Прямые и окольные пути к Гёте - Ханзен Ф.

Гёте и Гейне - парадигмы классического и современного стиля во взглядах Томаса Манна

Красота жизни и величие возраста Гёте в романе Т. Манна «Лотта в Веймаре»

Трагедия Гёте «Фауст» как знамение эпохи

Гёте и три императора Александр I, Наполеон и Франц I

«Когда вся Европа завидует нам по поводу его жизни и скорбит о его смерти». Европейская слава Гёте после 1832 г.

«Профсоюзный Гёте». Ориентация Гауптмана на Гёте

Краткая биография Иоганна Вольфганга Гёте по материалам выставки в Российской государственной библиотеке

Author: Ханзен Ф.

Tags: история и критика мировой литературы и литературы отдельных стран немецкая литература литературоведение гете культура германии биографии писателей

ISBN: 978-5-8288-1250-9

Year: 2010

Similar

Немецкая пехота Второй мировой войны

Иностранная литература № 3 2021

Новалис сам о себе

Германская история через тернии двух тысячелетий

Text

МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ
РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ
МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ГУМАНИТАРНЫЙ
УНИВЕРСИТЕТ им. М.А. ШОЛОХОВА
Фолькмар Ханзен
ПРЯМЫЕ И ОКОЛЬНЫЕ
ПУТИ К ГЁТЕ
ЖИЗНЬ И ТВОРЧЕСТВО
НЕМЕЦКОГО ГЕНИЯ
Перевод с немецкого
д. ист. н., проф. К.П. Щепетова
Москва
Редакционно-издательский центр
2010

Гм FT γ московский ГОСУДАРСТВЕННЫЙ гуманитарный университет
L mil *J имени MA Шолохова

Volkmar Hansen
HAUPT- UND NEBENWEGE
ZU GOETE
PETER LANG
Europäischer Verlag der Wissenschaften
Frankfurt am Main
2005
ISBN 3-631-53863-4

ББК 83.3 (4Тем)-8Гёте И.В.
X 19
Ханзен Ф. Прямые и окольные пути к Гёте / Перевод
с немецкого д. ист. н., проф. К.П. Щепетова. М.: РИЦ МГГУ
им. М.А. Шолохова, 2010. - 171 с.
Представленные в книге работы профессора Фолькмара
Ханзена являются собранием активного научного процесса
исследования и изучения жизни и творчества Иоганна Вольфганга
Гёте. Начавший изучать всего Гёте в молодые годы, автор
стремится отыскать новые явления в духовном наследии великого
немца и с критических позиций представить их актуальную
значимость.
ISBN 978-5-8288-1250-9
© Перевод, К.П. Щепетов, 2010.
© Московский государственный гуманитарный
университет им. М.А. Шолохова, 2010.

ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА
В разгар нашего первого трагического конфликта
с Германией - 4 октября 1917 года - немец Томас
Манн писал: «И как я люблю все русское! Как
веселит меня всего противоположность всему
французскому и его презрение к нему, с которым
встречаешься на каждом шагу! Насколько ближе друг к
другу русская и немецкая человечность! Мое
многолетнее искреннее желание - согласие и союз с Россией».
Настоящее издание на русском языке книги профессора
Фолькмара Ханзена посвящено жизни и творчеству великого
немецкого писателя и поэта Иоганна Вольфганга Гёте. В Германии
жизнь и творчество знаменитого немца широко представлено в
музее-квартире во Франкфурте-на-Майне, музее-заповеднике в
Веймаре, где он прожил основные годы жизни и похоронен вместе
с Фридрихом Шиллером.
Творческая деятельность и богатое литературное
наследие Гёте масштабно представлены, в частности, научной и
просветительской работой музея в Дюссельдорфе.
Директор музея, доктор филологических наук, профессор,
вице-президент Общества Гёте, профессор Фолькмар Ханзен -
выдающийся немецкий литературовед - является автором многих
5

книг и статей по гётевской тематике. Он внес большой вклад в
пропаганду и развитие литературного наследия Гёте в России.
Последняя работа профессора Ханзена «Прямые и
окольные пути к Гёте» не только свидетельство его литературных
достижений, но и дань уважения к великому Гёте и другому
немецкому гению Фридриху Шиллеру.
В связи с 260-летием со дня рождения Иоганна
Вольфганга Гёте и 200-летием Фридриха Шиллера в их честь Музей им.
A.C. Пушкина в Москве открывает выставку. Она символизирует
собой не только высокую оценку творчества этих великих
немцев, но и является демонстрацией связей городов-партнеров
Москвы и Дюссельдорфа - столицы земли Северный Рейн-Вест-
фалия.
Книга профессора Ханзена аналитически раскрывает
содержание научных взглядов, статей, лекций и комментариев
известных немецких писателей о творчестве Иоганна Вольфганга
Гёте. В интерпретации профессора Ханзена Гёте выступает перед
читателем великим поэтом, теоретиком искусства,
ученым-естествоиспытателем, корифеем всемирной литературы.
Идеи и взгляды великого немца дискуссионного и
актуального значения излагаются автором с учетом интересов
российских литературоведов, аспирантов, студентов и всех
многочисленных категорий любителей и поклонников Гёте в России.
Работа может быть использована в качестве учебного
пособия по истории зарубежной литературы и как практикум для
ознакомления читателей с идеями И.В. Гёте.
Доктор исторических наук, профессор К.П. Щепетов
6

ВВЕДЕНИЕ
В настоящем томе собраны работы, посвященные
творчеству И.В. Гёте. Эти публикации относятся к 1975-2004 гг. Их
выбор происходил из огромного числа статей и докладов, в которых
было весьма сложно провести соответствующие различия, так как
гётевская тематика затрагивается во многих публикациях. К
сожалению, в книгу не вошли материалы по докладу Гейне о
«Фаусте» на конгрессе в Лиссабоне в 1988 г. Между тем в
исследовании первой части «Фауста» Морица Реча (1779-1857) ранее
содержащиеся в нем поправки по этой тематике имеют
существенное значение. В целом статьи и материалы расположены в
порядке их написания, что в наибольшей мере отвечает интегративно-
му и углубленному подходу к объекту анализа.
Тексты, включенные в труд, также являются отражением
активного научного поиска, непрерывно осуществляемого
автором в течение длительного времени. Данный процесс проникнут
смыслом и отражением жизни и творчества И.В. Гёте.
Автор - академический преподаватель с 1975/1976 гг. в
университете им. Генриха Гейне. Он рассматривает творчество Гёте
в связи и на основе современного германского
литературоведения и придает ему важную значимость. В книге также содержатся
многочисленные доклады автора на конгрессах в стране и за
рубежом. В качестве директора Музея Гёте с 1994 г. он
поддерживает тесные связи со школами и лицеями.
Большое место в книге занимают также публикуемые
материалы по организации многочисленных выставок о жизни и
творчестве великого немца.
7

Именно универсальный характер тематики подтверждает
духовность Гёте в современной жизни. Речь идет не только о
вопросах литературного наследия И.В. Гёте как художника. Гёте
показан и как естествоиспытатель, и как теоретик искусства.
В значительной мере по-новому освещается личная жизнь. Он
предстает как человек своего круга и друг в обращении со своими
современниками, как супруг, а с другой стороны, как
государственный деятель, министр и признанный представитель Европы.
Другое качество великого немца - посредник между культурами
различных стран, как личность в представлении многих поколений.
Духовное измерение его личности рельефно отражено в
материалах и творчестве Музея Егерхоф. При этом во многих
случаях предложена новая интерпретация и широко известных
произведений писателя.
В публикуемой книге особенно актуальными
представляются познавательные размышления автора, объединенные единой
дифференцированной взаимосвязью. Поскольку духовные
измерения творчества Гёте с учетом строгой научности весьма
различны, в первую очередь автор стремился искать новые пути их
оценки и современного осмысливания. Назначение поисков в
исследовании и критической оценке гётевского наследия и новых
взглядов на творчество гениального писателя - передать и
сохранить его идеи для современности. Вместе с тем, адресуясь к
широкому кругу исследователей творчества Гёте в России и других
странах, автор выражает надежду на то, что и его скромный труд
побудит к продолжению углубленного изучения актуальных
аспектов творчества Гёте.
Дюссельдорф, 16 апреля 2005 г.
8

СОДЕРЖАНИЕ
Стр.
Предисловие переводчика 5
Введение 7
Гёте и Гейне - парадигмы классического и
современного стиля во взглядах Томаса Манна 10
Гёте в замке Егерхоф 20
Красота жизни и величие возраста Гёте в романе
Т. Манна «Лотта в Веймаре» 23
Гёте в оценке Генриха Гейне 46
Гёте в биографической литературе 70
Трагедия Гёте «Фауст» как знамение эпохи 82
Гёте и три императора Александр I, Наполеон
и Франц I 99
Мы - европейцы 108
Кристина Вульпиус фон Гёте ( 1765-1816) 121
«Когда вся Европа завидует нам по поводу его
жизни и скорбит о его смерти». Европейская слава Гёте
после 1832 г. 123
«Профсоюзный Гёте». Ориентация Гауптмана
на Гёте 130
Греция в оценке Гёте 144
Русские связи Гёте 149
«Жизнь и творчество Иоганна Вольфганга Гёте
(1749-1832)» в экспозиции Дюссельдорфского музея
Гете. 153
Краткая биография Иоганна Вольфганга Гёте
по материалам выставки в Российской
государственной библиотеке 156
Литература 168

ГЁТЕ И ГЕЙНЕ - ПАРАДИГМЫ КЛАССИЧЕСКОГО
И СОВРЕМЕННОГО СТИЛЯ
ВО ВЗГЛЯДАХ ТОМАСА МАННА
Образ олимпийски спокойного, восторженного и
политически консервативного Томаса Манна можно встретить в научной
дискуссии довольно часто. Писатель сам был нередко виноват в
этом, о чем могут свидетельствовать два примера. О «Волшебной
горе» Томас Манн писал, что «роман часто читается с
ошибочным пониманием содержания». В одном из писем к Иосифу Пон-
тену он должен был подчеркнуть современность описания «танца
смерти» в главе I: «Не приходила к вам всем в истории искусства
и литературы попытка сделать смерть комической фигурой?»
Маскировки собственного радикализма для достижения
последующего общественного резонанса можно показать на
использованном Томасом Манном понятии религиозности. В одном
из своих интервью по поводу «Доктора Фаустуса» Томас Манн
проводил ясное разграничение традиционных понятий науки и
религии: "Je dois confesser que-ce η 'est nullement l'intention de mon
roman de rehabilter la théologie comme science". При этом не
говорится о том, что в 1945 г. он воспринимал Бруно Франко как
«верующего человека». «В том случае, - оговаривался он, - когда
религия является противоположностью нерадивости и
пренебрежения, когда она не выступает в виде совести и бдительного
внимания и предполагает изменения в направлении к истине,
послушанию против воли всемирного духа, одним словом того, что
можно назвать «разумом всевышнего».
Томас Манн виртуозно обращается с теологической верой
в романе Грегориуса «Избранный». В этом случае приоритет
отдается моральным ограничительным интерпретациям. Эта привычка
двойственного описания Томаса Манна оказалась не понятой
многими критиками. Однако она осталась и без последователей.
10

В социалистической эссеистике мы встречаем ее в виде
реакции Георга Лукача - его собрании эссе - книге «Страдание и
величие мастеров». В той интерпретации традиция Томаса Манна
остается актуальной и сегодня. Оправдание Томасом Манном
«пародийного» отношения можно найти в диалектике преданий
в связи с тем, что его мастерство содержалось не только в остроте
оценки, диалектика вещей также становилась диалектикой
преданий. Здесь находят свое объяснение иногда частично
предназначенные для общественности завышенные оценки
незначительных произведений
Во введении к докладу по вопросу о тетралогии Иосифа
Томас Манн подчеркнул «диалектику вещей, которая со всей
остротой усиливает категорию целого». Развитие этой позиции
предполагают три логических следствия. В первую очередь -
больше нельзя выделять чистую сферу эстетического,
философского и религиозного, противопоставив их политической жизни.
Политические следствия - отвлеченные понятия, в частности,
тоталитаризм - приобретали обобщенное значение: под ними
можно было подразумевать, по его мнению, как национал-
социализм, так и коммунизм. В качестве формы выражения
истины важна историчность традиции. Она в целом присуща
диалектике взглядов Томаса Манна и может оказаться ключевой при
анализе особой проблематики классического и современного
стиля в творчестве Гёте и Гейне.
Усвоение Томасом Манном творчества Гёте известно
давно. Многие важные эссе писателя выявляют центрообразующую
роль Гёте во всей дискуссии Томаса Манна о классиках. С другой
стороны, Гейне, о котором написаны лишь небольшие работы
Томаса Манна, в этом плане не поднимается выше своего
устоявшегося масштаба. В толковании современного стиля он
разделяет с некоторыми другими качество составляющего фактора.
Путь Томаса Манна от гамбургского патриция до выдающегося
представителя мировой литературы можно понять лишь из
дискурса по всему проблемному комплексу - от классики до
современности. Ассоциативный ряд классиков в творчестве Томаса
Манна привлек внимание не только его почитателей. Однако во
многом это происходило за счет внимания к самому Гёте как
художнику. Он все более представал в гражданственном амплуа.
11

Томас Манн цитировал патетически: «Человек является
благородным, добрым и готовым всегда помочь». Однако писатель
считал: «Человек одет хорошо, вежливый, с хорошими манерами.
Единственное прославление постепенного. (Небо было
спокойным, не было ни грома, ни молнии)». Он уезжает в Веймар, во
Франкфурт - а затем в зените славы возвращается обратно.
Идентификация Томаса Манна с Гёте вызвана
определенным поводом, а именно романом Манна «Лотта в Веймаре», т.е.
после 1939 г., и стала вполне обычным делом. Родившийся в
годы второго германского рейха в 1875 г., Томас Манн воспринял
Гёте вначале через цитату на тему гражданственности: в числе
многих эта цитата содержалась в справочнике Бюхмана
«Крылатые слова», помещенный там набор выражений приводился по
сочинения немецкой классики. Но основным свидетельством
восприятия Томасом Манном творчества Гёте послужило его эссе
о Генрихе Гейне «Привлекательный» (1893): он защищал здесь
космополита Гейне против упреков в антипатриотизме. «Когда
же речь идет о патриотизме, - писал он, - я всегда вспоминаю
слова моего школьного учителя: «Дух Гёте - говорил этот бравый
мужчина - был слишком великим для того, чтобы получить
удовольствие от любви к отечеству; он охватывал весь мир. Браво!».
Более важным для юного Томаса Манна оказалось
изучение Шиллера. Его попытки писать детские драмы также
свидетельствуют о том, что и пафос одиночества Тонио Крёгера, и дух
и жизнь последнего следует усматривать в связи с проблематикой
понятия гения у Шопенгауэра из дополнительного тома книги
«Мир как воля и представление».
Любовь к обычным явлениям, делающая из писателя
поэта, была взята Томасом Манном из стихотворения Шиллера к
лирической оперетте «Земеле»:
Блаженное опьянение! Что значит
Кровь Урана, что нектар и пища богов.
Что значит Трон Олимпа, небо золотого Цептера?
Что значит всевластие, вечность, бессмертие?
Бог? Без любви?
12

Противопоставление Шиллеру «наивного и
сентиментального» находят свое отражение и в новелле «Трудный час» (1905).
Со своим произведением «Бильзе и я», написанном в 1906 г.,
Томас Манн старается противопоставить себя названию романа
«Будденброки». В качестве основного идейного источника
романа Гёте оказывается на первом месте. Ссылка на «Страдание
молодого Вертера», который Томас Манн уже цитировал в 1896 г.
в новелле «Разочарование», призвана была оправдать
использованный им способ отображения окружающей жизни.
В центре описания Гёте намечена идея воспитания. Если
в первой рабочей стадии «Признаний мошенника Феликса Крул-
ля» (1910-1913) многое определяется понятием формализованной
пародии, то в романе «Волшебная гора» просматривается тема
отчужденного воспитательного романа. «Не трудный ребенок
жизни» Ганс Касторп, а читатель должен следовать
альтернативной дезиллюзации и «европейскому призыву к жизни».
Обращение к творчеству Гёте, и прежде всего к роману о Вильгельме
Майстере, делает возможным поворот о внутренне
романтического к политическому и социально необходимому понятию
образования. В 1912 г. Томас Манн посвящает гётевской теме
новеллу «Гёте в Мариенбаде», а выбор «Родственных связей»
сопровождался появлением «Смерти в Венеции». В 1920-х гг.
творчество Гёте все чаще привлекает Томаса Манна, в то время как
прежде занимавшие автора мыслители - Шопенгауэр, Ницше и
Вагнер - отступают на второй план в иерархии его интересов. Статья
«Гёте и Толстой» (1921) несет на себе отпечаток специфически
эпигонских «антитезисов». Однако уже в послесловии к «Выбору
родственных связей» (1925) Гёте выкристаллизовывается в
качестве нового синтеза. При этом цивилизация и культура уже не
противопоставляются друг другу в качестве непримиримых
противоречий, как это было в «Мыслях о войне» (1924). Появляется
тезис запугивания посредством классики (Брехт) и изложение
благодаря классикам некого странного света, параллельно
проходящего с развитием политических и социальных вопросов (у
Томаса Манна).
Гёте как критик германского национализма оказался
весьма кстати, когда в 1932 г. Томас Манн увлекся этой темой,
получившей отражение в ряде его статей и заметок. Характерно
13

«Обращение к японской молодежи» Гёте, где Гёте представляет
«буржуазную эпоху».
В высшей степени пародийные мысли «в союзе с
мистикой» в романе «Лотта в Веймаре» (1939) показывают «главу и
короля поэтов» во всем его политическом и человеческом облике.
Перевоплощение заходило так далеко, что некоторые фразы
Томаса Манна воспринимались общественностью как цитаты из Гёте.
В отношении «романтической школы Гейне» мы
располагаем оттиском текста 1939 г. «Самыми привлекательными в
работе Гейне о Гёте Томас Манн находил «страницы восхищения
бунтарством» великого поэта. В «Докторе Фаустусе», в трактовке
Т. Манна, важную роль играет народное предание, а не трагедия.
К числу важнейших, связанных с Гёте работ, следует отнести
также «С фантазией о Гёте» (1948), «Гёте и демократия», «Гёте -
немецкое чудо» и прочитанные в странах Востока и Запада
доклады в год юбилея Гёте в 1949 г.
Многочисленные скрытые намеки, криптографические
цитаты и, главное, высокий уровень понятия об искусстве
завершают картину особой роли Гёте в творчестве Томаса Манна.
В его творчестве получили развитие обе классические
формы - историческая эпоха и взлет культуры. Эта проблема
выражается в образе Гёте при обращении не только к античной
тематике, но и к национальной классике. Одним из наиболее ярких
примеров может служить тема национального образования. Эта
тесная связь обеих тем просматривается уже в заголовках, как,
например, в цитате Гёте из «Поэзии и правды» Гёте. Еще в
большей степени дилемма классического подхода проявляется в
следующей формулировке: «Напоминание о бессмертном
выражении Шиллера о наивном и сентиментальном - этом классическом
эссе немцев, делает все остальные мнения излишними, так как
оно содержится в самом себе, а также в мире антитезисов. Но
окружающий мир и жизнь в чистом виде никогда не встречаются».
Важнейшая предпосылка - историческое мышление,
анализ прошлого: только взаимодействие и системный характер
усилий современников способны открыть реальные возможности.
Имеются в виду события до и после, а также примеры и
модификации, включая оригинальность. Томас Манн задался этими во-
14

просами в 1932 г., он «увидел» в участии поэзии в публичных
событиях «смысл памятных праздников». Возможно, он
вспомнил прекрасные слова Гёте, которые произнесены им перед
бюстом римского поэта Тассо:
Я слышал речь Вергилия.
Как будете вы мертвых почитать?
Была ли у них радость и деньги; так они жили
Если вы их почитаете и восхищаетесь ими,
То дайте и живым их часть.
Мой мраморный бюст и так довольно облачен венками.
Однако зеленая ветвь обогащается жизнью.
В последние годы проблема классики активизировала
научную дискуссию. Последствия, обусловленные этим опытом,
были доведены до категорического отклонения понятия в
научном употреблении. Основные возражения распространяются на
две сферы: представление о национальном уровне не
соответствует ни воззрениям современником, ни взглядам родившихся
позднее, ни развитому космополитическому сознанию
современности, а «канонизация автора в определении его классиком
означает его дисквалификацию как живого писателя и мешает
восприятию его творчества». Оба тезиса представляются
сомнительными.
Для поколения, научное образование которого не
определяется классикой идеалистических представлений, это влияние
есть не что иное, как отзвук определенной фазы истории
германистики. Необходимая относительность понятия классики может
считаться законченной, и остается место для появления сознания,
когда само понятие составляет часть истории. При этом оно не
может утратить значения для диалектического понимания или
уменьшения важности проблемы. Еще хуже обстоит дело со
вторым тезисом, выдвинутым Бертольдом Брехтом. Следует,
впрочем, отнести к преимуществам развития науки последних лет тот
факт, что внелитературные факторы, влияющие в многих
посреднических формах, стали больше привлекать к себе внимание
аналитиков.
15

К ним относится и вопрос «канонизации». В этом
процессе выбор приобретает важнейшее значение. Отказ от оценок
классического означает лишь то, что произвольные, а не
демократические силы определяют этот процесс. Им приходится
оправдываться не перед наукой, а перед стремящейся к знаниям
мыслью.
Чтобы не замыкаться в границах классики, следует
придать аналогичное значение понятию модернизма. В своей
литературно-исторической деятельности Томас Манн развил это
стремление к познанию: «Время от времени я мечтал о серии
сочинений, которые следовало бы написать. А к старым книгам,
главным книгам, надо относиться «...как к вновь появившимся
произведениям». До тех пор, пока актуальность служит тому, чтобы
естественный характер нашего времени сменил его прошлое
соотносительное толкование, не появляется коррелятивность в том
духе, против которого предостерегал Томас Манн. Но именно
старая интерпретация Томаса Манна имеет в этом случае
объективный взгляд: классические или современные классики.
Для себя Томас Манн избрал приоритетом не
утилитарную актуальность последней модернизации, а категорию в
смысле «модернизации сознания». Он желал в качестве средства
взаимосвязи искусства и критики использовать эстетические
аспекты своего понятия. «Со времен Гоголя, - писал он, - русская
литература стала современной - в той степени, в какой именно это
слово означает поэтический критицизм, критическую поэзию».
В 1940 г. в предисловии к роману Л.Н. Толстого «Анна Каренина»
Томас Манн продолжил свою мысль: «Совершенно такое же, -
полагал он теперь, - говорил Гейне об эпохе Гёте». Он имел в
виду эстетичность времени, эпохи искусства и
объективно-исторического мировоззрения, репрезентантом которого олимпиец был
и оставался до смерти. Настоящий же период в его
характеристике - это время решений, борьбы мировоззрений, социальной
связи и политики. Точнее говоря - тут получает перевес то
качество морали, которое как раз носит на себе отпечаток распада.
При этом Томас Манн повторяет оценку Гейне по поводу
«мертвой видимости» старого искусства. «Мое старое
высказывание о конце периода искусства, начавшегося в начале рождения
Гёте и прекратившегося с его смертью, сбывается. Современное
16

искусство должно прекратить свое существование, поскольку его
принцип возник во время старого режима, в ходе существования
«Священной Римской империи германской нации».
В связи с тем, что Томас Манн в романе видел форму
искусства, в которой «пластический и критический, лирический и
прозаический, наивный и сентиментальный» элементы легко и
органично пронизывают друг друга, они должны помочь ему,
завзятому прозаику, воспринять развитие «современной,
получающей преобладание форме поэзии».
Недостаточность развитой внутри классики триады
драмы, эпоса, лирики была продемонстрирована Томасом Манном
еще в «Смерти в Венеции». Там он стремился наглядно показать
превосходство прозы. При этом писатель использовал
структурную форму драмы, описанную Густавом Фрейтагом, со всей
технической строгостью.
Определение современника отражает лишь один аспект
исследования Томасом Манном творчества Гейне, так как Гейне
в оценке Томаса Манна составляет лишь один аспект
современного видения. Внутреннюю сущность современного жизненного
описания Томас Манн искал в первую очередь у Ницше.
Однако защита Гейне в прежних произведениях по
поводу «плохих стихов, в которых я попытался ему подражать», не
остаются без последствий. Главное здесь - «пафос дистанции по
отношению к большей части своих одноклассников». «Это знает
каждый, кто в возрасте 15 лет тайно читает Гейне и решительно
высказывает свой приговор о мире и человеке». Ницшеанское
понятие «пафос дистанции» - лозунг тех лет, когда Ницше
стремился к наибольшему сближению с Гейне. В связи с этим
обозначенная Томасом Манном линия Гейне-Ницше упоминалась
им неоднократно. В заметках о Гейне (1908) Томас Манн,
отталкиваясь от критики взглядов Берне, отметил психологию в духе
Назарета, что, безусловно, было предвосхищено Ницше.
Глубокий взгляд этого мыслителя на противоречие между духом и
искусством (а не между мыслью и искусством) делает мыслимым
предположение о том, что перед нами смешение обоих элементов
спиритизма и греческой культуры, к чему, собственно, в
значительной мере сводится вся европейская цивилизация. Еще более
четко эту черту фиксирует Ибсен.
17

Даже в «Воззрениях аполитичного», создававшихся в
период с 1915 по 1918 гг., эта взаимосвязь прослеживается, хотя она
там и несколько отодвинута на задний план. В его (Ницше)
школе случалось и так, что граница между искусством и сознанием
стиралась. Зато он придал немецкой прозе чувствительность,
легкость искусства, красоту, остроту, музыкальность, акцентирован-
ность и сострадание. Одним словом, все эти качества оказывали
неразделимое влияние на каждого, кто после него осмеливался
писать по-немецки. В очерке Томаса Манна справедливо
утверждалось, что «его (Ницше) влияние чрезвычайно схоже с
привычным к Парижу евреем Генрихом Гейне, которого он
боготворил как писателя и на которого он старался походить как в
отрицательном, так и в положительном отношении».
В сентябре 1925 г. в связи с призывом к сбору средств на
памятник Гейне, Томас Манн возглавляет педагогическую
общественность и при этом подчеркивает: «Он (Гейне), как и все
великие немцы, начиная с Гёте, Хёльдерлина, Ницше, были
воспитателями германского духа и по этой причине подвергали его
резкой критике». Однако уровень художника всегда в этом
творчестве свидетельствовал о его высоком призвании: «В случае,
если какой-либо эзотерически-национально-педагогический круг
в Германии пытался выступать против Гейне, он не должен был
забывать, что это был мастер из мастеров».
В следующем 1926 г. Томас Манн ссылается на «процесс
возвращения демократической идеи в Германию». Имелось в виду
имя европейского мыслителя, чье имя во Франции так же
знаменито, как имена Гёте и Гейне. Это имя Фридриха Ницше. В
предисловии к изданной в Нью-Йорке в 1942 г. книге «Ордер на
день» Томас Манн снова возвращается к этой теме: «Такие
явления, как Гейне и Ницше, - пишет он здесь, - обозначили близкое
сходство лирики и критики».
Этот обзор представляет собой лишь незначительную
часть комплекса взаимосвязи искусства и критики в творчестве
Гейне, к которому обращался Томас Манн как художник. Весьма
естественно, что он многократно высказывался по поводу
Генриха Гейне. Все три самостоятельных эссе о нем находятся в тесной
взаимосвязи; их общую мысль хорошо выражает его тезис:
«Генрих Гейне, один из самых мужественных, свободных, смелых
18

и выдающихся умов, которых когда-либо рождала Германия. Как
сын какой-либо другой страны, он давно бы заслуживал
памятника». В Дюссельдорфском литературном журнале «Веяние
времени» Томас Манн еще в 1908 г. выступал с предложением о
создании Общества Гейне. Будучи членом Немецкого почетного
комитета, он уже в 1929 г. предлагал установить памятник Гейне в
Дюссельдорфе. По поводу образования Международного
общества Гейне в Гамбурге среди его инициаторов также названо
было имя Томаса Манна. Его имя носила и рекламная открытка
Общества в 1932 г. Когда Карл Генри Хьюм осенью 1945 г. вновь
заговорил об образовании Общества Генриха Гейне снова
вспомнили об имени Томаса Манна как об одном из инициаторов
создания этого общества.
Необходимо осуществить то, о чем говорил и на чем
настаивал Теодор В. Адорно: «Истинное начало его (Манна)
наследия будет открыто лишь тогда, когда о нем позаботятся так, что
упоминание о нем не будет отсутствовать в путеводителе».
В своей «Похвале быстротекущему времени» (1952)
Томас Манн говорил о «даре времени», который дан человеку
осознать как «пространство деятельности» решительное стремление
к «совершенствованию дальнейшего пути к более высоким целям».
Условия классического и современного прогресса в
изучении истории прекратили свое существование в качестве
коррелятивных элементов. В 1943 г. в то время, когда в центре
внимания его размышлений была идея создания освобожденного мира
от национал-социализма, Томас Манн говорил: «Идея
исторического прогресса меняется благодаря тому, что все одновременно
присутствует. Все старое, древнее, неизменное в культурном
смысле, зловещее одновременно с передовым, наиболее
развитым продолжает оставаться. Анахронизм здесь не в смысле
противоречия времени, а в смысле лишенного отпечатка времени и
существования бытия. Все это с большей силой, чем
просвещенный разум, «стремящийся к познанию духа», может определять
развитие событий».
Летаргия вовсе не является следствием этого
относительного понимания прогресса: «Дело развития человеческого духа
сводится к тому, чтобы перед этой демонстрацией современности
не смириться, а на ее основе усвоить определенную философ-
19

скую суровость. В более широком смысле - осознать ее
присутствие в процессе, увидеть смысл становления еще не
обозначившихся явлений» (Эрнст Блох).
ГЁТЕ В ЗАМКЕ ЕГЕРХОФ
Нация на заре ее создания. Такой итог реформированию
немецкой культуры подводится в конце 1780 г. в Берлине в книге
под заглавием «О немецкой литературе». Ее автор - не кто иной,
как король Пруссии Фридрих - без излишний церемоний
принимает на себя ту роль, которая выпадает на долю правителя
Пруссии в эту эпоху. Он картинно обрисовывает ее: «Мне живется так
же, как Моисею. Я смотрю на красивую страну издалека, однако
могу вступить в нее».
Несколько десятилетий спустя, точнее весной 1823 г., в
письмах Генриха Гейне мы можем прочитать, как сильно последнего
занимала мысль о переселении в Париж, поскольку теперь у
французов появляется любовь к немецкой литературе, особенно к Гёте,
и вообще немецкая литература пусти прочные корни во Франции.
Из этих цитат можно видеть как во внешнем, так и во
внутреннем плане, насколько в эпоху Гёте изменилась
обстановка. От Лиссабона до Санкт-Петербурга, от Стокгольма до
Неаполя - везде вызывали удивление и восхищение культурные
изменения, которые произошли к тому времени в центре Европы.
Формулу Жана Пауля «о нации поэтов и философов» не следует
понимать как национальную переоценку. Об этом
свидетельствует с особой ясностью эссе прусского короля по поводу «Гетца
фон Берлихингена». Гёте адаптирует его, изменяя лишь
метафоры. В своем сообщении «Веймарский придворный театр» (1802)
он так раскрывает тайну своего времени: «Слава богу, для нашей
литературы еще не пришло золотое время. Поэтому, как и все
остальное, наш театр переживает лишь начало становления».
Историческая пропасть отделяет эпоху Гёте от Второй
мировой войны. Разбитая, отвечающая за свои преступления
нация пытается проанализировать свои действия и возвратиться
снова в сообщество культурных наций.
20

Показательны в этом отношении два близких по времени
события - осенью 1947 г. выходит роман Томаса Манна «Доктор
Фаустус», а летом 1949 г. снова становится праздничной датой
день рождения Гёте. Оба этих явления, воспринятые всеми
оккупационными зонами и за границей, наводили на мысль о
реальных путях восстановления национальной идентификации в ее
человеческой перспективе. Заложенный Гёте потенциал в стихах
Фауста с вкрапленной в них критикой базировался на этической
перспективе. Она раскрывается в ходе действий Фауста, что
позволяет видеть в нем своеобразный индикатор в актуальном аспекте.
Это - идеи самовыражения, способствующие появлению
нового самосознания и ответственности. «Величайшее и
разнообразное наследие немецкого языка, - заявил однажды Томас
Манн в 1938 г. в своей лекции перед американскими студентами, -
пытаются поставить на службу националистического господства,
использовав для различных манипуляций». Радикальное
принуждение к легитимации, вызванное фальсифицированным
употреблением Гёте, было связано с использованием в новой
интерпретации романа Томаса Манна «Доктор Фаустус».
Трагедия Фауста, с активной помощью Томаса Манна
ставшая в Америке описанием жизни великого немца,
подверглась испытанию в условиях изменившегося мира, в котором
ценности произведения XVIII в. неизбежно приобрели еще
большую актуализацию.
Ориентация Гёте на разумного человека как духовное
достижение творческой личности указывают реально мыслящим
силам путь к достижению космополитической идеи человечества.
Пессимизм Гёте, восприятие мира «таким, каков он есть»,
получает обобществленное выражение в произведении «Лис Рай-
неке» и является частью самопросвещения Просвещения.
Интерпретация судьбы доктора Генриха, или Иоганна Фауста (1480-
1540) в изложении Томаса Манна является частью процесса
просвещения нового времени.
Роман «Доктор Фаустус», сознательно ориентированный
на фольклор XVI столетия, отражает биографию выдуманного и
названного соответствующим именем музыканта Адриана Левер-
кюна. Одновременно с ним действующим лицом является также
21

биограф Зеренус Цейтблом. С позиций внутреннего эмигранта он
комментирует, весьма, впрочем, выборочно историю десятилетия
до 1943 г. Обе личности - гуманистический биограф и
облеченный в строгие рамки композитор - репрезентируют немецкие
традиции со времен Лютера. План - из трех строчек - романа
относится к запискам Томаса Манна уже начала столетия, а его
растущая идентификация с личностью Гёте в его осмыслении
привела к конкретному творческому изменению в начале 1930-х гг.
Каким бы мрачным ни был роман с точки зрения
познания национальной ответственности, в нем часто проскальзывает
намек на пощаду. Так, Леверкюн в кантате о Фаусте развивает
мотив бесконечной жалости, в конечном счете, порождающей
надежду. Надежда в свою очередь предвещает пощаду. Это
чувство познает грешный Григориус уже в следующем романе
Томаса Манна «Избранный».
И все же этот лирический тон не допускает ни раскаяния,
ни сближения, ни прозрения. И если из художественной парадок-
сии он просматривается в качестве выражения отклика на вину и
соответствует религиозному парадоксу из глубины
безысходности, то напрашивается вопрос: возникает ли при этом зародыш
надежды? Это была надежда. Но надежда по ту сторону
безнадежности, трансценденция отчаяния. Скорее всего, это было
чудо, выходящее за пределы веры. Закономерен полифонизм
концовки этой мелодии: сменяется одна группа инструментов за
другой, и остается то, чем произведение завершается, - высокая нота
виолончели (Cello). Последнее слово, последний угасающий звук,
проходящий медленно в тоне in pianissimo fermate. После этого
наступают молчание и тишина. Потом замолкает последний тон
в тишине - и ничего более. Однако к нему прислушивается душа.
После смены мыслей он встает, как свет среди ночи, как Феникс
из пепла, или, выражаясь языком гётевской символики
бессмертия, - Птица возрождается.
История Музея Гёте в Дюссельдорфе тесно связана с этим
возрождением. Город Дюссельдорф, столица вновь созданной
земли ФРГ Северный Рейн-Вестфалия, известна в этом качестве с
1953 г. Здесь возникло Общество Гёте. Поводом стало посещение
Гёте в 1774 г. находившегося перед центральными воротами го-
22

рода поместья Пемпельхоф, принадлежавшего Фридриху
Генриху Якоби. В ноябре-декабре 1792 г. он провел там несколько
недель. В замке Егерхоф, в котором хранятся труды великого
писателя, эпоха Гёте прослеживается со времени его рождения.
Находившийся на близком расстоянии от поместья замок
Пемпельхоф - здание в стиле рококо, естественно, оказался в
поле зрения Гёте. В 1811 г. в замке несколько дней жил Наполеон.
В XIX в. по настоянию Гогенцоллернов замок был превращен
в мирское учреждение католической церкви. Далее замок
использовался органами командования французских оккупационных
властей и руководством евангелической церкви Рейнланда. Во
время Второй мировой войны, вплоть до разрушения
бомбардировками в 1943 г. внутренней части города, дворец занимала
местная нацистская администрация. Здесь и развернул свою работу
мемориальный комплекс. Восстановление помещений для него
стало своеобразным символом того процесса, о котором в своем
произведении «Штехлин» писал Фонтен: «Все старое,
претендующее на традицию, должно жить, а для создания всего нового
мы должны жить и работать».
КРАСОТА ЖИЗНИ И ВЕЛИЧИЕ ВОЗРАСТА ГЁТЕ
В РОМАНЕ Т. МАННА «ЛОТТА В ВЕЙМАРЕ»
22 сентября 1816 г., когда в Европе уже закончилась
война, в Веймар из Ганновера прибывает вдова. Ей чуть более 50 лет.
Зовут ее Шарлотта Кестнер. В поездке ее сопровождает дочь
Клара. Став вдовой 16 лет назад, Шарлотта посещает с длительными
визитами свою сестру Амалию, муж которой Ридель носит чин
надворного советника. Овдовевший 6 июня того же года Гёте,
услышав о ее приезде, пожелал принять ее. Благодаря этому
случаю ставшая актуальной личность ускоряет публикацию «Поэзии
и правды». Вдову совместно с дочерью и семьей Ридель Гёте
приглашает на обед 25 сентября. О предыстории, как и о самой
встрече, мы узнаем из письма Клары Кестнер ее брату от 29
сентября. Гёте, который незадолго до встречи перечитал своего
«Вертера», благодаря Риделю и сыну Августу был соответствен-
23

но подготовлен к встрече семьи. Через три дня Гёте узнал об этом
через дядю Шарлотты и специальным посланием пригласил
его и других членов семьи на обед. Как утверждает Клара, мать
хотела бы видеть его наедине, но для Гёте этот приезд был
большим событием, и они дали свое согласие. Особая роль, которой
добивается Шарлотта в день их посещения, не нашла своего
реального исполнения.
Мать, как сообщает далее Кара, была также не полностью
подготовлена к этому событию. В свою очередь, великий человек
выслал нам свой экипаж для переезда во дворец. На лестнице
внизу их встретил его сын. В прихожей Гёте сам вышел навстречу.
Его узнали только благодаря сходству с портретом. Его первые
слова были таковы, как будто он видел мать еще вчера: «С Вашей
стороны очень благородно, что Вы меня не обошли, и что не я
пришел к Вам первым». Потом он сказал: «Вы много путешествуете»
и другие подобные вещи. Мать представила меня. После этого он
задал мне несколько вопросов по поводу нашей поездки, а также
о том, была ли я когда-нибудь в данной местности. В ответ я, не
постеснявшись, сказала о своих впечатлениях. После этого мы
сели за стол, к которому он подвел мать, и потом сел подле нее.
Напротив него расположился дядя, рядом с ним - я. Так как я
сидела от него очень близко, от меня не ускользнуло ни одно его
слово, ни один взгляд». Клара, смотревшая на происходящее с
волнением, чувствовала отсутствие сердечности. Она делает вывод:
«Но все разговоры, которые он вел так обычно и небрежно,
вызывали во мне дерзость сказать, что, когда я слышу его речь или
я разговариваю с ним, я не ощущаю ничего особенного.
Постоянная его вежливость по отношению к матери и всем нам
подчеркивала его схожесть с надворным советником. Дядя извинил его,
когда я высказывалась о нем свободно, со всей откровенностью
и нарочитой глуповатостью. В тот день он продемонстрировал
и высокую духовность. Все сказали, что он был таким любезным,
каким его никогда не видели». После обеда Гёте оказался еще
и деловым, приказав принести альбом с рисунками Шарлотты.
Перед обратной поездкой гостям показали дом на Фрауенплац.
Сын, игравший роль наблюдателя, кажется
незначительным человеком. «У него глаза как у отца, узкий лоб и в целом
24

довольно приятная внешность. Он был очень предупредителен с
матерью, повел ее в сад через кусты, начинавшиеся сразу за домом,
куда и мы последовали. Сад не очень большой, но вход в него
очень красивый. Он покрыт листвой, которая начинается от дома.
Сад примыкает к комнате, где было выставлено много бюстов
знаменитых писателей нашего времени и членов семьи герцога.
Там же стоит бюст Гёте и его супруги, о которой мы слышали
неприятные вещи. Об этом я хотела бы умолчать. Слава богу, её
нет в живых. Тем не менее, по всем признакам, он с любовью
заботится о ее памяти».
Изображение встречи с Гёте разочарованных матери и
дочери связано также с упоминанием посещения театра. Тем самым
мы коснулись почти всех основных реалий, послуживших Томасу
Манну при написании романа «Лотта в Веймаре».
Общее довольно тусклое впечатление смягчается после
письма Клары от 14 октября своему брату: «Гёте мы больше не
видели. Он по-прежнему страдает от подагры правой руки.
Восемь дней назад он написал матери приветственную открытку,
с сожалением отметив, что из-за болезни не может ее видеть
чаще. Одновременно он предложил ей свою ложу в театре и экипаж
для ее поездки. Это он сделал через канцлера Мюллера, сказав,
что ей трудно будет получить место в театре, о чем она ему
рассказала. Возможно, сегодня мы будем видеть его в маленькой
компании у Мюллера, который хотел пригласить его лично».
Было еще несколько салонных встреч, во время которых веймарское
светское общество нашло случай отметить склонность Шарлотты
к потряхиванию головой.
Письмо от 4 октября, в котором Шарлотта пишет одному
из сыновей о «встрече с великим человеком», которому
посвящено несколько общих штрихов и передается впечатление в целом:
«Я снова познакомилась со старым человеком, который, если бы
я не знала, что это был Гёте, едва ли произвел бы на меня
приятное впечатление. Да, ты знаешь, как я ждала этой встречи и
обещанного нового знакомства. Он был очень любезен. По своей
консервативной привычке он стремился сделать мне приятное.
Он с интересом вспомнил тебя и Теодора, попросил сына
показать растение, присланное ему Теодором. И, что меня особенно
25

