стремленье къ свѣту и свободѣ,
Могучій духъ живой любви!..

Левъ Уманецъ.

') Т.-е. Австрія.

Да здравствуетъ святой трудъ!
Была пора любви безпечной...
На струнахъ лиры молодой
Я пѣлъ о страсти безконечной,
Объятый пламенной мечтой...

И муза нѣги самовластно
Внушала пѣсни мнѣ свои,
О чудныхъ снахъ шептала страстно,
О сладкихъ грезахъ, о любви...
Я возмужалъ—и сбросилъ смѣло
Ревнивой музы власть и гнетъ...
И честный трудъ, святое дѣло
Къ себѣ мечты мои влечетъ!
Я услыхалъ рыданій звуки
И вздоховъ тяжкихъ, въ грустный мигъ...
Я горечь слезъ позналъ и муки,
Мольбы народа я постигъ...
И далъ обѣтъ служить всецѣло
Я ближнимъ пѣснею своей...
И честный путь прославитъ смѣло
Пѣвецъ трудящихся людей!

Юрій Веселовскій.
8о

*

*

Съ тѣхъ поръ, какъ образъ твой, родная,
Во мракѣ скрылся и угасъ,
Скорблю я вѣчно, вспоминая,
Въ слезахъ, разлуки грустный часъ!
Я надъ твоей стоялъ могилой,
Убитый горемъ и больной...
Пусть миръ и счастье образъ милый
Вкушаетъ въ жизни неземной!

Волнуютъ грудь мою рыданья,
Струятся слезы изъ очей...
О, кто пойметъ мои страданья,
Раздѣлитъ скорбь души моей?
Но пѣснь любви, напѣвъ безцѣнный,
Порой въ мечтахъ я слышу вновь...
Гдѣ ты, мой ангелъ несравненный,
Моя отрада и любовь?..
Юрій Веселовскій.

6

8і

*

*

*

Пронеситесь, тяжелые, грустные дни!
Скоро царство зимы безпощадной пройдетъ...
Приходи же, весна! всюду жизнь ты вдохни!
Пусть красавица - роза въ саду расцвѣтетъ!
Я въ веснѣ утаилъ молодую любовь,
Для нея свои лучшія пѣсни храня,
Чтобъ, съ приходомъ ея, пѣть такъ радостно вновь
О твоей красотѣ, дорогая моя!

К )рій Веселовскій.

82

Нѣтъ, не люби меня! Страданья
Мой духъ успѣли измѣнить!..
Напрасны слезы и рыданья.—
Я не могу тебя любить!

Пора безпечная минула...
Гдѣ годы юности моей?..
Въ душѣ больной любовь заснула.—
Ей не видать весеннихъ дней!
О, нѣтъ! не плачь!.. Ты рѣчью страстной
Ужъ не зажжешь во мнѣ любви!
Подавленъ духъ мой скорбью властной...
Безплодны жертвы всѣ твои!

Въ душѣ печальной—тьма ночная!
Кругомъ—лишь буря злыхъ невзгодъ.
Я не люблю тебя, родная,
Но полюбилъ я свой народъ!
К ~)ріи Веселовскій.

6*

8?

Гибель любви.
Съ той поры, какъ погибла навѣки любовь,
Протекло много дней и ночей,—
Но надежда меня не порадуетъ вновь!..
И во снѣ я мечтаю о ней!
Расцвѣтала весна, и свисталъ соловей,—
И шептались въ лѣсу вѣтерки...
Вспоминая о ней, о голубкѣ моей,
Я страдалъ, изнывалъ отъ тоски...

Но печальная жизнь оковала меня
И оковами тяжко гнететъ...
Не влечетъ меня счастье, величьемъ маня,
И богатство меня не влечетъ!

О, зачѣмъ ты, величіе жалкое, мнѣ?!
Ты не въ силахъ мой духъ оживить!
Оборвется навѣкъ въ этой скорбной странѣ
Этой жизни печальная нить!
84

Пусть обниметъ меня упоительный сонъ,
И навѣки погаснетъ звѣзда!
Скорбный духъ удрученъ, и не вѣдаетъ онъ,
Что съ нимъ будетъ за гробомъ, тогда?!
Если тлѣнная плоть распадется во прахъ,
Если бренное тѣло умретъ,—
Неужели мой духъ воспаритъ въ небесахъ,
Совершая духовный полетъ?!
О, тогда вспомни ты про былого пѣвца
И слезу на могилу пролей!
Полюбилъ онъ тебя, и любилъ до конца,—
До конца этихъ сумрачныхъ дней!..

