Материальная истина и судебные доказательства в советском уголовном процессе - Строгович М.С.

Author: Строгович М.С.
Tags: юриспруденция право уголовное право судебные дела судебный процесс
Year: 1955
Similar
Судебный процесс над убийцей Жана Жореса
Учение об уголовных доказательствах
Уголовный процесс
Уголовно-судебные доказательства
Text
                    




АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИ-ТУТ ПРА В А им. А. Я. ВЫШИНСКОГО
’7
Член-корреспондент АН СССР
М. С. СТРОГОВИЧ
МАТЕРИАЛЬНАЯ.ИСТИНА
И СУДЕБНЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА
В СОВЕТСКОМ УГОЛОВНОМ
ПРОЦЕССЕ /
С  /
ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК СССР
МОСКВА 1955
Ответственный редактор
Б. С. НИКИФОРОВ
(Гизудзрс гьеннвя
БИБЛИОГЕКЛ
СССР
им 3- И, Ленина
55 -
2019365947
ВВЕДЕН HE
/ * 1
Советское социалистическое правосудие представляет
собой отрасль государственной деятельности, осуще-
ствляемую советским судом. Созданный Великой Ок-
тябрьской социалистической революцией советский суд
являлся и является орудием диктатуры рабочего класса,
и его организация и деятельность основаны на принципах
социалистического демократизма, характеризующих весь
советский государственный строй.
Советский суд развивался в связи с развитием Совет-
ского государства в целом. Основные принципы его орга-
низации и деятельности были установлены первыми же
декретами Советской власти. В дальнейшем демокра-
тические основы советского суда укреплялись и расширя-
лись. Когда в СССР был построен социализм, ликвиди-
рованы эксплуататорские классы и Советское социали-
стическое государство перешло во вторую фазу своего
развития, победа социализма в нашей стране получила
свое законодательное закрепление в Конституции СССР
1936 года. На основе этой Конституции были произве-
дены изменения в организации советского государствен-
ного аппарата в духе последовательного и до конца вы-
держанного демократизма.
Ряд принципов советского социалистического право-
судия получил свое выражение в Конституции СССР и
тем самым приобрел характер конституционных принци-
пов. Так, Конституция СССР устанавливает такие поло-
жения: правосудие осуществляется только судами
(ст. 102), в осуществлении правосудия участвуют народ-
3
1*
Ные заседатели (ст. 103), все суды являются выборными
(ст. ст. 105—109), рассмотрение дел в судах — откры-
тое, поскольку законом не предусмотрены исключения,
с обеспечением обвиняемому права на защиту (ст. 111),
судьи независимы и подчиняются только закону
(ст. 112).
Принятый на основе Конституции СССР Закон о судо-
устройстве СССР, союзных и автономных республик от
16 августа 1938 г. детализирует положения Конституции
об организации советского суда и формулирует задачи
роветского социалистического правосудия и принципы его
осуществления.
Советское социалистическое правосудие имеет своей
задачей защищать от всяких посягательств советский
государственный и общественный строй, социалистиче-
скую систему хозяйства и социалистическую собствен-
ность, права и интересы граждан СССР и права и инте-
ресы государственных и общественных учреждений и ор-
ганизаций.
Советское социалистическое правосудие имеет также
своей задачей обеспечение точного и неуклонного испол-
нения советских законов всеми учреждениями, органи-
зациями, должностными лицами и гражданами СССР
(ст. 2 Закона о судоустройстве СССР, союзных и авто-
номных республик). Эти задачи осуществляются совет-
ским судом путем разбирательства и разрешения в су-
дебных заседаниях уголовных и гражданских дел, т. е. дел
о преступлениях и о гражданско-правовых спорах (ст. 4
названного закона).
Осуществляя социалистическое правосудие по уголов-
ным делам, советский суд карает изменников родины,
вредителей, расхитителей социалистической собствен-
ности и других врагов народа, грабителей, воров, хули-
ганов и прочих преступников, которые посягают на со-
ветский правопорядок, нарушают советские законы, ме-
шают делу социалистического строительства.
Вместе с тем воспитательные задачи, всегда стоявшие
перед советским судом, во второй фазе развития Совет-
ского государства получили еще большее значение,
воспитательная роль советского суда усилилась.
Закон о судоустройстве СССР, союзных и автоном-
ных республик устанавливает:
4
«Советский суд, применяя меры уголовного наказа-
ния, не только карает преступников, но также имеет
своей целью исправление и перевоспитание преступников.
Всей своей деятельностью суд воспитывает граждан
СССР в духе преданности родине и делу социализма,
в духе точного и неуклонного исполнения советских за-
конов, бережного отношения к социалистической соб-
ственности, дисциплины труда, честного отношения к го-
сударственному и общественному долгу, уважения
к правилам социалистического общежития» (ст. 3).
* * *
Велики и ответственны задачи советского правосудия
в деле охраны Советского государства, прав и интересов
советских граждан и советских государственных и обще-
ственных учреждений и организаций, в укреплении совет-
ской социалистической законности, в воспитании граждан.
Особенно велики и ответственны эти задачи сейчас, когда
в нашей стране построен социализм и происходит посте-
пенный переход от социализма к коммунизму, когда
XIX съезд Коммунистической партии Советского Союза
поставил перед партией, перед государством, перед
всем народом величественные задачи в области укреп-
ления советского государственного и общественного
строя, развития экономики, науки и культуры, строитель-
ства коммунистического общества. Охраняя советский
общественный и государственный строй, советский социа-
листический правопорядок, права и интересы советских
граждан, советский суд содействует укреплению Совет-
ского государства и осуществлению им задач строитель-
ства коммунизма.
Советское социалистическое правосудие направлено
на всемерное укрепление законности, на борьбу с нару-
шениями советских законов.
Укрепление социалистической законности во всех
областях государственной и общественной деятельности,
строжайшее соблюдение советских законов, нетерпимость
к малейшим их нарушениям является необходимым
условием успешного строительства коммунизма в нашей
стране.
В законах Советского государства выражена воля
рабочего класса и всего советского народа, политика
5
Коммунистической партии и Советской власти. Строгое,
точное, и неуклонное соблюдение и исполнение советских
законов есть выполнение этой воли, осуществление этой
политики. Нарушение же законов, несоблюдение и не-
исполнение их требований всегда есть отход от постав-
ленных Коммунистической партией и Советским государ-
ством задач, причинение вреда делу коммунистического
строительства.
Важной задачей советской законности является все-
мерная охрана прав советских граждан, предоставленных
им Конституцией СССР и конституциями союзных и
автономных республик, решительное пресечение и устра-
нение любых проявлений беззакония и произвола.
Необходимость укрепления законности и обеспечения
охраны прав граждан подчеркивалась на XIX съезде
Коммунистической партии.
Задачи, поставленные в настоящее время партией и
правительством перед советскими государственными
органами и общественными организациями, требуют все-
мерного укрепления государственной дисциплины, реши-
тельной борьбы с расхлябанностью, распущенностью,
недисциплинированностью, с несоблюдением и неиспол-
нением требований советских законов.
В укреплении советской государственной дисциплины
и советской законности серьезная роль принадлежит со-
ветскому правосудию, деятельности советского суда.
Вынося свои справедливые приговоры и решения, совет-
ский суд наказывает лиц, преступно посягающих на инте-
ресы Советского государства, общественных организаций,
советских граждан, взыскивает с нарушителей закон-
ности, восстанавливает нарушенные права, принуждает
недисциплинированных людей повиноваться законам,
свято соблюдать их.
2
Суд осуществляет правосудие по уголовным делам
путем разбирательства этих дел в судебных заседаниях
и применения установленных законом мер наказания
к лицам, совершившим преступления. Необходимым усло-
вием для применения наказания по уголовному делу
является установление самого факта преступления и со-
6
вершившего его лица. А это представляет собой очень
.сложную деятельность, заключающуюся в исследовании
фактических обстоятельств рассматриваемого дела, в соби-
рании, проверке и оценке доказательств. Виновность
привлеченного лица должна быть доказана, и лишь при
этом условии суд может вынести обвинительный приго-
вор и применить к виновному лицу наказание.
Деятельность суда, решающего уголовное дело, скла-
дывается из трех основных элементов: 1) установление
фактических обстоятельств дела, т. е. самого события,
составляющего предмет исследования по делу, действий,
поступка привлеченного к ответственности лица; 2) об-
щественно-политическая и юридическая оценка этого со-
бытия, действия, поступка и 3) принятие самого решения
по делу, т. е. выведение из данной оценки всех вытекаю-
щих следствий. Для того чтобы к тому или иному факту,
событию, деянию можно было правильно применить
правовую норму и определить путем этого применения
соответствующие юридические следствия, необходимо
установить данный факт, событие, деяние в полном и
точном соответствии с действительностью, необходимо
убедиться, что данное событие действитёльно произошло,
данное лицо действительно совершило такое-то действие
или допустило такое-то бездействие.
Если факты и обстоятельства по рассматриваемому
судом делу установлены неправильно — это означает, что
дело решено неправильно и задачи социалистического
правосудия по нему не выполнены. Но правильное уста-
новление фактов и обстоятельств дела, являясь необхо-
димым условием правильного разрешения дела, еще не
исчерпывает задач суда по данному делу: эти факты и
обстоятельства должны получить правильную политиче-
скую и юридическую оценку. Политическая и юридиче-
ская оценка — это не две разные оценки, не два различных
критерия, так как правильная политическая оценка фак-
тов и обстоятельств уголовного дела своим источником
имеет советский закон и состоит в правильном применении
этого закона, а правильная юридическая оценка фактов .и
обстоятельств уголовного дела возможна лишь при усло-
вии, что суд правильно уяснил политическое содержание
применяемого им закона и правильно определил полити-
ческое значение рассматриваемого им дела.
7
* * *
Очень распространенным в буржуазной юридической и
политической литературе является положение, что судеб-
ный приговор всегда имеет форму силлогизма, т. е.
дедуктивного умозаключения, в котором частный случай,
отдельный факт, выраженный в меньшей посылке
(praemissa minor), подводится под общее правило, со-
держащееся в законе и составляющее большую посылку
(praemissa major), и таким образом выводится заклю-
чение (conclusio) для этого частного случая, представ-
ляющее само решение, к которому приходит суд. Напри-
мер, большая посылка — лицо, совершившее кражу,
подвергается такому-то наказанию (норма права, выра-
женная в уголовном кодексе), меньшая посылка—дан-
ный подсудимый совершил такую-то кражу (частный слу-
чай, факт, деяние), отсюда заключение — данный подсу-
димый приговаривается к такому-то наказанию1. Таким
образом буржуазные авторы изображают осуществление
правосудия в виде формально-логической операции, обо-
значаемой как «судебный силлогизм».
Наиболее решительно эту точку зрения выразил, по-
жалуй, Тренделенбург: «Нигде логика не играет такой
практической и ощутительной роли, как в праве: купец
теряет свое состояние в правовом споре, дверь тюрьмы
запирается за нарушителем закона и топор падает на
шею убийцы — все это в силу дефиниции и среднего
термина»2.
В этом утверждении особенно резко и откровенно
проявляется лицемерие буржуазной науки. Оказывается,
судьба человека, решаемая буржуазным судом, ни в ка-
1 См. Чезаре Беккариа. О преступлениях и наказаниях,
пер. М. хМ. Исаева. М., 1939, стр. 208—209; Монтескье. О духе
законов. СПб., 1900, стр. 158; Дж. Ст. Милль. Система логики
силлогистической и индуктивной. М., 1914, стр. 860; Wundt. Logik,
В. 2, 1895, S. 585; Г. Ф. Шершеневич. Общая теория права.
М., 1912, стр. 700—704, 742—757.
2 Adolf Trendelenburg. Naturrecht auf dem Grunde
der Ethik. 1860, S. 141. Дефиниция здесь означает определение
правовых понятий, преступлений, гражданских' правонарушений.
Средний термин — понятие, общее в обеих посылках силлогизма,
связывающее общую правовую норму с рассматриваемыми судом
действиями подсудимого или ответчика.
8
кой мере не зависит от суда, от осуществляемой им поли-
тики господствующего эксплуататорского класса — она
зависит от формально-логических правил силлогистиче-
ского умозаключения. Если решением суда человек
лишается свободы, имущества, самой жизни — здесь не
при чем буржуазное государство, буржуазный суд и про-
водимая ими политика угнетения и расправы — это про-
сто неизбежное заключение, вытекающее из посылок
силлогизма.
Более сдержанно, но в сущности в том же духе выра-
жена эта точка зрения у очень многих буржуазных юри-
стов ’. В чем смысл подобного логизирования судебной
деятельности?
У буржуазных идеологов, пропагандировавших бур-
жуазные порядки еще в недрах феодального общества
(Беккариа, Монтескье), такое логизирование судебной
деятельности было направлено на то, чтобы ограничить
безудержный произвол судов абсолютистского государ-
ства, заставить их подчиняться законам. Поэтому подоб-
ная «юридическая логика» у представителей восходящей
буржуазии имела известное прогрессивное значение, как
средство упрочения законности в деятельности судов.
С приходом буржуазии к власти и созданием буржуаз-
ного государства «юридическая логика», сводящая судеб-
ную деятельность к образованию силлогизма, продол-
жала находить распространение в буржуазной юриспру-
денции: в XIX в. и отчасти в начале XX в. она была
связана с тем периодом в развитии буржуазного госу-
дарства, который в той или иной мере характеризовался
применением метода буржуазной законности, так как
в подобных рассуждениях роль большей посылки силло-
гизма играл закон, обязательный для суда.
Но в этот период подобная концепция уже не ставила
своей задачей ограничение, обуздание суда, так как бур-
жуазными юристами она прилагалась к деятельности
буржуазного же суда. Основное назначение этой фор-
мально-логической концепции правосудия, как и всего
буржуазного юридического формализма, заключалось
в обслуживании практики буржуазной юстиции и в
1 См., например, Н. Н. Рози и. Уголовное судопроизводство.
СПб., 1914, стр. 7.
9
маскировке классово-угнетательской роли буржуазного
суда, как это ясно видно из приведенных выше рассужде-
ний Тренделенбурга. Суд изображается как беспристра-
стный применитель безличных велений закона, тогда как
последний в действительности является выражением воли
господствующего класса капиталистов.
В эпоху империализма, в условиях всеобщего кризиса
капитализма, с наступлением реакции, когда буржуазия
стремится, по словам В. И. Ленина, «избавиться от ею же
созданной и для нее ставшей невыносимою закон-
ности. ..» — изображение деятельности буржуазной
юстиции в виде формально-логической операции уже не
достигает своей цели. Говорить о «судебном силлогизме»
возможно лишь тогда, когда, хотя бы внешним образом,
формально признается обязательность закона для судей,
так как именно закон рассматривается как большая по-
сылка силлогизма.
В эпоху империализма закон лишается своего пре-
жнего ореола, от прежнего пафоса законности не остается
почти ничего. А поэтому теряет свое значение концепция
судебного силлогизма, в большей или меньшей степени
все же связывавшая суд законом и обязывавшая суд
именно из закона выводить вытекающие для данного
судебного дела следствия.
Широкое распространение получает иная трактовка
судебной деятельности, заключающаяся в утверждении,
что суд решает рассматриваемый им случай не на основе
нормы права, предусматривающей этот случай, а на
основе своего «чувства права», руководствуясь «взвеши-
ванием интересов», сталкивающихся в рассматриваемом
судом деле. При таком понимании судебной деятель-
ности последняя лишается логической обоснованности и
приобретает алогический характер. Такая точка зрения
характерна для распространенной в буржуазной юрис-
пруденции так называемой «школы свободного права».
Один из представителей этого направления в буржу-
азной юриспруденции, Эрлих, решительно возражал про-
тив силлогистического характера судебного решения и
утверждал, что при решении дела суд вовсе не приме-
няет данную ему норму права к рассматриваемому слу-
1 В. И. Ленин. Соч., т. 16, стр. 284.
10
чаю, а самостоятельно создает подходящую норму для
данного случая1. Эрлих написал работу «Юридическая
логика», суть которой заключается в утверждении, что не
только нет никакой юридической логики, но вообще нет
обязательной логики для деятельности судьи, для реше-
ния им конкретных судебных дел.
В американской юриспруденции широко распростра-
нена теория, утверждающая, что суд не связан законом,
он не применяет норму права к обстоятельствам рассма-
триваемого им дела, а решает дело согласно им же са-
мим‘найденному критерию. Согласно воззрениям так на-
зываемых «реалистов», занимающих ведущее место
среди современных американских юристов, суд при ре-
шении дел руководствуется не столько правом, сколько
принципами «справедливости», «социальной желатель-
ности», «практической целесообразности».
Согласно воззрениям «реалистов», суд при решении
дел вовсе не применяет существующую норму права,
так как сами правовые нормы существуют вовсе
не в том виде, в каком они записаны в законе, а в том
виде, в каком они находят свое выражение в реше-
ниях суда по конкретным делам. Один американский
юрист, Левеллин, пишет: «То, что делают судьи по
рассматриваемым ими спорам, — и есть, по моему мне-
нию, само право (What these officials do about disputes
is, to my mind, the law itself)». По утверждению другого
юриста, Фрэнка, при решении конкретных дел суд не
применяет право, а творит его; пока суд не сказал,
что есть право в данном конкретном случае, право не
существует. Известный американский юрист Роско Паунд
считает, что следование нормам права вовсе не есть
обязательное свойство правосудия и вполне возможен
и иногда необходим «отход к правосудию без права»2.
Подобные воззрения служат теоретической* основой
для разрушения законности в деятельности суда: суд
1 Eugen Ehrlich. Die juristische Logik. Tubingen, 1925.
S. 155.
2 Cm. Edgar Bodenheimer. Jurisprudence. N. Y. a. L.,
1948, p. 310, 311. Этот автор, излагая взгляды приверженцев «социо*
логического позитивизма» и «реализма», подвергает их очень уме-
ренной критике с позиций буржуазного либерализма.
11
освобождается от обязанности точно применять закон,
Ставится над законом. Это положение, разумеется, не
устраняет того, что в буржуазных государствах действует
и применяется разветвленная система законодательства.
Но в практической деятельности буржуазных судов
сплошь да рядом еще более усиливаются реакционные
стороны действующих законов и, наоборот, отбрасы-
ваются и нарушаются те нормы права, которые в какой-то
степени могут ограничить, умерить репрессивную дея-
тельность буржуазной юстиции.
* * *
Для советского социалистического правосудия руково-
дящим принципом всегда является принцип строжайшего
соблюдения социалистической законности. Решение со-
ветскими судами уголовных и гражданских дел произво-
дится только на основании закона и в соответствии с ним.
\ Рассматривая конкретное судебное дело (уголовное
или гражданское), суд устанавливает фактические об-
стоятельства дела, действия, поступки участвующих
в деле лиц, применяет к ним советский закон, выражаю-
щий волю рабочего класса и всех трудящихся, принимает
по делу то решение, которое вытекает из закона, соот-
ветствует ему. Но это применение закона к обстоятель-
ствам рассматриваемого судом дела не есть какая-то
формальная, механическая операция.
Разрешение судом дела, вынесение приговора озна-
чает, что суд в строгом соответствии с законом и на осно-
вании закона принимает решение, которое является
справедливым и соответствует социалистическому право-
сознанию советского народа.
При разрешении судом дела строго соблюдаются за-
коны логики, в частности, при применении нормы права
к обстоятельствам рассматриваемого дела соблюдаются
правила силлогистического заключения: при применении
судом нормы права к установленному по делу факту, дея-
нию норма права в логическом отношении действительно
является большей посылкой умозаключения, меньшей по-
сылкой которого является данный факт, деяние. Но раз-
решение дела судом не сводится и не может быть сведено
к формально-логической операции — построению силло-
гизма.
12
Тот факт, который суд исследует — преступное деяние,
вменяемое подсудимому, не дается суду в готовом виде:
суду необходимо самому установить данный факт, собы-
тие, деяние, а это можно сделать лишь в результате
тщательного исследования подчас очень сложных факти-
ческих обстоятельств дела, проверки и оценки разно-
образных и подчас противоречивых доказательств. До
этого должны пройти предварительное и судебное
следствие, должны быть разысканы и проверены все до-
казательства, должна быть произведена их оценка и из
них должны быть сделаны сответствующие выводы;
лишь после этого фактическая сторона дела может счи-
таться установленной. Далее, правовая норма, на основе
которой решается данное конкретное дело, не определена
заранее окончательно. Суду заранее не известно, какая
именно норма подлежит применению в данном случае,
он должен найти эту норму, извлечь ее из действующего
законодательства, в котором предусматривающая данный
случай норма содержится среди других норм и в связи
с ними. Чтобы установить именно ту норму права, кото-
рая предусматривает рассматриваемый судом конкретный
случай, надо этому случаю дать правильную политиче-
скую и юридическую оценку, а это достигается в резуль-
тате сложной творческой работы суда. Судебная деятель-
ность не может пониматься так, что судья, имея перед
собой заранее предложенную ему правовую норму и го-
товый, установленный фактический состав, должен только
«приладить» их друг к другу, «подогнать» факт под пра-
вовую норму.
Ничего похожего на это нет в судебной деятельности.
Суд должен установить в соответствии с действитель-
ностью факты, имеющие значение для дела, разобраться
в деле, выяснить все его обстоятельства. Установленные
судом факты оцениваются им с точки зрения предусма-
тривающего их закона, но чтобы правильно оценить эти
факты, надо правильно уяснить закон, применить именно
тот закон, который эти факты предусматривает, и сделать
из закона именно те выводы, которые из него вытекают
для данного конкретного случая. Решение судом дела
должно быть безукоризненным с логической стороны,
должно быть логически последовательным, непротиворе-
чивым и обоснованным, но применением логических
13
правил деятельность суда ни в какой мере не исчерпы-
вается и к этому не сводится. Судебная деятельность —
это сложный процесс исследования и оценки подчас про-
тиворечивых фактов рассматриваемого судебного дела во
всем своеобразии его конкретных обстоятельств.
Как видно из изложенного выше, при решении дела
судом последнему приходится решать вопросы фактиче-
ского и юридического порядка, т. е. устанавливать
факты, обстоятельства дела и применять к ним советский
закон. Обе эти группы вопросов в деятельности суда
неразрывно связаны и представляют собою одно целое.
Пределы, рамки исследования фактов по уголовному
делу определяются той нормой уголовного права, кото-
рая предусматривает деяние, по поводу которого возбу-
ждено производство по делу: уголовное дело возбу-
ждается по поводу преступления, и выяснению подлежат
факты и обстоятельства, входящие в состав этого пре-
ступления или связанные с ним.
С другой стороны, именно факты, обнаруженные при
расследовании и разбирательстве уголовного дела, ука-
зывают на ту норму права, которая эти факты преду-
сматривает и подлежит применению к ним.
Ио как ни тесно связаны и переплетены друг с другом
в практической судебной деятельности фактическая и
юридическая стороны рассматриваемого судом дела, т. е.
установление фактических обстоятельств дела и примене-
ние к ним правовой нормы, это все же две разные сто-
роны, хотя и единого процесса судебного исследования.
Для того чтобы правильно решить дело, правильно при-
менить к исследуемому событию закон (уголовный или
гражданский) и на основе этого закона вынести правиль-
ное решение, суду при всех условиях необходимо уста-
новить самый факт, событие, деяние, составляющее
предмет исследования по делу, в точном соответствии
с действительностью. Эта задача всегда стоит перед со-
ветским судом по любому решаемому им делу.
При всей связи вопросов фактической и юридиче-
ской сторон рассматриваемого судом дела, каждая из
этих групп вопросов представляет самостоятельную на-
учную проблему большого практического значения и
потому может быть предметом самостоятельного исследо-
вания.
14
В настоящей работе мы ограничиваем рамки про-
блемы вопросами установления фактических обстоя-
тельств дела в советском уголовном процессе, оставляя
вне рассмотрения вопросы применения норм советского
права к фактическим обстоятельствам уголовных дел, так
как эти вопросы заслуживают самостоятельного исследо-
вания и относятся к материальному уголовному праву,
а не к уголовному процессу. Предметом и темой нашего
исследования является проблема установления фактов по
уголовным делам, проблема установления их в соответ-
ствии с действительностью, т. е. проблема истины, иссле-
дуемой и обнаруживаемой советским судом по делам
о преступлениях. Это — большая и сложная проблема.
Для того чтобы задачи социалистического правосудия
были осуществлены, требуется, чтобы по рассматри-
ваемым судом уголовным делам все факты были уста-
новлены в соответствии с действительностью: преступле-
ние должно быть обнаружено, совершивший его человек
должен быть изобличен. Установление по уголовному
делу всех фактов, имеющих значение для правильного раз-
решения дела, есть обнаружение по делу истины. Вопросы,
связанные с задачей обнаружения по уголовным делам
истины, и составляют тему нашего исследования.
В работе говорится об установлении фактических
обстоятельств уголовного дела судом, об обнаружении
истины судьями, о судебном исследовании обстоятельств
уголовных дел, так как именно судом решается уголовное
дело по существу и именно суд в своем решении прихо-
дит к окончательному выводу о виновности или невинов-
ности привлеченного к уголовной ответственности лица.
Но, разумеется, до суда и для суда исследуют обстоя-
тельства дела и ищут истину органы следствия и проку-
ратуры, и те общие положения, которые в дальнейшем
изложении будут приводиться относительно деятельности
суда по уголовному делу, относятся и к органам след-
ствия и прокуратуры, которые участвуют в деятельности
суда и содействуют суду в осуществлении социалистиче-
ского правосудия.
3
Установление фактических обстоятельств уголовного
дела в соответствии с действительностью, т. е. обнару-
жение по делу истины, — задача сложная и трудная. Эти
сложность и трудность вытекают из особенностей, из спе-
цифических свойств и условий судебной деятельности,
судебного исследования.
Преступление, дело о котором рассматривает суд, не
совершается на глазах у судей, и судьи лишены возмож-
ности лично и непосредственно наблюдать совершение
тех действий, которые образуют состав рассматриваемого
преступления. Если бы тот или иной судья был очевид-
цем совершенного преступления, он не мог бы выполнять
судейских функций по данному делу, а мог бы уча-
ствовать в нем лишь в качестве свидетеля, так как закон
запрещает совмещение в одном лице функций судьи и
свидетеля (ст. 43, п. 3 УПК РСФСР). Само преступление
совершается до того, как суд приступает к рассмотре-
нию дела, преступление представляет собой для суда
прошлое событие, и суду приходится исследовать и вос-
станавливать это событие по оставленным им следам.
Преступление совершилось и оставило отдельные следы
на предметах материального мира (вещественные дока-
зательства) и в сознании отдельных людей (показания
свидетелей). Эти следы могут быть отрывочны, неясны,
неточны, неполны, но именно по ним суду приходится вос-
станавливать картину преступления со всеми ее суще-
ственными чертами. Ошибка в установлении обстоя-
тельств дела неизбежно влечет за собой неверные
выводы, неправильное разрешение дела.
В ряде случаев обнаружение истины по уголовному
делу затрудняется тем, что преступник, совершая пре-
ступление, стремится уничтожить, скрыть следы пре-
ступления, избежать возможных свидетелей преступле-
ния, всячески обезопасить себя от грозящего изобличения
и наказания. В особенности это относится к преступле-
ниям государственным, к преступлениям корыстного
характера, к убийствам, поджогам, хищениям и т. п.
Совершая подобное преступление, преступник в самый
момент его совершения, а часто и до этого, при подго-
товке преступления, принимает все возможные меры
к тому, чтобы не оставить следов, по которым его можно
было бы обнаружить, а в случае привлечения к ответ-
ственности,— чтобы затруднить собирание против него
улик. После же того как преступление обнаружено и ве-
16
Детей предварительное следствие, преступник часто
стремится навести следствие и суд на ложный путь по-
средством дачи ложных показаний и представления
ложных доказательств. Привлеченный к ответственности
преступник в ряде случаев борется с обвинением реши-
тельно и энергично, иногда очень умело и хитро, приме-
няет все средства, чтобы поколебать обвинение, чтобы
разорвать цепь представленных против него улик, и бы-
вают случаи, когда преступнику удается избежать ответ-
ственности.
С другой стороны, серьезным препятствием к раскры-
тию истины по уголовному делу может явиться такое
стечение обстоятельств, когда подозрение в совершении
преступления падает на лицо, в действительности неви-
новное. Если при этом у следователя, расследующего
дело, и у судей, рассматривающих дело, создается необъ-
ективное, одностороннее отношение к делу, проявляется
обвинительный уклон,—допущенная привлечением неви-
новного человека ошибка в ходе дальнейшего процесса по
делу не исправляется, а усугубляется и может завершиться
вынесением незаконного и необоснованного приговора.
В качестве препятствия к обнаружению по делу
истины иногда выступает сложность обстоятельств дела,
противоречивость собранных по делу доказательств, спор-
ность устанавливаемых по делу фактов.
От того, установлена ли по уголовному делу истина
или по делу истину установить не удалось, зависит
охрана интересов Советского государства и судьба жи-
вого человека, действия которого составляют предмет
исследования по уголовному делу. В уголовном деле
решается вопрос о виновности или невиновности привле-
ченного к уголовной ответственности лица. Поэтому
в уголовном процессе проблема истины в выводах суда
о виновности привлеченного к уголовной ответственности
лица неразрывно связана с проблемой гарантий, обеспе-
чивающих обнаружение по делу истины и охраняющих
привлеченное лицо от неосновательного предания суду и
осуждения. Само установление истины по уголовному
делу, т. е. установление фактов и обстоятельств дела
в полном и точном соответствии с действительностью,
производится при помощи определенных средств, которые
указаны в законе в качестве доказательств.
2 М. С. Строгович
17
Этим определяются тема и план настоящей работы.
Первая часть работы посвящена проблеме истины, уста-
навливаемой по уголовным делам и носящей в теории
уголовного процесса наименование материальной истины.
Вторая часть работы посвящена процессуальным га-
рантиям обнаружения материальной истины и охраны
прав обвиняемого, в частности такой важной гарантии,
какой является в советском уголовном процессе презумп-
ция невиновности.
В третьей части работы рассматриваются вопросы
судебных доказательств, являющихся средствами уста-
новления материальной истины по уголовным делам.
Первая и вторая части настоящей работы пред-
ставляют собой воспроизведение в существенно перера-
ботанном виде работы автора «Учение о материальной
истине в уголовном процессе», опубликованной в 1947 г.
Автор учел те критические замечания, которые в печати и
в научных дискуссиях были сделаны в отношении его ра-
боты, старался устранить и исправить имевшиеся в книге
недостатки и ошибки. Но основные принципиальные по-
ложения, развивавшиеся автором в его книге 1947 г., не
подверглись изменению по существу, так как автор про-
должает оставаться убежденным в их правильности.
Последняя часть книги, посвященная судебным дока-
зательствам, как средствам установления истины по уго-
ловным делам, написана заново.
При подготовке этой работы автор стремился рас-
сматриваемые вопросы максимально связывать с практи-
кой, с практической деятельностью советского суда.
Ч а с т ь п е р в а я
МАТЕРН А ЛЬНА Я ИСТИНА
Глава I
ПОНЯТИЕ МАТЕРИАЛЬНОЙ ИСТИНЫ
1
Установить фактические обстоятельства уголовного
дела в соответствии с действительностью — значит уста-
новить по делу истину. Обнаружение истины является
ближайшей и непосредственной целью советского уголов-
ного процесса и необходимым условием социалистиче-
ского правосудия. Истина, обнаружение которой является
предметом усилий следствия и суда по уголовному делу,
состоит в полном и точном соответствии действитель-
ности выводов следствия и суда об обстоятельствах
рассматриваемого уголовного дела, о виновности или
невиновности привлеченных к уголовной ответствен-
ности лиц.
Когда мы говорим, что установление истины является
целью советского уголовного процесса и необходимым
условием социалистического правосудия, под истиной не
имеется в виду какое-либо абстрактное положение, и
само исследование «истины не рассматривается как вид
теоретического исследования, преследующего задачи
теоретико-познавательного характера. Установление
истины в уголовном процессе — это совершенно конкрет-
ная практическая деятельность, определенное звено
в системе государственной деятельности, направленной на
борьбу с преступлениями.
Что означает в практическом отношении установлен-
ная по уголовному делу истина? Эта истина означает, что
19
2*
совершенное преступление раскрыто и преступник изобли-
чен. Эта истина означает также, что невиновный чело-
век, на которого неосновательно было возведено обвине-
ние в совершении преступления, оправдан, восстановлен
в своем добром имени.
Установление истины является необходимым условием
осуществления правосудия и эффективной борьбы с пре-
ступлениями. В. И. Ленин писал: «Давно уже сказано,
что предупредительное значение наказания обусловли-
вается вовсе не его жестокостью, а его неотвратимостью.
Важно не то, чтобы за преступление было назначено тяж-
кое наказание, а то, чтобы ни один случай преступления
не проходил нераскрытым»1. Раскрыть действительно со-
вершенное преступление — значит обнаружить истину.
Оставить неизобличенным и безнаказанным действитель-
ного преступника или осудить невиновного человека — и
то и другое означает необнаружение истины, уклонение
от нее, а следовательно, невыполнение в данном уголов-
ном деле задачи борьбы с преступлениями.
Из сущности и задач советского социалистического
правосудия и советской социалистической законности
вытекает категорическое требование, чтобы ни один дей-
ствительный преступник не остался неизобличенным и
ни один невиновный человек не подвергся неоснователь-
ному осуждению. Это и значит, что по каждому уго-
ловному делу должна быть обнаружена, установлена
истина.
Требование обнаружения истины по каждому уголов-
ному делу является основным, руководящим принципом
советского уголовного процесса. Лишь при его соблюде-
нии достигается успешность борьбы с преступлениями,
меткость уголовной репрессии, неуклонно настигающей
преступников, обоснованность и справедливость судебных
приговоров и их убедительность для граждан, народа.
Уверенность граждан, что в основе приговоров советского
суда лежит истина, является необходимым условием до-
стижения советским судом поставленных перед ним вос-
питательных задач.
Советский суд имеет все условия для обнаружения
истины по любому уголовному делу. Советское социали-
1 В. И. Ленин. Соч., т. 4, стр. 373.
20
стическое государство так организует социалистическое
правосудие, чтобы обеспечить достижение истины по уго-
ловным делам и предотвратить возможность вынесения
ошибочных, несправедливых приговоров.
Интересы социалистического правосудия требуют,
чтобы была обнаружена истина по каждому уголовному
делу. Наоборот, всякое отступление от истины, всякая
ошибка, допущенная судом по отдельному делу, вредит
интересам социалистического государства и социалисти-
ческого правосудия. Советский суд осуществляет не
только карательные, но и широкие воспитательные за-
дачи. Эти воспитательные задачи суда могут быть
успешно выполнены только при условии убедительности
приговоров суда, а эта убедительность судебных пригово-
ров обусловливается их справедливостью, правильностью,
обоснованностью. Поэтому так характерно для советского
суда настойчивое и последовательное стремление к уста-
новлению истины, — стремление, не знающее компромис-
сов и уступок.
Советский суд, как и органы расследования и проку-
ратуры, во всей своей деятельности опирается на под-
держку народных масс, населения, граждан, которые
помогают суду и следствию в их трудной работе. Как
отдельные советские граждане, так и общественные орга-
низации питают доверие к советскому суду и стараются
помочь ему установить истину. Вся система советского
уголовного процесса, все уголовно-процессуальные формы
и институты настолько просты, рациональны, жизненны,
что предоставляют следователям и судьям все возмож-
ности установить фактические обстоятельства дела в со-
ответствии с действительностью, т. е. обнаружить по делу
истину. Если в том или ином случае истина все же ока-
залась недостигнутой и приговор суда оказался ошибоч-
ным, — советский уголовный процесс предоставляет все
возможности для исправления допущенной ошибки.
2
Приговор суда, устанавливающий как истинное то, что
в действительности истинным не является, представляет
собой судебную ошибку. Судебная ошибка — это непра-
21
вильное решение дела, решение дела в противоречии
е действительностью. В наиболее резком виде судебная
ошибка выражается в осуждении невиновного и в оправ-
дании виновного.
В буржуазной юридической литературе вопросу о су-
дебных ошибках уделялось немало внимания.
О судебных ошибках писали в разное время совер-
шенно различные по своим воззрениям авторы. Но при
всем различии этих авторов, в их трактовке данного
вопроса было много общего. Этим общим была опреде-
ленная совокупность взглядов, которую можно назвать
«теорией судебных ошибок» и которая заключается
в утверждении, что судебные ошибки не только неиз-
бежны, но и допустимы, законны.
Сама по себе такая постановка вопроса — о закон-
ности судебных ошибок — представляется дикой, нелепой,
циничной, но она встречается в разных формах, с раз-
ными оттенками и именно в таком виде, что приходится
говорить не просто о высказываниях отдельных авторов,
а об известном течении, воззрении и даже больше — об
определенной практике. Рассуждения в этом духе не от-
личаются особой оригинальностью и сводятся в основном
к следующему: государственная необходимость и инте- <
ресы общественной безопасности не позволяют особенно
стесняться в применении репрессии, и если она иногда г
падает на невиновных, с этим следует мириться, на это
приходится идти и, таким образом, жертвовать некото-
рыми невиновными людьми ради эффективности борьбы
с преступлениями.
Политический писатель XVIII в. Филанжиери, выра-
жавший идеологию «просвещенного абсолютизма», при-
знавал, что осуждение невиновных является допустимым
и показывает лишьто, что гражданин должен для общего
блага жертвовать своей безопасностью. Филанжиери из-
лагает речь, с которой законодатель как бы обращается
к гражданам, разъясняя им их положение в обществе:
«...вы должны приобрести благо жить в обществе, не
только жертвуя частью вашей естественной свободы, но и
принося наиболее страшную жертву некоторой частью
вашей личной безопасности... эти жертвы необходимы,
чтобы пользоваться безопасностью в обществе... есть гра-
ница, на которой должна остановиться человеческая осто-
22
рожность, как есть момент, когда у гражданина следует
потребовать жертвы частью его безопасности и когда за-
кон должен его покинуть на произвольное решение
некоторых лиц» *.
Смысл этого рассуждения может быть понят без осо-
бого труда: судебная ошибка — необходимая жертва,
которую невинно осужденный приносит ради общего
блага. Филанжиери, далее, требует быстрого исполнения
приговоров к смертной казни, причем указывает, что если
к смертной казни приговорен невиновный, все же в его
интересах, чтобы приговор был приведен в исполнение
как можно скорее, так как каждый день отсрочки тяго-
стен и для него самого и для его семьи, для клеветни-
ков же, по проискам которых он осужден, каждый день
отсрочки — это «день триумфа»1 2. Удивительная забота об
интересах невинно осужденного!
Это писалось в XVIII в. Однако и в XIX в. дело об-
стояло не лучше. Известный представитель католической
реакции первой четверти XIX в. и идеолог монархической
реставрации во Франции Жозеф де Местр писал, что
в интересах авторитета государственной власти прихо-
дится мириться с несправедливыми судебными пригово-
рами, так как «неограниченная длительность (процесса),
жалобы без конца и неуверенность в средствах собствен-
ности являются, если можно так выразиться, более не-
справедливыми, чем сама несправедливость». Осужден-
ный человек может, конечно, жаловаться, утверждать,
что он осужден несправедливо, но «незаинтересованный
политик, который видит вещи с высоты, смеется над
этими пустыми жалобами»3.
Итак, в случае несправедливого осуждения тот, от
кого зависит устранение несправедливости, может со спо-
койной совестью умыть руки и даже смеяться над жало-
бами невинно осужденного, а сам невинно осужденный
1 Goetano Filangieri. La science de la legislation.
Ouvrage, traduit de 1’italien, d’apres Tedition de Naples, de 1784,
Second edition, revue et corrigee. Tome troisieme. A Paris. An sep-
tieme, p. 199.
2 Там же, стр. 317.
3 Joseph de Maistre. Du Pape. P., 1841, p. 2.
23
может утешать себя тем, что он пострадал ради общего
блага. Эта «идея», что невинно осужденный жертвует со-
бой ради общего блага, что несправедливое осуждение
может не противоречить интересам общества и совер-
шаться именно в его интересах, встречается у ряда
авторов. Старый английский писатель Пейли в труде
«Принципы моральной и политической философии» ука-
зывал на то, что для общества создается большая опас-
ность вследствие боязливости и излишней требова-
тельности судей, которые воздерживаются от осужде-
ния в случаях, если можно допустить возможность
невиновности обвиняемого. Благо общества — глав-
ный предмет заботы судей. «Несчастье индивида (так
можно назвать страдания или даже смерть неви-
новного человека, если они произошли не вследствие
злого намерения) не может конкурировать с этим пред-
метом». Что касается судей, выносящих приговор, то
«они должны понять, что тот, кто осужден ошибоч-
ным приговором, должен рассматриваться как человек,
павший за свое отечество, так как он страдает от
действия правил, общим эффектом и назначением
которых является поддержание благосостояния обще-
ства» !.
Итак, судьи, вынесшие несправедливый приговор, мо-
гут быть спокойны, так как этого требовало благо обще-
ства, а невинно осужденный и его семья могут утешаться
сознанием того, что осуждение невиновных — явление за-
конное и даже необходимое. Надо сказать, что оригиналь-
ного в такой «концепции» нет ничего, все это было хорошо
известно средневековым инквизиторам. Так, в XIV в. «ве-
ликий» арагонский инквизитор Николай Эймерик в своем
«Руководстве для инквизиторов» относительно процессов
в церковных судах по делам о ересях писал следующее:
«Если невинный осужден несправедливо, он не должен
жаловаться на решение церкви, которая судит по доста-
точным уликам и которая не читает в сердцах; и если
невинный осужден из-за ложных свидетелей, он должен
с покорностью принять приговор и радоваться тому, что
1 William Paley. The Principles of Moral Political
Philosophy. L., 1817, p. 298—300.
24
умирает за истину»1. Позднейшие писатели ничего не
прибавили к этой аргументации.
Речь ведется все время о необходимости жертвовать
отдельными невиновными лицами в интересах «общего
блага», а имеются в виду, конечно, интересы правящего
эксплуататорского класса, в жертву которому приносятся
интересы трудящихся, народа. Но это писалось давно —
в XVIII и начале XIX в. Как же обстоит дело в этом
вопросе у современных буржуазных юристов? Оказы-
вается, что многим из них весьма по вкусу пришлась
циничная и варварская «идея» допустимости, законности
судебных ошибок.
Один немецкий юрист, Макс Альсберг, в вышедшей
в 1913 г. книге «Судебная ошибка и возобновление дела»
рассуждает насчет того, что судья по природе судебной
деятельности не может приходить к вполне достоверным
результатам и при вынесении обвинительного приговора
исходит из более или менее высокой степени вероятности
того, что обвиняемый виновен, хотя не исключена воз-
можность и того, что в действительности обвиняемый не
виновен, т. е. что будет осужден невиновный человек.
Что же, все-таки, требуется от судьи для того, чтобы
вынести в подобном случае обвинительный приговор, из
чего должен суд исходить, осуждая обвиняемого, в отно-
шении которого есть улики, но не исключена возможность
и его невиновности? На этот вопрос автор отвечает сле-
дующим образом: «Вопрос, который перед собою ставит
судья, взвешивающий возможность судебной ошибки, та-
ков: какие последствия наступят для уголовной юстиции,
если и в других случаях, в которых доказательства винов-
ности приводят к такой же степени вероятности, обвиняе-
мых будут оправдывать? Если судья придет к ответу, что
тогда уголовная юстиция перестанет быть защитой спра-
ведливости и права, — он не должен колебаться и, не-
смотря на отдаленную возможность ошибки, должен осу-
дить обвиняемого. Задача уголовного судьи в конечном
1 Le Manuel des inquisiteurs. A 1’usage des Inquisitions
d’Espagne et de Portugal. Un Abrege de 1’ouvrage intitule: Directo-
rium inquisitorum, compose vers 1358 par Nicolas Eymeric, Grand
Inquisiteur dans le Royaume d’Arragon. A Lisbogne, MDCCLXII,
p. 151.
25
счете не есть только задача логики, но также задача муд-
рости, точнее — судебной политики. Уголовный судья
должен сознательно принимать на себя риск ошибки»1
Это уже написано не в XVIII в., и не в начале XIX в.,
а в XX в. и исходит не от представителя идеологии абсо-
лютизма или католической реакции, а от буржуазного
юриста. Сказано слишком витиевато, но мысль проста:
при решении вопроса о виновности данного обвиняемого
следует исходить не из того, действительно ли он вино-
вен — он может быть и невиновен, а из того, что полу-
чится для «справедливости и права», если и в других
аналогичных случаях суды будут оправдывать подсуди-
мых. Если с точки зрения «мудрости, точнее — судебной
политики» получится непорядок — надо засудить «без
колебаний». Но ведь может быть все же, что этот-то
обвиняемый невиновен? — Ну, что же, автора это не сму-
щает— судья должен взять на себя «риск ошибки». По-
следнее утверждение звучит довольно странно — ведь
«риск ошибки» судья не на себя принимает, а возлагает
на обвиняемого, сам судья ничем не рискует, рискует
обвиняемый, которого судит судья, сознательно допу-
скающий возможность осуждения невиновного.
Не менее определенно высказывается и другой, более
новый немецкий! автор Цу-Дона в 1929 г.: «Каждый про-
цесс должен быть когда-нибудь закончен и вынесенное
решение должно получить окончательную силу, но при
несовершенстве средств человеческого познания всегда
остается возможность противоречия достигнутого таким
образом утверждения истинному положению вещей.
Право, претендующее с этого момента на свое формаль-
ное действие, может материально оказаться вопиющей
несправедливостью. Но лучше допустить, чтобы кто-
нибудь пострадал от несправедливости, чтобы какое-
нибудь преступление осталось без возмездия, чем идти
к идеальной цели процесса ценой недопустимой и всегда
неизбежной неуверенности»2. Формулировка очень слож-
ная, а мысль опять-таки простая: следует сохранять
в силе приговоры, представляющие несправедливость,
1 Dr. Max A Is berg. Justizirrtum und Wiederaufnahme. В.,
1913 S 32
2 Zu-Dohna. Das Strafprozessrecht. 1929, S. 196.
26
для того чтобы избежать неуверенности, создаваемой
задержками в окончательном решении дела.
А вот уже совсем новые высказывания, принадлежа-
щие современному французскому автору Горфу, предсе-
дателю палаты апелляционного суда в Пуатье, в его
вышедшей в 1947 г. книге «Оценка доказательств в суде».
Этот автор свое исследование заканчивает такими сентен-
циями: «Несомненно, в области правосудия нельзя пре-
тендовать на строгую точность, как в науке». «Цель до-
казательств должна быть в том, чтобы получить досто-
верность, хотя часто они останавливаются на полдороге,
т. е. на простой вероятности или возможности». «В общем
дело идет только об эмпирической или исторической
достоверности, как и во всем, что касается человеческих
действий; в обычной жизни следует этим удовлетво-
ряться: это — высокая вероятность или правдоподобность
(vraisemblance)» Опять— уклончивая, осторожная
формулировка, в которую облекается простая и грубая
мысль: суд вправе вынести обвинительный приговор на
основании того, что виновность обвиняемого представ-
ляется вероятной, предположение о виновности является
правдоподобным, т. е. идти на то, что в ряде случаев
будут осуждены невиновные люди.
Современный английский юрист Нокс меланхолически
замечает: «В человеческих делах достоверность обычно
является недоступной. Ее заменителем является вероят-
ность, и судьи, разбирающие дело по существу, должны
решить, утверждения какой стороны вероятно являются
истинными» 1 2.
Суть этих высказываний буржуазных юристов заклю-
чается не в том, что вообще могут встречаться и встре-
чаются судебные ошибки, а в том, что эти ошибки не
только неизбежны, но и законны, что с ними следует ми-
риться, что они нужны, необходимы.
Несомненно, подобная «теория» имеет определенное
назначение, которое состоит в том, чтобы легализовать
1 Francois Gorphe. [/Appreciation des preuves en Justice
Essai d’une Methode technique. P., 1947, p. 470—471.
2 G. D. Nokes. An Introduction to Evidence. L., 1952.
p. 407, 408.
Вопрос о вероятности и достоверности в дальнейшем нами
будет рассмотрен особо.
27
неправильные приговоры суда, внушить судьям мысль,
что они не должны быть чрезмерно требовательны к до-
казанности обвинения, что интересы общества (т. е.
господствующего в обществе класса) вполне позволяют
жертвовать невиновными и неосновательно осужденными
людьми ради того, чтобы применение репрессии было
достаточно решительным и устрашающим. И очень харак-
терно, что в этом согласны представители самых различ-
ных направлений и групп — от представителей «про-
свещенного абсолютизма» XVIII в. до современных бур-
жуазных юристов. Такова природа и сущность эксплуата-
торской юстиции, острие которой направлено против
трудящихся, эксплуатируемых, угнетенных. Это на них
падают судебные ошибки, которые буржуазные юристы
признают законными и допустимыми, это ими жертвуют
ради устрашающего воздействия приговоров буржуазных
судов.
Не об истине заботится буржуазная (и вообще
эксплуататорская) юстиция, а о репрессии, и интересам
репрессии приносится в жертву истина. Сама природа
классовой юстиции эксплуататорских государств неиз-
бежно порождает несправедливые и беззаконные приго-
воры не как случайные явления и отдельные исключения,
а как систему, как постоянного спутника судебной
деятельности. Это принуждены признать отдельные бур-
жуазные авторы. Ряд авторов даже пытается подвести
под это известную теоретическую базу, оправдать и лега-
лизовать судебные ошибки, обосновать их неизбежность.
Но, конечно, не все буржуазные авторы придерживаются
такой концепции, некоторые авторы, в отличие от цити-
рованных выше, протестуют против попыток оправдать
судебные ошибки, заявляя, что «нет судебной ошибки,
которая не могла бы быть вменена в вину судье», и что
«не должно быть вовсе судебных ошибок»1. Разумеется,
подобные заявления ни в малейшей степени не могут из-
менить практику буржуазного суда.
Буржуазные авторы, пишущие о судебных ошибках,
в большинстве случаев стараются не задерживаться на
подобных рискованных положениях относительно допусти-
1 Maurice Lailler, Henri Vonoven. Les erreures judi-
ciaires et leurs causes. P., 1897, p. 2, 3.
29
мости, законности судебных ошибок и обставляют йХ
различными рассуждениями об опасности судебных оши-
бок, о необходимости гарантировать обвиняемого от не-
основательного осуждения и т. д.
Но иногда буржуазные авторы подходят к рассмотре-
нию данного вопроса с иной стороны.
Французский ученый Фоконнэ в опубликованной
в 1920 г. книге «Ответственность» подверг социоло-
гическому исследованию те принципы, которые опреде-
ляют правовые нормы об уголовной ответственности за
преступления. Автор строит и обосновывает такую кон-
цепцию: репрессия (санкция) обращена не к лицам,
совершившим преступление, а к самым преступлениям, >и
опа применялась бы к ним, если бы это было возможно.
Но это невозможно, репрессии может быть подвергнуто
не само преступление, а то или иное лицо. Так как само
преступление не может быть подвергнуто наказанию,
требуется какой-либо символ или заменитель преступле-
ния. Таким заменителем, представляющим собой точку
приложения наказания, может быть любое лицо, даже
предмет. Наказание «целит в деяние и попадает в тот
более или менее неопределенный круг лиц (даже предме-
тов), которые имеют какое-либо к нему отношение, нахо-
дятся около него»1. Не потому существует ответствен-
ность, что есть ответственное лицо, а, наоборот, ответ-
ственное лицо отыскивается потому, что раньше, чем оно
найдено, уже существует требование ответственности.
Функция ответственности — реализовать наказание, дать
ему точку приложения, т. е. соответствующее лицо.
Если же такого лица, действительно ответственного за
преступление, нет, его создают (on en fabrique un) 2.
В теоретическом отношении концепция Фоконнэ ника-
кой ценности не представляет и с наукой не имеет ничего
общего. Его попытка представить уголовное право
эксплуататорских государств, как право, рассматриваю-
щее преступника в виде некоего абстрактного при-
веска к преступлению, взятому безлично, безотносительно
к совершившему его лицу, противоречит действитель-
ности.
1 Fauconnet. La responsabilite. 1920, р. 296.
2 Там же, стр. 282.
29
В истории уголовной юстиции эксплуататорских госу-
дарств сплошь и рядом на задний план отходило само
преступление, а в центре внимания оказывались лица,
субъекты: задачей юстиции являлось покарать, уничто-
жить определенных лиц, и для этого им подыскивалось
преступление, которое в действительности и не соверша-
лось. Такое явление известно и средневековым судам по
делам о ересях и инквизиционным судам полицейского
государства периода абсолютизма, оно свойственно совре-
менной буржуазной юстиции, особенно когда репрессия
направляется против революционеров, против выразите-
лей интересов трудящегося народа. Но в работе Фоконнэ
нас интересует сейчас другое, именно отмеченный им
факт, что задачей юстиции эксплуататорских государств
(а автор пишет, конечно, именно о ней) установление
истины по уголовным делам вовсе не являлось и не
является. Отнюдь не обязательно, чтобы наказанию
было подвергнуто лицо, действительно совершившее пре-
ступление. Вполне возможно удовлетвориться иным
лицом, пригодным для того, чтобы быть «замени-
телем» преступления. Если преступление совершено,
а настоящий преступник не обнаружен, то для того,
чтобы преступление не осталось безнаказанным, винов-
ника можно создать, «сфабриковать» (fabriquer), т. е.
осудить и наказать невиновного, выдав его за преступ-
ника.
Фоконнэ не подвергает такую практику моральной или
политической оценке, он рассуждает как «социолог»,
констатирует данное явление и пытается его «теорети-
чески» объяснить. Объяснить он, конечно, ничего не смог,
а констатировал, по сути дела, то положение, что относи-
тельно юстиции эксплуататорских государств даже
нельзя говорить о судебных ошибках: осуждение невинов-
ных людей — это не ошибка, а закономерность, постоян-
ная деятельность этой юстиции. Если в том или ином
случае не удалось привлечь действительного преступ-
ника — можно обойтись его «заменителем», т. е. любым
подходящим лицом. Ясно, что таким «заменителем» дей-
ствительного преступника не будет и не может быть пред-
ставитель господствующего класса, имущий, привилеги-
рованный, репрессия обращается против трудящегося, не-
имущего или лица, принадлежащего к прогрессивным,
30
демократическим элементам, не угодным правящим реак-
ционным кругам.
«Социологическое обобщение» Фоконнэ представляет
собой признание именно такого положения, свойственного
деятельности юстиции эксплуататорских государств,
в том числе и современных буржуазных государств, и тем
самым и оправдание подобной судебной практики. Это
все та же «теория» законности судебных ошибок в очень
резкой и грубой форме, попытка подвести «теоретиче-
скую» базу под вопиющие несправедливости юстиции
эксплуататорских государств.
«Теория судебных ошибок» несомненно обслуживает
практику буржуазной юстиции и отражает эту практику.
Некоторые авторы изображают эту практику достаточно
выразительно. Английский юрист Ходчкинсон в 1932 г.
под псевдонимом «Солиситор» (адвокат) опубликовал
любопытную книгу «Английская юстиция», в которой дал
довольно реалистическое изображение некоторых сторон
деятельности судов в Англии. Автор, указывая, что
английская юстиция пользуется повсеместно очень высо-
кой репутацией, при этом остроумно замечает: «Это так
часто повторялось, что даже иностранцы стали думать,
что мы (англичане) верим этому» 1. Но в действитель-
ности, по мнению автора, английская юстиция пред-
ставляет собой совсем не такое привлекательное явление.
Прежде всего судами осуждается много невиновных2.
Суды обычно решают дела в пользу обвинения, при разре-
шении дела исходят из обвинительной установки3. Поли-
цейские, дающие в судах свидетельские показания, на
которых основываются приговоры суда, часто лжесвиде-
тельствуют. Автор приводит поговорку, распространенную
среди английских адвокатов: «То, что показывает один
полицейский, — вероятно, истинно, то, что показывают два
полицейских, — может быть истинно, но то, что показы-
вают три полицейских, — никогда не бывает истинным» 4.
Признание своей виновности, которое делается обвиняе-
мыми, часто бывает не добровольным, вынужденным5.
1 Solicitor. English Justice. L., Preface, p. VIII.
2 См. там же, стр. 32, 35.
3 См. там же, стр. 67, 72.
4 Там же, стр. 88.
5 См. там же, стр. 105.
31
Ёсе это автор относит главным образом к магистратам,
полицейским судам.- Но и в суде присяжных, по свиде-
тельству автора, дело обстоит не на много лучше: «Вслед-
ствие некомпетентности жюри многие виновные избегают
ответственности, но и многие невиновные бывают осу-
ждены, и это — худшее зло, хотя невиновные, которые
осуждены, не так многочисленны, как виновные, которые
оправданы» L Методы собирания доказательств, приме-
няемые полицией при расследовании уголовных дел, ха-
. рактеризуются автором таким образом: «В большинстве
случаев полиция сперва решает, кто преступник, а затем
находит против пего юридические доказательства»1 2.
А общее положение обвиняемых в суде таково: «Богатые
всегда имеют преимущество над бедными... В уголовных
делах бедные находятся в очень тяжелом положении,
особенно в полицейских судах»3.
' Картина, нарисованная автором, как видим, доста-
точно выпукла.
Один американский автор констатирует, что в области
борьбы с преступлениями в США господствует односторон-
ний обвинительный подход к исследованию обстоятельств
дела, в результате которого допускаются неосновательные
осуждения, судебные ошибки. Он отмечает, что «тради-
ционная спортивная теория (sporting theory) юстиции
в уголовном праве еще может похвалиться своими мно-
гими горячими сторонниками»4 и что «облегчение дока-
зывания преступлений посредством презумпции винов-
ности и перемещения бремени доказывания получило
огульное применение во многих штатах»5.
Другой американский автор пишет, что в судебной
практике установилось такое положение: «Из 1000 обви-
няемых 1000 является виновными или должны быть ими
1 Solicitor. English Justice, стр. 168.
2 Там же, стр. 181.
3 Там же, стр. 210.
4 Henry J. Fox. Recent Developments in Criminal Law. «The
Journal of Criminal Law and Criminology», v. XXIX, 1939, N 6,
p. 811.
5 Там же, стр. 816. О презумпции невиновности и недопусти-
мости ее подмены презумпцией виновности будет сказано подробно
в части II нашего исследования.
32
признаны (of 1000 defendants 1000 are guilty or to be)»1.
А так как нет ни малейшего сомнения, что из 1000 обви-
няемых, преданных буржуазному суду, значительное
число ни в чем не виновны, то подобная установка озна-
чает лишь то, что ради неуклонного применения судеб-
ной репрессии сознательно идут на ее применение к не-
виновным людям.
Такая судебная практика требует и соответствующих
ей методов расследования.
Различные американские авторы отмечают широкое
применение в деятельности полиции так называемой
«третьей степени» (third degree). Этим загадочным тер-
мином обозначается применение полицией при допросах
арестованных различных способов физического и психи-
ческого воздействия с тем, чтобы посредством пытки
исторгнуть у допрашиваемого лица признание своей ви-
новности2. Современный американский автор Жером
Фрэнк пишет по этому поводу: ««Третья степень» широко
применяется полицией, очень часто с молчаливого согла-
сия обвинителя, с целью исторгнуть признание, которое,
будучи получено посредством физической или психиче-
ской пытки, нередко бывает ложным»3. Факт этот на-
столько общеизвестен, что его, как нечто само собою
разумеющееся, в очень эпическом тоне отмечают самые
различные авторы.
В книге Барнза и Титерса «Новые горизонты в кри-
минологии» по поводу практики «третьей степени»
делается такое очень выразительное резюме: «Доста-
точно, не входя в дальнейшее рассмотрение, отметить, что
1) «третья степень» не ограничивается какой-либо частью
страны, 2) в общем она чаще применяется к одиноким
lJohn Seiff. The Presumption of Innocence. «The Journal
of Criminal Law and Criminology*, v. XXV, 1934, N 1, p. 52.
2 Смысл термина «третья степень* состоит в следующем. К двум
законным «степеням* деятельности полиции — аресту заподозрен-
ного лица и его доставлению в суд — полиция на практике при-
бавляет не предусмотренную законом «третью степень* — допрос
арестованного до суда. Этот допрос производится с применением
угроз, насилий, истязаний, откуда и произошло наименование пы-
ток при допросе «третьей степенью*.
3Gerome Frank. Courts on Trial. Myth and Reality in
American Justice. Princeton, New Jersey, 1949, p. 99, 100.
3 M. С. Строгович 33
и незаметным людям, чем к опасным преступникам,
имеющим сильные связи, 3) более ловкими полицейскими
чинами применяются искусные изобретения или техниче-
ские приемы, которые не оставляют следов на теле запо-
дозренного, и 4) «третья степень» все еще сохраняется,
несмотря на ее незаконность и чудовищность» 1. По по-
воду «третьей степени» и других порядков, существующих
в деятельности полиции и юстиции США, авторы заме-
чают: «Мы выросли в Америке, принимая на веру такие
фразы, как «господство права», «достоинство судов» и
«честность полиции»2.
Не обходится дело и без попыток найти какое-то
оправдание для применения «третьей степени» в США.
Так, один английский автор, рассматривая деятельность
американской полиции, замечает: «В Америке встре-
чаются отчаянные преступные типы, а ведь полицей-
ские — только люди» 3.
Что касается судов, то, как свидетельствуют некото-
рые авторы, они в своих решениях стремятся опереться
главным образом на полученные от обвиняемого призна-
ния своей виновности. Современный американский автор
Тенненбом, указав, что в США ежегодно тысячи людей
приговариваются к различным наказаниям, пишет: «Эти
осуждения обычно не являются результатом процесса,
в котором существо дела тщательно обсуждено, вина
обвиняемого взвешена и наказание назначено в соответ-
ствии с личностью преступника и тяжестью преступле-
ния. Осуждения по уголовным делам в Америке, осо-
бенно в городских центрах, где преступления получили
большое распространение, обычно достигаются путем при-
знания обвиняемым своей виновности. Обвиняемый при-
знает себя виновным в совершении преступления и это
1 Harry Elmer Barnes and Negley К. Teeters. New
Horisons in Criminology. Second Edition. N. Y., 1952, p. 253.
2 Так было сказано в первом издании книги Барнза и Ти-
терса — Barnes and Teeters. New Horisons in Criminology. The
American Crime Problem. N. Y., 1944, p. 289. Во втором издании,
цитированном выше, авторы вместо двух слов «честность
полиции» написали «честность присяжных» («integrity of jury»)
(стр. 268).
3 Richard Harrison. The Story of the World’s Police.
London, 1954, p. 159.
W
признание устраняет необходимость в уголовном про-
цессе» *.
Ясно, что такие порядки совершенно несовместимы
с задачей установления истины по уголовным делам.
* *
Сознательное искажение истины, создание подстроен-
ных обвинений и фальсифицированных доказательств,
вынесение неправосудных приговоров представляет собой
явление, органически присущее юстиции эксплуататор-
ских государств, и вытекает из классово-угнетательской
сущности этой юстиции. В судебной практике эксплуата-
торских государств вынесение неправосудных приговоров,
остающихся в силе несмотря на их явную неправосуд-
ность, — явление нередкое, обусловливаемое причинами
классового, политического порядка. Такие приговоры вы-
носятся и сохраняются в «законной» силе в целях рас-
правы с политическими противниками правящего
эксплуататорского класса, в целях подавления сопротив-
ления угнетенных, эксплуатируемых масс. В этих случаях
истину не находят не потому, что ее нельзя найти, даже
не потому, что ее трудно найти, а потому, что ее не же-
лают найти и заведомо ищут не там, где она находится.
Неправосудные приговоры являются вечным спутником
правосудия эксплуататорских государств2.
Некоторые дела, по которым были вынесены непра-
восудные приговоры, получили мировую известность.
Таково, например, дело Каласа (XVIII в.), невинно осу-
жденного и казненного по обвинению в убийстве своего
сына. По этому делу в основе ложного обвинения лежали
мотивы религиозной вражды. Лишь после исполнения
смертного приговора над Каласом Вольтеру удалось до-
биться пересмотра дела и реабилитации жертвы судеб-
ного убийства. Таково же дело капитана Дрейфуса,
невинно осужденного французским судом за шпионаж.
По этому делу в основе ложного обвинения лежали
мотивы антисемитизма и происки реакционных кругов
1	Frank Tannenbaum. Crime und Community. N. Y., 1951,
p. 262, 263.
2	Такого рода неправосудные приговоры Монтэнь (XVI в.)
характеризовал как «осуждения более преступные, чем сами пре-
ступаемая* (Montaigne. Essais, кн. Ill, гл. XII. См. Maurice
Lailler, Henri Vonoven. Les erreures judiciaires et leurs
causes. P., p. 2).
35
3*
французского общества конца XIX в. Подстроеннбсть,
обвинения и фальсификация улик по этому делу были
разоблачены выдающимся французским писателем Эми-
лем Золя *. Такие процессы в буржуазной юридической
литературе обычно именуются «знаменитыми процес-
сами» 1 2.
Судебная практика современных империалистических
государств значительно пополнила перечень судебных
процессов, в которых не истина, а искажение истины было
прямой и непосредственной целью, в которых судили и
осуждали заведомо невиновных людей, оказавшихся
неугодными влиятельным реакционным кругам, защит-
ников кровных интересов народа, прогрессивных деяте-
лей, коммунистов.
В таких процессах суд служил орудием расправы,
лишь прикрываемой внешней формой судебной про-
цедуры. Предвзятый вывод о виновности обвиняемых пред-
шествовал собиранию и исследованию доказательств, ко-
торые искусственно и односторонне подбирались для
подтверждения заранее принятого обвинения.
Но и в тех случаях, когда нет прямой подстроенности
обвинения, самые условия и задачи суда эксплуататор-
ского государства часто устраняют возможность раскры-
тия истины по расследуемому и рассматриваемому судом
уголовному делу. Привилегированное положение в суде
имущего, капиталиста, невыгодное, неблагоприятное по-
ложение бедного, трудящегося, невозможность для суда
достаточно углубиться в исследование причин, вызвавших
рассматриваемое преступление и толкнувших обвиняемого
на преступление, так как это привело бы к признанию
несправедливостей и противоречий капиталистического
строя, порождающих преступность, — эти «и многие дру-
гие обстоятельства влекут неправильное, несправедливое
разрешение дел.
1 Про осужденных по подобным делам французские авторы
писали: «Их не считали виновными, их желали видеть виновными»
(Maurice Lailler, Henri Vonoven. Les erreures judiciaires
et leurs causes, p. 15); «По делам политическим и делам религиоз-
ным нет правосудия, судебная ошибка здесь постоянна, а часто она
и умышленна» (G u i 1 h е г m е t. Comment se font les erreures
judiciaires. Paris, 1897, p. 207).
2 См., наппимер, R. Cornelius Raby. Fifty Famous Trials.
Washington, 1937.
36
3
В истории уголовной юстиции эксплуататорских госу-
дарств в течение многих столетий в основе уголовного
процесса лежал принцип формальной истины. Под фор-
мальной истиной понималось соответствие выводов суда
об обстоятельствах дела определенным, заранее установ-
ленным формальным условиям, независимо от того, пра-
вилен ли этот вывод по существу, соответствует ли он
тому, что произошло в действительности. Из самого по-
нятия формальной истины явствует, что формальная
истина — вовсе не является истиной. Истина — это всегда
соответствие мысли, отражающей действительность, са-
мой этой действительности, т. е. истина объективная; в су-
дебной же деятельности — это соответствие того, что суд
устанавливает в приговоре, тем фактам, событиям, кото-
рые произошли в действительности и составляют предмет
судебного рассмотрения. Формальная же истина не имеет
этого свойства истины, она заведомо может быть лож-
ным, неверным выражением действительности, может на-
ходиться с нею в противоречии, для ее наличия требуется
лишь то, чтобы решение суда было вынесено в соответ-
ствии с определенными формальными, юридическими усло-
виями. Формальная истина в том или ином случае может
совпасть с объективной истиной, но может и не совпасть
с ней, совпадение здесь только случайное и вовсе не при-
надлежит к самому существу формальной истины. Таким
образом, формальная истина в уголовном процессе —
это вовсе не истина в подлинном содержании и значе-
нии понятия истины, это некий искусственный суррогат
истины.
На принципе формальной истины был построен обви-
нительный процесс феодального общества с его системой
судебного поединка и ордалий (суда божьего). В этом
процессе решение суда о виновности или невиновности
обвиняемого определялось исходом поединка между обви-
нителем и обвиняемым, причем победитель признавался
правым, а побежденный виновным, или результатом
испытаний водой, огнем и т. п., которым подвергалась
одна из сторон. В этих условиях утверждение об обстоя-
тельствах дела, которое суд в своем решении объявлял
как истину, было истиной формальной, соответствующей
37
определенным формальным условиям, но никак не исти-
ной по существу.
На принципе формальной истины был основан средне-
вековый инквизиционный процесс, которому была свой-
ственна так называемая теория формальных доказа-
тельств. Сущность теории формальных доказательств
заключается в том, что в законе заранее была определена
ценность отдельных видов доказательств, так что вывод
суда о виновности или невиновности обвиняемого меха-
нически вытекал из определенных формальных при-
знаков тех или иных доказательств. Например, признание
обвиняемым своей вины расценивалось в законе как «луч-
шее доказательство всего света», как «царица доказа-
тельств» (regina probationum) и предрешало обвинитель-
ный вывод суда. Согласные показания двух свидетелей
рассматривались как полное, совершенное доказатель-
ство, и удостоверенное этими свидетелями обстоятельство
считалось истинным.
Из самой сущности теории формальных доказательств
вытекало признание именно формальной истины основой
судебного приговора. Однако в высокой степени харак-
терно то, что многие буржуазные юристы отвергают этот
совершенно несомненный и очевидный факт — господство
в инквизиционном процессе формальной истины и припи-
сывают инквизиционному процессу принцип материаль-
ной истины, т. е. требование соответствия выводов суда
об обстоятельствах дела самим этим обстоятельствам,
как они имели место в действительности. Такова, напри-
мер, точка зрения старого немецкого юриста Миттер-
майера 1 и дореволюционных русских юристов Н. Н. Ро-
зина и И. В. Михайловского 2.
Буржуазных юристов откровенно реакционного- на-
правления инквизиционный процесс вполне устраивает, они
готовы довольствоваться лишь теми или другими поправ-
ками к нему, модернизированием его. Другим буржуаз-
ным юристам — буржуазно-либерального направления,
1 М i 11 е г m a i е г. Die Lehre vom Beweise. Darmstadt, 1834.
S 35, 36, 72.
2 H. H. Розин. Ложь в процессе. «Право», 1910. № 48,
стр. 2898—2899; его же. Уголовное судопроизводство. СПб., 1914,
сгр. 18, 303; И. В. Михайловский. Основные принципы орга-
низации уголовного суда. Томск, 1905, стр. 87.
38
как Розин и Михайловский, — инквизиционный процесс
внушал отвращение, они с осуждением говорили о господ-
ствовавшем в нем посягательстве на свободу личности, но
все они согласны, что задачей инквизиционного процесса
было нахождение материальной истины.
Стремление к материальной (а не формальной)
истине приписывалось рядом буржуазных юристов инкви-
зиционному процессу на том основании, что в этом про-
цессе исследующий дело судья обладал широчайшими
полномочиями по своему почину исследовать обстоятель-
ства дела и собирать доказательства. Сторонников этого
странного взгляда не останавливало в их выводах то, что
применяемые в инквизиционном процессе методы след-
ствия, бесправное положение обвиняемого, лишенного
права на защиту и обращенного в объект исследования,
и господствовавшая система формальных доказательств —
все это решительно исключало действительное стремле-
ние к материальной истине и было с ней несовместимым.
Сущность инквизиционного процесса замечательно
верно понял и выразил великий русский писатель
М. Е. Салтыков-Щедр-ин. В «Губернских очерках» он
следующим образом излагает рассуждение судьи в рус-
ском дореформенном суде, в котором применялся инкви-
зиционный процесс, относительно того, как он понимает
свою задачу при постановлении приговора: «Я не схожу
в свою совесть, я не советуюсь с моими личными убежде-
ниями; я смотрю на то только, соблюдены ли все фор-
мальности, и в этом отношении строг до педантизма.
Если есть у меня в руках два свидетельские показания,
надлежащим порядком оформленные, я доволен и пишу:
есть; если нет их — я тоже доволен и пишу: нет. Какое
мне дело до того, совершено ли преступление в действи-
тельности, или нет! Я хочу знать, доказано ли оно или
не доказано — и больше ничего»1.
Вот действительно классическое изображение фор-
мальной истины. Не важно, истинен ли вывод судьи по
существу, соответствует ли он действительности, важно
лишь то, чтобы этот вывод был сделан в соответствии
с определенными формальными условиями. Конечно,
1 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков). Поли. собр. соч., т. II,
Л., 1933, стр. 273.
39
у Салтыкова-Щедрина речь идет не о беспристрастности
подобного судьи, а о его величайшем бездушии, безраз-
личии к людям, судьба которых решается судом. Теория
формальных доказательств потому так и называется, что,
согласно ей, суду приходится руководствоваться формаль-
ными, заранее установленными признаками, а не исходить
из существа рассматриваемого дела. Поэтому из теории
формальных доказательств логически вытекает формаль-
ная истина и ей решительно противоречит и с ней пол-
ностью не совместима истина материальная.
* * *
С приходом буржуазии к власти, с заменой инквизи-
ционной формы процесса так называемым «смешанным
процессом», в котором в деятельности суда была допу-
щена состязательность (в буржуазном значении этого
принципа), официально была упразднена теория фор-
мальных доказательств и связанный с ней принцип фор-
мальной истины. В действительности от теории формаль-
ных доказательств сохранились отдельные ее положения
(например, в англо-американском уголовном процессе
отношение к сознанию обвиняемого как к лучшему дока-
зательству, о чем дальше будет сказано), а в связи с этим
и формальная истина вовсе не была изгнана из буржуаз-
ного уголовного процесса столь решительно, как об этом
заявляли буржуазные юристы. Но все же в буржуазном
уголовном процессе, по крайней мере в период господства
буржуазно-демократических форм и институтов, были
отвергнуты теория формальных доказательств и прин-
цип формальной истины в их основных, характерных
чертах.
В нашей процессуальной литературе высказывалось
мнение, что в буржуазном уголовном процессе с самого
начала его организации был провозглашен принцип мате-
риальной истины *. Это утверждение нуждается в суще-
ственных уточнениях. Буржуазные юристы, отрицая тео-
рию формальных доказательств, провозглашали принцип
1 См. мою книгу «Учение о материальной истине в уголовном
процессе», Изд-во АН СССР, М.—Л., 1947, стр. 46: М. А. Ч ель-
цов. Советский уголовный процесс. Госюриздат, 1951, стр. 499.
40
свободного судейского убеждения в оценке доказательств,
причем делали упор на несвязанность судей формальными
правилами о доказательственной силе отдельных видов
доказательств. Мнение о том, что материальная истина
должна заменить ранее господствовавшую в уголовном
процессе формальную истину, в буржуазной процессуаль-
ной литературе высказывалось, но не занимало в бур-
жуазной процессуальной теории доминирующего места,
да и не могло занять, поскольку многими процессуали-
стами формальная истина считалась принадлежностью
обвинительного процесса периода феодальной раздроб-
ленности (и отчасти сословно-представительной монар-
хии), но не инквизиционного процесса периода абсолю-
тизма. Основная мысль буржуазной теории доказательств
заключалась в провозглашении основой судебного при-
говора не объективной истины, а субъективного убежде-
ния судей.
В работах буржуазных процессуалистов, преиму-
щественно старых, нередко встречается утверждение, что
уголовный процесс должен стремиться к достижению
материальной истины. Говоря о материальной истине,
буржуазные юристы отличали ее от формальной истины и
имели в виду правильное по существу разрешение дела,
требование, чтобы то, что утверждает суд, было согласно
с действительностью Г В этом была историческая про-
грессивность выдвинутой буржуазными юристами концеп-
ции материальной истины по сравнению с концепцией
формальной истины. Однако далее этого очень общего
положения относительно материальной истины в бур-
жуазной процессуальной науке дело не пошло.
Основное внимание буржуазной процессуальной тео-
рии было направлено вовсе не на обоснование и разра-
ботку принципа материальной истины, а на замену поня-
тия материальной истины другими понятиями, внешне
схожими, но по существу имеющими с материальной
истиной очень мало общего.
Так, в буржуазной юридической литературе имеет
хождение понятие «судебной истины» или «юридической
1 См., например, Юлий Глазер. Руководство по’уголовному
процессу, т. I, пер. с нем. СПб., 1884, стр. 23, вып. II, СПб., 1886,
стр. 3; Вл. Случевский. Учебник русского уголовного про-
цесса. СПб., 1913, стр. 382, 604.
41
Гисодкиеаня
БЛБГ401ЕКД
t< СР
ым Q I* •
истины», которое представляет собой не иное обозна-
чение материальной истины, а нечто совсем другое по
существу.
Понятие судебной истины мы встречаем у крупного
французского процессуалиста XIX в. Эли. Этот автор
определяет цель уголовного процесса как «полное обнару-
жение судебной истины» (la complete manifestation de la
verite judiciaire)
Приведем следующие его слова: «Цель всех судебных
действий есть познание истины. Истина, которая в каче-
стве общего положения (en these generale) есть не что
иное, как согласие мыслей, которые выражают факты,
с самими фактами, в уголовном процессе выражается
в достоверности (уверенности — certitude), что такой-то
факт существует или не существует, что такой-то чело-
век виновен или невиновен». И далее: «Но если достовер-
ность есть очевидное основание истины, она не есть сама
истина. Действительно, она обретается только в сознании
человека и поэтому независима от истинности факта или
суждения» 1 2.
К рассмотрению этой теории недоступности истины
для суда, замены объективной истины субъективной уве-
ренностью нам позднее придется вернуться и остановиться
на ней подробно. Но сейчас отметим лишь то, что поня-
тие судебной истины, по Эли, означает не подлинную,
объективную, материальную истину, а нечто совсем дру-
гое, отличное от истины — субъективную уверенность,
убеждение в истинности того, что само по себе может и
не быть истинным. Такое понимание судебной истины не
может быть расценено иначе, как отказ от принципа ма-
териальной истины, подмена материальной истины если и
не формальной истиной, то во всяком случае тем, что на
материальную 'истину похоже не более, чем формальная
истина.
Другие авторы, в особенности те, которые считают,
что материальная истина есть принадлежность инквизи-
ционного процесса, заменяют понятие материальной
истины понятием юридической истины.
1 Н ё 1 i е. Traite de Finstruction criminelle ou theorie du Code
d’instruction criminelle, t. I, 1863, p. 5.
2 Там же, *т. II, 1865, стр. 310, 311.
42
Дореволюционный русский процессуалист проф. Розин
утверждал, что состязательному процессу не может быть
свойственно неограниченное стремление к материальной
истине, что принцип, которым руководствуется суд в со-
стязательном процессе, является принципом не материаль-
ной, а юридической истины, который более правильно
называть «принципом доказанности обвинения»1.
И. В. Михайловский выражает эту же мысль еще более
определенно: «...Задачей всякого, а значит и уголовного
суда должно быть не стремление к открытию безусловной,
материальной истины, а стремление к истине юриди-
ческой» 2.
Розин и Михайловский, представлявшие буржуазно-
либеральное направление в дореволюционной русской
юриспруденции, в своей конструкции «юридической
истины» исходили из опасения, что следование мате-
риальной истине повлечет расширение полномочий суда и
усилит розыскные, инквизиционные элементы уголовного
процесса. Другие авторы исходили из соображений иного
порядка — развязать руки суду при разрешении дела, не
требовать от него безусловной истинности вывода о ви-
новности, о чем мы скажем ниже. В данном случае для
нас важно не это, а тот совершенно бесспорный факт,
что в буржуазной процессуальной, теории концепция
материальной истины хотя и встречалась и упоминалась,
но вовсе не была той теоретической основой, на кото-
рую опиралось буржуазное уголовно-процессуальное
право.
По данному вопросу мы рассматривали выше точки
зрения старых буржуазных юристов. Что касается совре-
менной буржуазной процессуальной литературы, то в ней
обращает на себя внимание величайшее пренебрежение
к самой проблеме материальной истины, даже к самому
этому понятию. Например, в вышедшем в свет в 1951 г.
обширном курсе уголовного права и процесса француз-
ского юриста Пьера Буза вообще не упоминается
материальная истина, вовсе не рассматривается эта
1 См. Н. Н. Розин. Уголовное судопроизводство. СПб., 1914,
стр. 303.
2 И. В. Михайловский. Основные принципы организации
уголовного суда. Томск, 1905, стр. 93.
43
проблема ’. В отличие от этой книги в кратком учебнике
австрийского уголовного процесса Иозефа Киммеля, вы-
шедшем в 1952 г. пятнадцатым изданием, специально
указывается «принцип исследования материальной
истины», однако все содержание этого принципа сведено
к требованию, чтобы по уголовному делу выяснились как
уличающие, так и оправдывающие обстоятельства и чтобы
в случаях признания обвиняемым своей вины расследова-
ние дела не прекращалось, так как признание может
быть ложным 1 2.
Что касается англо-американской процессуальной тео-
рии, то таковая вообще не знала и не знает самого поня-
тия материальной истины, не применяет даже этого тер-
мина. Ни о материальной истине, ни просто об истине
(truth) в англо-американской литературе по доказатель-
ственному праву не говорится, выдвигается требование
не достижения материальной истины, а лишь доказанно-
сти обвинения «вне разумного сомнения» (bejond a rea-
sonable doubt), что, конечно, и по существу ни в какой
мере не совпадает с понятием материальной или объек-
тивной истины3.
4
В Советском уголовном процессе требование обнару-
жения при расследовании уголовных дел истины является
совершенно непреложным и проводится последовательно
и твердо, без каких-либо оговорок и ограничений. Несо-
мненным и обязательным условием правильного осущест-
вления социалистического правосудия является установле-
ние судом фактов и обстоятельств рассматриваемого
дела в полном и точном соответствии с действительно-
стью. Суд стремится к установлению по рассматривае-
1 Pierre Bouzat. Traite thdorique et pratique de droit penal.
P., 1951, p. 721—726. Нет никакого упоминания о материальной
истине и вообще полностью исключается проблема истины и в дру-
гих трудах французских авторов, например, Georges Vidal.
Cours de Droit criminel et de Science penitentiaire. P., 1935,
p. 824—862; H. Donnedieu de Vabres. Traite elementaire de
Droit criminel et de Legislation рёпа1е comparce, P., p. 715—733.
2 Josef Kimmel. Lehrbuch des Osterreichischen Strafprozesses.
Funfzehnte Auflage. Wien, 1952, S. 7.
3 Подробно об этом будет сказано ниже.
44
мому им делу объективной истины и лишь установление
такой истины служит законной базой для справедливого
приговора советского суда. Поэтому советскому уголов-
ному процессу органически чужды любые конструкции
формальной истины, юридической истины, судебной
истины и т. п.
Истина в полном и точном значении этого понятия,
т. е. истина объективная, правильное по существу выра-
жение в приговоре суда всех фактов и обстоятельств
дела, как они произошли в действительности — так пони-
мается та истина, на достижение которой направлены
усилия советского суда и без достижения которой невоз-
можно осуществление советского социалистического
правосудия, достижение правосудием стоящих перед ним
задач. Судебная репрессия должна поразить только ви-
новного, а для этого по каждому делу с полной несо-
мненностью и в соответствии с действительностью должно
быть установлено, совершено ли преступление, кто совер-
шил преступление и несет за него ответственность. Это и
означает обнаружение истины, и только это может обес-
печить правильное осуществление социалистического
правосудия.
Советскому суду для осуществления задач советского
социалистического правосудия нужна истина, для совет-
ского социалистического правосудия всегда необходимо
установить факты и обстоятельства рассматриваемого су-
дом дела в точном соответствии с действительностью, и
его задачам всегда противоречит всякое отступление от
истины.
Достижение полной, несомненной, действительной
истины по рассматриваемым судами делам является важ-
нейшим требованием социалистической законности, обяза-
тельным условием успешной борьбы с преступностью и
необходимой гарантией прав советских граждан, которые
могут быть осуждены и подвергнуты наказанию за совер-
шение преступления только при полной и несомненной
достоверности их виновности. Всякие попытки врагов и
авантюристов, когда им удавалось пробраться в советские
следственные органы, создавать искусственные обвинения,
привлекать к ответственности честных граждан, натолкнуть
суд на вынесение неправильного приговора, расценива-
лись советским законом как тягчайшее государственное
45
преступление и виновные несли всю тяжесть заслужен-
ного наказания.
Истина, устанавливаемая судом по уголовным делам,
как было указано выше, заключается в полном и точном
соответствии действительности выводов суда об обстоя-
тельствах рассматриваемого дела, о виновности или неви-
новности привлеченного к уголовной ответственности
лица. Это — истина действительная, подлинная, истина
объективная или материальная.
То, что эта истина есть истина объективная —
является совершенно несомненным, ничем иным в совет-
ском уголовном процессе она быть не может'и никак
иначе понимать ее нельзя. Суд должен установить факты
и обстоятельства рассматриваемого дела так, как они
произошли в действительности, и если суду это сделать
удалось, им достигнута объективная истина.
Применимо ли к истине, устанавливаемой судом (и
следствием) в советском уголовном процессе, наименова-
ние материальной истины или ее следует именовать
объективной истиной или просто истиной (так как всякая
действительная истина —объективна)?
Устанавливаемая судом по уголовному делу истина
есть объективная истина, но она имеет некоторые специ-
фические черты, отличающие ее от объективной истины
в других областях научной и практической деятельности.
Специфичен прежде всего предмет этой истины, ее
содержание. Речь идет не вообще о соответствии мысли
о предмете самому предмету, как он существует в дей-
ствительности, речь идет о соответствии содержащихся
в приговоре суда утверждений относительно совершения
обвиняемым преступления тому, что обвиняемый в дей-
ствительности совершил.
Объективная истина в уголовном процессе имеет, да-
лее, ту специфическую черту, что она устанавливается не
при помощи любых средств, допустимых в научной и
практической деятельности, а при помощи определенных
юридических средств, т. е. судебных доказательств, кото-
рые собираются и закрепляются в предписанных законом
юридических формах. Само расследование и разрешение
уголовного дела проводится в строго регламентирован-
ном процессуальным законом порядке и приговор суда
считается правильным лишь при условии, если он соот-
46
ветствует предусмотренным законом формам. Таким обра-
зом, следование определенным юридическим требова-
ниям есть обязательная и необходимая предпосылка
для установления истины по судебным делам. Но одно
соответствие выводов суда по рассматриваемому делу
этим формальным условиям еще не означает действи-
тельной объективной истины.
Последняя будет достигнута тогда, когда следствие и
суд, с соблюдением всех установленных законом форм,
придут к выводам, правильным по существу, соответст-
вующим действительности. Эта мысль ясно выражена
в действующем законе. Ст. 20 Основ уголовного судо-
производства СССР, союзных и автономных республик
устанавливает: «Суд не ограничен никакими формаль-
ными доказательствами и от него зависит по обстоятель-
ствам дела допустить те или иные доказательства». Это
значит, что требуется, чтобы решение суда было пра-
вильно по существу, что правильным признается такое
решение суда, которое соответствует действительности,
а не просто отвечает определенным формальным усло-
виям. В этом смысле и можно говорить, что устанавли-
ваемая судом истина есть материальная истина, т. е.
решение дела, правильное по существу.
Ст. 15 Закона о судоустройстве СССР, союзных и
автономных республик устанавливает, что вышестоящий
суд по жалобам сторон и протесту прокурора проверяет
законность и обоснованность приговора. Оба эти поня-
тия — законность и обоснованность приговора — тесно
связаны друг с другом, поскольку законность приговора
предполагает и его обоснованность, а необоснованный
приговор всегда есть в то же время и тем самым неза-
конный приговор. Но понятия законности и обоснованно-
сти приговора не совпадают полностью, не тождественны.
Законность приговора означает, что приговор вынесен
в соответствии с требованиями закона, с соблюдением
установленных законом юридических форм и в нем пра-
вильно применен закон к действиям обвиняемого. Обос-
нованность же приговора означает соответствие при-
говора фактическим обстоятельствам дела, его правиль-
ность по существу. Что означает соответствие приговора
фактическим обстоятельствам дела? Это означает прежде
всего то, что приговор основывается на имеющихся
47
в деле доказательствах, вытекает из них. Но соответствие
приговора имеющимся в деле доказательствам, будучи
обязательным условием правильного по существу приго-
вора, само по себе еще не означает, что приговор дей-
ствительно правилен по существу: требуется, чтобы сами
доказательства, имеющиеся в деле, были доброкачествен-
ными, достоверными, правильно отражающими действи-
тельность и чтобы суд правильно по существу их оценил.
Таким образом, устанавливаемая судом в приговоре
истина означает, что приговор суда, основываясь на
имеющихся в деле доказательствах, соответствует тому,
что было в действительности, устанавливает факты так,
как они произошли в действительности, т. е. приговор
правилен по существу. Это положение в уголовном про-
цессе и выражает термин «материальная истина», обо-
значающий коренную противоположность, принципиальное
отрицание «формальной истины», которая в любом ее
варианте не есть подлинная объективная истина и не мо-
жет быть ею.
Таким образом, материальная истина в уголовном
процессе есть объективная истина, устанавливаемая су-
дом в определенном законом порядке и при помощи ука-
занных в законе средств.
Наименование объективной истины в уголовном про-
цессе материальной истиной обозначает то крайне важ-
ное положение, что достигаемая по уголовным делам
истина — не формальна, не условна, хотя для ее дости-
жения установлены определенные формальные требова-
ния и юридические условия, а есть истина по существу,
истина действительно объективная.
Установленные процессуальным законом формальные
требования и юридические условия и средства для обна-
ружения материальной истины ни в какой мере не при-
дают ей условного и формального характера и не делают
ее «юридической истиной», а, наоборот, являются серьез-
ными, действенными и необходимыми гарантиями, обес-
печивающими действительное обнаружение истины по
расследуемым и рассматриваемым судом уголовным де-
лам. Речь идет о таких формальных требованиях и юри-
дических условиях и средствах, как, например, установ-
ленный процессуальным законом порядок закрепления
доказательств, совершения следственных действий, про-
48
ведения судебного разбирательства, вынесения приговора
и т. п. Ясно, что эти юридические условия необходимы
для того, чтобы по делу была обнаружена истина, без
них истина не может быть обнаружена.
Итак, устанавливаемая судом по уголовным делам
истина есть объективная истина, которая имеет, однако,
свои специфические черты — предмет истины и средства
ее установления. Для того чтобы выразить эти специфи-
ческие черты устанавливаемой по уголовным делам объ-
ективной истины, и служит ее наименование материальной
истиной. Иными словами, понятие материальной истины
в уголовном процессе есть не что иное, как юридическое
обозначение объективной истины, устанавливаемой судом
по уголовным делам *. Целесообразность такого юриди-
ческого обозначения обусловливается как характером тех
фактов, обстоятельств, которые подлежат установлению
по уголовному делу — событие преступления и виновность
привлеченного к уголовной ответственности лица, так и
характером тех средств, при помощи которых истина
устанавливается по уголовному делу — судебные доказа-
тельства, собираемые и используемые в определенных
юридических (процессуальных) формах.
В силу того, что обнаружение материальной истины
по уголовным делам есть обязательное и непреложное
требование советского закона и необходимое условие пра-
вильного осуществления социалистического правосу-
дия, — принцип материальной истины является одним из
основных принципов советского уголовного процесса. Это
положение находит выражение в том, что на достиже-
ние материальной истины направлены все усилия
органов следствия, прокуратуры и суда и обеспечению
этой задачи служат все формы и институты советского
уголовного процесса. Само требование установления
истины по уголовным делам прямо выражено в совет-
ском законе — в ст. 257 УПК РСФСР и в соответствую-
щих статьях УПК других союзных республик, в ст. 15
Закона о судоустройстве СССР, союзных и автономных
республик1 2 * 4.
1 В этом же смысле понятие материальной истины применимо
и в советском гражданском процессе.
2 Сходные положения имеются в уголовно-процессуальном
законодательстве народно-демократических государств, причем Уго-
4 M. С. Строгович	49
В нашей литературе было высказано Возражение про-
тив самого термина «материальная истина» и было пред-
ложено заменить его термином «объективная истина».
Такое изменение наименования истины, устанавливаемой
по уголовным делам, первоначально было произведено
проф. М. М. Гродзинским позднее — проф. М. А. Чель-
цовым 2. В интерпретации этих авторов речь шла лишь
о терминологическом изменении. Более принципиальное
значение этому вопросу было придано на страницах жур-
нала «Вопросы философии», где указывалось, что совет-
ские юристы восприняли понятие «материальной истины»
из буржуазной юриспруденции и это понятие не нужно со-
ветской юриспруденции. «Марксистский термин «объек-
тивная истина» гораздо точнее выражает сущность того
понятия, которое фигурирует в трудах юристов под видом
«материальной истины»»3.
По данному вопросу мы считаем нужным высказать
следующие соображения. Истина, устанавливаемая судом
по уголовным делам, есть объективная истина. Только
так ее и можно и нужно понимать. Называть ли объ-
ективную истину в уголовном процессе материальной
истиной или не называть ее так — это вопрос терминоло-
гический и суть заключается не в этом, а в том, чтобы
правильно понимать эту истину, правильно трактовать ее
как объективную истину. Верно, что термин «материаль-
ная истина» встречался в буржуазной процессуальной
ловно-процессуальный кодекс Народной Республики Болгарии 1952 г.
в первой же главе, посвященной основным положениям (т. е. прин-
ципам) уголовного процесса, устанавливает: «Судопроизводствен-
ные действия совершаются с целью раскрытия истины по делу*
(ст. 2 УПК).
1	См. М. М. Г р о д з и н с к и й. Улики в советском уголовном
процессе. Юриздат, М., 1945, стр. 9, 116—117.
2	М. А. Ч ельцов. Советский уголовный процесс. Госюриздат,
М., 1951, стр. 81, 82.
3	«О состоянии юридических наук*. — «Вопросы философии»,
1953, № 1, стр. 98. О ненужности прибавления слова «материаль-
ная» к термину «истина» говорил и акад. А. Я. Вышинский
в статье «Некоторые вопросы науки советского права» («Советское
государство и право», 1953, № 4, стр. 24—25). Однако в своем
капитальном труде «Теория судебных доказательств в советском
праве», равно как и в ряде других своих работ по уголовному про-
цессу, А. Я- Вышинский все время пользовался понятием (и тер-
мином) материальной истины.