тронуло, с большим интересом говорил об Иоганне Штиглице.
Он нездоров и поэтому не выходит».
Новая встреча между некогда любившими друг друга,
которые были разделены глубочайшими пропастями, относится к
вариантным мотивам всемирной литературы. За этой встречей
может последовать сама смерть. Об этом, например,
свидетельствует мифология Орфея и Эвридики, которой Коктей в «Орфее»
придал характер сюрреалистического образа. В «Битве при
Гастингсе» Гейне грешная Эдит Шваненхальз купается в море крови,
чтобы найти труп своего любимого короля. Применительно к
немецкой трагедии следует упомянуть также рассказ о давно
забытом горняке, который появился 50 лет спустя и был опознан
своей невестой, поскольку он был законсервирован в медном сосуде
и остался без изменений. Среди романтических рассказов о
«такой вечной любви» широкой популярностью пользовался рассказ
Иоганна Петера Хебельса «Неожиданное свидание». Отчуждение
в качестве альтернативного варианта смерти появляется,
например, в лице возвратившегося из России Бекмана в рассказе Бор-
херта «На улице перед дверью».
Неподавленный стимул к свиданию также может быть
выражен в различной форме. Так, роль мести Эдмонда Дантеса,
которая присутствует у Дюма в «Графе Монте-Кристо», играет
справедливость у Клары Заханассиан в произведении Дюррен-
матта «Посещание старой дамы».
При такой широте вариантов мотивации Томас Манн не
мог пренебречь безобидно-юмористической манерой. Об этом он
говорил во время встреч со студентами в Принстоне. В лекции
о «Вертере» Гёте в ноябре 1939 г. Томас Манн делает свое
заключение по поводу фабулы, на которой основывался роман «Свидание
личного характера». Старая дама, которая была моложе писателя
лишь на четыре года, приехала в Веймар, где ее сестра была
замужем. При этом она поставила Гёте в известность о своем
прибытии. Это была Шарлотта Кестнер, урожденная Буфф. На самом
деле Лотта из Ветцлара была Лоттой Вертера. Тогда она и ее муж
опасались компрометации и очень страдали от этого. Однако
теперь, по мере развития событий, она скорее гордилась своей
ролью в качестве главной героини ставшего таким знаменитым
молодого мужчины.
26

Ее появление в Веймаре произвело такой интерес,
который совершенно был не нужен старому Гёте. Его
превосходительство пригласил жену надворного советника на обед и
обращался с ней с такой откровенной куртуазностью, которая
встречалась только в письме, о чем она написала одному из своих
сыновей. Это - трагикомический, человеческий и литературно-
исторический документ.
В своей лекции в мае 1940 г. Томас Манн варьирует перед
тем же кругом слушателей собственные интерпретации мотива,
акцентируя при этом комические моменты. При этом Манн
признается аудитории, что «подумывает над иным», а именно о
превращении романа в театральную пьесу.
В автобиографической лекции автор, родившийся
несколько десятилетий спустя после смерти Гёте, указывает на
корни, связывающие роман с прежними интересами и планами. В то
время как собственно фазы подготовки и завершения романа в
декабре 1936 г. и публикации его в 1939 г., дополненного
дневниками, материалами рукописи и благодаря рабочим записям,
хорошо прослеживаются, предыдущие истории, некоторые подходы
к теме остаются непроясненными. Годы учебы со «всеобщим
классиком» Гёте определяются произведениями вплоть до появления
рассказа Шиллера «Трудный час» (1905). До ознакомления с
публикациями о Гёте перед изучением его произведений, как он и
предполагал, понадобился просмотр прежнего текста.
Томас Манн по-прежнему с интересом продолжает читать
«Беседы» Эккермана, которые знакомят его с жизнью последнего
десятилетия Гёте и посвящают его в основные идеи великого
немца. Другими материалами служат ему высказывания о
творчестве Гёте в произведениях Гейне, Берне и Ницше. Томас Манн
знакомится также с работами литературного критика того
времени из Дании Брандеса. Используя обширную литературу,
он проводит исторические параллели между эпохами Наполеона
и Фридриха II.
Перспектива Томаса Манна была недалека от шиллеров-
ской. Последняя помогла ему преодолеть кризис и уяснить смысл
величия и божественного значения в период работы над «Вал-
ленштейном». Томас Манн в это время предпочитает
выслушивать о Гёте «других умных людей, чувственных, божественно не
27

сознающих, рассуждающих о тех в Веймаре, которых он любил,
хотя и с оттенком отчуждения». Это «другое» давалось Томасу
Манну легче. Он мог успешно отделять познание и творчество,
свободно, хотя и напряженно, создавать сложное. Но если
творчество было даром Божьим, то познание - геройством, а оба этих
качества были и от Бога, и от героя. Сильный импульс этой
конфронтации, которую Томас Манн приобретал изданием книг,
исходил для него в тот период, когда он начал «Смерть в Венеции».
В своих заметках он даже составил альтернативный план «Гёте в
Мариенбаде». Задумана была «Элегия в Мариенбаде» с
вступительными стихами:
На что лее я должен надеяться при свидании,
От этого еще нераскрытого в Цвете дня?1
Именно эти слова должны были послужить фоном для
раскрытия чувств Гёте, переживаемых к фрейлин Ладе в 1814 г. и
нашедших потом отражение в многотомных изданиях его
произведений эпохи Бидермайера. Но, по-видимому, предполагалось
также и обращение к иным идеям творчества писателя.
Фаза интенсивного занятия Томаса Манна наследием
великого немца совпадает с началом Первой мировой войны, в ходе
которой Гёте становится для него представителем немецкого
понятия культуры. В лице короля Пруссии, который в эссе
«Фридрих и большая коалиция» представлен в качестве претенциозного
демонического гения, в мыслях о войне Манн отодвигает
позицию Гёте в сторону, отдельную от цивилизованного западного
мира. Однако искусство, которое в 1914 г. определяется как «все
культуры», трактуется как «сублимирование демонического».
При этом Гёте становится «демоническим немцем» и
«культивированным сыном природы», среди которой он «когда-то жил».
Расширенное до справочника по особому немецкому пути эссе
«Взгляда аполитичного» ориентируется на Гёте в качестве
личности национальной идентичности. Но лишь в первое половине
Опубликован 50 лет спустя после смерти писателя. Прим. переводчика. Цит.
по: Haupt- und Nebenwege zu Goete. S. 27.
28

1920-х гг. дело доходит до резкой конфронтации, которая
одновременно освобождает Гёте от националистической узости.
Появившиеся в 1921 г. в новом издании Римера
«Сведения о Гёте» отражаются в различных форматах. Эссе «Гёте и
Толстой» подчеркивает уже воспитательный момент, хотя в нем
писатель еще представляет Гёте как воплощение немецкой
«политики свободы рук». Предвосхищение мира представлений
романа Гёте наглядно иллюстрирует раздел «Места поклонения».
Всемирная привлекательность таких «мест поклонения», как
Веймар или Ясная Поляна, контрастирует с конкретным
впечатлением: «...Во многих случаях великое мгновение превращается в
холодное разочарование». В качестве примера предостережения
они собраны в разделе «Места прощения». «Местам привлечения
мирового значения такой исповеди, как Веймар или Ясная
Поляна, противопоставляется конкретный опыт других встреч». В
качестве примера «охлаждающих» воспоминаний подобных сцен
приема и чествования писатель ссылается на воспоминания
актера Фридриха об одном из таких холодных приемов. «Вся фигура
Гёте, - пишет он, - преставилась мне застывшей и строгой, и
напрасно я искал в его лице черту, которая бы напоминала мне
автора «Страданий Вертера» или «Годов учения Майстера».
Совершенно разочаровывал холодный прием, особенно на фоне
всех моих ожиданий. Недружественная атмосфера отталкивала...
Я бы охотно сказал лично Гёте: «Вы бесчувственный патрон. Вы
не могли написать «Годы учения Вильгельма Майстера». Но я не
высказал этих слов».
Этим же предваряется основная сущность личности и
атмосферы, в которой полностью отсутствует интимная сторона
мотивации Шарлотты Кестнер. В послесловии к «Избранным
родственным связям» (1925) эта фаза осмысления специально
подчеркивается. Книга в целом, отмечается здесь, хорошо
подходит для того, чтобы, с одной стороны «представить идеальную
транспарентность характеров в свете мыслительной
деятельности», а с другой - на примере «отрешенного чувства» убеленного
сединами человека в отношении молодой жизни поставить под
сомнение проблематичную «нерелигиозность» Гёте.
29

Идиллическое, безмятежно мирное настроение
постепенно выливается «в зримо-чувственное окончание...». Эта
интерпретация получает рельефное отображение в концовке романа,
когда Гёте прощается с Лоттой: «В моем покоящемся сердце
дорогие образы. Вы должны успокоить меня». Тем самым
возникает почти дословная перекличка с «Избранными родственными
связями».
В конце 1920-х гг. у Томаса Манна вызрел план
биографической работы. В письме к историку Эрнсту Бертраму в
декабре 1930 г. он сообщает: «уже несколько месяцев назад в разговоре
с Фишером и его зятем» он «заигрывал» с мыслью написать
книгу о гётеведении. Контрдовод он формулирует сам: текущая
конъюнктура и желание продолжать работу над «Иосифом».
Последний аргумент против «плана Гёте» являлся
определяющим. В 1932 г. «план» вместе с торжественными речами о
Гёте и характеристикой его карьеры как писателя буржуазной
эпохи (вместе с некоторыми отрывками) появляется в печати.
Однако книга о Гёте оказалась ненаписанной. По замыслу автора,
по сравнению с работами Гундольфа и Эмиля Людвига, его
биография Гёте должна была по своему содержанию получить
профиль интеллектуального романа, а не просто быть
фактологическим повествованием. Принципиальное требование, основанное
на субъективной перспективе для историка литературы, сводится,
как показывает пример «Лотты в Веймаре», к дуализму. С одной
стороны, необходимо отдавать предпочтение старому Гёте, с
другой - сосредоточить внимание на разработке изучения всей его
жизни.
В торжественной речи, в которой первые десятилетия
нового времени объявлены «эпохой Гёте», Томас Манн
одновременно говорит о «юмористической картине гражданственности»,
которую демонстрирует Гёте. Он, например, заботился «о
хорошем питании и напитках» и организовывал обеды в трактире
«Тельтовер Рюбхен». Литератор и исландский путешественник
Мартин Фридрих Арендт, повествует о своих впечатлениях за
столом: «Есть очень хорошая жареная баранина с салатом из
огурцов». И после дегустации многих блюд добрый Арендт,
невзирая на доброту, заставляет испытать себя смесью бульона с
огуречным соком. Он поднимает тарелку обеими руками, подно-
30

сит ее ко рту, но в последний момент на него находит страх и он
вопросительно смотрит на хозяина, ожидая его разрешения. И
благовоспитанный хозяин с полным пониманием относится к
желанию гостя. Со всей сердечностью он просит гостя не стесняться.
И когда видит его хлебающим бульон, «не допускает
наступления молчания, которое могло бы удручающе повлиять на
принятие пищи».
Существенный интерес в этом плане представляет также
следующий комментарий Томаса Манна: «При этом он должен был
выглядеть как на картине Джорджа Даве, относящейся к 1819 г.
Последнюю я всегда почитал, как наиболее близкую к жизни,
наделял мягкими чертами - глазами полными детского лукавства,
следами глубокой и испытанной опытности,
благожелательностью ко всему человеческому...».
Комбинация обеда в январе 1809 г., изображенного на
картине 1819 г., отсылает нас ко времени романтической поры
1816 г. Наряду с биографическими данными и эссеистской
реализацией нужно также отметить поэтические достоинства Гёте. 19
ноября 1933 г. Томас Манн записал в своем дневнике:
«Содержание новеллы и посещение театра старой дамой Буфф Кестнер в
Веймаре вновь ожило в моем сердце. Вместе с идеей о Фаусте
оно составляет творческое восприятие».
Высокая оценка творчества Гёте, воля к работе с учетом
собранного материала были налицо. Что еще требовалось автору
для продолжения работы прерванного в 1936 г. романа «Иосиф»?
Кроме того, как эмигрант Томас Манн не мог особенно
распространяться о доме Гёте - недостаток, который он
болезненно воспринимает во время своей речи в Веймаре.
Соприкосновение с авантюристической идеей игры в идентификацию с
Иосифом и мыслью о Гёте не покидало его с декабря 1930 г.,
одновременно с желанием связать все с поставленной задачей. Но
решающую роль сыграли политические условия. 1936 год стал
для Томаса Манна временем принятия решения никогда не
изображать в качестве альтернативы национал-социализму дом Гёте,
а также больше никогда не использовать в политическом плане
творческий успех. Его цель была иной - попытаться за границей
активно конфронтировать с новым террористическим режимом.
Для этой новой фазы «Иосиф» должен был послужить удобной
31

формой. Для самого автора работа в 1930-е гг. над творчеством
Гёте явилась мостом к установлению связей с мировой
общественностью.
Если бы в последние годы Веймарской республики Томас
Манн реагировал на национал-социалистические сборища с
использованием произведений Гёте, в эмиграции ему было не по
себе. В Тюрингии нацисты открыли центр своего движения, а
гостиница «У слона» стала любимым местом пребывания фюрера во
время его посещений. Поэтому книга о Гёте могла стать
символом очищения. В его планы входило показать портрет поэта -
репрезентанта Германии. Одновременно ему как эмигранту
приходилось подтверждать собственную идентичность, выраженную
в форме немецкого языка и немецкой культуры.
Актуализирующие черты романа характеризовались
также некоторыми штрихами более глубокого осознания проблем
освобождения страны. К какому-либо историческому
приукрашиванию этот опыт у Томаса Манна не имеет никакого
отношения, а отрицательные черты образа Гёте и принадлежности к
немецкой национальности, подвергнуты им критике. Эти углы
зрения иллюстрируются также и историческими уроками. Томас
Манн предпосылает роману эпиграф из «Западно-восточного
дивана», где герцог Карл Август оказывается по признаку
«грохочущего барабана» на одном уровне с другим «трансвыдуманным»
«рейхом».
Благодаря всем звукам и грохоту барабанов
Стремитесь наш призыв провозглашать на всех путях!
Совершенно не страшно нести его живым.
Пусть длится жизнь в тебе надолго
В угоду Рейху твоему!
Соответственно, роман предназначался после окончания
войны для поддержки иных немецких традиций. Не случайно он
вышел в 1946 г. в качестве первой книги Томаса Манна по
лицензии. Автор с благодарностью отмечал, что после войны он
удостоился приглашения выступить в Веймаре с докладами о романе.
32

Переводы за границей и успешные театральные
постановки седьмой главы сделали роман той базой, на которую
опиралась уникальная позиция Томаса Манна в послевоенное время.
После романа о Гёте Томас Манн - прежде всего в речах 1949 г. -
снова выступил с разбором творчества Гёте, причем картину
дополнили лишь немногие штрихи, например, в связи с анализом
литературы второго ряда, в том числе Фрица Штриха и Баркера
Фэрлея.
Влияние работы над романом о Гёте ощущается, тем не
менее, на части повествования о Феликсе Крулле.
Подтвердилось, таким образом, то, что сказал автор в одном из своих
интервью в октябре 1940 г. Представитель компании «Колумбия брод-
каст» Джон Т. Фредерикк спросил тогда Томаса Манна о
дальнейших произведениях о Гёте. Ответ - тщательно взвешенный -
он получил в письменной форме: «No, that is a thing, that can be
done only once /1 shall never loose my preoccupation with, Goethe
but further books on him are out of the question for me». «Нет, это -
вещь, которая может быть сделана только однажды. Я никогда не
утрачу свой интерес к Гёте, но новые книги о нем были бы мне не
по силам».
Для выявления художественной формы и содержания
бытия Гёте Томас Манн выбирает метод исторического
повествования о события, времени и условиях 1816 г. в Веймаре. Именно
они описываются в его романе.
В основном автор нацелен на то, чтобы представить
действительную картину жизни Гёте. Но при этом он не
останавливается перед использованием чисто авторской фантазии, в
частности, при рассказе о пребывании Лотты во дворце и
воспроизведении проходивших там бесед. Его, в первую очередь, интересует
внутренняя истинность образа Гёте, чему подчинено и
изображение деталей даже в частностях. Для его описаний характерны
достаточно откровенные, загадочные цитирования и конкретные
детали, призванные создать впечатление полной достоверности.
Дольф Штернберг считает, что такая манера поразительна на
фоне возбужденных споров послевоенных лет. «В самой же книге, -
пишет он, - ничто не искажено, хотя все ситуации являются
вымышленными». Автор, по словам Штернберга, допустил лишь
33

минимальные погрешности в деталях, при этом он никогда не
стремился к сознательному отклонению от истины.
Создается впечатление своеобразного фотореализма,
стремящегося обеспечить равновесие между фотографическим
отражением действительности и сверхточной символики искусства.
Портрет Гёте оказался исторически достоверен; при легко
раскрываемой целевой установке эмигранта решительное
преобладание получают психологические констелляции.
В центре седьмой главы, внешне посвященной
курортному быту, развертывается монолог, через который к нам
прорываются рефлексии, ведущие в конструктивное ядро романа.
«Великолепны чудесные места этих разрушенных стен, как и их
возраст, великолепно смеющееся отображение вечной доброты,
когда человек получает удовлетворение и, когда она сама
направляет его, в мыслях он с ней един, и Ваше становится также и Его.
Ты становишься старше. Затем стариком. На все смотришь
благожелательно, но и скептически, особенно на молодежь, на
воробьиную стаю. Хотел бы ты вновь стать молодым, таким же
воробышком?» Написал «Вертера» воробей со смешной
наблюдательностью, и это уже было что-то для его лет. Но надо жить и
после этого, становиться старше. Это как раз то, где похоронен
музыкант. Весь героизм кроется в терпении, в воле жить и не
умирать, именно в этом смысл, а величие приходит только с
возрастом. Молодой человек может быть гением, но не великим.
Величие проявляется только при власти, значимости в течение
длительного времени и с мудростью возраста. Власть и дух - это
возраст и величие. А также в первую очередь любовь. Что такое
любовь юноши против духовной власти любви возраста? Что это
за воробьиный праздник любви молодежи, с обманным
надувательством, которому поддается прелестная молодежь, если ее
любовь избирает и поднимает величие возраста, если благоволит
ее нежности с огромным духовным чувством - все это против
розового счастья. В чем, основываясь на жизненном опыте,
упрекает ее возраст, когда юность любит! «Будь благодарна вечная
доброта! Все становится прекрасней, значительней, выше и
торжественней. Итак, вперед!»
34

Формальные категории, как, например, «блеск жизни»
или «величие возраста», получают здесь свое углубленное
раскрытие, выходящее из взаимозависимости прогресса и декаданса
и относящееся к основам мировоззрения Томаса Манна. Потеря
жизненной энергии Ханно Будденброком и его уход благодаря
художественному дару из мира торговцев, случай с Иосифом
среди пастухов и его последующее возвышение в блестящем
Египте дополняются в романе о Гёте физическим упадком
возраста и компенсирующим развитием его величия.
Соответственно, понятию гения Томас Манн придает в
процессе развития второстепенную роль. Оно отказывается от
поддержки популярного культа, которому вместе с иррациональным
романтизмом придается политически влиятельная коннотация.
Эта концепция отличается от ницшеанской: Ницше
отдавал предпочтение позднему Гёте и при том тяготел к
обобщающему подходу. Привязка феномена величия к конкретной
личности придает натуралистический фон всему отображению, вводит
миф в процесс рационализации западных сообществ.
Изменяемость Гёте в выборе объекта любви конкретно отделяет его от
других действующих лиц. Желание Лотты нового свидания
выглядит почти гротеском, в то время как в разговоре с самим собой
стареющий Гёте признается в жизненной необходимости для
него близости с Марианной Виллемер. Данная мысль есть
выражение естественного поощрения, дань омоложению благодаря
опыту любви. Личная любовь содействует ремифологизации. Так что
между полюсами величия и заурядности возникает
многоаспектная, во многом поучительная система.
Стефан Цвейг, также пользовавшийся горькой
привилегией эмигранта, писал о романе Томаса Манна: «Это истинно
немецкая книга, лучшая и наиболее совершенная из всех, которые
за многие годы были написаны на нашем языке». И дальше он
уточнил свое впечатление. «Это - изображение реальности и
одновременно захватывающий внутреннее побуждение, которого
даже отдаленно не умел достигнуть какой-либо другой роман».
Мельчайшие детали выхвачены из самой земной жизни, точно
соблюдены и сохранены. Но постепенно они бледнеют перед
мощью явления.
35

Название романа предполагает доверительную речевую
связь с Веймаром, так что читатель самостоятельно ощущает
взаимосвязь между творчеством Гёте, в первую очередь с Лоттой
в Веймаре, и знанием «любовной жизни» Гёте. Об этом Томас
Манн напишет в 1948 г.: «Знание его любовных дел является
обязательным, в буржуазной Германии это обстоятельство было столь же
важно для изучения, как и аналогичное у Зевса». Гессе в «Драме
о хрупкой жемчужине» упоминает о «вкусе эпохи» и о
читавшихся «лекциях о творчестве Гёте», где рассказывалось о том,
как он «в голубом фраке выходил из коляски и соблазнял
девушек в Страсбурге и в Ветцларе». Так что ассоциативные линии
темы Лотты также открывают подходы к раскрытию образа Гёте
в романе.
Анализ романа о Гёте характеризуется шириной и
глубиной. Автор касается и завершенных элементов, и еще
возникающих, задуманных, планируемых. Важен также и сам процесс
рассказа. Одновременно он охватывает повествовательную прозу,
лирику, драму с той же естественностью, что и формы
изображения. Вертер и Гёте в период пребывания в Имперском Суде
Ветцлара обнаруживают далее ряд специальных примет времени:
Лотта в ходе ее посещения одета в платье, в котором вначале ее
увидел Гёте; демонстративное отсутствие у нее шлейфа также
должно было показать ее молодой девушкой, желавшей
совершить путешествие в «страну молодости». Она специально
указывает, что в романе писем речь идет о черных, а не о голубых
глазах, то есть ставит под сомнение идентичность.
Использование приема «двойной оптики», которому
Томас Манн приписывал наивысшую эффективность, для самого
Гёте было лишь ступенькой на пути к величию: «Как будто еще
предстоит расти сорок четыре года, после того как в 24 года
написан «Вертер», не вырастая из поэзии».
Среди других работ Гёте второе произведение «Западно-
восточный диван» заслуживает особого упоминания. Это -
большое собрание лирики. Оно вышло в свет в 1819 г., а в 1827 г. при
издании оно было значительно обогащено. Конкретное начало
было положено изданием избранных стихотворений для
Дамского карманного календаря в 1817 г. в издательстве «Котта».
36

Портрет Гёте у Томаса Манна в связи с этим получил два
важных биографических штриха. Один из них - отображение
творческого потенциала поэта ко времени посещения Лотты и
описание двух поездок по Рейну сразу после военных действий
1814-1815 гг. В центре впечатлений была встреча с Марианной,
которая, как станет известно несколько десятилетий спустя,
содействовала внесению небольших изменений в некоторые стихи
для «Дивана».
В центре романа Томаса Манна закономерно оказались
оба произведения, поскольку они своеобразно отразили две
стороны самой натуры Гёте, перемены в нем и одновременно
сходство типов обеих женщин, которых он любит. Наиболее
отчетливо это показано на примере ревности Лотты к Фредерике Брион,
дочери священника из Зезенхайма. Утешая Лотту, Гёте говорит
ей: «Зеркальное отражение» и «другая ты» и поясняет
«возникшее единство во многом»: «Ты и она, вы - единое целое в моей
любви и в моей виновности».
В своей лекции о гётевском «Вертере» Томас Манн
описывает тип Лотты: «Она мила, голубоглазая блондинка, с открытым
характером, без особого образования, но по-здоровому тонко
чувствующая, по-детски открыта и к тому же серьезна». Уже в
окружении сына Гёте Августа этот тип был заявлен открыто,
поскольку в лице своей невесты Оттилии сын избрал «тип своего отца».
Возможно, особенность этой девической прелести
присуща умнице Адели Шопенгауэр, в которой, в свою очередь, можно
разглядеть черноглазую светскую даму Максимилиану фон Брен-
тано. В разговоре между Лоттой и Августом, «молодым Гёте» в
«современном образе», Томас Манн показывает тип
идентификации и специфичности близкородственных отношений. В свою
очередь, Оттилия предстает в виде Лотты в образе «дочери»,
делая Августа почти своим сыном и тем самым создавая странно
переплетающиеся отношения.
Другой компонент относится к любви Гёте к Фредерике
как женщине «из народа» вследствие социальной
дифференциации. Ее «нарциссоподобная», вызывающая эротика
акцентируется благодаря пришельцу из блестящего, но чужого общества.
Смягчается ли все это в его осознании роли «третьего в союзе»
как у Лотты и Кестнер, у Максимилианы и Брентано, у Мариан-
37

ны и Виллемер? Сближение вынуждает сохранять любовь и,
наконец, быть любимым и заставляет пережившую вину
представить в виде компенсации в творчестве. В драме «Гец фон Берли-
хинген» или «Клавиго» в качестве Эгмонта или даже Фауста
подвергается в какой-то мере искушению.
В качестве «страшного суда» за предательство любви
произведение одновременно несет на себе отпечаток
разочарования в связи с тем, что остаются «не охваченные чувством
любимые женщины». К этому также относится «шаг к чувственной
решительности» в ходе выбора своей жены Кристианы.
Вначале Адель Шопенгауэр сообщает о том, что хотела
бы оставаться в стороне от «воинствующего национального
духа», который производит отрицательное впечатление
повышенного энтузиазма мужчины в пользу своего пола примерно с той
же грубой отчужденностью, с какой это делали спартанцы. После
этого сам Гёте вслед за Винкельманом приходит к «пониманию
гуманного смысла повадок ресторанного официанта», что и
подкрепляют легкие песенки, исполняемые в «Диване».
Томас Манн, который уже в «Волшебной горе» придал
категории времени центральное значение, ставит на видное место
«женщину-русалку», которая оказывается у него «ускользающей
и неверной», «пустой и скучно-смертной». Из-за своих гримас
такие женщины могут показаться ужасными теперь, по
сравнению с тем временем, когда их почитали. В связи с этим Томас
Манн формулирует дидактический императив:
Свои шестьдесят имеют час.
Свыше тысячи минут имеет день
Мальчик, стань пророком.
Все, что можно достигнуть.
Дидактическому императиву повиновались оба - Лотта
в роли домашней хозяйки и матери многих детей и Гёте в
возвеличении жизни благодаря духу. Это же возвеличение оберегала
его от болезненной оценки эпохи. Между тем, Лотта познает
«бессилие» своего времени перед «постоянно» обновляющейся,
непрерывно усложняющейся современностью.
38

Другим существенным творческим ключом, наряду с
«Вертером» и «Западно-восточным диваном», служат для нас
размышления Гёте, его внутреннее видение событий. Они
прослеживаются в седьмой главе. В этой главе содержится
характеристика продуктивных усилий, благодаря чему становится ясной
проекция на будущее. На «секретный архив», «Вальпургиев
мешок», в котором находятся стихотворения дневника и начало
«Фауста» со свадьбой Гансвурстена и Вечным Жидом, обратил
внимание Лотты уже сын Гёте Август, а сам поэт «держит в
секрете», без конца изменяет «негодные» тексты.
В сопроводительной эссеистике Томаса Манна для
существования «секретного архива» называются различные мотивы.
В 1932 г., в своей речи «Карьера Гёте как писателя» Томас Манн
акцентирует внимание на «личной тайне концепции»,
«психологическом аспекте личного и интимного», которые послужили
стимулом для Гёте. Опасность разговоров с третьими лицами для
творчества показана на примере фрагмента об Ахиллесе и плане
романа «Эгоист».
В лекции о «Фаусте» Гёте в 1939 г., опубликованной в
журнале «Maß und Wert» («Мера и ценность») вместе с различными
частями романа, встречаемся с объяснением «осторожного
умолчания» о его стихотворной деятельности, с «общей склонностью
к игре в таинственность», привязанной к эзотерическому
отражению «искусства». Во «внутреннем взгляде» учитываются также
такие соображения, сформировавшиеся уже на подготовительной
фазе. Это своего рода заготовки для дальнейшей обработки. Такую
точку зрения подкрепляет интерпретация трилогий Гёте о парии
(Paria Trilogie). Ее особая роль вытекает уже из того, что Томасом
Манном, как показывает дневник, вводится в рукопись в качестве
«дополнительного» материала. Проблема соблазнения предстает
в двойной перспективе: «невиновный становится виновным».
Возникает индийский сценарий «парадигмы всяких соблазнов
и вин». В нем женщина выступает как некая «кристальная пуля»,
превращающаяся в символ чистоты. Мотив соблазнения создает
переход не только к третьему тому «Иосифа». В нем жена Поти-
фора, соблазненная «бесстыдным» Иосифом, оборачивается не
столько «блудницей», сколько причиной для последующего
продолжения игры поменявшихся ролями личностей.
39

Здесь раскрывается также и тесная привязка к Шиллеру
и значение дружбы с ним для создания «Фауста». Одиночество
Гёте рельефно выступает на фоне утраты этого партнера по
беседам, с которым он был на «ты». «Если бы он был жив, если бы
можно было вернуть те десять лет нашего общения! Если бы он
был, он помог бы, дал импульс, обогатил бы духовно!» Тут сама
смерть Шиллера понимается как активизирующее начало, как
побуждающее качество. Тем самым делается и обобщение:
вскрывается симбиотическое содержание в художественном
творчестве как таковом.
При всей полярности характеров, как она отразилось, в
частности, в эссе Шиллера «О наивной и сентиментальной поэзии»
и в первых стихах о счастье, совершенно очевидна их взаимная,
глубокая симпатия друг к другу. Характерны теплые слова
признательности, которыми Гёте благодарит друга за «Телля»,
предоставленного для оживления работы опекаемого им театра. При
этом Шиллер сознает дистанцию, которая его отделяет от
«больного аристократа духа и убеждения», великого «чудака свободы»,
выступающего «человеком из народа», но в то же время «ничего
не понимающего» ни в народе, ни в Германии. Шиллер, этот
«благородный человек природы» усматривает в гётевском первом
проекте «Истории науки о цвете» масштабную картину космоса.
Он настаивает на завершении «Фауста» и до своей смерти
остается активным участником дискуссий с его автором.
Универсальность Гёте - широко признанный факт. Более
того, исследователями именно в универсальности усматривается
опасность чрезмерной деконцентрации. Но личность Гёте
обладает центростремительными силами, она не монополизируется
и не героизируется.
Простейший подход к критическим чертам характера Гёте
открывает уже его внешность. В противоположность
негативному изображению в постановке Мартина Вальзера Экермана, где
его внешний облик развенчивается как ложная красивость в
интересах ушедшего буржуазного общества, Томас Манн, оставаясь
убежденным в «возможностях неограниченного
самоосвобождения и самовыражения» буржуазного мира, дает взвешенную
оценку внешнему облику Гёте для различных временных фаз, но
40

преимущественно для начала столетия. В рабочих материалах
Томаса Манна сохранился рисунок, сделанный Гёте около 1810 г.
Характерная раскрывающая - но отнюдь не развенчивающая -
критика черт облика Гёте побуждает к выводу: личные слабости
несколько снижали его величие. В первую очередь, следует
упомянуть его выступление в пользу цензуры. Конкретно речь шла
о журнале Окена «Изис». Гёте высказался против
демократических тенденций столетия. В своей рецензии он выступил за
простой запрет в качестве средства давления. Содержание рецензии,
выдержанной в тоне уважения к духовной мысли Окена,
сформулировано в заявлении Гёте. Высказавшись за неполитическую
ориентацию прогресса, Гёте принял позицию чудовищно
«тормозящей силы», как выразился Людвиг Берне в своих «Письмах из
Парижа» (20 ноября 1830 г.), которые Томас Манн цитировал
в другом месте.
Вторая разграничительная линия представлена в споре
о солнечном свете: критике подверглось ошибочное
представление о солнечном свете - утверждалось, что он, этот свет, не
должен состоять из призматических спектров. Грубое начертание
природной методики дополняется критикой Ньютона. «На
грубый чурбан нужен грубый клин», или на языке Гёте «A corsaire
corsaire et demi» - так звучит девиз Гёте в подобных случаях.
Начавшись в июле 1794 г., их дружба прошла путь от
общения и сотрудничества к взаимопомощи, узнав Известие о
смерти Шиллера, полученное от круга его друзей, потрясло больного
Гёте. Он прибыл на погребение друга, которое состоялось
глубокой ночью 12 мая. «Полный отчаяния», Гёте описывает свое
душевное состояние в «Ежегодных известиях».
Опубликованные заметки Гёте в «Годовых и ежедневных
известиях», как выражение его душевного потрясения, позволяют
предположить, что проект художественных планов и взаимной
поддержки «Деметриус», прерванный смертью Шиллера, был
продолжен в духе их совместных обсуждений. После того, как
эта попытка не удалась, у Гёте возникает чувство, названное им
«печальнейшим одиночеством».
10 августа 1805 г. в театре Бад Лаухштедт под Лейпцигом
была поставлена драма под названием «Песни о колокольном
41

звоне». В ней прозвучало стихотворение Гёте «Эпилог по удару
колокола в честь Шиллера». Там были слова:
И слышу я в испуге колокольный звон среди ночи.
Как грустно слышать эти печальные звуки.
Возможно ли это? Так звучит душа нашего друга.
Не с ним ли соприкасалось наше желание?
И что может отнять смерть у достойного жить?
Ах! Как много отнят эта потеря у мира!
Ах! Как влияет такая утрата на его близких!
И плачет мир, а мы что разве не должны плакать?
Вначале у него было намерение к 10 ноября, когда
Шиллеру исполнилось бы 46 лет, написать стихотворение и поставить
драму «на смерть Шиллера». В ней наряду с аллегорическими и
мифическими персонажами должны были выступить герои из
трилогии «Валленштейн» и пьесы «Вильгельм Телль».
Боль, причиненная потерей друга, со временем не
ослабла, а еще более усилилась. Нет ничего более убедительного для
этого чувства, чем стихи, которые Гёте посвятил памяти
Шиллера. Он взывает к Шиллеру в жалобно-проникновенном тоне:
Он остается нам, хоть перед этим - прошло время.
Уж 10 лет, как он покинул нас!
Одновременно со скрытым почитанием в произведении
просматриваются размышления над обстоятельствами
последнего десятилетия его жизни и никогда не угасающее чувство
потери, хотя на первом плане - аналитическим мысли. Среди многих
фактов, зафиксированных Эккерманом, был разговор от 24 марта
1829 г. на тему: «Влияние демонов» и сохранение собственной
«направляющей воли». «При первом знакомстве с Шиллером, -
отмечает он, - мной овладевало как бы демоническое чувство: мы
могли раньше, могли позднее встретиться и идти вместе. Но
поскольку мы оказались в ту эпоху, когда уже я был в Италии, а
Шиллеру становится скучно от философских размышлений, это имело
значение и для обоих представляло большой успех».
42

В июле 1794 г. Гёте зафиксировал тот период, когда
началась их дружба - с 1817 г. Он считает этот момент «счастливым
событием», удачно совпавшим с «изучением работы Канта
«Критика чистого разума» и новым изданием «Метаморфоза
растений». Их обстоятельный разговор имел место в Йене с 20 по 23
июля 1794 г. на заседании Общества по изучению природы. Гёте
писал об этом: «Мы случайно вышли вместе, завязался разговор.
Он заинтересовался темой доклада, но четко и ясно и в
соответствии и с моим мнением заметил (мне понравилось), что
обсуждать природу по отдельным сегментам, было бы едва ли не
дилетантизмом. Я ответил на это, что природа остается неизвестной
посвященным и что наверняка могут быть методы рассматривать
ее не расчлененной по частям. Она является действенной и живой
в своем стремлении выделить отдельные части из целого. Он
хотел поговорить об этом поподробнее, однако не скрывал своих
сомнений. Он также не мог не признать, что оно, как я
утверждал, объясняется опытом. Мы прибыли к его дому, разговор
меня заинтересовал. Тогда я изложил метаморфоз развития
растений и попытался некоторыми штрихами изобразить перед его
глазами возникновение растений. Он внимательно слушал,
быстро все воспринимал, был очень сосредоточен. Но когда я
закончил, он покачал головой и сказал: «Это еще не опыт, это - пока
что идея». На это несколько огорченный Гёте ответил: «Мне
очень приятно, что, не зная об этой идее, я вижу ее глазами». Гёте
заметил также, что интерпретация его ответа могла бы стать
гипотетическим изображением события, которое имело место в
различных начальных формах.
Последовало приглашение Шиллера сотрудничать в
руководимом Гёте журнале. Из сотрудничества возникла
определенная потребность идти навстречу друг другу. После этого с учетом
свидетельства из дневника, сделанного Александром фон
Гумбольдтом 22 июля, речь пошла о другой встрече: «Вечером у нас
были на ужине Шиллер и Гёте».
При этом на первом месте были другие темы, о чем мы
узнаем из письма Шиллера от 1 сентября 1794 г. его другу
юристу Христиану Готфриду Кернеру. «Шесть недель назад мы вели
долгий и обстоятельный разговор об искусстве и форме искусст-
43

ва, обменивались идеями, к которым мы пришли различными
путями. В отношении этих идей обнаружилось неожиданное схожее
мнение. Тем более интересно, что они аргументировались
различными точками зрения». Письмо Гёте от 25 июля, в котором он
благодарит за подаренный материал, уже свидетельствует о
влиянии обеих встреч: «Примите мои дружественные пожелания
и будьте уверены, что я очень рад обмену идеями с Вами».
Обе темы - естественная мифология, с точки зрения Гёте,
и теория искусства, с точки зрения Шиллера - на первый взгляд
настолько далеко отстают друг от друга, что сообщение Гёте об
их объединении может быть принято за ошибку его памяти.
Однако если учесть возможность включения «Критики чистого
разума» Канта в этот разговор, то прямая связь окажется
возможной: последняя «Критика» Канта как раз тесно соприкасается с
телеологией органического мира. Между прочим, его ученик
Шопенгауэр критиковал этот опыт. Однако не только Шиллер, но и
Гёте изучали произведение Канта. Этот факт сравнительно недавно
был засвидетельствован и документально (Геза фон Молнар
«Критика Гёте учения Канта». Веймар, 1994).
В одном из отрывков «Биографических подробностей»
Гёте сравнивает свои отношения с Шиллером, с таковыми с
Фридрихом Генрихом Якоби. Он приходит к следующему
выводу: «С Шиллером, характер и черты которого совершенно
противоположны моим, я долгие годы общался. Наше влияние друг на
друга было таковым, что мы видели, где расходятся наши
мнения. Каждый придерживался своей точки зрения до тех пор, пока
мы совместно не приходили к одной и той же мысли или не
объединяли усилия для совместной деятельности». Этому
предшествовали напряженности, объясняемые со стороны Гёте
литературным соперничеством, а со стороны Шиллера - своего рода
«любовью-ненавистью».
Когда Гёте в 1788 г. возвращается из Италии, он
становится свидетелем успеха пьесы «Ардинчелло» Вильгельма Хайнзе
и «Разбойников» Шиллера, их «с равным восторгом встретили и
дикие студенты, и высокопоставленные придворные дамы». По
словам Гёте, «сильный, но не созревший талант попытался
воспользоваться этическими и театральными парадоксами, от кото-
44

рых сам я стремился освободиться, чтобы излить их бурным
потоком на все отечество». Здесь, возможно, со стороны Гёте имела
место попытка благодаря кругу друзей достигнуть
взаимопонимания. После переселения Шиллера в Веймар в 1786 г. и
назначения его профессором Кельнского университета такие приемы
стали беспредметными.
Более сложно складываются отношения Шиллера с
учетом последующей перспективы. Уже в школьные годы, будучи
мальчиком, он прочитал «Страдания молодого Вертера». В конце
декабря 1799 г., когда Гёте вместе с герцогом Карлом Августом
возвращается из своего второго путешествия по Швейцарии, он
становится участником празднования учреждения военной
академии.
Первая личная встреча благодаря фон Ленгенфельд
состоялась 7 сентября 1788 г. в Рудольфштадте. Как следует из
переписки с другом Кернером, Гёте после возвращения из Италии
стал более активно способствовать назначению Шиллера в Йену:
«Он делает это, - отмечает Кернер, - со знанием дела... Мне
кажется, это искреннее действие, основанное на высшем
удовольствии любви к самому себе» (2 февраля 1789 г.). Месяц спустя
Кернер смог ощутить еще острее чувство соперничества: «Этот
человек, этот Гёте стоит у меня на пути». Не удивительно, что
перспективы встречи, более чем формальной, оказывались
довольно слабыми.
Отношение к Французской революции, вначале
углубившей противоречия между Гёте и Шиллером, образует базис
взаимопонимания на основе «отказа от революционного метода и
исходя из программы социального содержания революции» (Георг
Лукач). В порыве к личной дружбе возникало постоянно ядро
веймарской классики.
Общий путь реформ - будь то благодаря красоте свободы
или разработке закономерностей между скульптурой и
естественной наукой - сделал возможным создание в Веймаре
скульптором Эрнстом Ригелем памятника обоим выдающимся деятелям
культуры. Его органическая часть - редактируемые Шиллером и
Гёте «Времена года» и «Пропилеи». Они были ориентированы на
баллады, причем «Ивиковы журавли» обязаны своим появлением
инициативе Гёте. Так же обстоит дело с публикацией «Вильгель-
45

ма Телля», тогда как возвращение к «Фаусту» произошло
благодаря настояниям Шиллера. Взаимная поддержка была оказана
«Валленштейну», который вследствие совета Гёте был расширен
до трилогии. То же самое было сделано с «Годами учения
Вильгельма Майстера»: после его основательной критики Шиллером,
он был подвергнут значительной доработке.
Для Шиллера, с его пьесами большого объема,
предоставленная Гёте как руководителем театра сцена имела огромное
значение. О том, какое доверие испытывал к нему Гёте, дает
представление сделанная им переработка пролога к «Валленштейну»,
а для Шиллера - участие в редактировании «Эгмонта» и «Гетца».
В то же время дружба встречала и препятствия - причиной того
Гёте называл «различие наших индивидуальностей», а также
«незавершенную зрелость» обоих авторов.
В письме к Л.Ф. Шульцу от 3 июля 1824 г. Гёте писал:
«Наша совместная дружба и взаимные стремления приносили
радость, которая, к сожалению, часто сопровождалась и
огорчениями, жалобами и неудачами дня. Однако благодаря им всегда
открывалась истинная картина окружающей пестрой земной
жизни. «Корреспонденция идет непрерывно с 1794 по 1805 гг. В
первые годы она особенно отличалась обилием и обстоятельностью.
Со временем ее направленность несколько выровнялась, мы
живем теперь в одном месте, и из писательских связей осталось
немного». Дистанция в отношении публики, которая неоднократно
появляется в качестве проблемы в переписке, оставалась весьма
значительной. У Гёте она связана со служебными делами, у
Шиллера - с болезнью. О своеобразном взаимном обогащении
дружбой свидетельствует фраза из произведения Шиллера «Счастье».
Эта фраза была опубликована в 1799 г. в «Альманахе муз». Она
звучит так: «Все величайшее свободно нисходит от богов».
46

