ю.феофанов

СУДЕБНЫЕ
ВСТРЕЧИ
СЕРИЯ «ЗАКОН ОБО МНЕ
И МНЕ О ЗАКОНЕ»

Москва
«Молодая гвардия»
1973

Феофанов Юрий Васильевич

Ф42

Судебные встречи. М., «Молодая гвардия», 1973.
128 с., с илл. («Закон обо мне и мне о законе»).
100 000 экз. 20 коп.
В суде человек встречается с законом. Встречи эти почти
всегда полны драматизма. Книга «Судебные встречи» расска­
зывает о людях, которые в силу самых различных обстоя­
тельств оказались в здании суда.
Это правдивая книга, основанная на реальных встречах
с реальными людьми, утверждающая принципы нашей мора­
ли, социалистической законности. Она продолжит юридическое
воспитание молодых.

1 — 10 — 2
149-73

34С6

Редактор М. Демина
Художник Е. Муханова
Художественный редактор Н. Коробейников
Технический редактор Н. Носова
Корректоры: Т. Пескова, А. Долидзе

Сдано в набор 30/1 1973 г. Подписано к печати 5/У1 1973 г.
А00733. Формат 70Х108'/зг. Бумага № 3. Печ. л. 4 (усл. 5,6).
Уч.-изд. л. 6,5. Тираж 100 000 энз. Цена 20 ноп. Т. П. 1973 г.,
№ 149. Заназ 168.
Типография издательства ЦК ВЛКСМ
«Молодая гвардия».
Адрес издательства и типографии: Москва, А-30, Сущевская, 21.

ВВЕДЕНИЕ
Кто-то определил правосудие так: «Это искусство вести людей
К возможно меньшему несчастью». Определение слишком вольное.
Однако в нем немало смысла. Действительно, несчастье уже слу­
чилось, преступление совершено. Теперь надо поступить так, что­
бы минимум потерь понесло общество; то есть чтобы порок был
наказан, но и наказанный человек не потерял перспективу.
В залах суда идут драматические поиски справедливого реше­
ния людских судеб. Конфликты там остры, ситуации часто неожи­
данны, а низкое нередко соседствует с возвышенным не в искус­
ственной схеме, а потому, что так бывает, действительно бывает.
Акт правосудия, даже если он безукоризненно справедлив, всег­
да драматичен. Не только для подсудимого и его близких. Он не­
легок и для тех, кто осуществил его именем государства, закона
и народа. Мне кажется, нет большей ответственности, нежели та,
которую берут на себя судьи, вынося свой приговор.
Строго говоря, суд — это лишь тот строго регламентирован­
ной процессуальным кодексом государственный акт, который на­
чинается чтением обвинительного заключения и оканчивается выне­
сением приговора. Однако судебный процесс тысячами нитей свя­
зан с недавним прошлым, от него расходятся волны в ближайшее
будущее, его отзвуки слышатся далеко вокруг: собственно «дело»
всего-навсего итог или даже часть необычайно многосторонней и
сложной жизненной бури.
Подняли бурю люди. И утихомиривают ее, подсчитывают убытки
тоже люди. А им свойственно и заблуждаться, они имеют свои
эмоции, характеры, темпераменты и в соответствии с ними оцени­
вают события, отражение которых и составляет судебный процесс.
И все это сплетается в сложный нравственный клубок.
В ходе судебного заседания и в его итоге часто возникают юри­
дические казусы и психологические неожиданности. Порой с виду
стерильно чистое на ваших глазах приобретает совсем иные оттен­
ки, а неприятное и неприглядное вдруг оборачивается вполне по­
ложительным. Словом, в залах суда всякое бывает.
Мне часто приходилось прослеживать подобные истории уже вне
апартаментов Фемиды, возвращаться в прошлое, негодовать по по­
воду преступления, иногда вступать в полемику с осудившими его;

Э

отталкиваясь от судебных документов, знакомиться с людьми и
даже приобретать друзей, а иногда и разочаровываться, казалось
бы, в безупречном.
Некоторые из этих судебных или только завязавшихся в суде
историй представляют, думается, определенный общественный ин­
терес. В одних при всей их исключительности проявляются самые
характерные черты нашего современника, другие при кажущейся
распространенности, наоборот, содержат в себе противный нашему
образу жизни, нашей морали смысл и представляются исключением
из нормы.
Истории эти, на мой взгляд, способны проиллюстрировать ту
неновую, но такую важную мысль, что только нравственное начало,
моральная закалка, верность идее и долгу выводят человека из са­
мых трудных обстоятельств. И, наоборот, измена нравственному
долгу ввергает человека в пучину зла. Идет ли речь о судьбе всей
жизни, или это всего-навсего житейский эпизод.
Как правило, на судебных процессах я присутствовал в каче­
стве газетного репортера. Вместе с другими, так сказать, зрителя­
ми я переживал все перипетии судебного следствия, скорбел о не­
счастных судьбах, сочувствовал жертвам преступления, возмущал­
ся низостью поступков, ставших предметом судебного разбиратель­
ства. Вместе со всеми я с волнением ждал того момента, когда
судьи, удалившиеся в совещательную комнату, выйдут и именем,
республики огласят приговор. А потом вместе с присутствовавшими
на процессе обсуждал, насколько справедлив этот приговор.
Но вот однажды мне довелось войти в зал суда совсем в ином
качестве. Меня избрали в
народные заседателй Фрунзенского
районного народного суда города Москвы. Теперь уже не ждать
мне пришлось, когда выйдут судьи, а самому выходить и зани­
мать ответственнейшие из кресел. Не гадать, кому что будет отпу­
щено правосудием, а самому вместе с другими двумя судьями вер­
шить правосудие, не обсуждать приговор, а выносить его.
Рассказы о своих судебных встречах мне и хотелось бы начать
с того процесса, на котором я сидел не в зале, а за высоким судей­
ским столом.

ТАЙНА

СОВЕЩАТЕЛЬНОЙ
КОМНАТЫ

Речь адвоката Богдановой про­
звучала вдохновенно и самоотвер­
женно:
— Моя подзащитная
винова­
та, — сказала Богданова, — но и
глубоко несчастна. Молодая жен­
щина, она познала всю грязь по­
рока; мать троих детей, она ли­
шена родительских
прав;
имея
семью, учась в институте, она раз­
била все это собственным пове­
дением и дошла до преступления.
Воздайте ей за содеянное, граж­
дане судьи, но и будьте мило­
сердны к ее несчастью...
Адвокат села.
Подзащитная хихикнула...
Процесс шел уже вторую не­
делю. В нем было много самых
разномастных
эпизодов. Перед
нами
развертывались
картины
низких деяний: лжи, подлости, во­
ровства, предательства.
Во время
процесса
Наталья
Изотова по прозвищу Синичка
довольно
часто
пускала слезу.
В первый день даже говорить не
могла. Но вперемежку со слеза­
ми гримасничала, смеялась, дер­
зила. На следствии дважды напи­
сала «чистосердечное раскаяние»,
где точно назвала валютные операции, суммы выручки. На очных
ставках уличала соучастников. В
суде в первый день все под­

твердила. А потом от всего отказалась: и себя оговорила, мол, и
других. Изображала эдакую жертву обстоятельств и тут же бро­
сала «гадина» женщине, которая сдала в милицию ценности, до­
бытые ее мужем преступным путем.
Наталье Изотовой 27 лет. Кончила десятилетку с серебряной ме­
далью, поступила в нефтяной институт, вышла замуж и родила доч­
ку. Мама. Папа. Двухкомнатная отдельная квартира. Как будто бы
все блага — и материальные и духовные. И все летит к черту! Муж
ушел в армию, и началась «сладкая жизнь». Сначала легкий
флирт, потом «флирт» по таксе. Первого ребенка, отец которого
в армии, взяла мать; второго, от неизвестного отца, тоже взяла;
третьего Синичка оставила в роддоме. Бросила институт, нигде
не работала, была выслана как тунеядка. И вот на скамье подсу­
димых. Вместе с ней шестеро молодых людей, из них трое — ее
«мужья». Обвиняются все они в нарушении правил о валютных
операциях, спекуляции, некоторые в воровстве и мошенничестве.
Председательствует на суде Николай Александрович Юдин;
Анна Ивановна Рутенберг и я — заседатели; обвинение поддержи­
вает прокурор Максим Степанович Максимов.
Фарцовщики и валютчики не впервые занимают места на скамье
подсудимых. О таких делах уже писали не раз. Они скупают ва­
люту, ценности, заграничный ширпотреб, все это перепродают, по­
лучая неплохой барыш. Действуют почти открыто. Но именно в си­
лу простоты технологии сделок их не так легко поймать и еще труд­
нее изобличить. Встретились в вестибюле гостиницы хорошо одетые
молодые люди, поговорили, чем-то обменялись — не хватать же
всякий раз. К тому же при встрече лишь договариваются, валюта
из рук в руки переходит на квартире, в ресторане, в парке. Ко­
нечно, и ловят и изобличают. Чему свидетельство — семь подсу­
димых на нашем процессе. Но и сейчас, когда перед нами семь
томов изобличающих материалов, с ними нелегко.
Назвать их крепко сколоченной, организованной группой было
бы неверно, воровской шайкой — тоже не подходит. Некоторые
знакомы по двум-трем сделкам, иные вместе работали, есть семей­
ные союзы, хотя последние столь же шатки, как случайные встречи.
6

Первым в списке стоит Александр Пчелкин, так сказать, про­
фессиональный тунеядец. Полезным трудом он не занимался прак­
тически никогда. Его выслали из Москвы, сбежал, снова выслали.
Он — последний муж Изотовой. Вдвоем вели довольно обширные
денежные операции. Изотова записывала все в блокнот, а потом
переносила в амбарную книгу: сколько выручено, сколько истра­
чено, сколько кому дано. Эти записи помогли следствию изобличить
валютчиков. Пчелкин признал предъявленное ему обвинение. Теперь
на суде все отрицает, за исключением эпизодов, когда был пойман
с поличным.
— Оговорил себя, наговорил на других. — Эти фразы Пчелкин
повторяет как заведенный.
— Может быть, следователь на вас нажимал?
— Нет, она женщина вежливая. Просто оговорил, и все — ду­
мал, меньше дадут, если я чистосердечно признаюсь.
— А сейчас как понимать ваши показания?
— Теперь уж чистосердечно, а тогда все врал.
— Но в блокноте Изотовой записаны точные суммы. И они со­
впадают с теми, что вы показывали. Как же можно столь удачно*
врать? Без всяких расхождений?
— Это я перед Наташей хотел выглядеть, будто я делец круп­
ный; врал ей, а она записывала, потому и совпадает.
Вот так крутится допрос не один день. То, что показывал под­
судимый на предварительном следствии, не имеет значения. Су­
дебное следствие самостоятельно. Судьи не связаны тем, что со­
держится в обвинительном заключении. Мы не имеем права от­
вергнуть показания Пчелкина лишь потому, что нам они кажутся
лживыми. По крупицам — из записей, из сопоставлений показа­
ний, из слов свидетелей подтверждается либо отбрасывается эпизод
за эпизодом. Когда совершена сделка, на какую сумму, кто уча­
ствовал,— все должно быть установлено точно.
Наш председательствующий, опытный юрист, многие годы зани­
мающий судейское кресло, ведет процесс, я бы сказал, заинтере­
сованно. Нет, он не бесстрастен, скорее эмоционален, а порой
даже горяч. Сдерживает себя, хотя в перерыве в судейской ком­

7

нате ворчит: «Выпороть бы мерзавцев». И тут же отправляет че­
рез конвой пачку сахара одному из подсудимых — тому надо по
состоянию здоровья. В его вопросах часто слышится упрек этим
молодым людям: «Чего вам не хватало, зачем в грязь полезли?»
Но когда адвокат задает вопрос о связях одного подсудимого
с Изотовой, председательствующий снимает вопрос: помнит, что
в зале сидит невеста этого подсудимого.
Когда преступление уже совершившийся факт, очень важно, как
подсудимые к нему относятся, как оценивают свои деяния, на­
сколько раскаиваются в них, словом, как проявляется личность каж­
дого, что обязательно закон предписывает учитывать. И тут, оче­
видно, важен тон судебного процесса. Нельзя отступить от предпи­
санных законом форм: не семейный разговор — суд! Юдин и на­
чал заседание строго: установил личности подсудимых, объявил
состав суда и участников процесса... А после этого сказал:
— Ну вот, теперь мы познакомились. Дело нам предстоит не­
легкое. Я сейчас разъясню вам ваши права. На вас никто не будет
давить, вы вольны давать любые показания, можете вообще их не
давать. Но учтите — сейчас решается ваша судьба.
В официальный ритуал была внесена какая-то располагающая
нотка. И с некоторыми из подсудимых председательствующий су­
мел установить контакт, вызвать на откровенность, а значит, и до­
стичь воспитательных целей.
Юрий Алешин, 23 года, по профессии таксист, с остальными под­
судимыми был почти не связан — у него другая компания, там
еще идет следствие, а он оказался здесь, поскольку несколько эпи­
зодов соединяли его с Пчелкиным и Изотовой. На следствии Але­
шин лгал, отказывался от показаний, нарушал режим. Из обвини­
тельного заключения проглядывала этакая его «закоренелость».
На суде Алешин тоже повел себя вздорно.
— У меня есть ходатайство... Почему меня с этими судят? Хочу
с теми, с кем дела делал. Не буду ничего говорить...
— Давать или не давать показания — право подсудимого, —
разъяснил Юдин. — Только вот что вы мне скажите, Алешин, су­
дить вас надо или не надо?
8

— Судить-то? Да куда ж денешься, надо.
— Как в старину говорили: умел воровать — умей ответ дер­
жать? Так?
— Хорошо сказали.
— Это пословица. Думаете, ваших дружков по другому закону
судить будут?
— Закон-то один, но тут я буду крупным дельцом выглядеть.
Мне невыгодно.
— Это уж суд взвесит. Впрочем, повторяю, давать показания
или не давать — дело ваше.
— Вот не знал...
Трудно передать сам тон диалогов председательствующего с под­
судимым, но именно они сломали лед. Самый «трудный» из обви­
няемых действительно чистосердечно рассказал суду о своих дея­
ниях; что-то он отвергал, а что-то и добавлял. И не было в его
словах заискивания,, желания что-то выторговать. На вопрос адво­
ката, как он мыслит свое дальнейшее поведение, не стал уверять,
что «завязал накрепко».
— Кто знает, что с нами будет? — ответил Алешин. — Не в го­
сти собираюсь.
В нашем процессе
преступления одни
и те же. Но до
чего разные люди их содеяли! И делали это по-разному. И пути
к падению неодинаковы.
Пчелкин всю жизнь стремился к одному — не работать. Изото­
ва, когда связала с ним свою судьбу, тоже бросила всякие мысли
о труде. И семейный их союз-то сложился на этой порочной осно­
ве. Все сосредоточилось вокруг одного: «Достать денеЪ>, «провер­
нуть дельце», «гульнуть в ресторане». Пьяные вечерйнки, сомни­
тельные знакомства, спекулятивные махинации
для обоих стали
бытом, повседневностью, смыслом «жизни». Мир сфокусировался
на залитом портвейном столике в кафе. И уже не случайностью,
не выпадением из нормы стала первая преступная сделка — к ней
подвела сама логика жизни бездельников. А за первой безнака­
занной сделкой последовала вторая, четвертая, двадцатая. О какомто нормальном человеческом устройстве в жизни Пчелкин и Изо­
9

това не думали. И когда спрашивали их: «Ну а цель-то, перспек­
тива, завтрашний день — об этом вы думали?» — оба лишь по­
жимали плечами.
Напротив, Алешин стремился к работе. Но так у него с отро­
чества сложилась жизнь, что не нашел он себя, а ему не помогли
найти. Я подробно расспрашивал Алешина о его биографии.
В 16 лет он был осужден за ограбление ларька. Когда вышел
из колонии, трудно было устроиться на работу: если и поступит,
уловит косые взгляды, уйдет. А чаще не брали вообще с «такой
биографией».
— Но можно бы обратиться в райисполком? В комиссию по тру­
доустройству?
— Обращался. Направляли. Уходил.
Мог бы, конечно, устроиться Алешин, мог бы уважение заслу­
жить, мог бы и зарабатывать. Но для объяснения поступков важно
уяснить мотивы, а чтобы понять мотивы, нельзя сбрасывать со сче­
тов обстоятельства. В хороших руках замечательный бы парень вы­
шел из Алешина. Но хороших-то рук вовремя рядом не оказалось.
Конечно, за свои преступления будет отвечать Алешин, а не об­
щественность, однако судьба этого парня в какой-то степени и
упрек общественности.
Да, очень неодинакова скамья подсудимых. Рядом сидят Вяче­
слав Рогач и Александр Страхов.
— Вину свою признаю и готов нести наказание, — заявил суду
Рогач, виноватый в основном в том, что возил на такси валютчи­
ков, получая двойную плату, — я все сказал и понимаю, что со­
вершил опасное преступление.
— Я что... пешка... алкоголик... вместе с ребятами ездил, они
выпить давали, сам же я ничего такого не делал, — юлит Стра­
хов, — попал в эту компанию случайно.
Но вот что выясняется на суде. Когда был арестован подсуди­
мый Остров, недолго думая, Страхов взломал его квартиру и унес
вещи — на 1200 рублей.
— Как же вы решились своего друга-то обокрасть? — спраши­
вает у Страхова прокурор Максимов.

10

— Да я хотел брюки... ходить мне было не в чем.
— Разве вы взяли только брюки?
— Уж раз дверь открыл, так решил кое-что прихватить еще.
А Славе, думаю, зачем теперь наряды, все равно в тюрьме не
поносишь.
О, где вы «благородные» Остап Бендер, Энди Таккер, адмирал
Нельсон и другие литературные герои, которые если и не ладили
с уголовным законом, то хоть пытались сохранить свое достоин­
ство. Синичка назвала воровкой жену Страхова, которая
сдала
в милицию валюту мужа. Но, как только арестовали Пчелкина, она
взяла принадлежащие ему ценности, хотела их продать. Правда,
попалась.
— Уж если пользоваться вашими понятиями, разве это не во­
ровство? — спрашивает прокурор.

— Мы ж вместе жили, я считала, что имею право.
— Простите, Изотова, но' на протяжении всего
процесса вы
твердите, что ни рубля из добытых денег вам лично не принад­
лежало?

— Подумаешь, все равно же Пчелкина арестовали.
Да, о морали преступного мира говорить не приходится.
Мы разбираем лишь те преступления, которые вменены подсу­
димым. Судьям не дано читать нотации. Мы лишь задаем вопросы.
Но ответы обвиняемых, документы, оглашаемые в суде, свидетель­
ские показания рисуют картину нравов в этой среде. Сколь бы ни
был замкнут этот мирок, сколько бы мы ни говорили о нетипич­
ное™ таких деяний, но они есть, они являются фактом.
Суду важно понять те «движения души», которые привели че­
ловека на скамью подсудимых, — а это бывает сложнее, чем юри­
дически квалифицировать поступки. Закон требует при вынесении
приговора учитывать личность подсудимого.

Фигура Натальи Изотовой — а она оказалась в центре процес­
са — представлялась поистине загадочной.
— Что же толкнуло вас, Изотова, на такую жизнь?
Молчание,
11

— Может быть, что-то произошло?
Молчание, всхлипы.
— Семейные нелады?
Молчание и дерзкая усмешка.
— На «сладкую жизнь» потянуло?
— В тюрьме лучше, чем такая жизнь, — раздается наконец злой
ответ.
Юристы и психологи изучают такое явление, как «безмотивное
преступление». Сидящими на скамье подсудимых двигали ясные мо­
тивы — корысть. Но первый шаг к преступлению порой действи­
тельно кажется безмотивным. Наташа ведь покатилась «без при­
чины», «просто так». Ее слова «в тюрьме лучше, чем такая жизнь»
не просто слова.
«Я безвольная, податливая», — говорила на суде Синичка- Она
хотела оправдаться, а вместе с тем что-то объяснила^ Как это ни
парадоксально для нашего времени, но Наташа стала бесправной
рабой тех, с кем поочередно связывала свою судьбу. У последнего
«мужа», Пчелкина, она была самой настоящей содержанкой — без
денег, без жилья.
Вырваться из этого круга у нее не хватило сил. И на следствии,
на суде она металась: то честно говорила о преступлениях, разоб­
лачала своих «повелителей», то под их взглядами от всего отка­
зывалась. Пусть не покажется это банальным, но в' жизни ей очень
была нужна рука помощи — ее-то и не оказалось. Ни когда ушла
с четвертого курса нефтяного института, ни позже.
Пять лет назад наступила «гражданская смерть» Натальи Изо­
товой: она ушла из института, не стала работать, ее лишили ро­
дительских прав из-за аморального образа жизни, с мужем разве­
лась, родители были над ней не властны. Утратив нормальные об­
щественные связи, она запуталась в связях преступных. Да так, что
стала одной из главных фигур в группе. Если таких, как Изотова,
включать в статистику, показатели будут ничтожны. Математики зна­
ют величины, которыми можно пренебречь. Но люди не цифры.
И судьба Натальи Изотовой не может не волновать общество. И по­
тому, что это человеческая судьба, и потому, что подобные Си-

12

нички сами начинают влиять на окружающих не лучшим образам.
Изотова, хоть и тяготилась «сладкой жизнью», порвать с ней и не
старалась... Оказавшись вне коллектива, она осталась и вне како­
го-либо общественного влияния. Виноват ее характер? Ее безволие?
Безусловно. Но не только.
Пусть совсем немного таких, как Пчелкин или Изотова. Но как
можно допустить, что они годами не работают, живут неизвестно
на что, неизвестно как? То есть нет, известно! Они же не в под­
полье, открыто ведут паразитическую жизнь. Они, однако, «ничьи»,
за них конкретно никто не отвечает. Меры, правда, принимались,
но как-то вяло, расслабленно, длй отчета скорее, чем для исправ­
ления.
У нас много общественных организаций и в трудовых коллек­
тивах, и при исполкомах Советов, при ЖЭКах. Мы иногда их упре­
каем, что они без оснований вмешиваются в «личную жизнь». Увы,
они порой не вмешиваются, когда для этого есть все основания —
человек бросает работу, учебу, начинает пить, — и никто серьезно
не спросит, не забьет тревогу.
Перед судом, однако, люди, к которым поздно применять
увещевания и наставления. Они совершили тяжкие преступления,
и отвечать перед законом должны они, и только они. Нам пред­
стоит вынести приговор каждому из семи подсудимых.
Суд удаляется в совещательную комнату.
Когда мы прямо из зала суда, выслушав прения сторон и по­
следние слова подсудимых, пришли в совещательную комнату, наш
председательствующий сказал:
— Прежде всего нам надо решить, доказана ли вина каждого
подсудимого. Первое слово за вами, товарищи народные заседа­
тели.
Так начали мы, наверное, самую ответственную часть процес­
са— вынесение, а если следовать формуле закона, постановле­
ние приговора.
У нас сложилось единое мнение: вина всех подсудимых доказа­
на. Теперь надо обосновать эту вину, то есть записать в приговор
каждое в отдельности преступное деяние каждого подсудимого,

13

указать, какими фактами оно доказано; те же эпизоды, которые в
суде не нашли подтверждения, надо столь же обоснованно отбро­
сить. Мы писали приговор полдня, день и еще полдня. Уходить мы
были обязаны после того, как опустеет здание суда, приходить —
до начала работы. Мы не должны иметь никаких связей с «внеш­
ним миром».
Тут могут усмотреть некую формальность: пить-есть надо, спать
судьи уходят домой (а бывает, что приговоры пишутся по неделям),
так что полной изоляции достигнуть все равно невозможно. Но в
этой «формальности» заложен большой смысл: мы все-таки знаем,
что нельзя нам ни с кем общаться, понимаем требования закона
не выслушивать чьих-то мнений. И этот моральный фактор дей­
ствует сильнее любых ограждений. Кроме того, подобный порядок
обеспечивает непрерывность судебного процесса, непосредствен­
ность восприятия судьями обстоятельств только что закончившегося
судебного следствия, доводов обвинения и защиты, последних слов
обвиняемых...
И вот мы начинаем оценивать степень вины каждого подсуди­
мого. Да, преступления их по одним статьям, а люди все разные.
Деяния каждого нами уже зафиксированы в приговоре, в его опи­
сательной части. Но оценить их мы должны не только в денежном
выражении. Закон предписывает: надо оценить и личности право­
нарушителей, чтобы воздать каждому не для отмщения, но с на­
деждой на исправление.
Мы с Анной Ивановной Рутенберг в один голос говорим:
— Вячеслав Рогач — пассивный участник преступления. Он толь­
ко возил на такси валютчиков. Правда, получал двойную плату.
Соучастник, конечно, но...
— Давайте посмотрим материалы дела, — Юдин раскрывает
том. — Материалы следствия говорят, что Рогач и сам совершил
несколько сделок. Мы, конечно, слышали это во время заседания.
Но парень он симпатичный, и его сделки как-то заслонились его
искренним поведением. Но — и это нам напомнил председатель­
ствующий — одними эмоциями руководствоваться нельзя. Факты
со счетов не сбросишь. Итак, Рогач совершил несколько сделок.

14

В то же время вел себя на следствии и на суде честно. Нельзя
сбросить и того, что рос без отца, что мать больная, что невеста
его ждет.
— Я считаю, — говорит Анна Ивановна, — надо его не в за­
ключение, а на стройку, где без конвоя, указ ведь был.
— Согласен, — говорит Николай Александрович, — парень не
заслуживает суровой меры. Только возьмите, коллеги, кодекс, да­
вайте посмотрим, что там.
От пяти лет и выше по статье Рогача.
— Но не заслуживает он такой суровой меры.
— Закон позволяет нам назначить меру наказания ниже низ­
шего предела. Кстати, прокурор просил назначить Рогачу четыре
года, тоже ниже предела.
Мы решаем дать три.
Алешину больше всех симпатизировал наш председательствую­
щий. И мы, народные заседатели, считали его раскаяние дей­
ствительно чистосердечным. Более того, своими показаниями он
помог суду восстановить целый ряд преступлений. Но тут уж с на­
шим общим мнением спорили сами преступные деяния. Известная
формула «судят по закону и по совести» звучит чуть иначе: на
основе закона, в соответствии с социалистическим правосознанием,
исходя из обстоятельств дела, с учетом личности. И если допустить,
что личности Алешина и Рогача более или менее сходны в данных
обстоятельствах, то грехов у Алешина куда больше. Ему дается на­
казание в 6 лет лишения свободы.
Кстати, мы долго думаем: действительно ли Алешин раскаялся
и хочет он начать новую жизнь или это игра, желание хорошо
выглядеть перед судом? Так называемое «чистосердечное раская­
ние», если оно наступило после того, как человек попался, вещь не
такая простая. Запираться перед фактами просто глупо, выгоднее
бить себя .кулаком в грудь. Но правосудие знает много примеров
и того, как изобличенные преступники действительно сжигали все
мосты к прошлому, говорили о себе с предельной откровенностью,
помогали следствию и суду. Поэтому 38-я статья УК РСФСР отно­
сит раскаяние к смягчающим вину обстоятельствам вне зависи-

15

мости от того, когда человек осознал свою вину: до разоблачения
или после. Важно, чтобы это было действительно раскаянием.
Следователь, как и суд, обязан сказать об этой статье обвиняе­
мому. Но бывают случаи, когда под эту статью что-то обещают —
мол, расскажешь все, меньше получишь. Это не допускает совет­
ское право. Ведь человек в таком положении способен не только
других, даже себя оговорить. Вот перед нами и встал принципиаль­
ный вопрос: где ложь, а где правда? Алешин на следствии отрицал
вину, а в суде признал. Пчелкин, Изотова, Страхов наоборот: на
следствии все признали, а в суде все отрицали:
— Нам обещали 38-ю статью, вот мы на себя и клепали, — сло­
во в слово повторяли они.
Мы отбросили все эпизоды, вызывавшие сомнения, все пока­
зания, не подкрепленные доказательствами. И оставшиеся улики
свидетельствовали: Пчелкин, Изотова, Страхов пытались ввести суд
в заблуждение. Бухгалтерские записи, факты задержания с валю­
той, показания свидетелей недвусмысленно говорили об этом. На­
против, Алешин говорил на суде правду, даже «невыгодную» для
себя.
Да, судебный процесс — тоже жизнь, тут тоже складываются как
симпатии, так и антипатии. Когда речь идет о смягчении наказа­
ния, такие отнюдь не юридические термины, как «открытый па­
рень», «так сложилась судьба», «давал честные показания» имеют
вес. Но когда мы обсуждаем меры наказания Пчелкину, Страхову,
Изотовой, изолгавшихся на процессе, мы настораживаемся. В числе
смягчающих вину обстоятельств закон указывает на чистосердечное
раскаяние. Но в перечне отягчающих обстоятельств нет «нечисто­
сердечного поведения». Как бы ни вел себя подсудимый на про­
цессе, как бы ни раздражал судей, только за это ему нельзя при­
бавить ни грана. Отвечать человек может лишь за то, что совершил
и что точно описано в статьях кодекса. Его личность, биография,
отношение к содеянному — все это как бы накладывается на дея­
ние, объясняет логику поведения, степень опасности для общества.
Пчелкин — тунеядец, сбежавший из места высылки, имевший не
один привод; Изотова бросила троих* детей, вела паразитический
16

образ жизни; Страхов опустился до того, что обворовал друга. Это
уже не наши эмоции — это вполне объективные критерии оценки
личности, которые не подправишь, не подкрасишь. И они не отно­
сятся к факторам, смягчающим ответственность. Люди эти соверши­
ли опасные для общества деяния и должны отвечать по всей стро­
гости закона.
Наши функции еще не исчерпаны. Преступлению сопутствовали
и обстоятельства и люди. И суд должен оценить все это как в са­
мом приговоре, так, если есть основания, в частном определении.
Мы вынесли семь частных определений. На некоторых есть смысл
остановить внимание.
Подсудимые на нашем процессе, я уже говорил, не составляли
хорошо законспирированной,
хитро организованной
преступной
шайки. Они имели возможность не один год совершать свои опе­
рации потому, что им это удавалось делать.
Как попали на скамью подсудимых эти семеро? Пчелкин и не­
кто Итин взяли такси, которым управлял Альфред Иванович Бороденко. Целый день ездили по гостиницам, в машине считали деньги.
Шофер понял, чем занимаются клиенты, Итин'пытался договориться
с шофером о поездках на завтра. Тот сообщил в Сокольнический
райотдел милиции. Назавтра Итина и Пчелкина задержали с круп­
ной суммой валюты. Они уже неоднократно попадали в милицию,
факты их преступной деятельности были налицо. Фрунзенский рай­
отдел возбудил дело и собрал достаточно материалов для преда­
ния преступников суду.
Между прочим, шоферу Бороденко валютчики совали в руки
100 рублей, только бы он помог скрыться от милиции, тот не поль­
стился.
А. вот показания свидетеля, по профессии
врача,
научного
сотрудника.
— Вы дали подложный больничный лист подсудимому? — за­
дает вопрос судья.
— Да, у меня оставался бланк. В свое время я в неотложке ра­
ботал, потерял целую пачку, а этот остался.
— Вы знали, что незаконно выдаете бюллетень?
2

Ю. Феофанов

— Ну знал.
— Сколько вам заплатил за это подсудимый?
— Двадцать пять рублей. Но это был единственный раз. Как-то
случайно... Знакомая попросила.
— Вы не слышали о клятве Гиппократа?
— Слышал, но, когда я кончал институт, мы такой клятвы не да­
вали.
Мы пишем частные определения в адрес начальника УВД Мосгорисполкома, директору медицинского учреждения, директору ав­
топарка о честном поступке шофера Бороденко. Пишем еще че­
тыре таких документа — обращаем внимание должностных лиц на
условия и причины, способствовавшие данному преступлению, на
поведение людей, которые запятнали себя фактическим соучастием
в махинациях подсудимых.
Наше затворничество подходит к концу. Еще раз мы перечиты­
ваем приговор. Листаем тома уголовного дела. Воссоздаем картину
судебного следствия. Думаем о причинах, приведших этих молодых
людей на скамью подсудимых, о самих этих людях.
Их преступления тяжки. У большинства статья Кодекса пред­
усматривает наказание от 5 до 15 лет лишения свободы. Пчелкина
суд приговаривает к 10 годам лишения свободы, Изотову — к
к 8 годам, остальные получают меньшие сроки.
Сейчас мы выйдем и провозгласим приговор...
Он дался нелегко, ибо, наверное, ни одному суду не даются
легко приговоры. В совещательной комнате мы пришли к единому
мнению и о вине подсудимых, и о мере наказания. Это мнение
сложилось после тщательного обсуждения всех материалов дела.
И после споров. Но споры эти оглашению не подлежат, ибо состав­
ляют тайну совещательной комнаты судей — один из постулатов
Правосудия...

