Оглавление
Ведение
Глава 1. Временное правительство - «Да ведь это все те же мы, те же интеллигенты»
§ 1.2. Дни «светлой, как влюбленность», свободы. Первые опасения и сомнения
§ 1.3. Рост разногласий и разочарований
§ 1.4. Попытки собственного политического самоопределения: Советы депутатов трудовой интеллигенции
Глава 2. Коренные вопросы революции и отношение к ним интеллигенции
§ 2.2. Земельный передел: экономическая целесообразность и социальная необходимость. Поместье или дача?
§ 2.3. Настроения неприязни к людям умственного труда
Глава 3. В поисках альтернативы распаду. Где взять Наполеона?
§ 3.2. Обращение к силе
§ 3.3. Демократический паллиатив - не выход
Глава 4. Тот самый «грядущий Хам» или новый Мессия?
§ 4.2. Штрейкбрехеры или певцы революции?
§ 4.3. Неактивное большинство. Соблазнение технократов и колеблющихся
Глава 5. «Из глубины взываю...»
§ 5.2. Проблема физиологического выживания
§ 5.3. По ту сторону фронта гражданской войны
Заключение
Список источников и литературы
Именной указатель
Text
                    Ю. В. АКСЮТИН, H. Е. ГЕРДТ
РУССКАЯ
ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ
И РЕВОЛЮЦИЯ
1917 ГОДА:
в хаосе СОБЫТИЙ
и в смятении
ЧУВСТВ
РОССПЭН
Москва
2017


УДК 94(47) ББК 63.3(2)6 А42 Издание подготовлено и осуществлено при финансовой поддержке фонда «История Отечества» Аксютин Ю. В. А42 Русская интеллигенция и революция 1917 года: в хаосе событий и в смятении чувств / Ю. В. Аксютин, Н. Е. Гердт. - М. : Политическая энциклопедия, 2017. - 703 с. ISBN 978-5-8243-2106-7 В данном издании впервые комплексно исследованы взгляды российской интеллигенции на революцию 1917 года, проанализированы их эволюция и дифференциация, определены тенденции развития этого процесса, выявлены причины неудачи попыток организовать интеллигенцию в качестве самостоятельного субъекта политической, общественной и профессиональной деятельности, показано, что, вопреки расхожему мнению, не буржуазия и помещики, а именно интеллигенция первой встала на путь сопротивления большевистскому режиму. Издание ориентировано на специалистов, а также всех тех, кто интересуется историей русской интеллигенции в 1917 г. УДК 94(47) ББК 63.3(2)6 ISBN 978-5-8243-2106-7 © Аксютин Ю. В., Гердт H. Е., 2017 © Политическая энциклопедия, 2017
ОГЛАВЛЕНИЕ Ведение 4 Глава 1. Временное правительство - «Да ведь это все те же мы, те же интеллигенты» § 1.1. В ожидании грядущих событий 38 § 1.2. Дни «светлой, как влюбленность», свободы. Первые опасения и сомнения 60 § 1.3. Рост разногласий и разочарований 116 § 1.4. Попытки собственного политического самоопределения: Советы депутатов трудовой интеллигенции 176 Глава 2. Коренные вопросы революции и отношение к ним интеллигенции § 2.1. Война: противоречие между неприятием ее в низах и национальным чувством, патриотизмом у людей умственного труда 189 § 2.2. Земельный передел: экономическая целесообразность и социальная необходимость. Поместье или дача? 239 § 2.3. Настроения неприязни к людям умственного труда 259 Глава 3. В поисках альтернативы распаду. Где взять Наполеона? § 3.1. Спасение в наступлении? Культ Керенского 268 § 3.2. Обращение к силе 325 § 3.3. Демократический паллиатив - не выход 380 Глава 4. Тот самый «грядущий Хам» или новый Мессия? § 4.1 Ленинская программа использования интеллигенции и ее саботаж 416 § 4.2. Штрейкбрехеры или певцы революции? 505 § 4.3. Неактивное большинство. Соблазнение технократов и колеблющихся 549 Глава 5. «Из глубины взываю...» § 5.1. «За что?» Мучительные вопросы и поиски ответов на них 572 § 5.2. Проблема физиологического выживания 608 § 5.3. По ту сторону фронта гражданской войны 637 Заключение 676 Список источников и литературы 678 Именной указатель 695 3
ВВЕДЕНИЕ Общая характеристика монографии Революции, коренным образом меняя курс исторического процесса и ускоряя его темпы, прерывая его постепенность, означая качественный скачок в его развитии, всегда оставляют за собой такой впечатляющий след и такую историческую память, что и столетия спустя привлекают к себе внимание как массы простых людей, так и исследователей. Даже когда за давностью лет утихают политические споры, то и дело обнаруживаются новые факты и явления, по-новому высвечивающие или отдельные грани, или, порой, саму революцию. Так что в ее изучении и осмыслении вряд ли когда-нибудь можно будет поставить точку. Любой политический переворот вызывает неодинаковые суждения в обществе, раскалывает его на тех, кто ждет от него чего-то нового, и тех, кто не желает расставаться с привычным. И этот раскол тем сильнее, чем более этот переворот сопровождается заметными социально-экономическими переменами, вызывая их, давая им значительный простор, или, напротив, направлен на то, чтобы ввести их в определенные рамки, а может быть и свернуть. У каждой революции есть свои объективные и субъективные предпосылки. К последним историки, политологи и социологи относят деятельность определенных категорий людей, которые, вскрывая противоречия в развитии экономики, общества и государства, показывают, что в этих противоречиях мешает дальнейшему развитию и подлежит устранению, а порою и намечают пути их устранения. Со временем пропагандируемые ими идеи овладевают массами и в той или иной мере начинают воплощаться в жизнь - путем ли реформ, если в их необходимости убеждаются и правящие круги, либо путем революции, если верхи до конца сопротивляются назревшим переменам. В России такая категория людей получила название «интеллигенция». Именно она, особенно та ее часть, что именовалась художественной (поэты, писатели, журналисты, художники, музыканты, критики и т. п.), на протяжении многих десятилетий обличала абсолютизм, 4
выступала защитником народа от притеснений и эксплуатации, требовала скорейших политических, социальных и экономических преобразований. Именно в ее среде родились самые радикальные, революционные идеи. Именно из ее рядов раздавались призывы к топору. Не вся интеллигенция противостояла власти. Были Державин, Жуковский и Тютчев, честно служившие ей. А разве не числился при дворе камер-юнкер Пушкин? Были и такие крупные чиновники, как Грибоедов и Салтыков-Щедрин, у которых отношения с правительством не были такими уж гладкими, а в том, кому служила их сатира, ни тогда, ни сейчас ни у кого сомнений нет. Они тоже внесли немалый вклад в подтачивание устоев царизма. И вот желанное стало явью, самодержавие пало под решительным натиском рабочих и солдат. Сама интеллигенция наблюдала за переворотом из окон своих квартир. Но она не без основания полагала, что в этом есть и ее немалая заслуга. «Не литература присоединяется ныне к революции, а революционная Россия осуществила теперь на деле то, что проповедуется русской литературой уже более 100 лет, - в таких словах взгляды русских писателей на свою роль в подготовке свержения самодержавия выразил профессор Петроградского университета С.А. Венгеров при обсуждении ими проекта приветствия в адрес тех, кто эту революцию совершил»1. Но, как это часто бывает в истории, уже первые шаги начавшегося в Феврале 1917 г. революционного процесса вызвали у тех же самых литераторов различные отклики. И чем дальше развивался этот процесс, тем заметнее становилась разница во взглядах на него. Октябрь 1917 г. вызвал в ней новый раскол: одни приветствовали его, другие осудили, но и среди этих последних не было единства, так как одна часть их стала звать к сопротивлению и пытаться организовать его, а другая посчитала такие действия неконструктивными и по самым разным причинам и поводам сочла для себя возможным пойти на сотрудничество с новой властью. То, что все это во многом повторилось спустя три четверти столетия во время и после краха СССР, говорит о необыкновенной актуальности избранной темы. Объектом данного исследования является российская интеллигенция того времени во всех ее ипостасях. Но при изучении истории интеллигенции сразу возникает вопрос о понятии «интеллигенция». Дискуссии на эту тему ведутся давно. Декларация петроградских писателей // Русские ведомости. 11.03.17. № 56. С. 3. 5
Долгое время считалось, что слова «интеллигенция», «интеллигент» и «интеллигентный» ввел в повседневный обиход русского языка и отечественной журналистики прозаик, критик и публицист П.Д. Боборыкин (1866), который сам объявил себя «крестным отцом» этих слов. Он определял интеллигенцию (в социальном значении) как «самый образованный, культурный и передовой слой общества» или как «высший образованный слой общества»1. Однако СО· Шмидт недавно доказал, что слово «интеллигенция» впервые употребил почти в современном его значении В.А. Жуковский в 1836 г. (в контексте: «лучшее петербургское дворянство... которое у нас представляет всю русскую европейскую интеллигенцию). При этом не исключается влияние на мировоззрение и речь Жуковского, а также людей его круга А.И. Тургенева, тесно общавшегося и состоявшего в переписке с Шеллингом. Показательно, что понятие «интеллигенция» ассоциируется у Жуковского: 1) с принадлежностью к определенной социокультурной среде; 2) с европейской образованностью; 3) с нравственным образом мысли и поведением, то есть с «интеллигентностью» в позднейшем смысле слова. Таким образом, представления об интеллигенции как социокультурной среде, моральном облике и типе поведения складывались в русском обществе уже в 1830-е гг., в среде Карамзина и деятелей пушкинского круга, и были связаны прежде всего с идеалами «нравственного бытия» как основы просвещения и образованности и дворянским долгом служения России2. Смысловой оттенок умственного, духовного избранничества, элитарности, нравственного или философского превосходства, сознательных претензий на «высшее» в интеллектуальном, образованном, этическом и эстетическом отношениях сохранялся в словах «интеллигенция», «интеллигентный» даже тогда, когда в русском обществе получили хождение взгляды на преимущественно разночинский, демократический характер поведения и убеждения русской интеллигенции, а вместе с тем появилось и ироническое, насмешливо-презрительное отношение к тем «интеллигентам», которые таковыми, в сущности, не являются, хотя претендуют на это престижное самоназвание (об этом свидетельствуют переписка В.П. Боткина, И.С. Тургенева, дневниковые записи A.B. Никитенко и др.). Фактически с этого времени ведет свое начало борьба среди интеллигенции за отделе- 1 Боборыкин П.Д. Русская интеллигенция // Рус. мысль. 1904. № 2. С. 80-81; Он же. Погнившие «вехи» // В защиту интеллигенции: Сб. статей. М., 1909. С. 29. 2 Шмидт СО. К истории слова «интеллигенция» // Россия, Запад, Восток: встречные течения: К 100-летию со дня рождения акад. М.П. Алексеева. СПб., 1996. С. 409-417. 6
ние подлинных ценностей интеллигенции от мнимых, действительных представителей интеллигенции от ее внешних подражателей, за «чистоту рядов» интеллигенции, кристаллизацию ее норм, традиций, идеологии. Интеллигенция сама осуществляла различение и разделение смыслов интеллигенции, постоянно вступая в смысловое соотношение с самой собой в процессе исторического саморазвития и саморефлексии и стремясь к качественному самосовершенствованию, интенсивному саморазвитию и росту. Это и полемика западников и славянофилов, и взаимоотношения консерваторов, либералов и радикалов, и первые конфронтации «естественников» и гуманитариев, и т. п. Начиная с 1880-х гг. интеллигенция, как и ее духовные вожди, стала рассматриваться в русской культуре как своего рода интеллектуальное «сектантство», характеризующееся специфической идеологией и моралью, особым типом поведения и бытом, физическим обликом и радикальным умонастроением, неотделимым от идейно- политической нетерпимости. Соответствующий облик интеллигенции сложился в результате ее идейного противостояния (в лице радикально настроенных поборников демократии в России) русскому самодержавию. Интеллигенция ассоциировалась уже не с аккумуляцией всех достижений отечественной и мировой культуры, не с концентрацией национального духа и творческой энергии, а скорее с политической «кружковщиной», с подпольной, заговорщицкой деятельностью, эстетическим радикализмом, пропагандистской активностью и «хождением в народ». Принадлежность к интеллигенции тем самым означала не столько духовное избранничество и универсальность, сколько политическую целенаправленность - фанатическую одержимость социальными идеями, стремление к переустройству мира в духе книжно-утопических идеалов, готовность к личным жертвам во имя народного блага. Традиционного понимания интеллигенции как некоего образованного слоя придерживался В.И. Ленин. Словами «интеллигент», «интеллигенция» им переводились «немецкие выражения Literat, Literatentum, обнимающие не только литераторов, а всех образованных людей, представителей свободных профессий вообще, представителей умственного труда (brainworker, как говорят англичане) в отличие от представителей физического труда»1. Он считал этих людей классовой прослойкой, обслуживающей интересы тех классов, 1 Ленин В.И. Шаг вперед, два шага назад. (Кризис в нашей партии) // Его же. Полное собрание сочинений. Т. 8. С. 309. Примечание 1. 7
к которым она примыкала по своему имущественному положению. Исходя из этого, он и строил политику в ее отношении. Но уже во время первой русской революции многие начали рассматривать интеллигенцию в более узком и специфически русском смысле· Р.В. Иванов-Разумник в книге «История русской общественной мысли» определял интеллигенцию как социологически - несословную, внеклассовую, а этически - антимещанскую преемственную группу, характеризуемую «творчеством новых форм и идеалов и активным проведением их в жизнь в направлении к физическому и умственному, общественному и личному освобождению личности»1. Эту трактовку интеллигенции, опирающуюся на народническую «субъективную социологию», марксистская критика нашла идеалистической. Г.В. Плеханов в большой статье («Идеология мещанина нашего времени») протестовал против подобной трактовки понятий интеллигенции и мещанства, как внесословных и внеклассовых, против превращения социологических отношений в этические, отвлеченные от «конкретной почвы классовых отношений»2. По словам H.A. Бердяева, интеллигенция в России, в отличие от интеллектуалов на Западе, всегда была «идеологической, а не профессиональной и экономической группировкой», образовавшейся из разных социальных классов, сначала по преимуществу из более культурной части дворянства, позже из сыновей священников и диаконов, из мелких чиновников, из мещан и, после освобождения, из крестьян. Она скорее напоминала «монашеский орден или религиозную секту со своей особой моралью, очень нетерпимой, со своим обязательным миросозерцанием, со своими особыми нравами и обычаями, и даже со своеобразным физическим обликом, по которому всегда можно было узнать интеллигента и отличить его от других социальных групп»3. Д.С. Мережковский в «Грядущем Хаме» также отмечал, что «сила русской интеллигенции не в intellectus, не в уме, а в сердце и совести». А З.Н. Гиппиус уточняла: «Русская интеллигенция - это класс, или круг, или слой (все слова не точны), которого не знает буржуазно- демократическая Европа, как не знала она самодержавия. Слой, по сравнению со всей толщей громадной России, очень тонкий; но лишь в нем совершалась какая-то культурная работа. Он сыграл свою, очень серьезную, историческую роль». Еще одной особенностью этого слоя было то, что разделяли его вовсе не профессиональные инте- 1 Иванов-Разумник Р.В. История русской общественной мысли. Индивидуализм и мещанство в русской литературе и жизни XIX века. Т. 1. СПб., 1907. С. 10. 2 Плеханов Г.В. Идеология мещанина нашего времени // Сочинения. Т. XIV. М., 1925. С. 259-344. 3 Бердяев H.A. Истоки и смысл русского коммунизма. М.: Наука, 1990. С. 17. 8
ресы. Наоборот, «деятели самых разных поприщ - ученые, адвокаты, врачи, литераторы, поэты - все они, так или иначе, оказывались причастными политике»1. А так как политика, ее определение, выработка решений и их реализация в России столетиями были монополизированы царем и его аппаратом, то любое вмешательство в политические дела людей посторонних рассматривалось властями как весьма предосудительное поведение. Уже в силу одного этого грамотный человек, интересующийся политическими вопросами и проявляющий в этом деле хоть какую-то активность, считался ненадежным. Само словосочетание «Он политик!» выглядело в нашей стране вплоть до самого последнего времени как выражение подозрения и неодобрения. Вот почему интеллигенция в дореволюционной России «была объединена общим политическим, очень важным, отрицанием: отрицанием самодержавного режима»2. После революции 1905-1907 гг. самодержавие вынуждено было пойти на уступки конституционного плана и появился зачаток парламентаризма в виде Государственной думы с политическими фракциями в ней. Народились и «политические деятели». Но появление этой категории ничего в сущности не изменило. Даже самый видный «политический деятель» оставался тем же интеллигентом, в том же кругу. Правда, внутри интеллигенции усилились партийные раздоры, но общее неприятие самодержавия осталось. С падением же царизма это самое общее неприятие исчезло, и партийные раздоры, как уже упоминалось выше, превратили некогда единое социальное явление в конгломерат ведущих между собою острую борьбу групп и группировок, выражающих разные, а порою и взаимоисключающие взгляды на идейно-политическое, социально-экономическое и культурное развитие. Это дало в дальнейшем возможность большевикам делить интеллигенцию на буржуазную и социалистическую. И хотя и в советское время были такие, кто, вроде философа и филолога А.Ф. Лосева, считали интеллигентами тех, кто «блюдет интересы человеческого благоденствия» и стремится к «переделыванию несовершенств мира»3, в целом же она продолжала рассматриваться как «общественный слой людей, профессионально занимающихся умственным, преимущественно сложным, творческим трудом, развитием и распространением культуры»4. 1 Гиппиус 3. История моего дневника // Ее же. Петербургский дневник. М.: Сов. писатель; Олимп, 1991. С. 7. 2 Там же. 3 См.: Работа духа // Советская культура. 01.01.89. С. 4. 4 Интеллигенция // Большая советская энциклопедия. Изд. 3-е. Т. 10. М.: «Сов. энциклопедия, 1972. С. 311. 9
Мало чем отличаются и современные определения этого термина1. Вполне приемлемым считают его и авторы настоящей монографии. Правда, в иностранных языках слово «интеллигенция» сохраняет определенную русскую специфику. Своеобразие русской интеллигенции как феномена национальной русской культуры, не имеющего буквальных аналогов среди «интеллектуалов» Западной Европы, сегодня является общепризнанным (во всех словарях мира слово «интеллигенция» в близком нам смысле употребляется с пометкой «рус.» как специфическое образование русской истории, национальной общественной жизни). Так, краткий Оксфордский словарь определяет интеллигенцию как «ту часть народа (в особенности русского), которая стремиться к независимому мышлению»2. Сегодня такого, не формального (наличие диплома об образовании), а содержательного подхода, учитывающего специфические особенности мышления и социальной психологии, нравственно-этические и мировоззренческие черты этой группы населения, придерживаются и многие отечественные обществоведы3. Разнообразие дефиниций «интеллигенция» нельзя объяснить только субъективными склонностями разных авторов или неразработанностью вопроса. Оно обусловлено сложностью, многогранностью и динамичностью этой группы. По-видимому, эти два подхода, две составляющие понятия «интеллигенция» нужно не разводить, а пытаться сочетать, признав двуединую природу интеллигенции, которая представляет собой и социальную, и культурную общность. От определения понятия «интеллигенция» зависит и определение ее численности в 1917 г. Если включать в нее чиновничество и офицерство, то можно насчитать 1,5 млн человек4. Если отказаться принимать в расчет лиц, профессии которых нельзя отнести к традиционно интеллигентским, то эта цифра уменьшается до 1 млн5. Есть среди исследователей и мнения о необходимости уменьшить эту цифру до См.: Социологический энциклопедический словарь / под ред. Г.В. Осипова. М.: ИНФРА-М; Норма, 1998. 2 Цит. по: Там же. 3 См.: Николаев Н.П. Выстрел в будущее: Заметки о судьбах интеллигенции и гуманитарном образовании // Вестник высшей школы. Сер. 6. История. 1989. № 9. С. 20; Розов М.А. Рассуждения об интеллигентности, или Пророчество Ваги-Грана // Вестник высшей школы. Сер. 6. История. 1989. № 6. С. 12; Севастьянов А. Интеллигенция: что впереди? // Литературная газета. 21.09.88; Смоляков Л.Я. Об интеллигенции и интеллигентности // Коммунист. 1988. № 16. С. 72. 4 См.: Ерман Л.К. Ленин о роли интеллигенции в демократической и социалистической революции, в строительстве социализма и коммунизма. М., 1970. С. 13. 5 См.: Федюкин С.А. Великий Октябрь и интеллигенция. Из истории вовлечения старой интеллигенции в строительство социализма. М.: Наука, 1972. С. 69. 10
500 тысяч: ее составляли 195 тысяч учителей, 127 тысяч студентов, 33 тысячи врачей (в том числе около 14 тысяч, служивших в то время в армии), по 20-30 тысяч адвокатов, инженеров и агрономов, 15 тысяч деятелей литературы и искусства, 10 тысяч научных работников (6 тысяч - научно-педагогический персонал высшей школы и 4 тысячи - работники научно-исследовательских учреждений)1. История интеллигенции в период кардинальных революционных перемен, ее отношение к ним, ее взаимоотношения с различными политическими силами и властью и являются предметом данного исследования. Степень научной разработки проблемы История российской интеллигенции в переломное для страны время 1917-1918 гг. постоянно вызывала интерес у отечественных и зарубежных ученых. Существующая историография проблемы представлена самой разнообразной литературой. Начала она складываться сразу же после революции. Тему «Интеллигенция и революция» затрагивали в той или иной мере уже современники, а порой и участники тех событий, причем как те, кто рассматривал Октябрь в качестве дальнейшего продолжения Февраля и активно сотрудничал с советской властью, так и те, кто увидел в большевистском перевороте откат или даже своеобразную контрреволюцию. В 20-е годы появился ряд работ, в которых с большевистских позиций характеризовалась социальная сущность интеллигенции, ее роль и место в революции и строительстве нового общества2. В целом большинство работ первого периода носило публицистический характер. Их главной задачей было дать срочный ответ на актуальные в тот момент вопросы жизни. Ленинская политика по отношению к интеллигенции как носителю специальных знаний и опыта, исходящая из необходимости непременно поставить их на службу социализма, раскрывалась в книгах, статьях и речах тогдашнего наркома просве- 1 См.: Знаменский О.Н. Интеллигенция накануне Великого Октября (февраль- октябрь 1917 г.). Л.: Наука, 1988. С. 8-9. 2 См.: Гиринис Е. Ленин о специалистах науки и техники. Пг., 1924; Полонский В. Заметки об интеллигенции // Красная новь. 1924. № 1; Войтоловский Л. Ленин об интеллигенции // Печать и революция. 1925. № 2; Вольфсон С.Я. Интеллигенция как социально-экономическая категория. М.; Л., 1926; Ледер В.Л. Специалисты и их роль на производстве. М., 1926; Толстопятое В. Специалисты в производстве. Л., 1926; Сурков И. Специалисты и рабочие на производстве. М., 1927; Этчин И. Партия и специалисты. М., 1928. 11