50
науке, но ведь многие юридические термины, применяе-
мые в советской юриспруденции, имелись и имеются
в буржуазном праве »и это не служит основанием к тому,
чтобы от этих терминов отказаться, если, разумеется, эти
термины применяются в том смысле и значении, которые
им придает советская наука права.
Истина, устанавливаемая судом по уголовным делам,
есть истина объективная, и советская процессуальная
наука решительно отвергает всякие попытки лишить эту
истину ее объективного характера, истолковать в субъ-
ективистском духе, свести ее к вероятности и т. д., о чем
ниже будет сказано подробнее. Но это не устраняет воз-
можности и целесообразности того, чтобы философскому
понятию объективной истины дать специальное юридиче-
ское обозначение в тех случаях, когда эта истина озна-
чает истину по судебным делам, устанавливаемую судом
в судебном процессе, истинность утверждения о факте
преступления и виновности обвиняемого. Я позволю себе
утверждать, что применение к этим случаям термина
«материальная истина» правильно подчеркивает специ-
фику предмета Ч А польза от такого наименования
состоит прежде всего в том, что им резко отвергается
всякая возможность выдавать за истину в судебных де-
лах то, что отвечает определенным юридическим усло-
виям, но относительно чего нет гарантий, что это есть
истина в действительности, по существу, не формально,
а «материально»1 2.
Таким образом, мы приходим к выводу, что в совет-
ском уголовном процессе нет оснований отказываться от
1 Применение же термина «объективная истина» в ряде слу-
чаев не указывает на специфику предмета: ведь правильная
юридическая теория — тоже объективная истина, правильное толко-
вание закона —и это объективная истина. Вообще, всякое верное
суждение, всякая правильная мысль, каков бы ни был ее предмет,
есть объективная истина.
2 Интересные и правильные соображения о материальной истине
высказаны в книге польского философа Адама Шаффа «Некоторые
проблемы марксистско-ленинской теории истины», ИЛ, М., 1953,
стр. 71—83. Автор указывает, что «объективность истины является
эквивалентом ее «материальности»» (стр. 74) и что «материальная
истина в юридическом смысле совпадает с объективной истиной
в философском смысле и является единственным допустимым в свете
материализма пониманием «истины» и «истинности»» (стр. 79).
51	4*
термина и понятия материальной истины, понимая и трак-
туя ее как объективную истину в специальной сфере су-
дебной деятельности. Сохраняя это понятие, мы тем са-
мым утверждаем, что одним из основных принципов
советского уголовного процесса является принцип мате-
риальной истины — принцип важнейший и руководящий,
полностью отвечающий сущности и задачам советского
социалистического правосудия.
Глава II
ТЕОРЕТИКО-ПОЗНАВАТЕЛЬНЫЕ ОСНОВАНИЯ
ПРИНЦИПА МАТЕРИАЛЬНОЙ ИСТИНЫ
1
Материальная истина, установить которую должен
советский суд по каждому рассматриваемому им уголов-
ному делу, не есть истина в каком-либо условном, спе-
циальном, «юридическом» смысле, а является истиной
в прямом, непосредственном значении понятия истины,
т. е. истиной объективной. Условным является само
наименование устанавливаемой судом истины материаль-
ной, само это обозначение (подобно тому как условен
любой юридический термин), о чем мы выше говорили, но
сама материальная истина есть истина объективная, есть
безусловная правильность выводов суда об обстоятель-
ствах рассматриваемого судом дела, о виновности или
невиновности привлеченного к уголовной ответственности
лица. Если понятию материальной истины придать какое-
либо иное значение — это будет означать подмену мате-
риальной истины истиной формальной или юридической
(что по существу одно и то же), что для советского
уголовного процесса абсолютно недопустимо. Понимание
материальной истины в уголовном процессе, как объ-
ективной истины, необходимо связано с признанием того
положения, что понятие материальной истины в уголов-
ном процессе есть не что иное, как применение в спе-
циальной сфере уголовного процесса общего понятия
объективной истины, как оно трактуется в марксистско-
ленинской гносеологии.
53
Установление истины по расследуемому и разре-
шаемому судом делу есть познание судом определенного
явления действительности, а в вопросе познания какого-
либо «куска» действительности находит выражение
общая проблема познавательной способности человече-
ского сознания, достоверности человеческих знаний. Со-
вершенно несомненно, что частная и практическая про-
блема познания судом исследуемого им события имеет
общее, гносеологическое основание, связана с общей
проблемой о достоверности человеческих знаний. Нет
никаких оснований трактовать проблему материальной
истины в уголовном процессе только в узком, эмпириче-
ском смысле, отрицать для нее всякое значение общих
гносеологических предпосылок, как это делают некоторые
буржуазные ученые. Например, Миттермайер утверждал,
что философские вопросы истины и познания не имеют
никакого отношения к задаче установления истины
в уголовном процессе, так как «мы говорим только об
эмпирической истине, которая касается предметов чув-
ственного мира и которая нас удовлетворяет, чтобы опре-
делить наши действия» *. Конечно, в уголовном деле речь
идет об установлении отдельного, конкретного факта, но
насколько наше познание этого факта является достовер-
ным— это зависит от общей способности нашего созна-
ния познавать действительность.
Буржуазные юристы, рассматривающие вопросы ма-
териальной истины в уголовном процессе, исходят из по-
ложений идеалистической теории познания.
Крайне распространенным в буржуазной процессуаль-
ной науке является воззрение, согласно которому истина
по рассматриваемому делу является для суда недоступ-
ной и непознаваемой в полной мере не потому, что
именно суду невозможно познать обстоятельства данного
дела в соответствии с действительностью, а потому, что
человеческое сознание якобы вообще не может познать
истину, судебное же познание разделяет судьбу человече-
ского познания вообще. Иными словами, исследованию
истины судом ставятся определенные гносеологические
границы, и судебная деятельность связывается с опреде-
ленной агностицистской предпосылкой. Иногда такой
1 Mittermaier. Die Lehre vom Beweise. 1834, S. 64.
54
агностицизм в буржуазной процессуальной теории выска-
зывается прямо и откровенно, иногда же он затушевы-
вается и прячется за различными туманными и неясными
рассуждениями, но тем не менее проявляется очень опре-
деленно. Это — не что иное, как выражение идеализма
в науке права вообще и в процессуальной науке
в частности, так как буржуазный идеализм сказываете^
не только в общефилософских проблемах, но и в любых
частных проблемах научного знания.
В капитальном курсе уголовного процесса Эли ска-
зано: «Человеку не дано достигать абсолютной достовер-
ности; он должен удовлетворяться относительной досто-
верностью, которой он достигает только через все
страсти и все свои несовершенства, которые его возбу-
ждают и подавляют» Ч Раз человек вообще не может
достигнуть познания абсолютной достоверности, т. е.
истины, — не может достигнуть ее и суд при исследо-
вании уголовного дела. Не объективная истина, а лишь
субъективная уверенность может быть достигнута судом
в результате рассмотрения дела: «Все, что можно тре-
бовать от человеческого правосудия — это добросовестное
исследование и разумная уверенность»1 2. Истина же для
суда не доступна, требовать ее обнаружения от суда
нельзя. Такова основная мысль этого автора. Что можно
сказать о ней? Конечно, добросовестное исследование и
разумная уверенность — это необходимые условия успеш-
ного искания истины, но они сами по себе представляют
субъективные моменты процесса судебного исследования
и никак не являются равнозначащими объективной
истине, эквивалентными ей. Ведь истина в уголовном
процессе представляет собой соответствие действитель-
ности утверждения суда о виновности обвиняемого
в инкриминируемом ему преступлении. Если эта истина
для суда не достижима, очевидно, приговор может уста-
навливать виновность обвиняемого и не в соответствии
с действительностью, т. е. может осудить обвиняемого,
который в действительности невиновен. Это — грубый,
но совершенно неизбежный вывод из принятых Эли по-
сылок.
1 Н ё 1 i е. Traite de 1’instruction criminelle, t. II. 1865, p. 311.
2 Там же, стр. 312.
55
Но Эли такого вывода не делает и утверждает, что
истина, недоступная для познания человека, все же до-
стигается им в силу действия присущего человеку мо-
рального закона, «предсуществующего всем вещам» и
являющегося единственно действительной гарантией пра-
восудия: «Судья имеет в качестве светоча моральный
Нетрудно усмотреть в этих положениях упрощенное
выражение кантианской идеалистической философии: не-
познаваемость «вещей в себе» для человека, недоступ-
ность их для познающего «теоретического разума», но
проникновение человека в «вещи в себе» посредством
«практического разума», т. е. действия морального за-
кона. Сам Эли не ссылается на Канта, делая ссылки
главным образом на Декарта и Локка, но по сути дела —
это кантианская гносеология, применяемая к области
судебного исследования1 2.
В иных формах, с иными оттенками, но в том же духе
непознаваемости истины для суда трактуют этот вопрос
многие буржуазные процессуалисты. Для английских
юристов является общим местом положение, что полной,
абсолютной достоверности, т. е. истины, суд достигнуть
не может, -и от него нельзя ее и требовать; высокая сте-
пень вероятности виновности обвиняемого и «разумная
уверенность» в том, что обвиняемый виновен, являются
вполне достаточным основанием приговора. Такова точка
зрения старых юристов — Уильза, Стифена, она же выска-
1 Helie. Traite de I’instruction criminelle, t. II, p. 313.
2 Интересно отметить, что сам Кант из своей гносеологии не
делал вывода о непознаваемости истины судом при разрешении
уголовных дел: «В моральных вещах нельзя рисковать ничем
недостоверным, ни на что нельзя решаться с опасностью прегреше-
ния перед законом. Напр., для судьи мало только верить, что дан-
ный обвиняемый в преступлении действительно совершил это пре-
ступление. Он должен это (юридически) знать, или он поступает
недобросовестно» («Логика», II, 1915, стр. 63—64). Разумеется,
это явная и очевидная непоследовательность. Раз сама категория
причинности, по Канту, существует лишь в сознании человека, а не
в «вещах в себе», как же можно с полной достоверностью утвер-
ждать, например, что обвиняемый своими действиями причинил
такой-то ущерб потерпевшему, что причиной смерти потерпевшего
были действия обвиняемого и т. д.?
зывается в наиболее популярном современном англий-
ском учебнике уголовного права и процесса Кенни:
«... если бы закон... потребовал абсолютной достовер-
ности, это привело бы к полному исключению косвенных
доказательств»’.
Современный английский автор Нокс в вышедшей
в 1952 г. книге «Введение в учение о доказательствах»
рассматривает вопрос о том, как на основе восприятия
доказательств судьи приходят к выводу о большей или
меньшей степени вероятности исследуемого события. По
мнению автора, достигнутый результат может быть
только вероятным. Указав на различные обстоятельства
объективного и субъективного характера, отрицательно
влияющие на решение судей (сомнительность представ-
ленных доказательств, предрассудки, которым подвер-
жены судьи, и др.), автор заключает: «Несмотря на эти
прискорбные возможности, осуществление правосудия
основывается на предположении, что суд будет упо-
треблять все свои усилия, чтобы сделать разумный вывод
из доказательств, и нет оснований думать, что обычно
такая попытка не делается»1 2.
Американские буржуазные юристы в своих суждениях
об истине, достигаемой судом, идут значительно дальше,
чем английские юристы, и приходят к прямому отрица-
нию истины.
В теоретическом отношении здесь несомненно влияние
распространенного в США реакционного философского
течения прагматизма, согласно которому объективной
истины вообще нет, истина — это то, что выгодно,
удобно, полезно для достижения тех или иных практиче-
ских целей3. Такая прагматическая концепция истины
в высокой степени удобна для практической деятельности
американского суда. Вот пример трактовки истины в су-
дебной деятельности американскими юристами. В 1942 г.
американский правовой институт в Филадельфии разра-
ботал и опубликовал «Типовой кодекс доказательствен-
1 К. Кенни. Основы уголовного права. ИЛ, М., 1949, стр. 434.
Кенни приводит слова, сказанные судьей по одному делу.
2 J. D. N о k е s. An Introduction to Evidence. L., 1952, p. 410.
3 О прагматизме см. Мооис Копнфорт. В защиту филосо-
фии, пер. с англ. ИЛ, М., 1951, стр. 193—261; И. Лин гарт. Аме-
риканский прагматизм, пер. с чешского. ИЛ, М., 1954.
57
кого права». В предисловии к этому изданию проф. Мор-
гана сказано: «Чуткие юристы представляют себе, что
судебный процесс не является и не может быть науч-
ным исследованием, направленным на обнаружение
истины» «Иногда ложное решение, вынесенное быстро,
лучше, чем правильное решение, вынесенное с запозда-
нием»1 2. Говоря об условиях деятельности суда, исклю-
чающих, по мнению автора, возможность требовать от
суда вполне достоверных результатов, автор пишет: «Сле-
довательно, в качестве отправного начала должно быть
признано, что вполне точных результатов нельзя ожидать
(от суда), что общество и стороны должны удовлетво-
ряться достаточно грубым приближением к тому, чего
потребовал бы ученый»3.
Иначе, как прямой отказ от объективной истины, та-
кую точку зрения определить нельзя.
Среди русских дореволюционных процессуалистов
тезис о непознаваемости для суда истины в уголовных
делах также имел немалое хождение. Например, Влади-
миров утверждал, что суд в своих выводах о виновности
обвиняемого основывается на «приблизительных обобще-
ниях» и удовлетворяется высокой степенью вероятности
того, что обвиняемый виновен4. Этот автор писал:
«Фактической достоверности не существует объективно,—
она есть только известное состояние нашего убеждения» 5.
Случевский писал: «О полной несомненности не может
быть и речи в области судебного исследования, и в делах
судебных. Судья вынужден, по несовершенству средств
человеческого правосудия, удовлетворяться по необходи-
мости лишь более или менее высокой степенью вероят-
ности» 6. Все это — различные варианты одного и того же
положения о непознаваемости истины в уголовном деле,
о недоступности ее для суда. Можно было бы привести
1 «Model Code of Evidence as adoptid and promulgatid by the
American Law Institute in Philadelphia», 1942, p. 3.
2 Там же.
3 Там же, стр. 4.
4 Л. Е. Владимиров. Учение об уголовных доказатель-
ствах. СПб., 1910, стр. 6—7.
5 Л. Е. Владимиров. Суд присяжных. Харьков, 1873.
стр. 99.
6 Вл. Случевский. Учебник русского уголовного процесса.
СПб., 1913, стр. 379.
58
высказывания и ряда других авторов, разделяющих это
положение, но их общая мысль, хотя и по-разному выра-
женная, видна и так достаточно ясно. Идет ли речь о том,
что вместо объективной, абсолютной истины суд может
достигнуть лишь субъективной уверенности в виновности
обвиняемого, или о том, что вместо достоверности суду
приходится довольствоваться лишь вероятностью, — по
сути дела это одно и то же: истина, объективная и не-
сомненная, для суда не достижима. Академик А. Я. Вы-
шинский с полным правом и основанием характеризовал
это положение в следующих словах: «Зараженные фило-
софским субъективизмом, ученые-процессуалисты конца
XIX века и особенно начала XX века всю задачу судеб-
ного решения сводили к субъективной уверенности судьи
в правильности своего решения. Говоря об объективной,
или материальной истине, они далеки были, однако, от
признания возможности установить в судебном процессе
несомненную, абсолютную истину. Они готовы доволь-
ствоваться более простым и легким делом — получением
впечатлений, может быть, даже не очень глубоких и не
подкрепленных основательным и серьезным анализом» *.
С полным правом и основанием А. Я. Вышинский назвал
представителей теории недостижимости истины для суда
«юридическими попами и начетчиками»1 2. На вопросе
о достоверности, вероятности и судейском убеждении нам
придется подробнее остановиться в дальнейшем изложе-
нии. Здесь же важно установить лишь одно: порочная
теория недоступности истины для суда по рассматривае-
мым им уголовным делам вытекает из порочных, идеали-
стических гносеологических посылок.
В. И. Ленин, подвергая сокрушительной критике
гносеологические взгляды махистов, приводит высказыва-
ние махиста проф. Клейнпетера «Субъективное убежде-
ние, не объективная истина (Gewissheit) есть единствен-
ная достижимая цель всякой' науки»3. Чем отличаются
от высказываний этого’ махиста высказывания бур-
жуазных процессуалистов относительно того, что суд
1 А. Я. Вышинский. Теория судебных доказательств в со-
ветском праве. Госюриздат, М., 1950, стр. 147.
2 См. там же.
3 См. В. И. Ленин. Соч., т. 14, стр. 208.
59
может достигнуть в уголовных делах не объективной
истины, а лишь субъективной уверенности (certitude)?
Итак, общераспространенная точка зрения среди бур-
жуазных юристов состоит в следующем: истина для суда
недостижима, абсолютной достоверности от суда тре-
бовать нельзя, достаточно высокой степени вероятности и
разумной уверенности.
Конечно, не следует думать, что буржуазные судьи
в своей практической деятельности проявляют особый
интерес к подобным философским проблемам и руковод-
ствуются подобными гносеологическими положениями. Но
нельзя отрицать того, что философские рассуждения о не-
достижимости истины для суда, при всей их кажущейся
теоретичности, приводятся буржуазными юристами не
случайно. Очевидно, из них вытекают весьма практиче-
ские следствия, а именно: если истина, абсолютная досто-
верность для суда не доступна и этого от суда нельзя и
требовать, то, очевидно, суд в своей практической работе
может довольствоваться чем-то меньшим, чем истина, и
для него достаточно того, чтобы виновность обвиняемого
(речь ведь идет только об этом, а не о чем-либо ином)
была вероятной и чтобы судьи были в этом уверены,
а верно ли это в действительности — судьи знать не мо-
гут. Вывод, действительно, весьма практический. От-
сюда — признание неизбежности и законности судебных
ошибок, — именно законности, раз объективную истину
суду знать не дано.
2
Проблема материальной истины в советском уголов-
ном процессе может быть решена только на основе
марксистско-ленинской теории познания. В решении этой
важной проблемы необходимо решительно устранить воз-
можность узкоэмпирического, ненаучного и непринци-
пиального подхода.
Совершенно недопустимо и ненаучно рассуждать так,
что теория познания — это одно, а теория доказательств
в уголовном процессе — совсем другое, что связи между
ними нет, что гносеологическая проблема — область фи-
лософии, а учение о материальной истине в уголовном
процессе — вопрос юриспруденции, судебной практики,
60
Почему последний вопрос и должен решаться вне всякой
зависимости от общефилософских положений.
Такая постановка вопроса в корне противоречила бы
марксизму, для которого гносеологическая проблема
истины имеет прямое практическое значение. К- Маркс
писал: «Вопрос о том, обладает ли человеческое мышле-
ние предметной истинностью, — вовсе не вопрос теории,
а практический вопрос. В практике должен доказать че-
ловек истинность, т. е. действительность и мощь, посюсто-
ронность своего мышления. Спор о действительности или
недействительности мышления, изолирующегося от прак-
тики, есть чисто схоластический вопрос» *.
Поэтому практическая проблема материальной истины
в уголовном процессе — практическая потому, что она
связана с практической деятельностью суда, с практиче-
ской задачей правильного разрешения уголовных дел —
имеет свое теоретическое основание в марксистско-ленин-
ской теории познания и может быть научно решена
только исходя из основных положений диалектического
материализма.
При рассмотрении проблемы материальной истины
в уголовном процессе в свете марксистско-ленинской
теории познания вместе с тем следует решительно устра-
нить возможность упрощенчества, механического перене-
сения общефилософских положений в сферу специальных
вопросов уголовного процесса. Речь может и должна
идти о решении вопроса о материальной истине в уголов-
ном процессе на основе марксистско-ленинской теории по-
знания, так как частная специальная процессуальная про-
блема материальной истины есть проблема познания судом
определенных явлений действительности — фактов, собы-
тий, составляющих предмет рассматриваемого судом дела.
Исходным положением учения о материальной истине
в советском уголовном процессе должна быть ленинская
теория отражения, согласно которой наши ощущения и
представления являются слепками, снимками с действи-
тельности, в наших понятиях и суждениях находит свое
отражение объективная действительность, наше мышле-
ние может познать действительность.
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Избранные произведения, т. II,
М., 1952, стр. 383.
61
Согласно учению марксизма-ленинизма, истина есть
соответствие наших представлений, мыслей объективной
действительности. В сознании человека отражается
объективная действительность, предметы, вещи, находя-
щиеся вне этого сознания и существующие независимо
от него. Ощущения, восприятия, представления чело-
века являются образами объективно существующих
вещей.
Истина — это соответствие «наших восприятий с пред-
метной природой воспринимаемых вещей» L Истина есть
объективная истина, так как она означает верное отра-
жение в сознании человека объективной действитель-
ности — того, что существует вне сознания воспринимаю-
щего человека и независимо от него1 2. Правильность,
верность отражения в сознании человека объективной
действительности проверяется практикой, опытом.
И. В. Сталин указывал, что «наши знания о законах
природы, проверенные опытом, практикой, являются
достоверными знаниями, имеющими значение объектив-
ных истин.. .»3.
Марксистское понятие истины, как объективной
истины, находит свое применение во всех отраслях науки
н практической деятельности, в любом процессе познания,
какой бы объект ни подвергался исследованию, изуче-
нию4.
Такова трактовка марксизмом-ленинизмом истины,
как объективной истины, и она полностью применима
к понятию материальной истины в уголовном процессе.
Содержанием последней являются конкретные факты,
события совершенного преступления, которое исследуется
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Избранные произведения, т. II,
стр. 91; см. В. И. Ленин. Соч., т. 14, стр. 98.
2 См. В. И. Ленин. Соч., т. 14, стр. 110, 111.
3 И. Сталии. Вопросы ленинизма, изд. 11, стр. 582.
4 Проблема истины, как важнейшая проблема марксистско-
ленинской гносеологии, подвергалась изучению и разработке в ряде
философских работ: Ф. И. Хасхачих. Материя и сознание. Гос-
политиздат, 1951; М. Н. Руткевич. Практика — основа познания
и критерий истины. Господитиздат, 1952; Тодор Павлов. Тео-
рия отражения, пер. с болгарского, ИЛ, М., 1949; Адам Ш а ф ф.
Некоторые проблемы марксистско-ленинской теории истины. Пер.
с польского, ИЛ, М., 1953.
62
По тому или иному уголовному делу судьями. Sto собы-
тие, составляющее предмет исследования по уголовному
делу, является фактом, независимым от сознания иссле-
дующего его судьи (как и следователя, прокурора), и
задача судьи состоит в том, чтобы правильно познать это
событие, установить его так, как оно произошло в дей-
ствительности. Установление в соответствии с действи-
тельностью события преступления, всех составляющих
его фактов, действий совершивших его лиц — есть
достижение материальной истины. Если же события
преступления не было (хотя первоначально казалось,
что оно было), если привлеченное к уголовной ответ-
ственности лицо преступления не совершало — дости-
жение материальной истины состоит в установлении
отсутствия преступления, невиновности привлеченного
лица. Одним словом, материальная истина в уголовном
процессе есть соответствие того вывода, к которому
пришел суд, тому, что было в действительности. Разу-
меется (и мы на это уже указывали), установление судом
материальной истины по уголовным делам преследует не
теоретико-познавательные задачи, а практические задачи
борьбы с преступлениями, но эта борьба является успеш-
ной только при том непременном условии, что по ка-
ждому разрешаемому уголовному делу устанавливается
материальная истина.
Объектом судебного исследования по уголовному делу
является отдельное конкретное событие, случившееся
в прошлом, в определенном месте и в определенное
время, или несколько таких событий, группа их. Таким
образом, содержанием материальной истины по уголов-
ному делу является фактическое событие, действие, со-
вершенное человеком (или допущенное нм бездействие).
Задача суда не исчерпывается установлением отдельного
конкретного события, факта: установленное событие необ-
ходимо правильно оценить политически и юридически,
а эта оценка может быть произведена лишь с точки зре-
ния принципов и правил, составляющих содержание
социалистического права и социалистического правосозна-
ния. Но такой оценке в судебном деле подвергается факт
или группа фактов, действие или совокупность действий,
т. е. речь идет об отдельных событиях, происшедших
в определенных условиях места и времени, которые
63
должны быть судом установлены так, как они соверши-
лись в действительности.
Таким образом, понятие материальной истины отно-
сится к установлению фактов, обстоятельств уголовного
дела, но не к юридической (уголовно-правовой) оценке,
квалификации этих фактов и не к определению наказания
за совершенное преступление. Квалификация преступле-
ния и определение наказания — это есть применение
судом права к установленному в соответствии с действи-
тельностью факту, т. е. имеет своей основой установлен-
ную по делу материальную истину.
Следует признать неправильным высказанное в нашей
литературе мнение, что материальная истина означает
не только правильное, в соответствии с* действитель-
ностью установление фактов, фактических обстоятельств
дела, но и правильную юридическую оценку этих фактов
судом, правильную их юридическую, уголовно-правовую
квалификацию и правильное назначение наказания
Такая точка зрения является ошибочной. Правильная
общественно-политическая и юридическая оценка факта,
деяния, преступления — обязательное, необходимое свой-
ство правильного судебного приговора, но*она не входит
в понятие материальной истины. По уголовному делу
должна быть установлена истина, т. е. факты, обстоя-
тельства преступления должны быть установлены в пол-
ном и точном соответствии £ действительностью. Эти
установленные в соответствии с действительностью
факты должны быть правильно оценены, к ним дол-
жен быть правильно применен закон и из этого закона
должны быть сделаны правильные выводы для данного
случая (в смысле осуждения и наказания или оправда-
ния обвиняемого). Именно ввиду несовпадения понятия
материальной истины, относящейся к установлению фак-
тических обстоятельств дела, и понятия правильной
юридической оценки установленных фактов статья ^За-
кона о судоустройстве различает понятия обоснованности
и законности приговора.
Рассматриваемая неправильная точка зрения на-
столько расширяет понятие материальной истины, что оно
1 См. А. Р и вл ин. Понятие материальной истины в советском
уголовном процессе, 1951.
теряет свою определенность и в нем смешиваются во-
просы правильного установления фактов с вопросами
применения норм права. Более того, при таком понима-
нии материальной истины последняя в значительной мере
теряет характер объективной истины, так как юридиче-
ская оценка факта и мера назначенного судом наказания
зависят от действующего в данное время закона, от от-
ношения судей к рассматриваемому ими деянию и от
ряда других обстоятельств. Само же деяние, событие
преступления и вина совершившего его лица ни в какой
мере не зависят от судей, являются для них объективным
фактом, который судьи должны установить, познать та-
ким, каковым он имел место в действительности.
3
Другой гносеологический вопрос, связанный с про-
блемой материальной истины, — это вопрос о ее позна-
ваемости, о ее доступности для суда.
На первый взгляд такая постановка вопроса может
показаться искусственной и излишней. Если имеются дан-
ные о совершении преступления, относящегося обычно
к недалекому прошлому, есть свидетели, могущие удосто-
верить существенные обстоятельства, относящиеся к дан-
ному событию, есть вещественные доказательства и иные
улики, почему же нельзя с несомненностью установить
то, что было, убедиться в том,' было ли совершено пре-
ступление и кем оно было совершено?
Общая гносеологическая проблема достоверности на-
ших знаний, способности человеческого сознания пра-
вильно отобразить, познать предметы объективной дей-
ствительности находит свое выражение и в специальной
области судебной деятельности, так как познание судом
исследуемых по уголовному делу фактов есть вид, част-
ный случай познания явлений действительности. Если
наше знание достоверно, если объективная истина до-
ступна нашему сознанию, то может быть вполне досто-
верен и вывод суда о виновности или невиновности при-
влеченных к уголовной ответственности лиц, материаль-
ная истина доступна для суда.
Вопрос о достоверности наших знаний, о познавае-
мости объективного мира, о доступности объективной
5 М. С. Стоогович
65
истины для человеческого сознания классиками мар-
ксизма-ленинизма решен с исчерпывающей полнотой и
ясностью: объективная действительность познаваема, нет
«вещей в себе», недоступных для человеческого сознания,
мышления, нет ничего того, что не могло бы быть по-
знано. Человек, исследуя явления действительности, по-
знает их сущность, познает реальный мир, природу, об-
щество.
В работе «Людвиг Фейербах и конец классической не-
мецкой философии» Ф. Энгельс, рассматривая высший
вопрос всей философии, вопрос об отношении мышления
к бытию, духа к природе, указывал, что данный вопрос
имеет две стороны — о первичности бытия, природы по от-
ношению к мышлению и о познаваемости природы, бытия
нашим мышлением. Энгельс так ставил этот вопрос.
«... Как относятся наши мысли об окружающем нас мире
к самому этому миру? В состоянии ли наше мышление по-
знавать действительный мир, можем ли мы в наших пред-
ставлениях и понятиях о действительном мире состав-
лять верное отражение действительности?» — и отвечал
на него утвердительно, решительно отвергая точку зре-
ния философов — идеалистов, которые «... оспаривают
возможность познания мира или по крайней мере исчер-
пывающего познания» *. В работе «Материализм и
эмпириокритицизм» В. И. Ленин подверг окончательному
разгрому все и всяческие антинаучные, идеалистические,
агностицистские теории о непознаваемости мира, о недо-
ступности объективной действительности для человече-
ского сознания1 2. Марксизм-ленинизм учит, что нет
в мире непознаваемых вещей, а есть только вещи, еще
не познанные, которые будут раскрыты и познаны силами
науки и практики.
Верные высказывания о способности человека пра-
вильно познавать действительность содержатся и в рабо-
тах великих представителей русской классической фило-
софии— революционных демократов. Так, Н. Г. Черны-
шевский подверг резкой и язвительной критике идеали-
стов, которые отрицали реальность человеческого позна-
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Избранные произведения, т. II,
стр. 351.
2 См. В. И. Ленин. Соч. т. 14, стр. 86—130.
66
йия и считали, что человек знает лйШь свои представле-
ния о предметах, а не самые предметы. Представителей
подобного субъективизма и агностицизма в теории по-
знания Н. Г. Чернышевский называл «иллюзионистами».
Чернышевский писал: «Говорить, что мы имеем лишь
знание наших представлений о предметах, а прямого
знания самих предметов у нас нет, значит отрицать
нашу реальную жизнь, отрицать существование нашего
организма» '. Опровергая утверждения идеалистов, счи-
тающих, что нам известны только наши представления
о предметах, Чернышевский писал: «Это чепуха, не
имеющая в естествознании ровно никаких поводов
к своему существованию... Мы знаем предметы. Мы
знаем их точно такими, каковы они на самом деле»1 2.
Чернышевский указывал на необходимость проявлять
осмотрительность в наших суждениях о предметах дей-
ствительности и тщательно проверять правильность
наших знаний о них. Но если такая проверка произве-
дена — можно быть уверенным в правильности получен-
ных сведений: «В совершенной достоверности этого све-
дения тебе нельзя сомневаться, не отрекаясь от имени
разумного существа»3.
Принципиальное гносеологическое положение мар-
ксизма-ленинизма о достоверности наших знаний о пред-
метах, явлениях объективной действительности относится
ко всем областям познавательной деятельности человека,
к изучению, исследованию всех сторон и явлений объ-
ективной действительности, следовательно, и к установле-
нию судом фактов и обстоятельств рассматриваемого им
уголовного дела. Человек может познавать как общие за-
кономерности тех или иных явлений действительности
(законы природы, общества, мышления), так и отдельные
явления — отдельные предметы, факты, события, изучая и
устанавливая их существование, их свойства. Задачей
суда по конкретным уголовным делам является познание
именно отдельных фактов, событий, а не общих законо-
мерностей, которые составляют предмет различных наук.
1 Н. Г. Ч е р н ы ш е в с к и й. Избранные философские сочинения,
т. III, Госполитиздат, М„ 1951, стр. 541.
2 Там же, стр. 809—810.
3 Там же, стр. 555.	,
67	5*
Суд исследует и устанавливает не общие закономерности
развития тех или иных явлений, не законы действитель-
ности, а отдельные события, отдельные факты, но исхо-
дит при этом, разумеется, из этих общих закономерно-
стей. Объектом исследования по любому уголовному делу
является событие, относительно которого есть основание
полагать, что оно — преступное деяние, преступление.
Установление материальной истины по рассматриваемому
судом уголовному делу выражается в познании судьями
определенных явлений действительности, именно тех фак-
тов, которые составляют содержание дела: событие пре-
ступления, действия его совершителя, мотивы этих дей-
ствий и др. Правильно решить дело суд может лишь при
том необходимом условии, что относящиеся к исследуе-
мому событию факты и обстоятельства познаны судом
правильно, т. е. такими, какими они были в действитель-
ности.
Гносеологические положения марксистско-ленинской
философии лишают всякой почвы утверждение о непозна-
ваемости истины в любой области знания, равно как и
в области осуществления правосудия. Это вовсе не озна-
чает, что человек всегда познает истину, что все, что
человек считает истинным, есть действительно истина.
Человек способен познать истину, но может ошибиться,
принять за истину ложь и за ложь истину. Истина до-
ступна для суда, рассматривающего судебное дело, но
суд может ошибиться, принять за истину то, что истиной
не является. Признание доступности истины для суда не
исключает возможности ошибок суда, но оно отрицает
неизбежность, неустранимость таких ошибок и отказывает
этим ошибкам в оправдании. Путь к материальной
истине продолжает оставаться трудным и при такой по-
становке вопроса, но эти трудности лишаются всякой
гносеологической окраски и оказываются трудностями
практического порядка, которые можно и нужно преодо-
левать. Эти трудности зависят в значительной мере от
возможности в каждом отдельном случае с надлежащей
полнотой исследовать фактические обстоятельства дела и
собрать достаточные и доброкачественные доказательства,
при помощи которых можно установить с полной досто-
верностью те факты, которые составляют предмет иссле-
дования и от установления которых зависит правильное
68
разрешение дела. Эти трудности могут быть более или
менее значительны, но преодоление их целиком лежит
в пределах возможностей органов следствия и суда. .
4
Марксистско-ленинская теория познания различает
понятия абсолютной истины и относительной истины.
В связи с этим возникает вопрос о характере материаль-
ной истины в уголовном процессе, является ли она абсо-
лютной 'Или относительной.
Ленин писал, что «...человеческое мышление по при-
роде своей способно давать и дает нам абсолютную
истину, которая складывается из суммы относительных
истин. Каждая ступень в развитии науки прибавляет но-
вые зерна в эту сумму абсолютной истины, но пределы
истины каждого научного положения относительны, бу-
дучи то раздвигаемы, то суживаемы дальнейшим ростом
знания» Ч
Абсолютная истина означает полное и всестороннее
знание предметов, явлений объективной действительности,
т. е. такое познание, которое охватывает все свойства и
отношения предметов, явлений действительности. Но по-
знание не может исчерпывающе охватить всю действи-
тельность, которая сама не является неизменной, а посто-
янно движется, развивается. Познание есть процесс дви-
жения мысли, которая охватывает все новые и новые
стороны действительности, все новые и новые ее свойства
и все глубже проникает в сущность явлений действитель-
ности. Поэтому каждая ступень познания представляет
собой относительную истину, т. е. истину неполную, кото-
рая не исчерпывает всего знания о предмете, прибли-
жается к абсолютной истине, но не совпадает с ней. Отно-
сительные истины, из которых состоит наше знание,
включают в себя частицы абсолютной истины, «зерна»
абсолютной истины. Абсолютная истина проявляется
в относительной истине, она складывается из суммы отно- *
сительных истин. В. И. Ленин, конспектируя «Науку
логики» Гегеля, записал: «...относительность всякого
1 В. И. Ленин. Соч., т. 14, стр. 122.
знания и абсолютное содержание в каждом шаге по-
знания вперед»1.
Сама истина не есть нечто неизменное, застывшее,
«истина есть процесс»2.
В. И. Ленин писал: «С точки зрения современного ма-
териализма, т. е. марксизма, исторически условны пре-
делы приближения наших знаний к объективной, абсо-
лютной истине, но безусловно существование этой
истины, безусловно то, что мы приближаемся к ней. Исто-
рически условны контуры картины, но безусловно то, что
эта картина изображает объективно существующую мо-
дель»3. И далее: «Вы скажете: это различение относи-
тельной и абсолютной истины неопределенно. Я отвечу
вам: оно как раз настолько «неопределенно», чтобы поме-
шать превращению науки в догму в худом смысле этого
слова, в нечто мертвое, застывшее, закостенелое, но оно
в то же время как раз настолько «определенно», чтобы
отмежеваться самым решительным и бесповоротным об-
разом от фидеизма и от агностицизма, от философского
идеализма и от софистики последователей Юма и
Канта»4.
Признание марксизмом-ленинизмом относительной
истины в процессе познания, как приближения к абсо-
лютной истине, таким образом не имеет ничего общего
с признанием идеалистической философией непозна-
ваемости мира, недостоверности человеческих знаний.
Относительная истина — не антипод, не противополож-
ность абсолютной истины, а ступень к ее достижению, она
включает в себя зерно абсолютной истины и является
сама относительной истиной не в том смысле, что она
означает лишь вероятное, а не достоверное знание,
а в том смысле, что она означает достоверное, но не пол-
ное, не исчерпывающее знание. Учение марксизма-лени-
низма об относительной и абсолютной истине является
незыблемым основанием для утверждения о достовер-
ности наших знаний и направлено против догматизма и
метафизики, с одной стороны, и против агностицизма —
с другой. Различение относительной и абсолютной истины
1 В. И. Ленин. Философские тетради, 1947, стр. 154.
2 Там же, стр. 174.
’ В. И. Л е н и н. Соч., т. 14, стр. 123.
4 Там же.
70
устраняет возможность метафизического подхода к позна-
нию, к превращению научных положений в догмы. Но
различение относительной и абсолютной истины также
подрывает основы у всяких идеалистических, агности-
цистских утверждений о непознаваемости действитель-
ности, о недостоверности наших знаний, о невозможности
достигнуть истинного знания и о доступности для чело-
века лишь знания вероятного.
Маркоистско-ленинское учение об абсолютной и отно-
сительной истине, устраняя метафизическое представле-
ние об истине, как о чем-то неизменном, окостенелом,
никогда не стирало грани между истиной и ложью, а, на-
оборот, только оно и могло установить эту грань. Отно-
сительная истина относительна, но она — истина, т. е.
представляет собой соответствие, хотя и неполное, мысли
о предмете — самому предмету. Если же такого соответ-
ствия нет— это не относительная истина, а безотноси-
тельное, безусловное заблуждение, ложь.
Таким образом, различение понятий абсолютной и
относительной истины является необходимым в отношении
познания действительности, которое представляет собою
непрерывно развивающийся процесс все большего и боль-
шего расширения и углубления знаний, познания все но-
вых и новых сторон, свойств и связей предметов, явлений
действительности. Абсолютная истина и относительная
истина — это не разные виды объективной истины и их
нельзя метафизически противополагать друг другу.
В. И. Ленин указывал, что «для диалектического мате-
риализма не существует непереходимой грани между от-
носительной и абсолютной истиной» Г Нельзя думать, что
объективная истина — это что-то отличное от абсолютной
истины. Из ряда положений В. И. Ленина очень ясно
видно, что объективная истина и есть абсолютная истинаJ
Ленин пишет: «Господство над природой, проявляю-
щее себя в практике человечества, есть результат объ-
ективно-верного отражения в голове человека явлений и
процессов природы, есть доказательство того, что это от-
ражение (в пределах того, что показывает нам практика)
есть объективная, абсолютная, вечная истина» 1 2. Из этих
1 В. И. Ленин. Соч., т. 14, стр. 123.
2 Там же, стр. 177.
71
слов совершенно ясно, что объективная истина — это
абсолютная истина, а не что-либо иное. Это положение
подтверждается и другими, вышеприведенными словами
Ленина: «С точки зрения современного материализма,
т. е. марксизма, исторически условны пределы прибли-
жения наших знаний к объективной, абсолютной истине,
но безусловно существование этой истины, безусловно то,
что мы приближаемся к ней»1. Относительная истина —
это не другой вид объективной истины, она является
объективной истиной именно потому, что в ней есть ча-
стица, крупица, зерно абсолютной истины.
Возможно ли признание абсолютной истиной тех или
иных наших знаний, положений, утверждений о различ-
ных явлениях, предметах, фактах? Конечно, возможно,
когда задача познания в данной конкретной постановке
вопроса заключается не во все большем и большем про-
никновении в сущность вещей, явлений в их закономер-
ностях и связях, а в установлении определенного положе-
ния, факта, состояния, события. В этих случаях
объективная истина заключается в соответствии мысли
о факте, предмете, самому этому факту, предмету, и если
то, что утверждается о факте, предмете, вполне соответ-
ствует действительности — это есть объективная, абсо-
лютная истина.
В «Анти-Дюринге» Энгельс писал, что существуют
истины настолько твердо установленные, что всякое
сомнение в них равнозначно сумасшествию. Таковы
истины: сумма углов треугольника равна двум прямым,
Париж находится во Франции, человек без пищи умирает
с голоду, люди в обществе не могут жить не трудясь,
люди до сих пор делились большей частью на господ-
ствующих и подчиненных, Наполеон умер 5 мая 1821 г.
и т. д.2. Энгельс указывает, что подобные истины можно
назвать вечными, окончательными, если «... применять
большие слова к весьма простым вещам...» (gewaltige
Worte auf sehr einfache Dinge anzuwenden)3. Подобные
1 В. И. Ленин. Соч., т. 14, стр. 123.
2 См. Ф. Энгельс. Анти-Дюринг. Госполитиздат, 1950, стр. 82
и 84.
3 Ф. Энгельс. Анти-Дюринг, Госполитиздат, 1950, стр. 82.
Engels, Herrn Dflhring. Umwalzung der Wissenschaft. Al—L.
1934, S. 74.
72
вечные истины Энгельс называет «плоскостями и общими
местами худшего сорта» (Plattheiten und Gemeinplatze
der argsten Art) Подобных «плоскостей» существует
много, они общеизвестны, с ними мы встречаемся на
каждом шагу. Но это все же истины, объективные,
абсолютные истины. Говоря о такой истине, как то, что
Наполеон умер 5 мая 1821 г., В. И. Ленин указывал,
что «считать эту истину опровержимой в будущем не-
лепо»* 2 3. Когда «эмпириомонист» Богданов заявил, что
подобные «плоскости» вообще нельзя назвать истинами,
то В. И. Ленин очень резко опроверг это утверждение и
разъяснил смысл иронического выражения Энгельса
о плоскостях и общих местах: «Дюринг направо, налево,
по сложнейшим вопросам науки вообще и исторической
науки в частности, бросал словами: последняя, оконча-
тельная, вечная истина. Энгельс его высмеял: конечно,—
отвечал он, — вечные истины есть, но неумно употреблять
большие слова (gewaltige Worte) относительно простых
вещей»8.
В тех случаях, когда задача познания состоит в том,
чтобы установить отдельное событие, отдельный факт
в условиях определенного места и времени, если это со-
бытие, этот факт установлены правильно, точно в соответ-
ствии с действительностью — это есть объективная, абсо-
лютная истина. Именно потому, что задача познания
в данном случае заключается только в установлении дан-
ного события, факта, достигнутая истина, будучи объ-
ективной, абсолютной истиной, тем самым лишается того
характера банальности, плоскости, который она неиз-
бежно приобретает, если к установлению таких истин
свести весь процесс научного познания многообразной и
развивающейся действительности. Но в своей области эти
истины имеют громадное значение.
Абсолютной истиной может быть не только утвержде-
ние об отдельном факте, событии, но и то или иное общее
положение, если суть этого положения состоит не в том,
* Engels. Herrn Eugen Duhring u. s. w., S. 76. Plattheit
Лепин переводил буквально — «плоскость» (Соч., т. 14, стр. ПУ-
120). В русском издании Анти-Дюринга Plattheit переведено как
«банальность» (стр. 84).
2 В. И. Ленин. Соч., т. 14, стр. 119.
3 Там же, стр. 120.
73
чтобы дать исчерпывающее знание о соответствующих
явлениях, а установить определенное их свойство, состоя-
ние, отношение. В этом смысле такие истины, как: «про-
странство и время суть формы существования материи»,
«право принадлежит к надстройке в обществе» — это
истины абсолютные.
5
Какие выводы следует сделать из положений маркси-
стско-ленинской теории познания для рассматриваемой
нами проблемы материальной истины в уголовном про-
цессе?
Прежде всего следует сделать тот вывод, что мате-
риальная истина есть объективная истина.
Этот вывод — об объективности материальной исти-
ны — является совершенно несомненным, иначе мате-
риальная истина вообще не была бы истиной.
Далее из учения марксизма-ленинизма об истинности
наших знаний следует вывод о доступности материальной
истины для судей, разрешающих уголовное дело. Этот
вывод также является несомненным. Действительно, если
истина доступна человеческому познанию в естественных
и общественных науках, в отношении сложных законо-
мерностей развития природы и общества, почему же она
недоступна для суда, в отношении определенного, кон-
кретного факта, события, преступления, имевшего место
в определенном месте и в определенное время? Речь мо-
жет идти только о трудностях практического свойства
в отыскании истины по отдельным уголовным делам, но
никак не о ее недоступности, непознаваемости и т. п.
Иногда указывается на наличие некоторых специфических
условий, в которых происходит обнаружение материаль-
ной истины в деятельности следствия и суда —ограничен-
ные законом сроки расследования, пользование только
юридически оформленными доказательствами и др. Но
для юриста должно быть совершенно ясным, что подоб-
ные специфические условия и требования не только не
препятствуют обнаружению материальной истины, но,
наоборот, являются гарантией ее обнаружения.
Остается последний вопрос — можно ли материальную
истину, устанавливаемую по уголовному делу, определить
как абсолютную истину или это относительная истина.
74
Мы полагаем, что поскольку материальная истина есть
объективная истина — она есть истина абсолютная, если
приговор суда полно и точно соответствует действитель-
ности, устанавливает факты так, как они в действитель-
ности произошли. Материальная истина в уголовном
процессе означает, что судом правильно, в соответствии
с действительностью установлено событие преступления
и совершившее его лицо. То, что суд устанавливает в
приговоре, должно быть абсолютно верно, должно не
вызывать сомнений в своей истинности.
Действительно, если суд правильно разрешил уго-
ловное дело, признал обвиняемого виновным в соверше-
нии того преступления, которое обвиняемый действи-
тельно совершил, — почему это не абсолютная истина?
Именно такой она и является.
Против утверждения, что суд должен устанавливать
в приговоре абсолютную истину, иногда выдвигают то
возражение, что в приговоре не могут быть установлены
с исчерпывающей полнотой абсолютно все, даже мельчай-
шие детали преступления. Возражение это неоснова-
тельно. Абсолютно всех деталей исследуемого события
суд и не должен устанавливать, так как они не имеют
значения для дела. Те же факты и обстоятельства, ко-
торые имеют существенное значение для дела, должны
быть установлены совершенно точно, в соответствии
с действительностью, так как без этого дело не может
быть правильно разрешено. Абсолютно все о событии,
являющемся преступлением, и о совершившем его лице,
суд вовсе не должен устанавливать, но то, что суд должен
установить для правильного разрешения дела, т. е. совер-
шено ли преступление, какое именно, совершил ли его
обвиняемый, — это должно быть установлено абсолютно
верно. Возможно, далее, что по тому или другому делу
те или иные факты преступных действий не удалось об-
наружить, раскрыть. Например, возможно, что по тому
или иному делу удалось обнаружить не все факты пре-
ступлений, совершенные обвиняемым, или не удалось
обнаружить некоторых соучастников преступления. Это
означает, что в отношении таких необнаруженных фактов
и лиц не удалось установить истину, но это вовсе не
означает, что в части тех фактов и лиц, в отношении ко-
торых вынесен приговор суда, достигнута лишь относи-
75
тельная истина. Те факты, которые обнаружены, исследо-
ваны и которые суд устанавливает приговором, должны
быть установлены абсолютно правильно, иначе приговор
будет необоснован.
В нашей юридической литературе было высказано
мнение, что материальная истина в уголовном процессе —
это относительная истина. Эта точка зрения неверна и
следование ей приводит ее сторонников к совершенно не-
приемлемым выводам.
Решительно высказывается за признание материаль-
ной истины относительной истиной В. С. Тадевосян Та-
девосян пишет: «Обстоятельства многих исследуемых дел
и результаты работы следователей, прокуроров, судей и
оказывающих «им помощь в достижении материальной
истины экспертов и других лиц, далеко не всегда дают
возможность установить истину в полном ее соответствии
с действительностью».
«Следует ли отсюда, что, разрешая дело и не имея
возможности установить абсолютную истину, суд должен
считать ложью, заблуждением все то, что им установ-
лено как максимальное приближение к истине, как ма-
ксимальная вероятность события?»1 2 — спрашивает автор
и отвечает отрицательно.
Таким образом, Тадевосян утверждает, что мате-
риальной истиной может быть «максимальное приближе-
ние к истине», «максимальная вероятность события». Но
ведь классики марксизма-ленинизма говорят об относи-
тельной истине как о приближении к абсолютной истине
только в том смысле, что она неполна, не исчерпывает
знания о предмете, не охватывает всех его свойств,
а никак не в том смысле, что она устанавливает лишь
вероятность существования предмета или вероятность
принадлежности ему тех или иных свойств. Относитель-
ная истина—это не вероятное, а достоверное, хотя и не-
полное знание о предмете. А если наше знание о пред-
1 В. С. Тадевосян. К вопросу об установлении материаль-
ной истины в советском процессе. «Советское государство и право»,
1948, № 6. Статья т. Тадевосяна посвящена критике моей книги
«Учение о материальной истине в уголовном процессе». Изд-во АН
СССР, М.-Л., 1947.
2 В. С. Тадевосян. Указ, статья, стр. 66. Курсив мой. —
М. С.
76
мете не достоверно, а лишь вероятно — это не только не
абсолютная, но и не относительная истина, а просто гипо-
теза, догадка, предположение Тов. Тадевосян относи-
тельность устанавливаемой судом истины истолковывает
как вероятность того, что утверждает суд в приговоре, тем
самым он по сути дела лишает материальную истину
значения даже относительной истины. Это видно из сле-
дующих его слов: «Добросовестные судьи обычно не счи-
тают, что установленная ими истина является абсолют-
ной, а те из них, которые внутренне убеждены в этом,
нередко заблуждаются, как и всякий исследователь»1.
Абсолютно неверно утверждение автора, что добро-
совестные судьи выносят приговор, не будучи убежден-
ными в его истинности; добросовестные судьи так никогда
не поступают, они выносят приговор, присуждающий под-
судимого к наказанию, только тогда, когда убеждены
в виновности подсудимого, когда считают свой вывод
о виновности подсудимого истинным. Верно то, что судья,
будучи убежден в виновности подсудимого, может заблу-
ждаться, но в этих случаях имеет место не относительная
истина, а заблуждение, ошибка, которая не делается
истиной от того, что судья убежден, что это истина.
Ошибка Тадевосяна заключается в том, что он отожде-
ствляет понятие относительной истины с вероятностью,
предположением, даже заблуждением. Но относительная
истина — это объективная истина, только неполная, это
истина, а не вероятность, тем более не заблуждение, не
ошибка.
Точка зрения В. С. Тадевосяна была подвергнута
резкой критике академиком А. Я. Вышинским в третьем
издании его труда «Теория судебных доказательств в со-
ветском праве» (1950).
Рассматривая точку зрения, согласно которой суд мо-
жет установить в приговоре не абсолютную истину,
а лишь некоторое приближение к ней, и вывод суда не
может претендовать на такую точность, как «дважды
два — четыре» (Тадевосян), А. Я. Вышинский пишет
о сторонниках этого взгляда: «Отстаивая эту свою точку
зрения, они не замечают, видимо, что смешивают разные
понятия и говорят о разных вещах: допущение ошибки
1 В. С. Тадевосян. Указ, статья, стр. 68.
77
ё Исследовании действительности йе означает невозмож-
ности познания действительности в ее подлинном, я бы
сказал, абсолютном значении. Отстаивая свою точку
зрения, они готовы довольствоваться менее точными
фактами, чем, например, тот факт, что дважды два —
четыре, думая, видимо, что судья может допустить на этот
счет такой либерализм, как объявить, что дважды два —
пять или даже, подобно Пигасову, тургеневскому герою,
что дважды два — стеариновая свечка. Они растерянно
при этом восклицают: как же быть суду в таких случаях,
когда при всей своей активности и добросовестности
в поисках истины суду все же не удалось установить
абсолютную истину, а он установил лишь наибольшее
приближение к ней?! Странная постановка вопроса! Если
суд только приблизился к истине, но не установил истины
в данном судебном деле, то о каком же правильном,
справедливом судебном решении может быть речь! В та-
ком случае и об относительной истине нельзя говорить,
так как вообще не найдена истина! Приближение
к истине не есть истина. В судебном деле с такими при-
ближенными «истинами» невозможно прийти к какому бы
то ни было решению, особенно, связанному с судьбой
человека»
Трудно что-либо дополнить к этой аргументации.
К каким выводам приводит точка зрения В. С. Таде-
восяна об «относительности» материальной истины? Это
видно из следующих его слов:' «Политическим и практи-
ческим последствием такой теории, которая требовала бы
от суда установления всегда абсолютной истины, а в про-
тивном случае считала бы необходимым оправдание
обвиняемых, могло бы быть только ослабление органов
государства в борьбе с преступностью»1 2.
Это положение абсолютно неверно и оно находится
в противоречии с задачами социалистического правосу-
дия. В. С. Тадевосян, как видно из приведенных выше его
слов, допускает вынесение обвинительных приговоров
в отношении лиц, виновность которых не установлена
с полной достоверностью, а лишь с вероятностью, кото-
рую он без достаточных оснований отождествляет с отно-
1 А. Я. Вышинский. Теория судебных доказательств в со-
ветском праве. Госюриздат, М., 1950, стр. 199.
2 В. С. Тадевосян. Указ, статья, стр. 68.
78
Сйтельной истиной и потому лишает судебный приговор
той его базы, которая обусловливает его справедливость
и убедительность.
Про точку зрения В. С. Тадевосяна на страницах жур-
нала «Коммунист» совершенно правильно сказано: «По-
добное понимание истины в судебной практике может
привести к грубым нарушения.м социалистической закон-
ности. Такого рода теоретические рассуждения, требую-
щие отказаться от объективной достоверности судебной
истины, оправдывают субъективизм и произвол в вынесе-
нии приговоров и решений, открывают лазейки для без-
закония»
В нашей литературе была высказана и другая точка
зрения — что материальная истина в советском уголовном
процессе не есть ни абсолютная, ни относительная истина,
она просто истина или объективная истина, философское
различение понятий абсолютной истины и относительной
истины не применимо к той истине, которая исследуется и
устанавливается судом по уголовным делам1 2.
Такая точка зрения не решает вопрос, а просто обхо-
дит его. Поскольку сторонники этой точки зрения при-
знают, что материальная истина есть объективная истина,
они тем самым распространяют на материальную истину
гносеологическую концепцию истины, а, сделав это,
нельзя остановиться на полпути и отказаться от рас-
смотрения материальной истины с точки зрения ее абсо-
лютного или относительного характера. А если так, нет
никаких оснований — ни теоретических, ни практиче-
ских — без колебаний, твердо и решительно сделать вы-
вод: истина, к которой стремится и которую должен уста-
новить советский суд по уголовному делу, есть истина
абсолютная; суд в отдельном случае может ошибиться,
в этом случае не будет достигнута истина, а будет иметь
место заблуждение, неправильный приговор; но советское
социалистическое правосудие удовлетворяется лишь до-
стижением объективной, абсолютной истины3.
1 П. Федосеев. Значение марксистско-ленинской теории по-
знания для общественных наук. «Коммунист», 1955, № 8, стр. 34.
2 См. А. Р и в л и н. Указ. соч.
3 Правильно говорит польский философ Адам Шафф: «Учение
о материальной истине гласит, что приговор справедлив только
79
6
Марксизм-ленинизм учит, что критерием истинности
наших знаний является практика. Практикой проверяется
соответствие действительности наших знаний, истинность
теорий, взглядов, мыслей, суждений. В. И. Ленин писал:
«... вне нас существуют вещи. Наши восприятия и пред-
ставления— образы их. Проверка этих образов, отделе-
ние истинных от ложных дается практикой» >. «Для ма-
териалиста «успех» человеческой практики доказывает
соответствие наших представлений с объективной приро-
дой вещей, которые мы воспринимаем»2.
Именно практика дает возможность отличать истин-
ные теории, суждения, представления от ложных. Под
практикой марксизм-ленинизм понимает прежде всего
общественно-производственную деятельность людей,
а также другие формы деятельности — политическую дея-
тельность, научные исследования и т. д. Является ли
практика критерием истинности выводов следствия и суда
об обстоятельствах уголовного дела, дающим возмож-
ность отличить материальную истину от ошибки, заблу-
ждения? Несомненно является — в том смысле, что сама
практическая деятельность органов следствия, прокура-
туры и суда, успешность их борьбы с преступностью,
строжайшее соблюдение ими законов, тщательность ис- * В
в том случае, если он основан на установлении соответствующих
объективных фактов. Следовательно, суд должен стремиться
к объективной констатации фактов, и идеалом такой констатации
и является объективная и абсолютная истина. Ибо установление
фактов, имевших место в прошлом, может — как это выясняется
в ходе дальнейшего изложения — иметь характер абсолютной
истины» («Некоторые проблемы марксистско-ленинской теории
истины», пер. с польск. ИЛ, М., 1953, стр. 82).
В дальнейшем изложении автор, подробно рассматривая соот-
ношение абсолютной и относительной истины в процессе познания,
указывает, что если предметом познания является какой-то фраг-
мент действительности, некоторая ее сторона, то «суждение о таком
ограниченном предмете может его отразить совершенно точно, бла-
годаря чему оно станет абсолютной истиной...» (стр. 168). Автор
правильно утверждает, что «отдельные суждения могут быть абсо-
лютно истинными...» (стр. 168), что «познание в отдельных пунк-
тах может достигнуть уровня абсолютной истины...» (стр. 169).
1 В. И. Ленин. Соч., т. 14, стр. 97.
2 Там же, стр. 127. Слово «успех» дано Лениным в кавычках,
как взятое из приведенной им в другом месте цитаты из Энгельса.
80
следования обстоятельств разрешаемых уголовных дел,
всесторонность проверки доказательств, применение на-
учно-технических методов расследования уголовных дел,
и более того, весь общественный, политический и житей-
ский опыт советских следователей, прокуроров и судей —
именно это обеспечивает обнаружение по делу мате-
риальной истины и именно это доказывает, что по
уголовным делам выводы следствия и суда истинны, соот-
ветствуют действительности.
Но, разумеется, критерий практики ни в коем случае
не следует понимать упрощенно. В. И. Ленин указывал,
что «критерий практики никогда не может по самой сути
дела подтвердить или опровергнуть полностью какого бы
то ни было человеческого представления»1.
В области судебной деятельности применение крите-
рия практики для отделения истинных выводов от ложных
имеет свои специфические черты, отличающие эту дея-
тельность от научного исследования в области естество-
знания.
Если ученый утверждает существование какого-либо
закона природы, он может удостовериться в этом сам
и убедить других посредством опытов, вызывая соответ-
ствующие явления природы, разъединяя и соединяя хи-
мические элементы, вновь и вновь проверяя причины
возникновения того или иного явления или вытекающие
из него следствия и т. п. Проверка опытом, практикой
в различных формах имеет место в промышленности,
в хозяйственной деятельности и т. д.
Но когда суд исследует обстоятельства отдельного уго-
ловного дела и устанавливает наличие (или отсутствие)
события преступления и виновность (или невиновность) об-
виняемого, он лишен возможности посредством опыта,
эксперимента проверить истинность своих утверждений,
выводов: нельзя повторить преступление, чтобы проверить,
было ли оно и каким именно образом совершено. Мы не
можем воспроизвести преступление для того, чтобы убе-
диться, что оно нами было правильно познано, не можем
повторить Совершение тех или иных действий участников
преступления, чтобы проверить правильность принятой по
делу версии. То, что называется «следственным экспери-
1 В. И. Ленин. Соч., т. 14, стр. 130.
6 М. С. Строгович
81
ментом», т. с. искусственным воспроизведением обстоя-
тельств какого-либо события для проверки показаний
свидетеля или обвиняемого, в некоторых случаях дает
возможность объективной проверки исследуемого факта
(например, мог ли свидетель видеть такое-то событие,
слышать такие-то слова, можно ли с такого-то места
попасть из ружья в определенную цель и т. д.). Но такой
опытный, экспериментальный способ проверки применим
лишь в очень ограниченных пределах и касается лишь
отдельных обстоятельств дела; к тому же достоверный
результат может получиться лишь в отрицательном отно-
шении (нельзя слышать, видеть, нельзя попасть в цель),
в смысле же положительном этот эксперимент может дать
лишь более или менее вероятное предположение (можно
видеть, слышать, можно попасть в цель, но не то, что
данное лицо действительно видело, слышало, попало
в цель и т. д.). Так что «следственный эксперимент», как
частный прием следствия, не меняет общего положения,
что экспериментальным путем суд не может проверить
истинность существования подлежащих установлению
фактов, не может убедиться в том, действительно ли об-
наружена материальная истина. Поэтому критерий прак-
тики, сохраняя все свое значение в вопросах установле-
ния материальной истины по уголовному делу, заклю-
чается не в воспроизведении явления, не в эксперименте,
а прежде всего и главным образом в самом исследова-
нии обстоятельств дела, в • тщательной и всесторонней
проверке всех доказательств, в конструировании и про-
верке всех возможных по данному делу версий, всех
возможных объяснений исследуемого факта, в использо-
вании и применении при расследовании и разрешении
уголовных дел всего опыта, накопленного органами след-
ствия, прокуратурой и судом в области борьбы с пре-
ступлениями, и всех достижений естественных и техниче-
ских наук, внедряемых в следственную работу.
Глава 1П
О ВЕРОЯТНОСТИ И ДОСТОВЕРНОСТИ
1
Как мы пытались показать в предыдущем изложении,
истина доступна для суда, может быть им познана и
никаких гносеологических препятствий для ее достиже-
ния не существует, имеются лишь практические труд-
ности. Это положение находит выражение в том, что вы-
воды суда, установленные в приговоре факты и обстоя-
тельства должны быть достоверны, что основанием при-
говора должна быть достоверность утверждаемых судом (
фактов и обстоятельств, относящихся к событию преступ-
ления и виновности обвиняемого. Возможна ли такая до-
стоверность? Этот вопрос может показаться праздным.
Разумеется, суд может вынести приговор лишь тогда,
когда исследуемые по делу факты установлены с досто-
верностью. Но устанавливаемые судом факты в процессе
их исследования представляются сперва лишь более или
менее вероятными и лишь в результате их исследования
эта вероятность превращается в достоверность. Отсюда —
проблема соотношения вероятности и достоверности фак-
тов, подлежащих исследованию и установлению судом по
рассматриваемому им делу.
Практически вопрос стоит таким образом. Суд иссле-
дует обстоятельства события, относящегося к прошлому,
ему необходимо удостовериться в том, произошло ли это
событие, было ли совершено преступление, кто его совер-
шил и несет за него ответственность. Исследуемое и под-
лежащее установлению событие относится к прошлому, и
S3	6*
суд лишен возможности его воспринять непосредственно.
От этого события сохранились некоторые следы — в со-
знании людей (показания свидетелей и обвиняемого), на
материальных предметах (вещественные доказательства).
По этим следам надо восстановить данное событие, уста-
новить его участников. Эти обстоятельства могут казаться
более или менее вероятными в зависимости от тех доказа-
тельств, которыми располагает суд.
По делу могут быть собраны такие доказательства,
которые делают очень вероятным, что преступление со-
вершилось в действительности и совершило его данное
лицо; но могут быть доказательства и более слабые,
вследствие чего вероятность как самого совершения пре-
ступления, так и виновности обвиняемого может быть
значительно меньшей. Могут быть доказательства, кото-
рые делают как событие преступления, так и виновность
обвиняемого очевидными, несомненными, но могут быть
и такие доказательства, которые делают и то и другое
маловероятным. Обстоятельства дела могут быть сложны,
запутаны, собранные по делу доказательства противоре-
чивы, исследованные по делу факты могут допускать раз-
личное их объяснение. Что же требуется для того, чтобы
суд мог окончательно разрешить дело и чтобы его вывод
означал действительное обнаружение по делу материаль-
ной истины? Очевидно — достоверность, т. е. верность,
истинность тех фактов и обстоятельств, которые состав-
ляют предмет доказывания по делу. Производство по уго-
ловному делу часто начинается с более или менее высо-
кой степени вероятности того, что совершено преступле-
ние и совершило его данное лицо, но окончательное раз-
решение дела, окончательный приговор, признающий под-
судимого виновным, может быть постановлен лишь тогда,
когда вероятность превратилась в достоверность.
Чем же вообще отличаются друг от друга вероятность
и достоверность? Вероятность — это та или иная степень
возможности наступления определенного события, возник-
новения определенного предмета. Эта возможность зависит
от различных объективных условий, от действия различ-
ных закономерностей, которые можно учесть, учитывая
при этом также элемент случайности при наступлении
различных событий. На этом основан научный прогноз, |
на этом же основана математическая теория вероят-
84
ностей. Но при расследовании и разрешении уголовного
дела вопрос о вероятности ставится в иной плоскости,
здесь вероятность относится к событию прошлого, к пре-
ступлению, которое было совершено или не было со-
вершено. Если речь вдет об установлении события прош-
лого, то данное событие в прошлом либо было, либо его
не было. Ведь прошлое так называется именно потому,
что оно «прошло», закончилось. Оно не поддается измене-
нию, оно может быть познано лишь таким, каким оно
было. Изменяться может наша оценка прошлого собы-
тия, наше отношение к нему, но не само это событие.
Поэтому вероятность в этом случае означает лишь
то, что относительно прошлого события наши знания
недостаточны, мы не располагаем необходимыми сведе-
ниями для того, чтобы с достоверностью установить, было
или не было это событие в действительности, а потому
наши утверждения относительно этого события будут
только приблизительными, проблематичными, вероят-
ными, но не достоверными. Понятие вероятности в этом
случае означает лишь гипотезу, предположение, догадку.
Когда мы рассматриваем основания судебного решения,
то событие, которое исследуется судом и должно быть
им установлено, т. е. событие преступления, уже произо-
шло (или не произошло), и суду приходится решать,
произошло ли событие преступления или не произошло,
совершил ли это преступление обвиняемый или не совер-
шил и т. д. Вероятность здесь означает лишь то, что
у следствия и суда еще нет достаточных доказательств,
которые могли бы установить с достоверностью факт пре-
ступления и совершение его обвиняемым, вследствие чего,
как бы ни была высока вероятность этого, остается и
вероятность обратного, т. е. того, что преступление не
произошло, обвиняемый его не совершил. Вероятность
виновности обвиняемого может быть очень высока, в дей-
ствительности же обвиняемый не виновен; вероятность
виновности обвиняемого может быть очень низка, в дей-
ствительности же обвиняемый виновен. Все зависит от
того, какие доказательства по делу удалось получить
следствию и суду. Раз речь идет о действиях и фактах,
имевших место в прошлом, вероятность самой высокой
степени может быть так же далека от истины, как и ве-
роятность самой низкой степени.
85
Таким образом, утверждение о вероятности события
преступления и о совершении его обвиняемым есть не что
иное, как предположение, гипотеза. Эта гипотеза может
быть более или менее вероятной, она может быть даже
в очень высокой степени вероятной, но как бы ни была
высока степень ее вероятности — она все же остается ги-
потезой, предположением. Предположение, вероятное
в самой высокой степени, не перестает быть предположе-
нием, а потому не исключена возможность того, что
истинным является не то, что предположено, а совсем иное,
иногда прямо противоположное. Поэтому вынесение при-
говора на основании того, что совершение преступ-
ления обвиняемым является вероятным в высокой сте-
пени, означает не что иное, как обоснование приговора
на предположениях, а не на твердо установленных
фактах 1.
Иной, совершенно отличной от вероятности, является
достоверность. Достоверность — это то же самое, что
истинность. То, что достоверно, то и является истинным,
так как находится в соответствии с действительностью.
Следовательно, материальная истина означает достовер-
ность выводов следствия и суда, их утверждений о со-
вершении преступления привлеченным к уголовной ответ-
ственности лицом. А отсюда следует, что достоверность
и вероятность различны по существу, что вероятность не
может быть основанием судебного приговора. Если бы мы
стали на точку зрения вероятности как основания при-
говора, то какие бы оговорки мы ни делали относительно
того, что степень вероятности должна быть очень высо-
кой, мы неизбежно оказались бы на опасном пути гада-
ний, предположений. Именно поэтому, когда мы требуем,
1 По одному делу, решенному много лет назад, в обвинитель-
ном приговоре суда было сказано, что «суд считает обвинение до-
казанным на 99%». Приговор был отменен как незаконный, необос-
нованный. Ясно, что если виновность доказана «на 99%», то «на
1%> она йе доказана, и может получиться, что истина падает
именно на этот один процент.
Разумеется, нелепость этой формулировки заключается прежде
всего в том, что суд попытался выразить степень вероятности ви-
новности обвиняемого в процентах. Но дело обстояло бы не лучше,
если бы суд и без указания процентов вынес приговор на основа-
нии лишь того, что вероятность виновности очень высока, а неви-
новности — очень низка.
чтобы основанием приговора была достоверность выводов
суда об обстоятельствах рассматриваемого дела, мы эту
достоверность не можем сводить к вероятности, хотя бы
и в высокой степени. Разница между достоверностью
и вероятностью не только количественная, но и каче-
ственная.
Разумеется, при исследовании обстоятельств уголов-
ного дела нельзя отказываться от учета вероятности
события преступления и виновности того или иного лица.
Уголовное дело возбуждается именно потому, что пред-
ставляется вероятным, что совершено преступление, хотя
в момент возбуждения дела еще неизвестно с достовер-
ностью, что так и было в действительности, и дальнейшее
следствие должно проверить указания на совершение
преступления. При расследовании дела следователь на-
правляет следственные действия на собирание улик в от-
ношении того или иного лица в случаях, когда обстоя-
тельства дела указывают на вероятность совершения
этого преступления данным лицом, хотя с достоверностью
это неизвестно и дело в дальнейшем может закончиться
прекращением или оправдательным приговором. Следо-
ватель принимает решение произвести обыск в опреде-
ленном помещении и у определенного лица именно в силу
вероятности, что в этом помещении и у этого лица нахо-
дятся предметы, бывшие орудием преступления, или
объектом преступного посягательства или сохранившие
следы преступления, хотя обыск может и не подтвердить
этого. Во всех приведенных случаях вполне закономерно
исходить из вероятности того или иного обстоятельства1.
Но во всех этих случаях вероятность означает лишь опре-
деленное предположение, которое будет проверяться и
в случае неподтверждения будет отвергнуто. Если бы,
например, следователь не определял вероятности различ-
ных событий и фактов, было бы невозможным самое ве-
дение следствия, так как было бы неизвестно, что именно
1 Соображения вероятности иногда имеют значение и при из-
брании следователем меры пресечения: согласно ст. 147 УПК
РСФСР при решении вопроса о мере пресечения следователь на-
ряду с другими обстоятельствами должен принимать во внимание
«вероятность возможного со стороны обвиняемого уклонения от
следствия и суда или препятствования раскрытию истины...».
87
и как именно надо расследовать. Если не исходить из
того, что тот или иной факт, событие, деяние являются
вероятными, не было бы известно, где следует искать
истину. Но значение вероятности ограничивается лишь
тем, что она указывает путь, направление исследования
дела, сама же по себе она не дает никаких оснований для
категорических утверждений о существовании или несу-
ществовании исследуемого факта. Вероятность указы-
вает путь расследования, но не предрешает его резуль-
татов. В этом смысле вероятность имеет полное право
на существование в процессе искания, обнаружения ма-
териальной истины. Но и при таком понимании значе-
ния вероятности в следственной и судебной практике не-
обходимо учитывать очень серьезную опасность, которая
может проистекать из того, что исследованию подвер-
гаются лишь факты, кажущиеся наиболее вероятными.
В ряде случаев то, что казалось вероятным в очень вы-
сокой степени, может оказаться ложным, а достоверным,
истинным окажется именно то, что казалось маловероят-
ным, даже совсем невероятным. Следственная и судеб-
ная практика знает случаи ошибок, допущенных именно
в силу того, что следствие и суд подвергали исследова-
нию только то, что казалось наиболее вероятным, и от-
брасывали иные возможные решения вопроса только по-
тому, что они казались маловероятными. А маловероят-
ное и оказывалось истинным.
Но при всех условиях вероятность имеет значение
лишь сигнала, вехи, указывающей путь дальнейшего
исследования, но никак не основания для окончательного
решения. Если цель процесса — установление материаль-
ной истины, то, конечно, вероятность виновности-обвиняе-
мого не может служить основанием приговора суда. Этим
основанием может быть только достоверность того, что
обвиняемый действительно виновен. Более высокая сте-
пень вероятности или более низкая ее степень при окон-
чательном решении дела значения не имеют, так как и
то и другое—только предположения, а на предположе-
ниях нельзя основывать судебный приговор и нельзя че-
ловека подвергать наказанию за то, что он вероятно со-
вершил преступление. Хорошо сказано по этому поводу
у старого русского процессуалиста Жиряева: «Преступле-
ние не вполне доказанное и не существует юридически;
88
вероятность же могла бы иметь своим последствием
разве только вероятное же, но не действительное наказа-
ние подсудимого»1.
* * *
Итак, исследование фактических обстоятельств уго-
ловного дела, во многих случаях отправляясь от вероят-
ности исследуемых фактов, стремится к достоверности
выводов об этих фактах. Материальная истина дости-
гается тогда, когда вероятность подлежащих установле-
нию фактов превращается в их достоверность. Разу-
меется, абстрактно нельзя установить каких-либо фор-
мальных признаков, по которым можно было бы всегда
безошибочно определить по любому уголовному делу,
превратилась ли вероятность в достоверность или она
еще продолжает быть вероятностью, хотя бы и достигшей
высокой степени. Решать этот вопрос суду приходится по
каждому конкретному делу, в связи со всеми его фактиче-
скими обстоятельствами. Но в общем виде можно ука-
зать следующее принципиальное положение: достоверность
исключает возможность всякого иного решения, вероят-
ность же допускает возможность иного решения.
Это положение означает следующее. При расследова-
нии и разрешении уголовного дела следствию и суду при-
ходится исследовать все возможные версии, объясняю-
щие то событие, по поводу которого ведется производство
по данному делу. Все эти версии должны быть исследо-
ваны, проверены, ни одна из них не должна быть упу-
щена, оставлена без внимания. Вывод, к которому при-
шел суд, может быть признан достоверным лишь тогда,
когда все иные возможные выводы были проверены и
оказались неосновательными, так что из всех обстоя-
тельств дела вытекает только один, единственный вывод —
именно тот, к которому пришел суд, а все иные возмож-
ные выводы—исключены. Если же какой-либо иной вывод,
отличный от того, к которому пришел суд, не исклю-
чается, в какой-то мере остается возможным — достовер-
ности нет, есть только вероятность, которая не может
служить базой судебного приговора, так как означает
лишь более или менее правдоподобное предположение.
1 А. Жир я ев. Теория улик. Дерпт, 1855, стр. 121.
89
Источником ошибок при расследовании и разрешении
уголовных дел иногда бывает «именно то обстоятельство,
что собранные по делу доказательства дают основания
лишь к предположению о виновности, к выводу, что со-
вершение обвиняемым преступления является вероятным,
но не исключают возможности и того, что обвиняемый
в действительности не виновен. Иногда такое положение
обусловливается тем, что при расследовании и разбира-
тельстве дела была упущена какая-либо возможная вер-
сия, оставшаяся тем самым не проверенной.
Судебная практика твердо устанавливает положение,
согласно которому в основе приговора не может лежать
вероятность устанавливаемых судом фактов, а необхо-
дима их достоверность, исключающая возможность иных
выводов из обстоятельств дела, чем те, к которым при-
ходит суд в своем приговоре.
Так, Верховный суд СССР постоянно и настойчиво
указывает, что обвинение не может быть основано на
предположениях. Во всех случаях, когда обнаружено,
что суд основал приговор в какой-либо его части на пред-
положениях, Верховный суд СССР отменяет приговор.
«Мотивы суда, положенные в основу обвинительного
приговора, основаны лишь на предположении суда»,—
сказано в определении Судебной коллегии по уголовным
делам Верховного суда СССР от 25 октября 1941 г. по
делу Дунаевых1.
По- аналогичным мотивам определением Судебной
коллегии по уголовным делам Верховного суда СССР от
15 мая 1946 г. отменен приговор суда по делу Стрель-
никова 2.
Определением Судебной коллегии по уголовным де-
лам Верховного суда СССР от 28 марта 1951 г. по делу
Марутова приговор суда был отменен по тем мотивам,
что «вывод суда о виновности Марутова в хищении бязи
основан не на доказательствах, а на предположении
о том, что «бязь эту кроме подсудимого Марутова похи-
тить никто не мог»».
1 «Вопросы уголовного процесса в практике Верховного суда
СССР», Юриздат, М., 1948, стр. ПО.
2 «Судебная практика Верховного суда СССР. 1946», вып. VI
(XXX), 'Юриздат. М.. 1947, стр. 23—24'.
90
Пленум Верховного суда СССР отменил определение
Судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда
СССР по делу Хачатряна, указав в своем постановлении,
что «Коллегия разрешила вопрос о виновности Хачатряна
по признаку вероятности» ’.
В определении Судебной коллегии по уголовным де-
лам Верховного суда СССР от 16 февраля 1952 г. по делу
Мухина сказано: «... обвинительный приговор в отноше-
нии Мухина вынесен не на основе материалов дела, а на
одном лишь предположении, исходя из того, что он ранее
был судим. Приговор при таких обстоятельствах подле-
жит отмене за нарушением ст. 319 УПК РСФСР».
Определением Судебной коллегии по уголовным делам
Верховного суда СССР от 13 июня 1953 г. по делу
Знаенок был отменен приговор и последующие кассаци-
онное и надзорное определения по таким основаниям:
«Судебные коллегии по уголовным делам Новосибирского
областного суда и Верховного суда РСФСР, основываясь
лишь на предположениях народного суда, указанных
в приговоре и не вытекающих из обстоятельств дела,
оставили в силе приговор без надлежащей проверки его
обоснованности».
2
Буржуазная юридическая теория в вопросе о досто-
верности и вероятности в качестве общего и бесспорного
положения выставляет трактовку достоверности как вы-
сокой степени вероятности. Все юристы, которые утвер-
ждают, что суд не может достигнуть абсолютной истины
и должен довольствоваться высокой степенью вероят-
ности, стоят именно на этой точке зрения. Некоторые
высказывания по этому поводу мы уже приводили. Очень
ясно это выражено у Глазера: «Достоверность, которой
можно достигнуть в юридической области, не отличается
от вероятности в своем существе, но лишь в степени, и
не доступна внешнему измерению; поэтому средства до-
стижения такой достоверности могут быть сравниваемы и
1 «Судебная практика Верховного суда СССР. 1944>,
вып. Ill (IX), Юриздат, М., 1944, стр. 7.
9J
измеряемы только с индивидуальной точки зрения отдель-
ных лиц»1.
Немецкий криминалист Гельвиг писал: «Если бы для
осуждения обвиняемого требовалось исключение всякой
возможности ошибок, то ни один обвинительный приговор
не мог бы быть вынесен, так как мы на каждом шагу
подвергаемся опасности впасть в ошибку, и теоретическая
возможность таких ошибок возможна при производстве
каждого из наших расследований. Если бы захотели по-
ставить предварительным условием для приговора мате-
матически точный факт, это было бы равносильно тому,
чтобы совершенно аннулировать уголовное судопроизвод-
ство» 2. Другой немецкий юрист, Альсберг, высказывается
в том же духе: «На основе данных судебного разбира-
тельства судья должен прийти к осуждению обвиняемого,
когда вероятность (Wahrscheinlichkeit) вины обвиняемого
достигла такой степени, что никакой благоразумный че-
ловек не дает места сомнению в правильности установ-
ленных фактических обстоятельств. Нельзя требовать от
судьи познания невозможности противоположного. Если
бы судья должен был выносить обвинительный приговор
только в тех случаях, когда доказательства приводят
к математически-логической достоверности, уголовная
юстиция была бы парализована»3.
Смысл этих высказываний очень ясен: от суда нельзя
требовать, чтобы он всегда осуждал и подвергал наказа-
ниям только тех лиц, которые действительно виновны
в совершении преступления, такая задача для суда была
бы непосильной — пожалуй, пришлось бы «закрыть»
суды; для того чтобы суд мог признать подсудимого
виновным, достаточно высокой степени вероятности того,
что подсудимый виновен, хотя возможность противопо-
ложного, т. е. его невиновности, вовсе не исключается. Не
трудно видеть, что трактовка достоверности как известной
’Юлий Глазер. Руководство по уголовному процессу,
т. I, вып. 2, СПб., 1886, стр. 9.
2 Цит. по книге Эрих Ану ш ат. Искусство раскрытия пре-
ступлений и законы логики. М., 1927, стр. 37.
3Мах Alsberg. Justizirrtum und Wiederatifnahme. В., 1913,
S. 31, 32. Слова этого юриста, кстати сказать, являвшегося адво-
катом (!), — «Уголовный судья должен сознательно принять на
себя риск ошибки», — мы уже приводили выше.
92
степени вероятности, означает не что иное, как практиче-
ское допущение ошибочных осуждений; из этой концеп-
ции вытекает именно данный вывод, даже более того, эта
концепция специально придумана для практических целей.
Эти практические цели, преследуемые буржуазными юри-
стами, состоят именно в том, чтобы обосновать неизбеж-
ность, необходимость и законность судебных ошибок,
осуждение невиновных людей. Нетрудно увидеть и то,
что такая концепция в корне отрицает принцип матери-
альной истины, сколько бы он ни декларировался бур-
жуазными юристами.
Буржуазные юристы отождествляют достоверность
с «высокой степенью» вероятности. Значит, не всякая ве-
роятность равнозначна достоверности, а лишь ее «высо-
кая степень». Но что такое «высокая степень», какая
именно степень является высокой, а какая не высокой,
как определить эту степень при решении вопроса о ви-
новности по конкретному уголовному делу — этого бур-
жуазные юристы не определяют и определить, конечно, не
могут, решение предоставляется усмотрению, произволу
судей. В этом и заключается практический смысл подоб-
ной концепции. Но прямо такого вывода буржуазные
юристы, конечно, не формулируют, так как тогда все эти
рассуждения потеряли бы всякую «теоретичность», вся-
кую наукообразность. Действительно, какая же это тео-
рия— даже в буржуазном ее понимании — решать по
усмотрению, по своему произволу? Значит, какой-то
критерий, позволяющий определять ту степень вероят-
ности, которая приравнивается к достоверности, указать
все же нужно. Тогда на сцену появляется критерий такого
рода: «Согласие с обыкновенным ходом вещей».
Означает это следующее: если вероятность того, что
обвиняемый виновен, согласуется с тем, что бывает
обыкновенно, а вероятность того, что он невиновен, про-
тиворечит тому, что бывает обыкновенно, — это и есть та
степень вероятности, которая равнозначна достоверности
и поэтому может служить основанием приговора суда.
Этот критерий «обычного хода вещей» издавна привился
в буржуазной процессуальной науке, куда он перешел из
инквизиционного процесса. Еще старый прусский уго-
ловно-процессуальный кодекс 1805 г. в § 393 устанавли-
вал следующее положение: «Судья имеет достаточную
93
уверенность, если для истинности какого-либо обстоя-
тельства имеются вполне убедительные основания и по
обычному ходу вещей немыслимо значительное основание
для противоположного» Подобная концепция, вырабо-
танная старыми юристами, оказалась весьма удобной и
устраивающей, поэтому такой же точки зрения придер-
живаются в основном и современные буржуазные юристы.
Так, в вышедшей в 1947 г. книге французского юриста
Торфа «Оценка доказательств в суде» автор, сведя до-
стоверность, достижимую для суда, к высокой степени
вероятности, приходит к выводу, что суд должен считать
доказательства достаточными в тех случаях, когда иной
вывод, т. е. вывод, отрицающий виновность обвиняемого,
противоречил бы «нормальному ходу вещей» (au cours
normal des evenements)
Таким образом, суд должен признать обвиняемого ви-
новным, когда такой вывод соответствует обычному ходу
вещей, а обратный вывод этому обычному ходу вещей
противоречит. Но что такое этот обычный (или нормаль-
ный) ход вещей, какое содержание следует вложить в это
крайне неопределенное понятие, буржуазные авторы не
определяют, здесь опять-таки все сводится к усмотрению
судей. Эта апелляция к «обычному ходу вещей» в бур-
жуазном уголовном процессе представляет собой очень
опасный трюк: по видимости вводится критерий объ-
ективного порядка (обычный ход вещей), а в действи-
тельности узаконяется судебный произвол. Кто же может
запретить буржуазным судьям считать все данные, при-
водимые обвиняемым в свою защиту, противоречащими
«обычному ходу вещей», если этот обвиняемый представ-
ляется элементом опасным, нежелательным для правящих
кругов буржуазии? Этот «обычный ход вещей» служил
постоянным прикрытием для всех неправосудных при-
говоров, которые буржуазный суд обрушивал на голову
неугодных буржуазии лиц. Но и в тех делах, в которых
нет прямой подстроенности обвинения, этот «обычный ход
вещей» практически означает разрешение дел по трафа-
1	§ 393. Preuss. Criminalordnung. См. Mittermaier. Die
Lehre vom Beweise. Darmstadt. 1834, S. 74.
2	Francois Gorphe. (-’Appreciation des preuves en Justice.
Essai d’une methode technique. Paris. 1947, p. 470, 471.
94
рету, по стандарту, бездушно и формально, несправед-
ливо и неправосудно: человек в действительности может
быть невиновен, но если обстоятельства дела сложились
так, что из обычного хода вещей вытекает вывод о его
вероятной виновности — его и следует признать винов-
ным
, * * *
Поскольку достоверность трактуется буржуазными
юристами как вероятность, понятие достоверности неиз-
бежно получает субъективный смысл. Поэтому ряд бур-
жуазных юристов, исходя из того, что различие между
достоверностью и вероятностью только количественное —
достоверность есть высшая степень вероятности — при-
дает достоверности субъективный смысл уверенности, ко-
торую судьи получают в результате рассмотрения дела.
Трактовка достоверности как вероятности и трактовка ее
как уверенности судей — это не две точки зрения, не две
концепции, а разные оттенки одной и той же буржуазной
идеалистической, агностицистской концепции, отрицаю-
щей объективный характер истины вообще, истины,
исследуемой судом по уголовным делам, в частности.
1 У Леонида Андреева, этого талантливого выразителя упадоч-
нических настроений русской мелкобуржуазной интеллигенции,
в повести «Мои записки» выведен человек, осужденный к пожиз-
ненному тюремному заключению за зверское убийство. После тщет-
ных попыток добиться пересмотра дела этот осужденный, морально
изуродованный и полусумасшедший, примирился со своей судьбой
и рассуждает так: «... я просто не вправе просить о помиловании
и тем нарушать силу и естественное течение законного и вполне
справедливого приговора. И отнюдь не желал бы я слышать в при-
менении к себе слова «жертва судебной ошибки», как выра-
жаются, к моему огорчению, некоторые из моих любезных посети-
телей. Повторяю, ошибки нет и не может быть там, где, при сово-
купности определенных данных, нормально устроенный и разви-
той мозг непреложно приходит к одному и единственному выводу.
Я осужден справедливо, хотя и не совершил преступления, — та-
кова та простая и яспая истина, в уважении к которой я радостно
и спокойно доживаю на земле мои последние годы». Чем это рас-
суждение отличается от рассуждений юристов, видящих в достовер-
ности только вероятность, основанную на «обычном ходе вещей»?
Абсолютно ничем. Только у этого нравственного калеки получилось
лучше и яснее, чем у дипломированных ученых, утверждающих
непознаваемость истины для суда и подменяющих достоверность
вероятностью.
95
Понимание достоверности в субъективном смысле, как
уверенности, пожалуй, лучше всего выражено у Гарро,
из капитального курса которого мы приведем большую
цитату:
«В самой себе (en elle-meme) истина имеет абсолют-
ный характер, так как она есть эквивалент действитель-
ности. Но это понятие получает относительный характер,
когда его рассматривают с точки зрения наших знаний и
восприятий, т. е. когда факты физического или мораль-
ного порядка, которые желают познать и установить,
ставят в отношение с несовершенными и неточными
средствами, которые применяются для их установления.
Для человека эквивалент истины есть достоверность
(certitude), которая вытекает из субъективного распо-
знавания (reconnaissense), производимого человеком.
Одно дело — понятие истины, другое дело — понятие до-
стоверности: первое объективно, второе субъективно.
Истина в себе (en elle-meme) — несомненно абсолютна,
но по отношению к достоверности, которую мы в ней
имеем, она относительна, и мы ее обнаруживаем, когда
имеется согласие между нашими мыслями и фактами
физического или морального порядка, которые мы же-
лаем познать. Доказать — это значит, рассматривая эту
операцию в общем смысле слова, установить существова-
ние этого согласия (conformite), и доказательство (preuve)
есть не что иное, как сумма мотивов, создающих эту до-
стоверность» Г
Аналогичную трактовку достоверности как уверен-
ности, т. е. в субъективном смысле, дает Эли, слова кото-
рого мы уже приводили: «Но если достоверность есть
очевидная база истины, она не есть сама истина. Дей-
ствительно, достоверность обретается только в сознании
человека и она независима от истинности факта или
суждения»1 2.
Мысль выражена достаточно ясно: достоверность есть
не объективная истинность, а лишь состояние сознания
человека, субъективная уверенность. Концепция эта цели-
1 К. G а г г a u d. Traite theorique et pratique d’instructicn crimi-
nelle et de la procedure penale, t. I. P., 1907, p. 475, 476.
2 Helie. Trait£ de 1’instruction criminelle ou theorie du Code
d’instruction criminelle, t. II. 1865, p. 311.
96
ком идеалистическая, связанная с уже рассмотренным
нами воззрением о непознаваемости истины. Вся задача
сводится к тому, чтобы у судей сложилось чувство уве-
ренности в существовании того или иного факта, а об
объективном существовании (или несуществовании) этого
факта сказать ничего нельзя, поскольку достоверность
обретается только в сознании судей и является не исти-
ной, а, по выражению Гарро, «эквивалентом истины» (мы
сказали бы—суррогатом истины).
Американский юрист Фрэнк по поводу доказанности
фактов, составляющих предмет спора сторон, пишет:
«Для получения судебного решения не имеет значения,
произошли ли в действительности эти факты... значение
имеет только убеждение судей» 1.
По этому же поводу английский автор Барроуз пишет:
«Имеющим силу (cogent) является то доказательство,
которое убедит судей, какова бы ни была его природа.
Доказательство, которое не убеждает судей, не имеет
никакого веса» 2.
Практическая суть подобных рассуждений все
та же — для того чтобы осудить человека, необязательно,
чтобы он был действительно виновен, достаточно того,
чтобы судьи были уверены, убеждены в его виновности 3.
Что же представляет собой эта уверенность и при каких
условиях ее можно принять за достоверность?
Английские юристы создали понятие «моральной до-
стоверности», как достоверности, коренящейся в нрав-
ственном сознании судей и своим содержанием имеющей
установление моральных (точнее, аморальных) поступков
людей. Бест определяет достоверность (certainty), как оп-
ределившуюся уверенность или разумное убеждение
1 Jerome Frank. Courts on Trial. 1949, p. 106.
2 Roland Burrows. Phipson’s Manuel of the Law of
Evidence for the use of Students. Seventh Edition. London,
1950, p. 6.
3 Это положение, укоренившееся в теории и практике буржуаз-
ного уголовного процесса, очень удачно подметил Анатоль Франс.
В сатирическом романе А. Франса «Остров пингвинов» один из ор-
ганизаторов ложного обвинения против Пиро (под этим именем
Франс вывел Дрейфуса) так комментирует обвинительный приговор,
вынесенный в отношении невиновного человека: «К счастью, судьи
были твердо убеждены в виновности Пиро, так как улик не было
никаких».
7 М. с. Строгович
Р7
(settled belief or reasonable conviction): мы уверены
(certain) или морально уверены (morally certain) в су-
ществовании такого-то факта *.
«Моральная достоверность — такая, которая убеждает
разум судей, как разумных людей, вне всякого разум-
ного сомнения»1 2. Сказано хорошо — трижды упомянут
термин «разумный», и все же эта достоверность не
является объективной истиной, так как представляет со-
бой лишь состояние сознания. Как же этот разумный че-
ловек может убедиться в том, что его разумная уверен-
ность действительно разумна и является именно такой,
какая требуется для того, чтобы ее можно было считать
достоверностью и положить в основание приговора? Тут
обычно выдвигаются два условия: отрицательное — отсут-
ствие у судьи сомнений, и положительное — готовность
действовать, принять решение. Так, Уильз определяет
моральную достоверность (moral certainty) как ту сте-
пень уверенности, которая здравомыслящего человека
заставляет действовать решительно, без всякого сомнения
относительно верности выводимых заключений3. Анало-
гичное мнение высказывает Владимиров, у которого
судебная достоверность — это «та высокая степень веро-
ятности, при которой благоразумный человек считает уже
возможным действовать в случаях, когда судьба собствен-
ных и самых высших его интересов зависит от решения
вопроса о достоверности фактов, обусловливающих самый
акт решимости»4. Разумеется, этот «здравомыслящий»
или «благоразумный» человек, который здесь выводится
на сцену, представляет собой весьма сомнительную
фигуру. В чем его «здравомыслие» и «благоразумие»?
Этот человек — знакомая фигура в буржуазной юридиче-
ской и политической литературе. Это «благоразумный
буржуа», «средний человек» буржуазного общества, к ко-
торому приходится апеллировать, когда нужно опреде-
1 См. Best. The Principles of the Law of Evidence, 1875,
p. 7, 8.
2 Там же, стр. 124.
’Уильям Уильз. Опыт теории косвенных улик. М., 1864,
стр. 7.
4 Л. Е. Владимиров. Учение об уголовных доказательствах,
СПб., 1910, стр. 14.
98
лить какие-то критерии йоведенйя людей’. Так вот, кри-
терием достоверности в судебных делах объявляется то,
что у «благоразумного буржуа», в качестве судьи разби-
рающего дело, отсутствуют «разумные сомнения» и он
«готов действовать».