Ты, быть-можетъ, теперь веселишься вдали,
Веселишься, другого любя,—
II рыданья мои долетѣть не могли,—
Долетѣть не могли до тебя!..

Левъ Уманецъ.

Послѣднее прости.
Я сѣлъ на коня. Къ чуждой, дальней Москвѣ
Я путь свой направить хотѣлъ.
Прощаясь, заплакала мать обо мнѣ...
Конь быстро впередъ полетѣлъ...
— „О, кто твои слезы, родная моя,
Осушитъ, что льются рѣкой?“
— „Я буду все ждать того свѣтлаго дня,
Когда ты вернешься, родной“!

Въ разлукѣ немало мы прожили дней,
Немало томительныхъ лѣтъ...
А слезы все льются изъ грустныхъ очей,—
И счастья для матери нѣтъ!..
Юрій Веселовскій.

S6

Мое сердце объято тоской...
Я не знаю, что рокъ мнѣ сулитъ!
Я томлюсь, какъ въ темницѣ сырой...
Что-то грудь мою давитъ, томитъ...

Жизнь въ душѣ затихаетъ моей...
Гаснетъ юности радостный свѣтъ!
И любви къ міру зла и скорбей
Въ моемъ сердцѣ измученномъ нѣтъ!..

Грустно юность поблекнетъ, умретъ
Безъ участья и ласки людской...
Скоро ль тяжкое бремя спадетъ,
Иль земля мнѣ даруетъ покой?..
Мраченъ жизни моей небосклонъ...
Мнѣ дорога впередъ не ясна...
Лишь чернѣетъ вдали Ахеронъ,—
И на немъ я не вижу челна!

Духъ мой слабъ, безутѣшенъ и нѣмъ,
Нелегка моя жизнь и борьба...
Крестъ тяжелъ... О, зачѣмъ же, зачѣмъ
Ты меня обманула, судьба?!..
Юрій Веселовскій.

87

Бонъ.
Я услышалъ напѣвъ сладкозвучный,—
Моя мать была снова со мной!..
Сердце радостью вновь озарилось,—
Но, увы! то былъ сонъ золотой!
И журчалъ ручеекъ, протекая...
Онъ жемчужныя струи катилъ;
Какъ кристаллъ, былъ онъ чистъ и прозраченъ,—
Но... лить сонъ то обманчивый былъ!
И родные, печальные звуки
Вновь о дѣтствѣ напомнили мнѣ...
Словно мать меня вновь цѣловала...
Но, увы! это было во снѣ!..
Мать къ груди меня нѣжно прижала,
И рыдалъ я, душой умиленъ...
Она слезы мои осушала...
Ахъ, зачѣмъ это былъ только сонъ!..

Юрій Веселовскій.
♦

88

*

*

*

Все было тихо... Ночь настала...
А тамъ, въ небесной вышинѣ,
Такъ много яркихъ звѣздъ блистало,
И душу радовало мнѣ...

Въ тиши вдыхалъ я грудью жадной
Цвѣтовъ роскошныхъ ароматъ...
И, освѣженъ росой прохладной,
Дремалъ такъ мирно чудный садъ...
И пѣлъ я, съ чистою душою,
Всѣ пѣсни скромныя свои...
Я пѣлъ о родинѣ порою,
О чувствѣ искренней любви...

Юрій Веселовскій.

89

Первое свиданіе.
Благословенъ тотъ день, когда впервые
Мы разъ одни, вдвоемъ остались съ ней;
И я менты открылъ ей дорогія,
Повѣдалъ тайны всѣ души моей!

Благословляю стрѣлы, что вонзила
Мнѣ въ грудь она своею красотой!
И той любви благословенна сила,
Что надъ моею властвуетъ душой!

Благословенно чудное созданье,
Чей образъ свѣтлый душу мнѣ плѣнилъ,
Кого въ слезахъ, въ тоскѣ, терпя страданье,
Я на колѣняхъ о любви молилъ!..
Юрій Веселовскій.

9о

Моя участь.
Обличить желая зло, пишу я
Про дѣла порочныя людей.
О любви, всю лживость ихъ бичуя,
Говорю имъ въ пѣснѣ я своей!..