щения A.B. Луначарского1. Много внимания проблеме отношений между советской властью и интеллигенцией уделял и нарком по военным и морским делам Л.Д. Троцкий. Причем если на партийных форумах он говорил преимущественно о военных специалистах, то в своей публицистике - о художественной интеллигенции2. О перестройке аппарата, «чтобы в возможно более допустимой степени вовсе обходиться без функций, для которых необходим среднеинтелли- гентский состав», - писал Ю. Ларин3. В конце 20-х - начале 30-х годов, оценивая позиции различных групп интеллигенции в послеоктябрьский период, обществоведы стали опираться на оценку И.В. Сталина: «Одни вредили, другие покрывали вредителей, третьи умывали руки и соблюдали нейтралитет, четвертые колебались между Советской властью и вредителями»4. Генсек ВКП(б) на XVIII съезде констатировал, что наиболее влиятельная и квалифицированная часть старой интеллигенции уже в первые дни Октябрьской революции откололась от остальной массы интеллигенции, объявила борьбу советской власти и пошла в саботажники5. Вместе с тем использование данной схемы в исторической литературе не было автоматическим, ибо в некоторых работах 30-40-х, даже в «Кратком курсе истории ВКП(б)», ученые не упоминались в ряду «саботажников»6. Взаимоотношения интеллигенции и советской власти продолжали рассматриваться и в 30-х, 40-х и первой половине 50-х годов. Но так как в «Кратком курсе истории ВКП(б)» интеллигенция оценивалась как «служанка буржуазии» и контрреволюционная сила, то и работы того периода в основном комментировали положения этой книги и общепринятую на тот момент схему: низы - друзья, середи- 1 См.: Луначарский A.B. Смена вех интеллигентской общественности // Культура и жизнь. 1922. № 1; Его же. Об интеллигенции. М., 1923; Его же. Интеллигенция в прошлом, настоящем и будущем. М., 1924; Его же. Интеллигенция и ее место в социалистическом строительстве // Революция и культура. 1927. № 1; и др. 2 См.: Троцкий Л.Д. Литература и революция: Статьи, опубликованные в «Правде» в 1923-1924 годах // Вопросы литературы. 1989. № 8. С. 183-228; и др. 3 Ларин Ю. Интеллигенция и советы: хозяйство, буржуазия, госаппарат. М., [б.г.] С. 74. 4 Сталин И.В. Новая обстановка - новые задачи хозяйственного строительства. Речь на совещании хозяйственников 23.06.31 // Его же. Сочинения. Т. 13. М., 1951. С. 69. 5 Сталин И.В. Отчетный доклад ЦК ВКП(б) 18-му съезду 10.03.39 // Его же. Вопросы ленинизма. М., 1945. С. 607-608: XVIII съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 10-21 марта 1939 г. Стенографический отчет. М.: ОГИЗ, 1939. 6 См.: История Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Краткий курс / под ред. комиссии ЦК ВКП(б). Одобрен ЦК ВКП(б). 1938 г. М., 1951. С. 205. 12
на - колеблющиеся, верхи - враги большевиков), да и эта проблема затрагивалась в самом общем плане, без привлечения конкретного исторического материала. Акцент делался главным образом на саботаже и «вредительстве», другие важные и интересные вопросы оставались в стороне1. Наиболее характерными в этом плане стали появившиеся в начале 50-х годов работы Н.М. Рахманова «Политика большевистской партии по отношению к буржуазной интеллигенции в первые годы Советской власти (октябрь 1917 - март 1919 г.)»2 и М.А. Процько «О роли интеллигенции в советском обществе». Автор последней писал, что «буржуазная интеллигенция» открыто выступила против советской власти, используя свои знания для борьбы против социалистического строительства3. Заметные изменения в изучении темы интеллигенции и революции стали происходить с середины 50-х годов. Достаточно негативное отношение Н.С. Хрущева и его окружения к интеллигенции вообще, конечно, сказывалось на исторических сочинениях того времени. Оказывали влияние и такие факторы, как стремление привести все колеблющиеся социальные группы, в том числе интеллигентов, к единому знаменателю, что породило определенный схематизм, характерный для исторических работ данного периода. А господствовавшая в общественной науке доктрина непосредственного построения коммунизма не оставляла в нем места интеллигентской «прослойке». И в то же время наблюдался отказ от отдельных элементов сталинской схемы взаимоотношений интеллигенции с советской властью. Он сопровождался складыванием новой концепции истории интеллигенции, которая была общепризнанной до конца 80-х годов. Ее суть состояла в том, что интеллигенция была вовлечена в строительство нового социалистического общества и в ходе этого строительства прошла перевоспитание и слилась с новой, рабоче-крестьянской интеллигенцией. При этом историки исходили из ставшего незыблемым принципа соответствия советской системы интересам интеллигенции. Это требовало такого толкования истории интеллигенции, при котором политика партийных и советских органов была сугубо положительной и верной. 1 См.: Шлихтер А.Г. Октябрь и наука. Харьков, 1933; Келлер Б.А. Пролетарская революция и советская интеллигенция. М., 1937; Волин Б. Октябрьская революция и интеллигенция // Исторический журнал. 1938. № 11; Луппол И. Интеллигенция и революция // Новый мир. 1939. № 7; Тандит Л. Партия Ленина-Сталина и социалистическая интеллигенция. М., 1939. 2 См.: Рахманов Н.М. Политика большевистской партии по отношению к буржуазной интеллигенции в первые годы Советской власти (октябрь 1917 - март 1919 г.). М.: МГУ, 1951. 3 Процько М.А. О роли интеллигенции в советском обществе. М., 1953. С. 39. 13
На создании монографических и коллективных трудов, особенно обобщающего характера, положительно сказался рост источниковой базы. В это время увидели свет научные работы таких крупных специалистов в данной области, как М.П. Ким («40 лет советской культуры»), Г.Г. Карпов («О советской культуре и культурной революции в СССР»), В.Т. Ермаков («Исторический опыт культурной революции в СССР»)1. Ведущим направлением стало в те годы изучение роли В.И. Ленина в исследуемых процессах. Этому была посвящена, например, монография И.С. Смирнова «Ленин и советская культура. Государственная деятельность Ленина в области культурного строительства (октябрь 1917 г. - лето 1918 г.)»2. Появляются статьи и монографии об участии интеллигенции в революции3. Выходят первые работы по истории советской интеллигенции, например «Привлечение буржуазной технической интеллигенции к социалистическому строительству в СССР» С.А. Федюкина4. О советах депутатов трудовой интеллигенции писала Л.И. Смирнова5. Во второй половине 60-х годов происходит некоторая трансформация концепции саботажа в идею бойкота новой власти со стороны научной и служилой интеллигенции. Это сопровождалось обновлением аргументационной базы. Источники, подтверждавшие саботаж, отсутствовали, поэтому авторы коллективной монографии, вышедшей в 1968 г., были вынуждены констатировать, что буржуазная профессура не оставляла преподавательской работы в вузах, то есть саботажа как такового не было. Само же понятие бойкота зачастую сводилось к признанию учеными единственной законной властью в стране Учредительного собрания. При этом ссылались на историка М.К. Любавского, который оценил Октябрьскую революцию «как насилие "толпы" над старым миром», ответом на что было то, что «профессора Кизиветтер, Стратонов, Платонов, Костицын и другие бойкотировали передовых профессо- 1 См.: Карпов Г.Г. О советской культуре и культурной революции в СССР. М.: Госкультпросветиздат, 1954; Ким М.П. 40 лет советской культуры. М.: Госполитиздат, 1957; Черноуцан И.С. Ленинские принципы политики партии в области литературы и искусства. М.: Знание, 1958; Ермаков В.Т. Исторический опыт культурной революции в СССР. М.: Мысль, 1968. 2 См. помимо уже названного: Смирнов И.С. Ленин и советская культура. Государственная деятельность Ленина в области культурного строительства (окт. 1917 - лето 1918). М., 1960. 3 См., например: Лейкина-Свирская В.Р. Русская интеллигенция в 1900-1917 годах. М.: Мысль, 1966. 4 См.: Федюкин С.А. Привлечение буржуазной технической интеллигенции к социалистическому строительству в СССР. М., 1960. 5 См.: Смирнова Л.И. О советах депутатов трудовой интеллигенции // Из истории советской интеллигенции Сб. статей. М.: Мысль, 1966. С. 197-222. 14
ров и преподавателей, вставших на путь сотрудничества с советской властью, третировали демократическое студенчество»1. Прежний подход к интеллигенции как некой цельной, монолитной массе, которая по природе своей враждебна новому строю, стал подвергаться критике. Спорными назывались суждения о преимуществе методов принуждения и даже «разгрома», о том, что это было вполне закономерным явлением, санкционированным большевистской партией и советской властью2. Но по-прежнему интеллигенции отводилась роль объекта, и при этом не учитывались те явления, которые происходили в разных ее отрядах в первые революционные и послереволюционные годы. Соответственно и внимание исследователей сосредотачивалось в основном на анализе взглядов Ленина на использование «буржуазных» специалистов, на вопросах политики большевиков в отношении интеллигенции и практических результатах этой политики3, в том чис- 1 Цит. по: Советская интеллигенция: История формирования и роста. 1917- 1965 гг. / ред. колл.: И.Е. Ворожейкин, M.IL Ким, В.П. Наумов. М., 1968. С. 26. 2 См.: Федюкин С.А. Великий Октябрь и интеллигенция. Из истории вовлечения старой интеллигенции в строительство социализма. С. 17-19. 3 См.: Ким М.П. 40 лет советской культуры. М., 1957; Котов А.Т. Победа Великой Октябрьской социалистической революции и проблема использования старой интеллигенции // Ученые записки Белорусского ин-та физкультуры. Вып. 2. Минск, 1958; Королев. Очерки по истории советской школы и педагогики (1917-1920). М., 1958; Смирнов И.С. Ленин и советская культура; Генкин Э.Б. О ленинских методах вовлечения интеллигенции в социалистическое строительство // Вопросы истории. 1965. № 4; Великая Октябрьская социалистическая революция и интеллигенция. Рига, 1967; Круцко И.Е. Обоснование В.И. Лениным политики привлечения буржуазной интеллигенции к социалистическому строительству (1917-1920 гг.) // Ученые записки Волгоградского гос. пед. ин-та. Вып. 22. Волгоград, 1967; Ревенко В.Г. В.И. Ленин об использовании буржуазии как одной из форм классовой борьбы пролетариата в эпоху его диктатуры // Труды Моск. высшего техн. уч-ща. Вып. 3. М., 1968; Хренов Н.И. Из истории борьбы Коммунистической партии за интеллигенцию в Октябрьской революции // Сб. трудов Ульяновского политехи, ин-та. Т. 6. Вып. 1. Ульяновск, 1968. С. 20-46; Кейрим-Маркус М.Б. Государственная комиссия по просвещению (1917- 1920) // История СССР. 1969. № 12; Амелин П.П. Интеллигенция и социализм. Л., 1970; Волков B.C. Вовлечение буржуазной технической интеллигенции в социалистическое строительство. (Письма В.И. Ленина как источник изучения проблемы) // Ученые записки кафедр общ. наук Ленинграда. История КПСС. Вып. 10. Л., 1970; Красникова A.B. Из истории разработки В.И. Лениным политики привлечения буржуазной интеллигенции на службу советской власти // Вестник Ленинградского ун-та. 1970. № 8 (Серия истории, языка и литературы. Вып. 2); Кузнецов Ю.С. В.И. Ленин о вовлечении интеллигенции в социалистическое строительство // В.И. Ленин - великий теоретик, организатор и вождь Коммунистической партии и Советского государства. Могилев. 1970; Точеная В.П. В.И. Ленин об интеллигенции в переходный период от капитализма к социализму // Вестник Моск. гос. ун-та. 1970. № 2 (Серия истории. Вып. 2); Свинцова М.П. В.И. Ленин об использовании буржуазных специалистов в социалистическом строительстве // Вопросы стратегии и тактики в трудах В.И. Ленина послеоктябрьского периода. М., 1971; Соскин В.П. Ленин, революция, интел- 15
ле в отдельных профессиональных подразделениях специалистов, как гражданских (например, учителей и врачей, ученых, инженеров, историков)1, так и военных2. Сделано тут было довольно много, но нельзя сказать, что все. А вот сложные процессы, совершавшиеся в среде самой интеллигенции, особенно художественной, по-прежнему освещались недостаточно3· Правда, более глубоко ими занимались историки лигенция. Новосибирск, 1973; Федюкин С.А. Октябрьская революция и интеллигенция // История СССР. 1977. № 5. С. 69-88; Его же. Октябрь и интеллигенция (некоторые методологические проблемы) // Интеллигенция и революция. XX век. М., 1985. С. 20-34; Минц И.И. Великая Октябрьская социалистическая революция и интеллигенция // Там же. С. 6-20. 1 См.: Ширяев П. Борьба Коммунистической партии за использование буржуазной производственно-технической интеллигенции в период с 1917 по 1928 год // Ученые записки Вологодского гос. пед. ин-та. Т. 19. Вологда, 1957; Городецкий E.H. К истории ленинского плана научно-технических работ // Из истории революционной и государственной деятельности В.И. Ленина. М., 1960; Гуров И. Ленин о перевоспитании учительских кадров в первые годы советской власти. (1917-1920) // Некоторые вопросы теоретического наследия В.И. Ленина. Труды Моск. гос. пед. ин-та им. Ленина. М., 1960; Князев Г.Α., Кольцов A.B. Краткий очерк истории Академии наук СССР. М.; Л., 1960; Меерович Б. Из истории борьбы Коммунистической партии за привлечение учительства на сторону советской власти // Вопросы истории КПСС и философии. Сб. статей кафедр общ. наук Свердловского гос. пед. ин-та. Свердловск, 1965; Ульяновская В.А. Формирование научной интеллигенции в СССР в 1917- 1937 гг. Л., 1965; Московский университет за 50 лет советской власти. М., 1967; Алексеева Г.Д. Октябрьская революция и историческая наука (1917-1923 гг.). М., 1968; Комков Г.Д. и др. Академия наук - штаб советской науки. М., 1968; Кольцов A.B. Ленин и становление Академии наук как центра советской науки. Л., 1969; Федотова З.Ф. Роль Н.К. Крупской в политическом воспитании учительства // Мат-лы 14-й науч. конф-ции Дальневосточного ун-та. Серия общ. наук. Владивосток, 1970; Лотова Е.И. Первые шаги советской власти по привлечению медицинской интеллигенции к социалистическому строительству // Советское здравоохранение. 1971. № 4; Хренов Н.И. О вовлечении буржуазных специалистов в социалистическое строительство // Сб. трудов Ульяновского политехи, ин-та. Т. 6. Вып. 2. Ульяновск, 1970. 2 См.: Винокуров A.B. Проблемы использования военных специалистов в Красной армии (1917-1920 гг.) // Из истории борьбы Коммунистической партии за победу буржуазно-демократической и социалистической революции и построение социализма в СССР. М., 1968; Власов И.И. В.И. Ленин и строительство Красной армии. М., 1968; Иовлев A.M. Разработка и осуществление ленинской политики в отношении специалистов старой армии (1917-1920 гг.) // Вопросы истории КПСС. 1968. № 4; Кораблев Ю.И. В.И. Ленин и создание Красной армии. М., 1970. 3 См.: Демидов Н.И. Некоторые вопросы борьбы партии за привлечение литературно-творческих сил на сторону советской власти (1917-1925 гг.) // Труды кафедр общ. наук Московского инженерно-строит. ин-та. № 28. М., 1957; Ратнер Я.В. Из истории советского театра (1917-19190 // История СССР. 1962. № 2; Зосимский В. Профессиональные союзы театральных работников в период Великой Октябрьской революции и гражданской войны (1917-1921 гг.) // Ученые записки Высшей школы профдвижения ВЦСПС. Вып. 3. М., 1968; Красникова A.B. В.И. Ленин и A.M. Горький в 1917-1918 гг. (Из истории взаимоотношений Коммунистической партии с интелли- 16
литературы и искусства. Непосредственное влияние социально-политических событий 1917 г. на течение художественной жизни, эволюция жизни художественной среды воссоздана в солидной монографии В.П. Лапшина1. Расширялись рамки региональных исследований. Наиболее плодотворная работа велась историками Сибири2. В то же время стали публиковаться и работы, в которых интеллигенция выступала не только объектом большевистской политики, но и как социальная общность, придерживавшаяся своих политических взглядов и их отстаивавшая3. В этом же ряду стоят работы Л.К. Ермана. На основе всероссийской переписи населения конца XIX в. он определил численность интеллигенции и количество специалистов-интеллигентов в разных областях деятельности, рассмотрел положение различных отрядов интеллигенции и уровень их материального состояния4. Данными, приведенными в его трудах, историки пользуются до сих пор. Тогда же появилась специфическая литература, из которой можно было кое-что узнать о позиции зарубежных ученых по этим вопросам5. Читая опровержения утвердившейся на Западе точки зрения, «будто вся интеллигенция не приняла советскую власть и боролась против нее, что большевики старую интеллигенцию разгромили, лучшую ее часть заставили покинуть родину, а оставшихся лишили гражданских прав»6, интересующийся читатель мог найти в отечественной литературе много фактов, говоривших ему о том, что «вы- генцией в первый год советской власти) // Ученые записки Института истории партии ЛККПСС.Т. 1.Л., 1970. 1 См.: Лашин В.П. Художественная жизнь Москвы и Петрограда в 1917 году. М.: Советский художник, 1983. 2 См.: Соскин В.Л. Ленин, революция, интеллигенция. Новосибирск, 1973; Его же. Интеллигенция Сибири в период борьбы за победу и утверждение советской власти: 1917 - лето 1918. Новосибирск, 1985; Историография культуры и интеллигенции советской Сибири. Новосибирск, 1978. 3 См.: Быков В.Ф. Медицинские работники в Октябрьской революции // Труды Северо-Осетинского мед. ин-та. Вып. 8. Ч. 2. Орджоникидзе, 1958; Пасюков Ф.В. Медицинские работники Балтики в период подготовки и проведения Великой Октябрьской социалистической революции // Труды Ин-та орг-ции здравоохранения и истории медицины им. Семашко. Вып. 5. М., 1959; Соскин В.Л. Политические позиции сибирской интеллигенции в период Октябрьской социалистической революции // Известия Сибирского отделения АН СССР. 1967. № 11. (Серия общественных наук. Вып. 3). 4 См.: Ерман Л.К. Интеллигенция в первой русской революции. М., 1968. 5 См.: Краморенко Л.Н. Против фальсификации некоторых принципов деятельности КПСС по формированию технической интеллигенции (1917-1937 гг.) // Ученые записки Ленинград, гос. пед. ин-та. Т. 424. Вып. 1. Л., 1969. 6 Федюкин С.А. Советская власть и буржуазные специалисты. С. 20. 17
мыслы реакционных буржуазных ученых и публицистов о "Голгофе" русской интеллигенции» вовсе таковыми не являются· И выходило, что между критикуемыми теперь работами советских авторов (например, Котова 1958 г· и 1967 г·) и исследованием изменений в советском образовании Каунтса (1966 г.) разница не в содержании, не в фактах и даже не в выводах, а в их оценке, выраженной в соответствующей терминологии1. Мало того, советский читатель (а это был главным образом интеллигент) не без интереса узнавал, что «буржуазной науке вообще свойственно переоценивать роль интеллигенции в жизни общества, особенно на переломных этапах», что, по мнению многих историков и социологов Запада, «революционной инициативой» обладают вовсе не классы (будь то буржуазия в эпоху своего восхождения или пролетариат в эпоху империализма как последней стадии капитализма), а лишь интеллигенция· И как еще можно было познакомиться с высказываниями американского ученого Л. Эдвардса, отводившего интеллигенции ключевую роль как в сохранении, так и в подрыве существующего порядка вещей?2 Большой вклад в разработку проблемы внес С.А. Федюкин. Он первым подверг критике господствующую схему, согласно которой интеллигенция при восприятии ею революции делилась на три группы, в зависимости от принадлежности к определенному классу. В своих работах он высказал мнение, что «политический водораздел проходил не между группами интеллигенции, а внутри этих групп»3 и что сторонники и противники советской власти имелись во всех трех группах и их отношение к революции не зависело только от социально-классовой принадлежности. Непосредственное соотнесение иерархического положения отдельных групп интеллигенции с их политической реакцией на революцию представлялось ему слишком прямолинейным и однозначным, ибо «не учитывает "индивидуализ- 1 «Огромное большинство интеллигенции, лиц свободных профессий и технических специалистов в те ранние годы было настроено враждебно», - писал Каунтс и делал вывод, что, «если бы интеллигенцию не удалось подчинить суровой дисциплине, она представляла бы опасность для революции с ее жесткими доктринами и заранее установленными целями» (цит. по: Там же. С. 21). 2 «До тех пор, утверждает он, пока интеллигенция выполняет свою традиционную роль, оправдывая или защищая унаследованные институты, они будут существовать, даже несмотря на недовольство народных масс. Но когда люди идей начинают проявлять недовольство, негодуя по поводу собственного положения или прислушиваясь к голосу совести, то это угрожает основам общества. В сущности, делает вывод Л. Эдварде, "первым и важным симптомом революции является изменение убеждений интеллигенции"» (Федюкин С.А. Советская власть и буржуазные специалисты. М., 1965. С. 21). 3 См.: Федюкин С.А. Советская власть и буржуазные специалисты. С. 26. 18
ма" интеллигентов». Этот вывод имел большое значение для преодоления прямолинейных догматических утверждений о трехслойном делении интеллигенции, что открывало новые возможности для изучения процесса дифференциации интеллигенции, который был и сложным, и противоречивым. Как и другие историки того периода, подвергая сомнению тезис о враждебности восприятия интеллигенцией революции, Федюкин в то же время подверг сомнению «излишне расширенное толкование понятия контрреволюционности интеллигенции». Он же первым сделал вывод, что саботаж интеллигенции не был повсеместным и длительным1. Возник и вопрос о самом понятии «саботаж». Выяснилось, что следует различать активный саботаж, когда интеллигенция выступала против большевиков, и пассивный, когда она, не сочувствуя идеям революции и не принимая советской власти, продолжала выполнять свои профессиональные обязанности. Проблема изучения этого «нейтралитета» также была поставлена некоторыми учеными2. Среди методов, применявшихся в борьбе за подчинение интеллигенции советской власти, P.O. Карапетян обращал внимание не только на подавление ее сопротивления, но и стремление лишить ее средств к существованию3. К этой теме стали обращаться и другие историки4. Важным в проблеме «Интеллигенция и революция» является вопрос о критериях дифференциации интеллигенции по ее отношению к Октябрьской революции. Этот вопрос был поставлен Л.А. Пинегиной. Не отрицая решающего значения социально-экономических критериев, она отметила, что внутри групп интеллигенции процесс размежевания шел в основном на основании субъективных факторов5. К такому же выводу о преобладании критериев морального порядка, т. е. субъективных, при размежевании интеллигенции, пришел и Федюкин. В вышедшем в 1985 г. сборнике статей советских ученых, исследовавших проблемы интеллигенции, он при анализе положения интеллигенции после Октября решающую роль отводил 1 Федюкин С.А. Октябрьская революция и интеллигенция // История СССР. 1977. № 5. С. 77. 2 См.: Галин С.А. Исторический опыт культурного строительства в первые годы Советской власти (1917-1925). М., 1990. 3 См.: Карапетян P.O. Становление и развитие интеллигенции как социального слоя. М., 1974. С. 68-69. 4 См.: Добрускин И.Е. Об участии непролетарской интеллигенции в строительстве социализма // Научный коммунизм. 1974. № 6. С. 50-59. 5 См.: Пинегина Л.А. К вопросу о политическом размежевании буржуазной интеллигенции в период Октябрьской революции (1917-1918) // Вестник МГУ. Серия «История». 1974. № 2. С. 3-19. 19