Если достоверность понимать лишь как субъективную
уверенность и при ее определении вращаться в пределах
субъективного сознания судей, то неизбежно получается
следующее. Обстоятельства дела сложились так, что
у «благоразумного» судьи нет сомнений в виновности
обвиняемого и есть полная готовность действовать, т. е.
осудить обвиняемого. В этом случае достоверность счи-
тается достигнутой, обвиняемый признается виновным,
хотя в действительности он и не виновен; но так как
достоверность — это только субъективное состояние созна-
ния судей и оно имеется налицо, — база для приговора
получена. Это похоже в некоторой степени на карикатуру,
но именно это говорят буржуазные юристы, отрицающие
объективную истину как необходимое условие правиль-
ного, справедливого приговора. Если достоверность
только субъективна, — вполне законным и справедливым
будет приговор, осуждающий невиновного человека за не
совершенное им преступление, если привычные «благо-
разумному» человеку представления создали у судьи
уверенность в виновности обвиняемого.
К этому и сводится практический смысл трактовки
достоверности как известной степени вероятности и как
уверенности1 2 * * * * * В.
1 Об этом см. у А. Я. Вышинского («Теория судебных доказа-
тельств в советском праве», Госюриздат, М., 1950, стр. 149 и сл.).
С точки зрения этого же «среднего человека» определяется и тот
«обычный ход вещей», о котором сказано выше.
2 Трактовке достоверности в субъективном (вернее, в субъекти-
вистском) смысле, как состояния сознания, как уверенности, значи-
тельно содействует то обстоятельство, что во французском и англий-
ском языках достоверность и уверенность выражаются одним и тем же
словом: certitude (франц.), certitude или certainty (англ.) озна-
чают и достоверность и уверенность. Это создает возможность сме-
шивать понятия достоверности и уверенности. Бест в своем обшир-
ном исследовании доказательственного права certitude или certainty
применяет в разных значениях, с разными оттенками, иногда как
достоверность в объективном смысле, сближая ее с истиной, иногда
как уверенность, убежденность (op. cit., р. 124, 125, 133 и др.).
В русском языке достоверность и уверенность — не только различ-
7*
99
Интересно отметить, что подобная трактовка достовер-
ности в судебной деятельности не всегда развивалась бур-
жуазными идеологами: в то время, когда буржуазия бо-
ролась за власть с феодализмом и стремилась разрушить
феодальные порядки, некоторые ее идеологи позволяли
себе делать совсем иные высказывания о материальной
истине и достоверности в уголовном процессе. В этом от-
ношении характерна точка зрения Вольтера, который
очень живо интересовался вопросами деятельности суда
в абсолютистском государстве и смог понять то, чего
позднее не могли или не хотели понять буржуазные
юристы.
Приведем его достаточно пространное рассуждение:
«В гражданских делах все, что не подпадает под ясно
выраженный закон, подвергается исчислению вероят-
ностей.
ные понятия, но и различные слова. Достоверность означает, так
сказать, максимальную верность, абсолютную верность, так как ча-
стица «досто» усиливает значение того понятия, которому она при-
дается. «Досто — частица, ставимая слитно перед существительным
и прилагательным для усиления их достоинства или значения*.
«Достоверный, стоящий вероятия, вполне верный, истинный, несом-
ненный. Достоверность, свойство, качество, принадлежность досто-
верного» (В. Даль, Толковый словарь, т. 1, стр. 493). Следова-
тельно, достоверный — это то же самое, что истинный, достоверность
значит истинность. Мы вправе отождествить понятия достоверности и
истинности. В русском языке само слово «достоверность» не дает по-
вода понятию достоверности придавать субъективный смысл. Правда,
оба слова—достоверность и истинность — могут различаться в от-
тенках. Понятие «достоверность» часто применяется к различным
источникам сведений о фактах, например достоверное сообщение, до-
стоверное показание, достоверные сведения и т. д. Понятие «истин-
ность» (чаще «верность») применяется к суждениям, утверждениям,
теориям, взглядам — истинная теория, истинное (верное) утверждение
и т. д. Но очень часто оба понятия применяются к одному и
тому же объекту мысли, в одном и том же смысле: достоверный
факт — истинный факт, достоверное событие — истинное событие.
В уголовных законах, в случаях наказуемости недоносительства
говорится об ответственности за недонесение о «достоверно изве-
стном» подготовляемом или совершенном преступлении (ст. ст. 58—
12, 59—13 УК РСФСР, ст. 5 Указа Президиума Верховного Совета
СССР от 4 июня 1947 г. «Об уголовной ответственности за хищение
государственного и общественного имущества»). Здесь имеется
в виду, что данное лицо имеет достоверные сведения о преступле-
нии, но не сообщает об этом соответствующим государственным
органам — иными словами, понятие достоверности применяется
в смысле достоверного знания о том или ином событии.
100
В уголовных делах все, что не доказано с очевид-
ностью, также подлежит исчислению вероятностей, но
с существенной разницей. В чем эта разница? Это — раз-
ница жизни и смерти, чести всей семьи и ее позора.
Если дело идет о том, чтобы объяснить двусмыслен-
ное завещание, двусмысленное условие брачного дого-
вора, или о том, чтобы истолковать неясный закон отно-
сительно наследства или торговли, абсолютно необхо-
димо, чтобы вы приняли решение; вами руководит
наиболее высокая вероятность. Ведь дело идет только
о деньгах.
Но не таково положение, когда дело идет о том,
чтобы отнять жизнь и честь у гражданина. В этих слу-
чаях и наиболее высокая степень вероятности недоста-
точна. Почему?
Если поле оспаривается друг у друга двумя сторо-
нами, очевидно, необходимо, чтобы одна из сторон вла-
дела этим полем, это необходимо и в публичном инте-
ресе, и с точки зрения чистой справедливости. Невоз-
можно, чтобы поле не принадлежало никому.
Но когда человек обвиняется в преступлении, вовсе
не необходимо, чтобы он был предан казни на основании
наиболее высокой степени вероятности. Вполне возможно,
чтобы этот человек остался жив без нарушения этим
гармонии в государстве. Может случиться, что двадцать
вероятностей (аррагепсе) против него будут уравнове-
шены одной единственной вероятностью в его пользу.
Вот случай — и единственный случай применения веро-
ятности (probabilisme)»
Как видим, Вольтер дает различное решение вопроса
о вероятности для гражданского и уголовного процессов,
он допускает вероятность как основание гражданского
решения, но отрицает обоснование приговора по уголов-
ным делам на вероятности, даже на самой высокой сте-
пени ее.
В этом вопросе Вольтер стоит на чисто буржуазной
точке зрения, согласно которой в гражданском процессе
принцип материальной истины неприменим. Но для
уголовного процесса Вольтер безоговорочно выдвигал
1 Voltaire. Oeuvres completes. Т. trentieme, 1785. Politique
et legislation, t. II, p. 420.
101
принцип истины, достоверности, решительно отвергая воз-
можность осуждения на основании вероятности, как бы
высока ни была ее степень, и в этом отношении он неиз-
меримо превосходит позднейших буржуазных юристов.
Вольтер тщательно изучил множество уголовных дел,
решенных судами, и старался вскрыть допущенные по
ним ошибки. В связи с одним делом, рассматривая все
вероятности в пользу обвинения и в пользу обвиняемых,
Вольтер писал: «Эти вероятности, как бы они ни были
могущественны, не являются решительными уликами для
судей; они указывают на истину, но не доказывает ее».
Это очень верное и удачное замечание: вероятность того
или иного факта может указать, где следует искать
истину, но не служит ее доказательством. В другом слу-
чае Вольтер писал: «Достоверности нет до тех пор, пока
физически и морально возможно, что дело обстоит иначе.
Как! Требуется наглядное доказательство (demonstra-
tion), чтобы утверждать, что поверхность шара равна
четырехкратной площади его большого круга, и этого не
требуется, чтобы отнять жизнь у гражданина путем
ужасной пытки?» Конечно, аргументация Вольтера и
способ выражения определялись условиями и практикой
современной ему юстиции абсолютистского государства,
но он, как буржуазный идеолог, критикуя абсолютист-
скую юстицию, выдвигал требование абсолютной досто-
верности в качестве основания судебных приговоров.
Но когда установился буржуазный общественный и
государственный строй, по отношению к своим, буржуаз-
ным судам буржуазные идеологи уже не предъявляли по-
добных требований. Когда речь шла о суде абсолютист-
ского государства, буржуазные идеологи могли позволить
себе предъявлять ему требования установления абсолют-
ной достоверности в качестве условия обвинительного
приговора. А когда с победой буржуазии были установ-
лены буржуазные суды, — согласно воззрениям буржуаз-
ных идеологов, для них достаточно высокой степени ве-
роятности, субъективной уверенности и вовсе не необхо-
дима истина, достоверность. Совершенно ясно, что такое
изменение взглядов буржуазных идеологов в данном во-
1 Voltaire. Указ, соч.; см. также Lailler et Vononen.
Указ, соч., стр. 3, 4.
102
просе вполне закономерно: острие деятельности буржуаз-
ного суда направлено против трудящихся, рабочих, не-
имущих, тогда как от произвола судов абсолютистского
государства приходилось страдать не только трудящимся,
но и самой буржуазии.
Вероятность проникла в буржуазную теорию уголов-
ного процесса и в другом виде, именно в виде математи-
ческой теории вероятностей, которую иногда пытались
применить к области юстиции. Как известно, суть теории
вероятностей заключается в исчислении вероятности на-
ступления какого-либо события на основе изучения мас-
совых однородных явлений и обнаружения определенных
закономерностей в них. Выраженный в самом элемен-
тарном виде метод исчисления вероятности состоит в сле-
дующем. Изучаемые однородные явления сводятся к из-
вестному числу всех возможных случаев и определяется
число случаев, благоприятствующих данному явлению.
Тогда вероятность наступления данного явления выра-
зится дробью, числитель которой — число благоприят-
ных для наступления явления случаев, знаменатель —
число всех возможных случаев. Например, если в урне
находится 10 шаров, из них 3 белых и 7 черных, то
вероятность того, что в данном отдельном случае из урны
будет вынут белый шар, будет равна 3/ю, а черный — 7/ю-
При помощи теории вероятностей иногда пытались исчис-
лять вероятность неправильности показаний свидетеля и
вероятность вынесения судом неправильного приговора.
Такая попытка ввести исчисление вероятности неправиль-
ных свидетельских показаний и ошибочного судебного
приговора была сделана Лапласом в его «Опыте филосо-
фии теории вероятностей» («Essai philosophique sur les
probabilites»), представляющем развитие курса лекций,
читанных им в 1795 г.1. Сторонником этой же точки зре-
ния был Кондорсэ, писавший: «Идея применения к юри-
дическим доказательствам исчисления вероятностей на-
столько же замечательна, насколько выполнение этой
идеи было бы полезно» 2. Наиболее подробно этот вопрос
разработан французским математиком Пуассоном, посвя-
1 Лаплас. Опыт философии теории вероятностей. М., 1908.
2 Condorcet. Essai sur les probabilites en fait de justice,
Oeuvres completes, t. VI. 1804, p. 391.
тившим применению теории вероятностей в судебных де-
лах капитальное исследование1. Этот автор подробно
рассматривает исчисление вероятностей судебной ошибки
в зависимости от самых различных факторов — числа су-
дей, участвующих в вынесении приговора, числа подан-
ных за осуждение голосов, знаний, которыми обладают
судьи, предубежденности судей против обвиняемого
и т. д. Все это выражается в различных математических
формулах, которыми заполнен обширный труд Пуассона.
Подобные упражнения сами по себе не представляют
интереса, так как вряд ли кто-либо сейчас решится пойти
по этому пути. Подобные попытки вторжения математики
в область правосудия имели место давно — в XVIII и в на-
чале XIX в. Но нас в данном случае интересуют не при-
менение математического метода в области правосудия и
не те решения, которые давали указанные авторы постав-
ленной ими задаче, а сама идея исчисления вероятности
судебной ошибки. Эта идея очень ясно выражена Пуассо-
ном: «По моему мнению, невозможно определить шанс
ошибочного осуждения или оправдания в определенном и
изолированно взятом процессе... Но для гарантии
общества и для той гарантии, которую общество должно
дать обвиняемому, важно знать не шанс, относящийся
к отдельному решению, а шанс, относящийся к совокуп-
ности процессов, прошедших в суде присяжных за один
год или за несколько лет. Этот шанс вытекает из наблю-
дений и вычислений. Вероятность ошибки какого-либо ре-
шения об осуждении, увеличенная шансом, что эта
ошибка произойдет, есть действительная мера опасности,
которой общество подвергает невиновных; результат
шанса ошибочного оправдания и вероятности, что оно
произойдет, есть мера опасности, которой подвергается
само общество и которую оно должно знать, потому что
только величина этой опасности может оправдать воз-
можность неправильных осуждений. В этом важном
вопросе гуманности и публичного порядка ничто не мо-
жет заменить аналитических формул, которые выражают
эти различные вероятности»2. Вот, значит, в чем дело,
1 См. S. D. Poisson. Recherches sur la probability des juge-
ments en matiere criminelle et en matiere civile, precedes de regies
generales du calcul de probability. P., 1837.
2 Poisson. Указ, соч., стр. 17, 18. Курсив мой. — М. С.
104
в чем задача применения теории вероятностей в области
юстиции: установить математически определенную норму
законных и допустимых судебных ошибок. Норма эта
должна быть не слишком велика и не слишком мала, она
должна уравновешивать опасность, которая грозит обще-
ству при оправдании преступников, и опасность, которой
подвергаются со стороны общества невиновные граждане,
неосновательно привлекаемые к уголовной ответствен-
ности. Как видим, идея эта не стареет в буржуазной
юриспруденции, меняется только форма ее выражения.
Старые математики стремились выразить ее в точных
математических формулах, современные же юристы обхо-
дятся без такой точности, допуская определение мас-
штаба допустимости и законности судебных ошибок, так
сказать, на глаз, сообразно с обстоятельствами, ad hoc.
А мысль — все та же. И именно поэтому есть смысл
вспомнить эти старинные, архаические и наивные попытки
использования математической теории вероятностей
в области правосудия.
• * * *
Вывод из всего изложенного может быть сделан
только один. Всякая трактовка материальной истины и
достоверности в уголовном процессе в субъективном
смысле, подмена материальной истины юридической исти-
ной и придание материальной истине условного значения,
подмена достоверности вероятностью и субъективной
уверенностью — есть не что иное, как буржуазные идеа-
листические концепции, рассчитанные на оправдание,
легализацию беззаконных и неправосудных приговоров
классово-буржуазной юстиции, как орудия угнетения и
подавления рабочего класса и всех трудящихся. Для тео-
рии и практики советского уголовного процесса подоб-
ные концепции абсолютно неприемлемы. Исходя из
основных положений марксистско-ленинской теории по-
знания и из основных задач советского социалистиче-
ского правосудия, советская процессуальная наука
трактует материальную истину как объективную истину,
как соответствие выводов следствия и суда объективной
действительности и не допускает ее отождествления или
смешения с вероятностью и субъективной уверенностью.
Глава IV
МАТЕРИАЛЬНАЯ ИСТИНА И ВНУТРЕННЕЕ
СУДЕЙСКОЕ УБЕЖДЕНИЕ
1
Материальная истина в советском уголовном процессе
есть объективная истина, и всякие попытки придать ей
субъективный характер, трактовать ее как ту или иную
степень вероятности, ограничить ее чувством уверенности
судей в существовании или не существовании того или
иного обстоятельства, рассматривать ее как субъективное
состояние сознания судей и т. п., должны быть отвергнуты
как несостоятельные, основанные на идеалистических и
агностицистских концепциях и решительно противореча-
щие сущности и задачам советского правосудия.
Но эта объективная истина достигается по уголовным
делам не иначе, как субъективными усилиями судей, ре-
шающих дела, следователей, расследующих дела, проку-
роров, осуществляющих надзор за расследованием дела.
Исследование истины в уголовном процессе не
является деятельностью механического порядка, подведе-
нием тех или иных фактов и обстоятельств под различ-
ные формальные рубрики и схемы. Исследование истины
в уголовном процессе предполагает ее свободное искание,
требует того, чтобы следствие и суд собирали всевоз-
можный доказательственный материал, проверяли самые
различные версии, разбирались в подчас очень сложных
и противоречивых обстоятельствах, фактах и сведениях.
Ведь предметом исследования в уголовном деле являются
действия, поступки людей, мотивы и намерения, которые
106
руководили людьми при совершении тех или иных дей-
ствий. Установить эти действия и их мотивы, разобраться
в отношениях участвующих в деле лиц, правильно понять
то событие, по поводу которого ведется производство по
делу, — все это очень сложная и трудная работа, требую-
щая напряжения всех внутренних, духовных оил судей.
Исследование, обнаружение судом материальной
истины — есть процесс познания судом фактов и обстоя-
тельств рассматриваемого им дела. Но любое познание,
в любой отрасли науки и практики, не есть только интел-
лектуальная, рассудочная деятельность — в процессе по-
знания участвуют все стороны душевной ж-изни произ-
водящего исследование лица. Возражая одному автору,
утверждавшему, что всякая полемика затемняет истину
посредством человеческих эмоций, В. И. Ленин указывал,
что «без «человеческих эмоций» никогда не бывало, нет
и быть не может человеческого искания истины»1. Это
в полной мере относится >и к судьям, рассматривающим
дела, и к следователю и прокурору, производящим рас-
следование дела. Истина может быть найдена судьями
(равно как и следователем и прокурором) тогда, когда
они проникнуты глубоким стремлением эту истину найти,
когда они активно и настойчиво ищут истину для того,
чтобы правильно разрешить дело, выполнить поставлен-
ные перед ними государством задачи.
Судебная деятельность не есть теоретическое иссле-
дование, академическое изучение фактов и явлений. Су-
дебная деятельность — это практика, это активная борьба
с преступлениями, протекающая в сложной обстановке и
в трудных условиях, а не лабораторное исследование.
Вынося приговор, советский суд выступает как активный
участник деятельности Советского государства, караю-
щий преступника, посягнувшего на интересы Советского
государства, на советский социалистический правопоря-
док.
Все изложенное приводит нас при исследовании про-
блемы материальной истины в уголовном процессе к про-
блеме судейского убеждения. Объективную истину нельзя
оторвать от субъективного убеждения судей в том, где
1 В. И. Ленин. Соч., т. 20, стр. 237.
107
истина и где ложь в рассматриваемом деле. Судья ищет
истину и признает ее найденной лишь тогда, когда он убе-
дился, что это действительно есть истина. Материальная
истина—это объективная истина (иначе она не была бы
истиной), но ее можно считать установленной лишь тогда,
когда суд убежден, что это истина, а не ложь.
Материальная истина, которую ищет суд и которая
является необходимой основой правильного, справедли-
вого судебного приговора, не может быть результатом
подведения собираемых и исследуемых по делу доказа-
тельств под какую-либо формальную схему, и она не
распознается по каким-либо заранее определенным фор-
мальным признакам, иначе она была бы не материаль-
ной истиной, а истиной формальной, т. е. вообще не
была бы подлинной истиной. Материальная истина обна-
руживается в результате полного и всестороннего иссле-
дования всех обстоятельств дела, тщательной проверки
всех доказательств по делу, объективного и непредвзятого
взвешивания всех данных в пользу обвинения и против
него, в пользу обвиняемого. Никто не может сказать
суду, рассматривающему дело, что в данном случае
является истиной, а что не является ею, этот вывод
судьи должны сделать сами, по своему убеждению,
по своей совести, на свою ответственность. Даже выше-
стоящий суд, имеющий право признать вынесенный по
делу приговор незаконным и необоснованным и отменить
его, не вправе указать суду, разбирающему дело, какой
приговор он должен вынести, какие факты признать
истинными, а какие ложными.
Признание материальной истины объективной истиной
не только не снижает роли судейского убеждения при
разрешении дела, но, наоборот, всемерно повышает его
роль и значение, так как только тогда, когда судьи ре-
шают дело по своему убеждению, по своей совести, сво-
бодно исследуя все обстоятельства дела и признавая
доказанным только то, в истинности чего судьи убе-
ждены,— судьи могут действительно найти объективную
истину. Соотношение между объективной истиной, кото-
рую ищет суд, и субъективным убеждением судей в том,
что найденное им действительно есть истина, а не ложь,
представляет важную проблему доказательственного
права, теории судебных доказательств.
108
Основное свое применение и проявление убеждение
судей находит в оценке доказательств. Установить мате-
риальную истину суд может лишь посредством доказа-
тельств, которые судьи оценивают с точки зрения их
доброкачественности, убедительности. Для того чтобы
установить обстоятельства дела в соответствии с действи-
тельностью, необходимо собрать все нужные для разре-
шения дела доказательства, тщательно их проверить и
правильно их оценить. Если доказательства оценены пра-
вильно, то обстоятельства дела также будут установлены
правильно. Неправильная же оценка отдельного доказа-
тельства, а тем более их совокупности, неизбежно влечет
неправильное установление фактов и обстоятельств дела,
неправильное разрешение дела, вынесение необоснован-
ного, несправедливого приговора.
На чем же основывается оценка доказательств судьями,
каков критерий оценки доказательств в советском уголов-
ном процессе? Принципы оценки доказательств в совет-
ском уголовном процессе выражены в ст. ст. 20 и 23
Основ уголовного судопроизводства СССР и союзных
республик 1924 г. следующим образом. Ст. 20 Основ
устанавливает: «Суд не ограничен никакими формаль-
ными доказательствами и от него зависит, по обстоятель-
ствам дела, допустить те или иные доказательства.
Клятва и присяга на суде, как доказательство, не допу-
скаются». Аналогичное правило содержится в ст. 57 УПК
РСФСР и в соответствующих статьях УПК других союз-
ных республик. Оно означает, во-первых, то, что суд
в рамках закона свободен в выборе средств для установ-
ления по делу материальной истины и любое доказатель-
ство, если оно по обстоятельствам дела способно служить
установлению истины, может быть использовано судом
для этой цели. Разумеется, эта свобода суда не имеет
ничего общего с произволом, в качестве доказательств
принимаются лишь законные источники сведений о подле-
жащих установлению фактах (ст. 58 УПК РСФСР), при-
чем каждое доказательство фиксируется и • проверяется
в установленных законом процессуальных формах.
Это означает, во-вторых, что никакое доказательство
нс имеет для суда, как и для органа следствия, предуста-
новленной силы, не принимается судом на веру без про-
верки, а проверяется и оценивается в связи с обстоятель-
109
стЬами каждого конкретного дела. Советский закон не
устанавливает никаких доказательств, которые обязы-
вали бы суд считать установленным тот или иной факт
в силу формальных признаков данного доказательства.
Суд не связан никакими формальными доказатель-
ствами — это значит, что ни одно доказательство не
обязывает суд признать его достоверным или недостовер-
ным в силу одних формальных свойств этого доказа-
тельства; наоборот, закон обязывает суд проверить
каждое доказательство и положить его в основу своих
выводов, если суд убедился, что это доказательство пра-
вильно устанавливает тот или иной факт, имеющий зна-
чение для дела.
Ст. 23 Основ гласит: «Суд основывает свой приговор
на имеющихся в деле данных, рассмотренных в судебном
заседании. Оценка имеющихся в деле доказательств
производится судьями по их внутреннему убеждению,
основанному на рассмотрении всех обстоятельств дела
в их совокупности». Аналогичное правило ш содержится
в ст. 319 УПК РСФСР и в соответствующих статьях УПК
других союзных республик. Это означает, во-первых, что
в основу приговора могут быть положены лишь те дока-
зательства, которые были рассмотрены в судебном засе-
дании, т. е. проверены на судебном следствии; поэтому
доказательства, имеющиеся в деле и зафиксированные
в актах предварительного следствия, должны быть про-
верены на судебном следствии и лишь при этом условии •
они могут быть положены в основание судебного приго-
вора. Правило ст. 23 Основ, таким образом, формулирует
основное содержание принципов устности и непосред-
ственности в советском уголовном процессе.
Некоторые уголовно-процессуальные кодексы союзных
республик содержат нормы, предоставляющие судам
право основывать приговор также на данных, имеющихся
в деле, но не рассмотренных в судебном заседании
(ст. 396 УПК РСФСР в отношении областных и прирав-
ненных к ним судов, ст. 296 УПК УССР в отношении
всех судов). В силу ст. 20 Конституции СССР эти нормы
УПК союзных республик, как противоречащие обще-
союзному закону, не подлежат применению, а подлежит
применению ст. 23 Основ уголовного судопроизводства,
согласно которой суды основывают приговоры только на
по
тех данных, которые были рассмотрены в судебном засе-
дании 1.
Во-вторых, правило ст. 23 Основ означает, что оценка
доказательств производится по внутреннему убеждению
судей, т. е. суд признает доказательство достоверным
лишь тогда, когда он убедился в его достоверности,
в истинности устанавливаемого им факта2.
Таким образом, ст. 23 Основ продолжает и развивает
мысль, заложенную в ст. 20 Основ. Вместе с тем ст. 23,
выдвигая внутреннее убеждение судей в качестве основы
для оценки доказательств, устанавливает, что само это
убеждение судей должно основываться на всей совокуп-
ности обстоятельств дела, должно ими обусловливаться и
из них вытекать.
Совершенно несомненным является такое положение:
суд может найти истину по рассматриваемому делу только
при том условии, что ему предоставлена полная возмож-
ность свободно и непредубежденно эту истину искать, что
суд принимает или отвергает то или иное доказательство
в зависимости от его убедительности или неубедитель-
ности для самих судей, что судьи могут прийти к выводу
о виновности обвиняемого лишь тогда, когда они твердо
убеждены в его виновности. Иными словами, свободное
судейское убеждение есть единственно правильный метод
искания истины в подчас очень сложном переплетении
фактических обстоятельств дела, среди разнообразных
и нередко противоречивых доказательств. Для суда нет
другого пути, обеспечивающего установление истины, как
тот, который открывает судьям возможность решать дело
по их убеждению. Все иные методы неизбежно вво-
дили бы шаблон в работу суда, ставили бы решение
суда в зависимость от различных формальных условий,
т. е. приводили бы не к материальной истине, а к истине
1 См. постановление Пленума Верховного суда СССР от
28 июля 1950 г. «О судебном приговоре» («Сборник действующих
постановлений Пленума Верховного суда СССР 1924—1951». М.,
1952, стр. 85).
2 Аналогичное положение сформулировано в ст. 38 УПК На-
родной Республики Болгарии 1952 г.: «Судьи оценивают все дока-
зательственные материалы: как каждое доказательство в отдель-
ности, так и всю их совокупность по своему внутреннему убежде-
нию». См. также ст. 276 УПК Народной республики Албании 1953 г.
Ill
формальной, которая, как мы уже указывали не раз,
вообще истиной не является.
Судейское убеждение представляет собой сложное
явление. Это не просто индивидуальное и субъективное
чувство уверенности.
Конечно, судейское убеждение индивидуально и субъ-
ективно в том смысле, что оно складывается и создается
у отдельных людей — судей, решающих дело. Но его
нельзя рассматривать только в психологическом аспекте,
только как состояние сознания судей. Прежде всего убе-
ждение советских судей опирается на их социалистиче-
ское правосознание, на всю совокупность их взглядов и
воззрений, как деятелей Советского государства.
Социалистическое правосознание — это совокупность
правовых воззрений, убеждений, идей советских людей.
Роль социалистического правосознания огромна. В со-
ветских законах выражается правосознание советского
народа. Социалистическое правосознание является необ-
ходимым условием строжайшего соблюдения и правиль-
ного применения действующих советских законов, так как
именно правосознание обеспечивает правильное понима-
ние законов и обусловливает нетерпимость к малейшим
нарушениям законов Советской власти. Именно поэтому
социалистическое правосознание советских судей является
основой их внутреннего убеждения при разрешении кон-
кретных судебных дел.
Но социалистическое правосознание и внутреннее убе-
ждение советских судей — понятия не тождественные.
Социалистическое правосознание имеет общий харак-
тер — это правовые взгляды, правовые воззрения совет-
ских людей, в том числе советских судей. Внутреннее же
убеждение судей — это их убеждение относительно
обстоятельств данного судебного дела, относительно цен-
ности собранных по данному делу доказательств, относи-
тельно виновности или невиновности данного, привле-
ченного к уголовной ответственности лица. Когда судьи
приступают к рассмотрению конкретного уголовного дела,
они уже имеют готовое, сложившееся социалистическое
правосознание, ибо иначе они не были бы советскими
судьями. Но внутреннего судейского убеждения у них
еще нет, так как это убеждение может сложиться только
в результате рассмотрения данного дела, после проверки
112
всех собранных rto Jfciv доказательств. Если бы судьи
приступили к рассмотрению дела, уже будучи убеждены
в правильности или неправильности тех или иных фак-
тов, достоверности или недостоверности тех или иных дока-
зательств, виновности или невиновности обвиняемого,—
это было бы не убеждение, а предубеждение, предвзя-
тость, исключающие правильное, объективное рассмотре-
ние дела
Когда мы говорим о внутреннем судейском убежде-
нии, мы имеем в виду не убеждение вообще, не убежде-
ние как чисто субъективное чувство уверенности, но
убеждение как применение общих принципов социалисти-
ческого правосознания к обстоятельствам отдельного рас-
сматриваемого судом дела. Может возникнуть такой
вопрос: понятно, что правосознание имеет значение для
оценки уже установленных фактов, но имеет ли оно зна-
чение для установления самих этих фактов? Вопрос этот
следует разрешить таким образом, что социалистическое
правосознание судей является необходимым условием не
только для юридической и политической оценки уста-
новленных по делу фактов (квалификация преступления,
оценка отягчающих и смягчающих вину обстоятельств,
определение меры наказания), но и для оценки доказа-
тельств, для установления самих фактов, обстоятельств
дела. Установить факты по уголовному делу — это зна-
чит установить имевшее место преступление, выяснить
совершенные людьми действия и мотивы этих действий.
Это >и многое другое входит в содержание задачи уста-
новления материальной истины; а для этого прежде
всего и главным образом требуется разобраться в фак-
тах, в поступках, в действиях людей, понять их смысл и
значение, найти скрытую и подчас очень трудно распо-
знаваемую связь между фактами, действиями, поступ-
ками. Социалистическое правосознание советских следо-
вателей, прокуроров и судей является руководящим нача-
лом в этой сложной их деятельности, компасом, указываю-
щим правильный путь к достижению материальной истины.
1 О соотношении правосознания и внутреннего судейского убе-
ждения см. Л. Я. Вышинский. Курс уголовного процесса. Юриз-
дат, М., 1927, стр. 105 и его же. Теория судебных доказательств
в советском праве, Госюриздат, 1950, стр. 158—-164.
8 М. С. Строгович 113
Поэтому в основе оценки доказательств лежит Со-
циалистическое правосознание «судей. И действительно,
без социалистического правосознания и независимо от
него судьи не могут решить правильно, относятся ли те
или иные доказательства к делу, или не относятся,
можно ли считать тот или иной факт установленным
или нельзя его считать установленным и т. д.1 Факты,
подлежащие установлению по делу, являются объектив-
ными для рассматривающих дело судей, они существуют
(или не существуют) независимо от правосознания су-
дей, но именно правосознание помогает судьям эти факты
познать и установить правильно, в соответствии с объек-
тивной действительностью.
Далее, объективную основу внутреннего судейского
убеждения составляет совокупность объективных фактов,
установленных по делу, на рассмотрении которых у судей
основывается убеждение относительно виновности или
невиновности обвиняемого. Опять-таки не убеждение
только как субъективное чувство уверенности, а убежде-
ние, основанное на рассмотрении всех обстоятельств дела
в их совокупности,, убеждение, опирающееся на эти об-
стоятельства и вытекающее из них, — именно таковым
является судейское убеждение. Только о таком убежде-
нии— убеждении обоснованном, мотивированном и аргу-
ментированном — идет здесь речь. Убеждение, вытекаю-
щее из социалистического правосознания судей и опи-
рающееся на объективные обстоятельства рассматривае-
мого дела, — только это и есть истинное убеждение
судей2.
Судейское убеждение в советском уголовном процессе
лишено всякого иррационализма. Это не безотчетное чув-
ство, не инстинкт, не интуиция, не «чутье», не «внутрен-
ний голос», а сознательная уверенность в правильности
1 По данному вопросу см. Н. Н. Полянский. Роль социалистиче-
ского правосознания в уголовном процессе («Ученые записки»,
вып. 147, «Труды юридического факультета», Изд-во Моск, универ-
ситета, 1950, кн. 5).
2 В ст. 276 УПК Народной Республики Албании 1953 г. ска-
зано: «Оценка доказательств, имеющихся в деле, производится
судьями согласно их внутреннему убеждению, основанному на со-
циалистическом правосознании и вытекающему из рассмотрения
всех обстоятельств дела в их совокупности».
Л4
определенного решения вопроса о виновности или неви-
новности обвиняемого, уверенность,, опирающаяся на
объективные основания, из которых вытекает именно дан-
ное решение, и только оно, а не какое-либо иное.
А отсюда следует, что прийти к твердому убеждению
в вопросе виновности обвиняемого — подчас нелегкое
дело для суда, ему приходится проделывать большую и
трудную работу, обдумывать всС обстоятельства дела,
проверять и анализировать доказательства, преодолевать
все колебания, разрешать все возникающие сомнения,
напрягать все внутренние душевные силы, еще и еще
пересматривать уже как будто сложившееся мнение.
Только в результате всего этого суд может прийти к тому,
что действительно является судейским убеждением.
Материальной истиной по уголовному делу может
быть признано лишь то, в истинности чего судьи убе-
ждены, так как нет таких внешних формальных призна-
ков, которые давали бы возможность определить то или
иное обстоятельство дела как истинное, независимо от
убеждения судей в его истинности.
Но не все, в истинности чего судьи убежден^,
является истиной: судьи могут ошибиться, признать
истинным то, что является в действительности ложным,
или признать ложным то, что в действительности
является истинным.
Следовательно, если внутреннее судейское убеждение
есть основа оценки доказательств, то основой самого
внутреннего судейского убеждения являются объективные
обстоятельства дела, на которые судейское убеждение
должно опираться и из которых оно должно вытекать.
Обоснованное судейское убеждение — это такое убежде-
ние, в котором субъективное чувство уверенности
судей в истинности или ложности того или иного
факта вытекает из объективных оснований, из правиль-
ного познания явлений действительности, составляющих
содержание рассматриваемого судом дела. Значит,
при решении дела судьи только тогда могут считать,
что они действительно нашли материальную истину,
когда у них сложилось внутреннее убеждение относи-
тельно виновности преданных суду лиц, убеждение проч-
ное и твердое, устраняющее все сомнения, которые могли
возникнуть в процессе исследования обстоятельств дела,
8*
115
И когда это убеждение в обстоятельствах дела имеет
такие основания, которые обусловливают убедительность
самого убеждения судей. Иными словами, внутреннее
убеждение судей выполняет свою роль тогда, когда оно
является субъективным выражением объективной истины,
когда оно означает правильное отражение в сознании
судей объективных фактов, существующих независимо
от их сознания.
Верховный суд СССР в своих решениях постоянно
указывал на то, что внутреннее судейское убеждение
должно вытекать из обстоятельств дела, опираться на
них, что оно не может быть произвольным, не может вы-
ражаться в простом доверии или недоверии судей к тому
или иному доказательству, что оно должно быть строго
обоснованным. В то же время внутреннее убеждение су-
дей должно быть действительно свободным, т. е. должно
складываться у судей в результате рассмотрения всех
обстоятельств дела и проверки всех доказательств, не бу-
дучи связанным, ограниченным какими-либо формальными
предписаниями.
Приведем некоторые примеры из судебной практики.
Приговором Саратовского областного суда от 31 ян-
варя 1947 г. подсудимый Грачев, обвинявшийся в воору-
женном ограблении квартиры Мохначевой, был оправдан.
Оправдательный приговор суд мотивировал тем, что обви-
нение Грачева основано только на показаниях потерпев-
шей Мохначевой, которая давала противоречивые пока-
зания, неоднократно их меняла: то заявляла, что она
опознает в Грачеве грабителя, то отказывалась от своего
прежнего показания. Суд указал в приговоре, что эти по-
казания недостаточны для обвинительного приговора.
Верховный суд РСФСР отменил оправдательный приговор
по тем мотивам, что «суд неосновательно не поверил по-
терпевшей Мохначевой».
Определением Судебной коллегии по уголовным делам
Верховного суда СССР от 13 августа 1947 г. определение
Верховного суда РСФСР было отменено. В определении
Верховного суда СССР указано: «... оценка имеющихся
в деле доказательств производится по внутреннему
убеждению судей, основанному на рассмотрении всех
обстоятельств дела в их совокупности. Саратовский
областной суд, после тщательной проверки материалов
116
дела, не просто «поверил» или «не поверил» показаниям
Мохначевой, а соответственно оценил доказательства;
... определение Верховного суда РСФСР не содержит
обоснованных мотивов, по которым следовало бы отме-
нить оправдательный приговор. Указание же в определе-
нии Верховного суда на то, что «суд неосновательно не
поверил потерпевшей Мохначевой», находится в противо-
речии со ст. 319 УПК РСФСР» 1.
В этом определении Верховного суда СССР принци-
пиально важное значение имеет указание на то, что
никто, в том числе и вышестоящий суд, не может пред-
писывать суду первой инстанции, рассматривающему
дело, какому доказательству он должен верить, а какому
не должен верить, не может связывать внутреннее убе-
ждение судей и предрешать ту оценку доказательств, ко-
торую они произведут в результате рассмотрения всех
обстоятельств дела в их совокупности.
Постановлением Пленума Верховного суда СССР от
1 декабря 1950 г. «Об устранении недостатков в работе
судов по рассмотрению уголовных дел в кассационном
порядке» всем кассационным инстанциям указано, что,
передавая дело на новое рассмотрение, суды в своих
определениях иногда заранее предрешают вопрос о дока-
занности или недоказанности обвинения. Верховный
суд СССР указал кассационным инстанциям, что они
не вправе связывать внутреннее убеждение судей, рас-
сматривающих дело повторно после отмены первоначаль-
ного приговора, указывая им — каким доказательствам •
они должны поверить, а какие должны отвергнуть2.
Вместе с тем в судебной практике твердо и неуклонно
проводится положение, что внутреннее убеждение судей
при оценке доказательств и решении вопроса о винов-
ности привлеченных к уголовной ответственности лиц
должно покоиться на учете всех обстоятельств дела,
должно вытекать из них, а не быть произвольным, не-
обоснованным. Это положение отчетливо видно в тех кас-
сационных и надзорных определениях, которыми отме-
1 «Судебная практика Верховного суда СССР. 1947», вып. VIII
(XLII). Юриздат, М., 1948, стр. 31—32.
2 См. «Сборник действующих постановлений Пленума Верхов-
ного суда СССР, 1924—1951 гг.», М., 1952, стр. 88 и 92.
117
няются приговоры, основанные на недоброкачественных,
недостаточно проверенных доказательствах, на неис-
следованных с надлежащей полнотой обстоятельствах
дела ’.
В определении Судебной коллегии по уголовным делам
Верховного суда СССР от 7 мая 1952 г. по делу Кот-
ковца, осужденного за хищение колхозного сена, указано:
«В обоснование вины осужденного в хищении сена в при-
говоре указано, что «хотя прямых доказательств нет, что
именно подсудимый взял указанное сено, однако, оцени-
вая все косвенные улики и исходя из внутреннего судей-
ского убеждения, суд считает, что сено взято именно
только подсудимым и спрятано».
Между тем, какие «косвенные улики» положены
в основу внутреннего убеждения судей, что хищение со-
вершил Котковец, в приговоре не указано и вообще каких-
либо доказательств вины осужденного Котковца по делу
в приговоре не приведено. Поэтому следует признать, что
приговор вынесен с нарушением ст. 319 УПК БССР».
В определении Судебной коллегии по уголовным де-
лам Верховного суда СССР от 20 июня 1953 г. по делу
Львова и др. сказано: «Суд не проанализировал доказа-
тельства обвинения Львова и Иванова Федора и вынес
приговор по делу по непроверенным материалам».
2
Внутреннее убеждение не возникает у судей самопро-
извольно и безотчетно (в отличие от впечатлений), судьи
должны выработать, достигнуть его, что требует от них
большой и напряженной работы, требует большой куль-
туры, их высокой требовательности к самим себе, само-
контроля и самокритичности.
Процесс формирования внутреннего убеждения у су-
1 См., например, постановления Пленума Верховного суда
СССР от 28 декабря 1938 г. по делу Гранкина и Голосова, от
13 июля 1939 г. по делу Моисеенко, от 1 июня 1944 г. по делу Кон-
драшева, от 19 октября 1944 г. по делу Круковского («Вопросы
уголовного процесса в практике Верховного суда СССР», М.,
1948, стр. 69, 86—89). Определение Судебной коллегии по уголов-
ным делам Верховного суда СССР от 12 октября 1951 г. по делу
Быкова, постановление Пленума Верховного суда СССР от 16 но-
ября 1951 г. по делу Колпакова и Воронова.
П8
дей при разбирательстве дела сложен. Ознакомление
с доказательствами, выслушивание показаний свидетелей
и подсудимого представляют собой только начальную ста-
дию формирования судейского убеждения, после которой
следует детальный анализ воспринятых и проверенных
доказательств, их обдумывание, взвешивание, разъясне-
ние всех неясностей, устранение противоречий, обнару-
женных в доказательствах. Только такая сложная, часто
очень трудная работа судей может обеспечить судьям
получение действительно твердого внутреннего убежде-
ния, которое будет основано на всех фактических
обстоятельствах дела и приведет судей к истине, к пра-
вильному пониманию исследуемых по делу фактов,
событий. Процесс формирования у судей внутреннего
убеждения по рассматриваемому ими делу есть процесс
познания судьями фактов и обстоятельств этого дела,
процесс обнаружения по этому делу объективной, мате-
риальной истины.
Судебное исследование, выяснение и установление
судом фактов и обстоятельств конкретного уголовного
дела происходит следующим образом. В судебном разби-
рательстве судьи знакомятся с имеющимися в деле дока-
зательствами, допрашивают подсудимого и свидетелей,
выслушивают заключения экспертов, осматривают веще-
ственные доказательства. Восприятие доказательств
создает у судей отдельные впечатления, которые накапли-
ваются по мере развития судебного процесса. В тот или
иной момент процесса эти впечатления могут наталкивать
судей на тот или иной вывод относительно виновности или
невиновности обвиняемого и степени его ответственности.
Но это пока еще только впечатления, не создающие твер-
дого убеждения и не дающие достоверного познания
исследуемых по делу фактов. Это познание достигается
тогда, когда судьи проверяют свои впечатления, обдумы-
вают и взвешивают имеющиеся в деле данные, отсеивают,
отбрасывают все ненужное, наносное, случайное, сомни-
тельное, отбирают то, что подтверждено, достоверно,
твердо установлено и т. д. Именно в результате такой ло-
гической работы судей, соединяющей анализ и синтез
в исследовании и оценке доказательств, ими вырабаты-
вается подлинное внутреннее убеждение и достигается
истина.
119
Таким образом, внутреннее судейское убеждение,
в соответствии с которым судьи решают дело, нельзя
сводить к восприятиям, впечатлениям, которые являются
только первой ступенью формирования судейского убе-
ждения. Само же судейское убеждение, выработанное
судьями, основано на переработке этих впечатлений
мышлением, в тесной и неразрывной связи с практикой.
Таким образом, процесс формирования у судей внутрен-
него убеждения есть не что иное, как процесс исследова-
ния и обнаружения ими объективной истины.
Этот процесс познания судьями имеющих для дела
существенное значение фактов подчиняется тем же общим
закономерностям, которые свойственны процессу позна-
ния, каков бы ни был его предмет. Непосредственное вос-
приятие судом собранных по делу доказательств, живые
впечатления от выступлений и показаний обвиняемого и
свидетелей, от оглашенных документов и осмотренных ве-
щественных доказательств представляют лишь первую ста-
дию процесса познания судьями исследуемых фактов. Эти
живые впечатления осмысливаются судьями, воспринятые
доказательства подвергаются анализу, из них выде-
ляется существенное, важное, достоверное и отбрасы-
вается случайное, сомнительное, неверное. Именно такое
логическое, рациональное исследование, познание фактов
и обстоятельств дела приводит судей к обнаружению
истины и создает у них твердое внутреннее убеждение.
Глубоко правильно говорит тов. Мао Цзэ-дун в своей
философской работе «Относительно практики»: «Диалек-
тико-материалистическое движение познания от чувствен-
ного к рациональному происходит как в процессе позна-
ния малого (например, познание какого-либо предмета
или какой-либо работы), так и в процессе познания боль-
шого (например, познание того или иного общества, той
или иной революции»
Судебное познание, т. е. познание судом фактов и об-
стоятельств разрешаемого им дела, есть «познание ма-
лого», которое начинается с непосредственного, чувствен-
ного восприятия данных дела, поднимается до логиче-
1 Мао Цзэ-дун. Относительно поактики. О связи познания и
практики — связи знания и действия. (Избранные произведения, т. I,
ИЛ, 1952, стр. 520).
120
ского их осмысливания, обработки мыслью, и достигну-
тые результаты проверяются практикой, всесторонним
исследованием.
# $ $
В деятельности судей самый ответственный и трудный
момент — это обсуждение дела в совещательной комнате
и окончательное решение вопроса о виновности и наказа-
нии подсудимого. Этому моменту, когда судьи присту-
пают к решению дела, к постановлению приговора, пред-
шествует большая работа, проделанная судом и сторо-
нами: собран и обработан материал предварительного
следствия, проведено судебное следствие, произведены
допросы и всесторонняя проверка всех доказательств,
стороны в прениях изложили суду свои выводы и привели
обосновывающие их аргументы, подсудимый сказал по-
следнее слово. Остается только вынести решение по
вопросу о виновности и наказании подсудимого. Но этот
последний акт, как будто подготовленный всем ходом и
всеми данными предшествующего производства и ими
предопределенный, в действительности имеет совершенно
самостоятельное значение, является центральным пунк-
том процесса, вершиной процессуальной деятельности;
поэтому вся предшествующая деятельность следствия,
суда и сторон, все собранные по делу доказательства
представляют лишь условия и материалы для оконча-
тельного решения дела, значение которых окончательно
оценивается судьями только в этот решающий момент
судопроизводства.
Оценка доказательств производится не только в мо-
мент постановления судьями приговора, она сопутствует
всему процессу расследования и разбирательства дела.
Оценка доказательств судьями подготовляется всем пред-
шествующим исследованием обстоятельств дела на
предварительном следствии и суде, но она ни в малей-
шей мере не связана теми выводами, которые делались
раньше в ходе расследования дела. Лишь при постанов-
лении приговора судьи окончательно формируют и фор-
мулируют свое убеждение, исходя из тех доказательств,
которые ими были восприняты и проверены в судебном
следствии, не будучи связаны никакими предшествую-
щими выводами и соображениями, в зависимости от чего
121
они могут отвергнуть любой вывод, любую оценку дока-
зательств, которая в той или иной мере производилась на
предварительном и судебном следствии.
Из чего исходят и чем руководствуются судьи при
разрешении в совещательной комнате центрального
вопроса дела — о виновности и наказании обвиняемого?
Судьи имеют перед собой прежде всего закон, которому
они подчинены и выполнять который они обязаны. Но
закон формулирует общую норму права, общее правило,
предусматривающее типичные случаи определенного рода.
Закон не предрешает выводов, к которым судьи должны
прийти в данном конкретном случае. Далее, судьи имеют
перед собой собранный по делу и проверенный доказа-
тельственный материал — различные показания, доку-
менты и т. п., на которых они должны основывать свое
решение. Но собранные по делу доказательства многочис-
ленны, разнообразны, подчас противоречивы, они сами
еще нуждаются в оценке и ничего не представляют суду
в готовом, предустановленном виде, в них еще надо разо-
браться и разрешить все возникающие сомнения. Нако-
нец, суд имеет перед собой определенные зафиксирован-
ные и удостоверенные факты, из которых судьи должны
исходить в своих суждениях. Но эти факты имеют раз-
личный характер, в них существенное и важное перепле-
тается с второстепенным и случайным, они допускают
различное объяснение и истолкование, наводят на разные
мысли и заключения. В конечном итоге судьям прихо-
дится обращаться к своей совести, к своему социалисти-
ческому правосознанию и убеждению, которые и дают
судьям возможность из всех этих фактов и доказа-
тельств извлечь истину и удостоверить ее как таковую
в своем приговоре. Здесь меньше всего допустимы меха-
нический подход, шаблон, схема, здесь только живое чув-
ство правды может указать судьям путь к истине через
всю эту массу фактического материала. Мы говорим, что
вывод суда о виновности обвиняемого должен быть осно-
ван на фактическом материале дела, и это вполне верно,
так как иначе вывод суда будет необоснован и произво-
лен. Но верно и то, что к истинному выводу судьям при-
ходится пробираться, прокладывать себе дорогу через
груду фактов, которые могут указать суду путь к истине,
но могут и свести его с этого пути, привести к неверным,
122
ложным выводам. В этом — суть и значение внутреннего
судейского убеждения при решении дела, и это убежде-
ние есть существенная гарантия обнаружения по делу
материальной истины. Конечно, убеждение судей само
может быть ошибочным, ложным, судьи могут быть убе-
ждены в существовании факта, когда его в действитель-
ности не было, могут быть убеждены в виновности обви-
няемого, тогда как обвиняемый в действительности неви-
новен. Такие случаи в практике бывают— убеждение судей
оказывается неверным, необоснованным. По сути дела
это неверное, ошибочное убеждение вовсе и не является
действительным, подлинным убеждением: как правило, это
не убеждение, а впечатление, ошибочно принятое судьями
за убеждение, или же это предубеждение, предвзятое
мнение по делу, составленное судьями заранее, до рас-
смотрения дела по существу. Именно это является источ-
ником встречающихся по отдельным делам ошибок, а во-
все не убеждение судей, которое является необходимым
условием вынесения правильного, справедливого при-
говора, выражающего объективную, материальную истину.
В отдельных случаях судьи действительно могут быть
убеждены в существовании факта, которого в действи-
тельности не было, но источником встречающихся в судеб-
ной практике ошибок в разрешении вопроса о виновности
привлеченных к уголовной ответственности лиц все же
обычно является не это. Редко бывает так, что трое
судей, вдумчивых и добросовестных, политически разви-
тых и знающих людей, в результате рассмотрения дела
оказываются твердо и непоколебимо убежденными
в истинности того, что в действительности является лож-
ным. Обычно, в случаях вынесения необоснованных при-
говоров бывает не так, а совсем иначе — рассмотренные
судьями доказательства создали у судей впечатление от-
носительно истинности одних фактов и ложности других,
и судьи, недостаточно углубившись в исследование об-
стоятельств дела и не подвергнув должному анализу эти
доказательства, приняли свое впечатление за убеждение,
которое в действительности у них еще и не сложилось.
Таким образом, не действительное убеждение судей,
а ошибочно принимаемое за убеждение впечатление, воз-
никшее у судей, обычно бывает источником ошибок, до-
пускаемых при разрешении уголовных дел.
123
С изложенной практической стороной проблемы судей-
ского убеждения связан следующий вопрос. Судейское
убеждение, как было сказано выше, нельзя понимать
только в психологическом и субъективном смысле — как
состояние сознания индивидуального лица — судьи, так
как это убеждение опирается на социалистическое право-
сознание судей и фактические обстоятельства рассматри-
ваемого дела. Но для судьи, решающего дело, его
убеждение все же всегда субъективно, это его личное убе-
ждение, это — достигаемое им чувство уверенности в суще-
ствовании или несуществовании рассмотренного факта.
Если у судьи нет уверенности, что дело обстоит так, а не
иначе, если он не убежден в виновности обвиняемого,
его можно стараться убедить, приводя соответствующие
доводы и доказательства. Но нельзя заставить судью
быть убежденным в том, в чем он не убежден, нельзя
навязать ему чужое убеждение. В этом смысле судейское
убеждение есть всегда внутреннее убеждение.
Таким образом, с субъективной стороны внутреннее
судейское убеждение характеризуется чувством твердой
уверенности в существовании или несуществовании того
или иного факта, твердым сознанием, что дело обстоит
именно так, и отсутствием каких-либо колебаний, сомне-
ний у судьи пЪ этому поводу. Судья как бы сам себя
спрашивает, нет ли у него еще каких-либо сомнений, нет
ли возможности иначе объяснить исследуемый факт, не
может ли быть иного решения рассматриваемого вопроса.
Если на эти вопросы судья отвечает отрицательно, он
принимает соответствующее решение, выносит приговор.
Наличие внутреннего убеждения у судей характери-
зуется отсутствием у них сомнений в истинности того вы-
вода, к которому судьи прйходят относительно винов-
ности привлеченных к уголовной ответственности лиц.
Остановимся на этом вопросе подробнее.
При рассмотрении дела сомнения у судьи неизбежны.
Когда рассматривается и проверяется любое отдельное
доказательство, а тем более когда на основании совокуп-
ности доказательств решается основной вопрос дела —
о виновности или невиновности подсудимого, у судьи
обычно возникают различные сомнения относительно до-
казанности того или иного факта, достоверности
той или иной улики. В любом деле есть неясные
124
моменты, отдельные факты, допускающие разное объяс-
нение, есть противоречия между доказательствами и
многое другое, что дает повод к сомнениям. Судья,
который никогда ни в чем не сомневается, — пло-
хой судья. Только предубеждение судьи не допускает ни-
каких сомнений, добросовестное же искание истины всегда
связано с возникновением и преодолением различных со-
мнений. Можно сказать, что для судьи путь к полной уве-
ренности, твердому убеждению всегда идет через со-
мнения. Эти сомнения могут быть более или менее
серьезны, их преодоление связано с большими или мень-
шими трудностями, они могут касаться более или менее
существенных фактов и обстоятельств, но сомнения могут
возникнуть всегда, по любому делу. Задача судьи заклю-
чается не в том, чтобы отмахиваться от сомнений, от-
странять их от себя, а в том, чтобы всякое обстоятель-
ство, вызывающее сомнение, особенно тщательно иссле-
довать и возникшее сомнение преодолеть, рассеять,
устранить. Внутреннее убеждение у судей создается
только после того, как все сомнения, связанные с об-
стоятельствами рассматриваемого дела, разъяснены и
устранены. Всякое сомнение, возникающее у судьи, вы-
зывается каким-то поводом, имеет какое-то основание.
Путь устранения сомнений и состоит в том, что судья,
отдавая себе отчет в тех основаниях, которые вызвали
сомнения, подвергает их всем доступным способам про-
верки. Например, если у судьи возникало сомнение
в правдивости показаний свидетеля, уличающего обви-
няемого, на том основании, что между, свидетелем и об-
виняемым имеются враждебные отношения, то это со-
мнение можно разрешить детальным выяснением этих
отношений, степени их серьезности, выяснением личности
свидетеля, сопоставлением его показаний с другими до-
казательствами и проверкой ими и т. д. Какого бы об-
стоятельства сомнение пи касалось, устранение его может
быть достигнуто только проверкой его оснований. Если
такая проверка опровергнет основания, вызвавшие сомне-
ние, а других оснований к сомнению нет, это сомнение
отпадает. Но как быть, если основания к сомнению
не будут опровергнуты и сомнение останется? Здесь
возможны два случая. В первом случае вызывавшее со-
мнение обстоятельство подвергается проверке путем
125

Дальнейшего исследования других обстоятельств, с ним
связанных, и это дальнейшее исследование может устано-
вить с полной несомненностью обстоятельства, противо-
речащие тому, которое было сомнительным. В этом слу-
чае обстоятельство, истинность которого была сомни-
тельной, может быть признано неверным уже без всяких
сомнений. Например, если свидетель опознал в обвиняе-
мом лицо, совершившее преступление (разбойное напа-
дение), и это опознание оставляло сомнения относи-
тельно того, не ошибся ли свидетель, а дальнейшее иссле-
дование установило с несомненностью, что в момент,
когда совершалось преступление, обвиняемый нахо-
дился в совершенно другом месте, отдаленном от
места совершения преступления (alibi), то показание
свидетеля, опознавшего обвиняемого, перестает быть со-
мнительным и становится несомненно неверным. В другом
случае, когда обстоятельство было сомнительным, осно-
вания сомнения после проверки не отпали, а дальнейшее
исследование не установило ничего, что могло бы рассеять
сомнение, и это обстоятельство так и осталось сомнитель-
ным. В этом случае сомнительное обстоятельство суду
придется признать неустановленным, отвергнуть его, не
принимать его в соображение при решении вопроса о ви-
новности, так как в приговоре суд может устанавливать
лишь несомненные факты. Поэтому обстоятельство, со-
мнительность которого никакими средствами устранить не
удалось, разделяет судьбу ложных, неподтвердившихся,
опровергнутых обстоятельств: суд обязан отвергнуть как
те обстоятельства, ложность которых установлена, так и
те, истинность которых не установлена с полной несо-
мненностью. По удачному выражению А. Я. Вышинского,
«при наличии у суда сомнения в том или ином факте суд
не должен исходить из этого факта, как несомненного.
Это значит, что сомнительные обстоятельства не должны
служить основанием для судебного решения»1.
Значит, пока у судьи остаются сомнения относительно
какого-либо факта, этот факт не может считаться уста-
новленным и суд не может в приговоре положить его
в основание своего вывода о виновности подсудимого.
1 А. Я. Вышинский. Теория судебных доказательств в со-
ветском праве, стр. 250, сноска 2.
126
Что же мы признаем таким сомнением, наличие Кото-
рого исключает для суда возможность признать установ-
ленным тот факт, которого это сомнение касается? Сомне-
ние всегда представляет собой состояние некоторой вну-
тренней неуверенности, колебания, когда мы не знаем, ка-
кое решение того или иного вопроса является правильным.
Наличие у судьи сомнения в отношении какого-либо
факта устраняет возможность для судей считать этот
факт установленным, доказанным. Относится ли это по-
ложение ко всякому сомнению или не всякому?
Возникшее у судей сомнение ни в малейшей мерс
не служит основанием для того, чтобы судьи останав-
ливались перед этим сомнением. Если сомнение воз-
никло, надо сделать все, что возможно, чтобы это со-
мнение преодолеть, рассеять. Такие сомнения не только не
служат препятствием для образования убеждения, но и
содействуют ему. Действительно, после того как возни-
кавшие при расследовании и разрешении дела сомнения
были устранены, уверенность в правильности определен-
ного вывода может в иных случаях быть более твердой,
чем если бы она появилась у судей сразу же, без преодо-
ления сомнений: в этом последнем случае есть опасность
за убеждение, уверенность принять возникшее впечатление,
которое хотя и ие было опровергнуто, все же может ока-
заться ошибочным. Но если возникшее сомнение не было
и не могло быть устранено никакими усилиями следствия
и суда и после всех попыток его рассеять оно у судей
все же сохранилось, осталось — такое сомнение означает
отсутствие внутреннего убеждения у судей. Оставшееся
и не рассеянное сомнение означает отсутствие убеждения,
и пока у судей есть сомнение, у них нет того внутреннего
убеждения, которое позволило бы судьям считать иссле-
дуемый факт установленным. Конечно, сомнения бывают
разные — сильные, менее сильные, слабые и т. п., ио это
различие в степенях сомнения не имеет существенного
значения для твердого вывода как об отдельном обстоя-
тельстве дела, так и по основному вопросу уголовного
дела о виновности привлеченного к уголовной ответствен-
ности лица. У судей не должно остаться никаких сомне-
ний, факты должны быть несомненными, а пока они хоть
в какой-то мере сомнительны — нет твердого убеждения
и нет оснований для вывода.
J27
3
В буржуазной юриспруденции давно установилась
точка зрения, согласно которой не всякое сомнение,
а лишь «разумное сомнение» устраняет для судей воз-
можность считать установленным тот факт, которого со-
мнение касается.
Приведем некоторые высказывания по этому поводу
буржуазных авторов.
Бест указывает, что по любому делу у судей могут
остаться сомнения в виновности обвиняемого, так как
физическая возможность невиновности любого обвиняе-
мого ни по одному делу не может быть исключена. По-
этому для приговора требуется не то, чтобы у судей не
было вообще сомнения в виновности обвиняемого, а чтобы
не было «разумного сомнения» (reasonable doubt) L
Еще более определенно высказывается в этом направ-
лении Миттермайер, указывающий, что «скептик со сме-
лой фантазией всегда может в области возможности из-
мыслить тысячу сомнений против уверенности, так как
в каждом случае можно мыслить исключительное соче-
тание обстоятельств, которое разрушит то, что принято,
как верное», но это не должно лишать судей уверенности,
что истина найдена, и препятствовать вынесению обви-
нительного приговора1 2.
Этот «скептик со смелой фантазией», который во всем
сомневается и никак не может прийти к полной уверен-
ности в виновности обвиняемого, — постоянное действую-
щее лицо на страницах буржуазных трактатов о доказа-
тельственном праве, и на него всегда указывают как на
пример того, что не всякое сомнение, а лишь «разумное
сомнение» служит препятствием для вынесения обвини-
тельного приговора.
Автор учебника английского уголовного права и про-
цесса Кенни приводит высказывания некоторых англий-
ских судей в их напутствиях присяжным относительно
того, что такое «разумное сомнение» и чем оно
отличается от неразумного. «Речь идет не о сомнениях,
испытываемых колеблющимся разумом, которому недо-
1 Best. The Principles of the Law of Evidence, 1875, p. 124, 125.
2 Mittermaier. Die Lchre vom Beweise, 1834, S. 74.
128
стает моральной смелости, чтобы принять решение по
трудному и сложному вопросу, и который поэтому ищет
убежища в праздном скептицизме». «Чтобы обосновать
оправдание, сомнение не должно быть легковесным или
изменчивым, таким, которое подсказано робостью или
страстью и которое человеческая слабость или порочность
охотно воспринимают. Это должно быть такое сомнение,
которое по здравом рассмотрении всех доказательств
разумное понимание подскажет благородному сердцу;
это должно быть внушенное совестью колебание мне-
ний, не продиктованных партийными’ соображениями,
свободных от предубеждения и не внушенных стра-
хом» 1.
Кенни сам признает, что предписание права о том,
чтобы судьи удовлетворялись отсутствием только разум-
ного сомнения, неизбежно является неопределенным,
смутным (vague)2.
Другой автор, американец Сейф, произвел обзор
практики американских судов по вопросу о понимании
разумного сомнения. Ряд решений судов, приходит он
к выводу, указывает, что разумное сомнение — не каприз,
не догадка, не предлог для того, чтобы избежать такой
неприятной вещи, как вынесение обвинительного вер-
дикта, не общее «теоретическое» соображение, что чело-
век может быть невиновен. Разумное сомнение — это та-
кое сомнение, которое остается у разумного человека
после тщательного рассмотрения всех доказательств3. По
одному делу разумное сомнение было судом определено
так: «разумное сомнение — это такое сомнение, относи-
тельно которого разумный человек может представить
разумные доводы (good reason), если бы его об этом
спросили» 4. В этом определении три раза приводится тер-
мин «разумный» без раскрытия его содержания: разум-
ное сомнение есть сомнение разумного человека по ра-
зумным основаниям — классический пример тавтоло-
1 К. Кенни. Основы уголовного права, ИЛ, М., 1949,
:тр. 434.
2 См. там же.
3John Seiff. The Presumption of Innocence. «The Journal of
Criminal Law and Criminology», v. XXV, 1934, N. 1, p. 56.
4 Там же.
9 м. с. Строгович
129
гии — idem per idem1. В другом деле указывается, что
попытка более точно определить разумное сомнение мо-
жет только ухудшить дело, создать путаницу: «Научно
точное определение (разумного сомнения) логически не-
возможно» 2.
Подобное положение о «разумном сомнении» в бур-
жуазной юриспруденции имеет совершенно определенный
практический смысл и направлено против обвиняемых,
облегчая суду возможность признания их виновными. Это
видно из самой постановки вопроса о «разумном сомне-
нии». Наличие сомнений в виновности обвиняемого
является препятствием к тому, чтобы обвиняемый был при-
знан виновным, но судьям (присяжным) разъясняется,
что только «разумное сомнение» в виновности обвиняе-
мого должно влечь его оправдание, всякое же иное сомне-
ние, оставшееся у судей (присяжных), вовсе не препят-
ствует тому, чтобы они признали обвиняемого виновным.
Таким образом, это положение предназначено для
того, чтобы ограничить возможность вынесения присяж-
ными заседателями оправдательных вердиктов ввиду
сомнений в виновности обвиняемых. Можно сомневаться
в виновности обвиняемого и все же осудить его, если
сомнение не является «разумным сомнением», хотя ни
один буржуазный автор не смог сколько-либо членораз-
дельно определить, что такое «разумное сомнение» и ка-
кое сомнение является неразумным. Один американский
автор, Кларенс Каллендер, пишет относительно напутствия
судьи присяжным заседателям перед их удалением в со-
вещательную комнату для вынесения вердикта: «Он
(судья) сообщает им (присяжным), что государство не
обязано устанавливать виновность вне возможности со-
мнения и они не должны оправдывать по тому простому
основанию, что имеется возможность ошибки, но только
тогда, когда у них имеется разумное сомнение»3.
В этом и суть всей концепции «разумного сомнения».
1 Подобное злоупотребление в буржуазной процессуальной
пауке понятием «разумный* мы встречаем не первый раз: это же
самое проделал Бест при определении понятия достоверности,
когда он трижды упомянул слово «разумный» (см. выше).
2 S е i f Г. Указ. соч.
3 Clarence N. Callender. American Courts. Their Organi-
sation and Procedure, 1927, p. 193—194. Цит. no Barnes and
Teeters. Указ, соч., 2-е изд. 1952, стр. 289.
130
Английские и американские авторы пытаются придать
этой концепции вид некоторой гарантии для обвиняемого
по уголовному делу: в гражданском процессе для выне-
сения решения в пользу истца или ответчика достаточно
того, чтобы на стороне того или другого был «перевес
вероятности» (the preponderence of probability), для вы-
несения же обвинительного вердикта в отношении обви-
няемого по уголовному делу этого недостаточно, обвине-
ние должно быть доказано так, чтобы было исключено
«разумное сомнение» (the reasonable doubt) ’.
Разумеется, никакой реальной гарантии для обвиняе-
мого здесь нет, так как определение разумности или не-
разумности сомнения принадлежит целиком усмотрению
судей. Но характерно, что даже это каучуковое правило
о необходимости доказать виновность «вне разумного
сомнения» для реакционных юристов оказывается сте-
снительным и обременительным и некоторые из них пред-
лагают по уголовным делам установить то же правило,
какое применяется по гражданским делам,—для вынесе-
ния обвинительного приговора достаточно того, что на
стороне обвинения был «перевес вероятности» или «пере-
вес улик». Как указывает американский юрист Глюк,
подобные реформаторы предлагают изменить правила
судопроизводства таким образом: «обязанность государ-
ства доказывать обвинение «вне разумного сомнения»
должна быть заменена его обязанностью доказать обви-
нение лишь посредством перевеса улик, хотя бы в созна-
нии присяжных и оставалось разумное сомнение в ви-
новности обвиняемого»1 2.
К числу таких «реформаторов» принадлежат авторы
опубликованного в 1942 г. Американским правовым инсти-
тутом в Филадельфии «Типового кодекса доказательствен-
ного права», на который мы уже ссылались. В предисло-
вии проф. Эдмунда М. Моргана по этому вопросу ска-
зано: «Судья должен признать, что представленные
1 G. D. Nokes. An Introduction to Evidence L., 1952, p. 389,
391, 408; Cordon Clark and Alan Garfitt. Roscoe’s Criminal
Evidence, L., 1952, p. 20.
2 Sheldon Glueck. Crime and Justice. Massachusetts, 1945,
p. 94.
Сам автор не поддерживает это предложение, выставляя про-
тив него очень робкие и нерешительные возражения.
131
9*
Доказательства полны, а сторона должна быть удовлет-
ворена, при наличии определенного перевеса вероятности.
Если же доказательства оставляют сознание судьи в со-
стоянии колебания, решение должно быть вынесено
против той стороны, на которой лежит бремя доказыва-
ния. Ни один ученый и не подумал бы о возможности
обосновать решение иа таких данных. Но суд — не
научное учреждение»1.
Тут исчезает уже всякий намек на требование досто-
верности, истинности выводов суда о виновности обвиняе-
мого. Пусть даже самые «разумные сомнения» суще-
ствуют в виновности обвиняемого, его можно и нужно
осудить просто потому, что кажется более вероятным, что
он виновен, чем то, что он невиновен. Исчезает не
только всякое подобие объективной истины, но и само
внутреннее убеждение судей, так как не может быть
у судей убеждения, если у них имеются «разумные
сомнения».
Характерно, что даже такой выдающийся и гуманный
дореволюционный русский юрист, как А. Ф. Кони, раз-
делял концепцию «разумного сомнения», которое он
определял следующим образом: «...это не всякое, мимо-
летное и непроверенное сомнение, являющееся плодом
вялой работы ленивого ума и сонной совести, — нет! это
сомнение, остающееся после долгой, сознательной всесто-
ронней оценки каждого из доказательств в отдельности и
всех их вместе, в связи с личностью обвиняемого»2.
Вообще говоря, в этой фразе нет ничего неверного:
для того, чтобы отвергнуть обвинение, недостаточно, чтобы
у судей по ходу разбирательства дела возникло какое-
либо сомнение, необходимо тщательно и всесторонне ис-
следовать все обстоятельства дела, постараться разъяс-
нить и устранить возникшие сомнения.
Однако, если вдуматься в самую постановку вопроса
о «разумном сомнении», окажется, что вся эта концепция
совершенно несостоятельна даже в таком осторожном
выражении, как у А. Ф. Кони.
Буржуазные юристы говорят, что для оправдания необ-
ходимо не всякое сомнение, а только «разумное» сомнение.
1 «Model Code of Evidence», 1942, p. 3.
2 А. Ф. Кони. За последние годы. СПб., 1898, стр. 86.
132
Но почему же это требование разумности предъявляется
только к сомнениям, возникающим у судей и влекущим
вынесение оправдательного приговора (вердикта)? Ведь
разумным должно быть всё, все действия следствия и суда,
все их решения, все принимаемые ими меры. Сомнение
должно быть разумным, но и убеждение должно быть
разумным; должно быть разумным оправдание подсуди-
мого, но должно быть разумным и его осуждение. Все,
что производится по уголовному делу, должно быть ра-
зумным, все выводы, которые делаются из обстоятельств
дела, должны быть разумными. Конечно, может быть
неразумное сомнение, как и неразумная уверенность,
неразумное отрицание какого-либо факта, как и неразум-
ное его утверждение. Можно разумно вызвать в суд
нужного свидетеля, а можно неразумно вызвать ненуж-
ного свидетеля. Все можно сделать разумно или нера-
зумно. Почему же лишь сомнение судей при решении
вопроса о виновности как-то выпало из этой общей связи
и именно относительно его создается какое-то смутное
(Кеппу), научно неопределенное (Seiff) понятие «разум-
ного сомнения»? Судьям предлагают сомневаться только
разумно. Положим, что это так. Но ведь бесспорно, что
не сомневаться, быть уверенными судьи должны также
только разумно. Кони очень образно говорите сомнениях,
которые не подходят под понятие «разумного сомнения»:
это сомнения, «являющиеся плодом вялой работы лени-
вого ума и сонной совести». Сказано хорошо, таким
сомнениям судей действительно места не должно быть.
Но ведь «ленивый ум и сонная совесть» производят не
только необоснованное сомнение, но и необоснованную
уверенность, отсутствие сомнений тогда, когда сомнения
должны возникнуть. Пожалуй, даже чаще «ленивый ум
и сойная совесть» приводят к тому, что судья не задумы-
вается над тем, над чем надо задуматься, не сомневается
там, где не сомневаться нельзя, утверждает без раздумья
то, что сомнительно, не доказано, недостоверно.
4
В советской процессуальнной теории и в судебной
практике сама конструкция «разумного сомнения» лишена
всякого основания и смысла.
133
Природе и задачам социалистического государства,
социалистического правосудия и советского суда соответ-
ствует принцип: приговор, признающий подсудимого ви-
новным в совершении преступления, может быть вынесен
судом лишь при несомненности виновности, при полном
убеждении судей в виновности обвиняемого, при отсут-
ствии у них всяких сомнений в виновности. Мы говорим
«всяких сомнений» и не делаем оговорки «только
разумных» не потому, конечно, что признаем «неразумные
сомнения», а потому, во-первых, что всегда имеются
в виду именно «разумные сомнения», во-вторых, потому,
что если у данного судьи имеется «неразумное сомнение»
и он не может от него избавиться, устранить его, — все
равно у этого судьи не будет уверенности, убеждения,
а', в-третьих, потому, что не существует в общем виде
каких-либо признаков, которые позволяли бы заранее
определять, какое сомнение является разумным, а ка-
кое неразумным. Если судья неразумно сомневается,
он с равным успехом может быть и неразумно уверен,
убежден. Судит судья — реальный, живой человек,
и ему нельзя сказать заранее, до вынесения при-
говора, что его сомнение неразумно, а уверенность в об-
ратном была бы разумной. Что разумно «и что нера-
зумно— решат сами судьи, а вышестоящий суд проверит
выводы судей как в случае их сомнения, так и в случае
их уверенности и, признав в результате проверки не-
обоснованность приговора, отменит его с тем, чтобы дело
вновь рассмотрел другой состав суда
Данный вопрос (как и ряд других, рассматриваемых
в настоящей работе) в советском уголовном процессе
решается в направлении неуклонного обеспечения обнару-
жения материальной истины по уголовным делам. Истина
не может считаться достигнутой, пока остается какое-
либо сомнение в виновности обвиняемого, пока нет пол-
ной и окончательной уверенности в том, что обвиняемый
совершил инкриминируемое ему деяние.
Поэтому для вынесения судом обвинительного приго-
вора необходимо, чтобы виновность обвиняемого была
1 А. Я. Вышинский очень категорически и правильно утвер-
ждает, что при решении дела у судей не должно оставаться «ника-
кого сомнения»; что должно быть исключено «любое сомнение»
(«Теория судебных доказательств в советском праве», стр. 202).
134
доказана с полной и абсолютной несомненностью, чтобы
все сомнения в виновности обвиняемого были устранены,
чтобы никакого сомнения в том, что обвиняемый виновен,
не оставалось, чтобы у судей имелась твердая уверен-
ность в этом Ч
Внутреннее убеждение судей в виновности обвиняе-
мого является необходимой предпосылкой постановления
обвинительного приговора, обязательным его условием.
В судебной практике иногда встречаются случаи, когда
у судей не сложилось твердого убеждения в виновности
подсудимого, остались сомнения относительно его винов-
ности, но так как против подсудимого все же имеются
известные улики, то суд, опасаясь оправдать подсудимого,
который может быть все же в действительности виновен,
ищет «средний путь» и постановляет обвинительный при-
говор, но при этом смягчает наказание именно в силу своей
неуверенности в вине подсудимого. Подобные явления
представляют собой грубейшее извращение основных
принципов советского правосудия и уголовного процесса.
Если судьи убеждены в виновности подсудимого и их
убеждение основано на обстоятельствах дела — они
должны осудить подсудимого и применить наказание
в соответствии с тяжестью преступления и виной преступ-
ника. Если же судьи не убеждены в виновности подсуди-
мого, если у них остаются сомнения в этом — судьи во-
обще не могут постановить обвинительный приговор,
а должны продолжить исследование дела, в случае
необходимости направить его на доследование, а если до-
следование по обстоятельствам дела невозможно, заве-
домо не может дать результатов — вынести оправдатель-
ный приговор. Отсутствие у судей твердого убеждения в ви-
новности подсудимого может служить основанием для
оправдания подсудимого или для возвращения дела к до-
следованию, но не для смягчения наказания, так как если
остается сомнительным самый факт виновности подсуди-
мого, к нему не только не может быть применено нака-
зание, хотя бы и смягченное, но и недопустимо и неза-
1 В определении Судебной коллегии по уголовным делам
Верховного суда СССР от 14 ноября 1953 г. по делу Каминова,
Нагайцева и др. сказано: «Приговор суда в отношении Каминова
основан на непроверенных полностью материалах дела, что не со-
здает уверенности в правильности осуждения».
135
конно само признание, его виновным в совершении пре-
ступления *. Но в судебной практике такие случаи иногда
(хотя и редко) приходится наблюдать. Один такой случай
был отмечен в постановлении Пленума Верховного суда
СССР. Приведем соответствующее место из этого поста-
новления ввиду его принципиальной важности: «.. .при-
знав К. виновным в присвоении свыше 28 000 рублей,
суд определил ему наказание всего два года лишения
свободы, то-есть наименьшее наказание, указанное
в ч. 2 ст. 116 УК. Назначение такого мягкого наказания
злостному растратчику при наличии признанных самим
же судом отягчающих обстоятельств в виде систематич-
ности и особо крупного размера присвоенной суммы,
дававших основание даже для применения закона 7 ав-
густа 1932 г., не может быть иначе объяснено, как либо
неуверенностью самого суда в правильности обвинения,
установленного приговором, либо недооценкой со стороны
суда необходимости применения суровых мер наказания
к злостным расхитителям социалистической собствен-
ности. В первом случае следует признать, что суд вынес
приговор с нарушением ст. 319 УПК РСФСР, требующей,
чтобы приговор явился результатом внутреннего убежде-
ния судей, основанного на рассмотрении всех обстоя-
тельств дела в их совокупности. Постановление же обви-
нительного приговора вопреки убеждению судей, при
отсутствии с их стороны полной уверенности в виновности
подсудимого в предъявленном ему обвинении, представ-
ляет собой грубое извращение основных принципов со-
ветского правосудия и социалистической законности.
Если же признать, что приговор является результа-
том глубокого убеждения судей в правильности обвине-
ния К. в систематическом присвоении государственных
средств в крупных размерах, то назначение ему такого
мягкого наказания представляет собой ничем неоправдан-
ное послабление в борьбе с тяжкими посягательствами
против социалистической собственности»* 2.
* Это положение было давно отмечено Жиряевым: «Мёныиее
наказание должно быть назначаемо за меньшую вину, а не за
меньшую ее известность» (А. Ж и р я е в. Теория улик. Дерпт,
1855, стр. 78).
2 «Социалистическая законность», 1947, № 3, стр. 22.
136
5
Принцип свободного судейского убеждения при
оценке доказательств и решении вопроса о виновности
подсудимого является руководящим принципом совет-
ского доказательственного права. Судьи не могут при-
знать истинным то, в истинности чего они не убеждены,
но, разумеется, не все, что тот или иной состав суда
считает истинным, является истинным в действительности:
судьи могли ошибиться, принять за истину то, что в дей-
ствительности ложно, ошибочно. Если, таким образом,
в советском уголовном процессе речь может идти только
об обоснованном внутреннем убеждении судей, о такой
их уверенности, которая вытекает из объективных осно-
ваний, то, очевидно, эти основания убеждения судей
должны быть таковы, чтобы их можно было совершенно
ясно выразить и тем самым показать, что убеждение су-
дей действительно вытекает из них. А из этого следует,
что обстоятельства, послужившие основанием для убежде-
ния судей при вынесении приговора, должны быть приве-
дены судом в самом приговоре. Суд не только должен
прийти к убеждению, но он должен привести основания
своего убеждения, сделать его убедительным для других
граждан и для вышестоящего суда. Недостаточно чтобы
судьи были убеждены в истинности установленных
ими фактов, необходимо., чтобы убеждение судей было
обоснованным и эта обоснованность могла быть прове-
рена. Более того, если приговор суда по существу правилен,
устанавливает действительную материальную истину, не-
обходимо, чтобы граждане считали его именно таковым,
были уверены в его правильности, иначе не будет достиг-
нуто воспитательное воздействие судебного процесса и
сам приговор суда не будет достаточно авторитетным.
Убедительность судебного приговора обусловливается
не только его истинностью (это основное и необходимое
условие), но и правильной организацией судебного про-
цесса, проведением его на началах гласности, устности,
непосредственности и состязательности. Крайне важным
условием убедительности приговора является изложение
судом в своем приговоре оснований, которые привели
его к определенному убеждению в правильности именно
того вывода, который суд признал истинным. А отсюда
137
возникает проблема мотивировки приговора. Мотиви-
ровка приговора состоит в том, что суд излагает не
только то, что им установлено, но и то, на чем основы-
ваются выводы суда, из чего суд исходил при решении
дела, почему он признал правильным именно такое, а не
иное решение вопроса о виновности подсудимого.
На первый взгляд вопрос о мотивировке приговора
может показаться вопросом частным, не принципиальным,
узко процессуальным: как следует составлять приговор,
какими должны быть его реквизиты, форма изложения
и т. д. В действительности же вопрос о мотивировке
приговора — вопрос глубоко принципиальный, и его ре-
шение зависит от того или иного понимания характера
судейского убеждения. Если убеждение судей трактовать
лишь как субъективное чувство уверенности, иррацио-
нальное, бесконтрольное и безотчетное, ни о какой мо-
тивировке приговора не может быть и речи, вопрос
об обязательности мотивировки приговора решается отри-
цательно. Если же рассматривать судейское убеждение
как субъективное выражение объективных фактов и яв-
лений, как уверенность, вытекающую из объективных ос-
нований, вопрос о мотивировке приговора решается поло-
жительно в том смысле, что суд в приговоре должен
указывать основания, в силу которых он пришел к тому
выводу, в истинности которого судьи убеждены. Для того
чтобы убедительно и ясно указать в приговоре основания,
по которым суд пришел к определенному выводу по делу,
судьи должны отдать себе ясный отчет в основаниях
своего убеждения.
В советском уголовном процессе вопрос о приведении
в приговоре оснований, в силу которых суд пришел
к выводу о виновности или невиновности обвиняемого,
разрешен следующим образом.
В Уголовно-процессуальном кодексе РСФСР 1922 г.
(ст. 338) было указано на необходимость приведения
в приговоре доказательств, на которых суд основал свой
вывод о виновности или невиновности подсудимого. Но-
вая редакция УПК РСФСР 1923 г. не содержит требова-
ния приведения в приговоре доказательств.
На 1-м Всесоюзном совещании судебно-прокурорских
работников по докладу А. Я. Вышинского об улучшении
качества судебной и прокурорской работы было принято
138
специальное решение о необходимости мотивировки при-
говоров, в соответствии с чем 47-й Пленум Верховного
суда СССР (1934 г.) своим постановлением предложил
судам указывать в приговоре доказательства, на основа-
нии которых суд признает преступление подсудимого
установленным.
Первоначально это положение понималось таким об-
разом, что суд должен в приговоре лишь указать доказа-
тельства, на которых приговор основан, без обязательного
анализа этих доказательств, а также тех, которые суд
признал недостоверными, опровергнутыми.
Так, в методическом письме Института уголовной и
исправительно-трудовой политики от 13 августа 1934 г.
было сказано: «Мотивировка приговора должна заклю-
чаться не в том, чтобы указывать почему суд поверил
такому-то свидетелю, а не поверил другому, почему он
придал значение одним доказательствам и не придал
значения другим, хотя могут быть случаи, когда вполне
уместно изложить в приговоре и мотивы такого рода. Но
обязательным содержанием мотивировочной части приго-
вора должно являться указание на те доказательства,
которые суд кладет в основу приговора»1.
Но судебная практика не удовлетворилась таким тре-
бованием, в ней все более и более настойчиво выдвига-
лось требование, чтобы в приговоре суд не просто пере-
числял доказательства, положенные в основание приго-
вора, но и обосновывал свой вывод, т. е. указывал,
в силу каких оснований суд признал достоверными эти
доказательства и отверг иные имеющиеся в деле доказа-
тельства, противоречащие первым.
Подобное положение укоренилось в судебной прак-
тике, и это вполне понятно, так как немотивированный
приговор значительно теряет в своей убедительности и
труднее поддается проверке в кассационной инстанции.
Согласно статье 15 Закона о судоустройстве СССР, со-
юзных и автономных республик, вышестоящий суд по жа-
лобам и протестам проверяет законность и обоснованность
приговора. Разумеется, обоснованность приговора со-
стоит не только в том, что в деле есть дока-
зательства, содержащие сведения об установленных
1 «За социалистическую законность», 1934, № 9, стр. 50.
139
в приговоре фактах, но и в том, что доказательства, на
которых основан приговор, доброкачественны, достоверны,
правильны. Поэтому проверка вышестоящим судом обос-
нованности приговора не может ограничиваться простой
сверкой, сопоставлением приговора с имеющимися в деле
доказательствами, но и включает проверку тех мотивов,
по которым суд признал достоверными одни доказатель-
ства и отверг другие доказательства. А из этого выте-
кает необходимость того, чтобы суд в приговоре не
только перечислил доказательства, на которых он осно-
вывает свои выводы, но и привел мотивы, по которым он
принял эти доказательства и отверг другие, им противо-
речащие. Иными словами, мотивировка приговора есть
мотивировка судом произведенной им оценки доказа-
тельств. Поэтому при вынесении обвинительного приго-
вора суд должен указать в приговоре, на каких доказа-
тельствах он основал свой вывод о виновности подсуди-
мого, почему эти доказательства суд признал достовер-
ными и почему он отверг объяснения подсудимого в его
защиту и другие оправдывающие подсудимого доказа-
тельства. При вынесении оправдательного приговора суд
должен указать в приговоре, почему им отвергнуты
доказательства, на которых было основано обвинение
согласно обвинительному заключению.
Это правило, как общеобязательное для судов, было
установлено постановлением Пленума Верховного Суда
СССР от 28 июля 1950 г. «О судебном приговоре»:
«В приговорах должны быть приведены мотивы, на
основании которых суд пришел к выводу о виновности
или невиновности в отношении каждого подсудимого.
При этом должны быть конкретно указаны доказа-
тельства, положенные судом в основу обвинения или
оправдания подсудимого, с приведением мотивов, почему
суд принял эти доказательства. Отвергая те или иные
имеющиеся в деле доказательства в пользу обвинения
подсудимого или его оправдания, суд должен в приговоре
указать, почему именно эти доказательства им отвергнуты.
Так, при вынесении обвинительного приговора в по-
следнем должно быть указано, почему судом отвергнуты
объяснения подсудимого в его защиту, а также другие
оправдывающие его доказательства. При вынесении
оправдательного приговора должны быть изложены об-
140
стоятельства, опровергающие выводы обвинительного за-
ключения и указанные в нем доказательства, на которых
оно основано» 1.
Такое решение данного вопроса следует признать
единственно правильным. Как мы уже указывали, это
вопрос не только структуры приговора, его формы, но
прежде всего вопрос правильного понимания судейского
убеждения, по которому судьи оценивают доказательства
и решают вопрос о виновности или невиновности подсу-
димого. Если внутреннее судейское убеждение не пони-
мать только как субъективное чувство уверенности судей
в существовании или несуществовании исследуемого
факта, как чувство безотчетное, инстинктивное, а прида-
вать ему значение обоснованного убеждения, вытекаю-
щего из объективных обстоятельств дела, ими опреде-
ляемого и их выражающего, — указание в приговоре его
оснований является совершенно необходимым, так как из
приговора должно быть видно не только то, что суд уста-
новил, но и то, на основании чего он признал установлен-
ными те или иные факты, почему он пришел , к выводу
о виновности или невиновности подсудимого. В связи
с этим возникает вопрос: все ли обстоятельства, учиты-
ваемые судом при вынесении приговора, могут быть от-
ражены в приговоре, указаны в нем?
Надо иметь в виду, что в формировании внутреннего
судейского убеждения при рассмотрении дела играют из-
вестную роль самые различные обстоятельства и фак-
торы. Психологически имеют значение и такие обстоя-
тельства, как поведение подсудимого на суде, его манера
держаться, впечатление, которое оказывают на суд
допрашиваемые свидетели, их облик, уверенность или
неуверенность в ответах на вопросы и так далее.
Такие неуловимые обстоятельства, разумеется, не мо-
гут быть выражены в приговоре в качестве его оснований,
но они и не являются основаниями приговора, и не они
определяют судейское убеждение. Эти впечатления
влияют на судейское убеждение лишь в том отноше-
нии, что иногда они ускоряют образование убеждения
судей, иногда затрудняют его, иногда устраняют сомне-
1 «Сборник действующих постановлений Пленума Верховного
суда СССР, 1924—1951 гг.». Госюриздат, М., 1952, стр. 85—86.
141
ния и колебания судей, иногда вызывают и усиливают их.
Но основанием убеждения судей являются не эти впе-
чатления и определяют окончательное содержание судей-
ского убеждения не они, а объективные, исследованные и
познанные судом факты и обстоятельства. Если же ока-
жется, что решающее значение при вынесении приговора
имели именно подобные обстоятельства, это значит
только то, что само убеждение судей было необоснован-
ным, что оно по сути дела не убеждение, а впечатление,
на котором основывать приговор нельзя. Таким образом,
отмеченный совершенно несомненный факт, что в форми-
ровании судейского убеждения играют известную роль
впечатления от различных случайных и невесомых об-
стоятельств, которые невозможно выразить, служит аргу-
ментом как раз за мотивировку приговора, а не против
нее.
Мотивировка приговора не только обеспечивает убе-
дительность приговора, не только облегчает проверку
обоснованности приговора вышестоящим судом в кас-
сационном порядке или порядке судебного надзора, но
и служит средством самоконтроля для судей, постанов-
ляющих приговор. Если от судей требуется указание
в приговоре только того, что они установили, без приве-
дения оснований своего убеждения, судьи могут оши-
бочно принять за убеждение впечатления, которые ими
получены от рассмотренных доказательств. Если же судьи
обязаны указывать основания, в силу которых они при-
шли к определенному выводу по делу, — обдумывание и
формулировка этих оснований иногда могут привести
к тому, что судьи пересмотрят свое убеждение и обна-
ружат, что оно не убеждение, а только впечатление,
в связи с чем и пересмотрят тот вывод, который им ка-
зался истинным, но при проверке оказался необоснован-
ным. В этом отношении мотивировка приговора служит
несомненным средством улучшения качества судебной
деятельности, содействует обнаружению по делу мате-
риальной истины.
6
В истории уголовного процесса эксплуататорских госу-
дарств была сделана далеко идущая попытка полностью
устранить судейское убеждение из сферы оценки доказа-
142
тельств. Это — теория, (система) формальных доказа-
тельств, применявшаяся в средневековом инквизиционном
уголовном процессе и неразрывно связанная с судопроиз-
водством в период абсолютизма, в дворянском полицей-
ском государстве. Теория (система) формальных доказа-
тельств устанавливала, что доказательственную силу от-
дельных видов доказательств определяет сам закон,
судьи же лишь собирают и подсчитывают наличные дока-
зательства, механически делая из них вывод о доказан-
ности или недоказанности обвинения, независимо от того,
убеждены ли сами судьи в правильности этого вывода1.
Эта теория имела резко выраженный классовый ха-
рактер. Ее основная задача заключалась в том, чтобы
обеспечить применение уголовной репрессии во что бы то
ни стало, поэтому наличие в деле известных предуста-
новленных доказательств обусловливало вынесение обви-
нительного приговора. Неограниченное господство пре-
зумпции виновности, трактовка признания обвиняемым
своей виновности как «царицы доказательств», широчай-
шее применение пытки как средства принуждения обви-
няемого к признанию, ведение процесса таким образом,
что само нахождение под следствием являлось тяжким
наказанием , независимо от исхода дела, — все эти варвар-
ские средства были направлены против трудящихся, кре-
стьян, ремесленников. Самим строем инквизиционного
процесса, самим содержанием теории (системы) формаль-
ных доказательств исключалась материальная истина.
Французская буржуазная революция 1789	г.,
упразднив инквизиционные формы процесса, упразднила и
теорию формальных доказательств, заменив последнюю
так называемой теорией свободной судебной оценки дока-
зательств.
Теория формальных доказательств была отменена не
потому, что юристы убедились в ее несостоятельности,
неспособности обеспечить обнаружение истины по делу:
многим это было ясно еще при господстве теории фор-
мальных доказательств, а многие продолжали ее при-
'	1 О теории формальных доказательств см. А. Я. Вы ши н-
с к и й. Теория судебных доказательств в советском праве, стр. 70—
104; М. М. Г р од з и н с к и й. Улики в советском уголовном про-
цессе, стр. 24—39. Вопросов теории формальных доказательств мы
выше уже касались.
143
держиваться (хотя бы и в смягченном виде) и тогда,
когда эта теория уже не действовала, была заменена
теорией’ свободной судебной оценки доказательств по
внутреннему убеждению судей. Теория формальных до-
казательств была отменена. потому, что изменились
общественные отношения, которые обусловливали суще-
ствование инквизиционного процесса, а новые буржуазные
общественные отношения влекли создание и новой поли-
тической и юридической надстройки. Для буржуазного
суда, действующего в формах гласного, состязательного
процесса, теория формальных доказательств представ-
ляла бы анахронизм, а в суде присяжных она вообще
была бы невозможна в силу самого характера деятель-
ности суда присяжных (немотивированный вердикт
присяжных по вопросу о виновности и невиновности под-
судимого). Новая теория (система) доказательств — бур-
жуазная теория (система) свободной оценки доказа-
тельств — в основу решения судом вопросов виновности
и невиновности подсудимого положила убеждение судей.
Формальные рамки и путы, связывавшие судейское убе-
ждение, свойственные теории формальных доказательств,
были отброшены, во главу угла было поставлено судей-
ское убеждение: только судейское убеждение решает
вопрос о силе каждого отдельного доказательства и всей
их совокупности, только по своему убеждению судьи ре-
шают вопрос о виновности обвиняемого.
В законе от 16—29 сентября 1791 г. было сказано:
«Только на обсуждениях и прениях, которые имели место
в их присутствии, судьи должны основывать свое личное
убеждение; только их личное убеждение играет здесь
роль; только его объявление требуется от судьи законом;
только к нему обращается общество и обвиняемый»
(гл. VI, ст. 24).