ЯВКА С ПОВИННОЙ

2*

Рассказывая о деле Пчелкина,
Изотовой и других, я частично
коснулся такого сложного момен­
та, как чистосердечное признание
правонарушителя. Трудно бывает
человеку самому рассказать о
преступлении. Не часто виновные
в чем-то идут на это. И... частень­
ко потом раскаиваются. Я встре­
чал людей, переступивших
чув­
ство страха, пришедших с повин­
ной
и
считающих
этот
акт
переломным
моментом
всей
своей жизни.
Наверное, это самый
драма­
тичный и самый чистый момент в
жизни человека, на душе которо­
го преступление. Таково уж свой­
ство натуры правонарушителя —
он убежден, что скрыл концы в
воду, что никто, никогда ни о
чем не узнает. И вот... нести са­
мому
повинную
голову,
идти
на стыд и позор, быть готовым к
наказанию, ибо хоть и говорится,
что повинную голову меч не се­
чет, явка с повинной сама по себе
не освобождает от возмездия.
По-разному отдают себя в
руки правосудия те, чьи преступ­
ления еще скрыты от людских
глаз. И причины разные. Возвы­
шенные — когда человек решает
порвать с прошлым, чтобы начать
честную жизнь искуплением про­

19

шлых грехов. Наоборот, низменные — от страха, что будет хуже. От
прозрения — ибо бывают случаи, когда человек толком и не ведал,
что творил. Разные бывают причины.
В мою задачу не входит их исследование. Скажу лишь, что в лю­
бом случае происходит великое очищение души и обновление нрав­
ственных клеток. Происходит «второе рождение», как любят гово­
рить газетчики. Выражение это стало своего рода штампом, но он
предельно точно передает тот очищающий катаклизм, который на
180 градусов поворачивает жизнь человека.
Шло следствие по «овощному делу» в Первомайском районе
Москвы. Жулики, а среди них были работники овощных баз и мага­
зинов, получали, скажем, виноград. Какая-то его часть в пути порти­
лась и переводилась в категорию «нестандартного», а то и вообще
списывалась на корм скоту. Так вот жулики с базы отправляли отлич­
ный виноград жуликам в магазины под маркой «нестандартного», где
его продавали по полной цене.
По делу проходило двадцать шесть обвиняемых. Во главе «пред­
приятия» стоял некто Сысоев, до этого уже трижды судимый. Один
из воров, Волков, дал, как говорят юристы, признательные показа­
ния. Назначили очную ставку с Сысоевым. Волков повторил свои
показания, которые разоблачали главаря. Тот слушал спокойно. По­
том говорит:
— То, что ты сейчас тут болтал, — сплошной поклеп. Повтори
это гражданочке следователю.
И Волков «повторил»: «Я оговорил своего товарища по не­
счастью, ничего такого не было».
— Но вы же подписывали протоколы. Только что говорили...
— Извините, поклеп возвел на невинного человека...
Сысоев смеялся от души: он ведь выходил «чистеньким», против
него была масса косвенных улик, но ни одного прямого доказатель­
ства вины. Последняя надежда на Казнову, тоже участницу шайки;
Это была цветущая, эффектная женщина. Работала она замести­
телем заведующего магазином. Против нее не было серьезных
улик. И все же она призналась во всем и даже в том, чего не зна­
ло следствие.
20

— Мучилась я. Сколько раз сама хотела пойти — боялась. Не
тюрьмы — позора. Когда вызвали в милицию, поверьте, обрадо­
валась...
Это была не игра. Об искренности Казновой говорили ее пока­
зания. Но выдержит ли она схватку с Сысоевым?
— Вы правильно сделали, что рассказали все, — говорила ей
следователь. — Наказание вас, конечно, не минует, А все равно
будет лучше: и вам и дочке, которая в жизнь самостоятельную
вступает, и тому существу, которому вы жизнь скоро дадите. Толь­
ко будьте твердой до конца.
Когда Казнову привели на очную ставку с Сысоевым, она не
колеблясь выложила все.
— Дура, — подскочил Сысоев, — в пётлю лезешь. Я все равйо
признаваться не буду — у суда сомненьице. А ты раскисла, рас­
крылась, рассказала то, чего они и не знали, вот на всю катушку и
получишь. Мне двенадцать дадут, а тебе — все пятнадцать. А ес­
ли на снисхождение надеешься — дескать, раскаялась чистосердеч­
но, так на это молокососов покупают. Ох, Татьяна, подумай! Еще не
поздно отказаться...
Но она уже протянула руку к протоколу и поставила подпись.
Тогда жулики решили наказать недавнюю сообщницу — они ва­
лили на Казнову все. А та даже не отказывалась. Она готова была
на любое наказание.
— Верите, — говорила она «своему» следователю, — мне не
Наказание грозит — мне предстоит искупление. Ради дня честной
жизни я готова на все.
Председательствовавший на суде (дело разбирал Московский
городской суд) был из тех судей, которые отлично понимают и
цену раскаяния обвиняемого, и цену его уверток и всегда видят
в подсудимых не безликие фигуры, а личности и сознают, какое
острое и тонкое оружие вложил в их руки закон. Понял он и
Казнову — порыв ее не щадить себя ради новой жизни. Ведь она
рассказала многие эпизоды, которые не знало следствие и которые
лишь усилили ее вину.
Казновой дали шесть лет лишения свободы.

21

«Пусть в колонии, но это шесть честных лет», — писала она сле­
дователю из заключения.
А справедливо ли наказание тому, кто искренне раскаялся? Ведь
если цель наказания исправить, то она достигнута. В свое время
в газете «Известия» было опубликовано письмо заключенного Ка­
реева. Он рассказывал, что некогда совершил преступление, уда­
лось скрыться, достать документы и акклиматизироваться под чу­
жим именем. Так и жил долгие годы. Внешне благополучно, а на­
едине с самим собой непрерывно терзаясь. В конце концов Кареев
пришел в следственные органы и все рассказал.
Его судили. Учли и тяжесть преступления и искренность рас­
каяния. Дали 5 лет лишения свободы. Кареев и написал в редак­
цию. Он не просил пересмотреть .приговор, не жаловался. Он по­
ставил вопрос в «теоретическом», как он писал, плане. Дескать,
стоит ли «исправлять того, кто доказал исправление самим фактом
явки с повинной».
Когда письмо Кареева было опубликовано, пришли отклики. Чи­
татели высказывали разные суждения, и приводить их сейчас нет
смысла. Но одно письмо я хотел бы процитировать.
«Здравствуйте, Кареев! Пишет вам рабочий-арматурщик одного
из строительных управлений города Кривого Рога Тверезовский
Владимир Петрович, а в недавнем прошлом заключенный строгого
режима.
Мой совет вам такой: не падайте духом. Нельзя не думать о
том, что у вас за плечами неотбытых пять лет. Но и не нужно
забывать, что все-таки грехи-то были. И обижаться на строгость
судей не нужно. Есть такая поговорка: время и труд все перетрут!
Работайте, старайтесь доказать свое стремление к честной жизни
в труде, в активной общественной деятельности. Доверие нужно
завоевать.
Сам я был осужден на 10 лет. Хотя я полностью во всем при­
знался и даже показывал сотрудникам уголовного розыска те мес­
та, где совершал преступления, меня все же осудили. А ведь мне
было 20 лет! И пришлось грехи искупать. А потом опять споткнулся
«через бутылку». Вот тут-то я и призадумался. Почему же это я

22

Опять влип в такую историю? А потому, что тянуло туда, где
звенят стаканы. Находясь в колонии, я с первого дня решил тру­
диться, а в свободное время писал, рисовал стенгазеты, «молнии»,
санбюллетени и многое другое. И не обращал внимания на косые
взгляды «некоторых». После освобождения меня приняли обратно
в то управление, откуда я убыл по причине ареста. От меня не от­
махнулись. Через год за высокие показатели в труде был награж­
ден Почетной грамотой нашего управления, в следующем году был
представлен к денежному вознаграждению, в честь Дня строителя
опять был награжден Почетной грамотой.
Добавлю еще, что по ходатайству общественных организаций и
нашего управления с меня была досрочно снята судимость. Прези­
диум Верховного Совета СССР нашел возможным вернуть мне пра­
вительственную награду, которая была у меня изъята 20 лет тому
назад. Вот так, дорогой Кареев! Советую и вам держаться такого
же курса, и все будет хорошо. И не нужно в душе таить обиду на
кого-то и на что-то! Нельзя вам забывать, что в прошлом все-таки вы
наделали много неприятностей. А сейчас нужно вам только тру­
диться, и все остальное — как я выше описал. Прошу передать
мои пожелания и другим вашим товарищам, ибо это и их касается».
Мне часто приходилось беседовать с молодыми людьми, кото­
рые совершили антиобщественный поступок, отлично сознавали
зло, причиненное этим поступком.
— Нет, — говорил мне один молодой человек, замешанный в
хулиганстве, но избежавший привода в милицию: товарищи его не
выдали, и он теперь пришел хлопотать за них, — нет, со мной это­
го больше никогда не случится. Все! Я сжег мос ы.
— Ну не совсем, — возразил я.
— То есть как? Почему вы так говорите? Не верите?
— Ты ж виноват? Виноват. Укрываешься от правосудия? Укры­
ваешься. Так ли жгут мосты?
— Вы хотите...
— Даже советовать не хочу. Пусть советует совесть твоя.
— А есть ли смысл прийти с повинной? Ребятам участь не об­
легчу. Себе — все испорчу.

23

— Правдой испортишь?
— Будут ли там раэбираться-то?
— Будут ли «там» — не знаю. Но не думаешь ли ты, что в не­
которых ситуациях рационализм неуместен. Вот рассуждаешь —
есть ли смысл. Сколько бы героев недосчитало человечество, если
бы каждый прикидывал. Тот, кто хочет очиститься, не думает о
мере наказания — он думает об очищении.
— Верно, конечно, да все же...
Не знаю, понес ли он правосудию свою вину или же присут­
ствовал в зале суда зрителем, радуясь, что «дико повезло». Впол­
не возможно, что он больше никогда не оступится, что получил
хороший урок и без наказания. И все же какой-то нравственный
изъян в его душе остался. Не потому, разумеется, что лишь стра­
дание очищает: исправившийся Раскольников не пример для нас.
Не страдание — честность, нравственная самоотверженность — вот
что очищает, вот что позволяет действительно сжечь мосты.
Да, это трудно. Трудно бывает признать свою неправоту даже
тогда, когда наказанием будет лишь ущемленное самолюбие. Или,
допустим, порицание. Обречь себя добровольно на годы страданий,
пусть за свою же собственную, но ото всех скрытую вину — для
этого надо одержать победу над самим собой. Но к чистой жизни
это единственный путь,
— Никогда, конечно, я не предполагал, что все в моей жизни
сложится так необычно, так значительно. Но то, что я стану чест­
ным человеком, что для этого сяду добровольно, — в этом сомне­
ния не было. Перед лицом того, с чем столкнулся мой народ, я не
мог быть отщепенцем.
/
Так говорил мне человек, который прошел буквально огни, и
воды, и медные трубы. Судьба его сложилась необычно. Но в
ее необычности повинен он сам, ибо только от него зависело вы­
брать судьбу.
В 1924 году родился в городе Краматорске Михаил Баляса. Шко­
лу в объеме семи классов закончил в 1938 году. А воспитывала со­
рванца Мишку улица, не благоустроенная с подстриженными га­
зончиками и прогуливающимися парами, а вихрастая, противоречи24

вая, а то и пьяная. Отец пытался приохотить Мишку к плотницкому
делу — ничего не вышло.
— Пропадешь, парень, — частенько говорил он, ограничивая
этим воспитательные мероприятия.
Михаил начал работать монтером на Ново-Краматорском маши­
ностроительном заводе. Однако вопреки обязательной схеме здо­
ровый рабочий коллектив не перековал подростка. Наоборот, не­
здоровый уличный «коллектив» становился для него все большим
авторитетом. Один человек (он был уже в годах, обладал огром­
ной физической силой, никого не боялся и к ребячьим забавам от­
носился как-то очень серьезно и уважительно — не то что взрос­
лые в школе и в различных организациях, призванных воспитывать
подрастающее поколение) сделался кумиром Мишки и его сверст­
ников. Звали его Пров Иванович. Этот-то «наставник» подговорил
однажды хлопчиков залезть а склад.
— Человека нельзя обижать, — учил уму-разуму своих под­
опечных Пров Иванович, — поэтому, скажем, в квартиру лезть я вас
не пошлю, А в складе — это вроде бы и ничье. Так что не сом­
невайтесь, штыри.
Увы, школьные наставления о том, что социалистическая
собственность священна и неприкосновенна, не были достаточно
твердо усвоены, чтобы противостоять «мудрости» Прова Ивано­
вича.
Так совершил Михаил Баляса свою первую кражу. «Наставник»
был справедлив. Он дал ребятам денег, хотя они тогда в склад
лезЛи и не за прибытком. Им это завлекательно было. Поэтому по­
учения Прова Ивановича они и не анализировали. Сказал их ку­
мир— так что же особенно сомневаться.
А потом пошли еще и еще кражи. Пока не наступила неизбеж­
ная расплата. Компанию арестовали. Михаила уговорили взять вину
на себя: он ведь самый младший, ему много не дадут. А Пров
Иванович еще ввернул что-то насчет «сам погибай, а товарища вы­
ручай». Михаил и совершил «геройский» поступок. И получил три
года. Потом еще два раза занимал место на скамье подсудимых.
Но тут уж он из наивного юнца, лазавшего в склад из «чистого

25

интереса», превратился в заправского вора, «вора в законе», как
именовали себя уголовники со стажем...
Когда Михаила приговорили в третий раз, он из колонии сбе­
жал. Не успел осмотреться на воле, как грянула война.
Преступник по «роду своей деятельности» — существо антиоб­
щественное, ему в принципе безразличны и чужды заботы и беды
народные Он готов погреть руки и на стихийном бедствии, и на
людском несчастье. Он сам творец несчастья, ибо вся его жизнь,
все поступки античеловечны. Но одно дело какое-либо происшест­
вие, когда можно поживиться, и совсем другое то, что надвинулось
тогда на страну. Михаил Баляса ощутил себя частицей народа. Он
решил идти на фронт.
Пришел в военкомат, рассказал все как есть.
— Завязал я окончательно, посылайте с ходу в бой.
Его послали... в ближайшее отделение милиции.
— Тюрьма надолго обеспечена, парень, — сказал милицио­
нер, — ишь вояка нашелся.
В первую же ночь Михаил бежал. Без документов. Без денег.
Украл на вокзале у кого-то мешок махорки, продал спекулянту и
купил документы. Искал он их долго. Год подходящий нужен был:
чтобы не очень много лет и все же призывного возраста. Наконец
некто Михаил Иванович Гаврилов 1921 года рождения продал Ми­
хаилу Никифоровичу Балясе 1924 года рождения свой паспорт.
Как видите, наш герой совершает сплошь отрицательные поступ­
ки. И мы, естественно, должны порицать его действия. Но ведь по­
рицать просто. А вдумайтесь: не является ли последняя «благо­
родная» кража началом выпрямления? Купив документы, теперь уже
Михаил Гаврилов посмотрел на оставшуюся пачку сотенных и... су­
нул какой-то тетке с двумя детьми.
Дальше все шло по обычному для того времени порядку. Воен­
комат. Запасной полк. Маршевая рота. Фронт...
И тут совершилось то главное, что определило судьбу Михаила.
В части, куда прибыла маршевая рота, Михаил прежде всего на­
правился в особый отдел. Доложился. Так, мол, и так, виноват.
И рассказал свою историю.
26

— Товарищ капитан, — бил себя в грудь Баляса, — я ж на
фронт рвусь, я кровь проливать хочу...
— Ты что это истерику закатываешь, как в колонии перед на­
чальником? — оборвал его капитан. — Нет тебе оправдания. Но...
обстоятельства тут, брат, особые. На войне некогда ногти чистить.
И потом — верю тебе. Ведь сам пришел? Так? Значит, хоть ты все­
го и не осознаешь, а не все в тебе, парень, потеряно. Так не рас­
теряй того, что осталось. Понял? Да нет, пока не совсем все по­
нял... Ну потом поговорим... когда' Гитлера прикончим... Смир-рно,
рядовой Баляса! Да что уж... рядовой Гаврилов. Крру-гом...—
И когда Михаил был уже в дверях, добавил: — Виноват — искупай
вину храбростью. А разговора нашего, считай, не было. С анкета­
ми твоими после войны разберемся...
Все победы начинаются с победы над собой. Когда Михаил за­
думал пойти на фронт, когда сбежал из милиции, когда крал ма­
хорку, покупал поддельные документы, он не думал о долге, о Ро­
дине. Это был стихийный, безотчетный порыв души. Другое обще­
ство не поняло бы этого. Преступник есть преступник. Его могли
вернуть по этапу. И Михаил, возможно, остался бы Балясой.
Капитан-чекист нашел верный, быть может, единственный ключик
к его сердцу: не унизил, не попрекнул, доверил...
Определили рядового Гаврилова в разведку. Он очень образно
сказал мне о том, что делал на фронте.
— Кто, — говорит, — пролетал войну, кто проплавал, кто про­
шагал, а я ее, матушку, всю на животе проползал.
Тридцать восемь «языков» взял Михаил Гаврилов, в сотнях схва­
ток участвовал. В 11-й армии 3-го Белорусского фронта все знали
отважного разведчика. Было бы, конечно, неверным сказать, что
Михаил лишь искупил вину. Все сложнее. Но армия, фронт впервые
помогли ему ощутить свою ценность как личности. Нет, старое
ведь не ушло. Но теперь не столько с вышки времени, сколько с
иных нравственных позиций разглядывал и оценивал Михаил свою
непутевую юность и преступную молодость. Он твердо решил пос­
ле победы прийти в суд и честно рассказать о себе, отдаться в
руки правосудия. А пока... пока надо было бить врага.
27

О том, как воевал Михаил Иванович Гаврилов, можно написать
книгу. Были поиски, схватки, десанты, рейды. А потом наступил
День Победы...
Однажды, когда разведчики грелись на июньском
немецком
солнышке 1945 года, прибежал посыльный.
— Гаврилов, срочно в штаб полка!
Около штабного домика машины генерал — командир диви­
зии, еще какой-то генерал, офицеры. Гаврилов подтянулся, отпе­
чатал строевым несколько шагов, доложился.
И вот перед строем полка генерал зачитал Указ Президиума
Верховного Совета СССР: за проявленную доблесть... звание Героя
Советского Союза... Гаврилову Михаилу Ивановичу.
Когда вернулся Михаил Иванович в родной Краматорск, то на
другой же день произошла неожиданная встреча. Идет по улице
герой-разведчик, позвякивая медалями и орденами, и нос к носу
сталкивается с давним своим знакомым, майором милиции, кото­
рый в свое время арестовывал его.
— А, — говорит майор, — Баляса явился. Стой-стой, да ты где
это Золотую Звезду добыл?
— Где их добывают — на войне.
— Н-да. Что-то не того.
Когда же в паспортном столе оформлялся Михаил Иванович,
узнал майор, что Баляса-то чужие документы имеет.
Михаил вовсе не забыл своих прегрешений. Он действительно
отдался в руки правосудия. Не утаил ни про побег, ни про мешок
с махоркой. И был суд... Он не оправдал Михаила... но и давать
срок уже не было смысла. Уладилось и дело с фамилией. В Пре­
зидиуме Верховного Совета СССР подтвердили награду, и фамилия
Гаврилов сменила фамилию Баляса. И майор милиции горячо по­
жал руку Гаврилову Михаилу Ивановичу.
Слава легла бременем на плечи Михаила Ивановича. На войне
все было просто и ясно. А как мирную жизнь строить? Теперь он
не только помнил слова капитана, теперь он уже чувствовал ответ­
ственность за то, что дал ему народ.
Михаил Иванович пошел вперед не по ступеням парадной лест-

28

ницы. Воевал геройски — и работать надо так же. Поступил на
металлургический завод грузчиком. Стал сталеваром. Никаких осо­
бых рекордов не поставил. И в общественной жизни ничем вроде
бы не отличился. Но когда посылал его рабочий класс Краматор­
ска в Донецкий областной Совет своим депутатом, то учитывали
не только геройское звание.
— Он возьмется за что — не выпустит, ночей спать не будет,
свою зарплату истратит, а дело сделает — так говорили о нем
избиратели.
Нелегко далась жизнь Михаилу Ивановичу Гаврилову. Много
разного перемешалось в этом человеке, и трудно переваривались
в жизненном котле дурное и хорошее. Но в результате выкристал­
лизовался, нет, не идеальный герой, а настоящий советский человек.
Уважаемый в городе, любимый на заводе, не всегда сдержанный,
но всегда справедливый, без лоска, но с огромным зарядом чест­
ности, с пятном в неофициальной биографии, которое уже не пят­
нает биографию официальную...

ИГРА СЛУЧАЯ

Подсудимый
Сиротин,
вам
предоставляется последнее слово.
— Я признал себя виновным в
ограблении магазина. Прошу суд
учесть... Оказать
снисхождение...
Я ведь первый раз, не знал, что
так получится...
Подсудимый Кухтар...
— Любое наказание я приму
как должное. За все преступле­
ния: за ограбление магазина, за
изготовление и хранение оружия,
но только не хотел я ничьей
смерти. Умысла лишить
жизни
человека
у меня никогда не
было...
Подсудимый Романов...
— Я глубоко раскаиваюсь в
укрывательстве краденого. И про­
клинаю день и час, когда проявил
слабость. Мной двигало
чувство
товарищества...
Прошу
суд
учесть это. Своим трудом я ис­
куплю...
Подсудимый Потанов...
— Я весьма тонко и глубоко
понимаю закон, чего нельзя ска­
зать
об
авторах
обвинения.
У меня никогда не было цели
убивать. Я, конечно, участвовал в
других преступлениях. Но
меня,
собственно, вовлекли... И вообще
лишь случайность привела к то­
му, что я имею честь предстать
перед вами...

30

Коллегия Московского городского суда
под
председатель­
ством 3. Г. Яковлевой закончила слушать дело по обвинению че­
тырех. Судьи удалились в совещательную комнату.

ПОДСУДИМЫЕ
В середине лета Анатолий Сиротин и Владимир Кухтар (обоим
по 22 года, оба работали электромонтажниками) вернулись с бере­
гов Черного моря. Отпуск, как и полагается, наполнил впечатле­
ниями, но опустошил карманы. Поэтому друзья пребывали в ме­
ланхолическом настроении: Анатолий размышлял, где бы стрель­
нуть до далекой еще получки, а Владимир читал художественную
литературу, что в принципе является занятием и благородным
и
полезным.
Увы, наша многогранная литература описывает
как
светлые
явления жизни, так и отдельные нетипичные недостатки. На беду,
Кухтару попался рассказ, где описывалось нетипичное ограбление
магазина. Деятельный ум Владимира сразу же соединил литературу
с жизнью.
— Толик, — позвал он приятеля, — писатель дает нам богатую
идею...
Утром продавцы магазина «Одежда» на Варшавском шоссе, как
всегда, открыли двери своей торговой точки. Пломбы, замки, сиг­
нализация — все было в порядке. Прилавки же солидно опустоше­
ны. Вызвали милицию. Вскоре в подвале был обнаружен пролом,
через который вошли воры и ушли, унеся товаров на 14 тысяч руб­
лей. Собака след не взяла — пролом был засыпан перцем. Не­
вдалеке нашли две пары старых ботинок — значит, налетчики пере­
обулись.
Ну что ж, надо отдать должное двум нашим приятелям — они
отлично усвоили технологию дела. Не вычитали они из литературы
лишь одну проверенную истину: как бы вор ни заметал следы —
все равно попадется. Через малое время приятели были задер­
жаны, когда пытались реализовать похищенное. Вместе с ними был

31

Илья Романов. У него на квартире нашли 82 «болоньи», десятки
костюмов, пальто, сорочек.
— Откуда это у вас? — спросили Романова.
— Мой друг Потанов попросил временно пристроить.
— Вы знали, что это ворованное?
— Во всяком случае, догадывался... Но отказать я не мог.
Потанов подтвердил: да, его знакомый Кухтар принес товар к
нему, а он переправил все к Романову, своему хорошему другу.
— Моя квартира под подозрением, — уговаривал его Пота­
нов, — а ты безупречен. Я же чувствую, что могу влипнуть.
И, надо сказать, не без оснований он это чувствовал. Ибо хра­
нение краденого не единственное и далеко не самое опасное из
преступных деяний, совершенных Юрием Потановым.
Собственно, процесс сосредоточился вокруг этой не лишенной
интереса фигуры. Даже официальная биография 25-летнего Юрия
Потанова весьма причудлива. После средней школы поступил в
вуз, три года проучился и ушел по собственному желанию. Неко­
торое время ничего не делал, а потом стал свечным мастером в
церкви Адриана и Натальи. Дабы обеспечить карьеру, даже крес­
тился, но все равно вскоре был уволен «за недоверие». Надо ска­
зать, Потанов не затевал судебной тяжбы, не пытался предстать
обиженным. Наоборот, он полностью оправдал формулу увольне­
ния, ибо чуть не на второй день ограбил свечную мастерскую, а
потом и бухгалтерию церкви. Совершив этот акт возмездия, Пота­
нов смело шагнул из тьмы религиозного дурмана в царство раз­
ума — поступил на экономический факультет МГУ. Однако через
год оставил науку, дабы посвятить себя бизнесу на ниве транзи­
сторов, икон и спекуляции «водолазками». Кроме того, он задумал
поставить в солидных масштабах производство свечей, создав част­
ную фирму. Финал этой деятельности известен — скамья подсу­
димых...
— Расскажите, Потанов, как вы ограбили свечную мастерскую, —
спрашивает судья.
— Этот акт целиком вытекает из эволюции моих идейных по­
зиций.