факторам морального порядка и указывал на необходимость исследования социальной психологии интеллигенции, а М.Г. Вандалковская показала позиции российских партий в вопросе о роли и месте интеллигенции в общественно-политической жизни1. Еще раньше к специальному изучению этой проблемы обратился B.C. Волков2. Наряду с мировоззренческими чертами, характерными для всей интеллигенции, как то: демократизм, гуманизм, реформизм - имелись черты, свойственные отдельным ее отрядам. И необходимость учета особенностей специалистов различных профессиональных групп, связанных со склонностью осмысливать общественные явления через призму своего профессионального опыта, также все более и более привлекала внимание исследователей. О.Н. Знаменский в своей монографии, показывая отношение русской «непролетарской» интеллигенции к революционному процессу, эволюцию ее политических позиций от Февраля к Октябрю, особое внимание уделил социально-психологическому состоянию и общественным настроениям в ней, уровню ее организованности в условиях нараставшего массового движения и обострения политической борьбы на протяжении этих грозовых девяти месяцев. От всех предыдущих его работа отличается привлечением огромного фактического материала, прежде всего воспоминаний и дневников различных представителей интеллигенции, изданных к тому времени за рубежом (Ю.В. Ломоносова, например) или хранившихся в архиве Академии наук СССР (И.М. Гревса, С.Ф. Ольденбурга, В.А. Стеклова) и в отделе рукописей и редких книг Государственной публичной библиотеки им. Салтыкова-Щедрина (учителя СП. Каблукова, геолога Д.И. Мушкетова, дочери писателя K.M. Станюковича, Д.В. Фи- лософова и др.). Но нарисованная в результате впечатляющая и объективная картина находилась в некотором несоответствии с применявшейся автором традиционной методологией. Огромное количество ленинских цитат (свыше 100 на 344 страницах текста), к которым советские историки часто прибегали, чтобы не столько лучше объяснить смысл изложенного, сколько с целью прикрыть ими свои выходящие за привычные рамки официальной историографии 1 См.: Интеллигенция и революция. XX век. М., 1985; Алексеев П.В. Революция и научная интеллигенция. М., 1987. С. 45-54. 2 См.: Волков B.C. Ленинский анализ социальной психологии интеллигенции как составная часть научного обоснования политики партии по отношению к старым специалистам после победы Великого Октября // Роль интеллигенции в построении и дальнейшем строительстве социалистического общества. Л., 1978. Вып. 2. С. 3-11. 20
мысли, в данном случае мало что добавляло к смыслу этой картины, а порою ему и противоречило1· Продолжал тему идейно-политического размежевания буржуазной интеллигенции в 1917 г. саратовский историк A.B. Квакин. Он предложил вычленить целый ряд стадий развития сознания интеллигенции в послеоктябрьский период, включая активное участие и политическую поддержку, лояльное отношение к власти, продолжение профессиональной деятельности на аполитичной основе, отказ от сотрудничества с большевиками, участие в политических акциях и готовность к вооруженной борьбе2. Между тем именно в это время, в конце 80-х годов, концепция, в соответствии с которой изучение судеб старой, дореволюционной интеллигенции сводилось в основном к «борьбе за интеллигенцию, за перевоспитание ее в духе идей социализма», стала подвергаться более открытой и широкой критике. Отмечалось, что сама тематика исследований настраивала на изучение истории интеллигенции не как субъекта, а как объекта истории, что не давало возможности рассмотреть сложные процессы внутри самой интеллигенции. При этом дискриминация старой интеллигенции со стороны советской власти и факты ее сопротивления оставались в стороне. Игнорировалась и важность изучения конкретных взглядов отдельного человека, его индивидуального сознания. Напоминалось, что история интеллигенции - это история движения человеческой мысли и культуры, которое концентрирует всю духовную энергию народа и в силу этого делает интеллигенцию носителем общечеловеческого начала и гуманистических идеалов3. Конец 80-х и начало 90-х годов вообще можно считать своеобразным рубежом в развитии отечественной историографии. История тогда стала непременной составной частью развернувшейся в обществе острой идеологической полемики. А так как субъектом и объектом этой полемики выступала главным образом интеллигенция, ее не могли не интересовать и проблемы истории общественной мысли, и ее собственное недавнее прошлое. В этой связи хочется отметить точку зрения B.C. Волкова, заявившего, что утилитаристские подходы к интеллигенции со стороны советского государства вызвали 1 См.: Знаменский О.Н. Интеллигенция накануне Великого Октября. Л., 1988. 2 См.: Квакин A.B. Октябрьская революция и идейно-политическое размежевание российской интеллигенции. Саратов, 1989. С. 51-52. 3 См.: Смоляков Л.Я. Об интеллигенции и интеллигентности // Коммунист. 1988. № 16. С. 75; Кормер В.Ф. Двойное сознание интеллигенции и псевдокультура // Вопросы философии. 1989. № 9. С. 65-79. 21
негативную реакцию, приводя соответствующие многочисленные факты1. В эти годы переиздается или публикуется впервые литература, в прошлом недоступная, например сборник «Вехи», вышедший еще в 1909 г. и вызвавший тогда дискуссию, так как авторы по-новому пытались рассмотреть вопросы о сущности интеллигенции, ее роли и месте в революции и обществе, иногда отказываясь от своих прежних позиций. Продолжением стал сборник «Из глубины», подготовленный к печати в 1918 г. Авторы его попытались подняться над конкретными политическими событиями и проанализировать причины и последствия революции через призму истории интеллигенции. Но советская историография вычеркнула их труды из рассмотрения проблем интеллигенции. Теперь же стали говорить о том, что назрела потребность в осмыслении всего интеллектуального богатства, созданного многими поколениями русской интеллигенции, и выход их произведений стал закономерен. Парадокс отечественной историографии советской культуры эпохи перестройки состоял в том, что возросший и устойчивый интерес читающей части населения к прошлому стал удовлетворяться преимущественно публицистикой, мемуарной литературой, художественными произведениями, а не исследованиями профессиональных историков. Произошел серьезный разрыв между резко возросшим интересом нашего народа к истории и способностью историков-профессионалов удовлетворить этот спрос. Некоторые ученые находили подобную ситуацию совершенно естественным промежуточным этапом, предшествующим серьезному научному изучению вопросов истории культуры недавнего прошлого2. Как показала практика, данная точка зрения была абсолютно справедливой. Переиздание «Несвоевременных мыслей» М. Горького и издание писем В. Короленко к наркому Луначарскому подвигла критика Л. Аннинского выступить на страницах журнала «Дружба народов» со статьей «Наши старики», чтобы показать читателю не только актуальность высказанных ими критических соображений, но и высветить тот урок достоинства, который «дают нам наши старики, наши великие старики, дорого оплатившие свое право давать нам уроки»3. 1 См.: Волков B.C. К научной концепции истории советской интеллигенции // В поисках исторической истины: Сборник статей. Л., 1990. С. 52. 2 Сахаров А.Н. Новая политизация истории или научный плюрализм? О некоторых тенденциях в мировой историографии истории России XX века // Новая и новейшая история. 1993. № 6. С. 87-94. 3 Аннинский Л. Наши старики // Дружба народов. 1989. № 5. С. 246. 22
Среди сделанных в постсоветский период исследователями выводов следует отметить и такой: трагический парадокс положения российской интеллигенции состоял в том, что в большевистских списках антисоветски настроенных людей фигурировали те же лица, которые входили в состав неблагонадежных у царской охранки; это были деятели науки с мировым именем: С.Н. Булгаков, И.А. Ильин, П.Б. Струве, С.Л. Франк и другие1. Появился мощный поток публицистических статей и эссе2. Но он имел и свои негативные черты. Прежде всего, это чрезмерно субъективный подход к рассматриваемым проблемам, персонификация истории, эксплуатация одних и тех же сюжетов, несамостоятельность мышления многих авторов, влияние «западной» историографии. Наблюдался и такой перекос: чуть ли не полное отрицание успехов в раскрытии темы, достигнутых историками в предшествующие годы. Многие, особенно молодые исследователи, стали утверждать, что в большинстве работ советских историков, где характеризовались общественно-политические позиции российской интеллигенции в 1917 г., оценка ее деятельности в первые месяцы советской власти давалась сугубо большевистской и что главное внимание в этих работах уделялось отношениям интеллигенции с новой властью, а не мотивам поведения и деятельности данного социального слоя, а если же эта проблема и затрагивалась, то взгляды и дела «антисоветской» интеллигенции трактовались весьма тенденциозно, через классово-идеологическую призму, исключительно как «зависимость от денежного мешка буржуазии», что не позволяло «объективно оценить мотивы и саму деятельность российской интеллигенции в послеоктябрьский период»3. На этом фоне выделяется сугубо научное прослеживание текстологии и истории контекста философского творчества H.A. Бердяева, С.Н. Булгакова, П.Б. Струве, С.Л. Франка, творческой истории сборника «Из глубины», вообще развитие интеллектуальной среды 1 Борисов В.П. Золотой век российской эмиграции // Вестник РАН. 1994. № 3. С. 277; Волков В.А., Куликова М.В. Российская профессура: «под колпаком у власти» // Вопросы истории естествознания и техники. 1994. № 2. С.65-75. 2 См., например: Лебедев В. Судьба русской интеллигенции // Литературное обозрение. 1990. № 9. С. 3-10. Люкс Л. Интеллигенция и революция. Летопись триумфального поражения // Вопросы философии. 1991. № 11. С. 3-15; Лихачев Д.С. О русской интеллигенции // Новый мир. 1993. № 2. С. 3-10; Кива A. Intelligentsia в час испытаний /// Новый мир. 1993. № 8; Колеров М. Самоанализ интеллигенции как политическая философия. Наследство и наследники «Вех» // Новый мир. 1993. № 8. С. 161-171; Поляков Ю. Зачинщица или жертва? Интеллигенция в эпохи смуты // Свободная мысль. 1996. № 2. С. 15-24. 3 См., например: Квакин A.B. «Смутное время» в России и интеллигенция // Историки размышляют. Сб. статей. Т. 9. М.: Изд-во МГУ, 2001. С. 166-206. 23
России начала XX в. и в особенности в годы революции, проделанное М.А. Колеровым. Им осуществлена публикация писем этих мыслителей и ряда связанных с этим статей1. В том же духе сделаны посвященные этой теме сравнительно недавние статьи A.B. Квакина и Т.И. Красновой, а так же A.B. Репникова2. Представления о социально-общественной позиции, занятой после большевистского переворота А.Ф. Лосевым, впервые даны в книге Е. Тахо-Годи3. Всестороннему культурологическому и политологическому анализу роли в российском историческом процессе радикальной русской, а также советской и постсоветской интеллигенции посвящена книга СИ. Романовского «Нетерпение мысли, или Исторический портрет радикальной русской, советской, а также постсоветской интеллигенции». Обосновывая резкую грань между этими тремя понятиями, автор не ограничивается уже набившим оскомину анализом деструктивного влияния интеллигенции на слом российской, а затем советской государственности, а ставит вопрос шире - интеллигенция, как свободомыслящая социальная группа интеллектуалов, на всех отрезках российской истории находилась в оппозиции к властным структурам, отсюда и взаимное отчуждение интеллигенции и государства, отсюда же и ее «отщепенство» в глазах народа российского4. Возрождение интереса к проблемам интеллигенции привело в 90-е годы к тому, что значение и место в истории отечества российской интеллигенции, ее прошлое и настоящее стало одной из наибо- 1 См.: Колеров М. «Народоправство» (1917-1918) // Исследования по истории русской мысли. Ежегодник за 1997 год. СПб., 1997. С. 277-286; Колеров М. К истории «пореволюционных» идей: Н. Бердяев редактирует «Из глубины» (1918) // Исследования по истории русской мысли. Ежегодник за 1998 год. М., 1998. С. 319-333; Колеров М. «Накануне» (1918) // Исследования по истории русской мысли. Ежегодник за 1998 год. М., 1998. С. 536-539. 2 Квакин A.B. Выбор политической позиции российской интеллигенцией осенью 1917 года: историографическая ситуация и использование математических методов // Russian History/Histoire Russe. T. 29.2002. № 1. С. 43-46; Квакин A.B. Русская интеллигенция и советская повседневность пореволюционной России (1917-1927 гг.) // Интеллигенция и мир. 2008. № 3. С. 45-59 и № 4. С. 7-19; Краснова Т.И. Эмигрантский газетный дискурс эпохи революционного кризиса: типы источников известий (1917-1919) // Медиаскоп. Ф-т журналистики Московского гос. ун-та. 2010. Вып. 4; Краснова Т.И. Российский дискурс эпохи кризиса: историко-ментальный фон и «ответные черты» словесной культуры // Вестник Санкт-Петербургского госуд. ун-та. 2011. Серия 9: Филология. Востоковедение. Журналистика. № 4. С. 101-108; Рештаков A.B. С.Н. Сыромятников: штрихи к портрету // Интеллигенция и мир. Российский междисциплинарный журнал социально-гуманитарных наук. 2010. N° 3. С. 93- 110; Репников A.B., Милевский O.A. Две жизни Льва Тихомирова. M.: Academia, 2011. 3 Тахо-Годи A.A. Лосев. М.: Молодая гвардия (серия ЖЗЛ), 1997; 2-е изд. 2007. 4 Романовский СИ. Нетерпение мысли, или Исторический портрет радикальной русской, советской, а также постсоветской интеллигенции. СПб.: изд. СПбУ, 2000. 24
лее разрабатываемых научных проблем. За последние десять лет он превратилась в объект интенсивного изучения не только историками, но и философами, социологами, культурологами и филологами. Состоялось свыше 30 интеллигентоведческих конференций различного уровня: региональных, всероссийских, международных1. Причем явно наблюдалось перемещение центров изучения интеллигенции на периферию. Заметно активизируется научная работа в Кемерове и Иванове. В марте-апреле 1991 г. там были проведены крупные конференции по проблемам места и роли интеллигенции в стране. В 1992 г. и 1995 г. эта тема получила дальнейшее развитие на второй и третьей конференциях по данной проблеме в Ельце и Пензе2. При кафедре истории и культуры России Ивановского государственного университета был создан Межвузовский центр РФ «Политическая культура интеллигенции: ее место и роль в истории отечества», много и плодотворно работающий по сей день3. В Уральском государственном университете тогда же был организован Научный центр «XX век в судьбах интеллигенции»4. Конференции по проблемам интеллигентоведения стали регулярным событием в этих исследовательских учреждениях. В последующие годы научные форумы по аналогичной тематике прошли также в Екатеринбурге, Казани, Костроме, Новосибирске, Омске, Пензе, Перми, Самаре, Саранске, Саратове, Ставрополе, Тамбове, Улан- Удэ, Ярославле, Санкт-Петербурге, Москве5. Многочисленные кру- 1 См.: Меметов В С, Будник Г.А., Садина С.С. Интеллигентоведение: из опыта становления вузовского научно-методического курса // Интеллигентоведение: проблемы становления нового вузовского курса: Материалы межгосудар. заоч. научно-ме- тодич. конф. Июнь 1999. Иваново, 2000. С. 3. 2 Шмидт СО. Вступительное слово // Российская провинция XVIII-XX вв.: реалии культурной жизни. Кн. 1. Пенза, 1995. С. 10-24. 3 См.: Меметов B.C., Данилов A.A. Интеллигенция России: Уроки истории и современность (Попытка историографического анализа проблемы) // Интеллигенция России: Уроки истории и современность: Межвузов, сб. науч. трудов. Иваново: ИвГУ, 1996. С. 4. 4 См.: Кондрашева М.И., Главацкий М.Е. Научные конференции по исследованию проблем интеллигентоведения как историографический факт // Культура и интеллигенция России в переломные эпохи (XX в.): Тез. докл. Всероссийской науч. конф. Омск, 24-25 ноября 1993 г. Омск: ОмГУ, 1993. С. 35. 5 См., например: Российская провинция и мировая культура. Ярославль, 1993; Провинциальная ментальность России в прошлом и настоящем. Самара, 1994; Российская провинция: история, культура, наука. Саранск, 1998; Российская провинция XVIII-XX вв.: реалии культурной жизни. Пенза, 1995; Российская провинция и ее роль в истории государства, общества и развития культуры народа. Кострома, 1994; Меметов B.C., Данилов A.A. Интеллигенция России: Уроки истории и современность. С. 3-15; Общественно-политическая жизнь российской провинции: XX век: Краткие тезисы докладов и сообщений к предстоящей межвуз. науч. конф. Тамбов, 1993; Поиск 25
глые столы, конференции, сборники научных трудов, монографии посвящены либеральной интеллигенции России начала XX в. В этих работах рассматриваются такие сюжеты, как самосознание русской интеллигенции, ее традиции и стиль жизни, политические и интеллектуальные пристрастия и т. д.1 Казанские историки пишут о позиции профессуры своего университета по отношению к Комучу и Народной армии2· Возрастание интереса к истории отечественной интеллигенции сопровождалось интенсивным процессом переосмысления и переоценки ее места и роли в обществе, в том числе во время революции. В 1996 г. на конференции в Иванове об интеллигентоведении говорилось уже как о самостоятельной отрасли научного знания3. Со временем Ивановский межвузовский центр прочно зарекомендовал себя местом сосредоточения научной и научно-методической работы по различным аспектам интеллигентоведения. Им организуются и проводятся ежегодные республиканские и международные конференции с публикацией тезисов, изданием межвузовских сборников научных статей и монографий4. С января 2001 г. издается общероссийский научный журнал «Интеллигенция и мир». Главным результатом научно-исследовательской деятельности Центра стало комплексное междисциплинарное изучение интеллигенции российской провинции новых подходов в изучении интеллигенции: Проблемы теории, методологии, источниковедения и историографии: Тез. докл. межгосудар. науч.-теорет. конф. Иваново, 1993; История российской интеллигенции: Мат. тез. науч. конф.: В 2 ч. М., 1995; Российская интеллигенция в отечественной и зарубежной историографии: Тез. докл. межгосудар. науч.-теорет. конф. Иваново, 1995; Провинциальная культура и культура провинции. Кострома, 1995; Актуальные проблемы историографии отечественной интеллигенции: Межвузов, респ. сб. науч. тр. Иваново, 1996; Некоторые современные вопросы анализа российской интеллигенции: Межвузов, сб. науч. тр. Иваново: ИвГУ, 1997. 1 См., например: Казанни И.Е. Политика РСДРП(б)-РКП(б) по отношению к российской интеллигенции (октябрь 1917-1925 гг.): Дис. канд. ист. наук. Ростов н/Д., 1995; Рабочие и интеллигенция России в эпоху реформ и революций. 1861 - февраль 1917. СПб., 1997; Русская интеллигенция: история и судьба. М., 1999; Леонтьева О.Б. Властители дум: Интеллектуальная история России от Великих реформ до революции 1917 г. Самара, 2000; Берлявский Л.Г. Власть и отечественная наука: формирование государственной политики. 1917-1941 гг.: Дис. докт. ист. наук. - Новочеркасск, 2002; 2 Литвин А.Л. Ученые Казанского университета во время смены политических режимов. С. 124-132; Малышева C.B. «Великий исход» казанских университариев в сентябре 1918 г. С. 87-92. 3 См.: Меметов B.C. К первым итогам становления «интеллигентоведения» как самостоятельной отрасли научного знания // Актуальные проблемы историографии отечественной интеллигенции: Межвузов, респ. сб. науч. тр. Иваново, 1996. С. 3. 4 См., например: Интеллигенция современной России: Духовные процессы, исторические традиции и идеалы: Тез. докл. XIII междунар. научно-теорет. конф. 26-28 сент. 2002 г. Иваново: ИвГУ, 2002. С. 6. 26
как социокультурного феномена в контексте ее генезиса и исторического развития· Интересную сторону коренящихся в русском традиционализме мессианизма и утопизма, ярко проявившегося в 1917 г. в настроении значительной части интеллигенции, рассматривает И. Жданова1. О масштабах исследования темы и степени ее разработки может свидетельствовать и пояление посвященных ей учебных пособий. Так, в одном из первых челябинка М.А. Ахлюстина излагает позиции различных идейно-политических групп российской интеллигенции в сложных условиях февраля-октября 1917 года, рассматривает причины победы левой радикальной части ее и взаимоотношения ее с остальной частью в первые годы советской власти2. По мнению А.И. Авруса, в большевистском руководстве существовало также два подхода к университетам: сторонники первого считали их пережитками феодальной эпохи, обслуживавшими интересы эксплуататорских классов и потому подлежащих уничтожению; другие признавали полезность университетов для подготовки высококвалифицированных кадров, но видели необходимость коренным образом изменить социальный состав преподавателей и студенчества, лишить университеты всякой автономии. Автор считает, что победил второй подход3. Отношения ителлигенции с революцией затрагиваются и в работах, посвященных более широкой тематике, в том числе истории советской науки4. Но помимо этого, продолжаются менее масштабные исследования, касающиеся главным образом различных интеллектуальных корпораций5 или творчества отдельных персон, в основном поэтов и писа- 1 См.: Жданова И. «Семя свободы, упавшее на камень» // Неприкосновенный запас. 2002. № 2 (22). 2 См.: Ахлюстина М.А. История российской интеллигенции. Ч. 2. Интеллигенция и 1917 год / Пособие для студентов. Челябинск: ЮУрГУ, 2000. 3 См.: Аврус А.И. Российские университеты и власть в переломный период (революция 1917 г. и гражданская война) // Интеллигенция России и Запада в XX-XXI вв.: выбор и реализация путей общественного развития: Материалы науч. конф., 28-30 мая 2004 г. Екатеринбург, 2004. С. 53-54. 4 См.: Романовский СИ. «Притащенная» наука. СПб.: изд-во СПбГУ, 2004. 5 См., например: Сизова А.Ю. Российская высшая школа в революционных событиях 1917 г. Дис.... канд. ист. наук. М.: РГГУ, 2007; Иванов Ан. Наука и высшая школа России в период первой мировой войны и революций // Российская история. 2014. № 5. С. 147-164; Квакин Α., Постников Е. Профессорско-преподавательские коллективы и студенчество России в пореволюционное время. Саарбрюккен, 2013; Кошар- ный В.П. Февральская революция 1917 г. в религиозно-философской публицистике (философско-социологический анализ) // Известия высших учебных заведений. Поволжский регион. Гуманитарные науки. 2012. № 1 (21). С. 32-39. 27
телей. Из них особо следует отметить биографию Бориса Пастернака, написанную Ю.Б. Пастернаком, с большим количеством извлеченных из разных источников, в том числе архивных, документов1. Еще более обстоятельным является исследование Е.Д· Толстой «"Деготь или мед". Алексей Н. Толстой как неизвестный писатель (1917— 1923)»2. Философию истории Вячеслава Иванова вслед за Ф.А. Сте- пуном уже в наше время продолжают научно осмысливать, с разной степенью глубины анализируя те или иные грани его творчества, такие исследователи, как С.С. Аверинцев и другие литературоведы3. Концепцию интеллигенции и истории русской общественной мысли в трудах В.Р. Иванова-Разумника исследовала в своей диссертации Т.В. Агейчева4. Биографии, идеи, труды русских философов являются предметом публикаций П.В. Алексеева5. Таким образом, подводя итог обзору исторической литературе по данной теме, можно сделать вывод, что вопросы, касающиеся отношений интеллигенции с большевиками после Октября решены в целом неплохо, хотя и тут есть над чем поработать исследователям, но вот история отношений интеллигенции и власти во время революции 1917 г., наконец, история самой интеллигенции в этот период остаются вне поля зрения историков. Ее затрагивают в той или иной мере главным образом исследователи в области литературы, искусства, науки, подготавливающие к изданию и комментирующие художественные и научные произведения, а также документы, принадлежащие тому или иному деятелю культуры и науки6. 1 См.: Пастернак Е.Б. Борис Пастернак. Биография. М.: Молодая гвардия (серия «Жизнь замечательных людей»), 2003. 2 См.: Толстая Е.Д. «Деготь или мед». Алексей Н. Толстой как неизвестный писатель (1917-1923). М.: Изд. РГГУ, 2006. 3 См.: Аверинцев С.С. «Скворешниц вольный гражданин...» Вячеслав Иванов: путь поэта между мирами. СПб.: Алетейя, 2002. С. 164; Обатнин Г. Иванов-мистик (Оккультные мотивы в поэзии и прозе Вячеслава Иванова (1907-1917)). М.: Новое литературное обозрение, 2000. С. 9-10 и др.; Тюрина И.И. Мифологизация исторических событий в циклах Вяч. Иванова «Година гнева» и «Песни смутного времени» // Русская литература в XX веке: имена, проблемы, культурный диалог. 2005. № 7. С. 17. 4 См.: Агейчева Т.В. Концепция интеллигенции и истории русской общественной мысли в трудах В.Р. Иванова-Разумника: Дис.... канд. ист. наук. М., 2001. 5 См.: Алексеев П.В. Философы России XIX-XX столетий: Биографии, идеи, труды. М., 2002. С. 125-126,242-243,316. 6 См., например: Бабореко А. Бунин. Жизнеописание. М.: Молодая гвардия (серия «Жизнь замечательных людей»), 2004; Варламов А. Красные и алые паруса. (A.C. Грин и русская революция) // Подъем. (Воронеж). 2005. № 2. С. 191-226; Варламов А. Александр Грин. М.: Молодая гвардия (серия «Жизнь замечательных людей»), 2005; Куняев Ст., Куняев Серг. Сергей Есенин. М.: Молодая гвардия (серия «Жизнь замечательных людей»), 2005. 28