ГЁТЕ В ОЦЕНКЕ ГЕНРИХА ГЕЙНЕ
«Боги ушли, Гёте умер. Он умер 22 марта истекшего года,
когда наша земля потеряла ряд своих величайших людей. Как
будто смерть в этом году вдруг стала аристократичной, как будто
она захотела особо отметить знаменитостей этой земли, посылая
их одновременно в могилу». Эти слова Гейне, опубликованные в
его обзоре новой германской литературы, указывают на целую
пропасть в ней, разверзшуюся со смертью Гёте. Для большинства
писателей тут возникает опасность эпигонства. От нее отчетливее
всего освобождаются авторы, подвизающиеся на поприще
политического прогресса. Если они находились в революционном или
либеральном лагере, как, например, молодые литераторы из группы
«Молодая Германия», они смогли без труда отреагировать на
политическое развитие после французской Июльской революции,
охватившее и страны Германского союза. Не так просто
пришлось, в отличие от них, авторам, отдавшим предпочтение
реформам, среди которых, к примеру, выделялся Айхендорф с его
рассказом «Замок Дюран». Проще всего было литераторам,
подобным Гейне, который еще за несколько лет до этого придал
своему прогрессивному мышлению политическую окраску.
Поэтому он уже рано понял значение «наследия», собственно,
вопроса о том, кто после смерти Гёте сможет «унаследовать»
доминирующую в литературной жизни Германии фигуру.
Его размолвка с графом Августом фон Платеном,
которого он критиковал в «Банях Луки» как гомоэротика и врага
прогресса, попадает в этот контекст, как его нападки на Людвига
Тикса с его подражательной Гёте манерой, бьет в ту же точку.
К жертвам Гейне следовало бы отнести и Августа Вильгельма
Шлегеля, его университетского преподавателя в Бонне.
Если спрашивать не о лицах, а о содержании новой
программы, то ее можно увидеть в его понимании образа действия в
«Страданиях молодого Вертера», которую он мимоходом
выражает в рецензии на пьесу Михеля Берса «Штрюнзее» (1828):
«Поэзия сама по себе не придает весомости продукции поэта...
Посмотрим хотя бы на гётевского «Вертера». Публика вначале не
47

понимала его истинного знания, и только потрясающие,
захватывающие обстоятельства привлекали - либо отталкивали -
внимание толпы. Книгу читали ради смертельного выстрела. Но в Вер-
тере есть еще элемент, обративший на себя внимание лишь узкой
аудитории. Я имею в виду конкретно рассказ о том, как юный
Вертер вежливейшим образом выпроваживается из
аристократического общества. Появись Вертер в наши дни, эта линия книги
гораздо значительнее затронула бы души, чем весь эффект от
пистолетного выстрела».
Разница поэтического самосознания в этом выделении
социально-критического аспекта, играющего у Гёте подчиненную
роль, здесь, конечно, налицо. Но нельзя упустить из вида и ряд
общих для них подходов. Гейне был современником Гёте с 1797
по 1832 гг., т.е. в течение 35 лет, давших существенный
совместный исторический опыт. При всем различии в возрасте,
положении, религии опыт подъема и краха Наполеона является общим
для них, равно как и установление Меттернихом нового
европейского порядка. Оба литератора лично видели Наполеона. Гёте -
после поражения в 1806 г., когда его герцогство Саксония-
Веймар-Айзенах присоединилось к Рейнскому Союзу. Гейне был
в Великом герцогстве Берг, доставшемся в 1806 г. в правление
Мюрату, прежде чем оно стало управляться с 1808 г. из Парижа
от имени несовершеннолетнего племянника.
Оба литератора восхищались Наполеоном как великой
личностью. У Гёте это рельефнее всего проявилось в переводе им
в 1821 г. хвалебной поэмы Манцони. У Гейне - в том, что он
превращает в своих «Дорожных картинках» изгнанного на остров
Св. Елены Наполеона в мистический образ, и его представление о
народном государстве принимает в личности императора цезар-
ские черты. Для обоих литераторов французская культура не
исчерпывается национальным неприятием Франции. Почитатели
Гёте периода освободительных войн не находили у него
ожидавшейся ненависти к французам, даже патриотизма.
А поздний Гёте не устанет подчеркивать, что он многим
обязан французской культуре прошлого и настоящего. У Гейне
после нескольких националистических лет мы обнаруживаем
притягательную силу Парижа. В апреле 1823 г. он пишет другу
Карлу Иммерману о том, что собирается осенью в Париж, ибо
48

литературная Германия благодаря сочинению Мадам де Сталь
«Германия» привлекает внимание «в Париже, где сейчас
возникает любовь к немецкой литературе, особенно к Гёте».
Тремя неделями позже в письме к одному ученому Гейне
варьирует эту мысль: «Я намерен на долгие годы остаться там,
заниматься интенсивно в библиотеке и при этом содействовать
распространению немецкой литературы, которая сейчас пустила
корни во Франции». В собственном произведении «Германия»,
французской версии «К истории религии и философии в
Германии», и в «Романтической школе» одну из глав он назовет
«Литература после смерти Гёте». «Романтическую школу» он
открывает наблюдением, характеризующим для него общую обстановку:
«Сочинение мадам де Сталь «Германия» является единственной
обширной информацией, которую французы получили о
духовной жизни Германии. И все же, с момента появления этой книги
прошло немало лет, и в Германии за это время появилась
совершенно новая литература. Является ли она только литературой
переходного периода? Достигла ли она расцвета? Или, может,
уже увядает? Насчет этого мнения разделились. Большинство
полагает, что со смертью Гёте в Германии начинается новый
литературный период, и с Гёте в могилу сошла и сама старая
Германия. Аристократическое время литературы закончилось,
начинается демократическое». Эти заметки позволяют оценить
близость и отдаленность Гёте от Гейне, а заодно и амбивалентность
ожиданий на основе чувства политического превосходства. На
языке Гейне: это примерно значило: он не будет «соратником»,
но вполне может стать «сводным братом».
Представляется, что для лучшего понимания меняющейся
ориентации Гейне на Гёте есть смысл учесть специфику семи
хронологических периодов. Следы усвоения Гёте
прослеживаются с 1816 по 1823 гг. Для периода с 1824 по 1832 гг. характерны
колебания между революционностью и идентичностью. Далее
следует процесс посредничества между Германией и Францией в
журнале «Германия» и дается понятие «Спиноза поэзии», затем у
Гейне фигурирует понятие «эллинов» (в 1840 г.) и, наконец,
отмечается переориентация в 1840-1848 гг. В заключение
происходит смена собственного образа в качестве «язычника № 2» -
вплоть до смерти писателя в 1856 г.
49

Овладение творчеством (1816-1823)
После того, как в письме Гейне от 1816 г. было упомянуто
о его ознакомлении с «Торквато Тассо», в 1821 г. публикуется
рецензия на трагедию - продолжение «Смерть Тассо» Сметса
даже с привлечением первоисточников. Герой знаком с Муратори
как с сомнительным рассказчиком о любовном похождении
Тассо с Леонорой де Эсте, в то время как Серасси и Мансо
называются биографами. С целью достижения собственного поэтологи-
ческого подхода Гейне отграничивает «Тассо» Гёте в качестве
трагедии характеров от трагедии действия и страстей.
Подчеркивается роль примера: «Он даже дал сигнал к представлению
характеров определенного класса людей, а именно - художников.
За его Тассо последовал «Корреджио» Олленшлэгера, а за ним,
в свою очередь, ряд аналогичных трагедий».
В небольшом эссе «Романтика» (1820), с одной стороны,
делается попытка синкретически затушевать противоречия
между Гёте и романтикой под обобщающим понятием пластики.
С другой стороны, по эссе можно судить, какие произведения
Гёте Гейне к тому времени прочитал. «Таким образом, наши
крупнейшие романтики Гёте и A.B. фон Шлегель, - пишет он, -
являются одновременно и нашими крупнейшими художниками.
В гётевском «Фаусте» и песнях мы наблюдаем те же самые чистые
линии, что и в «Ифигении», в «Германе и Доротее» и т.д., а в
романтических стихотворениях Шлегеля те же самые определенные,
уверенно и четко выписанные контуры, как и в подлинно
пластичном Риме». Мы знаем также, что Гейне уже в июле 1819 г.
написал для своего брата Макса рекомендательное посвящение
на экземпляре «Фауста». Параллельно этому он говорит с
драматургом Хойвальдом о «Фаусте» Гёте - Буонарроти и тем самым
опять имеет в виду скульптора Микельанджело. В остальном мы
имеем теперь дело с уже широко канонизированными текстами,
из которых «Герман и Доротея» даже удостоились включения
в программы для школьного чтения. Из осторожности Гейне не
приводит полного названия «Римских элегий», ибо их вольное
сексуальное содержание считалось предосудительным. Вероятно,
50

Гейне находился под влиянием Шлегеля, «украсившего» кафедру
только что основанного Рейнского университета Фридриха-
Вильгельма. Лишь полуиронично он похвалит его «элегантность»
в «Романтической школе», чтобы затем предаться социально-
историческим размышлениям. Вместо прежнего типа немецкого
поэта, бедняги, ищущего утешения в алкоголе и в конце концов
погибающего в нищете, появляется новый, более
респектабельный тип: «Уже Гёте подавал самый влиятельный пример
немецкого поэта, сохраняющего внешнее достоинство».
В 1821 г. появляются «Годы странствий Вильгельма Май-
стера» одновременно в двояком виде - в пусткухенском
огрубленном варианте и в официальном издании произведений Гёте.
Позже Гейне инициирует общую дискуссию о Гёте, основываясь
при этом на своей субъективной оценке и внутренней позиции.
Более понятно то впечатление, которое произвела на Гейне
лирика «Западно-восточного дивана». Гейне сочувствует
ориентализму, прежде всего персидской метафорике, и «Книге песен», где
обнаруживаются следы полей, засаженных розами. В
посвященной Гёте части «Романтической школы» он отводит теплые
страницы отмеченному сборнику стихотворений, интерпретируя их
как внутренне желаемое исполнение и дополнительно указывает
на «прекраснейшие изображения нравов и обычаев на Востоке,
патриархальной жизни арабов». Его резюме о «великом влиянии»
Востока на немецкую литературу - «наши лирики воспевают
теперь Восток» - простирается и на него самого.
Решающий толчок к усвоению творчества Гёте студент
Гейне получил с начала летнего семестра 1821 г. и в течение
зимнего семестра 1822-1823 гг. в Берлине. Вопреки принятому в
литературе ограничению анализа берлинским опытом, хотелось бы
подчеркнуть распространенность сочинений Гёте, чтобы стало
понятно, почему Гейне в своем сопровождении первого собрания
стихотворений смог написать 29 декабря 1821 г.: «Я целую
святую руку, показавшую мне и всему немецкому народу путь на
небеса».
Первой группой лиц, оказавших влияние на Гейне, было
окружение его ровесника - немецко-еврейского гегельянца
Эдуарда Ганса, в существенной мере определявшего деятельность 06-
51

щества культуры и науки евреев. Гейне интенсивно сотрудничает
с этим национально-еврейским обществом. При его втором визите
в Веймар Гансу удалось разрушить внешнюю скорлупу гётевской
холодности и чопорности, и позже на него произведет
впечатление интерес Гёте к «Ежегоднику научной критики» и «Глобу»,
а также к естественно-научным дискуссиям. 28 августа 1825 г.,
будучи в Париже на собрании немецких художников и ученых,
он произносит страстную речь в пользу Гёте как воплощения
немецкого языкового единства. Гейне выпивает с Гансом бокал
вина за его глубокий интерес к Гёте.
Это относится и к Гегелю, принадлежавшему к самым
активным фигурам в кругу веймарско-йенской классики и
романтики. Так, Гёте, например, содействовал ему в получении звания
профессора, и между ними возникли взаимные, лишь однажды на
короткое время прерванные отношения. Лекции об эстетике
Гегеля свидетельствуют о том, насколько труды Гёте послужили
ему подспорьем. Гейне, знавший своего учителя Гегеля лично,
охотно разделил эти симпатии.
Важным является также опыт, связанный с образованием
в Берлине литературной сцены. Здесь речь должна идти в первую
очередь о «Фаусте». Следует назвать также Кристиана Грабе,
опубликовавшего несколько лет спустя трагедию «Дон Жуан и Фауст».
В круг поклонников Гёте входил и Людвиг Роберт. Если учесть,
что к «аполлоновым братьям» принадлежал еще и Иммерман, с
которым Гейне поддерживал переписку, то перед нами - еще один
энтузиаст «Вильгельма Майстера».
Имеющаяся литература на тему «Фауста» дополняется и
более поздними авторами. Вильгельм Мюллер издал в 1818 г. в
переводе книгу Марло «Трагическая история д-ра Фауста» с
предисловием Ахима фон Арнима. Эта книга побудила к написанию
новых произведений на тему «Фауста». В числе последователей -
Август Клингеман, инсценировавший 19 января 1829 г. в Браун-
швейге «Альманзора» Гейне, а 19 января 1829 г. осуществивший
премьеру «Фауста-1» Гёте, которому предшествовал «Фауст»
1815 г. Сам Гейне частично перевел «Манфреда» Байрона по
типу «Фауста». В 1823 г. Юлиус фон Фосс публикует трагедию
«Фауст», с пением и танцами, в котором разрушается «остров
52

счастья», как и в более позднем балете Гейне. В целом
интеграция Гейне в литературное сообщество совпала с повышением
актуального интереса к Гёте.
Самым известным обстоятельством является связь Гёте
с салоном Рахиль Фарнхаген. Последняя вместе со своим мужем
Карлом Августом превратила свой салон в центр почитания Гёте.
Когда Гейне иронизировал над лирическим анализом Эккермана,
сулящим ему роль помощника в дискуссиях в Веймаре, то это
следовало отнести к кругу Фарнхаген, к которому Гёте весьма
благоволил. Для Фарнхаген Гейне пишет в 1823 г. статью о Гёте,
подлежавшую включению в книгу «Гёте в свидетельствах
современников». Однажды в частном разговоре Гейне даже упоминал
«план» задуманной книги о Гёте. Как утверждал Гейне позже в
меморандуме «Людвиг Берне», ему особенно близок стиль Гёте.
«Объективная свобода», «гётевский стиль» - этими словами,
заимствованными у Рахиль, Гейне позже характеризует
собственный стиль: «Под письмом, - писал он, - она понимала именно
спокойное расположение частей речи, короче редактирование
мыслей, то искусство построения временных понятий, которым
она с энтузиазмом восхищалась как у Гёте, так и у своего мужа, о
чем мы тогда почти ежедневно вели дебаты». В ноябре 1823 г.
Гейне написал Людвигу Роберту, что он «прочел почти всего
Гёте». С этого момента можно предположить ознакомление
Гейне и с его естественно-научными трудами Гёте.
Между мятежом и идентификацией (1824-1932)
Осенью 1824 г. Гейне предпринимает поездку из Геттин-
гена по Гарцу. Описание своих впечатлений он потом включает
в «Картины путешествия». Гейне поднимается на скалу Броккен
и устраивает там инсценировку на основе иллюстраций Реча
к «Фаусту-1» Гёте. Это как раз тот текст, который он после
своего переселения в Париж передал для публикации во
«Французском обозрении».
С весны 1824 г. Гейне сам работает над пьесой о Фаусте,
о чем мы знаем из его беседы с геттингенским однокашником
Эдуардом Ведекиндом. Насколько можно судить, на первом пла-
53

не должна была стоять сатира на профессора, аналогично тому,
как это представлено в тогда еще недоступном «Древнем
Фаусте». Предполагалось показать во всей красе беспутную жизнь
одного профессора, т.е. развернуть представление,
осуществленное потом Генрихом Манном в образе профессора Унрата. На
метауровне предстояло продемонстрировать ангельские чаепития
с комментариями об их земной жизни.
По этому поводу Гейне прибывает 1 октября 1824 г. в
Веймар и на следующий же день получает возможность посетить
Гёте. Визит фиксирован и записями в дневнике самого Гёте. Для
Гейне событие обернулось неприятностью, собственно провалом,
о чем он прямо сообщил в письмах своим друзьям. 26 мая 1825 г.
Гейне пишет Кристиани, что пережил некий «контраст» у «этой
натуры», которая предпочитает «все практическое». О той же
неувязке он сообщает 1 июля 1825 г. Мозеру. Ему не удалось, как
вскоре Грилльпарцеру, прорвать рутину обычного визита. О
содержании их беседы мы знаем мало и то со слов не всегда
надежного Макса. Гейне будто бы рассказал о своих планах в
отношении «Фауста», после чего Гёте спросил его, нет ли у него еще
каких-либо дел в Веймаре, и сразу же распрощался с ним.
Надежнее, при всей стилизации, представляется описание встречи,
данное самим Гейне в «Романтической школе». «Глаза Гёте, - писал
здесь Гейне, - остались в пожилом возрасте такие же
божественные, как в юности. Время, хотя и покрыло белым снегом его
голову, но не смогло ее согнуть. Он нес ее так же гордо и высоко, и
когда он говорил, то становился еще более величественным, а
когда он протягивал руку, то казалось, будто пальцем он
указывал путь звездам на небе.
Утверждалось, что холодная черточка вокруг рта означала
эгоизм. Но эта черта присуща и вечным богам и даже их отцу
великому Юпитеру. Воистину, когда я посетил его в Веймаре и
стоял напротив него, то непроизвольно смотрел в сторону, не увижу
ли я рядом с ним орла с молниями в клюве. Я был близок к тому,
чтобы обращаться к нему по-гречески. Но когда я заметил, что он
понимает по-немецки, рассказал ему на немецком, что сливы на
пути из Йены в Веймар были очень вкусными. Долгими зимними
ночами я думал о том, как много возвышенного и
глубокомысленного я бы сказал Гёте, если бы хоть раз его увидел. И когда я его
54

наконец увидел, то сказал ему, что саксонские сливы очень
вкусны. А Гёте улыбался теми же губами, которыми он когда-то
целовал прекрасную Леду, Данаю, Семелию и других принцесс или
просто обычных нимф». Упоминание слив является намеком на
летнюю сценку. Вероятно, это было безобидное выражение
невозможности найти в конкретной ситуации нужные слова.
Следует отметить, что восприятие Гёте у Гейне из-за
этого первоначально не нарушалось. Он посылает Гёте
«Стихотворения» (1822) и «Трагедии наряду с лирическим интермеццо»
(1832), а затем и первый том «Картин путешествий», содержащий
среди прочего «Путешествие по Гарцу» с посвящением Гёте.
На удивление позитивной оказывается общественная
реакция в третьей части «Северного моря». Эта часть,
опубликованная во втором томе «Картин путешествий» и
способствовавшая росту популярности молодого автора, основывается на
длительном пребывании на острове Нордерней летом 1826 г. и
написана, в основном, осенью 1826 г. и затем расширена в начале 1827 г.
С точки зрения техники рассказчика Гейне работает
способом дигрессии, «отступления», с использованием структуры
мелких разделов, характерной в целом для его прозаического
стиля. Среди неоднородных по составу частей повествования -
рассказ о Гёте, стоящий в одном ряду с заметками,
посвященными островитянам вместе с нижнесаксонской знатью, Наполеоном,
Вальтером Скоттом и германской литературной публикой.
Гейне не был бы самым юмористическим немецким
литератором, если бы не сопроводил эту часть шуткой. Он видит в
«курортных» лицах детей островитян психологический феномен
химии родства душ, ибо от физического сходства они защищены
уродством и рыбным запахом. Гейне хочет предстать знатоком,
когда цитирует из «Паралипомены» к «Фаусту-1» то место,
которое выражает предубеждение Мефистофеля перед церковным
крестом. В связи с этим он прибегает к биографической
публикации Антона Рейзера и придворного советника Карла Филиппа
Морица в 1794 г. Демонстрируемая осведомленность, возможно,
идет и от лекций о Гёте Фридриха Готлиба Циммермана,
прослушанных им в январе 1827 г. в Гамбурге. Автор обнаруживает
самосознание представителя молодого поколения по большей
части корпоративно организованной студенческой среды.
55

В связи с одним упоминанием Гёте в «Заметках и
трактатах Западно-восточного дивана» он, говоря о восторженном
отношении Антона Рейзера к автору «Вертера», берет на себя
смелость судить не только о себе, но и о своем поколении: «Чудесно! -
пишет он. - Уже тогда Гёте вызывал всеобщий восторг, но наше
третье подрастающее поколение оказалось в состоянии оценить
его истинное величие». Гейне защищает «всю обнаженность
некоего Вольфганга Аппола» от нападок проповедников,
стремящихся отравить «добродетельной черни» всю красоту мира и
поэтому воздвигнуть «крест против великого язычника и против его
обнаженных фигур богов». Признание со стороны Гёте в
чувственности, которое является более моральным, чем лицемерие
иного клерикала, также берется под защиту, как и его искусство
и антицерковная позиция. Гейне остается полностью на
просвещенческой антиклерикальной позиции, когда он в заключение
сообщает о жалобах ганноверской знати на «нерелигиозность»
Гёте, который тем самым якобы подстрекает народ. Лишь в
«Людвиге Берне» к этому присоединяется «опиум народа» вместо «для
народа» - формула, повлиявшая на Карла Маркса. В спорах о
том, кто более велик Шиллер или Гёте, Гейне и здесь
последовательно голосует за Гёте, в то время как аристократия хвалит
чистоту и добродетель Шиллера. Мы имеем здесь шаг к образованию
«схемы Диоскуров», когда со сцены вытесняются, например, Ви-
ланд и Гердер. К «биполярной» схеме Гейне будет неоднократно
обращаться и позже, всегда отдавая предпочтение Гёте.
Подобно «вопросу о Гретхен» возникает вопрос: «Доктор,
что вы думаете о Гёте?», имея в виду основную
мировоззренческую плоскость. Ответ Гейне подобен арабской фразе «Аллах
велик, и Магомет пророк его!». Таково безусловное признание,
выливающееся в почитание в том стиле, как оно выражено,
например, в «Итальянском путешествии». Историк Архенхольц с
негодованием, а мадам де Сталь с восторгом отрицают объективность
Гёте. Мнение Гейне: «Гёте видит своим ясным греческим глазом
все, темное и светлое, нигде не окрашивает вещи своим
настроением и показывает нам страну и людей в их истинных очертаниях
и настоящих красках, в которые их облек Господь».
Это замечание одновременно бросает свет на метод,
использованный Гейне при написании «Итальянского путешествия», когда
56

он, хотя и перенимает политическую перспективу, как ее
практиковала некая леди Морган, тем не менее стремится реально
показывать страну и людей. Возможно, Гейне имеет при этом в виду
перевод Гёте пестрой автобиографии художника Ренессанса Бен-
венуто Челлини. Гейне цитирует время от времени историю об
изготовлении Челлини статуи Персея. Не исключено, что и
название «Французские порядки» восходит к главе «Беглое описание
флорентийских порядков» в переводе Гёте. Это произведение,
первоначально вышедшее в 1803 г., пережило переиздания в 1818
и 1830 гг., не говоря уж о нелегальных изданиях. «Здоровой, единой,
пластичной» называет Гейне картину Италии в описании Гёте,
подчеркивая при этом колорит «наивной непроизвольности».
Определение «предметное мышление» может также
свидетельствовать об осведомленности Гейне. Профессор Гейрот
употребляет его в учебнике антропологии для обозначения
подхода Гёте, на что Гёте отреагировал замечанием: «Значительное
достижение с помощью только одного остроумного слова». Когда
Гейне в заключение указывал, что меняются критика и эпоха, но
не произведения духа, то этим он дополнительно подчеркивал
выдающуюся роль Гёте.
Следует учитывать, что в эти годы Гейне интенсивно
читает новые произведения Гёте, выходящие у Фридриха фон Кот-
та, его литературного издателя. Свидетельством тому является
реакция на акт с Еленой, вызывающий у него особый интерес как
предвосхищение «Фауста-2».
В отличие от более поздних высказываний, в
«Романтической школе» или, особенно, в «Пояснениях к легенде о Фаусте»
преобладает еще критический тон. Ссылка на оперу в какой-то
мере предваряет последующие критические суждения об
окончании «Фауста-2» «Но при чем тут «классически-романтическая»
Елена, - пишет Гейне 7-8 сентября 1828 г. своему
другу-ровеснику Кристиани, - я не понимаю... Начало - прекрасно, будто
слышится пафос древних трагедий - но затем все постепенно
переходит в оперное либретто от Шиканедера». Он сближает акт
с моцартовским и описывает основную музыкальную структуру
«Фауста» вообще, как составил ее Ганс Иоахим Крейцер. В 1828
г. Гейне в дополнение к изречению Гёте о «мировой литературе»
выдвигает формулировку «мировая вспомогательная литерату-
57

pa». Цель - ввести в круг литературы и политические
произведения. Вероятно, Гейне изучал и «Таг унд Яресхефте»
(повседневные и годовые известия), из которых он несколько позже будет
контаминировать высказывания о Фихте разных лет. Но что
касается того времени, то следует предположить, что двойственность
его переживаний объясняется его культурно-политическими
соображениями, проистекавшими из-за страха перед Гёте и его
последователями.
Самые важные тезисы, ныне звучащие и из лагеря
противников, сводятся к тому, что период искусства вообще
завершился. Это положение Гейне развивает уже в своей рецензии на
«Литературную историю» Вольфганга Менцеля в 1828 г.: «Ведь
идея искусства, - писал он там, - является одновременно
центральным пунктом того целого литературного периода, который
начинается с появления Гёте и сейчас достиг своего завершения.
При этом истинный центральный пункт заключается в самом
Гёте, великом представителе этого периода». Очевидно, речь шла о
развертывании борьбы диадохов за наследство, и Гейне хотел
публично повторить свое ранее высказанное (во «Французских
художниках» и «Романтической школе») предсказание.
В рецензии Гейне Гёте предстает теперь абсолютным
«королем поэтов», которому не чужды и черты тирана. Он
превращается в поэта, отдалившегося от своего собственного начала
и отрицающего наличие «переходного возраста у тиранов». Он
подобен отныне старому разбойничьему атаману, «отошедшему
от дел и ведущему почтенную бюргерскую жизнь среди
уважаемых людей провинциального городка». Его симпатия, как он
выражается, «тяга» к Гёте получает теперь следующее
симптоматичное свидетельство: «Мы считаем, Гёте был в состоянии
написать всего Фридриха Шиллера со всеми его разбойниками, Пик-
коломини, Луизами, Мариями и девственницами». Гейне
иронизирует также над оппозицией Менцеля, когда пишет, что «Гёте
время от времени имеет талант быть гением». Это ничего не
меняет в его содействии революционному проекту устранения
художественной идеи, и Гейне прямо вопрошает, намекая на
журнал Гёте: «Будет ли искусство и античность в состоянии
оттеснить природу и молодость?»
58

Одновременно подход Гейне характеризует то
обстоятельство, что стихи Гёте он совершенно естественно употребляет
как крылатые слова. А когда в мае 1831 г. он прибывает в Париж,
то отводит во «Французских художниках» выдающееся место
картинам Ари Шеффера на тему Фауста и Гретхен. Но скрытая
агрессивность тем не менее накапливается, что, с нашей точки
зрения, хорошо можно видеть хотя бы на примере одного
стихотворения, которое Гейне написал 12 августа 1832 г. в Диппе, т.е.
через несколько месяцев после смерти Гёте:
Былому поклоннику Гёте
Ты действительно поднялся
Из холодного дымового окружения,
Которым тебя обворожил
Из Веймара мудрый старик от искусства.
Недостаточно ли тебе знакомства
Его Клары и его Гретхен?
Бежишь ты от задыхающихся девушек
И родственников Оттилии?
Служить ты хочешь только немцам.
А сегодня время Миньон прошло,
И стремясь к большей свободе,
Которую якобы ты обретешь у эллинов?
За власть народа борешься ты по-люнебургски.
И смелыми словами успокаиваешь ты
Незрелость национального деспота?
Вдали я радостно слышу, как возносят тебе хвалу.
И ты как Мирабо с Люнебургской пустоши!
(Перевод наш)
Стихотворение направлено Кристиани, и Гейне
интерпретирует его превращение в либерального политика как отход от
неудовлетворенного мира искусства Гёте. В рукописи это
стихотворение, опубликованное в 1883 г., снабжено авторской
пометкой: «В год милости Божьей 1832». Имеются в виду, в том числе,
и революционные события. Но в художественном смысле главное
теперь для него - освобождение от доминирующей фигуры Гёте.
59

Одновременно делается попытка создать новую разновидность
несущей политической теории. Чертой социалистической
религиозности сенсимонистов, к которым теперь оказался близок
Гейне, является меритократический принцип, господство
активной элиты в пользу самого большого и беднейшего класса
народа. Поэтому для Гейне социализм и свобода сливаются воедино.
De L'Allemagne - Германия
В Париже у Гейне возникает замысел показать Францию
немцам, а Германию - французам. Этому способствует то
обстоятельство, что он уже в течение года пребывания может писать в
ведущих французских журналах, сам сделавшись, таким образом,
частью французской литературной сцены. Следуя мадам де
Сталь, но также и под воздействием новых принципов, он после
смерти Гёте работает над обширной литературной программой.
Как сообщает Гейне 8 апреля 1833 г. младогерманцу Генриху
Лаубе, он занят темой «Художественная литература в Германии»,
предваряющей «Романтическую школу». Завершающая часть
первой книги труда целиком посвящена Гёте. Она отмечена
неоднозначностью, присущей обычно поэтическому, а не эссеист-
скому подходу - рассуждения часто переходят в поэтические
картины, представляющие в своей языковой палитре черты,
усвоенные у Гёте. Это видно на примере образа больного, с которым
сравнивается Гёте, как символ «дуба», неукротимого стремления
к Просвещению. «Как уже упоминалось, - пишет Гейне, - не
было недостатка в оппозиции, с ожесточением выступающей против
Гёте. Люди противоположных мнений объединялись в такую
оппозицию. Староверы, ортодоксы злились на то, что на стволе
большого дерева не было ниши с иконой, и даже обнаженные
дриады язычества занимались там своим колдовством и они,
подобно святому Бонифацию, свалили бы этот старый волшебный
дуб освященным топором; нововерующие поклонники
либерализма злились, напротив, по поводу того, что это дерево нельзя
было использовать как дерево свободы, и менее всего, для
строительства баррикад. Действительно, дерево было слишком
высоким, на его верхушку невозможно было водрузить красный кол-
60

пак и станцевать под ним карманьолу. Но широкая публика
почитала это дерево именно потому, что оно было так чудесно
самостоятельно и так нежно наполняло своим ароматом весь мир, ибо
ветки так великолепно достигали неба, что возникало
впечатление, будто звезды лишь золотые фрукты этого большого
чудесного дерева».
Опираясь на последние публикации, например, на труд
Иоганнеса Фалька «Впечатление о Гёте из близкого общения с ним»,
Гейне анализирует влияние Гёте на его поклонников,
противников и эпигонов. Он упоминает его репутацию язычника,
противопоставляет его Шиллеру, касается неблагодарности по
отношению к Шлегелям и, наконец, ставит его в один ряд с Гомером и
Шекспиром. Гёте предстает здесь противником энтузиазма,
пантеистским индифферентом и тем самым, в конечном счете,
противником партии движения, к которой автор относит себя.
Но его собственное понимание прогресса как явления
пантеистического сближает его с Гёте: «Все есть не Бог, но Бог есть все.
Бог проявляется не одинаково во всех вещах, и каждая вещь
несет в себе стремление добиться более высокой степени
божественности; и это - великий закон прогресса в природе. Познание
этого закона, раскрытого самым глубокомысленным образом
сенсимонистами, превращает теперь пантеизм в мировоззрение,
которое, конечно, ведет не к индифферентизму, а к
самоотверженному стремлению вперед».
Хотя он находит трогательные слова, прежде всего
применительно к «Западно-восточному дивану» и к «Фаусту»,
остается все же оттенок некой безжизненности, бездетности. Даже
сравнение со статуями вызывает двоякие чувства: «Они
украшают наше дорогое отечество, как прекрасные статуи украшают
сад, но это - статуи. В них можно влюбиться, но они бесплодны.
Сочинения Гёте не зовут к действиям, как сочинения Шиллера.
Действие - дитя слова, а прекрасные слова Гёте бездетны. Это
проклятие всего того, что возникло лишь благодаря искусству.
Статуей, которую ваяет Пигмалион, была прекрасная женщина.
Даже мастер влюбился в нее, она ожила под его поцелуями. Но,
насколько нам известно, у нее никогда не было детей. Странно!
Эти античные творения (в Лувре) напомнили мне сочинения
Гёте, которые настолько совершенны, настолько прекрасны, на-
61

столько спокойны и настолько уникальны, что их неподвижность
и холодность отдаляют их от нашей современной подвижной
теплой жизни, что они не могут страдать и веселиться с нами, что
они не люди, а несчастные смеси божества и камня».
В предварительном проекте речи «Различное восприятие
истории» немецкие историки и последователи «периода
искусства Иоганна Вольфганга Гёте» подозреваются в «уютно
засыпающей фатальности». Но как только Гейне конкретно приближается
к одному из сочинений Гёте, его суждения начинают колебаться
между восторгом и сдержанностью.
Спиноза поэзии
Неоднозначностью характеризуется и портрет Гёте,
нарисованный Гейне в труде «К истории религии и философии в
Германии». В связи с увольнением Фихте с поста профессора
университета в Йене на основе интенсивного изучения источников
напрашивается в конце концов вопрос: «Собственно, каков он,
живой Гёте - салонный, обходящий острые углы?». Расширению
представлений Гейне о Гёте способствовали размышления о
пантеизме первого. Гейне четко отграничивал пантеизм от деизма.
Пантеизм, в его понимании, синтез «сильной языческой натуры»
и современно-сентиментализированного христианства. Пантеизм,
в трактовке Гейне - некое кодовое слово, означающее целый
период культуры, и когда он говорит, что Гёте «полностью
находится под влиянием учения Спинозы», остается открытым
вопрос, в какой степени он сам переносит на Гёте свой собственный
атеизм среднего периода. На фоне дебатов о спиноизме Лессинга,
развернутых Фридрихом Генрихом Якоби с точки зрения
детерминистского фатализма и позже неоднократно использовавшихся
против Мозеса Мендельсона, упрек в нигилизме был условным.
Поэтому и характеристика Гёте как «Спинозы поэзии» имеет
направленную двусмысленность, на этот раз не столько вследствие
раздвоенности мировоззрения Гейне, сколько по цензурным
соображениям.
62

Эллин (1840)
Представления Гейне о великом немце, как ни странно,
подвергаются и далее модификации. Так, в одной прозаической
зарисовке, Гейне, хотя и ставит вновь Гёте в один ряд с Гомером
и Шекспиром, но более определенно берет его под защиту (письмо
Карлу Гуцкову от 25 августа 1838 г.). Младогерманец
отсоветовал издателю Кампе публикацию предварительной части «Новых
стихотворений» как чересчур фривольных. Теперь Гейне яростно
отстаивает свою точку зрения, ссылаясь на «Римские элегии»
Гёте, и оправдывает концепцию искусства для искусства - в то
время как еще недавно он приписывал эту трактовку оппонентам. В
целом на первый план его интереса выступает теперь лирика.
Одновременно в связи с выявившимся большим успехом «Книги
песен» он видит в таком повороте подтверждение национальной
специфики. «Что ж, - пишет он, - мы лучшие авторы песен. Ни у
одного народа нет таких прекрасных песен, как у немцев».
Новая ступень понимания Генрихом Гейне сенсуализма
и спиритуализма находит свое выражение в споре с Людвигом
Берне, его современником и попутчиком, ставшим после его
смерти в 1937 г. неким идолом республиканцев. Трактовка Гейне,
идущая от точного знания предмета, вызывала тем не менее в публике
возмущение, она становится для него своего рода «русским
походом». Негативно квалифицировалась прежде всего типологизация
им характеров в форме двух классов. Причем высшим
идентификационным ориентиром выступал «эллин» Гёте. Поляризация
связана с общим для Гёте и Берне родным городом Франкфуртом,
где можно обнаружить ее исходные причины и корни. Но, как
писал Гейне, главное было в том, что ненависть, кипевшая в Берне
в отношении в великому поэту «была лишь необходимым
следствием глубокого различия, лежавшего в натуре этих людей».
Тут, по утверждению Гейне, «действовала не мелочность,
а непреодолимое неприятие друг друга, враждебность, которая
стара как мир». Ярче всего она, по его словам, проявлялась «в
поединке, который вел иудейский спиритуализм против эллинской
жизнерадостности, поединок, который еще и сегодня не разрешен
и вероятно никогда не разрешится: маленький назаретянин
ненавидел великого грека, который к тому же был еще и греческим
63

богом». Совершенно сознательно Гейне поддерживает теперь
традицию Гёте и с помощью понятия характера интерпретирует
формулировку Леоноры в гётевском «Торквато Тассо»: «Талант
формируется в тиши, характер в потоке мира». Тут
обнаруживается процесс сближения, который независимо от литературного
качества и политической подоплеки, приходит к торжеству типа
характеров.
Переориентация (1840-1848)
Указанная тенденция усиливается в статьях Гейне
сороковых годов, публиковавшихся в аугсбургской газете «Аугсбур-
гер Алльгемайне Цайтунг». Здесь в одной из статей (№42)
утраченная идеальность сравнивается с канканом Вальпургиевой
ночи и делается многозначительный намек на «Ученика чародея»,
который «не является мастером колдовства». В другой статье
(№55) вполне в духе идеализма Гегеля «с совершенно
самонадеянной свободой духа» дается ответ на вопрос о высшем смысле в
искусстве и их взаимосвязи.
В отличие от новых тенденциозных поэтов, вроде Хервега
и Фрайлиграта, Гёте служит теперь даже защитным щитом
«аристократизма» от национального популизма. Новые певцы
свободы предстают «филистерами, косность которых торчит из-под
красного колпака»; это - «мухи-однодневки», о которых Гёте
сказал бы:
Вялые мухи! Как они мечутся!
Как они назойливо жужжат,
Свое мелкое дерьмо
Оставляя на носах тиранов!
Истинно великие поэты всегда воспринимали интересы
своего времени иначе, чем это представлялось в рифмованных
газетных статьях. Их мало заботило то, что раболепная толпа,
грубость которой им противна, упрекала их в «аристократизме».
Резкость Гёте, черта, сохранившаяся у него до глубокой старости,
становится прямым образцом для подражания в тех
стихотворениях Гейне, которые написаны специально «под Гёте».
64

Наибольшую близость к Гёте Гейне достиг, когда
директор лондонской оперы Бенжамен Ламли попросил его написать
либретто к балету «Фауст» за солидный гонорар. В течение
нескольких недель в ноябре-декабре 1846 г. возникает либретто в
пяти актах, в центре которого стоит сатанинская месса на горе
Блоксберг. Эротизация материала опирается, согласно
источникам, на традиции народных книг, опубликованных Иоганном
Шайбле в его серии «Монастырь», и на традиции кукольного
театра, нашедших отражение в публикациях боннского
однокурсника Карла Зимрока. Сыграл свою роль, конечно, и интерес
Гейне к фольклористике. Он испытал этот прием в «Простых духах
стихии», вставив туда два эпизода из народных пьес, в Гамбурге
с разоблачением Фауста и в Ганновере в сцене с положительным
образом человека. В «Романтической школе», продолжая эту
линию, он определил «Фауста» как некий символ стремления к
знанию и чувственным удовольствиям. В конце пьесы Фауста, в
трактовке Гейне, забирает дьявол. В «Пояснениях», написанных в
феврале 1847 г., Гейне утверждает, что в отличие от Гёте, он
остался «верен сказанию».
Сознательный возврат Гейне к литературе XVI в. тем не
менее нельзя интерпретировать как его отход от Гёте. Уже первая
сцена в «Фаусте» в кабинете ученого непосредственно
устанавливает параллель, а четвертый акт - сцена с Еленой,
интегрируется в его мифологему о погибающих или изгнанных богах.
Опираясь в «Пояснениях» на отрывок с Еленой, Гейне стремится
сформировать образец для подражания. Сатанинская месса очень
выигрывает от иллюстраций Реча. Возможно, она частично
восприняла черты четвертой Вальпургиевой ночи, ибо с 1842 г. уже
находилась в печати «Паралипомена». Когда Гейне в октябре
1851 г. дает распоряжение о публикации книги, он предпосылает
танцевальной поэме «Доктор Фауст» вступление, которое опять-
таки недвусмысленно восходит к Гёте.
Отставной язычник № 2
Гейне застает Французскую революцию больным.
Сначала он ее приветствует. Но скоро она становится для него
олицетворением всемирного хаоса. Жизненная ситуация писателя,
65

ухудшившаяся и в финансовом отношении после прекращения
французских платежей, побуждает его в «Поправке» от 15 апреля
1849 г. к горькому заключению: «Я больше не двуногое
божественное существо, я больше не «самый свободный немец после
Гёте», как меня называл Руге в дни моего нормального здоровья,
я больше не великий язычник № 2, которого сравнивали с
увенчанным виноградными лозами Дионисом в то время, когда моему
коллеге №1 присуждали титул великогерцогского Веймарского
Юпитера. Я больше не жизнерадостный, полноватый эллин,
свысока улыбающийся хмурым назаретянам. Я сейчас только
смертельно больной еврей, изможденное воплощение горя,
несчастный человек!»
Крушение эллинской самооценки не означает в последние
годы жизни, приковавшие его к постели, изменения
представлений о Гёте, хотя Гейне больше не называет себя «язычником». Не
было и отхода от Гёте, а его величие становилось вне сомнений.
В посвященной Ротшильду статье «Лютеция», опубликованной
в той же газете (№ 57), он не без иронии Гейне жалуется на то,
что этот банкир восторгается только уже признанными
умершими гениями, вроде Гёте. В одном высказывании английскому
интервьюеру в начале 1852 г. Гейне признается: «Я побывал Верте-
ром..., Фаустом, Мефистофелем». На пятидесятые годы
приходится перечитывание им «Вильгельма Мейстера», «Поэзии и
правды», «Фауста» и «Тассо». Гейне вновь штудирует «Беседы»
Эккермана, которые он, в отличие от Лаубе, в ноябре 1851 г.
называл «помадным удовольствием». По новоизданному третьему
тому он делает выписку из произведений Виллемана, Кузена,
Гюго, политика Гизо, основываясь на записках Фредерика Соре,
воспитателя принца. Вот характерный пример этого изучения.
Весной 1852 г., во время пребывания Гейне в Париже, его
повторно посещает Эдуард Везе (1802-1870), юридически
образованный, всесторонне начитанный, много путешествующий
историк, который с 1825 по 1838 гг. работал в архиве Дрездена. От
его «Истории германских императорских дворов со времен
Реформации» Гейне воспринял импульсы для переработки своих
журналистских статей для упомянутой выше «Аугсбургер Аль-
гемайне Цайтунг». Так, в сороковые годы появляется книга
«Лютеция», изданная в Париже в 1854 г. Работа Везе издавалась
66