Самый этот принцип оценки доказательств, сформули-
рованный в законодательстве французской буржуазной
революции, перешел в послереволюционное буржуазное
законодательство — во французский Уголовно-процес-
суальный кодекс (Code d’instruction criminelle) 1808 г.,
ст. 342 которого так определяет оценку доказательств,
производимую присяжными при решении вопроса о ви-
новности обвиняемого: «Закон не требует у присяжных
отчета в тех средствах, которыми они создали себе убе-
144
ждение; он не предписывает им правил, по которым они
должны определять в каждом отдельном случае полноту
и достаточность (la suffisance) доказательств; он им пред-
писывает спросить себя самих в тишине и сосредоточен-
ности и поискать в искренности своей совести, какое
впечатление произвели на их сознание доказательства,
представленные против обвиняемого, и средства его
защиты. Закон не говорит им: вы должны считать истин-
ным всякий факт, удостоверенный таким-то числом сви-
детелей, он им также не говорит: вы не должны рас-
сматривать как достаточно установленное всякое доказа-
тельство, которое не подтверждено таким-то протоколом,
такими-то документами, таким-то числом свидетелей или
таким-то числом косвенных улик; он им ставит один един-
ственный вопрос, который заключает всю меру их обя-
занностей: имеете ли вы внутреннее убеждение? (Avez
vous une intime conviction?)». Эта торжественная фор-
мула представляет собой особое наставление (1’instru-
ction), которое старшина присяжных зачитывает присяж-
ным и которое вывешивается на видном месте в совеща-
тельной комнате.
Законодательство других буржуазных государств
европейского континента восприняло теорию свободной
судебной оценки доказательств, сформулировав ее в зна-
чительно более сдержанных выражениях по сравнению
с французским законодательством. Так, в ст. 966 рус-
ского Устава уголовного судопроизводства 1864 г. прин-
цип этой теории формулирован следующим образом:
«Судьи должны определять вину или невиновность подсу-
димого по внутреннему своему убеждению, основанному
на обсуждении в совокупности всех обстоятельств дела».
Формулировка, близкая к этой, содержится в ст. 260 гер-
манского Уголовно-процессуального кодекса 1877 г.
(Strafprozessorcinung): «О результате исследования дока-
зательств (Beweisaufnahme) суд решает по своему сво-
бодному убеждению, созданному содержанием разбира-
тельства дела». Это — также теория свободной судебной
оценки доказательств по внутреннему убеждению судей,
но выраженная значительно более сдержанно, чем во
французском уголовном процессе.
Теория свободной оценки связана с буржуазно-демо-
кратическими принципами процесса (гласность, устность,
10 М. С. Строгович
145
непосредственность и состязательность), — это целиком
и полностью классовая, буржуазная теория.
Теория свободной судебной оценки доказательств
адресуется к буржуазным судьям, полагаясь на то, что
их классовое убеждение будет соответствовать интересам
класса буржуазии и обеспечит вынесение таких решений,
которые соответствуют политике правящего класса —
буржуазии. Это обстоятельство было отмечено Марксом,
который дал резкую характеристику внутреннего убежде-
ния буржуазных судей — присяжных заседателей, указав
на классовый характер их убеждения, их «совести».
В статье «Процесс Готшалька и его товарищей» (1848 г.)
Маркс писал, что суд присяжных по этому делу не смо-
жет вынести справедливого решения.
«Но совесть присяжных, — возразят нам, — совесть,—
нужна ли большая гарантия? Ах, mon dieu, совесть зави-
сит от сознания и от всего образа жизни человека.
У республиканца иная совесть, чем у роялиста,
у имущего — иная, чем у неимущего, у мыслящего —
иная, чем у того, кто никогда не мыслит. У человека, ко-
торый призван к обязанностям присяжного одним только
цензом, и совесть цензовая.
В том то и дело, что «совесть» привилегированных —
привилегированная совесть»1.
Теория свободной судебной оценки при ее возникно-
вении была рассчитана на суд присяжных: под внутрен-
ним убеждением имелось в виду убеждение присяжных
заседателей, решающих вопрос о виновности или неви-
новности подсудимого на основании тех доказательств,
которые были продемонстрированы на судебном след-
ствии. Но официально эта теория была распространена
и на постоянных, коронных судей, когда они рассматри-
вают дело без участия присяжных или разрешают их
совместно с присяжными (шеффенский суд).
По сравнению с теорией формальных доказательств
теория свободной судебной оценки была прогрессивным
явлением и представляла собой буржуазно-демократиче-
ский процессуальный принцип. В то же время эта теория
была насквозь идеалистической.
Внутреннее судейское убеждение трактуется в этой
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. VII, стр. 495—496.
(46
теории в духе субъективизма и иррационализма, только
как душевное состояние судей. Именно такое понимание
внутреннего судейского убеждения отчетливо выражено
в приведенной выше торжественной формуле статьи 342
французского Уголовно-процессуального кодекса. И хотя
ряд авторов делает оговорку, что внутреннее убеждение
судей не следует понимать как безотчетное чувство, как
инстинкт1, все же это убеждение рассматривается бур-
жуазными юристами только как индивидуальное, субъ-
ективное состояние сознания судей, не подлежащее
контролю и не имеющее обязательной основы в объектив-
ных, независимых от сознания судей фактах действитель-
ности. Об этом мы говорили выше, когда рассматривали
трактовку буржуазными юристами достоверности как
субъективной уверенности судей.
Теория свободной оценки доказательств была в доста-
точной мере подходящим средством для выполнения
буржуазным судом его задач в тот период, когда господ-
ство буржуазии имело еще достаточно прочную почву,
когда капитализм развивался по восходящей линии. В пе-
риод империализма наблюдается падение роли суда
присяжных и, соответственно, значения теории свободной
оценки доказательств. В буржуазной процессуальной
теории неоднократно делались попытки урезать самый
принцип свободного судейского убеждения и изобрести
какой-то другой принцип оценки доказательств с тем,
чтобы вопрос о силе доказательств решали не убеждение
судей, а иные критерии, лежащие где-то вне убеждения
судей и связывающие это убеждение. Речь шла не об
устранении крайностей теории свободной судейской
оценки и ее одностороннего субъективизма, а о ликвида-
ции самого ее принципа, самой ее основы — свободного
судейского убеждения.
Реакция попыталась для достижения этой цели ис-
пользовать науку. Развитие естественных наук дало
возможность ряд их достижений использовать для борьбы
с преступлениями, для расследования уголовных дел (хи-
мические и физические методы исследования веществен-
ных доказательств, криминалистические способы иденти-
фикации лиц и вещей и т. п.).
1 Например, Л. Е. Владимиров. Учение об уголовных дока-
зательствах. СПб., 1910, стр. 14.
147
10*
Реакционная буржуазная юриспруденция сделала по-
пытку под видом использования достижений естествен-
ных наук упразднить самый принцип свободной судебной
оценки доказательств. Реакционным буржуазным юри-
стам казалось весьма удобным под предлогом примене-
ния «научных» способов раскрытия преступления и оценки
доказательств не только обуздывать присяжных, но и
вообще вытеснять их из уголовного процесса. На смейу
свободной оценке доказательств судьями была выдвинута
система «научных» предписаний, определяющих досто-
верность или недостоверность доказательств и обязатель-
ных для судей при решении ими дела.
Такие науки, как физика, химия, медицина, биология,
могут снабжать уголовный процесс приемами, нужными
для исследования вещественных доказательств. Психоло-
гия якобы может дать судьям приемы, при помощи кото-
рых можно устанавливать достоверность или недостовер-
ность показаний свидетелей и обвиняемого.
Итак — прокламируется наука, слово «наука» скло-
няется на все лады. Но оказывается, что науки-то здесь
и нет,- что это не более как наукообразная бутафория.
Речь идет вовсе не о внедрении в уголовно-процессуаль-
ную деятельность научных приемов, речь идет лишь
о том, чтобы каким бы то ни было способом упразднить
судейское убеждение, отнять у присяжных право и воз-
можность свободно оценивать доказательства. Предста-
витель антропологической школы уголовного права
в Италии Энрико Ферри, позднее открыто примкнувший
к фашизму, характеризовал теорию свободного судей-
ского убеждения как «сантиментальную фазу» в разви-
тии доказательственного права, уже отжившую свой век
и заменяемую новой «научной фазой». Вместе с тем
делаются различные попытки реконструировать доказа-
тельственный материал, которым пользуются суды при
решении уголовных дел, расширить так называемый
«материальный сектор» в системе доказательств, т. е. ве-
щественные доказательства, экспертизу, а показания
живых людей, т. е. свидетельские показания, оттеснить
на второй план или даже вовсе вытеснить из уголовного
процесса Ч
1 Об этом течении в буржуазной процессуальной науке и кри-
миналистике см. А. Я. Вышинский. Теория судебных доказа-
148
Ферри (а за ним и другие буржуазные кримина-
листы) предлагал применять особый аппарат — «сфигмо-
граф», который во время допроса обвиняемого или сви-
детеля показывает по изменениям кровообращения
допрашиваемого, говорит ли он правду или лжет. Про-
пагандировалось применение при допросах так назы-
ваемого «ассоциативного эксперимента», заключавшегося
в следующем. Во время допроса особый аппарат фикси-
рует время, протекшее между моментом заданного
вопроса и моментом полученного ответа. Сперва задаются
вопросы нейтральные, не имеющие отношения к р а селе'
дуемому преступлению, потом среди этих вопросов
задаются вопросы, касающиеся данного преступления или
так или иначе связанные с обстоятельствами его совер-
шения. Расчет здесь такой, что, если допрашиваемый
хочет скрыть правду, он непроизвольно замедлит ответ на
заданный вопрос, касающийся обстоятельств совершен-
ного преступления, а аппарат это сейчас же зафиксирует
и этим удастся обнаружить ложь в показаниях и разобла-
чить допрашиваемого. При осуществлении этих или
подобных мероприятий следствие и суд выглядели бы
как клиника, экспериментальная лаборатория, получае-
мые результаты исследования приобретали бы видимость
научной обоснованности и обусловливали бы решение
дела независимо от убеждения судей, устраняли бы сво-
боду оценки доказательств судьями. Не трудно видеть,
что ничего подлинно научного в этих методах нет и ни-
какого достоверного результата такими методами до-
стигнуть нельзя, а желательный для следствия и суда
результат получить можно, так как всегда можно по соб-
ственному желанию любым образом истолковать и
быстроту кровообращения допрашиваемого, и любую его
ассоциацию, и все что угодно; да и сами изменения
кровообращения и ассоциации у лица, допрашиваемого
в подобной «лаборатории», могут обусловливаться самыми
различными причинами, не имеющими ничего общего
тельств в советском праве, стр. 185—216; Н. Н. Полянский.
Доказательства в иностранном уголовном процессе. М., 1946,
стр. 63—76. А. Е. Брусиловский и М. С. Строгович. Сви-
детельские показания в качестве судебных доказательств. — Сб.
«Методика и техника следственной работы», Изд-во ВУЦИК, «Со-
ветское строительство и право», Киев, 1934, стр. 143—166.
149
с действительной виновностью или невиновностью обви-
няемого, правдивостью или лживостью свидетеля. Ничего
действительно нового в этом, по выражению Гарро, «но-
вом направлении» 1 в науке уголовного процесса нет, все
это хорошо было известно старому инквизиционном}' про-
цессу: обвиняемого в убийстве подводили к трупу убитого
и наблюдали, как он реагировал на это, при допросе
иногда велся «протокол поведения», в котором фиксиро-
валось ‘поведение допрашиваемого при допросе, дрожа-
ние голоса, побледнение или покраснение лица и т. п.
«Новое направление» только обставило старые методы
всяческими приборами, тестами, диаграммами и т. п., ни-
чего не прибавив к их «научности».
Подобные измышления, преподносимые под научной
внешностью, не остались только в рамках теоретических
конструкций: они иногда входят и в практику поли-
цейских и судебных органов. Но, разумеется, речь идет
вовсе не о научных приемах, способных обнаружить
истину, дело значительно проще. При помощи всяких
испытаний и экспериментов, допросов в обстановке лабо-
ратории, где допрос сопровождается угрожающей рабо-
той непонятных допрашиваемому лицу аппаратов, не-
редко удается запугать допрашиваемого и вынудить
у него желательные показания 2.
Рассматриваемое нами течение в буржуазной процес-
суальной науке и криминалистике интересует нас сейчас
с той стороны, что оно пытается вытеснить и уничтожить
судейское убеждение при решении дел и заменить его
какими-то объективными критериями. В общем полу-
чается не что иное, как модернизированная теория фор-
мальных доказательств. Но здесь следует обратить вни-
мание еще на одно обстоятельство. Против кого были
направлены все эти попытки обуздать, связать судейское
убеждение «объективными», «научными» правилами
оценки доказательств? Какие судьи здесь имеются
в виду? Разумеется, не коронные судьи, судьи-чиновники,
«внутреннее убеждение» которых отнюдь не расходится
с политикой правящих буржуазных кругов. Очевидно,
1 G а г г a u d. Указ, соч., т. II, стр. 249—252.
2 Об этом см. Н. Н. Полянский. Доказательства в ино-
странном уголовном процессе. М., 1946.
150
речь идет не о них, а о присяжных заседателях или шеф-
фенах, т. е. о непрофессиональных судьях, судьях из на-
селения, из граждан. Внутреннее убеждение этих «судей
улицы», судей-профанов (им давались разные презри-
тельные клички) довольно часто причиняло беспокойство
правящим кругам, так как хотя присяжные всегда
комплектовались из буржуазных слоев общества, но
все же представляли собой общественный элемент, под-
час настроенный отрицательно к чиновничьему аппарату
и его деятельности. Против них-то и двинули науку —
физику, химию, психологию и т. д. На них и было
рассчитано положение, развивавшееся многими авто-
рами, что заключение экспертов для судей является
обязательным и не подлежит с их стороны проверке и
оценке. Конечно, буржуазный уголовный процесс допу-
скает достаточно средств для того, чтобы воздействовать
на убеждение присяжных (а особенно шеффенов), влиять
на них, подчинять их коронным судьям (например, так
называемое резюме или напутствие председателя при-
сяжным перед их удалением для вынесения вердикта), но
все же это удается не всегда, и присяжные подчас
могут проявить своеволие. Таким образом, так на-
зываемая «научная фаза оценки доказательств» по сути
дела представляет собой не больше и не меньше как
один из эпизодов общего похода на суд присяжных, ко-
торый много десятков лет проводится реакционными
кругами буржуазного общества. А кроме того, все жа-
лобы на то, что присяжные выносят произвольные реше-
ния, не считаются с фактами и доказательствами, судят
по впечатлениям и т. д., всегда имели определенный от-
тенок: речь шла не о том, что присяжные неправильно
осуждают, а о том, что они неправильно оправдывают.
Вот в чем основной грех суда присяжных в глазах
реакционных буржуазных юристов: он слишком часто и
свободно выносит оправдательные вердикты. Отсюда и
все беспокойство по поводу свободной оценки доказа-
тельств, производимой присяжными при решении дела.
Inde irae!
Что это так, доказать нетрудно, достаточно привести
такую иллюстрацию. На Международном понитенциар-
ном конгрессе в Будапеште в 1905 г. обсуждался вопрос
о суде присяжных. На этом конгрессе выступил Гаро-
151
фало, известный итальянский представитель антропологи-
ческой школы уголовного права, в своей «Криминологии»
причислявший суд присяжных к «мерам, благоприят-
ствующим развитию преступности». Гарофало указывал,
что в суде присяжных вердикты выносятся «невежествен-
ными людьми», что сам суд присяжных — это «суд слеп-
цов» и что главный его дефект—высокий процент
оправдательных вердиктов. В том же направлении высту-
пили и представители Германии. Один немецкий юрист
патетически восклицал: «как жюри, состоящее из рабо-
чих, может судить социал-демократов за их эксцессы?»
Приведенные выше высказывания относились
к 1905 г. Можно привести сколько угодно подобных при-
меров и за более позднее время, но дело одними выска-
зываниями и рассуждениями не ограничилось — в ряде
стран последовало и фактическое упразднение суда при-
сяжных. Так, в Германии суд присяжных был упразднен
и заменен судом шеффенов в 1924 г., т. е. задолго до
прихода к власти фашистов. Был упразднен суд присяж-
ных и в Италии.
Во Франции упразднение суда присяжных подготовля-
лось с начала 30-х годов нашего столетия. 5 марта
1932 г. был принят закон, изменивший традиционную
систему суда присяжных, в котором присяжные отдельно
от постоянных судей решали вопрос о виновности, после
чего постоянные суды на основе вердикта присяжных, но
отдельно от них, применяли уголовный закон и опреде-
ляли наказание или выносили оправдательный приговор.
Закон 5 марта 1932 г. сохранил отдельное обсуждение и
решение присяжными вопроса о виновности, но соединил
присяжных с постоянными судьями в одну коллегию при
разрешении вопроса о применении закона и определении
наказания. По видимости этот закон расширил полномо-
чия присяжных, предоставив им право участвовать в ре-
шении вопроса о применении закона и определении нака-
зания, но в действительности этот закон преследовал осо-
бую цель — обеспечить осуждение подсудимых, устранить
вынесение присяжными оправдательных вердиктов. Не-
1	См. П. И. Люблинский. Международные съезды по во-
просам уголовного права за десять лет (1905—1915). Пг., 1915,
стр. 204—209?
152
редко присяжные оправдывали подсудимого ввиду того,
что не желали подвергнуть его суровому наказанию, ко-
торое назначили бы постоянные судьи, если бы присяж-
ные признали подсудимого виновным. Авторы закона
5 марта 1932 г. рассчитывали, что присяжные будут более
решительны при вынесении обвинительных вердиктов,
если они будут знать, что назначение наказания будет
производиться с их же участием. Следующим шагом логи-
чески должно было последовать соединение присяжных
и постоянных судей в одну коллегию также и для реше-
ния вопроса о виновности, т. е. отмена суда присяжных и
замена его судом шеффенского типа. Это и было про-
изведено во Франции законом 25 ноября 4941 г.
Французский автор проф. Буза следующим образом
освещает эту реформу: «Это полусотрудничество1 не
было достаточным, чтобы излечить полностью суд при-
сяжных от болезней, которыми он страдал. Присяжные
(именно таково было мнение магистратов), предоставлен-
ные самим себе при обсуждении вопроса о виновности,
часто выносили вердикты чрезмерно снисходительные,
иногда бессмысленные (incoherents). Охрана обществен-
ных интересов была компрометирована, общественное
мнение шокировано. Вот почему закон 25 ноября 1941 г.
осуществил радикальную реформу, внушенную системой,
существовавшей во многих заграничных странах и
в большинстве наших заморских территорий. Была уста-
новлена шеффенская система (система, в которой про-
фессиональные и непрофессиональные судьи действуют
совместно в течение всего хода уголовного процесса),
которую обычно называют ассессорской системой
(1’assessorat). В этой системе магистраты и жюри больше
не разделены каким-либо барьером, но совместно дей-
ствуют в «исследовании вопросов, касающихся как винов-
ности, так и применения наказания. Участие магистратов
в исследовании вопросов виновности позволяет сгла-
живать неопытность или чрезмерную снисходительность
присяжных»2.
1 Имеется в виду совместное разрешение присяжными и судь-
ями вопроса о наказании, при отдельном решении присяжными
вопроса о виновности, согласно закону 5 марта 1932 г.
2 Pierre Bouzat. Trait6 theorique et pratique de droit penal.
P., 1951, p. 689, 690.
153
Реакционный характер закона 25 ноября 1941 г. со-
вершенно ясен, его целью было подчинить присяжных
контролю и влиянию постоянных судей, усилить репрес-
сии в отношении трудящихся. Дело в том, что постоян-
ные судьи в буржуазном суде — это не выборные судьи,
а судьи-чиновники, назначаемые правительством, и им-то
указанный закон подчиняет присяжных, лишая последних
всякой самостоятельности. Правда, наименование суда
присяжных было сохранено, но суд присяжных в его
традиционном, буржуазно-демократическом виде был
упразднен. Он не восстановлен во Франции и после
второй мировой войны. Отменяя суд присяжных, за-
кон 25 ноября. 1941 г. отменил и содержащуюся
в ст. 342 инструкцию присяжным, разъясняющую при-
сяжным, что они не связаны никакими формами
в оценке доказательств и производят эту оценку, руковод-
ствуясь только своим внутренним убеждением (текст
ст. 342 приводится выше). Цитируемый нами автор Буза
следующим образом разъясняет это положение закона
25 ноября 1941 г.: «Его авторы считали не без некоторого
основания, что бесполезно стараться устранить из созна-
ния присяжных систему формальных доказательств,
о которой присяжные, несомненно, не имели ни малей-
шего понятия»1. Соображение — довольно странное. Ведь
присяжные не имели понятия о формальных доказатель-
ствах и сто и больше лет тому назад, однако ст. 342 с ее
провозглашением свободы внутреннего убеждения и не-
зависимости присяжных от предписанных правил оценки
доказательств действовала с 1808 г., и ее текст всегда
вывешивался в комнате, в которой происходило совеща-
ние присяжных. Почему же именно в 1941 г. при виший-
ском правительстве, предавшем Францию гитлеровцам,
было обращено внимание на ненужность подобного пра-
вила? Дело, конечно, не в соображениях логического
порядка, а в том, что старая и громкая формула ничем
не стесненного судейского убеждения, звучащая в стиле
законодательства французской буржуазной революции,
представляется стеснительной и нежелательной для реак-
ционных кругов, как и все правовые принципы и инсти-
туты, имеющие буржуазно-демократический характер.
1 В о u z a t. Указ, соч., стр. 725.
154
Все это предвидел В. И. Ленин. По поводу происхо-
дившего в Вене в 1912 г. международного съезда судей
В. И. Ленин писал, что «в речах сановных делегатов
преобладает крайне реакционный дух. Господа буржуаз-
ные юристы и судьи объявили поход против участия на-
рода в судопроизводстве»1. В. И. Ленин указывал, что
«участие народных представителей в суде есть, несом-
ненно, начало демократическое», но для проведения его
требуется отказ от ценза при комплектовании присяжных.
Интересно отметить, что в выступлении одного немецкого
судьи против участия заседателей в суде было приведено
в качестве аргумента то, что по одному делу шеффен —
социал-демократ — предлагал оправдать рабочего, поко-
лотившего штрейкбрехера2. И здесь немецкий юрист
проболтался, как и на конгрессе в Будапеште в 1905 г.:
суды присяжных и шеффенов недостаточно жестко
расправляются с рабочими. Еще раньше (в 1901 г.)
в замечательной статье «Бей, но не до смерти»
В. И. Ленин писал, что «реакционная печать объявила
суд присяжных «судом улицы» и открыла против него
травлю, которая, к слову сказать, продолжается и по сю
пору». При этом В. И. Ленин отмечал положительную,
прогрессивную сторону суда присяжных в дореволюцион-
ной России: «Суд улицы ценен именно тем, что он вно-
сит живую струю в тот дух канцелярского формализма,
которым насквозь пропитаны наши правительственные
учреждения»3. Эта травля суда присяжных продол-
жалась и в последующие годы со все возрастающей
силой.
Разумеется, суд присяжных всегда был классовым
буржуазным судом, судом частных собственников. Нэ
- это был институт буржуазно-демократического характера
и, как и все буржуазно-демократические институты, он
подвергался всяческим ограничениям в период империа-
лизма, пока не был полностью упразднен во всех бур-
жуазных странах европейского континента.
Суд присяжных сохранен в Англии и США, но в этих
странах суд присяжных уже не является в полной мере
1 В. И. Л е и и н. Соч., т. 18, стр. 278.
2 См. В. И. Ленин. Соч., т. 18, стр. 279—280.
3 В. И. Ленин. Соч., т. 4, стр. 368—369.
155
основной формой суда. В Англии суд присяжных рас-
сматривает уголовные дела о наиболее серьезных пре-
ступлениях, но подавляющее большинство уголовных дел
относится к ведению иных судов — мировых судей, поли-
цейских судей, судов малых сессий
В приведенной нами книге Барнза и Титерза «Новые
горизонты в криминологии» авторы не скупятся на
упреки по адресу суда присяжных: он представляет со-
бой анахронизм, присяжные не разбираются в фактах,
обращают внимание на несущественное и не замечают
главного, стороны же еще больше запутывают присяж-
ных. У авторов речь идет при этом вовсе не о неоснова-
тельных осуждениях невиновных людей, а только об
оправдательных вердиктах1 2. Авторы предлагают упразд-
нить суд присяжных и вместо него создать коллегию
экспертов (психиатров, психологов, социологов и т. д.),
которые и должны решать уголовные дела, основываясь
на данных «науки»3. Ясно, что от такой коллегии не
придется ждать чрезмерной совестливости, нежелатель-
ных оправданий и т. д. Как пишут авторы, «перед груп-
пой опытных экспертов, на обязанности которых
лежало бы удостоверение невиновности или вины, напу-
скание тумана высокооплачиваемым защитником имело бы
не более эффекта, чем вращение вертящегося дервиша»4.
В США суд присяжных сохраняется, но его деятель-
ности дается желательное направление тем, что обеспечи-
вается надежный состав присяжных и к тому же предсе-
дательствующий располагает громадными полномочиями
в области управления судебным разбирательством, чтобы
обеспечить желательный вердикт присяжных.
Выше было указано, что в буржуазном уголовном
процессе была отменена теория формальных доказа-
тельств и вместо нее установлена теория свободной судеб-
ной оценки доказательств. Однако отказ от теории фор-
мальных доказательств был проведен вовсе не столь
1 См. С. Л. 3 ив с. Современный уголовный суд присяжных
в Англии. Изд-во АН СССР. М.—Л., 1948, стр. 91—92.
2 См. Barnes and Teeters. Указ, соч., 2 изд., 1952.
стр. 312—314.
3 См. там же, стр. 365—366.
4 Там же, стр. 354.
156
решительно, как это декларируют буржуазные юристы,
и в действующем буржуазном уголовном процессуальном
праве продолжают сохраняться очень явственные следы
и оттенки теории формальных доказательств. Так, во
французском Уголовно-процессуальном кодексе действует
правило: «Не допускается, под страхом недействитель-
ности, оспаривание свидетельскими показаниями содер-
жания протоколов и донесений чинов полиции, имеющих
полномочия устанавливать проступки или правонаруше-
ния, исключая случаи заявлений о подлоге» (art. 154
Code d’instruction criminelle). Это значит, что протокол
или донесение соответствующего полицейского чиновника
(таможенный контроль, полевая стража и др. по делам их
ведения) имеет для суда обязательную силу, суд должен
его принять на веру и не имеет права проверить по су-
ществу. Оспаривание этого акта может иметь место
только в случае, когда сторона заявляет, что протокол
или донесение являются подложными. Ясно, что полицей-
ский протокол или донесение является для суда не чем
иным, как формальным доказательством.
Характер формального доказательства имеет в ан-
глийском и американском уголовном процессе признание
обвиняемым своей виновности, оно влечет устранение
всего судебного разбирательства и участия в решении
дела присяжных: если обвиняемый признал себя винов-
ным — судебное следствие не производится, присяжные
освобождаются от участия в рассмотрении дела, и судья
единолично выносит приговор. Правда, стороны могут
представить судье свои соображения об обстоятельствах
дела, связанных с подлежащим применению наказанием,
но доказательства при признании обвиняемым своей
виновности не проверяются, так что в основе приговора
лежит одно это признание, как формальное доказатель-
ство (об этом ниже мы скажем подробнее).
* * *
Официально теория свободной судебной оценки до-
казательств продолжает сохраняться в современном
буржуазном уголовном процессе. Никакой новой теории
создано не было, а приведенные выше попытки создать
157
«научную фазу» в развитии судебных доказательств, свя-
зать судейское убеждение результатами применения
псевдонаучных приемов, хотя и проникли в судебную и
следственную практику, но, разумеется, к какой-либо раз-
вернутой теории (системе) доказательств привести не
могли. И очень характерно то, что подчас открыто про-
кламируется решительный отрыв внутреннего судейского
убеждения не только от объективных фактов действитель-
ности, но и от простого человеческого рассудка. В этом
отношении интересна вышедшая в Лондоне в 1953 г.
книга английского юриста Альфреда Бакнилла «Природа
доказательств». Этот автор, являющийся судьей-прак-
тиком, в решении судебных дел особое значение придает
инстинкту, интуиции. Автор пишет: «Основанное на опыте
знание человеческой природы и может быть таинственный
свет инстинкта или интуиции указывает или может
указать каждому из нас, как тот или иной мужчина или
женщина, вероятно, действовали бы при известных обстоя-
тельствах»1. Именно инстинкт или вдохновение (inspi-
ration) подсказывает судье, как надо решить дело2.
Вполне последовательно автор заканчивает свою книгу
заявлением, что лишь вера в бога и подчинение боже-
ственным законам дает возможность человеку вообще,
судье в частности, познать реальную действительность3.
Вот это, действительно, «теория доказательств»!
1 Alfred BucknilL The Nature of Evidence. London, 1953, p. 57.
2 Там же, стр. 67, 120.
3 Там же, стр. 133, 134.
Ч а ст ъ в т о у а я
ПРОЦЕССУАЛЬНЫЕ ГАРАНТИИ
Глава V
СУЩНОСТЬ ПРОЦЕССУАЛЬНЫХ ГАРАНТИЙ
1
Для установления материальной истины по уголов-
ным делам необходима система процессуальных гарантий,
т. е. таких установленных процессуальными законами
средств и способов, которые обеспечивают правильность
расследования и разрешения уголовных дел.
Строгое и неуклонное соблюдение процессуальных
гарантий при расследовании и разрешении уголовных
дел является необходимым условием исчерпывающего
выяснения всех существенных обстоятельств дела, обна-
ружения материальной истины. Наоборот, нарушение
процессуальных гарантий всегда отрицательно отра-
жается на правильности расследования и разрешения
уголовных дел, всегда отклоняет следствие и суд от
истины. Весь советский уголовный процесс, вся система
.процессуальных форм и процессуальных отношений по-
строена так, что для следствия и суда созданы необходи-
мые условия, содействующие нахождению истины и про-
тиводействующие ошибкам, ложным выводам, необосно-
ванным утверждениям об обстоятельствах рассматри-
ваемого дела.
В советском уголовном процессе цели обнаружения
материальной истины служат все процессуальные сред-
ства, устанавливаемые советским уголовно-процессуаль-
ным законом.
159
Сюда относятся такие основные принципы совет-
ского уголовного процесса, как гласность, устность, непо-
средственность, состязательность и другие, определяю-
щие характер советского уголовного процесса, его под-
линно демократическую сущность, весь строй процес-
суальной деятельности и процессуальных отношений.
Сюда относятся также все те установленные законом
способы, при помощи которых производится расследова-
ние уголовного дела, выяснение всех его существенных
обстоятельств, собирание и проверка доказательств, по-
рядок судебного разбирательства, вынесения приговора
и т. д. Все процессуальные формы и институты имеют
целью гарантировать успешность и правильность осуще-
ствления социалистического правосудия, и в этом смысле
все они являются процессуальными гарантиями социали-
стического правосудия. Будучи гарантиями социалисти-
ческого правосудия, эти гарантии тем самым являются
гарантиями установления материальной истины по уго-
ловным делам, так как установление материальной
истины есть непосредственная цель советского уголовного
процесса и необходимое условие правильного осуществле-
ния социалистического правосудия.
В системе процессуальных гарантий социалистиче-
ского правосудия существенное место занимают процес-
суальные гарантии для участников процесса, т. е. те уста-
новленные процессуальным законом средства, которыми
охраняются, обеспечиваются права и законные интересы
участвующих в процессе лиц, граждан. Поскольку обви-
няемый является центральной фигурой уголовного про-
цесса, его действия составляют предмет исследования по
делу и его судьба зависит от исхода процесса по этому
делу, — именно процессуальные гарантии для обвиняе-
мого имеют особое значение среди процессуальных гаран-
тий для участвующих в процессе лиц.
Обвиняемому и другим участникам процесса советский
закон предоставляет ряд процессуальных прав, используя
которые, они могут защищать свои интересы. Эти права
обеспечиваются процессуальными гарантиями, делаю-
щими права обвиняемого и других участников процесса
реальными. Процессуальные гарантии, таким образом,
являются теми средствами, которыми охраняются права
и законные интересы участников процесса.
160
Так, закон предоставляет обвиняемому ряд процес-
суальных прав: знать, в чем конкретно он обвиняется,
давать объяснения и представлять доказательства в свою
защиту, обжаловать действия следователя и приговор
суда, иметь защитника в судебном разбирательстве и
ряд других прав. Для того чтобы обвиняемый мог
реально использовать свои права, действительно ими
воспользоваться для своей защиты, закон устанавли-
вает определенные процессуальные гарантии. Например,
если подсудимый сам не подыскал себе защитника, суд по
просьбе подсудимого назначает ему защитника через
соответствующую организацию адвокатов, а в указанных
законом случаях (ст. 55 УПК РСФСР) делает это и без
просьбы подсудимого. В этом — основное значение про-
цессуальных гарантий для обвиняемого. Но они имеют
еще одно значение. Поскольку процессуальные права
предоставлены обвиняемому, от последнего зависит,
воспользоваться ли тем или иным правом или не восполь-
зоваться им, дать объяснение или не дать его, возбудить
ходатайство о вызове свидетеля или не возбуждать его
и т. д. В виду этого процессуальные гарантии служат
также тому, чтобы законные интересы обвиняемого
не пострадали, если он сам тем или иным своим про-
цессуальным правом не смог воспользоваться ввиду
своей юридической неосведомленности, ввиду неправиль-
ного понимания значения того или иного следственного
или судебного акта и т. п.
Так, папример, председательствующий в судебном за-
седании обязан разъяснить подсудимому его права
(ст. 277 УПК РСФСР), а при допросе каждого свидетеля
спрашивать подсудимого, имеет ли он вопросы к свиде-
телю и желает ли дать объяснения в связи с его показа-
ниями.
Мы говорим о процессуальных гарантиях для обви-
няемого, поскольку именно в них выражается наиболее
ясно сущность этих гарантий. Но процессуальные гаран-
тии установлены законом не только для обвиняемого, но
и для всех участников процесса—для потерпевшего, сви-
детелей и др.: поскольку закон им предоставляет опреде-
ленные процессуальные права, эти права обеспечи-
ваются процессуальными гарантиями. Так, например,
потерпевшему от преступления принадлежит право
11	М. С. Строгович 161
заявить при производстве по уголовному делу граждан-
ский иск о возмещении причиненного преступлением
ущерба, и гарантией этого права является требование
закона, чтобы следователь разъяснил потерпевшему его
право, а если иск не заявлен, хотя причинение ущерба
по обстоятельствам дела устанавливается, — принял меры
обеспечения будущего гражданского иска.
Процессуальные гарантии в советском уголовном
процессе являются выражением социалистического демо-
кратизма в сфере осуществления правосудия по уголов-
ным делам и связаны со всей системой правовых гаран-
тий, которыми охраняются права и законные интересы
советских граждан.
Охрана прав, предоставленных законом советским
гражданам, всемерная защита законных интересов совет-
ских граждан является одной из важнейших задач совет-
ской социалистической законности во всех областях госу-
дарственной и общественной деятельности. Охрана прав
советских граждан, решительная борьба с какими бы то
ни было проявлениями беззакония и произвола — все это
всегда было и продолжает оставаться постоянной заботой
Коммунистической партии Советского Союза и Совет-
ского правительства. Социалистическая законность,
охрана прав советских граждан, записанных в Конститу-
ции СССР, является основой и необходимым условием
дальнейшего развития и укрепления Советского государ-
ства. Советские люди — рабочие, колхозники, интел-
лигенты живут и работают, активно участвуют в осуще-
ствлении гигантских задач строительства коммунистиче-
ского общества, будучи уверены, что их права находятся
под надежной охраной Советского государства.
Конституция СССР, устанавливая в главе X широкую
систему прав граждан СССР, обеспечивает эти права
прежде всего материальными гарантиями — законода-
тельным закреплением факта ликвидации режима
эксплуатации и факта отсутствия кризисов и уничтожения
безработицы, обеспечением демократических свобод в за-
конодательном порядке материальными средствами.
Наличие материальных гарантий прав граждан не
устраняет необходимости правовых гарантий, т. е. тех
установленных законом правовых средств, которыми
обеспечиваются права и интересы граждан; наоборот,
162
материальные гарантии служат базой для правовых га-
рантий, придают им реальность и эффективность.
Именно такие правовые гарантии установлены Кон-
ституцией СССР, например, для охраны неприкосновен-
ности личности советского гражданина, неприкосновен-
ности его жилища и тайны переписки (ст. ст. 127 и 128
Конституции СССР).
Правовые гарантии осуществляются в деятельности
всех органов Советского государства, в том числе и тех,
чья обязанность — бороться с преступлениями, преследо-
вать и карать совершивших преступления лиц.
Действие правовых гарантий не прекращается для
лиц, которые привлечены к уголовной ответственности и
которым предъявлено обвинение. Наоборот, в этих слу-
чаях правовые гарантии особенно важны, так как неосно-
вательное привлечение к уголовной ответственности, не-
правильный, незаконный арест, необоснованное осуждение
невиновного человека являются совершенно нетерпимыми
явлениями в условиях социалистического общества, при-
носящими огромный ущерб как тому лицу, в отношении
которого совершены неправильные действия, так и всему
социалистическому обществу, которому дороги и близки
интересы всех его членов. В деятельности органов след-
ствия, прокуратуры и суда при расследовании и разреше-
нии уголовных дел решается судьба живого человека, от
исхода дела зависят доброе имя человека, его честь и
свобода. А потому так тщательно и всесторонне оберегает
Советское государство законные интересы и права обви-
няемого в уголовном процессе: прежде чем признать че-
ловека преступником и поступить с ним как с преступни-
ком, будет сделано все для того, чтобы убедиться, дей-
ствительно ли этот человек виновен в совершении
преступления, и установить характер и степень его дей-
ствительной вины.
Совокупность процессуальных гарантий, установлен-
ных советским законом для защиты прав обвиняемого,
для охраны его законных интересов, составляет обеспече-
ние обвиняемому права на защиту, сформулированное
в качестве конституционного принципа в ст. 111 Кон-
ституции СССР.
Право на защиту — это широкое, но единое право; оно
включает всю совокупность процессуальных прав, исполь-
163	И*
зуя которые, обвиняемый имеет реальную возможность
защищаться от предъявленного ему обвинения, оспа-
ривать его, доказывать свою невиновность или меньшую
виновность, чем та, на которой настаивает обвинение.
Право на защиту принадлежит обвиняемому как
субъекту процесса, как активному участнику процес-
суальной деятельности. В советском уголовном процессе
обвиняемый всегда является субъектом процесса и ни-
когда не является его объектом, поэтому везде, в любой
стадии процесса, где фигурирует обвиняемый, ему при-
надлежит право на защиту — на предварительном след-
ствии, в судебном разбирательстве, в кассационном про-
изводстве, хотя осуществление этого права в различных
стадиях процесса происходит в разных формах.
Ст. 111 Конституции СССР говорит непосредственно
о праве обвиняемого на защиту в суде. Отсюда с необхо-
димостью вытекает и право обвиняемого на защиту до
суда, в стадии предварительного следствия. Действи-
тельно, если в судебном разбирательстве, где суд иссле-
дует с участием сторон все обстоятельства дела, прове-
ряет все доказательства и своим приговором решает
вопрос о виновности и наказании обвиняемого, обвиняе-
мый имеет право на защиту, — он имеет право на защиту
и не может не иметь права на защиту и на предваритель-
ном следствии, которое является предварительной ста-
дией по отношению к главной стадии процесса — судеб-
ному разбирательству.
В советском уголовно^ процессе право обвиняемого
на защиту обеспечивается реальными, действенными
процессуальными гарантиями — всей организацией уго-
ловного процесса, предоставлением обвиняемому действи-
тельной возможности защищаться от обвинения, обязан-
ностью следователя, прокурора и суда как по просьбе
обвиняемого, так и по своей инициативе выяснять все
обстоятельства и собирать все доказательства, оправды-
вающие обвиняемого и смягчающие его вину, участием
защитника в судопроизводстве и т. д.1
1 Громадное значение процессуальным гарантиям придается и
в уголовном процессе стран народной демократии. Это отчетливо
выражено, например, в следующих нормах Уголовно-процессуаль-
ного кодекса Венгерской народной республики 1951 г.:
164
2
Процессуальные гарантии прав обвиняемого являются
необходимым условием установления по делу материаль-
ной истины. Чтобы убедиться в том, что обвинение,
предъявленное обвиняемому, обосновано, что он действи-
тельно виновен в инкриминируемом ему преступлении,
необходимо получить и проверить все доводы против
обвинения, собрать и исследовать все доказательства, ко-
торые могут быть представлены в пользу обвиняемого.
Как бы ни были сильны улики, подтверждающие обви-
нение, пока неизвестно, имеются ли какие-либо данные
обратного порядка, опровергающие обвинение или в той
или иной мере изменяющие его, нет уверенности, что
это обвинение правильно. Нет ничего более вредного для
правосудия, для раскрытия истины по делу, чем одно-
сторонний обвинительный уклон, однобокий подход
к «исследуемым фактам и обстоятельствам, когда соби-
рается и фиксируется то, что подтверждает или отягчает
обвинение, и игнорируется то, что опровергает обвинение
или смягчает его. Обязанность объективного исследова-
ния обстоятельств дела советский процессуальный закон
возлагает на следователя, ведущего по делу предвари-
тельное следствие (ст. 111 УПК РСФСР), и на председа-
тельствующего в судебном заседании (ст. 257 УПК
РСФСР). Но для такого объективного исследования
обстоятельств дела необходимо, чтобы лицо, против ко-
торого направлено обвинение, имело возможность защи-
щаться против обвинения, опровергать его, представлять
«§ 2. 1. Уголовное преследование может быть возбуждено
только на основании закона и только против того, кого можно
с достаточным основанием подозревать в совершении преступления.
2. Никто не может быть лишен свободы, кроме случаев, ука-
занных в законе, и только в установленном законом порядке.
3. Прокурор, суд и вообще те органы власти, которые по за-
кону уполномочены применять лишение или ограничение личной
свободы, обязаны наблюдать за тем, чтобы в ходе процесса, отно-
сящегося к их компетенции, не применялись противозаконные дей-
ствия, нарушающие свободу кого бы то ни было, а в случае такого
нарушения обязаны немедленно принять меры к их устранению.
4. За совершение преступления допускается применение нака-
зания только в пределах законных полномочий и с соблюдением
соответствующих процессуальных форм».
165
доводы и данные в свое оправдание. Таким образом,
гарантии для обвиняемого не противоречат задаче обна-
ружения материальной истины, а содействуют ей,
являются необходимым условием и средством ее обнару-
жения по любому уголовному делу.
Ни в коем случае нельзя понимать гарантии прав
обвиняемого как препятствие для нахождения истины,
как осложнение процесса, как лазейку, через которую
преступник может уйти, избегнуть ответственности. Не-
сомненно, бывают случаи, когда действительный преступ-
ник, привлеченный к ответственности, цепляется за
предоставленные ему гарантии, стремится использовать
их, чтобы уйти от ответственности, чтобы замедлить про-
цесс, запутать следствие, скрыть следы преступления,
парализовать действие имеющихся против него улик.
В этих случаях опасность использования преступником
процессуальных гарантий во вред истине и правосудию
вполне реальна. Но устранить эту опасность можно не
нарушением и ограничением процессуальных гарантий,
а умелым проведением предварительного и судебного
следствия, тщательным исследованием всех обстоятельств
дела, пресечением незаконных действий обвиняемого
с полным сохранением за ним всех его законных прав.
Если следственный орган или суд произвольно стесняет
права обвиняемого, нарушает процессуальные гарантии,
исходя из тех соображений, что виновность обвиняемого
очевидна, — нет уверенности в том, что следствие и суд
не допустили ошибки .по существу дела, не подошли
предвзято к вопросу о виновности обвиняемого, не рас-
ценили виновность обвиняемого как очевидную и несо-
мненную, тогда как в действительности такой очевидности
и несомненности нет. В этих случаях убеждение может
оказаться предубеждением, а кажущаяся ясность дела,
отсутствие сомнений — результатом недостаточно тща-
тельного, поверхностного рассмотрения обстоятельств
дела. В силу этих соображений следует прийти к вы-
воду, что соблюдение процессуальных гарантий для
обвиняемого целиком соответствует «интересам раскрытия
истины и содействует им.
Для того чтобы правильно понять сущность процес-
суальных гарантий в советском уголовном процессе, сле-
дует иметь в виду, что процессуальные гарантии для
166
обвиняемого и других участников процесса (например,
потерпевшего) являются лишь частью, видом процес-
суальных гарантий социалистического правосудия и слу-
жат тем же целям, что и все процессуальные гарантии
правосудия. Поэтому признание большого значения про-
цессуальных гарантий для обвиняемого вовсе не означает
противопоставления этих гарантий гарантиям правосу-
дия. Процессуальные гарантии для обвиняемого не
ослабляют, а усиливают эффективность борьбы с пре-
ступлениями, так как являются одним из важных средств
достижения материальной истины, полного и всесторон-
него исследования обстоятельств дела. Иными словами,
процессуальные гарантии в советском уголовном про-
цессе нельзя понимать как какое-то покровительство
преступникам, поблажку им. Наоборот, эти гарантии
являются необходимыми условиями для изобличения и
наказания действительных преступников за действительно
совершенные ими преступления
Основой процессуальных гарантий являются положе-
ния Конституции СССР: ст. 111, обеспечивающая обви-
няемому право на защиту, ст. 127, обеспечивающая
гражданам неприкосновенность личности и устанавли-
вающая, что никто не может быть подвергнут аресту без
санкции прокурора или постановления суда, ст. 128,
обеспечивающая неприкосновенность жилища и тайну
переписки, и ряд других.
3
Процессуальные гарантии и право обвиняемого на за-
щиту всячески урезываются или вовсе упраздняются
в уголовном процессе современных империалистических
государств. Буржуазия провозгласила процессуальные
1 В статье В. И. Каминской «Значение процессуальных гаран-
тий в советском уголовном процессе* («Советское государство и
право*, 1950, № 5) из правильного положения, что процессуальные
гарантии прав обвиняемого являются процессуальными гарантиями
правосудия, делается вывод, что из процессуальных гарантий право-
судия вообще не следует выделять процессуальные гарантии прав
обвиняемого и других участников процесса. Вывод этот нельзя при-
знать обоснованным: процессуальные гарантии прав участников
процесса, будучи видом процессуальных гарантий правосудия, пред-
ставляют очень важный институт, вернее — совокупность нститутов
советского уголовного процесса.
167
гарантии и право обвиняемого на защиту в период уста-
новления своего господства, когда она позволяла себе
либеральничать и отстаивала буржуазно-демократические
свободы. Конечно, и тогда эти буржуазно-демократиче-
ские процессуальные институты имели формальный ха-
рактер и были в большинстве случаев недоступны для
обвиняемых — трудящихся, неимущих, лишенных средств,
для того чтобы подготовить и организовать свою за-
щиту. В настоящее время, в период империализма,
в связи с общим наступлением реакции на буржуазно-
демократические свободы, процессуальные гарантии и
право обвиняемого на защиту в буржуазном уголовном
процессе упраздняются в такой же мере, в какой
упраздняются буржуазно-демократические порядки и
институты. Правда, различные институты этого рода про-
должают формально значиться в действующем буржуаз-
ном уголовно-процессуальном праве, но эта форма все
более и более лишается своего содержания и не препят-
ствует буржуазной юстиции осуществлять ее террористи-
ческую, классово-угнетательскую деятельность в отноше-
нии трудящихся и всех неугодных правящим кругам лиц.
В современной буржуазной юриспруденции становится
модным отрицать даже самые элементарные и формаль-
ные процессуальные гарантии. Обычно преподносится это
под тем предлогом, будто в уголовном процессе (совре-
менном, буржуазном) обвиняемому предоставлено слиш-
ком много гарантий и проявляется слишком много заботы
об обвиняемом, что затрудняет деятельность органов уго-
ловного преследования, мешает им бороться с преступни-
ками1.
Это очень распространенное в буржуазной юриспру-
денции явление — постоянные жалобы на чрезмерно «ли-
беральный» характер действующих уголовно-процессуаль-
ных форм и порядков, которые якобы очень благоприят-
ствуют обвиняемому, проникнуты заботой об обвиняемом,
тщательно охраняют обвиняемого, а потому дают пре-
ступникам возможность избежать уголовной ответствен-
ности. Ясно, что подобные утверждения являются лжи-
выми.
'• См. напр., Frank Tannenbaum. Crime and Community.
N. Y., 1951, p. 254.
168
Совершенно несомненно и общеизвестно, что совре-
менный буржуазный уголовный процесс характеризуется
крайней репрессивностью и всяческими ограничениями
прав обвиняемого, а вовсе не благоприятным положе-
нием обвиняемого и не изобилием средств его защиты.
Суть всех жалоб буржуазных юристов на неэффектив-
ность уголовного процесса, на благоприятствование в нем
обвиняемому, на стесняющие уголовное преследование
порядки и т. п. заключается, во-первых, в том, что та-
кими лживыми заявлениями пытаются оправдать всяче-
ские беззакония, творимые полицией: закон якобы ме-
шает полиции успешно изобличать преступников, поэтому
полиция не может не нарушать закон, если хочет
бороться с преступностью. Очень удобная для полицей-
ских чиновников «философия»!
Во-вторых, суть жалоб на «институты, якобы благо-
приятствующие обвиняемому и мешающие бороться
с преступлениями, заключается в том, что таким образом
подготовляется отмена тех жалких остатков буржуазно-
демократических процессуальных институтов, которые
хотя бы формально и декларативно еще значатся в дей-
ствующем буржуазном уголовно-процессуальном законо-
дательстве.
Даже эти, лишь внешним и формальным образом
сохранившиеся в законодательстве процессуальные гаран-
тии вызывают недовольство реакционных буржуазных
юристов, мешают им, стесняют их. В США возникает
множество предложений о реформе существующего
порядка уголовного процесса. Предложения эти различны,
но направлены к одному — лишению обвиняемого всяких
прав. Так, предлагается установить такой порядок,
чтобы обвиняемый и его защитник заранее сообщали
обвинителю, как они будут вести защиту, чем они будут
опровергать обвинение. При таком положении обви-
няемый с головой выдается обвинителю и без ведома
его не может предпринять ни одного шага в свою за-
щиту. Предлагается ограничить ходатайства обвиняемого
определенным числом, независимо от содержания и зна-
чения этих ходатайств. Предлагается отменить за-
прещение принуждать обвиняемого к даче показаний
и разрешить обвинителю использовать отказ обвиняемого
от дачи показаний как доказательство его виновности.
169
Предлагается формально отменить презумпцию невинов-
ности L
Эти предложения характерны тем, что показывают,
в каком направлении работает мысль реакционных
буржуазных юристов, — в направлении решительного
отказа от буржуазно-демократических форм и институ-
тов, от процессуальных гарантий.
4
Для уголовного процесса СССР характерны широкая
система процессуальных гарантий, их реальный характер,
их возрастающее значение.
Процессуальные гарантии в советском уголовном про-
цессе связаны с осуществлением таких важных принци-
пов процесса, выражающих в сфере процессуальной дея-
тельности демократические начала советского правосудия
и суда, как гласность, устность, непосредственность и
состязательность. Эти принципы, имеющие свою базу
в принципах социалистического государства и социали-
стической демократии и обеспечивающие воспитательную
роль советского суда, определяют такое построение уго-
ловного процесса, которое обеспечивает обнаружение
материальной истины, содействует этой цели. Это хорошо
видно в отношении каждого из этих принципов.
В советском уголовном процессе находит свое осуще-
ствление принцип гласности процесса, установленный-
ст. 111 Конституции СССР и ст. 8 Закона о судоустрой-
стве СССР, союзных и автономных республик, согласно
которым «разбирательство дел во всех судах СССР
открытое, поскольку законом не предусмотрены исклю-
чения. ..»
Принцип гласности процесса по видимости не имеет
непосредственного отношения к задаче установления ма-
териальной истины, его суть заключается в том, что
судебное разбирательство протекает в присутствии гра-
ждан, публики, при открытых дверях (кроме случаев,
указанных ^в законе, когда суд может слушать дело
в закрытом судебном заседании). Однако при ближай-
1 Об этом см. Sheldon G J u е k. Crime and Justice. Massachu-
setts, 1945, p. 94.
170
шем рассмотрении этого принципа оказывается, что его
значение очень велико для правильности разрешения
судом дела по существу, т. е. для обнаружения мате-
риальной истины. Гласность процесса ставит суд при
разбирательстве дела под контроль общественности, все
действия суда и сторон протекают в присутствии пуб-
лики, все доводы и доказательства за обвинение и
против него оглашаются и обсуждаются публично.
В этом смысле принцип гласности, как выражение
социалистического демократизма, является гарантией для
участвующих в процессе лиц, в том числе и для подсуди-
мого. Но тот же принцип является и гарантией обнару-
жения материальной истины по рассматриваемому судом
делу. Гласное рассмотрение дела создает такую обста-
новку судебного разбирательства, в которой судьям и
сторонам приходится быть особенно требовательными
к самим себе, особенно осторожными во всех своих вы-
ступлениях и утверждениях, так как каждое необдуман-
ное, ошибочное действие, каждое недостаточно обосно-
ванное утверждение окажется неубедительным для при-
сутствующих, произведет на них неблагоприятное впечат-
ление, а это может снизить воспитательную роль процесса.
Гласность процесса обеспечивает воспитательный ре-
зультат судебных процессов, но этот результат может
быть достигнут лишь при условии, когда гласное судеб-
ное разбирательство приведет суд к обнаружению
истины и вынесенный судом приговор будет убедителен
для граждан, следящих за рассмотрением дела в суде.
В буржуазной литературе встречаются высказывания,
что гласность процесса часто препятствует раскрытию
истины, мешает суду правильно, непредвзято решить
дело, поскольку еще до судебного разбирательства со-
здается определенное общественное мнение, вокруг про-
цесса разгораются общественные страсти, игрушкой ко-
торых становится суд; в этих случаях суд теряет почву
под ногами и идет туда, куда его толкает «улица»,
«толпа».
Один французский автор, посвятивший специальное
исследование судебным ошибкам, главную причину их
видит в предубеждении толпы; толпа на не пойманного
преступника смотрит сквозь пальцы, но когда он пой-
ман,— приходит в ярость, и это оказывает влияние на
171
судей при решении ими дела1. Указание на обществен-
ное мнение, на страсти толпы, на влияние прессы как
на факторы, создающие предубеждение у судей и вы-
зывающие судебные ошибки, можно найти у ряда
авторов.
Так как у буржуазных авторов речь идет о гласности
процесса в условиях буржуазного общества, то в их
утверждениях есть доля истины: действительно, в бур-
жуазном обществе домогательства определенной обще-
ственной .группы, заинтересованной в определенном ис-
ходе дела, продажная бульварная пресса, всяческие заку-
лисные интриги и многое другое сплошь да рядом со-
здают вокруг процесса крайне нездоровую, накаленную
атмосферу и толкают суд на определенное, подсказанное
ему решение.
Но и в буржуазном уголовном процессе гласность
в ряде случаев влечет то, что рассмотрение дела в глас-
ном процессе в какой-то мере связывает руки суду,
заставляет его сдерживаться, избегать приемов, могу-
щих вызвать общественное возмущение. Иногда при
гласном рассмотрении дел в буржуазном суде обстоя-
тельства дела складываются так, что суду и обвинению
волей-неволей приходится как-то корректировать свою
заранее принятую, предвзятую точку зрения, отступать,
лавировать, так что результаты судебного процесса ока-
зываются не такими, на которые рассчитывали организа-
торы процесса. Гласность в буржуазном уголовном про-
цессе, как буржуазно-демократический принцип, имеет
то положительное значение, что иногда дает возмож-
ность привлеченным в качестве обвиняемых прогрессив-
ным деятелям, защитникам интересов трудящихся,
использовать суд для публичного разоблачения под-
строенных обвинений и фальсифицированных доказа-
тельств, всяческих происков и махинаций реакционных
кругов. Так, Г. М. Димитров в Лейпцигском процессе
о поджоге рейхстага превратил суд в трибуну для обви-
нения фашистских погромщиков, подстроивших эту про-
вокацию.
1 G. Guilhermet. Comment se font les erreure judiciaires.
P., p. 2.
172
Ограничения гласности в буржуазном уголовном про-
цессе содействуют вынесению неправосудных приговоров,
что в обстановке гласного процесса сделать более трудно.
Ограничение, урезывание гласности в буржуазном уго-
ловном процессе является одним из проявлений реак-
ционного похода против буржуазно-демократических
правовых институтов.
В советском уголовном процессе принцип гласности
имеет громадное значение как одно из проявлений со-
циалистического демократизма в осуществлении правосу-
дия. Только в точно ограниченных законом случаях до-
пускается слушание дела в закрытых судебных заседа-
ниях (ст. 19 УПК РСФСР).
Как указывалось выше, гласность процесса является
одной из существенных гарантий обнаружения по делу
материальной истины. •
В Советском государстве общественное мнение имеет
совершенно иной характер, чем в буржуазных государ-
ствах, здесь нет никаких оснований опасаться давления
на суд со стороны «толпы», «улицы», так как обществен-
ное мнение создается организованной советской обще-
ственностью, для которой доверие к суду и авторитет
суда являются само собой разумеющимися. Конечно,
в той или иной организации, учреждении, предприятии
может в отдельных случаях сложиться предвзятое мнение
по еще не разрешенному судом делу, но в отношении
этого мнения суд совершенно самостоятелен и независим,
и если вывод, к которому судьи приходят в приговоре
в результате рассмотрения обстоятельств дела, расхо-
дится с мнением, сложившимся среди данной группы
граждан, именно приговор суда в силу своего автори-
тета изменит это мнение, даст ему правильное направ-
ление.
В советском уголовном процессе, таким образом,
гласность судебного разбирательства всегда «и во всех
случаях, является средством, содействующим правиль-
ности, справедливости судебных приговоров и никогда не
может быть препятствием к раскрытию истины.
Ближайшим образом связан с принципом гласности
принцип национального языка судопроизводства, согласно
которому судопроизводство ведется на языке соответ-
ствующей союзной или автономной республики или авто-
775
номной области, с обеспечением для лиц, не владеющих
этим языком, полного ознакомления с материалами дела
через переводчика, а также права выступить на суде на
родном языке (ст. ПО Конституции СССР, ст. 7 Закона
о судоустройстве).
Этот принцип представляет собой выражение нацио-
нальной политики Советской власти в области осуще-
ствления правосудия.
Как и принцип гласности, принцип национального
языка судопроизводства гарантирует не только обще-
ственный контроль за судебной деятельностью, воспита-
тельный результат судебных процессов, права участников
процесса, но и обнаружение по рассматриваемым делам
материальной истины.
Принципы устности и непосредственности процесса
имеют настолько близкую, прямую и очевидную связь
£. гарантиями материальной истины, что это не требует
особого разъяснения и доказывания. Устность и непосред-
ственность заключаются в таком построении и проведе-
нии судебного процесса, при котором суд воспринимает
доказательства вины и невиновности из их первоисточ-
ника, непосредственно от тех лиц, которые располагают
нужными для суда сведениями, и судебное разбира-
тельство ведется путем заслушивания устных показаний
свидетелей и подсудимых, их устных допросов и личной
проверки судом с участием сторон всех доказательств по
делу и т. д. Все это является в высокой степени действен-
ным средством для обеспечения правильности решения
дела по существу, для обнаружения по делу материаль-
ной истины.
Точно так же обстоит дело и с принципом состязатель-
ности процесса. Принцип состязательности означает по-
строение судебного процесса как координированной дея-
тельности суда и сторон, между которыми разделены ос-
новные процессуальные функции, — судебное разрешение,
обвинение и защита. Состязание сторон проводится при
руководящей роли суда, причем стороны обладают рав-
ными процессуальными правами, используя которые,
каждая сторона доказывает и обосновывает свои утвер-
ждения и оспаривает утверждения противной стороны.
Для состязательного процесса характерно положение
обвиняемого (подсудимого) как стороны, процессуально
174
равноправной с обвинителем и обладающей правом на
защиту.
Ст. 111 Конституции СССР, обеспечивая право обви-
няемого на защиту, тем самым устанавливает состяза-
тельность советского уголовного процесса. Право обви-
няемого на защиту обеспечивается именно такой органи-
зацией процесса, при которой обвиняемый имеет возмож-
ность защищаться перед судом от предъявленного ему
обвинения, т. е. обвинитель и обвиняемый выступают
в процессе как стороны, наделенные равными процессу-
альными правами для отстаивания своих требований и
утверждений и для оспаривания, опровержения требова-
ний и утверждений противной стороны. Суду же принадле-
жит руководящая и решающая роль; он не занимает поло-
жения стороны, он занимает положение органа правосу-
дия, принимающего все законные меры для того, чтобы
обеспечить правильное, справедливое разрешение дела,
обнаружить по делу истину. Это и есть состязатель-
ность уголовного процесса в советском понимании дан-
ного принципа, который вовсе не означает пассивного
положения суда, как думают некоторые, а, наоборот,
предполагает его действенную, активную роль, при сохра-
нении и обеспечении сторонам всех их прав ’•
Право обвиняемого на защиту в суде обеспечивается
именно при состязательном построении судебного про-
цесса. Всякая попытка разъединить право обвиняемого
на защиту и состязательность процесса как два отдель-
ных, различных начала означала бы лишение состязатель-
ности процесса его принципиального значения.
Действительно, если право обвиняемого на защиту
в суде может быть обеспечено и без состязательности
процесса — для чего нужна состязательность? Она пре-
вращается в этом случае лишь в очень условную техни-
ческую форму, которая целесообразна в одних случаях
и нецелесообразна в других, которой можно по усмотре-
нию (суда, прокуратуры) то пользоваться, то не поль-
заваться.
1 О состязательности советского уголовного процесса и ес связи
с правом обвиняемого на защиту см. А. Я. Вышинский. К по-
ложению на фронте правовой теории. Юриздат, М.,	1937,
стр. 20—40.
175
Следует признать, что состязательность есть необхо-
димое условие и средство действительного обеспечения
права обвиняемого на защиту, поэтому она имеет свое
основание в ст. 111 Конституции СССР.
Принцип состязательности, как и другие процессуаль-
ные принципы, есть демократический процессуальный
принцип, выражающий в советском уголовном процессе
социалистический демократизм в области осуществления
правосудия. Принцип состязательности неразрывно свя-
зан с процессуальными гарантиями для обвиняемого.
Вместе с тем состязательное построение советского
уголовного процесса является существеннейшей гаран-
тией и эффективным средством обнаружения по делу
материальной истины.
В Советском социалистическом государстве состяза-
тельный процесс является необходимой правовой формой
осуществления социалистического правосудия, и именно
состязательное построение и проведение процесса обеспе-
чивает обнаружение материальной истины по рассматри-
ваемым судами делам.
В состязательном процессе обеспечивается всесторон-
нее исследование каждого обстоятельства дела, всесто-
ронняя проверка каждого доказательства; состязание
обвинения и защиты дает возможность суду учесть все
данные за и против обвинения и не упустить ни одного
обстоятельства, способного пролить свет на рассматри-
ваемое дело. Возможные же увлечения сторон пресе-
каются судом, за которым в состязательном процессе со-
храняется активная руководящая роль; именно суд на-
правляет исследование дела в сторону, благоприятствую-
щую раскрытию истины, и восполняет пробелы, допущен-
ные сторонами в исследовании обстоятельств дела. Хо-
рошо сказано у А. Я. Вышинского: «Советский принцип
состязательности — это состязательность сторон плюс
активное участие в судебном процессе самого суда на
основе гласности и равенства сторон, на основе социали-
стического демократизма, являющегося важнейшей га-
рантией правильного, справедливого осуществления
социалистического правосудия» ’.
1 А. Я. Вышинский. Теория судебных доказательств в со-
ветском праве, стр. 249.
176
На значение принципов гласности, устности, непо-
средственности и состязательности, как процессуальных
гарантий, обеспечивающих достижение материальной
истины и охраняющих права обвиняемого, указано в по-
становлении Пленума Верховного суда СССР от 14 фев-
раля 1947 г. по делу Драмарецкой: «Как видно из мате-
риалов дела, суд в отношении всех обвиняемых суще-
ственным образом изменил формулировку обвинения,
изложенную в обвинительном заключении, а двух даже
оправдал. Такой результат имел место вследствие того,
что суд подверг тщательной критической проверке в су-
дебном заседании материалы предварительного след-
ствия, использовав те процессуальные правила, которые
закон установил, как необходимые условия судебного
рассмотрения, гарантирующие правильное осуществление
советского правосудия. Эти гарантии заключаются
в гласности, непосредственности, устности и состязатель-
ности судебного процесса» *.
Особо стоит вопрос о принципе публичности. Этот
принцип советского уголовного процесса заключается
в том, что органы следствия, прокуратура и суд при вы-
полнении своих функций обязаны применять все закон-
ные средства и совершать все законные действия для того,
чтобы обеспечить обнаружение и наказание совершив-
ших преступление лиц, охрану прав всех участников про-
цесса, полное и всестороннее исследование обстоятельств
дела, вынесение справедливого судебного приговора, не
ставя применение этих средств и совершение этих дей-
ствий в зависимость от усмотрения, просьбы участвую-
щих в процессе лиц (потерпевшего и обвиняемого).
Принцип публичности уголовного процесса1 2 находит
свое выражение прежде всего в деятельности органов,
1 «Судебная практика Верховного суда СССР. 1947», вып. 1
(XXXV). Юриздат. М., 1947, стр. 12.
2 Принцип публичности иногда именуется принципом офи-
циальности (М. А. Ч е л ь ц о в. Советский уголовный процесс.
Госюриздат, 1951, стр. 80). Это наименование крайне неудачно и
совершенно не выражает действительного содержания и значения
этого принципа. Предложенное проф. Чельцовым в последнее время
наименование этого принципа «государственным началом уголов-
ного процесса» также неудачно, так как любой принцип советского
уголовного процесса, а не только данный, имеет государственный
характер.
12 М. с. Строгович /77
осуществляющих уголовное преследование, — органов
следствия (и дознания) и прокуратуры, которые возбу-
ждают и ведут уголовное преследование, не ставя его
направление и результат в зависимость от просьбы и
усмотрения потерпевшего от преступления лица.
Принцип публичности находит свое выражение также
в том, что суд при разрешении дела обязан обеспечить
всестороннее выяснение всех обстоятельств дела и он не
ограничен требованиями сторон и представленными ими
доказательствами, а вправе и обязан по своей инициа-
тиве выяснить обстоятельства, оставшиеся невыяснен-
ными сторонами, и истребовать и проверить доказатель-
ства, не представленные сторонами, если это необходимо
для правильного разрешения дела.
Принцип публичности находит свое выражение,
наконец, в том, что органы следствия, прокуратуры и суд
обязаны обеспечить реальное осуществление прав обви-
няемого и потерпевшего; в случае, когда обвиняемый или
потерпевший не смогли сами использовать то или иное
свое право для защиты своих интересов, органы след-
ствия, прокуратура и суд обязаны предпринять по своей
инициативе соответствующие действия для защиты инте-
ресов обвиняемого и потерпевшего. Из этого видно, что
принцип публичности является важнейшей гарантией ма-
териальной истины, так как для ее достижения органы
следствия и суд обязаны использовать все законные
средства, не ставя свою деятельность в зависимость от
того, мог или не мог, пожелал или не пожелал кто-либо
из участников процесса надлежащим образом исполь-
зовать свое право.
Ст. 112 Конституции СССР устанавливает важнейший
принцип советского социалистического правосудия:
«Судьи независимы и подчиняются только закону». Неза-
висимость судей и их подчинение только закону — это
руководящий принцип советского социалистического пра-
восудия, он характеризует само социалистическое право-
судие и советский суд в их основе, как подлинное право-
судие, справедливый суд. И, разумеется, независимость
советских судей и их подчинение только закону служит
существенной и реальной гарантией правильности разре-
шения судебных дел, справедливости и законности выно-
симых судом приговоров, соблюдения прав и законных
интересов всех участников процесса.
178
s
Таковы природа и значение процессуальных гарантий
в советском уголовном процессе для обнаружения мате-
риальной истины по уголовным делам.
Соблюдение процессуальных гарантий в советском
уголовном процессе является обязательным требованием
социалистической законности, необходимым условием
осуществления законности в деятельности органов след-
ствия, прокуратуры и суда при расследовании и разреше-
нии уголовных дел.
В судебной практике соблюдению процессуальных га-
рантий, в частности процессуальных гарантий для обви-
няемого, придается громадное значение. Верховный суд
СССР как высший судебный орган в СССР, которому
принадлежит надзор за судебной деятельностью всех су-
дов, неуклонно следит за точным соблюдением процес-
суальных гарантий судами и отменяет приговоры и иные
судебные решения в случаях нарушения процессуальных
гарантий 1.
Верховный суд СССР расценивает как нарушение
права обвиняемого на защиту всякое стеснение или на-
рушение процессуальных прав обвиняемого: неоснова-
тельное и безмотивное отклонение ходатайств обвиняе-
мого о вызове свидетелей И истребовании документов для
подтверждения оправдывающих обвиняемого обстоя-
тельств; непредоставление обвиняемому возможности да-
вать объяснения по всем обстоятельствам дела; измене-
ние в суде обвинения на такое, которое обвиняемому не
предъявлялось, и т. д.
Так, например, определением Судебной коллегии по
уголовным делам Верховного суда СССР от 26 марта
1952 г. по делу Мансурова был отменен обвинительный
приговор ввиду того, что суд неосновательно отклонил
ходатайство обвиняемого о приобщении к делу оправды-
вающих его документов и тем самым лишил обвиняемого
возможности доказывать свою невиновность.
1 Об этом подробно см. Г. Р. С м о л и ц к и й. Верховный суд
СССР на страже социалистической законности. — Сб. «Вопросы
уголовного процесса в судебной практике Верховного суда СССР»,
1948.
179
12»
В другом случае определением Судебной коллегии по
уголовным делам Верховного суда СССР от 20 февраля
1952 г. по делу Д. приговор суда был отменен по тем
основаниям, что суд в приговоре вменил обвиняемому
совершение иного по существу преступления, чем то, по
обвинению в котором обвиняемый был предан суду, хотя
преступление, за которое обвиняемый был осужден, было
более легким, чем то, в котором он обвинялся. Судебная
коллегия нашла, что суд допустил нарушение права об-
виняемого на защиту, так как обвиняемому не было
предъявлено это новое обвинение и он не мог против
него защищаться *.
Как нарушение права обвиняемого на защиту Вер-
ховный суд СССР расценивает всякое стеснение права
обвиняемого иметь защитника и всякое стеснение для
защитника возможности активно вести защиту обвиняе-
мого. Нарушением права обвиняемого на защиту
является, например, слушание дела без защитника, когда
участие защитника является обязательным (ст. 55 УПК
РСФСР), или когда обвиняемый просил назначить ему
или допустить избранного им защитника.
Так, определением Железнодорожной коллегии Вер-
ховного суда СССР от 23 ноября 1949 г. был отменен
приговор по делу Цапкина и др. ввиду того, что суд,
решив в подготовительном заседании слушать дело
с участием прокурора и защитников, рассмотрел дело
без их участия, причем, обсуждая вопрос о рассмотрении
дела без участия защиты, суд не спросил мнения обви-
няемых. Коллегия указала, что линейный суд грубо на-
рушил право обвиняемых на защиту, гарантированное
ст. 111 Конституции СССР.
Определением Судебной коллегии по уголовным де-
лам от 10 августа 1952 г. по делу Вострикова отменен
приговор по следующим основаниям:
«Из материалов дела и жалобы осужденного Востри-
кова видно, что при рассмотрении дела в судебном про-
1 В данном случае имело место не .изменение в приговоре ква-
лификации преступления на более мягкую, что допускается
статьей 313 УПК РСФСР, а осуждение обвиняемого за иное пре-
ступление, вменение обвиняемому в вину иного факта преступле-
ния, обвинение в котором не было предъявлено и который в обви-
нительном заключении не фигурировал.
180
цессе адвокат участия не принимал, хотя обвинение под-
держивал прокурор. Следовательно, подсудимому не было
обеспечено его право на защиту.
Суд во время разбирательства дела, ввиду отсутствия
адвоката, отобрал от подсудимого Вострикова подписку
в том, что он, Востриков, «полномочия адвоката берет
на себя».
Исходя из текста подписки, написанной Востриковым,
следует признать, что Востриков дал подписку не по соб-
ственной инициативе, а по настоянию суда, и, таким обра-
зом, эта подписка не может рассматриваться как отказ
от защиты.
Таким образом судом нарушено требование ст. 111
Конституции СССР и п. 1 ст. 76 УПК Таджикской ССР
о праве обвиняемого на защиту. В силу этого приговор
на основании ст. 119 УПК Таджикской ССР подлежит
отмене».
Нарушение права обвиняемого на защиту Верховный
суд СССР усматривает также в тех случаях, когда во-
преки закону (ст. 251 УПК РСФСР) один защитник за-
щищает двух и более подсудимых, интересы которых
противоречивы’.
Определением Железнодорожной коллегии Верхов-
ного суда СССР от 12 декабря 1951 г. по делу Бул-
дыко и Чернова приговор был отменен ввиду того, что
обоих подсудимых, интересы которых по обстоятельствам
дела противоречили друг другу, защищал один адвокат.
* * *
Советский уголовный процесс предусматривает дей-
ственные процессуальные средства для исправления до-
пущенных судами ошибок, для отмены незаконных и
необоснованных судебных приговоров. Свобода кас-
сационного обжалования приговоров до их вступления
в законную силу и широкие возможности пересмотра уже
вступивших в законную силу приговоров, если обнару-
живается их неправильность — служат серьезными гаран-
тиями советского социалистического правосудия. Совет-
1 См. напр.» определение Судебной коллегии по уголовным де-
лам Верховного суда СССР от 19 апреля 1952 г. по делу Годерд-
зишвили и др.
181
ская социалистическая законность не допускает сохране-
ния в силе неправильных, несправедливых приговоров
только на том основании, что они уже вступили в закон-
ную силу. Допущенная судом ошибка всегда должна
быть исправлена, нарушенные гарантии всегда должны
быть восстановлены, приговор, которым неправильно
осужден невиновный или виновный осужден свыше меры
его вины, — всегда должен быть пересмотрен, отменен
или изменен1.
1 Возможности пересмотра в порядке судебного надзора всту-
пивших в законную силу приговоров значительно расширены и
облегчены Указом Президиума Верховного Совета СССР от 14 ав-
густа 1954 г «Об образовании президиумов в составе Верховных
судов союзных и автономных республик, краевых, областных су-
дов и судов автономных областей».
Глава VI
ПРЕЗУМПЦИЯ НЕВИНОВНОСТИ
1
Процессуальные гарантии для обвиняемого, являю-
щиеся, как было показано выше, гарантиями социалисти-
ческого правосудия и тем самым гарантиями обнару-
жения по уголовным делам материальной истины, —
многообразны, относятся к различным стадиям уголов-
ного процесса и выражаются в различных его институ-
тах. Все эти процессуальные гарантии, установленные
законом для охраны прав обвиняемого, связаны с поло-
жением, которое в теории уголовного процесса носит
наименование презумпции невиновности L
Формула презумпции невиновности такова: всякий
обвиняемый считается невиновным, пока его виновность
1 Презумпцию невиновности мы рассматриваем здесь как важ-
нейшую проблему процессуальных гарантий в советском уголовном
процессе, непосредственно связанную с задачей обнаружения мате-
риальной истины по уголовным делам. В настоящей работе не под-
вергается рассмотрению ни общий вопрос о процессуальных пре-
зумпциях, ни вопрос об отдельных процессуальных презумпциях —
о презумпции истинности вступившего в законную силу приговора
и о презумпции знания закона. Эти вопросы автором подробно
были рассмотрены в его книге «Учение о материальной истине
в уголовном процессе» (1947 г.). Ввиду того, что для исследования
проблемы материальной истины основное и важнейшее значение
имеет презумпция невиновности, существеннейшим образом отлич-
ная от других презумпций, которые при разрешении уголовных дел
могут иметь лишь частный характер и очень ограниченное приме-
нение, в настоящей работе мы не касаемся других презумпций,
кроме презумпции невиновности, отсылая читателя в этих вопросах
к названной выше работе автора и к работе В. И. Каминской
«Учение о правовых презумпциях в уголовном процессе» (1948 г.).
183
не будет доказана в установленном законом порядке.
Это значит, что привлечение лица к уголовной ответ-
ственности еще не предрешает виновности этого лица и
в силу закона это лицо продолжает считаться невинов-
ным, пока его виновность не будет доказана с полной
несомненностью и достоверностью в том порядке, кото-
рый установлен законом.
Смысл и значение презумпции невиновности наиболее
ясно раскрывается при сопоставлении этой презумпции
с противоположной ей презумпцией виновности, которая
господствовала в средневековом инквизиционном уголов-
ном процессе, а в настоящее время, не будучи прямо
выражена в законе или в теории, фактически устраняет
и заменяет презумпцию невиновности в уголовном про-
цессе современных империалистических государств, о чем
ниже мы скажем подробнее. Произведем это сравнение.
Презумпция невиновности: всякий обвиняемый счи-
тается невиновным, пока не будет доказана его винов-
ность.
Презумпция виновности: всякий обвиняемый считается
виновным, пока не будет доказана его невиновность.
Несовместимость этих двух формул очевидна.
Следование презумпции невиновности означает, что
только положительно и с несомненностью доказанная
виновность обвиняемого служит основанием для его осу-
ждения. Поэтому на органы уголовного преследова-
ния ложится задача доказать виновность обвиняемого,
а если они этого сделать не смогут, обвинение с обви-
няемого снимается и он объявляется невиновным, оправ-
данным.
Следование презумпции виновности означает, что са-
мый факт привлечения к уголовной ответственности дает
основание считать обвиняемого виновным и обвинение
может быть снято лишь в случае, если положительно
будет доказана невиновность обвиняемого.
Согласно презумпции невиновности недоказанная
виновность равнозначна доказанной невиновности: если
не доказано, что обвиняемый виновен, значит доказано,
что он невиновен. Согласно презумпции виновности недо-
казанная виновность означает лишь, что против обви-
няемого не найдено достаточных доказательств, а это не
исключает его виновности.

При действии презумпции невиновности на органах
уголовного преследования лежит обязанность доказать
виновность обвиняемого, а на самом обвиняемом не ле-
жит обязанность доказывать свою невиновность, хотя он
имеет право оспаривать обвинение. При действии же
презумпции виновности на обвиняемом лежит обязан-
ность доказать свою невиновность.
Далее, презумпция невиновности требует для осужде-
ния полной и несомненной доказанности обвинения, т. е.
достижения материальной истины. Презумпция же ви-
новности удовлетворяется тем, что доказательства, на
которых основано обвинение, не были опровергнуты
обвиняемым и поэтому имеется вероятность виновности
обвиняемого.
Наконец, презумпция невиновности означает всесто-
роннее, объективное и непредубежденное исследование
всех обстоятельств дела. Презумпция же виновности
означает односторонний, предвзятый обвинительный под-
ход к исследованию обстоятельств дела и разрешению
вопроса о виновности.
Ясно, что это разные концепции, непримиримые и
несовместимые друг с другом, не допускающие компро-
мисса.
Ясно и то, что презумпция невиновности представляет
собой демократическое начало в уголовном процессе и
полностью соответствует задаче обнаружения материаль-
ной истины, поскольку согласно ей обвиняемый может
быть признан виновным только при полной достоверности
и несомненности его виновности. Презумпция же винов-
ности представляет собой проявление бюрократизма и
бездушия в отношении к обвиняемому и очень нетребова-
тельное отношение органов уголовного преследования
к самим себе, к своим обязанностям.
2
Формулировку, напоминающую презумпцию невинов-
ности, можно найти в известной римскому праву «пре-
зумпции добропорядочности» (praesumptio boni viri),
которая применяется в сфере гражданского права.
Каждый участник гражданского оборота, имущественных
правоотношений (сторона, заключившая договор, лицо,
совершившее тот или иной акт и т. д.) предполагается
действующим добросовестно (bona fide), и если кто-либо
утверждает обратное, он должен это доказать. В таком
общем виде этот принцип не имел специального уголовно-
процессуального значения и был рассчитан на сферу
гражданских правоотношений. В качестве начала, при-
меняемого в уголовном процессе, презумпция невинов-
ности нашла свое выражение лишь в новое время,
в законодательстве Французской буржуазной революции
1789 г. Впервые как процессуальный принцип презумп-
ция невиновности была сформулирована в «Декларации
прав человека и гражданина» 1789 г., ст. 9 которой гла-
сила: «Так как каждый человек предполагается невинов-
ным, пока его не объявят виновным (по суду), то в слу-
чае необходимости его ареста всякая строгость, которая
не является необходимой для обеспечения (за судом) его
личности, должна сурово караться законом». Здесь обра-
щает на себя внимание, что презумпция невиновности
не формулирована как самостоятельный принцип, а при-
водится лишь в качестве аргумента против применения
чрезмерных средств принуждения к обвиняемому (она
и изложена в придаточном предложении).
Как видим, буржуазный законодатель не решился
прямо выставить презумпцию невиновности и, тем более,
вывести из нее логически вытекающие следствия, кото-
рые, разумеется, идут значительно дальше запрещения
применять к обвиняемому необоснованные принудитель-
ные меры (главным образом меры пресечения). В пози-
тивное уголовно-процессуальное право европейских бур-
жуазных государств презумпция невиновности не вошла 1,
место ей было найдено в различных курсах и трактатах
по уголовному процессу, в виде некоего теоретического
положения.
В теоретических исследованиях презумпция невинов-
ности признается (кроме различных реакционных течений
1 Презумпция невиновности содержится в ст. 383 Уголовно-про-
цессуального кодекса штата Нью-Йорк (США): «Обвиняемый в со-
вершении преступления презюмируется невиновным, пока обратное
не будет доказано; и в случае разумного сомнения в том, доста-
точно ли доказана его виновность, он имеет право на оправдание»;
так же в статье 26 конституции Республики Кубы 5 июля 1940 г.:
«Обвиняемый считается невиновным до тех пор, пока против него
не вынесен обвинительный приговор суда».
в буржуазной юриспруденции), но находится в несомнен-
ном и разительном противоречии с такими теоретическими
концепциями, которые отрицают доступность безусловной
истины для суда, достоверность сводят к высокой степени
вероятности и прокламируют неизбежность и законность
судебных ошибок, о чем мы подробно говорили в первой
части нашего исследования.
Презумпция невиновности в буржуазном уголовном
процессе принадлежит к числу буржуазно-демократиче-
ских институтов, и ее отстаивание в буржуазном уголов-
ном процессе было прогрессивным явлением по сравне-
нию с неограниченным господством противоположной
презумпции — презумпции виновности — в инквизицион-
ном уголовном процессе абсолютистского государства.
В практике буржуазной юстиции презумпция невинов-
ности не имела реального значения, не была действи-
тельной процессуальной гарантией для обвиняемых
трудящихся, эксплуатируемых, для всех неугодных пра-
вящему эксплуататорскому классу людей. В период импе-
риализма презумпция невиновности, как и другие бур-
жуазно-демократические правовые принципы и инсти-
туты, подвергалась гонению со стороны реакционных
кругов юристов и политиков.
Застрельщиками в деле изгнания презумпции неви-
новности из теории буржуазного уголовного процесса
явились криминалисты, принадлежащие к антропологи-
ческой школе уголовного права. Официальное же объяв-
ление о том, что в уголовном процессе нет и не должно
быть презумпции невиновности, сделали итальянские
фашисты.
Так, в объяснительной записке к проекту итальян-
ского Уголовно-процессуального кодекса 1930 г., состав-
ленной фашистским министерством юстиции, о презумп-
ции невиновности сказано, что «она представляет собой
странность, связанную со старыми понятиями, которые
коренятся в принципах французской революции и кото-
рые приводят к крайним и непоследовательным эксцес-
сам в установлении гарантий личности. Священно и не-
нарушимо, без сомнения, право защиты; неоспоримо
правилен тот принцип, что обвиняемый не может счи-
таться виновным до вступления в законную силу обвини-
тельного приговора; но чтобы он считался невиновным,
187
в то время как о нем потому и производится дело, что он
обвиняется в преступлении, — это такая нелепость, такое
извращение логического и юридического смысла, что не мо-
жет быть допущено даже в качестве приема выражения».
Указание на священную ненарушимость права на за-
щиту — не более как фашистская демагогия и никакого
реального значения не имеет: фашисты уничтожили
право на защиту полностью и без остатка. Смысл при-
веденной аргументации не в этом, а в открыто призна-
ваемом упразднении презумпции невиновности.
В тех странах, где в уголовном процессе сохраняется
хотя бы формально ряд традиционных буржуазных про-
цессуальных принципов и институтов, презумпция неви-
новности формально признается, но она неизменно подвер-
гается атакам со стороны реакционных кругов, которым
даже само упоминание презумпции невиновности кажется
чем-то угрожающим. Так в США все время делаются
настойчивые предложения упразднить презумпцию неви-
новности по тем мотивам, что она благоприятствует обви-
няемому Ч
В современном буржуазном процессуальном праве и
в практической деятельности буржуазной юстиции пре-
зумпция невиновности не находит применения в силу
того, что она решительно противоречит реакционной роли
буржуазного суда и буржуазных следственных органов,
осуществляемой ими политике подавления и угнетения
рабочего класса и всех трудящихся, для которых дей-
ствует презумпция их виновности. Однако даже формаль-
ное и декларативное признание презумпции невиновности
представляется стеснительным и нежелательным для
реакционных направлений в буржуазной юриспруден-
ции, так как может осложнить уголовное преследование.
То, что в современном буржуазном уголовном процессе
не действует презумпция невиновности, а действует про-
тивоположная ей презумпция виновности, признается
рядом буржуазных юристов.
В отношении уголовного процесса в США один совре-
менный американский автор, на которого мы уже ссыла-
лись, констатирует: «Облегчение доказывания преступле-
1 Об этом см. G 1 u е с k. Crime and Justice. Massachusetts, 1945,
p. 94.
ДО
ним посредством создания презумпции виновности и пе-
ремещения бремени доказывания получило огульное при-
менение в ряде штатов»1.
Сказано довольно осторожно, а картина ясна.
Это — явная презумпция виновности в резких и грубых
формах. На презумпцию виновности в английском уго-
ловном процессе указывает Солиситор, на книгу которого
об английской юстиции мы уже ссылались 2.
Очень характерно освещен вопрос о презумпции неви-
новности в популярном в Англии курсе уголовного права
и уголовного процесса Кенни. В части III своега курса,
посвященной доказательствам, автор говорит о презумп-
ции невиновности, как о положении действующего англий-
ского уголовного процесса3, а затем, совсем в другом
месте и по другому .поводу, в части IV, посвященной
движению уголовного дела в судах, автор неожиданно
заявляет: «Следует, однако, напомнить, что, хотя суще-
ствует презумпция невиновности, на которой базируются
правила о доказательствах, однако на самом деле суще-
ствует — и присяжные знают это — презумпция здравого
смысла, что обвиняемый, преданный суду после допроса
его магистратом, вероятно, виновен»4.
Сказано ясно: «на самом деле» действует не презумп-
ция невиновности, а презумпция виновности, которую
автор именует «презумпцией здравого смысла», но кото-
рая от этого переименования не делается чем-либо иным,
а остается той же презумпцией виновности, означающей
предвзятое, одностороннее обвинительное отношение су-
дей к обвиняемому.
Относительно уголовного процесса во Франции
английский автор не менее откровенен. Про французский
уголовный процесс Кенни пишет: «Скорее можно сказать,
что признается презумпция виновности, чем презумпция
невиновности»5.
1 Henry J. Fox. Recent Developments in Criminal Law. «The
Journal of Criminal Law and Criminology», v. XXIX, 1939, № 6,
p. 816.
2 Solicitor. English Justice. 1932, p. 67, 72.
3 См. К. Кенни. Основы уголовного права, ИЛ, М., 1949,
стр. 369—370.
4 Там же, стр. 568.
6 Там же, стр. 567.	_
189
Иногда буржуазные авторы, декларативно отстаивая
презумпцию невиновности, истолковывают ее таким обра-
зом, что из гарантии для обвиняемого она превращается
в ограничение его возможности защищаться. Интересен
в этом отношении такой факт. В изданном в 1948 г.
в Англии «Акте об уголовном правосудии» содержится
следующее правило: «Если обвиняемый, отвечая на во-
прос (судьи), заявит, что он желает дать показания (give
evidence) или вызвать свидетелей, или сделать и то и
другое, судьи должны выслушать показания обвиняемого,
если он желает их дать самолично, и свидетелей, которые
знают что-либо относящееся к фактам и обстоятельствам
дела или направленное к тому, чтобы доказать невинов-
ность обвиняемого» 1. Вот это-то указание акта на то, что
судьи обязаны выслушать показания указанных обвиняе-
мым свидетелей, которые доказывают невиновность обви-
няемого, вызвало возражения со стороны одного англий-
ского юриста, Эдди, усмотревшего здесь нарушение пре-
зумпции невиновности. Этот автор пишет: «Странно найти
в акте парламента положение, несовместимое с общей пре-
зумпцией невиновности». Изложив приведенное выше по-
ложение акта 1948 г., автор сентенциозно заключает:
«Должно быть ясно установлено, что общее правовое
правило таково, что не обвиняемый обязан доказывать
свою невиновность, а на обвинителе лежит обязанность
доказать его виновность, если он действительно вино-
вен» 2.
Мысль автора такова. Поскольку закон указывает,
что суд обязан допросить свидетелей, вызванных обви-
няемым, чтобы доказать его невиновность, закон тем са-
мым возлагает на обвиняемого обязанность доказывать
свою невиновность и этим самым отступает от презумп-
ции невиновности. Очевидно, отсутствие у обвиняемого
обязанности доказывать свою невиновность англий-
ский автор интерпретирует как отсутствие у обвиняе-
мого и такого права. Вновь подтверждается положение
Ф. Энгельса, сформулированное им в 40-х годах
1 «The Criminal Justice Act 1948», annoted by A. C. L. Morrison
and Edward Hughes. Second Edition. L., 1952, p. 143, 144 (курсив
наш. — M. С.).
2 J. Р. Eddy. The Justices Handbook. L., 1951, p. 13.
190
XIX в. относительно английского уголовного процесса:
«Всякая защита обращается против того, кого хочет
защитить» Ч
з
В советском уголовном процессе презумпция невинов-
ности является необходимым, присущим ему принципом
и институтом, тесно связанным с принципом материаль-
ной истины, с правом обвиняемого на защиту, со всей
системой процессуальных гарантий.
Презумпция невиновности всегда была присуща совет-
скому уголовному процессу на всем протяжении его исто-
рии.
Ст. 111 Конституции СССР устанавливает обеспече-
ние обвиняемому права на защиту в качестве конститу-
ционного принципа. Это означает создание для обвиняе-
мого по уголовному делу такого правового положения,
которое устраняет презумпцию виновности обвиняемого
и допустимость утверждения о виновности обвиняемого
ставит в прямую зависимость от доказанности винов-
ности, сохраняя для обвиняемого возможность оспари-
вать обвинение, оправдываться, защищаться всеми закон-
ными средствами. Принцип объективности расследования,
обязывающий следственный орган исследовать все
обстоятельства, как уличающие обвиняемого и отягчаю-
щие его ответственность, так и оправдывающие обвиняе-
мого и смягчающие его ответственность (ст. 111 УПК
РСФСР), устраняет односторонне-обвинительный подход
к разрешению вопроса об основаниях обвинения.
Презумпция невиновности прямо не выражена
в тексте советского уголовно-процессуального закона, но
она вытекает из его смысла, из содержания закона, кото-
рый требует полного и всестороннего исследования
обстоятельств дела, обеспечения прав обвиняемого и пол-
ной и несомненной доказанности обвинения в качестве
необходимого условия обвинительного приговора1 2.
1 К. Маруси Ф. Энгельс. Соч., т. II, стр. 385.
2 Уголовно-процессуальный кодекс Народной Республики Бол-
гарии, принятый Народным Собранием 1 февраля 1952 г., прямо
формулирует презумпцию невиновности:
«Обвиняемый считается невиновным до тех пор, пока не дока-
зано обратное.
191
В практической деятельности советских судов пре-
зумпция невиновности проводится твердо и последова-
тельно, а отдельные случаи ее нарушения решительно
пресекаются кассационными и надзорными инстанциями,
о чем ниже будет сказано подробно.
А. Я. Вышинский, говоря о встречающихся иногда
попытках подменить обязанность обвинителя доказать
вину обвиняемого обязанностью последнего доказывать
свою невиновность 1, с полным основанием утверждает:
«Такие попытки явно извращают природу советского
процессуального права, исходящего из принципа пре-
зумпции невиновности (praesumptio boni viri) обвиняе-
мого, доколе его вина не доказана»2. Действительно,
советское уголовно-процессуальное право исходит именно
из принципа презумпции невиновности.
Иной точки зрения придерживается В. С. Тадевосян.
Исходя из того, что в социалистическом государстве гар-
монически сочетаются интересы общества и личности, он
делает вывод, «что никаких презумпций в нашем про-
цессе нет и не должно быть, что существует общее пред-
положение преданности, честности, дисциплинирован-
ности, добропорядочности каждого советского гражда-
нина, пока не доказано обратное... Это, однако, не озна-
чает применения презумпции невиновности в уголовном
процессе, где гражданин привлечен уже к ответствен-
ности за факт совершения определенного правонаруше-
ния и, следовательно, должен доказывать свою невинов-
ность так же, как общество и государство доказывают
его виновность»3. Вывод автора: «...презумпция неви-
новности не нужна советскому процессу»4.
Он имеет право на защиту* (ст. 8).
Также законодательно закрепляет презумпцию невиновности
Уголовно-процессуальный кодекс Народной Республики Албании,
принятый 30 марта 1953 г. Ст. 12 этого кодекса гласит: «Обви-
няемый считается невиновным до тех пор, пока не будет доказана
его виновность».
1 О бремени доказывания см. ниже.
2 А. Я. Вышинский. Теория судебных доказательств в со-
ветском праве, стр. 250.
3 В. С. Тадевосян. К вопросу об установлении материаль-
ной истины в советском процессе. «Советское государство и право»,
1948, № 6, стр. 71.
4 Там же, стр 72. Автор делает оговорку: «Равным образом не
нужна ему и презумпция виновности».