Исследование того, как события 1917и1918гг. воспринимались интеллигенцией, как она сама смотрела на себя и оценивала свою роль в революционизирующемся обществе, какие основные направления внешней и внутренней политики Временного и Советского правительств вызывали особые разногласия в ее среде, ее отношение в целом с властью в этот период и является целью данной монографической работы. Достижение поставленной цели, в свою очередь, предполагает решение следующих задач: - во-первых, раскрыть процесс изменения отношения интеллигенции к Временному правительству и его политике (эйфория от наступившей свободы, рефлексия на двоевластие, вопросы о войне и земле, кратковременное увлечение Керенским и последующее разочарование в нем, драма «корниловского мятежа»); - во-вторых, выявить все разнообразие оценок ею деятельности большевиков и Совета народных комиссаров во главе с Лениным, определить ее отношение к начавшимся социалистическим преобразованиям и ленинской программе использования интеллигенции; - в-третьих, очертить формы сопротивления (как активного, так и пассивного) и сотрудничества; - в-четвертых, опираясь на суждения различных деятелей науки, техники и культуры о причинах, ходе и последствии революции 1917 г., проанализировать осмысление ими итогов, к которым начала приходить интеллигенция в конце 1917 - начале 1918 г.; - наконец, сделать собственные обобщающие выводы и сформулировать предложения для дальнейшего изучения темы. На рассмотрение выносятся следующие положения 1. Определение спектра общественно-политических настроений интеллигенции и выявление отдельных его сегментов в зависимости от взглядов как на сам ход революционного процесса, так и на отдельные его аспекты (отношение к власти, к вопросам о войне и земле, о защите культурных ценностей). 2. Выявленные и обоснованные этапы эволюции взглядов интеллигенции на причины, ход и последствия революции 1917 года. 3. Тенденции политического размежевания среди интеллигенции, их конкретное содержание. 4. Соотношение мировоззренческих и сугубо практических мотивов при определении своего отношения к установлению власти советов. Источниковая база монографии В соответствии с намеченным кругом задач был выявлен большой массив источников, анализ которых использован для достижения поставленной цели. Среди них оказались как давно известные, но по- 29
новому рассмотренные, так и совсем недавно введенные в научный оборот. Главное место среди них занимают документы личного происхождения, позволяющие изучить взгляды многих интеллигентов на революцию вообще и отдельные явления и события, ее сопровождавшие в частности. Это прежде всего письма и дневниковые записи. В то время обмен письмами между родственниками, друзьями и просто знакомыми был общераспространенным явлением. Многие интеллигенты вели личные дневники, подробно записывая в них все, что видели и слышали, порою давая свою оценку тем или иным событиям и лицам. Эти письма и записи являются ценнейшим источником. В дневнике для историка важно все: и каждая строчка, содержащая отзвуки революционных событий, «самоотчеты» писавшего, а порой и неожиданное, досадное для исследователя умолчание, которое, однако, тоже становится своего рода историческим фактом, требующим внимательного учета. Сказанное в значительной степени относится и к эпистолярному наследию. Интересные подробности и, главное, оценки можно почерпнуть в опубликованных в разное время, но особенно в последние годы, письмах и дневниковых записях рядовых и не рядовых участников и свидетелей событий тех лет. Среди них особенно следует выделить кадетского журналиста В. Амфитеатрова-Кадышева1, ведущего обозревателя и фельетониста газеты «Новое время» М.О. Меньшикова2, одного из идеологов черносотенства Б.В. Никольского3, историков М.М. Богословского, СБ. Веселовского и Ю.В. Готье4, поэтов A.A. Блока5 и З.Н. Гиппиус6. На последних хотелось особо остановиться. В предисловии к своей «Синей книге» («История моего дневника») Гиппиус отмечала, что личная жизнь, положение ее и Мережковского, их среда были благоприятны для ведения подобных 1 См.: Амфитеатров-Кадышев В. Страницы из дневника // Минувшее. Исторический альманах. Т. 20. М., 1995. С. 442 и др. 2 См.: Меньшиков М.О. Дневник 1918 года // Российский архив. (История отечества в свидетельствах и документах XVIII-XX вв.). Вып. IV. М.: Тритэ; Российский архив, 1993. С. 11-222. 3 См.: Никольский Б.В. Сокрушить крамолу. М.: Ин-т рус. цивилизации (серия «Русское сопротивление»), 2008. С. 123-127. 4 См.: Богословский М.М. Дневники. 1913-1919: Из собрания Государственного Исторического музея. М.: Время, 2011; Веселовский СБ. Дневники 1915-1923, 1944 годов // Вопросы истории. 2000. № 3,6,8-10; Готье Ю.В. Мои заметки. М.: Терра (серия «Тайны истории. Век XX»), 1997. 5 См.: Блок A.A. Собрание сочинений в восьми томах. Т. 7 (дневники) и 8 (письма). М.; Л.: Художественная литература, 1962. 6 См.: Гиппиус 3. Дневники. Т. 1 / под общей ред. А.Н. Неклюшина. М.: Интелвак, 1999. 30
записей. «Мы принадлежали к тому широкому кругу русской "интеллигенции", которую, справедливо или нет, называли "совестью и разумом" России. Она же - и это уж конечно справедливо - была "словом" и "голосом" России, немой, притайно-молчащей - самодержавной»1. Жили они в Петрограде, где именно зарождались и развивались революционные события. Но в отличие, допустим, от Горького имевшего квартиру на Кронверкском проспекте (Петроградская сторона), Мережковские жили около самого Таврического дворца, в коем заседали Государственная дума, Совет рабочих и солдатских депутатов, Учредительное собрание. По сути, одно только то, как они реагировали на революционные события, происходившие тогда в стране, и как оценивали роль в них отдельных политиков и литераторов, достойно стать предметом отдельного диссертационного исследования. То же самое можно сказать и о таких деятелях науки и искусства, как академик В.И. Вернадский2, правовед Н.В. Устрялов3, философ Ф.А. Степун4, поэт В. Брюсов5, писатели Л. Андреев6, И. Бунин7, В. Короленко8, М. Кузьмин9, М. Пришвин10, А. Ремизов11, В. Розанов12и 1 См.: Гиппиус 3. История моего дневника // Ее же. Петербургский дневник. М.: Сов. писатель; Олимп, 1991. С. 6-7. 2 Вернадский В.И. Дневники 1917-1921. Киев: Наукова думка, 1991. 3 Устрялов H.H. Былое Революция 1917 г. (1890-е - 1919 гг.): Воспоминания и дневниковые записи. М., 2000. 4 Степун Ф.А. (Н. Лугин). Из писем прапорщика-артиллериста. Томск: Водолей, 2000. 5 Брюсов В.Я. Неизданное и несобранное / сост. и комментарии В. Молодякова. М.: Ключ; Книга бизнес, 1998. 6 Андреев Л. S.O.S. Дневники (1914-1919). Письма (1917-1919). Статьи и интервью (1919). Воспоминания современников (1918-1919) / Вступ. статья, составление и примечания Р. Дэвиса и Б. Хеллмана. М.; СПб.: Atheneum-Феникс, 1994. С. 31-32. 7 Бунин И.А. Лишь слову жизнь дана... / сост., вступл., примеч. и имен. указ. О.Н. Михайлова. М.: Сов. Россия (серия «Русские дневники»), 1990. 8 Короленко В. Дневник. Письма. 1917-1921 / сост., подготовка текста, коммент. В.И. Лосева. М.: Сов. писатель, 2001. 9 Из дневников М.А. Кузьмина // Литературное наследство. Т. 92. Александр Блок: Новые материалы и исследования. Кн. 2. М.: Наука, 1981. 10 Пришвин М.М. Дневники. Кн. 1:1914-1917 / подготовка текста и комментарии Я.З. Гришиной и др. М.: Моск. рабочий, 1991; Пришвин М.М. Цвет и крест. Неизданные произведения / сост., вступ., коммаент. В.А. Фатеева. СПб.: Росток (серия «Неизвестный XX век»), 2004. 11 Ремизов A.M. Дневник 1917-1921 гг. // Его же. Собрание сочинений. Т. 5. Взвихренная Русь. М.: Русская книга, 2000. 12 Розанов В.В. Апокалипсис нашего времени // Его же. Мимолетное. Собрание сочинений под общей ред. А.Н. Николюкина. М.: Республика, 1994; С. 413-472; Розанов В.В. Черный огонь. 1917 год // Его же. Мимолетное. Собрание сочинений под общей ред. А.Н. Николюкина. М.: Республика, 1994. С. 337-412. 31
А. Тыркова1, критики Р. Иванов-Разумник2 и Д. Философов3, художник А. Бенуа4, композитор С· Прокофьев5, военный врач В.П. Крав- ков6, рядовые обыватели из бывших генералов A.B. Жиркевич7 и Ф.Я. Ростковский8, каждый из которых оставил большой массив документов в виде обширных дневников и писем, а часто и публицистических статей. Вопросы, волновавшие их, связаны с главной темой новейшей русской истории, с темой, которая определила духовную ситуацию в России в течение всего столетия, - «народ и интеллигенция». Правда, такие интересные для раскрытия темы материалы, как дневниковые записи, только в последнее время становятся доступными для российского читателя и исследователя9. А в изданных ранее были сделаны значительные купюры, относящиеся как раз к 1917 и 1918 гг.10 Много еще любопытного хранится в архивах. Но, к сожалению, такие богатейшие личные фонды, которые имеются в архиве Российской академии наук или в Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ), а также в рукописных отделах Государственной публичной библиотеки в Москве и Публичной библиотеки им. Салтыкова-Щедрина в Санкт-Петербурге, трудно доступны для провинциального исследователя. В архивах и музеях Казани, Ульяновска, Самары и Саратова ничего такого, относящегося к исследуемому времени, нет. В Государственном архиве Российской Федерации (ГА РФе) хранятся дневниковые записи известной беллетристки и публицистки кадетки А. Тырковой (фонд 629) и бывшего редактора монархической газеты «Московские вести» Л. Тихомирова (фонд 634). Первые из них нам удалось в свое 1 Из наследия Ариадны Владимировны Тырковой: Дневники. Письма / сост. Н.И. Канищева. М., 2014. С. 174-212 и 322-330. 2 Андрей Белый и Иванов-Разумник. Переписка / подготовка текста, вступ. статья и комментарии A.B. Лаврова и Дж. Мальмстада. СПб.: Atheneum-Феникс, 1998. 3 Философов Д.В. Дневник / Публикация и примечания Б. Колоницкого // Звезда. 1992. Хо 1 (С. 193-205), 2 (С. 188-204) и 3 (С. 147-166). 4 Бенуа А.Н. Мой дневник: 1916-1917-1918 / подготовка текста и комментарии Н.И. Александровой и др. М.: Русский путь (серия «Наше недавнее», вып. 10), 2003. 5 Прокофьев С. Дневник. Т. 1. Париж, 2002. 6 Кравков В.П. Великая война без ретуши: Записки корпусного врача. М.: Вече, 2014. 7 Симбирский дневник генерала A.B. Жиркевича 1917 г. // Волга. 1992. № 6/7. 8 Ростковский Ф.Я. Дневник для записывания... (1917-й глазами отставного генерала). М., 2001. 9 О таких документах, очень широко использованных О.Н. Знаменским, уже говорилось выше. 10 См., например: Из дневников М.А. Кузьмина // Литературное наследство. Т. 92. Александр Блок: новые материалы и исследования. Кн. 2. М.: Наука, 1981. С. 162. 32
время просмотреть (ныне они полностью опубликованы вместе с ее письмами), вторые оказались в нашем распоряжении благодаря любезности историка A.B. Репникова, готовившего их к публикации. В этом же архиве нами были просмотрены фонды таких профессионально-общественных организаций, как союзы инженеров (фонд 5548), учителей (фонд 5490) и землемеров (фонд 5519), - увы, очень маленькие и содержащие крайне отрывочные сведения. Во вторую по значимости группу источников входят публицистические произведения того времени - статьи, заметки, отклики (в том числе стихотворные) на злобу дня. Здесь тоже имелись определенные трудности по сбору материала: пресса того смутного времени в библиотеках и архивах сохранилась далеко не полностью. А среди выявленных источников следует выделить те, что были уже давно опубликованы (например, большевиками A.C. Серафимовичем1 и И.И. Скворцовым-Степановым2), а также написаны, кроме уже упоминавшихся литераторов, М. Волошиным3, М. Горьким (и в основном заново опубликованные в последнее время)4, Н. Клюевым5, М. Осоргиным и Г. Чулковым, видными учеными, вроде Н. Бердяева, П. Гензеля (специалиста по финансам), Ф. Степуна и П. Сурмина (Устрялова). Их регулярные публикации в средствах массовой информации (газетах «Новое время», «Речь», «Родина», «Русские ведомости», «Воля народа», «Дело народа», «Знамя труда», «Правда» и журналах «Клич», «Новый сатирикон» и «Народоправство») были заметным явлением в тогдашней общественной жизни. И все они в той или иной мере использованы в монографии. Не оставлена без внимания и публицистическая деятельность такого известого чекиста, как М.И. Лацис. Небезынтересно отметить, что порою публицистические эссе некоторых из перечисленных выше авторов, например П. Сурмина (Устрялова), по своим оценкам несколько отличаются от сделанных Серафимович A.C. Осиное гнездо // Его же. Собрание сочинений. Т. VIII. М.: ГИХЛ, 1948. С. 25-26 и 427; Его же. Собрание сочинений в 4 т. Т. 4. М.: Правда, 1987. С. 348-449. 2 Скворцов-Степанов И.И. На Дону // Его же. Избранные произведение. Т. II. Лг., 1931. С. 194-195 и 204-205. 3 Волошин М. Собрание сочинений. Т. 1. Стихи. М.: Эллис-Лак, 2003; Т. 11-12. Письма. М: Эллис-Лак, 2003,2013. 4 Горький М. Несвоевременные мысли. М., 1989; Горький и русская журналистика начала XX века: Неизданная переписка // Литературное наследство. Т. 95. М.: Наука, 1988. 5 Клюев Н. Из «Красной газеты» // Его же. Избранное. М.: Сов. Россия, 1981; Из цикла «Ленин» // Строфы века: Антология русской поэзии / сост. Е. Евтушенко. М.; Минск: Полифакт, 1995. 33
ими в то же самое время дневниковых записей. Это и понятно: в газете и журнале надо было так или иначе учесть пожелания редакции и читающей публики, а в раздумьях с самим собой этого не требовалось, здесь можно было быть до конца откровенным. Весьма ценным источником, без коего немыслимо объективное суждение об эпохе и о взаимоотношениях между интеллигенцией и властью, является творческое наследие видных политических деятелей той эпохи, в том числе таких, как вождь большевиков В.И. Ленин. В данной книге несколько страниц посвящено анализу, новому прочтению его большой полемической статьи «Удержат ли большевики государственную власть?», в которой он излагал свои соображения о том, как победивший пролетариат будет строить отношения со специалистами1. Третью группу источников образует газетная информация, не принадлежащая перу маститых публицистов, часто анонимная, но содержащая ценные сведения о тех или иных событиях и об участии в них отдельных представителей интеллигенции. Причем немалое количество такого рода сведений обнаружено авторами не только в органах партийных или деловых, претендующих на солидность (таких, как «Биржевые ведомости», «Коммерсант», «Русское слово»), но и в так называемой «желтой» прессе, рассчитанной на простого обывателя (например, газете «Московский листок»). Четвертую группу формируют мемуарные свидетельства современников. Таких воспоминаний о революционных днях 1917 г. в распоряжении исследователя уже очень много2. Они ценны более поздними размышлениями о пережитом, но в то же время страдают тем недостатком, который вообще свойственен такого рода литературе: избирательностью памяти и склонностью к приукрашиванию, а то и откровенному преувеличению своей роли в упоминаемых событиях. Меньше всего такого рода претензий можно предъявить к книге Ф.А. Степуна «Бывшее и несбывшееся», хотя автор работал над нею уже 20-25 лет спустя3. А воспоминания Дон Аминадо, написанные 1 См.: Ленин В.И. Удержат ли большевики государственную власть? // Поли, собр. соч. Т. 34. С. 302 и др. 2 См., например: Гиппиус 3. Живые лица. Воспоминания. Т. 2. Тбилиси, 1991; Воспоминания товарища обер-прокурора Св. Синода князя Н.Д. Жевахова. Т. 1. СПб.: Родник, 1993; Злобин В. Тяжелая душа. Беркли и Лос-Анджелос, 1980; Пушкарев С.Г. Воспоминания историка. 1905-1945. М.: Посев, 1999; Савелов Л.М. Воспоминания. М.: Старая Басманная, 2015. С. 346-348 и 352; Толстая А.Л. Дочь. Воспоминания. М.: Вагриус (серия «Мой XX век»), 2001; Ясинский H.H. Роман моей жизни: Книга воспоминаний. М., 1926. 3 См.: Степун Ф.А. Бывшее и несбывшееся. Т. 1-2. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1956. 34
после Второй мировой войны, хотя и очень красочны, но весьма и весьма неточны как по месту, так и по времени, когда речь идет о тех или иных лицах1. Даже И.А. Бунин в очерке «Третий Толстой», написанном всего пять лет спустя после разрыва с А.Н. Толстым, явно преувеличивает свои тогдашние политические разногласия с ним, утверждая, что тот, защищая «Двенадцать» Блока, кричал: «Я большевик!»2 Поэтому изучение этого вида источников требует особого подхода, учета временной дистанции, а порою и изменения мировоззренческих позиций автора. В значительной степени исходя из этих соображений, нами отдано предпочтение все же дневниковым записям и письмам именно того времени. Их преимущество хорошо выразила та же Гиппиус: «Многое теперь, по воспоминанию, я просто не могла бы написать; я уж сама в это почти не верю, оно мне кажется слишком фантастичным»3. Таким образом, все указанные источники, дополняя друг друга и составляя в комплексе репрезентативную базу исследования, позволяют всесторонне рассмотреть и проанализировать восприятие интеллигенцией событий 1917-1918 гг. Географические рамки исследования определяются территорией тогдашнего Российского государства. Естественно, что основные события, определявшие ход и исход революции, происходили в Петрограде и Москве, в которых, кстати, пребывала тогда добрая половина интеллигенции и подавляющая масса самой ее активной части. Но слал в столичные газеты из Полтавщины свои статьи В.Г. Короленко, некоторое время пребывали на родине близ Ельца Орловской губернии И. Бунин и М. Пришвин, а в Кисловодске отдыхала чета Мережковских, наблюдал за жизнью губернского Симбирска отставной генерал A.B. Жиркевич. Хронологические рамки исследования охватывают перид с декабря 1916 года по март 1919 года. Верхняя граница обозначена убийством Г. Распутина, после которого все вдруг заговорили о грядущем перевороте или даже революции. Нижняя же определена, исходя из довольно ясно обозначившегося краха надежд российской интеллигенции на возврождение предпочтительных для нее политических социально-экономических и политических порядков в связи с неуда- 1 См.: Дон Аминадо (Шполянский А.П.). Поезд на третьем пути // Его же. Наша маленькая жизнь. Стихотворения. Политическиий памфлет. Воспоминания. М., 1994. 2 Бунин И.С. Воспоминания. Нью-Йорк, 1950. С. 214-221. Если верить воспоминаниям Эренбурга, это Бунини в порыве негодования называл Толстого «полуболь- шевиком». 3 См.: Гиппиус 3. История моего дневника. С. 15. 35
чами Колчака и Деникина, а также растущим нежеланием Антанты слишком глубоко втягиваться в русские дела. Все даты, приведенные в тексте, до 1 февраля 1918 года оформлены по старому стилю, а с 14 февраля того же года - по новому. Если цитирумый автор предпочитал в своих бумагах пользовать Юлианским календарем, то дневниковые записи и корреспонденция датируется нами двояко, и по старому, и по новому стилям. Методологическая основа исследования. Сложные, многоплановые аспекты исследуемой темы предопределили сложный поиск подходов, принципов и методов для решения задач и достижения цели. При определении подходов к изучению проблемы авторы учитывали: а) имевшие место взгляды как основных политических фигурантов того времени, которые и потом играли роль несомненных авторитетов в отечественной и эмигрантской историографии, ее отдельных школ и направлений (государственной, либеральной, народнической, марксистской, марксистско-ленинской); б) такие устоявшиеся в историографии подходы, как формационный (классовый), цивилизационный, социокультурный и др.; в) изменение во взглядах историков под влиянием, как политических и идеологических мотивов, так и достигнутых результатов исследований (например, Г. Иоффе или А. Ненароков); г) современный уровень развития отечественной историографии и его основные направления: консервативное (традиционное), дифференцированное (альтернативное) и радикально-критическое; д) появление авторских коллективов по комплексному анализу сложных проблем отечественной истории. Авторский подход заключается главным образом в определении совокупности таких методов, приемов, которые позволили бы, исходя из накопленного историографией материала и наличной источнико- вой базы, достичь цели и решить поставленные задачи. Предпочтение отдавалось историзму, объективности, многофакторному подходу (в том числе классовому) к анализу исторического процесса, характерных для него явлений и наполнявших его фактов. При написании книги были использованы хронологический и проблемный методы, позволившие проследить определенную последовательность в развитии событий, выделить два их основных этапа и главные проблемы, взгляды на разрешение которых разделяли интеллигенцию. При рассмотрении самих же этих проблем применялся историко-генетиче- ский метод, позволивший выявить истоки того или иного отношения к ним и проследить закономерности в углублении или изменении различных точек зрения. Немалая роль в работе принадлежала таким общенаучным методам, как анализ и синтез, индукция и дедукция, а также сравнение. 36
Научная новизна данной публикации состоит в том, что впервые комплексно исследованы взгляды российской интеллигенции на революцию 1917 года, проанализирована их эволюция и дифференциация, определены тенденции развития этого процесса; выявлены причины неудачи попыток организовать интеллигенцию в качестве самостоятельного субъекта политической, общественной и профессиональной деятельности; показано, что, вопреки расхожему мнению, не буржуазия и помещики, а именно интеллигенция первой встала на путь сопротивления большевистскому режиму; указано на выводы, к которым начали приходить в то время отдельные представители (в том числе такой любопытный вывод, что социальная сущность революции была не столько антибуржуазной, сколько антиинтеллигентской); исследованы, систематизированы и обобщены источники и историография темы; введен в научный оборот малоисследованный материал (публицистика того времени, во многом ранее не доступная исследователям, а также опубликованные в последние 20 лет дневники, письма и воспоминания), сам по себе представляющий значительный интерес для исторической науки; даны иные, чем прежде, оценки и комментарии известным высказываниям тех или иных лиц, которые раньше давались не полно или в отрыве от исторического контекста; наконец, намечены основные направления дальнейшего изучения этой темы.