с 1851 по 1858 г. в 48 томах в издательстве «Кампе», и этот труд
произвел на Гейне настолько сильное впечатление, что он
называл автора великим историком. «Я прочел, - писал он в письме
Кампе 7 июня 1852 г., - шесть томов Везе, посвященных
Пруссии, с величайшим интересом и был бы очень рад, если бы вы
выслали мне следующие тома, посвященные Австрии, не для
того, чтобы их надолго придержать, а только для того, чтобы
прочесть. Я не коллекционирую книги. Я всегда охотно возвращаю
их. Эта книга для меня воистину наслаждение. Сейчас я начинаю
верить, что мы, немцы, однажды получим, наконец, настоящую
национальную историю. Книга Везе является началом. Его
заслуга огромна и прибыль издателя, вероятно, тоже. Подражания
будут появляться, как грибы после дождя. Путь проложен, и немцы
наконец-то смогут встретиться со своими князьями лицом к лицу.
Какое ценное собрание оригинальнейших зверей! Каждый в
своем роде с различным характером, завершен и совершенен,
истинные шедевры любимого божества. Поэтическая сила созидания и
творческое величие предстают здесь в ясном свете и вызывают
наше восхищение. Рассказ об этих прусских королях не повторит
за автором никто - ни Шекспир, ни Раупах; тут мы усматриваем
перст Божий».
Кампе, выславший вслед за этим 10 томов, посвященных
Австрии, намекает в своем письме от 19 июня на то, в чем могла
бы быть для него привлекательность бестселлера с безобидным
названием: «Вы пишете так великолепно о прусских королях, что
я, пожалуй, пожелал бы напечатать эти строки. Естественно
против этого мероприятия призовутся в ружье полицейские, которые
дремлют до сих пор и не чуют опасности. Третий раздел
посвящен Ганноверу, ганноверско-английской династии, Брауншвейгу,
Гессен-Касселю, Хомбургу, Ротенбургу, Филлипсталю, Дарм-
штадту и т.д. Я указал на герцога Карла Брауншвейгского,
пребывающего безусловно в оппозиции к своему роду. О нем можно
бы получить хороший материал». Везе распределил свои тома по
династиям и территориям германских княжеств и, сосредоточив в
серии периоды правления отдельных князей, написал свой труд,
исходя из либеральной, отвергающей все права превосходства,
критической позиции по отношению к знати, причем не
поскупился при этом на злобные карикатуры и пикантные анекдоты.
67

Гейне и в последующие годы участвует в продолжении этого
сочинения и внимательно следит за последующими томами по мере
их издания. Так, например, 20 марта 1853 г. поэт жалуется на то,
что ему недостает новых томов.
В оставшейся после его смерти библиотеке сохранились
тома с 18 по 31, в которых можно узнать среди прочего о
придворной жизни в Ганновере, Лондоне и Брауншвейге, в
баварском Мюнхене, в гессенском Касселе. Придворной жизни в
саксонском Веймаре предпосланы выразительные фразы из письма
Гейне. Для развития его знаний о Гёте имеет значение изданный
в 1854 г. 28-й том «Двор Веймара». В нем время регентства Анны
Амалии (1758-1775) и правления Карла Августа (1775-1828)
доминирует в общем рассказе об эпохе, простирающейся от начала
правления герцога Вильгельма с 1626 г. до великого герцога
Карла Александра (1853 г.). Самое пристальное внимание, после того
как Везе подчеркивает эпохальную важность назначения Виланда
гофмейстером юного Карла Августа, уделяется им так
называемому Веймарскому десятилетию.
Опираясь прежде всего на письма, а также на устные
рассказы, он рисует переменчивого Гёте, который доминирует в
обществе и совместно с Кнебелем решающим образом воздействует
на развитие герцога Карла Августа. С подкупающей симпатией
он описывает «в высшей степени деликатные отношения» с
Шарлоттой фон Штейн, которые она «умела сохранить с очень
тонким чувством..., постоянно на границе интимности, возможной
для нее в ее положении жены и матери». «Совершенно
свободный язык сердца», отразившийся в изданных в 1848 г. письмах
Гёте к ней, писатель оценивает следующим образом: «Кто
раньше не любил Гёте, полюбит его, прочтя его письма г-же фон
Штейн». Простое упоминание сочинений или реальных лиц
позволяет часто получить представление о придворной и
общественной жизни. Однако как мало с этим связан простой
комментарий ежегодного придворного календаря, который показывает,
например, описание поведения Шиллера, пренебрегающего
наградами и приглашением ко двору.
Довольно схематично используются письма Шиллера и Жан
Пауля в отношении «массы пикантных анекдотов», курсирующих
о графине Оттилии Зенкель фон Доннесмарк. Оговорка, что их
68

«нельзя передать с помощью типографской краски» - скорее
указание на цензуру, чем проявление деликатности в отношении
бабушки Гёте. Значительной объективностью отличаются описания
венценосной пары, храброго поведения герцогини Луизы в
отношении Наполеона, «благородной, свободной и великолепной»
позиции Карла Августа, документированной его письмом от 4
октября 1781 г., которым ему удастся побудить Кнебеля остаться
на своем посту. При всех элементах сплетни любовница
жизнелюбивого Карла Августа Каролина фон Хейгендорф описывается
конкретно и, например, указывается на предостерегающую
предварительную информацию для нее. Портрет позднего Гёте не
дифференцирован: «Он под конец, - говорится о нем, - стал
воистину старым, холодным как лед и как лед негибким». Этому
одностороннему взгляду, возможно, посодействовал и Гейне.
Послесловие
Вопреки высказываниям своего издателя Кампе
последние публикации Гейне имели огромный, сравнимый с гётевским,
успех. Его труды ставились на один уровень с творчеством Гёте,
как он того и хотел. Весной 1855 г. его книга «Лютеция»
производит в Париже фурор, а сведения о чрезвычайном успехе его
«Смешанных сочинений», вышедших осенью 1854 г., издатель
скрывает от него, предприняв выпуск двойным тиражом. О
действительном успехе свидетельствует, как нам представляется,
высказывание венского театрального критика и эссеиста Людвига
Шпейделя, учителя Карла Крауса. В 1876 г. он отреагировал на
публикацию «Мемуаров» из наследия Гейне следующим
образом: «Его том стихотворений явился стимулирующим и
волнующим событием, которое уже никогда более не повторилось после
смерти Гейне. Его слово проникало во все слои общества.
Помощник книготорговца, заглядывавший в новую книгу Гейне,
забывал о покупателях. Молодежь распевала и повторяла его
слова, седой политик (Меттерних), испытывавший
сладострастный ужас от откровенного стиля речи Гейне, уютно наслаждался
звуками ритмов и рифм поэта. И, что завершало успех, -
женщины. Они были его страстными поклонницами. С тех пор Герма-
69

ния, а с ней и Англия и Франция, разучились радоваться книге,
как это было с читателями Гейне. С нетерпеливым любопытством
и самоотверженностью они привыкли наслаждаться его книгами,
зачитывать их до дыр, что ни в коем случае не исключало
неприятия и отвержения их содержания. Автора могли ненавидеть,
осуждать, презирать, но не отказывали себе в наслаждении
волшебством его таланта. И лишь немногие решались в раздражении
изгнать подстрекателя из круга своего общения. Стоять рядом с
Гёте в конце концов именно этого Гейне хотел. В том он имел
прочный успех, прежде всего как автор песен».
ГЁТЕ В БИОГРАФИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ
Когда в сентябре 1787 г. в Риме Гёте получил первые
четыре тома своих произведений издательства Гешена, он,
обрадованный, высказывался об этом как о «результатах половины
жизни». Его слова были: «Я могу лишь сказать, в них нет ни одной
буквы, которую бы я не любил, не прочувствовал, которой бы я
не наслаждался, по поводу которой не страдал, которую бы не
обдумывал». Наряду с «Бурей и натиском», обосновавших
революционное понимание искусства, из этих слов можно вывести
характерную для Гёте взаимосвязь между личностью и
произведением. Эта самооценка дополняется взглядом на личность со
стороны, будь то понимание восприятия человека как духовной
сущности, или в аспекте общественном и государственном. Как
это нередко бывало, в том числе во время встреч с Наполеоном в
1808 г. в Эрфурте, обе черты интереса - как персонально-
национальная, так и духовно-всемирно-литературная -
органически сходились в его личности.
Существенно важно, что Гёте рано начал обращать
внимание на феномены биографии и автобиографии. Примером тому
могут служить «Гетц фон Берлихинген», вышедший из
автобиографии своеобразного рыцаря, стоящего на пороге нового
времени, «Торквато Тассо», с его обращением к новейшему искусству,
при опоре на традиции, включая основную работу Пирантонио
70

Серассии, а также произведения скульптора периода Ренессанса
Бенвенуто Челлини, биографию которого Гёте перевел, готовясь
к другому путешествию в Италию, отпавшему, однако, в связи с
развитием политических событий.
Этому настойчивому интересу способствовало прежде
всего вызванное смертью Шиллера стремление придерживаться
строго документированной подачи событий собственной жизни.
Зафиксированная сначала в описании Иоганна Иоахима Винкель-
мана и Филиппа Хакерта, эта черта отчетливо прослеживается
в «Поэзии и правде», в рассказе о детских и юношеских годах до
прибытия в Веймар в 1775 г., о «Путешествии в Италию», о
«Кампании во Франции», в связи с неудавшимся походом на Париж
в 1792 г. Сюда же относятся краткие дополнительные заметки
различного времени. Вместе с тем Гёте развил другую форму
биографии, составляемую из писем к друзьям. Этот способ ныне
не в моде, но в XVIII в. им не пренебрегали. В дружеском кругу
чтение писем считалось тогда обычным.
Опубликованные в 1828-1829 гг. письма Гёте и Шиллера
друг другу полностью раскрывали отношения между ними. По
этому поводу Гёте писал (1824): «Наша дружба и взаимное
стремление, хоть они и сопровождались взаимными жалобами на
неудачи дня, были для нас отрадой, при всех огорчениях, которые
отметил бы современник, здесь всегда открывалась истинная
картина окружающей пестрой земной жизни. Корреспонденция
велась непрерывно с 1794 по 1805 г. Первые годы она была
особенно оживленной и обстоятельной, мы стремились войти в мир друг
друга, серьезное отношение к переписке для нас, живших в
разных местах, разумелось само собой. Со временем знакомство
установилось, да и живем мы теперь в одном месте, от того и писем
осталось немного». Содержащаяся в письмах доступная
историческая конкретика готовилась к изданию Берлинским
музыкантом Карлом Фридрихом Цельтером. После смерти обоих авторов
в 1833 г. эта часть вышла в свет в шести томах.
Долгие десятилетия пришлось ждать открытия жилого
комплекса Гёте, включая и архив Шиллера и Гёте, как национального
достояния. Об этом пишет в своем основательном исследовании
«Гёте и немцы» Вольфганг Ленцман. Ожидания, связываемые с по-
71

литически развитием Германии, оказались обманчивыми, чему
способствовало и отсутствие серьезной биографии Гёте.
В статье «Гёте» из энциклопедии Брокгауза, изданной
в 1884 г., высказывается недвусмысленная жалоба по поводу
образовавшейся «ниши». Не является ли это указанием на
несоответствие: в 1849 г. Гёте был обойден вниманием, а в 1859 г.
отмечался достаточно широко год Шиллера. После этого картина
изменилась - интерес к Гёте стал возрастать. Биографическое
знание постоянно расширяется с учетом творческой взаимосвязи,
мышления Гёте. Уже после его смерти в 1832-1842 гг. в
издательстве У.Г. Котта появляется 20 новых томов «Полного
собрания». Они содержат автобиографические заметки и разнообразные
произведения, в том числе и последнюю часть «Поэзии и
правды», включая и «Заметки о путешествиях по Рейну, Майну и Нек-
карув 1814-1815 гг.».
Эти произведения вышли потом вторично, так же как
и книга автора «Бесед с Гёте» Иоганна Петера Эккермана. Он
использует свои записи бесед с Фредериком Соре (1836 и 1848)
с Иоганном Даниэлем Фальком (1832), Фридрихом Вильгельмом
Римером (1841) и канцлером Фредериком фон Мюллером (1870).
Они имеют различную направленность, с разных сторон
отражают реальность и темперамент, и вследствие этого отличаются
неодинаковыми взглядами на реальное содержание творчества Гёте.
За последние 40 лет имели место нередкие публикации писем,
хотя выходили они нерегулярно, нередко с перерывами. Чаще
всего - это письма в адрес конкретных лиц, в том числе Лафатера
(1833г.), Мерка (1835, 1938, 1847), графини Штольберг (1839),
Ф.Х. Якоби (1846), фрау фон Штейн (1848-1851). Другие письма
были написаны друзьям в Лейпциг ( 1849), фрау Лоте Буфф и Ке-
стнеру (1854). Зальцману (1855), Гердеру (1856), матери (1871).
Другими адресатами были Иоганна Фальмер (1875), Софи Ла
Рош (1879) или были опубликованы в виде переписки с графом
Рейнхардом (1850), «старинным» другом Кнебелем (1851),
советником Грюнером (1853), государственным советником Шульцем
(1853), Сульпицем Буассаром (1862).
Опубликованная переписка включала и таких лиц как
герцог Карл Август (1863), граф Штернберг (1866), знакомый
министр фон Фогт (1868) и филологи Вольф и Айхштедт, а также
72

партнеры по естественным наукам А.и В. фон Гумбольдты (1874-
1876). Наряду с данной перепиской имеется также известное
собрание писем Беттины фон Арним «Письма к ребенку» (1835),
в котором даются портреты царедворца Гёте и свободолюбца
Бетховена. Если оценивать в целом эти квазибиографические
заметки, дополненные отдельными монографиями с
использованием источников и комментариями, то создается впечатление о
довольно широком интересе к жизни и творчеству Гёте.
Неудивительно, что первые библиографические описания
составлялись уже довольно рано и вначале без существенной
опоры на факты. В первую очередь следует назвать учителя
реальной гимназии Генриха Фихоффа, фигурирующего с 1847 г. во
многих книгах серии «Жизнь Гёте». Именно ему принадлежит
заслуга начала в этом деле, хотя именно множество упомянутых
выше изданий по поводу писем и высказываний позволили
увидеть естественный потолок такого рода публикаций. Это
относится и ко второму, оставленному без внимания исследователями
и нуждающемуся в переиздании сочинению Иоганна Вильгельма
Шеффера «Жизнь Гёте» (1851).
Значительную часть биографии раннего Гёте
представляет и публикация Джорджа Генри Льюиса, спутника жизни
Джорджа Элиота. В 1855 г. он публикует «Жизнь и творчество Гёте»
в двух томах. Эта работа выдержала многочисленные
англоязычные издания, а также вышла в переводе Юлиуса Фрезе на
немецкий язык. Книга отличается блестящим стилем. Писатель
демонстрирует впечатляющую картину англосаксонской традиции,
значительный уровень без агиографии, научной солидности без
педантизма. Следуя в основном за Томасом Карлейлем, он с
известной долей скепсиса воспринимает преклонение последнего
перед Гёте. Льюис обращается в основном к молодому Гёте,
делает акцент на его личном обаянии, а из произведений
останавливается на «Страданиях молодого Вертера».
Мысль о гениальности Гёте и для него является ведущей.
Так, он отделяет заурядность некоторых художественных
попыток от уникальности литературного уровня. Он дает волю своему
субъективизму и, в честности, снижает масштаб личности жены
и спутницы Гёте Христианы. С другой стороны, описание
Льюисом благодаря американской биографии С.Х. Гальверта и фран-
73

цузской А. Хедуина и А. Мезьера способствовало повышению ее
значимости. Эта фаза биографии Гёте заканчивается лекциями
Германа Гримма, который заостряет внимание на отношения
Марианны фон Виллемер к «Западно-восточному дивану». «Гёте»
Виллемер был опубликован в 1876 г. и, выдержав многие
издания, может быть справедливо расценен как новая трактовка
фигуры Шарлотты фон Штейн. Опубликование писем Гёте
существенно корректирует его образ как «олимпийца», что в целом
делает этот образ только более симпатичным. Гримм подтверждает
концепт платонической любви, что гармонирует с его национал-
либеральным культом здорового быта. Элегантность эссеистиче-
ской манеры автора выгодно отличает его работы от других,
обремененных частными изысканиями.
Позитивистская эра
Интерес к биографии Гёте, отчасти под влияние
объективизма естественных наук, достигает нового качественного уровня
на рубеже столетий. Изложение чаще всего принимает
телеологический характер, уникальность его жизни сочетается с
целенаправленностью, почти свободной от воздействия фактора
случайности.
При этом часто остается без внимания существенная черта
Гёте - стремление к загадочности, а то и мистификации. Ее сам
Гёте отразил одним меланхолическим жестом в 1808 г. в письме
Рейнхарду: «Насколько я мог заметить в процессе моей жизни,
публика не всегда знает, как отнестись к описываемому и очень
редко к самому поэту. Не отрицаю, что слишком рано поняв это,
я позволял себе разыгрывать роль таинственного человека».
Жизнеописание Гёте с точки зрения позитивизма приобретает
особую эстетическую ценность, причем выражение «стань»
получает больший вес, чем глагол «умри».
Наиболее успешный автор этого жанра - Альберт Биль-
шовский. Его «Гёте. Жизнь и творчество» первым томом вышел в
1895 г., вторым - в 1904 г. После 1928 г. издание было обновлено
Вальтером Линденом с тиражом в сотни тысяч экземпляров.
Достоинства фигуры Гёте выявлены с научной тщательностью при
стремлении к возможно более полной корреляции между поэти-
74

ческим творчеством и жизненным опытом. Поскольку такие
персонажи, как, например, фрау фон Штейн в качестве Ифигении,
принимаются за прямой источник, само творчество помогает
заполнить многие белые пятна. Благодаря этому возникает плотная
событийная ткань, в целом заслуживающая одобрения. Позитивистский
подход, основанный на идеализации процесса познания, позволяет
обогащать концепцию. Таков, например, открытый в 1887 г.
Эрихом Шмидтом «древний Фауст».
Одновременно выходит целый ряд новых биографий,
свидетельствующий о влиянии позитивизма и народной педагогики
и ее восприятия обществом. Между тем биографы далеко не
всегда сильны в академической науке, также как и публикующие их
органы печати не всегда относятся к разряду научных. Так,
немаловажные частные работы появляются в пособиях для гимназий,
крупных газетах, в то время как форма книги претендует на
удовлетворение потребности библиотек или педагогических
обществ. В этом отношении знание биографии Гёте способствует
содержательному заполнению процесса просвещения
немецкоговорящей аудитории с XVIII в.
Сказанное относится также и к творчеству Рикарда Майе-
ра, который в 1895 г. опубликовал свою элегантную версию
биографии Гёте в трех томах. В этом же году появились работы
Карла Хайнемана (в двух томах) и Эйгена Вольфа. За ними в 1899 г.
последовали книги Георга Витковского и Юлиуса Р. Хаархауза.
В 1901 г. была издана работа Людвига Гайгера, а в 1909 г. -
Эдуарда Энгеля. Большей частью эти биографии снабжены
многочисленными иллюстрациями в расчете на любителей наглядных
пособий. Эту атмосферу вокруг Гёте дополняют факсимиле писателя.
К позитивным успехам биографического жанра, который
ориентирован на пестрый, разорванный языковый регион, относится
также использование сведений о Гёте многочисленными
литераторами. Для немецких авторов, пишущих в первой половине XX в.,
критическое отношение к жизни и творчеству Гёте является само
собой разумеющимся. Многие из них далеко разошлись с ним во
взглядах. Одним из таких энтузиастов изучения его жизни
является, например, Герхард Гауптман, для которого одна ночь,
проведенная в Веймаре, стала своего рода толчком к творчеству.
75

При всей массе публикаций приходится сталкиваться и со
своеобразной реакцией сопротивления. Стоит назвать в этом
плане хотя бы имя Эриха Марии Рильке, явившегося для этой
тенденции вполне показательным примером.
К отрицательным последствиям взлета биографизма Гёте
определенно следует отнести примитивизацию самого смысла
его творчества вследствие превращения его в своеобразный
канон, в перечень малозначащих деталей. Дети в школах, а
демографически это большая группа школьников, например,
вынуждены заучивать имена и иные биографические подробности вроде
перечня «любимых женщин» Гёте. Параллельно к
мифологическому Юпитеру создается образ любвеобильного Гёте. Духовное
измерение Гёте теряется, и к нему становится приложимой когда-
то сказанная Лютером фраза «о вине, женщинах и песнях».
Духовно-исторический поворот
Против таких массовых форм поверхностных отражений
выступает прежде всего Стефан Георг и его школа. Они -
приверженцы развертывания лирического начала в европейском
сознании и в европейской культуре. Все это не что иное как
оппозиция, охватившая накануне смены столетий театральную науку.
Издательство Антона Киппенберга «Инзель-Ферлаг» много
сделало для ее внедрения в литературную жизнь. Для Вильгельма
Дильтея или Оскара Вальцеля поэтическое переживание снова
выдвигается на первый план. Эти концепции дополняются
антропософскими интерпретациями Рудольфа Штейнера, который
заново переосмысливает естественно-научные исследования Гёте и
ищет внутренний центр в их универсальности. Первая из трех
монографий, которые уже в своих заглавиях обращены к Гёте,
принадлежит Хьюстону Стюарту Чемберлену. Позднее он
эволюционировал от расистски окрашенного вагнеризма к национал-
социализму. В его объемистой книге превозносится мудрость
Гёте с расчетом на обоснование интегративной силы более
высокого развития в процессе гармонизации.
Жизнь, общий ее контур характеризуется автором во
вводной части только как внешняя сфера развития, в то время как
76

освоение сфер политической деятельности, архитектуры, театра,
музыки и прежде всего исследование природы управляются
центром мудрости. В творческой силе природы, согласно автору,
содержится противовес устремлениям Гёте как художника,
произведения которого за пределами показа главной идеи остаются не
вполне раскрытыми. Напротив, практически деятельность Гёте,
понимаемая в ее интегративной функции, выступает в качестве
критерия опыта и служит как изменившаяся основа для
последующей ступени жизни. Примечательным для признания Чем-
берлена в своем субъективизме является его указание на
недостаток у него суммы отдельных знаний, чтобы из них выделить
сущностное содержание.
Эта основная мысль Чемберлена объединяет его работу с
биографией страсбургского философа Георга Зиммеля, которая
появилась в 1913 г. В заключительной главе, озаглавленной
«Развитие», дается синтезированная формула жизненного и
сущностного содержания. Гёте сам применял эту формулу для того,
чтобы, используя антиномии, соотносить их с жизнью и давлением
производства. Метаморфоза делает существование
«первобытным феноменом», придавая особую ценность категории любви.
«Идея Гёте» оказывается способной послужить
фундаментом «формирования индивидуума», «я» которого
освобождается от случайных внешних наслоений, а с необходимостью
присоединившиеся к нему субъекты воспринимают, совершенствуют
и завершают его дело. Целостность - ключевое понятие Зиммеля
- может быть воспринято только благодаря двойной переработке
в объективном и обновленном «Я».
При постоянном стремлении к равновесию жизненный
путь Гёте представляет собой пример того, как следует
разочарование в связи с опытом возраста, формированием жизни
переводить в плоскость самоотречения. Посредством современных
средств психоанализа и социологии Зиммель набрасывает такой
образ Гёте, которому не чужды различные, в том числе иного
типа формы мышления. В книге Фридриха Гундольфа «Гёте»,
изданной в 1916 г., центральный образ превращается в иносказание.
Эта биография продолжает мифологизацию Гёте в произведении
«Шекспир и немецкий дух» (1911), где она достигает уже своеоб-
77

разной вершины. История немецкой рецепции Шекспира просто-
напросто обрывается на Гёте - здесь будто бы достигается
полный синтез всех стадий этой рецепции.
В книге «Гёте» нашло свое выражение кредо и школы
Георга, согласно которому художник существует лишь там, где он
проявляет себя в законченном произведении искусства. Про-
грамматически близкий Гёте журнал «Эйфория» в 1921 г., после
вызванного войной длительного перерыва, издает специальный
выпуск, посвященный труду Гундольфа. Положительная оценка и
критика тут строго сбалансированы. Например, в публикациях
Пауля Клукхунса «Радость и благодарность» речь идет о «редкой
заслуживающей уважения повести» и о произведении Адольфа
фон Грольмана, где развивался тезис о необходимости
прекратить «обожествление» Гёте. Субъективность суждений очевидна.
Что касается научной оценки поэта, то мнения авторов журнала
разделились. В целом в дискуссии, в которой принял участие
(с отрицательной точкой зрения) и Бенедетто Кроче, явно
превалировали негативные суждения.
Для Гундольфа уникальность фигуры Гёте в рамках всего
модерна не подлежала сомнению. В этой связи он высказывался
за постепенное превращение всех жизненных сил в
художественные средства, поставив их на службу творчества. Гундольф
отвергает прежние впечатления, относящиеся к религиозной,
титанической и эротической природе, как противоречащие процессам,
имеющим всеобщий, биографический опыт (например, описание
природы или впечатление от путешествия в Италию). Несколько
своевольно он подразделяет произведения, по признаку
«непосредственного отношения к главному Я», на ряд категорий - от
«лирической», через «символическую», к аллегорической.
Сходное впечатление производит и другая работа той же
школы - Фонтена Вандри. Она также страдает недооценкой
поздних произведений Гёте. Кое в чем с Георге сходен Ницше.
Примечательна в частности, его явно завышенная оценка
«разговоров» Эккермана. Что касается «Гёте» Гундольфа, то его было
бы грешно не похвалить, хотя бы за изящество стиля и глубину
интерпретации произведений, захвативших Гундольфа.
78

Сознательные риски
После такой массы больших монографий научная
биография Гёте уже не могла бы оказать эффективного влияния на
прогресс познания в синтезе и была бы интересна скорее лишь в связи
с отдельными частностями. Такова, например, двухтомная работа
Карла Отто Конради «Гёте. Жизнь и творчество». Отражая общее
положение, он справедливо отмечает во введении: «Эта книга
написана не для ученого литературоведа или осведомленного
критика - знатоков творчества Гёте. Она в большей степени
адресуется читателям, которые в общем информированы о его жизни,
но хотели бы более основательно заняться его творчеством или
освежить свои познания. Это захватывающая и одновременно
трудная задача - показать во взаимосвязи жизнь и творчество,
разобраться в тексте, удовлетворить интерес каждого». Между
тем, часто ощущается спрос на новые биографические изыскания.
Тут возникает опасность рискованного вмешательства в
специфическую тематику. Приведем несколько примеров такого рода.
В 1915 г. появился обобщающий литературоведческий
труд «Основные течения литературы. XIX век». Его автор -
датский историк литературы Георг Брандес. Своей целью он
поставил не только почтить память Гёте. В разгар европейской
братоубийственной войне он предложил соорудить памятник Гёте для
того, чтобы в его образе защитить всю западную цивилизацию.
В 1920-х гг. с рядом биографических произведений выступает
Вильгельм Боде. Он выпустил серию томов, общее название
которых сводилось к расширению базы биографических данных.
Он представил нечто вроде благообразного описания своего рода
семейной книги, обходящей острые проблемные углы. Несколько
иначе поступил писатель Эмиль Людвиг, который в 1920 г. в
имевшей большой успех биографии Гёте представил своим читателям
Гёте в личной жизни, на что указывал и подзаголовок - «История
человека». В полную противоположность теологическому методу
позитивистов он открывает простор обыкновенному взгляду на
обыкновенного человека. В центре внимания обыденная жизнь во
всей ее заурядности. Эффект отказа от иллюзорности сознательно
направлен на заигрывание с массовым читателем.
79

Время после Второй мировой войны вновь возродило
интерес к Гёте, включая его биографию. «Маленькая биография
Гёте», написанная Гюнтером Мюллером в 1951 г., оставалась в ходу
многие годы. Наряду с популярным изложением она отличалась
достаточной информативностью, содержала набор цитат с общей
тягой к демонизации Гёте. Недогматический «Гёте» Генриха
Мейерса («Жизнь в творчестве», 1951) оказался первопроходцем
в критике высшего общества в жизни Вильгельма Мейстера. С
учетом вновь актуализировавшегося вопроса об иллюминатах она
может вызвать непосредственный интерес. Появившаяся работа
Эмиля Штейгера «Гёте» во многом сравнима с книгой Гундоль-
фа. В ней доминирует анализ произведений, биографическая
сторона отступает на задний план. Гёте здесь - не столько
расположенный к пессимизму мыслитель, сколько хранитель гуманисти-
ческо-классической морали и ценностей.
Следует также назвать работу Курта Роберта Айслера. Его
психоаналитическое исследование периода 1776-1786 гг. наиболее
полно представлено не в первом американском издании 1963 г.,
а спустя два десятилетия - в немецком переводе. Он вскрывает
некоторые патологические черты без обращения к анализу
сексуальности. Частично биографический контекст позволяет автору
внести уточнения в общую картину.
Написанная Рикардом Фриденталем автобиография,
пожалуй, в наибольшей мере приблизилась к цели подвергнуть
критике образ Гёте с помощью указанной научной дисциплины.
Фриденталь не только способствовал новой трактовке,
рассматривая жизнь Гёте при Веймарском дворе более реально, но и
более четко показал границы естественно-научных взглядов Гёте,
особенно в связи с открытиями Ньютона. Он сумел, например,
увидеть в более современном свете феномен масс, на который
обратил внимание Гёте во время своего пребывания в Неаполе.
Следует отметить и недавно вышедшую, в том числе в отличном
немецком переводе, однотомную работу Николаса Буйле. Автор
подводит итог большому объему исследований, подвергает
критике как агиографические элементы, так и спекуляции на
пробелах. Его британская перспектива облегчает ему полемику с
представлениями гётевской эпохи. Следует надеяться, что завершение
80

труда, посвященного религиозной трансформации великого
немца, не разочарует заинтересованного читателя.
Центр и периферия
Жанр так называемой квазибиографии, которую Гёте ввел
сам своей перепиской, предполагает литературное продолжение с
изменением структурной конструкции. Многие новые
произведения обращаются к отдельным эпизодам, будь то «Страдания
молодого Вертера» или «Разговор в доме Штейн об отсутствующем
господине фон Гёте». Вероятно, к этому типу раскрытия
действительной истории можно отнести и столь значительное
произведение, как «Лотта в Веймаре» Томаса Манна (1939), связанное с
посещением Шарлотты Кестнер Веймара осенью 1816 г. И хотя как
история возникновения, так и содержание романа имеют мало
общего с посещением Шарлоттой Кестнер Веймара осенью 1816 г.,
для Манна связь тут имелась: в 1932 г. он был занят
составлением конкретного плана биографии Гёте. Инициатива исходила от
самого автора. В письме на имя знакомого историка литературы
Эрнста Бертрама в декабре 1930 г. он пишет: «Я сам подал мысль
насчет книги о Гёте, о замысле которой уже в течение нескольких
месяцев вел шутливый разговор с Фишером и его зятем».
Доводы против он сформулировал сам: не хотелось
следовать за конъюнктурой, к тому же в полном разгаре была работа
над «Иосифом». Этот «главный аргумент против «плана Гёте»,
возможно, и явился причиной того, что в 1932 г. Томас Манн
выступил с двумя «торжественными» речами: «Гёте как
представитель буржуазной эпохи» и «Карьера Гёте как писателя» (с
некоторыми набросками), однако без книги о Гёте.
Биография, как показывает сравнение книг Гундольфа и
Эмиля Людвига в письме Бертраму, могла бы принять характер
интеллектуального романа. Принципиальный замысел,
руководствуясь подспудным стремлением стать историком литературы,
заметен и в «Лотте в Веймаре», как и в раздвоении подхода - с
одной стороны, приоритет отдавался старому Гёте, а с другой,
развертывалось изучение всей его жизни. Безусловно, пребывание
в Ветцларе в 1772 г. связано с кристаллизацией замысла.
Обстоятельства возникновения «Западно-восточного дивана» в чем-то
81

перекликались с послевоенным временем. Имели значение и
многие смежные темы: идентичный тип любимых женщин,
дружба с Шиллером, мотив подчинения величию Гёте. Так, одно
из значительных произведений литературы XX в. оказывается
в соприкосновении с биографией Гёте без погружения в
документальные глубины.
ТРАГЕДИЯ «ФАУСТ» ГЁТЕ
КАК ЗНАМЕНИЕ ЭПОХИ
Существует немного произведений, переживших
десятилетия, как трагедия Гёте «Фауст». Частично работа над ним
началась в годы движения «Бури и натиска» после 1770 г. и отразила
на себе влияние сенсимоновской социальной религии 30-х гг.
XIX в. В авторском замысле это должен был быть особый труд,
вобравший в себя новый исторический и эстетический опыт.
Здесь удалось завершить то, что тридцатилетний Гёте
сформулировал в одном из своих писем в качестве поставленной перед
собой цели: «Это стремление, - пирамида моего существования,
основа которой во мне заложена - вознестись как можно выше.
Оно превосходит все иное и не допускает отвлечения ни на
мгновение. Мне нельзя медлить, я уже в годах и возможно судьба
переломит меня - вавилонская башня останется незавершенной. Но,
по крайней мере, можно будет сказать: это был смелый проект, и
если я доживу, то по воле Божьей моих сил должно хватить».
Это решение автора бросает свет и на многие более
ранние планы Гёте. В частности, подобное предположение возможно
применимо к проекту «Магомет» и сопутствующим ему стихам.
Проект возник в 1819 г. и в конечном счете получил название
«Западно-восточный диван» как поэтический сборник и
историографическая рефлексия. Он подвергся существенному
расширению в последней версии (1827). Речь может также идти о романе
«Вильгельм Мейстер». В восьмидесятые годы он предназначался
для программы Национального театра в «Театральной передаче»,
82

в 1795-1796 гг. он становится романом образования для «лет
учебы». Затем был развит далее с помощью отдельных рассказов,
которые в 1821 г. были объединены в «Годы странствий», прежде
чем последняя версия с тематикой Вебера и тематикой
странствий стала почвой для социального романа.
Конституирующую роль тут сыграла именно фигура
Фауста, о котором Готтшед (глубоко ошибочно) еще напишет в
«Попытке критического поэтического искусства» (1730): «Сказка о
докторе Фаусте довольно долго развлекала чернь, и постепенно
публике перестало нравиться такое шутовство».
Новую оценку этого сюжета предвосхитил Лессинг в
своем «Литературном письме № 17» (1759), когда выразил желание
создать «немецкую пьесу», исходящую из «английского духа», и
предпослал собственной попытке следующее замечание: «Доктор
Фауст» имеет массу сцен, которые способен одухотворить лишь
гений Шекспира. А как была в него влюблена Германия, а
частично остается влюбленной и сейчас». Закончил ли свою пьесу
Лессинг, в чем есть смысл сомневаться, за Гёте осталась миссия
предвосхитить решение гуманно-исторической задачи, которая со
временем превратилась в концепцию «всемирной литературы».
Если его мысль явилась необходимым условием проекта нового
времени, то это в любом случае следует считать весомым
вкладом в исторический процесс его эпохи.
Во вводной части «Поэзия и правда» Гёте формулирует
эту способность к восприятию следующим образом: «Главная
задача автобиографии в том, чтобы показать человека в условиях
его времени, вскрыть то, в какой мере окружающее противоречит
ему, в какой оно ему благоприятствует, как он на этой основе
вырабатывает свой взгляд на мир и людей, и как он, будь он
художником, поэтом, писателем, отражает его затем вовне. Но для
этого потребуется нечто едва ли достижимое, а именно, чтобы
индивидуум знал себя и свой век. Следует принять во внимание и то,
насколько этот век сохранился при всех обстоятельствах,
насколько он захватывает, определяет и формирует как желающих,
так и не желающих, чтобы можно было сказать, что каждый
родившийся на десять лет раньше или позже, мог бы стать
совершенно другим в смысле его формирования и проявления вовне».
83

В юмористических и сатирических эпизодах «Фауста» это
осознание времени выражается, например, в «Вальпургиевой
ночи». Уже на пути к горе Блоксберг Фауст и Мефистофель
встречают в образах генерала, министра парвеню и автора, оставшихся
некими баловнями старых добрых времен, обвиняющими своих
молодых наследников. Но лишь в интермеццо, во «Сне
Вальпургиевой ночи» мы находим целое собрание менее зашифрованных
фигур, так что «Ксении» могут найти здесь свое прямое
продолжение. В качестве комичного «проктофантаста» выступает на
Блоксберге Фридрих Николаи, представитель ушедшей формы
просвещения, рекомендующий применение пиявок против
ясновидящих.
Трагедия «Фауст» благодаря истории ее влияния раньше
своей публикации стала живым поэтическим событием.
Ключевую роль в обеспечении европейского резонанса сыграло
сочинение мадам де Сталь «Германия», первое издание которого было
осуществлено уже в 1813 г. в Лондоне, прежде чем в 1814 г. оно
заполонило в переводах континентальную Европу. Автор
объективно признает преобладающее величие Гёте, хотя сама она
предпочла бы Шиллера. Она дала в приложении свои переводы
ряда текстов, в том числе и выдержек из «Фауста».
Когда Веймар после Венского конгресса стал местом
паломничества европейской духовной элиты, зачастую интерес к
личности как ценности, еще до создания второй части «Фауста»,
стал соединяться с интересом к личности создателя «Фауста».
Чтобы лучше себе представить многосторонний характер
«Фауста», целесообразно вначале осветить процесс написания
произведения, произвести его тематический обзор, прежде чем
остановиться на конкретных примерах его влияния на творческие
умы юных поколений.
Процесс работы над «Фаустом»
Конкретные истоки создания «Фауста» Гёте неясны. В 10-
й книге своей автобиографии, посвященной юридическому
семестру в Страсбурге в 1770/1771 гг., Гёте сообщает о материалах,
«пустивших во мне корни и тяготевших к постепенному
превращению в поэтические образы». Он видит две исторические фигу-
84

ры на переходном рубеже к Новому времени: Гетца фон Берли-
хингена и Фауста.
В отличие от письменной легенды о рыцаре,
сталкивающемся с новым порядком имперского мира, успешный союзник
дьявола Иоганн Фауст (около 1480 г. - Книттлинген; 1540 г. - Штау-
фен) жив в игровой практике родившихся позже: «Во мне
отзывался и звучал на разные лады кукольный сюжет». Таким
образом, исходным пунктом для Гёте являлась не так называемая
народная книга «История д-ра Иоганна Фаустена» (1587) в прямой
или измененной за добрые полтора столетия форме, а популярная
балаганная игра с головами, насаженными на пальцы или с
подвязанными веревочками куклами, вернувшимися в Германию
через «трагическую историю жизни и деятельности д-ра Фауста»
Кристофера Марло и английские странствующие балаганы.
Во времена ярмарок, когда для посетителей открывались
балаганы, Гёте, возможно, познакомился во Франкфурте-на-Май-
не с пьесой, конечно, в ее ярмарочной интерпретации. В детстве
кукольный театр относился к любимым рождественским
действам. Автобиографическое описание позволяет понять, почему у
нас так мало данных о самой ранней фазе жизни Гёте: «Я носил
эти вещи, как и многие другие, с собой и наслаждался ими в
одинокие часы, но ничего не записывал из них». Как следует из
свидетельств более позднего времени не исключено, что уже в 1769 г.
возникли первые внутренние формулировки сцен. На Франкфурт
как на существенный исходный пункт замысла указывает также
процесс казненной в январе 1772 г. детоубийцы Сюзанны Марга-
реты Брандт, на котором присутствовал молодой адвокат. Записи
произведения относятся к 1774-1775 гг.; в этот период Гёте мог
уже зачитывать посетителям фрагменты сцен. Кнебелю,
сопровождавшему наследного принца Карла Августа, он даже вручает
фрагменты для ознакомления. До переезда в Веймар был
практически закончен так называемый «Прафауст» (Urfaust), открытый
и опубликованный лишь в 1887 г. Эрихом Шмидтом (из наследия
придворной фрейлины Луизы фон Геххаузен). В Веймаре автор
неоднократно зачитывал отрывки из него. По описаниям таких
чтений можно предположить, что Гёте читал вслух и дальнейшие
сцены. Для того, чтобы обозначить сравнительно открытый текст,
были предложены соответствующие подзаголовки. В последний
85

раз это появилось во влиятельном, снабженном комментарием
издании Альбрехта Шене «Ранняя версия».
Ступень «Прафауста» содержит только одну часть пути
Фауста к союзу с дьяволом. Судьба Гретхен прослежена вплоть
до тюрьмы, но еще полностью отсутствуют сцены с братом
Валентином. Сцена в тюрьме, как и сцена в погребке Ауербах, даны
еще в прозе, так же как и начало сцены «Ненастный день. Поле»,
единственной, сохранившейся в этой форме в завершенном
«Фаусте». Подробнее дана сцена, показывающая студента в разговоре
с Мефистофелем. Эта первая сцена со школьником имеет еще
и другую направленность: сатира была обращена против
академического преподавания, которое клеймится за корыстное
предательство идеалов студента.
Новый толчок в работе дает решение издателя Георга
Иоахима Гёшена издать сборник сочинений. Время путешествия по
Италии в 1786-1788 гг. является также периодом завершения
трудов. Это удается с «Эгмонтом» и «Ифигенией в Тавриде»,
частично с «Торквато Тассо». Но над «Фаустом» работа не идет.
Трагедия печатается (как фрагмент), во всяком случае
обогащенная «Кухней ведьм», вводящей Елену, как мотив Венеры, в
волшебном зеркале, и сценой «Лес и пещера», отражающей
возникновение вины у Фауста по отношению к Гретхен в убедительной
наглядности водопада, разбивающего в щепки мирную хижину.
Процесс объективизации поддерживается стихотворной формой,
в которую теперь вливается и «Погреб Ауербаха», и
перестановками. Насколько сохраняется драматика периода «Бури и
натиска», показывает мнение Фридриха Якоби, который уже в начале
1775 г. слышал эти сцены. Он пишет в 1791 г.: О «Фаусте» я знал
почти все, и именно поэтому он вдвойне и втройне на меня
воздействовал. Что я чувствовал 16 лет назад и то, что я чувствую
сейчас, для меня одно и то же». Если Гёте временами в период
пребывания в Италии еще рассчитывал полностью завершить
пьесу, то опубликование «Фрагмента» следует понимать как
некое прощание с замыслом.
Возобновление работы произошло благодаря дружбе с
Шиллером, который уже летом 1794 г. узнал подробности
прерванного проекта и неоднократно настаивал на его продолжении. По
завершении совместного проекта баллад Гёте возвращается (июнь
86