Предо мной—тернистая дорога,
Цѣлый адъ поднялся на меня...
Злыхъ враговъ кругомъ я вижу много,
А друзей не встрѣтилъ въ жизни я.
Но впередъ я смѣло выступаю,
Я страдать за истину готовъ!
И открыто я благословляю
Въ пѣснѣ Бога—и своихъ враговъ!..

Юрій Веселовскій.

9>

Изъ стихотворенія „размышленія поэта“
...О, еслибъ могъ подругѣ несравненной
Въ словахъ любви излить я страстный пылъ,
Съ какими Янтѣ Байронъ вдохновенный
„Скитанья Чайльдъ-Гарольда“ посвятилъ!
О Байронъ, Байронъ! Янта вдохновляла
Твое перо! она дала тебѢ
Полетъ могучій въ область идеала.
Пѣвцы твоей завидуютъ судьбѣ,
Безсмертной славѣ лиры благородной
И смѣлости твоей мечты свободной;
Пусть дань такую приметъ геній твой...
Царить ты будешь въ памяти людской...

О, міровой, прославленный поэтъ!
Ты памятникъ до звѣздъ себѣ поставилъ,
Ты Англію навѣкъ собой прославилъ,
Въ сердцахъ людей запечатлѣлъ свой слѣдъ,
И выше горъ Альпійскихъ эта слава,
Что лирою твоею создана,
Воспѣвшей такъ Элладу величаво!..
Эллада вновь тобой воскрешена!
Кто далъ тебѣ возвышенность печали,
Отчаянье, какимъ ты былъ объятъ?
О Байронъ, какъ мечты твои вмѣщали
Все-разрушающій, угрюмый адъ?..
С. Головачевскій.

с>2

Памяти & Хазарьянца.
Ты памятникъ себѣ воздвигъ нерукотворный
И не вещественный, какъ камень иль металлъ;
Нѣтъ, то—перо твое, твой трудъ святой, упорный,
Чѣмъ и по смерти ты, какъ духъ живой, предсталъ!

Съ оливы вѣтвію, тобою орошенной,
Сплетенъ, о Степаносъ, и лавръ главы твоей;
Давъ мощный намъ языкъ, тобою возрожденный,
Ты насъ имъ озарилъ во мракѣ, Прометей!
Ты въ мірѣ этомъ зналъ одинъ лишь трудъ суровый,—
Но міръ усталому покоя не дарилъ.
Трудящемуся здѣсь удѣлъ—вѣнецъ терновый...
О, пусть же будетъ тихъ твой сонъ среди могилъ!
Ю. Випперъ.

93

Йухъ-скиталецъ.
Освобожденный духъ въ обитель рая,
Покинувъ землю, радостно летѣлъ;
И хоръ свѣтилъ, привѣтливо сіяя,
Встрѣчалъ его у входа въ свой предѣлъ.
Онъ херувимовъ видѣлъ тамъ блаженныхъ,
Они ему кадили ѳиміамъ...
И вотъ престолъ въ каменьяхъ драгоцѣнныхъ,
Какъ молнія, блеснулъ его очамъ.

Царилъ покой, ничѣмъ ненарушимый,
Въ обители угодниковъ всегда,
И пламенѣлъ вѣнецъ неугасимый
Надъ ихъ челомъ, какъ яркая звѣзда.
Среди цвѣтовъ, журча, вода живая,
Тамъ протекала чище дѣтскихъ слезъ,
И пѣнье райскихъ птицъ, не умолкая,
Во славу Всемогущаго неслось.

Изъ всѣхъ людей никто такой картины,
Исполненной божественныхъ красотъ,
Еще не видѣлъ до своей кончины,—
Величья Bora смертный не пойметъ!
94

И духъ вошелъ
Гдѣ наступаетъ
Гдѣ всѣ равны,
И гдѣ со всѣми

въ страну обѣтованья,
горести конецъ,
гдѣ больше нѣтъ страданья,
вѣчно Самъ Творецъ.

Но загрустилъ тотъ духъ въ покоѣ вѣчномъ
И возропталъ на новый свой удѣлъ,
И, не привыкнувъ къ радостямъ безпечнымъ,
Сказать святому своему хотѣлъ:

„Пусти меня туда, гдѣ есть мученья,
Въ то мѣсто слезъ, печали и заботъ,
Гдѣ влита горечь въ кубокъ наслажденья,
И гдѣ змѣя подъ розами ползетъ!
„Въ моей груди любовь живетъ такая,
Что сводъ ее небесный не вмѣститъ;
Она затмитъ собой сіянье рая,—
Земной любви ничто не побѣдитъ!