Глава 1 ВРЕМЕННОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО - «ДА ВЕДЬ ЭТО ВСЕ ТЕ ЖЕ МЫ, ТЕ ЖЕ ИНТЕЛЛИГЕНТЫ» § 1.1. В ожидании грядущих событий Свержение самодержавия подавляющим большинством российской интеллигенции было воспринято как нечто долгожданное, к чему она давно стремилась и, мало того, по мере своих сил и возможностей готовила народ. Ощущение грядущих кардинальных перемен охватило ее уже в конце 1916 - начале 1917 г. Еще 14 декабря 1914 г., в очередную годовщину выступления на Сенатской площади, поэтесса Зинаида Гиппиус написала стихотворение «Петербург», в котором, если и не предрекала, то выражала надежду на то, что «и в белоперисти вешних пург / восстанет он...»1 Два года спустя она писала: «Будет, да, несомненно. Но что будет? Она, революция настоящая, нужная, верная? Или безликое стихийное Оно, крах? - Что будет?» Ей казалось, что если бы вся интеллигенция ясно видела близость грозных событий, одинаково понимала и готова была встретить их, «может быть, они стали бы не крахом, а спасением нашим»2. И сетовала на то, что приближения этой грозы не видели те, кто были ближе к «реальной политике», во всяком случае, заседали в Думе, стояли первыми за правительством: «Здание трещит, казалось нам, - и не должны ли они первые, своими руками, помочь разрушению того, что обречено разрушиться, чтобы сохранить нужное, чтобы не обвалилось все здание и не похоронило нас под обломками?»3 К ожиданию революции и связанным с этим тревогам добавлялись чувства, вызванные начавшейся в 1914 г. мировой войной. Всколыхнув российскую интеллигенцию, она усилила ее интерес 1 Гиппиус 3. Петербург // Речь. 17.03.17 // Ее же. Дневники. Т. 1 / под общей ред. А.Н. Неклюшина. М.: Интелвак, 1999. С. 498. 2 Цит. по: Гиппиус З.Н. История моего дневника. С. 11. 3 Там же. 38
к политике, обострив в то же время борьбу мнений, борьбу партий внутри нее· Либерально настроенные люди вслед за своей партией кадетов резко стали за войну до победного конца, а тем самым в какой-то мере за поддержку царского правительства, к которому до той поры находились в оппозиции. И если за что и критиковали его, то именно за плохое ведение войны, «Ответственное правительство», за которое они тогда, вслед за думским Прогрессивным блоком левых либералов (кадетов) с более правыми (октябристами) и даже националистами, ратовали, по их убеждению, и должно было привести Россию к победе и расширению границ и влияния империи. Вроде бы отрицательно относились к войне левые, революционно настроенные круги интеллигенции. Но в их среде был полный разброд и шатания относительно того, как с ней покончить. Обращая внимание на только что опубликованную декларацию американского президента Г. Вильсона и находя ее первым умным, по-земному святым словом о войне («мир без победителей и без побежденных, как единое разумное и желанное окончание войны»), З.Н. Гиппиус в то же время сетовала на то, что в России зовут «пораженцем» того, кто смеет говорить о чем-либо, кроме «полной победы», и мало того, приравнивают его к «изменнику» родины. «Да каким голосом, какой рупор нужен, чтобы кричать: война все равно так в России не кончится! Все равно - Будет! Революция или безумный бунт: тем безумнее и страшнее, чем упрямее отвертываются от бессомненного те, что одни могли бы, приняв на руки вот это идущее, сделать из него "революцию". Сделать, чтобы это была она, а не всесметающее Оно». Думский оппозиционный блок как будто видит это, устами Милюкова признавая, что «с этим правительством мы не можем вести войну». Да, соглашается Гиппиус, конечно, не можем, конечно, нельзя. «А если нельзя, - то ведь ясно же: будет крах». Вот чего она боится. «Ибо во время войны революция только снизу - особенно страшна. Кто ей поставит пределы? Кто будет кончать ненавистную войну? Именно кончать?» И ей бы не хотелось увидеть такой судьбу народа, судьбу России такой, когда «другой препояшет тебя и поведет, куда не хочешь». Нет, она хочет, «чтобы это была именно Революция, чтобы она взяла, честная, войну в свои руки и докончила ее». Вот чего хотят они, сегодняшние так называемые «пораженцы». Допуская «формально вопреки разуму», что Россия «может в позоре рабства до конца войны дотащиться», но ни капли не веря в это, Гиппиус с мучительным страхом вглядывается в другую перспекти- 39
ву -«что будет "Оно", гибло-ужасное», с надеждой, «что нет, что мы успеем»1. 17 декабря 1916 г. главный врач санитарного отдела 7-го Сибирского корпуса 7-й армии В.П. Кравков записывает в свой дневник: «Выступили с предложением мирного посредничества Североамериканские Штаты, Швейцария и даже... Китай! Его предложение медиации "принято с благодарностью к сведению". Прискорбно видеть, как союзные нам гражданские культурные нации вступают все более и более в конфликт с железными требованиями Марса, принуждающего к ослаблению режима парламентаризма и к установлению более или менее неприкрытого абсолютизма. Процесс приспособления наших благородных [и] свободолюбивых союзников должен быть для них очень болезнен и мучителен, и тем более, чем менее до сего времени были милитаризованы. Да будет проклято воинствующее пруссачество! Тем прискорбней сознание, что не обломать нам мечей прусского милитаризма, не установить миропорядка, к[ото]- рому не угрожал бы навязывающий свою волю бронированный кулак вильгельмовщины, что объявленная якобы война войне, имеющая конечной целью всеобщее разоружение, - одна бесплодная утопия»2. В «обществе», то есть среди грамотных людей, главным образом интеллигенции, много говорилось о злом влиянии темных сил на царя. Высылку княгини С.Н. Васильчиковой (жены члена Государственного Совета, внучки историка Н.М. Карамзина и племянницы известного консерватора князя В.П. Мещерского) связывали с ее резким письмом, в котором она просила императрицу убрать от себя Григория Распутина, да и самой ей советовала не вмешиваться в государственные дела, не причинять вред России. Упорно говорили, что главнокомандующий войсками Юго-Западного фронта генерал Брусилов умолял государя наступать, «и еще упорно уверяли, что он получил не только резкий отказ, но и револьвер - может, дескать, стреляться». Полагая последнее вздором, кадетская журналистка и деятельница Всероссийского союза городов Ариадна Тыркова- Вильямс в то же время полагала, что «как слух характерно». Даже предложение германского канцлера Т. Бетман-Гольвега начать переговоры о мире, сделанное им в Рейхстаге 12 декабря нового стиля после занятия немецкими войсками Бухареста, в еврейских, газетных и деловых кругах истолковывали как следствиие уже достигнутого им якобы мирного соглашения со Штюрмером. «Не все этому верят. Но факт тот, что мы нигде не пробовали наступать, когда немцы гнали 1 Гиппиус 3. Петербургские дневники. 1914-1919 // Ее же. Живые лица: Стихи. Дневники. Тбилиси: Мерани, 1991. С. 272-273. 2 Кравков В.П. Великая война без ретуши: Записки корпусного врача. С. 280-281. 40
румын. <...> Это все разговоры. А факт - это Григорий Распутин, запрещение не только съездов, но и заседаний союзов [земств и городов] и распоряжение петроградского градоначальника, чтобы никто не разговаривал не только о ложных, но и о неложных слухах», касающихся правительственных распоряжений1. И вполне понятна зафиксированная A.B. Тырковой реакция на известие об убийстве Распутина: «Радовалась, что одним гадом меньше, и не было ни капли человеческой жалости». Она считала это ударом по кайзеру Вильгельму: «Значит, мне радость. Недаром в сим[фоническом] зале в субботу требовал[и] гимна "по случаю победы". <...> Это начало»2. 22 декабря находившемуся проездом в Жмеринке В.П. Кравкову бросились в глаза плакаты: «Остерегайтесь - молчите; польза родины этого требует. Помните, что враг повсюду вас подслушивает». В то же время он отмечает, что «смерть какого-то проходимца Распутина заслонила, по-видимому, все события фронта и тыла; и это - в момент великой трагедии, решающей судьбы русского народа! До какого падения дошла страна, доведенная бухарской системой управления!»3 А спустя два дня, подъезжая к Москве, он узнает из газет о другом символическом событии: «Освобожден от суда король шантажистов - личный секретарь Штюрмера Манасевич-Мануйлов... К чему-то приведет наглый антиобщественный курс руководящих сфер? Страна пребывает в унизительном положении "у парадного подъезда"»4 Следуя обычаю, от которого князь Н.Д. Жевахов не отступал в течение многих лет, он имел в виду провести Рождественские праздники где-либо в монастыре, вдали от шума столицы. Однако, накануне своего отъезда из Петербурга, его, недавно назначенного товарищем обер-прокурора Святейшего синода, вызвали к императрице Александре Федоровне, приложившей руку к этому назначению. «Прошло всего несколько дней после убийства Распутина, события, причинившего государыне так много боли. Ее величество была подавлена жестокостью убийц и в первый раз заговорила со мной о Распутине, точнее, о его убийцах. - Подумайте, какой ужас, как жестоко, как гадко и отвратительно!.. И это совершили наши... родные, племянники государя!.. В какое вре- 1 Наследие Ариадны Владимировны Тырковой: Дневники. Письма / сост. Н.И. Ка- нищева. М., 2012. С. 174. 2 Там же. С. 174-175. 3 Кравков В.П. Великая война без ретуши: Записки корпусного врача. С. 281. 4 Там же. С. 281. 41
мя мы живем! Нет, этого нельзя так оставить!.. Убийцы должны быть наказаны, кто бы они ни были, - говорила императрица, волнуясь. - Нет, нет, ваше величество, не надо! - вырвалось у меня. - Они получат возмездие от Бога, и осознание вины будет казнить их до самого гроба... Сейчас они слепы, ничего не сознают, и наказание создаст им только ореол мучеников; но скоро откроется у них духовное зрение, и тогда они будут чувствовать себя не героями, как сейчас, а преступниками и убийцами... Визитеру показалось, что он несклько ее успокоил1. Известие «об этом жалком дворцовом убийстве пьяного Гришки» не взволновало З.Н. Гиппиус, находившуюся в то время далеко от столицы, в Кисловодске: «Было - не было, это важно для Пуришкевича. Это не то». Важнее было, «что России так не "дотащиться" до конца войны». Ее смущало то, что «через год, через два (?), но будет что-то, после чего: или мы победим войну, или война победит нас». И полагала, что на «наших государственных слоях интеллигенции, которые сейчас одни могут действовать», лежит громадная ответственность. «Дело решится в зависимости от того, в какой мере они окажутся внутри избежного, причастны к нему, т. е. и властны над ним. Увы, пока они думают не о победе над войной, а только над Германией. Ничему не учатся. Хотя бы узкий переворот подготавливали. Хотя бы тут подумали о "политике", а не о своей доктринерской "честной прямоте" парламентских деятелей (причем у нас "нет парламента")». И снова и снова возвращаясь к самому насущному, самому болезненному вопросу, пишет: «Я говорю - год, два... Но это абсурд. Скрытая ненависть к войне так растет, что войну надо, и для окончания, оканчивания, как-то иначе повернуть. Надо, чтоб война стала войной для конца себя. Или ненависть к войне, распучившись, разорвет ее на куски. И это будет не конец: змеиные куски живут и отдельно». Утверждая, что она не фаталистка, и считая, что «люди (воля) что-то весят в истории», а оттого так «нужно, чтобы видели жизнь те, кто может действовать», она, тем не менее, задавалась вопросом, не поздно ли уже, и что гадать: придет ли Она или Оно. «Уже какое будет. Ихнее, - нижнее - только нижнее. А ведь война. Ведь война! Если начнется ударами, периодическими бунтами, то, авось, кому надо, успеют понять, принять, помочь... Впрочем, я не знаю, как будет. <...> Выбора нет»2. 26 декабря 1916 года хранитель Императорского исторического музея A.B. Орешников записывает: «Приехал с фронта Коля 1 Воспоминания товарища обер-прокурора Св. Синода князя Н.Д. Жевахова. Т. I. СПб.: Царское дело, 2014. С. 338. 2 Гиппиус 3. Петербургские дневники. 1914-1919. С. 273-274. 42
Коссович (ныне поручик, инженер); говорил про большие непорядки в их части; стоят на Стоходе в 30 верстах от Ковеля, которого, по его словам, нам не взять; так он укреплен. Убийство Распутина встречено в армии с ликованием»1. Комментируя продолжение министерской чехарды, A.B. Орешников записывал 28 декабря 1917 г.: «Один ужас, что творится у нас!»2 Озлобленное дороговизной и продовольственной разрухой, большинство обывателей стало свободно фантазировать на тему «о том, что будет и чего не будет. В результате, доносило в Департамент полиции Петроградское охранное отделение, «все Рождество петроградское общество прожило в таком тумане, как никогда; ежедневно и ежечасно проявляются "достоверные" слухи, сказанные лицом, "брат которого побывал у Милюкова или Родзянки"; слухи накапливаяют- ся и превращаются в бесконечный ком зачастую даже злостных сплетен, в котором трудно что-нибудь разобрать: утром говорят о том, что Дума составляет петицию об отставке 300 высших чинов администрации и с заявлением о необходимости в случае отказа "апеллировать к народу", - а к вечеру распространяют известие, что обнаружена "организация" офицеров, постановившая убить ряд лиц, якобы мешающих "обновлению России"»3. Большинство интеллигенции и умеренно-левых групп, по признанию Глобачева, уверено в близости революциии, а также в том, что правительство борьбой с либеральной оппозицией Государственной Думы ухудшает лишь свое же положение. По их мнению, самое разумное, что может сделать сейчас Государственная Дума, - это заставить правительство распустить ее: это «развяжет» руки всем тем, кто сейчас «из-за тени народного представительства боится смело действовать против прусского царизма»4. «Последний день проклятого года, - записывал в дневник военный врач В.П. Кравков, прочитав на досуге о Французской революции. - Как много похожего на переживаемый теперь кавардак во внутренней политической жизни России! Прогрессивный распад 1 Орешников A.B. Дневник. Кн. 1.1915-1924 / сост. П.Г. Гайдуков и др. М.: Наука (серия «Памятное наследство» т. 34), 2010. С. 98. 2 Там же. 3 Донесение начальника Петроградского охранного отделения от 05.01.1917 о настроениях в общественных группах столицы // Глобачев К.И. Правда о русской революции: Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения. М., 2009. Приложение 1. С. 363-364. 4 Осведомительный материал Петроградского охранного отделения от 19.01.1917 о настроениях и ближайших стремлениях оппозиционных и революционных кругов населения столицы // Глобачев К.И. Правда о русской революции. Приложение 2. С. 369. 43
предержащей власти продолжается. Самодержавие в безумном ослеплении своих помазаннических привилегий лишилось последней доли понимания не только общественных, но и своих личных интересов: закусивши удила, оно для настоящего наисерьезнейшего момента, переживаемого Россией, не измыслило ничего лучшего, как ответить на предъявленные патриотические требования представителей народных удовлетворением их "совсем наоборот". Какое презрение и небрежение к страдальческим крикам угнетенной общественности!»1 Поэт Валерий Брюсов начал работу над стихотворением «Тридцатый месяц», в котором пытался выразить свое разочарование тем, какой оборот приняла война, первоначально им приветствовавшаяся: «Тридцатый месяц в нашем мире / война взметает алый прах, / и кони черные валькирий / бессменно мчатся в облаках! / Тридцатый месяц, Смерть и Голод, / бродя, стучат у всех дверей: / клеймят, кто стар, клеймят, кто молод, / детей в объятьях матерей! / Тридцатый месяц, бог Европы, / Свободный Труд - порабощен; / он роет для Войны окопы, / для Смерти льет снаряды он! / Призывы светлые забыты / первоначальных дней борьбы, / в лесах грызутся троглодиты / под барабан и зов трубы!»2 Писатель и философ Василий Розанов (отнюдь не либерал, а скорее националист), указывая на то, что все народы Европы («и мы в их числе») задыхаются «в тяжелом ярме, возложенном на образованное человечество бесчеловечием германского кайзера», призывал ждать и бороться: «Никакой мысли об уступке не может быть, ибо в этой борьбе уступить или ослабить, значит погибнуть. Железное время. И оно требует железного духа». Но «изводит душу» гражданская неурядица в тылу. Напоминая об этом и нимало этого не скрывая, ибо уверен «в победе русской души над ее сном», Розанов требует мужества, мужества и мужества, уточняя: «Гражданского мужества, потому что военное не убывало и охраняет Россию с львиной храбростью! Вот что нам нужно и вот с каким призывом мы обращаемся в это но- волетие 1917 г.»3 В числе защитников войны находились Леонид Андреев, Сергей Булгаков, Вячеслав Иванов, Антон Карташов, Александр Куприн, Федор Сологуб, Дмитрий Философов, Павел Флоренский и другие, певшие патриотические оды во славу будущей великой победы 1 Кравков В.П. Великая война без ретуши: Записки корпусного врача. С. 282. 2 Брюсов В. Тринадцатый месяц // Его же. Мировое состязание. Политические комментарии 1902-1924 / сост., вступление, подготовка текста и примечания В.Э. Мо- лодякова. М.: АИРО-ХХ, 2003. С. 156. 3 Розанов В.В. К новолетию 1917 года // Его же. Мимолетное. Черный огонь 1917 г. Апокалипсис нашего времени. М.: Республика, 1994. С. 337. 44
России. «В начале 1917 г. наши армии уже имели достаточное количество артиллерии, боеприпасов и военного снаряжения, чтобы нанести по противнику мощный удар, который позволил бы нам добиться решающего перелома, - вспоминал потом К.Н. Финне, начальник медицинской службы Эскадры воздушних кораблей (первого в мире соединения авиационных бомбардировщиков "Илья Муромец"). - Все полагали, что успех уже близок. Шли разговоры о том, чтобы оркестр гвардейской роты начал разучивать специальный марш "Триумфальный въезд в Константинополь". Как хорошо известно, австрийцы ожидали нашего наступления с предчувствием своей капитуляции. Отряд Муромцев, расквартированный в городе Болград на Румынском фронте, представлял собой первую ласточку в освобождении Сербии и Румынии от австрийских и немецких войск»1. Другая часть интеллигенции, преимущественно народнически и марксистски ориентированная, была более или менее против войны. «Что принесет наступающий год? - спрашивал себя 1 января 1917 г. художник А.Н. Бенуа. - Только бы принес мир, а остальное приложится. А для того чтобы был мир, нужно, чтоб люди образумились, чтоб возникла и развилась "воля к миру"». И как будто уже какие- то проблески того замечались. Он их усматривал хотя бы в том, что стало легче эту тему затрагивать и даже с людьми посторонними, неблизкими, что развязываются языки. «Да и все сильней сказывается бессмысленность этой дьявольщины. Le jeu ne vaut pas les chandelles (игра не стоит свеч. - Авт.). Это должно, наконец, стать очевидным даже таким тупицам, как Милюков и tutti quanti (всем прочим. - Авт.), ведущим Россию к гибели во имя исповедуемой ими ереси! С другой стороны, глупость человеческая безгранична, всесильна, и весьма возможно, что мы так и докатимся до общего разорения и катаклизма!»2 Правда, в подобных настроениях сразу же появилось множество оттенков. И тем не менее для многих деятелей культуры, особенно людей не ослепленных партийными догмами и шовинистическим угаром, охватившим толпу, одно было ясно: война для России, при ее тогдашнем социально-экономическом и политическом положении, не может завершиться естественно; раньше конца ее будет революция. Это предчувствие разделяли многие. А некоторые в этом были даже уверены. Писатель Леонид Андреев, приступивший недавно к сотрудничеству в газете «Русская воля», тоже был полон предчувствий, но в 1 Финне К.Н. Русские воздушные богатыри И.И. Сикорского. Белград, 1930. 2 Бенуа А.Н. Мой дневник: 1916-1917-1918. С. 75. 45
будущее смотрел оптимистично. «Чувство большой бодрости, силы и жизни, - фиксировал он в дневнике, встречая Новый год. - Не обман ли? Уверен, что 17 г. несет мир и революцию»1. На встрече Нового года офицеров одного из дивизионов артиллерийской бригады 12-й Сибирской стрелковой дивизии тост «за свободную Россию», обойденный молчанием на Рождество, был на этот раз покрыт громким «ура». - Пошлемте телеграмму Родзянке, - предложил кто-то. - Пошлемте, пошлемте, - не слишком, впрочем, убедительно отозвалось несколько голосов. Три человека, в том числе Степун, удалились написать текст, а когда вернулись в столовую, зачитали его: «Готовые здесь на фронте исполнить наш долг до конца, мы ждем от Государственной Думы, что она в решительную минуту действенно встанет во главе всех живых сил России и осуществит внутри страны тот строй и те начала, без которых все наши усилия здесь тщетны»2. Первым должен был подписаться командир дивизиона, георгиевский кавалер (в своем письме домой прапорщик Федор Степун называет его Счастьевым, в воспоминаниях - Горевым), «очень интересующийся политикой человек и, конечно, левый, правых теперь нет». Однако он отказался это сделать, сказав, что с содержанием согласен, но с отправлением нет, так как это может иметь неприятные последствия. И стал горячо доказывать, что о трусости среди рискующих каждый день своею жизнью не может быть и речи, что он не подписывается исключительно потому, что такая телеграмма ни к чему не приведет и ничего не сделает. Ему возражали: - Мы не преследуем нашей телеграммой никакой цели. Совсем просто: Родзянко шлет нам привет и говорит: стойте до конца, спасайте Россию. Почему же нам не сметь послать ему ответный привет: мы стоим, стойте и вы и спасайте Россию3. - Все это так, - упорно стоял на своем подполковник, - я никому не навязываю своего мнения, но повторяю, армия не может заниматься политикой. Политических мнений так много, что если каждый пойдет за своим мнением, то армия утратит единство своего духа и настроения. Когда Степун стал ставить вопрос о подписи каждому поодиночке ребром, кто-то сказал, что ответит завтра, когда протрезвится, два 1 Андреев Л. S.O.S. Дневники (1914-1919). Письма (1917-1919). Статьи и интервью (1919). Воспоминания современников (1918-1919). С. 29. 2 Степун Ф.А. (Н. Лугин). Запись от 3.01.17 // Его же. Из писем прапорщика-артиллериста. С. 165. 3 Там же. С. 165-166. 46
молодых офицера всецело присоединились к командиру, а один «знаток народа», недавно прибывший офицер из агрономов, повернул в максимализм: - Все эти речи имели бы смысл только тогда, если бы мы завтра могли повернуть наши пушки на Петербург... «Дальнейший опрос не имел смысла: было безнадежно ясно, что революцию хотели три радикальных студента и один доктор политической экономии, и что слова о слиянии народа и армии были несколько преждевременны»1. Затем Степун приводит разглагольствования этого самого «знатока народа», полагавшего, что уж он-то «вплотную подошел к нашему мужичку»: - Пятнадцать лет, слава Богу, выбивал я у него соху, навязывая плуг, пятнадцать лет я с ним косил и сеял. Нет в нем ни культуры, ни воли, нет для него и слова. А все почему? Потому что нет у него привычки и уважения к труду. Разве не Русь православная выдумала, что «дело не медведь, в лес не убежит?» Разве не Русь православная говорит, что «работа дураков любит?»... Да, что взять с нашего мужика, посмотрите на нашу интеллигенцию: развращенная, исковерканная, слякотная. И, по словам Степуна, «понес, и понес своим резвым, но неподкованным умом по заезженным потугинским (Потугин - русофобски настроенный герой романа Тургенева «Дым». - Авт.) большакам, пока совершенно неожиданно не остановился у славянофильского шлагбаума: - А все-таки она, Русь-матушка, всем народам народ»2. Вернувшегося недавно в действующую армию после почти полу- торогодичного пребывания в госпиталях и лазаретах Степуна поразило изменение духа на фронте. Даже те из офицеров, которые не были склонны отрицать объективное улучшение в материальном положении войск, уверяли, что снижение духа связано главным образом со второсортностью присылаемого недоученного и недовоспитанного человеческого материала. Страшное слово «поздно» дамокловым мечом повисло над армией. По окопам неудержимо расползалось уныние. «В офицерских душах незаметно протаривались извилистые тропы благовидного приспособленчества, а то и дезертирства. Исполнение долга было еще на высоте, но офицерской доблести и солдатской лихости было уже гораздо меньше. Получить "Георгия" по-прежнему оставалось заманчивым и желанным, но "переплачи- 1 Там же. С. 168. 2 Там же. С. 169. 47
вать" за него, подвергая себя излишней опасности, уже никому не хотелось. Дух добровольческого самопожертвования явно отлетал от армии, даже геройство становилось расчетливым. Менялось все потому, что война уже никем не ощущалась судьбою, от которой уйти нельзя и прятаться постыдно. Вера в то, что "война с того света пришла", уже не владела ни офицерскими, ни солдатскими душами: по окопам открыто ходили разговоры о том, что войну наслали на Россию немецкие советчики государя императора, которые были при дворе в большой силе, так как за ними стояла сама императрица, которая хотя и спуталась с русским мужиком, а все же свою немецкую линию тянет. Эти злые шепоты политиканствующего тыла со дня на день все глубже разлагали ту подсознательную метафизику войны, которою живет как ее покорное приятие, так и ее героизм»1. Думская оппозиция, носившаяся с идеями «расширения участия общественности» в государственных делах, получила от монарха своеобразный новогодний подарок. 1 января был опубликован именной высочайший указ об изменениях в составе Государственного совета - верхней законодательной палаты. Вместо 17 членов группы центра, правых и беспартийных назначались исключительно правые. Сменен был и председатель Совета. Им стал реакционер, бывший министр юстиции И.Г. Щегловитов. В редакционной статье «Программа князя И.Д. Голицына» газета московских кадетов «Русские ведомости» 1 января 1917 г. повторяла уже сказанное ею на днях, что назначение нового кабинета, «очевидно, заключается в том, чтобы сосредоточить все внимание и все силы правительства на защите той системы управления, против которой только что решительно высказалась вся страна»2. В воскресенье 1 января профессор истории Московского университета М.М. Богословский записывал в свой дневник: «Что-то даст нам наступивший год? Надо надеяться, что часть этого года будет мирной. А внутри? Всякие ползучие слухи отравляют меня и приводят в какое-то подавленное состояние. Все время ждешь, что вот- вот должна совершиться какая-то катастрофа. Я хочу даже у себя в квартире вывесить объявление: "Просят не сообщать непроверенных известий"»3. 3 января 1917 г. старший хранитель Исторического музея в Москве A.B. Орешников записывал: «Судя по газетам, во время новогодних поздравлений Родзянко отказался подать руку ми- 1 Степун Ф.А. Бывшее и несбывшееся. Т. 1. С. 241. 2 Программа князя И.Д. Голицына // Русские ведомости. 1.01.17. № 1. С. 1. 3 Богословский М.М. Дневники. 1913-1919. С. 146. 48