1797 г.) к сюжету «Фауста» и составляет не дошедшую до нас
схему всего сочинения, связанную с изменениями, включавшими
многие рабочие заголовки. Благодаря такому методу Гёте,
несмотря на свои прочие многочисленные обязательства, смог
снова в благоприятных обстоятельствах взяться за отдельные сцены
и последовательно продолжить свой труд. Характерно, что к
этому времени появляется не только напечатанное вводное
«Посвящение», но и появившееся позже «Прощание». Внутреннее
единство трагедии «Фауст» становится здесь ощутимым и не только
благодаря многочисленным взаимосвязям и соответствиям, как,
например, в сцене со школьниками или с северной и
классической Вальпургиевой ночью. В качестве объединяющей основной
идеи проявляется исходная ситуация кукольного театра, в первую
очередь через акт с Еленой во второй части. При подготовке
публикации Гёте пишет 22 октября 1826 г. Вильгельму фон
Гумбольдту: «Елена - одна из моих старейших концепций,
одновременно с «Фаустом» и всегда в единой идее; но ее постоянно
приходится изменять. Что было готово к началу столетия, я
показывал Шиллеру; он как свидетельствует наша переписка, меня
подбадривал, понукал к работе. Так и произошло; но для завершения
пьесы мне понадобилась масса времени, ибо она и сама
разыгрывается полные три тысячи лет - от падения Трои до разрушения
Миссолунги; конечно фантасмагорично, но с чистейшим
единством места и действия».
Разделение трагедии на две части - решение об этом было
принято около 1800 г. - является прежде всего прагматическим
актом. Стоит удивляться тому, что накануне издания первой
части «Фауста» Гёте в мае 1808 г. говорит со своим филологическим
помощником Фридрихом Вильгельмом Римером о второй части.
Открываясь «Вступлением», «Театральным прологом» и
«Прологом на небесах», будучи дополненной вторым монологом Фауста,
планом самоубийства, пасхальной сценой, сценами прогулки и
союзом, расширенным за счет Вальпургиевой ночи, эта
окончательная версия производит чрезвычайное воздействие на собратьев -
художников. Она побуждает Бетховена и Шуберта к созданию
мелодий отдельных песен, к созданию Эбервейном, князем Рад-
зивиллом, Гектором Берлиозом отдельных сцен, вызывает к
жизни живописные изображения Корнелиуса, Науверка, повторен-
87

ные и в Англии и во Франции Наефе, Шнорром или Делакруа
офорты Реча, все, что подталкивает молодое поколение к
дальнейшим произведениям, как, например, «Манфред» лорда
Байрона, завораживает таких переводчиков, как Шелли или Нервал.
Следующие годы представляют различную картину. Как
только возникают возможности постановки, появляется и
желание ее возобновлять. Когда работа над автобиографическим
трудом останавливается, автор набрасывает (а потом и забрасывает)
заготовки для второй части «Фауста». В ходе подготовки
последнего издания, начиная с 1825 г., Гёте прерывает работу над своим
«главным делом», как он называет «Фауста» в дневниках. Ядром
работы остается уже сформулированный «Акт» Елены,
завершенный в 1826 г.; его публикация в следующем году вызвала
многочисленные отклики в Англии, Франции и России. Мысли о
подробном изложении своих планов, которые должны были
предварить публикацию, были автором оставлены; есть
возможность достаточно четко выявить те альтернативы, над которыми
он размышлял.
В рабочей программе первыми стоят 1-й и 2-й акты, к
которым примыкает заключительный акт прежде, чем с 4-м актом в
1831 г. завершается вся работа. Когда в 1828 г. Гёте опубликовал
часть 1-го акта, сцену императорского двора, он написал еще
одну часть. По завершении работы рукопись запечатывалась для
«потомства». В конце 1832 г. вторая часть «Фауста» была издана
в качестве тома посмертного собрания сочинений.
Темы
В своем докладе «Старение как проблема для художника»
(1954) Готфрид Бенн ставит вопрос о признаках произведений,
созданных в старости. К самым знаменитым из них он относит
вторую часть «Фауста». Но тут же отказывается от этого
суждения. «Конечно же, - утверждает он, - это самый таинственный
подарок Германии народам земли. Но все эти хоры, грифы, ла-
мии, пульчинеллы, муравьи, журавли и т.д. - все это жужжит и
гудит и оборачивается эльфами, звездными венками и
блаженными мальчиками. Откуда же все это берется, кроме чистой игры
воображения. Это же трюки, столоверчение, телепатия, выдумки.
88

Тут стоит некто на балконе, нереален и неподвижен, и выдувает
светло- или темноокрашенные мыльные пузыри. Этот некто
постоянно достает глиняные трубки или соломинки, чтобы
выдувать цветные пузыри - великолепный балконный бог с
добавлением античности и барокко, овеянный чудом и тайнами. Но
сегодня смотрят на него лишь с увлажненными глазами». Тем самым
автор затрагивает решающее измерение различий между обеими
частями «Фауста». Оно не ускользнуло от внимания и самого
Гёте. Если в первой части доминирует субъективность, то вторая
часть разворачивается во «всемирное стихотворение», действием
которого оказывается «космос», ориентированный в большей мере
на ассоциации, чем на конкретные действия. Творческий метод
адресуется первично к разуму, лишь во вторую очередь - к
миру чувств, и тем самым опрокидывает структурную установку
первой части.
Если рассматривать обе части как сознательно
сформированное выражение, то по поводу своеобразия взаимосвязей
первой части (оно прекрасно описано, в частности, Паулем Реквад-
том) следует отметить наличие среди исследователей в большей
мере консенсуса. Напротив, дебаты по поводу второй части
поляризовались. Мнение Вильгельма Эмриха в его работе
«Символика «Фауста». Смысл и предшествующие формы», вскрывающей
присущее сочинению переплетение связей и ставящей их под
понятие символа, резко оспаривается Гейнцем Шлаффером, который
главное достижение «Фауста» усматривает в аллегории и вслед за
Вальтером Беньямином считает смену парадигм более ценным,
предвосхищающим современность достижением. Тем самым он
вскрывает терминологические слабости Эмриха, наиболее ясно
проявившиеся в оценках маскарада в первом акте. Остается,
однако, проблематичной его собственная терминология в связи с ее
перенапряжением. Как позитивный результат дебатов должно
быть отмечено более точное выделение феноменов в качестве
методической задачи.
На фоне символических и аллегорических форм в
сочинении Гёте раскрывается многообразие отдельных тем, в своем
богатстве стоящих у него в созвучии с многообразием метрических
форм. Гёте касается этой гармонии в разговоре между Фаустом
89

и Еленой, после того как гречанка выражает удивление по поводу
неизвестной формы рифмы:
Но я б хотела понять, почему слова
Этого человека звучат для меня так странно любезно.
Друг друга звуки ублажают,
А слово чуть попало в ухо,
Уже другое спешит его ласкать.
Она входит через ломаную стихотворную строку в пение
этого человека:
ФАУСТ: Это совсем легко, должно лишь исходить от сердца.
И если грудь наполнена тоской,
Лишь оттянуться стоит и спросить -
ЕЛЕНА: Кто наслаждается еще
ФАУСТ: Но только дух не смотрит ни вперед, и ни назад,
В его стремлении одно -лишь современность
ЕЛЕНА: И в этом наше счастье.
ФАУСТ: Оно - сокровище и главная добыча, наш залог и
обладание.
Кто ж их подтвердит?
ЕЛЕНА: Вот моя рука.
(Перевод наш)
Средства выражения отражают многочисленные темы,
которые следует представить в их основных чертах.
Поступки ученых
Основной составной частью традиции кукольного театра
в «Фаусте» является вступительный монолог, введенный
«Трагической историей» Мэрлоу. Если народная книга еще полностью
находится под знаком критики современного стремления к
исследованию, выводя его из коренного средневекового греха
стремления к совершенству, то Гёте, с одной стороны,
подчеркивает взаимосвязь с народной традицией с помощью «Пролога в
театре», но с другой стороны, в самом монологе сигнализирует
90

перемену перспективы другой мотивацией. С ее помощью Фауст
обращается к черной магии. Его отчаяние проистекает из
осознания ограниченности человеческих знаний:
Взгляни же, мы ничего не можем знать,
Это разрывает сердце мне.
Это не следствие индивидуальной несостоятельности, ибо
Фауст боролся во всех сферах «с явным усердием»:
Я познал, что мир
В своей глуби содержит.
Вижу всю энергию и семена.
Он сознает свое одиночество как ученый:
Хоть я и умнее, чем все
Дилетанты, магистры, доктора и священники.
Его исследование без предвзятости:
Меня не мучают сомнения и предубежденья
Я не боюсь ни ада, ни дьявола.
Это превращает его в бедняка, лишенного «всякой
радости». Отчаянию способствуют и внешние причины:
Нет у меня ни денег, ни богатства,
Ни чести, ни наслаждения миром.
Суть дела - в связи с человечеством, превращающей его в
жертву:
Я не внушаю себе, что могу чему-нибудь учить людей
И неуверен в том, что их надо улучшать и переубеждать.
В дидактической форме этой целенаправленности, не
случайно облаченной в религиозную терминологию, уже слышен
первый резонанс на «Пролог на небесах». Слова Мефистофеля
обращены к человеку как «маленькому божеству в мире»:
91

Немногим лучше зажил бы он,
Не дай ты ему отблеск Света Неба;
Он это разумом зовет, и только им
Он хуже, чем животное любое.
Ему противостоят слова Господа, который позитивно
ценит стремление даже в самом заблуждении:
Благой порыв и в темном побужденье
Найдет свой правый путь.
Переплетение трансцендентного понимания человека с
отдельной судьбой Фауста проявляется к тому же в монологе с
помощью противопоставления тесной кельи ученого и свободной
лунной ночи. «Живая природа» оказывается точкой
соприкосновения:
Так Бог создал людей.
От акта отчаяния - самоубийства, феномена, сыгравшего
значительную роль в молодые годы Гёте не только в «Вертере»,
как мы узнаем из подробного рассказа в 13 томе «Поэзии и
правды», Фауста удерживают пасхальные песнопения , воссоздающие
позитивную картину детства. Порыву отчаяния, подписанию
договора с дьяволом предшествует проклинающий монолог: наряду
с отказом от философского мира греков и мира христианской
веры в нем звучит и мотив отказа от детского чувства.
Когда из страшных звуков
Знакомый голос меня звал
Остаток детских впечатлений
Воспоминаньем отравлял.
Я слал проклятье всему,
что обвораживает душу
И загонял ее в эту печальную пещеру,
Всеми силами прельщенья!
Трагедия Фауста достигает здесь своего первого
кульминационного пункта. Под знаком книги Хеопса она поднимается
92

к второму. В «Прологе на небесах» диалог о земле ведется по
мотивам той же книги:
МЕФИСТОФЕЛЬ: Нет, Более! Я нахожу, что там как всегда
ужасно плохо.
Мне люди жалки в горе и страданье,
Так что же мучить их моим стараньем.
БОГ: Ты знаешь Фауста?
МЕФИСТОФЕЛЬ: Он доктор?
БОГ: Он мой раб.
Имитации Иова, сразу же узнаваемые современниками
Гёте, перекликаются с восклицанием Фауста в сцене тюрьмы:
О если б никогда мне не родиться!
(Перевод наш)
Провозгласив себя виновным, Фауст резюмирует свою
позицию в духе самоотвержения, отвечающего высшей
христианской традиции. Это признание подготавливается уже сценой
«Ненастный день. Поле», где Фауст еще пытается переложить
свою ответственность на Мефистофеля, который холодно ему
отвечает: «Мы тебе навязались или ты нам?». Это одна из сцен,
показывающая ограниченность Мефистофеля, в то время как
другие показывают его могучим повелителем тьмы. Если его
образ, например, в «Кухне ведьм», играет доминирующую роль, то
в «Классической Вальпургиевой ночи» он становится объектом
насмешек фессалийских ведьм. Но он нигде не освобождает
Фауста от его ответственности.
Сцена с Гретхен
К революции в культуре периода «Бури и натиска»,
давшей новое, согласное с природой, восприятие искусства и
антропологии, относится также и новое восприятие общества. Часто во
имя углубления просветительского подхода, а нередко и вопреки
ему, внимание обращается на аутсайдеров и маргиналов.
Объектами искусства становятся дикари, цыгане, дети. Одним из про-
93

тиворечивых персонажей, стоящим между обществом и
индивидуумом, оказывается соблазненная молодая женщина.
Возлюбленный ее бросает, когда она ожидает ребенка. Обычно с ней
поступают по немилосердной рутине - приковывают к позорному
столбу, присуждают зачастую к тюремному заключению, в
начале и в конце которого ее секут кнутом. Этот социальный аспект,
приводящий к убийству младенца, выражается в сцене «У
колодца». Когда Лизхен, полная презрения, сообщает Бербельхен о
беременности и выражает свою радость по поводу наказания, даже
в случае свадьбы, Гретхен, которая явно чувствует, что это
касается и ее, заявляет в свое оправдание:
Но все, что к этому меня вело
Так было нелепо, так влекло.
Столкновение между человеческим порядком и
божественно учрежденной естественностью, легальностью и
легитимностью обостряется детоубийством, но в то же время однозначно
разрешается, так же как Гёте, будучи на государственной службе,
участвует в подписании смертного приговора женщине-убийце.
Он строит альтернативный образ действия в стихотворении
«Перед судом». Обвиняемая гордо отказывается от дачи показаний,
умалчивая о том, был ли ее возлюбленный благородный господин
или слуга и не выдает его статуса.
С кем я была, вам не скажу.
И то вам не понять
И это ведь мое дитя, пусть даже уличной девчонки.
Его вам у меня, как честной в жизни женщины, не отнять.
Но почему симпатия читателя и зрителя сопровождает
лишь одну Гретхен, почему его захватывает ее судьба? Наиболее
четко ее страдания находят отражение в ее песнях; в них она
предстает перед нами как личность, предавшаяся своим чувствам.
Это обнаруживается еще до того, как она оказывается
непосредственно перед казнью, то есть перед искуплением вины.
Напоминание, возникающее при ее появлении на горе Блоксберг, под-
94

черкивает уникальность ее образа как невинно виновной. Те, кто
осуждал Гретхен за ее радость - золотое украшение, проходили
мимо истинной проблематики ее вины. Такой трактовке
противоречит факт восторжествовавшей справедливости в первой части
трагедии, когда раздавшиеся сверху слова «Спасена!»
опрокидывают обвинение Мефистофеля. Мечтательная встреча в начале
четвертого акта «Фауста-2» вновь оттеняет ее «красоту души».
Первым в юности, давно желанным высшим добром,
иначе называемым образом «Гретхен», она участвует в спасении
Фауста и, видоизменив свою фразу из первой части, высказывает
уверенность в новой встрече:
Ранее любимый,
Больше не печальный, лучами освещаемый
Он вернется во имя счастья моего,
Как старая любовь.
(Перевод наш)
Пожалуй, во всех произведениях Гёте есть еще только
один женский образ столь же мощной таинственной и
притягательной силы, это - образ Миньон, вызывавший у современников
такое же участливое восхищение и смущение.
Сцена с властителями
С еще большим пафосом поэт стремится стать свободным
человеком, объявив более старших филистерами:
Мира не было, пока я его не создал.
Достал я солнце из глубин океана,
Со мной в кругооборот луна вступила.
К этим сатирическим пассажам, претендующим на
выведение нации из комической перспективы, относится сцена
«Подвала Аауэрбаха в Лейпциге». Вполне ординарной, с
националистическими лозунгами предстает перед нами пьяная студенческая
группа, которая благодаря глупости и пьянству своих членов вполне
подходит на роль предварительной ступеньки в Вальпургиеву
95

ночь. В этой связи уместно задаться вопросом: не по мотивам ли
самоцензуры отпала подготовка сборища ведьм на горе Блокс-
берг. По известным причинам художественные подходы не
должны дополнительно демонизироваться. Но как же быть в таком
случае с заключительной сценой, с «Кухней ведьм»? Ведь там
речь идет о производстве некоего сильнодействующего напитка.
И вскоре почувствуешь внутри
Как возбуждается Купидон и снова прыгает.
Мефистофель имеет в виду растворение
индивидуальности сексуальной партнерши, когда он предсказывает Фаусту:
Ты вскоре увидишь с этим глотком
Множество Елен в каждой женщине.
Этот феномен достигает нового уровня, когда в сцене
«В лаборатории» мы наблюдаем возникновение Гомункулуса -
человека из реторты, который практически появляется
вследствие зачатия. Феноменом зачатия в реторте Гёте предвосхищает
позднейшие генетические возможности. Как искусственное
существо, обреченное на жизнь в стеклянном сосуде, Гомункулус
стремится к обновлению в заключительном морском празднике
«Классической Вальпургиевой ночи» путем столкновения с троном
из ракушек прекрасной Галатеи. Он, по выражению философа
Талеса,
Совершенно удивительным образом
Лишь наполовину произошел на свет.
К способностям роста, которыми Гёте наделил своего
Фауста, относится возвышение своего героя на пути к
политической власти. Если представление в первом акте второй части еще
сильно зависит от кукольного театра, то в двух последних актах
оно приобретает для Фауста самостоятельную роль.
Что же мы видим? Когда Фауст с помощью магии
оказался полезным Кайзеру, за это он получает участок моря для
разведения рыбы, колониального освоения и урбанизации. Однако то,
что он мог бы себе присвоить на правах мирового владения, ока-
96

зывается бесполезным из-за вклинившегося независимого
участка земли, который сохранили для себя Филемон и Бахус.
Колокольчик их оркестра дает владельцу, Фаусту, повод к их
уничтожению; обнаруживающиеся следы насилия снова подтверждают
его виновность. Остается открытым вопрос: в какой степени здесь
можно видеть не только внутреннюю вынужденность, но и
постоянную угрозу новой экспансии? Освобождение Фауста,
снимающее с него проклятие предшественников, указывает на обе
вины по отношению к Гретхен, как и ошибки Филемона и Бахуса,
которые в процессе очищения могут быть прощены. Следует ли
в этом видеть еретическую трактовку формулы «возвращения
всех»? В этом проблема, интенсивно разрабатываемая
исследователями со времени опубликования этих текстов.
Красота
По определению Гёте, данному в эссе «Кампания во
Франции», красота - это то, в чем мы закономерно видим жизнь
в ее величественности и совершенстве. Это то, что побуждает нас
самих к воспроизведению жизненных форм, в том числе и своей
высшей практической деятельностью. В «Фаусте» мы как раз и
видим вдохновляющее совершенство. В народной книге оно
представлено образом Елены, появившейся в первой части в
волшебном зеркале. Во второй части она очаровала нас в императорском
дворе, ускользнув от насильственной попытки Фауста овладеть ею.
В сцене «В лаборатории» мы видим ее печальное лицо
при свидетельстве Юпитера в образе Лебедя с Ледой. Она
является целью поисков Фауста в Вальпургиеву ночь. В третьем акте
она оказывается даром ему, как воплощение человеческой
красоты, которая призвана сблизить средние века и античное время,
в том числе юг и север, на горе Мистра, находящейся в Спарте.
Фауст и Елена являются идеальной парой и вызывают эйфорию.
В их образах однозначна личность лорда Байрона и
освободительной войны Греции в 20-х гг. Именно Байрон воплощает
мужской идеал, как истинный наследник Фауста.
Еще выше я должен подняться,
Еще дальше должен смотреть.
97

Его икарийское поражение отзывает Елену обратно. В то
время когда хор в «Метаморфозах» выбирает личность из природы,
протагонисты продолжают свое бытие в уникальности зримой идеи.
Творческое влияние
О том, какое влияние способно исходить от встречи с
«Фаустом» Гёте, целесообразно показать на примере трех авторов.
Содержание их произведений было известно еще во времена жизни
великого немца. Но и после его смерти интерес к их рецепциям
не снизился.
Родившийся в 1797 г. Генрих Гейне знакомится с первой
частью «Фауста» еще 20-летним студентом и, как молодой
романтик, переводит части «Манфреда». Уже в 1824 г. он
составляет свой вариант «Фауста». В начале октября 1824 г. он обсуждал
этот план с Гёте. В «Заметках о путешествии», в прозаической
части «Северного моря» он касается темы «Фауста» и отзывается
в одном из писем на появившиеся публикации второй части.
В «Романтической школе» он представляет Фауста как «светскую
Библию немцев» и стремится дополнительно усилить это
сравнение: «Это произведение на самом деле схоже с Библией и по
содержанию охватывает Небо и Землю, вместе с человеком и
религиозным толкованием о нем». Насколько глубоко «Фауст» Гёте
оказал влияние на Гейне, свидетельствует опубликованная Гейне
в 1846 г. танцевальная поэма «Фауст». В 1847 г. он дополняет ее
комментариями, а в 1851 г., в связи с публикацией книги,
указывает во «Ведении» на «сказание о Фаусте», благодаря чему она
обязана Гёте «своей современной популярностью».
Карл Гутцков, родившийся в Берлине в 1811 г., и в связи с
запретом парламента в 1835 г. связанный с Гейне как
представитель немецкой молодежи в своей книге «Из записок мальчика»
рассказывает о первых впечатлениях двенадцатилетнего читателя
от «Фауста» при внешкольном чтении. Вместе с Библией, Книгой
песен, домашним собранием печатных изданий и молитвенником
Хефели у него случайно сохранился прекрасный экземпляр
первой части Фауста. Наряду с «Прологом на небе» там имелась
сцена «Кухни ведьм», которая была ему особенно близка и кото-
98

рую он воспроизводит по сценарию «Фауста» для Кукольного
театра. С «постоянно повторяющейся топографией» своих
«мечтаний» «Фауст» (со временем обе части, включая и сценические
варианты) становится его литературным спутником жизни.
В русло реализма литературу о «Фаусте» вводит
родившийся в 1817 г. в Хузуме Теодор Шторм. В своих
«Воспоминаниях об Эдуарде Мёрике» периода «Екатерины в Любеке» он
упоминает о чтении «Фауста» Гёте и о «Книге песен» Гейне. Он
ставит их на самое видное место: «У меня было такое
впечатление, будто благодаря обеим волшебным книгам передо мной
вдруг открылась дверь в немецкую поэзию». О том, как этот
интерес действует дальше, можно судить на примере прозаически-
идиллического «Поля Поппеншпелера», где центральным
сюжетом является инсценировка «Доктора Фауста и его путешествия
по аду», сделанная Гайсельбрехтом.
В качестве символа эпохи «Фауст» уникален в своем
роде. Находясь в центре своей эпохи, трагедия до настоящего
времени сохраняет всю полноту творческого потенциала и
действенного модернизма.
ГЁТЕ И ТРИ ИМПЕРАТОРА
АЛЕКСАНДР I, ФРАНЦ I, НАПОЛЕОН
В возрасте 26 лет, будучи сторонником «Бури и натиска»,
внеся своим «Гетцем фон Берлихингеном» некоторый вклад в
актуализацию темы становления империи, заключения Вечного
мира 1495 г., юрист Иоганн Вольфганг Гёте прибывает в ноябре
1775 г. в Веймар и уже через несколько месяцев вводится в
состоящий из четырех человек тайный совет - высший
правительственный орган герцогства Саксония-Ваймар-Айзенах. На
удивление своим новым землякам он быстро входит в эту роль и
выполняет свою должность с полной ответственностью. Вначале, с
определенной специализацией, он руководит военной и дорожно-стро-
ительной комиссией, затем столь же успешно возрождает горное
дело в Ильменау.
99

После пребывания в Италии ему поручаются сложные
специальные задания, например, восстановление замка. Он
осуществляет верховный культурно-политический надзор, причем главное
свое внимание уделяет до 1817 г. руководству дворцовым театром.
В двадцатых годах, когда в Веймар, чтобы поговорить с ним, со
всей Европы прибывают художники и ученые и даже король
баварский Людвиг I, он среди прочего организует торжества в честь
50-летия правления Карла Августа, ставшего тем временем
великим герцогом. Даже в год своей смерти, 1832 г., он делил свои
месячные планы на «личное» и «дела по верховному надзору».
Если о его административной деятельности сравнительно
легко судить по публикациям официальных актов в различных
формах, то его роль действующего лица на мировой сцене все
еще вызывает различные интерпретации. Чтобы наглядно
представить себе Гёте как государственного деятеля, лучше всего
избрать десятилетие, когда устанавливаются основные вехи
будущего развития - с 1806 по 1816 гг. В начале этого периода стоит
поражение Пруссии под Йеной, в конце - конституция великого
герцогства Саксония-Веймар-Айзенах. В это время Гёте лично
знакомится с многочисленными гостями, причем эти контакты
влияют на него как положительно, так и отрицательно.
Чтобы охарактеризовать этот центр, сначала необходимо
коснуться духовной атмосферы вокруг политика Гёте.
Представляется, что в этом отношении полезно иметь в виду учет им двух
моментов - ценности нации и особой роли Наполеона. Гёте как
немец исходил политически из своего национального сознания.
Если проследить развитие юного Гёте, то первым пришлось бы
назвать его родной город Франкфурт-на-Майне, который, будучи
свободным имперским городом, ощущал непосредственную связь
с императором и империей. Городской голова дедушка Текстор
в прямом смысле осуществлял эту связь, - отец Иоганн Каспар
через свою политическую позицию, когда в Семилетней войне он
решительно поддержал короля Фридриха II Прусского.
Коронация императора Иосифа II в 1764 г. вылилась в ритуальный акт
возвеличения Священной Римской империи германской нации,
что Гёте позднее специально подчеркнул включением
соответствующего текста в последнюю часть четвертого акта «Фауста 2».
100

В период «Бури и натиска» Гёте отмечал, что ставшая
эстетически необходимой легитимация поэзии должна
основываться на национальном материале. Характерно также, в первой
версии романа о Мейстере «Театральное послание Вильгельма Мей-
стера» автор, одновременно с Лессингом, объявляет своей
важнейшей целью создание национального театра. Затем в «Ифиге-
нии в Тавриде», уже без соприкосновения с темой любви к
отечеству, универсально-утопически развивается идея о новом
этическом мировом порядке. Образ Аркаса, связывающего лояльность
с общечеловеческим мышлением, близок оде Гёте «своему»
герцогу Карлу Августу:
Среди князей Германии мой, конечно, мал,
Землицы у него немного, возможности скромны.
Но силы развязываются вовнутрь и вовне
И каждому немцу - праздник быть с немцами.
Этот базис средиегерманского государства явно сужается,
но в то же время его значение возрастает. В «Венецианских
эпиграммах» обнаруживаются уже антиреволюционные мотивы,
звучат предостережения, обращаемые к «великим» и большому
количеству «малых» правителей. Ко «времени колебаний»
относятся значительные строки в «Германе и Доротее» (1797): «И
думал бы каждый, как я, то власть бы восстала против власти. И все
мы радовались бы миру».
Гёте мог превознести и солдатские добродетели, как
сделал он это в «Эгмонте», в строках, вдохновивших Бетховена:
Гремят барабаны
И флейты свистят,
Мой милый ведет
За собою отряд.
«Друг мира» Гёте не был пацифистом, даже когда он
писал фон Рохлицу: «Далее Вы получите верное описание моей
чудесной военной карьеры, и мне пришлось пройти через эту
всемирную наследственную болезнь» (22 апреля 1822 г.).
101

Убедительное свидетельство гётевского патриотизма
оставил нам Иоганнес Фальк записью своей беседы от 9 мая 1808 г.,
во время, когда была разбита Пруссия и союзный с ней Веймар.
На жалобы о том, что герцог Карл Август финансово
поддерживает Блюхера после поражения под Любеком и принял
высокопоставленных прусских офицеров на веймарскую службу и тем
самым плетет заговоры в рамках Рейнского союза, Гёте отвечает
резко эмоциональным, темпераментным взрывом: «Что сделал
герцог, что не было бы похвальным и славным? С каких пор
преступлением является верность друзьям и боевым товарищам в
несчастии? Разве память благородного человека ничто в ваших
глазах? Зачем подозревать герцога в том, что он считает в угоду
новым властителям прекраснейшие воспоминания своей жизни,
Семилетнюю войну, своего дядю Фридриха Великого, - короче,
самое славное достойнее древнего германского прошлого, все то,
в чем он сам принимал деятельное участие, и для чего он ставил
на карту свою корону и скипетр? Стоит ли ваша империя
вчерашнего дня уже на столь твердых ногах, что б вам не нужно
было бояться перемены человеческих судеб? От природы
расположенный к спокойному созерцанию вещей, я делаюсь злым, как
только вижу, когда от человека требуют невозможного».
Трезво оценивая французскую гегемонистскую политику,
Гёте затем представляет ситуацию изгнания и свою собственную
роль: «Дети и женщины, встречая нас в деревнях, с плачем
широко раскроют глаза и скажут друг другу: это старый Гёте и
бывший герцог Веймарский, которого французский император
лишил трона, за его верность своим друзьям в несчастье, за то, что
он посетил своего дядю герцога Брауншвейгского на смертном
ложе; за то, что он не хотел, чтобы умирали с голоду его старые
товарищи по оружию и по походам!».
Это не роль Харфнера из «Лет учебы», которую он при
этом хотел бы сыграть, а роль народного певца-бунтаря,
заставляющая вспомнить о собирании им народных песен в Эльзасе:
«Я хочу петь ради хлеба! Я хочу стать уличным певцом, и наше
несчастье воплотить в песни! Я хочу пойти во все деревни и во
все школы, где только известно имя Гёте; я хочу петь о позоре
немцев, и дети пусть наизусть выучат мою песнь, пока не станут
102

мужчинами и не возведут вновь моего господина на трон, а вас
с вашего не низвергнут!».
Мой второй тезис также иллюстрируется одним из
высказываний того времени. Речь идет о письме Гёте от 3 января 1807
г. В целом оно посвящено вопросу об уникальности Наполеона. В
свойственном ему суверенном стиле Гёте сначала проводит
разделительную линию между миром искусства и миром
политических событий, чтобы их потом в юмористическом духе поставить
рядом. В заключение, самокритично оценивая свою собственную
персону, Гёте выражает удивление Наполеону: «Твой подарок к
Новому году очень приятен для меня. Симпатичным приложением к
нему явились учтивые стихи француза. Не удивительно, что
женщины этой нации не могут быть врагом, ибо мужчины вряд ли
смогут им сопротивляться. Когда слышишь рассказы
правительственного советника Мюллера, прибывшего из Берлина с
документом о мире, то становится ясно и понятно, как они одержали
верх и еще одержат. Если бы в этом мире можно было бы что-то
предусмотреть, то следовало бы учесть, что свои высшие
достижения история осуществляет на вершинах этой культурной, даже
сверхкультурной нации. Люди отрицают ужасное, поелику это
возможно, и отворачиваются от неприглядных деталей, из
которых оно состоит. Но когда слышишь восхваления этого
императора и его окружения, то конечно же ясно, что ничего подобного
не было и вероятно не будет».
Тем самым к портрету императора французов,
живописание которого началось в 1796-1797 гг., добавляется еще один
штрих. Гёте внимательно следил за Бонапартом и его первыми
военными и завершившимися за столом переговоров успехами
в Италии, ибо он планировал тогда свою третью, не состоявшуюся
поездку в Италию. В обстоятельной беседе с Эккерманом 11
марта 1828 г. Гёте характеризует юность Наполеона как «истинный
блеск подвигов». «Едва ли случайно, когда некто темного
происхождения и в самое сумбурное время так поднимается, что в
возрасте 27 лет становится идолом нации для миллионов человек!».
Гёте восторгается в этой беседе «продуктивностью дел
Наполеона», «творческой силой гения», чьи созидательные результаты
«могут проявляться перед богом и природой». Он восхищен
энергией «молодца» Наполеона: «Его жизнь была шагами полу-
103

бога от битвы к битве и от победы к победе». 6 апреля 1829 г.
Гёте наносит еще один штрих. «Главное, - замечает он, -
заключалось в том, что люди были уверены, что с ним достигнут своих
целей. Поэтому-то они и устремлялись к нему, как они отнеслись
бы к каждому, дающему им такую же уверенность».
Гёте лично дважды имел длительные беседы с
императором французов в 1808 г. - 2 октября в Эрфурте и 6 октября в
Веймаре. Наполеон пригласил Александра I, являвшегося его
союзником с момента заключения Тильзитского мира 1807 г., в
занятый прусскими войсками Эрфурт, чтобы в окружении
великосветской свиты Рейнского союза еще больше втянуть его в
политику торговой блокады Англии, установить против нее
континентальный заслон. Там Наполеону пришла в голову идея жениться
на одной из особ царской семьи. Однако великая княгиня
Екатерина Павловна вскоре вышла замуж за герцога Георга Ольден-
бургского, а годом позже 14-летняя Анна Павловна не подошла
как несовершеннолетняя. И только дочь Габсбургов Мария-Луиза
исполнила в 1810 г. династическую мечту.
Гёте присоединился к эрфуртской суматохе лишь после
приглашения герцога Карла Августа и в заключение мероприятия
оказался на завтраке с Наполеоном, бывшим на 20 лет моложе его.
Об этой встрече существует много записей присутствовавших,
например, Талейрана, сопровождавших лиц в передней или -
позже - его самого. Наряду с льстивым «Voila un home»
Наполеоном было сделано критическое замечание по поводу романа
«Страдания молодого Вертера», который он, оказывается,
неоднократно читал. Автор был также приглашен в Париж, чтобы стать там
имперским автором трагедий. Наполеон произвел на Гёте
впечатление исключительно целеустремленной фигуры: «Давайте
пожелаем ему счастья, ему и Европе, - восклицал Гёте, - чтобы он в своих
огромных всемирных планах сам не причинил себе вреда».
На той же самой странице, где записана эта фраза Гёте
(хранится в музее города Дюссельдорфа), обнаруживается еще
один штрих к портрету Наполеона как знатока людей: «Он
сравнил, - пишет Фальк, - императора с евреем, идущим по миру с
неким пробирным камнем, потирает им всех людей и потом
смотрит, что в них кроется - золото, серебро или медь». В 20-й книге
104

«Поэзии и правды» он находит подходящее выражение -
«демоническое».
Когда Гёте формулировал это представление (апрель 1813 г.)
у него перед глазами стоял разбитый наголову в России
Наполеон, приветствовавший его в бегстве через Веймар, и тут же
начавший создавать во Франции новую великую армию, которую
успешно использовал весной того же года в битвах. Восхищение
Гёте продлится вплоть до смерти Наполеона на острове Св.
Елены в 1821 г. Гёте осуществил перевод оды Александро Манцони
«Пятое мая».
Мария Павловна, член семьи Романовых, которая с 1804
г. была замужем за кронпринцем, часто виделась с Гёте в
Веймаре, когда он осенью 1808 г. впервые встретился с ее братом
Александром Павловичем. Родившийся в 1777 г. царь, любимец своей
бабушки Екатерины II, был коронован в 1801 г., после того, как
его отец Павел I был убит во время дворцовой революции, о
которой Александр был осведомлен. Возобновление
антиреволюционной политики вылилось в 1805-1807 гг. в тяжелые
поражения антинаполеоновской коалиции. После битвы под
Аустерлицем 2 декабря 1805 г., когда Австрия вынуждена была выйти из
коалиции, армия Александра была разбита 26 декабря 1807 г.
в Пултуске, 8 февраля 1807 г. в Прейсиш-Эйлау и наконец 14 июня
1807 г. под Фридландом. Встреча на плоту посреди Немана 7
июня 1807 г. и Тильзитский мир явились следствием этих
поражений, ибо вооруженные конфликты России с Персией, Турцией
и Финляндией связывали ее другие войска. Какое впечатление
произвела на Гёте личность русского царя, можно узнать из
похожего на некролог описания гравюры 1826 г., посвященной «этой
общеизвестной, почтенной, царственной особе»: «Хорошая
сложенность фигуры, естественность позы, гармоничность жестов,
уверенность в себе, простота поведения без стремления казаться
более значимым, чем есть и был». Насколько эрфуртская встреча
прошла под знаком обоих императоров, показывает монета,
отчеканенная в честь этого события на основе проекта Гёте. На
лицевой ее стороне профили участников, а на обратной - образ Хро-
носа, пытающегося сохранить на камне памятную дату встречи.
Этой внешней аллегории явно не соответствует
внутренняя оценка положения царем даже тогда, когда генерал Кутузов
105

спасет для него Россию в 1812 г. Если Бородинская битва 26
августа по русскому календарю (по нашему 7 сентября)
окончательно не остановила наступление французов на Москву, то
пожар московский, затем отступление по опустошенной дороге
под постоянными атаками и переправа через Березину
уничтожили великую армию Наполеона. Под влиянием барона фон
Штейна и факта подписания соглашения с Пруссией в Тауроггене
Александр I решил не останавливаться на русской границе. В
конце этого пути стоит триумфальный въезд русского царя в Париж
31 марта 1814 г.
Третий император австрийский Франц I побывал в
Веймаре в 1813 г., после «Битвы народов» в Лейпциге 18 октября.
Габсбург, родившийся в 1768 г. во Флоренции, он с 1796 по 1806
г. был последним римско-германским императором. Долгое
время он играл роль движущей континентально-европейской силы
сопротивления Наполеону. Но в 1809 г. его страна была столь
основательно раздроблена, что ему ничего иного не оставалось,
кроме как подчиниться политике Наполеона.
В том, что это не означало внутреннего подчинения, Гёте
сам мог убедиться во время своих продолжительных поездок на
воды в Богемию, в частности, благодаря беседам с Марией Лю-
довикой фон Модена Эсте, третьей женой Франца I (с 1808 г.).
Гёте скрытно посвятил ей, пылкой ненавистнице Наполеона, одно
из стихотворений «Западно-восточного дивана». В то время как
в Пруссии, обновившейся в результате основательных реформ,
развернулось национально-освободительное движение, в
Австрии выходец из Мозеля Клеменс Меттерних смог из
вынужденного союзника, через роль наблюдателя и вооруженного
посредника, стать противником Франции. Не император, а именно он
вывел Австрию, в сотрудничестве с мировой державой Англией,
на ведущую роль в среднеевропейской политике на ближайшие
десятилетия.
Гёте скоро признал духовное превосходство Меттерниха.
Он первоначально не имел достаточно четкого представления о
прусской динамике. Хотя ему были известны многие
вольномыслящие офицеры, но не Шарнхорст, Гнейзенау или Блюхер. Он
спонсировал памятник Блюхеру, открытый 26 августа 1819 г.
106

в Ростоке, также и своими стихами, но к ясному пониманию
проблемы пришел только в 1824 г., прочтя еще одно сочинение по
военной истории. В одном из своих писем к Великому герцогу он
говорит, касаясь феномена Наполеона: «Случай, вероятно,
уникальный в истории, нечто вроде грубого Тимура («Вперед!» было
также лозунгом монголов), но в обрамлении самых образованных
генеральных штабов; это - уникально, этого не было и больше не
будет».
В ретроспективном отношении Гёте придавал решающее
значение балансу сил, в рамках которых на одной, инициативной
чаше лежала демоническая сила, на другой - императоры,
политики и народы. Собственная позиция Гёте не является
антиполитичной. Он только предостерегает от переоценки текущего
момента. Но его взгляды и не внеполитичны, поскольку
главное в них - сохранение баланса, обеспечение примата политики,
с размежеванием искусства государственности от военного
ремесла.
В «Маскараде» (18 декабря 1818 г.) Гёте в ряду
«поэтических достижений» земли Веймар усматривает также и «лагерь
Валленштейна». Устами регента он выступает здесь за
легитимацию назначения солдата.
Я - сын маркитанки
С хорошими манерами.
И потому, где видел людей благородных,
Постоянно им сострадал.
И далее, свидетельствуя свою симпатию к солдатам, в
особенности потому, что они постоянно подвергались опасности,
этот ребенок замечает словами Мефистофеля: «И все же пароль
для них продолжает звучать: Субординация!».
107

МЫ - ЕВРОПЕЙЦЫ
Своим возникновением европейская идея обязана
глобализации; это - явление, обусловленное самой природой нового
времени. Благодаря открытию Америки возникла схема трех
континентов - Азии, Африки и Европы. При этом гуманизм,
направленный против средневекового мира, неизбежно способствовал
развитию нового самосознания.
Существа с собственной культурной традицией, с
которыми встретились «открыватели» по ту сторону Атлантики, в
короткий срок сделались объектами подчинения, прежде чем они
смогли выработать у себя относительное самосознание. Лишь
позже они смогли претендовать на обладание собственными
ценностями. Сознание ограниченности собственной жизненной
сферы порождает в эпоху Ренессанса в Европе оправдание разбоя,
изображаемого в античные времена на вазах и на картинах. Зевс,
превратившийся в быка, чтобы похитить играющую на берегу
моря Европу и увезти ее на Кипр, в эпоху Ренессанса и барокко
становится излюбленным сюжетом скульптуры и
изобразительного искусства. Ему было посвящено около трех десятков
произведений искусства от Вазаридо до Тьеполо, украшающих ныне
как лучшие музеи мира, так и многие личные коллекции.
Гёте также воздает должное мифу о финикийской
королевской дочери, которую в своем «Фундаментальном
мифологическом лексиконе» (Лейпциг, 1724) описал Беньямин Гедерикс.
В письме другу Карлу Людовику фон Кнебелю 12 июня 1810 г.
Гёте пишет: «Об упрямом быке, за которого тебя благодарю, я
создал собственную гипотезу. А именно: я полагаю, что в этом образе
был Юпитер, который много дал и продолжает давать Европе,
поскольку, к сожалению, ее красота ушла в прошлое. Величие и
лошадиная стать выражают это лучше всего; к внешним признакам,
как мне кажется, относится и посаженный на спину бык.
Совершенно очевидно, что именно этот сюжет был несколько раз
реставрирован, а теперь опять оказался в расчлененном виде».
Естественно, что и такое фундаментальное кризисное
событие как, например, Тридцатилетняя война или совместное
отражение «турецкой опасности», пробуждали чувство солидарно-
108