32

— Оставьте в покое идеи. Ближе к делу. Вам ведь предъявле­
но обвинение в грабеже.
— Простите, но без этого суду не все будет ясно. Итак, посту­
пив в мастерскую, я принял обряд крещения. После этого мы вен­
чались с моей супругой, которую вы будете иметь честь выслу­
шать как свидетельницу. С монахами прошел «ликбез», усвоил дог­
маты Церкви и познал, кажется, истину. Но потом понял, что за­
блуждаюсь, что религия опиум для народа, и я решил бороться.
Памятуя, что главное — базис, я и решил подрывать экономиче­
скую основу православной церкви. Вот, собственно, истоки...
— Вы взяли свечей на две тысячи рублей?
— Возможно.
Я не считал. Кроме того, партнеры меня
надули. Но дело в том, что деньги как таковые меня не инте­
ресуют.
— Вы предприняли шаги, чтобы организовать собственное свеч­
ное производство?
— Да, задумал это сделать в Белгороде. Но, повторяю, не из
корысти. Я бы нанес серьезный удар этим мракобесам. А деньги
что — они не заслуживают внимания.
— После .ограбления мастерской вы еще ограбили вместе с
Кухтаром бухгалтерию. Взяли сто пятьдесят рублей. У кого остались
эти деньги?
— К сожалению, у меня, в чем я сейчас глубоко раскаиваюсь.
Но это чистое недоразумение. Я бескорыстен. Если бы я захотел, у
меня было бы...

Все верно, только без «бы». Хотел, очень хотел денег Потанов.
Поступив в МГУ, он не столько учился, сколько, пользуясь поло­
жением, завязывал «деловые» связи. В круг его знакомых входили
сомнительные личности, студенты-иностранцы. Потанов выдавал им
свою молодую жену за сестру. Для чего? Об этом, естественно,
можно лишь догадываться. И мы не беремся ничего утверждать,
однако заметим, что «сестра» водила весьма рискованные для чес­
ти жены знакомства. «Респектабельные» махинации транзисторами
и иконами чередовались с грабежами, когда бралось все что попало.
3

Ю. Феофанов

33

— У вас в квартире нашли пять телефонных аппаратов. Откуда
они? — продолжает судья.
— Купил для телефонизации квартиры. Зачем столько? По ап­
парату в каждую комнату, еще на кухню.
— А еще два?
— Ну... в ванную... в туалет. А почему бы и нет? Моя квар­
тира.
— Расскажите, как было организовано покушение на жизнь
гражданки Константиновой.
— Мы просто хотели попугать. Я, как уже имел честь сооб­
щить суду, принципиальный противник всякого насилия...
У читателя может возникнуть сомнение: а «все ли у него дома»,
коль скоро обычный грабеж он объясняет «идейными соображения­
ми», клянется в бескорыстии, присваивая деньги, покушается на
жизнь, гнушаясь насилья, и т. д. Суд поставил соответствующие
вопросы перед экспертами. После исследования в институте имени
Сербского ответ был: Потанов вменяем и отвечает за свои по­
ступки.
Сделав это отступление, продолжу. Гражданка
Константинова,
которую хотели «попугать», торгует свечами в упомянутой церкви
Адриана и Натальи. Это называется «сидеть за ящиком». В этой же
церкви работала уборщицей 24-летняя жена Потанова — Клавдия.
Голубой мечтой мужа было посадить свою смазливую супругу «за
ящик». Однако Константинова, имевшая влияние на все дела, от­
вергала эту кандидатуру. Тогда в голове Потанова и созрел
дьявольский план.
Он пригласил Владимира Кухтара, «технократа», как называл
его. Владимир действительно оправдывал свою кличку.
Руки
у
него золотые. Вот только делают они не то, что надо. Кухтар уже
судился за изготовление и хранение огнестрельного оружия. И сей­
час при обыске у него нашли два пистолета-самоделки, один в виде
авторучки, кастеты, ножи. Он мастерил даже сооружение, которое
должно было стать то ли подводной лабораторией, то ли подвод­
ной лодкой. Дать бы доброе дело этим рукам! Увы, Кухтар ис­
пользовал свой талант во зло.

34

Именно ему Потанов за 100 рублей заказал... управляемую
мину. Его же уговорил привести ее в действие.
Однажды утром Константинова, как всегда, вышла из дому и
направилась к электричке на станции Плющево. Внезапно перед ней
возник столб огня, раздался грохот. Женщина схватилась за лицо —
кровь, глаза ничего не видят. Ее увезли в больницу, где она про­
лежала месяц.
— Подсудимый Кухтар, — задает вопрос государственный об­
винитель Аза Михайловна Бобрушко, — расскажите, как готовили
мину.
— Ну как? Огнетушитель начинил смесью. Закопал. Подключил
к проводам через тумблер. Когда Константинова приблизилась,
включил...
Обвинение предъявлено в покушении на убийство. Подсудимые
всячески это отрицают — «хотели попугать». «Пугать» начали с
того, что Потанов уговорил психически больного человека напасть
на намеченную жертву. Но тот перепутал — ограбил и избил дру­
гую. Потом Кухтар с Потановым, вооружившись, ждали Константи­
нову у ее дома — не напали, так как она вышла с матерью. На­
писали письмо с угрозами и требование «убираться из Москвы».
И, наконец, мина... Даже если допустить, что хотели лишь «попугать»,
то заряд (взорвалась только пятая часть) способен был разнести в
клочья не одного человека...
Ох, как же хочется теперь черное выдать за... Ну, если не за
белое, то за эдакое серенькое: факты отрицать бессмысленно, так
надо их хотя бы представить в более благоприятном свете. Поку­
шение на преступление рассматривается, как известно, по той
статье Кодекса, которая описывает само преступление. А это в дан­
ном случае означает 102' ст. УК РСФСР — умышленное убий­
ство при отягчающих обстоятельствах. Санкции статьи весьма
серьезны. Поэтому...
— Поверьте, граждане судьи, мы хотели лишь попугать,
мы
даже маленькую мину перед этим взорвали... — оправдывается
Кухтар.
— Но сделали-то большую...

3*

35

— Но ведь жива, жива Константинова.
— Мы же в землю закопали мину. Если бы мы хотели убить,
то могли бы... Моя цель заключалась лишь в том, чтобы вырвать
согласие Константиновой на поступление жены «за ящик», — встав­
ляет Потанов.
— Но взорвалась пятая часть заряда. Сие ведь от вас не за­
висело. Лишь случай спас вашу жертву...
Как видите, весьма и весьма причудливый клубок преступных
деяний. И все это происходило не в цирке, не в медвежьем уг­
лу
в реальной действительности и на виду у многих...
СВИДЕТЕЛИ

Свидетель — необходимый и уважаемый помощник правосу­
дия. Иногда его показания — основа для установления истины, ча­
ще — существенное дополнение к другим уликам, во многих слу­
чаях — важные данные для характеристики личности подсудимых.
Но бывает, что свидетель представляется скорее соучастником пре­
ступления, нежели его объективным и невольным наблюдателем.
На этом процессе сошлись все категории, но я представляю в ос­
новном последнюю.
Анатолий Сидоров, 29 лет, шофер. В 1968 году с ним познако­
мился Потанов — попросил отвезти за десятку несколько мешков.
— Что было в мешках? — спрашивает прокурор.
— Я откуда знаю? Мне заплатили, я повез.
Через некоторое время Потанов позвонил покладистому води­
телю. Поехали на ночь глядя. Остановились около пролома в стене.
Грузили мешки и ящики (ограбление свечной мастерской).
— Куда и когда грузили? — задает вопрос Сидорову прокурор.
— Той же ночью в какой-то сарай отвезли.
— А вам не кажется, что вы участвовали в преступлении? Что
возили краденое?
— Как-то не подумал. Мне 25 рублей дали, я и повез.
— Но на такси можно за три рубля такой конец сделать. Вы­
ходит, вам платили за участие в преступлении?

36

— За трешку не повез бы. А что там в мешках — не знаю.
Наше дело шоферское.
— Вы по-прежнему работаете? Вас хоть на работе обсуждали?
— Не... хотели было, да обошлось...
Наталья Шилова, 21 год, корректор, знакомая Сиротина. Она
продавала в магазине краденые «болоньи».
— Вы продавали плащи по 30 рублей. Гораздо ниже цены. Как
вы это объясните?
— Меня Толик попросил, ну я и...
— Только потому, что просил?
— Ну, еще три комбинации мне за это подарил...
Муж сестры Потанова, преподаватель вуза, где Потанов учился.
Храмов, дает подробную характеристику своему зятю, говорит о
его способностях, увлечении спортом. Нет, он ничего не знает о
преступных делах Юрия, с его товарищами незнаком, жену толь­
ко видел.
— Вы давали деньги на кооперативную квартиру, в которой жил
Потанов?
— Да.
— Но вы при этом пошли на обман? Сказали, что Потанов тя­
жело болен. И справку достали?
— Да, справка была получена нечестным путем...
Татьяна Ивановна Потанова (мать), естественно, говорит все хо­
рошее о своем мальчике. И никто за это не упрекнет — она мать!
— Мы воспитывали в честности наших детей. Юра в детстве,
бывало, кусок сахару без спросу не возьмет.
— Скажите, Татьяна Ивановна, вы заявляли о болезни сына?
— Да.
— Но он был здоров?
После долгого молчания.
— Сын просил меня так сказать. Я соврала, чего уж...
Клавдия Потанова, жена, 24 года. Уборщица церкви Адриана и
Натальи. Привлекательная женщина, разве излишне развязна. Ко­
нечно, полы в церкви она не мыла, только числилась уборщицей.
Но что же тогда делала по «службе»? И как туда попала?

37

— Вы исполняете обряды, предписанные церковью? — спраши­
вает Потанову судья.
— В общем... да... однако в последнее время не очень строго...
Но я из верующей семьи. Мой духовный пастырь Симеон всегда на­
ставлял меня... Я сказала: мой духовный пастырь. Он венчал нас с
Юрой. Крестил его.
— И дал вам 500 рублей на свадьбу? Золото дарил? В частности,
дорогие часы?
— Да... да... да... Нет, часы сестра подарила.
— Но почему вы принимали столь дорогие подарки? И почему
на следствии сразу отреклись от подарков?
— Я просто растерялась. А почему дарил? Он такой хороший,
давно меня знал.
— Кто такой Эдуард?
— Студент. Иностранец. Мы на улице познакомились и... пошли
в кино.
— Но вы замужем. Как же с посторонним мужчиной?
— А что такого? Потом он с Юрой познакомился. Был у меня
дома, а тут Юра пришел... Вообще у нас много знакомых было...
Отношения мужа и жены, семейные нравы не предмет судебного
разбирательства. Но вся эта грязная пена всплывает, когда дают
показания Потанов и его жена. Сомнительные «духовные пастыри»,
рискованные знакомства, роль «сестры» при законном муже... Ложь,
ложь и еще раз ложь обрамляли деяния Потанова, его близких и
родных. Ложь в дружбе, фальшь в семье, неправда даже в отноше­
ниях сына с матерью. Уверен, там, где царит честность и порядоч­
ность, там преступление невозможно в принципе. Там, где все по­
строено на нечестности и аморальности, там создается благоприят­
ная среда для преступления.
Не все, однако, подсудимые вращались в такой среде. Адво­
кат обвиняемого Романова попросил вызвать дополнительного сви­
детеля, сотрудника Госплана СССР, чтобы тот дал характеристику
подзащитному. Вот его показания:
— Романова я знаю четыре года. И по работе, и в личной , жиз­
ни. Специалист блестящий. Квалифицированный математик, он вы38

полнил для нашего отдела сложную работу. Кандидатскую диссер­
тацию защитил блестяще. Очень хороший товарищ, бескорыстный
человек.
— Как же вы оцениваете настоящее его положение?
— Я ошеломлен. Не могу объяснить этот феномен. Игра случая...

НЕСКОЛЬКО МЫСЛЕЙ ПО ПОВОДУ

Итак, игра случая... Еще говорят «стечение обстоятельств», «злая
судьба». Вроде бы и впрямь злая судьба соединила на скамье под­
судимых четырех очень далеких друг от друга людей. Бывший уже
под судом Кухтар и «впервые оступившийся» Сиротин, заматерелый
в преступлениях Потанов и попавший как кур во щи Романов.
Прокурор А. М. Бобрушко в обвинительной речи точно охарак­
теризовала Сиротина: «Куда его поведут, туда он и пойдет». Блестя­
щего Романова будто бы и не сравнишь с тупым, безвольным Сиро­
тиным. Но принцип жизни, в сущности, один: куда поведут... А это
опасный принцип, ибо завести могут далеко.
— Я не мог отказать Потанову. — Единственное, что говорил в
свое оправдание Романов. — Я ему обязан.
Несколько лет назад поехали они с Потановым в горы кататься
на лыжах. Случился обвал. Романова накрыло лавиной. Потанов вы­
звал спасателей. Для человека, которому обязан жизнью, очевид­
но, сделаешь много. Отдашь все, что имеешь, собственную жизнь,
если будет надо, пожертвуешь. Но можно ли пожертвовать честью?
Дружба имеет право претендовать на многое, но вправе ли она
покушаться на долг гражданина? И допустимы, ли платежи по бла­
городному векселю фальшивой монетой?
При всей очевидности преступления Романова я не хочу сбра­
сывать со счетов известной остроты психологической ситуации. Лич­
ные мотивы, очевидно, могут вступить в конфликт с долгом граж­
данина. Но если бы побеждало всегда первое, вряд ли человек во­
обще когда-нибудь стал человеком, а общество обрело бы себя.
В последнем слове Романов проклял срою слабость. Лучше, конеч39

но, поздно, чем никогда. Но какой предметный урок «моральной
неустойчивости»! Один ложный шаг отделил блестящую научную
карьеру от тюрьмы.
Сиротин и Потанов при всей их разнице, в общем-то, примитивны
(последний просто активнее и изощреннее в пороке). Кухтар и
Романов — люди не без талантов. Первому судьба дала поистине
золотые руки, второму — неплохую голову. Так сочетаются ли та­
лант и преступления? «Гений и злодейство» совместимы ли?
Увы, воля, ум, талант как психобиологические качества сами по
себе абсолютной социальной ценности не имеют. Они ее приобре­
тают в зависимости от того, куда человек их направит, и тогда по­
лучают либо знак «плюс», либо — «минус». (Кстати, «способный»
преступник куда опаснее примитивного громилы.) А направленность
зависит единственно от нравственного компаса, который выработала
в себе личность. Иногда говорят: «и который воспитало в нем об­
щество». Ложная это посылка! Несостоятельны обвинения и в адрес
общества, и в адрес случая. Случай, как мудро замечено, имеет
капризы, но не привычки. Общество же, наше общество, все дало
этим четырем подсудимым, чтобы они заняли в нем достойное
место. Они избрали другой путь. Это их, и только их, неоправдываемая вина...
— Встать, суд идет...
Из совещательной комнаты появляются судьи. Наступает суро­
вый и торжественный акт возмездия. Оглашается приговор коллегии
Московского городского суда: Потанову — 12 лет лишения свободы,
Кухтару — 12 лет, Сиротину — 8, Романову — 3 года (наказание
условное с отбыванием в местах, указанных органами МВД).

ПОСТ У ВОКЗАЛА

С подполковником Челищевым
Владимиром
Ивановичем
мы
встретились в зале суда. Только
что начался суд над шайкой гра­
бителей,
пойманной
благодаря
моему новому знакомому.
— А не кажется ли вам, что
вы все же случайно наткнулись
на этого субъекта? Мало ли кто
теперь в темных очках ходит.
— Вечером он шел — очки
уже мешают.
— Но встретились-то случайно?
Шумная улица, народу тьма.
— А что вообще не случай­
но? — ответил Челищев. — Это
жизнь по закономерностям разви­
вается. А житье наше, бытье —
сплошная алхимия. Выпариваешь
золото, а в реторте черт те что
находишь.
— Мрачновато на жизнь... на
житье-бытье смотрите.
Судьба
обошла?
— Как сказать? Мечтал, верно,
химиком стать.
— Значит, в милицию случайно
попали?
— Редко кто профессию полу­
чает, о какой в детстве мечтал.
— Довольны профессией?
— Не жалуюсь. Все время раз­
ное, а это интересно. Хотя в
наших ретортах не золото — дрянь
разная. Мне лично самородки не

41

попадались. Только читал, — он покосился на меня, — о благород­
ных бандитах.
— Постовым, наверное, не очень.
— Почему? Очень даже. Я на посту у вокзала начинал службу.
Ничего. Люди кругом. Их наблюдать — чего ж вам еще? Суетиться
только не- надо...

Старшина Челищев не любил происшествий.
Не то чтобы он их боялся. Владимир был кряжистым крепы­
шом: что вдоль, что поперек. Руки у него с налитыми, как связка
бананов, пальцами. Если к этому добавить, что пришел в милицию
старшина Челищев прямо из воздушно-десантного полка, где отлич­
но отслужил положенный гражданину мужского пола срок, то вам
будет ясно, что страха перед дебоширом он особенного не испы­
тывал.
Старшина и не ленился. Он был из тех русских мужичков, кото­
рые, получив работу, прежде всего думают, как ее лучше сделать,
а уж потом вспоминают, можно ли было от нее избавиться. Унасле­
дованное от дедов закалилось за годы армейской дисциплины, и по­
этому старшину ставили в пример.
Происшествий же старшина Челищев не любил потому, что они
создавали суету. Владимир Иванович любил все обстоятельно взве­
сить, обмозговать. Тот же пьянчужка начнет куролесить, надо в по­
рядок человека приводить, а то и доставлять. Старшине же интерес­
но, чем бы все кончилось, а также почему все началось. Недосуг
пораскинуть мозгами — надо тащить раба божьего. А там этот
самый раб попадал уже в другие руки. Так же и с воришками. И со
злостными хулиганами. Они все были интересны старшине, а он их
только доставлял.
Пост у старшины Челищева был на привокзальной площади. Три
года назад он сошел с поезда в армейской форме на эту вот са­
мую привокзальную площадь. И тут же увидел, как трое бьют
человека. Через мгновение двое корчились, а один бормотал: «Ты
что, ты что, я же не хотел».
42

Когда в милиции все утряслось, начальник отделения, полковник,
разговорился с демобилизованным старшиной. Хоть куда парень.
Глаза смелые, а лицо простодушное. Когда же поговорили, пол­
ковник понял, что и ума старшине не занимать. К тому же десяти­
летка. Не рассчитывая на согласие, полковник все же предложил
старшине пойти в милицию.
— Можно и в милицию, — ответил десантник, — дело недолгое,
только форму переменить. Пока послужу. А вообще-то я хочу быть
химиком.
— Химиком?! — удивился полковник. — Колбочки-скляночки. Не
похож ты на химика. Куда ж, в аптеку, что ли?
—> Там фармацевты. Хотя тоже и химики. Но, скажу я вам, то­
варищ полковник, любопытная наука. Таинственная. Воздух вот, или,
вернее, газы разные — ветер, фу. А им и шубу можно подбить.
И дом построить из этого самого «фу-фу» можно.
— Фантазер ты, старшина.
— Почему фантазер — химик!
Разговор этот происходил еще тогда, когда о большой химии
писал только журнал «Наука и жизнь», рубашки, которые можно не
гладить, привозили из-за границы, а дома строили исключительно
из кирпича, дерева и железа. Так что полковник подумал, что,
пожалуй, поторопился с предложением, однако, посмотрев на лад­
ного парня, вспомнив о двух отлеживающихся хулиганах, на попят­
ную не пошел.
— Дело, — сказал он, — хозяйское. Хочешь в химики — валяй
в химики. Молодым везде у нас дорога. А насчет таинственного, так
на нашей Хлыновке его больше, чем во всех твоих колбочках-скля­
ночках...
Досталась Челищеву не загадочная Хлыновка, которая славилась
знаменитой на всю округу барахолкой, а привокзальная площадь.
Старшина не возражал. Во-первых, это вообще было не в его пра­
вилах — начальству виднее, куда поставить; а во-вторых, Владимир
не собирался задерживаться ни на посту у вокзала, ни вообще в
милиции. Несколько месяцев оставалось ему до экзаменов в ин­
ституте. Он честно сказал об этом полковнику. Тот принял условие.
43

— Держать не будем насильно. Прав у нас таких нет. Но выс­
шие учебные заведения и в нашей системе имеются. С химией тоже.
Полковник, правда, не был уверен, что в их системе есть вузы
с химией, но уж оЗень понравился ему старшина. С другой стороны,
полковник вовсе не хотел завлекать парня разными романтическими
пряниками. Он знал цену своей милицейской службе. Поэтому
старшину поставили на пост хоть и ответственный, но отнюдь не
привилегированный — ни в смысле сложности, ни в смысле лег­
кости.
Пост старшине понравился. Вокзальная площадь — это и город,
и уже не город. Это не столько территория, сколько люди, а стар­
шина Челйщев любил наблюдать людей. Суетливая и бестолковая с
виду вокзальная площадь регламентирована жестче, чем надменный
центр. Ее жизнь подчинена строгому ритму. Он только не дается
поверхностному взгляду. А толпа — кого нет в этой толпе.
Теперь только в кино показывают, как неотесанная деревенщина
выходит на вокзальную площадь, радостно пялит глаза на ее коло­
вращение, а ловкие жулики вмиг приобщают парня к цивилизации —
один уносит сундук; другой, помогая найти вора, крадет деньги,
что в кармане; а третий, утешая, выманивает зашитые в подкладку.
Теперь деревенского почти не отличишь, да и на мякине не прове­
дешь.
Однако вокзал и сейчас не парк культуры. В город, подымаю­
щийся будто на дрожжах, кто только не едет. Во всяком случае,
едут не только по комсомольским путевкам. И не только за пром­
товарами. И не одни командированные. Поди узнай, кто есть кто.
Вокзал легко пропускает через себя всех — даже перронные би­
леты стали далеким воспоминанием.
Говорят, лучше всего спрятана та вещь, которая лежит на самом
видном месте. Тот, кто не хочет привлечь к себе внимание, орга­
нически не способен запрятаться так искусно: вещь-то на видное
место не прячут, она там лежит естественно. Тот, кто скрывается,
естественным быть не может, даже когда маскируется под толпу,
то есть избавляется от всего, что способно броситься в глаза.
На вокзальной площади отремонтировали дом и поместили в
44

нем детскую музыкальную школу. Старшина умиленно смотрел на
карапузов со скрипичными футлярами. Краем глаза отметил жен­
щину в платке по-старушечьи, однако с
кошелкой-портфелем.
Отметил потому, что никого из ребят не провожала она персональ­
но, шла поодаль. И встречала, но ни к кому не подходила. Два раза
это повторялось. А через несколько дней унесли все "Стоящие дет­
ские шубки. Через окно во двор. Туда-сюда, фотоаппараты, со­
баки. Почему Челищев сказал, что стоило бы поискать женщину с
портфелем-кошелкой, он и сам бы не объяснил. Вернее, не объяс­
нил бы, почему он ее приметил. Мало ли кто ходит по площади.
Задержали эту женщину. По сумке. И тогда старшина понял — постарушечьи повязанный платок не соответствовал сумке.
Владимир Иванович был доволен собой, хотя все и забыли, что
он сказал про женщину. А вообще происшествий не любил. Все они
обычно были по пьянке.
В служебные обязанности старшины Челищева, впрочем,
не
входит организация общественного питания в районе вокзала. Он
должен был лишь обеспечить выполнение постановления горсовета
относительно порядка распития спиртных напитков. Но так уж был
устроен старшина — всегда он занимался поисками причин и след­
ствий. Он не мог просто ходить, просто стоять, просто смотреть.
Мозг старшины'милиции был запрограммирован мыслить. Не фик­
сировать происходящее, не скользить по лицам и суете толпы7 а
выхватывать отдельные лица и.элементы суеты. И думать о том, что
попало в фокус зрения. Не для службы — для себя.
У него не было наметанного глаза. У него скорее был свежий
глаз. И когда не было происшествий, он наблюдал.
Осень. Холодно. А мужчина в светлой шляпе — почему? Навер­
ное, с курорта, но человек, пожалуй, легкомысленный. Вот идет
важный, в старом дорогом пальто и в галошах. Или чудак профес­
сор, или стойкий активист ЖЭКа, другие галош не носят. Совсем
молоденькая и с тяжелой авоськой — юная жена, девица «при
маме» авоську не возьмет. Одинаковые люди, снующие по пло­
щади, оказывались все разными. Редко — странными, но никогда —
одинаковыми.
45

Отстоял на своем посту у вокзала старшина Челищев несколь­
ко месяцев и подал рапорт. Полковник вздохнул и подписал.
— Будешь в наших краях, заглядывай, — только и сказал на
прощание.
Полковник оказался провидцем.
В августе на химическом факультете МГУ шли приемные экза­
мены. В праздничной и тревожной'толкучке, которая всегда сопут­
ствует этому событию, необычно выглядела фигура в милицейской
форме. Впрочем, сам ее обладатель держался вполне независимо
и ровным счетом не обращал никакого внимания на недоуменные
взгляды будущих Менделеевых. Так же уверенно подошел он к сто­
лу экзаменаторов.
— Простите, чем могу служить, товарищ милиционер? — при­
поднялся экзаменатор. — Какое-нибудь чепе?
— Если я сдам, пожалуй, будет чепе, — усмехнулся старши­
на. — Можно билет тянуть? Моя фамилия Челищев.
— Ох, простите, простите, — вспыхнул профессор.
Старшина взял билет, сел, посмотрел в бумажку и уставился в
потолок. Впрочем, черкнул несколько слов, когда встретил умоляю­
щий взгляд хорошенькой соседки. «Преступление, конечно, — поду­
мал старшина, — но у меня будут смягчающие обстоятельства».
— Почему же вы не готовитесь? — спросил странного абитури­
ента профессор.
— А я готов...
Профессор пожал плечами и пригласил к столу. Абитуриент
обстоятельно изложил ответы на вопросы, а задачу решил сначала
«школьно-классическим» способом, а потом еще и своим, ориги­
нальным.
В тот год и среди медалистов был конкурс серьезный — восемь
претендентов на место. И все-таки Володя Челищев, старшина мили­
ции, обыкновенный постовой милиционер, закончивший десятилетку
в вечерней школе и отслуживший в армии, был зачислен на «не­
доступный» факультет.
Учился Владимир хорошо. А доучиться удалось только до по­
ловины второго курса. Умер отчим (отец, проходчик метрополите46

на, погиб в Великую Отечественную). Мать больна. Младший бра­
тишка. Стипендия — на всю семью. А вечернего на химфаке нет.
И пришлось Владимиру Челищеву снова выйти на знакомую при­
вокзальную площадь...