нистру Протопопову (молодец Родзянко!); считают дуэль возможной»1. «Тучи сгустились донельзя», - писал либерал-западник и оборонец Владимир Пяст 3 января 1917 г. из Петрограда Александру Блоку в армию. Но тут же цитировал строчку «Чем ночь темней, тем звезды ярче» из стихотворения Майкова «Не говори, что нет спасенья»2. Но вот как раз иного мнения по поводу того, убывают или не убывают военное мужество и львиная храбрость, придерживался писатель Владимир Короленко. 4 января он переписал в свой дневник три письма, полученные с фронта. В одном из них кучка интеллигентных солдат делилась реакцией своих сослуживцев на чтение газет, которые они достали в рождественские праздники: «Нас все время окружают толпы по очереди. Физиономии, тела, все движения - олицетворение вопроса; а что? мир? И вместо ответа на этот вопрос мы им рассказываем о Распутине, о Протопопове и т. д. Брови грозно сдвигаются, кулаки сжимаются»· В другом сообщалось: «В нашей роте 650 человек различных возрастов. <...> Ни один не знает задач войны; они им чужды. А в Думе кричат, что народ не хочет мира. Путаница»3. Чужды были цели и задачи войны Максиму Горькому. Для антивоенной пропаганды он в конце 1916 - начале 1917 г. достал и выдал председателю Русского бюро ЦК РСДРП А.Г. Шляпникову 3000 рублей, благодаря которым было положено начало фонду большевистской печати4. Побывав 4 января у издателя и книгопродавца A.A. Карцева, тот же Богословский отмечает, что вся его семья настроена революционно, и «это теперь общий психоз». Происходит нечто подобное тому, что Англия переживала во второй четверти XVII в., когда все общество было охвачено религиозной манией. «С тою разницей, что у нас мания политическая. Там говорили тексты из "Библии" и пели гнусавыми голосами псалмы. У нас вместо текстов и псалмов - политические резолюции об ответственном министерстве и политические клеветы, высказываемые гнусными голосами, и надежды на переворот, с близорукими взорами в будущее. Ослепление состоит в том, что кажется, что введи ответственное министерство - и вот устранится продовольственный кризис, и мы будем одерживать победы. Наивно! А сколько лжи и клеветы! Не понимают, что революции в цивилизованных странах проходят по цивилизованному, как в 1 Орешников A.B. Дневник. Кн. 1.1915-1924. С. 100. 2 Пяст В. Письмо Блоку от 3.01.17 // Литературное наследство. Т. 92. Александр Блок: Новые материалы и исследования. Кн. 2. М.: Наука, 1981. С. 222. 3 Короленко В. Дневник. Письма. 1917-1921. С. 5. 4 См.: Шляпников А.Г. Семнадцатый год. Кн. 1-2. М.: Республика, 1992. С. 58-58. 49
1688 г. или 1830. А ведь у нас политическая революция, как в 1905, повлечет за собой экспроприации, разбои и грабежи, потому что мы еще не цивилизованная страна, а казацкий круг Разина или Пугачева. У нас и революция возможна только в формах Разиновщины или Пугачевщины»1. 5 января 1917 г. A.B. Орешников, зафиксировав в дневнике перенос заседаний Государственной думы с 12 января на 14 февраля, писал: «В обществе говорят о готовящемся каком-то дворцовом перевороте; рассказывают про убийство министра двора Фредерикса; по-видимому, все россказни - результат расстроенных нервов»2. Характеризуя царский рескрипт новому премьеру Голицину, в котором говорилось о недопустимости заключения мира ранее победы, даны директивы к упорядочению продовольственного дела, а земства названы «неизменной опорой правительства», A.B. Орешников заключал: «Из рескрипта видно, что наверху струсили и начинают вилять хвостом»3. Известие об отсрочке заседаний Государственной Думы и Государственного совета М.М. Богословский в своем дневнике отметил б января так: «Этим только откладывается, но не устраняется конфликт. В месяц не успеют ничего сделать, чтобы приобрести сочувствие. Ну, все же, может быть, будет спокойнее; по крайней мере не будет этого истерического крика с думской кафедры»4. Побывавший 2-6 января в Петрограде для визита в Главную военно-санитарную инспекцию В.П. Кравков делился своими впечатлениями с дневником: «Евдокимов (главный военно-санитарный инспектор, сенатор. - Авт.) за болезнью не принимал. Виделся лишь с управленскими индюками-недоносками, высиживающими свое недомыслие с протиранием штанов на канцелярских стульях, с серьезными минами погруженными в свое самодовлеющее крохоборчество; каждые чуть ли не полчаса прислуга обносит этих тружеников бутербродами и чаем! Очевидно, так им работать спорей! <...> Аппарат этот по части се- беурывательства волчьей хваткой за счет хоть потопа и гибели всего прочего - действует здесь с замечательным совершенством, как и на фронте. Великие князья, великие княгини (преподобные и просто княгини), наибольшие военные магнаты бесцеремонно расправляются ставленничеством на жирные и пухленькие местечки чуть ли не своих денщиков и камердинеров. Главный инспектор беспрекослов- 1 Богословский М.М. Дневники. 1913-1919. С. 146. 2 Орешников A.B. Дневник. Кн. 1.1915-1924. С. 100. 3 Там же. С. 101. 4 Богословский М.М. Дневники. 1913-1919. С. 147. 50
но творит волю господ положения·.. Творятся подлости безо всякого оттенка благородства. <...> На всем видны следы исконного холуйски-хамского самодержавного режима, дающего радостную жизнь всем плутам, шулерам, мироедам и разного рода штукмейстерам. И это называется "царской службой"! <...> По адресу "темных сил" и творящегося озорства в сферах все настроены возбужденно и озлобленно, можно сказать - революционно. Жаждут с нетерпением все дворцового переворота (курсив наш. - Авт.); довольно открыто все сообщают друг другу, что готовится повторение сербской истории с Александром и Драгой; с удовольствием это все смакуют. Впечатление все-таки получается такое, что каждый негодующий ходит пока лишь с кукишем в кармане, без особенного желания проявить свою волю к действию, и надеется, что все, что нужно, сделает за него кто-то другой, а не сам он. В заграничных карикатурах, говорят, изображается половой аппарат Распутина с подписью: "Руль, к[ото]рым управляется Россия"»1. «Настроение казанского общества повышенное, огромное большинство его настроено против правительства, чего никто и не скрывает, говорят об этом совершенно открыто, - рапортовал 8 января 1917 г. начальник Казанского жандармского управления. - Осуждают новый, принятый правительством курс, говорят, что это поворот назад, но что было возможно раньше, теперь неприемлемо»2. Поэт (а тогда вольноопределяющийся табельщик в 13-й инженерно-строительной дружине Всероссийского союза земств и городов) Александр Блок в январской книжке «Русской мысли» опубликовал первую главу своей так и не завершенной эпической поэмы «Возмездие». В прологе к ней поэт говорил о том, насколько страшно для него грядущее: «Стоит над миром столб огня, /ив каждом сердце, в мысли каждой - / свой произвол и свой закон... / Над всей Европою дракон, / разинув пасть, томится жаждой... / Кто нанесет ему удар?.. / Не ведаем: над нашим станом, / как встарь, повита даль туманом / и пахнет гарью. Там - пожар»3. И уже в первой главе, упомянув такие недавние «пророчества о нашем дне», как Тунгусский метеорит 1 Кравков В.П. Великая война без ретуши: Записки корпусного врача. С. 282-283. 2 Бойко СИ. Деятельность Казанского губернского жандармского управления по сбору и анализу информации о ситуации в губернии в годы Первой мировой войны // История государства и права. 2012. № 6. С. 36-38; Его же. Губернское жандармское в годы Первой мировой войны: о некоторых новых направлениях деятельности. // Запад-Восток. Научно-практический ежегодник (Йошкар-Ола). Выпуск № 7. 2014; Январь 1917 года. (Предреволюционный). URL: http://www.agitclub.ru/ hist/1917fevr/fevral01.htm 3 Блок А. Возмездие // Русская мысль. 1917. № 1 // Его же. И невозможное возможно... Стихотворения, поэмы, театр, проза. М.: Молодая гвардия. 1980. С. 6-7. 51
(«кометы грозной и хвостатой ужасный призрак в вышине»), «безжалостный конец Мессины», разрушенной в результате землетрясения, «и первый взлет аэроплана в пустыню неизвестных сфер», следующим образом излагал свое видение наступившего XX века: «И отвращение от жизни, / и к ней великая любовь, / и страсть и ненависть к отчизне... / И черная земная кровь / сулит нам, раздувая вены, / все разрушая рубежи, неслыханные перемены, / невиданные мятежи»1. Сам он признавался позже, что задумал эту поэму как историю одного старинного рода, нечто вроде русских Ругон-Маккаров и намеревался отразить в ней закат старой культуры с неотвратимостью гибели ее представителей (даже лучших из них), будучи уверенным, что без этого не быть восходу новой культуры2. Другой поэт - тоже вольноопределяющийся, гусарский прапорщик и георгиевский кавалер Николай Гумилев - в опубликованной там же драматической поэме «Гондла», говоря, казалось бы о прошлом, вещает будущее: «Наступили тяжелые годы, / как утратили мы короля / и за призраком легкой свободы / погналась неразумно земля»3. 15 января 1917 г. Федор Степун пишет жене о том, что война становится все ожесточеннее и все ужаснее: «Техника и организация нам никогда не давались, и те некоторые усовершенствования, которых мы на третьем году войны с грехом пополам добились, решительно ничего не значат по сравнению с тем, что за это время сделали немцы. Каратаевский дух "серых героев" и беззаветную храбрость "суворовских орлов"? Но ведь это фраза - факты же говорят о другом. У нас в бригаде недавно получен приказ стрелять по своим, если стрелки будут отступать без приказания. <...> Пехота сейчас никуда не годится; необученная, неспаянная и трусливая, она все меньше и меньше выдерживает натиск первоклассных немецких ударных батальонов. Как-никак, все это свидетельствует о такой степени падения пресловутого духа русской армии, при которой продолжение войны становится почти что невозможным». На этом фоне, читая журналы и газеты, «получаешь впечатление полной утраты нашей интеллигенцией всякой свободы мнения, страшной штампованности мыслей и слов, поголовного лицемерия и поголовного исповедания готтентотской морали, которое процветает у нас сейчас». Мы «виним во всем 1 Блок А. И невозможное возможно... Стихотворения, поэмы, театр, проза. С. 9. 2 См.: Павлович Н. Воспоминания об Александре Блоке // Прометей. Историко- библиографический альманах серии «Жизнь замечательных людей». Т. 11. М.: Молодая гвардия, 1977. С. 242. 3 Цит. по: Айхенвальд Ю. Гумилев // Его же. Силуэты русских писателей. М.: Республика, 1994. С. 483; Гумилев Н. Гондла// Русская мысль. 1917. № 1. 52
одно правительство и думаем, что, свалив Николая, немедленно исцелим Россию от всех бед и напастей». Порою кажется, что «облики идей отливаются на всю Россию из какой-то особо тягучей резины»: так русский пацифизм превращается сейчас в требование войны во что бы то ни стало; отсутствие завоевательных тенденций и теория защитительной войны - в стремление уничтожить немцев и получить Константинополь с Дарданеллами. Мирным русским деятелем почему-то называется «человек, хрипнущий от крика "война до конца", а русским солдатом - существо, жаждущее замирения во что бы то ни стало». Не уверенный в том, прав ли он, но иной раз, «внутренне созерцая Россию и всю накопившуюся в ней ложь», Степун решительно не представлял себе, «как мы доведем войну не до победного, конечно, но хотя бы до не стыдного, приличного мира»1. Да и кому ее вести? Единственная сила, которая, по его мнению, была способна, в принципе, на продолжение войны, - самодержавие - «стремится с откровенным цинизмом к сепаратному миру». А интеллигенция в лице прогрессивного думского блока и группы московских славянофилов, «все еще исполненная завоевательных тенденций и плененная пустыми фразами о народности войны и "исконных" задачах России, решительно не замечает, что она штаб без армии и, в случае падения самодержавия, во что я мало верю, войны до конца довести не сможет; ибо армия, т. е. весь народ русский, не только с интеллигенцией против своего врага - самодержавия, но и с самодержавием против интеллигенции - за сепаратный мир». Но над всем этим мало кто серьезно и, главное, искренне думает2. Уполномоченная Всероссийского земского союза на Западном фронте Александра Львовна Толстая (младшая дочь писателя) обнаружила в одном из трех подчиненных ей летучих санитарных отрядов неблагополучие: «Врач издевался над царской семьей, критиковал режим и всегда косо и недружелюбно смотрел на меня, когда я к ним приезжала»3. Отмечая 19 января два с половиной года с начала грандиозной войны, Богословский записывал: «Образовалась уже какая-то привычка к военному положению. Ясного конца не предвидится, хотя, в сущности, нотами Вильсона начаты мирные переговоры»4. В № 3 журнала «Нива», вышедшем 21.01.17, стихотворение Георгия Иванова «Германии», а вернее ее кайзеру, по поводу его но- 1 Степун Ф.А. (Н. Лугин). Из писем прапорщика-артиллериста. С. 173-174. 2 Там же. С. 174. 3 Толстая А.Л. Проблески во тьме // Ее же. Дочь. Воспоминания. М.: Вагриус (серия «Мой XX век»), 2001. С. 256. 4 Богословский М.М. Дневники. 1913-1919. С. 149. 53
вого предложения о мире: «Мир! Всем священно это имя, / и всем его желанна весть, / но не кровавыми твоими / ее устами произнесть! Ведь жизни всех, кто лег со славой, / вся кровь, пролитая в бою, / Вильгельм Второй, Вильгельм Кровавый, / падет на голову твою! / Недолго ждать! Близка расплата! / Нам - час веселья, вам - тоски. / Пред мощью нашего солдата / бледнеют прусские полки! / Они давно устали биться, / и доблесть им давно чужда. / Они идут... Им вслед влачится / братоубийство и вражда. / Германия! Пред славой нашей / склони бессильное копье, / и переполненною чашей / испей бесславие свое. / Тогда, позабывая беды, / мы вам даруем честный мир / и бросим к алтарям победы / Вильгельма глиняный кумир»1. Весьма скоро он сможет убедиться в обратном: что все, что говорилось им о Германии и прусских полках, кошмарной угрозой нависнет над Россией, что «вся кровь пролитая в бою» падет на голову не Вильгельма, а Николая Кровавого, а затем и приблизится расплата; им - «час веселья», нам - «тоски». Обедавший 21 января у писательницы Рашели Гольдовской и читавший ей новые стихи К.Д. Бальмонт уверял: - Мы накануне «coupd'etat» (государственного переворота. -Авт.). «Но ведь он поэт, а поэты не всегда пророки», - считала она2. «Пророчества» Бальмонта, по ее мнению являлись отражением тревожной обстановки: «Живем в какой-то эпидемической неврастении. Сплетни слухи, догадки и напряженное ожидание неминуемой катастрофы. Это ожидание: вот-вот!., завтра! а может быть, сегодня!., может быть, уже разразилось, только еще не дошло до нас - парализует всякую деятельность. Такое впечатление, что люди двигаются, но не ходят, дремлют, но не спят, говорят, но не договаривают, и никто ничего не делает, п[отому] ч[то] не стоит делать, все равно после придется все переделывать по-иному... А пока по-прежнему свирепствует цензура. Газетам запрещено писать о том, что больше всего волнует общество. Дума и Государственный Совет закрыты до 14 февраля. Будут ли они созваны в обещанный срок - под большим сомнением. Атмосфера все сгущается. Воинственный "пыл" давно пропал. Вялую декламацию еще кое-как поддерживают официальные корреспонденты и агенты. С "фронтов" все приезжают злые и возмущенные. Мужики проклинают войну. В городах бессовестная дороговизна. Эти "хвосты", которые по часам дежурят у лавок, чтобы добыть мясо, хлеб, сахар, - страшно ожесточают городское население. Стоят, мерзнут и, чтобы облегчить душу, - ругаются. Совсем исчезло чувство 1 Иванов Г. Германии // Нива. 1917. № 3. С. 45. 2 Хин-Гольдовская P.M. Из дневников 1913-1917 // Минувшее. Исторический альманах [Вып.] 21. СПб.: Atheneum; Феникс, 1997. С. 572. 54
страха, этот исторический русский тормоз. В трамваях, на улицах, в вагонах, театрах, гостиных - все громко ругают правительство и все ждут... переворота как чего-то неизбежного. Министры скачут, как шарики в рулетке. Жуткое время. Мир сошел с ума и среди адского грохота, стона, крови в бешеной скачке мчится в пропасть... Никогда, кажется, не было столько самоубийств. <...> И все-таки не верю я в русскую революцию. Не верю и еще больше боюсь ее. Будут бунты и будет расправа»1. 22 января в газете «Русская воля» были напечатаны «Этюды» известного фельетониста А. Амфитеатрова. Написанные нарочито невнятно и вычурно, наполненные к тому же аллюзиями и аллегориями, они заканчивались так: «Лихая абракадабра свистоплясного, темного разгула, аккорд шутовства, наглости, окаянства, издевок, пошлого осточертелого дурачества, ухарского мошенничества авантюристов, - такова картина "устоев дня". Абсентеизм общественный ныне выражается ежедневно, даже ежечасно, такою странно-темною роковою "архаровщиною". Наглые ускоки, едва годные очутиться в лакеях, атаманствуя, сидят теперь безаппеляционными "ероя- ми", загребая уймы миллионов: награду авантюризма... Ядовитого! Путиловского! Рубинштейновского! Ох, вот область, которой альманах - ценам и ярлыкам, регистрирующим его возлюбленных людей, - юрких, цепких и обуянных нахрапом наживы, атаманов государственного обобрания, - уже растерял "аконты"... Гениальные артисты! Несравненные... антихристы!»2 Автор этих этюдов был выслан из столицы, а один из читателей - отставной генерал Ф.Я. Ростковский - обратил внимание на редакцию текста, нарочито не проясняющего существа дела, и несколько дней потратил на то, чтобы выяснить, что это криптограмма, и ему ничего не осталось делать, как выписать первые буквы каждого слова, а затем соединить их. И получилось следующее: «Протопопов заковал нашу печать в колодки. Более усердного холопа реакция еще не знала. Страшно и подумать, куда он ведет страну. Его власть безумная провокация революционного урагана»3. 23 января свое уже более чем сотое письмо царю отправил Анатолий Алексеевич Клопов - отставной чиновник, экономист, агроном. В 1914 г. они уже встречались. А теперь готовилась новая встреча. Им нравилось писать друг другу, ведь они были очень похо- 1 Хин-Гольдовская P.M. Из дневников 1913-1917. С. 572-573. 2 Амфитеатров А. Этюды // Русская воля. 22.01.17. № 21; Ростковский Ф.Я. Дневник для записывания... (1917-й глазами отставного генерала). С. 42. 3 Ростковский Ф.Я. Дневник для записывания... (1917-й глазами отставного генерала). С. 16. 55
жи. Чиновник, у которого не было честолюбия и тщеславия, и царь, который тяготился своим положением. В письмах Клопова к царю есть слова, которые можно говорить в любую революцию и любому монарху, ставшему заложником своей судьбы и страны. Вот что хочет теперь он внушить Николаю II: «Вы разошлись с Россией как никогда еще не было. Ответственность за то, что "отечество в опасности", вы, отъединяясь от страны, тем самым берете, однако, на себя одного, и в этом весь ужас вашего положения и в этом ужас положения России. Неужели вы думаете, что Россия простит вам и вашей династии свое поражение - в этот грозный час ее исторического бытия? Вождь земли Русской! Нужно полное преображение во взглядах на народ и нужны с вашей стороны особые, чрезвычайные, спешные и большие решения, чтобы слиться вам с народной волею и мыслью и засвидетельствовать это единение историческим актом, который не оставил бы ни капли сомнения в сердцах. Этим вы дадите умиротворение стране, найдете личное спокойствие в сознании исполненного долга перед Богом и народом. В такую эпоху, которая переживается сейчас, каждый день исторический. Медлить нельзя»1. А на сенсационное известие в газетах о разрыве дипломатических отношений между Германией и Соединенными Штатами из-за объявленной Германией беспощадной подводной войны Богословский реагировал 23 января следующим образом: «Итак, Германия - против всего света. Борьба вступает в самый напряженный и последний фазис»2. 29 января он снова пишет: «В стране нет доверия к власти, у вас же нет доверия к стране. Поймите же, ваше величество, что ждет вас, а вместе с вами и Россию, если страна придет к заключению, что вы не с ней»3. 30 января A.B. Орешников переписывает одно из многих ходящих по рукам стихотворений на политическую злобу дня, авторами которых называют орловчанина В.А. Мятлева, а также Пуришкевича: «В феврале депутаты обсудят бюджет, / перейдем мы от мяса на травку, / будет выпуск бумажных разменных монет, / царь поедет из Царского в Ставку»4. А 6 февраля Богословский уже прямо предупреждает: «Говорят, каждая страна достойна своего правительства. Но, государь, в каждой 1 Письма чиновника A.A. Клопова царской семье / Вступительная статья В.И. Старцева, примечание В.И. Старцева и Б.Д. Гальпериной // Вопросы истории. 1991. № 2-3. С. 209-210. 2 Богословский М.М. Дневники. 1913-1919. С. 150. 3 Письма чиновника A.A. Клопова царской семье. С. 210. 4 Орешников A.B. Дневник. Кн. 1.1915-1924. С. 104. 56
стране бывают моменты, когда она перерастает свое правительство, и сбрасывает его с себя»1. И вот еще один отрывок, от 7 февраля: «Но меня не покидает мысль о тех трудностях и сомнениях, которые вы встретите на вашем пути, и страшит то одиночество, в котором вы находитесь в эту минуту. Не сердитесь на меня за откровенность. Это ужасно не иметь около себя никого, кто бы мог сказать искреннее правдивое слово, дать бескорыстный совет»2. 10 февраля М.М. Богословский делится с дневником своими мыслями: «Низкая цена рубля, высокие цены на предметы необходимости - вот и причина общего недовольства. Так как это недовольство надо объективировать, то объект его, конечно, правительство, даже царь. Никто не хочет понять, что против стихийных явлений мирового рынка, мировой экономики всякое правительство так же бессильно, как против стихийных явлений в природе. Общий вопль "Распни! Распни его!"; в этом вопле только слепое чувство раздражения и столь же мало сознания и разума, как и тогда перед Пилатом. Толпа коллективно чувствовать может, а рассуждать - нет»3. 13 февраля Богословский записывал после ухода от него его гимназического товарища, директора Французского реального училища св. Филиппа Нерийского, Алексея Павловича Басистова, что он заражен брюзжанием по поводу продовольственных неурядиц. «Я ему доказывал, что в борьбе с мировыми экономическими явлениями, с расстройством международного обмена бессильно всякое правительство, из кого бы оно ни было взято. Наивным мне представляется это сваливание вины в продовольственном кризисе на правительство. С одинаковым правом можно бы винить его за стоящие теперь морозы и за происходящие на юге России вьюги и снежные заносы. Экономические явления - такая же стихия, как и метеорологические». Их спору очень мешала жена хозяина «со своими выступлениями, почерпнутыми из передовиц "Русских ведомостей", - эти выступления мне крайне несимпатичны и портят отношения между нами»4. Так грядущая революция и Гражданская война начинали вносить разлад не просто в общество, а в отношения между друзьями и даже членами одной семьи. В этот же день, 13 февраля, Клопов пишет царю свое последнее письмо, прося его не сердиться за это: 1 Письма чиновника A.A. Клопова царской семье. С. 214. 2 Там же. С. 215. 3 Богословский М.М. Дневники. 1913-1919. С. 154. 4 Там же. С. 155. 57
«Завтра миллионы русских людей, наши союзники, весь свет будет смотреть на Таврический дворец со страхом, с великими упованиями и надеждами на вас, государь. Если вы останетесь по-прежнему одни, с кучкой ненавистных министров, то в такую минуту я как человек, любящий свою родину и вас, не могу еще раз не предостеречь, что на вас падет вся ответственность за будущее России». Ведь все надеялись, что Дума откроется уже при наличии нового правительства, но этого, к несчастью, не случилось, и Государственная дума завтра вновь встретится с правительством, враждебным ей и стране. Предлагая в оппозиции видеть оппозицию его величества, а не оппозицию его величеству, Клопов взывал: «Дорогой государь, послушайте вашего сердца и без советников, по внутреннему побуждению, по божьему, раскройте ваше сердце России, которую, повторяю, олицетворяет Государственная Дума. Идите с Думой, а не против нее. Идите в Думу и объясните, что вы с ней и в знак доверия к стране даете ей то правительство, которому она верит, которое будет ответственно перед царем и народом. Это будет слияние ваше с народом»1. 15 февраля М.М. Богословский записывал в свой дневник: «Газету читал вечером: отчет о первом думском заседании. Дельная и обстоятельная речь министра земледелия Риттиха, объясняющая причины отсутствия хлеба на рынке. Все прочее - словеса. Разговоры о "создавшемся политическом положении" или "о положении момента" так же пошлы, как телеграммы графу Игнатьеву»2. А вот A.B. Орешников, касаясь обличительных речей в открывшейся вчера Государственной думе, 15-го записывал, что ему более понравилась речь Пуришкевича - «умный он человек»3. Вернувшись же домой с работы, записывал: «С трудом ездил туда и обратно: часть трамваев забастовала, поэтому движение очень сократилось»4. 16 февраля Богословский, прочитав газетные отчеты о речах Милюкова и Керенского в Государстенной думе, записал: «Первая с нападками на правительство, вторая с нападками на кадетов и октябристов и с выпадами против войны и против "империалистических планов", т. е. против захвата Дарданелл. Кто-то из депутатов, слушая эту речь, назвал Керенского "помощником Вильгельма", что и верно5. 1 Письма чиновника A.A. Клопова царской семье. С. 219. 2 Богословский М.М. Дневники. 1913-1919. С. 156. 3 Орешников A.B. Дневник. Кн. 1.1915-1924. С. 106. 4 Там же. С. 106. 5 Богословский М.М. Дневники. 1913-1919. С. 156. 58