сти; и все же главным методом осознания мирового контекста
был сам прогресс знания о Земле как о круглом шаре, населенном
множеством различных людей с универсальной этикой. Шиллер в
своих исторических исследованиях по поводу освободительной
борьбы в Нидерландах или о Тридцатилетней войне
придерживался такого же мнения.
Семилетняя война и освободительная война в Греции,
революционные свершения в Северной Америке и во Франции
ускоряют этот процесс.
Рассмотрению этой взаимосвязи, в частности, посвящено
произведение Людвига Тимоти фон Шплиттера «Проект истории
европейских государств» (в двух частях), которое в марте 1795 г.
Гёте приобретает для своей личной библиотеки. После смерти
Шплиттера данную тематику продолжил Георг Сарториус.
Весной 1808 г. он посылает Гёте это произведение. Одновременно с
формальным изъявлением благодарности Гёте отмечает
некоторые достоинства этой работы (письмо от 3 июня герцогу Карлу
Августу). Он пишет: «Спроси о том, будет ли предстоящей зимой
снова обсуждаться проект Шплиттера об истории европейских
государей. Эта работа напечатана заново и будет доведена нашим
Сарториусом до последних событий». Заметки дневника по
поводу ее чтения в Карловых Варах охватывают время с 29 мая по 5
июня, в них специально упоминаются Италия (Неаполь, Генуя,
Венеция), Венгрия, Польша, Россия, Швеция и Дания.
В предпринятой Гёте постепенной систематизации эта
тема получает заметное отражение главным образом в его
естественно-научных работах. Он составляет для себя программу, в
которой творческие планы предусматривают и конкретное
обращение к мировой истории. 3 апреля 1801 г. в письме Шиллеру он
формулирует ряд принципиальных положений: «С целью сбора
эмпирических данных в ходе моих наблюдений я стал
просматривать развитие европейских наций». В связи с «Замечаниями
в ходе путешествия по Франции, Испании и особенно
Португалии» Генриха Фридриха Линька (2 части. Киль, 1801 г.) он
продолжает: «После «Путешествия» Линька я кое-что прочел о
Португалии, а теперь перейду к Испании. При взгляде изнутри ясно,
109

как это все внутренне связано. В этом я убеждаюсь ежедневно».
Шиллер, тоже пользовавшийся взятой Гёте книгой из
Веймарской библиотеки, комментирует ее для друга следующим образом
(27 марта): «Спасибо за португальские путевые заметки.
Написано неплохо, но несколько поверхностно». Гёте получил и третье
издание (июнь 1822 и май 1823 гг.) книги Шплиттера. В записях
дневника с 22 мая по 5 июня отмечено, что он читал книгу
Шплиттера-Сарториуса «особенно в той части, где описывается
новая Россия».
Подход Гёте был многоаспектным, общечеловеческий
интерес соединялся у него с интересом политика, стремившегося
получить комплексное представление о европейской
действительности. Какие источники использовал Гёте, если он сам не мог
быть в стране? Вспомогательным средством для него была
литература, когда она выявляла специфику страны в целом. Хотя Гёте
бегло читал на латыни, по-французски и по-английски, он
нередко прибегал и к помощи переводчика. Так, в связи с романом
Кальдерона «Дочь воздуха» он задает риторический вопрос:
«Если мы находимся в отдалении, не знаем местных событий, не
понимаем языка и оказываемся в чужой литературе без учета
исторических исследований, да еще претендуем на понимание смысла
определенного времени и духа народа, кого мы должны за это
благодарить?»
Желание Гёте знать о современном развитии новейшей
литературы нам известно из записей разговоров с ним многих его
посетителей. Те, кто посещал Веймар после Венских конгрессов,
дополняли своими рассказами его знания о народах, которые они
представляли. Константами черт, которые с 1795 г. Гёте свел
в общую латинскую схему, являлись «Германец. Галл. Итальянец.
Испанец. Англичанин». Их он уточнял и конкретизировал в
процессе обмена мнениями со своими посетителями. Это относилось
и к наиболее актуальным политическим событиям того бурного
времени, о которых текущую информацию Гёте черпал из газет
и журналов. При этом он предпочитал статьи обзорного
характера. Литература о путешествиях или сообщения участников
походов актуализировали почерпнутые им из научных публикаций
сведения.
ПО

В «Путешествии по Италии» Гёте передает диалог,
который позволяет конкретнее судить о его пространственном
представлении о Европе. Он посещает семью Калиостро и на вопрос:
«Знаете ли Вы моего брата?» отвечает: «Его знает вся Европа».
Родившийся в Палермо Джузеппе Бальзамо, авантюрист
Калиостро (1743-1795), сыграл неприглядную роль в афере тайного
агента в окружении французской королевы. Места его
пребывания - Италия, Франция, Англия, Курляндия и Россия. Это и было
общее представление Гёте о Европе, при доминировании
Западной и Южной Европы. Поэтому вполне оправдан общий очерк
представлений Гёте о конкретных событиях европейской
культуры. Такой очерк, в частности, содержится в работе Фрица
Штрикса «Гёте и мировая литература».
Сведения Гёте об Англии, основные литературные
компоненты которых показал Джемс Боуд («Goethes Knowledge of
English literature», 1932), группируются вокруг авторов эпохи
Просвещения Шефтсбери, Свифта, Дефо. К ним относятся также
«Ночные мысли» Юнга, «Викарий из Вейкфильда» Гольдсмита,
«Тристрам Шенди» Стерна, сентиментальные романы
Ричардсона - от стойкой «Памелы» (1740-1741) до обесчещенной
«Клариссы» и образцово добродетельного сэра Чарльза Грандисона
и далее до лорда Байрона с его «Манфредом», принадлежащим
к традиции Фауста.
Из английских живописцев - современников Гёте,
обращавшихся к его личности и творчеству, назовем портретистов
Джошуа Рейнолдса и скульптора Хогарта. К ним принадлежит
также Джордж Дау, которому мы обязаны портретом Гёте эпохи
«Восточного дивана». Из представителей естественных наук с Гёте
соприкасается необозримый Ньютон, против которого он
выступал со своим «Учением о цвете».
Из-за относительной отсталости Германии от Англии Гёте
приходилось читать на английском заметки путешественников по
Китаю или Индии, специалистов по античности и естественным
наукам или перевод биографии Бенвенуто Челлини Т. Нугента,
произведшей на него большое впечатление. Ну, и конечно, нельзя
обойти вниманием уникальное влияние Шекспира на Гёте.
С кельтским миром Ирландии Гёте познакомился по
собственному переводу Макферсона «Песен Зельмы» и «Берратона» -
111

мнимого Оссиана. Шотландская культура восхищает его
историческими романами Вальтера Скотта, а также Карлейля, к книге
которого о Шиллере он пишет предисловие. Знакомясь с
шотландской философией, он изучает выходившие в Эдинбурге журналы
«Иностранное обозрение» и «Иностранное квартальное
обозрение». Гёте всегда высоко ценил сочинения Феликса Мендельсона
Бартольди, оказавшего значительное влияние на музыкальную
культуру Гёте. С 1820 г. он является почетным членом
Естественно научного исторического общества Вернера в Эдинбурге.
Французская культура повлияла на Гёте не в меньшей
степени. Литературные аспекты этой темы освещены в
творчестве Бертрама Барнеса («Goethes Knowledge of French literature»,
1937). Классическая литература Мольера, Расина и Корнеля
(«Ментора» последнего Гёте переводил), доминирующая фигура
Вольтера, чей «Кандид» определил ранние стихотворения Гёте.
Сходную роль сыграли естественно-научные представления
Руссо, Дидро, заметки по вопросам театра и записки путешествий
Холландса, романтическая литература Шатобриана, Ламартина,
Беранже, Гюго; эстетика Белье, Фонтэна, словари Бейля. Их
также дополняли популярные издания: «Беседы о существовании
многих миров»; «Телемах» Фенелона, «История естествознания»
Буффона, «Заметки о Германии» мадам де Сталь, философская
полемика Монтеня и Декарта, включая Виктора Кузена и
Монтескье «De l'esprit des lois» (1749). Затем следовали «Исторический
Атлас» Ле Сага, естественно-научная полемика Кювье и Сан Хи-
лара, а также интенсивное изучение журнала «Le Globe» (по
этому предмету имеется новое исследование Гейнца Хамма (Heinz
Hamm. Gotlhe und die Zeitschrift «Le Globe». Weimar, 1988).
Лекции о цивилизации Франсуа Гизо, будущего премьер-
министра Франции, открывают для Гёте европейское видение
современного мира. Знакомство с Италией основательно освещено
Джорджио Императори в его труде («Goethe е gli schrittori d'Ita-
lia», 1937). Гёте не был чужд Данте. Что касается Боккаччо, то он
предостерегал сестру от него. Макиавелли служил ему объектом
изучения при занятиях историей Флоренции, которую он считал
основой развития Ренессанса. В целях более продуктивной
работы Гёте читает Ариосто и Тассо. Он восхищается разносторонно-
112

стью взглядов Леонардо да Винчи, биографиями художников Ва-
зари; на его мировоззрение оказывают влияние идеи Джордано
Бруно и Галилео Галилея. Их произведения дают ему новый
импульс для понимания природы в контексте всемирное™.
В сферу его интереса входят «Пастор Фидо» Гварини,
театральные спектакли Гольдони, Гоцци и Альфиери, либретто опер
Чимарозо. Он знакомится с трудами юриста Беккариа,
либеральные взгляды которого сводятся к отмене смертной казни. В
стихах он обращается также к Фосколо и Манцони, оду которого,
посвященную Наполеону, он перевел.
Из деятелей средиземноморских стран, близких ему, он
ценит за его подвиг португальца Васко да Гама. Он изучает
«Португальские письма» Марианны Алькофорадо и читает
переведенные извлечения из национального эпоса «Лузиады» (Lusiaden)
(1795). Ученому Гавальо посвящается первый раздел в «Учении
о цвете».
Испанская литература, представленная известным
историческим переводом Гердера «Сид», становится известной Гёте по
произведениям Кальдерона и Сервантеса. Произведения Лопе де
Вега, к его собственному сожалению, остались известными ему
частично. Греческий мир, который связан с «полуостровом
Фауста» и «небольшой цепью холмов Европы, последним ее горным
отрогом», показывающими ее территориальную ограниченность,
хорошо знакомы ему благодаря личности и произведениям Гомера.
Военные конфликты, освободительную борьбу в Греции
Гёте прослеживает на протяжении десятилетий, включая, например,
штудирование монографии Вильямса Галса «Narrative of a journey
to Могеа» (1823), а также изучает (август, 1828) карты
европейской части Турции. Ему хорошо известна ситуация в Болгарии и
Албании. На Балканах Гёте особенно интересуется
сербо-хорватским миром. Раннее свидетельство этого - «Жалобная песня
прекрасных женщин Асана Аги». Ее содержание стало известно
благодаря произведению «Viaggio in Dalmacia» аббата Альберто
Форти. В 1820-е гг. в своем журнале «Об искусстве и древности»
Гёте неоднократно обращается к сербской народной поэзии.
Польшу, самую для него восточную страну - Гёте посетил
в 1790 г. Он побывал в окрестностях Кракова. В своей рецензии
ИЗ

на книгу одного польского еврея во «Франкфуртских научных
заметках» 1722 г. Гёте дает объективную оценку обстановке в
стране с точки зрения ее общей истории. Из авторов Гёте упоминает
Юлиана Нимцевича, Андреаса Козмиана и Адама Мицкевича.
В дневнике от 12 сентября 1831 г. рассказывается о поражении
польского восстания в конце Французской июльской революции.
Мир России, ставшей великой державой при Петре I и
вытеснившей Швецию, стал известен ему благодаря браку Марии
Павловны с наследником великого герцогства Саксонско-Вей-
марско-Айзенахского. Его захватывают и связанные с этим
исторические события большого масштаба. К кругу посетителей Гёте
принадлежат и Василий Андреевич Жуковский, и отец прусской
принцессы Шарлотты, вышедшей замуж за Николая I, и историк
Карамзин, и княжна Волконская, и поэт Шевырев.
Устанавливается связь с Пушкиным. Гёте с радостью
узнает о том, что «Московитянин» откликается на публикацию
«Акта Елены» из «Фауста 2». В качестве комментария на ее
обсуждение в Париже, Эдинбурге и Москве он пишет: «Здесь
шотландец стремится к осмыслению произведения, понять его смысл
пытается француз, русский же хочет приспособить его для своих
условий». Сюда же относится и граф Уваров, который после
смерти Гёте отмечает его большие заслуги1.
Швеция была многопланово представлена в сфере
интересов Гёте благодаря таким ученым, как Берцелиус, Линней и Тег-
нер. Его интересуют сведения о Сведенборге, биография
художника Филиппа Хакерта, роман Геллерта «Жизнь шведской
графини Г***».
Взаимная культурная связь с Данией выражается в
контактах с Иммануэлем Баггезеном, Адамом Готлобом Оленшлеге-
лем, Карстеном Нибуром и Хендриком Стефенсом. Из
естественно-научной области ему был хорошо знаком Ганс Кристиан
Эрстед по его опытам в области электромагнетизма.
Нидерланды его заинтересовали в связи с великолепными
публикациями античных авторов. Живопись, знакомая ему уже
В настоящем издании публикуется статья профессора Ханзена
«Русско-германские связи», в том числе автобиографическая хроника Иоганна Вольфганга
Гёте. (Прим. перев.).
114

по творчеству Иеронима Босха, особенно восхищала его в
картинах Рубенса. В жанровых сюжетах Гёте усматривает активность
буржуазного мира. Борьба нидерландцев против испанцев
знакома ему не только по произведениям Шиллера. В его библиотеке
можно было найти и другие книги по истории. Он использует
работы Иоганнеса Секундуса, занимается трудами философа
Хемстериуса, произведениями Бёрхава.
Создание независимой Бельгии в 1830-1831 гг. Гёте как
знаток истории воспринимает в духе своего «Эгмонта».
Изучение внутренних событий той или иной страны не
заменяет для Гёте живых встреч с людьми. Для него всегда был
важен исторический опыт, который включает в себя анализ
иностранного и собственного менталитета. Описывая свои
ботанические эксперименты, он формулирует это так: «Здесь мне для
полной картины следует упомянуть следующее обстоятельство. Все,
что нас окружало со времен юности, было известно только в
общем плане или в форме тривиальных впечатлений. Нередко
находящиеся рядом с нами предметы мы воспринимаем
безразличным образом и совершенно об этом не задумываемся. Напротив,
новые предметы мы рассматриваем в их разнообразии. Они
поднимают наш дух познания, мы ощущаем энтузиазм для того
нового, что нам необходимо. В этом значение путешествий, в
которых каждый находит свой смысл. Новое неожиданно открывается
в новом качестве и вынуждает вместе с ним проявлять внимание,
способствуя размышлению и новой оценке».
И все же какие непосредственные причины были для
путешествий в XVIII веке? В своем зрелом романе «Годы
странствий Вильгельма Мейстера», в первом значительном социальном
романе немецкой литературы, в его девятой главе третьей книги
устами своего героя Ленардо Гёте перечисляет ряд таких
побудительных мотивов. Среди них - желание Ленардо присоединиться
к группе, стремившейся выехать в США. Поэтому он перечисляет
типы людей, которые хотели развернуть свою энергию в будто
бы тихой, аграрной стране. Чаще всего это - академическая
молодежь, которая хотела бы познакомиться с жизнью в других
городах и странах, образованные исследователи природы, которые,
115

прокладывая путь через незнакомое, хотят «открыть мир миру».
Они контрастируют с благополучными и богатыми людьми,
которые ищут зрелища лишь на наезженных маршрутах в надежной
повозке. Ремесленник, которому отечество вменило в
обязанность изучить чужое ремесло, также упоминается, как и торговец,
который, хотя он и «мелкий лавочник», также покидает свою
хижину, чтобы сравнить чужие ярмарки и рынки со своими.
Среди людей искусства, которых нельзя отделить от
«всемирного движения», также имеются по-своему увлеченные
люди. Гёте думает о художнике, стремящемся удовлетворить
потребность в своих зарисовках в различных местах, об
архитекторе, меняющем места своего пребывания, чтобы строить новые
здания, о музыканте, который хочет удивить слух других, об
актерах, которых ищут свое счастье в одиночку или в составе
труппы. Среди прочих упоминается и преподаватель высшей школы,
меняющий университет. Он, как и современный арендатор,
обогащает страну новыми знаниями, получает свой заработок и
переезжает в другую. В отношении государственной службы также
возникает вопрос о мобильности наиболее значительных,
способных людей. Речь идет, в частности, о дипломатах, которые в
условиях войны и мира представляют собой наиболее мобильных
людей. Солдатам же редко удается поселиться в одном месте.
В соответствии с гётевским пониманием
«демонического», императорские гонцы и завоеватели оказываются
«вооруженными путешественниками», которые в поиске жизненного
девиза довольствуются выражением Цицерона: «Ubi bene, ibi
patriae. В жизни это означает не «Где мне хорошо, там и моя
родина!», а «Где я полезен, там и моя родина», или в форме призыва:
«Ищите пользу везде, там и будет ваш дом». Эту картину
следовало бы дополнить указанием на изгнания и бегство под
давлением с потерей материальных благ. Лишь после этого можно понять
всю относительную способность к передвижению в качестве
одной из черт людей времен Гёте.
Если этот удивительный мотив движения определен
профессиональными причинами, то следует спросить, что же
является главным стимулом путешествий вообще? Это могло быть
конкретное зрелище, желание встретиться с другими странами,
116

стремление расширить кругозор. В связи с тем, что глаз человека
является основным органом восприятия, не так сложно
определить и то значение, которое получает в наше время экран
телевизора и средства массовой информации в повседневной жизни.
В XVIII столетии в немецкой и европейской традиции
приобретают дополнительное значение такие компоненты
зрелищных впечатлений, как встреча с античной скульптурой,
обозрение картин, представленных в Германии в Дрезденской
галерее, или копии античной скульптуры в Мангейме. Эти изменения
восприятия связаны с именем Иоганна Иоахима Винкельмана
(1717-1768), который известен своими трудами «Мысли о
подражании греческим произведениям в живописи и скульптуре»,
«Трактат о способности к восприятию прекрасного в искусстве и
его осмыслению», «История искусств и археологии».
Основываясь на теории климата Жана Дубо, он развивает
применительно к обычной жизни концепцию восхитительной
красоты греков классической эпохи, живших в условиях
политической свободы, в качестве предпосылки формирования
классического искусства, к которому он пытается приблизиться не
только посредством литературных источников, но и через
наглядное описание художественных произведений.
Исключительна роль, которую продемонстрировали дебаты вокруг «группы
Лаокоона» в ватиканских музеях в конце XVIII в., периода
второго немецкого Ренессанса, придав ему особый колорит. Реакция
Лессинга, Вильгельма Гейнзе или Гёте, чтобы назвать только
наиболее значимые имена, основывалась на новой потребности
восприятия самой жизненной ритмики.
Обозрение без рефлексии было для Гёте недостаточным.
Он искал доступ к свободному миру духа, чтобы удовлетворить
претензии синтеза. Только в этом случае, согласно его
пониманию, благодаря путешествиям, возможно «возрождение». Для
этого поздний Гёте находит форму созерцательного
размышления. Творческое восприятие «другого» предполагает осознание
идентичности, которое в сопоставлении с иными странами и
может только называться отечеством.
Для Гёте отечество - это местность по Рейну, которая
охватывает Майн и Неккар, Лан и Мозель, простираясь вплоть до
117

устья Рейна. Нам известно, что в детские годы и в молодости
Гёте усвоил гессенский диалект и до конца своей жизни говорил на
его смягченном наречии. Связь с родиной Гёте дает понять, в
частности, заключительная сцена второй части «Фауста».
Обращаясь к Гретхен, он использует рифму, которая только в диалекте
является таковой:
Склонись, склонись
Ты несравненная,
Ты, оделяющая взглядом.
Твои профиль благосклонен счастью моему!
(Перевод наш)
Тут находит свое выражение черта привязанности к
народной почве. Вначале, когда он, будучи молодым, студентом
жил в элегантном Лейпциге, эта черта доставляла ему немало
огорчений. В автобиографии «Поэзия и правда» он описывает
причину использования грубых языковых средств: «Немец
Верхней Германии, именно тот, что проживает между Рейном и
Майном (большие реки, как и морские побережья часто вносят
оживление), часто объясняется посредством притч и намеков».
Походы мальчика по местности между Рейном и Майном пробудили
у него впечатление слитости сельских просторов с веселым
человеческим настроением. Об этом ощущении он пишет с оглядкой
на отцовский виноградник: «Среди некоторых плодов лета и
осени самым интересным и увлекательным был сбор винограда.
Дело не в том, что вино производится в местах, где он растет, и где
его пьют. Сборы винограда, когда они завершают лето и
открывают зимний сезон, повсюду распространяют необыкновенную
радость и веселье».
Стоит послушать, как Ленардо в ходе своего путешествия
говорит о корнях родной земли. «Мы тут вновь находим
родительскую ласку и детскую любовь, тесное общение сельчан и
горожан, на чем, собственно, непосредственно и возникает почва
для всеобщего патриотического чувства. В таком восприятии,
собственно, и раскрываются величие и достоинство в большом и
малом. Так решила природа! Человек, родившийся на этом
клочке земли, будет услышан. Почва и человек сращиваются вместе,
118

их отношения взаимосвязи прекрасны. Кто посмел бы покуситься
на основы всего сущего, пренебречь дарованными свыше
ценностью и достоинством?»
Ощущение «мы» при этом простирается у Гёте от
локального и регионального ядра до общечеловеческих измерений, в
рамках которых принятие европейского получает особую
эмоциональную окраску. Этот оттенок обнаруживается и в подходе к
проблеме переходов границ, который получает творческое
раскрытие в первую очередь в «Западно-восточном диване».
Типичны стихи, которые Гёте посвятил Соединенным Штатам:
Америка, тебе приходится легче,
Чем нашему старому континенту.
У тебя нет старых замков-развалин
И никаких базальтовых скал.
Тебе не мешают внутри
Прежнего времени
Ненужные воспоминания
И напрасные ссоры.
Используй для счастья современность!
И если ваши дети творят,
Сохрани их судьбу
Перед рыцарскими, разбойничьими
И сказочными историями.
Вместо венка, который мог бы прикрыть оставшиеся
жидкие волосы, Гёте желает себе некоего иного украшения. Об
этом ведется речь в начале разговора с музами в элегии «Герман
и Доротея» (декабрь, 1796). Эмоционально заряженное
построение с явно автобиографической подоплекой излучает теплоту
домашнего мира, которая теперь, по возвращении из Италии,
становится жизненным кредо автора. Это самокритичный,
ориентированный в будущее дух, завораживающий пафосом «нашего
континента», его свежей юности.
У Эккермана в его «Разговорах с Гёте в последние годы
его жизни» коллективное «мы» встречается в двух выражениях,
аутентичность которых, однако, внушает сомнение. В
появившемся третьем томе (1848) труда Эккермана под датой 1 мая 1825 г.,
119

где речь идет об эпигонах после Гомера, Ахилла, Софокла,
Эврипида, обронена фраза: «Мы, бедные европейцы!». В другом месте,
в записи от 12 марта 1828 г., отмечается: «Нам, старым
европейцам, живется более или менее тяжко». Тут чувствуется
недовольство тупой социальной средой, подавляющей естество и истину.
По этим и подобным выражениям можно судить о
специфическом понимании Гёте Европы. Во-первых, оно не
евроцентрично, хотя из самого понятия «всемирной литературы»
вытекает общее понятие идентичности. Употребляемый термин
«европейская, т.е. всемирная литература» носит на себе, конечно,
конституирующий характер. Во-вторых, в отличие от Новалиса, Гёте
думает о Европе как об идеально-политическом,
многоформатном единстве, а не как об утопии. Интересно в этой связи
приводимое Римером высказывание Гёте от 14 мая 1808 г.: «Европа
<...> была одной из редчайших республик, которые когда-либо
существовали и погибли потому, что одна ее часть, а именно
Франция, хотела быть целым в качестве республики». В этом
наблюдении и заключается призыв к действию, а именно
толерантному сотрудничеству во имя улучшения существующей
структуры, которая могла бы оказаться и монархией. В целом Европа
занимала важное место в гётевской философии осторожного
прогресса.
В-третьих, такой надстрановый европейский уровень не
предполагает уничтожения наций, их обусловленную общим
рождением общность судьбы. Старый Гёте радуется тому, что
«Битва Германа Клопштока помогает «пробудить» собственное
достоинство нации» («Поэзия и правда»). С этим соседствует
прекрасное высказывание Гёте о приверженности национальной
толерантности и его характеристика нравственного качества
национальной ненависти. По последнему поводу в книге Эккермана
под датой 14 марта 1830 г. сделана запись: «На низших стадиях
культуры вы всегда найдете ее [национальную ненависть. -К.Щ.]
в резкой и жесткой форме. Но есть одна ступень, где она исчезает
и где в некоторой степени речь идет о наднациональном уровне,
когда счастье или горе соседнего народа воспринимается как
собственное. Как мне кажется, эта ступень культуры была мне
свойственна, я утвердился в этом убеждении задолго до своих
шестидесяти лет».
120

План журнала «Пропилеи» содержал краткое изложение
предстоящей задачи. В нем специально указывалось, что поза
некоего образцового государства неуместна: «Высшее понятие
человека достижимо, - подчеркивал Гёте, - только благодаря
универсальности и свободомыслию. - На это в свое время был способен
грек. - Европейцу это еще предстоит. - Разнообразие наций».
КРИСТИНА ВУЛЫШУС ФОН ГЁТЕ (1765-1816)
Находка
Блуждала я в лесу,
Безумно проходя.
Без поисков шла в мыслях
Да!
И все-таки жена?
(Перевод наш)
Шарлотта фон Штейн не была бы веймарской сплетницей,
если бы упустила возможность отметить повышение социального
статуса любимой Гёте, тем более что он одновременно
официально закрепил положение жены и сына в своем завещании. Тем
самым их отношения приобрели ранг «дикого брака», той формы
отношений, которая получила право на существование благодаря
Просвещению. Ее указал и обозначил в своем «Путешествии
Софии из Мемеля в Саксонию» писатель Иоганн Тимофей Гермес
(1771). Придворная жизнь, которую вел Гёте до своего
итальянского путешествия, отличалась от типа гражданской личной
жизни. Так продолжалось и после неожиданной смерти Кристель, как
называет ее Гёте. Просто ее место заняла сноха Оттилия.
121

Кристина Вульпиус родилась 1 июня 1765 г. в переулке
Лютера в Веймаре в обедневшей семье ученых. 3 июня в церкви
Святого Якова ее крестили по имени Иоганна Кристина Софья.
Из десяти детей отца делопроизводителя Иоганна Фридриха
Вульпиуса взрослого возраста достигли старший брат Август и
сводная сестра Эрнестина. В их жизни 1782 год становится
поворотным: отца обвиняют в сокрытии средств. Некоторое время в
ожидании помилования он состоит в возглавляемой Гёте
комиссии по дорожному строительству. В это время предприниматель
Фридрих Юстин Бертух открывает мастерскую, где были, в
основном, заняты незамужние молодые женщины. Их труд был
значительной материальной поддержкой для семьи. «На нас мило
посмотреть» поют девушки на работе в саду во время
господского праздника во второй части «Фауста». Некоторые имели
локоны, другие привлекали внимание красивым цветком. Все это
были покрашенные, искусственные цветы.
Гёте был приятно удивлен, когда 12 июля 1788 г. 23-
летняя девушка обратилась к нему с просьбой по поводу своего
брата. Вскоре они сблизились. 6 августа был отпразднован день
рождения Кристины. Лишь несколько месяцев спустя веймарское
общество обнаружило, кто поселился у Гёте в садовом домике.
Реакция общества была негативной. Кристина после рождения
сына Августа на Рождество 1789 г. родила еще четырех детей.
Однако из-за несоответствия резус-фактора они умерли. Лишь
благодаря своей душевной силе, опираясь на поддержку Гёте,
Кристине удалось выдержать эти удары судьбы, в том числе и
пережить неприязненную реакцию веймарского общества.
В июне 1793 г. Кристина получила первое письмо от
матери Гёте. Она было выдержано в сердечно-доброжелательном и
реалистичном тоне и написано той же орфографией, что писала и
сама Кристина. «Я поздравляю с будущим новым гражданином
мира. Меня только огорчает то, что я не могу моего внучка
упомянуть в газетных объявлениях и организовать в его честь
веселый праздник. Но под луной нет ничего совершенного, и я
утешаю себя тем, что мой маленький будет доволен и более
счастлив, чем в фатальном браке. Поцелуй твое сокровище,
маленького Августа. Скажи ему, что рождественский посланец передаст
ему красивые подарки от бабушки» (24 сентября, 1795).
122

Вскоре мать Гёте знакомится со своей будущей снохой,
когда маленькая семья писателя сопровождает его во Франкфурт
по пути в Швейцарию. То же происходит ранней весной 1807 г.:
«Такое милое, непорочное дитя бога можно встретить редко».
Жена Гёте вместе с ребенком получила теперь доступ в
общественные круги Франкфурта и была там встречена приветливо (17
апреля, 1807).
После поражения прусских войск под Йеной и Ауэрштед-
том, включая войска герцога, Гёте и Кристина воспользовались
возможностью зарегистрировать свой брак (19 октября, 1806) в церкви
Святого Якова. Все это укрепило в ней внутреннюю уверенность в
себе. Заботливая и обходительная со всеми в доме и в саду, она
сумела выработать у себя такт и приятную форму общения.
Кристина Гёте предпринимает поездку в Йену. Ее страсть
к театру и танцам, в том числе во время поездок на курорты, не
вполне разделявшаяся Гёте, давала повод для болтовни
веймарского общества. Между тем эта «игра» была ее формой показного
поведения. Постепенно Кристина полнеет, и поэт Б. Лайстнер
интерпретирует стихотворение «Пресыщение путешествием» как
окончательный отказ от сексуальных общений. Но этому
противоречит их переписка, составившая 601 письмо. В ней нет
внутреннего разрыва, а проявляется надежное, полное чувств
партнерство. В 1813 г. в связи с 25-летием их совместной жизни Гёте
пишет простое, проникнутое сердечной привязанностью,
стихотворение «Находка». Боли, вероятно, вызванные почечной
недостаточностью, заканчиваются ужасной, мучительной борьбой со
смертью. Смерть жены Гёте наступила 6 июня 1816 г. Сам Гёте,
будучи больным, не принимает участие в похоронах, которые
состоялись в четыре часа утра 8 июня в церкви Святого Якова.
Великий поэт выразил свою скорбь в стихах:
Ты стремишься, о Солнце, напрасно
Светить через мрачные облака!
Теперь весь смысл моей жизни
В том, чтобы оплакивать ее потерю.
(Перевод наш)
123

«КОГДА ВСЯ ЕВРОПА ЗАВИДУЕТ НАМ ПО ПОВОДУ ЕГО
ЖИЗНИ И СКОРБИТ О ЕГО СМЕРТИ».
ЕВРОПЕЙСКАЯ СЛАВА ГЁТЕ ПОСЛЕ 1832 Г.
Редкий писатель был удостоен таких похорон, как
умерший 14 марта 1803 г. в возрасте 78 лет после тяжелой болезни
Фридрих Готтлиб Клопшток. Восемь дней готовили его
похороны вольный город Гамбург и датский Альтона, предусмотревшие
для того церемонии королевского двора. Когда его предавали
земле 22 марта в Оттензене, тысячи людей в окружении
княжеского конвоя и почетного караула следовали за катафалком,
запряженным четырьмя лошадьми. Венок из сплетенных
пальмовых и дубовых ветвей поддерживал оформленную из светлого
металла массивную книгу. Хоры исполняли его тексты.
Весть о похоронах становится достоянием всей читающей
публики в Германии, печатается траурная речь, чеканится
серебряная памятная монета. В некрологе Гердера Клопшток назван
поэтом, который «поэзию сердца и чувства» обратил против
«деревянного шаблона александрийцев». Он будто бы сделал «весь
язык мелодичным». По словам Гердера, Клопшток не только
обновил духовно песнь, но и вообще выступил неким «Мессией».
«Наряду с лютеровским переводом Библии, - обращался Гердер
к читателю, - он для вас первая классическая книга вашего
языка». Гёте сам отвел Клопштоку в «Поэзии и правде» первое место
в немецкой литературе середины XVIII столетия. Тогда еще
Гейне совершает паломничество к могиле «святого Клопштофа»,
причем он, вероятно, имел в виду, в первую очередь,
национальное обновление мифа о Германе в качестве преддверия к
непосредственно приближавшемуся культу Блюхера.
Создается впечатление, что писатель пробивал звуковой
барьер, что предвещало смерть для его последующей славы. Кто,
например, еще помнит сочинения Глейма, который, будучи при
смерти, вел переписку с тоже умирающим Клопштоком? Кто станет
читать прославленные при жизни авторов сочинения Гутцкова,
Хейзе или Гейбеля? Помнит ли кто еще, если обратиться к после-
124

военному времени, «Город за рекой» Казака или «Завершающий
бал» Гейзера, вошедших тогда в школьные программы,
считавшихся для того времени событиями? Ведь и некоторые ныне
живущие авторы, достигнув возраста, стараются гарантировать
посмертную славу своего творчества путем передачи рукописей в архив.
Но даже Клопштока не пощадила судьба забвения. Если
первые десять песнопений «Мессии» оказывали огромное
влияние на общественность пятидесятых годов XVIII столетия, то
восторги явно стали остывать по мере публикации и переработок
дальнейших частей произведения. Только оды еще некоторое время
сохраняют привлекательность и даже некоторое время служат
объектом интереса для новых движений молодежи в литературе.
Сам же автор подвергся забвению, и в памяти осталось лишь его
имя, даже несмотря на его участие в публикации сборников
церковных песнопений. Тот же Гейне в середине своего
атеистического периода с удовольствием повторил слова Лессинга о том,
что хотя Клопштока и хвалят, но не читают, а каждый раз, когда
о нем заходит речь, с удовольствием цитируют богиню скуки.
Гёте пользовался в 1832 г. такой же славой, как и Клоп-
шток. Весть о его смерти перед обедом 22 марта сразу же
распространилась в разных кругах общественности. В день похорон,
утром 26 марта, по настоятельному желанию невестки Оттилии,
его кладут на смертное ложе в нижнем зале, в почетном карауле
стоят восемь человек. В лавровый венок, как это запечатлено на
рисунке Преллера, вставлены и серебряные локоны. В траурном
шествии к княжеской усыпальнице во второй половине дня
участвуют четыре или пять тысяч человек. В часовне выступает
генеральный суперинтендант Pep, играют песнопение «Пусть
пройдет все бренное», переложенное на музыку (не Хуммелем,
как иногда утверждается, а Цельтером). В 1825 г. оно было
частью торжественной программы к 3 сентября.
Если пышные похороны, как у Клопштока, не спасают
автоматически поэта от забвения, то следует задать вопрос: почему
оно было преодолено в случае Гёте? В качестве возможного
ключа хотелось бы привлечь одно конфиденциальное замечание
переводчика Кальдерона из Йены Гриса. Летом 1832 г. он отмечал
в одном из писем: «Для меня нет ничего противнее и в то же
время смешнее, чем настойчивость, с которой сейчас еще осаждают
125

мертвого Гёте и требуют от него, чтобы он был иным, чем он
был. Это означает: He-Гёте. Одни утверждают что ему следовало
бы сочинять церковные песнопения и назидательные книги,
другие полагают, что он поступил бы лучше, если бы писал
физкультурные песни и Хамбахские речи. Одни не хотят признавать в
нем христианина, другие - немца, и когда вся Европа завидует
нам по поводу его жизни и сожалеет по поводу его смерти, эти
сумасшедшие хотели бы вырвать его святой прах из
усыпальницы в Веймаре и развеять по ветру. Такое безумие возможно
только в Германии!»
Как невольную самоиронию характеризует Грис
суждения относительно силы воздействия тех или иных национальных
фигур за пределами смерти. К основополагающему критерию
признания в собственном культурном пространстве следовало бы
добавить признание в других странах и культурах. Рефлексию по
этой проблеме можно обнаружить в эпистолярном наследстве
многих писателей. Но значительное внимание в этом источнике
уделяется лишь формированию понятия «всемирная литература»
в качестве базы общения ведущих литераторов всех наций. Что
касается Гёте, то он стремился реагировать в первую очередь на
позитивные отклики при опубликовании акта с Еленой в
Эдинбурге, Париже и Москве.
Второй журнал Гёте «О естественных науках вообще, в
частности, о морфологии» в большей мере предназначался для
дискуссионных обсуждений, хотя и здесь в целом доминировало
стремление к согласию. Его ошибочная трактовка света,
связанная с длительной и нудной полемикой с Ньютоном, и
постепенное осознание им правоты «вулканистов» (а не «нептунистов») во
взглядах на модель Земли послужили разжиганию конфликтов. В
письмах Гёте в этом плане часто встречаются неясные и
вызывающие озадаченность утверждения.
Коммуникационная сеть, проложенная ведущим
культурным политиком герцогства Саксония-Веймар-Айзенах, в своей
естественно-научной части охватывала всю Европу. Она
создавала горизонтальный сегмент необычного рода; он был разорван с
его смертью, но акцептация его достижений в качестве
наблюдателя и интерпретатора сохранилась.
126

С 1821 г. в активной форме заявляет о себе критик
творчества Гёте Пусткухен. Он публикует в пяти странах фальшивые
«Годы странствий», в качестве пародийного «продолжения» гё-
тевского произведения. Главный объект критики - будто бы
негативное восприятие нации. Лейтмотивом целого направления
становятся обвинения Гёте в мнимом безразличии, его
индифферентности к национальным аспектам. Вольфганг Менцель в своих
«мимолетных стихах», и прежде всего в обзоре немецкой
литературы за 1828 г., придает этой критике предельно развязный, бур-
шиозный тон. Пусткухен вносит свой вклад во второй виток
нападок на Гёте, на сей раз за якобы имевший место его аморализм.
Эпоха Бидермайера обеспечивает ему гораздо более широкий
резонанс, поскольку она во многом перекликается с
викторианской эпохой. Людвиг Берне в двадцатые годы в своих
театральных критических заметках или в мемориальной речи в честь
Жана Поля допускает нападки на Гёте из другой, революционно-
ориентированной, политической перспективы.
Напротив, Генрих Гейне активно защищает «язычника»
Гёте в прозаической части «Северного моря», где описывается
пребывание автора на Нордерней. Там же он реагирует на
национальную перспективу, представляя всего Шиллера, само собой
разумеется, включая «Орлеанскую деву» как потенциал
имажинистского воображения для Гёте. После негативных
впечатлений, полученных во время визита в Веймар в октябре 1824 г., его
реакция становится существенно амбивалентнее. Конечно, его
конфликт с Платеном можно воспринимать как конфликт между
аутсайдерами, спорящими друг с другом. Однако более
основательно представляется характеристика этих творений как борьбы
диадохов. Речь по существу уже шла о «наследии» Гёте. Гейне,
переинтерпретируя Гегеля, провозглашает «окончание периода
искусства». Не случайно в «Романтической школе» Гейне
заканчивает первую книгу фразой «Les dieux s'en vont. Гёте мертв».
В научной среде десятилетия после смерти Гёте нередко
оценивались как спад его влияния. Такова, например, работа Леп-
пмана «Гёте и немцы». Наряду с закрытием дома на Фрауенплан
в Веймаре для общего посещения, начиная с 1840 г. в этом
повинно, прежде всего, сравнение «года Гёте» в 1849 г. с «годом
Шиллера» в 1859 г. В тридцатых годах в качестве оппонентов
127

Гёте выступают «младогерманцы», с их сильной политической
ангажированностью - будь то либеральной, демократической или
социалистической. Но если присмотреться повнимательнее, то
это противостояние как это, в частности, показывает пример
Хамбаха, носило очень ограниченный характер. Например, Гутц-
ков, самый продуктивный глашатай, уже в молодости испытал на
себе сильнейшее влияние «Фауста», прежде всего «Кухни
ведьм». Генрих Гейне в «Романтической школе» также
восхищается Гёте, находит точный образ для оценки «Фауста», как
«светской библии немцев», а стихи «Западно-восточного дивана»
оценивает как великий шедевр. Их интеркультурное содержание для
него - выражение подлинной человечности.
Но в целом посмертный резонанс творчества Гёте яснее
всего прослеживается на примере его изданий. Подготовленное
им самим издание переписки вышло в шести томах с 1833 по
1836 гг. С 1832 по 1842 гг. издательством Котта выпущено
двадцать томов, дополняющих последнее издание. Они содержат
архивные автобиографические записи, а также разбросанные по
разным изданиям тексты, последнюю часть «Поэзии и правды» и
описания путешествий по Рейну в 1814-1815 гг., включая части
«Фауста» с намеками на сатанинскую мессу.
Тиражи издания допечатываются. То же самое
происходит с сочинением самого популярного автора «Бесед с Гёте»
Иоганна Петера Эккермана, который смог использовать записки
Фредерика Соре (1836 и 1848). Иоганнес Даниель Фальк (1832),
Фридрих Вильгельм Ример (1841) и канцлер Фридрих фон
Мюллер (1870) прибегают к тому же жанру бесед, разумеется, с
различными взглядами, различной достоверностью, различным
темпераментом.
Одно за другим, хотя зачастую с отдельными
недостатками, издаются дополнения к основным работам, будь то письма к
таким адресатам, как Лафатер (1833), Мерк (1835, 1838, 1847),
графиня Штольберг (1839), Ф.Х. Якоби, Шарлотта фон Штейн
(1848-1851), к друзьям в Лейпциге (1849), Лоте Буфф и Кестнеру
(1854), Зальцману (1855), Гердеру (1856) или переписка с графом
Рейнхардом (1850), Кнебелем (1851), советником Грюнером
(1853), государственным советником Шульцем (1853), Сульпи-
цем Буассере (1862) или герцогом Карлом Августом. С назван-
128

ными работами тесно соприкасается влиятельная «Переписка
с ребенком» Беттины фон Арним (1835). Наряду с прочим она
рисует Гёте как царедворца, а Бетховена как приверженца свободы.
Если суммировать содержание этих квазибиографических
сочинений, которые, конечно, следовало бы дополнить
специальными, основывающимися на источниках монографиями и
комментариями, то в целом они могли бы послужить предпосылкой
для живой дискуссии о Гёте - общий интерес способен
стимулировать продолжение эмоциональных и иных споров, открыв
дорогу к перманентному, всестороннему изучению.
Немецкие некрологи в 1832 г. писали правду, когда
свидетельствовали о «болезненной утрате», и в то же время
связывали большие надежды на будущее с освоением творческого
наследия Гёте. Фридрих Шеллинг, непосредственно реагируя на
сообщение о смерти, произнес перед аудиторией Баварской академии
знаменательную фразу, подчеркивающую особое отношение Гёте
к Германии: «Возвышаясь над всеми внутренними и внешними
коллизиями, он был могучим столпом, на который равнялись
многие. Как Фаросский маяк, он освещал все пути духа. Сама его
натура исключала любую анархию и беззаконие. Он властвовал
над мыслями других всегда исключительно благодаря лишь
правде и в самом себе найденной мере. В его сердце Германия
могла найти суждение отеческой мудрости, примиряющее
решение для всего, что было движущим в искусстве, науке, в поэзии
или в жизни. Германия не осиротела, не обеднела, пока жил Гёте,
она при всей слабости и внутреннем разладе была великой,
богатой и духовно могучей».
Когда мы обращаемся к оценке влияния Гёте на Европу,
то, пожалуй, весьма ценным подспорьем для этого могли бы
послужить три некролога, несущие личную окраску, но все же
обладающие бесспорной репрезентативностью.
Хотелось бы начать с родившегося в 1795 г. шотландца
Томаса Карлейля. Он с 1824 г. переписывался с Гёте, который
послал ему английский перевод «Годы учения Вильгельма Мей-
стера». Тут концепция «всемирной литературы» получала
наглядное выражение. Следует вспомнить хотя бы предисловие,
написанное Гёте весной 1830 г. для немецкой версии «Жизнь
Шиллера» Карлейля. На организованное Карлейлем приветствие
129