„Пусти меня туда, гдѣ есть мученья,
Въ то мѣсто слезъ, печали и заботъ,
Гдѣ влита горечь въ кубокъ наслажденья
И гдѣ змѣя подъ розами ползетъ!“
С. Головачевскій.

95

Замолкнувшая лира.
Уже давно, въ тиши уединенья,
Какъ горныхъ водъ заснувшая струя,
Умолкла ты, и дремлешь безъ движенья,
Печально, лира звучная моя!
Навѣкъ затихли пѣсни вдохновенья!
Я одинокъ... Веселья избѣгая,
Любя покой, чуждаюсь я людей...
Не вижу я, какъ жизнь течетъ людская,
Живу одинъ я съ думою моей,
Печальный взоръ на землю опуская. .

Не предаюсь надеждѣ я напрасной...
Нѣтъ! не просите пѣсенъ у меня!
Когда-бъ самъ богъ поэзіи прекрасной
Мнѣ далъ вѣнокъ, вновь славою маня,—
Я-бъ не пошелъ на зовъ могучій, властный

Ужъ не вернутся прежнія видѣнья,
И навсегда прошла моя весна,
Когда, на крыльяхъ мощныхъ вдохновенья,

Парила бодро, свѣжихъ силъ полна,
Моя душа, въ порывѣ упоенья...
Да, были дни, когда перомъ водила
Свободно муза юная моя,
На бѣлый листъ всѣ грезы заносила,
Все то, чѣмъ жилъ, къ чему стремился я,—
И языкомъ пророка говорила...

О, еслибъ вновь,—какъ зелень молодая,
Смѣнивъ морозъ, красуется пышнѣй,—
Моя душа воскресла, расцвѣтая,
И полились напѣвы прежнихъ дней,
Приходъ весны желанной возвѣщая!..
Юріи Веселовскій.

7

97

Безцѣнная жемчужина.
I.

О, для чего, скажи, мой другъ безцѣнный,
Въ тотъ самый день не появилась ты,
Когда Зиждитель и Господь вселенной
Далъ Евѣ прелесть женской красоты?
Ты образцомъ тогда бы послужила
Въ созданіи праматери людей,
Она—лишь тѣнь, ты—яркое свѣтило...
Что можетъ спорить съ красотой твоей?
Твоихъ кудрей чернѣющія волны
Разсыпались по мраморнымъ плечамъ,
И взглядъ очей, огня и чары полный,
Восторгъ любви сулитъ по временамъ.
Но иногда, темнѣя и пылая,
Шлетъ молніи, какъ туча грозовая...

II.
О, чистая, какъ полевой цвѣтокъ,
Небесный лучъ надъ нашимъ грѣшнымъ міромъ!
Пусть не коснется до тебя порокъ,
?8

Будь для меня единственнымъ кумиромъ!
Твое дыханье въ воздухѣ я пью,
Весеннимъ ароматомъ напоенномъ;
Въ журчаньи водъ я слышу рѣчь твою,
Когда склоняюсь надъ ручьемъ студенымъ.
Мнѣ шелестомъ древесные листы
Движенье ногъ твоихъ напоминаютъ,
Тебя въ садахъ привѣтствуютъ цвѣты
И божествомъ, какъ будто, называютъ...
Ты—звѣздочка, стыдливая луна,
Ты—моя радость и печаль нѣмая,
Ты—ясный день,и также тьма ночная,
Въ моей судьбѣ подруга ты одна!
С. Головачевскій.

7*

99

На могилу пѣвца.
(Посвящается памяти М. Садатьяна *).

Закатъ ужъ близокъ роковой,
Густѣетъ мракъ послѣдней ночи,
Надеждой одръ покинутъ мой,
И смерть глядитъ мнѣ прямо въ очи...
Жизнь—юныхъ лѣтъ прекрасный сонъ—
Воздушной грезою промчалась;
Рветъ струны лиры смертный стонъ,—
А съ ними сердце разорвалось...

Зароютъ пусть меня безъ слезъ,
Цвѣтовъ на гробъ бросать не надо;
Бездушный прахъ не цѣнитъ розъ,
Любовь по смерти—не отрада!
*) Манукъ Садатьянъ, умершій, во цвѣтѣ лѣтъ, въ 1866 году въ Эри­
вани, былъ близкимъ другомъ Шахъ-Азиза. Въ армянской литературѣ онъ
извѣстенъ, какъ прекрасный переводчикъ лермонтовскаго „Демона“. — На
стоящій переводъ заимствуемъ изъ художественно-литературнаго сборника
„На память“, изданнаго Т. Гагеномъ (М. 1893).