192
Эта точка зрения явно ошибочна. Автор говорит об
«общем предположении преданности, честности, дисцип-
линированности, добропорядочности каждого советского
гражданина», что не имеет никакого отношения к вопросу
о презумпции невиновности в уголовном процессе, в кото-
ром речь идет не о гражданине вообще, а об обви-
няемом. В отношении же обвиняемого В. С. Таде-
восян отрицает презумпцию невиновности на том осно-
вании, что он «уже привлечен за факт совершения опре-
деленного правонарушения». Но ведь привлечение к уго-
ловной ответственности еще не предрешает вывода
о виновности, обвиняемому обеспечивается право на за-
щиту, он может защищаться против предъявленного ему
обвинения, оспаривать его, равно сами следователь, про-
курор и суд обязаны обеспечить всестороннее и объек-
тивное исследование обстоятельств дела, выяснение всех
данных, не только уличающих обвиняемого и отягчаю-
щих его ответственность, но и оправдывающих обвиняе-
мого и смягчающих его ответственность. Если это так,
то какой же вывод может вытекать из настойчивого
утверждения В. С. Тадевосяна, что в советском уголовном
процессе нет презумпции невиновности обвиняемого?
Вывод может быть только один, автор, будучи вполне
последовательным в этом вопросе, такой вывод и делает:
обвиняемый обязан доказывать свою невиновность, на
нем лежит эта обязанность. Таким образом, Тадевосян
считает законным возложение на обвиняемого бремени
доказывания своей невиновности. А это означает при-
знание презумпции виновности, хотя автор делает ого-
ворку, что такой презумпции в советском уголовном про-
цессе также нет- Утверждение В. С. Тадевосяна настолько
неправильно, оно настолько резко расходится с принци-
пами, задачами советского уголовного процесса, что на
нем нет необходимости дольше останавливаться ’. Впро-
чем, о бремени доказывания мы дальше скажем особо.
1 Кроме В. С. Тадевосяна, презумпцию невиновности отвергал
для советского уголовного процесса проф. М. А. Чельцов, заменив^'
ший презумпцию невиновности «допущением невиновности», пони-
маемым как «психологическое состояние следователя, прокурора,
судьи» («Уголовный процесс», Юриздат, 1948, стр. 182). Фактически
это означало упразднение презумпции невиновности. Сейчас
М. А. Чельцов изменил свою точку зрения и признал существование
в советском уголовном процессе презумпции невиновности, но со-
13 М. С. Строговпч 193
Иногда встречаются утверждения, что презумпция
невиновности по своей природе есть буржуазный прин-
цип, буржуазный институт, она введена была, по край-
ней мере декларативно, в буржуазном уголовном про-
цессе, а поэтому признание презумпции невиновности
в советском уголовном процессе означало бы перенесение
в советское право буржуазного принципа1. Это — глубо-
чайшее заблуждение. Презумпция невиновности в бур-
жуазном уголовном процессе действительно является
принципом буржуазно-демократического характера, и иной
она быть не может. Но в советском уголовном процессе
презумпция невиновности является социалистическим
правовым принципом, выражением принципа социалисти-
ческого демократизма. Это же самое относится к прин-
ципам состязательности, устности, непосредственности,
гласности уголовного процесса: в советском уголовном
процессе — это социалистические принципы, и их ни в коем
случае нельзя рассматривать как воспроизведение одно-
именных принципов буржуазного уголовного процесса.
Может возникнуть вопрос такого рода: а почему
вообще в уголовном процессе нужна какая-то презумп-
ция, почему обязательно нужно выбирать между пре-
зумпцией невиновности и презумпцией виновности, по-
чему отказ от презумпции невиновности влечет признание
презумпции виновности? Вообще, нельзя ли обойтись без
презумпции невиновности, не применяя и презумпции
виновности, а просто обеспечить объективность, непред-
взятость и всесторонность исследования дела? Отвечая
на этот вопрос, следует установить следующее. Если бы
уголовный процесс представлял собой некое безличное
исследование события, факта, не связанное с обвинением
определенного лица в совершении преступления, конечно,
никакой презумпции не было бы нужно — нужно было бы
просто исследовать данное событие, данный факт.
вершенно не раскрыл и не объяснил содержание этой презумпции,
так что это признание оказывается чисто формальным, декларатив-
ным (см. «Советский уголовный процесс», Госюриздат, 1951, стр. 146),
и прежнее отрицательное отношение этого автора к презумпции не-
виновности все еще видно достаточно ясно. Выпущенная кафедрой
уголовного процесса Московского юридического института книга
«Советский уголовный процесс» под ред. Д. С. Карева (1953 г.)
о презумпции невиновности вообще не упоминает.
1 См., напр., указанную выше работу В. С. Тадевосяна.
194
В исследовании, которое производится, например,
в научной лаборатории по какой-либо проблеме естество-
знания, ни о каких презумпциях, разумеется, речи быть не
может. Но уголовный процесс с того момента, как опре-
деленное лицо привлечено в качестве обвиняемого, ве-
дется по поводу предъявленного обвиняемому обвинения.
Обвиняемый же в советском уголовном процессе не
объект исследования, а субъект процессуальных прав, он
занимает определенное процессуальное положение. Это
процессуальное положение характеризуется как правами
и обязанностями обвиняемого по отношению к органам
следствия, прокуратуры и суда, так и полномочиями и
обязанностями органов следствия, прокуратуры и суда по
отношению к обвиняемому.
Поэтому процесс исследования фактических обстоя-
тельств дела, относящихся к выяснению виновности (или
невиновности) обвиняемого, находится в непосредствен-
ной зависимости от того правового положения, которое
занимает обвиняемый в производстве по делу.
Если уголовный процесс построен так, что тот орган,
который привлек определенное лицо в качестве обвиняе-
мого и предъявил ему обвинение, обязан доказать это
обвинение, а пока это обвинение не доказано, обвиняемый
считается невиновным, — это значит, что в уголовном про-
цессе действует презумпция невиновности. Так и обстоит
дело в советском уголовном процессе в соответствии с его
социалистической природой, его задачами. Если же уго-
ловный процесс построен так, что привлеченное к уго-
ловной ответственности лицо считается виновным в силу
лишь того, что оно привлечено в качестве обвиняемого,
вследствие чего на него и ложится обязанность доказы-
вать свою невиновность, — это значит, что в уголовном
процессе действует презумпция виновности. Таков был
средневековый инквизиционный уголовный процесс, от-
крыто признававший презумпцию виновности, таким же
является буржуазный уголовный процесс империалисти-
ческих государств, лицемерно декларирующий презумп-
цию невиновности, а на деле проводящий презумпцию
виновности. Иными словами, может действовать либо
презумпция невиновности, либо презумпция виновности,
«третьего не дано» (tertium non datur). Такова логика
вещей, и не считаться с ней нельзя.
195
13*
Презумпция невиновности применяется и действует
в уголовном процессе, как видно из вышеизложенного,
в отношении обвиняемого, т. е. лица, привлеченного
к уголовной ответственности по обвинению в совершении
преступления. Обвиняемому предъявляется обвинение
в совершении преступления, органы уголовного пресле-
дования несут обязанность доказать это обвинение и
лишь в случае полной и несомненной доказанности предъ-
явленного обвиняемому обвинения обвиняемый может
быть признан виновным и осужден. Обвиняемый же
имеет право оспаривать обвинение, опровергать его, пред-
ставлять доводы и доказательства в свою защиту, и
каждое объяснение обвиняемого должно быть тщательно
проверено следователем и судом и может быть опроверг-
нуто лишь при наличии данных, устанавливающих неос-
новательность этого объяснения. Именно таково процес-
суальное положение обвиняемого в советском уголовном
процесс®, и этому положению соответствует действующая
в советском уголовном процессе презумпция невиновности
обвиняемого.
♦ * *
Основное значение презумпции невиновности заклю-
чается в следующем. Прежде всего она означает требо-
вание полной и несомненной доказанности обвинения,
как обязательного условия обвинительного приговора.
В силу презумпции невиновности обвинительный приговор
может быть вынесен лишь тогда, когда обвинение дока-
зано с несомненностью. В этом смысле презумпция неви-
новности неразрывно связана с требованием законности
и обоснованности приговора (ст. 15 Закона о судоустрой-
стве СССР, союзных и автономных республик). В этом
основное значение презумпции невиновности. Презумпция
невиновности является существеннейшей процессуальной
гарантией прав обвиняемого, а тем самым она представ-
ляет собой и гарантию социалистического правосудия.
Нет ничего более ошибочного, чем истолкование пре-
зумпции невиновности как какого-то препятствия для
успешной борьбы с преступлениями. Трактовать презумп-
цию невиновности в таком духе, что она ослабляет реши-
тельность и активность органов уголовного преследова-
ния, размагничивает их деятельность, связывает им руки,
196
вообще благоприятствует преступнику, а не тому, кто
изобличает преступника, значит не понимать самой сущ-
ности презумпции невиновности. Нельзя понимать вопрос
так, что раз обвиняемый предполагается невиновным,
можно на этом якобы успокоиться и дальше этого не
идти. Презумпция невиновности состоит вовсе не в этом,
смысл ее иной: обвиняемый предполагается или считается
невиновным, пока не /доказана его виновность.
Значит, презумпция невиновности требует, чтобы
органы уголовного преследования в тех случаях, когда
они считают то или иное лицо виновным в совершении
преступления, доказали виновность этого лица. Поэтому
презумпция невиновности служит вовсе не ослаблению,
а всемерному усилению борьбы с преступлениями. Пре-
зумпция невиновности предъявляет повышенные требо-
вания к органам уголовного преследования: если считаете
обвиняемого виновным, докажите это с полной несомнен-
ностью и убедительностью, а пока этого не сделаете,
обвиняемый будет считаться невиновным. Таким обра-
зом, презумпция невиновности ведет не к снижению ка-
чества следственной и судебной работы, а к повышению
этого качества. Как видим, никакого послабления пре-
ступникам здесь нет, а есть очень высокие требования,
предъявляемые к следственным и судебным органам,
реальные гарантии для обвиняемого от неправильного
осуждения. Если исходить из подлинных задач социали-
стического правосудия, для возражений против таких
требований нет никаких оснований. Отсюда вытекает и
решение вопроса о соотношении презумпции невинов-
ности с принципом материальной истины.
Презумпция невиновности означает требование без-
условной истинности утверждения о виновности: обвиняе-
мый может быть признан виновным только при несомнен-
ной доказанности его виновности. Именно презумпция
невиновности исключает правомерность обвинительного
приговора, основанного на предположениях, на сообра-
жениях о вероятности виновности обвиняемого, на чем
угодно, кроме безусловной и несомненной достовер-
ности того, что обвиняемый виновен в совершении
инкриминируемого ему деяния. Конечно, принцип мате-
риальной истины имеет основание не в презумпции неви-
новности, а в природе и в задачах социалистического
197
правосудия, в отношении которых сама презумпция
невиновности, как и принцип материальной истины,
является производной. Иными словами, принцип мате-
риальной истины и презумпция невиновности вытекают
из природы и задач социалистического правосудия, опре-
деляются ими. Но именно потому, что оба они имеют
общее основание, между ними имеется связь и соответ-
ствие, а никак не противоречие. Требование, чтобы был
осужден действительный преступник за совершенное им
преступление, составляет содержание принципа мате-
риальной истины, вытекает из прямых задач социалисти-
ческого правосудия; презумпция же невиновности служит
гарантией того, что это требование будет реализовано.
Действительно, презумпция невиновности усиливает зна-
чение принципа материальной истины: поскольку обви-
няемый предполагается невиновным, пока виновность его
не будет доказана, опровержение обвинителем презумп-
ции невиновности обвиняемого в каждом отдельном слу-
чае и признание судом его виновным возможны лишь
при том условии, что его виновность будет доказана
с полной несомненностью и достоверностью, исключаю-
щей возможность всякого иного решения вопроса о ви-
новности обвиняемого.
Поскольку презумпция невиновности означает требо-
вание несомненной доказанности обвинения, из нее выте-
кает правило о том, что обязанность доказывать обви-
нение лежит на органе следствия и прокуратуре, т. е.
на органах, осуществляющих уголовное преследование,
а на обвиняемом не лежит обязанность доказывать свою
невиновность. Действительно, если бы обязанность дока-
зывать свою невиновность лежала на обвиняемом,— об-
винение не было бы доказано с несомненностью в тех слу-
чаях, когда обвиняемый не смог представить доказа-
тельств в свое оправдание. Но обвинение должно быть
полностью доказано, независимо от того, смог или не смог
обвиняемый представить доказательства своей невинов-
ности. Поэтому презумпция невиновности является осно-
ванием для правила об обязанности обвинителя дока-
зать обвинение и об отсутствии у обвиняемого обязан-
ности доказывать свою невиновность, хотя такое право
ему принадлежит. Об этом дальше будет сказано
подробно.
198
В судебной практике презумпция невиновности нахо-
дит постоянное и последовательное применение, а в слу-
чаях ее нарушения приговоры суда отменяются в кас-
сационном порядке или в порядке судебного надзора.
Приведем пример из судебной практики Верховного
суда СССР.
По делу К., осужденного за должностное преступле-
ние, приговор был опротестован в Судебную коллегию
по уголовным делам Верховного суда СССР, которая
протест отклонила, после чего председателем Верховного
суда СССР был принесен протест в Пленум Верховного
суда СССР. В постановлении Пленума Верховного суда
СССР, которым было отменено определение Судебной
коллегии, сказано следующее:
«Коллегия указала, что заявление К. о похищении
у него денег в трамвае является голословным: эта вер-
сия, по мнению коллегии, является неосновательной, так
как, кроме заявления подсудимого, ничем не подтвер-
ждена; между тем, в данном случае «К. должен был
доказать свое заявление, а не следственные органы».
Таким образом, как видно из определения коллегии
в этой части, она в качестве одного из основных дово-
дов выдвинула принципиальное положение о том, что
версия обвиняемого может иметь доказательственную
силу только в том случае, если сам обвиняемый дока-
жет основательность своей версии, и что следственные
органы не обязаны собирать доказательства в пользу
такой версии. Это положение не только не основано на
законе, но находится в глубоком противоречии с основ-
ными принципами советского уголовного процесса, со-
гласно которым всякий обвиняемый считается невинов-
ным, пока его виновность не будет доказана в установ-
ленном порядке. По содержанию и духу советского
закона не обвиняемый обязан доказывать свою невинов-
ность, а органы обвинения должны доказать правиль-
ность предъявленного обвинения» *.
В этом постановлении мы видим совершенно отчет-
ливую формулировку презумпции невиновности и пра-
вила о бремени доказывания.
В определении Железнодорожной коллегии Верхов-
ного суда СССР от 20 октября 1951 г. по делу Тертер-
1 «Социалистическая законность», 1947, № 3, стр. 22.
199
сяи и Ерошенко правило о презумпции невиновности и
бремени доказывания сформулировано не менее ясно и
отчетливо. По этому делу суд отверг объяснения подсу-
димой Тертерсян по тем мотивам, что она не могла до-
казать правильность выдвинутой ею версии.
В определении Железнодорожной коллегии Верхов-
ного суда СССР по этому делу указано: «Такое обосно-
вание обвинительного приговора в отношении Тертерсян
совершенно неправильно. Суд не вправе возлагать на
обвиняемого обязанность доказывать свою невиновность
в предъявленном ему обвинении, равно как не вправе
считать обвинение доказанным только потому, что обви-
няемый не доказал своей невиновности».
Определением Судебной коллегии по уголовным де-
лам Верховного суда СССР от 28 декабря 1946 г. по
делу Прокопьевой приговор был отменен; в определении
Коллегии в качестве главного основания к отмене при-
говора указано следующее: «Народным судом нарушены
ст. ст. 320 и 326 УПК РСФСР тем, что вместо проверки
доказательств вины и установления последней суд со-
слался в приговоре на то обстоятельство, что он «не на-
шел причин к оправданию подсудимой»» 1.
По делу Троицкого Пленумом Верховного суда СССР
отменен приговор ввиду неосновательного отклонения
судом ходатайства обвиняемого о вызове свидетелей, ко-
торые должны были подтвердить его невиновность. В по-
становлении Пленума сказано: «Суд отклонил ходатай-
ство Троицкого на том основании, что обвинение,
предъявленное Троицкому, подтверждено показаниями
допрошенных свидетелей. Тем самым суд до окончания
судебного следствия и до удаления в совещательную
комнату предрешил вынесение обвинительного приговора
Троицкому, хотя вопрос о виновности или невиновности
подсудимого может быть решен судом только в совеща-
тельной комнате и выражен в форме приговора» 2. Здесь
очень ясно выражена презумпция невиновности.
1 «Судебная практика Верховного суда СССР, 1947», вып. I
(XXXV). Юриздат, М., 1947, стр. 27.
2 Постановление Пленума Верховного суда СССР по делу
Троицкого («Сборник постановлений Пленума и определений кол-
легий Верховного суда Союза ССР (1938 г. и первое полугодие
1939 г.) >, Юриздат, М., 1940, стр. 29).
200
4
Согласно презумпции невиновности, обвиняемый счи-
тается невиновным, пока его виновность не будет дока-
зана. Само слово «презумпция» означает «предположе-
ние», поэтому презумпцию невиновности можно выразить
как «предположение невиновности» и сформулировать
так: обвиняемый предполагается невиновным, пока его
виновность не будет доказана. Если говорить о презумп-
ции невиновности как о предположении невиновности —
какой же смысл имеет это предположение и кто именно
предполагает невиновность обвиняемого?
Обвиняемый потому и становится обвиняемым, по-
тому и привлекается к уголовной ответственности, что
есть серьезные, веские основания для предположения
о его виновности. А если нет таких оснований для пред-
положения о виновности обвиняемого — нет и основании
ставить его в положение обвиняемого и привлекать
к уголовной ответственности. Как будто действительно
в логическом и юридическом отношениях с презумпцией
невиновности обстоит неладно и в-ней имеется противо-
речие.
В действительности противоречия здесь нет. Человек
привлекается к уголовной ответственности тогда, когда
имеются серьезные доказательства его виновности Сле-
дователь привлекает то или иное лицо к уголовной ответ-
ственности в качестве обвиняемого тогда, когда он рас-
полагает доказательствами, указывающими на это лицо,
как на совершителя преступления. Вместе с тем следует
иметь в виду, что привлечение в качестве обвиняемого
не предрешает ни того, что следствие будет закончено
составлением обвинительного заключения, ни того, что
суд вынесет обвинительный приговор. Но это, разу-
меется, не простое, голое предположение, а вывод,
хотя и предварительный, основанный на собранных и
проверенных доказательствах. Значит, следователь, при-
влекая лицо в качестве обвиняемого и предъявляя ему
обвинение, имеет серьезные данные считать, что обви-
няемый виновен, ибо иначе следователь не должен был бы
привлекать его в качестве обвиняемого. Не исключает ли
это бесспорное положение презумпцию невиновности? Нет,
не исключает, так как презумпция невиновности вовсе не
201

требует такой нелепости, чтобы тот, кто обвиняет, считал
невиновным того, кого он обвиняет. Презумпция невинов-
ности лишь требует, чтобы тот, кто обвиняет обвиняе-
мого, это обвинение доказал. Следователь может быть
вполне уверенным в виновности обвиняемого, й это вовсе
не противоречит презумпции невиновности, которая лишь
требует от следователя, чтобы он доказал виновность
обвиняемого, а не утверждал ее без доказательств, на
основе предположений. Это в не меньшей мере относится
к прокурору, поддерживающему на суде обвинение. Про-
курор может поддерживать обвинение только против
того, в виновности кого он твердо убежден, и презумпция
невиновности требует, чтобы прокурор доказал винов-
ность подсудимого и чтобы суд выносил обвинительный
приговор только тогда, когда виновность подсудимого
доказана с несомненностью.
Предположение невиновности, составляющее содер-
жание презумпции невиновности, не есть чье-либо мне-
ние, это — объективное положение, имеющее юридиче-
ский характер: пока не будет доказана виновность обви-
няемого в установленном законом порядке, обвиняемый
предполагается, т. е. считается невиновным, какое бы
мнение на этот счет ни было у лиц, производящих уго-
ловное преследование, и если они не смогут с полной
достоверностью доказать виновность обвиняемого, он бу-
дет признан невиновным, уголовное преследование в от-
ношении его будет прекращено.
Из изложенного вытекает, что презумпция невинов-
ности не является предположением в обычном смысле
слова, т. е. мнением, предположительным объяснением,
догадкой и т. д., а является регулятивным юридическим
принципом, определяющим деятельность органов уголов-
ного преследования и суда и обеспечивающим право
обвиняемого на защиту.
Нашу мысль можно выразить еще таким образом.
Понятие предположения имеет два значения: предполо-
жение как гипотеза (hypothesis) и предположение как
презумпция (praesumptio). Предположение как гипотеза
означает предположение, основанное на вероятности
какого-либо факта. В ходе расследования уголовного
дела постоянно возникают различные предположения
о виновности того или другого лица — предположения
202
в смысле гипотезы. Каждая такая гипотеза (версия)
должна быть проверена, принята в случае ее подтвержде-
ния и отвергнута в случае неподтверждения. Презумп-
ция же невиновности есть предположение невиновности
обвиняемого в совершенно ином смысле, именно в смысле
признаваемой в силу закона невиновности обвиняемого,
пока не будет доказано обратное, и, следовательно,
это — не гипотеза, не версия, вытекающая из обстоя-
тельств отдельного дела, а общий принцип, определяю-
щий правовое положение обвиняемого в уголовном
процессе и обязанности органов уголовного преследо-
вания и суда. Презумпция есть предположение в осо-
бом смысле этого понятия, и само слово «предполо-
жение» не вполне точно выражает понятие презумпции:
презюмируемый факт предполагается в том смысле, что
он считается, признается имевшим место, если есть на-
лицо предусматриваемое презумпцией основание. Обви-
няемый предполагается невиновным не в том смысле,
что участники процесса высказывают мнение, что он не-
виновен (их мнение может быть обратным), а в том, что
независимо от этого мнения обвиняемый считается, при-
знается невиновным, и только полная доказанность его
виновности может опровергнуть это предположение. Ги-
потеза о виновности обвиняемого, выставляемая органом
уголовного преследования, и презумпция невиновности
обвиняемого, определяющая условия признания обвиняе-
мого виновным, таким образом, ни в малейшей мере
не противоречат друг другу и не исключают друг
друга, так как они имеют различное содержание, раз-
личный смысл.
Таким образом, презумпция невиновности означает
не субъективное мнение участников процесса, а объек-
тивное правовое положение, которое можно выразить
так: закон считает обвиняемого невиновным, пока
те участники процесса, которые считают обвиняемого
виновным, не докажут, что он действительно вино-
вен.
Такое понимание презумпции невиновности иногда
встречает возражение в том отношении, что им как бы
отрывается субъективное мнение участников процесса от
объективного правового положения и убеждение участ-
ников процесса по видимости оказывается не имеющим
203
значения1. Конечно, это не так. Убеждение судей в пра-
вильности их вывода о виновности обвиняемого является
необходимым условием для того, чтобы был вынесен об-
винительный приговор, равно как убеждение следователя
и прокурора в виновности обвиняемого является необхо-
димым условием для того, чтобы дело могло быть на-
правлено на предание суду, а прокурор мог поддержи-
вать в суде обвинение. Бесспорно то, что убеждение судей,
следователя и прокурора может сложиться лишь в ре-
зультате добросовестного, непредвзятого и объективного
исследования всех обстоятельств дела, как уличающих
обвиняемого, так и оправдывающих его. Но наличие
такого убеждения ни в какой мере не устраняет действия
презумпции невиновности — тот субъект процессуальной
деятельности, который’убежден в виновности обвиняемого
и утверждает это, обязан это доказать с полной несом-
ненностью и достоверностью, а пока этого сделать не
удается, обвиняемый считается невиновным 2.
1 См. В. 3. Лукашевич. Принцип презумпции (предположе-
ния) невиновности обвиняемого — гарантия правосудия в советском
уголовном процессе. «Вестник Ленинградского университета», 1954,
№ 9.
2 В. 3. Лукашевич определяет презумпцию невиновности как
«предположение невиновности обвиняемого каждым участником
процесса, пока на основе всестороннего и объективного изучения
собранных по делу материалов у этого участника процесса не ело
жнтся твердое и прочное убеждение в законности и обоснованности
обвинения» (стр. 94). Если бы дело обстояло так — наличие убе-
ждения следователя или прокурора в виновности обвиняемого пре-
кращало бы действие на предварительном следствии презумпции не-
виновности. Автор пытается парализовать подобное возражение
ссылкой на критику и самокритику, требующие того, чтобы следо-
ватель признавал свою ошибку, если он ее допустил (стр. 91). Но
это не спасает положения. Нельзя понимать презумпцию невинов-
ности так, что она регулирует только мысли следователя, проку-
рора и судьи, указывает им, что они должны думать. В действи-
тельности же презумпция невиновности возлагает на следователя,
прокурора и суд определенные юридические обязанности, она им
указывает, как они должны действовать, поступать при расследо-
вании и разрешении дела. Что же касается утверждения В. 3. Лу-
кашевича, что следователь, прокурор и судьи должны предполагать
невиновность обвиняемого, пока у них не сложилось убеждение
в его виновности, то такой совет -совершенно бесполезен: всякому
ясно, что пока нет убеждения в виновности обвиняемого, прихо-
дится предполагать и возможность его невиновности. В этом
трюизме увидеть презумпцию невиновности нет никакой возмож-
ности.
204
5
Из всего изложенного выше вытекает то значение, ко-
торое презумпция невиновности имеет для вынесения об-
винительного приговора: обвинительный приговор может
быть вынесен лишь при полной и несомненной доказан-
ности обвинения, когда устранены все сомнения в винов-
ности обвиняемого, когда по делу обнаружена действи-
тельная и несомненная материальная истина.
Теперь рассмотрим значение презумпции невинов-
ности для вынесения оправдательного приговора.
Оправдательный приговор выносится на том основа-
нии, что по делу положительно доказана невиновность
обвиняемого. Это может иметь место в различных фор-
мах, например может быть доказано, что не было совер-
шено самого преступления или хотя преступление и было
совершено, но обвиняемый в нем участия не принимал,
или что обвиняемый совершил приписываемые ему дей-
ствия, но в этих действиях нет состава преступления. Во -
всех этих случаях общим является то, что невиновность
обвиняемого положительно доказана, удостоверена,
вследствие чего суд убедился в невиновности обвиняемого
и это убеждение выразил в своем приговоре. Здесь пре-
зумпция невиновности, действующая в виде общего
принципа, превращается в утверждение о невиновности,
вытекающее из обстоятельств данного дела («этот обви-
няемый действительно невиновен»).
Но оправдательный приговор может быть вынесен и
по иному основанию — за недоказанностью обвинения, за
недостаточностью улик против обвиняемого, ввиду со-
мнения у судей в виновности обвиняемого. В этом случае
логическая структура оправдания будет иной: обстоя-
тельства дела не удостоверяют положительно, что обви-
няемый невиновен, что он не совершил преступления,
они не дают лишь оснований категорически утверждать,
что он виновен, что он совершил преступление. Этот слу-
чай с точки зрения принципа материальной истины пред-
ставляется несколько осложненным: судьи не знают, где
истина, они не нашли истину. Конечно, в ряде случаев
выход из данного положения может быть достигнут
путем дополнительного следствия, если оно даст новые
205
доказательства, которые рассеют сомнения и дадут осно-
вание с достоверностью и несомненностью утверждать
либо, что обвиняемый виновен, либо, что он невиновен.
Но в ряде случаев это может и не быть достигнуто, и
остается прежнее положение: виновность обвиняемого
не доказана, нет достаточных доказательств его винов-
ности. В этом случае суд обязан вынести оправдательный
приговор, исходя из презумпции невиновности: обвиняе-
мый считается невиновным, пока его виновность не дока-
зана; в данном случае виновность его не доказана, следо-
вательно, он должен быть признан невиновным, оправдан,
и оправдание по этому основанию, в силу презумпции
невиновности, означает такое же категорическое, безого-
ворочное признание невиновности обвиняемого, несо-
вершения им преступления, как и в том случае,
когда собранные по делу доказательства положительно
удостоверили, что обвиняемый не совершил преступ-
ления.
Совершенно иначе решается этот вопрос, если не дей-
ствует презумпция невиновности. Так, в средневековом
инквизиционном уголовном процессе существовал инсти-
тут «оставления в подозрении» (absolutio ab instantia)
в тех случаях, когда не было формальных доказательств,
необходимых для вынесения обвинительного приговора,
но не была положительно удостоверена необходимыми
доказательствами и невиновность обвиняемого. В этих
случаях обвиняемый не признавался виновным, но и не
оправдывался, а оставался в подозрении. В дореформен-
ном Своде законов Российской империи это положение
было выражено таким образом: «Если против подсуди-
мого, при недостатке полных доказательств, есть, однако,
некоторые улики, то, судя по важности обвинения и улик,
или: 1) оставлять его просто в подозрении более или
менее сильном, или 2) отдавать его под надежное поручи-
тельство в добром впредь поведении, не освобождая его,
однако, вовсе от подозрения, ибо в последствии времени
могут открыться против его новые улики, по коим пору-
чители должны быть обязаны представить его к суду,
или же 3) давать ему присягу для очищения от подозре-
ния; если же суд найдет, что по опасности клятвопре-
ступления присяги дать нельзя, то предоставить дело
воле божией» (т. XV, кн. II, ст. 313).
206
В буржуазном уголовном процессе институт оставле-
ния в подозрении был отменен и установлено два
вида приговоров — обвинительный и оправдательный.
Однако в действительности приговоры об оставлении
в подозрении все же в ряде случаев продолжали суще-
ствовать, только в осложненной и замаскированной
форме, как особый вид оправдательных приговоров. Это
проявляется в дифференцировании оправдательных при-
говоров по их основаниям и по юридическим послед-
ствиям оправдания, именно в конструировании оправда-
ния особого рода — неполного, уклончивого оправдания,
т. е. в допущении постановления судом оправдательного
приговора, в котором не содержалось бы категорического
утверждения о невиновности обвиняемого и который
ограничивался бы лишь констатацией, что для признания
подсудимого виновным улик недостаточно.
Так, в Шотландии оправдательный вердикт может
быть вынесен присяжными в двоякой форме: «невино-
вен» (not guilty) и «не уличен» (not proven). Миттер-
майер указывал, что, хотя вторая форма оправдательного
вердикта не означает восстановления института оставле-
ния в подозрении, так как при оправдании по этому
основанию обвиняемый освобождается от возможности
вторичного уголовного преследования, все же она неже-
лательна: это средний путь, иногда применяемый для
того, чтобы в двусмысленной форме выразить сомнение;
в глазах же публики оправданные в такой форме как бы
остаются не совсем чистыми, не вполне реабилитирован-
ными 1.
В значительно более резкой форме аналогичный
порядок существовал в итальянском уголовном процессе.
Итальянский уголовно-процессуальный кодекс, принятый
27 февраля 1913 г., по сравнению с ранее действо-
вавшим уголовно-процессуальным кодексом 1865 г., ха-
рактеризовался рядом форм и институтов, ограничи-
вающих применение буржуазно-демократических процес-
суальных принципов. В отношении судебных приговоров,
постановленных трибуналом, в кодексе 1913 г. допуска-
1 К. 10. Миттермайер. Законодательство и юридическая
практика в новейшем их развитии, в отношении к уголовному судо-
производству. СПб., 1864, стр. 91, 486—488.
2(Л
лось, помимо безоговорочного, категорического оправ-
дания, также оправдание за недостаточностью улик
(ст. 421), причем оправданному по этому основанию
подсудимому принадлежало право принесения апелля-
ционной жалобы на оправдательный приговор, из чего
с несомненностью вытекает, что подобное оправдание
рассматривалось как неполноценное Ч В значительно
усиленном виде институт оправдания за недостаточ-
ностью улик выражен в итальянском уголовно-процес-
суальном кодексе 1930 г., принятом при фашистском
режиме. В этом кодексе приговор, оправдывающий
за недостаточностью улик, выделен в самостоятельный
вид приговора, в отличие от безоговорочного оправда-
тельного приговора. Оправдание за недостаточностью
улик может служить основанием для принятия в отноше-
нии оправданного некоторых репрессивных мер. Подсу-
димый, оправданный за недостаточностью улик, может
обжаловать оправдательный приговор, если за преступ-
ление, которое вменялось ему в вину, могло быть приме-
нено лишение свободы или более суровое наказание
(ст. 526). Из этого последнего правила особенно отчет-
ливо вырисовывается действительная природа института
оправдания за недостаточностью улик как модернизиро-
ванного оставления в подозрении. Оправдательный при-
говор, оправдывающий подсудимого за недостаточностью
улик, в том виде, в каком он допущен в итальянском
уголовном процессе, есть несомненное оставление
в подозрении, без всяких оснований именующееся оправ-
данием. Ясен реакционный характер этого института,
представляющего собой заимствование из арсенала про-
цессуальных средств средневекового инквизиционного
процесса.
* * *
В советском уголовном процессе, в соответствии с его
подлинно демократической природой и последовательно
проводимой в нем презумпцией невиновности, реши-
тельно отбрасываются и отвергаются все возможности
1 См. П. И. Люблинский. Новый итальянский устав уго-
ловного судопроизводства. СПб., 1913.
208
половинчатого, неопределенного решения вопроса о ви-
новности, и этот вопрос может быть решен судом либо
утвердительно—обвинительным приговором, либо отри-
цательно — оправдательным приговором.
Действующее уголовно-процессуальное законодатель-
ство различает основания оправдательного приговора.
Ст. 326 УПК РСФСР указывает, что суд выносит при-
говор об оправдании подсудимого в случаях: а) неуста-
новления самого события преступления или отсутствия
в действиях обвиняемого состава преступления и б) не-
достаточности улик для обвинения подсудимого. В пер-
вом случае (вернее, в первых двух случаях, так как
альтернативно указано два основания) суд выносит
оправдательный приговор потому, что судебным след-
ствием прямо установлена невиновность обвиняемого:
либо не было самого события преступления, либо в том,
что обвиняемый совершил, нет состава преступления.
Во втором же случае основанием оправдания является то
обстоятельство, что собранные против обвиняемого улики
недостаточны для обвинения, и суд выносит оправдатель-
ный приговор потому, что не убежден в виновности обви-
няемого. Следует со всей категоричностью установить,
что оправдательный приговор, постановленный по этому
основанию, не представляет собой какой-то особой формы
оправдания. Как явствует из самого текста ст. 326 УПК
РСФСР, она не устанавливает различных видов оправда-
тельных приговоров, а просто дает перечисление основа-
ний, которые влекут вынесение оправдательного при-
говора: закон указывает, в каких случаях суд должен
вынести оправдательный приговор, но не дает ни пря-
мых, ни косвенных оснований к выводу, что вынесенные
по разным основаниям оправдательные приговоры имеют
разное значение. Единственное различие в последствиях
оправдательного приговора в зависимости от оснований
оправдания закон указывает лишь в отношении судьбы
гражданского иска, заявленного по уголовному делу: со-
гласно ст. 327 УПК РСФСР, при оправдании за отсут-
ствием состава преступления суд оставляет гражданский
иск без рассмотрения, а при оправдании по другим осно-
ваниям отказывает в иске; таким образом, в отношении
гражданского иска подсудимый оказывается в более бла-
гоприятном положении при оправдании за недостаточ-
14 М. С. Строгович 209
ностыо улик, чем при оправдании за отсутствием в его
действиях состава преступления. Поэтому нет никаких
оснований рассматривать оправдание за недостаточ-
ностью улик как оправдание «второго сорта», как оправ-
дание неполноценное, половинчатое, оставляющее на
подсудимом какое-то порочащее его репутацию пятно.
Если исходить из презумпции невиновности, такой вывод
будет совершенно неизбежным: всякий обвиняемый счи-
тается невиновным, пока не доказана его виновность; в от-
ношении данного подсудимого виновность не доказана,
значит — он невиновен и судом оправдан именно потому,
что невиновен, а не по чему-либо иному. А это значит,
что всякий оправдательный приговор, независимо от
оснований оправдания, есть категорическое утверждение,
что подсудимый невиновен, удостоверение его невинов-
ности, полная и безоговорочная реабилитация оправдан-
ного подсудимого.
Формулировка оснований к вынесению оправдательного
приговора, аналогичная статье 326 УПК РСФСР, содер-
жится в УПК Азербайджанской ССР (ст. 328) и УПК
Грузинской ССР (ст. 326). Иная формулировка содер-
жится в УПК УССР (ст. 302), УПК БССР (ст. 326) и
в УПК других союзных республик: в качестве основания
для вынесения оправдательного приговора установлена
не недостаточность улик для обвинения подсудимого,
а недоказанность участия подсудимого в совершении
преступления. Несомненно, эта последняя формулировка
основания для вынесения оправдательного приговора зна-
чительно более удачна, чем в УПК РСФСР, ввиду
ее большей категоричности и определенности В буду-
щем законодательстве это основание следовало бы,
с нашей точки зрения, сформулировать примерно так:
«неподтверждение предъявленного подсудимому обви-
нения».
Аналогично решается вопрос относительно прекраще-
ния дела за недостаточностью улик на предварительном
следствии или в стадии предания суду: прекращение
дела по этому основанию (п. «б» ст- 204 УПК РСФСР),
1 Такая же формулировка первоначально содержалась в УПК
РСФСР, Азербайджанской ССР и Грузинской ССР, где она была
заменена другой, как мы считаем, менее удачной, в 1933 и 1934 гг.
210
как и оправдательный приговор, в силу презумпции не-
виновности означает официальное и категорическое удо-
стоверение невиновности обвиняемого в том преступле-
нии, по обвинению в котором было произведено привле-
чение к уголовной ответственности.
Исходя из изложенного, следует признать вытекаю-
щее из презумпции невиновности положение, что недо-
казанность виновности равнозначна доказанности неви-
новности: если не доказано, что обвиняемый виновен, —
тем самым доказано, что он невиновен. Это положение
устраняет всякое различие между основаниями оправда-
ния, вследствие чего всякий оправдательный приговор не-
зависимо от оснований оправдания означает признание
обвиняемого невиновным. Это же относится и к прекра-
щению дела по мотивам отсутствия состава преступления
или недостаточности улик1.
6
Из презумпции невиновности вытекает производное,
но очень важное положение: всякое сомнение толкуется
в пользу обвиняемого (in dubio pro гео). Это положение
означает следующее. Если при расследовании или разре-
шении уголовного дела какое-либо обстоятельство вызы-
вает сомнение, тот или иной факт допускает возможность
различного его истолкования и объяснения, то или иное
доказательство не создает полной уверенности в его до-
стоверности,— это сомнение должно быть истолковано
1 Суждение «обвиняемый невиновен» может иметь различный
смысл и различную логическую структуру. Это может быть отри-
цательным суждением — «обвиняемый не (не есть) виновен», в кото-
ром только отрицается виновность, но ничего не утверждается.
Это же суждение может быть и утвердительным — «обвиняемый
(есть) невиновен», в котором не только отрицается виновность об-
виняемого, но и положительно утверждается его невиновность. Со-
гласно презумпции невиновности, оправдательный приговор следует
понимать как утвердительное суждение, как утверждение, что об-
виняемый невиновен. Эту мысль лучше выражает термин «невин-
ность», «невинный», встречающееся в старых законодательных па-
мятниках (франц, innocence, innocent), но он в процессуальном
праве представляется архаическим (он приводится в ст. 766
Устава уголовного судопроизводства 1864 г.).
211
14*
в пользу обвиняемого, должно быть принято то решение,
которое благоприятствует обвиняемому.
А. Я. Вышинский так разъясняет смысл принципа
«всякое сомнение толкуется в пользу обвиняемого»:
«...при наличии у суда сомнения в том или ином факте
суд не должен исходить из этого факта, как несо-
мненного. Это значит, что сомнительные обстоятельства
не должны служить основанием для судебного реше-
ния» 1.
Приговор суда может опираться лишь на те факты и
устанавливать те обстоятельства, которые являются несо-
мненными, а то, что вызывает сомнение, что является со-
мнительным, т. е. недостоверным, должно быть признано
неустановленным и не может быть положено в основа-
ние приговора. Если стать на точку зрения последова-
47 тельного осуществления принципа материальной истины
и достоверности виновности обвиняемого как основания
приговора, то всякий факт, вызывающий сомнение, не
может быть признан судом установленным, включен
в комплекс фактических обстоятельств, которые суд при-
знал и вменил в вину обвиняемому. В основу приговора
может быть положено только то, что несомненно; все же,
что сомнительно, должно быть отброшено — в этом суть
принципа «всякое сомнение толкуется в пользу обвиняе-
мого».
Однако если принять такую трактовку принципа
«всякое сомнение толкуется в пользу обвиняемого», мо-
жет возникнуть вопрос, почему сомнение должно толко-
ваться именно в пользу обвиняемого. Не правильнее ли
сказать, что всякое сомнение исключает признание уста-
новленным факта, которого это сомнение касается,
безотносительно к тому, в чью пользу сомнительный
факт признается не установленным? Такое соображение
кажется очень подкупающим, ио принять его по существу
нельзя.
Предметом разбирательства по уголовному делу
является обвинение определенного лица в совершении
определенного преступления. Суд не исследует тот или
иной факт «вообще», он судит подсудимого, который об-
виняется в совершении преступления. В своем приговоре
1 А. Я. Вышинский. Теория судебных доказательств в со-
ветском праве, стр. 250.
212
суд должен признать установленными или неустановлен-
ными именно те факты, которые входят в состав обви-
нения подсудимого. В силу этого, если тот или иной
факт вызывает сомнение, суд «не может исходить из
этого факта, как из несомненного» (Вышинский), т. е.
должен этот факт отвергнуть, исключить из состава
обвинения ту или иную его часть, а это, разумеется,
ослабит тяжесть обвинения, т. е. послужит в пользу обви-
няемого.
Но данный вопрос может осложниться тем, что со-
мнение может касаться обстоятельства, не входящего
в состав обвинения, а наоборот, служащего к оправда-
нию обвиняемого или к смягчению его ответственности.
Почему же и это- сомнение должно толковаться в пользу
обвиняемого? Вопрос этот решается таким образом. Вся-
кий факт, оправдывающий обвиняемого или смягчаю-
щий его ответственность, есть в то же время и факт, гово-
рящий против обвинения и опровергающий соответствую-
щий факт, который устанавливал виновность обвиняемого
или усиливал его ответственность. Защита обвиняе-
мого— не защита «вообще», а защита от предъявленного
конкретного обвинения. Всякий факт, доказываемый в це-
лях защиты, противопоставляется какому-то факту, ко-
торый входит в состав обвинения. В силу этого сомнение
в факте, опровергающем обвинение, всегда означает и
сомнение в факте, выдвинутом обвинением. Поскольку
факт, оправдывающий обвиняемого, считается сомнитель-
ным, не исключена возможность, что этот факт все Же
имел место, а поэтому сомнительным оказывается и факт,
входящий в состав обвинения или приводимый в его под-
тверждение. Это положение можно показать на простых
примерах. Предположим, обвинение в убийстве подтвер-
ждается различными доказательствами, которые пред-
ставляются убедительными, но обвиняемый сослался на
свое алиби и указанные им свидетели показали, что в то
время, когда совершалось убийство, обвиняемый действи-
тельно был в другом месте. Обвинение может остаться
непоколебленным и сохранить свою силу только при усло-
вии, если ссылка обвиняемого на алиби будет опроверг-
нута, например будет доказано, что показания свидетелей
ложны или удостоверяют факт нахождения обвиняемого
в другом месте не в тот момент, когда было совер-
213
V
шено убийство. Если же ссылка на алиби не опро-
вергнута, то хотя бы алиби и было сомнительным, таким
же будет и обвинение: раз нельзя утверждать с уверен-
ностью, что в момент убийства обвиняемый не был в дру-
гом месте, нельзя с уверенностью утверждать и то, что
он был там, где произошло убийство1. Приведем другой
пример. По делу факт совершения обвиняемым инкрими-
нируемых ему действий установлен и не вызывает сомне-
ний. Обвинение утверждает, что обвиняемый совершил
эти действия умышленно, обвиняемый же, не отрицая са-
мого факта совершения этих действий, утверждает, что
совершил их без умысла, по неосторожности. Если
объяснение обвиняемого не опровергнуто и у суда
остается сомнение относительно наличия умысла в дей-
ствиях обвиняемого, он не может признать эти действия
умышленными и должен будет остановиться на их квали-
фикации как неосторожных, если, разумеется, в деле нет
данных, опровергающих наличие также и неосторожности
и указывающих вообще на отсутствие вины, на «случай»
(casus).
Как видим, сомнение может касаться как самого
существа обвинения, когда оно подрывает его основу и
влечет вынесение оправдательного приговора, так и от-
дельных фактов, входящих в состав обвинения, когда оно
влечет смягчение обвинения, признание меньшей степени
уголовной ответственности, чем та, которая утверждается
обвинением.
В первой части нашего исследования мы говорили
о том, что следует считать сомнением, препятствующим
признанию того или иного факта установленным. Речь
идет о сомнении, которое не могло быть рассеяно деталь-
ным и тщательным исследованием всех обстоятельств
дела и осталось у судей после того, как ими были при-
1 Против этого, как нам кажется, бесспорного положения спо-
рит В. 3. Лукашевич, утверждая, что суд может вынести обвини-
тельный приговор в случае, когда «обвинение доказано целиком
и полностью и не вызывает у суда никаких сомнений в его пра-
вильности, несмотря на то, что алиби полностью не опровергнуто*
(указ, статья, стр. 100). Но ведь не может же быть обвинение до-
казано «целиком и полностью» и не может у судей не возникать
никаких сомнений в виновности обвиняемого, если алиби полностью
не опровергнуто. Если алиби не опровергнуто — это значит, что само
обвинение является сомнительным.
214
няты все меры, чтобы это сомнение устранить. Правило
«всякое сомнение толкуется в пользу обвиняемого» не
следует понимать так, что судьям рекомендуется всегда
и во всем сомневаться и сомневаться обязательно в пользу
подсудимого. Сомнения неизбежны при расследовании и
разрешении всякого уголовного дела, и уголовный про-
цесс ведется именно для того, чтобы устранить все со-
мнения, касающиеся события преступления и виновности
обвиняемого. Поэтому, если в процессе расследования
пли судебного разбирательства возникает какое-либо
сомнение, касающееся или самого существа обвинения,
или отдельного факта, обстоятельства, следствие и суд
должны принять все возможные меры к тому, чтобы
выяснить сомнительные факты и, устранив сомнение,
прийти к несомненным выводам. Но если после всесто-
ронней проверки данных, говорящих за обвинение и
против него, сомнение все же остается и дальнейшее
исследование является невозможным, суд должен все
сомнительные факты отбросить и основать приговор
лишь на том, что установлено с полной несомненностью
и достоверностью.
Так понимаемое положение «всякое сомнение тол-
куется в пользу обвиняемого» является обязательным
условием правильного осуществления правосудия.
«Отрицая обязательность для суда истолкования со-
мнений в пользу обвиняемого, — пишет А. Я. Вышин-
ский,— мы рисковали бы поставить под сомнение самый
судебный приговор или судебное решение. Требование
советской процессуальной политики таково, чтобы все
возможные сомнения по данному делу были устранены,
чтобы судом при вынесении приговора или решения руко-
водила не приблизительная уверенность в своей правоте,
а безусловная, т. е. полностью соответствующая установ-
ленным по делу обстоятельствам. Всякое иное отноше-
ние к этому вопросу должно быть решительно отвер-
гнуто как не имеющее ничего общего с задачами совет-
ской уголовной политики и социалистического правосу-
дия» L
Применяется ли это правило к разрешению юриди-
ческих вопросов: если у судей возникает сомнение отно-
1 А. Я. Вышинский. Теория судебных доказательств в со-
ветском праве, стр. 251.
215
сительно смысла, содержания подлежащего применению
материального или процессуального закона,—должен ли
суд истолковать данный закон обязательно в благоприят-
ном для обвиняемого смысле? На этот вопрос следует
ответить отрицательно.
Толкование закона, который суд обязан применять
и которому он подчинен, не может зависеть от обстоя-
тельства того или иного отдельного дела, от соображений
относительно того, в чью пользу будет то или иное тол-
кование закона и т. д. Толкование закона производится
в соответствии с текстом и смыслом закона; суд должен
уяснить закон, его политическое содержание, выраженную
в нем волю советского народа и правильно применить
этот закон на основе законности, не допуская ни малей-
шего отступления от закона. Поэтому правило «всякое
сомнение толкуется в пользу обвиняемого» следует по-
нимать лишь так, что в пользу обвиняемого толкуется
всякое сомнение в достоверности тех фактов, которые
составляют содержание обвинения и являются его
основой.
* * *
Резюмируя изложенное о презумпции невиновности
и вытекающем из нее правиле «всякое сомнение тол-
куется в пользу обвиняемого», можно смысл и значение
этих положений выразить следующим образом.
Обвиняемый может быть признан виновным, осужден
и подвергнут наказанию только при условии полной и
несомненной доказанности его виновности и при условии,
что обстоятельствами дела исключается возможность
иного объяснения установленных по делу фактов. При
разрешении вопроса о виновности суд обязан отвергнуть
в приговоре, признать неустановленными не только те
факты и утверждения, ложность которых доказана, но
и те, которые остались сомнительными, недостоверными,
с тем чтобы в основу приговора были положены только
вполне достоверные факты.
Соблюдение принципа презумпции невиновности и
правила «всякое сомнение толкуется в пользу обвиняе-
мого» является одной из необходимых и важных гаран-
тий установления материальной истины.
216
Глава VII
БРЕМЯ ДОКАЗЫВАНИЯ
1
С презумпцией невиновности связан вопрос о «бремени
доказывания» (onus probandi), т. е. о том, на ком из
участников процесса лежит обязанность доказывать
факты, имеющие значение для дела. В уголовном про-
цессе вопрос о бремени доказывания ставится таким
образом: на ком лежит обязанность доказывания винов-
ности обвиняемого?
При рассмотрении презумпции невиновности мы уста-
новили, что из нее вытекает положение, согласно кото-
рому на обвинителе лежит обязанность доказать винов-
ность обвиняемого и на обвиняемом не лежит обязан-
ность доказывать свою невиновность, хотя таким правом
он обладает. Это и есть решение вопроса о бремени дока-
зывания в уголовном процессе.
Рассмотрим кратко, как решался этот вопрос в исто-
рии уголовного процесса эксплуататорских государств и
как он решается в современном буржуазном уголовном
процессе.
В римском праве действовало правило, сформулиро-
ванное юристом III в. н. э. Павлом: обязанность доказы-
вания лежит на том, кто утверждает, но не на том, кто
отрицает (ei incunibit probatio qui dicit, non qui negat).
В таком виде это правило было рассчитано не на
уголовный, а на гражданский процесс: истец обязан до-
казать иск, а ответчик — возражения против иска; пока
истец не доказал иска, на ответчика не ложится никакой
обязанности что-либо доказывать, но когда истец пред-
217
ставил требуемые доказательства, а ответчик возражает
против иска и выдвигает свои утверждения, обязанность
доказать их ложится на ответчика. Таким образом,
в силу данного правила бремя доказывания любого
утверждения лежит на том, кто утверждает. Поэтому
бремя доказывания в процессе*судебного разбирательства
может по нескольку раз переходить от истца к ответ-
чику, от ответчика к истцу.
С некоторыми модификациями это же правило при-
менялось в уголовном процессе рабовладельческого госу-
дарства, а равно в уголовном процессе периода раннего
феодализма (в суде равных). Как известно, и тот и дру-
гой процессы, при всем их различии по существу, по
классовой природе, облекались в так называемую обви-
нительную форму, строились как спор обвинителя и
обвиняемого; на каждого из них и ложилась обязанность
доказывать свои утверждения.
В инквизиционном процессе вопрос о бремени дока-
зывания разрешался просто: обвинитель должен дока-
зать правильность поддерживаемого им обвинения,
а обвиняемый, отрицающий свою виновность, — свою неви-
новность. Так, в Воинском уставе Петра I (1716 г.) после
указания на то, что челобитчик обязан доказать свою жа-
лобу, сказано: «Напротив же, должен ответчик невинность
свою основательным доказанием, когда потребно будет,
оправдать, и учиненное на него доношение правдою опро-
вергнуть» Ч Здесь совершенно ясно на обвиняемого воз-
ложена обязанность доказывать свою невиновность.
В буржуазном уголовном процессе была деклариро-
вана презумпция невиновности, а вместе с ней и выте-
кающее из нее правило о бремени доказывания, лежа-
щем на обвинителе. Но судьба этого правила была та же,
что и презумпции невиновности: оно упразднялось
в той же мере, в какой упразднялась презумпция неви-
новности.
Уголовный процесс в Англии и США претендует на
то, чтобы именоваться обвинительным процессом. Кенни
так и пишет: «Обвинительный порядок английского уго-
ловного процесса резко отличается от системы следствен-
ного процесса континентальной Европы... Английский
1	«Краткое изображение процессов или судебных тяжеб. Вто-
рая часть процесса», гл. I, ст. 3.
218
уголовный процесс базируется на презумпции невинов-
ности. Судья бесстрастен и склонен помогать скорее
обвиняемому, чем обвинению»1. Мы уже говорили о том,
что собой представляет презумпция невиновности
в английском уголовном процессе. Ссылка на обвини-
тельную форму английского уголовного процесса для
английских юристов имеет и то значение, что таким обра-
зом обосновывается возможность в ряде случаев воз-
лагать на обвиняемого обязанность доказывать оправ-
дывающие его обстоятельства. Поскольку уголовный
процесс — обвинительный, т. е. исковой, тяжебный,
каждая тяжущаяся сторона должна доказывать то, что
она утверждает, следовательно, все то, что может свиде-
тельствовать в пользу обвиняемого, что его оправды-
вает— он сам и должен доказывать.
Вследствие этого на обвиняемого ложится обязан-
ность доказать различные обстоятельства, которые могут
освободить его от ответственности, и если он их не дока-
жет— он будет признан виновным, хотя бы не все обстоя-
тельства, имеющие значение для дела, были обвинителем
доказаны. Так, при обвинении в недоносительстве об
измене, хотя на обвинителе и лежит обязанность дока-
зать, что обвиняемому было известно о факте измены,
но если обвиняемый утверждает, что он выполнил свою
обязанность сообщить о факте измены какому-либо
должностному лицу — он и должен это доказать. По де-
лам о хранении взрывчатых веществ обвинителю доста-
точно доказать, что обвиняемый хранил такие вещества
при подозрительных обстоятельствах, на обвиняемого же
ложится обязанность доказать, что. он их хранил для
законных целей; если же обвиняемый этого доказать
не сможет — он будет осужден к каторжным работам
на срок до 14 лет. По делам о кражах обнаруже-
ние у лица в ночное время орудий взлома достаточно
для его осуждения, доказывание же, что он имел право
владеть этими орудиями, возлагается на обвиняемого.
Если обвиняемый утверждает, что инкриминируемые
ему действия он совершил в состоянии невменяемости
или что по данному обвинению уже состоялся вступив-
ший в законную силу приговор, вследствие чего он не
1 К. Кенни. Основы уголовного права. ИЛ, М., 1949,
стр. 567—568.
219
может быть вторично привлечен за то же деяние (поп
bis in idem), или что уголовная ответственность за дан-
ное деяние погашается давностью — он сам и должен
доказывать эти обстоятельства *.
Подобные правила характерны тем, что установление
ряда важных для дела обстоятельств ставится в зави-
симость от того, смог ли их доказать обвиняемый, что
представляет собой несомненное отступление и от пре-
зумпции невиновности и от материальной истины.
Что касается США, то там как презумпция винов-
ности, так и вытекающее из нее правило об обязанности
обвиняемого доказывать свою невиновность действуют
еще более откровенно, чем в Англии. Один американ-
ский автор указывает, что в США перенесение бремени
доказывания на обвиняемого имеет широкое применение,
являясь «другом обвинителя» (prosecutor’s friend) 1 2.
Смысл этого положения состоит в том, что на обви-
няемого возлагается обязанность доказать свою невинов-
ность, иначе он будет осужден и подвергнут наказанию.
Реакционный, антидемократический характер такого
положения очевиден.
2
В советском уголовном процессе правило: «бремя до-
казывания лежит на обвинителе» проводится твердо и
решительно.
Это правило является необходимым логическим след-
ствием, вытекающим из презумпции невиновности: по-
скольку обвиняемый считается невиновным, пока его
вина не доказана, и может быть признан виновным лишь
при полной и несомненной доказанности его вины, именно
обвинитель обязан доказать его виновность.
Но суть правила о бремени доказывания заключается
не только в том, что обвинитель обязан доказать поддер-
живаемое им обвинение, но и в том, что на обвиняемом
не лежит обязанность доказывать свою невиновность.
Обвиняемому принадлежит право доказывать свою неви-
новность, ио такой обязанности обвиняемый не несет,
1 См. К. К е н н и. Основы уголовного права, стр. 389—392.
2 Livingfton Hall. The Substantive Law of Crimes,
1887—1936. «Harvard Law Review>, v. L., February 1937, № 4.
220
поэтому непредставление обвиняемым доказательств
своей невиновности не может рассматриваться как улика
против него и не увеличивает имеющихся в деле дока-
зательств виновности обвиняемого. Это положение может
быть сформулировано так: непредставление обвиняемым
доказательств своей невиновности не есть доказательство
его виновности.
Значение правила о бремени доказывания в совет-
ском уголовном процессе огромно, оно возлагает на обви-
нителя обязанность доказать обвинение с полной несо-
мненностью и достоверностью и запрещает обвинителю
подменять эту обязанность возложением на обвиняемого
обязанности доказывать свою невиновность1.
В советском уголовном процессе правило о бремени
доказывания, лежащем на обвинителе, сочетается с ак-
тивной ролью суда в исследовании истины.
На судебном разбирательстве суд не занимает пас-
сивного положения и не ограничен доказательствами,
представленными сторонами, а может и должен прини-
мать все необходимые меры для выяснения обстоя-
тельств, недостаточно разъясненных сторонами, и истре-
бовать и привлекать новые доказательства, кроме тех,
которые были представлены сторонами. Поэтому, если
представленные обвинителем доказательства виновности
обвиняемого не убеждают суд, суд может и должен по
своей инициативе выяснить обстоятельства, упущенные
обвинителем, и восполнить представленные им доказа-
тельства (это же суд может и должен сделать и в отно-
шении обстоятельств и доказательств, говорящих
в пользу обвиняемого).
Значит, недостаточная убедительность доказательств,
представленных обвинителем, не влечет механического
отклонения обвинения и не освобождает суд от обязан-
ности принять необходимые меры к обнаружению истины.
Но при всем том полностью сохраняют свою силу и пре-
зумпция невиновности, и правило о бремени доказы-
вания.
Может возникнуть вопрос, применимо ли правило
о бремени доказывания к стадии предварительного след-
ствия, поскольку предварительное следствие не является
1 См. А. Я. Вышинский, Теория судебных доказательств
в советском праве, стр. 249, 250.
221
состязательным и в нем нет обвинителя как стороны.
Как мы уже указывали, презумпция невиновности пол-
ностью действует на предварительном следствии, поэтому
действует на нем и вытекающее из этой презумпции
правило о бремени доказывания. Действительно, на пред-
варительном следствии на обвиняемом не лежит обязан-
ность доказывать свою невиновность, а на органе след-
ствия лежит обязанность доказать правильность предъ-
явленного обвиняемому обвинения1.
В советской судебной практике правило о бремени
доказывания проводится очень последовательно. Иногда
встречающиеся случаи, когда следствие, обвинение или
суд пытаются истолковать как подтверждающее винов-
ность обвиняемого то обстоятельство, что обвиняемый
не смог опровергнуть обвинения, не смог представить
доказательств своей невиновности, встречают резкое осу-
ждение со стороны высших судебных инстанций и всегда
заканчиваются отменой приговора.
Мы уже приводили примеры из судебной практики
Верховного суда СССР относительно презумпции неви-
новности. Все эти примеры также подтверждают дей-
ствие правила, согласно которому на обвинителе лежит
обязанность доказать виновность обвиняемого, а на обви-
няемом не лежит обязанность доказать свою невинов-
ность. Это положение означает именно то, что вывод
следствия и суда из обстоятельств дела не должен ста-
виться в зависимость от того, смог или не смог обвиняе-
мый представить доказательства в свою защиту, т. е.
на нем не лежит бремя доказывания своей невиновности.
Очень отчетливо это положение выражено в определении
Судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда
СССР от 3 июля 1946 г. по делу Самойлова. По этому
Делу, указывая несостоятельность утверждения город-
ского прокурора о том, что следствие не обязано было
производить некоторые следственные действия, так как
1 Это не значит, разумеется, что следователь на предваритель-
ном следствии является обвинителем в том же смысле, как проку-
рор в судебном разбирательстве. На следователе в силу ст. ст. 111
и 112 УПК РСФСР лежит обязанность объективного, полного и
всестороннего расследования дела. Но вместе с тем следователь,
привлекая обвиняемого к уголовной ответственности и изобличая
его, выполняет обвинительную функцию, поэтому именно на нем
лежит бремя (обязанность) доказывания виновности обвиняемого.
222
обвиняемый об этом не просил, Верховный суд СССР
в своем определении устанавливает, что «закон возла-
гает на обвинителя (обязанность.—М. С.) доказать
виновность обвиняемого, а не на обвиняемого доказать
свою невиновность»1.
Поэтому следует считать нарушением правила о бре-
мени доказывания иногда встречающиеся в обвинитель-
ных заключениях и судебных приговорах указания, что
обвиняемый в предъявленном ему обвинении виновным
себя не признал, но ничем доказать свою невиновность
не мог (или — в более смягченной форме — ничего в свое
оправдание представить не мог); подобные формулировки
означают не что иное, как возложение на обвиняемого
бремени доказывания своей невиновности.
Во многих решениях Верховного суда СССР содер-
жится совершенно определенное и твердо проводимое
Верховным судом СССР положение: если обвиняемый
дал объяснение в свое оправдание, сослался на факты
и доказательства в свою защиту, обязанностью след-
ствия и суда является проверить эти объяснения, а пока
этого не сделано и объяснения обвиняемого не опроверг-
нуты, нет основания для обвинительного приговора2.
Этому правилу Пленум Верховного суда СССР придал
общеобязательное для всех судов значение в своем руко-
водящем указании от 28 июля 1950 г. «О судебном при-
говоре», в котором сказано, что «при вынесении обвини-
тельного приговора в последнем должно быть указано,
почему судом отвергнуты объяснения подсудимого в его
защиту, а также другие оправдывающие его доказатель-
ства». В этом нельзя не усмотреть определенного прин-
ципа, заключающегося в том, что бремя доказывания
1	«Судебная практика Верховного суда СССР. 1946», вып. VIII
(XXXII), М., 1947, стр. 29. Это определение мы уже приводили.
Также см. постановление Пленума Верховного суда СССР от
1 апреля 1943 г. по делу Садовниковой («Сборник постановлений
Пленума и определений коллегий Верховного суда Союза ССР.
1943 год», М., 1948, стр. 37—39).
2	Напр., определение Судебной коллегии по уголовным делам
Верховного суда СССР от 29 июля 1942 г. по делу Нагорнюка
(«Вопросы уголовного процесса в практике Верховного суда
СССР», М., 1948, стр. 186). Определение Железнодорожной коллегии
Верховного суда СССР от 13 августа 1952 г. по делу Герасимовой,
определение Судебной коллегии по уголовным делам Верховного
суда СССР от 21 июня 1954 г. по делу Трифончука.
223
всех существенных обстоятельств дела лежит на обви-
нителе, на органах уголовного преследования и оно не
может быть перенесено на обвиняемого. Если то или
иное обстоятельство существенно для дела, оно должно
быть выяснено следствием, прокуратурой, судом, и эту
обязанность нельзя возлагать на обвиняемого, ставя,
таким образом, выяснение важного для дела обстоя-
тельства в зависимость от того, сделает ли это обви-
няемый. Если же данное обстоятельство не существенно,
вообще не приходится говорить о бремени доказывания,
об обязанности кого-либо из участников процесса это
обстоятельство доказывать.
Правило о бремени доказывания, лежащем на обви-
нителе, а не на обвиняемом, следует считать прочным
достоянием советского уголовного процесса.
Может, пожалуй, вызвать некоторое сомнение прием-
лемость самого термина — «бремя» доказывания. Термин
«бремя» — несколько архаический, он означает «тяжесть»
и представляет дословный перевод латинского слова onus:
onus probandi — бремя доказывания Ч Юридически бремя
доказывания означает обязанность доказывания, лежа-
щую на определенном субъекте процессуальной деятель-
ности. Поэтому понятия бремени доказывания и обязан-
ности доказывания в юридическом отношении тожде-
ственны и могут применяться в одном и том же зна-
чении1 2. Поэтому мы этот термин сохраняем.
Мы все время говорили о бремени (в смысле обязан-
ности) доказывания виновности обвиняемого, лежащем
на том, кто обвиняет обвиняемого, т. е. на следователе
и прокуроре. Лежит ли это бремя (обязанность) на суде?
Полагаем, что нет, так как суд не является обвинителем
и обвинительных функций не выполняет, являясь органом
правосудия. Конечно, советский суд в уголовном про-
цессе (также и в гражданском процессе) выполняет
активную роль. Но эту обязанность суда активно участво-
вать в исследовании дела и обеспечить полное и всесто-
1 См. «Толковый словарь русского языка» под ред. проф.
Д. Н. Ушакова, т. 1, М., 1935, стб. 186; также «Словарь современ-
ного русского литературного языка», т. I, Изд-во АН СССР,
М,—Л., 1950, стб. 624, 625.
2 Так и делает А. Я. Вышинский («Теория судебных доказа-
тельств в советском праве», стр. 240 и след.).
224
роннее выяснение обстоятельств дела никак нельзя
рассматривать как процессуальную обязанность доказы-
вания виновности обвиняемого. Бремя доказывания
в процессуальном смысле может лежать лишь на том
субъекте процессуальной деятельности, который заранее
выдвинул, сформулировал определенный обвинительный
тезис и должен обосновать, доказать этот тезис. Следо-
ватель делает это в постановлении о привлечении в ка-
честве обвиняемого (ст ст. 128, 129 УПК РСФСР), про-
курор, поддерживающий государственное обвинение, —
сперва в обвинительном заключении, затем в обвинитель-
ной речи, поэтому на них и лежит бремя доказывания
виновности обвиняемого. Суд же никакого утверждения
о виновности обвиняемого не выдвигает заранее, он может
это сделать лишь в результате судебного разбирательства
в своем приговоре, поэтому на всем протяжении судебного
разбирательства на суде не может лежать бремя доказы-
вания: суд еще ничего не утверждает, а потому и не дол-
жен (и не может) доказывать своих утверждений.
Признать суд субъектом доказывания значило бы
приравнять суд к стороне в процессе, поставить суд в по-
ложение стороны, что было бы совершенно неправильным
и искажало бы действительное положение, действитель-
ные задачи суда ’.
О бремени доказывания можно говорить лишь как
об обязанности субъекта процесса в ходе процесса дока-
зать определенное положение, выдвинутое этим субъек-
том. Именно в этом смысле бремя доказывания не лежит
1 Этот вопрос применительно к гражданскому процессу рассма-
тривает проф. А. Ф. Клейнман в своей книге «Основные вопросы
теории доказательств в советском гражданском процессе», Изд-во
АН СССР, М.—Л., 1950. Автор приходит к правильному выводу,
что «субъектами доказывания являются стороны...» «Суд не дока-
зывает: он решает*. «Суд имеет право собирать доказательства,
но из этого нельзя делать вывода о том, что на суде лежит бремя
доказывания, что суд является субъектом обязанности доказывать»
(стр. 40 и 41). Это положение автор поддерживает и обосновывает
в своем учебнике «Советский гражданский процесс». Изд-во МГУ,
1954, стр. 181. Иной точки зрения придерживается проф.
К. С. Юдельсон, считающий суд субъектом доказывания («Про-
блема доказывания в советском гражданском процессе», Госюр-
издат, М., 1951, стр. 138—144). Мы полагаем, что правильной
является точка зрения проф. Клейнмана, вполне применимая и в от-
ношении уголовного процесса.
15 М. С. Строгович 225
на суде, так как он не обвиняет подсудимого в ходе
судебного разбирательства, а обоснование судом своего
приговора, обязанность суда мотивировать свой приговор
(об этом мы говорим выше) не есть бремя доказывания.
Решить данный вопрос иначе значило бы поставить суд
в положение стороны-обвинителя.
Возможен ли в советском уголовном процессе пере-
ход бремени доказывания на обвиняемого? Мы решаем
этот вопрос отрицательно. Обвинитель обязан доказать
обвинение в полном объеме, во всех его элементах, он
не может оставить без внимания то или иное имеющее
значение для дела обстоятельство под тем предлогом,
что его должен доказывать сам обвиняемый. Если на
предварительном следствии должны быть выяснены все
обстоятельства, как уличающие обвиняемого, так и оправ-
дывающие его, как отягчающие, так и смягчающие
его ответственность (ст. 111 УПК РСФСР), то, оче-
видно, прокурор должен представить суду доказатель-
ства, которыми устанавливаются все эти обстоятельства.
Если же то или иное обстоятельство, имеющее значение
для дела, обвинителем не исследовано, не доказано, суд
либо сам должен его исследовать, либо же, если это на
судебном следствии сделать невозможно, направить дело
для доследования. Нельзя признать правильным такое
положение, когда обвиняемый ссылается на какой-то
факт, имеющий значение для дела, суд же предлагает
ему этот факт доказать и отвергает этот факт только на
том основании, что обвиняемый не смог этого сделать.
Если факт, на который ссылается обвиняемый, имеет зна-
чение для дела, прокурор должен его исследовать, при-
знать или опровергнуть, а суд должен проверить этот
факт, независимо от того, смог ли обвиняемый в под-
тверждение этого факта представить доказательства.
Любое объяснение обвиняемого нужно проверить по
существу и отвергнуть его можно по тому основанию,
что оно является по существу ложным, неправильным,
необоснованным, а не потому, что обвиняемый его не
доказал. Если объяснение обвиняемого находит в об-
стоятельствах дела какое-то подтверждение, является
в какой-то мере правдоподобным, прокурор и суд дол-
жны сами проверить относящиеся к этому вопросу об-
стоятельства и отвергнуть объяснение обвиняемого
226
только в том случае, если оно окажется ложным, непра-
вильным, а не ставить свои выводы о виновности обви-
няемого или о степени его ответственности в зависимость
от того, сможет или не сможет сам обвиняемый доказать
свое утверждение. Если же объяснения обвиняемого явно
надуманы, искусственны, противоречат всем обстоятель-
ствам дела и выдвинутая им версия исключается уста-
новленными по делу фактами, прокурор и суд от-
вергнут объяснения обвиняемого ввиду их очевидной
неправильности, подобно тому, как они отвергают всякое
иное доказательство (показание свидетеля и др.), кото-
рое в результате его проверки и оценки оказалось
неверным, неубедительным. Разумеется, если обви-
няемый дает какие-либо объяснения, он не просто
декларирует тот или иной факт, но приводит какие-то
мотивы, доводы. Неосновательное, голословное, не-
верное объяснение обвиняемого будет отвергнуто судом
не потому, что обвиняемый его не доказал, а потому, что
оно неверно и его нельзя доказать, если бы и пытаться
это сделать. Равно суд отвергнет объяснение обвиняемого,
если оно относится к несущественным, не имеющим зна-
чения для дела обстоятельствам, а потому его не нужно
доказывать, так как, если бы оно и было доказано, оно
ничего не изменило бы в предъявленном обвинении.
По этим основаниям мы приходим к выводу, что
в советском уголовном процессе бремя доказывания все
время лежит на обвинителе, причем оно сочетается
с обязанностью суда активно исследовать обстоятельства
дела и восполнять пробелы в доказательствах, представ-
ленных сторонами, но никогда не переходит на обви-
няемого и его защитника !.
1 Иным по данному вопросу является мнение академика
А. Я. Вышинского, считающего, что в случаях, когда обвиняемый
выдвигает какое-либо положение в свою защиту, на него ложится
обязанность доказать это положение. Вместе с тем А. Я. Вышин-
ский совершенно категоричен в своем принципиальном утвержде-
нии, что бремя доказывания виновности обвиняемого лежит на про-
куроре и не может быть подменяемо обязанностью обвиняемого
доказывать свою невиновность («Теория судебных доказательств
в советском праве», стр. 240—251).
15*
Ч а с т ъ т е т ъ я
(УДЕ ИНЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА
Глава VIII
ПОНЯТИЕ СУДЕБНЫХ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ
1
Обнаружение по уголовному делу материальной
истины, т. е. установление фактических обстоятельств
дела в соответствии с действительностью, производится
при помощи судебных доказательств, которые, таким
образом, являются средствами обнаружения материаль-
ной истины. Установить фактические обстоятельства
дела, т. е. событие преступления, совершение его опре-
деленным лицом и вину последнего, следствие и суд мо-
гут только при помощи доказательств. Поскольку собы-
тие преступления является событием прошлым по отно-
шению к деятельности следствия и суда, которые не
могут это событие непосредственно воспринять, — как
само это событие, так и все связанные с ним фактические
обстоятельства уголовного дела должны быть доказаны.
Любой факт, любое обстоятельство, имеющее значение
для дела, должны быть доказаны — и доказаны таким
образом, чтобы наличие этого факта, обстоятельства
было установлено с полной достоверностью. Разумеется,
само существование или несуществование исследуемого
по уголовному делу события, факта, обстоятельства не
зависит от того, смогли ли участники процесса, субъекты
процессуальной деятельности его доказать, но пока то
или иное обстоятельство дела не доказано — относи-
тельно его нельзя сказать, что оно было, имело место
в действительности, а потому из него нельзя сделать
228
никаких выводов, его нельзя положить в основание реше-
ния по делу. Иными словами, судебные доказательства
являются единственным средством познания фактов и об-
стоятельств, исследуемых по уголовному делу, и утвер-
ждать что-либо о них следствие и суд могут лишь по-
стольку, поскольку они доказаны, т. е. подтверждены со-
бранными по делу и проверенными доказательствами.
Совершенно исключается возможность и правомерность
каких-либо утверждений следствия и суда о событии пре-
ступления, о совершении его определенным лицом, о ви-
новности этого лица, не опирающихся на конкретные
доказательства, собранные по делу, законным образом
зафиксированные, тщательно проверенные и оцененные.
Конечно, в процессе расследования уголовного дела след-
ствие может выдвигать различные предположения (версии,
гипотезы) относительно расследуемых фактов, виновности
того или иного лица и т. д. Flo, во-первых, сами пред-
положения должны опираться на доказательства, выте-
кать из них, а не быть простыми догадками, а во-вто-
рых, все эти предположения являются основанием лишь
для производства тех или иных следственных действий,
для направления расследования в ту или другую сто-
рону, но никак не для окончательного вывода о факте
преступления и виновности обвиняемого. Из этого выте-
кает исключительно важное значение доказательств
в уголовном процессе, в практической деятельности орга-
нов следствия, прокуратуры и суда при расследовании и
разрешении уголовных дел. Своевременное обнаружение
и процессуальное закрепление доказательств, тщатель-
ная их проверка и правильная оценка — все это
является необходимым условием успешной борьбы с пре-
ступлениями, с посягательствами на Советское государ-
ство, на советский правопорядок. Раскрыть преступление
и изобличить преступника—это значит обнаружить до-
казательства, которые с достоверностью устанавливают
событие преступления, дают возможность привлечь к за-
конной ответственности его совершителя, с несомненно-
стью установить его вину и обусловливают применение
к нему заслуженного наказания. Своевременное раскры-
тие преступления, изобличение и наказание преступни-
ков является крайне важным условием укрепления со-
ветского социалистического правопорядка, охраны совет-
229
скои социалистической законности, а это в практиче-
ской деятельности советских органов следствия, проку*
ратуры и суда зависит главным образом от умения нахо-
дить доказательства, правильно разбираться в них, делать
из них соответствующие действительности выводы об об-
стоятельствах каждого уголовного дела.
Мы сказали выше, что доказательства являются един-
^ственным средством установления фактов и обстоя-
тельств уголовного дела: установить тот или иной факт,
то или иное обстоятельство дела — значит доказать его.
то, что не доказано, того нельзя и утверждать. Из этого
вовсе не следует, как говорили римские юристы, а за
ними повторяют многие буржуазные юристы, что «то,
чего нет в актах дела, не существует в мире» (quod поп
est in actis non est in inundo) или, иначе: «то, что не до-
казано, не существует в природе». Конечно, это не так:
то, что существует — существует, чего не было — того и
не было, независимо от того, удалось ли следствию и
суду в этом убедиться и правильно установить. Если пре-
ступление было совершено — оно и было совершено и не
делается несовершенным от того, что его не удалось рас-
крыть. Иными словами, факт преступления и соверше-
ние его определенным лицом — это объективные факты,
существующие (или несуществующие) в действитель-
k ности, независимо от того, смогли ли следствие и суд их
обнаружить и доказать. Но если в отношении этих фак-
тов следствие и суд не располагают доказательствами,
на основании которых можно сделать вывод, что пре-
ступление было совершено и совершено оно именно
данным лицом, ни следствие, ни суд не могут и утвер-
ждать этого, т. е. не могут сделать вывод о виновности
кого-либо в совершении преступления.
В конце 1918 г. или начале 1919 г. В. И. Ленин, го-
воря о бдительности в отношении представителей
эксплуататорских классов и тяготеющих к ним слоев,
указывал: «... вовсе не обязательно договариваться до
таких нелепостей, которую написал в своем казанском
журнале «Красный Террор» товарищ Лацис, один из луч-
ших, испытанных коммунистов, который хотел сказать,
что красный террор есть насильственное подавление
эксплуататоров, пытающихся восстановить их господ-
ство, а вместо того написал на стр. 2 в № 1 своего
230
* * *
журнала: «не ищите (!!?) в деле обвинительных улик
о том, восстал ли он против Совета оружием или сло-
вом». Как видим, даже во время смертельной угрозы
самому существованию только недавно возникшей
Советской власти В. И. Ленин требовал, чтобы вывод
о враждебной деятельности того или иного представи-
теля эксплуататорского класса был основан на доказа-
тельствах, чтобы эта деятельность была доказана.
Основным требованием при пользовании доказатель-
ствами является полнота, всесторонность и объективность
в собирании и проверке доказательств, недопустимость
какой-либо односторонности, предвзятости. Только при
выполнении этого требования посредством доказательств
может быть обнаружена, установлена материальная
истина.
К пользованию доказательствами вполне приложимы
слова тов. Мао Цзэ-дуна в его работе «Относительно
противоречия»: «При исследовании какого бы то ни было
вопроса недопустимы субъективизм, односторонность и
поверхностность. Субъективизм — это неумение подходить
к вопросу объективно, то есть подходить материалисти-
чески. ..» В качестве одного из примеров односторонности
тов. Мао Цзэ-дун указывает на тот случай, когда «пони-
мают только истца, но не понимают ответчика», и приво-
дит слова политического деятеля и историка VI—VII вв.
Вэй Чжэна: «Выслушаешь всех — узнаешь истину; по-
веришь одному — останешься в неведении»1 2. '
Мы сказали, что доказан должен быть каждый
факт, каждое обстоятельство расследуемого и разрешае-
мого судом уголовного дела, ни одно из них не может
быть признано установленным без доказательств.
Может возникнуть вопрос: а все же, нет ли таких
фактов по уголовным делам, которые не нуждаются
в доказательстве, которые могут быть признаны установ-
ленными без доказательств?
В буржуазной процессуальной литературе высказы-
вается положение, что не подлежат доказыванию «обще-
1 В. И. Ленин. Соч., т. 28, стр. 365—366.
2 Мао Цзэ-дун. Избранные произведения, т. 2. ИЛ, М.,
1953, стр. 428, 429.
231
известные факты» (notoria), т. е. такие факты, которые
всем известны, а потому и не нуждаются в доказатель-
ствах.
Это положение встречается и в советской процес-
суальной литературе1.
Следует признать, что создание определенной кате-
гории «общеизвестных фактов» (notoria), не подлежащих
доказыванию по уголовным делам, не имеет научного
основания. Это понятие связано с такими формами про-
цесса, в основе которых лежит принцип формальной,
а не материальной истины. Понятие общеизвестных фак-
тов имело смысл в инквизиционном процессе, в котором
для установления фактической стор.оны дела требова-
лись заранее указанные в законе формальные доказа-
тельства, а поэтому выделялись факты, которые в силу
их общеизвестности таких доказательств не требовали.
Понятие общеизвестных фактов присуще также англо-
американскому уголовному процессу с его крайним фор-
мализмом и казуистичностыо и широким использова-
нием теории формальных доказательств. В англо-амери-
канском уголовном процессе только на сторонах лежит
обязанность доказывать имеющие для дела значение
обстоятельства, поэтому понятие общеизвестных фактов
как бы указывает сторонам, о чем они могут говорить
в судебном разбирательстве без представления подтвер-
ждающих их слова доказательств.
В советском уголовном процессе нет никакой надоб-
ности в выделении особой категории общеизвестных фак-
тов, не подлежащих доказыванию. Само собой разу-
меется, что суд и стороны обладают необходимыми об-
щими сведениями и знаниями — политическими, науч-
ными, практическими, житейскими, без которых они не
могут выполнять своих функций. Философские, экономи-
ческие, исторические, географические и другие знания,
как те, которыми обладают все советские граждане, так
и специальные, необходимые для юриста, являются не-
обходимой принадлежностью советских судей, прокуро-
ров, адвокатов, и в своей деятельности они на эти зна-
ния опираются и из них исходят. И, конечно, ни одному
1 См. М. А. Чельцов. Советский уголовный процесс. Госюр
издат, М., 1951, стр. 153.
232
разумному человеку не пришло бы в голову доказывать
или требовать доказательств в процессе судебного раз-
бирательства таких фактов, как, например, что Москва —
столица СССР, или что в СССР оказывается государ-
ственная помощь многодетным матерямНо суть дан-
ного вопроса вовсе не в этом, а в том, что все подобные
«общеизвестные факты» вовсе не являются фактиче-
скими обстоятельствами конкретного уголовного дела,
рассматриваемого судом. Все эти общие сведения никак
нельзя рассматривать как отдельные факты конкретных
уголовных дел, именно поэтому их и не надо доказывать
при расследовании этих дел. Если же какое-либо сведе-
ние в силу фактических обстоятельств данного дела вхо-
дит в состав последних — его приходится доказывать.
Например, тот факт, что ночью бывает темно, а днем
светло, не является фактическим обстоятельством дан-
ного уголовного дела — его и незачем доказывать. Но
если по данному делу имеет значение, например, была ли
ночь, в которую было совершено преступление, темная
или светила луна, можно ли было на таком-то расстоянии
разглядеть лицо человека, совершившего преступление,
и т. д., — эти факты являются именно фактами данного
дела, и их необходимо доказать. Поскольку же речь идет
о .доказывании фактических обстоятельств дела — эти
обстоятельства должны быть доказаны и нельзя указать
каких-либо фактических обстоятельств данного конкрет-
ного дела, которые в силу их общеизвестности не надо
было бы доказывать и можно было бы признать уста-
новленными без доказательств.
С этим вопросом связан другой вопрос — известное
положение буржуазной юриспруденции, — что не подле-
жит доказыванию существование того или иного закона,
на основании которого решается данное дело, так как
«суд сам знает законы» (jura novit curia). Снашейточки
зрения, данный вопрос решается так же, как и вопрос об
общеизвестных фактах. Конечно, суд знает законы,
равно как их знает и прокурор, и адвокат, их должен
знать всякий советский гражданин, поскольку они опре-
деляют его действия, и доказывать, например, свидетель-
1 Примеры эти приведены у М. А. Чельцова («Советский уго-
ловный процесс», Госюриздат, М., 1951, стр. 153).
233
скими показаниями или экспертизой, что действует та-
кой-то закон — не приходится. Но прежде всего сущест-
вование того или иного советского закона не есть факти-
ческое обстоятельство того или иного уголовного дела.
На основании закона решается уголовное дело, закон
применяется к фактическим обстоятельствам уголовного
дела, но сам закон, конечно, не есть обстоятельство этого
дела, а потому его и нет необходимости доказывать —
его надо знать, так как законы для того и издаются,
чтобы все их знали и исполняли. Для судей и прокуро-
ров знание законов является их прямой служебной обя-
занностью. А затем, хотя доказывать существование за-
кона участники процесса не должны, но ссылаться на
закон, приводить закон они, конечно, обязаны, а суд при
решении дела обязан не только привести закон, на кото-
ром он основывает свое решение, но и обосновать при-
менение этого закона к обстоятельствам данного дела.
Таким образом, остается в силе выставленное нами выше
положение — все фактические обстоятельства уголовного
дела должны быть доказаны, без доказательств ни одно
фактическое обстоятельство дела не может считаться
установленным L
* Указанное положение — что каждый факт, имеющий
значение по делу, должен быть доказан, может вызвать
сомнение в другом отношении. В основе этого положе-
ния лежит то свойство судебного исследования, которое
заключается в невозможности для следователя, проку-
рора и суда непосредственно воспринять факты и обстоя-
тельства подлежащего установлению события. В связи
с этим и возникает вопрос — действительно ли ни одно
обстоятельство, ни один факт, входящий в состав рассле-
дуемого преступления, не может быть непосредственно
воспринят следователем и судьями или некоторые факты
этого рода могут быть ими восприняты непосредственно.
Естественно, если некоторые фактические обстоятельства
могут быть восприняты следователем и судьями непо-
средственно, они не подлежат доказыванию, не нуж-
1 О презумпциях, в силу которых тот или иной факт в извест-
ных случаях признается существующим без доказательств, пока не
доказано обратное, см. в нашей книге «Учение о материальной
истине в уголовном процессе» (1947) и в книге В. И. Каминской
«Учение о правовых презумпциях в уголовном процессе» (1948).
234
даются в доказательствах, поскольку при помощи дока-
зательств устанавливается лишь то, что не поддается
непосредственному восприятию.
Проф. М. М. Гродзинский разрешает этот вопрос сле-
дующим образом. Указав, что задачу судебного иссле-
дования составляет отыскание объективной истины,
автор пишет: «Наиболее простым способом установления
того или иного факта является непосредственное его на-
блюдение. Но в уголовном процессе способ этот исклю-
чен. Преступление, составляющее предмет судебного ис-
следования, представляет собой факт прошлого по
отношению к моменту судебного разбирательства, и, сле-
довательно, непосредственное наблюдение судом данного
события не может иметь места; поэтому для суда
остается только один путь — это установление различ-
ных фактов, на основе которых может быть разрешено
данное дело» 1. Таким образом, автор совершенно отчет-
ливо и категорически устанавливает, что все факты, под-
лежащие установлению по уголовному делу, не могут
быть непосредственно наблюдаемы, т. е. воспринимаемы
судом, а потому подлежат доказыванию.
Точка зрения проф. Гродзинского совершенно пра-
вильна. Один из важнейших принципов советского уго-
ловного процесса — принцип непосредственности требует,
чтобы суд непосредственно и из первоисточника воспри-
нимал доказательства, при помощи которых устанавли-
ваются обстоятельства дела. Поэтому доказательства
вполне поддаются непосредственному восприятию суда,
например заслушание судом показаний свидетеля. Но
факты, этими доказательствами устанавливаемые, ко-
нечно, судом не могут быть непосредственно восприняты,
суд их устанавливает не иначе, как через посредство до-
казательств. Суд может непосредственно воспринять
различные предметы, сохранившие на себе следы пре-
ступления или преступника, например взломанный за-
пор хранилища, пятна крови на одежде и т. д., но эти
предметы в уголовном деле являются не чем иным, как
вещественными доказательствами, при помощи которых
суд устанавливает имеющие значение для дела факты,
1 М. М. Гродзинский. Улики в советском уголовном про-
цессе. М., 1945, стр. 3.
235
так что и в этих случаях суд непосредственно восприни-
мает доказательства, а не факты, устанавливаемые
этими доказательствами.
Следует отметить, что развиваемое здесь положе-
ние— что все фактические обстоятельства уголовного
дела устанавливаются только при помощи доказа-
тельств,— имеет несомненное практическое значение для
I работы органов следствия, прокуратуры и суда. Это поло-
жение означает, что все факты и обстоятельства рассле-
дуемого и разрешаемого судом уголовного дела должны
быть доказаны и их доказывание не может подменяться
ни ссылками на их общеизвестность, ни возможностью
для судей увидеть их своими глазами и т. д. Каждый
факт, имеющий значение для дела, каждое обстоятельство
расследуемого преступления должны быть доказаны и
лишь при условии их доказанности могут быть положены
в основу судебного приговора.
2
Доказательства, таким образом, являются средствами
установления фактических обстоятельств дела в соответ-
ствии с действительностью. В чем же состоят эти сред-
ства?
г Рассматривая .доказательства, на основе которых
решаются уголовные дела, нетрудно увидеть в них две
стороны, два момента.
Прежде всего доказательства выступают в качестве
источников сведений о фактах, имеющих значение для
дела. Эти источники, из которых следствие и суд чер-
пают сведения о фактах, подлежащих установлению по
делу, и являются средствами установленйя этих фактов,
е. доказательствами их. Так, показание свидетеля
о том, что он видел, как обвиняемый наносил ранение
потерпевшему, является источником сведений о данном
факте, т. е. доказательством нанесения обвиняемым ра-
нения потерпевшему. Протокол задержания на месте
преступления лица, совершившего кражу, и свидетель-
ские показания лиц, присутствовавших при задержании
этого лица, являются источниками сведений о данном
факте, его доказательствами.
235
Далее, во многих случаях доказательство выступает
в качестве установленного из определенного источника
факта, который служит основанием для вывода о дру-
гом, подлежащем установлению факте. По уголовным
делам сплошь да рядом бывает, что тот факт, который
подлежит установлению, например совершение данным
лицом определенных действий, непосредственно из ка-
кого-либо источника установлен быть не может, так как
его никто не наблюдал, и потому не может и свидетель-
ствовать о нем. Но если по делу нет источников, из ко-
торых можно было бы установить данный факт — совер-
шение данных действий определенным лицом, — то мо-
гут быть источники, из которых можно установить дру-
гие факты, связанные с исследуемым фактом таким
образом, что из них можно сделать вывод об этом факте.
Например, по делу о краже нет свидетелей, которые
видели бы, как обвиняемый производил кражу, но по-
средством свидетельских показаний и протокола обыска
устанавливаются такие факты, как пребывание обви-
няемого в момент кражи в том месте, где была кража,
нахождение у обвиняемого тех предметов, которые были
похищены, и другие. В этом случае факт пребывания
обвиняемого в месте совершения кражи и факт нахожде-
ния у него похищенных предметов в совокупности с дру-
гими обстоятельствами дела могут служить основанием
для вывода о факте совершения обвиняемым кражи,
т. е. служить доказательствами этого факта.
Отсюда и вытекает двойное значение самого понятия
доказательства: доказательство означает источник све-
дений о подлежащем установлению факте, и доказатель-
ство же означает тот факт, из которого делается вывод
о другом факте.
Тот факт, сложный по своему составу, который необ-
ходимо установить для правильного разрешения любого
дела и правильное установление которого означает обна-
ружение по делу материальной истины, называется глав-
ным фактом. Таким образом, главный факт по любому
делу это: а) событие преступления (или отсутствие этого
события), б) совершение этого преступления данным
лицом, обвиняемым (или несовершение им этого пре-
ступления) и в) вина совершителя преступления в форме
умысла или неосторожности (или отсутствие вины) и
237
некоторые другие обстоятельства (об этом см. ниже —
о предмете доказывания).
Главный факт является сложным фактом, во-первых,
потому, что он включает в себя факты, являющиеся его
составными частями, — факт преступления, факт совер-
шения его данным лицом и факт наличия вины в дейст-
виях этого лица. Главный факт является сложным фак-
том, во-вторых, потому, что по любому делу он всегда
фигурирует в двух формах — в положительной и отри-
цательной. Действительно, для того чтобы разрешить
уголовное дело, следствие и суд в отношении каждой
составной части главного факта должны убедиться в ее
наличии или отсутствии. Первая, положительная форма
главного факта: преступление было совершено, совершил
его этот обвиняемый, в действиях обвиняемого есть вина
(в форме умысла или неосторожности). Вторая, отрица-
тельная форма допускает несколько вариантов: 1) пре-
ступление не было совершено, 2) преступление было со-
вершено, но данное лицо (обвиняемый) его не совершал
(совершил кто-то другой, не привлеченный по делу),
3) данное деяние (с его объективной стороны) было со-
вершено и совершил его данный обвиняемый, но в его
действиях нет субъективного элемента состава преступ-
ления, нет вины (ни умысла, ни неосторожности).
Главный факт — это событие, составляющее предмет
исследования по данному делу, относительно которого
есть данные о наличии в нем состава преступления со
всеми его элементами (объективными и субъективными).
Главный факт — это искомый факт, подлежащий уста-
новлению по делу. Поэтому, поскольку в процессе рас-
следования главный факт еще неизвестен полностью, по
поводу него могут быть различные мнения. Сам главный
факт один — это действительное положение вещей, но
пока он еще не установлен, не доказан, по поводу него
могут быть различные точки зрения, поэтому он и мо-
жет фигурировать в процессе расследования и разбира-
тельства дела как в положительной форме (обвиняемый
совершил преступление), так и в отрицательной форме
(обвиняемый не совершил преступления).
Тот факт, который по своему характеру в состав пре-
ступления не входит, а служит лишь основанием для
установления существования или несуществования глав-
255
ного факта, называется доказательственным фактом. До-
казательственный факт — это установленный из опреде-
ленного источника факт, служащий доказательством
главного факта.
Доказательственный факт сам должен быть доказан,
он устанавливается из определенных источников (свиде-
тельских показаний и др.), которые служат доказатель-
ствами его существования или несуществования.
Доказательства, как источники сведений о подлежа-
щих установлению фактах, имеют, так сказать, универ-
сальный характер в том смысле, что все факты — как
главный факт, так и доказательственные факты — могут
быть установлены только при помощи их. Действи-
тельно, любой факт может быть установлен только
посредством источника, из которого следствие и суд чер-
пают сведения об этом факте. Доказательства, как источ-
ник сведений о подлежащих установлению фактах, ука-
заны в законе (ст. 58 УПК РСФСР). Посредством этих
доказательств устанавливаются имеющие для дела зна-
чение факты, и любой факт может считаться установлен-
ным, если сведения о нем, почерпнуты следователем и су-
дом из какого-либо источника из числа указанных
в ст. 58 УПК РСФСР (свидетельские показания, веще-
ственные доказательства и др.).
Доказательства же, как доказательственные факты,
такого универсального, необходимого и обязательного
характера не имеют, и не всегда главный факт устанав-
ливается при их помощи. Источники сведений о подлежа-
щих установлению фактах, из числа указанных в ст. 58
УПК РСФСР, могут содержать сведения о главном
факте; в этом случае доказательства, как источники, слу-
жат доказательством главного факта без посредства
доказательственного факта. Так, если свидетели показы-
вают, что они видели, как обвиняемый совершил преступ-
ление,— их показания являются доказательствами глав-
ного факта, т. е. совершения обвиняемым преступления.