А вот Бенуа «после мрачного политического разговора» с кадетским публицистом Гессеном сказал ему (впрочем, без надежды на то, что его слова могут иметь какое-либо действие) 16 февраля: - Умоляю вас, - откажитесь от Константинополя. И в ответ получил нечто симптоматичное: - Это теперь все равно бесполезно, все равно все летит к черту! Художник так комментировал этот ответ в своем дневнике: «Выходит, что они, вояки, это как будто наконец осознали. Зачем же тогда путать и морочить общественное мнение и продолжать в газете ратовать за продолжение бойни? Что гонит их к собственной гибели? В чем сила их вождя, их главного искусителя - Милюкова? Неужели только в том, что он такой ученый книжник, что он и сам написал немало очень ученых (да и дельных) книжек? Или он их пленит своей действительно неподкупной честностью? Но тогда зачем соваться в дела, в которых властвует не обывательская честность, а требуется прежде всего змеиная мудрость и учитывание момента? Не спорю, "порядочным" людям приятнее сознавать себя чистыми, беленькими. Но что от этого произойдет для целой страны, для целого народа? Ведь несомненно, что не сегодня-завтра им достанется власть, полнота власти, и вот единственное, в чем они ее проявят, будет заключаться в такой благородной (но, увы, бессмысленной, безумной) "честности" и в напрасной погоне за чем-то несбыточным (и ненужным). Какой ужас!»1 18 февраля Богословский едва добрался на трамвае до университета, пришлось долго его ждать, вагон битком набитый, толкотня и брань пассажиров между собой и с кондукторшей, протискиваясь к выходу, поплатился пуговицей от пальто, и на лекцию значительно опоздал. У булочных он видел длиннейшие хвосты в ожидании хлеба. «Теперь, как я понимаю, вопрос о победе заключается в том, кто кого перенедоедает: союзники немцев или немцы союзников. Терпение!»2 «Итак, - записывал в свой февральский дневник композитор Сергей Пркофьев, - все протекло мирно и тихо, мы с Борисом Вериным (другом композитора Б.Н. Башкировым. - Авт.) почитывали Шопенгауэра, наслаждаясь им, и только глухо бродили слухи о забастовках и движении среди рабочих петроградских заводов. Наша прислуга прибегала и, выпучив глаза, рассказывала страшные сплетни, да Mme Яблоньская, прозванная мною за сенсационные, но неверные сведения агентством Вольфа, часто и взволнованно звонила 1 Бенуа А.Н. Мой дневник: 1916-1917-1918. С. 103. 2 Богословский М.М. Дневники. 1913-1919. С. 156. 59
мне по телефону. Делались таинственные лица и что-то шепталось на ухо. Я искренне возмущался»1. Выслушав своего московского коллегу Машкова, громившего войну и обещавшего на присяге заявить, что будет бороться против Милюкова, Бену а записывал: «Сказать кстати, я поражен, как наш Павел Николаевич за последние месяцы именно на себе сосредоточил ненависть более чутких людей самых разнообразных кругов. И действительно, попади он, не дай Бог, к власти, ждать от него спасения едва ли можно будет! Он станет тупо отстаивать свой "славянский коридор" и прочее теоретическое и несбыточное безумие! Ну да авось до этого еще не дойдет, и кошмар кончится каким-нибудь самым непредвиденным образом. <...> Все поговаривают о каких-то готовящихся событиях в связи с открытием и закрытием Государственной] Думы. Произойти что-то должно - больно много накопилось какого- то электричества. Но будет ли это что-либо решительное? Только бы это повело к окончанию бойни»2. § 1.2. Дни «светлой, как влюбленность», свободы. Первые опасения и сомнения И действительно, прошло несколько дней, как в стране началась революция. Еще 22-23 февраля Гумилев, находившийся тогда в одном из московских лазаретов, пишет на открытках и отсылает Ларисе Рейснер в Петроград любовные канцоны3. А в столице 23 февраля некоторые уже фиксировали начавшиеся беспорядки. Так уже утром тетя некоего гимназиста отправилась в Парголово, но вернулась ни с чем, не доехав даже до Финляндского вокзала. «Трамваи не доходили до самого вокзала, а недалеко за Литейным мостом, (соединяющим центр города с Выборгской стороной. - Авт.), около рельс лежал перевернутый вагон». Правда, на Невском проспекте и по всей Фонтанке было совершенно спокойно4. «Из-за полного отсутствия извозчиков» мог бы не попасть на званый обед 23 февраля во французском посольстве Бенуа. Его выручили знакомые, приславшие за ним машину. От других приехав- 1 Прокофьев С. Дневник. Т. 1. С. 639. 2 Бенуа А.Н. Мой дневник: 1916-1917-1918. С. 106. 3 См.: Гумилев Н. Канцоны // Его же. В огненном стане / сост., вступ. и коммент. В.Л. Полунин. М.: Сов. Россия (серия «Русские дневники»), 1991. С. 269. 4 Дневник гимназиста о событиях в Петрограде (23 февраля - 1 марта 1917 г.) // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII-XX вв.: Альманах. [Т.] IX. М.: Студия ТРИТЭ, 1999. С. 529. 60
ших туда он узнал о тех же беспорядках на Выборгской стороне из- за хлебных затруднений («надо только удивляться, что они до сих пор не происходили») и вместе с сотрудником посольства графом Робеном добрую четверть часа простоял в амбразуре одного из окон гостиной, откуда украдкой, слегка раздвигая занавески, пытался разглядеть, что происходило на Полицейском мосту через Мойку в створе Невского проспекта1. Алексей Ремизов случайно попал с Васильевского острова на Невский проспект после обеда, около 5 часов. Трамвай за Полицейским мостом остановился, и пришлось выйти. Повсюду народ (и один плакат: «Хлеба»!) и казаки с пиками или нагайками. В потребительской лавке, куда он направлялся за крупой, ставни закрыты - смятение: станут громить! «И когда я вернулся домой, отдышался и устоялся, одно я понял и почувствовал, что прорвало и "снобизму", как определил один простой человек, последнее наше время, этому снобизму мародерному конец. Это было в четверг. Поздно вечером приходил Пришвин. И толковали о том, что будет»2. Вечером уже упоминавшийся нами гимназист был у товарища и часов в 8 возвращался домой. «Трамваи не ходили. По Садовой улице шло довольно много народу. На некоторых углах были расставлены караулы. Часам к 10 вечера снова стали ходить трамваи. Слыхал, что на Выборгской стороне забастовавшие рабочие с помощью баб перевернули трамвай, один трамвай зажгли и вообще останавливали трамваи»3. Проживавшая несколько в стороне от описываемых событий, неподалеку от Таврического дворца, но имевшая возможность знать, что творится в других частях горда, поэтесса Зинаида Гиппиус в своем дневнике также пишет о беспорядках среди рабочих: «Никто, конечно, в точности ничего не знает. Общая версия, что началось в Выборгской, из-за хлеба. Кое-где остановили трамваи (и разбили). Будто бы убили пристава. Будто бы пошли на Шпалерную, высадили ворота (сняли с петель) и остановили завод. А потом пошли покорно, куда надо, под конвоем городовых, - все "будто бы"»4. Думая о войне, глядя в ее сторону, Гиппиус в самом начале революции, 23 февраля, видела: «Коллективная усталость от бессмыслия 1 Бенуа А.Н. Мой дневник: 1916-1917-1918. С. 109-111. 2 Ремизов А.М. Взвихренная Русь: мой дневник 1917 г. // Его же. Собрание сочинений / ИРЛ РАН «Пушкинский дом». Гл. ред. А.М. Грачева. Т. 5. М.: Русская книга, 2000. С. 424-425. 3 Дневник гимназиста о событиях в Петрограде (23 февраля - 1 марта 1917 г.). С. 529. 4 Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 446. 61
и ужаса овладевает человечеством. Война верно выедает внутренности человека. Она почти гальванизированная плоть, тело, мясо - дерущееся»1. Что же касается возникшей в кадетских кругах версии о провокации («нарочно, мол, спрятали хлеб... чтобы "голодные бунты" оправдали желанный правительству сепаратный мир»), Гиппиус замечала: «Вот глупые и слепые выверты. Надо же такое придумать! Боюсь, что дело гораздо проще. Так как (до сих пор) никакой картины организованного сопротивления не наблюдается, то очень похоже, что это обыкновенный голодный бунтик, какие случаются и в Германии». Правда, оговаривается она, параллелей проводить нельзя: «Ибо здесь надо учитывать громадный факт саморазложения правительства». Но и вполне учесть его нельзя. «Как в воде, да еще мутной, мы глядим и не видим, в каком расстоянии мы от краха»2. То, что этот крах неизбежен, для нее было теперь ясно: «Не только избежать, но даже изменить его как-нибудь - мы уже не в состоянии. <...> Воля спряталась в узкую область просто желаний. И я не хочу высказывать просто желания. Там борются инстинкты и малодушие, страх и надежда, там тоже нет ничего ясного. Если завтра все успокоится и опять мы затерпим - по-русски тупо, бездумно и молча, - это ровно ничего не изменит в будущем. Без достоинства бунтовали - без достоинства покоримся. Ну, а если без достоинства - не покоримся? Это лучше? Какая мука· Молчу. Молчу»3. Касаясь известия об отъезде царя на фронт, она записывала: «Лафа теперь в Царском г[адюшни]ке "пресекать". Хотя они "пресекать" будут также бессильно, как мы бессильно будем бунтовать. Какое из двух бессилии победит? Бедная земля моя. Очнись!»4 На Невском в пятницу 24 февраля «толпою хулиганов» была сделана попытка остановить карету московского митрополита Макария, спешившего на заседание Святейшего Синода, но подоспевшая полиция разогнала толпу, и он благополучно доехал до Сенатской площади. Его рассказ об этом вызвал остроты со стороны прочих иерархов, увидевших в данном эпизоде лишь указание на то, что пришла пора старцу уйти на покой5. В пятницу, 24 февраля Сергей Прокофьев выходил часов около двенадцати из Международного банка. 1 Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 447. 2 Там же. 3 Там же. С. 446-447. 4 Там же. 5 Воспоминания товарища обер-прокурора Св. Синода князя Н.Д. Жевахова. T. l.Di.LXXX. 62
«Был яркий солнечный день, на Невском масса народа. Часть публики шла своим путем, но часть сбилась к стенам и влезла на ступеньки подъездов, из магазинов тоже выглядывали лица. По Невскому, в направлении Аничкова моста, проскакала десятка казаков. Очевидно, в той стороне были демонстрации. Конечно, нормально было бы отправиться домой. Но Невский выглядел солнечным и оживленным, а публика беззаботно шла в том же направлении, в каком проехали казаки. Я немедленно отправился туда же. На Аничковом мосту замечалось некоторое скопление народа, преимущественно рабочие, в коротких куртках и высоких сапогах. Проезжали кавалькады казаков, человек по десять, вооруженные пиками. Можно было ожидать, что начнется стрельба. Но публика беспечно шла, и дамы, и дети, и старые генералы - все с удивлением рассматривали необычную для Невского картину. Я пересек Аничков мост и пошел к Литейному. Тут был главный центр. Рабочих было чрезвычайное множество, улица была запружена. Казаки старались их оттеснить, а толпа - прорваться и двинуться к Гостиному двору и, очевидно, к Зимнему дворцу. Иногда из толпы несся крик - крик из сотен грудей, но как-то совсем не было страшно. А при приближении кавалькады казаков раздавалось вдруг "браво, казаки!". Я сначала думал, что это велено кричать дворникам и сыщикам, чтобы одобрить казаков, но оказалось, что это кричат рабочие, очевидно, не желая входить в конфликт с собственным войском в то время, когда война с Германией. Казаки, со своей стороны, очень мягко оттесняли их лошадьми. Иногда заезжали на тротуар и прогоняли чрезмерно столпившихся зевак. Публика тогда с криком разбегалась, стараясь прятаться под ворота и в магазины, я в том числе. Затем, по проезде казаков, все снова вылезали. В одном месте толпа прорвала цепь казаков и черной массой потекла по Невскому. Часть казаков, во главе с необычайно позировавшим прапорщиком, поскакала вперед, чтобы там снова преградить путь толпе. Я вернулся к Аничковому мосту. Тут казаки только что отогнали часть толпы на Фонтанку. Офицер, надрываясь, кричал, чтобы они подобру-поздорову расходились. В ответ раздавалось: - Стыдно, казаки! Какая-то девка визгливо орала: - Ой, стыдно же, казаки! В это время часть казаков повернула лошадей к ней, и она с необычайной стремительностью юркнула в толпу, убежав на другую сторону моста. Баба с тупым лицом, совершенно не понимая идеи момента, советовала "бить жидов". Какой-то рабочий очень интеллигентно объяснял ей об иных задачах движения, даром тратя перед дурой свое красноречие». 63
Прокофьев прошел по всему Невскому до Морской. «Толпы рабочих и оттеснявшие их казаки были уже всюду. Иногда идти можно было совершенно свободно, иногда же путь был загражден толпою или казаками. Иной раз казаки скакали на толпу: в том месте толпа разбегалась, а публика спешила скрыться в подъезды и ворота. Я вышел в боковую улицу, взял извозчика и поехал домой. Впечатление было, что это огромная, но очень мирная демонстрация»1. До 12 часов было все спокойно в гимназии, располагавшейся рядом со Знаменской площадью. «На большой перемене инспектор советовал не выходить на улицу. Один из товарищей пошел на перемене завтракать к брату. Ему надо было идти по Невскому и перейти Литейный проспект. Через Литейный ему не удалось пройти, т<ак> к<ак> казаки загородили путь». Выходил во время перемены на улицу и сам записывающий: «На Невском трамваи не ходят, около Литейного вдоль панели большая масса народу. На углу казаки на лошадях. Несколько казачьих разъездов гарцуют по Невскому. Видал группу конных и пеших городовых во всеоружии. Порядочное скопление народа на Знаменской площади, там же порядочно казаков. Около 2-х часов дня из окон 5 класса наблюдали, как огромная толпа народа проходила по Невскому по направлению к Знаменской площади. На Невском против гимназии остановили трамвай, пытавшийся было проехать. За толпой следует несколько казачьих патрулей. В общем, настроение мирное». На 6-м уроке старшеклассники занимались военным строем на дворе. «Ворота дома закрыты. Ученик 5 класса рассказывает, что на Знаменской площади какой-то мужичок влез на памятник Александру III и сказал в том духе, что мы люди скромные, нам мало нужно, "только окончания войны и хлеба". Со строя много учеников было отпущено, чтобы они пошли проводить учеников младших классов через Знаменскую площадь». Из гимназии их выпускали, открывая дверь ключом. И что же они видели на улице? «Большинство магазинов было заколочено. На Невском много гуляющей публики. С товарищем дошел до Литейного проспекта, там сел на трамвай, состоящий из 8 вагонов. Трамвай шел около Невского без остановок. Кондукторша плату за проезд не взяла». И еще он записывает, что в эту пятницу появилось много разных слухов. Так, его сестре кто-то рассказал, что «полицмейстера сбросили на лед с Троицкого моста, что один казак убил околоточного, что офицеры казачьи, отдав приказание, сразу отъезжали в сторону, предоставив казакам делать, что они хотят». А казаки же «были ду- 1 Прокофьев С. Дневник. Т. 1. С. 639-640. 64
шой на стороне народа, и самое большее, что предупреждали толпу: "Разойдитесь - стрелять будем", но не стреляли. И толпу пропускали. На Невском проспекте, сам видел, как толпа махала шапками и платками казакам, в карьер ехавшим вдоль улицы»1. «Decidemment се la commence! (решительно, это начинается! - Авт.)», - записывал 24 февраля Бенуа, выслушав рассказ дочерей о том, как казаки разъезжали по тротуарам Невского и разгоняли густые толпы народа. - «Говорят, что даже кое-где в городе и постреливали!..»2 Возвращаясь домой, товарищ обер-прокурора Святейшего Синода князь Н.Д. Жевахов видел скопища народа на перекрестных улицах, причем все отмалчивались, и никто не хотел объяснить ему, в чем дело. «Я слышал ружейные выстрелы; не мог не заметить отсутствия трамвайного движения, но не придавал этому значения, тем более что везде говорилось о каких-то незначительных беспорядках на Выборгской стороне, к которым, за последнее время, все успели уже привыкнуть. Вечером, в блаженном неведении совершавшегося, я вышел из дому по направлению к Владимирскому проспекту и здесь увидел бежавших в панике людей, разгоняемых дворниками, сносивших какие-то бревна на мостовую и устраивавших заторы... Выполняли ли они чужие задания, или действовали по собственной инициативе - узнать не удалось... - Что вы делаете, зачем загромождаете проезд?- спросил я одного из них. - Проходи, проходи! скоро узнаешь, - последовал грубый ответ. То и дело раздавались полицейские свистки; но стоило городовому подойти на свисток, как его окружала большая толпа самого разнообразного люда и лишала его возможности установить порядок. Из предосторожности я взял извозчика, желая вернуться домой... Однако я вынужден был скоро отпустить его. Толпа не пропускала извозчика, и проехать на Невский оказалось невозможным. Я сделал огромный круг, дойдя переулками до площади Зимнего Дворца, и вышел на Литейный проспект с противоположной стороны, у набережной Невы. Ночь прошла тревожно: слышались беспрестанные ружейные выстрелы, трещали пулеметы... Однако не только мирные жители, но даже власти не отдавали себе, по-видимому, отчета в том, что в действительности происходит»3. Дневник гимназиста о событиях в Петрограде (23 февраля - 1 марта 1917 г.). С. 529-530. 2 Бенуа А.Н. Мой дневник: 1916-1917-1918. С. 112. 3 Воспоминания товарища обер-прокурора Св. Синода князя Н.Д. Жевахова. Т. 1. 2014. С. 381-382. 65
Сообщая вечером 24 февраля министру внутренних дел, градоначальнику, прокуратуре, директору Департамента полиции и командующему войсками о том, что число неработающих предприятий возросло до 131, начальник охранного отделения генерал-майор Глобачев добавлял: «Среди демонстрантов наблюдалось значительное число учащейся молодежи»1. На другой день, в субботу 25 февраля, Прокофьев был на концерте Зилоти, но зал Мариинского театра был на две трети пуст. «Говорили, что на Невском недвусмысленная стрельба и "потусторонние" меломаны не решились следовать через Невский в концерт»2. О толпах народа на Невском пишет 25 февраля и Ростковский: «В 12 ч. дня отряд казаков, вышедший из Гостиного двора, разгонял толпу, но это проходило очень мирно. Махали шашками, но никого не били, раненых не было. С 1 часу дня народ собрался у Казанского собора, куда в непродолжительном времени прибыло до 500 казаков». Но вот в 5 часов вечера на углу с Михайловской в толпу начали стрелять, правда, холостыми патронами. А на углу с Литейным уже из толпы была брошена бомба, убив околоточного надзирателя и ранив других полицейских. Конная полиция бросилась, было, с шашками на народ, но бывшие тут казаки зарубили ее офицера»3. А вот как излагает свои впечатления от увиденного в городе Пришвин: «На Невском как и в 905 году. Трамваи остановились... Сегодня наборщики объявили забастовку». Побывав в редакции «крайне левой» социалистической газеты «День», он затем останавливается на такой детали: «Мальчишки не подают пальто и смотрят, как сотрудники, расходясь по домам, сами одевают друг друга»4. Следующий день суббота 25 февраля был еще грознее предыдущего. Хотя утро начиналось вроде бы спокойно. Направляясь в свою гимназию ни Невском упоминавшийся уже гимназист отмечал: «Почти на каждом углу стоят караулы. Два караульных офицера расхаживают также по трамвайному мосту через Фонтанку около Никольского переулка. Трамваи утром ходили вполне исправно (по крайне мере № № 13 и 14)». Но когда часа в 3 он возвращался домой, трамваи опять не ходили. «Разъезжали казаки и группами городовые. Все ворота и подъезды закрыты. На Невском масса гуляющей 1 Из записки начальника охранного отделения министру внутренних дел от 24.02.17. // Буржуазия накануне Февральской революции. М.; Л., 1927. С. 164-165. 2 Прокофьев С. Дневник. Т. 1. С. 640. 3 См.: Ростковский Ф.Я. Дневник для записывания... (1917-й глазами отставного генерала). С. 46. 4 Пришвин М.М. Дневники. Кн. 1.1914-1917. С. 242. 66
публики· Скопище народа около Аничкова моста. Настроение толпы и мирное, и возбужденное. Со стороны Казанского собора начала продвигаться огромная толпа по направлению к Знаменской площади. Какой-то сторож Аничкова дворца заметил, что все за народ, даже офицеры идут в толпе. За первой толпой двигалась вторая. Она шла с пением рабочей Марсельезы»1. «Распространились слухи, что беспорядки на Выборгской стороне не только не подавлены, а, наоборот, все более усиливаются, что к рабочим примкнуло население, и полиция бессильна навести порядок, что, пожалуй, придется вызвать на помощь войска, - свидетельствовал князь Н.Д. Жевахов. - В то же время робко высказывалась и мысль, что войска ненадежны, и можно ожидать осложнений... Все, в один голос, повторяли, что население до крайности возбуждено недостатком продовольствия и все более увеличивающейся дороговизною в столице. Но те, кто с раннего утра лично дежурил часами в "очередях" подле магазинов и лавок с пищевыми продуктами, говорили иное и, со слов лавочников и торговцев, передавали такие факты, которым нельзя было не верить и выдумать которых было невозможно. Так, например, указывалось на то, что первые 10-20 человек, составлявших "очередь", были агентами Государственной Думы, скупавшими, под угрозой насилия, за большие деньги, весь товар в магазинах и лавках, какой, затем, свозился в подвалы Таврического дворца или же распродавался по спекулятивным ценам другим лицам. В связи с недостатком керосина приводились факты, когда в частных квартирах тех же агентов керосином наполнялись даже суповые чашки, стаканы и кухонная утварь. Что эти факты не были измышлены, засвидетельствовали следующие дни революции, когда, тотчас после падения власти, появились огромные запасы хлеба, а цены на пищевые продукты настолько понизились, что достигли почти нормальных довоенного времени: Дума приписала такое явление своей распорядительности и участию к народным нуждам, остававшимся якобы в пренебрежении у "царского" правительства»2. Верил Жевахов этим фактам еще и потому, что считал всякую «революцию» ложью: «Она начинается и проводится надувательством и обманом, ибо есть порождение дьявола - отца лжи. Только одураченные люди вносят свои имена в историю революционных течений; истинные же главари и руководители никогда никому неизвестны, ибо скрываются под чужими именами». Беспокойство его росло. Слухи, 1 Дневник гимназиста о событиях в Петрограде (23 февраля - 1 марта 1917 г.). С. 530. 2 Воспоминания товарища обер-прокурора Св. Синода князя Н.Д. Жевахова. Т. 1. 2014. С. 385-386. 67
самые разнообразные слухи, долетали до него со всех сторон. И эти слухи нервировали еще больше, чем то, что их вызывало. «Я слышал отовсюду ружейные залпы и характерные звуки пулеметов; видел перед собой бегущих в панике людей, с растерянными лицами и широко раскрытыми от ужаса глазами, и испытывал то ощущение, какое охватывает каждого в момент приближающейся грозы, когда, гонимые ветром, зловещие тучи и отдаленные раскаты грома вызывают состояние беспомощности и так смиряют гордого человека. Вечером, чтобы разогнать тоску, я поехал к своей кузине, баронессе Н.С. Бистром, жившей на Марсовом поле, в доме принца Ольденбургского, № 3. С отпечатком ужаса на лице встретил меня барон Р.Ф. Бистром. - Неужели же вы не видите, что происходит? - волновался он, - это не беспорядки, какие могут быть подавлены полицейскими мерами; это - революция, угрожающая престолу и династии... Знаете ли вы, что говорят?! Говорят, что наш местный гарнизон ненадежен и откажется стрелять... Если это случится, тогда конец всему... Вам, на Литейном, не видно того, что происходит здесь, на Марсовом... Здесь с раннего утра митинги и процессии, с красными флагами. Здесь ведь Павловские казармы!.. И действительно, с каждой минутой положение становилось все более грозным. У подъезда стоял автомобиль барона, и я воспользовался им для того, чтобы поскорее вернуться домой. - Что это происходит у вас? - спросил я шофера, - я только что вернулся из провинции; там везде спокойно; все знают, что не сегодня-завтра конец войны; все работают; а здесь вот чем занимаются, устраивают забастовки, беспорядки, сами ничего не делают и правительству мешают... - Как что! - ответил шофер, раньше всегда учтивый и великолепно дрессированный, считавшийся на отличном счету у барона. - Есть ведь нужно не только господам! Что же делать, коли правительство не только обманывает народ, а даже стало уже голодом морить его... Нет, уж этого мы не допустим, постоим за себя... Я точно очнулся и понял все... По возвращении домой я немедленно протелефонировал барону: - Будьте осторожны с вашим шофером: он распропагандирован и, при первой возможности, предаст вас. В то же время я телефонировал министру внутренних дел, подробно рисуя свои впечатления и делясь своими тревогами. А.Д. Протопопов ответил: - Если революция и будет в России, то не раньше, как через 50 лет... Кому же и знать, что происходит в действительности, как не министру внутренних дел!.. Ответ был так ясен и прост, так уверен и 68
категоричен, что я заснул эту ночь совершенно спокойно, не обращая внимания ни на ружейные выстрелы, раздававшиеся под окнами квартиры, ни на возбуждение на улице, не прекращавшееся в течение целой ночи. Эта уверенность в невозможности революции явилась впоследствии большим козырем в руках врагов А.Д. Протопопова, указывавших на то, что со стороны министра внутренних дел такая неосведомленность являлась, во всяком случае, непростительною. Я думаю иначе и объясняю ответ министра тем, что он более, чем кто другой, был убежден в невозможности бороться с революционерами мерами администрации, знал объем и размеры революционной пропаганды и видел единственный выход в применении военной силы, какая ни в ком не вызывала сомнений со стороны своей лояльности и преданности престолу. Того же, что Петербург, со всем своим военным округом, находился уже в руках предателя Рузского, а столичный гарнизон выполнял директивы последнего, шедшие в разрезе с распоряжениями местной власти, того, конечно, никто не знал... Не знал и сам государь император, доверчиво отдавшийся в руки этого гнуснейшего из изменников, генерала Рузского»1. Новые нотки появляются и в дневниковых записях Гиппиус: «Однако дела не утихают, а как будто разгораются. Медленно. Но упорно. (Никакого систематического плана не видно до сих пор; если есть что-нибудь - то небольшое, и очень внутри.) Трамваи остановились по всему городу. На Знаменской площади был митинг (мальчишки сидели, как воробьи на памятнике Ал. III). У здания гор. Думы была первая стрельба - стреляли драгуны»2. И все-таки она не знала, чем и как может это кончиться. На память приходили события 1905-1906 гг., когда «сомнения не было, что не только все хорошо кончится, но уж кончилось». Правда, напоминала она себе, ныне все другое: «Теперь безмернее все, ибо война безмерна»3. Ее близкий друг профессор Духовной академии A.B. Карташев был, напротив, настроен скептически: - Это «балет», - и студенты, и красные флаги, и военные грузовики, медленно двигающиеся по Невскому за толпой. - Если балет... какой горький, зловещий балет! - возражали Мережковские. 1 Воспоминания товарища обер-прокурора Св. Синода князя Н.Д. Жевахова. Т. 1. 2014. С. 387-388. 2 Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 449-450. 3 Там же. С. 450. 69