Владимир Челищев к моменту нашего знакомства давно уже по­
кинул пост у вокзала. Он окончил школу милиции, служил в угрозы­
ске. После окончания заочного юридического института стал на­
чальником отдела. Но чувствовал себя все время как бы на посту
на привокзальной площади — там, где так хорошо и спокойно бы­
ло смотреть на людей.
Служба в милиции приобщила его к обещанным полковником
розыскным тайнам. Обычно говорят, что тайн у милиции нет. Но вы
этому не верьте. Тайны в розыске всегда есть и всегда будут.
Иначе сыщики никогда не поймают воров. Но по большей части
это не те тайны, о которых принято думать. Общих секретов не
существует. Каждая операция всегда неповторима, а следователь­
но, загадочна, таинственна. Хотя, повторяю, как правило, в ней ни­
чего нет, о чем бы нельзя рассказать.
Много наук учил Владимир Челищев, немало опытных настав­
ников учили его. Но он считает, что высшую математику розыска
он прошел на своем посту у вокзала. Ибо там он учился наблю­
дать. А наблюдать — это значит ловить случай.
Если проследить, как раскрывалось почти любое преступление,
всегда можно обнаружить тот самый случай, который дает в руки
единс'венно верную ниточку. Случай! Сколько великих открытий
позволил он сделать людям. Архимед открыл свой закон, как
утверждают авторитетные источники, потому что купался в ванне.
А Ньютону помогло открыть закон всемирного тяготения, что то­
же хорошо известно, обыкновенное яблоко.
Сравнивать великих мужей науки со скромным детективом, ко­
нечно, трудно. Но, право же, «случай» играет в их работе такую же
роль, как в знаменитых открытиях. Он никогда не придет, если нет
47

постоянной работы мысли, если схватка с неведомым пока пре­
ступником не продолжается денно и нощно, если не фиксируются
«незаметные для глаз» детали.
На привокзальном рынке ограбили магазин тканей. По всей ве­
роятности, пришлые воры. Видели, как трое вскочили в отходящий
поезд. Связались с поездом — оттуда подтвердили: да, были та­
кие, проехали три остановки и сошли. На той же станции, где
сошли, никаких следов не оставили, их и не видел никто. И на рын­
ке, на месте происшествия — одна старая серая кепка. Старшина вер­
тел ее в руках. Вывернул. За околышем заложена свернутая газета —
чтоб поддерживать материю. Старшина развернул газету. Там еще
оказалась полоска плотной бумаги. На ней был напечатан план куль­
турно-массовых мероприятий исправительно-трудовой колонии.
Дальше оставалась чисто техническая работа. Установили коло­
нию. Выяснили, что недавно оттуда освободился заключенный, кста­
ти, бывший участником художественной самодеятельности.
В самом деле случай? Такие «подарки» правонарушители делают
крайне редко. Они предпочитают не оставлять визитных карточек.
Они ведь тоже предусматривают все, чтобы исключить «случаи»,
начисто замести следы... Но старшина знал, ничего у них из этого
не выйдет. Никогда!
В суете привокзальной площади, кажется, легче легкого замести
след. Иллюзия! Там, где много людей, как раз и не потеряешься.
Как ни маскируйся, как ни лицедействуй — кто-нибудь что-нибудь
обязательно заметит. Номер подвезшего такси, особенность костю­
ма, разлет бровей. Мало ли что! Надо только найти тех, кто это «что»
заметил. Но это уже техника дела, а не принцип. Принцип же в том,
что даже обычный прохожий не пройдет, не оставив следа.
Азбучные истины криминалистики, которые Челищев 'изучал в
милицейской школе, в институте всегда соотносились в его мозгу
именно с его первой должностью. Пост у вокзала приучил Влади­
мира Челищева к терпению. Он даже вывел теорию: чтобы рас­
крыть преступление, надо уметь ждать. Правда,. Челищев свою тео­
рию особенно не пропагандировал, держал про себя. Хорош бы
был инспектор угрозыска, который, получив
сигнал о преступ-

48

лении, начал бы философствовать: почему, да отчего, да каковы
причины или как это без мотивов. Искать надо, ловить.
Но не как Буран, который рвет поводок и все. Инспектору при
любой спешке думать надо. И все-таки бывают случаи, когда ничто
не поможет — ни техника, ни самоотверженность, ни опыт — пой­
мать преступника по горячим следам. Нераскрытое преступление
повисает на счету милиции. Хуже этого, пожалуй, ничего не бывает.
Так вот, где-то в тайниках души Челищев любил такие ситуации.
Не потому, конечно, что неудача могла быть приятна. Просто те­
перь, когда горячка была бесполезна, можно было спокойно искать.
Только напрасно инспектор думал, что это тайна. Начальство
отлично знало его «слабость» и именно ему поручали самые
безнадежные дела.
— Когда надежд никаких, — говорил начальник управления, —
остается надежда на Челищева.
Таким безнадежным представлялось и дело по ограблению шел­
коткацкого комбината. Тогда из цеха этого предприятия унесли до­
рогой медицинской пряжи на 40 тысяч рублей. Несколько тяжелых
тюков. Действовали люди, хорошо ориентировавшиеся в обстановке.
Воры, очевидно, хорошо знавшие, где что на комбинате находит­
ся, проникли ночью в цех готовой продукции, сбросили со второго
этажа через стену на улицу несколько тюков пряжи, погрузили ее
в машину и спокойно уехали. Все обнаружилось только утром.
То есть сам факт ограбления обнаружили. Следов же никаких: ни
отпечатков пальцев, ни какой-нибудь пуговицы или клочка одежды.
Даже мащину никто не видел, сторожа только слышали, что мо­
тор среди ночи взревел, однако значения этому не придали. В та­
ких случаях ищут лиц, которые могли принять участие в ограбле­
нии, — кто-то ведь точно знал расположение цехов, систему охра­
ны. Однако и тут все было чисто. Занялись окрестностями комби­
ната — никто из жителей близлежащих домов подозрения не вы­
звал. В возможных местах сбыта пряжи также не обнаружили.
И дело «повисло»... Может оно висеть или не может — для спо­
ров простор огромный. Но факт оставался фактом: не нашли.
Полгода прошло, а не нашли. Хотя Челищев своих «теорий» нико4 Ю. Феофанов

49

му не высказывал, в управлении знали — распутает самое безнадеж­
ное дело, надо только его не торопить. Поэтому, вызвав майора
(Челищев к тому времени дослужил до двух просветов), начальник
управления сказал:
— Выговор за комбинат я уже получил. Но списать ограбление
мы не можем. Займись. Торопить не стану. Но... сам понимаешь.
Инспектор участвовал в розыске, так что дело это знал. Он еще
тогда обратил внимание, что следок все же был — сторож слышал,
как грузовик взревел, но не придал этому значения. Тюки иным
способом унести трудно, значит, этот, наверное, грузовик. Да ведь
не видел никто. Так уж и никто? Вокруг комбината тихие улочки
со старыми деревянными домами — «частники» живут. Потом пу­
стырь и новый район, на въезде в него — пост ГАИ.
— Если бы я вез эти тюки, я бы ночью мимо ГАИ не поехал, —
размышлял Владимир. — А они что, дурнее меня? В другую сто­
рону можно — в соседний район дорога. Вряд ли туда подались.
Но, будем считать, пятьдесят процентов за то, что уехали туда.
Остальные пятьдесят приходятся на поселок. Так неужто ночью ни­
кто не видел и не слышал машины? Эх, как же в горячке не про­
верили — теперь-то полгода прошло, разве в состоянии кто вспо­
мнить. Конечно, если наводить вопросами, «вспомнят», да толку
что...
И все же прицепился грузовик. Что бы ни делал — в ушах шум
мотора, будто сам слышал. В ночь на 12 марта было ограбление.
— Постой, что же у нас 12 марта было? Ведь что-то было.
Ну-ка, ну-ка, ага — выборы в местные Советы.
Если бы угрозыск полагал, что иголку в стоге сена найти не­
возможно, то большая часть преступников оставалась бы без­
наказанной. Раз иголка существует, в принципе ее можно найти.
Майор Челищев начал искать. Он обходил дом за домом, двор за
двором. Ориентировался на старух.
К старухам майор Челищев питал слабость. Обычно детективы
их не очень жалуют: путается у них все в голове, фантазерки и
поучать любят. Капитан Гавриков пошел к одной, как положено,
электромонтером представился: проводку-де надо проверить. Ста50

руха с распростертыми объятиями встретила, чайку предложила. Ка­
питан потолок и стены обегал глазами, ну и завел интересующий
его разговор: одной, мол, наверное, скучно, да кто это на фотогра­
фии, ах, сын, а сноха-то когда в последний раз была, современнаято молодежь стариков вниманием не балует, то да се (ему про
сноху надо было выяснить). А старуха тем временем старый утюг
откуда-то достала — «починил бы заодно, да еще кипятильник сло­
мался, не найти только». Взял капитан утюг, вертит его, а что с
ним делать, не знает. А ехидная эта бабка и говорит: «Давеча по
телевизору из ваших тоже показывали, тот водопровод смотрел».
Гаврикова в жар бросило. И себя клянет, и бабку. Пугануть ее ре­
шил: «А может, я вор». — «Глупый, стало, ты вор, что у старухи унесешь-то, старье какое — так его я бы сама продала, ан скупки все
позакрывали».
В службе майор Челищев не терпел дешевки. Он представлялся
честно и говорил о цели своего прихода. Одним это не в меру
развязывало языки, другим, наоборот, рот на замок замыкало.
Майор всегда делал поправку на коэффициент ориентации, как он
говорил. Болтовню старух слушал охотно, даже когда они на­
чинали вспоминать ныне живущую или в бозе почившую родню.
Потому что они знали все, эти старухи. Информированные были
свидетели. Ну а уж отобрать, что тебе нужно, — это и есть розыск.
Вот и обходил Челищев старух одну за другой.
Марфа Петровна Огурцова, проживающая в собственном доме
по БуженИновской улице, и рассказала инспектору про машину.
Старушка Марфа Петровна сухонькая, чистая, несуетливая. Живет
с кошкой, собакой, птицей какой-то, аквариум содержит. В доме
икон целый угол — верующая. Поговорить особенно не расположен­
ная — и это понравилось Челищеву, — болтливых он терпел, но
не любил.
— По нашей улице редко ездят — грязища вон какая. А уж что­
бы в темноте да в слякоть... А тут шальной какой-то спьяну чуть в
забор не въехал. Аж окна грязью обдал.
— А почему вы думаете, что это было в ночь на 12 марта?
— Под выборы-то? Это точно.

4*

II

— Но пбчему?
— Обычно я рано ложусь, что зря свет жечь, Лягу, молитовки
почитаю и засну. Просыпаюсь часа в четыре, что уж тут ни делай,
бог сна не дает. Привыкла.
— Нет, машина не могла так поздно.
— Ты слушай. Перед выборами-то все за полночь домой прихо­
дила. Телевизор мы смотреть повадились в агитпункте. А как прого­
лосовали — убрали кино. Это у них всегда так. А перед выборами
нам, старухам, раздолье. Все посмотрим мы тогда... Я собралась бы­
ло домой — последние известия я утречком по радио слушаю.
А старухи мои говорят: «Не торопись, Петровна, сегодня телевизор
последний день». Я и осталась. Потом посудачили. Домой-то я око­
ло часу пришла. Только в дверь, а он как взвоет, чистый зверь, как
только не застрял.
— Так, так, так. А вы никому не'говорили утром?
— Может, и говорила — окна все грязью заляпал.
Бужениновская улица никуда не ведет, ее пересекает небольшая
улица Ступина, если по ней свернуть вправо, то выедешь опять к
комбинату, если поехать влево — упрешься в поле. Значит, где-то
здесь был адрес. По всей вероятности, машина где-то в этих домах
сбросила тюки, по улице Ступина мимо комбината уехала в город
уже пустая. Если это, конечно, га машина.
Высчитал время Челищев — совпадало. Сторож слышал рев
машины около часу ночи, и Огурцова примерно в это время.
По Бужениновской минут пятнадцать всего и ехать от комбината.
Но куда она, эта машина, приехала? Конечно, украденное давно ку­
да-то сбыли: полгода прошло. С другой стороны — нигде пока эта
пряжа не вынырнула. Да и вынырнет ли? По крайней мере, в на­
шем городе... Тут жди и жди, только вряд ли дождешься.
— Придется опять брать курс на старух, — сказал полковнику
Челищев, — где-то сгрузили же тюки.
Старухам нравился инспектор. Каких только забот и невзгод сво­
их они ему не выкладывали! А Марфа Петровна нет-нет, да и под­
девала.
— Что ты все вокруг ходишь, ты у нас выпытывай, чего тебе на-

52

до — не зря же ты к нам ходишь. Так не бывает, чтобы такой
мужчина зря ходил к бабкам столетним.
— Это так, не зрй хожу. Но я и сам не знаю, что мне надо.
Трудно мне, вот я и опираюсь на вас, на общественность.
— Сами на костылях ходим, на нас какая опора, — отвечали
старухи.
И все-таки он узнал от них, что Нинкин ухажер («Да какой
ухажер, прости господи, живут давно!») Костя Лобанок с полгода
как гуляет — без просыпу. Нинку поколачивает, но дорогие наряды
покупает не скупясь.
— А ведь, считай, не работает нигде. С одной работы уволился,
на другую перешел, на бюллетене все время, а сам около ларька
лечится.
— Один, что ли, он у вас такой? — спросил майор.
— Какой там, от пьянчужек житья нет, хоть бы вы их пристру­
нили. В городе милиция смотрит, а в нашем комбинатовском посел­
ке раздолье им.
— Ну и Костя, как все?
— Как все. Только ведь исправный был парень. А тут ровно
с цепи сорвался.
Челищев решил присмотреться к этому Косте. Между прочим,
тот работал на комбинате, но давно уволился. Да и никаких по­
дозрений не вызывал он, непохоже было, Что участвовал в ограб­
лении, но деньги действительно у него появились. Прогулял их, те­
перь на Нинкиной шее сидит. А немалые были деньги — мебель
купил своей сожительнице, ее одел, сам оделся.
С пьяненьким Костей познакомился майор. Тот свою Нинуху ру­
гал. Работать она его заставляет, а что он на той работе заработает?
— Жить-то надо, — закинул удочку майор, — а без работы
как же?
— Живут люди, — неопределенно ответил Костя, — а от рабо­
ты лошади'дохнут.
— Бывает, — ответил Челищев и оставил Костю, И все-таки от­
вет Кости мимо ушей не пропустил. Отметил себе: Нинка не деньги
заставляет добывать, а работать; Костя ссылается на опыт неких лю-

53

деи, которые «живут», надо полагать, не переутомляясь, как ло­
шади, работой.
Познакомился Челищев и с Ниной, с Костиной любовью. Понра­
вилась майору Нина. Огорчена она постоянными пьянками Кости.
Судя по всему, женщина ничего не знала о происхождении Кости­
ных денег, но что деньги были, и немалые, она утверждала. Очень
хотелось Владимиру использовать Нину для того, чтобы «расколоть»
Костю. Но он сам учил молодых инспекторов:
— В нашей работе многое можно простить, не прощается од­
но — беззаконие, недозволенные методы сыска.
Привлечь Нину было недозволено. И Челищев лишь время от
времени заходил к ней, когда Костя попадал в какой-нибудь скан­
дал. Нина охотно рассказывала о своей жизни, жаловалась на
Костю, но жалела его. Однажды Нина раскрыла сумочку, вынула
платок и случайно потянула яркую толстую нитку. «Та, медицин­
ская», — мелькнула мысль.
— А что это за нитка такая оригинальная? — спросил Челищев.
— О, хорошие нитки, прочнее шпагата. Это Костя как-то при­
носил.
— Для чего?
— А он их Кожаному передавал.
— Кто это Кожаный?
— Фамилии не знаю. Он кофточки, что ли, вяжет.
Ниточка из Нининой сумки потянулась далеко и привела к пре­
ступной группе, содержащей подпольный трикотажный цех.
Но в этой операции майор Челищев уже не участвовал — то
дело ОБХСС, угрозыску своих забот хватает...
•

*

*

Все рассказанное о Владимире Ивановиче Челищеве я узнал не
от него. А при встрече, когда он был героем дня, мы обсуждали
предстоящий суд над четырьмя грабителями. Фабулу дела я знал,
да и на процессе все будет подробно рассматриваться. Меня инте­
ресовало, как были изобличены преступники — пойманы как? Это
ведь в залах суда обычно не исследуется.
54

— Есть такая восточная мудрость, — начал Челищев, — спе­
ши медленно. А нам медленно нельзя — в этом вся загвоздка.
Суетиться же начинаем — теряем кое-что. Как эта банда начала?
Комиссионный магазин они взяли. Днем. В обед. Постучал один
в дверь, что-то знаками показывает. Женщина открыла. Он извинил­
ся, сказал, что ему терять нечего, что если кто нажмет сигнализа­
цию, то пусть прощается с жизнью. Даже если появится милиция,
он успеет. И вынул пистолет. Я понимаю — служебный долг, народ­
ное добро. А вы в положение женщин войдите. Если бы налет
грубый, угрозы, трам-тарарам — нажали бы кнопку. А тут психолог
этот бандит. Женщины замерли. Трое его подручных тут же вошли,
кассу взяли — и привет. Все в масках, у всех бороды приклеен­
ные, все в синих болоньях. Маскировка для публики. Но попробуй
опиши внешность.
Через некоторое время на квартиру врача-стоматолога Грозов­
ского пришли четверо. Постучали. «Кто там?» — «Мы из Наташино­
го (Наташа — дочь Грозовских) института. Декан Блинов Николай
Петрович и комсорг Валя Пшеничная нас прислали». — «А что та­
кое?» — «Видите ли, Наташа совершила серьезный проступок». —
«Как, моя дочь?» Замки уже открывались. Четверо вошли. Прикры­
ли дверь. Спросили, где деньги и золото. Женщина в обморок. Один
из «институтской общественности» подал ей стакан воды. Опять веж­
ливо спросили, где что лежит, «а то ведь ломать все придется».
Что нужно взяли и, сказав «бонжур», удалились...
Снова интеллигентные приемчики. Я думаю: надо этого образо­
ванного бандита искать. Пораскинуть, где он еще появится. Да ждать
разве можно? Думать некогда — хватать надо. А они-то думают:
то комиссионка, то квартира. Шаблона нет. Действуют расчетливо.
А по городу слухи — среди бела дня грабят квартиры, куда смотрит
милиция? Но тут они крупную промашку дали. К нам звонок: трое
неизвестных только что попытались ограбить сберкассу. Мы туда по
тревоге. Перепуганные сотрудники... Опрокинутая мебель... разбро­
санные бланки... На столе лежала чья-то книжка, по которой платят
за квартиру... Фамилия — Лапшова. Спрашиваю чья. Говорят, не
знаем, но один из налетчиков что-то писал как раз перед обеденным

55

перерывом. Последним он был посетителем. Сотрудница уже дверь
собиралась закрыть — он ее оттолкнул, тут еще двое ворвались, вы­
хватили оружие, а кассирша дала сигнал тревоги. Бандиты убежали,
а книжка вот осталась.
Надо вам заметить, я подумал, что это другая шайка. Почерк не
тот. Казалось мне, что они неожиданный объект выберут: касса —
квартира — ну, скажем, музей — в этом была' бы логика. Неожи­
данные объекты. Но касса — квартира — касса! Непохоже на их
главаря, каким я себе его представлял. К тому же смущала остав­
ленная книжка: если этой книжкой на ложный след хотел наве­
сти — так глупо.
Смешно, но книжка принадлежала родной матери одного из
налетчиков. Мать ее признала, сказала, что сын ее отсидел недав­
но, работать поступил, а потом, видать, за старое принялся — уже
два месяца не живет у нее, только иногда заходит. Взяли Лапшова,
он признался во всех трех грабежах. Еще двоих взяли, а главаря
нет, словно в воду канул. Кстати, стало ясно, почему* последний на­
лет был таким странным. «Самодеятельностью» ребята занялись.
Им приказали сидеть смирно, а они решили самостоятельно срабо­
тать.
Руководителя своего, между прочим, только в лицо знали. Завер­
бовал их на дело в пивной. Встретились, налет совершили, свою
долю получили — и до свидания. Приметы описали все одинаково.
Вот я его и искал, как самый последний кретин. Ходил по улицам
и смотрел. Не метод, конечно, сам понимаю. Вы грибы любите со­
бирать? У вас не бывает такого чувства, что вы обязательно белый
найдете чемпионского класса? У меня бывает. Чувство бывает.
Гриб — реже. И тут так же. Ходил, как маньяк. Пока на очки не
наткнулся. Уж почти темно, а он в темных очках. И по другим дан­
ным подходит... Между прочим, инженер по образованию, англий­
ский и французский знает...

Конечно, Владимиру Челищеву жалко иногда бывает, что не стал
он химиком, о чем мечтал еще на школьной скамье. Что делать?

56

Не всегда человек выбирает профессию, иногда' она его. Профессия
на сей раз сделала очень удачный выбор.
— Все тайны розыска, которые обещал мне полковник, пришли
ко мне, — говорит Владимир Иванович. — Но, знаете, как ни стран­
но, меня иногда тянет на мой первый пост у вокзала. Не сахар, нет.
Но любопытно смотреть на людей. Толпа одинаковая, а люди все
разные. По-моему, атомы, из которых мы все состоим, тоже имеют
свои лица и свои характеры. Только что мы о них знаем?

БЕЗ

Иногда мне приходится слы­
ЗАДАЧНИК
ПОСЛЕДНЕЙ СТРАНИЦЫ шать такие просьбы. Придет в ре­
дакцию человек, который либо
сам столкнулся с законом, либо
кто-то из его близких, и говорит:
— Позвоните судье, который
будет вести дело, попросите, что­
бы... того... по закону.
— Но закон запрещает оказы­
вать на судью давление.
— Но ведь, наверное, звонят?
Давят как-то?
— Вы можете привести хоть
один факт?
Фактов обычно не бывает. За­
то разговоров — хоть отбавляй.
Праздных, безосновательных раз­
говоров. Однако было бы непра­
вильно утверждать, что судьи во­
обще не испытывают никакого
давления. Вокруг дела всегда ки­
пят страсти, общественность взвол­
нована, близкие люди подсудимо­
го в горе. Быть вне этой атмосфе­
ры судья просто не может. Но вы­
сокая миссия судей заключается
в том, чтобы стать выше мимолет­
ного мнения. И, как правило, на­
ши судьи именно так понимают
свой долг, следуя лишь велению
закона, пренебрегая всем посто­
ронним и наносным. В этом их
мужество, в этом их мудрость.
О мужественной мудрости су­
дьи я вспомнил на процессе, ко54
58

торый слушался под председательством А. С. Антоновой. Вокруг
процесса кипело много страстей, но судьи до конца выполнили
свой долг...
То, что произошло, как и почти каждое событие, можно было
описать двояко. По поводу зрительного зала на плохом спектак­
ле пессимист скажет: зал был наполовину пустой, а оптимист —
наполовину полный. Все зависит от точки зрения... Вот и я попро­
бую изложить с двух точек зрения одно происшествие.
Вариант 1. Вы верите в любовь с первого взгляда? Я — допу­
скаю. А допустимо ли прекрасному чувству вспыхнуть не при лу­
не в тенистой аллее, а в деловой обстановке, когда Она находится
при исполнении?..
На этот щекотливый вопрос я боюсь ответить. Я констатирую
лишь факт. Студентка института Галина Мокичева пришла на квар­
тиру к фрезеровщику Александру Штыркову с сугубо обществен­
ным де<юм — она проводила перепись населения. Оставив бланки,
девушка сказала, что в воскресенье 18 января в 12 часов она
придет снова и «перепишет» его, Штыркова Александра Павловича.
Она пришла в 16 часов. И не успела разложить документы, как
Александр вымолвил, потупив взор:
— Я так ждал вас... Ждал... не как счетчика.
Галина усмехнулась и начала выполнять свое важное дело.
Он же, забыв о многомиллионном населении, видел лишь ее одну.
И тут мы должны отметить, что Александр допустил явно неподо­
бающие действия: повернул ключ в двери. Потом взял счетчицу
переписи за руку и, обняв ее за талию, подвел к зеркалу и спро­
сил: «Разве судьба не создала нас друг для друга?»
Должны мы констатировать и еще одно прискорбное обстоятель­
ство. Ожидая Галину с 12 до 16 часов, Александр выпил для храб­
рости.' Может, поэтому, а может, по иным причинам, но девушка
повернула ключ в обратную сторону, отстранила Александра и от­
резала:
— И все-таки я только счетчица.
Вариант 2. Когда Галина Мокичева пришла на квартиру Штырко­
ва, тот был пьян. Она начала делать свое дело, но Штырков, «бу-

$9

дучи в нетрезвом состоянии, учинил насилие над счетчиком по пе­
реписи населения, в течение часа не выпускал из квартиры, тащил
за руку, обнимал». Таким образом, вместо того чтобы выполнить
свой долг гражданина, означенный Штырков «учинил действия, на­
правленные на срыв исключительно важного государственного ме­
роприятия». Эти действия, «выражающие явное неуважение к об­
ществу и связанные с хватанием потерпевшей за руки, обнима­
нием ее, препятствованием ее уходу, должны рассматриваться
не иначе как злостное хулиганство».
Как видите, точки зрения диаметрально противоположные. Ка­
кая же является истинной для выражения сути происшедшего? Я бы
никогда не осмелился затруднять читателя этим праздным вопро­
сом, если бы дело касалось наших оценок. Но стиль второго ва­
рианта, многочисленные кавычки свидетельствуют о некой его офи­
циальности. Правда ведь? Если вы так подумали, то не ошиблись,
ибо второй вариант составлен на основании обвинительных доку­
ментов в уголовном деле Штыркова.
В конце концов, я бы не стал касаться и уголовного дела, если
бы речь шла просто о том, правильно или неправильно обвинили
нашего бедного влюбленного: это функция судебных инстанций.
Но тут, мне кажется, есть моменты, которые имеют принципиаль­
ное значение. Чтобы все было понятно, я прежде изложу ход до­
знания, следствия, суда и последующего движения дела.
Впрочем, слово «понятно» весьма условно. Ибо сразу же на­
чались «непонятности». Всякое уголовное дело должно иметь ка­
кое-то начало — заявление потерпевшего, какой-то официальный
акт. А тут нет никакого исходного документа. Из дела можно лишь
узнать, что в отделение милиции вызвали Штыркова и допросили
в качестве обвиняемого, потом Мокичеву — в качестве потерпев­
шей. Но почему, откуда?
На пункте переписи Галина на вопрос, почему опоздала, отве­
тила:
— Да парень меня один задержал...
Возможно, от этих слов и «вспыхнуло» дело. Не будем, однако,
придираться. Факт, описанный нами дважды, имел место. Он пред-

60

ставился дознавателю в милиции по второму варианту. Вывод:
ст. 193 УК РСФСР — «Угроза или насилие в отношении должностно­
го лица или гражданина, выполняющего общественный долг».
Галина Мокичева, надо сказать, подтвердила факты «хватания
за руку», «обнимания за талию» и «закрытия двери». Она хотела
было объяснить, что все это означало и как она к этому относит­
ся. Но инспектор деловито прервал:
— Не будем вдаваться в психологию, в разные там мотивы.
Излагайте факты.
Дело перекочевало в прокуратуру. Тут решили, что милиция не­
дооценила опасности преступления. Правда, следователь прокура­
туры счел излишним еще раз допросить потерпевшую. Тем не ме­
нее вынес постановление об аресте Штыркова. Прокурор санкцио­
нировал эту меру пресечения и утвердил обвинительное заключение
по ст. 206 ЛУК РСФСР — «хулиганство».
Дело пошло в суд. Под председательством А. С. Антоновой суд
спокойно, внимательно и объективно выслушал подсудимого, потер­
певшую, свидетелей. В отличие от следователей судьи захотели
вникнуть и в мотивы, и в обстоятельства, и в психологию. Перед
ними были те же факты. Но...
Штырков не, оправдывался. И на следствии, и теперь суду он
заявил:
— Я не хотел оскорбить Галину. Если же она считает, что я
оскорбил, хулиганил, — я готов принять любую кару. Что скажет
она о моем поведении — подпишусь под любым словом.
— Мне непонятно все это дело, — говорила «потерпевшая». —
Никакой грубости, не говоря о насильственных действиях, Штырков
не допустил. Во всяком случае, я скорее смеялась над его ухажи­
ваниями, чем возмущалась. Ну, были вольности. Так и я немного
кокетничала.
Приговор суда соответствовал варианту 1 нашего изложения со­
бытия. Суд не нашел состава преступления в действиях Штыркова
и оправдал его. Тем самым было признано: никакого насилия обви­
няемый не допускал.
Прокурор района принес протест на оправдательный приговор.

61

Коллегия Мосгорсуда его отвергла, снова подчеркнув, что Штырков вовсе не хулиганил, не допускал никаких насильственных дей­
ствий. Тогда из прокуратуры города последовал протест на реше­
ние кассационной инстанции. Президиум Мосгорсуда отменил ре­
шение своей коллегии. Но тут вмешался заместитель председателя
Верховного суда РСФСР — его протест на решение Президиума
Мосгорсуда был удовлетворен, и, таким образом, в силу вступил
первый, оправдательный приговор.
Но почему же дело столь долго ходило по инстанциям? Поче­
му сразу же не отделили не очень, допустим, красивый поступок
от уголовного преступления? Мы беседовали с прокурором района.
Он подписал обвинительное заключение, он опротестовал приго­
вор, под его наблюдением шло следствие. Он и сейчас считает
Штыркова виноватым если не в хулиганстве, то уж, безусловно,
в «угрозе и насилии в отношении должностного лица».
Был ли состав преступления в ухаживании Александра за
Галиной? Пусть даже так: в ухаживании частного лица за лицом
при исполнении?..
Мне думается, профессионализм работы в каких-то случаях сти­
рает остроту восприятия действительности. Мы как-то иногда отчуж­
даемся от смысла факта. А вместе с тем и от человека. Но ведь
за юридическим фактом всегда стоит человек. В самом деле, мы
с прокурором спорим о составе преступления в плане теоретиче­
ском, а реальный-то Штырков со своими чувствами и бедами ку­
да-то уходит.
Допустим, как утверждает прокурор, Штырков «ограничил свобо­
ду передвижения». Был ли смысл заводить уголовное дело на это­
го самого Штыркова? Опытный юрист тотчас ловит меня.
— Позвольте, что же будет тогда с правосудием? Закон есть за­
кон. Он должен действовать неумолимо. Если мы начнем каждый
раз рассуждать, стоит или не стоит применять закон, то зайдем
слишком далеко.
Мой собеседник абсолютно прав. В принципе. Но не могу при­
нять его правоту применительно к конкретному Штыркову. Нет, не
потому, что нет правил без исключений. Нельзя оправдать преступ-

62

ление, «входя в обстоятельства». Но нельзя и создать преступле­
ние, исходя из каких-либо иных оснований, кроме наличия пре­
ступного деяния.
— Мне непонятно одно, — продолжаю наш спор, — если «по­
терпевшая» не считает себя таковой, если не имела никаких пре­
тензий, даже слегка кокетничала... К чему настаивать на виновно­
сти человека, тем более после его оправдания?
— Не имеет значения, — заявил мне прокурор, — ее должны
взять под защиту, хочет она того или нет. Она — общественное
лицо.
— Но от кого защищать? Ведь когда ей показалось обремени­
тельным «препятствование в свободе передвижения», она отстрани­
ла Штыркова, повернула ключ в обратном направлении и спокойно
вышла.
— Не имеет значения, факт имел место...
— Имел, безусловно, имел. Но представим себе, что Галина Мо­
кичева не всесоюзную перепись проводила, а пришла бы, скажем,
по поручению домоуправа... Тогда здравый смысл подсказал бы...
— Конечно, дело, возможно, выглядело бы иначе... Но судят
не по здравому смыслу, а по закону.
Да, это утверждение нельзя не принять. По целесообразности,
только по смыслу нельзя ни обвинять, ни оправдывать: правосудие
зиждется на законе. И, разумеется, нельзя руководствоваться
«здравым смыслом» вопреки закону. Нет и нет! Однако точно
применяя статьи закона, можно ли забывать о здравом смысле?
И сам закон, разве он не основан на здравом смысле?! Сколь не­
верно противопоставлять эти два начала, столь же порочно отры­
вать их друг от друга.
Догма совести при отправлении правосудия должна действовать
так же, как и . догма права. Иначе с правосудием успешнее всего
справился бы робот. Судят, к счастью, люди.
Перед служителем правосудия всегда сложнейшая задача, и нет
той последней страницы, куда можно заглянуть, чтобы подогнать
ответ. И невозможно вычитание проверить сложением, алгеброй
арифметику, прямую теорему обратной. А ответ надо получить
63

точный, без допусков, которыми математик может и пренебречь...
И одна лишь гарантия того, что справедливость все же будет най­
дена — беспрекословное подчинение всех своих чувств, страстей
и мнений железным рамкам, в коих предписывает закон искать
истину. Только такой режим деятельности может быть принят для
судьи. Только в таких рамках может он выполнить свой высокий
нравственный долг. Только так, а не иначе может он служить ве­
ликой идее правосудия.
В древнеиндийской книге Дхарма, где собраны изречения муд­
рецов, есть и такое: «Исполняй свой долг, не думая об исходе,
исполняй свой долг, принесет ли это тебе счастье или несчастье.
Кто исполняет свой долг и спокойно, не радуясь и не печалясь,
встречает любые последствия, тот поистине велик душою».
Этих слов не произнесла судья, председательствовавшая на про­
цессе. Но поступила она именно так вопреки всем влияниям и
давлениям, служа великой идее Правосудия.