В этом случае доказательство, как источник, содержит
сведения о главном факте, и доказательственный факт от-
сутствует. Доказательство как доказательственный факт
имеет место в тех случаях, когда доказательство, как
источник сведений о фактах, содержит сведения не
о главном факте, а о другом факте, который в свою
239
очередь является доказательством главного факта. При-
мер был приведен выше: свидетельскими показаниями
доказывается нахождение обвиняемого в то время, когда
происходила кража, в месте совершения кражи, протоко-
лом обыска доказывается нахождение у обвиняемого
похищенных вещей сейчас же вслед за совершением
кражи, а опознанием этих вещей потерпевшим доказы-
вается, что эти вещи именно те, которые были похищены.
Всеми этими фактами—нахождением обвиняемого
в месте кражи, нахождением у него похищенных вещей
и именно тех, которые были похищены у потерпевшего,—
доказывается (конечно, в совокупности с другими обстоя-
тельствами дела) совершение обвиняемым кражи, т. е.
главный факт.
Таким образом, имеются две формы доказывания —
прямая, в которой источник сведений о факте служит до-
казательством главного факта, и косвенная, в которой
источник сведений о факте служит доказательством дока-
зательственного факта, а доказательственный факт
в свою очередь служит доказательством главного факта.
На этом различении главного и доказательственного
фактов и соответственно — прямой и косвенной формы
доказывания основано деление всех доказательств на
прямые и косвенные.
Прямые доказательства — это доказательства, указы-
вающие на главный факт, т. е. на совершение обвиняе-
мым преступления. Доказательство считается прямым,
если оно указывает именно на эту основную составную
часть главного факта, а не на ту или иную деталь глав-
ного факта, например время совершения преступления,
отягчающее или смягчающее обстоятельство и т. д. (в от-
ношении таких обстоятельств отпадает обычно само раз-
личие прямых и косвенных доказательств). Косвенные
доказательства — это доказательства, указывающие на
доказательственный факт, который в свою очередь ука-
зывает на главный факт. Таким образом, доказатель-
ственный факт отсутствует в прямом доказательстве и
имеется только в косвенном.
Существует мнение, что доказательственный факт на-
личествует в любом доказательстве, не только в кос-
венном, но и в прямом. Такова точка зрения
проф. М. М. Гродзинского, который следующим образом
240
изображает прямое доказательство: «Если свидетель
в своем показании заявляет, что он был очевидцем убий-
ства, совершенного обвиняемым, и если суд после рассмот-
рения и оценки этого показания признает его правильным,
т. е. признает, что свидетель действительно наблюдал ука-
занные действия обвиняемого, то отсюда прямо и непо-
средственно последует вывод о доказанности основных
искомых фактов данного дела. Поэтому здесь доказатель-
ственный факт — наблюдение свидетелем действий обви-
няемого— явится прямым доказательством, а показание
свидетеля-очевидца — источником прямого доказатель-
ства» Г
Приведенный проф. Гродзинским пример — пример
действительно прямого доказательства: свидетельские по-
казания очевидца преступления являются доказатель-
ством главного факта, т. е. совершения обвиняемым убий-
ства. Но где же здесь доказательственный факт? Автор
усматривает его в факте наблюдения свидетелем дей-
ствий обвиняемого. Таким образом получается, что факт
наблюдения свидетелем совершения обвиняемым преступ-
ления есть доказательственный факт, доказывающий, что
обвиняемый совершил преступление. Из этого примера
можно видеть, что проф. Гродзинский придает понятию
доказательственного факта своеобразное значение. Ведь
не факт наблюдения свидетелем преступления является
доказательством этого преступления, доказательством
является то, что сообщает следствию и суду наблюдав-
ший этот факт свидетель, т. е. его показания. Факт
наблюдения свидетелем преступления — не доказатель-
ство преступления, а необходимое условие для обра-
зования доказательства. Для того чтобы свидетель мог
дать показания о данном факте, он должен его воспри-
нять, и это восприятие (наблюдение) есть стадия форми-
рования свидетельского показания, как доказательства,
по не доказательственный факт.
Но допустим, что доказательственный факт есть в пря-
мом доказательстве, как это утверждает проф. Гродзин-
1 М. М. Гродзинский. Улики в советском уголовном про-
цессе, стр. 3—4. В новой работе М. М. Гродзинского «Доказатель-
ства в советском уголовном процессе» (гл. 1 в коллективном труде
«Государственный обвинитель в советском суде». Госюриздат, М.,
1954, стр. 11—13, 56 и след.) такого утверждения нет.
16 М. С. Строгович 241
ский, — в данном примере факт наблюдения свидетелем со-
бытия преступления. Как же тогда обстоит дело с доказа-
тельственным фактом в косвенном доказательстве? Проф.
Гродзинский для пояснения сущности косвенного доказа-
тельства приводит такой пример: свидетель показывает,
что он видел, как обвиняемый убегал из того дома, в кото-
ром потерпевший был найден убитым. В этом случае факт
бегства обвиняемого из дома, где произошло убийство,
является доказательственным фактом, который в сово-
купности с другими доказательственными фактами может
послужить основанием для установления главного
факта — совершения обвиняемым убийства1. Пример —
вполне правильный. Но если в приведенном выше при-
мере прямого доказательства, согласно М. М. Гродзин-
скому, доказательственным фактом является факт наблю-
дения свидетелем убийства, то в примере косвенного до-
казательства доказательственным фактом будет факт на-
блюдения свидетелем бегства обвиняемого из дома, где
совершено убийство. Таким образом, в косвенном доказа-
тельстве оказывается не один, а два доказательственных
факта: первый доказательственный факт — факт наблю-
дения свидетелем бегства обвиняемого, второй доказа-
тельственный факт, доказываемый первым, — факт са-
мого бегства обвиняемого, и этот второй доказательствен-
ный факт служит доказательством главного факта —
убийства. Но проф. Гродзинский такого вывода не делает
и усматривает в косвенном доказательстве лишь один до-
казательственный факт, в данном случае факт бегства
обвиняемого. В этом проф. Гродзинский совершенно
прав — именно в том, что не считает доказательственным
фактом факт наблюдения свидетелем бегства обвиняе-
мого. Но тогда нельзя считать доказательственным фак-
том в прямом доказательстве факт наблюдения свидете-
лем совершения обвиняемым убийства.
Поэтому следует прийти к выводу, что доказатель-
ственный факт имеется только в косвенном доказатель-
стве, а в прямом его нет, так как в нем источник доказа-
тельства непосредственно устанавливает главный факт,
1 См. М. М. Гродзинский. Улики в советском уголовном
процессе, стр. 4.
242
и именно по признаку отсутствия или наличия доказа-
тельственного факта различаются доказательства прямые
и косвенные.
В дальнейшем изложении нам придется вернуться
к вопросу о прямых и косвенных доказательствах и рас-
смотреть их подробно с точки зрения методов доказыва-
ния» сейчас же мы на этом вопросе останавливаемся
только в связи с уяснением самого понятия доказательств
в уголовном процессе.
3
Мы указывали на двойное значение понятия доказа-
тельства в уголовном процессе — доказательство, как
источник сведений о подлежащем установлению факте, и
доказательство, как факт (доказательственный факт),
из которого дается вывод о подлежащем установ-
лению факте (т. е. главном факте). Это двойное значе-
ние понятия доказательства несомненно осложняет поль-
зование самим термином «доказательство», который
применяется для обозначения двух различных хотя и свя-
занных, но не тождественных объектов. Этим объяс-
няются встречающиеся иногда попытки установить еди-
ное понятие доказательства и тем самым избежать двой-
ственного значения этого термина.
Одна из таких попыток принадлежит проф. Гродзин-
скому, трактовку которого по вопросу о доказательствен-
ном факте мы выше рассмотрели. Проф. Гродзинский
именует доказательством только доказательственный
факт, а доказательство, как источник сведений о факте,
именует «источником доказательства», но не доказатель-
ством.
Указав, что решение вопросов о событии преступле-
ния, о виновности совершившего его лица и об отягчаю-
щих и смягчающих обстоятельствах достигается при по-
мощи доказательств, автор пишет: «Факты, на основе
которых разрешаются указанные вопросы, являются фак-
тами доказательственными, служат доказательствами
в уголовном процессе; сведения же об этих фактах суд
получает из показаний свидетелей и обвиняемого, из за-
ключения экспертов, из вещественных доказательств и
243
16*
письменных документов, которые представляют собой
источники доказательств»1.
Нельзя согласиться с такой трактовкой вопроса.
Прежде всего она расходится с терминологией действую-
щего уголовно-процессуального законодательства: ст. 58
УПК РСФСР называет показания свидетелей, заключения
экспертов и т. д. доказательствами, а не источниками
доказательств. Это же укоренилось и в судебной прак-
тике. По терминологии проф. М. М. Гродзинского даже
вещественное доказательство не доказательство, а источ-
ник доказательства. Далее, признание доказательством
только факта, а не источника сведений о факте приво-
дит к неправильному выводу, что и прямое доказатель-
ство— это доказательственный факт, о чем было сказано
выше.
Очевидно, нельзя устранить двойное значение понятия
судебного доказательства, так как это двойное значение
действительно присуще доказательствам. Факты, имею-
щие значение для дела, устанавливаются именно при
помощи источников сведений об этих фактах; эти источ-
ники сведений (показания и др.) являются доказатель-
ствами этих фактов и ничем иным быть не могут.
С другой стороны, некоторые факты, доказываемые по-
средством определенных источников, в свою очередь слу-
жат доказательствами других фактов, подлежащих уста-
новлению по делу. Из .известных фактов делается вывод
о неизвестных фактах» Таково объективное положение
вещей в отношении доказательств, и его приходится при-
нять как таковое, как бы соблазнительно ни казалось
упростить вопрос и установить для понятия доказатель-
ства только одно значение.
Такое различение двух значений понятия доказатель-
ства, имеющее свое основание в объективных свойствах
судебных доказательств, имеет большой практический
смысл и вовсе не является надуманным, искусственным.
Действительно, в практической судебной и следственной
1 М. М. Гродзинский. Улики в советском уголовном про-
цессе, стр. 117. См. также стр. 3, 4, 78, 79. В написанной
М. М. Гродзинским главе о доказательствах в книге «Государствен-
ный обвинитель в советском суде» (1954) автор допускает разли-
чение двух значений понятия доказательства (стр. 12).
244
работе при исследовании обстоятельств уголовного дела,
при оценке доказательств следствию и суду приходится
оценивать как источники сведений о фактах, так и факты,
установленные посредством этих источников, с точки зре-
ния их доказательственной силы. Оценка источника све-
дений о подлежащем установлению факте заключается
в установлении доброкачественности этого источника, до-
стоверности содержащихся в нем сведений. Так, оценка
показаний свидетеля о каком-либо факте заключается
в том, чтобы убедиться, показывает ли свидетель прав-
диво, добросовестно или лжет, а если показывает прав-
диво, то объективно правильны ли его показания, точно ли
он воспринял и передает факт, о котором он показывает,
не ошибается ли он. Именно так оценивается каждый
источник сведений о подлежащем установлению факте, и
без такой оценки, являющейся результатом тщательного
исследования доказательства, сопоставления его с дру-
гими доказательствами, проверки его всеми доступными
способами суд и следствие не могут сделать из доказа-
тельства правильные выводы, т. е. не могут считать уста-
новленным, доказанным тот факт, сведения о котором
почерпнуты из данного источника. Но когда такая оценка
источника сведений о факте с точки зрения его доказа-
тельственной силы произведена и доказываемый при по-
мощи этого источника факт можно считать установлен-
ным с достоверностью, задача суда и следствия при
оценке доказательства еще не закончена. Если доказан
доказательственный факт, необходимо оценить этот факт
в отношении его доказательственной силы — доказы-
вает ли он, в совокупности с другими доказательствами,
главный факт. Может оказаться, что с полной достовер-
ностью доказанный доказательственный факт все же не
служит достаточным основанием для того, чтобы считать
главный факт установленным. Например, свидетельскими
показаниями с полной достоверностью и несомненностью
доказан факт угрозы со стороны обвиняемого убийством
потерпевшему, но этот доказательственный факт даже
в совокупности с другими фактами может оказаться не-
достаточным для того, чтобы можно было признать обви-
няемого виновным в убийстве. Такая двойная оценка
доказательства — сперва как источника, потом как дока-
зательственного факта — всегда необходима в отношении
245
косвенных доказательств. В отношении же прямого дока-
зательства, в котором, как было установлено выше, отсут-
ствует доказательственный факт, оценка доказательства
ограничивается оценкой источника сведений о главном
факте.
Как видно из всего изложенного выше, всякое доказа-
тельство подлежит оценке со стороны следствия и суда,
которые должны в каждом отдельном случае определить
доказательственную силу данного доказательства. Оценке
подлежит источник сведений о данном факте с точки
зрения доброкачественности, достоверности этого источ-
ника. Оценке подлежит и доказательственный факт с той
точки зрения, насколько этот доказательственный факт
доказывает главный факт. Поэтому само понятие дока-
зательства еще не содержит признания доказательства
правильным, верным, вполне доказывающим тот или
иной факт. Отнесение какого-либо источника сведений
о факте или самого факта к доказательствам по делу
вовсе не предрешает результатов оценки этого источника
или факта, вовсе не означает, что это доказательство
является истинным, убедительным. Если, например, сви-
детельское показание содержит указание на какой-либо
факт, на совершение обвиняемым определенных дей-
ствий — оно является доказательством по делу, но это не
значит, что тот факт, которого касается это показание,
является уже установленным: суд должен оценить пока-
зание свидетеля как доказательство, в одних случаях он
признает это показание достоверным, в другом — недо-
стоверным и отвергнет его. То же самое имеет место и
в отношении доказательственного факта. Если, например,
по делу о краже установлено, что украденные вещи, на-
ходились у обвиняемого, у которого они и были обнару-
жены,— этот факт является доказательством (одним из
доказательств) виновности обвиняемого. Но это не озна-
чает, что этот факт предрешает вывод суда о виновности
обвиняемого: суд должен оценить этот факт в совокуп-
ности со всеми обстоятельствами дела и в одном случае
может признать обвинение доказанным, а в другом
случае — недоказанным . (например, если окажется,
что обвиняемый приобрел обнаруженные у него вещи
у другого лица, не зная их происхождения). Таким
образом, доказательство — это то, что подлежит оценке
246
с точки зрения его убедительности, его доказательствен-
ной силы, которая устанавливается следствием и судом
в каждом отдельном случае, исходя из характера этого
доказательства, из его доброкачественности, убедитель-
ности.
Двойное значение понятия доказательства, о котором
выше было сказано, делает затруднительным определение
понятия судебного доказательства по уголовным делам.
Но такое общее определение все же должно быть дано.
Наиболее подходящим нам представляется следующее
определение: судебными доказательствами по уголовным
делам являются все фактические данные, которые в пре-
дусмотренных уголовно-процессуальным законом формах
устанавливают или опровергают событие преступления,
совершение его определенным лицом, вину этого лица и
иные обстоятельства, имеющие значение для дела. Поня-
тие «фактические данные» в этом определении охваты-
вает как источники сведений о фактах, доказывающие
эти факты, так и доказательственные факты, доказываю-
щие главный факт.
С понятием доказательства связано понятие улики.
Каково соотношение этих понятий? Есть три решения
этого вопроса в нашей процессуальной литературе.
Одно решение состоит в отождествлении улики
с косвенным доказательством: уликой является всякое
косвенное доказательство, независимо от того, имеет ли
оно уличающий обвиняемого или оправдывающий его
характер. Такова точка зрения академика А. Я. Вышин-
ского1.
Другое решение вопроса о соотношении понятий
улики и доказательства предложено проф. М. М. Грод-
зинским, который называет уликой косвенное доказатель-
ство уличающего характера, а не всякое косвенное дока-
зательство 2.
1 См. А. Я. Вышинский. Теория судебных доказательств
в советском праве, стр. 304—305.
2 См. М. М. Гродзинский Улики в советском уголовном
процессе. М.» стр. 79.
247
' Третье решение вопроса о соотношении понятий улики
и доказательства, которого придерживается автор этой
работы, состоит в том, что улика — это любое доказатель-
ство, как прямое,'так и косвенное, уличающее обвиняе-
мого в совершении преступления, т. е. доказательство,
подтверждающее обвинение, доказывающее виновность
обвиняемого в совершении преступления. Мы полагаем,
что под уликой следует понимать то доказательство, ко-
торое уличает обвиняемого в совершении преступления,
иначе это доказательство нет надобности называть ули-
кой. Но, понимая под уликами уличающие обвиняемого
доказательства, нет надобности ограничивать их косвен-
ными доказательствами. Прямое доказательство, уличаю-
щее обвиняемого в преступлении, несомненно является
уликой. Поэтому вполне можно говорить о прямых уликах
и о косвенных уликах. Эта точка зрения, во-первых, соот-
ветствует этимологическому значению слова «улика» (от
«уличать»), а во-вторых, она находится в полном соответ-
ствии с действующим процессуальным законом. Понятию
улики придает только обвинительное значение сам дей-
ствующий закон. Ст. 204 УПК РСФСР предусматривает
прекращение дела за недостаточностью улик для преда-
ния обвиняемого суду, а ст. 326 УПК РСФСР преду-
сматривает вынесение судом оправдательного приговора
ввиду недостаточности улик для осуждения. Разумеется,
под уликами здесь имеются в виду доказательства обви-
нительного характера, так как именно их недостаточность
или отсутствие влечет прекращение дела или вынесение
оправдательного приговора. Далее, когда ст. ст. 204 и
326 УПК РСФСР говорят о прекращении дела и о выне-
сении оправдательного приговора ввиду недостаточности
улик, они имеют в виду недостаточность уличающих об-
виняемого доказательств не только косвенных, но и пря-
мых. Действительно, почему следует прекратить дело или
оправдать подсудимого, если по делу недостаточно только
косвенных доказательств, уличающих обвиняемого? Раз-
умеется, этот же результат наступит, если по делу недо-
статочно и прямых доказательств, уличающих обвиняе-
мого1. Таким образом, с нашей точки зрения, уликами
1 Следует отметить такое обстоятельство: термину «улика» в
иностранных языках соответствуют термины, непосредственно не
248
являются прямые и косвенные доказательства, устанав-
ливающие виновность обвиняемого в совершении пре-
ступления.
5	‘	•
Изложенное выше приводит нас к разрешению общего
вопроса о возможности различить доказательства обви-
нительные, т. е. уличающие обвиняемого, и оправдатель-
ные, т. е. оправдывающие обвиняемого. Это деление до-
казательств — деление по их предмету, по их отношению
к обвинению, предъявленному обвиняемому. Вопрос
этот—спорный. Против такого деления высказывается
А. Я. Вышинский
Действительно, деление доказательств на обвинитель-
ные и оправдательные имеет условный характер, относи-
тельное значение.
Нередко бывают случаи, когда доказательство, пред-
ставляющееся обвинительным, в процессе дальнейшего
исследования превращается в оправдательное, равно как
и доказательство, казавшееся оправдательным, в дальней-
шем может оказаться обвинительным. Судебно-следствен-
ная практика знает множество случаев такого «превра-
щения» доказательств. Встречаются случаи, когда свиде-
тель, который был вызван в суд по требованию прокурора
и показаниями которого прокурор рассчитывал подкре-
пить обвинение, в результате перекрестного допроса да-
вал такие показания, которые не подтверждали обвине-
ние, а решительно подрывали его основу. Бывает и обрат-
ное явление: свидетель, вызванный по просьбе защит-
ника с расчетом получить оправдывающие обвиняемого
придающие этому доказательству именно уличающего, обвиняю
щего характера. Улика по-французски — indice, по немецки — Indiz
(Indizien), что означает признак, показатель, указывающее обстоя-
тельство, т. е. доказательство, свидетельствующее о каком-либо
факте, не обязательно уличающего порядка. Если уликой называть
то, что означает indice, Indiz, тогда, конечно, она будет означать,
всякое косвенное доказательство, а не только уличающее, подтвер-
ждающее обвинение. Но в русском языке слово улика имеет вполне
определенно и ясно выраженный смысл' доказательства, уличаю-
щего, обвиняющего, и от этого смысла нет оснований отступать.
2 См. А. Я. В ы ш и н с к и й. Теория судебных доказательств
в советском праве, стр. 253—255.
249
данные, неожиданно для защитника давал показания,
неблагоприятные для обвиняемого.
Необходимо учесть и то, что отнесение того или иного
доказательства к обвинительным или оправдательным во
многом зависит от субъективной точки зрения участников
процесса и только в результате исследования доказатель-
ства и его оценки можно точно установить его харак-
тер— обвиняет или оправдывает оно обвиняемого, слу-
жит для подтверждения обвинения или свидетельствует
в пользу обвиняемого.
Далее, если мы возьмем какое-либо более или менее
сложное уголовное дело и попытаемся распределить все
собранные по делу доказательства между двумя груп-
пами— обвинительными и оправдательными, мы увидим
следующее. Некоторые доказательства в силу того, что
они имеют явно изобличающий обвиняемого характер,
очень легко и просто будут отнесены к группе обвинитель-
ных доказательств (например^ показания свидетеля-оче-
видца преступления, заключение эксперта, указываю-
щего на то, что подложный документ составлен рукой об-
виняемого). Некоторые доказательства в силу того, что
они явно свидетельствуют в пользу обвиняемого, опро-
вергают обвинение, без всякого труда уложатся в группу
оправдательных доказательств (например, алиби). Далее,
некоторые доказательства будут представляться спорными
в данном отношении — к каким они должны быть отне-
сены, к обвинительным или оправдательным. То или
иное доказательство может быть использовано по-раз-
ному— в пользу обвинения и в пользу обвиняемого, в за-
висимости от того, в какую связь его поставить с раз-
личными обстоятельствами дела. Затем некоторые дока-
зательства могут содержать вообще различные данные,
из которых одни имеют обвинительный характер, дру-
гие — оправдательный.
Все изложенное выше подтверждает положение об
условности, относительности разделения доказательств на
обвинительные и оправдательные. Тем не менее это деле-
ние доказательств имеет немаловажное значение и от-
казаться, от него нет оснований.
Хотя резкая грань между обвинительными и оправда-
тельными доказательствами не может быть проведена,
все же в общей совокупности доказательственного мате-
250
риала, собираемого и исследуемого по уголовному делу,
всегда необходимо выделять «и различать доказательства,
уличающие обвиняемого, и доказательства, оправдываю-
щие его. Такое выделение этих двух групп доказательств
по уголовному делу абсолютно необходимо, без этого дело
не может быть правильно расследовано и разрешено.
Предметом уголовного дела является обвинение опреде-
ленного лица в совершении конкретного преступления.
Это обвинение может быть основано на определенных
доказательствах, подтверждено ими, иначе обвинение бу-
дет необоснованным, голословным. Эти доказательства,
на которых основано обвинение, при правильном построе-
нии следствия и судебного разбирательства выделяются
из всех материалов дела очень точно и отчетливо, так что
в любой момент производства по делу можно точно ука-
зать и прямо перечислить доказательства, на которых
основано обвинение. Далее, часто по уголовному делу
имеются те или другие данные, служащие к оправданию
обвиняемого. Эти данные всегда необходимо точно выяс-
нить и исследовать, без чего дело не может быть пра-
вильно разрешено. Пока в деле имеется какое-либо дока-
зательство, противоречащее обвинению, оправдывающее
обвиняемого, пока это доказательство не опровергнуто —
обвинение не может считаться доказанным. Эти доказа-
тельства и являются оправдательными. Далее, в уголов-
ном деле некоторые доказательства усиливают обвинение,
устанавливают отягчающие вину обвиняемого обстоятель-
ства, другие доказательства, наоборот, устанавливают
смягчающие вину обвиняемого обстоятельства; первые из
них должны быть отнесены к обвинительным доказатель-
ствам, вторые — к оправдательным.
Излагаемая нами точка зрения находит свое подтвер-
ждение в ст. 111 УПК РСФСР, которая возлагает на
следователя обязанность выяснить как обстоятельства,
уличающие обвиняемого, так и обстоятельства, оправды-
вающие его, а равно обстоятельства как усиливающие
ответственность обвиняемого, так и смягчающие ее. Это
и есть то основание, по которому различаются доказа-
тельства обвинительные и оправдательные: обвинитель-
ные доказательства — это те, которые устанавливают
обстоятельства, уличающие обвиняемого и отягчающие
его ответственность, а оправдательные доказательства —
251
это те, которые оправдывают обвиняемого и смягчают
его ответственность.
В уголовном процессе различаются процессуальные
функции обвинения и защиты. Из этого и вытекает раз-
личение обвинительных и оправдательных доказательств:
обвинительные доказательства служат целям уголовного
преследования, обвинения, оправдательные доказатель-
ства — целям защиты.
Различение обвинительных и оправдательных доказа-
тельств в указанном выше смысле достаточно отчетливо
укоренилось в судебной практике. В руководящем указа-
нии Пленума Верховного суда СССР «О судебном при-
говоре» (постановление Пленума от 28 июля 1950 г.
№ 13(9)у), которое мы уже приводили в этой работе,
сказано, что при вынесении обвинительного приговора
суд должен указать доказательства, положенные в основу
обвинения, и привести мотивы, в силу которых суд при-
нял эти доказательства и отверг доказательства, оправды-
вающие обвиняемого; при вынесении, оправдательного
приговора суд должен указать обстоятельства, опровер-
гающие доказательства, на которых было основано обви-
нение по обвинительному заключению.
Пленум Верховного суда СССР, как видим, различает,
разграничивает доказательства, положенные в основу
обвинения, и доказательства, положенные в основу
оправдания. Первые и являются обвинительными доказа-
тельствами, вторые — оправдательными.
Обвинительные доказательства могут быть как пря-
мыми, так и косвенными. Равно и оправдательные дока-
зательства могут быть как прямыми, так и косвенными.
Например, показание свидетеля-очевидца о том, что
он видел совершение обвиняемым преступления, есть
прямое обвинительное доказательство. Заключение
эксперта, что подложный документ (по делу о подлоге)
написан не рукой обвиняемого, есть прямое оправда-
тельное доказательство. Показание свидетеля о том,
что он видел, как обвиняемый бежал с места, где прои-
зошло убийство, есть косвенное обвинительное доказа-
тельство. Заключение эксперта по делу об убийстве, что
кровь, обнаруженная на одежде обвиняемого, не
есть кровь человека, — косвенное оправдательное дока-
зательство.
252
Различение прямых и косвенных улик, т. е. обвини-
тельных доказательств, практически трудностей не пред-
ставляет. Само разделение прямых и косвенных доказа-
тельств относится прежде всего и главным образом
к обвинительным доказательствам, т. е. уликам. Действи-
тельно, когда говорят о прямых и косвенных доказатель-
ствах, обычно имеют в виду доказательства виновности,
т. е. обвинительные доказательства. Прямое доказатель-
ство прямо указывает на совершение обвиняемым
преступления, т. е. на главный факт, косвенное же дока-
зательство указывает не на главный факт, а на доказа-
тельственный факт, который в свою очередь, в сово-
купности с другими фактами, указывает на главный
факт, т. е. на совершение обвиняемым преступления.
Практически и теоретически именно для обвинитель-
ных доказательств возникло их разделение на прямые
и косвенные1.
Академик А. Я. Вышинский, характеризуя значение
косвенных улик в уголовном процессе, указывает: «Бу-
дучи гармонически сведены в систему, косвенные улики
вырастают в страшную, неотвратимую силу, превра-
щаются в цепь доказательств, окружающих обви-
няемого глухой стеной, через которую нельзя прорваться,
нельзя никуда уйти»2. Ясно, что эта характеристика
относится именно к обвинительным косвенным доказа-
тельствам.
В отношении оправдательных доказательств их раз-
деление на прямые и косвенные является значительно
более сложным, так как всякое оправдательное доказа-
тельство направлено не на установление виновности об-
виняемого в совершении преступления, а на ее полное
или частичное опровержение. В силу того, что оправда-
тельные доказательства имеют значение как противовес
обвинительным доказательствам, их разделение на пря-
мые и косвенные значительно более сложно и практи-
чески более трудно. Прямое оправдательное доказатель-
ство прямо указывает на невиновность обвиняемого, его
1 Об этом подробно и правильно у М. М. Гродзинского.
«Улики в советском уголовном процессе», глава II.
2 А. Я. Вышинский. Теория судебных доказательств в со-
ветском праве, стр. 304.
253
содержанием является прямое утверждение, что преступ-
ление не было совершено или хотя и было совершено, но
обвиняемый его не совершил. Оправдательное косвенное
доказательство на невиновность обвиняемого не указы-
вает прямо, но указывает на какой-то побочный доказа-
тельственный факт, который в совокупности с другими
фактами может привести к выводу о невиновности обви-
няемого. Прямые оправдательные доказательства очень
легко различимы тогда, когда они направлены на то,
чтобы установить отсутствие самого события преступле-
ния. Например, по делу об убийстве экспертиза дала за-
ключение, что смерть потерпевшего последовала в ре-
зультате самоубийства. Ясно, что это прямое оправда-
тельное доказательство. Другой пример: по делу
о превышении власти должностным лицом свидетельское
показание или документ содержат утверждение, что со-
вершение действий, приписываемых должностному лицу,
входило в круг его полномочий; несомненно, что это тоже
прямое оправдательное доказательство.
Косвенные оправдательные доказательства легко раз-
личимы тогда, когда они направлены на то, чтобы пара-
лизовать действие какого-либо косвенного обвинительного
доказательства. Например, если в качестве косвенного
обвинительного доказательства по делу об убийстве
фигурирует факт угрозы, произнесенной обвиняемым по
адресу потерпевшего, то косвенным оправдательным до-
казательством будет всякое доказательство, указывающее
на отсутствие этого факта угрозы или на несерьезный,
шуточный характер этой угрозы.
Но могут быть случаи более сложного порядка. На-
пример, потерпевший, допрошенный в качестве свидетеля
по делу о разбойном нападении, дает показание, что в об-
виняемом он опознает лицо, нападавшее на него. Несо-
мненно, это прямое обвинительное доказательство. Другой
свидетель показывает, что потерпевший в беседе с ним
сказал ему, что он не мог узнать напавшее на него лицо
из-за темноты и волнения. Показание второго свидетеля
направлено на опровержение показаний первого свиде-
теля, потерпевшего, оно, несомненно, является оправда-
тельным доказательством. Но каким — прямым или кос-
венным? Следует признать, что это показание является
косвенным доказательством, хотя оно и направлено
254
против прямого обвинительного доказательства, доказывая
его ложность. Это показание является косвенным оправ-
дательным доказательством потому, что оно прямо не
указывает на невиновность обвиняемого, на несовершение
им разбойного нападения, оно лишь устанавливает факт
противоречия в высказываниях потерпевшего и подрывает
доверие к показаниям последнего. Этот факт, т. е. то, что
потерпевший до допроса говорил не то, что он говорил
на допросе, есть факт доказательственный, который
в совокупности с другими фактами может привести к вы-
воду о невиновности обвиняемого. Еще сложнее обстоит
дело с вопросом о так называемом алиби. Алиби есть
доказательство, устанавливающее факт нахождения обви-
няемого в тот момент, когда совершалось преступление,
в другом месте, вследствие чего он физически не мог
совершить данное преступление. Доказательство, подтвер-
ждающее алиби обвиняемого, — это, несомненно, оправ-
дательное доказательство. Какое же оно — прямое или
косвенное? В процессуальной литературе обычным яв-
ляется утверждение, что алиби есть прямое оправдатель-
ное доказательство. Проф. М. М. Гродзинский так и пи-
шет: «Алиби обвиняемого представляет собой оправда-
тельное прямое доказательство...» 1
Проф. Гродзинский прав в том отношении, что в прак-
тике обычно алиби является таким доказательством, ко-
торое наиболее решительно опровергает обвинение в его
основе, доказывает невиновность обвиняемого в соверше-
нии преступления и, как правило, является прямым
оправдательным доказательством. Но в качестве общего
и абстрактного правила этого все же установить нельзя.
Алиби нельзя рассматривать как какую-то особую
категорию доказательств. Алиби означает факт отсутствия
обвиняемого в месте, где было совершено преступление,
во время его совершения. Этот факт может иметь самые
различные значения по разным делам в зависимости от
конкретных фактических обстоятельств каждого дела.
В одних случаях доказанное алиби означает несомнен-
ную невиновность обвиняемого — в тех случаях, когда
обвиняемому инкриминируется непосредственное и
1 М. М. Гродзинский. Улики в советском уголовном про-
цессе, стр. 101.
255
лйчное совершение определенных действий в определен-
ном месте и в определенное время. Если в этих случаях
установлено, что в момент совершения преступления
обвиняемого не было в том месте, где преступление было
совершено, — это означает, что обвиняемый преступления
не совершал, что он невиновен.
Но в ряде случаев, когда при расследовании дела или
судебном разбирательстве делается ссылка на алиби об-
виняемого, факт его нахождения во время совершения
преступления в другом месте (и, следовательно, его от-
сутствие в месте совершения преступления) представляет
собой лишь один из фактов рассматриваемого дела, ко-
торый может иметь то или иное доказательственное зна-
чение в зависимости от его связи с другими фактами
дела. Поэтому данный факт, как и всякий другой факт,
подлежит оценке в совокупности со всеми обстоятельст-
вами дела; в одном случае он приводит суд (и следствие)
к выводу о невиновности обвиняемого, в другом случае
лишь видоизменяет обвинение, в третьем случае вообще
не служит основанием для какого-либо вывода. По мно-
гим делам, где фигурирует доказательство алиби, следо-
вателю и суду приходится учитывать различные обстоя-
тельства, например расстояние от места нахождения
обвиняемого до места совершения преступления, доступ-
ный для обвиняемого способ сообщения с местом совер-
шения преступления (не мог ли он все же успеть побы-
вать на месте преступления). При этом следует иметь
в виду, что алиби имеет силу прямого оправдательного
доказательства при обвинении в непосредственном совер-
шении преступления, в исполнении его. При обвинении же
в соучастии в преступлении (подстрекательство, пособни-
чество) алиби обычно является косвенным оправдатель-
ным доказательством или вообще не является доказатель-
ством (если отсутствие в месте совершения преступления
не исключает возможности соучастия в этом преступ-
лении).
Из изложенного следует такой вывод. Если под алиби
понимать доказательство нахождения обвиняемого в дру-
гом месте, когда произошло исполнение преступления, то
алиби может быть как прямым, так и косвенным доказа-
тельством, в зависимости от обстоятельств дела. Алиби
есть прямое доказательство, когда доказанный факт
256
отсутствия обвиняемого в месте совершения преступления
во время его совершения есть тем самым доказанный
факт его невиновности, т. е. главный факт. Это имеет
место в тех случаях, когда обвиняемому инкриминируется
непосредственное личное совершение определенного дей-
ствия в определенный момент времени. Например, обви-
няемому инкриминируется совершение кражи в таком-то
городе, на такой-то улице, в таком-то часу. Доказано,
что обвиняемый именно в этом часу находился совсем
в другом месте. Следовательно, его не было в месте со-
вершения кражи. В этом случае алиби есть прямое дока-
зательство: отсутствие обвиняемого в месте совершения
преступления представляет собой не доказательство не-
виновности обвиняемого, а доказанную его невиновность,
т. е. не доказательственный факт, а главный факт (в его
отрицательной форме).
Алиби есть косвенное доказательство тогда, когда при-
сутствие обвиняемого в другом месте и тем самым отсут-
ствие в месте совершения преступления представляет со-
бой один из доказательственных фактов по делу, из ко-
торого в совокупности с другими фактами, в зависимости
от его связи с ними, может быть сделан вывод о невинов-
ности обвиняемого. Например, по делу о злоупотреблении
должностным лицом своим служебным положением факт
отсутствия обвиняемого в месте его службы во время со-
вершения преступной хозяйственной операции есть лишь
доказательственный факт. В этом случае данный факт под-
лежит оценке в совокупности с другими фактами для вы-
яснения возможности (или невозможности) того, что пре-
ступная операция производилась на основании ранее дан-
ных обвиняемым указаний, в связи с установленной им
системой работы и т. д. При излагаемой нами трактовке
алиби может возникнуть сомнение, не придаем ли мы
алиби, являющемуся прямым доказательством, характер
формального доказательства и не устраняем ли его
оценку судом, по внутреннему убеждению, сохраняя эту
оценку лишь для алиби, являющегося косвенным доказа-
тельством. Конечно, это не так. Самый факт алиби, как и
любой факт дела, доказывается при помощи доказательств,
являющихся источником сведений о данном факте, — сви-
детельскими показаниями, письменными документами
и т. д. Эти доказательства оцениваются судом в соответ-
17 М. С. Строгович 257
ствии с общим принципом оценки доказательств по вну-
треннему убеждению судей, основанному на рассмотре-
нии всех обстоятельств дела в их совокупности, эта
оценка в полной мере относится к алиби, независимо от
того, является ли оно прямым или косвенным доказатель-
ством. В случае, когда алиби является прямым доказа-
тельством, доказанное алиби есть доказанная невинов-
ность обвиняемого, но доказано ли это алиби или не до-
казано — решает суд по своему убеждению. В случае,
когда алиби является косвенным доказательством, дока- е
занное алиби еще не есть доказанная невиновность обви-
няемого, а представляет собой лишь доказательственный
факт, оцениваемый наряду с другими фактами дела.
Иными словами, оценка алиби, как доказательства, про-
изводится судом по общим правилам оценки доказательств.
Если алиби есть прямое доказательство, его оценка, как
и всякого прямого доказательства, имеет одну стадию:
оценивается источник, устанавливающий факт присутст- \
впя обвиняемого в другом месте. Если алиби является
косвенным доказательством, его оценка, как и всякого
косвенного доказательства, имеет две стадии: оце-
нивается источник, устанавливающий факт присутствия
обвиняемого в другом месте, а затем оценивается само
алиби, как доказательственный факт.
В обычном словоупотреблении в судебной практике
под алиби обычно подразумевается лишь такой, факт от-
сутствия обвиняемого в месте преступления, который
прямо устанавливает невиновность обвиняемого, в против-
ном же случае говорят о недоказанности, неустановлении
алиби. Ничего неправильного в таком словоупотреблении
нет, и с ним надо считаться. При этом всегда необходимо
иметь в виду, что юридически алиби есть не больше и не
меньше как факт отсутствия обвиняемого в месте совер-
шения преступления во время его совершения, а какое
значение имеет этот факт в каждом данном деле — зави-
сит от его обстоятельств.
Нам представляется, что изложенная выше трактовка
алиби имеет немалое практическое значение. Она устра-
няет возможность формального подхода к этому дока-
зательству, как к чему-то всегда и везде автоматически
влекущему прекращение уголовного дела или вынесе-
ние оправдательного приговора. Алиби является очень
258
сильным оправдательным доказательством, но это все жё
доказательство, сила и значение которого зависят от кон-
кретных обстоятельств каждого уголовного дела.
Во всех случаях, когда имеется указание на алиби —
в показаниях ли самого обвиняемого или в других дока-
зательствах,— это указание должно быть тщательно про-
верено следствием и судом с тем, чтобы с полной несом-
ненностью было установлено, находился ли обвиняемый
в момент, когда совершилось преступление, в другом
месте или нет. Когда это обстоятельство установлено, оно
должно быть оценено с той точки зрения, исключает ли
оно обвинение или не исключает. На необходимость тща-
тельного исследования вопроса об алиби неоднократно
указывал Верховный суд СССР, отменявший обвинитель-
ные приговоры, вынесенные по делам, по которым ссылки
обвиняемого на алиби не были проверены1.
1 Определения Судебной коллегии по уголовным делам Вер-
ховного суда СССР от 16 мая 1945 г. по делу Кабановой, от
10 октября 1945 г. по делу Зубова («Вопросы уголовного процесса
в практике Верховного суда СССР». Юриздат, М., 1948, стр. 145,
199), от 1 февраля 1950 г. по делу Юданина и многие другие.
17*
Глава IX
ПРЕДМЕТ ДОКАЗЫВАНИЯ
1
Посредством доказательств устанавливаются факты
и обстоятельства расследуемого и разрешаемого судом
уголовного дела. Поэтому само понятие доказательства
необходимо связано с тем. что доказывается. То, что до-
казывается, что подлежит установлению по уголовному
делу при помощи доказательств, называется предметом
доказывания. Таким образом, предмет доказывания —
это те факты и обстоятельства уголовного дела, которые
подлежат установлению при помощи доказательств для
того, чтобы дело могло быть правильно разрешено.
Сами по себе судебные доказательства однородны
с теми доказательствами, которыми постоянно пользуются
во всех областях науки и практики, — ив смысле источ-
ника сведений о фактах, и в смысле фактов, доказываю-
щих существование (или несуществование) других фак-
тов. Во всех областях научной и практической деятель-
ности мы пользуемся такими доказательствами: посред-
ством источников сведений о фактах устанавливаются
определенные факты, а из этих фактов делают выводы
о других, интересующих нас, но не известных нам фактах.
То или иное судебное доказательство является тако-
вым именно в силу того, что оно служит средством уста-
новления фактов, имеющих значение для судебного дела,
т. е. предмета доказывания. Доказательство и предмет
доказывания — понятия соотносительные: доказательство
предполагает то, что доказывается, т. е. предмет доказы-
вания, предмет доказывания предполагает то, чем он
260
доказывается, т. е. доказательство. Поэтому специфиче-
ские черты судебных доказательств определяются прежде
всего предметом доказывания. Отсюда вытекает и другое
специфическое свойство судебных доказательств — про-
цессуальные условия пользования ими, процессуальные
формы их закрепления.
Предмет доказывания — это факты и обстоятельства
уголовного дела, которые устанавливаются при помощи
доказательств и которые определяются характером пре-
ступления, являющегося предметом исследования по уго-
ловному делу. Эти факты многообразны и разнообразны,
их определение зависит от конкретных обстоятельств каж-
дого дела, но по каждому делу их круг должен быть
определен, иначе будет неизвестно (или недостаточно
известно), что именно по делу следует доказать, чтобы
была установлена материальная истина и суд смог вы-
нести правильный, справедливый приговор. Определение
по каждому делу предмета доказывания придает исследо-
ванию обстоятельств дела целеустремленный характер и
является необходимым условием правильного его разре-
шения. Наоборот, неопределенность предмета доказыва-
ния по делу лишает исследование обстоятельств дела си-
стемы, порядка, планомерности: во-первых, могут соби-
раться и проверяться доказательства, которые устанавли-
вают факты, не имеющие значения для правильного раз-
решения дела, а во-вторых (и это главное) могут остаться
неисследованными и недоказанными такие факты, без
установления которых дело не может считаться правильно
разрешенным. Если предмет доказывания по делу опре-
делен, т. е. точно очерчен круг тех фактов, которые необ-
ходимо выяснить и доказать,—тем самым определяется,
какие именно доказательства по делу следует собирать,
а равно и те направления, в которых следует искать до-
казательства.
Разумеется, предмет доказывания по уголовному делу
не является чем-то застывшим, раз навсегда определен-
ным, в особенности на предварительном следствии. Входе
расследования дела рамки предмета доказывания могут
неоднократно изменяться, расширяться и сужаться, так
как на следствии могут обнаруживаться новые, ранее
неизвестные факты преступных действий или, наоборот,
отпадать, не находить подтверждения факты, по поводу
291
которых производились следственные действия и собира-
лись доказательства. Но такое возможное изменение
предмета доказывания ни в коем случае не лишает его
определенности и точности: меняясь по ходу следствия,
предмет доказывания в каждый данный момент след-
ствия должен быть вполне определенным, чтобы следова-
тель всегда знал, что именно необходимо выяснить, в ка-
ком направлении и по поводу каких фактов вести рассле-
дование дела, собирать и проверять доказательства.
При разбирательстве дела судом определение пред-
мета доказывания значительно легче, чем на предвари-
тельном следствии. Суд рассматривает дело, уже закон-
ченное расследованием, когда все обстоятельства дела
исследованы, доказательства собраны и проверены, обви-
нение сформулировано в обвинительном заключении.
Поэтому круг фактов и обстоятельств, подлежащих рас-
смотрению на суде, определен совершенно четко (в обви-
нительном заключении). Но судебное следствие не
является простой проверкой материалов предварительного
следствия, а представляет собой самостоятельное иссле-
дование дела судом и сторонами на основе материалов
предварительного следствия. Рамки судебного следствия
в отношении исследуемого доказательственного мате-
риала могут более или менее существенно отличаться от
предварительного следствия.
Вполне возможно — и часто так и бывает, — что от-
дельные обстоятельства, которые предварительное след-
ствие рассматривало как существенные, суд признает не
имеющими для дела значения, и, наоборот, отдельные
обстоятельства, оставленные предварительным следствием
без исследования как не относящиеся к делу, будут при-
знаны судом имеющими значение и подлежащими доказы-
ванию. Поэтому то или иное видоизменение предмета дока-
зывания— сужение или расширение — вполне возможно
на судебном следствии в силу вспомогательного значения
предварительного следствия по отношению к судебному
следствию и активной роли в советском уголовном про-
цессе суда, обязанного обеспечить полноту и правиль-
ность исследования обстоятельств дела и не связанного
пределами требований сторон и представленными ими
доказательствами. Правда, видоизменение предмета до-
казывания на судебном следствии по сравнению с пред-
262
варительным следствием ограничено определенными рам-
ками: подсудимый может быть судим и осужден лишь за
то преступление, обвинение в котором ему было ранее
предъявлено и по обвинению в котором он был предан
суду. Поэтому изменение предмета доказывания, т. е. из-
менение обвинения, возможно лишь при соблюдении таких
условий, которые не стесняли бы прав подсудимого и не
создавали бы для него угрозу осуждения за преступле-
ние, обвинение в котором ему не было предъявлено и
к защите против которого он не имел возможности под-
готовиться. Но в определенных пределах, установленных
законом (ст. ст. 312 и 313 УПК РСФСР), и с соблю-
дением необходимых гарантий для подсудимого измене-
ние на суде обвинения <и тем самым и предмета доказыва-
ния возможно и в судебной практике имеет место. В слу-
чаях, когда на суде предмет доказывания изменяется, это
изменение ни в малейшей мере не может повлечь неопре-
деленности, расплывчатости границ предмета доказыва-
ния— оно всегда означает лишь строго определенное
ограничение или расширение круга тех фактов, которые
должны быть доказаны, и тех доказательств, которыми
эти факты устанавливаются. Малейшая неопределенность
предмета доказывания па суде недопустима в еще боль-
шей степени, чем на предварительном следствии, а будучи
допущена, она неизбежно влечет утерю судебным след-
ствием целенаправленности и, как результат, неправиль-
ное разрешение дела, вынесение судом необоснованного
приговора.
2
Таким образом, предмет доказывания — это круг
фактов, подлежащих доказыванию по уголовному делу.
Но выше неоднократно говорилось о том, что доказыва-
нию подлежат факты и обстоятельства, имеющие значе-
ние для дела. В законе постоянно приводится понятие
обстоятельств дела, которые должны быть выяснены,
установлены, проверены, доказаны по делу. Так, ст. 111
УПК РСФСР возлагает на следователя обязанность
выяснять обстоятельства как уличающие, так и оправды-
вающие обвиняемого, как отягчающие, так и смягчаю-
щие его ответственность. Ст. 112 УПК РСФСР говорит
263
о том, что следователь не вправе отказать обвиняемому
или потерпевшему в допросе свидетелей и экспертов и
в собирании других доказательств, если обстоятельства,
об установлении которых они ходатайствуют, могут иметь
значение для дела. Ст. 253 УПК РСФСР указывает, что
ходатайства сторон должны быть удовлетворены судом,
если обстоятельства, о выяснении которых просят сто-
роны, могут иметь значение для дела. Таким образом,
в предмет доказывания входят факты и обстоятельства
дела. Есть ли какое-либо различие между понятиями факта
и обстоятельства или это одно и то же, разница лишь
в терминах, в словах? Этимологически факт означает
действительное событие, явление, то, что произошло
в действительности1. Обстоятельство же означает явле-
ние, сопутствующее чему-нибудь, сопровождающее что-
нибудь, та или иная сторона дела2. Таким образом,
если придерживаться этимологического (и логического)
значения этих понятий, то по уголовному делу фактами
являются те события, по поводу которых ведется процесс,
а обстоятельствами — то, что связано с этими фактами,
что характеризует их, что составляет свойства и условия
этих фактов. Так, событие преступления и совершение его
обвиняемым — это факт, а место и время совершения
преступления — обстоятельства. Но такое этимологиче-
ское (и логическое) различение понятий факта и обстоя-
тельства применительно к производству по уголовному
делу может быть проведено только очень условно и при-
близительно. Обстоятельства уголовного дела — это тоже
факты, а не что-либо иное, но только такие факты, кото-
рые как бы составляют части, отдельные черты и свой-
ства того факта, который образует основное содержание
обвинения или связан с ним. Так, доказательственный
факт этимологически следовало бы обозначить как
обстоятельство, но это, разумеется, именно факт, о чем
выше было сказано. Место, время и способ совершения
преступления — это обстоятельства, но без их установле-
ния самый факт совершения преступления не может быть
признан установленным: если неизвестно где, когда и
1 См. «Толковый словарь русского языка* под ред. проф.
Д. Н. Ушакова, т. IV. 1940, стб. 1051.
2 См. «Толковый словарь русского языка» под ред. проф.
Д. Н. Ушакова, т. II. М., 1938, стб. 712.
264
каким способом совершено преступление, нельзя считать
установленным, что это преступление совершено и совер-
шено данным обвиняемым. По этим соображениям, при
рассмотрении вопроса о предмете доказывания по уголов-
ному делу с полным основанием можно говорить о фак-
тах, подразумевая под ними также и обстоятельства
дела, можно говорить и об обстоятельствах дела, имея
в виду под ними факты, подлежащие доказыванию.
Можно применять оба понятия одно наряду с другим
главным образом для того, чтобы выразить оттенки, от-
дельные стороны того события, которое исследуется по
уголовному делу: когда решается вопрос о том, было или
не было совершено преступление и совершил или не со-
вершил его обвиняемый, — преимущественно применяется
понятие факта, а когда говорят о деталях этого собы-
тия, о его характерных чертах, об условиях его возникно-
вения и т. п., — применяется понятие обстоятельств. По
этим же соображениям, говоря о предмете доказывания
и его составных частях, элементах, мы преимущественно
будем применять понятие факта, имея в виду под ним
не только самый факт совершения преступления опреде-
ленным лицом, но и все фактические обстоятельства,
образующие элементы состава преступления, без установ-
ления которых не может считаться установленным и са-
мый факт совершения преступления.
3
Поскольку предмет доказывания — это круг фактов,
подлежащих доказыванию по уголовному делу, постольку
для расследования и разрешения этого дела необходимы
лишь те доказательства, которые устанавливают факты,
входящие в состав предмета доказывания. Свойство дока-
зательства, заключающееся в том, что устанавливаемый
им факт входит в состав предмета доказывания, назы-
вается относимостью доказательства. Если устанавли-
ваемый доказательством факт входит в круг фактов,
составлявших предмет доказывания, — доказательство
является относящимся к делу, если же не входит в этот
круг, оно является неотносящимся.
Теоретически можно было бы выдвинуть требование,
чтобы в каждом уголовном деле фигурировали доказа-
Ж
тельства, только относящееся к делу, т. е. устанавливаю-
щие (или опровергающие) какой-либо элемент предмета
доказывания. Но такое требование практически было бы
невыполнимым, особенно на предварительном следствии.
При расследовании уголовного дела приходится выяснять
самые различные обстоятельства, проверять самые раз-
личные версии, поэтому -и предмет доказывания очень
редко отчетливо определяется в самом начале расследо-
вания— обычно он определяется и уточняется, а иногда
изменяется в процессе расследования. В ходе расследо-
вания дела далеко не всегда можно сразу же определить,
входит ли тот или иной факт в состав предмета доказыва-
ния или нет; поэтому, поскольку нельзя категорически
утверждать, что данный факт не входит в состав поед-
мета доказывания, его приходится выяснять, исследовать,
доказывать, хотя потом может оказаться, что этот факт
для дела значения не имеет, а потому устанавливающие
его доказательства, уже собранные и закрепленные,
являются неотносящимися. С другой стороны, когда сле-
дователь получает какое-либо доказательство( как источ-
ник сведений о фактах), он не может с полной опреде-
ленностью заранее знать, какой именно факт будет
устанавливаться данным доказательством. Например,
получив какое-либо указание, что такое-то лицо может
дать сведения по расследуемому делу, следователь вы-
зывает данное лицо в качестве свидетеля, не зная, разу-
меется, точно, что именно и о чем именно сможет
показать свидетель. В результате допроса такого свиде-
теля может оказаться, что тот факт, о котором показал
свидетель, в состав предмета доказывания не входит и,
следовательно, показание этого свидетеля, как доказа-
тельство, является неотносящимся. Таким образом, при
расследования уголовного дела некоторые из собранных
по делу доказательств могут оказаться не относящимися
к делу, т. е. излишними, ненужными. В этом ничего пло-
хого нет. Расследование более или менее сложного дела
часто связано с отысканием нитей, ведущих к раскрытию
преступления и обнаружению преступника, с проверкой
различных, противоречащих друг другу версий, с собира-
нием различных материалов, из которых в результате их
проверки и, так сказать, отсеивания только некоторые
окажутся непосредственно относящимися к подлежащим
266
установлению фактам. Когда возникает предположение
о том, что такой-то факт может иметь значение для
дела, — этот факт подлежит обязательной проверке, хотя
в результате этой проверки может оказаться, что этот
факт в действительности для дела значения не имеет.
Когда возникает предположение, что такое-то лицо может
дать показания, существенные для дела, — это лицо обя-
зательно должно быть допрошено, хотя в результате
допроса этого свидетеля может оказаться, что свидетель
ничего существенного по делу не знает и показания его
не будут иметь значения для дела.
Таким образом, при расследовании дела в нем всегда
может оказаться некоторое количество неотносящихся
доказательств. Но если при расследовании дела предмет
доказывания все же определен, очерчен, ограничен,
хотя бы в основных и главных его чертах, — основной
доказательственный материал по делу будет относя-
щимся, все имеющие для дела значения факты будут
проверены и доказаны, и то обстоятельство, что в деле
имеются и неотносящиеся доказательства, все же не
будет означать непроизводительной траты сил -и средств
органами следствия, а, наоборот, будет свидетельствовать
о тщательном, всестороннем и непредвзятом расследова-
нии дела, о поисках истины, произведенных во всех на-
правлениях, вследствие чего выводы следствия по делу
во многом выиграют в своей убедительности.
Но если в известной мере и в ограниченном объеме
неотносящиеся доказательства могут быть неизбежны
в производстве по делу, поскольку их наличие является
результатом самого тщательного и всестороннего рассле-
дования дела, то загромождение дела неотносящимися
доказательствами является результатом беспланового и
беспорядочного расследования. Серьезным недостатком
следствия, иногда делающим расследование дела бесплод-
ным, является собирание доказательств без разбора, без
определенной целенаправленности, исходя из абстрактных
соображений, что в набранном материале кое-что может
оказаться нужным для дела. Совершенно ясно, что при
таком подходе к расследованию получится загроможде-
ние дела материалами, которые не могут содействовать
установлению существенных обстоятельств дела и средн
которых тонут и теряются важные для дела данные и
267
факты. При правильном расследовании дела основной
доказательственный материал всегда будет состоять из
доказательств относящихся, а некоторые неотносящиеся
доказательства могут оказаться в деле лишь потому, что
только в результате их проверки «и оценки можно было
убедиться в том, что они не относятся к установлению
существенных для дела обстоятельств.
4
Предмет доказывания по уголовному делу характери-
зуется сложным составом образующих его фактов. Пред-
мет доказывания по любому уголовному делу включает
целый ряд различных фактов, каждый из которых в от-
дельности и все они в совокупности должны быть тща-
тельно исследованы и доказаны с полной несомненностью
и достоверностью. Основным содержанием предмета
доказывания всегда является состав преступления, по
• поводу которого ведется расследование и судебное раз-
бирательство дела. Для того чтобы суд мог вынести обви-
нительный приговор, необходимо, чтобы по делу был до-
казан состав преступления во всех его элементах,
объективных и субъективных. Именно состав преступле-
ния, определенный в законе, определяет, в основном и
главном, границы исследования уголовного дела и, следо-
вательно, предмет доказывания по нему.
Преступление всегда представляет собой определен-
ный поступок человека, его поведение в форме действия
или бездействия. Этот поступок характеризуется опреде-
ленными признаками, указанными в той статье Особен-
ной части Уголовного кодекса, которая предусматривает
соответствующее преступление. Эти признаки являются
элементами состава преступления — объективными и
субъективными1. Поэтому основным содержанием пред-
мета доказывания по любому уголовному делу является
состав преступления, все элементы которого должны быть
доказаны. Тот факт (деяние), который содержит состав
преступления как предмет доказывания, является главным
1 О составе преступления см. А. Н. Т р а й н и н. Состав престу-
пления по советскому уголовному праву. Госюриздат, М., 1951,
2W
фактом. Для того чтобы дело могло быть разрешено,
требуется установить главный факт, доказать наличие
состава преступления или, наоборот, доказать, что
состава преступления нет, — в этом случае дело будет
прекращено или суд вынесет оправдательный приговор.
Так, например, при обвинении должностного лица
в получении взятки, предметом доказывания является
деяние, содержащее состав взяточничества, характеризую-
щийся, согласно ст. 117 УК РСФСР, следующими приз-
наками: 1) положение субъекта преступления, как долж-
ностного лица, 2) получение им вознаграждения,
3) умышленно, 4) за совершение действий по службе,
5) в пользу лица, дающего вознаграждение. Этими эле-
ментами и определяется предмет доказывания при обви-
нении во взяточничестве: все эти элементы должны быть
доказаны по делу, а если какой-либо из них не доказан,
состава взяточничества не будет, — либо вообще не бу-
дет состава преступления, либо будет состав какого-либо
другого преступления (например, злоупотребление
властью или мошенничество).
Элементами предмета доказывания являются не про-
ело юридические признаки состава преступления, указан-
ные в законе, а те фактические обстоятельства, факты, ко-
торые имели место в данном конкретном случае и кото-
рые соответствуют указанным в законе юридическим при-
знакам, т. е. элементам состава преступления. Границы
этих фактических обстоятельств определяются юридиче-
скими признаками, выраженными в законе, т. е. элемен-
тами состава преступления, так как исследованию и дока-
зыванию подлежат именно те фактические обстоятельства,
которые соответствуют указанным в законе, в качестве
элементов состава преступления, юридическим признакам,
Жо эти фактические обстоятельства должны быть уста-
новлены во всей их конкретности. Так, ст. 117 УК указы-
вает должностное положение субъекта преступления,
в конкретном же деле о взяточничестве должно быть
установлено не просто то, что обвиняемый действовал как
должностное лицо, но и то, какое конкретное должностное
положение он занимал. По любому делу должны быть
установлены место, время, способ совершения преступле-
ния, его мотивы, отягчающие и смягчающие обстоятель-
ства и др.
269
5
Все факты и обстоятельства, образующие и характе-
ризующие состав преступления по данному делу, непо-
средственно образуют главный факт. Именно эти факты
и обстоятельства подлежат доказыванию по делу, и от их
установления зависит само решение уголовного дела, при-
знание обвиняемого виновным или невиновным, а при
признании виновным—определение опасности совершен-
ного им преступления и степени ответственности за него.
Рамки, границы этого главного факта определяются,
во-первых, признаками, являющимися элементами
состава преступления, согласно статье Особенной части
Уголовного кодекса, предусматривающей данное пре-
ступление, и, во-вторых, признаками, которые влияют на
определение степени опасности преступления и ответ-
ственности совершившего его лица.
Таким образом, главный факт — это факт, содержа-
щий признаки, образующие данный состав преступления,
и все те обстоятельства, которые устанавливают степень
ответственности совершившего данное преступление лица.
Но если основное содержание главного факта, состав-
ляющего предмет доказывания, определяется уголовным
законом, то структура предмета доказывания в этой его
части, в рамках уголовного закона определяется уголовно-
процессуальным законом. Согласно ст. 320 УПК РСФСР,
суд при постановлении приговора должен разрешить
следующие основные вопросы, от решения которых зави-
сит существо приговора: 1) имело ли место деяние,
приписываемое подсудимому, 2) содержит ли в себе это
деяние состав преступления, 3) совершил ли это деяние
подсудимый, 4) подлежит ли подсудимый наказанию за
совершенное им деяние, 5) какое именно наказание
должно быть назначено подсудимому и подлежит ли оно
отбытию подсудимым. Эти вопросы суд решает в совеща-
тельной комнате, обсуждая и решая каждый вопрос
в отдельности, в том порядке, в каком они перечислены
в ст. 320 УПК РСФСР (см. ст. ст. 324 и 325 УПК
РСФСР). Все эти вопросы и определяют структуру пред-
мета доказывания в части, относящейся к главному
факту, так как для положительного решения каждого
вопроса должны быть доказаны соответствующие
270
факты1. Ст. 320 УПК устанавливает элементы предмета
доказывания применительно к деятельности суда при
постановлении приговора. Но эти же факты и обстоя-
тельства, наличие или отсутствие которых суд должен
установить в своем приговоре, должны быть исследованы
до этого, на всем протяжении предварительного след-
ствия и судебного разбирательства, на которых должны
быть собраны и проверены доказательства, устанавли-
вающие или опровергающие эти факты. Поэтому пере-
чень вопросов, решаемых судом в совещательной комнате
при постановлении приговора, определяет и круг фактов,
которые должны быть исследованы и доказываемы как
па судебном разбирательстве, так и на предварительном
следствии (и дознании) и тем самым являются состав-
ными частями предмета доказывания по уголовному
делу.
Рассмотрим все эти факты.
Элементами предмета доказывания прежде всего
являются само событие, деяние, по поводу которого воз-
буждено производство по уголовному делу, и наличие
в этом событии, деянии состава преступления с его объек-
тивной стороны, т. е. тех признаков, которыми закон ха-
рактеризует объективную сторону данного преступления.
В ряде случаев оба эти факта подлежат исследованию и
доказыванию самостоятельно. Например, по делам о хи-
щении социалистической •собственности прежде всего
должен быть доказан самый факт изъятия товаров, цен-
ностей и т. д. из учреждения или предприятия. Нередко
доказательство этого факта представляет значительную
сложность: необходимо проведение тщательной ревизии,
проверка отчетности, производство бухгалтерской экспер-
тизы, для того чтобы удостовериться, что товары или
деньги действительно отсутствуют и в какой именно
сумме. Судебная практика знает случаи, когда в резуль-
тате расследования дела оказывалось, что недостачи не
было, она являлась мнимой.
1 Может показаться, что пятый вопрос — какое наказание
должно быть назначено подсудимому — не относится к предмету
доказывания. Это не так: назначенное судом наказание зависит от
различных фактов, установленных по делу, от отягчающих и смяг-
чающих обстоятельств, которые по делу должны быть доказаны.
271
По делу об убийстве прежде всего должен быть Дока-
зан самый факт насильственного лишения жизни потер-
певшего, так как необходимо убедиться, что потерпевший
действительно был лишен жизни и что произошло дей-
ствительно убийство, а не самоубийство и не несчастный
случай.
Если самый факт деяния установлен, должно быть до-
казано, что это деяние является преступлением, что в нем
имеются те признаки, которые закон устанавливает для
данного состава преступления. Так, по делу о получении
взятки должны быть доказаны все те обстоятельства,
которые соответствуют признакам, указанным в ст. 117
УК РСФСР: должностное положение получившего возна-
граждение лица, получение этого вознаграждения за со-
вершение действий по службе в интересах дающего.
Далее, когда самый факт деяния и наличие в нем
состава преступления доказан, должно быть доказано
совершение этого преступления определенным лицом,
привлеченным к уголовной ответственности. По многим
уголовным делам самый факт, событие преступления не
вызывает сомнения, но главную трудность представляет
изобличение определенного лица в совершении этого пре-
ступления, доказывание того, что преступление совер-
шено именно им.
Установление факта совершения данного преступления
во многих случаях связано с установлением причинения
действиями обвиняемого определенного вреда, т. е. с уста-
новлением причинной связи между действиями обвиняе-
мого и наступившим результатом.
Причинная связь действий (или бездействия) обви-
няемого с наступившими последствиями является необхо-
димым элементом объективной стороны многих составов
преступления, и если такая связь не установлена, совер-
шившее те или иные действия лицо не несет ответствен-
ности за наступивший результат.
Верховный суд СССР в ряде своих решений указы-
вает, что по уголовным делам, по которым обвиняемому
инкриминируется совершение действий или допущение
бездействия, причинивших определенный вред — имуще-
ственный или личности, — должна быть доказана причин-
ная связь между действием или бездействием обви-
няемого и наступившими последствиями. Обвиняемому не
272
могут быть вменены те или иные наступившие послед-
ствия (ущерб личности или имуществу), если не дока-
зано, что они находятся в причинной связи с действиями
(или бездействием) обвиняемого.
Подобные указания на необходимость доказанности
причинной связи между действиями обвиняемого и насту-
пившим результатом содержатся во многих решениях
Верховного суда СССР *.
Указанные факты — наличие события преступления и
его совершение определенным лицом — относятся к объ-
ективной стороне преступления. Но доказыванию подле-
жат также факты и обстоятельства, относящиеся к субъ-
ективной стороне состава преступления.
Когда факт преступления и совершение его данным
лицом доказаны, необходимо доказать, что это лицо_дей-
ствовало виновно, умышленно или неосторожно. Совет-
ское уголовное право считает основанием уголовной от-
ветственности вину и не допускает так называемого
объективного вменения, т. е. ответственности за самый
факт совершения предусмотренных уголовных законом
действий. Поэтому по каждому уголовному делу должно
быть доказано наличие умысла или неосторожности. Без
установления в каждом отдельном случае субъективного
отношения совершившего уголовно-наказуемое деяние
лица к своим действиям и их последствиям суд не может
считать обвинение доказанным, а обвиняемого виновным.
В ряде своих решений Верховный суд СССР указы-
вает, что для признания обвинения доказанным недоста-
точно установления объективной стороны состава пре-
ступления, т. е. совершенных обвиняемым определенных,
предусмотренных уголовным законом действий, — необхо-
дима доказанность и субъективной стороны состава пре-
ступления, наличие умысла или неосторожности.
1 Напр., определение Судебной коллегии по уголовным делам
Верховного суда СССР от 24 января 1942 г. по делу Джумабаева,
осужденного за причинение тяжкого телесного повреждения («Во-
просы уголовного процесса в практике Верховного суда СССР»,
Юриздат, М., 1948, стр. 224—228); определение Водно-транспорт-
ной коллегии Верховного суда СССР от 9 февраля 1952 г. по делу
Зализняка и Уфимцева, отклонившее протест прокурора на оправ-
дательный приговор в отношении подсудимых, преданных суду по
ч. 3 ст. 133 УК РСФСР.
18 М. С. Строгович
273
В определении Железнодорожной коллегии Верхов-
ного суда СССР от 19 марта 1952 г. по делу Тиунова и
Галяминой указано: «Из приговора суда видно, что при
разрешении вопроса о виновности подсудимых суд исхо-
дил только из результатов их преступных действий...
Между тем суд обязан был путем тщательного ана-
лиза инкриминируемого им преступления выяснить, на
совершение каких именно преступных действий был на-
правлен их умысел...»
В определении Судебной коллегии по уголовным де-
лам Верховного суда СССР от 16 мая 1953 г. по делу
Тягунова и других сказано: «... хотя Тягунов и Власев-
ский своими действиями объективно и содействовали
совершению Меженным и Молявко хищения 11 268 руб.,
но поскольку они не сознавали при этом, что оказывают
содействие хищению, то Тягунов и Власевский за эти
действия не могут нести ответственность как соучастники
хищения».
В определении Судебной коллегии по уголовным делам
Верховного суда СССР от 17 января 1951 г. по делу
Торосян в качестве основания для отмены обвинительного
приговора указано: «Ни предварительное следствие, ни
суд не выяснили вопроса, в чем выразилась халатность
продавщицы магазина Торосян П. К. и в чем конкретно
заключается ее вина в порче продуктов при наличии
в магазине специального заведующего магазином...»
В определении Судебной коллегии по уголовным де-
лам Верховного суда СССР от И сентября 1954 г. по
делу Казакова в качестве основания к отмене приговора
указано: «Предварительное и судебное следствие по дан-
ному делу проведены неудовлетворительно. Зафиксиро-
вав лишь отдельные внешние факты, определившие вы-
вод об убийстве, органы следствия и суд не вскрыли под-
линных мотивов убийства, не выяснили взаимоотношений
Казакова и Соломина (потерпевшего.—М. С.) и причин,
повлекших убийство».
К субъективным элементам преступления относится
также вменяемость совершившего преступление лица.
Если в обстоятельствах дела есть данные о том, что
обвиняемый совершил инкриминируемое ему деяние
в состоянии невменяемости, — это обстоятельство подле-
жит исследованию и доказыванию.
274
• Когда все отмеченные обстоятельства доказаны, необ-
ходимо должны быть исследованы и доказаны те обстоя-
тельства, которые влияют на степень ответственности
совершившего преступление лица, т. е. отягчающие и
смягчающие обстоятельства (ст. ст. 47 и 48 УК РСФСР).
Таковы основные элементы предмета доказывания,
которые относятся к главному факту, образуют в своей
совокупности главный факт, т. е. тот факт, установление,
доказанность которого означает разрешение уголовного
дела, обнаружение по нему материальной истины. Не
следует думать, что изложенный нами перечень фактов,
подлежащих доказыванию, означает, что каждый из
этих фактов исследуется и доказывается изолированно,
вне связи с другими. Этот перечень определяет структуру
предмета доказывания, его составные части, так как все
эти факты подлежат исследованию и доказыванию, но
исследование и доказывание этих фактов производится
таким образом, что все они берутся в их взаимной связи.
Это тем более необходимо, что во многих случаях, в связи
с характером расследуемого преступления, некоторые из
этих фактов вообще невозможно отграничить друг от
друга и доказывать отдельно. Так, по ряду преступлений
нельзя отделять установление самого факта деяния от
личности его совершителя, например дезертирство, полу-
чение взятки и др. Так, по делу о получении взятки нет
возможности установить сперва самое событие получения
взятки безотносительно к получившему взятку лицу,
а потом устанавливать, кто именно получил взятку: не
установив лицо, получившее взятку, нельзя узнать,
было ли вообще самое событие преступления. Эти и мно-
гие другие преступления по своему характеру таковы, что
практически нельзя рассматривать факт деяния отдельно
от личности того, кто это деяние совершил. Далее, в ряде
случаев установление состава преступления, наличия
установленных законом признаков для данного вида пре-
ступлений невозможно отделить от установления содер-
жания умысла.
Например, по делам о поджоге, если неизвестно нали-
чие умысла, нельзя и установить, был ли вообще поджог,
как уголовно-наказуемое деяние.
Таково основное содержание предмета доказывания
в части, относящейся к главному факту. Именно эти
275	18*
факты должны быть доказаны, и в зависимости от их до-
казанности находится само разрешение дела по существу.
Как было указано выше, наряду с фактами, на кото-
рых основано обвинение, должны подвергаться исследо-
ванию и доказыванию факты, опровергающие обвинение.
Это относится к любому элементу предмета доказывания.
Например, если в деле есть указание на факты, опровер-
гающие наличие умысла в действиях обвиняемого, или
на факты, опровергающие противоправность совершения
обвиняемым инкриминируемых ему действий, например
совершение этих действий в состоянии крайней необходи-
мости или необходимой обороны, — эти факты подлежат
исследованию и доказыванию. Могут быть указания на
какое-либо обстоятельство, которое согласно ст. ст. 3 и 4
УПК РСФСР устраняет уголовное преследование за со-
вершенное деяние. Все подобные обстоятельства без-
условно входят в предмет доказывания, подлежат вы-
яснению, доказыванию.
Таким образом, в предмет доказывания наряду с фак-
тами, образующими состав преступления, входят и все
факты, опровергающие состав преступления, несовмести-
мые с ним.
6
Особо стоит вопрос о том, в какой мере относятся
к предмету доказывания обстоятельства, характеризую-
щие личность обвиняемого. Для того чтобы дело могло
быть правильно разрешено и суд мог вынести справедли-
вый приговор, должны быть установлены обстоятельства,
характеризующие личность обвиняемого. Обстоятельства,
характеризующие личность обвиняемого, могут быть
многообразны и разнообразны — они относятся к служеб-
ной и общественной деятельности обвиняемого, к его
моральному облику, к поведению в быту, к совершенным
им ранее правонарушениям, к его прежней судимости
или, наоборот, к его положительным, заслуживающим
одобрения поступкам и т. п. и т. д.
Общее положение является бесспорным: личность
обвиняемого должна быть выяснена таким образом,
чтобы было ясно, что собой представляет тот человек,
который несет ответственность за совершенное им
276
преступление. Для решения дела важно знать, например,
принадлежит ли обвиняемый к антиобщественным эле-
ментам, является ли разложившимся, развращенным
человеком, так что совершение им преступления явилось
лишь следствием всего его поведения, всего его отноше-
ния к нашему социалистическому обществу, или он
вообще неопороченный человек, и совершенное им пре-
ступление было в его жизни единичным, хотя и тяжелым
и заслуживающим осуждения поступком.
Далее, если обвиняемый признает себя виновным,
важно знать, действительно ли осознает обвиняемый со-
вершенное им преступление, искренне ли раскаивается
в нем, или признание им вины сделано лишь потому, что
в силу бесспорности улик против него ему нет смысла
отрицать очевидность, и его раскаяние имеет лишь внеш-
ний, неискренний характер и продиктовано расчетом
таким путем добиться снисхождения со стороны суда.
Эти и многие другие обстоятельства имеют большое зна-
чение для правильного разрешения дела, поэтому они
должны быть выяснены, а выяснение этих обстоятельств,
как и всяких иных, может быть достигнуто лишь собира-
нием и проверкой подтверждающих их доказательств,
т. е. доказыванием их. В общем виде можно сказать, что
любое обстоятельство, характеризующее обвиняемого та-
ким образом, что его установление может повлиять на
определение степени опасности преступления и ответ-
ственности обвиняемого, должно быть исследовано и
подтверждено доказательствами. Конечно, не всякое об-
стоятельство, характеризующее обвиняемого, может иметь
значение в этом отношении — очень многое зависит от
характера инкриминируемого обвиняемому преступле-
ния. Например, при обвинении должностного лица в ха-
латном отношении к своим обязанностям очень большое
значение имеет отношение обвиняемого к своим служеб-
ным обязанностям до того события, которое послужило
основанием к возбуждению уголовного преследования;
в этом случае прежняя служебная деятельность обвиняе-
мого может пролить свет на деяние обвиняемого, являю-
щееся предметом данного дела, — имеется ли налицо
действительно недобросовестное отношение обвиняемого
к своему служебному долгу или это случайная ошибка,
единичный случай заблуждения, нечаянный промах. По
277
делу же об умышленном убийстве из корысти, ревности и
иных низменных побуждений служебная и общественная
работа обвиняемого не имеет значения смягчающего
обстоятельства; если бы суд учел эту работу, хотя бы
самого положительного свойства, в качестве смягчающего
обстоятельства, это было бы несомненным извращением
задач судебной деятельности.
Ряд обстоятельств, характеризующих обвиняемого,
относится и к объективной стороне преступления, напри-
мер способ совершения преступления, неоднократность
совершения преступных действий. Многие обстоятель-
ства этого рода, характеризующие обвиняемого, относятся
к субъективной стороне преступления, например содер-
жание умысла, цель, намерение, мотив совершения пре-
ступления. Но ряд обстоятельств, характеризующих обви-
няемого и подлежащих установлению, представляет
самостоятельный элемент предмета доказывания, напри-
мер прежняя судимость, взыскания и поощрения, поведе-
ние на работе и в быту, общий моральный облик обви-
няемого, искренность или неискренность заявления о ра-
скаянии в совершении преступления и т. п. Во всех слу-
чаях, когда эти обстоятельства, исходя из характера
преступления, инкриминируемого обвиняемому, могут
иметь значение для определения степени ответственности
и назначения наказания, они должны быть исследованы и
подтверждены доказательствами. Оставление какого-либо
из этих обстоятельств без исследования означает непол-
ноту расследования дела, которая может повлечь его не-
правильное разрешение. Тем более недопустимо односто-
роннее освещение личности обвиняемого, выяснение
только обстоятельств, характеризующих обвиняемого
с отрицательной стороны, и оставление без выяснения
обстоятельств, характеризующих его с положительной
стороны, или, наоборот, выяснение только последних и
оставление без выяснения первых.
Вместе с тем необходимо указать, что выяснению
подлежат обстоятельства, характеризующие обвиняемого
(в ту или иную сторону), в той мере, в какой они имеют
значение для определения степени опасности преступле-
ния и ответственности преступника в соответствии с нор-
мами советского уголовного права (ст. ст. 45—48 УК
РСФСР). Совершенно излишне и недопустимо такое
278
«углубление» в изучение личности обвиняемого, которое
уводит следствие и суд в сторону от существа дела, за-
громождает расследование и разбирательство дела вся-
ческими подробностями из жизни обвиняемого, к дан-
ному делу не имеющими отношения. Тем более недопу-
стимо собирание всяческих сведений и фактов этого рода
в целях восполнения недостатка доказательств виновно-
сти обвиняемого. Данные о личности обвиняемого имеют
значение только для определения степени опасности пре-
ступления и ответственности обвиняемого за доказанное
совершение им преступления, но сами они не являются
доказательствами совершения обвиняемым преступления.
Именно в этих пределах данные о личности обвиняемого
подлежат исследованию и входят в предмет доказы-
вания.
7
Все рассмотренные выше элементы предмета доказы-
вания относятся к главному факту — к событию пре-
ступления, совершению преступления обвиняемым и от-
ветственности обвиняемого.
Это вполне ясно в отношении факта преступления,
совершения его обвиняемым, наличия вины и отягчаю-
щих и смягчающих обстоятельств — все это несомненно
составные части, элементы главного факта. Сомнение мо-
жет возникать в отношении обстоятельств, характери-
зующих личность совершившего преступление, отно-
сятся ли эти обстоятельства к главному факту или
лежат вне его. Мы полагаем, что эти обстоятельства от-
носятся к главному факту, входят в его состав. Главный
факт — это совершение данного конкретного преступлен
ния привлеченным к уголовной ответственности лицом.
Нельзя понимать главный факт лишь как остов, скелет
преступления, составляющего предмет дела; главный
факт — это конкретное жизненное событие, деяние, пове-
дение определенного человека в определенных условиях
места и времени, при определенных конкретных обстоя-
тельствах, по определенным мотивам и т. д. Преступлен
ние совершает не обвиняемый «вообще», не просто
«субъект», как элемент состава преступления, а конкрет-
ное лицо, обладающее определенными чертами, свой-
279
ствами, характеризующими его. Суд не может правильно
разрешить дело, если он не знает, что собой представ-
ляет совершивший преступление человек. Те относя-
щиеся к делу обстоятельства, которые характеризуют
личность совершившего преступление человека, должны
быть установлены, доказаны по делу, без чего дело не
может быть правильно разрешено. Именно поэтому та-
кие обстоятельства относятся к главному факту, входят
в его состав.
В состав предмета доказывания по уголовному делу
входят также факты и обстоятельства, лежащие вне глав-
ного факта. Сюда относятся прежде всего доказатель-
ственные факты, т. е. факты, которые сами по себе уго-
ловно-правового значения не имеют, но которые, служат
основанием для того, чтобы из них можно было сделать
вывод о главном факте.
В тех случаях, когда главный факт устанавливается
косвенными доказательствами — только ими или наряду
с прямыми доказательствами, — в состав предмета дока-
зывания входят доказательственные факты, как те, ко-
торые уличают обвиняемого, так и те, которые его оправ-
дывают. Эти факты служат доказательствами виновности
или невиновности обвиняемого, но для того, чтобы быть
доказательствами, сами они должны быть доказаны по-
средством определенных источников сведений о них —
свидетельскими показаниями, вещественными доказатель-
ствами и др.
Доказательственные факты, как и любой факт, относя-
щийся к главному факту, могут выступать по делу как
в положительной, так и в отрицательной форме. Напри-
мер, если доказывается факт враждебных отношений
между обвиняемым и потерпевшим, может доказываться
и факт отсутствия вражды между ними. Если доказы-
вается факт нахождения обвиняемого вблизи от места
преступления сейчас же после его совершения, может
доказываться и факт, что обвиняемого вблизи от места
преступления в это время не было.
Далее, в предмет доказывания входят такие факты,
как последствия совершенного преступления. Сюда отно-
сится материальный ущерб, причиненный потерпевшему,
ущерб, причиненный личности, здоровью и жизни гра-
ждан, ущерб, причиненный государственной деятель-
280
ности (хозяйственной деятельности, обороне страны
и т. д.).
Во многих случаях этот ущерб непосредственно вхо-
дит в состав самого преступления или является квалифи-
цирующим признаком, влияющим на определение опас-
ности преступления, — тогда он относится к главному
факту. Но в ряде случаев этот ущерб такого значения
непосредственно не имеет, и его установление необходимо
для возмещения потерпевшему причиненного ему
ущерба. В этих случаях причиненный ущерб как осно-
вание для гражданского иска, предъявленного при про-
изводстве по уголовному делу или для возмещения при-
чиненного вреда (ст. 44 УК РСФСР), является самостоя-
тельным элементом предмета доказывания.
Наконец, в предмет доказывания входят обстоятель-
ства, которые способствовали совершению преступления
(например, неудовлетворительность учета и контроля
в учреждении, способствовавшая хищению государствен-
ного и общественного имущества). Эти обстоятельства
должны быть исследованы и установлены для того, чтобы
соответствующие административные и иные органы, на
основе установленных по уголовному делу фактов, могли
принять необходимые профилактические меры и устра-
нить эти обстоятельства, предупредив таким образом
возникновение новых преступлений этого рода.
* * *
Таков предмет доказывания в советском уголовном
процессе. Суммируя все изложенное в этой главе, можно
установить следующую систему составляющих предмет
доказывания фактов.
I.	Главный факт:
А
1.	событие преступления;
2.	признаки этого преступления, предусмотренные
уголовным законом в качестве элементов состава
преступления;
3.	совершение этого преступления обвиняемом;
4.	наличие умысла или неосторожности в действиях
обвиняемого;
281
5.	обстоятельства, отягчающие и смягчающие ответ-
ственность;
6.	обстоятельства, характеризующие личность обви-
няемого.
Б
1.	факты, опровергающие какой-либо из фактов ука-
занных выше шести групп;
2.	обстоятельства, устраняющие возбуждение уго-
ловного преследования и влекущие прекращение
уже возбужденного уголовного преследования.
II.	Доказательственные факты:
1.	факты, уличающие обвиняемого;
2.	факты, оправдывающие обвиняемого.
III.	Последствия преступления.
IV.	Обстоятельства, способствовавшие преступлению.
8
Поскольку любой из фактов, подлежащих доказыва-
нию, может выступать как в положительной, так и в от-
рицательной форме, возникает вопрос о доказывании
отрицательных фактов.
В предмет доказывания могут входить отрицательные
факты. Отрицательный факт заключается в отсутствии
какого-либо факта, события, действия. Так, иногда по
уголовному делу необходимо доказать, что обвиняемый
тогда-то не был в таком-то месте или не говорил та-
ких-то слов, не встречался с таким-то лицом. Иногда не-
обходимо установить, что на месте преступления не было
следов посторонних лиц или что на предмете, являю-
щемся вещественным*доказательством, не было никаких
пятен, повреждений и т. д.
Возможно ли доказывание отрицательных фактов?
А. Я. Вышинский по этому вопросу пишет следующее:
«Не подлежит сомнению, что предметом доказывания мо-
гут являться в равной мере как положительные, так и
отрицательные факты. Отрицание возможности доказы-
вать отрицательные факты в ряде случаев может означать
запрещение вообще что-либо доказывать в опровержение
282
того или иного обвинительного тезиса. В ряде случаев
это должно означать для обвиняемого невозможность
защищаться против выдвинутых обвинений. Важно также
иметь в виду, что доказывание отрицательного факта,
иначе говоря, доказывание, что известного факта не было,
не есть простое отрицание этого факта. Простое отрица-
ние какого-либо факта, разумеется, лишено всякой доказа-
тельственной силы. Но отрицательный факт можно дока-
зывать, и доказывание этого факта может быть не менее
убедительным, чем доказывание факта положитель-
ного.
Советское доказательственное право не делает разли-
чия между положительными и отрицательными фактами и
нс устанавливает для последних никаких ограничений по
сравнению с первыми»1.
Это — совершенно правильное утверждение. Доказы-
вание отрицательных фактов часто является необходимым
методом защиты обвиняемого, отрицающего некоторые
факты, утверждаемые обвинением. Но в ряде случаев
доказывание отрицательных фактов приходится произво-
дить и обвинителю, например для опровержения объясне-
ний обвиняемого или утверждений защиты. Эти отрица-
тельные факты могут быть составной частью главного
факта, а могут быть и доказательственными фактами. На-
пример, доказательство алиби есть доказательство отри-
цательного факта — что обвиняемого не было в том месте,
где совершилось преступление, как раз в то время, когда
оно совершалось. Это может быть отрицательным глав-
ным фактом, доказываемым в целях защиты (см. выше).
Доказывание того факта, что между обвиняемым и по-
терпевшим не было враждебных отношений — это отри-
цательный доказательственный факт, доказываемый
также в целях защиты. Доказательство того, что запоры
помещения, откуда было произведено хищение, не были
повреждены, может быть отрицательным доказатель-
ственным фактом, доказываемым обвинителем в целях
установления, что хищение было произведено лицом,
имеющим доступ в это помещение.
Доказывание отрицательного факта производится
1 А. Я. Вышинский. Теория судебных доказательств в СО'
ветском праве, стр. 240.
283
различными способами. Иногда отрицательный факт
можно установить непосредственно из определенного
источника, например свидетельскими показаниями, про-
токолом осмотра. Это бывает тогда, когда отрицатель-
ный факт относится к определенному, ограниченному
месту и времени. Например, надо доказать, что обвиняе-
мого в такое-то время, в таком-то месте не было; неко-
торые лица, допрошенные в качестве свидетелей, видели
всех, кто был в это время в этом месте, и среди присут-
ствующих обвиняемого не было. В этом случае отрица-
тельный факт, т. е. отсутствие обвиняемого в данном
месте, может доказываться свидетельскими показаниями.
Отсутствие следов на месте преступления может быть
установлено при осмотре и, следовательно, будет дока-
зываться протоколом осмотра.
Но такой способ доказывания отрицательных фактов
далеко не всегда возможен. Часто применяется другой,
более сложный способ: доказывается какой-то другой,
положительный факт, из которого вытекает подлежащий
доказыванию отрицательный факт. Например, надо дока-
зать, что между обвиняемым и потерпевшим не было
вражды. В этом случае могут доказываться различные
положительные факты: посещение обвиняемым и потер-
певшим друг друга, оказание обвиняемым потерпевшему
. какой-либо услуги и т. д., т. е. наличие между ними дру-
жеских отношений. Или надо доказать, что обвиняемого
в такое-то время не было в данном месте; для этого до-
казывается, что обвиняемый в это время был в другом
месте, из чего следует, что в данном месте его не было.
Глава X
ДОКАЗАТЕЛЬСТВА КАК ИСТОЧНИКИ СВЕДЕНИИ
О ФАКТАХ
1
Факты, подлежащие установлению по делу и состав-
ляющие предмет доказывания, устанавливаются посред-
ством определенных источников, содержащих сведения об
этих фактах. Эти источники указаны в законе, и только
посредством этих законных источников могут устанавли-
ваться как главный факт, так и доказательственные
факты. Эти источники перечислены в ст. 58 УПК РСФСР:
показания свидетелей, заключения экспертов, веществен-
ные доказательства, протоколы осмотров и иные пись-
менные документы и личные объяснения обвиняемого.
Этот перечень является исчерпывающим, он содержит все
виды доказательств, рассматриваемых как источники све-
дений о подлежащих установлению фактах и являю-
щихся средствами установления этих фактов. Перечис-
ленные выше источники являются средствами обнаруже-
ния, установления по делу материальной истины. Все
перечисленные в ст. 58 УПК доказательства могут быть
как прямыми, так и косвенными, в зависимости от того,
на какой факт — главный или доказательственный — они
указывают. Показание свидетеля может прямо изобли-
чать обвиняемого в совершении преступления, например
если свидетель, как очевидец, наблюдал совершение обви-
няемым преступления (прямое доказательство); показа-
ние свидетеля может устанавливать побочный доказа-
285
тельственный факт, например бегство обвиняемого
с места совершения преступления (косвенное доказатель-
ство). То же самое относится к объяснениям (показа-
ниям) обвиняемого: обвиняемый может признать себя
виновным и рассказать, как им было совершено преступ-
ление (прямое доказательство), но обвиняемый может,
отрицая свою виновность, показать о таких фактах, ко-
торые служат косвенными уликами против него, напри-
мер о враждебных отношениях между ним и потерпев-
шим, о его нахождении, пребывании в месте совершения
преступления (косвенное доказательство). Заключение
экспертов обычно бывает косвенным доказательством,
например когда эксперт по делу о хищении социалисти-
ческой собственности устанавливает отсутствие оправда-
тельных документов на известную сумму, или по делу об
убийстве устанавливает, что обнаруженный на месте пре-
ступления след ноги совпадает со следом ноги обвиняе-
мого. Но иногда заключение экспертов может быть и пря-
мым доказательством, например когда по делу о под-
логе экспертиза письма устанавливает, что подложный
документ написан рукой обвиняемого. Вещественные до-
казательства по большей части являются косвенными
доказательствами, например обнаруженные у обвиняе-
мого похищенное имущество или орудие, которым было
совершено преступление. Но иногда вещественное дока-
зательство является прямым доказательством, например
по делу о клевете или ложном доносе — собственноручно
написанное обвиняемым клеветническое заявление. Про-
токолы осмотра могут быть как прямыми, так и косвен-
ными доказательствами, в зависимости от характера тех
предметов, которые подвергнуты осмотру. Так, если
осмотрено вещественное доказательство, являющееся
прямым доказательством, протокол осмотра также может
быть прямым доказательством, а если осмотрено веще-
ственное доказательство, являющееся косвенным доказа-
тельством,— и протокол осмотра будет косвенным дока-
зательством; косвенным доказательством обычно является
протокол осмотра места преступления, так как он фикси-
рует следы преступления, являющиеся доказательствен-
ными фактами. Что касается письменных документов, то
они, как доказательства, могут быть самого различного
содержания, могут относиться как к главному факту, так
286
и к доказательственным фактам, в зависимости от чего
они и являются прямыми или косвенными доказатель-
ствами.
2
Основное значение доказательства, рассматриваемого
как источник сведений о факте (главном или доказатель-
ственном), состоит в том, что оно является необходимым
средством установления этого факта. Поэтому основной
вопрос, возникающий при проверке и оценке каждого
доказательства, заключается в том, чтобы убедиться
в доброкачественности источника сведений о факте, до-
стоверности этих сведений. Только при помощи доброка-
чественных доказательств, содержащих достоверные
сведения о подлежащих доказыванию фактах, может быть
установлена материальная истина по делу. Для того
чтобы можно было считать доказанным, установленным
имеющий значение для дела факт, необходимо убедиться,
что данный источник сведений доброкачественен, что со-
держащиеся в нем сведения достоверны.
Это — основное и главное при пользовании любым
доказательством, безразлично, является ли оно прямым
или косвенным. Если доказательство прямое — его поло-
жительная оценка приводит к установлению главного
факта (целиком или в известной его части), но это воз-
можно лишь тогда, когда следователь и суд убедились,
что это доказательство является вполне доброкачествен-
ным источником и что содержащиеся в нем сведения
вполне достоверны. Если доказательство косвенное — его
положительная оценка приводит к установлению доказа-
тельственного факта, но сам этот доказательственный
факт может считаться установленным опять-таки лишь
тогда, когда следствие и суд убедились в доброкачествен-
ности источника, в достоверности содержащихся в нем
сведений.
Использование любого доказательства, как средства
установления факта (главного или доказательственного),
не является однократным действием и всегда представ-
ляет собой определенный процесс. Этот процесс состоит
из следующих стадий: 1) обнаружение доказательства,
2) восприятие и процессуальное закрепление доказатель-
287
СтВа, 3) проверка доказательства и 4) оценка доказатель-
ства.
Для того чтобы можно было воспользоваться доказа-
тельством для установления имеющего значение для дела
факта, это доказательство прежде всего надо обнаружить—
найти лицо, знающее о данном факте и могущее быть до-
прошенным в качестве свидетеля, разыскать веществен-
ное доказательство (посредством обыска, осмотра) и т.д.
После того как доказательство обнаружено, для того
чтобы его можно было использовать как средство уста-
новления имеющего значение для дела факта, оно
должно быть воспринято судом (и следствием) с соблю-
дением установленных законом условий и процессуально
закреплено, облечено в установленную законом процес-
суальную форму. Например, свидетель должен быть до-
прошен в установленном законом порядке, его показания
должны быть запротоколированы, обнаруженное веще-
ственное доказательство должно быть отмечено в прото-
коле осмотра или обыска, приобщено к делу постановле-
нием следователя или определением суда, детально осмо-
трено, все его существенные признаки должны быть
зафиксированы в протоколе осмотра. Без такого процес-
суального закрепления, оформления любой источник све-
дений о факте теряет доказательственную силу, перестает
быть законным средством доказывания.