к 28 августа 1831 г. Гёте отвечает стихотворением «Пятнадцати
английским друзьям». Свой некролог «Смерть Гёте» Карлейль
заканчивает характерной цитатой: «В целом, добром, истинном
жить эффективно». Тут в слегка измененной форме
воспроизводится тезис Гёте: «В целом, добром, прекрасном жить
позитивно». Глубоко сидящее пуританское воспитание Карлейля явилось
причиной ошибки его памяти, несмотря на всю его любовь. На
фоне естественно-научной картины мира, набрасываемой
великим немцем, Карлейль видит в его лице воплощенную
инкарнацию преодоленного времени.
29 марта 1832 г. в парижском журнале «Дебаты» (Journal
des Débats) появляется некролог француза Сен-Марка Жирардена.
Воспитанный на творчестве мадам де Сталь и наследии Гутцкова,
Гегеля и Шлайермахера, Жирарден познакомился с Гёте 15 июня
1830 г. в Веймаре, куда он прибыл по его личному приглашению.
Гёте в это время был уже очень стар, о чем Жирарден специально
упоминает в некрологе. В заметке Жирардена приводились
некоторые суждения Гёте, в том числе критические. В частности, он
указывает на неприятие великим писателем Французской
революции. В то же время Жирарден отмечает, что Гёте в течение
всей своей жизни оставался королем в литературе, однако, с его
смертью это время прошло.
Последним свидетельством восхищения заслугами Гёте
был некролог к годовщине его смерти министра народного
просвещения, президента императорской Академии наук России (ее
почетным членом немецкий писатель был с 1827 г.) Сергея
Семеновича Уварова. Почти одновременно последовали переводы его
текста [французского. - К.Щ.] на русский и немецкий языки.
Уваров вспомнил также о своей встрече с Гёте в Теплице в 1813
г. Последняя часть этого торжественно-трагического документа
посвящена заслугам Гёте в области естественных наук.
Заключительные слова указывают на завершение эпохи Гёте как гения и
некоронованного литературного монарха, влияние которого
вышло далеко за пределы Германии.
Всемирная слава Гёте превратила саму его кончину в
символ поклонения его памяти, его творчеству. Земные годы Гёте
закончились, но его творчество осталось в вечном сознании
человечества.
130

«ПРОФСОЮЗНЫЙ ГЁТЕ».
ОРИЕНТАЦИИ ГАУПТМАНА НА ГЁТЕ
Французский писатель Альфонс де Ламартин писал, что
в 1848 г. Франция исключительно по собственной вине перенесла
политический кризис. Будучи представителем романтизма, он стал
известен благодаря своим «Медитациям» (1820). Его репутация
повысилась с появлением «Гармонии поэзии и религии» (1830) и
описания поездки на Восток (1835). В 1840-х гг. он стал лидером
либеральной оппозиции, выступив с требованием всеобщего
избирательного права. Еще большего успеха, но уже в качестве
историка, он достигает с появлением в 1847 г. публикации
восьмитомной «Истории из толчков к Парижской февральской
революции. 24 февраля, когда революция разразилась, Ламартин
оказывается во главе взвода, вторгшегося в ратушу - место пребывания
временного правительства. В качестве одной из ведущих фигур
коллективного руководства Ламартин успокаивает европейские
страны, подчеркивая, что требует лишь мирной ревизии
Парижских договоров 1815 г. Во внутренней политике он выступает за
возвращение демократического правления путем всеобщих и
равных выборов. Его противник Луи Блан очень скоро осознает, что
социалистическая революция никогда не имела действительной
опоры в желаниях французского народа. Сам он понимает
революцию только как инструмент, пригодный в будущем для
проведения необходимых выборов, когда уже свершится
революционное преобразование социальной жизни. В этой напряженной
обстановке выборы переносятся на 23 апреля, когда противники
республики добиваются явного большинства, а самого Ламартина
подавляющим большинством голосов избирают в собрание. Но
тогда, 12 июня 1848 г., под давлением антиреволюционного
большинства собрания во главе с Кавеньяком он заявляет: «J'ai
conspire avec le foudre» («Я заключил союз с молнией») и
поддерживает в качестве «громоотвода» конспиративную связь с
такими политиками, как Бланки и Барбес. Этот акт дискредитирует
его как национального лидера, и в декабре, баллотируясь на пост
президента, он получает лишь ничтожное количество голосов.
131

В 1933 г. находящиеся в эмиграции немецкие
интеллектуалы тяжело переживали политическое падение писателя Гер-
харда Гауптмана, последовавшее, впрочем, по его собственной
вине. Как писатель натуралистического направления, он
прославился после опубликования своего романа «Перед восходом
солнца» (1889), положившего начало необычному взлету его
творческой продуктивности. Дважды Гауптман удостаивался премии
Грилльпарцера. В канун нового столетия он предпринимает
привлекшее к нему внимание путешествие в Америку. В 1905 г. он
получает степень почетного доктора в Оксфорде, а в 1912 г.
награждается Нобелевской премией. То обстоятельство, что
Гауптман конфликтовал с Гогенцоллернами и, спустя столетие после
антинаполеоновского восстания, выступил против иностранного
господства в пользу мира, провозглашенного им сутью политики,
придало особую весомость его роли в защите Веймарской
республики. В то время как большинство интеллигенции
дистанцировалось от республики (типичный пример справа - Эрнст Юн-
гер, а слева - Берт Брехт), он принимает сторону молодой,
страдающей от поражения демократии. Гауптман был первым, кто
получил орден за мир «Pour le Mérite», а на дне рождения у него
выступил с речью президент Веймарской республики Фридрих
Эберт.
Речь Томаса Манна «О Германской республике», в
поддержку немецкой демократии, отражала и его точку зрения.
Чертами его портрета был наделен персонаж «Волшебной горы» Пе-
перкорн. Атрибуты, объединяющие оргастического Диониса и
страдающего Иисуса Христа, были задуманы как средства,
раскрывающие подлинное величие личности. Гауптманн останется на
высоте этого социально-политического момента, когда в сентябре
1932 г. скажет в своей речи перед представителями рабочих в
Бреслау: «Не только эмоционально-восторженные, чуждые
живой реальности персонажи свысока смотрят на толпу и обычных
людей. Это делают порой и признанные народные вожди. В этом
я вижу, в зависимости от обстоятельств, только свидетельства
демагогии и недомыслия. Рассматриваемые таким образом, а именно
с определенной дистанции, толпа и масса останутся самими
собой, независимо от того, является ли кто-либо в них Иммануил
132

Кант, Данте, Наполеон или Гёте. Ничего высокого не может
достигнуть человек, если он будет только угождать толпе и массе.
Его ждет черная неблагодарность, спасибо ему не скажут».
Юбилей (в ноябре 1932 г.) Гауптмана отмечался
торжественно. Но вскоре зазвучали иные голоса. Когда к власти в
Германии пришли национал-социалисты, Гауптман предпочел
задержаться в Рапалло. Такая же позиция молчаливой эмиграции
отличала Хессе, Стефана Георга и Томаса Манна. Но Гаптману не
хватило их последовательности.
Он подписывает составленное Беном «заявление о
лояльности» секции поэзии Прусской академии искусств, что было
жестом подчинения. Он возвращается в страну, затем
подписывает заявление, приветствующее выход Германии из Лиги Наций.
Возмущение, вызванное позицией сторонника республики,
можно проиллюстрировать на примере Томаса Манна, еще недавно
произносившего приветственную речь на юбилее Гауптмана.
Теперь он реагирует в своем дневнике (запись от 9 мая) на
полученную им информацию о захвате власти гитлеровцами в Академии:
«Все мало-мальски европейски значимые члены вышли, даже
Паннвиц, даже Момберт. Хух и Гауптман остались. Последний
особенно хорош - сторонник Республики, друг Эберта и Ратенау,
которого евреи подняли и сделали великим. В день Труда он
даже вывесил на своем доме флаг со свастикой»1.
Он может проявить лояльность к подлости. Ему нравится
заигрывать с ловкачами и тиранами (он был также у Муссолини -
«Я ненавижу эту куклу, которую я сам помогал возвеличить»).
Примечательно, что, говоря о пустоте и приспособленчестве
Гауптмана, Томас Манн косвенно апеллирует к текстам Гёте.
После инсценировки поджога Рейхстага у многих
писателей появилось желание бежать из страны. Оно способствовало
остроте критики, а чувство ненависти, проявившееся у Томаса
Манна, показало, какие появились новые мироощущения
политического характера. Важно в этой связи его другое личное
высказывание, которое он зафиксировал в письме A.M. Фрею: «Я не
После прихода к власти нацисты, чтобы польстить рабочим, объявили Первое
мая Днем труда. (Прим. перев.).
133

могу упрекать старого Гауптмана в том, что он молчит. Что ему
сейчас остается сказать о стране и отечестве?». Эта реакция,
конечно, содержала элемент личной разочарованности в человеке.
Но было в ней и предсказание на «час мести», который,
возможно, наступит для левых противников республики.
Издававшийся в Праге ежемесячный журнал «Новые
немецкие вести» (Neue Deutsche Blatter), в редакции которого
состояли Оскар Мария Граф, Виланд Херцфельде и Анна Зегерс,
опубликовал 15 декабря 1933 г. редакционную статью «День
разочарования. Франц Меринг о Герхарде Гауптмане». Там собраны
воедино все оценки умершего в январе 1919 г. Меринга. Автор
вводной статьи подчеркивал, что предсказания «исторического
материализма», которым руководствовался Меринг, полностью
подтвердились! Оказывается, ориентируясь на революционную
партию, Меринг никогда не игнорировал Гауптмана, хотя и
отделял его от «борющегося пролетариата».
Из отзывов Меринга следует, пожалуй, процитировать его
относящееся к 1893 г. высказывание по поводу «Путешествия в
рай Ханнелса». «Это, - говорилось у Меринга, - в высшей
степени издевательский мистицизм для эксплуатируемого и
угнетенного класса!».
Этот и другие короткие отрывки из эстетических заметок
Меринга иллюстрируют эволюцию Гауптмана от мятежника до
представителя буржуа, от романтика до
национально-либерального кайзеровского герольда.
В последней фазе своего развития Гауптман предстает как
защитник профсоюзов гётевского типа в Веймарской республике
и как своеобразный «Гинденбург немецкой литературы». Все эти
оценки укладываются в рамки формулы Меринга. Здесь
вплетается в исторический контекст термин «гётевская оценка
профсоюзов». Эта формулировка встречается, например, у Гюнтера
Грима и Эберхарда Хилыыера. Они цитируются из вторичных
источников, а у Петера Шпренгеля считаются утерянными.
Следует отклонить социал-демократическое происхождение этой
формулы. Речь идет о часто употреблявшемся с середины 1920-х гг.
утверждении о сходстве Гауптмана с Гёте в защите рабочих и их
интересов.
134

Чтобы более основательно исторически подкрепить
положение о сходстве подходов Гёте и Гауптмана к рабочему
движению, следовало бы указать на Гётевские игры 20-26 октября
1928 г., с помощью которых Общество Гёте попыталось сделать
шаг на пути установления конкретных связей с рабочими.
Оказавшись на этих играх почетным гостем, Гауптман выступает с
докладом по теме «Гёте в театре». Он представляет здесь Гёте в
качестве трудящегося, рабочего, свободного человека, а не как
княжеского слугу. При этом делаются ссылки на его деятельность
в черных рудниках в Ильменау и подчеркивается интерес
писателя к технике, утверждается, что он мог бы стать воспитателем
всех немцев. Формула «профсоюзный Гёте» с ее снижающей
коннотацией направлена не столько на раскрытие масштаба самого
Гёте, сколько служит инструментализации в интересах
Гауптмана и социал-демократических культурных позиций.
В целом эта формула выдает партийный подход и даже
свидетельствует о «предательстве». Это впечатление усиливала
фраза о «Гинденбурге немецкой литературы». Еще более
значительные последствия в том же плане имело осуждение Альфреда
Керра. На протяжении десятилетий он поддерживал Гауптмана в
качестве театрального критика. Этим он подчеркнуто отличался
от Герхарда Еринга, который пропагандировал Брехта. На Керра
ориентировалась одна из главных линий рецепции Гёте, в то
время как другая видела в нем героя внутренней эмиграции. В его
тень хотели бы также войти некоторые попутчики или апологеты.
В наше время тема отношения Гауптмана к Гёте уже
относительно второстепенна. С учетом более поздних и
современных мнений на первый план выходит проблема интенсивной
ориентации Гауптмана на Гёте. Необходимо исходить из того, что
эта ориентация продолжалась до смерти Гёте. Тезис Г. Грима о
том, что обращение к Гёте произошло у Гауптмана лишь в конце
жизненного и творческого пути писателя, можно считать
полностью опровергнутым. То же относится к утверждению, что
почитание Гёте со стороны Гауптмана будто бы не выдержало
испытания исторической действительностью. Охотно цитируются
следующие строки:
135

Прости, Гёте,
Я больше не называю твою историю чудом, а старьш хламом.
Мир слишком жесток и глуп,
Мы не минуем этих явлений,
Подробности - о Более - они
Приходят в мучениях и простоте, и в их величии.
Я держу твой томик в руке,
О, ты, наивный обыватель:
Что значит ныне восторгающийся миром,
В котором единственная мысль
Звучит: забывчивость!
Понимает ли читатель это стихотворение (о его
литературном качестве пока помолчим) как своего рода завещание?
Тогда оно будет всю жизнь побуждать нас к смене ориентации на
Гёте. И это наихудшее, что могло бы случиться с нашим
представлением о Гёте. В относительном смысле, например, упрек
Гауптмана насчет «обывателя» был также использован против
Шопенгауэра. Представляется, что, напротив, эти стихи следует
понимать как выражение ориентации момента, которое не
выросло под впечатлением страданий до уровня разрушения Дрездена.
Для подтверждения этой мысли можно было бы сослаться на
книгу воспоминаний Иоганнеса Гутмана «Золотой страх» (1955).
Гутман пишет, что во время своих встреч с читателями
Гауптман остался прежним. «Даже в последней встрече с нами он
оставался таким же, как и зимой 1945 г., при переезде в Дрезден.
Почти уже умирающий, он сказал нам, что рад снова быть там,
несмотря на все ужасные известия. Ему пришло в голову
прочитать несколько стихов Гёте. Он смаковал их по капелькам, как
чудодейственный напиток». Поэзия, а именно поэзия Гёте,
выступает здесь в ее непреходящем качестве утешения, и эти
обрывки стихов, действующие как волшебный напиток, - нечто
большее, чем наслаждение. Для сравнения можно было бы
указать на Готфрида Бена, не всегда оптимистическое понимание
истории которого все больше и больше сближает его с Гёте.
Из приведенных сопоставлений вытекает, что
хронологическую привязку этой ориентировки нельзя определить вполне
однозначно. Возможно, что развитие Гауптманом образа Гёте имеет
136

своим высшим пунктом речь «Гёте» 1932 г., с которой он
выступил 29 февраля в Нью-Йорке в Колумбийском университете. Он
воспроизвел ее содержание также в выступлениях в начале марта
в университетах Гарварда, Джорджа Вашингтона и Джона Гоп-
кинса в Балтиморе.
В целом трактовки Гауптмана проникнуты природо-мисти-
ческим иррационализмом. Шедшее от Ницше понимание Европы
определяло восприятие Гауптманом образа Гёте и благодаря этому
опосредованно связано с Шопенгауэром. Последний писал в
четвертой книге своего труда «Мир как воля и представление»:
«Поскольку в половом влечении, как внутренней сущности природы,
сильнее всего проявляется воля к жизни, то, как утверждали еще
поэты и философы Гесиод и Парменид, Эрос является первичным,
созидающим, принципиальным; из него вытекает все остальное».
Это положение становится центральным, поскольку
художественное творчество составляет консолидирующую,
главную тему, в противоположность доминирующим сегодня
попыткам рецепции, и в нью-йоркской речи Гауптмана. Гауптман
начинает эту свою речь с упоминания об ограниченности своей
компетенции, поскольку он якобы не является оратором.
Конечно, это не более чем обычный ораторский прием с
использованием фигуры скромности. Но здесь в прикрытой форме
подчеркивается особенность оратора, заключающаяся в специфике
поэтического, художественного восприятия действительности. Тот же
элемент дополнительно подчеркивается обращением к «мировой
державе Соединенным Штатам» и характеристикой предмета
выступления, связанного с именем и личностью Гёте,
воплощающим собой «душу Германии». Национальный мотив
акцентирован также и тем фактом, что выступающий - лауреат
Нобелевской премии, что постоянно отмечалось с начала его поездки.
19 февраля Гауптман дает интервью еженедельной
радиогазете на борту теплохода «Европа». В нем отмечается: «Там я буду
говорить об Иоганне Вольфганге Гёте, творчество которого
является завещанием человечеству и одновременно подарком,
сделанным Германией миру. Этой Германии и ее неиссякаемой
духовной силе я воздам должное». Это и происходило во время
многих торжеств в США, в том числе 26 февраля, когда майор
Дж. Уолкер, пришедший поздравить гостя, указал на «совмест-
137

ную ответственность за организм цивилизации и культуры,
созданный гением, трудом и искусством всего человечества».
Национальная идея тут оказалась растворена в наднациональном
концепте человека, причем сам Гауптман связывал такую
трансформацию не только с Гёте, но и с Гердером.
«Существует ступень духа, к достижению которой все мы
должны стремиться, особенно там, где есть дух и человечность,
и где мы неожиданно чувствуем вдруг родство душ, которое нас
обогащает и делает счастливыми». Именно так писал Гауптман
в 1929 г., когда он потребовал «осветить наш гуманизм новым
прочтением Гердера». Упомянув о беспримерном сближении
такого типа взглядов Спинозы, Канта, Бетховена и Густава Малера,
он подчеркнул: «Здесь стираются все национальные и
государственные границы. Один немец выразил эту мысль особенно
убедительным и патетическим образом. Я имею в виду Гердера».
Второе указание в том же плане Гауптман сделал в своем
докладе «О Гёте». Он упоминает там, что родители и
родственники так преподнесли ему, еще ребенку, Гёте, что он казался
мальчику «почтенным старшим другом». Не случайно он «с дрожью»
проглотил «Лесного короля». Это выражение «с дрожью»
встретится потом в «Фаусте». «Дрожь чувств - лучшая часть
ощущения человечества, это мост к благородству». Этот «мост» наводит
и сам Гауптман, когда говорит: «Ни я, ни мои братья и сестры
в 1869 г. не знали, что Гёте умер в 1832 г. Так что я ощущаю его
как живого».
Эти благородные мысли, похожие на религиозное
признание в раннем детстве, находят много достаточных
подтверждений. Слова Гауптмана показывают, как у людей его поколения
могло появиться в сознании ощущение своей близости к Гёте.
В феврале 1894 г., во время своего первого путешествия в
Америку, Гауптман дал интервью в штате Коннектикут,
опубликованное в газете «Нью-Йорк Уорлд». Бравший интервью
журналист отмечает: «Его идол - Гёте». И далее он цитирует слова
интервьюируемого: «Для меня он величайший из великих, поэт
поэтов. Начало и конец, универсальный охват и благородная
устремленность ввысь». Два года спустя, оглядываясь на время
своей юности, он рассказывает, как он, семнадцатилетний, перед
тем, как познакомиться с натурализмом Ибсена и Толстого, вос-
138

принимал вершины культуры: «От природы Гёте и Шиллер были
моими идеалами. Я восхищался ими так, что на все творчество
того времени смотрел сверху вниз, а именно так, как будто я сам
написал драмы Гёте и Шиллера».
В подобных суждениях очевиден небезопасный, не всегда
способствующий творчеству характер раннего поклонения. И здесь
особенно примечательно, что на первый план выдвигается Гёте -
драматург, чья пьеса «Гетц фон Берлихинген» оставляет явный
след во «Флориане Гайере». Еще удивительнее предпочтение,
которое Гауптман отдает Гёте перед теми образцами, которым тот
следовал: «Драматург, даже если он воспроизводит жизнь,
должен считаться с формой, которую требует сцена, и, прежде всего
искусство. Поэтому - в этом я признаюсь открыто - Гёте
притягивает меня к себе больше, чем Шекспир. У Гёте я вижу чистое
искусство, прекрасное в художественном произведении. Он умел
так обращаться с чистотой, изяществом формы, что результатом
всегда являлся идеал, совершенство». О многогранности
восприятия Гауптманом Гёте свидетельствует, в частности, одно
высказывание первого, где интерпретация природы переносится на
критическую оценку собственной нации. «Из классиков я больше
всех почитаю Гёте. Творчество Гёте еще не до конца прочитано и
оценено немцами. Поэтому он не во всем воспринят ими. В своей
сущности и естественности он еще не осмыслен немецким
народом»! Если мы обратимся к произведениям Гёте его поздней
поры, то найдем, что многосторонность и активность, которую в
нем постоянно подчеркивают, определяется его
индивидуальностью. «Толстой открыл мне правильное понимание его
творчества. Он является связующим звеном между ним и мной».
Эти формулировки, как и использовавшиеся Гауптманом
еще в 1912 г., показывают, в какой мере он приблизился к
позднему Гёте. В то же время он воспринимает Гёте как вызов для
себя, как образец творческого многообразия, активной позиции,
причем не только в искусстве, но и в науке. Так, при всех
незначительных модификациях, ориентация на Гёте остается у Гаупт-
мана определяющей.
Одним из последних подтверждений этой неизменной
верности может служить письмо Антону Киппенбергу от 13 июня
1941 г. В нем Гауптман благодарит Киппенберга за пересылку
139

своей брошюры «Слова, произнесенные на первом собрании
местной организации Общества Гёте в Бремене 27 апреля 1941 г.».
В этой речи Гауптман свидетельствует: «Культ Гёте сложился
у меня к пятнадцати годам и сохранился в последующие
десятилетия. На первом богослужении в Веймаре я присутствовал
восемнадцатилетним студентом, там же был и на многих
последующих. Первую часть «Фауста» еще школьником в Бреслау почти
всю заучил наизусть».
Две встречи в Доме Гёте резко различались между собой.
Первая показывает чувства студентов 1883 г., ночное
путешествие из демонически-любовной Йены в классический - всеми
почитаемый Веймар. Поскольку дом на Женской площади для
иностранцев был тогда еще недоступным, «мистический день»
завершается посещением княжеского склепа.
Во втором случае изображается посещение Дома после
свершившегося накануне его открытия, Дом, в котором жил Гёте,
интерпретируется не иначе как «символ и картина души его
владельца». В то время как роскошная большая лестница
описывается в ее классической естественно-греческой взаимосвязи,
рабочую и спальную комнаты Гауптман понимает как истинный
генератор гётевского вдохновения («средневековая келья монаха
и ученого»). Здесь открыто делается намек на превосходство этой
«первозданной кельи». Что касается попыток показать
«многочисленные сомнения человеческого духа», то они, в конце концов,
оказываются тщетными.
Научный кабинет Фауста в его средневековом виде, дает
повод для сопоставления Гёте с Фаустом: «Гёте представляет
собой Фауста. Этого никто не будет оспаривать, хотя Фауст далеко
не всегда идентичен с личностью Гёте». Эти суждения
суммируются в тезис о том, что средневековые корни питают дерево,
вершина которого стремится к ясности, чистоте и свободе
светлого и счастливого неба Греции. Тут можно усматривать вариант
мысли Шиллера, высказанной в его письме Гёте (август, 1794),
где говорилось о том, что врожденный «греческий дух» должен
«пронизать собой воспринятую им дикую, северную натуру».
В центр своего доклада Гауптман ставит сцену заклятия
в «Фаусте». Она позволяет ему говорить не только о
вынужденности ада, в котором Бодлеана приковали цепями к Оксфорду
140

(что позволяет заодно воздать должное англосаксонской
языковой территории), но и наглядно выявить творческую силу
личности. «Без этой фигуры и раскрытия ее содержания, -
подчеркивает он, - духовная сущность Гёте, которого мы почитаем сегодня,
останется без стержня, своего рода расплывчатым моллюском.
Ни одно другое произведение Гёте не вырвалось в такой мере из
самих глубин его существа и жизни. Оно вполне отвечало его
развитию и становлению и до конца находилось в единстве с его
божественной миссией». Как «часть его Диониса» как
«иррациональное, развивающееся, движимое вперед существо Гёте» оно
не пребывает в изоляции и даже не является уникальным.
Контртенденции содержатся в самом творчестве Гёте, чем и
обусловливается защита им энциклопедистов, среди которых поименно
названы Дидро, Д'Аламбер, Монтескье, Фресноу, Малле, Руссо,
Мармонтель, Гольбах и Вольтер.
«Чрево Земли, силы тьмы, иррациональный дух, -
отмечает далее автор, - оттеняют его же чудные картины. Его апол-
линическая часть, солнце, день, разум продемонстрировали свое
сверхземное влияние, показали его устремления, познания и
успехи в различных областях знаний. Во всем этом он проявляет
себя как просветитель человечества. Целостность Гёте может
быть поэтому воспринята как критический потенциал против
фальшивых интерпретаций ницшеанства, в том числе и против
односторонних исторических подходов самого Ницше. Это была
борьба против незнания и суеверия. Попытке оглушения масс
должно быть противопоставлено Просвещение. И когда Фридрих
Ницше пишет о переоценке всех ценностей, то, не находясь в
ряду энциклопедистов, он упускает из виду, что нечто подобное
достигли и они».
Старая любовь Гауптмана «Себальдова могила» Питера
Фишера может рассматриваться как индикатор «немецкого
Ренессанса». «Язычество, католическое христианство, свободная
мысль по поводу высших вещей, все это нашло взаимосвязь у
обоих». В таком мышлении реабилитируется чувственность,
которая во времена Гауптмана все еще рассматривалась как
положительная аномальность в резком контрасте с христианскими
ценностями. Ведь еще совсем недавно христианские авторитеты
141

дополнительно подчеркнули ключевой тезис о происхождении
сущего: «Бог все видел, что он сделал. Это было очень хорошо».
Примечательно, что обозначенный облик Гёте открывает
в «Фаусте» его близость к «Вертеру», близость к его опасению.
Только на этом фоне можно понять «глубокое потрясение», о
котором пишет Гауптман в аспекте гётевского Прометея, настаивая
при этом не только на близости к изобразительному искусству,
но и на выработке в процессе образования более высокого уровня
человеческих натур. В сжатой форме указывается на
педагогический провинциализм «Годов странствий Вильгельма Мейстера» в
качестве завершения «дидактической моды». Гауптман как автор
драмы «Ткачи» особенно признателен этому позднему роману
Гёте вследствие отраженной там социальной проблематики на
примере одной отрасли.
Бросается в глаза, что в докладе все творчество Гёте в
известной мере анализируется лишь частично и почти
исключительно в аспекте «Фауста». Не правильно ли здесь сделать вывод
об ограниченном, специфическом интересе? Ознакомление с
личной библиотекой Гауптмана, поскольку она существует и
собрана в Государственной библиотеке в Берлине, свидетельствует
об ином. Прочитанные Гауптманом книги снабжены его
пометками, так что мы и сегодня вполне надежно можем судить о
характере его интересов. Так, например, им интенсивно
проработано издание фон Леперса «Фауст» - первая часть (1870). Особое
внимание обращено на вводные комментарии издания. Столь же
основательно просмотрены и книги издательства «Инзель».
Наряду с этим следует упомянуть пятитомное издание
«Разговоров», выпущенное Бидерманом, собрание «Мудрости жизни
Гёте» Эмиля Людвига.
Другие труды - Эрнста Бойтлера «Западно-восточный
диван» (1943), а также четырехтомное издание «Вильгельма
Мейстера» в рамках серии публикаций Р. Мюллера-Фрайенфельса.
При этом обе работы несут на себе многочисленные следы
критического прочтения.
В этой связи снова возникает вопрос о намерениях
Гауптмана. Ответ частично можно видеть в выступлениях автора о
творчестве Гёте в 1932 г. Так, в его речи в Гейдельберге в центре
внимания находились близость Гейне с Марианной фон Вилле-
142

мер и открытие одной из школ во Франкфурте, носящей имя
Вильгельма Мейстера. Создается также впечатление, что Гаупт-
ман намеревался посвятить свой доклад в США в основном
времени создания «Фауста» и на этой основе выявить центральную
идею всего развития Гёте, сделать ее основой содержания всего
доклада.
Заключительный раздел доклада Гауптмана «Учение как
пример в духовном наследии» должен был, по его замыслу, дать
ответ на вопрос о значении Гёте для современности. На фоне
огромного технического развития и, к сожалению, разочарований
в его использовании он саркастически спрашивает: «Шагнул ли
человек со своими успехами вперед? Стал ли он достойным их?».
На эти вопросы докладчик отвечал с позиции той ведущей роли,
которая выпала Гёте еще в 1832 г. Он следует призыву некролога
Томаса Карлейля, который видит в творении Гёте прообраз
нового общественного устройства, ссылаясь при этом на
человечность, на уважение человека, на гуманность, «на высшее, почти
единственное утверждение человека как человека». Между тем
программа прогресса Гёте, продемонстрировавшая «постепенную
реформацию», воспитание и самовоспитание, обернулась
программой революции и реформ, крутых акций типа лютеровской.
В качестве воплощения превосходящей культуры Гёте
становится представителем надежды по отношению к
наступающему регрессу. Если поставить личность Гёте, исходя из
масштаба его влияния в центр истории XX в., то необходимо
констатировать, что речь идет - и не в последнюю очередь благодаря Га-
уптману - о незаменимой величине. Все относящееся к нему эс-
сеистское и художественное наследие - это выражение
иррационализма, в котором Дионису выпадает столь важная роль,
получает, таким образом, необходимое качество. В этой связи не
лишним будет указать на один из важнейших аспектов одного из
поэтических произведений Гауптмана 1932 г. Речь идет о теме
юности в произведении «Перед заходом солнца», посвященном
раскрытию потенциальных возможностей культа Диониса.
Интенсивность дискуссий вокруг этого произведения едва ли можно
сопоставить с другими примерами, в частности, Шекспиром и его
«Королем Лиром», а Ульрика фон Леветцов и «Мариенбадская
элегия» - и вовсе неподходящий сюжет. Элемент Диониса живет
143

в любви Клаузена к Инкен Петере, но эта черта не присутствует
в отношениях к незаконным детям, особенно к Кламроту. В этом
случае Гауптман отказывается поддержать культ юности
социалистической и национал-социалистской идеологии, пытающихся
монополизировать будущее. Он делит молодежь на стремящихся
к знаниям, как во времена Гёте, и духовно осужденных.
Критерий наличия этих категорий определяется
классикой мифического горизонта времен Гёте; он заключается в
последовательном гуманизме. Говоря словами Гауптмана во время
открытия выставки в Колумбийском университете, «для человека
важнее всего культура, человек меньше всего ценит варварство».
Именно эту цель имел в виду Гауптман, когда осенью 1945 г.
в интервью газете «Теглихе Рундшау», издававшейся в советской
зоне оккупации, заявил: «Я не сомневаюсь в том, что через
пятьдесят лет немецкий народ вновь обретет свое достойное себя место».
ГРЕЦИЯ В ОЦЕНКЕ ГЁТЕ
«Винкельман и его столетие» - так звучало название
изданной в 1805 г. книги, ставившей в культурный центр всего
столетия фигуру основателя современной истории искусств Иоганна
Иоахима Винкельмана (1717-1768). Знаменательно, что не
политическая величина, например, типа изображенной Вольтером в «Le
Siècle de Louis XIV», a знаменитый ученый выступает здесь в
качестве ключевого деятеля целой эпохи. Его «Мысли о
подражании греческим произведениям в живописи и скульптуре» (1755)
сыграли роль инициирующей акции. В качестве «великих
учителей» античные греки представлены там образцом, которым
следует вдохновляться в деле создания великой уникальной
культурной нации. Идея чувственного совершенства, особенно в
спортивно оформленном мужском теле, получает выраженный
характер уже в поэмах и в скульптурной группе Лаокоона,
обозначенных Винкельманом термином, получившим широкое хождение, -
«благородная простота и тихое величие». Она
интерпретировалась им как укрощенная страсть. Идея красоты и правды в
«мышлении произведениями искусства» объединяется в образе
цельной, здоровой человеческой силы, о которой Гёте пишет: «По-
144

следним продуктом постоянно возвышающейся природы
является прекрасный человек».
При активном участии Гёте развивается немецкая
трактовка идентификационной модели греческой культуры, которая
благодаря Вильгельму фон Гумбольдту становится образцом
гимназического образования, а у Фридриха Ницше определяет
основное содержание его концепции греческой культуры как
трагедии, искусства и пессимизма, к которым он добавляет
«солнечного» Аполлона в виде Диониса и тем самым надеется на
возрождение музыкальной трагедии на основе немецкого духа.
Неоэллинистический путь Гёте к сближению с греческой
культурой, о котором здесь идет речь, начинается в годы юности
во Франкфурте, когда он знакомится с миром греческих богов и
героев. В 1758-1759 гг. он начинает изучать греческий язык, и, как
отмечается в «Поэзии и правде», поэт «встречает Гомера», а
именно в «прозаическом переводе, осуществленном в седьмой части
собранных господином фон Лоеном замечательных произведений
под заглавием: «Описание Гомером завоевания Троянского
государства». Многие сцены украшены медными гравюрами во
французском театральном стиле. Эти картины в такой мере испортили
мое воображение, что долгое время я представлял себе
гомеровских героев только в виде этих фигур. Сами же события мне
необычно нравились. Меня только смущало многое в самом
произведении Гомера: ведь он же ничего не сообщает нам о завоевании
Трои, и все так бездарно заканчивается смертью Гектора. Мой
дядя, с которым я поделился этой критикой, со мной согласился».
Чтение Нового Завета существенно углубило языковые
познания Гёте, но история философии дала лишь поверхностное
знакомство с «орфическими и гесиодическими напевами», с
Платоном и Аристотелем и далее с Эпиктетом. Первые переводы басен
Эзопа и Федра позволили обогатить языковую практику. У Гёте
появляется желание стать преподавателем изящных искусств
«при возможно более полном обозрении древности». Однако отец
вместо Геттингена посылает сына в 1765 г. изучать право в
Лейпциг, где попытка все же осуществить свое желание быстро
кончается неудачей. Тем не менее представления о структуре трагедии
у Готшеда и Лессинга и, в первую очередь, интерпретации Лао-
коона Винкельманом и Лессингом дали определенную поэтоло-
145

гическую подпитку его интересу к Греции. «Музариона» и «Ага-
тона» Винкельмана помогли Гёте понять идею величия,
развиваемую Лессингом. Гёте посещает Мангеймскую античную
галерею, изучает там копии произведений крупных скульпторов,
формирует свое отношение к ним.
Превосходство греческой культуры над латинской Гёте
оценил осенью 1770 г. в Страсбурге, когда он, следуя указаниям
Гердера на истоки поэзии и затем на основе собственного
изучения, начинает читать в оригинале Гомера, Платона и других
мыслителей. Творчество Пиндара помогло его лирике обрести новое
содержание. И когда Гёте, на этот раз после успешного
завершения учебы 14 октября 1771 г., принимает участие в мероприятиях,
посвященных памяти Шекспира, он находит единомышленников,
вместе с которыми ратует за освобождение трагедии от
обязанности условий места, времени и действия. «Греческий театр, -
подчеркивает он, - взятый французами за образец, являлся по своему
внешнему и внутреннему устройству таким, что в нем скорее
маркиз мог подражать Алкивиаду, чем Корнель мог следовать
Шекспиру. Интермеццо богослужения, подчеркнуто
политическое, показывало народу трагедию отцов, не способных на
большие действия. Чистой формой совершенства она вызывает
глубокие чувства в душах. И что это были за души! Греческие! Я не
могу себе объяснить, что это значит, но я это ощущаю. Сошлюсь
ради краткости на Гомера, Софокла и Теокрита, они научили
меня чувствовать». Это был тот опыт, из которого мог вырасти миф
о Зевсе в «Ганимеде», повествование о мужественном «Зяте Кро-
носа», мятежный «Прометей». В виде фрагмента остается
задуманная пьеса о Сократе.
Параллельно происходят события на политической арене,
которые имеют всемирно-исторические перспективы. Прежде
всего - русско-турецкая война. Финалом ее явилась морская битва
при Чесме 5 июля 1770 г. у острова Хиос. Обошедший вокруг
Европы русский флот нанес поражение турецкому и затем
полностью уничтожил его. Это событие произвело впечатление на
общественное мнение в Европе, особенно когда Филипп Хаккерт
получал заказ Екатерины II изобразить шесть эпизодов этой
битвы в монументальной последовательности ее хода. С этой целью,
сенсации ради, перед Ливорно был взорван старый фрегат. В сво-
146

ей монографии «Филипп Хаккерт» Гёте дает краткое, но
обстоятельное описание этой картины. Одновременно Хёльдерлин в
романе «Гиперион» изображает войну на суше, в том числе
греческое восстание, потерпевшее поражение из-за внутренней
неорганизованности участников. И все же открытие Россией
черноморских проливов в 1774 г. укрепило в общественном сознании
страны веру в достижение со временем самостоятельности.
Какие глубинные измерения открывает Гёте в греческой
культуре, показывает его монодрама «Прозерпина». В ней
героиня из низших слоев оплакивает смерть своей сестры, казненной
в 1777 г. по судебному приговору. К творческим удачам первого
веймарского десятилетия можно отнести также эпиграммы; в них
проявились в качестве изображения формообразующие античные
мотивы. Обращение к миру рококо, как оно имеет место в
«Могиле Анакреона», подтверждает в целом ту же тенденцию. Мысль
о гуманизме («Будь благороден человек, / добр, чтобы помочь
другим»), сформулированная им в качестве «божественного
начала», получает в «Ифигении в Тавриде» - произведении на
собственно греческую тему - драматическое выражение в виде
этического конфликта с целевой установкой. Ифигения, не
представляющая, как она может обмануть «варвара» Тоаса, и
последний, отвергающий свою любовь и отпускающий греков с
возгласом «Живите на здоровье!», воплощают передовую этику,
которая преодолевает чувство мести и делает возможным отказ от
насилия. Из монолога Ифигении чаще всего цитируются строки:
На берегу стоял я много дней,
Душой взывая к стране греков.
Именно эти чувства объединяют картину Греции с
гуманистической идеей. В «Анналах» 1817 г. Гёте пишет о том, как
его восхищали греки Иоганнеса Пападопулоса «добротой,
свободой и любовью к Родине». «Это тот самый, который в свое время
перевел мою Ифигению на новогреческий, - писал впоследствии
Гёте, - и это чудно, когда просматриваешь всю вещь на этом
языке строчку за строчкой. Разбирая их таким образом, видишь
себя в роли мечтательного путешественника. Греки как таковые
исчезают. Всеобщая тоска по Родине совершенно специфически
147

выраженная, выступает здесь в обличье тоски по Греции,
единственной гуманно образованной стране».
В Италии, где Гёте перерабатывает прозу в ямбы, у него
на короткое время возникает замысел написать «Ифигению в Дель-
фах». Один из ее фрагментов «Навзикая» получил развитие, и
летом 1787 г. под непосредственным влиянием Сицилии он его
перерабатывает. В Пестуме он неожиданно для себя оказался в
мире поразивших его храмов. В Палермо он выбирает «Одиссею»
с тем, чтобы приобщиться к архаичным соборным сооружениям.
Уже Винкельман противопоставлял «Гомеровскую Навзи-
каю» Дидо Вергилия, подчеркивая таким образом ее особую роль.
Когда работа прервалась из-за неудачного конкретного решения,
расхождения в оценках античной архитектуры в Риме принесли
свою пользу.
До 1805 г. Гёте, будучи членом созданной в Веймаре группы
«друзей искусства», имел право присуждать призы во всей
Германии, за достижения в сферах живописи, музыки и литературе.
В эпоху романтизма присуждения осуществлялись в скульптуре,
а также неоклассической архитектуре. В собственном доме Гёте
поэтому размещал скульптуры, а также развернул
мифологическую программу в новом здании замка. В середине 1790-х гг. он
организует встречи стихотворцев, использующих гекзаметр -
вначале в клубе «Райнеке Лис», затем в хоровых группах, названных
по девяти музам, песням из «Германа и Доротеи». Образ женщины
в гражданском эпосе, созданный в великолепном переводе
Иоганна Генриха Фосса (1751-1826) приобретает героические
черты. При этом Фридрих Август Вольф (1759-1824) устранил роль
Гомера в качестве единственного поэта. В сопроводительной
статье под тем же названием элегии говорилось: «И быть Гомери-
дом, даже самым последним, великолепно». Однако его замысел
эпоса «Ахиллес», уже частично написанного в стихах, не получил
осуществления. В своем журнале «Пропилеи» (1798-1800) Гёте
со своим другом Шиллером продолжает дискуссию вокруг
группы «Лаокоон в Ночи». При этом он, по примеру Софокла,
высказывается за самое последовательное проявление терпимости.
«Учение о цвете» пробудило оживление интереса к
греческой философии. В исторической части труда существует раздел,
посвященный грекам от Пифагора до Теофраста, с выдержками
148

из их произведений на тему о цвете. Заинтересовавшись
ювелирным делом, Гёте представляет собственный проект в «Великой
Диане Ефезер». Тогда же, в 1812 г., он пожелал участвовать в
актуальных религиозных дебатах. Избавившись от ежедневных
мелочей, он снова обращает взор в мир греков. Ему знакомы «Эль-
гин Марбль», а также другие могильные раскопки (см.: Гельмут
Зихтерман. История культуры классической археологии.
Мюнхен, 1996). Характерной чертой мировоззрения Гёте является
умеренный филэллинизм. С 1821 г., особенно после битвы при
Наварине 20 октября 1827 г., Гёте активно поддерживает
решительную борьбу за национальное освобождение. Вначале Гёте,
как мы видим из записей разговоров Эккермана и канцлера
Мюллера, ограничивается проявлениями интереса к текущим
событиям. Судьба лорда Байрона, побуждает его к активности. Он
знакомится с первым президентом Греции графом Иоганнисом Ка-
подиастриасом (1776-1831). С 1818 г. Гёте предсказывает его
личную неудачу, и он действительно стал жертвой покушения
(см.: Рольф Дитрих Кайль. Гёте и борьба греков за свое
освобождение. Оттобрунн, 1999). В своем журнале «Об искусстве и
древности» (1816-1831) Гёте публикует свои переводы стихов с
новогреческого. Среди них - стихотворение «Карос» о погибающем
всаднике. В стиле древней гимники публикуются «мудрые
изречения», «орфические стихи».
На рубеже между политическими и поэтическими
интересами стояли у Гёте, в частности, занятия географическими
картами древности. Мистра символизирует средневековую историю
Спарты (См. Вольфганг фон Лонейзен. Пережитая древность. Св.
Августин. 1998). В сцене Елены второй части «Фауста», которая
в первом варианте была окончена уже в 1800 г., Елена и Фауст
воссоединяются в византийское время. Идея совершенной
красоты получает новое воплощение.
Тема «Гёте и Греция», во всем ее многообразии
объединяется идеальностью греческой культуры, давшей начало
европейской цивилизации. Она предполагает индивидуальную
ответственность за жизнь и побуждает стремиться к достижению
высочайших вершин искусства. В то же время она позволяет
формулировать «этические принципы и рефлексии» неповторимой
красоты: «Среди народов греки умели создавать самые
прекрасные мечты о жизни».
149