ЧЕРНОЕ, БЕЛОЕ

5

Ю. Феофанов

И

ОТТЕНКИ

Брань, говорят, на вороту не
виснет. Но это у кого как. Чистый
и честный человек слегка наивен:
он мерит цену вещей и людей
применительно к себе, к своим
чувствам, к своему мировоззре­
нию и характеру. Очевидно, по­
этому возвышенное имеет куда
меньше защитных свойств, не­
жели низменное — агрессивных.
И человек чистый порой не счита­
ет нужным даже опровергать
ложь. Он выше этого, как жена
Цезаря, которая всегда вне подо­
зрений.
К сожалению, свидетели и на­
блюдатели борьбы чистоты и гря­
зи не всегда возвышаются до по­
нимания вот таких обстоятельств,
не хотят вникнуть в суть вещей и
поступков. Да и трудно бывает.
А то, что лежит на поверхности,
что всем «очевидно», заставляет
порой людей по этому очевидно­
му, но поверхностному судить о
сложных движениях души.
Жизнь, которая, как известно,
куда сложнее любой схемы, по­
рой сплетает такие узлы, в кото­
рых закон, писаный и даже непи­
саный, не сразу разберется, а мо­
жет быть, и вообще не разберет­
ся, ежели его служители, штатные
и внештатные, будут раскладывать
многообразие ситуаций по чер-

6$

неньким и беленьким пенальчикам. Не все в эти пенальчики укла­
дывается.
Не уложилась и в отведенные ей ходячей добродетелью рамки
и жизнь Веры Михайловны Бурмакиной, ветеринарного врача из бе­
лорусского поселка Любча, что протянул свои зеленые улицы на
краю Но.вргрудского района Гродненской области.
Вера Михайловна сама, сознательно оборвала свою жизнь. При­
няла яд и скончалась.
Мертвые сраму не имут. Теперь Вере Михайловне уже все равно,
что о ней будут говорить, хорошее или плохое. При жизни низмен­
ное ранило ее смертельно.
С мужем, тоже ветеринарным врачом, счастья она не нашла.
Супруг Веры Михайловны пил. А несколько лет назад умер. Это
обстоятельство дало первый повод для косого взгляда — не уберег­
ла. Да мало ли что говорят. Посудачат кумушки и забудут. Бурма­
кину все это не очень беспокоило. Навалились другие, куда более
серьезные заботы. Пришлось Вере Михайловне одной поднимать
троих сыновей да еще ухаживать за больной матерью. Успевала
делать все. На мясоконтрольной станции, которой Бурмакина заве­
довала, не могли нахвалиться ее работой, в школе учителя стави­
ли всем в пример мальчиков Веры Михайловны. А тут еще пришло,
как принято говорить, личное счастье. Во всяком случае, так ка­
залось...
В том же поселке жила еще одна семья — Щегловых. Михаил
Иосифович работал техником по связи, его супруга, Наталья Яков­
левна, — в магазине сельпо. Все возможное, чтобы вызвать нена­
висть друг к другу, Щегловы давно сделали. Семья фактически
распалась много лет назад. Михаил Иосифович сам себе готовил,
сам отдавал в стирку белье, делал и другие «немужские» дела, и
только общая крыша еще объединяла супругов.
А вскоре Щеглов познакомился с Верой Михайловной и после
довольно долгого и настоятельного ухаживания стал ее фактиче­
ским мужем. Михаил Иосифович, правда, попытался оформить раз­
вод. Но у него нет свидетельства о браке, паспорт «чист», а заг­
совские документы во время войны пропали — судья и отказался

«6

принять заявление. Адвокат посоветовал Щеглову: коль нет доку­
ментов, так распишись с Бурмакиной — и дело с концом. Михаил
Иосифович на это не пошел, и продолжала наша уже немолодая
пара числиться в морально неустойчивых элементах.
В воображении иных блюстителей нравов существует некая ин­
струкция, которая позволяет очень легко оценить любой поступок.
Раз муж ушел от жены — мажь черным; если он соединил свою
судьбу с другой женщиной — клади слой гуще. А как же! Все го­
ворят насчет укрепления семьи. Правда, блюститель забывает, что
в нашем моральном кодексе говорится о взаимном уважении в
семье. Но это уж слишком сложно: пойди разбирайся, кто кого
уважает, а кто нет, — ушел от семьи, сошелся с другой. Ну-ка
возрази!
К. Маркс писал: «Развод есть только установление факта: данный
брак есть умерший брак, его существование есть только видимость
и обман. Само собой разумеется, что ни произвол законодателя, ни
произвол частных лиц, а только существо дела решает каждый раз,
умер ли брак или нет, ибо установление факта смерти, как известно,
зависит от существа дела, а не от желаний заинтересованных
сторон».
Заинтересованная сторона — Наталья Яковлевна Щеглова —
женщина энергичная, даже с избытком, она смирилась с тем, что
их брак с Михаилом Иосифовичем давно умер. Но то, что он ушел
к другой, задело ее самолюбие.
Мы отнюдь не решились бы советовать Наталье Яковлевне со
слезами на очах обнять свою соперницу и пожелать ей счастливой
жизни со своим бывшим мужем. Можно понять не только непри­
язнь, но и ненависть Щегловой к «разлучнице». Трудно упрекнуть
Наталью Яковлевну и в том, что она писала во все инстанции заяв­
ления, в которых без единого аргумента Вера Михайловна наделя­
лась самыми отвратительными качествами... Слово «развратница»
было, пожалуй, самым деликатным в этих писаниях. Но никто в
поселке не верил этим наветам. «Разлучницу» по-прежнему глубо­
ко уважали люди. И все же она ушла из жизни. Ушел хороший че­
ловек. Очень, очень хороший!
5*

67

Хоронили Веру Михайловну всем поселком.
Так почему же все-таки покончила счеты с жизнью умная, урав­
новешенная, уважаемая людьми женщина с гордым лицом? Только
ли из-за того, что Щеглова в припадке ярости плеснула на нее по­
моями и обругала площадной бранью? Этот вопрос до сих пор вол­
нует поселок. На него пытался ответить следователь прокурату­
ры. Над ним мучительно думает Михаил Иосифович, который так и
не вернулся к законной супруге, а воспитывает детей Веры Михай­
ловны.
И вроде бы нет ответа. Из-за мелочей умереть? Но «мелочи»
ли все то, что предшествовало роковому решению?
Говорят, справедливость, не вооруженная мечом, хуже самой
несправедливости. Вера Михайловна, несмотря на возможность
предъявить ей официальное обвинение в безнравственности, была
удивительно чистым человеком. Это прямо утверждали люди, кото­
рые сошлись стихийно после похорон, и получилось нечто вроде
собрания. Правда, без выборов президиума и официального доклад­
чика. Собрались учителя школы, где учатся дети Бурмакиной, сослу­
живцы Веры Михайловны, рабочие, колхозники, «посторонние». Луч­
ших отзывов о человеке я не читал в самых радужных официальных
характеристиках.
Выяснив все обстоятельства смерти врача, мы начинали понимать,
как грязь обволакивала чистоту, как тянул книзу груз брани и
оскорблений, как загонялась в угол скромность и безответ­
ность. Очень сложными тропками толкали женщину к роковому
шагу. И не нарочно, не по злому умыслу. Никто не хотел Вере
Михайловне плохого. А вот поди ж ты...
В одно прекрасное время в Любчу пожаловали главный ветери­
нарный врач района Степан Григорьевич и начальник ветеринарной
службы области Николай Никитович. Лживые письма Щегловой до­
шли й до них. Увы, они и не попытались по-настоящему вникнуть
в суть явления. Их мало интересовало общественное мнение посел­
ка. Товарищам из района и области не было никакого дела ни до
Веры Михайловны, ни до ее личной жизни. Они видели неприятный
факт. А им хотелось, чтобы по их ведомству проходили только

68

стерильно чистые события и люди. Поэтому начальник Гродненско­
го областного управления сельского хозяйства и издал приказ:
«Назначить в порядке перевода ветврача Бурмакину В. М. заведую­
щей Кореличской мясоконтрольной станцией, освободив ее от обя­
занностей заведующей Любчанской мясоконтрольной станцией». Са­
мый обычный безобидный приказ. Просто работника переместили
с одной должности на другую.
Заметьте, никто не обрушил громы и молнии на Бурмаки­
ну. С ней просто поговорили' «по душам» — некрасиво-де все
тут у вас выглядит, и лучше, если вм будете работать в другом
месте.
— Я не справляюсь
с
работой? — спросила Вера Михай­
ловна.
— Что вы, что вы! Но, знаете, нынче за мораль строго спра­
шивают.
Женщина вспыхнула и молча вышла.
22 километра на автобусе нужно было Вере Михайловне ехать
до нового места службы. Попытка снять комнату ни к чему не
привела. Дать же ей жилплощадь никто не догадался. И вот, помы­
кавшись некоторое время, Вера Михайловна была вынуждена «по
собственному желанию» уйти с работы. Но тут уж уважаемые ру­
ководители ветеринарной службы ни при чем: они же ее не уволь­
няли, сама ушла.
Степану Григорьевичу я задаю один вопрос:
— Бурмакина была очень хорошим работником. Ее все уважали.
Почему же с ней так поступили?
— Говорят, к ней ушел чужой муж, —■ следует ответ.
Тот же вопрос я адресую Адольфу Аркадьевичу, он замещает
начальника ветеринарной службы области.
— Заявление на нее было. Семейные нелады у нее.
Как и многим другим, нам казались несоизмеримыми причины
и следствия. Ведро помоев, увольнение с работы, косые взгляды —
в конце концов не повод для самоубийства! Все верно, если отбро­
сить в сторону самого человека с его достоинствами и слабостями,
темпераментом и характером, воспитанием и мировоззрением. Там,
69

где склочнице все представляется нормой, где клеветник чувствует
себя как дома, сквалыга плавает, словно рыба в воде, — там перед
чистым человеком разверзается пропасть. Это как антиматерия, су­
ществующая, кажется, лишь в воображении фантастов. Бытовая «ан­
тиматерия» существует реально. И она губит чистое, честное, хоро­
шее. Нам не удалось установить ни одной прямой реальной причи­
ны самоубийства Веры Михайловны. И следователь прокуратуры ре­
шил, что возбуждать уголовное преследование против Щегловой нет
резона. Но причины-то были!
Да, это «мелочь» по сравнению с ценой жизни — бросить упрек
в том, в чем человек не виноват. Мелочь, если остановят вашего
ребенка и выплеснут ему все, что только может выплеснуть необуз­
данная злоба (Щеглова делала это). Мелочь, если на заседании
исполкома поселкового Совета не осудят прямо, а все же скажут:
«Так-то оно так, да все же...» Мелочь, когда вас неизвестно за что
лишают любимого дела. Мелочь, когда родственники получают пись­
ма, сплошь наполненные бранью. Мелочи приплюсовываются одна
к другой, множатся под косыми взглядами, возводятся в степень
ранений гордостью. И вот итог...
Даже суровые и педантичные физики утверждают, что не суще­
ствует в природе абсолютно черного, равно как и абсолютно бе­
лого цвета. Эти самые суровые и точные физики составили даже це­
лый спектр видимых нами цветов.
Мы безоговорочно утверждаем, что разбивать семью аморально.
Мы целиком и полностью поддерживаем тех, кто воюет за нрав­
ственность. Мы, хотя и убеждены, что люди не ангелы, очень хотим,
чтобы они стремились к предельно чистой биографии. Только пусть
оценки и отношения наши к людским поступкам будут тоньше, доб­
рее, человечнее. И пусть блюстители, штатные и внештатные, име­
ют в виду, что, кроме черной и белой краски, есть много полуто­
нов, целый спектр, который окрашивает нашу очень непростую
жизнь. Не всегда, безусловно, черный мазок приводит к катастро­
фе, как это случилось в белорусском поселке. Но он всегда несет
людям зло.
Вера Михайловна не была ни героиней, ни негодяйкой. Она бы70

ла хорошим, но слабым человеком. Она не выдержала жизненных
испытаний, свалившихся на нее. Вот этого не хотят учитывать «сто­
роны». Я имею в виду тех, кто безоговорочно ее оправдывает, и
тех, кто требует чуть не суда над виновниками трагедии. Как это
ни парадоксально, в этой истории нет прямых виновников. Да,
налицо были злоба покинутой женщины, неделикатность долж­
ностных лиц, пассивность общественности, перестраховка началь­
ников. И все это завязалось в сложный узел, который Вера Михай­
ловна разрубила столь решительно и необдуманно.

КОМИССАР ДРОЗДОВ

Среди многих испытаний, какие
выпадают на долю человека, на­
верное, -одно из самых тяжких —
испытание
несправедливостью.
Когда на тебя обрушилось обви­
нение, когда все видят в тебе
преступника, но сам ты, и, увы,
только ты, знаешь, что не вино­
ват, что это трагическое стечение
обстоятельств или результат чьейто злой воли, а доказать ничего
не можешь, — перед тобой раз­
верзается пропасть отчаяния.
Ошибки должны быть исключе­
ны из правосудия — это ясно.
Однако они случаются. Как отне­
стись к этой трагедии тому, кто
стал жертвой? Нет, тут не дашь ни
рецептов, ни «добрых советов»,
ибо сам такой факт противен ло­
гике жизни, не совместим ни с ка­
кими общественными нормами.
Поэтому философствовать по это­
му поводу кощунственно.
Но я встретил человека, кото­
рый остался философом в столь
трагической ситуации. То есть,
конечно же, он не принял обру­
шившуюся на него беду спокойно.
Нет, он обычный человек из пло­
ти и крови. Только человек, зака­
ленный жизнью, долгой службой
в Советской Армии, человек дол­
га и идеи.
Я до сих пор поддерживаю
72

знакомство с ним. И всегда поражаюсь его идейности в самом вы­
соком смысле этого рожденного в нашем обществе слова. Никакие
жизненные передряги не способны заслонить от него великой цели,
которой он служит. Он остается истинным партийцем всегда, во всех
случаях, не распределяя: одно — для собрания, другое — для за­
столья. Вот это высокое чувство помогло ему не потерять себя там,
где трудно не повергнуться в глубокое отчаяние.
Он вошел в нашу редакционную комнату, уверенный, большой,
спокойный. В мешковатом костюме из синего шевиота. Не так за­
шел, как иногда заходят посетители, что-то ищущие по своему де­
лу. Мне подумалось, что он сейчас начнет требовать чего-то на­
стойчиво и непреклонно, ссылаясь на государственные интересы,
планы предприятия, важность проблемы.
Он же сначала коротко представился: «Дроздов», — а потом
сказал, что дело у него сугубо личное, нелегкое дело, если оно
не представит интереса, настаивать ни на чем не будет и посчи­
тает вопрос исчерпанным. Я ответил, что личные дела тоже важны.
— Тогда слушайте сюда (так он говорил — «слушайте сюда»).
Скоро десять лет, как все это произошло. Три года пытаюсь клубок
распутать — ничего не выходит. Иногда руки опускаются. Думаю:
может, бросить все к черту? Умные люди так и советуют: ведь все
позади, мне даже предлагают в партию заново вступать. Но разве
можно в партию — заново? Да если бы я был на ноготок виноват,
я бы о партии и не думал, побоялся бы думать.
Он разволновался, его и так обветренное лицо побурело, а гла­
за стали злыми.
— Извините, расходился. Так слушайте сюда...
Ему было лет за пятьдесят. И сложились эти полсотни лет пест­
рой мозаикой: сначала блестящая военная карьера, а затем —при­
говор уголовного суда...
Говорят, что свойства характера, черты темперамента, качества
души передаются через гены. Не знаю насчет генов, но в детстве
Макару были даны наглядные уроки доброты и бессердечия, чест­
ности и лжи, душевной щедрости и тупого равнодушия.
Отец его был сельским нотариусом в Могилевской губернии.

73

Он не только заверял нехитрые мужицкие документы, но и писал
прошения даже на высочайшее имя, хлопотал за обездоленных,
заступался перед властями за обиженных. Много чужих слез и
горя видел в детстве мальчик. Старый нотариус — отнюдь никакой
не революционер и не бунтарь — лишь иногда печально гово­
рил ему:
— Дай бог не познать тебе, Макар, такого. Хочу, чтобы счастли­
во катились дни твои. Но не забывай никогда, что видишь сейчас.
Будь
к людям сочувственным. Не только скорби вместе с
ними, но и помогай им по мере сил своих. Это долг твой челове­
ческий.
Родительские ли наставления или другие, детские, а потом и
отроческие впечатления, а может быть, просто бурление молодой
крови толкали Макара к людям. Ему хотелось, пусть неосознанно
еще, познать их, приобщиться к радостям их и горестям. Он меч­
тал стать учителем.
Это было в 1927 году. Макар пришел с уроков и увидел, что
старший брат его, принаряженный, какой-то весь радостный, ходит
по комнате и насвистывает «Мы красная кавалерия...».
— Вот, Макар, — он обнял брата за плечи и вынул из кармана
небольшую книжицу, — смотри. За нее я в огонь и в воду.
Так впервые Макар увидел партийный билет. Подержать книжи­
цу ему не дали. А старшой погиб в 1942-м в партизанах, когда уже
сам Макар носил около сердца партийный билет...
Окончил Дроздов школу в 1930 году. В то время его сверстни­
ки мечтали о великих научных открытиях, о дальних перелетах и
персональном участии в мировой революции. Мечтал, естественно,
и Макар. Ему чудились подвиги сибиряковцев, его кумиром был
Эрнст Тельман. А страна звала тысячами плакатов: «Комсомоль­
цы — на шахты, стране нужен уголь...»
И Макар после десятилетки пошел в шахту. Сцеплял вагоны в
шахте № 8 донецкого рудника «Ветка». Для сверстников то был
нонсенс, как бы они сказали теперь. Но несколько задумчивый юно­
ша презрел пересуды, отмахнулся от добрых советов и пять лет
проработал под землей.

74

— Не думайте, что я шел в шахту наперекор себе, — говорит
мне Макар Федорович. — Конечно, великое слово «надо» играло
свою роль. Но мне действительно хотелось туда, где трудно.
Я и решил — в шахту. И никогда не раскаивался. Там, под
землей, я прошел хорошую школу. Не могу сказать, что
узнал людей. Их никогда не узнаешь. Но я увидел людей. Без при­
крас. Без парадных одежд. Мы там, в шахте, обо всем говорили,
всех даже чуть презирали, гордясь своим нелегким и опасным тру­
дом. Товарищи мои не были сентиментальны, скорее грубы. А гдето глубоко отзывчивы и даже нежны. Наверху иной раз я встречал
«маски».
Древний философ, говорят, ходил днем с зажженным факе­
лом — искал, по его словам, человека. Вот так же искал человека
молодой шахтер. Он только делал это молча. Для себя. Ему хоте­
лось знать, почему молодые люди, бросив домашний очаг, спокой­
ную работу, шли под землю. Ведь их не заставляли, а они шли.
И постепенно постигал Макар счастье выполненного долга. Короткое
слово «надо» обретало свой особый смысл. Оно понималось не
только как веление, как приказ. Оно трансформировалось во внут­
реннюю потребность.
Работая, он закончил Могилевский педагогический институт.
Но педагогом ему стать не пришлось — предложили пойти на ком­
сомольскую работу.
— Согласен, — сразу же сказал он в райкоме.
— Учтите... в самую глубинку.
— А куда же еще? — спокойно переспросил Макар.
Часто задумываешься: «тридцатитысячники», «двадцатипятитысяч ­
ники», пионеры целины, герои новостроек... Нет ли во всем этом
какого-то элемента, ну, скажем прямо, насилия над личностью. Ведь
приходится бросать обжитое, расставаться с привычным, менять
устоявшееся, иногда отказываться от мечты. Поделился этими свои­
ми сомнениями с Дроздовым. Он ответил, как всегда, не сразу,
после того, как потер основательно лоб.
— Свобода есть осознанная необходимость. Слова, полные
смысла. Да, бросать обжитое нелегко, отказываться от мечты еще
75

тяжелее, менять профиль жизни — совсем беда. Мы тогда тоже
много об этом спорили. Насчет осознанной необходимости. Иные
уезжали. Но я считаю так: коммунист должен понять, осознать, про­
чувствовать необходимость. Если убежден — нетрудно. Подвиг при­
казом совершить не заставишь. А разве совершить подвиг — не
счастье?
— Сейчас, — продолжает Дроздов, — можно и пофилософство­
вать насчет долга, свободы, привязанностей. А ведь в сорок пер­
вом такая черта была подведена под нашими спорами... Стало ясно,
какая сталь как закалялась.
Макар Федорович с первого дня войны стал комиссаром ди­
визиона 45-миллиметровых пушек, «сорокапяток», как их называли.
Ему пришлось отступать по горьким дорогам лета сорок первого
года. Осенью того же героического и трагического года под Вязь­
мой, едва оправившись от ранения, он вновь в строю.
Гжатск... Юхнов... Малоярославец... Здесь решалась судьбу Мо­
сквы. Наша армия сжималась, как пружина, чтобы распрямиться со
страшной силой.
И зимой сорок первого года пришла радость первой победы.
Именно тогда, в дни разгрома фашистов под Москвой, впервые
скомандовал «ОгоньI» отдельному гвардейскому минометному ди­
визиону комиссар Дроздов. И «заиграли» знаменитые «катюши».
В мае 1942 года дивизион бросили под Харьков остановить про­
рвавшихся фашистов. Потом под Сталинград...
Не счесть, сколько залпов выпустили по врагу гвардейские ми­
нометы дивизиона, а потом бригады, где Макар Федорович был
комиссаром, заместителем командира по политической части. Уже в
самом конце войны,- в Германии, его ранили. А когда вышел из гос­
питаля, на земле царил мир...
А вот для Макара начались, пожалуй, самые тяжелые испытания.
Вскоре оборвалась блестящая военная карьера гвардии полковника
Макара Федоровича Дроздова.
Он в то время был заместителем начальника по политчасти од­
ного из военных учебных заведений. Наплыв абитуриентов был
тогда большой. Естественно, экзамены. Однако часто слушателей

76

зачисляли не столько по знаниям, сколько по заслугам. Дроздов
с такой практикой не был согласен.
— Ты пойми, — говорили ему, — человек отличился, кровь про­
ливал. Что ж ты его с зеленым лейтенантом равняешь? А еще ко­
миссар!
— Потому что комиссар, и стою на своем. За заслуги ордена
положены. А знанием не наградишь. Смотрите, как бурно техника
развивается.
:— Ну знаешь...
Дроздов выступил на партийной партконференции. Резко, прямо
осудил такую практику. Его невзлюбили. И когда один его личный
недруг слушок пустил — к слушку прислушались.
А дело было вот в чем. Макар Федорович взял к себе детей
погибшего в партизанах брата Ивана. И поползла молва, что это
внебрачные дети Дроздова. Налицо оказалось морально-бытовое
разложение. Во всем разобраться было не так уж трудно. А Ма­
кар Федорович вспылил, наговорил лишнего, оскорбился. Ну и...
— Конечно, можно было бы все уладить. Да уж так сложилось...
Ругаю себя за это по сей день. Отступил я тогда, без боя сдал по­
зиции. Да теперь что говорить...
Предложение, которое ему сделали после демобилизации, по­
вергло в смущение даже видавшего виды комиссара.
— Главным инженером артели «Пластмасс»? — усмехнулся Ма­
кар Федорович. —- Шутите? Так я ж в этом деле ни бум-бум...
И потом, артель...

— Вот-вот, — сказали ему, — именно артель. Дело они делают
большое. Шесть цехов, две тысячи рабочих. Но, по некоторым
данным, свила там себе гнездо шайка воров. Хитро действуют.
Так что, комиссар, не просто мы тебя посылаем стаканчики делать
да ложки-плошки. Боевой это участок...
— Нет-нет, куда угодно, только не в этот шараш-монтаж. Не со­
гласен.
—. Надо, комиссар. Пойми, надо.
Он хорошо понимал это короткое слово.

77

— Раз надо... — Он, солдат партии, поднялся во весь свой боль­
шой рост и пошел принимать дела.
Новый главный инженер повел себя круто. О том, чтобы втянуть
его в комбинации, не могло быть и речи, ожидать снисходительно­
сти тоже. Незнакомый с новым для него делом, Дроздов вскоре
вник во все поры производства. Да, творилобъ тут черт знает что.
Он связался с соответствующими органами, и через некоторое вре­
мя группа работников артели была арестована.
И тут случилась беда. Шайка разоблаченных жуликов оговорила
своего разоблачителя. Суд, увы, не разобрался достаточно внима­
тельно в деле. Да, как главный инженер, он подписывал наряды,
требования, заказы. А они оказались фальшивыми. Он же ничем не
воспользовался, не получил ни гроша. Но попробуй докажи, если
все «свидетели» говорят — брал! И суд вынес приговор — восемь
лет заключения.
— Приходилось мне бывать в отчаянных перипетиях, — Макар
Федорович, некурящий, сейчас закуривает. — Однажды в шахте
трое суток сидели отрезанными. Думали, конец. Попрощались...
О войне не говорю. Было и отступление и окружение. Это все не
то. Тут, как мне казалось, я разуверился во всем. И жена переста­
ла писать. И партийный билет пришлось отдать...
Он стал работать тупо, держался отчужденно, перестал даже хло­
потать за себя. Пришло равнодушие ко всему.
В колонии всё про всех знают. Узнали и историю жизни Дроз­
дова. Однажды какой-то тип просто так со злости бросил Макару:
— Был ты, брат, комиссаром, а стал обыкновенным уркой. Вот
она, жиэнь-то, как поворачивает. И ничего ты в ней не докажешь.
А ведь небось агитировал...
Словно бичом хлестнули эти слова. «Как же так, я, коммунист,
раскис, опустил руки, встал вровень с этими?» И на следующий день,
усталый от бессонно проведенной ночи, но неожиданно для всех
бодрый и даже вроде бы веселый, шел Макар в лес.
— Что-то ты, комиссар, будто на воле работаешь? — спрашивали
его заключенные. — Иль выслужиться хочешь?
— Вы слушайте сюда, ребята. Нам надо дать план. Понимаете,

78

надо. А выслуживаться мне ни к чему. У меня заслуг хватает.
У вас вот маловато.
Они насмехались над Дроздовым. Но уважали его. Безошибоч­
ным чутьем угадывали, что он не такой, как все здесь. К нему,
сильному и умному, чистому и справедливому, тянулись. И через не­
которое время человек тридцать/самых отпетых, которых сумел по­
добрать в свою бригаду Макар Федорович, давали полтора-два пла­
на. А потом под его началом работало по триста-четыреста чело­
век. И как работали...
В колонии, рзумеется, проводят много воспитательных мероприя­
тий. Именно мероприятий: от поощрения за труд до кинофильма.
Но очень часто в лекциях, допустим, или беседах, или просто в раз­
говорах «учитывают аудиторию». Броде бы ни к чему говорить тут
об «Анти-Дюринге». Дроздов говорил. Он не снисходил до «ауди­
тории», он ее поднимал. Представьте, люди эти слушали и о залпах
«катюш», и о том, что же такое деньги, которые они умели воро­
вать лишь да тратить. И «звание» комиссар — пусть сначала звучав­
шее в их устах иронически — прикипело к> Дроздову всерьез.
Он остался коммунистом, хотя партийный билет его был давно уже
не с ним.
Он не считает, что шесть лет, проведенные за решеткой, вычерк­
нуты из жизни. Нет, он и тут служил своей партии, своему долгу,
Он был и агитатором, и горланом, и главарем. Пришел наконец
день освобождения. Его начальники, искренне пожимавшие руки
«товарищу Дроздову», даже чуть «жалели», что лишаются такого
помощника. Жалели и заключенные своего «комиссара».
Дроздову предлагали помочь с трудоустройством, обещали по­
хлопотать, давали адреса.
— Нет, мне ничего не надо, — говорил Макар Федорович, —
не маленький.
Он приехал в Донбасс — туда, где начинал жизнь. Пришел на
шахту. Вспомнились ему призывы 30-х годов, романтика нелегкого
шахтерского труда, почины, движения, рекорды. Он еще не думал,
куда определится, когда переступил кабинет начальника шахты
Александра Федоровича Селезнева. Они беседовали долго. И хотя
79

перед ним был бывший заключенный, начальник отнесся к нему со­
чувственно. Это сразу уловил Дроздов.
— Знаете что, должности, что вы называли, мне не подходят.
Пойду вниз...
Он стал работать крепильщиком.
— Макар Федорович, — спрашивал я, — но почему крепиль­
щиком? И годы не те. Да и уж, наверное бы, должность подыскали.
— Предлагали, говорю же вам, отказался, а потом, знаете,
портфель штука не простая. Портфель, его и отобрать могут. А у
меня лопата — так на, бери ее.. Это я так одному ответил —
жалел он меня. Теперь слушайте сюда. Триста рублей зарабатываю.
Комнату дали. Портрет около ворот повесили. Чем не жизнь? Толь­
ко вот... То, что было, прошло. И с приговором бы согласился. Но с
тем, что из партии... не могу. Надо мне это, надо...