Для того чтобы обнаруженное, воспринятое и- про-
цессуально закрепленное доказательство могло послужить
достаточным* основанием для вывода о доказываемом
факте, оно должно быть проверено. Проверка доказа-
тельства представляет собой совершение в отношении
доказательства ряда действий, направленных на то, чтобы
выяснить доброкачественность источника сведений о факте,
достоверность этих сведений. Проверка доказательства
может быть более или менее сложной, в зависимости от
характера доказательства, от фактических обстоятельств
каждого конкретного, дела. Иногда эта проверка может
быть очень легкой и быстрой, заключающейся в сопостав-
лении данного доказательства с другими доказательст-
вами, имеющимися в деле, и в анализе самого содержа-
ния доказательства с точки зрения точности и конкрет-
ности составляющих его сведений. Иногда же проверка
доказательства может быть очень сложной и длительной,
288
состоящей в собирании новых доказательств, подтвер-
ждающих или опровергающих данное доказательство, в со-
вершении в отношении этого доказательства таких
действий, как допрос новых свидетелей по тому же обстоя-
тельству, повторный допрос свидетеля, показания кото-
рого проверяются, устройство очной ставки, следствен-
ный эксперимент и т. д. Но в общем виде можно сказать,
что ни одно доказательство без проверки его не может
быть положено в основу выводов следствия и суда. Со-
держащееся в ст. 57 УПК РСФСР принципиальное поло-
жение, что суд не связан никакими формальными дока-
зательствами, означает, что любое доказательство при-
нимается судом в качестве основы для разрешения дела
лишь в меру убедительности этого доказательства, а убе-
дительность его может быть установлена лишь в резуль-
тате тщательной его проверки всеми возможными по об-
стоятельствам дела способами.
Доброкачественность доказательств, как источников
сведений о фактах, устанавливается не по каким-либо
формальным признакам, данным в общем виде, а кон-
кретно, в связи с обстоятельствами каждого отдельного
дела, в результате более или менее сложного исследова-
ния доказательства, его анализа. Нередко при анализе
того или иного доказательства приходится извлекать из
многих содержащихся в нем сведений отдельные факты
и обстоятельства, являющиеся вполне достоверными, от-
брасывая сведения неточные, неподтвердившиеся, явно
неверные или сомнительные. Так, в показаниях свидетеля
или обвиняемого могут содержаться отдельные сведения,
правильность которых подтверждается другими обстоя-
тельствами дела и не вызывает сомнения. А в то же время
другие утверждения такой достоверностью не обладают
в силу их неточности, противоречия другим данным дела,
вследствие чего они в результате проверки следователем
и судом отбрасываются, не кладутся в основу выводов по
расследуемому и разрешаемому судом делу.
Заключительной, завершающей стадией процесса до-
казывания является оценка доказательства. Оценка до-
казательства— это вывод относительно того, является ли
доказательство доброкачественным и установленный им
факт доказанным с достоверностью. Оценка доказатель-
ства непосредственно примыкает к его проверке, отчасти
19 М. С. Строгович 289
переплетается с ней и определяется ею, но с ней не сов-
падает и от нее отличается. Проверка доказательства —
это различные действия, совершаемые для того, чтобы
убедиться в его правильности, оценка же — это вывод,
решение относительно того, что данное доказательство
правильно (или неправильно), что установленный им
факт в действительности имел место (или не имел места).
О принципах оценки доказательств в советском уго-
ловном процессе мы уже говорили в первой части нашей
работы, сейчас же нам придется остановиться по пре-
имуществу на методической и логической стороне про-
блемы оценки доказательств.
Основное положение здесь состоит в том, что ни одно
доказательство, как источник сведений о том или ином
факте, не может быть правильно оценено, если его брать
изолированно от других доказательств, от всей совокупно-
сти обстоятельств дела. Предположим, свидетель дал
показания по поводу какого-то факта. Можно ли считать
данный факт доказанным, если при оценке показаний
свидетеля исходить только из самого этого показания, не
связывая и не сопоставляя его с другими доказательст-
вами и установленными ими фактами? Конечно, нельзя.
Может быть, нет никаких оснований сомневаться в добро-
совестности этого свидетеля, но точно ли он воспринял и
правильно ли передал виденное и слышанное им, не до-
пустил ли ошибки, не забыл ли чего-нибудь — устано-
вить это можно, только оценивая это показание в связи
со всеми обстоятельствами дела в их совокупности. Не-
сколько особо стоит вопрос об экспертизе. Предположим,
по делу об убийстве эксперт дал заключение, что во вну-
тренностях потерпевшего обнаружен яд и смерть после-
довала от отравления. Конечно, причина смерти устанав-
ливается заключением эксперта, а не каким-либо иным
доказательством. Но, во-первых, само заключение эксперта
нуждается в проверке, и принципы советской теории до-
казательств запрещают рассматривать заключение экспер-
тов как формальное доказательство, а предписывают
оценивать его, как и всякое иное доказательство, по вну-
треннему убеждению судей, сложившемуся в результате
рассмотрения всей совокупности обстоятельств дела
(ст. ст. 298 и 319 УПК РСФСР). А во-вторых, сделать
вывод из этого доказательства о том, что в данном слу-
290
чае имело место именно убийство, на основе одного
только заключения эксперта, конечно, нельзя, — такой
вывод сделать можно на основе заключения эксперта
только в совокупности с другими доказательствами, кото-
рые устанавливают обстоятельства убийства, мотивы его
совершения и т. д.
Изложенное положение не следует понимать так, что
для каждого факта, устанавливаемого по делу, нужно
обязательно несколько доказательств. Дело не в коли-
-честве доказательств, а в их качестве и взаимной связи.
Тот или иной факт может устанавливаться по делу ка-
ким-либо одним доказательством, но считать этот факт
вполне установленным, доказанным, достоверным, можно
лишь тогда, когда это доказательство согласуется с дру-
гими доказательствами, относящимися к другим фактам,
связанным с данным фактом, а не противоречит им. Дей-
ствительно, если одно доказательство устанавливает один
факт, например совпадение следов на месте преступле-
ния со следами обуви обвиняемого, а другое доказатель-
ство, например показание свидетеля, устанавливает, что
обвиняемый в момент совершения преступления нахо-
дился совсем в другом месте, — сделать вывод, что обви-
няемый действительно был на месте преступления в мо-
мент совершения преступления, можно, только устранив
это противоречие, оценив оба эти доказательства в связи
со всеми другими доказательствами, иначе идентифика-
ция может оказаться ошибочной, основанной на случай-
ном совпадении признаков следа; может оказаться и то,
что обвиняемый действительно был на месте преступле-
ния, но не в тот момент, когда совершилось преступле-
ние, а раньше или позже.
Но может возникнуть вопрос такого рода: как быть
в том случае, когда по делу имеется только одно дока-
зательство, например одно показание свидетеля, а дру-
гих доказательств нет? Сказать, что одно доказательство
недостаточно—не значит ли стать на позиции теории
формальных доказательств? Сомнение наше сейчас же
рассеется, как только мы обратимся к любому правильно
расследованному уголовному делу: мы всегда найдем
в нем определенную сумму доказательств.
Если же в том или ином случае приговор основы-
вается только на одном, совершенно изолированном дока-
291
19*
зательстве— он не может быть признан обоснованным1.
В деле могут быть показания только одного свиде-
теля, но имеются и показания обвиняемого, который
какие-то факты сообщает, имеется протокол задержания,
в котором зафиксированы обстоятельства, при которых
был задержан подозреваемый, и т. д., так что, если дело
правильно расследовано, всегда есть совокупность обстоя-
тельств, которые можно сопоставить, по которым можно
оценить доказательства. Согласно ст. 319 УПК РСФСР,
оценка доказательств производится судьями по их вну-
треннему убеждению, основанному на рассмотрении всех
обстоятельств дела в их совокупности.
Значит, чтобы правильно оценить доказательство,
нужна совокупность обстоятельств дела. А обстоятельства
дела, как мы’знаем, устанавливаются при помощи дока-
зательств. Следовательно, по каждому делу, правильно
расследованному, имеются различные доказательства,
которые можно сопоставить друг с другом, проверить
одно другим.
Доказательство, как источник сведений о фактах,
очень редко представляет следствию и суду сведения об
этих фактах в готовом виде. В одном и том же доказа-
тельстве содержатся различные сведения о различных
фактах, важных и неважных, имеющих для дела значе-
ние и не имеющих такого значения. Одни сведения могут
быть вполне определенными, категорическими, другие —
расплывчатыми, туманными. Поэтому при пользовании
любым доказательством над ним необходимо проделать
более или менее сложную аналитическую работу, отде-
лить существенное для дела от несущественного, конкрет-
ный факт от предположения, догадки, устранить возмож-
ную ошибку, неточность, как бы вылущить из всего того,
1 См.» напр. определение Судебной коллегии по уголовным
делам Верховного суда СССР от 31 января 1951 г. по делу Р.,
осужденного за изнасилование. Этим определением приговор отме-
нен по таким мотивам: «Как видно из данных дела, обвиняемый
Р. как на предварительном следствии, так и в судебном заседании
категорически отрицал попытку изнасилования гр-ки К. Обвини-
тельный приговор в отношении его вынесен исключительно на пока-
заниях гр-ки К., не подтвержденных другими данными. При
наличии этих обстоятельств показания гр-ки К. не могут являться
достаточным доказательством вины Р.>.
292
что есть в данном источнике, только то, что касается
действительно имеющих значение для дела фактов и что
выражает эти факты правильно, достоверно. Это очень
ясно видно в свидетельских показаниях. Когда следова-
тель или суд допрашивают свидетеля, свидетель сообщает
о разных фактах и обстоятельствах, перемежая изложе-
ние воспринятых им фактов сообщением своих личных
предположений и впечатлений и сопровождая изложение
важных для дела фактов всяческими отступлениями, со-
общением того, что свидетеля- почему-либо заинтересо-
вало, но что к делу не относится. Конечно, следователь
и суд при допросе свидетеля направляют его, сосредото-
чивают его на том, что относится к делу, и устраняют
то, что к делу не относится, но это можно делать только
в определенных пределах и с большой осторожностью,
так как подобное регулирование дачи свидетелем пока-
заний может сбить, дезориентировать свидетеля; а кроме
того, заранее может и не быть известно, относится или
не относится к делу то, о чем говорит свидетель. Поэтому,
после того как показание свидетелем дано, следователю и
суду всегда приходится анализировать это показание
в том смысле, что из него выделяется существенное, от-
носящееся к делу отделяется от неотносящегося, досто-
верное отделяется от неверного или сомнительного. Тоже
в не меньшей мере относится к любому другому виду
доказательств. Например, вещественные доказательства
обладают множеством свойств, признаков.* Их все необ-
ходимо сохранить и зафиксировать при осмотре. Но дока-
зательственное значение для установления относящихся
к делу фактов имеют не все эти признаки и свойства ве-
щественного доказательства, а только некоторые из них,
которые и необходимо отделить от всех остальных при
оценке вещественного доказательства, при использовании
его для установления того или иного факта. По всем этим
соображениям оценка доказательства, как источника све-
дений о подлежащих установлению фактах, не допускает
никаких трафаретов и шаблонов, не позволяет подходить
к доказательствам формально, а требует в каждом от-
дельном случае глубокого проникновения в суть каждого
доказательства, исследования связи данного доказатель-
ства со всеми другими доказательствами, со всей сово-
купностью обстоятельств конкретного уголовного дела.
293
3
Для оценки доказательств как источников сведений
о подлежащих установлению фактах особо важное зна-
чение имеет различение первоначальных и производных
доказательств. Академик А. Я. Вышинский справедливо
указывает: «Деление доказательств на непосредственные
(или первоначальные) и посредственные (или производ-
ные) вполне целесообразно и полностью оправдывается
интересами правильного построения процесса»1. По-
скольку доказательство есть источник сведений о каком-
либо факте, для оценки доказательства важно устано-
вить, какова степень близости этого источника к тому
факту, сведения о котором источник содержит, иными
словами, является ли этот источник первоисточником све-
дений о факте или он лишь воспроизводит эти сведения
из другого источника. Первоначальные доказательства —
это доказательства, являющиеся первоисточником сведе-
ний о факте, производные же доказательства — это источ-
ники, воспроизводящие сведения о факте из другого
источника.
Так, показание свидетеля-очевидца о том факте, кото-
рый был им непосредственно воспринят, есть первона-
чальное доказательство. Показание же свидетеля о том
факте, который этим свидетелем непосредственно не был
воспринят, но о котором свидетель слышал от другого
лица, — это производное доказательство. Подлинный до-
кумент, являющийся доказательством, есть первоначаль-
ное доказательство, копия этого документа — производ-
ное доказательство.
Значение этого различения первоначальных и произ-
водных доказательств состоит в том, что доказательство
производное, более удаленное от первоисточника сведе-
ний о данном факте, чем первоначальное, легче под-
дается искажению. Действительно, если какой-либо факт
был непосредственно воспринят одним лицом, которое
о нем передало второму, второе третьему и лишь это
третье лицо, в качестве свидетеля, давало показания
суду — возможность ошибки, искажения значительно
1 А. Я. Вышинский. Теория судебных доказательств в со-
ветском праве, стр. 255.
294
больше, чем в том случае, если бы свидетельское пока-
зание об этом факте давало то лицо, которое этот факт
непосредственно восприняло.
При этом имеет значение степень удаленности произ-
водного доказательства от первоисточника сведений
о подлежащем доказыванию факте: производное доказа-
тельство может быть, так сказать, доказательством из
вторых рук, из третьих рук и т. д.
Академик А. Я. Вышинский правильно указывает,
что «при оценке посредственных доказательств, т. е. тех,
которые суд получает, как иногда выражаются, хотя и не
совсем точно, из вторых рук, необходимо больше внима-
ния, осторожности и вдумчивости. Здесь действует пра-
вило, которое мы обязаны применять и применяем
и при косвенных доказательствах, а именно — что степень
достоверности и убедительности этих доказательств об-
ратно пропорциональна их удаленности от главного пред-
мета доказывания (factum probandum): чем больше это
расстояние, тем меньше эта достоверность». И далее:
«Десятая копия (копия с копии) может быть менее до-
стоверной, чем вторая копия и тем более чем сам под-
линник. Свидетель, осведомленный о каком-либо собы-
тии третьими и десятыми лицами, предполагается менее
достоверным, чем очевидец»1.
Из изложенного вытекает ближайшая связь разделе-
ния доказательств на первоначальные и производные
с непосредственностью уголовного процесса, являющейся
одним из основных принципов советского уголовного про-
цесса. Принцип непосредственности требует, чтобы между
судом, разрешающим дело, и исследуемыми им фактами
было как молено меньше промежуточных звеньев, чтобы
суд в своих выводах опирался на сведения о подлежащих
установлению фактах, полученные из первоисточника,
т. е. на первоначальные доказательства.
Следует ли из этого, что производные доказательства
вообще должны быть исключены из уголовного процесса,
что от них вообще следует отказаться? — Нет, не следует,
и академик Вышинский, придающий, как мы видели,
1 А. Я. Вышинский. Теория судебных доказательств в со-
ветском праве, стр. 255—256.
295
большое значение разделению доказательств на перво-
начальные (непосредственные) и производные (посред-
ственные), в то же время правильно указывает, что «необ-
ходимо предостеречь от попыток это разделение дока-
зательств свести к противопоставлению одних доказа-
тельств (и именно непосредственных), как лучших (ср.
a best evidence английского права), другим (и именно
посредственным), как худшим»1.
Производные доказательства в уголовном процессе
имеют серьезное значение, которое состоит в следующем.
Во-первых, производные доказательства являются сред-
ством обнаружения первоначальных доказательств, кото-
рые без них могли бы оказаться неизвестными следствию
и суду. Например, свидетель дал показания о важных
для дела фактах, о которых он узнал от другого лица.
Тем самым следователь или суд узнает о лице, которое
непосредственно данный факт восприняло, .вызывает и
допрашивает это лицо и тем самым через посредство про-
изводного доказательства получает первоначальное дока-
зательство.
Во-вторых, производные доказательства служат сред-
ством проверки первоначальных доказательств. Например,
свидетель дал показания о лично им воспринятом факте;
это — первоначальное доказательство. Но если есть дан-
ные, что свидетель об этом же факте рассказывал дру-
гому лицу (до допроса или после допроса), это послед-
нее лицо должно быть вызвано и допрошено в качестве
свидетеля для того, чтобы таким путем узнать, то же ли
самое первый свидетель показал на допросе, что он го-
ворил второму свидетелю в личной беседе с ним, или он
говорил что-то другое. Если окажется, что свидетель на
допросе изложил какие-либо события иначе, чем он из-
лагал их в беседе с другим лицом, — это обстоятельство
может оказаться очень существенным для оценки пока-
зания свидетеля.
В-третьих, производные доказательства могут заме-
нять первоначальные доказательства, если последние
оказываются для следствия и суда недоступными.
1 А. Я. Вышинский. Теория судебных доказательств в со-
ветском праве, стр. 255.
296
Например, смерть очевидца вынуждает ограничиваться
показаниями других свидетелей, которые сами данный
факт не воспринимали, но знают о нем со слов умер-
шего очевидца. Возможно, что подлинный документ,
могущий быть доказательством по делу, утрачен, унич-
тожен,—тогда приходится пользоваться его копией.
В этих случая,х неизбежной замены первоначального
доказательства производным к проверке и оценке послед-
него следует подходить особо осторожно в вдумчиво, так
как в производном доказательстве, ввиду его большей
пли меньшей отдаленности от первоисточника сведений
о доказываемом факте, легко может оказаться ошибка,
искажение. Но если первоначальное доказательство не
является недоступным для следствия и суда, оно должно
быть получено, хотя бы это было связано с трудно-
стями для следствия и суда. Особенно это необходимо
в тех случаях, когда имеющееся в деле производное
доказательство оспаривается кем-либо из участников
процесса.
Определением Судебной коллегии по уголовным делам
Верховного суда СССР от 26 марта 1952 г. по делуМан-
сумова приговор был отменен по тому основанию, что
суд признал обвиняемого виновным в составлении заве-
домо ложного документа, не приобщив к делу подлин-
ника составленного обвиняемым документа, о чем хода-
тайствовал обвиняемый.
В определении Судебной коллегии сказано: «...хода-
тайство Мансумова как органами предварительного след-
ствия, так и судом неосновательно было отклонено. Тем
самым осужденный был лишен возможности доказать
свою невиновность... Элементарные правила ведения
расследования по уголовным делам требуют приобщения
к делу документа, в неправильном составлении которого
обвиняется то или иное лицо, в данном случае — Мансу-
мов».
В перечне доказательств, содержащихся в ст. 58 УПК
РСФСР, такие доказательства, как показания свидете-
лей и обвиняемого, заключения экспертизы и письменные
документы, совершенно очевидно, могут быть как перво-
начальными, так и производными. Вещественное доказа-
тельство по своей природе, как правило, является перво-
начальным доказательством, так как оно представляет
297
собой индивидуальный, незаменимый предмет, но про-
изводными доказательствами в отношении его являются
протокол осмотра вещественного доказательства. Веще-
ственное доказательство является производным, напри-
мер, в тех случаях, когда оно представляет собой гипсо-
вый слепок следа ноги, обнаруженного на месте преступ-
ления при его осмотре: первоначальным доказательством
был бы сам след, но его зафиксировать и сохранить можно
только при помощи слепка, а равно измерения, описа-
ния и т. п. Протокол осмотра часто является производ-
ным доказательством; таков, например, протокол осмотра
вещественного доказательства, приобщенного к делу,
который следователь производит в порядке ст. 189 УПК
РСФСР, так как первоначальным доказательством
является само вещественное доказательство. Но про-
токол осмотра — очень важное, необходимое доказатель-
ство, так как только при помощи протокола осмотра суд
и стороны могут удостовериться в том, что имеющееся
при деле вещественное доказательство — это тот же самый
предмет, который был приобщен к делу на предваритель-
ном следствии и что он не подвергся изменениям, сохранил
обнаруженные при его осмотре признаки. Но протокол
осмотра может быть и первоначальным доказатель-
ством. Протокол осмотра места преступления, фиксирую-
щий состояние этого места, расположение предметов на
нем и т. д., — это первоначальное доказательство, так
как оно фиксирует первоначальные сведения о том, в ка-
ком состоянии было место преступления в момент
осмотра, что на нем было найдено, каково было располо-
жение предметов на нем и т. д. Правда, суд может
подвергнуть это место непосредственному осмотру в по-
рядке ст. 301 УПК РСФСР, ио осмотр — не доказатель-
ство, а процессуальное действие, направленное на соби-
рание и проверку доказательств, доказательствами же
являются сами предметы, обнаруженные при осмотре, и
сам протокол осмотра. А затем, осмотру суд может под-
вергнуть место преступления уже не в то время и не
в том состоянии, в каком оно было в момент его осмотра
на предварительном следствии. Поэтому протокол
осмотра места преступления, удостоверяющий определен-
ные факты в момент осмотра, является первоначальным
доказательством для установления этих фактов.
298
4
Критерием оценки доказательств, как источников све-
дений о подлежащих установлению фактах, является
внутреннее убеждение судей, основанное на рассмотрении
всех обстоятельств дела в их совокупности (ст. 319 УПК
РСФСР). Это значит, что суд признает доказательство
доброкачественным и содержащиеся в нем сведения до-
стоверными, когда это доказательство убеждает суд
в истинности устанавливаемого им факта. Но, как мы не
раз уже имели возможность отмечать, в советском уго-
ловном процессе внутреннее судейское убеждение не
является просто усмотрением судей, их впечатлением.
Внутреннее судейское убеждение, как критерий оценки
доказательств, не является произвольным и бесконтроль-
ным, оно покоится на твердой основе тщательно иссле-
дованных фактов объективной действительности. Отсюда
возникает проблема оснований оценки доказательств су-
дом, т. е. оснований, обусловливающих вывод суда
о доброкачественности одних доказательств, недобро-
качественности других, о достоверности одних установ-
ленных доказательствами фактов и о недостоверности,
ложности других. Доказательства — это средства установ-
ления материальной истины, и правильной оценкой дока-
зательств будет лишь та, которая приводит суд к истине,
т. е. к установлению фактов и обстоятельств рассматри-
ваемого дела в соответствии с объективной действитель-
ностью. Каковы же основания, из которых исходит суд,
придавая силу одним доказательствам и отвергая другие?
Широко распространенным в буржуазной процес-
суальной литературе является мнение, что оценка каж-
дого доказательства производится судом (и следствием)
посредством подведения конкретного доказательства,
имеющегося в деле, под некоторое общее правило, общее
положение, определяющее силу и достоверность доказа-
тельства. Эти общие положения являются частью выво-
дами науки, частью обобщениями практического опыта.
Применение этого общего правила к конкретному дока-
зательству определяет его силу, и в качестве вывода из
этого общего правила относительно доказательства, рас-
сматриваемого судом, следует его оценка, признание уста-
новленным (или неустановленным) того факта, указание
299
на который содержит доказательство. Таким образом,
в логическом отношении оценка доказательства прини-
мает форму силлогизма — дедуктивного опосредствован-
ного умозаключения. Большей посылкой этого силло-
гизма является общее правило, определяющее, при
наличии каких признаков доказательство является досто-
верным. Меньшей посылкой силлогизма является данное
конкретное доказательство, выраженное в индивидуаль-
ном суждении, а заключением — вывод относительно
достоверности или недостоверности данного доказатель-
ства1. Схема такого силлогизма имеет примерно следую-
щий вид: свидетельское показание, обладающее такими-то
признаками, является достоверным, показание свиде-
теля Н. ^обладает этими признаками, следовательно, оно
является* достоверным.
Придание оценке доказательства такой силлогистиче-
ской формы при ближайшем рассмотрении оказывается
совершенно неправильным.
Оценка доказательства действительно имела форму
силлогизма в системе формальных доказательств средне-
векового инквизиционного процесса, в которой закон
устанавливал признаки, определяющие силу отдельных
видов доказательств, а потому отнесение отдельного кон-
кретного доказательства к тому или другому виду дока-
зательств влекло вывод о его ценности, достоверности
(или недостоверности).
В советском уголовном процессе, решительно исклю-
чающем какие бы то ни было формальные доказатель-
ства и последовательно и до конца проводящем принцип
свободной судебной оценки доказательств по внутрен-
нему убеждению судей, оценка доказательств ни в каком
случае не может быть сведена к подведению каждого от-
дельного доказательства под общее правило, устанавли-
вающее ценность отдельных видов доказательств, потому
что таких правил вообще нет, и ценность доказательства
определяется в связи с конкретными обстоятельствами
1 См., напр., Н. Н. Розин, Уголовное судопроизводство. СПб.,
1914, стр. 336 и след. В советской процессуальной литературе
близкой к этой точки зрения придерживается М. А. Чельцов, об-
ставляя ее, однако, рядом оговорок («Уголовный процесс», Юр-
издат, М., 1948, стр. 250—252, 258; «Советский уголовный процесс»,
Госюриздат, М., 1951, стр. 141—144).
300
каждого отдельного уголовного дела. Это положение
очень ясно и отчетливо видно, если мы попытаемся сфор-
мулировать большую посылку, определяющую, при нали-
чии каких признаков то или иное доказательство является
достоверным. Например, попробуем сформулировать
большую посылку силлогизма, общее положение, которое
определяло бы, какое свидетельское показание является
достоверным. Получим примерно такое суждение: досто-
верным является свидетельское показание, данное свиде-
телем, который не заинтересован в деле, не имеет ника-
ких мотивов говорить неправду и вообще является чест-
ным человеком, обладает нормальным здоровьем, хорошим
зрением, слухом и памятью, воспринял наблюдавшийся
им факт в нормальных условиях наблюдения и при этом
внимательно наблюдал данный факт, и который после на-
блюдения этого факта не подвергался влияниям, способ-
ным исказить его показание, а если и подвергался, то был
способен им воспротивиться; если при этом показание
свидетеля ясно, конкретно, если свидетель может указать
источники сообщаемых им сведений, причем данное пока-
зание подтверждается другими доказательствами и не
противоречит им, а если противоречит другим доказа-
тельствам, то последние после проверки оказались недо-
стоверными и т. д. и т. п. Мы перечислили множество
признаков, которым должно удовлетворять достоверное
свидетельское показание, но не перечислили и сотой доли
их, а, с другой стороны, включили и такие, которые по об-
стоятельствам отдельного конкретного дела могут не
иметь значения, а если и имеют, то все же могут и не
устранить достоверности показания (например, заинтере-
сованный в деле свидетель все же может давать правди-
вые показания). Поэтому была бы совершенно безнадеж-
ной попытка сформулировать общее правило, опреде-
ляющее достоверность свидетельских показаний или
какого-либо иного вида доказательств, и, следовательно,
такое правило не может быть большей посылкой силло-
гизма при оценке доказательств.
Таким образом, оценка доказательств не производится
путем подведения каждого отдельного доказательства под
какое-либо абстрактное, в общем виде сформулированное
правило, каждое доказательство оценивается конкретно,
исходя из особенностей его самого в каждом конкретном
301
случае и из фактических обстоятельств каждого конкрет-
ного дела. Исследование фактических обстоятельств дела
и завершающая его оценка доказательств не могут быть
сведены к формально-логической операции силлогистиче-
ского умозаключения, к подведению конкретных доказа-
тельств уголовного дела под заранее данные абстракт-
ные формулы, наоборот, требуется исследование обстоя-
тельств дела во всем их своеобразии по каждому делу,
в той обстановке, в которой эти обстоятельства дела
имели место.
Правильно указывает А. Я. Вышинский: «В судебном
исследовании действуют, разумеется, и правила формаль-
ной логики. Здесь мы также имеем дело с наблюдением
фактов, с методом индукции и дедукции как средствами
умозаключения, оценки фактов, выводов из рассмотрен-
ных фактов. Тем не менее судебное исследование не ис-
черпывается применением правил формальной логики,
которые сами по себе оказываются недостаточными и го-
лое применение которых способно увести суд и следствие
на ложный путь» *. И далее: «... правила дедукции и
индукции необходимо применять под контролем основного
научного метода доказывания, каким является диалекти-
ческий метод...»1 2.
Это не значит, что при оценке доказательств логиче-
ские формы и правила не имеют значения. Для оценки
доказательств, как и для всего процесса исследования
обстоятельств дела, имеет громадное значение строгое
соблюдение логических законов, неуклонная логическая
последовательность вывода. Точное дедуктивное выведе-
ние из определенных посылок, истинность которых не вы-
зывает сомнений, индуктивное обобщение установленных
по делу фактов и выведение из известных, установленных
по делу фактов других, неизвестных, искомых фактов —
эти и многие другие логические формы и приемы абсо-
лютно необходимы при пользовании доказательствами и
оценке их, и без них или при нарушении их невозможен
достоверный вывод из собранных по делу доказательств.
Но одни такие логические приемы не гарантируют
1 А. Я. Вышинский. Теория судебных доказательств в со-
ветском праве, стр. 225.
2 Там же, стр. 230.
302
правильность оценки доказательств по существу — такая
правильность достигается только полным и всесторонним
исследованием обстоятельств дела.
Оценка доказательства, представляющая заключи-
тельный этап процесса доказывания, сама является
сложным процессом. Эта оценка заключается в том, что
на основе уже произведенной тщательной проверки дока-
зательства устанавливается, насколько это доказательство
представляет собой доброкачественный источник сведений
о том или ином факте, нет ли в нем дефектов, лишающих
его достоверности, нет ли в деле каких-либо обстоя-
тельств, вызывающих сомнение в правильности устанав-
ливаемых фактов, подтверждается ли это доказательство
другими доказательствами или противоречит им, и если
противоречит — в чем причина этого противоречия и как
оно разрешается. К каждому виду доказательств, пере-
численных в ст. 58 УПК РСФСР, предъявляются особые
требования, исходящие из характера этого вида доказа-
тельств, но ни для одного из этих видов нельзя в общей и
абстрактной форме установить правило, соответствие ко-
торому делало бы то или иное доказательство вполне
достоверным или в той же мере недостоверным. Но если *
нельзя установить таких общих абстрактных правил
оценки доказательств, то по каждому конкретному уго-
ловному делу суд всегда может установить основания,
в силу которых данное конкретное доказательство
является (или не является) достоверным. Эти основания,
вытекающие из обстоятельств данного конкретного дела
и из характера данного конкретного доказательства, опре-
деляют оценку этого доказательства, т. е. вывод суда
о достоверности или недостоверности содержащихся в нем
сведений, о соответствии или несоответствии действитель-
ности устанавливаемого им факта.
В отношении каждого определенного вида доказа-
тельств, как сказано выше, предъявляются особые требо-
вания, обусловливающие, в связи с обстоятельствами
каждого конкретного уголовного дела, вывод о его досто-
верности или недостоверности. Одни требования предъ-
являются к свидетельским показаниям, иные к экспертизе,
иные к показаниям обвиняемого и т. д. Об этом в даль-
нейшем изложении будет сказано особо. Но к любому
доказательству, к какому бы виду оно ни принадлежало,
303
предъявляется такое требование: доказательство долж-
но подтверждаться другими обстоятельствами дела
и не должно находиться в противоречии с ними. Это —
очень важное положение, и оно нуждается в пояс-
нении.
Противоречия между доказательствами, собранными
по делу, всегда могут быть и часто бывают: один свиде-
тель показывает одно, а другой свидетель по тому же
факту показывает иначе, или обвиняемый в своих показа-
ниях оспаривает то, о чем показывает свидетель, или
экспертиза дает заключение, противоречащее тому, что
показывают свидетели, и т. д. Такие противоречия в дока-
зательствах по отдельным уголовным делам вполне воз-
можны. Но из этого следует только одно: уголовное дело
может быть правильно разрешено, по нему может быть
установлена материальная истина при том непременном
условии, что в результате исследования всех обстоя-
тельств дела и проверки всех доказательств эти противо-
речия устранены. Если противоречие в доказательствах по
делу сохраняется, вывод суда (и следствия) по вопросу
о событии преступления и о виновности обвиняемого не
может считаться достоверным, истинным. Разрешение про-
тиворечий в доказательствах достигается следующим об-
разом. Возьмем такой пример: один свидетель как очеви-
дец показывает, что он видел, как обвиняемый совершил
приписываемое ему преступление, а другой свидетель
устанавливает алиби обвиняемого. Оценка этих двух
противоречащих друг другу показаний вовсе не сво-
дится к тому, чтобы просто принять на веру одно пока-
зание и отбросить другое, а состоит в том, чтобы в ре-
зультате тщательной проверки каждого показания уста-
новить основания, в силу которых одно показание, как
соответствующее действительности, является достовер-
ным, а второе, как противоречащее действительности, —
ложным или ошибочным. Например, может быть установ-
лено, что показание первого свидетеля (очевидца) пра-
вильно, так как оно подтверждается другими показаниями
свидетелей, видевших обвиняемого около места преступ-
ления незадолго до совершения преступления или после
этого, а показание второго свидетеля (об алиби) непра-
вильно, так как свидетель не мог вполне точно уста-
новить время нахождения обвиняемого вместе с ним.
304
Если все эти обстоятельства установлены, противоречия
между доказательствами устраняются, и вывод суда, осно-
ванный на показаниях свидетеля-очевидца, может быть
признан достоверным, правильным. Разумеется, это
только пример, в каждом отдельном деле обстоятельства
могут сложиться по-разному. Во всяком случае, при на-
личии противоречий в доказательствах по делу судом
должны быть обсуждены и приведены основания, обу-
словливающие доверие суда к одним доказательствам и
недоверие к другим.
.Судебная практика твердо установила положение, что
при противоречивости имеющихся в деле доказательств
суд не может произвольно принять одни и отвергнуть
другие — он должен конкретно указать, почему одни до-
казательства им принимаются как достоверные, другие
отвергаются как неверные. Так, суд может признать об-
винение доказанным только тогда, когда объяснения об-
виняемого, отрицающего свою виновность, и оправдываю-
щие обвиняемого доказательства опровергнуты; и обратно,
суд может отвергнуть обвинение и оправдать обвиняемого,
только указав основания, в силу которых он не признает
доказательства, на которых обвинение основано, досто-
верными, убедительными1.
5
Доказательства являются источниками сведений
о фактах, подлежащих установлению по делу, как о глав-
ном, так и о доказательственных. Способы доказывания
этих фактов однородны, независимо от того, доказы-
ваются ли главный факт или факты доказательственные.
Доказательственный факт доказывается косвенным дока-
зательством таким же образом, как главный факт дока-
зывается прямым доказательством. Например, свидетель-
очевидец показывает, что он видел, как обвиняемый убил
потерпевшего. Это прямое доказательство. Свидетель по-
1 Пример, когда суд из противоречивых доказательств произ-
вольно принял одни и отбросил другие, не исследовав и не разре-
шив противоречий между ними, см. в определении Судебной кол-
легии по уголовным делам Верховного суда СССР от 16 июля
1952 г. по делу Ковалева.
20 М. С. Строгович
305
называет, что он видел, как обвиняемый бежал с места
убийства, — это косвенное доказательство, и при пользо-
вании им факт бегства обвиняемого должен быть доказан
так же точно и достоверно, как при пользовании прямым
доказательством должен быть доказан факт убийства
обвиняемым потерпевшего, т. е. главный факт. Нельзя
найти различия в приемах оценки первого показания —
прямого и второго показания—косвенного, и в том и
в другом случае источник сведений о факте (безраз-
лично — главном или доказательственном) оценивается
таким образом, чтобы убедиться в доброкачественности
источника, устанавливающего этот факт. Различие между
прямым и косвенным доказательством проявляется не
в моменте оценки доказательства как источника сведе-
ний о факте, а после того как доказательство оценено и
устанавливаемый »им факт признан достоверным: при на-
личии прямого доказательства такая оценка приводит
к установлению главного факта; при наличии косвенного
доказательства предстоит еще оценка доказательствен-
ного факта, как доказательства существования главного
факта. По этим основаниям, когда рассматривают дока-
зательства, как источники сведений о фактах, способы
их оценки не различаются в зависимости от того, прямые
это доказательства или косвенные.
Но различие между прямыми и косвенными доказа-
тельствами, как источниками сведений о фактах, имеется
в другом отношении, и оно состоит прежде всего в спосо-
бах определения относимости этих доказательств. Рамки
главного факта определяются нормами материального
уголовного права, поэтому относимость прямых доказа-
тельств по каждому уголовному делу определяется срав-
нительно просто: все прямые доказательства, которые
устанавливают (или опровергают) какой-либо элемент
главного факта (см. выше), являются относящимися и
подлежат собиранию, закреплению, проверке и оценке.
Иное дело — доказательственные факты, их рамки мате-
риальным уголовным правом не определяются, а потому
определение относимости косвенных доказательств значи-
тельно сложнее, оно зависит от особенностей каждого
конкретного дела, от способности того или иного факта
служить доказательством главного факта.
Ж
Отличие в пользовании прямыми доказательствами от
косвенных заключается также в том, что в оценке опреде-
ленного прямого доказательства легче может быть допу-
щена ошибка и последствия этой ошибки могут быть бо-
лее тяжелыми, чем при ошибке в оценке отдельного
косвенного доказательства, как источника сведений о до-
казательственном факте. Действительно, прямое доказа-
тельство непосредственно указывает на обвиняемого как
на виновника совершения преступления, и положительная
оценка этого доказательства, как правило, означает при-
знание обвиняемого виновным. Например, если свидетель
показывает, что он видел, как обвиняемый поджигал
строение, принадлежащее потерпевшему, — признание
этого показания правильным означает тем самым призна-
ние совершения обвиняемым этих действий. Поэтому, если
свидетель показал неправильно, а суд поверил его пока-
занию, — это означает неправильное в своей основе реше-
ние дела, осуждение невиновного человека (или оправда-
ние виновного). Несколько иначе обстоит дело с косвен-
ным доказательством. Неправильная оценка косвенного
доказательства, как источника сведений о факте, означает
неправильное установление только отдельного доказа-
тельственного факта; еще предстоит оценка самого дока-
зательственного факта, как доказательства главного
факта, в совокупности с другими доказательственными
фактами, и допущенная ошибка при этом может быть
обнаружена и исправлена. При этом имеет значение то
обстоятельство, что заведомо ложным бывает обычно
прямое доказательство и очень редко — косвенное. Дей-
ствительно, если свидетель по каким-либо мотивам дает
заведомо ложное показание, обычно это показание
относится к главному факту, так как свидетель пытается
либо ложно обвинить обвиняемого, либо ложно его
оправдать. Для того же чтобы свидетель дал заведомо
ложное показание о доказательственном факте, свидетель
должен знать значение этого доказательственного факта,
его связь с главным фактом, а это для свидетеля обычно
недоступно. Конечно, возможность ложных доказа-
тельств, относящихся к доказательственным фактам, т. е.
косвенных доказательств, не исключена, и практика знает
такие случаи, но эта возможность более ограничена, чем
307	20*
при прямых доказательствах. Но несомненным является и
то, что неправильное установление хотя бы одного дока-
зательственного факта может разорвать всю цепь улик и
повлечь неправильное разрешение всего дела, так как вся
сумма доказательственных фактов, в которой оказался
ложный факт, может дать искаженную картину обстоя-
тельств дела и привести следствие « суд к неправильным
выводам.
Глава XI
ОТДЕЛЬНЫЕ ВИДЫ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ
1
Каждый вид доказательств как источников сведений
о подлежащих установлению фактах (ст. 58 УПК
РСФСР) имеет особые процессуальные формы выраже-
ния и закрепления, для каждого вида имеются специфи-
ческие приемы проверки, с каждым видом связан ряд
важных проблем теоретического и практического харак-
тера, каждый вид доказательств заслуживает самостоя-
тельного монографического исследования. В настоящей
работе, посвященной общим вопросам советской теории
доказательств, мы лишены возможности подвергнуть
подробному исследованию каждый вид доказательств и
рассмотреть все связанные с каждым видом доказа-
тельств вопросы. Поэтому на отдельных видах доказа-
тельств мы остановимся лишь кратко, в плане определе-
ния места каждого вида доказательств в общей системе
доказательств и характеристики каждого вида доказа-
тельств как специфического средства установления по
уголовным делам материальной истины.
Прежде всего следует отвергнуть распространенное
среди буржуазных криминалистов разделение всех дока-
зательств, как источников сведений о фактах, на две
группы — доказательства личные и доказательства реаль-
ные (вещественные). К первой группе они относят свиде-
тельские показания, заключения экспертов и объяснения
и показания обвиняемого, а ко второй группе — веще-
ственные доказательства, документы и иные письменные
309
доказательства. Такое деление иногда встречается и в со-
ветской юридической литературе1. Следует признать это
разделение доказательств на «доказательства от людей»
и «доказательства от вещей» лишенным научного основа-
ния. Нетрудно заметить, что в этом делении в одной
группе оказываются совершенно разнородные доказа-
тельства, а близкие друг к другу доказательства оказы-
ваются разделенными между разными группами. Действи-
тельно, в первой группе оказываются показания свидете-
лей и показания обвиняемого на том лишь основании, что
и то и другое — заявления, сообщения лиц, хотя характер
и значение тех и других доказательств совершенно раз-
личны ввиду различия процессуального положения свиде-
теля и обвиняемого. В этой же группе оказываются и
заключения экспертов, хотя обычно экспертиза состоит
в исследовании вещественных доказательств, которые по-
мещены во второй группе, и всегда дается в письменной
форме, как документ, а документы помещены во второй
группе. Во второй же группе объединены вещественные
доказательства и документы, хотя это совершенно раз-
личные виды доказательств и по своему существу доку-
менты ближе к показаниям свидетелей, чем к веществен-
ным доказательствам, так как обычно документ — это
письменное сообщение какого-то лица, который в ряде
случаев может это сообщение сделать и в виде свиде-
тельского показания.
В буржуазной криминалистической и процессуальной
литературе подобное двучленное деление доказательств
производится для того, чтобы противопоставить веще-
ственные доказательства свидетельским показаниям, как
лучшие доказательства худшим доказательствам, и тем
самым снизить значение свидетельских показаний. Эта
точка зрения была очень распространенной в буржуазной
криминалистической и процессуальной литературе в конце
XIX и начале XX в., она обусловливалась обострением
классовой борьбы в период империализма. Свидетели,
в большинстве своем принадлежащие к трудящимся, под-
час, приносили в суд свои оппозиционные или революци-
онные настроения, и их показания переставали служить
1 См., напр., М. А. Чельцов. Советский уголовный процесс.
Госюриздат, М., 1951, стр. 161.
310
вполне надежным материалом для буржуазного суда и
следствия. Отсюда — установка на умаление значения
показаний свидетелей и попытки заменить их более по-
кладистыми «немыми свидетелями», т. е. вещественными
доказательствами. Следует отметить, что в последнее
время эта точка зрения в известной мере потеряла свое
прежнее значение в теории и практике буржуазного уго-
ловного процесса—установка делается не на отказ от
свидетельских показаний, а на обеспечение надлежащего
подбора свидетелей, на которых может положиться
буржуазный суд.
В советском уголовном процессе не было и нет ника-
ких оснований противопоставлять вещественные доказа-
тельства свидетельским показаниям, как лучшие доказа-
тельства худшим, более надежные менее надежным. Да
и практически вещественные доказательства получают
силу и значение лишь тогда, когда сами они и устанавли-
ваемые ими факты разъясняются показаниями живых
людей, главным образом свидетелей. По этим соображе-
ниям следует отказаться от двучленного деления доказа-
тельств и сохранить то пятичленное, которое дано в
ст. 58 УПК РСФСР.
2
Свидетельские показания. Основным видом
доказательств, как источников сведений о подлежащих
установлению фактах, являются свидетельские показания.
В советском уголовном процессе свидетели — это в подав-
ляющем большинстве честные советские люди, стремя-
щиеся помочь органам следствия и суду правильно рас-
следовать и разрешить уголовное дело, поэтому не может
быть и речи о каком-либо снижении значения свидетель-
ских показаний, как судебных доказательств. Но это по-
ложение ни в малейшей мере не устраняет необходимости
критического подхода к показаниям каждого свидетеля,
тщательной проверки каждого свидетельского показания.
В сознании некоторых людей, допрашиваемых в качестве
свидетелей, еще сохранились пережитки капитализма,
есть еще фальшивые, нечестные люди, поэтому еще
встречаются случаи ложных показаний, вызванных заин-
311
тересованностью свидетеля в исходе дела, его враждеб-
ными или близкими (родственными и другими) отноше-
ниями с обвиняемым или потерпевшим и другими причи-
нами. Судебная практика знает случаи неправильного
разрешения дел судом вследствие некритического под-
хода к показаниям свидетелей, недостаточно тщательной
их проверки.
Разумеется, заинтересованность свидетеля в исходе
дела или его взаимоотношения с участниками процесса
сами по себе вовсе не лишают показания такого свиде-
теля ценности: добросовестный свидетель дает правдивые
показания, несмотря на эти обстоятельства. Но несо-
мненно и то, что показания заинтересованных свидетелей
нуждаются в особо тщательной проверке и в подтвержде-
нии их другими доказательствами для того, чтобы
обеспечить обоснование выводов следствия и суда только
доброкачественными доказательствами.
Советское уголовно-процессуальное право не знает
института отвода свидетелей по мотивам их личной заин-
тересованности в деле, личных взаимоотношений с обви-
няемым и потерпевшим и др. (в отличие от экспертов,
которые по этим мотивам подлежат отводу). Поэтому все
обстоятельства, относящиеся к личной заинтересован-
ности свидетеля, и его взаимоотношения с участниками
процесса должны быть выяснены и учтены при оценке
показаний свидетеля.
Если в деле имеются данные, указывающие на то, что
свидетель не является беспристрастным лицом, что он на-
ходится во враждебных отношениях с обвиняемым (или,
наоборот, в дружеских), что он лично или его близкие
заинтересованы в том или ином исходе данного дела,
и т. д., — во-первых, все такие обстоятельства должны
быть самым тщательным образом выяснены и, во-вторых,
если эти обстоятельства подтвердятся, показания такого
свидетеля должны быть особо тщательно проверены,
сопоставлены с другими доказательствами, и они могут
быть положены в основу приговора только тогда, когда
получат полное объективное подтверждение.
Если приговор основан на недостаточно проверенных
и не подтвержденных объективными обстоятельствами
дела показаниях заинтересованных в деле, находящихся
312
с обвиняемым в неприязненных, враждебных отношениях
свидетелей, — такой приговор не может считаться обосно-
ванным и подлежит отмене.
Определением Судебной коллегии по уголовным де-
лам Верховного суда СССР от 27 марта 1950 г. по делу
Сушева приговор отменен и дело прекращено за недока-
занностью обвинения. В определении Коллегии указано:
«... Сущев был привлечен к уголовной ответственности и
осужден только на основании показаний Бейбетова
(свидетеля.—Af. С.), находящегося в неприязненных от-
ношениях с Сущевым. Объективных же доказательств
в материалах дела не было».
Вместе с тем в ряде решений Верховного суда СССР
указывается, что один лишь факт враждебных отношений
свидетеля с обвиняемым или их родственных отношений
не является основанием для того, чтобы огульно и без
проверки отвергнуть показания такого свидетеля: это по-
казание должно быть всесторонне проверено, и оно может
быть отвергнуто или принято в зависимости от результа-
тов проверки. .
По делу "Киндяковой и Токаревой, рассмотренному
в порядке надзора Судебной коллегией по уголовным
делам Верховного суда СССР 15 ноября 1950 г., суд пер-
вой инстанции оправдал подсудимых, исходя из того, что
по заявлению подсудимых изобличающие их свидетели
находится с ними во враждебных отношениях.
В определении Судебной коллегии по уголовным де-
лам, отменившем приговор, указано: «Суд, однако, не
выяснил должным образом взаимоотношений Киндяковой
и Токаревой (подсудимые. — М. С.) с Благодаревой и
Кайгородовой (свидетели. — М. С.). Достаточно было
Киндяковой и Токаревой заявить о том, что с изобличав-
шими их свидетелями у них неприязненные отношения,
как суд без проверки причин, вызвавших такие отноше-
ния, нашел возможным считать показания этих свидете-
лей опороченными, что не основано на законе».
По делу Степанова и Кадышеса, рассмотренному
в порядке надзора Судебной коллегией по уголовным
делам Верховного суда СССР 10 октября 1951 г., суд
первой инстанции вынес обвинительный приговор, отверг-
нув показания свидетелей, устанавливавших алиби под-
судимых, по тем мотивам, что эти свидетели являются
313
либо близкими знакомыми, либо родственниками подсу-
димых. В определении Судебной коллегии по уголовным
делам Верховного суда СССР от 10 октября 1951 г., по
делу Степанова и Кадышеса, указано: «Суд, однако, не
имел достаточных оснований отвергнуть показания пере-
численных выше свидетелей. Если показания этих свиде-
телей вызвали у суда сомнения в их достоверности, он
обязан был либо сам принять меры к их дополнительной
проверке или же в случае отсутствия к этому возмож-
ности вернуть дело для этой цели органам предваритель'
ного следствия».
Таким образом, при оценке показаний свидетелей, от-
носительно которых возникает сомнение в их правди-
вости, недопустим всякий шаблон, трафарет, следствие и
суд должны вникнуть в показания свидетеля, разобраться
в них по существу, всесторонне и тщательно проверить их
и решить вопрос, следует или не следует верить этому
свидетелю, в зависимости от того, находят ли показания
свидетеля объективное подтверждение в обстоятельствах
дела или не находят такого подтверждения.
Разрешение вопроса о правдивости или лживости
свидетельского показания опирается на тщательное иссле-
дование объективных фактов, устанавливаемых по делу и
относящихся как к личности свидетеля, так и к содержа-
нию его показаний, по общим правилам проверки и
оценки доказательств. Только разобравшись во всех
обстоятельствах, о которых свидетель дает показания,
выяснив те обстоятельства, которые характеризуют лич-
ность свидетеля и его положение в данном деле, проверив
показания свидетелей по всей совокупности обстоятельств
дела, можно сделать вполне достоверный вывод о правди-
вости или лживости показаний этого свидетеля.
Далее, субъективно добросовестное показание свиде-
теля может оказаться объективно неправильным в виду
того, что свидетель неправильно воспринял тот факт,
о котором он дает показания, или, правильно восприняв,
не удержал в памяти воспринятое, или, правильно воспри-
няв и запомнив факт, не сумел его правильно передать,
изложить в своих показаниях.
Источники возможных ошибок в показаниях свидете-
лей могут быть самые различные. Задача следствия и
суда заключается в том, чтобы тщательно проверить
314
показания свидетеля по всем обстоятельствам дела и та-
ким образом убедиться в их правильности или вскрыть
содержащуюся в них ошибку. Эта проверка показаний сви-
детеля и их оценка производится путем выяснения всех
обстоятельств, могущих повлиять на правильность пока-
зания, сопоставлением показаний данного свидетеля
с другими доказательствами, анализом содержания пока-
заний самого свидетеля, дополнительным допросом его,
устройством очной ставки и т. п.
Верховный суд СССР в своих решениях постоянно
обращает внимание на необходимость выяснения объ-
ективной правильности показаний свидетелей, особенно
тех, которые имеют решающее значение для дела.
Так, не могут иметь доказательственной силы показа-
ния свидетелей, которые основаны на предположениях, на
догадках и слухах, а не на воспринятых свидетелями
фактах.
Определением Судебной коллегии по уголовным делам
Верховного суда СССР от 22 августа 1951 г. по делу
Бабаяна и Васиканяна приговор был отменен в виду
того, что он был основан на показаниях свидетелей,
высказывавших лишь свои личные предположения о ви-
новности обвиняемых.
Тщательность анализа показаний свидетелей, выясне-
ние всех обстоятельств, которые могут подтвердить пока-
зания свидетеля или установить ошибку, искажение, не-
точность в показаниях, являются обязательным условием
правильной проверки и оценки показаний свидетелей.
Свидетельских показаний особенно касается то, что
нами было ранее сказано о необходимости выяснять и
устранять имеющиеся между доказательствами противо-
речия. Если показания свидетелей противоречат друг
другу или другим доказательствам, или если свидетель
в разное время давал различные, противоречивые пока-
зания, суд может принять то или иное показание как
достоверное только после того, как выяснены причины
подобных противоречий и тем самым эти противоречия
устранены
1 См., напр., определение Судебной коллегии по уголовным
делам Верховного суда СССР от 23 августа 1951 г. по делу
Веселова. В постановлении Пленума Верховного суда СССР от
315
Основной и эффективный способ выяснения и устра-
нения противоречий в показаниях свидетелей — это обя-
зательный вызов в судебное заседание тех свидетелей,
в показаниях которых имеются противоречия, и их непо-
средственный допрос судом и сторонами и, в случае
надобности, устройство между свидетелями очной ставки.
Ст. 23 Основ уголовного судопроизводства СССР и союз-
ных республик и ст. 319 УПК РСФСР (и соответствую-
щие статьи УПК других союзных республик) требуют,
чтобы суд основывал обвинение только на тех доказа-
тельствах, которые были рассмотрены в судебном заседа-
нии* 1. В отношении свидетельских показаний это озна-
чает, что свидетели, показания которых имеют значение
для разрешения дела, должны быть вызваны в суд и
устно и непосредственно допрошены в судебном засе-
дании.
Конечно, могут быть и бывают случаи, когда суд
лишен возможности вызвать в судебное заседание того
или иного свидетеля (например, ввиду смерти свидетеля
или его выбытия из данной местности). В этих случаях
ст. 23 Основ уголовного судопроизводства и ст. ст. 297
и 319 УПК РСФСР не исключают возможности оглаше-
ния на суде показаний отсутствующего свидетеля с тем,
чтобы подсудимый мог дать по этим показаниям свои
объяснения и чтобы эти оглашенные показания могли
быть проверены всеми возможными по обстоятельствам
дела способами. Но общее правило, основанное на прин-
ципе непосредственности, таково, что свидетели, показа-
ния которых имеют значение для дела, должны быть
допрошены в судебном заседании.
В определении Железнодорожной коллегии Верхов-
ного суда СССР от 21 октября 1950 г. по делу Соловьева
указано: «... признавать неубедительными показания сви-
6 октября 1954 г. по делу Мениович указано: «... Пленум считает,
что Мениович осуждена в результате неглубокого анализа противо-
Йечий, содержащихся в показаниях основного по делу свидетеля —
фанишниковой, и некритического подхода к показаниям других
свидетелей».
1 Об этом см. постановление Пленума Верховного Суда СССР
от 28 июля 1950 г. «О судебном приговоре» («Сборник действую
щих постановлений Пленума Верховного суда СССР, 1924—1951».
Госюриздат, М., 1952, стр. 85).
316
детеля Вишнякова без его допроса в судебном заседании,
при отсутствии к этому препятствий, суд не должен был».
В случаях, когда показания свидетеля на судебном след-
ствии противоречат показаниям этого же свидетеля на
предварительном следствии, суд, заслушав устные пока-
зания свидетеля, должен огласить его показания, данные
на предварительном следствии, и дальнейшим допросом
этого свидетеля и всеми другими возможными по
обстоятельствам дела способами (оглашение письменных
документов, устройство очной ставки, допрос других сви-
детелей и подсудимого) выяснить причины противоречий
в показаниях свидетеля. При этом суд должен указать
в приговоре мотивы, в силу которых он принимает за
достоверные одни показания и отвергает другие.
Вопрос об объективной правильности показаний сви-
детелей постоянно возникает в случаях, когда эти пока-
зания связаны с опознанием людей «и вещей, т. е. когда
свидетель опознает в обвиняемом лицо, совершившее
преступление (например, разбойное нападение), или
опознает какой-либо предмет, как принадлежащий ему
лично (по делам о кражах). Для обеспечения правиль-
ности опознания следственная >и судебная практика
выработала некоторые приемы: предварительное (до
опознания) подробное описание лица или предмета сви-
детелем, представление ему для опознания обвиняемого
среди других лиц, заведомо непричастных к делу.
На необходимость обеспечения правильности опозна-
ния неоднократно указывал Верховный суд СССР
в своих решениях.
В определении Судебной коллегии по уголовным де-
лам Верховного суда СССР от 11 октября 1950 г. по делу
Сумского, осужденного за разбойное нападение, в ка-
честве одного из оснований отмены обвинительного при-
говора указана сомнительность опознания обвиняемого
потерпевшим, так как в обстановке нападения на потер-
певшего нескольких лиц «едва ли возможно безошибочно
узнать по голосу человека, произнесшего несколько слов.
Сомнительно также, чтобы преступник при нападении
начал освещать себя электрофонарем, как об этом
утверждает потерпевший».
В определении Судебной коллегии по уголовным де-
лам Верховного суда СССР от 23 января 1951 г. по делу
317
Гусева указано: «Органы предварительного следствия
перед предъявлением для опознания обвиняемых Гусева
и привлеченного вместе с ним к уголовной ответствен-
ности Кожемяко не произвели предварительного подроб-
ного допроса потерпевшего Ивкина о замеченных им
приметах лиц, совершивших ограбление».
Определением Судебной коллегии от 25 июля 1953 г.
по делу К. отменен приговор за неполнотой следствия,
причем одним из оснований к отмене приговора послу-
жило то обстоятельство, что при первом допросе
потерпевшая указала не те приметы обвиняемого, по ко-
торым она при предъявлении его опознала.
Определением Транспортной коллегии Верховного
суда СССР от 13 февраля 1954 г. по делу Буякова и Ге-
расименко приговор суда и оставившее его в силе касса-
ционное определение в отношении этих подсудимых были
отменены и дело прекращено по тем мотивам, что опозна-
ние потерпевшим обвиняемых, на котором было основано
обвинение, произведено по признакам, имеющим случай-
ный характер и не выражающим отличительных особен-
ностей внешности обвиняемых.
Для ориентировки в вопросах достоверности свиде-
тельских показаний существенное значение имеет психо-
логия свидетельских показаний как часть общей психоло-
гии. Для того чтобы удостовериться в правильности
показаний свидетеля, в ряде случаев необходимо выяснить
обстоятельства, характеризующие психические свойства
свидетеля (восприятие, память и др.), и обстоятельства,
при которых свидетель наблюдал событие, о котором он
дает показания. В этих вопросах научная психология дает
много ценных указаний. Но надо иметь в виду, что при
проверке и оценке свидетельских показаний вопросы
психологии, хотя и имеют серьезное значение, но не
должны приводить к чрезмерному психологизированию,
к подмене оценки свидетельских показаний судом всяче-
скими психологическими изысканиями. Психологизирова-
ние проблемы свидетельских показаний абсолютно недо-
пустимо, так как решающее значение при оценке свиде-
тельского показания имеют объективные обстоятельства
дела, по совокупности которых проверяется и оценивается
свидетельское показание, как и всякое иное доказатель-
ство. Психология свидетельских показаний может дать
318
лишь общие указания, которые характеризуют факторы,
влияющие на правильность показаний и которые предо-
стерегают от возможных ошибок при оценке свидетель-
ских показаний. Но психология свидетельских показаний,
как правило, не может дать указаний относительно пра-
вильности или неправильности отдельного показания; этот
вопрос решают следствие и суд в каждом отдельном слу-
чае, по каждому конкретному делу, исходя из его фак-
тических обстоятельств. В советском уголовном процессе
исключается «психологическая экспертиза» свидетельских
показаний, т. е. психологическое исследование свидетеля
экспертом-психологом и дача им заключения по вопросу
о достоверности показания свидетеля. Следует со всей
решительностью отвергнуть, ка'к ненаучные, распростра-
ненные в буржуазной процессуальной, криминалистиче-
ской и психологической литературе манипуляции со
свидетельскими показаниями, всяческие испытания,
тесты и т. п., якобы рассчитанные на изучение закономер-
ностей, управляющих свидетельскими показаниями, и
обнаружение в них ошибок, а в действительности подме-
няющие судейское убеждение произволом, который лишь
завуалирован квазинаучным облачением.
Речь идет, разумеется, не об общеизвестном порядке
производства судебной экспертизы в отношении свидетеля,
если возникло сомнение в его способности правильно
воспринимать имеющие для дела значение явления ввиду
физических или психических недостатков (ст. 61 УПК
РСФСР). В этих случаях назначается не психологическая,
а судебно-медицинская или судебно-психиатрическая
экспертиза. Такая экспертиза в подлежащих случаях
является обязательной, но она не имеет ничего общего
с психологической экспертизой для определения досто-
верности показаний свидетеля, относительно которого нет
никаких данных о его психическом заболевании.
Особый порядок существует в отношении малолетних
свидетелей. Ст. 162 УПК Украинской ССР содержит пра-
вило, согласно которому допрос малолетнего свидетеля на
предварительном следствии производится в присутствии
представителей министерств просвещения и здравоохра-
нения, т. е. педагога и врача, которые сообщают свои
мнения о продуманности и правдивости показаний. Ана-
логичный порядок был установлен во всех судебно-след-
319
ственных органах СССР директивным письмом Верхов-
ного суда СССР и Прокуратуры СССР от 21 июля 1935 г.1
Следует признать, что этот порядок не является психо-
логической экспертизой и вообще здесь нет экспертизы
в процессуальном значении этого института, а есть лишь
особый порядок допроса, обусловленный особенностью
допрашиваемых лиц (малолетних).
3
Заключения экспертов. Другим видом дока*
зательств, как источников сведений о подлежащих уста-
новлению фактах, является заключение экспертов. Роль
и значение экспертизы в советском уголовном процессе
очень велики и непрерывно возрастают.
Усиление значения экспертизы выражается во все
увеличивающейся потребности следственной и судебной
практики в квалифицированной экспертизе, в увеличении
количества экспертиз, производимых по уголовным делам,
во все большей требовательности кассационных и над-
зорных инстанций к судам первой инстантии в отноше-
нии обязательности экспертизы и ее качества. Но это уси-
ление значения экспертизы, расширение ее применения
в уголовном процессе ни в малейшей мере не ведет
к снижению роли других доказательств, например свиде-
тельских показаний: экспертиза увеличивает возможности
следствия и суда в обнаружении материальной истины,
вооружает следствие и суд в исследовании обстоятельств
дела путем применения достижений естественных и
технических наук, но не заменяет и не вытесняет других
доказательств.
Действующее процессуальное законодательство уста-
навливает минимальный круг случаев обязательной
экспертизы: назначение экспертизы является обязатель-
ным 1) для установления причин смерти и тяжести телес-
ных повреждений и 2) для определения психического
состояния обвиняемого или свидетеля в тех случаях,
когда у суда или у следствия по этому поводу возникают
сомнения (ст. 63 УПК РСФСР). К этим двум случаям
УПК Украинской ССР добавляет третий: для установле-
ния половой зрелости потерпевшего лица в возрасте от
14 до 16 лет по делам о половых преступлениях. Таким
1 «За социалистическую законность», 1935, № 9, стр. 67—69.
320
образом, закон предусматривает обязательное назначение
только медицинской и психиатрической экспертизы. Во
всех же других случаях и относительно других видов
экспертизы назначение экспертизы зависит от обстоя-
тельств каждого дела. Нельзя не признать, что такое по-
ложение значительно устарело и не отражает следствен-
ную и судебную практику, в которой круг случаев
обязательной экспертизы значительно расширился.
Производство криминалистической экспертизы веществен-
ных доказательств, технической экспертизы по делам об
авариях и нарушениях правил технической безопасности,
товароведческой экспертизы по делам о выпуске недобро-
качественной и нестандартной продукции, бухгалтерской
экспертизы по делам о растратах и иных видах хищения
социалистической собственности, равно как и производ-
ство многих других экспертиз, давно уже прочно вошло
в судебную и следственную практику.
Суть экспертизы состоит в даче экспертом своего
заключения следователю и суду по поставленными ими
вопросам. Ради этого заключения производится экспер-
тиза, и именно это заключение является доказательством
по делу. Заключение дается экспертом в результате ис-
следования определенных объектов. Исследование может
иметь разный характер — иногда оно связано с производ-
ством различных испытаний, химического анализа и т. п.,
иногда же оно сводится к рассмотрению экспертом каких-
либо материалов (например, бухгалтерской отчетности),
но в той или иной форме исследование экспертом произ-
водится всегда, без исследования нет и экспертизы L
1 Следует признать неправильной точку зрения, высказанную
проф. М. А. Чельцовым, относительно того, что суть экспертизы за-
ключается в представлении экспертом следователю и суду некото-
рого «опытного положения» общего характера (Советский уголов-
ный процесс. Госюриздат, М., 1951, стр. 173—175, также М. А. Чель-
цов, Н. В. Чельцова. Проведение экспертизы в советском уголовном
процессе. Госюриздат, М., 1954, стр. 17). Само понятие «опытного
положения» у М. А. Чельцова является весьма неопределенным и
неточным, а изображение экспертизы в виде силлогистического
заключения (М. А. Чельцов, Н. В. Чельцова, стр. 21) столь же
неправильным, сколь и подобное изображение правосудия, о чем мы
уже говорили в начале нашей работы. Эксперт вовсе не пред-
ставляет следствию и суду какое-то «опытное положение», а иссле-
дует представленный ему объект на основе закономерностей и на-
учных положений данной отрасли научного знания и дает суду свое
заключение в результате произведенного исследования.
21 М. с. Строгович
321
В виду особого характера экспёртизы в уголовном
процессе крайне важное значение приобретает вопрос об
оценке заключения эксперта, как судебного доказатель-
ства, следователем и судом. Поскольку заключение
эксперта опирается на данные специальной отрасли на-
учного знания, может возникнуть вопрос о том, распо-
лагают ли следствие и суд возможностями самостоя-
тельно оценить заключение эксперта, поскольку они не
имеют тех специальных знаний, которыми руковод-
ствуется эксперт, давая свое заключение по делу. Возни-
кает серьезная опасность некритического подхода след-
ствия и суда к заключениям экспертов, принятие их на
веру в силу того соображения, что эксперт — специалист
в данной отрасли знания, тогда как следователь и судья
таковыми специалистами не являются. При таком под-
ходе к заключению эксперта оно превратилось бы в фор-
мальное доказательство, совершенно неприемлемое для
советского уголовного процесса.
Следует со всей категоричностью установить такое
положение: основанием для назначения экспертизы
является необходимость специальных знаний для выясне-
ния имеющих для дела значение обстоятельств, но вовсе
не отсутствие таковых знаний у следователя «и судей.
Необходимость назначения экспертизы обусловливается
не только тем, что у следователя и судей нет специальных
знаний, которыми обладает эксперт. Следователь или
судья может обладать такими знаниями в полной мере, но
это не устраняет необходимости назначения экспертизы.
Это очень примитивное и совершенно неправильное пред-
ставление— якобы экспертиза нужна только потому, что
следователь и судьи сами не могут разобраться в том или
ином вопросе. Дело здесь совсем в другом. Заключение
экспертизы есть доказательство, это доказательство
представляется следствию и суду экспертом, следствие
и суд закрепляют, проверяют и оценивают заключение
эксперта как доказательство. Если бы кто-либо из судей
обедал необходимыми специальными знаниями, относя-
щимися к предмету экспертизы, и на этом основании суд
не назначил бы экспертизу, — это означало бы лишь то, что
фактически экспертизу произвел сам судья. Помимо того
что процессуальные функции судьи и эксперта несовме-
стимы, такое положение лишало бы как сам суд, так и
322
стороны возможности проверить заключение эксперта
в тех процессуальных формах, которые установлены за-
коном для проверки доказательств. Для улучшения
качества следственной и судебной работы важным сред-
ством является приобретение следственными и судебными
работниками специальных знаний, необходимых в след-
ственной и судебной практике, — из области криминали-
стики, судебной медицины, судебной психиатрии, бухгал-
терии и т. д. Наличие у следователей и судей таких зна-
ний помогает им критически отнестись к заключениям
экспертов, проверить их, но ни в малейшей мере не
устраняет необходимости экспертизы во всех тех случаях,
когда для выяснения тех или иных обстоятельств дела
требуются специальные знания.
Оценка заключения эксперта производится судьями
по общим правилам оценки доказательств: проверяется
его обоснованность и убедительность, выясняются по-
сылки, из которых исходит эксперт, и тот ход рассужде-
ния, который привел эксперта к определенному выводу,
методы, применявшиеся экспертом при исследовании
обстоятельств, относящихся к его компетенции, заключе-
ние эксперта сопоставляется с другими доказательствами
и т. д. Это позволяет суду (как и следствию) правильно
оценить заключение эксперта, сделать из него, по сово-
купности с другими обстоятельствами дела, правильные
выводы.
Эксперт имеет то общее со свидетелем, что доказа-
тельством является его высказывание, сообщение, подобно
тому как свидетельское показание есть также высказыва-
ние, сообщение сведений. Существенная разница есть
в самом содержании заключения эксперта и показания
свидетеля. Если показание свидетеля есть его сообщение
о тех фактах, которые свидетелем были восприняты вне
и независимо от производства по делу, то заключение
эксперта есть его сообщение о тех выводах, к которым он
пришел относительно того или иного факта в результате
его исследования и оценки по поручению следователя или
суда. Об обстоятельствах дела, по которому производится
экспертиза, эксперт знает только по материалам (след-
ственным и судебным) этого дела, в тех пределах, в ка-
ких знание обстоятельств дела необходимо эксперту для
дачи заключения. Если же эксперт знает что-либо по деЛу
323
21*
Независимо от материалов этого дела — он не может
быть в данном случае экспертом, а может быть лишь до-
прошен в качестве свидетеля.
Эксперт занимает более активное процессуальное по-
ложение, чем свидетель: если свидетель только сообщает,
что ему известно относительно того или иного факта, то
эксперт производит соответствующее исследование, зна-
комится с теми материалами дела, которые ему необхо-
димы для дачи заключения, участвует в проверке тех
доказательств, которые относятся к предмету экспер-
тизы. Но эта более активная роль эксперта, чем свиде-
теля, вытекает только из иного способа формирования
заключения эксперта, как доказательства, чем способы
формирования свидетельского показания, а потому ни
в малейшей мере не меняет того положения, что эксперт,
как и свидетель, является только источником доказатель-
ства, но не таким субъектом процессуальной деятельности,
как следователь или судья. Поэтому решительно должны
быть отвергнуты всякие попытки изобразить эксперта как
некоего активного участника всего процесса расследова-
ния дела — нечто вроде второго следователя или помощ-
ника следователя1. Иногда говорят об эксперте, как
о консультанте следователя и суда. Это выражение может
иметь лишь тот смысл, что эксперт дает свое заключение
следователю и суду по специальным вопросам, но отнюдь
не означает характеристики процессуального положения
эксперта. В виду неясности самого этого выражения от
него следует отказаться.
Из правильного понимания природы экспертизы выте-
кает и общеизвестный, сейчас, повидимому, не оспари-
ваемый, вывод об индив!идуальном и персональном харак-
тере заключения эксперта, которое есть заключение
определенного лица, специалиста, занимающего опреде-
ленное процессуальное положение в деле. Вследствие этого
советский уголовно-процессуальный закон не знает кол-
легиальной экспертизы, экспертизы, производимой учре-
ждением, юридическим лицом, организацией, — всякое
экспертное заключение есть заключение определенного
1 Об этом правильно М. А. Чельцов, Н. В. Чельцова. Проведе-
ние экспертизы в советском уголовном процессе, 1954, стр. 43 и
след.; Р. Д. Рахунов. Теория и практика экспертизы в советском
уголовном процессе. М., 1953, стр. 109 и след.
324
лица, обладающего необходимыми знаниями, заключение,
которое им дается от своего имени и за которое отвечает
он сам.
В случаях производства экспертизы в соответствую-
щих экспертных учреждениях (лабораториях, институтах)
экспертным заключением, как доказательством, является
заключение тех лиц, которые произвели экспертизу и
дали заключение, а не заключение самого учреждения,
роль которого состоит в организации соответствующего
вида экспертизы, в контроле за деятельностью экспер-
тов и т. д., но не в том, что они сами, как учреждения,
выступают в уголовном процессе в качестве экспертов.
Этот вопрос, кажущийся на первый взгляд несуще-
ственным, а может быть и искусственным, в действитель-
ности имеет серьезное значение. Если стать на точку
зрения, что экспертное заключение суду дает учреждение
(институт, лаборатория), это означало бы, что между
судом и экспертом становится учреждение, организация.
А этого быть не может: суд имеет дело с заключением
определенного эксперта, проверяет это заключение, как
и всякое доказательство, на началах устности и непосред-
ственности, выслушивает и допрашивает того эксперта,
который производил экспертное 'исследование и дал
экспертное заключение.
Что касается экспертиз, производимых совместно не-
сколькими экспертами, то и здесь сохраняется общее по-
ложение об индивидуальном характере экспертизы. На-
значение нескольких экспертов для совместной экспер-
тизы и дачи совместного заключения — в ряде случаев
очень полезное мероприятие, особенно в случаях слож-
ности экспертизы; это облегчает и ускоряет производство
экспертизы и дает большие гарантии правильности
экспертного заключения. Но при производстве экспер-
тизы несколькими экспертами совместно общее заключе-
ние дается веет экспертами только тогда, когда все
эксперты во всем согласны, пришли к одному выводу,
так что общее заключение всех экспертов является
в то же время заключением каждого из них в отдель-
ности. Стоит хотя бы одному эксперту в чем-либо не
согласиться с мнением других экспертов — он дает свое
заключение самостоятельно и отдельно. Таким образом,
совершенно исключается возможность дачи экспертного
325
заключения по большинству голосов или в зависимости
от служебных взаимоотношений и должностного положе-
ния экспертов и т. д.: те лица, которые назначены
экспертами по данному делу, дают общее заключение,
если они во всем согласны друг с другом, либо отдель-
ные заключения, если они расходятся в мнениях.
Экспертиза в уголовном процессе является одним из
способов получения доказательств, и заключение эксперта
есть одно из доказательств, оценка которого подчиняется
общим правилам оценки доказательств по внутреннему
убеждению судей. Действующий уголовно-процессуаль-
ный закон устанавливает особое положение для заключе-
ния экспертов, как доказательств, в следующем отноше-
нии. Ст. 298 УПК РСФСР гласит в третьей своей части:
«Заключение экспертов для суда не обязательно, однако,
несогласие суда с экспертизой должно быть им подробно
мотивировано в приговоре или особом определении».
Такое требование особой мотивировки судом своего не-
согласия с заключением эксперта отличает этот вид
доказательств от других доказательств в смысле их
опенки, поскольку ст. 334 УПК РСФСР не требует моти-
вировки судом своего несогласия с другими доказатель-
ствами. Это различие в известной мере сейчас потеряло
прежнее значение, поскольку судебная практика твердо
стала на ту точку зрения, что во всех случаях, когда суд
отвергает, признает недостоверными любые имеющиеся
в деле доказательства, он обязан в своем приговоре ука-
зать мотивы, в силу которых он эти доказательства от-
вергает
Но само правило, что суд может отвергнуть заключе-
ние экспертов, лишь подробно мотивировав свое несогла-
сие с этим заключением, является твердым требова-
нием закона и неуклонно соблюдается в судебной прак-
тике 1 2. Отвергнуть заключение экспертов суд может лишь
с подробной мотивировкой, содержащей разбор заключе-
ния экспертов, с приведением оснований, в силу которых
те или иные утверждения экспертов суд считает .непра-
вильными, неубедительными.
1 Постановление Пленума Верховного суда СССР от 28 июля
1950 г. «О судебном приговоре».
2 См. напр., определение Железнодорожной коллегии Верхов-
ного суда СССР от 19 июля 1952 г. по делу Вредова.
326
В судебной практике Верховного суда СССР вопросам
экспертизы придается весьма большое значение.
Верховный суд СССР постоянно указывает на то, что
экспертом может быть лишь совершенно беспристра-
стное, незаинтересованное в деле лицо. Всякие обстоя-
тельства, ставящие под сомнение беспристрастность
эксперта (личные взаимоотношения с обвиняемым, заин-
тересованность в деле и др.), устраняют возможность
участия такого эксперта, а если он участвовал — лишают
доказательственной силы данное им заключение1.
Далее, эксперт должен обладать необходимой научной
квалификацией, должен опираться в своих выводах на
данные научного знания. Если эксперт не обладает необ-
ходимыми знаниями — его заключение, разумеется, ли-
шается ценности и не может иметь силы судебного дока-
зательства. По мотивам некомпетентности экспертизы
Верховный суд СССР отменяет основанные на таких
заключениях судебные приговоры2. В определении Су-
дебной коллегии по уголовным делам Верховного суда
СССР от 3 ноября 1950 г. по делу Семенова в качестве
мотива для отмены приговора указано: «В акте осмотра
отсутствуют самые необходимые сведения об обозревае-
мом предмете, не говоря уже о том, что в акте нет
технических описаний изъятого у Семенова ножа, что го-
ворит о некомпетентности эксперта Тихомирова, заключе-
ние которого положено в основу обвинения Семенова».
Крайне важное значение имеет требование, чтобы
эксперт в своих выводах строго держался в рамках своих
специальных знаний, на основе которых он должен да-
вать заключение, ни в каком случае не выходя за эти
рамки. Выход эксперта за пределы своей компетенции,
высказывание своих суждений по вопросам, не относя-
1 См., напр., определение Железнодорожной коллегии Верхов-
ного суда СССР от 17 января 1939 г. по делу Соболева, Кузьмина.
Минина, Л\иронова и др.; определение Водно-транспортной колле-
гии от 16 августа 1941 г. по делу Мутавина («Вопросы уголовного
процесса в практике Верховного суда СССР». М., 1948, стр. 209,
222) и другие.
2 Напр., определение Водно-транспортной коллегии от 4 ав-
густа 1941 г. по делу Страшнова («Вопросы уголовного процесса
в практике Верховного Суда СССР». Юриздат, М., 1948, стр. 222)
и др.
327
щимся к сфере специальных знаний, представляемых
экспертом, лишает заключение эксперта силы судебного
доказательства. В частности, это относится к тем случаям,
когда эксперт принимает на себя функции разрешения
таких вопросов, которые относятся к компетенции след-
ствия и суда.
В связи с этим возникает вопрос о том, может ли
эксперт давать свои заключения по правовым вопросам,
или этого делать он не может. Следует твердо установить,
что всегда и при всех условиях эксперт может рассмат-
ривать факты лишь с точки зрения своей научной спе-
циальности, а поэтому вопросы правового характера к его
компетенции не относятся, их решение принадлежит сле-
дователю, прокурору и суду, но не эксперту. Конечно,
эксперт-психиатр обычно в своем заключении делает вы-
вод о вменяемости или невменяемости обвиняемого, но
к рассмотрению этого вопроса эксперт и может и должен
подходить исключительно с медицинским критерием, но
никак не с юридическим критерием, т. е. он определяет
характер душевной болезни и состояние психики обвиняе-
мого, он высказывает свое суждение по вопросу о вме-
няемости и невменяемости только с психиатрической, а не
уголовно-правовой точки зрения. Далее, судебно-меди-
цинский эксперт нередко в своем заключении делает вывод
о том, что в данном случае имело место убийство или
самоубийство. Но эти понятия в заключении экспертизы
не имеют юридического характера и означают лишь мне-
ние эксперта относительно того, что по характеру ране-
ния, повлекшего смерть потерпевшего, можно утверждать,
что оно причинено посторонней рукой, а не рукой са-
мого же умершего, или, наоборот, рукой самого умер-
шего, а не посторонней рукой. Ничего большего утвер-
ждения эксперта о вменяемости (невменяемости),
убийстве, самоубийстве и т. п. не значат и значить не
могут, и им ни в какой мере нельзя придавать значения
суждений о виновности (невиновности) обвиняемого
в том или ином преступлении ’.
1 Иногда высказывается мнение, что эксперты вообще не
должны в своих заключениях применять юридические термины —
вменяемость и невменяемость, убийство и самоубийство и т. п. Мы
считаем, что нет никаких оснований возражать против того, чтобы
эксперты в своих заключениях применяли эти термины, и не видим
328
Верховный суд СССР неоднократно отменял судебные
приговоры, основанные на заключениях экспертов, выхо-
дивших за пределы компетенции экспертов и высказывав-
шихся по вопросам юридического характера.
Так, в определении Водно-транспортной коллегии
Верховного суда СССР от 11 октября 1950 г. по делу
Попова и др. в качестве одного из оснований отмены
приговора указано, что «заключение бухгалтерской
экспертизы свидетельствует, что экспертиза превысила
свои полномочия и ее заключение может быть названо
«обвинительным актом»». «...Эксперты не знали своих
прав и обязанностей и вместо заключения экспертизы
представили, по существу, формулировки обвинения, на
что уполномочены только следственные органы».
В постановлении Пленума Верховного суда СССР от
7 декабря 1951 г. по делу Колесникова указано на непра-
вильность заключения бухгалтерской экспертизы, в кото-
ром сказано: «Прямым виновником в присвоении денеж-
ных средств в сумме 21 667 руб. 34 коп. считать бывшего
кассира Бондарева. Пособником допущения хищения
денежных средств считать главного бухгалтера Манько и
старшего бухгалтера Колесникова». Ясно, что в данном
акте экспертиза занялась вопросами уголовной ответ-
ственности, которые к ее компетенции совершенно не
относятся.
Хотя эксперты, в отличие от свидетелей, не ограничи-
ваются установлением фактов, а должны высказывать
свое мнение, заключение по вопросам, возникшим при
расследовании и судебном разбирательстве дела, их за-
ключения должны основываться на детально проверенных
и точно установленных фактах. Никакие догадки и пред-
положения не могут быть содержанием заключения
экспертов.
Так, в определении Судебной коллегии по уголовным
делам Верховного суда СССР от 16 февраля 1952 г. по
никакой пользы в том, чтобы эксперты эти же понятия выражали
описательно и иными словами (например, вместо «убийство* гово-
рили бы «причинение смерти путем нанесения другим лицом ране-
ния» и т. д.). Важно лишь то, чтобы эксперт всегда давал заклю-
чение только на основе своих специальных знаний и не принимал
на себя несвойственных ему функций.
329
делу Лысова в качестве одного «из оснований для отмены
приговора указано:
«Суд в подтверждение виновности Лысова сослался
па заключение судебно-бухгалтерской экспертизы.
Между тем выводы этой экспертизы построены на
предположениях и априорных подсчетах «среднего» по-
ступления мяса в магазин и «среднего» расхода его,
исходя из практики учета торговой деятельности мага-
зина за определенное время.
Такой предположительный вывод экспертизы не может
рассматриваться как доказательство обвинения».
Выше уже указывалось, что заключение экспертов,
хотя и является специфическим видом доказательств,
имеющим научную основу, ио как и любое доказатель-
ство, не имеет обязательной силы для следствия и суда и
подлежит проверке и оценке по совокупности всех об-
стоятельств дела.
В определении Судебной коллегии по уголовным де-
лам Верховного суда СССР от 3 ноября 1954 г. по делу
Голумбевской указано: «...трижды проведенными су-
дебно-медицинскими экспертизами причина смерти Ники-
тиной Элеоноры установлена не была, а были лишь вы-
сказаны различные предположения...».
Верховный Суд СССР неоднократно указывал на то,
что суды должны проверять заключение экспертов по
существу, а не принимать его на веру, без проверки.
Так, определением Судебной коллегии по уголовным
делам Верховного суда СССР от 5 ноября 1941 г. по делу
Горошко отменен приговор, основанный на заключении
экспертов Одесского института научно-судебной экспер-
тизы, так как суд некритически подошел к этому заклю-
чению и положил его в основу приговора без должной
проверки и оценки в связи со всеми обстоятельствами
дела *.
Определением Судебной коллегии по уголовным делам
Верховного суда СССР от 21 мая 1952 г. по делу Мура-
дова и других приговор отменен по тем мотивам, что
заключение технологической экспертизы, положенное
в основу приговора, оспаривалось обвиняемыми и проти-
1 «Вопросы уголовного процесса в практике Верховного суда
СССР», стр. 223.'
330
воречило другим данным дела, но следствие и суд при-
няли это заключение без проверки.
На некритический подход суда к заключению экспер-
тов указывается в определениях Судебной коллегии по
уголовным делам Верховного суда СССР от 16 сентября
1953 г. по делу Клауберга и других и от 4 октября
1953 г. по делу Шарашадзе и других.
Верховный суд СССР правильно считает существен-
ным нарушением, влекущим отмену приговора, расследо-
вание и рассмотрение дела без экспертизы, когда для
разрешения возникающих по делу вопросов требуются
специальные знания. Это относится не только к случаям,
когда назначение экспертизы обязательно в силу прямого
предписания закона (ст. 63 прим. 1 УПК РСФСР), но и
к другим случаям, когда по обстоятельствам дела без
экспертизы нельзя правильно разрешить дело. При этом
Верховный суд СССР считает неправильным иногда
встречающиеся в судебной практике попытки заменить
экспертизу ведомственной ревизией 1 или техническим за-
ключением ведомственного ревизора2.
4
Вещественные доказательства, прото-
колы осмотра и иные письменные доку-
менты. Следующий вид доказательств, как источников
сведений о подлежащих установлению фактах, — веще-
ственные доказательства. К ним относятся: 1) предметы,
которые служили орудиями совершения преступления,
2) предметы, которые сохранили на себе следы преступле-
ния, 3) предметы, которые были объектами преступных
действий обвиняемого, и 4) все иные предметы, которые
могут служить средствами к обнаружению преступления
и открытию виновных (ст. 66 УПК РСФСР). В судебной
и .следственной практике вещественные доказательства
часто бывают предметом экспертизы.
Значение вещественных доказательств в уголовном
1 Определение Судебной коллегии по уголовным делам Верхов
кого суда СССР от 16 мая 1951 г. по делу Басиладзе.
2 Определение Железнодорожной коллегии по уголовным де
лам Верховного суда СССР от 18 нюня 1952 г. по делу Семи-
братова.
331
процессе крайне велико, и оно возрастает по мере разви-
тия криминалистики, научно-уголовной техники. Чем
совершеннее научно-технические приемы, применяемые
при расследовании уголовных дел, чем выше уровень
криминалистической экспертизы различных видов, тем
больше роль вещественных доказательств, как средства
обнаружения по делу материальной истины. Нередко
именно вещественное доказательство, на первый взгляд
мало заметное и малозначащее, служит ключом для
раскрытия преступления и обнаружения преступника1.
Вещественные доказательства часто называют «немыми
свидетелями» — в том смысле, что они свидетельствуют
о важных для дела фактах, но сами не говорят. Но если
заставить их заговорить, если суметь понять их немой
язык, они могут сказать и разъяснить очень многое по
делу.
К вещественным доказательствам примыкает такой
вид доказательств, как протоколы осмотров и иные пись-
менные доказательства. В этой группе доказательств
объединены по видимости разнородные доказательства —
протоколы осмотра и иные письменные документы.
Протоколы осмотра, конечно, являются документами,
но это документы особого рода, более связанные с веще-
ственными доказательствами, чем с обычными письмен-
ными документами, фигурирующими в деле в качестве
доказательств. Доказательственное значение протоколов
осмотров состоит в том, что они являются процессуаль-
ным средством закрепления фактов; состояний, признаков
предметов и их свойств. Так, протокол осмотра места
преступления фиксирует и удостоверяет состояние места
преступления, нахождение на нем определенных предме-
тов, их расположение, наличие или отсутствие следов
и т. д. Протокол осмотра вещественного доказательства
фиксирует и удостоверяет как наличие этого веществен-
ного доказательства, так и его признаки, свойства. Бу-
дучи отображением того, что подвергнуто осмотру, про-
1 О значении вещественных доказательств см. А. Я. В ы ш и н-
с к и й. Теория судебных доказательств в советском праве,
стр. 278—285; А. Й. В и н б е р г и Б. М. Ш а в ер. Криминалистика.
Госюриздат, М., 1950. Вопрос о вещественных доказательствах
заслуживает самостоятельного рассмотрения, и мы здесь на нем не
останавливаемся.
332
токол осмотра в то же время является Самостоятельным
доказательством, фиксирующим определенные факты,
служит доказательством существования этих фактов.
Выше мы указывали, что перечень доказательств, дан-
ной в ст. 58 УПК РСФСР (и в соответствующих статьях
УПК других союзных республик), является исчерпываю-
щим. В практике применяется иногда так называемый
следственный эксперимент, и относительно его иногда
высказывается мнение, что он представляет собой особый
вид доказательств, не предусмотренный законом. Мы по-
лагаем, что то, что называется следственным эксперимен-
том, является особым видом осмотра; поэтому протокол
следственного эксперимента является доказательством
как особый вид протокола осмотра. То, что носит в прак-
тике наименование следственного эксперимента (этот
термин нельзя признать удачным, и мы бы не рекомендо-
вали его применять, так как он наводит на мысль
о каком-то экспериментировании, являющемся совер-
шенно недопустимым на следствии), заключается вг том,
что для проверки какого-либо обстоятельства, обычно
утверждаемого или отрицаемого в показаниях свидетеля
или обвиняемого, воспроизводится обстановка, к которой
относится данное обстоятельство, и таким образом сле-
дователь или суд наглядно, путем наблюдения соответ-
ствующих действий и предметов, могут убедиться
в правильности или неправильности показаний. Ясно,что
следственный эксперимент всегда заключается в осмотре
соответствующего места и предметов и составлении про-
токола, в котором фиксируется то, что было обнаружено.
Это — не что иное, как осмотр, особенность которого со-
стоит в том, что обстановка воспроизводится, восстанав-
ливается, но это не меняет процессуальной природы этого
акта. При производстве этого акта категорически запре-
щается принуждение обвиняемого или свидетеля к совер-
шению различных действий, унижающих их достоинство
или опасных для здоровья.
Верховный суд СССР считает следственный экспери-
мент допустимым следственным актом1, если он произ-
1 Напр., определение Судебной коллегии по уголовным делам
Верховного суда СССР от 23 мая 1951 г. по делу Зеленкова и
Сучкова.
333
веден в соответствии с законом. Юридическим основа-
нием к этому, как мы полагаем, является то, что след-
ственный эксперимент производится в соответствии с про-
цессуальными нормами, устанавливающими порядок про-
изводства осмотра и доказательственную силу протоколов
осмотра !.
Ст. 58 УПК РСФСР, помимо протоколов осмотра,
в качестве доказательств указывает «иные письменные
документы».
Иные письменные документы, как доказательства,
имеют то общее с протоколом осмотра, что они также
фиксируют и удостоверяют определенные факты. Их от-
личие от протоколов осмотра состоит в том, что прото-
кол осмотра — это процессуальный документ, составлен-
ный в определенном процессуальном порядке, тогда как
иные письменные документы не требуют этого условия
и составляются по-разному, в зависимости от их харак-
тера, например отчетные ведомости, выписки из лицевых
счетов, акты ведомственных ревизий, служебные харак-
теристики, официальные сообщения учреждений и т. д.
Следует различать письменные документы, являю-
щиеся вещественными доказательствами, и письменные
документы, не являющиеся вещественными доказательст-
вами, а представляющие самостоятельный вид доказа-
тельства. Документ является вещественным доказатель-
ством, если он служит доказательством как индивидуаль-
ный, незаменимый предмет, например собственноручное
письмо обвиняемого, в котором содержатся сведения об
относящихся к делу фактах, подложный документ или
документ, забытый преступником на месте преступления,
и т. д. В этих случаях доказательством является именно
данный документ, как вещь, предмет, индивидуальный и
незаменимый, поэтому такой документ — вещественное
доказательство.
Документ является просто документом, письменным
доказательством тогда, когда доказательственное значение
он имеет не как индивидуальный, незаменимый предмет,
1 Возможно, что в будущем Уголовно-процессуальном кодексе
СССР будет предусмотрено производство следственного экспери-
мента, как мы полагаем, без применения этого наименования. Это
не будет означать, что вводится новый, самостоятельный вид дока-
зательства.
334
а как средство удостоверения описанных в нем фактов.
Например, официальное сообщение учреждения о вре-
мени работы обвиняемого в определенной должности,
выписка из приказа о награждении или взыскании, вы-
писка из лицевого счета обвиняемого, акт ревизии
и т. п. — все это, конечно, доказательства, как источники
сведений об имеющих для дела значение фактах, но не
вещественные доказательства. Такие документы не яв-
ляются незаменимыми предметами, доказательственная
сила которых заключается в их индивидуальных при-
знаках. При утрате такого документа его можно заменить
дубликатом или новым документом аналогичного содер-
жания.
Значение такого разделения документов на документы,
являющиеся вещественными доказательствами и не яв-
ляющиеся ими, состоит в том, что пользование докумен-
том, являющимся вещественным доказательством, под-
чиняется определенному процессуальному режиму, уста-
новленному для вещественных доказательств: документ
должен быть подробно описан, приобщен к делу особым
постановлением следователя или определением суда
(ст. 67 УПК РСФСР), равно он должен храниться в осо- 7
бых условиях, обеспечивающих сохранение всех его
свойств, признаков. Для документов же, вещественными
доказательствами не являющихся, подобный процессуаль-
ный режим не является обязательным, они содержатся
в следственном и судебном производстве наряду со всеми
материалами предварительного и судебного следствия.
Такие документы играют большую роль в делах о долж-
ностных и хозяйственных преступлениях. Нет оснований
все эти документы рассматривать как вещественные до-
казательства и осложнять пользование ими теми процес-
суальными формами, которые установлены для веще-
ственных доказательств1.
Но каким бы ни был тот или иной документ — веще-
ственным доказательством или просто документом, пись-
1 Против различения в системе доказательств документов,
как вещественных доказательств, и документов, не являющихся
вещественными доказательствами, высказался А. Я. Вышинский
(«Теория судебных доказательств в советском праве»,
стр. 284—285).
335
менным доказательством, его проверка и оценка подчи-
няются общим правилам о доказательствах: документ для
следователя и суда предустановленной силы не имеет, он
оценивается по совокупности всех обстоятельств дела.
Документы, как и всякие доказательства по делу,
должны быть тщательно проверены с точки зрения их
достоверности, правильности содержащихся в них све-
дений Ч
5
Показания обвиняемого. Последним в перечне
видов доказательств, указанных в ст. 58 УПК РСФСР,
стоят личные объяснения обвиняемого. Для уяснения
сущности этого доказательства необходимо прежде всего
определить самое понятие объяснений обвиняемого. Уго-
ловно-процессуальный кодекс относительно этого вида
доказательств в разных случаях применяет разные поня-
тия: иногда говорится об объяснениях обвиняемого
(ст. ст. 58, 277, 280 УПК РСФСР), иногда о показаниях
обвиняемого (ст. ст. 138, 282 УПК РСФСР). В процес-
суальной литературе встречаются утверждения, что оба
эти понятия — объяснения обвиняемого и показания об-
виняемого— являются тождественными, что «сам законо-
датель не проводит между ними юридического разли-
чия»1 2. Оба эти понятия действительно тесно связаны
друг с другом. Показания обвиняемого в то же время
являются его объяснениями. Тем не менее оба эти поня-
тия — показания «и объяснения не вполне совпадают, в них
есть некоторые различия. Показания обвиняемого, как и
показания свидетеля, — это его сообщения о фактах, об-
стоятельствах дела. Обвиняемый дает показания, показы-
вает— это значит, что он излагает, сообщает известные
ему факты, так же как это делает свидетель. В этом
1 См., например, определение Судебной коллегии по уголов-
ным делам Верховного суда СССР от 6 января 1943 г. по делу
Халилова; от 20 февраля 1943 г. по делу Ремизова («Вопросы
уголовного процесса в практике Верховного Суда СССР». Юриздат,
М., 1948, стр. 240—241); от 23 февраля 1944 г. по делу Захаровой
и Тихоновой («Сборник постановлений Пленума и определений
коллегий Верховного суда СССР 1944 год». М., 1948, стр. 177).