РУССКИЕ СВЯЗИ ГЁТЕ
«Жуковский был едва ли не единственным из русских
писателей, лично знавших Гёте», писал П.Л. Висковатов в
«Литературном Вестнике» в 1902 г. СП. Дурылин напоминает о связях
Гёте более чем с 30 русскими литераторами. Русские писатели
у Гете в Веймаре бывали в различные годы его жизни.
Первая линия контактов Гёте с Россией шла через
литературу. Это - русские переводы Гёте, отображение Гёте в русской
историографии, в литературной критике. Описание научных идей
Гёте в работах русских ученых и отклики на творчество Гёте в
русской живописи, музыке и театре были очень распространенным
явлением.
Вторая линия была связана с отношением Гете к России
как живого современника Екатерины II, Александра I и Николая
I. Полвека русской истории были и пятьюдесятью годами жизни
Гёте. Первые упоминания Гёте о России и первые встречи с
русскими относятся ко времени его пребывания в Лейпцигском
университете. 24 августа 1765 г. в список студентов университета был
включен Петр Иванович Богуславский, а 26 февраля 1767 г. в
университете числилась целая группа русских студентов. Один из
них - Александр Радищев. Будущий автор революционного
«Путешествия из Петербурга в Москву», как и все его поколение,
знал Вертера.
В главе «Клин» своего «Путешествия», описывая
впечатление, произведенное на слушателей стариками, певшими об
Алексее, человеке Божьем, Радищев говорит: «Я рыдал, и слезы
мои были столь же для меня сладостны, как исторгнутые из
сердца Вертера». Круг Радищева, во всяком случае, стал одной из
первых читательских аудиторий Гёте в России.
Поучительна история книги о Вертере в России -
переводная или подражательная, она помимо обеих столиц быстро
проникла и в русскую провинцию. С ней был хорошо знаком
Н.М. Карамзин. Одним из первых он отметил литературную связь
между «Вертером» и «Новой Элоизой». Одним из источников
сведений о России для великого немца был близко знакомый с
Гёте поэт «Бури и натиска» Якоб Ленц. Очутившись волею судеб
150

в 1781 г. в Москве, он познакомился там с Карамзиным. Вскоре
у Гёте установилась связь с Александром I через ставшую
наследной герцогиней в Веймаре (1804) Марией Павловной.
С начала XIX столетия интерес Гёте к России непрерывно
возрастал и становился многообразнее. Великий поэт находился
в переписке с учеными немцами, работавшими в России, следил
за их научными трудами. Гёте был членом Петербургского
метеорологического общества, являлся почетным членом
Харьковского университета и Академии наук. Когда старый друг Гёте
Александр фон Гумбольдт возвратился из своего знаменитого
путешествия по России, Гёте отметил в своем дневнике:
«...Гумбольдт кратко рассказывал, имея под рукой карту о своем
путешествии через русское государство». Гумбольдт обнадежил и кое-
чем на дальнее: «Он обещал предоставить некоторые
замечательные найденные там минералы».
Интерес к русской литературе, науке, природе и быту
активно дополнялся влечением поэта к русской истории. Гёте
серьезно изучал русскую историю, начиная с Петра I. Естественно,
его больше всего интересовали события наполеоновских войн,
происходившие на его глазах. Великий поэт был свидетелем
грандиозных сдвигов и тщательно отмечал все большее и
большее участие России в европейских делах. Характерно, что
именно в это время он читает «Жизнь Петра Великого» немецкого
автора Герхарда-Антона Галема.
В этом интересе было много общего с тем любопытством,
которое Гёте всегда питал к личности Наполеона. В делах войны
и управления государством великий немецкий писатель считал
обоих монархов одинаково гениальными, а Петру приписывал то
же демоническое «наитие», что и Наполеону. Он не только много
читал о них, но и получал сведения от компетентных лиц. Так,
например, об убийстве Павла I он узнал от немецкого художника
Ф. Гаккерта. Последний не только знал Павла I и Марию
Федоровну, но и писал портрет царицы. Гёте лично принимал его
сыновей Николая Павловича и Михаила Павловича, посетивших
впоследствии Веймар. На основе многочисленных бесед он
составил специальную запись под названием «Дворцовая
революция против императора Павла I». Кавалер высшей русской награ-
151

ды «Ордена Святой Анны» Гёте превратил Веймар в
промежуточный центр культурных связей России с Западом.
Среди представителей русской литературы, близких Гёте,
в тот период были Тургенев, Жуковский и, наконец, Пушкин.
Первые два переводили стихи немецкого поэта на русский язык.
Как образованнейший человек своего времени В.А.
Жуковский проникся уважением к Гёте еще в молодости. Он участвовал
в перево-де «Вертера». До своей зарубежной поездки в 1808 г.
В.А. Жуковский перевел одиннадцать стихотворений Гёте, в их
числе «Миньон», «Лесной царь», «Посвящение к Фаусту».
Свободу смелую приняв себе в закон,
Всезрящей мыслию над миром он носился.
И β мире все постигну л он
И ничему не покорился.
Впоследствии Жуковский не только посещал Гёте, но и
открыл творчество великого немца для Пушкина, Тургенева,
Толстого и других русских писателей. Написанное Жуковским
по-немецки стихотворение «Доброму, великому человеку» (Dem
guten grossen Mann) свидетельствовало о том, что это были не
только дружеские отношения, но и обмен мыслями по поводу их
литературного творчества. Другие посетители Гёте, хоть и менее
знатные, как, например, «любомудры», были «Вертерами» по
возрасту и характеру и «Фаустами» по томлению духа и
философским взглядам. Позднее на русскую литературу оказал
большое влияние гётевский «Фауст».
В своем знаменитом докладе «Гёте и Толстой» Томас
Манн указывает на то, что использование гётевских идей эпохи
«Бури и натиска» в творчестве Толстого, а также «Фауст»
сыграли важную позитивную роль в духовной жизни России. Особенно
высоко Гёте оценивает Фауста, который после трудного поиска
истины обретает ее в труде, а сама мятежная личность сливается
с обществом. Происходящая в каждый новый исторический
период, по выражению Ницше, «переоценка ценностей» всегда
выдвигала таких выдающихся людей, как Гёте, ставя перед ними
задачу глубокого и беспристрастного анализа нового времени и
прогноза будущего. Это вполне приложимо и к современной России.
152

Гётевская проблематика широко представлена в
вузовских программах. Серьезную роль в настоящее время играют в том
же плане гётевские чтения Гётевской комиссии Российской
академии наук и связи некоторых университетов с
исследовательскими учреждениями творчества Гёте в Германии. Ряд известных
современных литературоведов выпустили интересную
фундаментальную монографию «Гёте в русской культуре XX века», где
прокомментированы работы исследователей важнейших
произведений великого немца. Академик Ю.Г. Круглов, известный
филолог и специалист по русскому фольклору, сосредоточил
внимание своих учеников на актуальной теме использования
немецкого фольклора в литературном наследии И.В. Гёте.
Переведена на русский язык двухтомная биография Гёте известного
немецкого историка литературы Конради. Появляются и новые
направления в изучении творчества Гёте в связи с его влиянием на
русскую культуру. Так, например, в 2006 г. была издана книга
К.П. Щепетова «Пушкин и Гёте как летописцы истории».
Повышенный интерес к творчеству И.В. Гёте проявился в
связи с установлением партнерских связей МГГУ им. М.А.
Шолохова с музеем Гёте в Дюссельдорфе и организацией в октябре
2006 г. выставки творчества Иоганна Вольфганга Гёте в
Российской государственной библиотеке. Директор музея И.В. Гёте в
Дюссельдорфе профессор Фолькмар Ханзен - частый гость в
университете им. М.А. Шолохова, почетным доктором которого он
является. Ф. Ханзен активно участвует в соответствующих
мероприятиях российской научной и учебно-педагогической
общественности. При его поддержке изучение творчества Гёте стало
предметом нескольких кандидатских диссертаций (Г. Хебелер,
Л. Логинова, А. Донская).
153

ЖИЗНЬ И ТВОРЧЕСТВО
ИОГАННА ВОЛЬФГАНГА ГЁТЕ (1749-1832)
В ЭКСПОЗИЦИИ ДЮССЕЛЬДОРФСКОГО МУЗЕЯ
«И в пожилом возрасте взор Гёте остался столь же
божественен, каким был в юности. Время, хотя и покрыло снегом его
голову, не смогло его согнуть. Он нес голову все также гордо и
высоко. Когда он говорил, то становился больше, и когда он
протягивал руку, казалось, будто он указывает звездам на небе путь,
которым им следует идти. Говорят, что вокруг его рта видна
холодная черта эгоизма, но эта черта присуща и вечным богам, и даже
отцу богов, великому Юпитеру... Воистину, когда я посетил его
в Веймаре и стоял напротив него, я непроизвольно смотрел мимо
него, не увижу ли рядом с ним орла с молниями в клюве», - так
описывал свою встречу с Гёте в 1824 г. Генрих Гейне. Между
прочим, эта встреча так ошеломила Гейне, что он, так ожидавший
ее и ночами думавший о том, как много возвышенного и
глубокомысленного он скажет гению, смог пробормотать только, как
вкусны сливы на пути из Йены в Веймар, на что Гёте возразил:
«Идите молодой человек, если вам больше нечего сказать».
29 августа 2009 г. исполняется 260 лет со дня рождения
этого гения - гордости Германии и совести человечества.
Как сейчас принято говорить инициаторами (главными
организаторами) этой выставки явились Российская
государственная библиотека, Музей И.В. Гёте в Дюссельдорфе и
Московский государственный гуманитарный университет (МГГУ) им.
М.А. Шолохова. При этом на долю МГГУ им. М.А. Шолохова
выпала огромная, если не сказать, основная, роль. На открытие
выставки прибыл и выступил с приветствием директор
Дюссельдорфского музея И.В. Гёте профессор, почетный доктор МГГУ
им М.А. Шолохова Фолькмар Ханзен. И естественно, краткие
приветственные речи произнесли академик РАО, ректор МГТУ
им. М.А. Шолохова Ю.Г. Круглов и проректор МГГУ, доктор
философских наук, профессор Н.П. Пищулин. Академик Ю.Г.
Круглов кратко затронул влияние идей великого немца на рус-
154

скую литературу, подчеркнув в своем приветственном слове:
«Можно смело утверждать, что Гёте для Германии то же, что
Пушкин для России. Однако их значение далеко выходит за
чисто пограничные рамки, приобретая общечеловеческое величие.
Несмотря на то, что они никогда не встречались, тем не менее их
творческая связь прослеживается. О Гёте написано много работ и
российскими учеными. Гёте известен современному (я
подчеркиваю, современному) читателю, как автор бессмертной трагедии
«Фауст» и, может быть (более старшему поколению читателей),
как автор сводившего в XIX в. многих русских читателей с ума
романа «Страдания молодого Вертера». И в то же время всем
российским людям известны переведенные Лермонтовым стихи
Гёте: «Подожди немного, отдохнешь и ты».
История показала, насколько справедливыми были слова
Пушкина, прозвучавшие на открытии выставки Гёте в
Государственной библиотеке. Связь поэтов между собой демонстрирует
Лермонтов, переводивший стихи Гёте и Гейне. А Лермонтова,
в свою очередь, переводил на немецкий язык поэт Райнер Мария
Рильке, с которым дружила Марина Цветаева, провозгласившая:
«Германия, мое безумие. Германия, моя любовь». Вообще, история
взаимосвязей и взаимного влияния немецкой и русской поэзии
и прозы - вещь в себе и заслуживает отдельного рассмотрения.
По этой причине выставка редких и особо ценных
рисунков из фондов Дюссельдорфского музея Гёте явилась в
Российской государственной библиотеке знаменательным событием.
Творчество великого немца в России всегда было и
остается актуальным. Из Гётевской пьесы «Фауст» зазвучала музыка
жизни. В образе Фауста главным является не погоня за
удовольствием, а жажда знания. Не случайно во второй части «Фауста»,
более философской, автор сводит вместе Фауста и Прекрасную
Елену, придавая этому акту особое значение и называя его «Акт
Елены». На открытии Гётевской выставки академик РАО Ю.Г.
Круглов продолжал: «Пушкин и Гёте были духовными
наставниками России и Германии своего времени, и на протяжении своей
творческой жизни великий немец Гёте всегда был связан с
Россией. Он мечтал о поездке в нашу страну, но в силу многих причин
при его жизни эта поездка не состоялась».
155

Разнообразным по своей тематике его творчество впервые
представлено в главной библиотеке страны. Не случаен и девиз
выставки «Жизнь и творчество Иоганна Вольфганга Гёте».
Великие люди, а гениальные поэты особенно, редкое
явление в истории человечества. Обращение к творчеству таких
замечательных мастеров слова, как Пушкин и Гёте, постоянно
поражает глубиной их мысли и высочайшей мудрости. При всем
различии времен, в которых они жили и творили, мысли русского
и немецкого гениев о России и Германии следует оценивать в
современной и будущей интерпретации духовного развития связей
русского и немецкого народов.
Наш замечательный литературный критик Виссарион
Белинский писал: «Если с кем из европейских поэтов Пушкин
имеет некоторое сходство, то более всего с Гёте». Перечитывая такие
произведения, как «Эгмонт» или «Фауст», созданные Гёте, либо
«Борис Годунов» и «Евгений Онегин» Пушкина, невольно
поражаешься точности примет времени и необычайной
прозорливостью их исторической мысли и гениальностью взглядов.
В современной России Иоганн Вольфганг Гёте
присутствует не только в своих произведениях и исследованиях. Его
творчество изучают в Институте мировой литературы, постоянно
появляются новые переводы его произведений. Недавно
литературное издательство в Санкт-Петербурге «Забытые имена»
опубликовало перевод первой и второй частей «Фауста» К.А. Иванова -
историка литературы и бывшего директора Царскосельской
гимназии, переводившего это гениальное произведение сорок три года.
При жизни великого немца A.C. Пушкин всегда воздавал
должное влиянию Гёте и других немцев на русскую литературу.
Он писал:
Издревле сладостный союз
Поэтов меж собой связует;
Они жрецы единых муз;
Единый пламень их волнует;
Друг другу чужды по судьбе
Они родня по вдохновенью.
156

КРАТКАЯ БИОГРАФИЯ
ИОГАННА ВОЛЬФГАНГА ГЁТЕ (1749-1832)
ПО МАТЕРИАЛАМ ВЫСТАВКИ
В РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БИБЛИОТЕКЕ
Ко времени рождения Иоганна Вольфганга Гёте 28
августа 1749 г. в свободном имперском городе Франкфурте-на-
Майне, в старой его части насчитывалось 36 тысяч жителей.
Большинство из них занималось ремеслом или торговлей. Дед
Иоганна Вольфганга Фридрих Гёте был портным. После
женитьбы он стал владельцем гостиницы «Охотничий замок».
Перешедшее по наследству его сыну Иоганну Каспару Гёте
имущество было затем приватизировано. Вскоре он женился на дочери
одного из уважаемых чиновников города Катерине Елизавете
Текстор. Кроме Иоганна Вольфганга и его сестры Корнели жена
подарила супругу еще пятерых детей, но все они умерли в раннем
детстве. Касаясь влияния на него родителей, Иоганн Вольфганг
позднее писал в своих стихах: «От отца я вышел статным,
серьезным в жизни быть, / от матери жизнь радость понимать /
И страсть сюжеты сочинять».
Объявление о крещении Гёте было опубликовано в
еженедельнике «Франкфуртской газеты» от 2 сентября 1749 г. В
газетном тексте он назван: «Его высокопревосходительства
господина Иоганна Каспара Гёте - действительного советника его
Римского императорского величества сын Иоганн Вольфганг».
Годы учебы в Лейпциге (1765-1768)
Во время юности Гёте еще не было экзаменов на аттестат
зрелости, который завершал полный курс обучения в средней
школе. Родители должны были сами решать, мог ли их сын
соответствовать требованиям университета. Когда Иоганну
Вольфгангу исполнилось 16 лет, его послали в Лейпцигский
университет. Он должен был изучать правовые науки, но юный Гёте чаще
всего слушал лекции по истории литературы известного в те годы
157

писателя Геллерта. Тайное присутствие на его занятиях он
совмещал с уроками по рисованию художника Ёзера, а также брал
уроки у гравера по меди. Обедал Гёте у мастера по оловянному
литью Шёнкопфа и влюбился в прислуживающую ему дочку
мастера Анну Катарину («Катеньку»). Ей он посвятил свои
ранние «Лейпцигские стихи» под названием «Аннет». Одно из этих
стихотворений вошло в его первый опубликованный сборник
«Новые песни с мелодиями». Первым мукам студенческой любви
Гёте посвящена также пасторальная комедия «Чувства
влюбленного» (1767-1768).
Строгое благочестие и алхимия (1768-1770)
Лейпцигскую учёбу пришлось прервать. В конце июля
1768 г. Гёте заболел. Свою болезнь обозначил «профузное
горловое кровотечение». Действительной причиной явились
напряженный ритм жизни и душевные конфликты молодого организма.
Они оказались намного сложнее, чем он мог преодолеть.
В период с сентября 1768 по март 1770 гг. - длительного
периода выздоровления - Гёте пытался выяснить для себя
характер происшедших событий. Невзгоды предпочел свалить на
окружающую обстановку. Это составило содержание комедии
«Соучастники» (1769). Выход из затруднительного положения
предложила тетя по материнской линии Сюзанна Катарина фон Клет-
тенберг. Она призвала в посредники благочестивую веру. Так
был избран принцип самосовершенствования: служить в меру
познания совести и Богу.
Гёте воспользовался этим методом. Постепенно он
освободился в своем творчестве от религиозного влияния.
Письменный отчет в своих действиях он отдавал в дневниках, а свои
чувства стремился выражать в поэзии. Больше, чем строгому
религиозному благочестию, он посвящал свое внимание и время
книгам по алхимии и магии.
Страсбург (1770-1771)
В апреле 1770 г. Гёте продолжил изучение курса наук
в Страсбурге. Свою учебу он закончил там 6 августа 1771 г. пуб-
158

личной защитой по объявленной им ранее юридической
проблематике, получив степень лицензиата права, приравненную в тот
период к степени «доктор права». В Страсбурге наибольшее
впечатление на Гёте произвел собор. Его, ранее не знакомого с
историей немецкого готического искусства, поразили гениальность
плана и несравненная красота архитектурного творения. Молодой
поэт увидел в соборе свой собственный образ мыслей: кое в чем
эти впечатления отразились на его взглядах, которыми он
поделился с находящимся в тот период в Страсбурге Гердером. В
частности, он много размышлял тогда о «душе народа» и средствах
ее выражения. Гёте и его друзья были в восторге от Гердера, в
особенности от его народных песен, лирики Гомера и Шекспира.
Гёте до этого уже основательно изучал искусство пиетизма, что
помогло ему овладеть мастерством выражать свои чувства,
причем главными средствами для этого он считал архитектуру и
литературу. Первым поводом для открытого объяснения
собственных чувств стало его признание в любви дочери священника
Фредерике Брион в Зеесхайме. Впервые он встретил Фредерику в
начале октября 1770 г. Но в день своей защиты он попрощался с
ней без объяснения: «Здесь я был виноватым», - написал он
впоследствии в своей автобиографии «Поэзия и правда».
Ветцлар (1772)
Свою юридическую практику Гёте должен был проходить
в имперской судебной палате города Ветцлара. 9 июня 1772 г. он
познакомился там с Шарлоттой Буфф, старшей дочерью
овдовевшего чиновника. Ему пришлось в качестве партнера
сопровождать Шарлотту на бал, поскольку ее жених бременский
секретарь дипломатической миссии Кестнер находился в то время в
командировке. О том, какую страсть вызвала у Гёте эта встреча и
его общение в доме Буфф, свидетельствует тот факт, что в целях
самосохранения он был вынужден предпринять побег и 11
сентября 1772 г., не простившись со своей знакомой, покинуть
Ветцлар. Только силуэт Гёте остался у Лотты. Вскоре Гёте встретил
Максимилиану - дочь подруги своей матери. Но Петер Антон
Бретано, который женился на Максимилиане в январе 1774 г.,
159

указал поклоннику своей жены на дверь. Повторилось то, что за
несколько месяцев до этого случилось в Ветцларе в связи с
возвращением из Иерусалима в Ветцлар секретаря дипломатической
миссии. Однако Гёте в обоих случаях предпочел не прибегать
к пистолету, как другие. Вместо этого он обратился к перу и в
течение нескольких недель написал роман «Страдания молодого Вер-
тера», который и вышел в свет в октябре 1774 г.
«Страдания молодого Вертера» (1774)
В основу романа Гёте положил события в Ветцларе. Но
он не ограничился описанием автобиографической любовной
истории, а использовал ее лишь в качестве канвы и фона для более
широкого отображения событий того времени.
Духовно-исторические и политические устремления
молодого поколения, эстетические и философские, теологические и
общественные вопросы сплелись в одном узле. В целом они
обнажили жгучую проблему, которая волновала тогда его
современников. Показательно, что читательская аудитория резко
поделилась на приверженцев и оппонентов авторской концепции.
Роман имел такой успех, какого не знало до тех пор ни
одно другое произведение на немецком языке. Книга выдержала
переводы на все языки мира.
Франкфурт и Дармштадт.
Путешествие по Рейну (1772-1775)
3 сентября 1771 г. Гёте принял в своем родном городе
гражданскую присягу и стал адвокатом. До своего отъезда в
Веймар в ноябре он провел 28 процессов. Его резкие формулировки
были негативно встречены судьями. Это был язык «Штурма и
натиска». Зато его пример «гения силы» вызвал поддержку
тогдашнего молодого поколения. Им оказался рыцарь «Гётц фон
Берлихингера с железной рукой», чей жизненный путь был
воплощен по образцу драм Шекспира. Пьеса появилась в 1773 г.
160

Путешествия по Швейцарии (1775,1889,1797)
В каждом из трех путешествий по Швейцарии Гёте
руководствовался особыми намерениями. Первое путешествие
должно было явиться специфическим (в стиле Вертера) протестом
против буржуазных нравов. В одежде Вертера Гёте и его друзья
Христиан Фридрих и Леопольд фон Штольберг из Франкфурта
направились к проповеднику Лафатеру в Цюрих, с которым Гёте
поддерживал дружбу. Из Цюриха друзья отправились дальше до
Сен-Готарда с намерением преодолеть перевал в Италию. Однако
Гёте возвратился во Франкфурт.
Второе путешествие играло роль своеобразного
педагогического мероприятия. Гёте должен был сопровождать и опекать в
пути молодого герцога Карла Августа Веймарского. Вначале их
целью был Лафатер, потом - горы Бернской гряды. «Водная
пыль» ручья, увиденная там, помогла возникновению
стихотворения «Песня духов над водами».
Третье путешествие носило исследовательский характер.
Гёте на этот раз интересовали географические, геологические,
экономические и этнологические аспекты. Посещены были, в
частности, места пребывания Телля в районе озера Четырех лесов.
Позднее работу над материалами о Вильгельме Телле Гёте
поручил Шиллеру. Успехи в сборе материала во время швейцарских
путешествий были в разных местах различными, но в целом Гёте
связывал с его освоением свои творческие планы. Об этом
свидетельствует сцена «Красивая местность» первого акта второй
части «Фауста». В ней отражены взгляды Гёте на горную местность.
И еще в большей степени, чем описание «водной пыли» горного
ручья, заслуживает внимания в его стихах «водный поток»,
который наблюдался в районе Шаффхаузена. Красочное, брызжущее
«необычное явление» производило особое впечатление. В чем-то
оно, несомненно, стимулировало размышления Фауста («У
красочного отблеска былого величия мы всегда видим жизнь»).
Первые годы жизни в Веймаре (1775-1786)
В ноябре 1775 г. Гёте прибыл в Веймар. Он принял
приглашение Карла Августа, достигшего совершеннолетия и полу-
161

чившего в связи с этим трон герцога. Столица резиденции
маленького герцогства Веймар-Айзенах насчитывала всего около 6
тысяч жителей. За год до этого замок сгорел, и двор был
расположен в разных зданиях. Мать герцога Анна Амалия
покровительствовала созданной ей музыкальной элите. Сама герцогская
чета занимала «Княжеский дом».
В течение нескольких месяцев Карл Август проникся
таким глубоким доверием к Гёте, что даже включил его в качестве
старшего советника в «Тайный консилиум» (правительственный
кабинет). В этом качестве Гёте каждый год получал новые
назначения: в 1777 г. он стал управляющим по делам горных
разработок, в 1778 г. занял пост директора по реконструкции
Веймарского парка, в 1778 г. возглавил военную комиссию и комиссию по
благоустройству двора, в 1782 г. получил назначение
руководителя высших финансовых органов, в 1784 г. стал главой
налоговой службы в Ильменау.
Занятость не помешала Гёте пылко влюбиться в
Шарлотту фон Штайн. Жена веймарского управляющего была старше его
на 7 лет и родила семерых детей. Собственно, в ее лице Гёте
видел близкого человека, разделявшего его вкусы и интересы. Об
этом свидетельствуют адресованные ей послания и
стихотворения. Уже из содержания первого варианта «Обращения к Луне»
следовало, что фрау фон Штайн могла ссылаться на эти стихи как
ей посвященные. Тем не менее и служебные обязанности Гёте,
и любовные увлечения помешали осуществлению некоторых
сокровенных творческих планов. Удовлетворительного решения не
нашлось и в соответствующих драмах. Окончание «Ифигении»
пришлось форсировать. «Эгмонт» и «Тассо» остались
незаконченными. Чтобы не впасть в депрессию, Гёте ищет отвлечения в
новых путешествиях. По этой причине 3 сентября 1786 г. он
отправляется в Италию.
Италия (1786-1788)
Мечту об Италии Гёте наследовал от отца, который
рассказывал ему о своих впечатлениях от путешествия по Италии.
Когда в Лейпциге Гёте от фон Ёзера перешел к Винкельману, на
него оказало влияние то обстоятельство, что последний сделал
162

своим масштабом классики возвышенный идеал «благородной
идеи и тихого величия» античных памятников Италии. Чем
больше сам Гёте стремился к идеалу человеческих отношений,
тем больше его интересовал Винкельман, тем больше надежд он
на него возлагал.
29 октября 1786 г. Гёте прибыл в Рим. 4 ноября он
сообщил об этом своей матери, снабдив свое письмо припиской: «Я
вернусь новым человеком и буду дальше жить для большей
радости себе и твоим друзьям». Еще до приезда в Рим во время
поездки он нашел время для осмотра ряда античных памятников.
Посредником-гидом послужил ему Винкельман. Весьма высокой
оценки с его стороны удостоились произведения скульптора
эпохи Ренессанса Палладио. Эти творения во многом помогли ему
приблизиться к глубинному пониманию античной архитектуры.
В Риме Гёте жил у художника Иоганна Генриха Винкель-
мана Тимбайна. Художник познакомил его с городом и
представил некоторым деятелям искусства. Среди них особой
любознательностью к поэзии Гёте выделялась Ангелика Кауфман.
Дискуссия с мастерами изобразительного искусства еще раз убедила
Гете в жизненности принципов, определивших со времен
античности высшую суть искусства «как другую природу».
В конце февраля 1787 г. Гёте сопровождал своего друга
Тимбайна в Неаполь. Там он познакомился с живописцем Якобом
Филиппом Хакертом и графиком Кристофом Генрихом Книпом.
У Хакерта он брал уроки рисования, а с Книпом - графиком и
экскурсоводом - прошел под парусом в Сицилию. По прибытии в
Палермо ему вспомнился напев Одиссея. Он остановился на острове
Фекен, где, по преданию, грек встретил дочь короля Алкиноя.
После того как Гёте осмотрел остров, ему вспомнилась картина,
на которой был изображен амфитеатр над Тарминой. В
результате этих впечатлений он попытался драматически описать
историю Одиссея и Навзикаи в драме «Навзикая», где античность и
современность, благодаря легенде и ландшафту, должны были
выступить в синтетическом единстве. Гёте намеревался
специально подвести итоги своему путешествию по Сицилии. Однако
после отъезда поэта из Сицилии произведение осталось лишь
фрагментом. Италия без Сицилии не произвела цельного
впечатления. Здесь «ключ ко всему», отмечает Гёте.
163

Действительно, после изучения сицилийских храмов,
некоторые из которых производили мрачное впечатление, Сицилия
«оказалась прекраснейшей идеей, которую, однако, следует
воспринимать полностью». В течение полутора лет пребывания в
Италии Гёте до конца воспринял внутреннюю гармонию древних
форм, событий и явлений. В таком смысле он интерпретировал и
содержание римского карнавала, о котором за год до этого поэт
ничего не мог сказать. «Мне скоро стало ясно, - писал он, - что
народный праздник, как любая другая возвращенная радость и
веселье, имел свои обычаи, где каждый зритель и участник с
открытым лицом или под маской видит перед собой или рядом
небольшое пространство, в котором кучер или человек идет шаг за
шагом вперед, больше поднимается, чем идет, чаще
задерживается, чем невольно стоит. Только усердный ищет пути туда, где
лучше и радостней ощущает себя, потом возвращается в толпу и
толкается в ней».
Домашний быт, административные дела
и общение в кругу друзей (1788-1832)
После того как в 1815 г. Гёте был назначен
государственным министром по делам учреждений науки и искусства, ему
пришлось разделить свое время на две категории: для «месячного
исполнения» и для «срочного контроля», а также определить
частные вопросы, в том числе и указать на необходимость их
исполнения. Под определение «частных дел» подпадали и
общественные мероприятия, в том числе домашние концерты
придворного дирижера Иоганна Непомука Хуммеля. Карл Фридрих
Цельтер, с которым Гёте поддерживал дружбу с 1802 г., вовлек в
этот круг своего 12-летнего ученика Феликса Мендельсона. Гёте
был очень рад посещениям будущего композитора. Во время
своего последнего посещения в день смерти Гёте Мендельсон внес
свое посвящение в книгу для записей гостей Оттилии.
Гёте имел садовый дом, подаренный ему герцогом в 1776 г.
Впервые он въехал в него в 1782 г. В 1792 г., после его иного
использования, Карл Август вновь передал его в собственность
поэта. Причиной явилось увеличение с годами семьи Гёте. В 1789 г.
у Кристины родился сын Август. В 1817 г. он женился на Отти-
164

лии фон Погвиш. Вскоре у Гёте появились внуки: Вальтер
Вольфганг, Вольфганг Максимилиан и внучка Альма. Вместе с
Гёте жил также его секретарь и переписчик Ример и Иоганн Генрих
Мей ер, являвшийся советником по делам искусств. Для
Кристины ее помощницей стала Каролина Ульрих. Один лишь Эккер-
ман, ставший активным собеседником и другом Гёте с 1823 г., не
жил в этом доме. Как «канцлер» Гёте он занимался изданием его
произведений, а также обслуживал официальную деятельность
поэта. После возвращения Гёте из Италии работы у Эккермана
значительно прибавилось.
Несмотря на свой возраст, Гёте ежемесячно составлял
рабочие планы с задачей их исполнения. Обычно они писались на
немецком и латинском языках.
Веймар и Йена
Куда ты хочешь взор направить?
Веймар, Йена - большие города
Оба они имеют много хорошего.
(Перевод наш).
Так характеризовал Гёте отношения между столицей и
университетским городом Йена земли Веймар. Йенский
университет стал знаменитым в последнем десятилетии XVIII столетия
благодаря развитию гуманистических идеалов в Веймаре.
Влияние Гёте в университете ощущалось постоянно. Весной 1789 г. в
Йену на предмет продолжения университетской карьеры
переехал Шиллер. В 1794 г. там стал работать и Фихте. В этом же
году в порядке своей научной практики Йену и Веймар посетил
Вильгельм фон Гумбольдт. Его взгляды на образование, как и
тесная дружба с Гёте, относятся как раз к этому времени.
Год спустя, благодаря Гёте установилась многолетняя
дружба Йенского университета с Александром фон Гумбольдтом.
В 1798 г. университет открыл должность профессора специально
для 23-летнего Шеллинга за его «идеи по философии природы».
В 1801 г. там же защитил докторскую диссертацию Гегель. С
1798 г. профессором в Йене становится Август Вильгельм Шле-
гель, а в 1800 г. там же защищает докторскую диссертацию его
165

брат Фридрих. Именно он вместе с Августом Вильгельмом в
издаваемом ими совместно журнале «Атенеум» назвал учение
Фихте о Французской революции и воспитательный роман Гёте
«Вильгельм Мейстер» «крупнейшими событиями эпохи».
Ученый-естествоиспытатель
Многие естественные науки начали развиваться лишь во
времена Гёте. Гёте интересовали их результаты как с точки
зрения практической пользы для человека, так и с учетом роли
человека в объясняемом естествоиспытателями мире. Начало было
положено в области минералогии. Изучение минералогии Гёте
начал с того времени, как был назначен ответственным за работу
рудников в Ильменау. Исследование богемских источников
объяснялось расчетами найти подобные запасы ископаемых в
Веймарском герцогстве. От минералогии путь лежал к геологии.
В этой сфере в то время противоборствовали две теории.
Так называемые «вулканисты» объясняли большинство явлений в
геологической истории Земли вулканическими потрясениями,
другое направление - «нептунисты» - рисовали картины
возникновения поверхности Земли из водяного хаоса. Гёте испытывал
обе эти теории на примере горы Каммерберк близ реки Эгер, где
находился тогда еще не исследованный многослойный вулкан.
Он посвятил этому «холму» три сочинения, назвав его в итоге
«псевдовулканом». Гёте первоначально не склонен был принять
тезис о «насильственном потрясении» в качестве принципа
природы. Но в этом его убедили ботанические и зоологические
исследования, результаты которых он обобщил в содержательных
сочинениях («Метаморфоз растений», 1798 г. и «Метаморфоз
зверей», 1799 г.).
Описанные в них непрерывные насильственные
изменения в природе, Гёте обосновывал ссылкой на эволюцию всех
ботанических типов. В частности, в этой связи он упоминал
картину «Древние растения». Указывая на открытую им (и известную
только у зверей) межчелюстную косточку, он распространил это
положение и на человека (1784). При анализе возникающих в
природе противоречий Гёте отходил от конструктивного
мышления. Так он поступал в случае с магнетизмом, который он вос-
166

принимал как «древний феномен» природного значения, а также
в случае света и темноты - «из их соприкосновения». В 1806 г. он,
отталкиваясь от своего учения о природе света, дал объяснение
возникновению различных световых цветов. В
противоположность Ньютону и его физическим открытиям Гёте в своем
физиологически обоснованном «учении о свете» объяснил его эффект
восприятия света человеком как обусловленное его природой.
Эту проблематику Гёте затем стремился раскрыть в
романе «Выбор родственных связей» (1808). Он рассматривал здесь, в
частности, брак людей как человеческую связь, сопоставимую с
законом об обмене составных частей химических соединений.
Гете также поставил вопрос о том, насколько человек, несмотря
на его принадлежность к природе, противостоит ей.
Одновременно им формулируется и другой вопрос, а именно, насколько
человек, несмотря на свою принадлежность к природе, в состоянии
утвердить себя вопреки ее законам.
Политик и современник
В качестве члена правительственного кабинета Гёте
осуществлял различную политическую деятельность. Она всегда
ориентировалась на «требования дня». Существенную роль в ней
играла ежедневная практика. В этом отношении в качестве
руководителя «Комиссии по военным делам», несмотря на уважение
к Фридриху Великому, он стремился удержать Веймар от связей
в военных делах с Пруссией. При этом Гёте надеялся, что союз
германских князей может предотвратить военные конфликты.
Вместе с тем он полагал, что предотвратить участие Веймара в
войне коалиции против Французской революции было нельзя. По
этому поводу Гёте опубликовал в 1792 г. и во время осады
якобинцами Майнца в 1793 г. свои обстоятельные наблюдения в
биографических заметках «Кампания во Франции».
Политической катастрофе Гёте противопоставил эпос
«Герман и Доротея», с его основной гуманистической идеей.
После битвы под Йеной 14 октября 1806 г. французы заняли
Веймар. Гёте воздержался от контактов с ними. Два года спустя
Наполеон пригласил его на конгресс германских князей в Эрфурте и
вручил ему там орден Почетного легиона. Этот орден Гёте наде-
167

вал еще в 1813 г. В тот период против французов выступили
также веймарские добровольцы.
Когда на Венском конгрессе в 1814-1815 гг., после
победы над Наполеоном, европейская система безопасности была
восстановлена, Веймар стал «Великим герцогством», а Гёте назначен
«государственным министром по управлению ведомством по
делам искусств в Веймаре и Йене». Особое внимание Гёте
посвящал теперь университету. Но в 1819 г. он отказался от своих
обязанностей куратора.
«Западно-восточный диван» (1814-1819)
В 1814 г. Гёте получил от своего издателя собрание
стихов Мохаммеда Шемседдина Хафиза «Диван» в немецком
переводе. В стихах, написанных в Персии еще в XIV столетии, он
нашел впечатления и чувства, весьма сходные с современной ему
эпохой. Это обстоятельство побудило его к попытке выразить
свои впечатления в мыслях и представлениях, аналогичных
содержащимся в произведении Хафиза, и написать такие стихи,
тематика которых отразила бы свойственные разным народам
мысли и суждения.
Появившийся в 1819 г. «Западно-восточный диван» по
своему содержанию составил ровно двести стихов, разделенных
на 12 «книг». Почти четверть общего объема приходится на
книгу «Сулейка», посвященную влюбленным - царю Хатему и
Сулейке. За этими персонажами скрывались сам Гёте и Марианна
фон Вильлемер. Во время своего пребывания на Рейне и Майне
летом и осенью 1814 г. Гёте повстречал молодую супругу
банкира из Франкфурта фон Вильлемер, не только пробудившую его
чувства, но и как никакая другая в его жизни, ставшую ему
близкой по духу. Счастье проведенных дней в поместье Вильлемера
«Гербермюле» на берегу Майнца напротив Франкфурта
превзошло все ожидания.
Прежде чем распрощаться навсегда в Гейдельбергском
замке, они во время полнолуния дали друг другу обещание вечно
помнить друг о друге. Свое обещание Гёте отразил в
стихотворении «Ночь в полнолуние». Впоследствии место их расставания он
запечатлел на одном из своих акварельных рисунков.
168

ЛИТЕРАТУРА
На русском языке
1. Баевский B.C. «Фауст» Гёте в переводе Б. Пастернака. М.: Изд.
АН СССР. Сер. Лит. и яз. Т. 49. № 7.
2. Гёте И.В. Избранные произведения. М., 1960.
3. Гёте И.В. Собрание сочинений: В 10 т. М.: Художественная
литература, 1977.
4. Жирмунский В.М. Гёте в русской литературе. Л., 1982.
5. Канаев И.И. Иоганн Вольфганг Гёте. Очерки из жизни поэта
и натуралиста. М.-Л., 1964.
6. Меринг Ф. Литературно-критические статьи. M.: Academia,
1934. Т. 1.
7. Тураев СВ. Гёте и формирование концепции мировой
литературы. М.: Наука, 1989.
8. Щепетов К.П. Пушкин и Гёте как летописцы истории. М.,
2006.
9. Эккерман И.И. Разговоры с Гёте в последние годы его жизни.
Ереван, 1998.
10. Якушева Г.В. Гёте в русской литературе XX века. М.: Наука,
2001.
На немецком языке
1. Mann Т. Gesammelte Werke in 13 Bänden. Bd. ХШ. Frankftirt/M.,
1974.
2. Mittenzwei W. Brechts Verhältnis zur Tradition (Literatur und
Gesellschaft). Berlin, 1973.
3. Lesser J. Thomas Mann in der Epoche seiner Vollendung.
München, 1952.
4. Lange G. Struktur und Quellenuntersuchungen zur «Lotte in
Weimar». Baytzen, 1970.
5. Seidlin O. Klassische und Modene Klassiker. Göttingen, 1972.
6. Heine H. Sämtliche Werke / von E. Elster. Leipzig und Wien
(1887-1890). Bd. 7.
169

7. Goethe in vertraulichen Briefen seiner Zeitgenossen / Hrsg. von R.
Otto und P. Gerhard. Wetzlar, 3 Bde. Berlin-Weimar, 1979.
8. Frage und Aufwort 1909-1955 / Hrsg. von V. Hansen und G.
Heine. Hamburg, 1983.
9. Schmidt J. Die Geschichte des Genie. Gedanken in der deutschen
Literatur. Philosophie und Politik 1750-1945. 2 Bde. Darmstadt,
1985.
10.Walser M. In Goethes Hand. Fr./M., 1982.
11.Hansen V. Thomas Manns Heine Rezeption. Hamburg, 1975.
UMommsen K. Gothe und die arabische Welt. Fr./M., 1988.
13.Fischer A. Goethe und Napoleon. FrauenHeld, 1990.
14.Haage R. Thomas Manns Lotte in Weimar - und Bereicherung
unseres Goethebildes. Ein Vortrag. Kiel, 1949.
15.Cotta B. Das Zeitalter Goethes und Napoleons 1794-1815 / M. Feh-
ling. Stuttgart und Berlin, 1925.
lo.Goethes Werke. Hamburger Ausgabe in 14 Banden.
17.Eckermann J.P. Gespräche mif Goethe in den letzten Jahren seines
Lebens. 24. Auflage. Wiesbaden, 1949.
18.Goethes Briefe. Hamburger Ausgabe in 4 Banden / Hrsg. von Bode
Morave. Hamburg, 1965.
19.Goethes Briefe und Briefe an Goethe. Hamburger Ausgabe in 6
Banden / Hrsg. von R. Mandelkow. München, 1988.
170

Переводное издание
Фолькмар Ханзен
Прямые и окольные пути к Гёте.
Жизнь и творчество немецкого гения
Пер. с нем. К.П. Щепетова
Редактор: Башлай И.М.
Верстка: Чикилевская H.A.
Подписано в печать 18.01.2010 г. Формат 60x90 1/16
Объем 10,7 уч.-изд. л. Тираж 500 экз.
171