Он спокойно, неторопливо добивался реабилитации.
Не так просто, конечно, разобраться в уголовном деле девяти­
летней давности: иных уж нет, а те далече. И все-таки товарищи
из Прокуратуры СС(?Р сумели все проверить и установить истину.

По протесту Генерального прокурора СССР дело было пересмотре­
но и обвинения сняты.

Как' раз в это время я был в Донецке. Макар Федорович уже
знал обо всем. Встретились, естественно. Поздравил я его. А он —
вроде ничего и не было.
Мы сидели в его небольшой, по-спартански обставленной ком­
нате. Семья распалась, когда Макар Федорович был в заключении.

Последний раз мы встретились с Макаром Федоровичем сразу
после заседания партийной комиссии при ЦК КПСС. Так же спокой­
но, как всегда, чуть медлительно он сказал:

— Слушай сюда. Восстановили меня в партии, — и протянул ру­
ку, — поздравляй...
И ушел большой, уверенный в себе, несгибаемый человек.
Комиссар. Коммунист, каким он оставался всю жизнь. Наверное, у
него есть свои недостатки. Однако он свято пронес через все испы­
тания великую веру в идею, которой посвятил жизнь. В дни сча-

80

стья и горестей, в часы испытаний и побед» он всегда оставался
самим собой — идейным человеком, солдатом партии.
Встреча с Макаром Федоровичем Дроздовым в апартаментах
Фемиды так же нетипична, как сама его судьба. Не часто, согласи­
тесь, обстоятельства складываются столь нелепо трагически. Тогда
к чему же рассказ об этой необычной встрече?
Меньше всего историей Дроздова мне хотелось подтвердить ту
бескрылую «житейскую мудрость» прошлого, которая гласит, чтоде от сумы и от тюрьмы никогда отказываться не следует. Еще мень­
ше хотелось бы мне утверждать смирение перед «злой судьбой».
Но ведь чего в жизни может не случиться! Нормы, правила, логика
иногда отступают перед нелепостью. Но в таких-то случаях что де­
лать? Копить й пестовать обиду?
4
К Дроздову, когда он пришел в редакцию, жалости не было,
хотя, честно говоря, пересмотр приговора представлялся мне почти
безнадежным. Не было жалости, ибо Дроздов не «нес свой крест»,
а боролся, работал, жил.
Болезнь Николая Островского тоже величайшая нелепость и не­
справедливость. Тоже легко было сломиться. А он рассказал нам о
том, как закаляется сталь.

РОКОВАЯ ЧЕРТА

У Виталия Снегирева наступил
день,, когда он впервые после
поступления
на завод получил
зарплату. К нему подошли трое
ребят постарше и вместо друже­
ского,
действительно рабочего
поздравления
заговорщически
сказали:
— Надо бы обмыть.
— Не пью я, ребята, — Вита­
лий смутился, — вот вам, если
нужно...
— Что же, мастера мы одни
будем угощать? Кстати, мы пода­
чек не берем.
Молодому рабочему не хоте­
лось Пить. Он мечтал первой по­
лучкой обрадовать мать,
спра­
вить торжество за семейным сто­
лом. Но, смотрите, в какое поло­
жение его поставили! Не обязан,
а вроде бы должен. Как посту­
пить? Он пожертвовал добрыми
намерениями, присоединился
к
ребятам, и они угостили мастера.
А потом он понял, что угоще­
ния на их предприятии — «тра­
диция». Мастер будет недоволен,
если очередную получку не «об­
моют». А недовольство
может
выразиться в таких формах, кото­
рые, чего доброго,
ударят по
карману. Да и трудно уже про­
тивостоять «течению». И так сугу­
бо добровольное дело — угоще82

ние — превращается в некий обязательный ритуал, не присоеди­
ниться к которому просто трудно. Все так делают, а ты по-дру­
гому? Это ведь не просто — по-другому...
Давайте представим себе такую картину, довольно, надо ска­
зать, распространенную. Родители собирают деньги и преподно­
сят классной руководительнице подарок. Точнее — подарки: ко дню
рождения, по случаю окончания учебного года, революционного
праздника и т. д. и т. п. Вроде бы ничего плохого и нет в том,
что дети подарят учителю что-нибудь. Но, во-первых, дарят не
столько дети, сколько родители, а во-вторых, дарят-то не букеты
цветов! И это еще не все. Ну а если не все родители участвовали
в жертвоприношении? Не допускаете ли вы, читатель, что у чело­
века неустойчивого, падкого на вещи и деньги не шевельнется
в извилинах мозга гаденькая мыслишка: «Все дали, а твои папа
с мамой пожалели?» Пусть такой случай будет один на тысячу или
на сто тысяч — он и один страшен.
Салтыков-Щедрин как-то шутливо заметил: «Взятка — женщи­
на уже в летах, но вечно юная». Ох не старится эта дама!
И, главным образом, потому что не научились многие из нас ви­
деть роковую черту, которую проводит закон. Первый шаг к этой
черте совершает ведь отнюдь не тот человек, который сознательно
собирается ее преступить. Все начинается с малого. С невинного
подарка или угощения, с подачки на чай или обязательной «благо­
дарности».
Возьмите знаменитое «на чай». Если я официанту в ресторане
после расчетов оставил мелочь — это называется «на чай». По по­
воду подобных случаев существуют разные суждения: одни го­
ворят, что это и законом не возбраняется, и с моральной точки
зрения все в порядке,— я благодарю таким образом человека за
обслуживание, так всегда было, есть и будет. Другие считают «на
чай» неподсудным, однако же с нашими моральными нормами
несовместимым — за обслуживание человек получает зарплату,
а если вы хотите поблагодарить его, запишите в книгу отзывов
благодарность. Не желая вставать ни на одну из этих точек зре­
ния, я все же скажу, что взятки тут нет. Нет самого состава пре6*

83

ступления (как с подарками учительнице, и даже как с угоще­
нием мастера, пока последний не начёл угощение вымогать). Я даю
не за выполнение какого-то противоправного действия, он берет
не потому, что ставил мне какие-то условия: просто я подарил,
он принял подарок.
Но представьте себе, что я долго жду официанта, он занят
другими. И вот я выразительно посмотрел на него, сделал много­
значительный знак, бросил «сочтемся», а он принял мои сигна­
ль!, воспринял их, и обслужил быстро, с шиком, бросив других.
Что между нами произошло? Сговор. Использование служебно­
го положения с корыстной целью. Ибо водки уже можно прине­
сти больше положенного и икорки, которая вычеркнута из меню
и припрятана для «выгодного» клиента. Состав преступления нали­
цо. Правда, по-моему, ни одного еще официанта или клиента не
судили за подобное преступление — его и не докажешь. Сам по
себе обед с рюмкой или подарок еще нейтральны. Но при из­
вестных условиях принятые эти вещи становятся орудием преступ­
ления. Иногда очень серьезного. А в иных, чрезвычайных обстоя­
тельствах такого, которое порядочный гражданин и произнести-то
применительно к себе или своим близким ужаснется.
В Верховном суде РСФСР я присутствовал на процессе по делу
некоего Юрзинова, сотрудника одного
нашего
промышленного
министерства. Про вину подсудимого можно было сказать так:
получал подарки — транзисторы,
авторучки,
часы,
зажигалки,
брошки за то, что сообщал
некоторые
служебные
сведения.
В приговоре же суда была фраза: «Нанес существенный ущерб
монополии внешней торговли СССР».
Улавливаете кажущуюся несовместимость двух понятий: невин­
ный почти подарок и чуть ли не измена Родине?
Глядя на этого человека, слушая его
показания,
вникая в
смысл предъявленных ему обвинений, я все не мог отделаться
ст одной мысли — как же незаметны, если судить по внешним
признакам, бывают грани. И какие же пропасти обозначают они,
если смотреть на них нравственным оком.
Нет, он не выглядел ни мотом, ни стяжателем, ни даже просто

84

легкомысленным типом, этот скромный рядовой советский слу­
жащий. Он не собирался строить дачу на Черном море или ши­
ковать в столице. Собственно, Юрзинов не использовал даже своих
возможностей, ибо ему бы за его услуги вместо авторучки или
часов отвалили бы сразу на пять' дач, если бы он запросил...
— Я полностью признаю себя виновным, — так начал Юрзинов
свои показания, — я только сейчас до конца осознал весь ужас
того, что я сделал. Что побудило, что толкнуло меня совершить
это преступление? Не могу сказать. Ведь я прожил большую и
честную жизнь... до... вот этого. Как все случилось? Для этого, ви­
димо, надо хоть немного сказать об обстановке в нашем управ­
лении...
Управление, в котором работал Юрзинов, рассматривает дело­
вые предложения иностранных фирм, дает заключения по проек­
там контрактов, устанавливает примерные цены, определяет сум­
мы сделок. Естественно, представители фирм, бизнесмены ча­
стые гости. Деловые гости. Кроме официальных встреч, тут не­
избежны повседневные контакты, деловые разговоры, обеды. Оче­
видно, здесь может быть принят обмен сувенирами, возможно,
старый клиент сделает какой-то подарок, такой, который допу­
скается хорошим тоном. Но и принимающий подарок должен оце­
нивать ситуацию, помнить, что не ему ведь лично, в сущности,
адресован подарок, коль скоро это не простой обмен сувенира­
ми. В противном случае он чем-то связал себя. Пусть пока не ка­
ким-то конкретным обещанием, но связал. Как хот клиент, который
мигнул официанту и которому официант шепнул «будь сделано».
Ни клиент, ни официант еще ничем друг другу не обязаны, но
машина завертелась.
— Так вот у нас, — продолжает показания Юрзинов, — офи­
циальные отношения как-то постепенно превратились в полуприятельские. Мы довольно свободно говорили о закупках, о ценах,
о перспективах. Конечно, в этих разговорах содержалась и нужная
для бизнесменов информация.
— Это делалось совершенно бескорыстно?
— Да, конечно. То есть как сказать? Денег никто не брал.

85

Но к подаркам — от календарей до транзистора — в общем
относились благожелательно. Во всяком случае, не отвергали их.
— Делалось это открыто?
— Сначала да.
— А потом?
— Потом... Потом... Нет, граждане судьи, я хочу сейчас быть
честным. Я не жертва объективных обстоятельств.
Я виноват.
Но дело в том, что, давая информацию раньше, чем ее фирма
Могла бы получить в Министерстве внешней торговли, я полагал,
что только способствую торговым связям... Как-то не задумывал­
ся над смыслом своих действий.
— Но вас не смущало, что вслед за невинной, как вы счи­
тали, информацией, вам вручают не такой уж пустяковый суве­
нир, как вы изволите выражаться? Не значок ведь. Не авторучку.
Транзистор. Магнитофон. Не гроши стоят такие вещи. А уж вамто известно, что капиталистическая фирма за красивые глаза и
копеечный карандаш не швырнет.
— Нет-нет, не думайте, будто я 'оправдываюсь. Конечно, за
здорово живешь не дадут. Иногда мне хотелось отвергнуть пода­
рок, но потом думалось — неудобно...
Любопытная передаточная шестеренка механизма взятки: «не­
удобно», «неловко», «так принято». Дать «на чай», преподнести ко
дню рождения дорогой подарок, угостить мастера... Вроде бы и
добровольно все делается, однако вроде бы и обязательно —
попробуй откажись, неловко...
Сходная по своей сути механика раскрылась и на суде. Отверг­
нуть подарок «неловко». Но ответное «неловко» возникает, когда
задается чуть-чуть недозволенный вопрос.
— Сначала я сообщал сведения, не представляющие секрета
для нашей стороны, — продолжает показания Юрзинов, — а для
собеседника они были, конечно, важны. Он получал преимуще­
ство перед конкурирующими фирмами. Но я не представлял цен­
ности информации — подарки ведь стоили сущие гроши по срав­
нению...
На этом этапе, вполне возможно, Юрзинов и правда отчет86

ливо не представлял, что же происходит. А скорее всего просто
не хотел представить. Страусовая манера
прятать
голову под
крыло характерна для многих преступников. Он, недавно еще ло­
жившийся спать с чистой совестью, чувствует, что что-то произо­
шло. Нехорошее, тревожащее, липкое. Если сейчас дать беспри­
страстный, жестокий анализ своим поступкам, то неизбежно при­
дешь к выводу — ты вступил на преступный путь, надо выбирать:
туда или сюда. Но как же не хочется задавать столь категориче­
ский вопрос! Как заманчиво балансировать на грани: как-нибудь
образуется, чтобы и невинность соблюсти, и капитал приобрести.
Да, «капитал» уже начинает играть свою роль. Придется же,
если ты решил разорвать путы, лишиться транзисторов и магни­
тофонов, которые уже стали своими, кровными, заняли свое проч­
ное «законное» место в домашнем обиходе. И приятные зна­
комства придется порвать. А главное, ты уже связан: вдруг о до­
рогих презентах станет известно — они-то уже вручались не толь­
ко открыто в кабинетах управления при всем честном народе...
— С
какого-то времени с
некоторыми
представителями
фирм, — говорит подсудимый, — мы перешли на неофициальные
отношения.
— Поясните, что вы имеете в виду?
— Ну, стали встречаться вне стен служебных помещений. На­
пример, в вестибюле гостиницы «Останкино» или у метро «ВДНХ».
— И вели при встречах деловые разговоры?
— Да, вели.
— Какого рода? Передавали какие-то документы?
— Было и это. Я передал выписку из постановления прави­
тельства.
— Не подлежащего оглашению?
— В тот момент — да. Через два месяца оно перестало быть
секретным. Но в нем содержались сведения, которые позволяли
фирме заключить более выгодный контракт.
— Более выгодный для фирмы? Значит, менее выгодный для
другой стороны? То есть для нашего государства? Так?
После долгого молчания...
87

— Да, конечно, это так.
— И вы получали плату за передачу государственных секретов?
— За разглашение коммерческой тайны.
— Разве она не составляет государственной тайны?
Молчание...
— Какова же была плата?
— Видите ли, я никогда не получал деньгами. И никогда не
ставил наши расчеты в прямую связь с ценностью информации.
Я по-прежнему получал лишь подарки. Правда, иногда говорил,
что бы мне хотелось получить...
— Вы получили десяток транзисторов, несколько магнитофо­
нов. Вы что же, включали у себя дома их все сразу?
— Нет, я их реализовывал через комиссионные магазины. Вы­
ручал по 200—250 рублей.
— Выходит, вы брали деньги за передачу сведений? Ведь взятка
борзыми щенками, как известно из литературы, тоже взятка?
— И все-таки деньги взять я бы не осмелился. Это были все же
подарки.
Самое любопытное в том, что Юрзинов, как установило след­
ствие, действительно запрашивал или просто принимал слишком
мало в сравнении с ценностью той информации, которую он пе­
редавал. Для юридической квалификации преступления это не
имело значения. Ущерб, который был нанесен нашему государству,
тоже не уменьшился. Но в смысле нравственной оценки его по­
ступков тут есть предмет для разговора.
Я не случайно сопоставил столь полярные явления, как полуневинная сделка с официантом и угощение мастера с антигосу­
дарственными действиями Юрзинова, которые мы с вами можем
по справедливости назвать и изменой Родине, хотя суд, строго ру­
ководствующийся законом, обвинить его в таком преступлении не
мог. Да, крайности. Но сопоставимые! Не по целям и результа­
там, а по механизму образования.
Какие бы громы и молнии мы ни метали против Юрзинова,
но это не тот классический взяточник, который вступает в прямой
сговор: ты мне триста рублей, а я тебе квартиру вне очереди.
88

Нет, не было в нашем случае такого сговора. Не было условий.
Не было обещаний. Процесс оказания услуг и передачи мзды за
услуги совершался, как мы видели, в утонченных, деликатных,
так сказать, формах. На первых этапах в самом деле были только
взаимные любезности. Но, как говорят, чреватые далеко идущими
последствиями. И дошло до раскрытия секретного правительствен­
ного документа. А. началось-то, началось-то с грошового шарико­
вого карандаша да рюмки коньяка в честь совершенной чисто и
законно официальной сделки!
Что ж, скажут, предосудительно попросить официанта обслу­
жить быстрее? Или не надо отметить день рождения учительницы?
Или посидеть с начальником в ресторане — уже крамола? Или
обменяться сувенирами с представителем
деловых
кругов —
взятка?
Нет, нет и нет. Ничего подобного я не хотел утверждать. Оче­
видно, все эти действия можно совершать честно и с открытой
душой. Но в каждом из них таится своя опасность. Такова, вероят­
но, диалектика жизни. Все по полочкам не разложишь, каждый шаг
параграфом не регламентируешь.
Тем более что ты всегда найдешь тысячи оправданий подоб­
ному поступку. Ты очень легко убедишь окружающих, что твои
чаевые или твой сувенир законны и невинны. И окружающие не
в силах увидеть в подобных действиях их сути — она слишком да­
леко запрятана. Лишь ты один в состоянии рассчитать шаги.
На первых порах происходит балансирование на грани. Когда
же будет сделан шаг в сторону пропасти — окажется уже поздно.

ЧУТЬ-ЧУТЬ ВЫШЕ НОРМЫ

Выдающийся гуманист, юрист
и философ прошлого Чезаре Бекариа выдвинул
как будто бы
парадоксальный
тезис: «Мило­
сердие должно быть исключено
из хорошего законодательства».
Выходит, жестокость? Зло? Ведь
они антиподы милосердия? Сле­
довательно, «хорошее законода­
тельство» должно быть немило­
сердным?
Однако если мы вникнем в
суть мысли философа, то жесто­
кий оттенок тезиса исчезнет. Ибо
закону в самом
деле больше
приличествует не жалость (мило­
сердие),
а
справедливость,
то есть воздание, точно сораз­
мерное
содеянному.
Прощать
преступника
(быть
милосерд­
ным)
никакой
не
гуманизм,
вернее гуманизм наоборот, же­
стокость по отношению к жерт­
ве. Закон не может себе позво­
лить этого.
Закон
во многом
формален,
ибо,
как
замечал
Маркс,
«всякое
право
есть
применение одинакового масш­
таба
к
различным
людям».
Да, таков закон. И быть иным
он не может. Он должен дей­
ствовать неотвратимо,
холодно,
бескомпромиссно. Но его слуги,
вершители и служители
право­
судия оставаться бесстрастными и

90

безразличными к людским судьбам не могут. Иногда говорят,
что профессия накладывает на человека свой отпечаток, например,
врач, живя все время в пучине страданий, перестает чувствовать
чужую боль. Так же и юрист. Жестокий мир его деятельности, мол,
если не ожесточает душу, то, по крайней мере, вырабатывает про­
фессиональную невосприимчивость, своеобразный иммунитет к люд­
ским катастрофам.
Однако я встречался с людьми и событиями, начисто опро­
вергавшими подобное мнение. И если закон с предельной точ­
ностью отмеряет «от» и «до», если он предписывает сдерживать
эмоции, дабы они не заслонили факты, то истинный слуга закона
всегда перекроет «норму выработки», всегда сделает чуть больше
полагающегося по службе, чтобы добыть истину, помочь человеку,
заставить торжествовать справедливость. Часто это связывают с тем,
что следователи или судьи помогают оступившемуся человеку стать
на ноги, вытаскивают преступника из пучины. Это очень важно
и благородно. Только весьма часто нужны мужество, настойчи­
вость, душевность и для того, чтобы оградить от несправедли­
вости честного человека, не потерять веры там, где все отчаялись.
Я знаком с замечательной женщиной — следователем МВД
СССР Надеждой Константиновной Поповой. Какое бы дело она. ни
вела, оно для нее становится не только эпизодом службы, но и
частицей жизни. Мне хочется привести здесь один лишь случай
из ее следственной практики...
Произошло это в Таллине. Надежда Константиновна дежурила
по городской прокуратуре. Около полуночи раздался звонок.
— Алле, прокуратура? Срочно приезжайте. Человек повесился.
Адрес... — После того как были названы улица, дом и кварти­
ра Л., трубку повесили.
Надежда Константиновна собралась в минуту. Вот и названный
дом. Быстро взбежала по лестнице. Нажала звонок.
— Где? — коротко бросила она открывшему ей мужчине с
печальным, каким-то испуганным лицом, которое явственно сви­
детельствовало о несчастье в доме.
Однако мужчина ответил вопросом на вопрос:
91

— Что где?
— Где, простите, самоубийца'?
— Какой самоубийца... Ах да, конечно... Это все то же. Боже,
ну когда это кончится!
— В чем дело? — удивленно спросила Попова. — Вы звонили
в прокуратуру? Нет? Тогда кто же? Откуда этот странный звонок?
— Если бы только первый. Хоть из города уезжай.
И узнала Надежда Константиновна историю, будто из детек­
тивного рассказа.
Однажды позвонили на квартиру Л. и сказали: срочно приез­
жайте на работу мужа, инфаркт у него, при смерти лежит. Вспо­
лошилась жена — помчалась, хватаясь за сердце. А муж спокойно
работает. Потом еще и еще звонки: то такие вот, а то просто пло­
щадная брань. И так изо дня в день, из месяца в месяц. Пред­
ставьте себе ситуацию — с ума можно сойти.
— Вы спрашиваете, кого я могу подозревать? — говорил Л. —
Не знаю. Один человек на меня может зуб иметь. Женщина.
Но не думаю. И потом — я бы узнал ее голос. А тут и голоса-то
разные, но она ни разу не звонила...
Надежда Константиновна не должна была этим делом зани­
маться — ей полагалось передать дело в отделение милиции. Но,
побыв полночи в семье Л., узнав странную историю издерганного
семейства, Попова уже не смогла равнодушно пройти мимо, вру­
чить судьбу доверившихся людей кому-то другому.
И вот каждый вечер после работы сидит она на телефонной
станции, а внизу ждет мотоцикл. Квартира Л. под контролем. Ему
задание — говорить с неизвестным, если он позвонит, как можно
дольше.
Каждый вечер — и так продолжалось. почти месяц — срыва­
лась Надежда Константиновна вниз по лестнице, вскакивала на
мотоцикл и мчалась к автомату. Поздно, все время поздно. Попо­
ва составила несколько маршрутов движения неизвестного — он
иногда звонил подряд из всех автоматов. Но поймать все не уда­
валось.
Раз телефонистка сказала: звонят из железнодорожного учи-

92

лища. Это уже адрес! Через пять минут Попова ворвалась в ре­
бячье общежитие. Какой-то парень все еще разговаривал по те­
лефону.
— Кто такой? Почему звоните? Я — следователь прокуратуры.
Парень опешил:
— А почему, собственно, мне не звонить? С каких пор проку­
ратура...
— Да вы знаете, что творите? Вы же семью целую в гроб кла­
дете.
— Какую семью? Какой гроб? Познакомились мы
с особой
одной. Нельзя сказать, чтобы уж очень строгих нравов. Машенькой
зовут. Вот и звоним по очереди.
Да, это была месть давней знакомой Л. В свое время романа
у них не получилось. Л. женился на другой. И вот через много
лет тонко рассчитанная, изощренная месть. Это по ее наущению
изводят разные люди, иногда случайные, семью Л.
Разумеется, Машенька категорически все отрицала. Знать она
ничего не знает. А кто кому звонит — ее лично не касается.
Л. она давно забыла. Но Попова уже не могла «отстать» от нее.
А как .доказать ее причастность к преступлению? Попова встре­
чается с одним, другим, третьим из тех, кому Машенька поручала
«разыгрывать» Л. И один парень сказал: «Да телефон этой Ма­
шеньки в будке записан».
Да, в телефонной будке за углом крупными буквами было
написано: «Машенька», и телефон квартиры Л.: авось кто от не­
чего делать лишний раз звякнет.
От телефонного звонка можно отпереться. От собственного
почерка не уйти... Последний дикий звонок к Л. прозвучал, когда
Машеньку судили. Звонил ее брат, чтобы создать алиби преступни­
це. Но... было уже поздно, суд не клюнул на эту удочку, и на
три года отправилась Машенька переживать свой старый роман...
С точки зрения криминалистики розыск преступника не пред­
ставлял особенно сложной задачи.. Но мы ведем разговор ведь
о нравственных началах деятельности юриста. Ни служебный долг,
ни круг обязанностей не предписывали Надежде Константиновне
93

Поповой убить месяц на распутывание этого клубка. Профессио­
нализм, однако, не притупил, а обострил сопереживание чужой
беды. И вот это качество является, я думаю, наиболее типичным
для советского юриста.
В другой раз я увидел такое же «перевыполнение нормы» в
действиях тбилисского адвоката Отара Шалвовича Николаишвили.
Казалось бы, он выполнил свой профессиональный долг и тем
более «отработал» гонорар. Его «полномочия» по делу Биджамова, Нохаева и Бидамирчи кончились. Все трое обвинялись в гра­
беже и были осуждены. Дело побывало во всех инстанциях, и
везде приговор был утвержден. И пришел момент, когда осуж­
денные и родственники их сказали адвокату:
— Вы, Отар Шалвович, добросовестно старались помочь и не
виноваты в том, что обстоятельства против нас.
Да, свои обязанности перед подзащитными Отар Шалвович вы­
полнил безукоризненно. Упрекнуть адвоката мог лишь он сам, его
совесть. И некий внутренний голос шептал ему: «Ты, адвокат,
сделал все, что был должен, но все ли, что мог?»
Нет, утвердительно ответить на этот вопрос адвокат не мог.
А значит, не мог отказаться от защиты правого, с его точки зре­
ния, следовательно, не безнадежного дела. Он был уверен, что
лишь стечение обстоятельств, поверхностность следствия, торопли­
вость судей — что угодно, но только не вина в преступлении —
привели троих за решетку.
После того как был вынесен приговор, адвокат пошел по всем
юридическим инстанциям. Жаловался, убеждал, доказывал. Дело
несколько раз путешествовало в вышестоящие суды, однако воз­
вращалось оттуда с резолюцией: «Оснований для Отмены приго­
вора нет». Кажется, все исчерпано. Николаишвили, однако, не мог
успокоиться. Значит, убежденный в невиновности своих подзащит­
ных, он не сумел убедить в этом других. Значит, какие-то обстоя­
тельства дела ускользнули от следствия и суда. Значит, нужно
продолжать битву за истину.
Снова и снова адвокат восстанавливает в памяти то, что про­
изошло в Тбилиси много лет назад. Продумывает разные варианты

94

преступления. Нет, те трое не могли этого сделать. Однако вообра­
жение и догадки к делу не подошьешь. Нужны факты, объектив­
ные доказательства, чтобы не осталось домыслов, чтобы на судей­
ский стол легли убедительные документы, улики, опровержения.
Так как же все было? 10 апреля в 23 часа в темном овраге
группа преступников напала на Григория Галустовича Е. и его
спутницу Тину Георгиевну. Бандиты отобрали у них часы и деньги.
Потерпевшие бросились в милицию.
— Может быть, нападавшие имеют какие-нибудь особые при­
меты? — спросил инспектор.
— Мы ничего вроде бы не заметили. Небольшого роста все.
Волосы у всех длинные. Чернявые такие.
— Вы, наверное, знаете про группу парней из нашего райо­
на — тех, о которых и в нашем местном «Крокодиле» писали,
и общественность которых прорабатывала не раз? Да и портреты
были на витрине «Не проходите мимо». Может, они? — задал
наводящий вопрос милиционер.
Нет коварнее подобного «вопроса-ответа». Человек, только что
обиженный, разгоряченный, не всегда способен трезво анализи­
ровать обстановку. Ему многое кажется. И порой не его вина, если
желаемое он выдает за действительное.
— А ведь верно, — оглянувшись на женщину, неуверенно про­
молвил ее спутник. — Мы видели как-то этих длинноволосых.
Ну да, это они и были, — уже убежденно говорил он.
— Да, как будто похожи, — неуверенно
подтвердила спут­
ница.
— Тогда все в порядке. Идите домой. Найдем грабителей, —
успокоил их сотрудник угрозыска.
Утром оперуполномоченный
Орджоникидзевского
районного
отделения милиции «пронизывающим» взором окинул стоявших
перед ним молодых людей — Бидамирчи, Нохаева и Биджамова
и грозно спросил:
— Где были вчера вечером? Где часы? Деньги?
— Какие часы? Какие деньги? — удивленно разводили руками
молодые люди. — Вечером мы...
93

— Нам все известно. Лучше выложить правду. Придется вас
задержать.
Опешивших юношей повели в камеру...
Один видный наш юрист назвал следователя человеком, ко­
торый должен во всем сомневаться. В этом, как говорят, что-то
есть. Всякое, пусть микроскопическое, сомнение в виновности че­
ловека, на которого пало подозрение, должно быть рассеяно до
конца. Только после этого можно двигаться по следу дальше. Увы,
встречаются детективы, которые горят желанием побыстрее отра­
портовать, что-де преступление раскрыто. И вот первое, непрове­
ренное и ничем не подкрепленное предположение становится сна­
чала версией, а потом выдается за достоверность. Такой детектив
уже не желает слушать подозреваемых, вникнуть в материалы де­
ла, проверить каждую неясность, развеять каждое сомнение. Лишь
бы отчитаться. И в дурном порыве служебного рвения забывает
он, что перед ним человеческие судьбы.
Трое были уверены, что все быстро образуется — максимум
через несколько часов, ну через день-два, недоразумение разъяс­
нится, и перед ними извинятся. Увы, дни шли за днями, а недора­
зумение лишь усугублялось. Допустив раз ошибку, следствие по­
шло по ложному пути и никак не хотело сворачивать с него даже
под натиском фактов.
Дело это побывало, как я уже говорил, во многих инстанциях.
И всем оно казалось бесспорным. А между тем ошибку исправить
было не так уж трудно. Вот одна из многих нелепостей, которые
были нагорожены в деле и которую устранить было совсем не
сложно.
Согласитесь, зю похоже на злую шутку: истинный преступник,
один из обвиняемых и свидетель носили одинаковую фамилию —
Биджамов. Причем свидетель и обвиняемый были в дальнем род­
стве.
И вот Биджамов-свидетель
уже не инспектору
милиции, а
следователю говорил, что некто Рабанов ему предлагал купить
часы. Вместе с Рабановым были Асатуров и Биджамов (третий
однофамилец).
96