2 М. А. Чельцов. Советский уголовный процесс. Госюриздат,
М., 1951, стр. 181.
336
отношении различие между показаниями обвиняемого и
показаниями свидетеля заключается в различии процес-
суального положения, процессуальных обязанностей сви-
детеля и обвиняемого: свидетель обязан давать показания
и за отказ от дачи показаний или дачу заведомо ложных
показаний несет уголовную ответственность, тогда как на
обвиняемом такой обязанности не лежит и такой ответ-
ственности он не несет. К этому следует добавить и то,
что свидетель, как правило, дает показания о действиях
другого лица — обвиняемого, тогда как обвиняемый дает
показания главным образом о своих собственных дейст-
виях. Но вне этих различий показания обвиняемого и
показания свидетеля — это показания в прямом, собствен-
ном смысле слова, т. е. изложение, сообщение об извест-
ных дающему показания фактах. В этом смысле и при-
меняет понятие показаний ст. 138 УПК РСФСР: «Допрос
обвиняемого начинается предложением рассказать все ему
известное по делу; после дачи обвиняемым показаний ему
задаются вопросы». Таким образом, показания обвиняе-
мого — это его рассказ о том, что ему известно по делу,
его изложение фактических обстоятельств дела.
Понятие объяснений обвиняемого имеет несколько
иное значение. Объяснения обвиняемого, по смыслу этого
понятия, означают выражение обвиняемым своего отно-
шения к предъявляемому ему обвинению — согласен или
не согласен он с ним, представление обвиняемым доводов
в свою защиту, оспаривание обвиняемым обвинения, кри-
тика доказательств обвинения и указание доказательств
в свое оправдание и т. д. Именно в этом смысле ст. 277
УПК говорит о праве обвиняемого (подсудимого) на
судебном следствии «давать объяснения как по существу
всего дела, так и по поводу отдельных обстоятельств
в любой момент судебного следствия». В этом отноше-
нии объяснения обвиняемого существенно отличаются от
показаний свидетеля. Свидетель дает только показания,
т. е. рассказывает об известных ему фактах, но не объяс-
нения. Конечно, в показание свидетеля в какой-то мере
могут включаться даваемые им объяснения того или иного
факта, но суть показаний свидетеля, конечно, не в этом,
а именно в рассказе, в сообщении всего того, что свиде-
телю по делу известно. Обвиняемый же дает объяснения
в собственном и прямом смысле этого слова, и дача им
22 M. С. Строгович
объяснений есть средство, способ его защиты — он аргу-
ментирует, доказывает, оспаривает.
Тем не менее нет никакой возможности процессуально
разграничить показания и объяснения обвиняемого по их
содержанию ввиду того, что при изложении обвиняемым
своих показаний он в одном и том же изложении, рас-
сказе сообщает и описывает известные ему факты и в то
же время объясняет свое отношение к ним, утверждает
что-либо и доказывает свои утверждения и оспаривает
утверждения, содержащиеся в предъявленном ему обви-
нении и в показаниях свидетелей, на которых обвинение
основано. Поэтому показания обвиняемого нельзя процес-
суально отграничивать от его объяснений по их содержа-
нию, показания обвиняемого содержат объяснения обви-
няемого, являются процессуальной формой объяснений
обвиняемого. Иными словами, всякое показание обви-
няемого есть в то же время его объяснение.
Но если всякое показание обвиняемого есть его объяс-
нение, то не всякое объяснение обвиняемого есть его по-
казание. Показаниями обвиняемого являются, во-первых,
те объяснения обвиняемого, которые даны им при до-
просе на предварительном следствии. На предварительном
следствии те объяснения, которые дает обвиняемый по
предъявленному ему обвинению, облекаются в форму по-
казаний обвиняемого на допросе. Показаниями обвиняе-
мого являются, во-вторых, объяснения обвиняемого
(подсудимого) на судебном следствии, которые обвиняе-
мый дает при его допросе судом и сторонами и при про-
верке каждого доказательства (ст. 277 УПК РСФСР).
Во всех этих случаях объяснения обвиняемого есть
в то же время его показания и являются доказательст-
вами по делу.
Но могут быть объяснения обвиняемого, не являю-
щиеся его показаниями, — это те объяснения, которые
обвиняемый дает не при допросе на предварительном след-
ствии и не на судебном следствии. Так, обвиняемый (под-
судимый) может давать объяснения в подготовительной
части судебного заседания (например, при возбуждении
ходатайства перед судом о вызове новых свидетелей),
в прениях сторон, если в деле не участвует защитник, и
в последнем слове. Все эти объяснения, данные подсуди-
мым не на судебном следствии, а до него, или после него,
338
lie являются показаниями, а потому суд не может на них
основываться при вынесении приговора, пока они не про-
верены на судебном следствии и не стали вследствие
этого показаниями подсудимого.
В этом отношении большое значение имеет определе-
ние Судебной коллегии по уголовным делам Верховного
суда СССР от 7 октября 1944 г. по делу Мушникова. По
этому делу суд в приговоре сослался, как на доказатель-
ство виновности подсудимого, на его заявление, сделан-
ное в последнем слове. В определении Судебной коллегии
по уголовным делам Верховного суда СССР по этому
поводу сказано: «Заявления, сделанные подсудимым
в его последнем слове, не могут рассматриваться как
доказательства по делу. Они могут лишь служить пово-
дом для возобновления судебного следствия, как это ука-
зано в примечании к ст. 309 УПК, если в них рас-
крываются новые обстоятельства по делу. Поэтому если
подсудимый, отрицавший при допросе его судом свою
вину, в последнем слове признает себя виновным в предъ-
явленном ему обвинении, то суд должен возобновить су-
дебное следствие и вновь допросить подсудимого, и
только результаты этого допроса могут быть предметом
обсуждения суда как доказательства по делу» 1.
В этом определении непосредственно сказано о заяв-
лениях подсудимого в последнем слове, но оно может
быть отнесено и к иным заявлениям и сообщениям, сде-
ланным подсудимым не на судебном следствии, а до него
и после него.
Как видно из изложенного выше, доказательствами
являются те объяснения обвиняемого, которые являются
в то же время его показаниями, поэтому в дальнейшем
изложении мы будем говорить о показаниях обвиняемого,
применять этот термин.
Громадное значение имеет вопрос о доказательствен-
ной силе показаний обвиняемого, об их удельном весе
в системе всех доказательств.
1 «Вопросы уголовного процесса в практике Верховного суда
СССР*. Юриздат, М.» 1948, стр 191. (Курсив наш. — М. С.). Ко-
нечно, данное указание, содержащееся в определении Судебной
коллегии Верховного суда СССР, не является тем руководящим
указанием, которое предусмотрено ст. 75 Закона о судоустройстве,
но это не лишает его большого принципиального значения в силу
его убедительности и правильности.
339	22*
Советский уголовный процесс твердо стоит на той
точке зрения, что показания обвиняемого являются одним
из видов доказательств, что они проверяются и оцени-
ваются судом в соответствии с общими принципами со-
ветского доказательственного права «и, сохраняя свое
значение одного из источников сведений о подлежащих
установлению фактах, не имеют какого-либо преимуще-
ственного значения перед другими доказательствами.
Как и всякое доказательство в советском уголовном про-
цессе, показания обвиняемого проверяются по существу
и оцениваются следователем и судом по совокупности
всех обстоятельств дела. Это положение в равной мере
относится как к показаниям обвиняемого, в которых он
признает себя виновным, так и к тем, в которых обви-
няемый свою виновность отрицает.
Разумеется, показания обвиняемого, как доказатель-
ства, имеют существенное значение для дела: обвиняемый
может сообщить очень важные сведения о совершенном
им и его соучастниками преступлении, раскрыть неизвест-
ные факты, осветить существенные обстоятельства. Пра-
вильное и умелое проведение допроса обвиняемого и его
очных ставок со свидетелями и другими обвиняемыми
может сильно содействовать разъяснению дела, обнару-
жению по делу материальной истины. Но показания
обвиняемого могут быть направлены и к тому, чтобы
свести следствие с правильного пути, они могут быть
ложными, рассчитанными на сокрытие истины, за-
трудняющими ее обнаружение. Это вытекает из осо-
бенностей процессуального положения обвиняемого,
всегда заинтересованного в исходе дела, так как в зави-
симости от исхода дела решается судьба самого обвиняе-
мого; при этом обвиняемый не несет ответственности
за дачу ложных показаний, и, следовательно, в отно-
шении его показаний отсутствует та гарантия их прав-
дивости, которая существует в отношении показаний
свидетелей.
В отношении показаний обвиняемого в одинаковой
мере недопустима как их недооценка, так и пере-
оценка.
Развернутую и очень правильную характеристику
показаний обвиняемого в советском уголовном процессе
дал А. Я- Вышинский.
340
Рассмотрев нормы советского Уголовно-процессуаль-
ного кодекса, касающиеся обвиняемого и его показаний,
А. Я. Вышинский пишет:
«Все эти требования нашего Уголовно-процессуального
кодекса направлены к одной цели — обеспечить возмож-
ную полноту следствия, не ставить следствие и суд в ка-
кую-либо завиоимость от образа действий обвиняемого.
Обвиняемый может сознаться или не сознаться, давать
правдивые или лживые объяснения, участвовать в след-
ствии или не участвовать, — от этого ни в какой мере не
должны зависеть ни ход следствия, ни его результаты.
С другой стороны, активное участие в следствии об-
виняемого, нередко проявляющего свою активность для
того, чтобы сбить следствие с правильного пути, запутать
и замести следы своего преступления, тоже не должно
ни в какой степени влиять на расследование дела и ра-
боту следствия, обязанного действовать в соответствии
с собственным планом следственных мероприятий, с соб-
ственными интересами, определяемыми исключительно
задачей всестороннего освещения дела, установления
судебной истины.
Поэтому обвиняемый в уголовном процессе не должен
рассматриваться как единственный и самый достоверный
источник этой истины.
Нельзя поэтому признать правильными такую органи-
зацию и такое направление следствия, которые основную
задачу видят в том, чтобы получить обязательно «при-
знательные» объяснения обвиняемого. Такая организация
следствия, при которой показания обвиняемого оказы-
ваются главными и — еше хуже — единственными
устоями всего следствия, способна поставить под удар все
дело в случае изменения обвиняемым своих показаний
или отказа от них.
Несомненно, следствие может только выиграть, если
ему удастся свести объяснения обвиняемого на уровень
обычного, рядового доказательства, устранение которого
из дела неспособно оказать сколько-нибудь решающего
влияния на положение и устойчивость основных установ-
ленных следствием фактов и обстоятельств.
Это положение, как нам кажется, является одним из
важнейших правил, строгое применение которого чрезвы-
чайно облегчает задачи следствия, ускоряет развитие
34J
следственных действий и гарантирует следствию значи-
тельно больший успех, чем это может быть при отказе
от руководства этим правилом» 1.
В вопросе об отношении к показаниям обвиняемого
советское уголовно-процессуальное право решительно
отличается от буржуазного уголовно-процессуального
права, в котором, несмотря на декларативный отказ от
теории формальных доказательств, рассматривающей
признание обвиняемым своей вины как «царицу доказа-
тельств», все же сохраняется именно такое отношение
к признанию обвиняемым своей вины. Особенно это имеет
место в английском и американском уголовном процессе,
где признание обвиняемым своей виновности влечет пол-
ное устранение судебного следствия, отказ от исследова-
ния всех доказательств и автоматическое вынесение
судьей обвинительного приговора.
Автор учебника английского уголовного права
и процесса Кенни пишет про обвиняемого: «В случае,
если он «признает свою вину» (pleads guilty), он
может быть немедленно приговорен к наказанию. Однако
по серьезным делам, для того чтобы сознание обвиняе-
мого не явилось результатом неправильного понимания
им положений права или даже фактической стороны его
дела, суд часто рекомендует ему взять свое сознание
обратно и, тем самым, предоставить дело всестороннему
исследованию»2. Значит, общее правило таково, что
в случае признания обвиняемым своей вины, он тут же
приговаривается к наказанию не только без проверки до-
казательств, но даже без заслушивания его объяснений:
достаточно, если обвиняемый в начале судебного заседа-
ния просто заявит, что он признает себя виновным.
Правда, суд иногда советует обвиняемому взять призна-
ние обратно с тем, чтобы обвиняемый считался не со-
знавшимся, в каковом случае судебное следствие идет
общим порядком. Но Кенни не указывает, когда и как
часто суды прибегают к такому своеобразному филантро-
пическому приему. Во всяком случае суд имеет полное
1 А. Я. Вышинский. Теория судебных доказательств в со-
ветском праве, стр. 262—263.
2 К- Кенни. Основы уголовного права. М., 1949, стр. 531—
532.
342
право вынести обвинительный приговор на основании од-
ного лишь заявления обвиняемого о своей виновности,
без проверки доказательств по делу. По сути дела это —
придание признанию обвиняемого того же значения
«лучшего доказательства на свете», которое оно имело
в средневековом инквизиционном процессе.
Отношение к сознанию обвиняемого, как к лучшему,
совершенному доказательству, проявляется и в тех бур-
жуазных процессуальных системах, в которых нет приве-
денного выше английского процессуального института
устранения судебного разбирательства при сознании об-
виняемого.
Так, современный французский автор пишет:
«Согласно принципу оценки доказательств по вну-
треннему убеждению, судья свободно оценивает доказа-
тельственную силу сознания (de Гауей). Он может по-
этому рассматривать одно сознание как достаточное
доказательство виновности обвиняемого; он может, на-
оборот, не придать ему никакого значения.
Но на практике очень многие магистраты (судьи) рас-
сматривают сознание всегда как «царицу доказательств»
и считают, что как предварительное следствие, так и су-
дебное разбирательство должны быть направлены на то,
чтобы получить сознание обвиняемого» 1.
В этом достаточно откровенном высказывании бур-
жуазного юриста интересно прежде всего то, что, со-
гласно принципу оценки доказательств по внутреннему
судейскому убеждению, в буржуазной трактовке этого
принципа, оказывается вполне возможным осудить обви-
няемого на основании одного только ничем не подтвер-
жденного его сознания. А истолкование в судебной прак-
тике сознания обвиняемого как «царицы доказательств»
является не чем иным, как воспроизведением теории фор-
мальных доказательств инквизиционного процесса.
В советском уголовном процессе показания обвиняе-
мого, как при признании им своей виновности, так и при
отрицании ее, есть не более как «рядовое доказательство»
(Вышинский), т. е. такое же доказательство, как и все
другие. Поэтому показание обвиняемого, как и всякое
1 Pierre В о u z a t. Traite theorique et pratique de droit penal.
Paris, 1951, p. 745.
343
другое доказательство, подлежит проверке и оценке
в связи со всеми обстоятельствами дела по внутреннему
убеждению судей.
Характер показаний обвиняемого как рядового доказа-
тельства означает, что эти показания не имеют никаких
преимуществ перед другими доказательствами, но не зна-
чит, что они вообще не имеют значения. A. fl. Вышин-
ский справедливо предупреждает также против недо-
оценки показаний обвиняемого, которые по отдельным
делам, в связи с их конкретными обстоятельствами, могут
иметь очень большое значение, особенно по делам о груп-
повых преступлениях, о преступных сообществах1. Но и
по этим делам показания обвиняемого должны быть про-
верены самым тщательным образом по всей совокупности
обстоятельств дела.
Это положение было отчетливо сформулировано в по-
становлении Пленума Верховного суда СССР от 3 фев-
раля 1944 г. по делу Аначко. В постановлении Пленума
сказано: «Выдвигая показания Аначко в качестве доказа-
тельства его вины, Коллегия исходила из положения, что
признание подсудимым своей вины является бесспорным
доказательством его виновности. Это положение является
неправильным. Согласно ст. 58 УПК РСФСР личные
объяснения являются одним из видов доказательства по
делу, подлежащих оценке суда в свете всех обстоятельств
дела в их совокупности (ст. 319 УПК РСФСР). То, что
закон не считает признание подсудимого бесспорным
доказательством виновности, совершенно ясно выте-
кает из содержания ст. 282 УПК РСФСР, которая ука-
зывает, что в случае согласия подсудимого с обстоятель-
ствами, изложенными в обвинительном заключении,
суд может не производить дальнейшего судебного след-
ствия и перейти к выслушиванию прений сторон, но
отнюдь не к вынесению приговора, и притом обвини-
тельного.
Несомненно, что признание подсудимым своей вины
имеет серьезное значение для установления доказанности
тех или иных фактов, инкриминируемых подсудимому,
однако отсюда не следует, что признанием (или отрица-
1 См. А. Я. Вышинский. Теория судебных доказательств
в советском праве, стр. 263—265.
344
нием) предрешается оценка судом этих фактов, как осно-
вания для признания виновности»1.
По делу по обвинению Сыроегина главным основа-
нием обвинения было признание обвиняемого на предва-
рительном следствии; на суде обвиняемый от этого при-
знания отказался. Отменяя обвинительный приговор
в отношении Сыроегина, Судебная коллегия по уголовным
делам Верховного суда СССР в своем определении от
21 ноября 1951 г. указала: «В советском уголовном про-
цессе признание обвиняемым своей вины рассматривается
как одно из доказательств наряду с другими. Признание
обвиняемым своей виновности в инкриминируемом пре-
ступлении может быть положено в основу обвинения
лишь тогда, когда оно подтверждено обстоятельствами
дела и не вызывает сомнений в своей правильности».
В определении Судебной коллегии по уголовным де-
лам Верховного суда СССР от 18 июля 1951 г. по
делу С. указано: «Суд вправе отвергнуть признание вины
обвиняемым, если это признание не находит подтвержде-
ний в объективных доказательствах по делу».
Указания, что признание обвиняемым своей виновно-
сти не является бесспорным доказательством и подлежит
проверке в связи со всеми обстоятельствами дела, содер-
жатся и в других решениях Верховного суда СССР 2.
Советский процессуальный закон и судебная практика
не делают различия в доказательственной силе между
показаниями обвиняемого, признающего свою вину, и по-
казаниями обвиняемого, отрицающего свою вину. Пока-
зания обвиняемого, как в случае признания, так и в слу-
чае отрицания вины, есть доказательство, одно из дока-
зательств наряду с другими, и в том и в другом случае
эти показания должны быть проверены и оценены по
1 «Сборник постановлений Пленума и определений коллегий
Верховного суда Союза ССР 1944 год». М., 1948, стр. 57--58
Ст. 282 УПК РСФСР, на которую сослался Верховный суд, в су-
дебной практике фактически не находит применения, и суды как
при отрицании обвиняемым своей виновности, так и при признании
им себя виновным проводят судебное следствие в полном объеме.
2 «Вопросы уголовного процесса в практике Верховного суда
СССР». Юриздат, М., 1948, стр. 196 (дело Захаровой). Определе-
ние Судебной коллегии от 16 сентября 1953 г. по делу Клауберга
и др.
345
совокупности всех обстоятельств дела. В нашем уголов-
ном процессе решительно исключается такой подход,
когда признание обвиняемого рассматривается как полно-
ценное, достоверное доказательство, а отрицание обви-
няемым своей вины вообще не признается за доказатель-
ство. Наоборот, если обвиняемый себя виновным не при-
знает и дает показания (объяснения) в свою защиту, эти
показания являются доказательством по делу и подлежат
тщательной проверке.
Если же обвиняемый, признавший себя виновным на
предварительном следствии, на судебном следствии отка-
зался от своих показаний, этот отказ колеблет доказа-
тельственную силу ранее сделанного признания, и суд
должен в своем решении исходить из всей совокупности
тщательно проверенных обстоятельств дела 1.
Верховный суд СССР на протяжении многих лет
твердо проводит положение, согласно которому, если об-
виняемый себя виновным не признает и дает показания
в свое оправдание, обвинение не может считаться дока-
занным, пока показания обвиняемого не будут опровер-
гнуты другими, вполне достоверными доказательствами.
Это положение Верховный суд СССР проводил во
многих постановлениях Пленума и определениях колле-
гий по отдельным конкретным делам, а постановлением
Пленума от 28 июля 1950 г. «О судебном приговоре»
придал ему обязательное для всех судов значение, как
руководящему указанию.
Особое значение данное положение имеет в отношении
так называемого оговора, т. е. показаний обвиняемого,
уличающих другое лицо в совершении инкриминируемого
обвиняемому преступления. Сам термин «оговор» озна-
чает возведение на кого-либо ложного обвинения, ложное,
клеветническое показание2, так что буквально под огово-
ром имеется в виду именно ложное показание обвиняемого.
Но установить, что показание обвиняемого, уличающее
другое лицо, является ложным показанием, можно
только в результате оценки этого показания. Вопрос же
1 Об этом см. определение Судебной коллегии по уголовным
делам Верховного суда СССР от 16 сентября 1953 г. по делу
Клауберга и др. и от 27 января 1954 г. по делу Гришина.
2 «Толковый словарь русского языка» под ред. проф. Д. Н. Уша-
кова, т. И. 1938, стб. 749.
346
об оценке показания обвиняемого в отношении другого
лица возникает тогда, когда еще неизвестно, является ли
это показание ложным, и суду нужно именно это уста-
новить. Поэтому в судебной практике и в процессуаль-
ной литературе обычно оговором называется просто по-
казание обвиняемого, уличающее другое лицо, и само
наименование «оговор» означает не уже произведенную
оценку данного показания обвиняемого, как ложного,
а лишь указание на сомнительность этого показания, на
необходимость его тщательной проверки. Именно в этом
смысле А. Я. Вышинский в одной из своих речей говорил
об оговоре следующее: «Я должен сказать, что оговор
подсудимого или какого-нибудь другого лица может иметь
значение только тогда в нашем суде, когда он сопро-
вождается какими-нибудь объективными данными, когда
он не остается только голым оговором»1.
В советской судебной практике твердо проводится
положение: один оговор, не подтвержденный другими
доказательствами, не может служить основой обвинения
кого-либо2.
Такое положение является вполне понятным и обос-
нованным, поскольку обвиняемый за свои ложные пока-
зания уголовной ответственности не несет, его ложные
показания в отношении другого лица могут вытекать из
его намерения переложить долю своей ответственности
на другое лицо и тем самым смягчить свою ответствен-
1 А. Я. Вышинский. Судебные речи, изд. 3. Госюриздат,
М., 1953, стр. 379.
2 См. постановление Пленума Верховного суда СССР от 22
августа 1947 г. по делу Пачека («Судебная практика Верховного
суда СССР 1947», вып. VIII (XLII), Юриздат, М., 1948, стр. 11).
определение Судебной коллегии Верховного суда СССР от 12 мая
1945 г. по делу Рамазанова («Вопросы уголовного процесса в прак-
тике Верховного суда СССР». Юриздат, М., 1948, стр. 198); опре-
деления Судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда
СССР от 29 ноября 1950 г. по делу Шашина, от 26 января 1952 г.
по делу Величко, от 16 февраля 1952 г. по делу Лысова. В поста-
новлении Пленума Верховного суда СССР от 9 апреля 1954 г. по
делу Крашенинникова сказано: «О том, что Крашенинников дей-
ствовал из корыстных побуждений, в материалах дела, кроме по-
казаний Тарханова, никаких данных нет.
Однако показания сообвиняемого Тарханова, заинтересован-
ного в исходе данного дела, не могут быть положены в основу
обвинения...» Аналогичное указание содержится в постановлении
Пленума от 16 апреля 1954 г. по делу Каратыгина.
347
ность. Но могут быть случаи иного рода, когда обвиняе-
мый ложно отказывается от ранее им данных показаний,
изобличающих другого обвиняемого, и принимает всю
ответственность на себя ввиду того, что участие другого
лица в его преступлении не смягчает, а отягчает его от-
ветственность; например, при участии двух лиц по пред-
варительному сговору в хищении может быть применено
более суровое наказание, как за хищение группой, чем
при совершении хищения одним лицом (Указ от 4 июня
1947 г. «Об уголовной ответственности за хищение госу-
дарственного и общественного имущества»). Такие слу-
чаи не раз отмечались в судебной практике.
Таким образом, в отношении оговора действует то же
общее правило, что и в отношении всех доказательств,—
он нуждается в проверке по всем обстоятельствам дела.
Но именно в отношении оговора, ввиду особого процес-
суального положения обвиняемого, уличающего другое
лицо в совершении преступления, которое инкримини-
руется обвиняемому, кроме того действует указанное
положение, что один оговор, не подтвержденный другими
доказательствами, не может служить основой обвинения.
Отметим, что в английском уголовном процессе внешним
образом признается сомнительность доказательственной
силы оговора, а вывод из этого делается весьма неопре-
деленный: председательствующий в своем напутствии
должен предупредить присяжных, что им не следует
полагаться на один оговор, но это предупреждение для
присяжных является не обязательным, и они могут вы-
нести обвинительный вердикт, основываясь на одном
только неподтвержденном оговоре1.
1 См. А. М. Уилшир. Уголовный процесс. Пер. с англ. ИЛ,
М., 1947, стр. 199.
Глава XII
ДОКАЗАТЕЛЬСТВА КАК ДОКАЗАТЕЛЬСТВЕННЫЕ
ФАКТЫ
1
Доказательственный факт — это факт, который слу-
жит основанием для установления главного факта. Сам
по себе доказательственный факт может не иметь уго-
ловно-правового значения, но его необходимо установить
для того, чтобы из него можно было сделать вывод
о существовании или несуществовании главного факта,
т. е. о виновности или невиновности обвиняемого в совер-
шении преступления.
Таким образом, доказательственный факт, будучи
предметом доказывания, сам является доказательством
главного факта.
Основная проблема, возникающая при рассмотрении
доказательственных фактов, заключается в том, чтобы
определить, каким образом, при каких условиях и какими
методами из установленных по делу доказательственных
фактов можно сделать вывод о главном факте.
Мы уже знаем, что в самой оценке доказательств, как
источников сведений о фактах, нет различия между пря-
мыми и косвенными доказательствами; разница между
ними лишь в том, какой факт — главный или доказатель-
ственный— устанавливается тем или иным доказательст-
вом. Понятие косвенного доказательства имеет два зна-
чения: 1) косвенное доказательство есть источник сведе-
ний (свидетельские показания и др.) о доказательствен-
ном факте и 2) косвенное доказательство есть самый
доказательственный факт, являющийся доказательством
349
Главного факта. Доказательства, как источники сведений
о фактах (главном и доказательственном), мы уже рас-
смотрели, в них нет специфики для различения прямых и
косвенных доказательств, так как они одинаковым спосо-
бом устанавливают и главный факт и доказательственный
факт; доказательства же-, как доказательственные факты,
представляют собой именно ту специфику, которая ха-
рактеризует косвенные доказательства, так как косвенное
доказательство — это такое доказательство, которое уста-
навливает главный факт через посредство доказатель-
ственного факта. Поэтому сама теория косвенных дока-
зательств в своей основе сводится к вопросу о доказа-
тельственных фактах, их связи с главным фактом. Теория
косвенных улик — это в основном теория доказатель-
ственных фактов.
Одно условие, необходимое для вывода из доказатель-
ственных фактов о главном факте, мы уже знаем — это
несомненная доказанность, полная достоверность самих
доказательственных фактов. Если сами доказательствен-
ные факты не доказаны с полной достоверностью, если
они сомнительны, спорны — они вообще не могут быть
средством доказывания главного факта.
В следственной и судебной практике встречается
иногда эта ошибка—«использование в качестве доказа-
тельственных фактов таких фактов, которые сами не до-
казаны с достоверностью, на которые указывают неко-
торые источники (показания свидетелей «и др.), нуждаю-
щиеся в проверке. В логическом отношении это — «извест-
ная логическая ошибка petitio principii (предрешение
основания), заключающаяся в том, что в качестве аргу-
мента для доказательства какого-либо тезиса берется
положение, истинность которого еще не доказана.
Но полная и несомненная доказанность доказатель-
ственных фактов еще не предрешает вывода из них о глав-
ном факте, этим еще не обусловливается возможность
утверждать, что «из этих доказательственных фактов дей-
ствительно вытекает вывод о существовании главного
факта. По делу могут быть установлены некоторые дока-
зательственные факты, но они могут быть недостаточны
для того, чтобы на основании их можно было категори-
чески утверждать, что обвиняемый виновен в совершении
инкриминируемого ему преступления.
350
Для того чтобы решить вопрос, являются ли установ-
ленные по делу доказательственные факты достаточным
основанием для вывода о существовании главного
факта, т. е. о виновности обвиняемого в совершении пре-
ступления, необходимо про-извести исследование связи
доказательственного факта с главным фактом. Доказа-
тельственный факт может быть основанием для вывода
о главном факте тогда, когда установлено, что между
доказательственным фактом и главным фактом сущест-
вует связь, именно причинная связь. Если такой связи
между доказательственным фактом и главным фактом
нет, доказательственный факт не может быть достаточ-
ным доказательством главного факта.
В чем же выражается причинная связь главного
факта и доказательственного факта? Связь эта может
иметь разнообразные формы. Рассмотрим ее основные
формы.
Преступление есть всегда определенное событие
в форме действия или бездействия, поэтому оно может
оставить после себя — и обычно оставляет—какие-то
следы, являющиеся следствиями совершенного преступле-
ния, которое является причиной этих следов. Если по
уголовному делу удалось обнаружить такие следы, они
являются доказательственными фактами, из которых
можно сделать вывод о главном факте. В этом случае
главный факт — совершение обвиняемым преступле-
ния — является причиной доказательственных фактов —
следов этого преступления. Преступление распознается
по его следам, причина устанавливается по ее след-
ствиям.
Например, по делу об убийстве наличие пятен крови
на одежде обвиняемого является доказательственным
фактом, из которого можно сделать вывод о виновности
обвиняемого в убийстве, если есть данные для утвержде-
ния, что наличие пятен крови является следствием совер-
шенного обвиняемым убийства, т. е. что кровь потерпев-
шего, хлынувшая из раны, нанесенной ему, запятнала
одежду убийцы.
Далее, само преступление, как событие (действие или
бездействие), вызывается, обусловливается какими-то
причинами. Если по делу удалось обнаружить факты,
являющиеся причинами совершения преступления, они
351
являются доказательственными фактами, из которых
можно сделать вывод о главном факте, как их следствии.
В этом случае доказательственный факт является причи-
ной (одной из причин) главного факта. Например, по
делу об убийстве установлен факт враждебных отноше-
ний обвиняемого с потерпевшим. Этот факт является
доказательством виновности обвиняемого в убийстве,
если по делу есть данные для утверждения, что враждеб-
ные отношения обвиняемого с потерпевшим являлись
причиной, вызвавшей совершение обвиняемым убийства
потерпевшего.
В рассмотренных двух случаях между главным фак-
том «и доказательственным фактом имеется непосредствен-
ная причинная связь: в одном случае преступление, как
главный факт, являлось причиной доказательственного
факта, в другом случае доказательственный факт являлся
причиной главного факта. Во избежание недоразумения
следует здесь же сделать оговорку, что один такой дока-
зательственный факт (рассматриваемый как следствие
или как причина), разумеется, не может быть основанием
для достоверного вывода, требуется совокупность прове-
ренных и подтверждающих друг друга фактов. Об этом
отчасти уже говорилось выше, более подробно будет ска-
зано в дальнейшем изложении.
Но связь между главным и доказательственным фак-
тами может быть более сложной. Во многих случаях до-
казательственный факт и главный факт связаны между
собой не непосредственно, а через посредство третьего
факта, являющегося причиной как главного факта, так и
доказательственного факта. В этих случаях главный факт
и доказательственный факт имеют общую причину. Если
по делу есть данные для утверждения, что обнаружен-
ный доказательственный факт вызван той же причиной,
которой вызван главный факт, т. е. совершение преступ-
ления, этот доказательственный факт будет служить
основанием для вывода о главном факте, т. е. о совер-
шении обвиняемым инкриминируемого ему преступления.
Например, по делу об убийстве установлен факт произ-
несения обвиняемым угрозы убийством по адресу потер-
певшего незадолго до убийства. Этот факт угрозы убий-
ством есть доказательственный факт. Он не является ни
причиной убийства, ни его следствием. Но, может быть, по
352
делу установлены обстоятельства, позволяющие утвер-
ждать, что как угроза убийством, так и само совершение
убийства являются следствием третьего факта — вра-
ждебных отношений обвиняемого с потерпевшим, и эти
враждебные отношения в одном случае вызвали угрозу
убийством, в другом — само совершение убийства. Если
по делу можно утверждать, что как угроза убийст-
вом, так и само совершение убийства являются следст-
виями общей причины — враждебных отношений обви-
няемого с потерпевшим, факт угрозы как дока-
зательственный факт является основанием (в совокуп-
ности с другими) для вывода о главном факте, т. е. о со-
вершении обвиняемым убийства.
Рассмотренные формы причинной связи главного
факта и доказательственного факта характерны тем, что
в этих случаях доказательственный факт и главный факт
отчетливо различаются: это — разные факты, обычно про-
исшедшие в разное время, в разных местах (угроза до
убийства и последующее совершение убийства, пятна крови
на одежде обвиняемого, образовавшиеся после того как
обвиняемый нанес потерпевшему смертельное ранение,
и т. д.). Но могут быть и такие формы причинной связи,
где такого резкого разграничения фактов нет, а потому
может получиться впечатление, что связь между глав-
ным фактом и доказательственным фактом имеет иной
характер и не может рассматриваться как причинная
связь. Связь причины и следствия такова, что причина
всегда по времени предшествует следствию, если же от-
носительно двух фактов такой хронологической последо-
вательности нет, нельзя и говорить о их причинной связи.
Возьмем такой пример. На месте преступления обнару-
жен след ноги, совпавший со следом ноги обвиняемого.
Это—доказательственный факт, косвенная улика, но
нельзя сказать, что этот факт есть причина или след-
ствие преступления, совершенного обвиняемым. Обнару-
женный и идентифицированный след устанавливает при-
сутствие обвиняемого на месте преступления, это присут-
ствие — не причина и не следствие совершенного обви-
няемым преступления, а его условие: совершить данное
преступление мог только тот человек, который присут-
ствовал лично на месте, где было совершено преступле-
ние (кража, убийство, поджог и т. д.).
23 М. С. Строгович 353
Другой пример. По обстоятельствам дела кражу могло
совершить только лицо, имевшее доступ в место хранения
ценностей. Свидетельскими показаниями устанавливается,
что такой доступ в данное время имел только обви-
няемый. Это — доказательственный факт, косвенная
улика, но этот факт не причина и не следствие соверше-
ния преступления — хищения, а его условие1.
Однако и в этих случаях тот или иной факт является
доказательством совершения обвиняемым преступления,
т. е. является доказательственным фактом в силу его
причинной связи с главным фактом. Это можно увидеть
в приведенных выше примерах. След ноги обвиняемого
на месте преступления Гютому является доказательствен-
ным фактом, что он устанавливает факт нахождения
обвиняемого на месте преступления. Между фактом
нахождения обвиняемого на месте преступления и фак-
том совершения преступления может быть связь, а может
и не быть связи. Если связи нет, например если обви-
няемый был на месте преступления не во время совер-
шения преступления, а до или после него, — из этого
факта вообще нельзя сделать никакого вывода о винов-
ности обвиняемого. Если же связь между этими фактами
есть — такой вывод может быть сделан. Допустим, что
эта связь есть и вывод о виновности возможен —
какая же это связь, в чем она состоит? Причинная связь
фактов при совершении преступления не исчерпывается
такими формами связи, которые были рассмотрены
выше, — причина преступления и само преступление или
преступление и оставленные им следы. Само преступле-
ние, как событие, включает в себя причинную связь
между действием (или бездействием) лица и наступившим
результатом: преступление состоит в том, что преступник
своим действием (или бездействием) вызывает определен-
ный результат, причиняет вред охраняемому законом
объекту.
Что же представляет собой факт нахождения обви-
няемого на месте преступления, являющийся в процес-
суальном отношении косвенной уликой, доказательствен-
1 Об этом см. интересные соображения у А. Жиряева («Теория
улик», 1855, стр. 49—51).
354
ным фактом? Очевидно, он представляет собой не что
иное, как условие, только при наличии которого обви-
няемый мог совершить преступление и при отсутствии
которого обвиняемым преступление не могло быть совер-
шено *.
Это же относится к другому приведенному нами при-
меру— доступу обвиняемого на место, откуда была
произведена кража. Только при наличии этого факта
обвиняемый мог совершить инкриминируемое ему деяние.
Поэтому, помимо указанных выше трех форм причин-
ной связи между главным фактом и доказательственным
фактом (главный факт — причина доказательственного
факта, главный факт — следствие доказательственного
факта, оба они — следствие общей причины), можно ука-
зать четвертую: доказательственный факт является не-
обходимым условием, при котором обвиняемый мог совер-
шить инкриминируемые ему действия.
Причинная связь главного и доказательственного
фактов является основой косвенных доказательств
в уголовном процессе, именно она обусловливает их дока-
зательственную силу, как средства установления мате-
риальной истины по уголовным делам. Та или иная
косвенная улика позволяет сделать вывод о виновности
обвиняемого лишь тогда, когда всеми обстоятельствами
дела установлена причинная связь доказательственного
факта, составляющего эту улику, и главного факта, т. е.
совершения обвиняемым преступления1 2. Причинная
связь — это объективная связь, связь явлений действи-
тельности, поэтому теория косвенных доказательств,
основанная на ней, является материалистической доказа-
тельственной теорией, в отличие от всяких буржуазных
1 Разумеется, это относится лишь к тем случаям, когда совер-
шение преступления требует личного присутствия обвиняемого
в том месте, где происходит само преступление, и не относится
к различным формам подстрекательства и пособничества.
2 Примеры, в которых причинная связь доказательственного
факта с главным фактом не была установлена, что и повлекло
необоснованные выводы следствия и суда, см. в постановлении
Пленума Верховного суда СССР от 11 января 1952 г. по делу
Солянника и в определении Судебной коллегии по уголовным
делам Верховного суда СССР от 15 ноября 1950 г. по делу Гуро-
вой и других.
355
23*
теорий доказательств, которые, иногда упоминая о при-
чинной связи, все же основу косвенных доказательств
видят лишь в их способности создавать у судей чувство
уверенности, т. е. придают теории косвенных улик субъ-
ективистский характер.
2
Итак, доказательственная сила косвенного доказа-
тельства основана на причинной связи доказательствен-
ного факта с главным фактом. Если эта связь в данном
конкретном случае установлена, обнаружена, из наличия
доказательственного факта вытекает наличие главного
факта, главный факт следует считать установленным.
Значит, практическая задача, стоящая перед следствием
и судом при пользовании косвенными доказательствами,
заключается в том, чтобы установить, есть ли в данном
конкретном случае причинная связь между доказатель-
ственным фактом и главным фактом или такой связи нет.
Как же решается этот вопрос по конкретным уголовным
делам, на основании чего следствие и суд могут утвер-
ждать, что в таком-то случае причинная связь есть,
а в таком-то случае ее нет?
Очень важное положение теории косвенных доказа-
тельств в этом вопросе заключается в том, что отдельное,
рассматриваемое изолированно косвенное доказательство
никогда не может установить с достоверностью причин-
ную связь доказательственного факта с главным фактом,
а может быть основанием лишь для предположения об
этой связи. Вполне прав проф. М. М. Гродзинский, ука-
зывающий, что каждый доказательственный факт «допу-
скает предположение о причинной его связи с пре-
ступлением. .1
Действительно, тот или другой установленный по делу
факт является доказательственным фактом и служит
косвенным доказательством именно потому, что имеется
основание предполагать его причинную связь с главным
фактом, а правильно ли это предположение, имеется ли
такая связь в действительности — на основании одного
1 М. М. Гродзинский. Улики в советском уголовном про-
цессе, стр. 79.
356
доказательственного факта, отдельного косвенного дока-
зательства утверждать нельзя, это может быть установ-
лено лишь в результате оценки этого доказательственного
факта в совокупности со всеми обстоятельствами дела.
Например, следы крови на одежде обвиняемого в убий-
стве являются косвенной уликой против него, потому что
есть основания предполагать, что эти следы крови были
следствием совершенного обвиняемым убийства, — обви-
няемый нанес потерпевшему ранение, и хлынувшая кровь
запятнала его одежду. Но на основании одного этого
факта — следов крови — никогда нельзя установить
с достоверностью, что происхождение следов крови
именно таково, что они явились следствием преступления,
это можно установить лишь в результате исследования
всех обстоятельств дела, в результате сопоставления дан-
ного факта с другими фактами, установленными по делу
(взаимоотношения обвиняемого с потерпевшим, обста-
новка совершенного убийства, местонахождение обвиняе-
мого в момент убийства и т. д.).
По делу о краже факт обнаружения при обыске
у обвиняемого похищенных предметов является доказа-
тельственным фактом, косвенной уликой против обви-
няемого именно потому, что есть основания предполагать,
что нахождение у обвиняемого похищенных предметов
есть следствие совершенного им преступления. Но на
основании одного этого факта, отдельной улики нельзя
утверждать с достоверностью, что происхождение этих
предметов именно таково, а не явилось следствием дру-
гих причин (приобретение обвиняемым этих предметов
у другого лица, оставление их кем-либо у обвиняемого
без ведома последнего и т. д.). Установить, что наличие
у обвиняемого похищенных предметов находится в при-
чинной связи с преступлением, т. е. с главным фактом,
можно лишь в результате исследования всех обстоя-
тельств дела в их совокупности, сопоставления данного
факта с другими фактами по делу.
Таким образом, каждая отдельная косвенная улика
является основанием для предположения о причинной
связи доказательственного факта с главным фактом, но
не для категорического утверждения об этой связи.
Для того же чтобы прийти к выводу о наличии
причинной связи доказательственного факта с главным
357
фактом, после того как сам доказательственный факт
установлен с достоверностью, необходимо дальнейшее ис-
следование, которое в основном складывается из двух
стадий.
Первая стадия исследования доказательствен-
ного факта, после того как он установлен, сводится
к выяснению возможности по обстоятельствам дела
других объяснений доказательственного факта, кроме его
объяснения причинной связью его с главным фактом.
Косвенное доказательство получает силу лишь в том
случае, если все иные объяснения доказательственного
факта, кроме его объяснения причинной связью с глав-
ным фактом, будут опровергнуты, окажутся не подтвер-
жденными, так что останется только одно объяснение
причинной связью его с главным фактом.
Например, по делу о разбойном нападении свидетель-
скими показаниями установлен факт бегства обвиняемого
с места нападения непосредственно вслед за тем, как на-
падение совершилось. Это — доказательственный факт,
дающий основание для предположения, что бегство обви-
няемого с места преступления было вызвано тем, что
обвиняемый, совершив преступление, поспешил скрыться.
Установив этот факт бегства, необходимо проверить,
нет ли других объяснений этого факта, например
нельзя ли объяснить этот факт тем, что обвиняемый, слу-
чайно попав на то место, где другое лицо произвело
нападение на потерпевшего, убежал с этого места потому,
что испугался.
Если по делу о краже косвенным доказательством
является тот факт, что у обвиняемого при обыске най-
дены похищенные предметы, необходимо проверить,
нет ли других объяснений этого факта, например объ-
яснения его тем, что обвиняемый приобрел эти предметы
у другого лица или они ему были подброшены кем-либо.
Естественно, что если доказательственный факт в ре-
зультате проверки получает иное объяснение, отпадает
предположение о его причинной связи с главным фактом
и косвенное доказательство теряет свою доказательствен-
ную силу1.
1 См. «Вопросы уголовного процесса в практике Верховного
суда СССР». Юриздат, М., 1948, стр. 79 (дело Соколова).
358
Если же все иные возможные объяснения доказатель-
ственного факта, кроме его объяснения причинной
связью с главным фактом, не подтвердятся, отпадут,
предположение о связи этого факта с главным фактом
получает сильное подтверждение. Но этого все же еще
недостаточно для того, чтобы из этого одного факта
сделать вывод о виновности обвиняемого: не исключается
все же, что какое-то иное объяснение доказательствен-
ного факта возможно, но оно при расследовании данного
дела не было найдено, не было учтено. Например, по
делу о поджоге свидетельскими показаниями установ-
лено, что обвиняемый незадолго до поджога грозил
потерпевшему расправиться с ним, отомстить ему. Как
мы уже знаем, здесь может быть сложная причинная
связь: факт угрозы является доказательством потому, что
он мог быть следствием вражды обвиняемого к потерпев-
шему, а другим следствием этой вражды мог быть учи-
ненный обвиняемым поджог. Как и всякий доказатель-
ственный факт, факт угрозы должен быть исследован
таким образом, чтобы выяснить, не возможно ли по об-
стоятельствам дела какое-либо иное объяснение факта
угрозы, кроме объяснения его связью с преступлением,
т. е. с поджогом; например, произнесение угрозы могло
иметь место в состоянии минутного раздражения, во
время незначительной ссоры, так что факт угрозы вовсе
не свидетельствует о серьезной вражде между обви-
няемым и потерпевшим, а потому и не связан с фактом
поджога. Но если все эти объяснения факта угрозы не
подтвердятся и останется только одно объяснение —
вражда обвиняемого к потерпевшему, которая могла быть
причиной совершения поджога, ясно, что на основе
только одного факта угрозы, хотя бы и свидетельствую-
щего о враждебном отношении обвиняемого к потерпев-
шему, сделать категорический вывод о виновности обви-
няемого в поджоге нельзя. В данном случае обвиняемый
мог действительно грозить потерпевшему, мог питать
к нему чувство ненависти — и все же не совершить под-
жога, который мог быть совершен другим лицом, по дру-
гим мотивам.
Поэтому, когда исследование доказательственного
факта привело к тому, что все иные его объяснения,
кроме объяснения связью с главным фактом, отвергнуты
359
как не подтвердившиеся, исследование этого факта не за-
канчивается, а переходит во вторую стадию.
Вторая стадия исследования доказательствен-
ного факта, относительно которого отвергнуты все его
объяснения, кроме объяснения причинной связью с глав-
ным фактом, состоит в сопоставлении этого доказатель-
ственного факта с другими доказательственными фак-
тами, установленными по делу. Один доказательственный
факт не может установить с достоверностью главный
факт, он может установить лишь вероятность его, досто-
верность же главного факта может быть установлена
лишь совокупностью доказательственных фактов, под-
тверждающих друг друга и приводящих к одному вы-
воду о виновности обвиняемого в инкриминируемом ему
преступлении. А так как каждый доказательственный
факт, равно как и устанавливающий его источник,
является косвенной уликой в отношении главного факта,
то это положение может быть выражено так: одна косвен-
ная улика — не улика, необходима их совокупность,
система. Но эта совокупность улик — доказательственных
фактов не может быть их механической суммой, а должна
представлять собой гармоническое их сочетание, то, что
обычно называется замкнутой цепью улик. Эта цепь улик
(доказательственных фактов) состоит в том, что каждый
доказательственный факт, служащий косвенной уликой,
будучи доказан с несомненностью и достоверностью, ука-
зывает на то решение дела, на которое указывает и
каждый другой доказательственный факт, так что вся
совокупность улик приводит только к одному единствен-
ному выводу — о виновности обвиняемого. Такой вывод
возможен тогда, когда все улики — доказательственные
факты согласуются друг с другом, — каждый доказатель-
ственный факт в отношении своей связи с главным фак-
том подтверждается другими доказательственными фак-
тами ’.
Если какой-либо отдельный доказательственный факт
противоречит другому или другим доказательственным
1 Интересный судебно-практический материал о косвенных
уликах приведен в книге М. М. Гродзинского «Улики в советском
уголовном процессе» (1945) и в книге А. Винберга и Р. Раху-
нова «Косвенные улики в уголовном деле» (Юриздат. М„ 1947).
360
фактам, это может означать одно из двух: либо в уста-
новление того или иного доказательственного факта
вкралась ошибка, т. е. этот факт установлен ошибочно,
в действительности его нет, либо же распадается вся
цепь улик — факты установлены правильно, но ошибкой
было предположение об их причинной связи с главным
фактом, — в действительности такой связи нет.
Рассмотрим подробно оба случая.
Если между отдельными доказательственными фактами
имеется противоречие, это противоречие могло произойти
оттого, что один из этих фактов установлен неверно,
если же эту ошибку удастся обнаружить — противоречие
будет устранено. Например, одни доказательства уста-
навливают, что обвиняемый грозил потерпевшему
убийством, и в то же время другие доказательства уста-
навливают, что в этот же период времени между
обвиняемым и потерпевшим были дружеские отношения.
Противоречие здесь явное, и объясняется оно, повиди-
мому, тем, что один из этих фактов установлен ошибочно.
Возможно, что факт дружеских отношений в действитель-
ности места не имел, свидетели об этом показали непра-
вильно или сам обвиняемый инсценировал дружеские
отношения с потерпевшим для того, чтобы отвести от
себя подозрение. Если проверка это установит — проти-
воречие в доказательственных фактах будет устранено.
Может быть и обратное положение: подтвердится
факт дружественных отношений между обвиняемым и
потерпевшим, а факт вражды между ними будет отвер-
гнут, как недостоверный. Может оказаться и так, что
следствие выяснит, что оба факта — и вражды и
дружбы—достоверны, но они относятся к разным
периодам времени. Во всех этих случаях противоречия
между доказательственными фактами разъясняются,
устраняются.
Далее, противоречие между доказательственными
фактами может быть таким, что оно не снимается, не
устраняется проверкой, а остается в прежнем виде. Это
может означать то, что версия обвинения не подтвер-
ждается, она или должна быть заменена другой версией,
или отвергнута полностью. Например, если у обвиняемого
в краже были обнаружены похищенные предметы и
в то же время установлено, что в момент совершения
361.
кражи он находился в другом месте (алиби), — это мо-
жет означать либо то, что обвиняемому неправильно -
было предъявлено обвинение в непосредственном совер-
шении хищения (исполнение), тогда как он должен обви-
няться в укрывательстве хищения, либо же то, что обви-
нение вообще не обосновано, обвиняемый не совершил
преступления, а похищенные предметы были у него
оставлены кем-либо без его ведома. При всех условиях
противоречия в обстоятельствах дела должны быть все-
сторонне исследованы, разъяснены и устранены. Пока
между отдельными фактами имеется противоречие,
суд не может считать установленным ни один из этих
противоречащих друг другу фактов, а потому не может
сделать из них вывод о виновности обвиняемого1 * * * * * 7.
3
По делам, по которым нет прямых доказательств и
обвинение основано на косвенных уликах, важнейшая
задача и в то же время наибольшая трудность состоит
в том, чтобы обнаружить, найти все те факты, которые
могут служить косвенными уликами, не упустить ни од-
ного из них. Это иногда бывает трудно сделать именно
потому, что косвенная улика обычно не бросается в глаза
так, как это бывает с прямым доказательством. Прямое
доказательство прямо указывает на главный факт, на
преступление, поэтому его заметить легко. Косвенное же
доказательство указывает лишь на доказательственный
факт, которому можно иногда не придать значения, не
заметить его, пройти мимо него. Например, при осмотре
места преступления особенно важно обнаружить и зафик-
сировать все следы, могущие повести к раскрытию пре-
ступления и обнаружению преступника, но некоторые
следы могут быть незаметны, трудно распознаваемы, и
1 О недопустимости вынесения приговора при неустранении
противоречий в обстоятельствах дела см., напр., постановление
Пленума Верховного суда СССР от 27 декабря 1938 г. по делу
Имамбаева («Вопросы уголовного процесса в практике Верховного
суда СССР», М., 1948, стр. 68); определения Судебной коллегии
по уголовным делам от 31 января 1951 г. по делу Белова, от
7 марта 1951 г. по делу Ранга, от 23 мая 1951 г. по делу Битика
и Падерина.
362
есть опасность какой-либо след упустить, утеряв тем са-
мым важное для дела косвенное доказательство. След
ноги, отпечаток пальца, забытый предмет, оброненный
платок, брошенный окурок — все это может быть доказа-
тельственными фактами, служить по делу косвенными
уликами, обеспечивающими раскрытие преступления и
обнаружение преступника. Упустить же какой-либо из
этих фактов, не заметить его — означает создать большие
трудности для изобличения виновного, а иногда и сделать
таковое невозможным.
При наличии в деле совокупности тщательно проверен-
ных косвенных доказательств в ряде случаев оказывается,
что установленные с достаточной точностью доказатель-
ственные факты все же не позволяют сделать категори-
ческий вывод о виновности обвиняемого, хотя вероятность
этой виновности очень высока. Если бы можно было
найти еще некоторые косвенные доказательства, винов-
ность обвиняемого была бы доказана с полной и несом-
ненной достоверностью, но поскольку таких доказательств
разыскать не удалось, виновность обвиняемого продол-
жает оставаться только вероятной, а потому обвинение
не может быть признано доказанным. Иногда такое поло-
жение вызвано тем, что обвинение по существу является
необоснованным, неподтвержденным, обвиняемый в дей-
ствительности невиновен в том, в чем ему предъявлено
обвинение. Но в ряде случаев причина иная — следствие
не смогло найти нужных доказательств, не смогло
обнаружить все улики, которые изобличили бы действи-
тельного преступника, а потому преступление осталось
нераскрытым. Поэтому успешность уголовного пресле-
дования по делам, по которым нет прямых доказа-
тельств, в значительной степени зависит от умения следо-
вателя своевременно обнаружить и доказать все факты,
которые в силу их связи с событием преступления
являются доказательственными фактами, как бы трудно
ни было эти факты найти. Это — основная трудность
в пользовании косвенными доказательствами. Сложность
дел, по которым обвинение основано на косвенных ули-
ках, в значительной мере в том и состоит, что не всегда
органам следствия удается обнаружить все факты —
часто малозаметные, на первый взгляд мелкие, — которые
могут быть по делу косвенными уликами в силу их связи
363
с главным фактом, т. е. исследуемым по делу преступле-
нием во всех его элементах. Поэтому иногда и получается,
что имеющиеся по делу косвенные улики очень отчетливо
указывают именно на обвиняемого, как на совершителя
преступления, делают версию обвинения очень правдопо-
добной и вероятной, а все же допускают и иное объясне-
ние исследуемого события, не устраняют возможности
иных версий, а потому не позволяют сделать категори-
ческий вывод о виновности. В этих случаях цепь
косвенных улик налицо, но она не замкнута, в ней нехва-
тает какого-то звена. Если бы удалось обнаружить еще
какой-то факт, еще одну улику, которая была бы этим
недостающим звеном, — цепь улик замкнулась бы и обви-
нение было бы доказано с полной несомненностью и
достоверностью, но этой улики нет — и не потому, что ее
вообще нет, а потому, что ее не удалось обнаружить.
Л обнаружить это недостающее звено было бы можно —
при большем умении, большей энергии расследования,
при большей тщательности собирания доказательств, при
большем внимании к тому, что при поверхностном отно-
шении может показаться мелочью, пустяком, случай-
ностью. Не замеченный на месте преступления след или
забытый предмет, латентный, но могущий быть обнару-
женным, отпечаток пальца, отдельные, как бы случайно
сказанные обвиняемым слова в частной беседе со знако-
мым, который мог бы об этом показать на допросе, но
который не был допрошен об этом в качестве свидетеля
потому, что следователь данному обстоятельству не при-
дал значения, — по разным уголовным делам эти, на пер-
вый взгляд, мелочи могут послужить недостающим зве-
ном, замыкающим цепь улик. Но это звено надо найти,
пока оно не найдено, вся наличная совокупность улик,
как бы точно она ни была установлена, все же оставляет
сомнение и продолжает оставаться основанием для пред-
положения, но не для категорического, достоверного вы-
вода о виновности обвиняемого.
Другая трудность при пользовании косвенными ули-
ками заключается в том, что, как было указано выше, те
или иные доказательственные факты позволяют сделать
вывод о главном факте в силу их причинной связи с ним,
но эту причинную связь фактов иногда не удается обна-
ружить. Иногда фактов, могущих служить уликами,
364
I
собрано много, все они внешним образом согласуются
друг с другом и с главным фактом, но неизвестно, есть ли
между ними объективная причинная связь или это лишь
случайное стечение фактов, случайное совпадение их,
а в действительности все эти факты не имеют связи ни
между собой, ни с главным фактом. Может быть, это —
• именно случайное совпадение разрозненных фактов,
многочисленность которых может создать впечатление об
их связи, каковой в действительности нет; в этом случае
вывод из этих фактов о главном факте, о виновности
обвиняемого, был бы ошибочным.
Хорошо сказано о косвенных уликах у А. Я. Вышин-
ского: «Косвенные улики—это нередко отдельные чер-
точки, обрывки фактов, куски поступков, мыслей. Все
эти куски и обрывки нужно собрать воедино, сопоставить
друг с другом и с другими фактами, особенно с теми
фактами, которые противоречат данному уликовому мате-
риалу, дать их анализ и синтез, привести в одну систему,
в одно гармоническое целое. Будучи гармонически све-
дены в систему, косвенные улики вырастают в страшную,
неотвратимую силу, превращаются в цепь доказательств,
окружающих обвиняемого глухой стеной, через которую
нельзя прорываться, нельзя никуда уйти. Но для этого
улики должны быть сами по себе гармоничны и без-
упречны, как безупречен должен быть и источник их
происхождения'. Они должны быть логически между собой
связаны, должны быть связаны между собой всеми
своими звеньями»
Значит, основная задача при пользовании косвенными
доказательствами состоит, во-первых, в том, чтобы
собрать все эти «отдельные черточки, обрывки фактов,
куски поступков, мыслей», не упустить ни одного из этих
обстоятельств, не пройти мимо хотя бы одного, самого
мелкого, на первый взгляд, факта, могущего служить
уликой, и, во-вторых, обнаружить связь этих фактов,
установить ее там, где она есть в действительности,
не допустить ошибки в том отношении, что связь
может быть усмотрена там, где в действительности
ее нет.
—
1	А. Я. В ы ш и н с к и й. Теория судебных доказательств в со-
ветском праве, стр. 304.
365
.
Таким образом, косвенные улики могут служить проч-
ным и надежным основанием обвинения тогда, когда
между ними имеется, как говорят, «гармония», когда они
согласуются друг с другом, подтверждают друг друга,
т. е. когда по делу образуется «цепь улик», все звенья
которой крепко спаяны. Если же в этой цепи улик
хотя бы одно звено не выдерживает испытания и в ре-
зультате детального исследования выпадает, тем самым
распадается и вся цепь, и обвинение лишается своей
базы. Это важнейшее положение теории косвенных улик
отчетливо выразил А. Я. Вышинский: «Связь косвенных
доказательств между собой должна быть такой, чтобы
все они являлись звеньями одной цепи; при выпадении
одного звена распадается вся цепь, теряют значение
улики и каждое отдельное доказательство» 1.
Характерно, что буржуазные авторы иногда оспари-
вают и иначе освещают данное, довольно ясное само по
себе, положение. Английский юрист Нокс пишет по этому
поводу: «... один ошибочный вывод вовсе не обязательно
поражает все заключение, так как удачно было сказано,
что косвенные доказательства — это канат, сплетенный из
нескольких веревок или прядей, а не цепь, которая слаба
в той мере, в какой слабо ее слабейшее звено» 2.
Конечно, такие выражения, как «цепь улик» или «ка-
нат, сплетенный из нескольких веревок», имеют образ-
ный характер, однако замена «цепи» «канатом» — это
изменение по существу, а не только в словах. Здесь
дается совсем иная теория косвенных улик, оправдываю-
щая произвольные выводы из косвенных улик и лишаю-
щая последние значения действительного средства обна-
ружения материальной истины. Суть понимания косвен-
ных улик как замкнутой цепи состоит, как мы видим,
в том, что все улики гармонически связаны друг с дру-
гом и ни одна из них не может быть вырвана из цепи
улик без того, чтобы не распалась вся цепь. На это реши-
тельно указывает А. Я. Вышинский: «... косвенные дока-
зательства должны быть столь обоснованы, чтобы из об-
щей их цепи ни одно нельзя было устранить, выбить
доказательством противного (противоуликой). ..»3. При
1	А. Я. Вышинский. Указ, соч., стр. 293.
2	G. D. Nokes. An Introduction to Evidence. L, 1952, p. 414.
3 А. Я. Вышинский. Указ, соч., стр. 293.
366
таком состоянии косвенных улик, собранных по делу, они
действительно могут послужить основанием для вполне
достоверного вывода о виновности обвиняемого. Суть же
понимания косвенных улик как «каната» состоит в том,
что поскольку косвенные улики — это канат, сплетенный
из многих веревок, вовсе не обязательно, чтобы каждая
отдельная веревка (т. е. каждая отдельная косвенная
улика) была вполне прочной: эти веревки (т. е. улики)
могут лопаться одна за другой, но — пока хотя бы неко-
торые из них еще держатся — канат еще не оборвался, и
поэтому сохраняется основа обвинения. Ясно, что при та-
ком понимании косвенных улик они перестают быть объ-
ективной основой для достоверного вывода о виновности
обвиняемого L
1 В очерке, посвященном нашумевшему в свое время делу
Скитских, обвинявшихся в убийстве, Леонид Андреев очень ярко
изобразил пользование косвенными уликами, к которому прибегала
дореволюционная прокуратура и которое заключалось в нагроможде-
нии множества фактов, имевших видимость улик, с расчетом, что,
если защите и удастся некоторые из них выбить, опровергнуть,
другие улики все же останутся. Автор пишет, что косвенная улика
«зарождается в самом воздухе, как болезнетворный микроб, и
обвивает головы сидящих за решеткой, она чеканится, заостряется,
гранится искусными руками, она тут же, на глазах, фабрикуется
из никуда негодного материала и пускается в обращение... Ду-
нуть, кажется, только на нее, взглянуть косым взглядом, коснуться
пытливыми руками, — и она разлетится впрах и сгинет, как при-
зрак. Но это только кажется... С величайшим напряжением сил,
тратой нервов и мозга, наконец вы добились своего, вы держите
ее в твердо сжатых руках, вы поймали ее и не выпустите. Запы-
хавшийся, но счастливый, вы говорите: — Она здесь. Скитские не-
виновны. Но только улыбку встречают ваши слова. И вы слышите
странно насмешливый возглас: — Она! Но она нам никогда не
была и нужна; мы никогда не придавали ей значения. А вот по-
смотрите,— и перед вами взвивается рой новых косвенных улик,
жужжащих, назойливых, как мухи, бьющихся, безвредных и жал-
ких, как каждая из них, но в массе своей способных довести до
исступления, до сумасшествия. И снова бессильно размахивает
руками защита и ловит, ловит, точно есть возможность переловить
всех мух, рождающихся на заднем дворе сознания».
Картина может быть и преувеличена, но суть выражена метко: так
действительно может получиться, если не рассматривать косвен-
ных улик как цепь, которая распадается в случае выпадения лю-
бого ее звена, а допускать выпадение любой отдельной улики
или отдельных улик, произвольно заменяя их другими. Но косвен-
ные улики, твердо установленные и определенные, неразрывно друг
с другом связанные, любую из которых нельзя опровергнуть, не
367
4
Было бы совершенно безнадежным делом пытаться
построить всеобъемлющую классификацию фактов, могу-
щих служить косвенными уликами, или дать их исчерпы-
вающий перечень. Это невозможно сделать потому, что
любой факт, относительного которого есть основания
предполагать его причинную связь с главным фактом,
может быть косвенной уликой. Этз связь может быть
близкой, а может быть более отдаленной, может быть
непосредственной, а может быть опосредствованной дру-
гими фактами, может относиться ко всему главному
факту, а может относиться к отдельной его части, к от-
дельному его элементу и т. д., и т. п.
Проф. М. М. Гродзинский прав, когда он отвергает
различные классификации косвенных улик, например де-
ление улик на факты, предшествующие совершению пре-
ступления, факты, сопровождающие его, и факты, сле-
дующие за ним. «Все эти классификации, — пишет проф.
Гродзинский, — как и те, которые считались общеприз-
нанными в теории розыскного процесса, лишеньГна деле
оснований. Они не вытекают из самой сущности улик и
потому являются произвольными. Если и может идти речь
о каком-либо делении улик на группы, то лишь о таком,
которое определяется самой природой улик как фактов,
допускающих предположение о причинной их связи с ис-
следуемым преступлением, о делении всех фактов, являю-
щихся уликами по делу, на те, которые могли обусло-
вить совершение данного преступления, и те, которые
могли явиться следствием совершения этого преступле-
ния обвиняемым» Г Положение в основе своей правиль-
ное, но неточное в том отношении, что связь косвенных
улик с главным фактом более сложна и не сводится
только к двум указанным проф. Гродзинским формам,
о чем выше уже было сказано.
Мы также думаем, что нельзя дать всеобъемлющей
классификации или исчерпывающего перечня косвенных
улик, но можно все же выделить отдельные группы
разорвав всю цепь и не поколебав тем самым основу обвинения,
такие улики являются действенным средством обнаружения мате-
риальной истины.
1 М. М. Гродзинский. Указ, соч., стр. 80.
368
фактов, которые в следственной и судебной прак-
тике наиболее часто используются как косвенные
улики, с которыми обычно сталкиваются следствие
и суд при пользовании косвенными уликами. Не пре-
тендуя на то, чтобы исчерпать все факты, могущие быть
косвенными уликами, можно разобрать отдельные виды
таких фактов, наиболее типичные, относительно ко-
торых судебная практика дает определенный материал
как о правильном их применении, так и о допускаемых
иногда при их применении ошибках. Это будет лишь
примерный, а вовсе не исчерпывающий перечень косвен-
ных улик.
Задача, следовательно, состоит в том, чтобы попы-
таться выделить, отдельные, наиболее типичные группы
доказательственных фактов, косвенных улик, рассмотреть
их специфические черты. Этот примерный перечень может
быть изображен в следующем виде:
1.	Вещественные следы преступления.
Это — очень характерный и распространенный вид косвен-
ных улик. Преступление обычно оставляет после себя
какие-то следы. Эти следы, будучи обнаружены и закреп-
лены, могут послужить уликой, доказательством для рас-
крытия преступления и изобличения преступника. Как бы
ни был осторожен преступник и как бы ни старался он
действовать таким образом, чтобы не оставить следов,
по которым его могли бы обнаружить, какие-то следы
преступления все же остаются, например пятна крови
при убийстве, поврежденный замок при краже и т. д.
Такие вещественные следы преступления могут быть
средством установления самого события преступления, но
они также являются средствами обнаружения и изобли-
чения преступника (например, пятно крови, обнаружен-
ное на одежде обвиняемого в убийстве).
2.	Следы, оставленные преступником. Этот
вид косвенных улик близок к первому, рассмотренному
выше виду, но эти улики представляют собой след не
самого преступления, а лица, совершившего преступле-
ние. Таков, например, след ноги, обнаруженный на
месте совершения преступления, идентифицированный
со следом ноги обвиняемого, или забытая на месте пре-
ступления вещь, принадлежащая обвиняемому. Эта
косвенная улика не связана непосредственно с самим
24 М. С. Строгович 369
фактом преступления (как след преступления), но oita
служит средством установления того факта, что обвиняе-
мый был на месте совершения преступления, а это явля-
лось необходимым условием того, чтобы обвиняемый мог
совершить преступление.
Для того чтобы подобный факт имел доказательствен-
ную силу, необходимо установить, что обвиняемый был
на месте преступления именно в то время, когда совер-
шено преступление, а не в другое время (до или после
события преступления). Это можно установить посред-
ством других доказательств, но самый этот факт, как и
всякое отдельное косвенное доказательство, недостаточен
для вывода о виновности, он включается в цепь, в си-
стему косвенных улик, среди которых он имеет важное
значение.
3.	Обладание орудиями, необходимыми
для совершения преступления. Если установ-
лено, что преступление совершено при помощи определен-
ного орудия, а у обвиняемого обнаружено такое орудие,
этот факт может являться косвенной уликой против
обвиняемого. Например, при краже замок в поме-
щении, из которого были похищены ценности, ока-
зался взломанным при помощи какого-то инструмента
или был открыт подобранным ключом. Если у обвиняе-
мого обнаружен такой инструмент или подходящий
к замку ключ, этот факт является косвенной уликой.
Из этих примеров, как и из тех, которые были приведены
выше или будут приведены в дальнейшем изложении,
очень ясно видно то общее положение, о котором было
сказано подробно, что всякая косвенная улика получает
доказательственную силу не изолированно, а в совокуп-
ности с другими уликами (прямыми или косвенными),
так как нахождение у обвиняемого инструмента, которым
мог быть произведен взлом замка, или ключа, которым
мог быть открыт замок, не исключает того, что такой же
инструмент или ключ мог быть и у другого лица, которое
в действительности и совершило данное преступление.
4.	Обладание предметом, явившимся
объектом преступного посягательства. Так,
по делам о краже обнаружение у обвиняемого похищен-
ных предметов может служить косвенной уликой против
обвиняемого. И здесь, конечно, по совокупности обстоя-
370
тельств дела необходимо убедиться в том, что эти пред-
меты не были приобретены обвиняемым у других лиц, не
были ему подброшены 1 и т. д., т. е. нужна совокупность
фактов, но среди этих фактов обладание предметом, быв-
шим объектом преступного посягательства, безусловно
имеет уликовое значение.
Все изложенные в пунктах 1—4 факты обыкновенно
устанавливаются при помощи вещественных доказа-
тельств, но не только ими, а и другими источниками до-
казательств — протоколами обысков и осмотров, заклю-
чениями экспертов, свидетельскими показаниями и др.
5.	Нахождение обвиняемого на месте со-
вершения преступления в то время, когда
преступление было совершено. Этот факт
часто доказывается при помощи следов, оставленных пре-
ступником на месте совершения преступления (см. выше,
п. 2), но не менее часто устанавливается и иным спосо-
бом. Например, свидетель мог видеть обвиняемого иду-
щим туда, где было совершено преступление, непосред-
ственно перед тем, как преступление было совершено,
или удаляющимся из этого места непосредственно после
того, как было совершено преступление. Из этих данных
в совокупности с другими может быть сделан вывод, что
обвиняемый находился на месте совершения преступления
именно в то время, когда преступление совершалось, и
этот факт, т. е. нахождение обвиняемого на месте совер-
шения преступления, как раз во время его совершения,
может быть по обстоятельствам дела очень сильной
косвенной уликой против обвиняемого.
6.	Наличие мотива к совершению пре-
ступления. Например, по делу об убийстве косвенной
уликой может быть наличие у обвиняемого чувства мести
к потерпевшему, или ревности, или иных низменных по-
буждений. Наличие мотива к совершению преступления
может устанавливаться различными способами. Напри-
мер, иногда об этом прямо показывают свидетели или
сам обвиняемый, но чаще наличие такого мотива выво-
дится из других фактов, например из установленных по
1 См., например, определение Судебной коллегии по уголовным
делам Верховного суда СССР от 21 июня 1954 г. по делу Чердан-
цева и др.
37/
24*
делу фактов угрозы обвиняемого по адресу потерпевшего
незадолго до совершения преступления, фактов ссор
между ними и т. д.
Наличие у обвиняемого мотива к совершению преступ-
ления может быть очень важной уликой против обвиняе-
мого, но улика эта очень сложна и пользование ею тре-
бует большой осторожности. Прежде всего наличие
мотива к совершению преступления, даже если оно уста-
новлено по делу с полной несомненностью, вовсе не пред-
решает вывода о виновности обвиняемого: мотив к совер-
шению преступления у него мог быть, а преступления
все же он не совершил. Само установление наличия мо-
тива к совершению преступления связано с большими
трудностями, так как мотив относится к внутреннему пси-
хическому состоянию обвиняемого. Наличие мотива как
субъективного момента обычно выводится из других объ-
ективных фактов — из поведения обвиняемого, из -имев-
ших место ссор его с потерпевшим, из произнесенных им
угроз, из той выгоды (имущественной или другой), кото-
рую получил бы обвиняемый, если бы потерпевший был
устранен, и т. д.
Такой вывод из объективных фактов о субъективных
мотивах, намерениях обвиняемого — дело очень сложное,
одни и те же факты могут вызывать у разных людей раз-
ные побуждения, переживания, намерения. Поэтому вы-
вод из установленных по делу объективных фактов к субъ-
ективным мотивам, намерениям и т. д. может быть сде-
лан с большой осторожностью, в результате изучения
особенностей личности обвиняемого. Действительно, нали-
чие острой вражды к кому-либо у одного может вызвать
мотив устранить этого человека, а у другого — уйти от
этого человека, держаться от него подальше. Факт
угрозы по адресу кого-либо у одного человека может
быть следствием действительного намерения расправиться
с тем, кому этот человек угрожал, а у другого является
не более как случайной вспышкой, проявлением внезап-
ного и быстро проходящего раздражения и вовсе не
свидетельствует о серьезном намерении привести угрозу
в исполнение.
Значение обстоятельств, устанавливающих наличие
у обвиняемого мотива к совершению преступления, может
быть различным. Прежде всего мотив к совершению пре-
372
ступления является содержанием умысла и поэтому вхо-
дит в состав главного факта, который, как мы знаем, ох-
ватывает как объективные, так и субъективные элементы
преступления. Но факты, устанавливающие наличие у об-
виняемого мотива к совершению преступления, являются
доказательственными фактами, позволяющими сделать
вывод о виновности обвиняемого, если, этот вывод под-
тверждается всеми обстоятельствами дела.
7.	Поведение обвиняемого после совер-
шения преступления, обусловливаемое
фактом совершения им преступления. В ряде
случаев лицо, совершившее преступление, после соверше-
ния преступления производит различные действия, кото-
рые могут служить косвенными доказательствами винов-
ности этого лица в совершении преступления. Например,
это лицо может совершить различные действия, направ-
ленные на то, -чтобы уничтожить -или скрыть следы пре-
ступления или иным образом воспрепятствовать возбу-
ждению уголовного преследования. Если такие факты
установлены, они могут служить косвенными уликами
(доказательственными фактами) виновности обвиняе-
мого.
Косвенные улики этого рода являются очень слож-
ными. Как раз здесь есть большая опасность неправиль-
ного истолкования и неправильной оцеГнки фактов, отно-
сящихся к поведению обвиняемого после того, как пре-
ступление было совершено.
Те или иные факты, выражающие поведение обвиняе-
мого после совершения преступления, в одних случаях
могут быть обусловлены именно фактом совершения обви-
няемым преступления, а в других случаях могут и не
быть связаны с преступлением и обусловливаются дру-
гими причинами. Например, попытка обвиняемого загла-
дить причиненный вред, возместить недостающую сумму
и т. д. в ряде случаев может иметь действительно изобли-
чающий обвиняемого характер, но может быть обуслов-
лена и тем, что данное лицо, в действительности будучи
невиновным, все же опасается, что ответственность ляжет
на него, а потому принимает меры к тому, чтобы избе-
жать этого. Всяческие переговоры обвиняемого с потер-
певшим или свидетелями, попытки воздействовать на них
не всегда обусловливаются тем, что обвиняемый совершил
373
преступление и хочет навести следствие на неправиль-
ный путь, — иногда они означают лишь неправильно из-
бранный обвиняемым способ рассеять падающее на него
подозрение или опровергнуть неосновательно предъявлен-
ное ему обвинение. Это же относится к таким фактам, как
попытка обвиняемого примириться с потерпевшим,
и т. д., — такие факты иногда изобличают обвиняемого,
а иногда означают лишь избранный им метод защиты.
Избежать возможной ошибки в оценке подобных фактов
можно лишь путем объективного, непредвзятого исследо-
вания фактов, относящихся к поведению обвиняемого
после совершения преступления, тщательной проверки
всех возможных их объяснений — не только объяснения
совершением обвиняемым преступления, но и другими
причинами. Но если в результате такой проверки ока-
жется, что поведение обвиняемого никакими другими при-
чинами не может быть объяснено и имеется только одно
объяснение — тем, что обвиняемый совершил преступле-
ние, подобные факты могут быть достаточно сильной кос-
венной уликой против обвиняемого, но, как и всякая кос-
венная улика, они получают доказательственную силу
только в связи, в совокупности с другими уликами.
Приведем примеры.
По делу Дадальяна, рассмотренному в порядке над-
зора Судебной коЛлегией по уголовным делам Верховного
суда СССР 29 ноября 1940 г., подсудимый Дадальян был
осужден за совершенную им растрату во время работы
продавцом в сельпо. По делу было установлено, что когда
ревизия обнаружила у Дадальяна недостачу в сумме
5323 р., он ее возместил. Отменяя приговор и обращая
дело к доследованию, Судебная коллегия указала: «По
делу не добыты данные, свидетельствующие о том, что
5323 руб. присвоены Далальяном. Из показаний на суде
свидетеля Арутюнова Левона видно, что бухгалтерия
сельпо предложила Дадальяну погасить недостачу, обе-
щая не передавать дело в суд; только один факт воз-
мещения осужденным недостачи не может быть расце-
нен как бесспорное доказательство инкриминируемого ему
присвоения» *.
1 «Вопросы уголовного процесса в практике Верховного суда
СССР». Юриздат, М., 1948, стр. 107.
37#
По делу Малания, рассмотренному в порядке надзора
Судебной коллегией по уголовным делам Верховного суда
СССР 27 декабря 1940 г., обвиняемый был осужден
за кражу лошади у гр-на Данелия по п. 2 ст. 177 УК
Грузинской ССР. Определение Судебной коллегии,
отменив приговор и прекратив дело, указывает: «Ни-
каких доказательств кражи Малания лошади у Да-
нелия в деле нет. Одно то обстоятельство, что Малания
выдал потерпевшему расписку с обязательством найти
ему лошадь, не давало оснований для привлечения его
к ответственности по п. «г» ст. 117 УК Грузинской
ССР» ’.
Определением Судебной коллегии по уголовным делам
Верховного Суда СССР от 14 ноября 1953 г. по делу
Туркиной-Серегиной и других приговор был отменен за
неполнотой расследования дела, причем в определении
указано: «Что же касается того, что Туркина-Серегина на
следующий день после ревизии возместила выявленную
у нее недостачу, то это обстоятельство само по себе еще
не уличает ее в присвоении денег или материальных цен-
ностей».
8.	Действия, произведенные обвиняемым
до совершения преступления и представ-
ляющие собой подготовку к совершению
преступления. Отдельные действия обвиняемого,
произведенные им до совершения преступления, могут
иметь тот смысл, что ими обвиняемый подготовлял со-
вершение преступления. Сюда относятся такие дейст-
вия, как приобретение орудий совершения преступления,
создание обстановки, благоприятной для совершения
преступления, и т. д., например приобретение подводы
для перевозки краденого, удаление лиц, которые
могли бы быть свидетелями совершенного преступле-
ния, и т. п.
9.	Изменение в поведении обвиняемого
после совершения преступления, вызван-
ное совершением преступления. Этогорода
факты имеют место главным образом при совершении ко-
рыстных преступлений, кражи, убийства из корыстных
1 «Вопросы уголовного процесса в практике Верховного суда
СССР». Юриздат, М., 1948, стр. 108.
775
побуждений и т. д. Например, обвиняемый в хищении не
располагал свободными средствами и жил скромно, но
после того, как было совершено хищение, его материаль-
ное положение изменилось, он стал жить широко, произ-
водить значительные траты Разумеется, для того чтобы
такие факты действительно изобличали обвиняемого,
необходимо установить, что никаких других причин, вы-
звавших появление у обвиняемого средств, не было,
например он ни от кого не получил дарения или
наследства, не получил средств в результате продажи
своего имущества, не стал тратить накопленные ранее
средства и т. д.
Вообще подобной косвенной улике не следует при-
давать слишком большого значения: далеко не всегда
злостный растратчик, расхититель сразу же начинает
широко тратить на себя похищенное, часто он тщательно
скрывает похищенное, держит его про запас и придержи-
вается самого скромного образа жизни, чтобы отвести от
себя подозрение.
5
Таковы основные виды косвенных улик, доказатель-
ственных фактов, могущих изобличить обвиняемого в со-
вершении преступления. Данный перечень не является
исчерпывающим, в него включены лишь наиболее рас-
пространенные в практике косвенные улики, но по обстоя-
тельствам того или иного конкретного уголовного дела
могут быть и иные факты, служащие косвенными ули-
ками.
Вместе с тем следует указать и некоторые факты, ко-
торые для расследования уголовного дела могут иметь
известное значение, но не являются доказательствами
виновности обвиняемого.
Такими фактами являются, во-первых, факты, к дан-
ному делу не относящиеся, но аналогичные фактам этого
дела, похожие на них. Например, по расследуемому и
рассматриваемому судом делу установлено, что обвиняе-
1 См., напр., постановление Пленума Верховного суда СССР
от 17 октября 1952 г. по делу Якимовича.
37fj
мый совершил действия, связь которых с преступлением
не установлена, но по другим делам подобные действия
были связаны с преступлением. Это наводит на мысль,
что и в данном случае такая связь имела место. Совер-
шенно ясно, что такие сходные, аналогичные факты ни
в коей мере не являются доказательством виновности
обвиняемого. Здесь действует общее правило логики, что
аналогия не является доказательством.
Во-вторых, не являются доказательствами факты, ха-
рактеризующие обвиняемого с отрицательной стороны,
устанавливающие его дурную репутацию. Такие факты,
как прежняя судимость обвиняемого, факты, устанавли-
вающие аморальное поведение обвиняемого в быту и
в общественной жизни и т. п., могут иметь существенное
значение для характеристики личности обвиняемого, для
определения ему судом меры наказания, когда его винов-
ность в совершении преступления доказана, но не
являются доказательствами совершения им преступления.*
Это положение давно установилось в советской судеб-
ной практике, которая твердо стоит на той точке зрения,
что прежнюю судимость обвиняемого и всякие иные об-
стоятельства, характеризующие отрицательный мораль-
ный облик обвиняемого, нельзя рассматривать как само-
стоятельное доказательство виновности обвиняемого в со-
вершении инкриминируемого преступления L Действи-
тельно, подобные обстоятельства не находятся в причин-
ной связи с тем событием, которое составляет предмет
исследования по делу.
Как аналогичные, сходные факты, так и факты, харак-
теризующие обвиняемого с отрицательной стороны, по
обстоятельствам того или иного уголовного дела могут
послужить основанием для построения той или иной
гипотезы, т. е. версии, которая определяет направление
1 Об этом см. Гродзинский. Улики в советском уголовном
процессе, стр. 101. Определение Судебной коллегии по уголов-
ным делам Верховного суда СССР от 16 июня 1939 г. но
делу Насибова («Сборник постановлений Пленума и определений
коллегий Верховного суда СССР (1938 г. и 1-е полугодие 1939 г.)».
Юриздат, М., 1949, стр. 116—117). Определение Судебной коллегии
по уголовным делам Верховного суда СССР от 16 февраля 1952 г.
по делу Мухина.
377
расследования и должна быть проверена, но они не могут
служить самостоятельными доказательствами. Действи-
тельно, если то или иное лицо ранее совершило преступ-
ление, аналогичное тому, которое составляет предмет
исследования по данному делу, или если способ соверше-
ния преступления очень сходен со способом совершения
преступлений по некоторым другим делам, или если опре-
деленное лицо, бывшее вблизи места совершения преступ-
ления, является разложившимся человеком, антиобще-
ственным элементом,—эти и многие другие обстоятель-
ства могут послужить основанием к тому, чтобы следствие
подвергло рассмотрению обстоятельства, относящиеся
к данному лицу, выяснило, нет ли улик против него. Но
сами по себе эти факты доказательствами не являются,
так как они ни в какой причинной связи с фактом совер-
шения преступления не находятся.
Наконец, не являются доказательствами факты, отно-
сящиеся к поведению обвиняемого во время следствия и
судебного разбирательства по его делу, на что мы уже
указывали. Так, не является доказательством виновности
обвиняемого его отказ давать показания следователю и
суду, так как дача показаний — право обвиняемого, а не
его обязанность1. То или иное поведение обвиняемого на
допросах, тон даваемых им ответов на вопросы, манера
держаться и другие подобные обстоятельства, ко-
нечно, не могут рассматриваться как самостоятельные
доказательства виновности ввиду того, что они могут
проистекать из причин, не связанных с исследуемым по
делу событием. Эти обстоятельства могут иметь известное
значение для дела в том отношении, что они могут иногда
служить поводом для того, чтобы следствие и суд обра-
тили внимание на тот или иной факт, занялись проверкой
новой, ранее не возникавшей версии, вновь подвергли бы
проверке доказательство, казавшееся ранее доста-
точно проверенным, и т. д. Но доказательством обвине-
ния в целом и во всех его составных частях явля-
1 В определении Судебной коллегии по уголовным делам Вер-
ховного суда СССР от 16 декабря 1953 г. по делу Д. сказано:
«Указание суда в приговоре о том, что Д. на суде отказался
дать показания, не может быть расценено как доказательство
виновности осужденного».
378
ются не эти факты, а лишь те, которые находятся в при-
чинной связи с исследуемым по делу событием пре-
ступления.
Приведем одно замечание А. Я. Вышинского: «Я помню
выражение одного французского юриста, который имел
свой методологический подход к проблеме доказа-
тельств. Он говорил: «Когда я допрашиваю свидетеля,
я больше обращаю внимание на состояние его ног.
Если свидетель мнется с ноги на ногу, значит он лжет.
Поэтому я рекомендую, — говорил этот оригинал, — обра-
щать внимание именно на ноги, так как здесь кроется
источник истины». Этот пример поучителен. Он может
предостеречь от слишком вольного обращения с доказа-
тельствами» !.
Это замечание в еще большей степени относится к по-
казаниям обвиняемого: среди буржуазных юристов бо-
лее чем достаточно охотников толковать как улики
«поведение» ног и рук обвиняемого, дрожание его го-
лоса, появление краски на лице или, наоборот, побледне-
ние и т. п.
Современный французский юрист Горф, на которого
мы уже ссылались, придает серьезное значение вся-
ким «симптомам» виновности, проявляющимся в по-
ведении обвиняемого на допросе. «Предположим, что
нормально и положительно допрошенный о факте пре-
ступления обвиняемый имеет скрытный (furtif) взгляд,
который избегает допрашивающего, пугливо обращается
книзу, потом в сторону и вверх, со смущением и хорошо
заметным беспокойством: это — симптомы чувства винов-
ности; остается определить для данного случая (in
concrete), связано ли это чувство с вменяемым ему фак-
том или, напротив, с другим фактом»1 2. Автор делает
различные оговорки относительно того, что к подобным
доказательствам надо относиться осторожно, но суть дела
от этого не меняется: даже взгляд обвиняемого надопросе
есть улика. Для советского юриста подобные рассужде-
ния звучат как нелепость.
1 А. Я. Вышинский. Вопросы теории государства и права.
М., 1949, стр. 407.
2 Francois Gorphe. L’Appreciation des preuvcs en justice.
P., 1947, p. 334.
379
6
Выше был приведен примерный перечень фактов, мо-
гущих быть косвенными доказательствами. Этот перечень
дан для фактов, изобличающих определенное лицо в со-
вершении преступления, для косвенных улик. Исходя из
этого перечня, можно определить и факты, служащие
косвенными доказательствами невиновности обвиняемого,
опровергающие обвинение. Этими фактами могут быть
факты, устанавливающие отсутствие любого факта, мо-
гущего служить косвенной уликой против обвиняемого,
противоречащие ему, так что если такой факт установ-
лен — отпадает, уничтожается соответствующая улика.
Этими фактами могут быть и такие, которые направлены
на то, чтобы разорвать цепь улик, ослабить силу всей
совокупности улик: такие факты могут составлять само-
стоятельное косвенное доказательство невиновности обви-
няемого. Проф. Гродзинский правильно указывает, что
«все те обстоятельства, которые опровергают или ослаб-
ляют значение отдельных улик или всей их совокупности,
тем самым противопоставляются уликам как доказатель-
ствам события преступления и виновности обвиняемого,
и потому к ним может быть применено название противо-
улик» Г
Мы указывали, что доказательственные факты полу-
чают доказательственное значение в силу их причинной
связи с главным фактом. Таково общее положение. Но
есть категория доказательственных фактов, занимающих
особое место, доказательственное значение которых своим
источником имеет не связь с главным фактом, а связь
с источником сведений о подлежащих установлению фак-
тах. Это — такие факты, которые служат для установле-
ния достоверности или недостоверности доказательства,
как источника сведений о фактах. Например, при оценке
показаний свидетеля имеют значение различные факты,
которые служат основанием для вывода о правдивости
или лживости этих показаний, об их объективной пра-
вильности или ошибочности. Так, по делу в ряде случаев
подлежат установлению факты, характеризующие взаимо-
отношения свидетеля с обвиняемым и потерпевшим
1 М. М. Гродзинский. Указ, соч., стр. 102.
330
(враждебные или дружеские), факты, характеризующие
моральные качества свидетеля, факты, относящиеся
к обстоятельствам, при которых свидетель воспринял
данный факт, и т. д. Об этих фактах мы говорили, когда
рассматривали свидетельские показания. Все эти
факты — доказательственные факты, так как они служат
основанием для вывода о других фактах, — но не о глав-
ном факте, а о факте доброкачественности (или недобро-
качественности) того или иного доказательства. В ко-
нечном итоге такие факты тоже связаны с главным
фактом, поскольку доказательства, проверяемые и оце-
ниваемые при их помощи, устанавливают главный
факт, но эта связь является отдаленной, хотя и очень
важной.
Все доказательственные факты, как мы знаем,
являются косвенными доказательствами. Косвенным до-
казательством называются как сам доказательственный
факт, так и тот источник, которым этот доказательствен-
ный факт установлен. Как мы уже указывали, теория
косвенных доказательств — это в основном теория дока-
зательственных фактов. Косвенные доказательства яв-
ляются крайне важным и эффективным средством уста-
новления материальной истины по уголовным делам, и их
нельзя рассматривать как доказательства второго сорта,
как доказательства худшие по сравнению с прямыми. По
многим уголовным делам косвенные доказательства
являются единственным средством обнаружения истины
ввиду отсутствия прямых доказательств. Но очень часто
косвенные доказательства сочетаются с прямыми, при-
меняются вместе с ними по одному и тому же делу. Часто
одни элементы главного факта устанавливаются прямыми
доказательствами (например, объективная сторона пре-
ступления), а другие элементы — косвенными (например,
субъективная сторона преступления, умысел, мотив, наме-
рение).
При всех методических особенностях пользования
косвенными доказательствами, последние подчиняются
тем же общим принципам советской теории доказа-
тельств, которым подчиняются и прямые доказательства.
Поэтому теория косвенных доказательств является
частью, разделом советской теории доказательств в уго-
ловном процессе.
381
* * *
Мы заканчиваем наше исследование, посвященное
основным проблемам советской теории судебных доказа-
тельств в уголовном процессе. Мы пытались рассмотреть
советскую теорию доказательств, исходя из основных по-
ложений марксистско-ленинской философии. Только
обоснование теории доказательств принципами маркси-
стско-ленинской философии обусловливает подлинную на-
учность теории доказательств и ее тесную, неразрывную
связь с практикой, с практической работой советского
суда.
Советская теория судебных доказательств является
материалистической теорией. Это находит свое выражение
прежде всего в самом понимании материальной истины
как объективной истины и в трактовке судебных доказа-
тельств как средств обнаружения этой истины. Это нахо-
дит свое выражение также в том, что само исследование
доказательств, их проверка и оценка по конкретным уго-
ловным делам, основывается на раскрытии, обнаружении
объективной причинной связи фактов и обстоятельств
каждого уголовного дела. Это выражается, наконец,
в том, что внутреннее судейское убеждение, как критерий
оценки доказательств и метод исследования истины по
уголовным делам, понимается как субъективное выраже-
ние в сознании судей фактов объективной действитель-
ности.
Исследование фактических обстоятельств уголовных
дел, пользование доказательствами, процесс доказывания
в советском уголовном процессе опирается на диалекти-
ческий метод. Это находит свое выражение в том, что
каждое событие, являющееся предметом уголовного дела,
исследуется во всем его своеобразии, как конкретное
явление, обусловленное определенными причинами и вы-
зывающее определенные последствия. Чтобы разобраться
в исследуемом событии преступления, правильно вы-
яснить его сущность, правильно понять действия, по-
ступки участвующих в нем людей, необходимо при-
менение диалектического метода, рассматривающего
данное событие в его связи с общественными отноше-
ниями в определенной, конкретной общественной обста-
новке.
382
ёто выражается, далее, в том, что все доказательства,
как средства обнаружения материальной истины, рас-
сматриваются не формально, не абстрактно, а в связи
с конкретными фактическими обстоятельствами каждого
дела, с учетом особенностей каждого доказательства.
Это выражается, наконец, в том, что при расследова-
нии и разрешении уголовного дела следствие и суд ни
один факт не рассматривают изолированно, а ищут и
выясняют объективную связь «и обусловленность этих фак-
тов.
Опираясь на принципы марксистско-ленинской теории
познания, советская теория доказательств имеет гро-
мадное практическое значение: обобщая опыт прак-
тической судебной деятельности, она призвана содейство-
вать укреплению и улучшению работы советского суда,
прокуратуры и органов следствия, успешному выполне-
нию ими возложенных на них сложных и ответственных
задач.
СОДЕРЖАНИЕ
Введение ............................................ 3
Часть первая
МАТЕРИАЛЬНАЯ ИСТИНА
Глава	I. Понятие материальной истины............... 19
Глава //.Теоретико-познавательные основания принципа
материальной истины............................   53
Глава III. О вероятности	и достоверности............ 83
Глава IV, Материальная истина и внутреннее судейское
убеждение......................................  106
Часть вторая
ПРОЦЕССУАЛЬНЫЕ ГАРАНТИИ
Глава	V.	Сущность процессуальных	гарантий........159
Глава	VI.	Презумпция невиновности............... 183
Глава	VII.	Бремя доказывания......................217
Часть третья
СУДЕБНЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА
V Глава VIII. Понятие судебных доказательств............228
Глава IX. Предмет доказывания.......................260
Глава X. Доказательства как источники сведений о фактах 285
Глава XI. Отдельные виды доказательств..............309
Глава X//. Доказательства как доказательственные факты .	349
* I
Утверждено к печати Институтом права Академии наук СССР
Редактор издательства Е. М. Чехарин Технический редактор Т. А. Землякова
РИСО АН СССР № 21-85В. Сдано в набор 21/1V 1955 г. Подп. в печ. 21/IX 1955 г.
Формат 84хЮ81/м. Печ. л. 24-19,68. Уч.-издат. л. 20. Тираж 4000. Тип. зак. № 125.
Издат. № 1010. Т.-05953. Цена 13 р. 50 к.
Издательство Академии наук СССР. Москва, Б-64. Подсосенский пер., д. 21
1-я тип. Изд. АН СССР. Ленинград, В. О., 9-я лин., д. 12