юо

Любви надежду съ юныхъ лѣтъ
Воспѣлъ я въ пѣсни вдохновенной,
Но не внималъ мнѣ гордый свѣтъ...
Къ чему жъ вѣнки на прахъ мой тлѣнный?

Пускай прощается со мной
Одна красавица-природа...
Пусть зеленѣетъ долъ родной!
Съ высотъ полуденнаго хода,
Очистивъ путь отъ мрачныхъ тучъ,
Какъ молодая жизнь, играя,—
Пускай сіяетъ солнца лучъ,
Мою могилу освѣщая!..

ѳ. л.

ІОІ

ОГЛАВЛЕНІЕ.
Стр.
«Армянскій поэтъ Смбатъ Шахъ-Азизъ», критическій
этюдъ Юрія Веселовскаіо..........................................
5
I Іриложеніе: избранныя произведенія Шахъ-Азиза въ
стихотворномъ переводѣ:
1—>) Отрывки изъ поэмы «Скорбь Леона», въ пере­
водѣ Л. Уманка, С. Головачевскаго и Ю. Ве­
селовскаго....................................................
59
6) «Грезы любви», пер. С. Головачевскаго. ... 72
7) «Итальянки и итальянцы», пер. Л. Уманка. . 75
8) «Да здравствуетъ святой трудъ», пер. ІО. Ве­
селовскаго.........................................................
8о
9) «Съ тѣхъ поръ, какъ образъ твой...» пер. 10.
Веселовскаго..........................................................
8і
ю) «Пронеситесь, тяжелые, грустные дни», пер.
Ю. Веселовскаіо .............. 82
11) «Нѣтъ, не люби меня», пер. Ю. Веселовскаіо. 83
12) «Гибель любви», пер. Л. Уманца.................... 84
13) «Послѣднее прости», пер. Ю. Веселовскаіо . . 86
14) «Мое сердце объято тоской», пер. Ю. Веселов­
скаіо...............................................................
87
15) «Сонъ», пер. К). Веселовскаіо........................... 88
16) «Все было тихо...», пер. Ю. Веселовскаіо. . . 89

1

Стр.
17) «Первое свиданіе», пер. Ю. Веселовскаго. . .
90
18) «Моя участь», пер. ІО. Веселовскаго..............
91
19) Изъ стихотворенія «Размышленія поэта», пер.
С. Головачевскаю.............................................. 92
20) «Памяти С. Назарьянца», пер. Ю. Виппера. .
93
21) «Духъ-скиталецъ», пер. С. Головачевскаю . .
94
22) «Замолкнувшая лира», пер. ІО. Веселовскаго .
96
23) «Безцѣнная жемчужина», пер. С. Головачевскаю. . •.......................................................
98
24) «На могилу пѣвца», пер. Ѳ. Д........................... юо

II

Другіе труды того же автора:
АРМЯНСКІЕ БЕЛЛЕТРИСТЫ, сборникъ, изданный въ сотрудни­
чествѣ съ М. Берберьяномъ. ТомъІ. М. 1893. (Изданіераспродано.)
ПЕПО, бытовая комедія Габр. Сундукьянца, перев. А. Цатуріана и Ю. Веселовскаго, со вступит, этюдомъ Ю. Веселовскаго.
М. 1896. (Изданіе распродано.)

СТИХОТВОРНЫЕ ПЕРЕВОДЫ (изъ Гейне, Ибсена, ШахъАзиза, Цатуріана, Леренца и др.) М. 1898. (Изданіе распродано.)
ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОЧЕРКИ (Виллонъ, Расинъ, Шенье, Додэ,
бр. Маргериттъ и Прево, Роденбахъ, Леопарди, Шиллеръ, Гейне,
Княжнинъ, Пушкинъ, Грибоѣдовъ и армяне, М. Бешикташлянъ;
Древнѣйшій періодъ исторіи армянскаго театра; Женская доля
въ изображеніи армянскихъ литераторовъ; Народъ и искусство на
Западѣ и мн. др.). М. 1900. Цѣна 2 руб.

Цѣна 1 ррб.

Складъ изданія—у Ю. А. Веселовскаго, Москва, Леонтьевскій,
№ и, кв. 17.—Тамъ же складъ „Литературныхъ Очерковъ“.