— Кто вы говорите? Биджамов?
— Да, Биджамов)
— Подпишите свои показания.
Ниточка, ведущая к раскрытию
«преступления», казалось, в
руках следователя — свидетель совершенно определенно назвал
фамилию Биджамова и собственноручной подписью скрепил по>
казания. И напрасно обвиняемый доказывал свое алиби — ему уже
не хотели верить. Нетрудно было понять, что Биджамов Николай
(обвиняемый) и Биджамов Сагил (истинный преступник) — разные
лица. Что невиновного судят, а виновный на свободе. Всего не­
сколько минут потребовалось бы, чтобы установить этот факт.
Однако на это ушли годы.
Да, не один год продолжал защиту адвокат. Сказать, что это
было нелегко, значит ничего не сказать. Без преувеличения, он со­
вершил гражданский подвиг. Изо дня в день бился он за истину,
за судьбы людей, страдающих из-за нелепого стечения обстоя­
тельств.
У защитника кончились официальные полномочия. Когда Отар
Шалвович пришел в прокуратуру республики и потребовал вновь
вернуться к делу, ему отказали.
— Дайте мне материалы. Я докажу, что произошла ошибка.
Допустим, обвиняемые не опровергли свою вину. Но и вина-то их
тоже не подтверждена. Показания потерпевших могут быть при­
страстны. Давайте еще раз допросим свидетелей. Устроим очные
ставки...
Так, горячась и волнуясь, говорил адвокат. А ему отвечали:
— Дело закрыто. Обжалованию не подлежит. Ваши полномочия
истекли.
Не стану перечислять все инстанции, куда обращался защитник
по второму, третьему, четвертому разу. Последнее свое письмо
он адресовал депутатам Верховного Совета Грузинской республи­
ки, собравшимся на очередную сессию. Адвокат просил и требо­
вал одного — еще раз вернуться к делу, внимательно прочесть
показания свидетелей, изучить доказательства.
В соответствии с Конституцией Грузинской республики Верхов7

Ю, Феофанов

97

ный Совет поручил своей Постоянной комиссии социалистической
законности изучить дело. И стоило беспристрастным и вниматель­
ным людям прочесть материалы, как стало ясно, что концы с кон­
цами у обвинения не сходятся. Значит, и приговор основывается
на домыслах.
Да, приговор, который вызывает сомнения, должен быть пере­
смотрен. Но надо иметь в виду одно обстоятельство — прошло
много времени. Теперь чрезвычайно трудно воссоздать картину
преступления, а тем более найти истинных преступников. Но адво­
кат добивается проведения нового следствия. Он обратился к сле­
дователю Орджоникидзевского района Тбилиси Андро Датуашвили. Отар Шалвович сумел зажечь его, убедил взять на себя рас­
следование давнего преступления. И опять-таки Андро мог бы
формально
отнестись к поручению. Мог бы? Нет, я неточные
выбрал слова. Не мог, именно не мог советский юрист остаться
равнодушным к тому, что преступники гуляют на свободе, что они
стали причиной осуждения невиновных.
В прокуратуре успели уже отлично узнать молодого следова­
теля Андро Датуашвили: он скрупулезно изучит каждый документ,
каждое слово протоколов допросов, разрешит все сомнения, преж­
де чем сделает вывод.
Первое, что бросилось в глаза юристу, — это загадочное исчез­
новение одного из преступников. Оказывается, их было четверо —■
осуждены же трое. У суда это обстоятельство почему-то не вы­
звало удивления. Оказывается, милиция собиралась было искать
четвертого, а потом о нем «забыла».
Штрих за штрихом возникла новая картина происшествия в
овраге. Следователь вновь допрашивает всех, кто в качестве обви­
няемых или свидетелей проходил по делу. И выясняются странные
вещи: осужденные ныне люди ведут себя спокойно, а те, кто
был свидетелем, паникуют: один уехал из города, второй пере­
шел жить к приятелю. В чем дело? Впрочем, почему бы людям
и не уезжать к приятелям?
Странности поведения людей, как известно, еще не доказа­
тельство их вины. Одну версию уже построили на таких шатких

98

основаниях. Было бы очень долго рассказывать о допросах, очных
ставках, опознаниях и даже «душеспасительных» беседах. Да, были
и такие.
Андро вызвал Рабанова. Того самого, который после ограбле­
ния предлагал свидетелю купить часы. Следователю известно, что
Рабанов — преступник. Но доказательств вины его еще нет.
— Вы отрицаете свою вину, — говорит он этому мрачному
человеку. — Я вас понимаю, Рабанов, вы трусите.
Рабанов молчит. Следователь не грозит, не требует призна­
ний. Он ставит человека в ту ужасную ситуацию, в которой ока­
зался невиновный. И совесть даже у преступника просыпается.
Теперь уже вместе с Рабановым и его еще не сознавшимися
соучастниками они едут на место преступления. Сознаются и дру­
гой, и третий, и четвертый.
— Да, ограбили тогда мы...
Четырех осудили. Троих, невиновных, выпустили на свободу.
Справедливость, пусть с серьезным запозданием, восторжествова­
ла. Без официальных полномочий, по велению совести советский
юрист выполнил свой долг. Долг совести. А здесь срок полномо­
чий не кончается никогда.
Кому-то из великих актеров принадлежат слова:
«Искусство
начинается там, где начинается чуть-чуть». Это значит, что ты
должен сделать все, что можешь, и еще немного, и тогда от
ремесла шагнешь в искусство. Мне думается, эта норма деятель­
ности относится и к слугам закона. Они обязаны следовать норме
права, они не могут выходить за ее рамки. Но в этих рамках луч­
шие из наших юристов твердо, мужественно, отдавая всего себя,
бьются за истину, за справедливость, за человека.

ГРАЖДАНСКОЕ ДЕЛО

Спартанцу, очевидно, так же
трудно заснуть на перине, как
изнеженному человеку на жест­
ком ложе.
В сущности,
смысл
того, что мы называем удобством,
больше в привычке, чем в реаль­
ной выгоде,
которую получает
наше тело.
То же самое
и в житейских
конфликтах, в повседневных, как
говорят, спорах.
Принято
счи­
тать, что, например, выигранная
тяжба
приносит,
кроме мате­
риальных выгод,
также и нрав­
ственное удовлетворение. Таковаде природа всякого спора: спорят-то, чтобы отстоять свою по­
зицию.
Жизнь, однако,
парадоксаль­
на. В прихожих Правосудия я ча­
сто встречал
истцов,
добивав­
шихся победы и остававшихся у
разбитого корыта. На процессах
слушал, как делятся метры ков­
ров на душу наследника, а потом
видел обладателей этих метров в
полном отчаянии. Читал решения
судебных коллегий,
в
которых
подсчитывались сантиметры жи­
лой площади, заменившие чело­
веческое счастье.
Гражданские споры
законо­
мерны, ибо крышу над головой
должен иметь
каждый, своего
никто не желает упустить, а квар100

тирный вопрос при всем гигантском размахе жилищного строи­
тельства стоит еще достаточно остро. Но вот только ли имущест­
венный характер носят подобного рода споры? Только ли квадрат­
ные метры делятся? «Стороны» ведь часто не замечают того, что
разменивают на жалкие гроши собственное достоинство и мораль­
ные принципы.
Избежать споров по гражданским делам, видимо, пока еще
нельзя. И, размышляя в судебных залах по поводу этих споров,
беседуя со «сторонами», я вовсе не искал рецептов того, как бы
эти самые споры ликвидировать вообще и решать все по той пат­
риархальной поговорке — «сели рядком, да рассудили ладком».
Хорошо бы, конечно, но, прямо скажем, нереально. Но разве не­
реально, чтобы люди всегда оставались людьми? Чтобы спорные
холодильники и «Волги» не заслоняли звезды? Чтобы с законным
интересом соседствовало собственное достоинство?
Мне кажется, реально. И это мое убеждение подтверждают не­
которые встречи на процессах по гражданским делам. Одна из
них произошла на шахте имени «Комсомольской правды» в Ро­
стовской области.
Приехал я в поселок имени Артема в самый разгар конфликта.
Все говорили о нем, давали оценки происходящему, гадали о том,
как было бы, если бы...
— Драма местного значения, — так шахтный парторг Виктор
Иванович Ковалев назвал то, что произошло в поселке, и доба­
вил: — Не стоило ехать, ничего интересного не узнаете. Суд даже
начаться не успел...
Потом я со многими в поселке говорил о нашумевшей истории,
которую тут называли квартирной. Кажется, все предельно просто
в ней, буднично и неинтересно. Но в то же время история эта
при всей кажущейся1 никчемности несет, так сказать, и большую
нравственную нагрузку. Не случайно люди, едва я заговорил о
споре Бориса Петровича Злобина и Виктора Сергеевича Гриненко,
как один, отвечали:
— Спор нас не касается. А вот что бригадир наш парень стоя­
щий — это факт...
101

Но в кармане у меня было письмо, где действительно изла­
гается лишь квартирный спор. Так что замечание насчет «стояще­
го парня» несколько путало карты. На шахту меня привели не
комплименты в адрес Виктора Сергеевича Гриненко, руководителя
бригады коммунистического труда, депутата
районного
Совета,
коммуниста, а, наоборот, довольно грязные обвинения. Обвинения
в использовании своей славы и авторитета в корыстных целях, в
сутяжничестве, бездушии. Вкупе с Гриненко обвинялось шахтное
начальство, работники райкома партии и горисполкома. Они, как
явствовало из заявления, потворствовали самым дурным наклон­
ностям знатного бригадира и совершенно незаконно дали ему
квартиру, обидев многодетную семью.
А разгорелся весь сыр-бор вот из-за чего.
Жили и работали в поселке два человека — Борис Петрович
Злобин и Виктор Сергеевич Гриненко, оба примерно одних лет,
одной квалификации, одного воспитания, одного мировоззрения.
Борис Петрович ушел на пенсию из-за профессионального забо­
левания. Виктор Сергеевич продолжал работать,
У Злобина жена и пятеро детей. У Гриненко жена и трое детей.
Злобины жили тесно — в одной комнате. Гриненко — чуть по­
лучше: у них тоже комната, только чуть побольше. Той и другой
семье были обещаны квартиры. Разумеется, в первую очередь
Злобиным, ибо жилищные условия у них были хуже. И вдруг...
Ордер на квартиру оказывается в руках Гриненко. Именно ему ру­
ководство шахты и общественность
решили в первую очередь
улучшить жилищные условия.
Гриненко с семьей занимает квартиру, перевозит туда пару
чемоданов. Но тут жена Злобина, «доведенная до отчаяния», раз­
бивает стекло, с ребенком влезает через окно в гриненковскую
квартиру и занимает обещанную якобы ей площадь. На стороне
бригадира формальное право на квартиру — ордер; на стороне
многодетной семьи право моральное — справедливость.
Так, по крайней мере, представлялась мне эта история до при­
езда на шахту. Так она выглядела и в действительности, только...
с небольшими коррективами.
102

Злобины действительно нуждались в улучшении жилищных усло­
вий. Им обещали. И... трижды предлагали отдельные благоустроен­
ные квартиры. Однако ни одна их не удовлетворяла. Наконец Зло­
бины заявили, что уезжают в совхоз — на здоровый воздух.
Шахтком обещал отделать им домик в селе, помочь, всем, чем
только можно. Так обстояло с этой семьей.
Семье Гриненко тоже много раз обещали квартиру. И... Ни ра­
зу не предлагали.
— Знаем, Виктор, — не раз говорили знатному бригадиру, гор­
дости шахты, — твою нужду. Заслужил, кто ж спорит. Но, пони­
маешь... и следовали доводы: то специалист с семьей приехал,
то у кого-то еще один ребенок появился — мало ли убедитель­
ных доводов дает жизнь.
И Виктор Сергеевич понимал, что есть более нуждающиеся.
И он не претендовал ни на одну из трех злобинских квартир, не
претендовал и на эту. Она освободилась неожиданно — экономист,
владевший квартирой, уехал на работу в другой город, а Злобины
собирались, как мы уже говорили, переезжать в совхоз. Обще­
ственные организации и администрация и решили тогда отдать
квартиру лучшему шахтеру.
Узнав об этом, Злобины, которые уже почти переехали в сов­
хоз, вдруг решили остаться в поселке и стали бороться именно
за эти, и только эти, квадратные метры. В занятую чужой семьей
квартиру вламывается через окно разъяренная женщина и в виде
«заявочного столба» бросает там полуторагодовалого ребенка. По­
том несется за вещами. «Бездушный» Гриненко полдня нянчит ма­
лыша, безуспешно пытается выяснить, что все это означает, но в
ответ слышит только потоки брани.
Как видите, ситуация несколько иная, чем это представляется
поначалу. И формальное право — ордер, и право моральное —
справедливость были на стороне Гриненко. Тем не менее в спор­
ной квартире сейчас спокойно живут Злобины.
Суд, который рассматривал иск шахты «Комсомольская правда»
к Злобину, собственно, успел лишь открыться.
Попросил слова
истец — Гриненко.
103

— Может быть, товарищи судьи, — сказал он, — вы не будете
начинать заседание. Может быть, мы это дело- миром решим, по­
любовно, как говорят.
— Но Злобины не согласны...
— Зато я согласный. Считайте, товарищи судьи, что процесс
проиграл я. Вот тебе, Борис, ордер и ключи. Живи. Вещи я уже
перевез на старую квартиру, спасибо, занять не успели.
— Но вы имеете полное право на спорную площадь, — не
выдержал председатель жилуправления.
— Право? Ну так я от права своего отказываюсь.
— Вам что же, квартира не нужна?
— Еще как нужна! А детям Злобина нужнее. Что ж, я, ком­
мунист, руководитель бригады коммунистического труда, с ними
судиться стану? Нет уж, считайте дело закрытым...
— Правильно, парень, — нарушая строгий этикет заседания,
сказал народный заседатель, пожилой шахтер. — Очень правиль­
но. По совести...
Так «проиграл» квартирный процесс Виктор Гриненко, и так он
выиграл нечто значительно большее — уважение людей. Квар­
тира придет. «Выиграй» он тяжбу в суде — потерялось бы что-то,
что никогда не удастся вернуть.
Вообще-то, такой исход спора по гражданскому иску не назо­
вешь типичным. Чаще бывает все по-иному. Самое низкое, стыд­
ное, неприличное выплескивается перед судьями. «Стороны» слов­
но забывают обо всем, что прямо не касается предмета иска.

Мне кажется, что ценность полученных по суду материальных
благ во многих случаях никак не покрывает того нравственного
ущерба, который приносит победа. Разумеется, речь идет не о за­
взятых склочниках, не о пораженных бациллой стяжательства соб­
ственниках. Я говорю не о моральном исключении, а о нормаль­
ной жизни людей.
В суде я познакомился с семьей, которая сложилась не просто,
окрепла во взаимных уступках, оставила, кажется, позади все не­
взгоды. А потом вдруг рассыпалась из-за тех «принципов», ко-

104

торые в ослеплении кажутся незыблемыми, а потом, когда все
вновь уляжется, заставляют краснеть от воспоминаний.
Семья эта сложилась так. Погиб летчик, оставив жену и ма­
ленькую дочь. Друг погибшего, человек холостой, принял горя­
чее участие в горе этой женщины, а через некоторое время же­
нился на ней. Девочка видела в отчиме отца, он как о дочери за­
ботился о девочке. Так прошло много лет. Девочка получила обра­
зование, стала работать. Она узнала историю своей семьи и тем
более была благодарна человеку, все эти годы державшему себя
безупречно. В свою очередь, отчим радовался успехам приемной
дочери, всячески помогал ей укрепиться в жизни.
Потом жена этого человека, мать девушки, умерла. Вскоре де­
вушка вышла замуж. Пожилой уже человек, оставшийся одиноким,
тоже решил соединить свою судьбу с другой женщиной. Ну что ж
тут такого, кажется. Все взрослые люди, взаимные обязательства
выполнены. Жить да жить. Об этом, кстати говоря, свидетельство­
вало письмо, которое было зачитано на процессе. Вот оно.
«Папочка, дорогой, здравствуй! Получили твою открытку с но­
вогодними поздравлениями. Спасибо тебе за добрые пожелания.
Мы живем по-прежнему хорошо. Вся жизнь посвящена Васяте.
Он очень подрос, бегает, только пятки сверкают. . Всюду лезет,
все хватает.
Папочка, получила я перед Новым годом твое письмо, полное
упреков. Мне не хотелось бы начинать с тобой дискуссию в пись­
ме, но хочу все-таки сказать, что обвинения твои не считаю спра­
ведливыми. Твоя главная обида в том, что я ничего не пишу о
твоей жене Ирине, А что я, по-твоему, должна писать после на­
шей с ней последней встречи? Ты пишешь, что Ирина передавала
мне привет и что она все забыла. Так вот я убеждена: если бы
она хотела поддержать со мной пусть хотя бы дружеские отно­
шения, она нашла бы возможность мне это показать...
Ты можешь думать все, что хочешь, но жизнь, слава богу, еще
не кончается, и ты будешь иметь возможность убедиться в том,
что я, как прежде, привязана к тебе независимо от наших новых
взаимоотношений, благодарна за все доброе, что ты сделал для

105

меня, за все, что пережито вместе, одним словом, за 30 лет со­
вместно прожитой жизни. Ты для меня часть моего существования,
и, как бы ни сложились наши отношения в будущем, я всегда
буду помнить и любить тебя. Больше полугода между нами нет
регулярной переписки, но я не чувствую отчуждения. Я знаю, что
это под влиянием обстоятельств, и надеюсь, чУо временно.
Целую тебя и крепко обнимаю. Твоя дочь Светлана».
Между прочим, все, слушавшие это дело (оно касалось раз­
дела имущества, в частности, дачи), после того как было зачитано
это письмо, полагали: очевидно, найдена та нравственная основа,
на которой порядочные люди разрешают самые острые ситуа­
ции, — что бы ни случилось, один человек не может забыть того
блага, которое получил от другого, в данном случае падчерица
от отчима. Разойдемся красиво, словно говорило письмо, чего в
жизни не бывает, но люди должны оставаться людьми.
...Процесс, однако, идет своим чередом. И зачитывается новый
документ, датированный двумя месяцами позже, чем было напи­
сано цитированное письмо.
«Прошу первичную партийную организацию оказать помощь в
решении некоторых вопросов, возникших между мной и моим от­
чимом. Прежде чем перейти к сути дела, я хотела бы коротко
изложить историю своих с ним взаимоотношений.
После гибели моего отца моя мать вторично вышла замуж.
Начиная с этого времени я постоянно жила в семье отчима. По­
том мама умерла, отчим женился вторично. С этого времени на­
чало меняться его отношение ко мне...
Приехав в отпуск летом, я узнала, что отчим продал подарен­
ную мне мамой шубу из каракульчи стоимостью в пятьсот рублей.
Поскольку отношения между мной и отчимом продолжали в то
время оставаться хорошими, я молча перенесла эту обиду. Те­
перь я обнаружила, что мебель, которой я пользовалась на про­
тяжении многих лет, а именно: деревянная кровать, раскладной
диван и т. д., была вынесена и заменена старой, обветшавшей ме­
белью. Я не придала всему этому особого значения и ничего не
сказала отчиму, но теперь вижу, что все это очень показательно.

106

Кроме этого, после смерти мамы я не получила ни одной нитки из
ее личных вещей. Все эти вещи и некоторые предметы домашнего
обихода были распроданы также без моего ведома, хотя, я ду­
маю, что имею право на какую-то часть этих вещей.
В сложившихся условиях, когда наши отношения с отчимом по
его вине окончательно расстроились, когда он пытается востре­
бовать назад сделанный мне свадебный подарок и когда все мои
попытки добиться удовлетворения моих обоснованных прав были
им отвергнуты, я решила обратиться в партийную организацию,
чтобы просить помощи. Я прошу воздействовать на отчима с тем,
чтобы он... и т. д.»
Потом было зачитано еще много документов, выслушаны пока­
зания истицы и ответчика, свидетелей о том, кому что принадле­
жит и кто сколько кому должен. Не в решении суда суть.
Я встретился и с отчимом, и с падчерицей. И, право же, убе­
дился в справедливости того утверждения, что золото никогда не
упустит случая обнаружить свою глупость. Он — заслуженный
человек, она — всем обеспеченная,
интересно живущая жен­
щина. Но, бог ты мой, чего только они друг о друге не нагово­
рили! И ведь если бы еще речь шла о куске хлеба, которого ктото рискует лишиться, если не выиграет тяжбу. Нет, о тряпках шел
спор, которые в общем-то ни одной из сторон и не нужны. И от­
лично понимают стороны всю унижающую никчемность спора.
Уступить? Ну нет, тут дело в «принципе». А «принцип» выеденного
яйца не стоит. Совершеннейший пустяк возведен в принцип, и ни­
кто не поднимется до того, чтобы его переступить.
Когда сталкиваешься с такими историями, невольно задумы­
ваешься: как действительно недалеко великое от смешного, точ­
нее — от нелепого, уродливого, нечистого. Мне не хочется даже
для контраста сравнив'ать эту мышиную возню с тем поистине вы­
соким, благородным, чистым, что каждодневно совершают- самые
обычные люди у станка и в поле, в лаборатории и на воскресни­
ке, в домовом комитете и государственном учреждении. И, вполне
уважая законные права каждой «стороны», я не рискну сказать:
— Знаете что, откажитесь
от вашей
доли
имущества или
107

плюньте на собственный интерес, дабы нравственно усовершен­
ствоваться.
Нет, нет, просто я хотел бы посоветовать такую вещь. Попро­
буйте спокойно, трезво взвесить на весах собственной совести все
выгоды и невыгоды вашей победы. И, кто знает, не предпочтут
ли хотя бы некоторые из «сторон» поражение?
Чем богаче мы становимся, тем больше приобретаем мы вкус
к хорошим вещам. И одновременно мы освобождаемся от куль­
та вещей, от их власти. Ибо богаче мы становимся не только
материально, но и духовно. Ибо наша философия, образ жизни,
наши взаимоотношения воспитывают собственника моральных цен­
ностей, а не всяческого «барахла», как сами мы презрительно на­
зываем то, чему поклоняется мещанство. Это общая тенденция.
Но где-то, в каких-то случаях словно происходит осечка, и весь
здоровый нравственный заряд не срабатывает, остается в казен­
нике духовного оружия.
Мне думается, что довольно часто выигранный
гражданский
спор, принося материальные плоды, уносит нечто неизмеримо цен­
ное. Спросите, однако, у любого советчика-доброхота: «А может,
плюнуть на все, отказаться?» — «Ты что, — последует тотчас
ответ, — не в своем уме?» Да, непривычное раздражает...
«Ни слез о потере, ни слез ревности вытереть нельзя и не
должно, — писал А. И. Герцен, — ...можно и должно достигнуть,
чтоб они лились человечески... и чтоб в них равно не было ни
монашеского яда, ни дикости зверя, ни вопля уязвленного соб­
ственника». Чтобы лились по-человечески! Как это точно и на­
сколько это всеобъемлюще!
Да, неурядицы, конфликты, ссоры, слезы, трагедии будут, оче­
видно, жить столь же долго, сколько будет отпущено времени че­
ловеческим страстям, то есть самому человеку. И весь вопрос не
в том, чтобы избавиться от конфликтов и трагедий, а в том, каким
образом выходить из каждой пустячной ссоры или трагедийной си­
туации...
Шел обычный бракоразводный процесс. Его звали Петром, ее
Ниной. Присутствовал в зале суда и тот, кого обычно называют

108

«третьим лишним». Начался суд. Она плакала. Он, горячась, на­
стаивал на разводе. «Третий лишний» — Афанасий нервно курил
перед зданием суда: он вышел, когда судья объявил о начале
слушания дела.
Нет, то не был банальный треугольник, хотя внешне все выгля­
дело по классическому образцу. Они когда-то дружили все трое.
Потом Афанасий уехал надолго с геологической партией, и у Ни­
ны долго были глаза красными -=• она любила Афанасия. Время,
однако, брало своё, образ Афанасия забывался, Петр был рядом,
внимательный, влюбленный. И она не устояла. Скоро родилась
дочка.
А потом вернулся Афанасий. Он ни в чем не упрекнул, вроде
бы и не обиделся. Она не бросилась ему на шею и не заявила
Петру, что он разбил ее счастье. Все оставалось по-прежнему.
Только/ сам Петр понял, что ничего прежнего нет и не будет.
И он подал на развод. В иске в то время ему отказали. Еще и
еще суды — безрезультатно. И все-таки он, любящий, добился то­
го, что любимая смогла соединить свою судьбу с другим, с его
другом.
Это не выдумка. Это факт. Мне лишь не хочется называть
фамилии действующих лиц этой драмы. И, когда1 Петр выходил в
последний раз из зала суда (все уже успели узнать романтическую
историю), женщины провожали его восхищенными взглядами: вот
это мужчина!
Не станем лицемерить — в бракоразводных делах, при разде­
лах имущества и в других подобных спорах благородство не яв­
ляется типичным. Для подобных ситуаций нашего б,ытия более
характерными являются другие качества человеческой
натуры.
Но столкнешься с конфликтом, о котором я только что рассказал,
и убеждаешься: для характера человека все же типично другое —
самопожертвование, нравственная чистота, человечность страстей.

ДЕВУШКА

ИЗ

«ЮВЕЛИРТОРГА»

Представьте
себя на месте
юной девушки в ювелирном ма­
газине. Сколько же здесь соб­
лазнов!
— Ах вот эти бусы так бы
пошли к моей новой кофточке...
— Что за прелесть этот си­
ненький кулончик...
— С ума сойти можно, какой
перстенек...
Женщина — всегда женщина.
Даже самая красивая хочет чтонибудь добавить к своим совер­
шенствам. И не стоит осуждать
юное создание за такое желание,
не надо упрекать в легкомыслии.
Все это понятно и естественно.
Столь же естественное чув­
ство владело Людмилой,
когда
она не просто зашла в ювелир­
ный магазин, а стала за его при­
лавок.
Молодая продавщица видела,
как
покупательницы примеряют
дорогие бусы, и ей очень хоте­
лось очутиться на их месте. Ког­
да никого не было, она и сама
прикидывала
на себе какое-ни­
будь ожерелье и горделиво про­
ходила перед зеркалом. Как бы
хорошо появиться в таком виде
в клубе, девчата бы завидова­
ли — умереть можно!
Однажды
невинное занятие
завело ее чуть дальше дозволен-

110

ного. Перед закрытием магазина она надела бусы и не сняла их.
«Можно ведь завтра положить на место», — успокоила она себя.
Нет, нет, не случилось ничего страшного. Людмила не потеряла
драгоценность, ее никто не ограбил. Утром она положила свер­
кающую змею на место. Никто не заметил ее проделки... кроме
старшей продавщицы, а она промолчала. Но запомнила. Намотала
себе на ус. Ей так было нужно — намотать на ус. У нее на этот
счет были свои далеко идущие планы...
Через некоторое время юная продавщица повторила свою про­
делку. Нет, никогда она не думала присваивать себе чужое. Это
была честная девушка. И все-таки она «попалась». Когда Людмила
направлялась домой, старшая остановила ее:
— Вот молодец, Людмила, со вкусом вещь выбрала. Да и на­
шу коммерцию поддержала. Где ж ты столько денег взяла! Кста­
ти... — и она направилась к Людмилиному прилавку.
— Да я... вы знаете... подождите... я все объясню, — лепетала
пунцовая как маков цвет продавщица.
— Что ты, милая! Что с тобой!
— Видите ли... Я только на вечер...
— Ах вот в чем дело! Не ожидала. Совсем молодая — и уже
кандидат на скамью подсудимых. Идем к директору...
Правда, до кабинета директора они не дошли. Старшая ве­
ликодушно «простила» младшую. Только сказала:
— Всегда со мной советуйся. И слушайся, как мать родную.
А об этом случае давай забудем.
И с этого все началось...
Людмила работала в магазине уже года полтора. После па­
мятного разговора она перестала столь легкомысленно брать с
прилавка украшения перед тем, как идти в театр или на танцы,
хотя теперь могла это делать на «законном основании»: старшая
не только разрешала такие проделки, но даже пыталась поощ­
рять продавщицу. Однако Людмила была тверда, и это не очень
той нравилось. Вообще ей не нравилось, что девушка не ищет
сближения. Держится вежливо, почтительно, но холодно. А стар­
шей очень нужно было наладить более тесные отношения с про-

111

давщицей бриллиантов и золота... Частенько теперь она пускалась
в рассуждения насчет того, что живем один раз, да что все хотят
лучше устроиться, да что попользоваться государственным не та­
кой уж и грех.
Как-то Людмила обнаружила, что в их секции образовалась
маленькая недостача — рублей девять. Девушки вновь и вновь все
проверили — концы с концами не сходились.
— Давайте покроем недостачу, и все будет в порядке. Пустя­
ки же1 — предложила одна из продавщиц.
— Нет, надо сообщить заведующей, — настаивала Людмила.
— Да она же скажет, чтобы сами рассчитывались.
— Все-таки... — Людмила хорошо помнила урок и хотела быть
честной во всем, в каждой мелочи. — Мы, девчата, в особой обла­
сти работаем. Тут нельзя малым поступиться. Коготок увязнет...
Людмила пришла к заведующей
секцией (к тому времени
«добренькую» старшую продавщицу уже повысили в должности)
и рассказала о недостаче. Та встретила сообщение холодно.
— Знаю, — ответила она. — И директор знает. Недостачу при­
дется покрыть вам самим, иначе неприятностей не оберешься.
Да и платить пустяки.
— Но откуда она взялась, эта недостача?
— Видите ли, в торговле всегда так будет. Из своей зарплаты,
конечно, всех дыр не закроешь. Но мы знаем верные способы...
Вот ты меня сторонишься, а зря. Сколько вы там недосчитали?
Девять рублей? На вот, — и протянула деньги.
— Нет, зачем же, — ответила испуганно Людмила, — мы сами...
Четыре продавщицы — они были «солидарно материально от­
ветственные» — сложились и внесли деньги. А через некоторое
время вновь обнаружилась недостача.
— Раз сами не можем вывести все на чистую воду, надо за­
явить в милицию, — говорила Людмила.
Когда обнаружилась очередная небольшая недостача, девушка
пошла на Петровку, 38. Там ее выслушали, обещали все про­
верить. И вскоре в магазине обнаружили недостачу товаров на
десять тысяч рублей!

112

Нет нужды рассказывать, как велось расследование этого дела.
Но вскоре заведующая секцией и еще несколько человек были
уличены в хищении социалистической собственности.
Естественно, Людмила Богатырева была маленьким героем дня.
Ей жали руки, говорили «спасибо», кажется, хотели даже благо­
дарность объявить. А через некоторое время... уволили с форму­
лировкой «из-за недоверия».
Людмила была в отчаянии. Она ходила по всем торговым ин­
станциям, за нее хлопотали работники службы ОБХСС — все было
тщетно. Ей не доверяли и не хотели брать на р.аботу. И тогда-то
ее вдруг пригласил к себе заведующий другой секцией, считав­
шийся работником безупречным.
— Смотрю я на тебя, Людмила, и любуюсь, — сказал он. —
Сильный ты человек; Таких уважают. У меня к тебе деловой раз­
говор...
И «безупречный» заведующий секцией предложил ей дать на
суде такие показания, которые он продиктует. Людмила вспыхнула,
вскочила, направилась к двери.
— Не горячись, кипяток, — заведующий был совершенно спо­
коен. — Тебе и надо-то чуть-чуть от истины отклониться. И бу­
дешь довольна. Ты думаешь, вот этот кулончик, — он подбрасывал
на ладони искрящуюся вещицу, — на зарплату покупают? И за­
меть: я тебе не воровать же предлагаю. Только в суде выступить
как надо. Не согласишься — на себя пеняй...
Людмила молча вышла. Куда идти? Никто же не верит ей, все
отвернулись. А может быть, пойти на уступку, солгать?
Нет, что угодно, только не это. Нравственная закалка, чувство
долга оказались сильнее.
Людмила молчала. Время шло. Приближалось начало процес­
са. Заведующий секцией еще раз пригласил продавщицу к себе,
та молча отвернулась. И тогда арестованные жулики из ювелир­
ного магазина один за другим стали требовать повторных допро­
сов. И ручка следователя вновь забегала по бумаге. «Провалы
в памяти» и «порывы искренности» матерых жуликов удивительно
совпадали. Никто из них не дополнил ничем фактов собственной
8

Ю. Феофанов

113

вины, не прибавил ни одной детали к описанию махинаций своих
коллег. Зато все с редким единодушием говорили о вине Людми­
лы Богатыревой. По словам арестованных воров выходило, что
Людмила была не только активным участником, но чуть ли не
главарем их шайки. И вскоре Людмилу арестовали, судили наравне
с истинными преступниками и дали довольно большой срок тю­
ремного заключения.
После суда Людмила получила анонимное письмо: «Так будет
с каждым, — говорилось в нем, — кто сует свой нос куда не
надо, кто хочет быть героем. А вот помалкивала бы — жила бы
себе тихонько и скромненько, слушалась бы кого следует — жила
бы даже сладенько. Теперь набирайся ума за колючей проволо­
кой. Но и сейчас мы протягиваем тебе руку помощи. Ты должна...»
Людмила разорвала письмо. Она была в отчаянии. Правда, она
не знала, что ее судьбой все время интересовались, что материа­
лы дела внимательно изучают в Прокуратуре РСФСР. Обо всем
этом ей стало известно лишь тогда, когда дело пересмотрел суд
высшей инстанции и Людмила вышла на свободу...
Давайте порассуждаем о том, что же произошло с Людми­
лой, вернее — по этому поводу поразмыслим. В сущности, с ее
точки зрения, она не совершила никакого преступления — она
действительно надела не купленный ею кулон только на один
вечер. Она отнюдь не собиралась присваивать драгоценность. Всем
последующим поведением девушка доказала, что это так, ибо
перед ней открывались действительно «заманчивые» перспективы
легкой жизни, однако она отказалась от них. Так что она совер­
шила проступок, субъективно вполне честный. И мы с вами теперь
это знаем.
Но представьте себе иной поворот событий. Людмила ушла с
кулоном, а в магазин нагрянула ревизия. Нет дорогой вещи. Ее на­
ходят у Людмилы. Кто она объективно? Ответ один — воровка.
Так, и только так, расценит ее действие закон. И не вините его
в формализме, бездушии, холодности. По-иному расценить по­
ступок Людмилы он не может. Попробуй докажи, что, взяв кулон,
ты хотела только покрасоваться и утром положить его на место.
114

Допустим, судьи сочли бы возможным не наказывать Людмилу
или дать ей минимальное наказание — скажем, общественное по­
рицание, сам факт кражи они бы установили.
Но и это еще не худший вариант, потому что можно надеяться,
что умные и опытные люди за судейским столом во всем разбе­
рутся. Ну а если бы старшая продавщица поступила «умнее»? Если
бы она не сразу завела с Людмилой разговор, а подождала бы,
пока та ушла, проследила бы за ней, со своими партнерами при­
шла бы на вечер и тут уличила бы продавщицу в хищении куло­
на? И если бы прожженные жулики поставили девушку перед ди­
леммой: или тюрьма, поскольку преступление вот оно, налицо,
стоит лишь позвать милиционера, или работай с нами? Согласитесь,
из таких тисков трудно вырваться.
Так что переход от невинного проступка к серьезному пре­
ступлению бывает иногда почти незаметен, очень легок. Поэтому
старая и простая истина о том, что согрешивший мысленно уже со­
грешил, должна ох как помниться всеми нами. Конечно, тот же
закон не карает за мысленный грех, для этого должно быть нали­
цо преступное деяние, то есть действие или бездействие, повлек­
шее за собой реальные противозаконные результаты. Но мораль­
ное падение, нравственный кризис всегда предшествуют преступ­
лению. И, как это ни парадоксально, чем меньше отступление от
норм нравственности, тем опаснее, ибо безнаказанность рождает
уверенность, что все позволено, что можно избежать возмездия.
Но в конечном итоге оно приходит. Равно как и справедливость
всегда торжествует, в какую бы сложную передрягу ни попал
человек, если не поступился он главным — своими принципами,
если не отступил от морального долга.

100 ПРОЦЕНТОВ ЗАКОНА

У Роберта
Стивенсона
есть
любопытный
рассказ. Его герой
доктор Джекил изобретает спо­
соб раздвоения личности и испы­
тывает его на себе. Все пороки
своей натуры он отдает двойни­
ку — так
получается
мистер
Хайд, существо злое, необуздан­
ное, мерзкое.
Сам же доктор
остается нормальным человеком
и с достоинствами
своими и
слабостями. Но постепенно поро­
ки его натуры, живущие в дру­
гом человеке безнаказанно (ибо,
совершив преступление, двойник
тут же преображается в добро­
порядочного джентльмена),
бе­
рут верх над натурой самого
доктора. Он не может противить­
ся злу, оно одолевает его, и
доктор гибнет в личине мистера
Хайда.
Рассказ,
как вы понимаете,
фантастический. Но со смыслом.
И смысл его имеет отношение к
такому сложному институту, как
Закон. Жизнь Закона в обществе
сложна. Имея силу, он не всегда
обнажает меч; суровый, он иног­
да должен
быть
снисходитель­
ным; равный для всех, он, одна­
ко, карает, учитывая личность
правонарушителя. У него может
быть много противоречивых ка­
честв, но при одном условии —
116

он должен выполняться всеми, всегда и на все сто процентов.
Закон нельзя исполнять выборочно, и сам он не может размени­
ваться на обязательное и необязательное. Раздвоение его «лич­
ности» пагубно и ведет, с одной стороны, к безнаказанности, с дру­
гой — к произволу...
Мысли, здесь изложенные, были высказаны прокурором Мос­
ковской
области
Сергеем
Ивановичем
Гусевым
(сейчас
он
заместитель Генерального прокурора СССР), который поддержи­
вал обвинение на одном процессе.
В совхозе имени Калинина Солнечногорского района Москов­
ской области трое приятелей — Балихин, Дубовик и Грудзис —
похитили на току пять мешков «мучки» (вид корма для скота),
продали ее жителю той же деревни Молоканову, а деньги про­
пили. Это стало известно, воры признались,
«мучку»
вернули.
И все-таки их судили. Председательствовала на выездной сессии
районного суда Е. И. Хольнова — председатель Солнечногорского
суда, обвинение поддерживал С. И. Гусев.
Почему «мелкому» делу придали такое значение, разъяснил
в своей речи государственный обвинитель:
— Преступление, какое вы рассматриваете, товарищи
судьи,
особенное, если разобраться. Оно совершено по двум причи­
нам: первая, естественно, это вина подсудимых, а вторая — это
такие порядки в хозяйстве, которые словно бы приглашают: воруй
в открытую, не стесняйся. Есть такое выражение: берут то, что
плохо лежит. Так вот, в совхозе лежит плохо слишком многое.
В этой обстановке таятся корни и причины нравственной порчи.
Я выскажу, может быть, парадоксальную мысль, — продолжал
прокурор, — однако чем хищение подобного рода незначитель­
нее, тем в известном смысле опаснее. В самом деле, представьте
себе, что из совхоза угнали бы комбайн. Или, скажем, увели пле­
менного быка. ЧП! Чрезвычайное происшествие! Тут весь совхоз,
что там совхоз — район бы на ноги подняли. И на активах бы об
этом говорили, и в семьях за чайным столом. Ну а несколько
мешков корма? Кого это волнует? Никого, к сожалению. И в этом
опасность, товарищи судьи. В известном смысле большая опас-

117

ность, чем похищение комбайна. А между тем, воруя «по мело­
чам», растаскивают куда больше ценностей, чем стоит тот же ком­
байн...
Между прочим, данное конкретное воровство могло бы и не
стать предметом судебного разбирательства. Могли бы вообще
не возбудить дело. Могли бы передать в товарищеский суд. И за­
кон бы не заговорил в полный голос. Преступление могло бы
остаться безнаказанным.
Совершенно случайно перед началом процесса прокурор об­
ласти разговорился с директором совхоза. Тот сетовал на решение
суда, который недавно восстановил уволенную работницу.
— Она же лодырь, склочница — и такое решение.
Где же
справедливость?
— А вы соблюли все требования закона? — спросил прокурор.
— А как же! Правда, протокола заседания рабочкома не бы­
ло. Но с председателем я согласовал.
— Стоп, стоп. Но закон требует не согласования с председа­
телем, а решения рабочкома.
— Закон, закон... А у меня коровы не доены...
На другой день прокурор области попросил подготовить ему
материалы о незаконных увольнениях. Быть может, он выступит
еще на одном «рядовом» процессе. Потому что увольнение даже
очень плохого человека без соблюдения всех'«формальностей» —•
это произвол...
Безнаказанность и произвол — пожалуй, это две стороны той
медали, которая висит на одеждах зла, с коим должен быть не­
примирим прокурорский надзор. В сущности, все нарушения со­
циалистической законности сводятся к этим двум категориям: либо
кто-то безнаказанно нарушает закон, либо кто-то присваивает себе
право карать то, что он считает беззаконным, и так, как ему
кажется необходимым. И надо сказать, со вторым явлением бо­
роться бывает сложнее.
Некоторые представляют, что дело прокурора кого-то ловить,
давать санкцию на обыск или арест, выступать в суде. Но роль
его куда шире и сложнее. Потому что ловить, например, и нака118

зывать браконьеров, хулиганов, жуликов несравненно легче, неже­
ли следить за тем, чтобы их ловили и наказывали, соблюдая закон.
А именно в этом смысл благородной государственной миссии про­
курора.
Идут и идут дела в прокуратуру области. Из разных ведомств,
по самым различным поводам. Каждое требует решения. И крите­
рий для этого один: «законно — незаконно». Иных нет. В этом
высшая государственная целесообразность.
Исполком Егорьевского городского Совета отклонил протест
прокурора по поводу прекращения выплаты пенсии гражданке
Проворкиной. Второй уже раз отклонил. В чем дело? С. И. Гусеву
докладывают это дело. Тоже «мелкое» — подумаешь,
пенсия
одной пожилой женщине на фоне грандиозных производственных
дел области, в которой проживает не один миллион людей. Одна­
ко Закон не знает деления жизненных явлений по их масштабу.
Значит, и у прокурорского надзора один принцип — «законно —
незаконно». А пенсия одной женщины или производственный план
огромного комбината — это второй вопрос. «Законно — незакон­
но» — в руках прокурора весы только с двумя чашами.
Прокурор области откладывает более «важные» дела и пишет
протест в исполком областного Совета. Заведующий облсобесом
и один из заместителей председателя против того, чтобы просьбу
Проворкиной удовлетворили — ей ведь тогда придется выплатить
долг за 4,5 года.
— Да, сумма немалая, — говорит в своем заключении проку­
рор области, — но... Закон, товарищи члены исполкома, закон.
Решить иначе вы не вправе.
И решение Мособлисполкома, принятое по представлению про­
курора, гласит — отменить решение Егорьевского горисполкома,
а гражданке Проворкиной выплатить пенсию за все годы.
Да, очень не проста жизнь Закона, как не проста и жизнь
человека в обществе. Вы пришли в магазин или кинотеатр, по­
ехали в санаторий или на рыбалку, у вас родился ребенок или
вы купили телевизор; завод не выполнил план или внедрил рац­
предложение; пошла в небо ракета или состоялся концерт. Мало

119

ли что каждую минуту случается и происходит — и все это регла­
ментируется законами, порождает правоотношения,
приводит в
действие незримые силы статей и параграфов кодексов. И за всем
этим наблюдает «око государства» — прокурор. Он может и обя­
зан опротестовать любое решение — министерства, ведомства, дол­
жностного лица, если оно принято не в точном соответствии с за­
коном.

Однако одна из важнейших задач прокурорского надзора —
это наблюдать за строгим соблюдением законности при разбо­
ре гражданских и
уголовных дел в судах. Ведь нет большей
муки, большего страдания, чем то, которое рождено несправед­
ливостью.
Как утверждали еще древние, человеку свойственно ошибать­
ся. Они при этом, правда, добавляли: «Глупо упорствовать в ошиб­
ках». Но вот это последнее почему-то не входит в сборники антич­
ных афоризмов. Надо полагать, люди не хотели «портить» очень
удобную формулировку, все и вся оправдывающую.

Давайте, как говорил дедушка Крылов, «на себя оборотимся».
Ведь даже в безобидном споре по пустяку какому-нибудь и то
бывает очень трудно сказать честно и прямо: «Не прав». А если
не по пустяку? И если это не оговорка в дискуссии, а ошибка в
жизни? Логично было бы предположить, что чем серьезнее про­
мах, тем скорее его надо признать, чтобы исправить. Увы, натура
часто идет против логики, против здравого смысла, против прямой,
если Х9тите, выгоды, ибо признаться самому себе и людям даже
в самой большой ошибке в конечном итоге всегда
выгоднее.
Таить ее — все равно что «не замечать» больной зуб: рано или
поздно он тебя доконает, и побежишь к доктору.
Обычно судебная ошибка является не плодом злого умысла,
а торопливости, недобросовестности, низкой квалификации, пред­
взятости. Иногда известного давления. Нет, не такого, как это
порой представляют. Вызывает некто, имеющий влияние, судью и
говорит ему:

— Вот что, Иван Иванович, ты будешь слушать дело Сидорова.
120

Надо его, подлеца, упечь годика на три. (Вариант: «Хоть и рыльце
у него в пушку, а все же сажать не стоит».)
— Будет сделано, Петр Петрович, — отвечает Иван
Ивано­
вич. — Ваши указания учтем.
Теперь такое едва ли встретишь. С законом у нас не шутят:
опасно. И все-таки давление существует, только куда более слож­
ное, неосязаемое. О нем хорошо сказал выдающийся
русский
юрист А. Ф. Кони: «Это давление окружающей среды, выражаю­
щееся весьма многообразно, чувствительно и вместе неуловимо,
создающее около судьи в его общественной жизни ту атмосферу,
которая стремится властно повлиять на исход его работы по тому
или другому отдельному делу или ряду дел, Под видом «обще­
ственного мнения» судье указывается иногда лишь на голос «об­
щественной страсти», следовать которому в судебном деле всегда
опасно и нередко недостойно».
Ошибки судей проистекают чаще всего вопреки прямому же­
ланию судить праведно и справедливо. На их решение не могут
не влиять именно голоса «общественной страсти», выражаются ли
они через слезы потерпевших и их близких, или через газетную
кампанию, или через настроение момента.
Словом, на суд давит много обстоятельств. Но многое и про­
тивостоит им. И прежде всего — прокурорский надзор.
Закладывая основы советского законодательства, создавая со­
циалистическое правосудие, В. И. Ленин видел в этом надзоре на­
дежную гарантию справедливости, силу, противостоящую всем и
всяческим местным влиянием. Он писал: «Прокурор имеет право
и обязан делать только одно: следить за установлением действи­
тельно единообразного понимания законности... несмотря ни на
какие местные различия и вопреки каким бы то ни было местным
влияниям».
Эту свою
функцию
повседневно
осуществляет
в масштабе страны вся система прокурорского надзора, начи­
ная от прокурора района
и
кончая Генеральным прокурором
СССР.
Да, любое должностное лицо, любое учреждение в примене­
нии законов, в издании подзаконных актов, при вынесении при-

121

говоров и определений, издании постановлений, приказов, распо­
ряжений не гарантировано от ошибок. Прокурор наделен правом
и обязан любое из них опротестовать, если допущена ошибка,
то есть объявить его противоречащим закону.
Это очень и очень сложная задача — осуществлять надзор.
Потому что самое «простое» судебное дело таит в себе множество
подводных камней, неясных побуждений, чисто психологических
обстоятельств. Мне довелось беседовать с прокурором Краснодар­
ского края по поводу одного уголовного дела. Обвинение там
было во многом построено на показаниях потерпевшей — жен­
щины, которая перед тем потеряла мужа и сына. И прокурор вы­
сказал, с точки зрения юридической, вроде бы недопустимую
вещь:
— Вы представляете, что значит опротестовать решение? Это
значит поставить под сомнение показания совершенно убитой го­
рем женщины. Вновь и вновь вызывать ее к следователю, повто­
рять столь болезненный для нее допрос.
Конечно, коль лишен свободы человек, вина которого доказана
не на все сто процентов, надо приносить протест на приговор,
исправлять ошибку. Но по-человечески можно понять и ту жен­
щину, и прокурора края.
Так что это на первый взгляд очень просто: подписал бума­
гу — ис плеч долой. В правосудии легких и простых вещей не
бывает.
Дальновидность ленинской мысли о том, что в прокуратуре
подчинение должно строиться только по вертикали, в этих слу­
чаях дает себя знать. Ибо если даже на месте поддались голосу
«общественной страсти», центральные
прокурорские
инстанции
всегда поправят дело. (Надо сказать, что судебные надзорные
инстанции тоже поправляют суды, но сейчас речь о прокурорском
надзоре.)
В свое время Президиум Верховного Совета СССР принял Указ
об усилении ответственности за хулиганство. Хулиганы поутихли.
Однако в почте Прокуратуры СССР появились письма, которые за­
ставляли тревожиться. В них шла речь о фактах нарушения за122

ионности со стороны работников милиции и народных дружин­
ников, о превышении ими власти. Почти по каждому такому слу­
чаю следовали протесты прокуроров, виновные в нарушении за­
конности наказывались.
Во Львове была задержана работниками милиции и доставлена
в отделение Кобякова: ее подозревали в хулиганстве. Произвели
даже обыск на квартире женщины. Однако достаточных оснований
для этого не было. Вмешательством прокуратуры неправомерные
действия были пресечены. Из прокуратуры Негородской области
нам сообщили, что привлекается к уголовной ответственности стар­
ший оперуполномоченный Боровичского городского отделения ми­
лиции. Он допускал недозволенные методы расследования, нару­
шал социалистическую законность. Сколь сложна и трудна ни была
бы борьба с правонарушителями, ее надо вести только на осно­
вании закона, в пределах, им очерченных.
Но вот передо мной протест Генерального прокурора СССР
на приговор Верховного суда Таджикской ССР... Инспекторы ГАИ
Мирзоев и Болтаев эаметиАи на шоссе около города Регара «по­
дозрительную» машину. Уж очень она неуверенно ехала. Остано­
вили. Когда шофер вылез из кабины, он чуть не свалился — был
пьян. Мирзоев посадил водителя в люльку мотоцикла, а Болтаев
повел машину в милицию. В кузове сидели какой-то гражданин
и три молодые девушки. Вид их, надо сказать, был не совсем бла­
гообразный: пьяные, грязные.
Вполне понятно, Болтаев пригласил всю компанию в отделение.
Девушки пошли, а гражданин заартачился. Что делать в таких слу­
чаях? Ясно, что не раскланиваться с дебоширом. Милиционеры взя­
ли гражданина под белы ручки и привели в отделение. Тут он
совсем разошелся: посыпалась площадная брань, потом хулиган
схватил чернильницу и замахнулся на Болтаева, другому милиционе­
ру порвал рубашку. Словом, нельзя сказать, что вел себя благо­
воспитанно.
После того как дебошира наутро выпустили, он начал жало­
ваться — с ним-де обращались грубо, недозволенными методами.
Коллегия по уголовным делам Верховного суда республики рас-

123

смотрела дело по обвинению инспектора ГАИ Болтаева и не нашла
в его действиях состава преступления. Однако прокурор Таджик­
ской ССР опротестовал решение. Президиум Верховного суда рес­
публики удовлетворил протест, и Болтаев был осужден на два го­
да. Он обратился к Генеральному прокурору СССР. Здесь все
тщательно проверили и пришли к выводу, что инспектор действо­
вал правомерно. Президиум Верховного суда республики все же
отклонил протест. Генеральный прокурор не согласен с этим ре­
шением. Дело рассматривает пленум Верховного суда республики
и выносит постановление: Болтаев обвинен лишь на основе пока­
заний заинтересованных лиц, объективных улик, подтверждающих
его преступление, нет; в то же время задержанный гражданин,
в прошлом уже судимый, нигде не работает, часто замечался в
хулиганстве. Пленум пришел к выводу, что «действия Болтаева,
направленные на преодоление сопротивления хулигана, являются
правомерными и соответствуют его
служебным
обязанностям».
Инспектор ГАИ был полностью оправдан.
Незыблемость и авторитетность закона — непременное условие
правопорядка и справедливости. В. И. Ленин писал: «Чем больше
мы входим в условия, которые являются условиями прочной и
твердой власти... тем настоятельнее необходимо выдвинуть твердый
лозунг осуществления большей
революционной
законности...»
Ни один гражданин, ни одно должностное лицо или учреждение
не можег в своем поведении или в своей деятельности отступать
от требований правовых норм. И никакие оправдания «интересами
дела», целесообразностью или необходимостью не могут быть при­
няты во внимание. Интересы любого дела, наши общие интересы
состоят в том, чтобы никем не нарушалась ни одна буква закона.
Если же она нарушена, необходимо исправить ошибку. Но не
всегда это удается быстро сделать.
Генеральный прокурор СССР принес протест на решение кол­
легии по уголовным делам Верховного суда БССР. Знакомлюсь с
ним и удивляюсь, там есть фраза: «Смоляков-Булатов отпускал
картофель рабочим, не имевшим хлебных карточек». Какие кар­
точки? При Чем тут карточки?
124

Оказывается, опротестован приговор, который вынесен еще в
дни войны. Смоляков-Булатов работал тогда управляющим Пин­
ской конторой «Белторгплодоовощ». Он, а также управляющий
межрайонной конторой Балабин отпускали картофель, овощи, гри­
бы и другие продукты организациям и частным лицам. Следствие,
а потом суд нашли в их действиях состав преступления, и оба
были осуждены.
Давно уже отбыли они свое; все, очевидно, забыли о том, что
случилось более двух десятков лет назад. Но пятно не смыто,
судимость «висит». А люди не считают себя виновными. Они обра­
щаются в Прокуратуру СССР. Собственно, никакого практического
смысла для них оправдание уже не имеет. Но разве можно гово­
рить о практическом смысле, когда дело касается
самой идеи
справедливости, принципов правосудия! И работники прокуратуры
извлекают на свет давнее дело, тщательно изучают документы,
показания свидетелей, выводы следствия, решения судебных орга­
нов. Нет, вина Смолякова-Булатова и Балабина с исчерпывающей
полнотой не доказана. Следует протест, и оба решением суда
полностью реабилитируются.
Я познакомился со многими уголовными делами, по которым
прокуроры разных рангов приносили протесты в судебные органы.
Тут исследовались запутанные многотомные дела, оценивались при­
говоры опасным преступникам, разбирались и совсем
простые
истории. Иногда мне казалось: подумать только, какой-нибудь там
наезд или примитивная кража, рядовое хулиганство, а приходится
заниматься этим Генеральному прокурору СССР, его заместителям,
опытнейшим юристам, работающим в аппарате. Конечно, хорошо
бы этим делам не доходить до Москвы. Но что делать! Когда
речь идет о справедливости, о судьбе человека, его добром име­
ни, стройный аппарат прокурорского наДзора приходит в движе­
ние — на пути всяческой неправды ставится надежный щит.
Разумеется, прокурор прежде всего следит за неукоснительным
соблюдением закона. Но он вторгается и в область, так сказать,
психологическую. Ленинградский народный суд Москвы постановил
выселить из города гражданина П. как тунеядца. Действительно,
125

П. не работал, пьянствовал. В Прокуратуре СССР разобрались с
этим делом, познакомились с жизнью П. Нет, П. не злостный ту­
неядец, он все время работал, окончил институт. Но... жизнь, как
говорят, дала трещину. Человек слабый, П. не устоял, бросил ра­
боту, запил. В протесте указывалось: «В отношении П. надо при­
нимать не репрессивные, а лечебные
меры».
Верховный
суд
РСФСР удовлетворил протест.
Где бы и кем бы ни нарушался закон, прокурор всегда обязан
пресечь нарушение. Допустим, человека уволили без достаточных
оснований. Он имеет право подать жалобу в суд. И, как говорит
судебная статистика, любое ущемление трудовых прав граждан
пресекается. И опять-таки прокурорский надзор начеку. Если адми­
нистратор допустил противозаконные действия, его привлекают к
ответственности.
В самом этом явлении — то, что на защиту прав гражданина
встает административный орган, власть (ведь интересы трудящих­
ся защищает еще и профсоюз), заключен глубокий смысл. Под­
линно народная,'Советская власть, как и один из ее институтов —
прокурорский надзор, надежно оберегают права трудящихся.
Жизнь есть жизнь. Она имеет и свою изнанку. В жизни совер­
шаются преступления, возникают всевозможные споры и конфлик­
ты, люди сбиваются с пути, должностные лица ударяются в ам­
бицию, органы власти превышают данные им права, совершают
ошибки те, кто не имеет права их делать, случаются злоупотребле­
ния, не изжит бюрократизм. Все это очень неприятные явления.
И, сталкиваясь в силу необходимости со всем этим, мы видим,
сколь надежно гарантировало наше государство справедливость,
сколь мощный заслон стоит на пути тех, кто покушается на права
и достоинства советского человека. Важной частью этого заслона
является прокурорский надзор.

ПОСЛЕСЛОВИЕ
«Судебные встречи» — не веселые встречи. И если автор этой
книги искал их преднамеренно, то его «партнеры» в большинстве
своем оказались случайными их участниками. Ведь даже тот, кто
дерзко, вызывающе переступил через черту закона, свой первый
ложный шаг сделал робко, боязливо, сплошь и рядом поистине
случайно.
Эта книга, возможно, попадет в руки комсомольцев — народ­
ных заседателей, народных дружинников,
членов
товарищеских
судов. Может быть, ее прочтут
вожаки
комсомольских групп,
активисты, слушатели факультетов права, будущие пропагандисты
советской законности. Пусть же судебные встречи, о которых рас­
сказал автор, остановят хоть на миг их внимание. Ведь им часто
приходится решать судьбы оступившихся людей в такие моменты,
когда еще есть время многое исправить, многое предотвратить,
от многого предостеречь.
Наш советский закон даже в опасном преступнике не перестает
видеть человека и дает возможность ему исправиться, вернуться,
к честной жизни. Пусть же для читателей этой книги советский
закон, суровый, как и подобает быть закону, и вместе с тем муд­
рый и гуманный, будет всегда свят и нерушим.

СОДЕРЖАНИЕ
Введение
3

Тайна совещательной комнаты
5

Явка с повинной
19
Игра случая
30

Пост у вокзала
41
Задачник без последней страницы
58
Мерное, белое и оттенки
65
Комиссар Дроздов
72

Роковая черта
82
Чуть-чуть выше нормы
90
Гражданское дело
100

Девушка из «Ювелирторга»
110
100 процентов закона
116
Послесловие
127