«Завтра предсказывают решительный день (воскресный), - продолжала записывать Гиппиус. - Не начали бы стрелять во всю. А тогда... это тебе не Германия, и уж выйдет не "бабий" бунт. Но я боюсь говорить. Помолчим». И тут же пишет: «Интересно, что правительство не проявляет никаких признаков жизни. Где оно и кто, собственно, распоряжается - не понять. Это ново. <...> Кто-то, где-то, что-то будто приказывает. Хабалов? И не Хабалов. Душит чей-то гигантский труп. И только. Странное ощущение»1. Что же касается известия о том, что Дума «заняла революционную позицию», Гиппиус так отозвалась об этом: «У интеллигентов либерального толка вообще сейчас ни малейшей связи с движением. Не знаю, есть ли реальная и у других (сомневаюсь), но у либерало- оппозиционеров нет связи даже созерцательно-сочувствующей. Они шипят: - Какие безумцы! Нужно с армией! Надо подождать. Теперь все для войны! Пораженцы! Никто их не слышит. Бесплодно охрипли в Думе. И с каждым нарастающим мгновением они как будто все меньше делаются нужны. ("Как будто!" А ведь они нужны!)»2 «В Петрограде продовольственный вопрос принял острую форму; по-видимому, были бунты», - записывал 25 февраля 1917 г. хранитель Императорского Исторического музея A.B. Орешников3. На 26 февраля было назначено заседание Святейшего синода, и князь Н.Д. Жевахов раньше обыкновенного вышел из дому. То, что он увидел на улицах, заставило его очень усомниться в словах, сказанных накануне министром внутренних дел. «Ни трамваев, ни извозчиков уже не было, и я, с большим трудом, вынужден был пробираться через толщу крайне возбужденной и озлобленной толпы, собиравшейся на улицах, в разных частях столицы. Встречались по пути и процессии, с красными флагами и революционными плакатами, с надписью: "Да здравствует Интернационал!" Попадались навстречу и жидки, с сияющими лицами, явление для столицы необычное... Движение было стихийным; но в то же время замечалась опытная рука, руководившая им. Казалось, что каждый выполнял полученное задание. Так, например, идя переулками, ибо путь к Невскому был уже загражден, я видел, как не только подростки, но и малые дети ложились на мостовую при виде приближавшегося извозчика с седоком и преграждали ему путь, заставляя поворачивать его обратно, 1 Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 450. 2 Там же. С. 451. 3 Орешников A.B. Дневник. Кн. 1.1915-1924. С. 107. 70
но в то же время свободно пропускали грузовики с вооруженными до зубов солдатами... Я не мог отрешиться от недоумений и спрашивал себя, отчего же власть позволяет разрастаться этому стихийному движению и не останавливает его, отчего в течение этих трех дней со времени моего возвращения в Петроград не предпринималось ничего для того, чтобы обуздать эту толпу, чувствовавшую себя хозяином положения и державшую в панике все население столицы... И глядя на эти бесчинства, я, идя в Синод и еще не отдавая себе ясного отчета в происходившем, намечал программу тех мер, какие могли быть приняты Синодом в помощь администрации, с целью воздействовать на сбитую с толку, обезумевшую толпу»1. На заседание Святейшего синода в его здании на Сенатской площади прибыли отнюдь не все иерархи... Отсутствовал и обер-прокурор Н.П. Раев. Его товаорищ князь Н.Д. Жевахов перед началом заседания, указав на происходящее, предложил первенствующему члену Синода, митрополиту киевскому Владимиру, выпустить воззвание к населению с тем, чтобы таковое было не только прочитано в церквах, но и расклеено на улицах. «Намечая содержание воззвания и подчеркивая, что оно должно избегать общих мест, а касаться конкретных событий момента и являться грозным предупреждением Церкви, влекущим, в случае ослушания, церковную кару, я добавил, что Церковь не должна стоять в стороне от разыгрывающихся событий и что ее вразумляющий голос всегда уместен, а в данном случае даже необходим. - Это всегда так, - ответил митрополит. - Когда мы не нужны, тогда нас не замечают: а в момент опасности к нам первым обращаются за помощью. Я знал, что митрополит Владимир был обижен своим переводом из Петербурга в Киев; однако такое сведение личных счетов в этот момент опасности, угрожавшей, быть может, всей России, показалось мне чудовищным. Я продолжал настаивать на своем предложении, но мои попытки успеха не имели, и предложение было отвергнуто. Принесло бы оно пользу или нет, я не знаю, но характерно, что моя мысль нашла свое буквальное выражение у католической церкви, выпустившей краткое, но определенное обращение к своим чадам, заканчивавшееся угрозою отлучить от св. причастия каждого, кто примкнет к революционному движению. Достойно быть отмеченным и то, что ни один католик, как было удостоверено впоследствии, не принимал участия в процессиях с красными флагами. 1 Воспоминания товарища обер-прокурора Св. Синода князя Н.Д. Жевахова. Т. 1.2014. С. 389. 71
Как ни ужасен был ответ митрополита Владимира, однако допустить, что митрополит мог его дать в полном сознании происходившего, конечно, нельзя. Митрополит, подобно многим другим, не отдавал себе отчета в том, что в действительности происходило, и его ответ явился не отказом высшей церковной иерархии помочь государству в момент опасности, а самым заурядным явлением оппозиции Синода к Обер-Прокуратуре, с которым я, несмотря на кратковременность своего пребывания в должности товарища обер-прокурора, имел случаи часто встречаться. С тяжелым чувством сознания этой неспаянности и разъединенности людей, призванных к одному и тому же делу, идущих к одной цели и мешающих друг другу вместо того, чтобы оказывать взаимную поддержку, я возвращался домой... Возбуждение на улицах между тем все более разрасталось. Предположение, что войска откажутся повиноваться и присоединятся к бунтовщикам, превратилось в факт, ужасные последствия которого трудно было даже учесть. Серые солдатские шинели все чаще и чаще стали появляться в толпе; вместо вчерашней стрельбы из-за угла шла открытая перестрелка вдоль и поперек улиц, и каждый прохожий чувствовал себя точно в западне, не зная, как выбраться из опасного места... Я то и дело сворачивал то в один переулок, то в другой, и затем возвращался обратно, скрываясь в подворотнях. Прошло много времени, пока я добрался до Литейного проспекта, пользуясь всевозможными потайными ходами и внутренними дворами. Ночь прошла крайне тревожно. В различных частях города виднелись зарева пожаров; Литейный проспект был окутан густыми облаками дыма: горело здание Окружного Суда... Трещали пулеметы, гудели мчавшиеся в карьер грузовики, с высоко поднятыми красными флагами»1. В воскресенье 26-го говорилось о серьезных беспорядках со стрельбой, но газеты молчали. Прокофьев сидел за сочинением скрипичного концерта, и днем «лишь чуть-чуть выходил погулять по нашим Ротам» (улицам в районе Измайловского проспекта). Здесь все было мирно, и он даже счел слухи о стрельбе клеветой. Впрочем, трамваи перестали ходить. Вечером он отправился к своему знакомому Захарову играть в бридж. «На улицах оживление было неописуемое: народу, как перед пасхальной заутреней. Извозчики куда-то исчезли, поэтому публика шла и по тротуару, и по улице. У Захарова играли до пяти часов утра. Когда я возвращался домой, была тишина и пусто»2. 1 Воспоминания товарища обер-прокурора Св. Синода князя Н.Д. Жевахова. Т. 1.2014. С. 389. 2 Прокофьев С. Дневник. Т. 1. С. 640. 72
26 февраля Пришвин записывал: «Действия правительства нетрудно разгадать: когда внутри обострится до последней степени, назначит диктатуру и заключит мир (в обществе распространена легенда об одном пункте договора с союзниками: если внутри будут серьезные беспорядки, то Россия может заключить сепаратный мир). Сила движения в том, что крайняя правая (и правительство) не хотят воевать и крайняя левая (рабочие); двигаясь к одной цели, заключению мира, в конечной цели они совершенно расходятся: одни желают абсолютной монархии, другие социальной революции. <...> Есть такое общее ощущение, что эта забастовка с лозунгом "Хлеб" прорвала фронт мировой войны, и вся эта теория, кадетская ученая программа войны рушится»1. Гиппиус же в этот «чрезвычайно резкий день» занимали те же мысли, что и накануне. «На красных флагах было пока старое "долой самодержавие" (это годится). Было, кажется, и "долой войну", но, к счастью, большого успеха не имело. Да, предоставленная себе, неорганизованная стихия ширится, и о войне, о том, что ведь ВОЙНА, - и здесь, и страшная, - забыли». Это, по ее мнению, естественно и понятно: «Слишком понятно после действий правительства и после лозунга думских и не думских интеллигентов-либералов: все для войны! Понятен этот перегиб, но ведь он - страшен!»2 Оправдания войне для современного человеческого существа она не видит: «Все в войне кричит для нас: "Назад!" Все в революционном движении: "Вперед!" Даже при внешних сближениях - вдруг, точно искра, качественное различие. Качественное»3. Из бесед 26 февраля по телефону с представителями буржуазного и бюрократического мира (не с центральными фигурами, а с периферийными, но достаточно отражавшими настроения руководящих сфер) у Горького складывается впечатление о царящей в этих сферах растерянности и незнании, что предпринять4. Гиппиус же по-прежнему одолевали мрачные мысли. Получив известия не только об объявлении командующего войсками Петроградского военного округа Хабалова, что «беспорядки будут подавляться вооруженной силой», но и об отказе Московского полка стрелять и возмущении Павловского, где, по слухам, убили командира и одного из офицеров, она записывала: «Сейчас в Думе идет сеньорен-конвент, на завтра назначено экстренное общее заседание. Связь между Думой и революционным движением весьма неопределенна, 1 Пришвин М.М. Дневники. Кн. 1.1914-1917. С. 243. 2 Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 452-453. 3 Там же. С. 454. 4 См.: Суханов Н. Записки о революции. Т. 1. М.: Политиздат, 1991. С. 64. 73
не видна. "Интеллигенция" продолжает быть за бортом. Нет даже осведомления у них настоящего. Идет где-то "совет рабочих депутатов" (1905 год?), вырабатываются будто бы лозунги. <...> До сих пор не видно, чем это может кончиться»1. Сознаваясь, что говорит о думском блоке недостаточно объективно, Гиппиус готова признать, что для «умеренных» оппозиционеров из Думы «ЕЩЕ НЕ ПОЗДНО <...> кое-что спасти и кое-как спастись», но не верит в такую возможность: «Еще сегодня могли бы, завтра - поздно. Но ведь нужно рискнуть тотчас же, именно сегодня, признать этот миг предреволюционным наверняка. Ибо лишь с этим признанием они примут завтрашнюю революцию, пройдут сквозь нее, внесут в нее свой строгий дух». Но они, уверена она, не смогут, ибо сейчас еще труднее, чем раньше. Когда уже не смогли. «Без обвинений, с ужасом вижу я, что не смогут. <...> А между тем оно не простится - кем-то, чем-то. Если б простилось! Но нет. Безголовая революция - отрубленная, мертвая голова». И поясняет свою мысль: «Кто будет строить? Кто-нибудь. Какие-нибудь третьи. Но не сегодняшние Милюковы, и не сегодняшние под-Чхеидзе»2. И еще одна деталь не дает покоя поэтессе: все учебные заведения закрыты, на Невском стрельба из пулеметов, но горят не только костры расположившихся на улицах бивуаком войск, но и огни театров, заполненных битком публикой, пришедшей пешком (иных сообщений нет) полюбоваться Юрьевым на «Маскараде» в Императорском театре или постановкой Мейерхольда. Очевидец рассказывал ей, что шальной пулей был убит студент, покупавший билет у барышника. «Историческая картина!»3 Но судить кого-либо за это она не собирается: «Не судительное время - грозное. И что бы ни было дальше - радостное»4. Не клеилась работа у Бенуа. Пришедшие к нему на чай друзья, в том числе Добужинский, были крайне возбуждены. «Никто не питает иллюзий насчет успеха революционного движения. Представляется более вероятным, что полиция и штыки подавят мятеж. Но о мятеже, во всяком случае, можно вполне говорить как о факте уже свершившемся»5. До глубокой ночи шло обсуждение происходящего и у Горького. Но тут все придерживались единого мнения, что события развиваются явно благоприятно6. 1 Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 452. 2 Там же. С. 453. 3 Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 453-454. 4 Там же. С. 454. 5 Бенуа А.Н. Мой дневник: 1916-1917-1918. С. 112-113. 6 См.: Суханов Н. Записки о революции. Т. 1. С. 64. 74
Сведения о том, что происходит в столице, стали просачиваться и в провинцию. «У нас, - пишет москвичка Екатерина Ивановна Перимова в конце февраля дочери Ольге в Пермскую губернию, - полно слухов о происшествиях в столице. Отголоски найдете в газетах - говорят о пулеметах, забастовках и т. п. Последние три дня выдержала Алешу (сына, ученика коммерческого училища, большевика. - Авт.) дома из-за простуды, вчера вечером рвался уже всеми силами души, пришлось Тане (его невесте, племяннице А. Луначарского. - Авт.) опять поплакать. Сегодня он на свободе»1. 26 февраля приват-доцент Московского университета СБ. Ве- селовский записывал: «Вчера с И.А. Буниным были в Английском клубе. Хорошо провели время. По слухам - в Петербурге военный мятеж»2. Профессор истории этого же университета, М.М. Богословский, фиксировал в своем дневнике: «У себя я застал Алексея Павл. [Басистова]. Беседа с ним о тревожных вестях из Петрограда, где, видимо, бунтуют рабочие и нервничают гг. депутаты. Рабочие волнуются из-за хлеба; кликуши вроде Родичева и Шингарева вопят против правительства. И в этом случае дельную речь сказал Риттих (министр земледелия. - Лет.)»3. А находившийся в Полтаве В.Г. Короленко записывал в свой дневник: «В Петрограде числа с 23-го - беспорядки. Об этом говорят в Думе, но в газетах подробностей нет. Дело идет, очевидно, на почве голодания; хвосты у булочных и полный беспорядок в продовольствии столицы»4. В понедельник 27 февраля Пришвин записывает: «Сегодня утро сияющее и морозное и теплое на солнце - весна начинается, сколько свету! На улице объявление командующего войсками о том, что кто из рабочих не станет завтра на работу, призывается в действующую армию. Мелькает мысль, что, может быть, так и пройдет: вчера постреляли, сегодня попугают этим, и завтра опять Русь начнет тянуть свою лямку...» И делает добавление, по существу опровергающее предыдущее предположение: «Так думал и Протопопов»5. 1 Письма весны семнадцатого // Факел 1989. Историко-революционный альманах. М.: Политиздат, 1989. С. 219. 2 Веселовский СБ. Страницы из дневника. 1917-1923 // Из старых тетрадей. Итог революции и гражданской войны. М.: АИРО-ХХ, 2004. С. 9. 3 Богословский М.М. Дневники. 1913-1919. С. 159. 4 Короленко В. Дневник. Письма. 1917-1921. С. 13. 5 Пришвин М.М. Дневники. Кн. 1.1914-1917. С. 244. 75
Трамваи не ходят, на Невском народу мало, - продолжает свои записи петроградский гимназист. «Большинство магазинов закрыто, окна в них заколочены. По углам и вообще по проспекту много патрулей (конных, пеших и городовых). На углу Невского и Литейного большая группа солдат с офицером. Настроение какое-то нервное. В гимназию швейцар даже не пустил; на дверях оповещение, что занятий не будет 27, 28 февраля и 1 марта. Пошел к товарищу, у которого узнал, что вчера (т. е. в воскресенье) на Невском была сильная стрельба. Назад шел по Загородному. На нем, и на других "мирных" улицах все по-старому, только трамваи не ходят»1. Днем петроградский гимназист с Невского ходил в Семеновский полк. «Там полное спокойствие»2. А вот часов около 6-7-ми вечера он видел, как «матросы стреляли, выстроившись по Крюкову каналу, около Екатерингофского проспекта». Все чаще и чаще стали слышаться то отдельные, то заливистые выстрелы по Фонтанке и особенно со стороны Измайловского проспекта. Часов в 11 вечера пошел опустить письмо. «Почти у каждых ворот стоял с ружьем матрос Гвардейского экипажа. Отдельные выстрелы и залпы слышались очень часто, особенно со стороны Театральной площади и Измайловского проспекта. Улицы были освещены наполовину, народу мало, полнейшая тишина». В этот день народ разгромил Спасскую полицейскую часть, а на углу Подьяческой4 и Садовой проник в пекарню и там нашел большой запас хлеба. «Часа в 4 (или позже) по Вознесенскому проспекту двигалась толпа рабочих со стороны Исаакиевской площади. Измайловцы дали первый залп в воздух. Это не подействовало. Затем был дан второй залп, уже вдоль проспекта». Работница Всероссийского союза городов (ВСГ) кадетка Ариадна Тыркова-Вильямс в И часов, узнав, что войска перешли на сторону народа, пошла в Государственную думу. «На улицах было людно и тихо. Без трамваев, ломовых и извозчиков безмолвен был город, - записывала она в свой дневник на следующий день. - Полицейского ни одного. Когда шли по Таврической, слева, из-за сада раздавалась стрельба то пачками, то отдельно. Сама Дума имела обычный вид. Депутаты лениво бродили, лениво толковали о роспуске. - Что же вы думаете делать? - Не знаем. - Что улица? Кто ей руководит? Если комитет? - Не знаем». Дневник гимназиста о событиях в Петрограде (23 февраля - 1 марта 1917 г.). С. 530-531. 2 Там же. 76
Приехал член Главного комитета Всероссийсого союза городов и товарищ председателя Центрального военно-промышленного комитета Михаил Терещенко, рассказал, как при нем восставшие занимали Главное артиллерийское управление. Сначала думал, что его начальника генерала убили. Но нет, «пожалели». А что делать, все-таки никто не знает. «Вот совет старейшин решит, кто-то соберется. Сейчас Родзянко (председатель Думы. - Авт.) толкует с Гучковым (лидером фракции октябристов. - Авт.), пишет телегр[амму] царю. Вот они там что-то сделают. Было тяжело смотреть. - Ведь вы все-таки, господа, народные представители, у вас положение, авторитет. Жмутся». Пришла графиня Софья Панина. Сказала, что все время стояла на углу Сергиевской и Литейного проспекта, наблюдала солдат. - Они ждут приказа. Ждут членов Думы. Идите к ним. Возьмите их в свои руки. Ведь это растерянное стадо. Ее слушали молча. Или говорили: - Пусть они сначала арестуют министров. Когда лидер фракции кадетов Павел Милюков узнал по телефону об этих разговорах, он вышел на улицу и привел солдат к Таврическому дворцу. «Это было около 2 часов. Сразу картина стала меняться. Явился центр, к которому потекли и люди, и сведения. На крыльце левые депутаты говорили речи солдатам и молодежи. Скобелев (социал-демократ. - Авт.) призывал к сдержанности и порядку взвод преображенцев». Среди солдат офицеров не было, ими командовали несколько человек штатских. Никакой руководящей организации не было, - констатировала Тыркова: «Все началось стихийно, как долго копившийся прорыв. Только в 3 часа слышала я, как небольшая группа опять-таки штатских людей отдавала приказы об аресте членов правительства»1. Гиппиус фиксирует происходящие в столице события по часам. В 12 часов дня она записывает сведения, полученные из Думы, и то, что было видно ей из окна (Мережковские жили неподалеку от Таврического дворца): «Вчера вечером в заседаниях фракций говорили, что у пр-ва существует колебание между диктатурой Протопопова и министерством якобы "доверия" с ген. Алексеевым во главе. Но поздно ночью пришел указ о роспуске Думы до 1 апреля. Дума будто бы решила не расходиться. И, в самом деле, она, кажется, там сидит. Наследие Ариадны Владимировны Тырковой: Дневники. С. 175-176. 77
Все прилегающие к нам улицы запружены солдатами, очевидно, присоединившимися к движению»1. После обеда в понедельник 27 февраля к Горькому пришел председатель Русского бюро ЦК РСДРП А.Г. Шляпников. И первым делом сказал, что у дома № 23 по Кронверкскому проспекту, где жил писатель, впервые не видел дежурных филеров. Затем он рассказал о событиях, имевших место на Выборгской стороне - рабочие продолжают бастовать и пробуют прорваться через мосты на Неве в центр города, к ним начинают присоединяться солдаты, появились броневики. Ближайшей задачей им поставлен захват полицейских участков, а потом и «Крестов». Бывшие у Горького люди - «товарищ» А.Н. Тихонов (Серебров), какой-то военный и журналист Суханов (H.H. Гиммер), в свою очередь, поделились с ним новостями из высших сфер: Государственная дума распущена царем, но ее совет старейшин постановил сегодня: Думе не расходиться, всем депутатам оставаться на своих местах. Мало того, на совете старейшин (или совещании депутатов) избран особый Исполнительный комитет, имеющий задачи «водворения порядка в Петрограде и для сношения с учреждениями и лицами». Из царского лагеря сообщают о большой панике, развале: министр внутренних дел Протопопов заболел, а председатель Совета министров князь Н.Д. Голицын подал в отставку. В самой столице не видно ни одной крупной силы, которая угрожала бы революционной победе. Лишь суетное молчание Петропавловской крепости, имевшей значительный гарнизон и артиллерию, смущают всех. Относительно отношения фронта к победе революции сомнений мало. Слишком хорошо известно глубокое недовольство и возбужденное настроение армий. Из других городов известий нет2. В два часа Гиппиус делает такую запись: «Делегация от 25 тыс. восставших войск подошла к Думе, сняла охрану и заняла ее место. Экстренное заседание Думы продолжается?»3 В 3 часа дня она фиксирует известия о телеграммах председателя Государственной Думы Родзянко царю (с мольбой о смене правительства) и главнокомандующим Северного и Юго-Западного фронтов Рузскому и Брусилову (с просьбой поддержать это ходатайство), а также о положительных ответах двух последних. «Стрельба продолжается, но вместе с тем о прав, войсках ничего не слышно, - записывает Гиппиус полтора часа спустя. - В Думе идут жаркие прения. Умеренные хотят временное 1 Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 454. 2 Шляпников А.Г. Семнадцатый год. Кн. 1-2. С. 122-123. 3 Там же. С. 455. 78
правительство с популярным генералом "для избежания анархии", левые хотят временное правительство из видных думцев и общественных деятелей». К этому времени она узнала, что Дума, когда ночью получила приказ о роспуске, вовсе не решила ему не подчиняться и даже начала было собираться восвояси, но ее почти механически задержали события - первые подошедшие войска из восставших, за которыми полились без перерыва и другие. «Передают, что Родзянко ходит, растерянно ударяя себя руками: "Сделали меня революционером! Сделали!" Беляев предложил ему сформировать кабинет, но Родзянко ответил: "Поздно"»1. В 5 часов ей становится известно, что в Думе образовался комитет из 12 лиц «для водворения порядка и для сношения с учреждениями и лицами» и что он заседает перманентно2. «Тут же во дворце Таврическом (в какой зале - не знаю) заседает и сов. раб. депутатов. В какой они связи с комитетом - не выясняется определенно»3. Внимание, уделяемое ею рабочим депутатам, понятно - ведь они и есть те самые «третьи», которые, как она и опасалась еще вчера, опираясь на «инсургентов» и выражая их волю, будут теперь «строить», создавать новый строй. Но вот вместе с Милюковыми и Чхеидзе, или помимо них? Почему-то в Совет рабочих депутатов выбрали и кадетку Тырко- ву - наверно, от служащих и рабочих Союза городов. И она была на его первых заседаниях и видела, как «левые быстро и ловко заполняют все места своими»4. Н. Суханов так оценивал все эти известия: - Нет, этот революционный акт буржуазии в лице Прогрессивного блока и думского большинства не означает присоединения к революции, он направлен к спасению династии и плутократической диктатуры от демократической революции. Но, в отличие от убогих царских чиновников, руководители буржуазии хорошо понимают, что события достигли таких пределов, когда без революционного акта непослушания и своеволия неразумное дряхлое дитя царизма спасти уже нельзя5. В 6-м часу вечера Горький с Сухановым, Тихоновым и Шляпниковым пошли в Таврический дворец, но из-за стрельбы и бесчис- 1 Там же. С. 456. 2 Там же. С. 456-457. 3 Там же. С. 457. 4 Тыркова A.B. Дневник от 23.03.17 // Наследие Ариадны Владимировны Тырко- вой: Дневники. Письма. С. 178. 5 Суханов Н. Записки о революции. Т. 1. С. 74. 79
ленных воинских застав писатель повернул обратно, остальные решили продолжить свой путь1. В половине шестого Гиппиус отмечает некоторую радикализацию в действиях левых думцев: «Арестовали Щегловитова. Под революционной охраной привезли в Думу. Родзянко протестовал, но Керенский, под свою ответственность, посадил его в министерский павильон и запер»2. В понедельник 27-го Сергей Прокофьев отправился на генеральную репетицию ученического спектакля в Консерваторию. В библиотеке сторож сказал ему, что на Литейном у Арсенала происходит настоящее сражение с ужасной стрельбой, так как есть солдаты, перешедшие на сторону рабочих. На многих главных улицах города тоже стреляли. Но в Консерватории заняты были своею репетицией и о городе скоро забыли. Репетиция грозила затянуться, и в полшестого Прокофьев решил уйти. В швейцарской он опять он услышал о стрельбе на Литейном. - Пойдемте смотреть? - Обратился он к библиотекарю А.И. Фри- бусу. Тот отказался. - Ну, а я пойду, - сказал он и добавил шутя: - Прощайте. Александр Иванович, может быть никогда не увидимся! И, выйдя на Морскую, отправился к Невскому. «Публики было не особенно много, но все же шли со службы чиновники, дамы, даже дети. Я решил, что отчего же не пойти дальше, если все спокойно, если никакой толпы нет и стрельбы не слышно. Я решил идти дальше и только быть внимательным, чтобы на случай неожиданного скандала, дебоша и стрельбы - всегда иметь ввиду ворота или выступ, за который можно скрыться от пуль. Выйдя на Невский, я нашел здесь полнейшую тишину. Езды не было никакой, публика шла, но в малом количестве, по углам стояли группы, но не рабочих, а, по-видимому, любопытных. Я зашел в ресторанчик Пертца, съел несколько кусочков угря и пошел по Невскому к Адмиралтейству. Тут разъезжали казаки, были и пешие команды, но все было тихо»3. Прокофьев вышел к Дворцовой площади и увидел здесь несколько иную картину: «Перед самым дворцом стояла длиннейшая шеренга солдат с ружьями, а на площади была большая толпа народа. Кто-то что-то го- 1 См.: Суханов Н. Записки о революции. Т. 1. С. 79. 2 Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 457. 3 Прокофьев С. Дневник. Т. 1. С. 640. 80
ворил. Говорили, что члены Государственной Думы разговаривают с народом. Я хотел подойти ближе и решил обойти дворец по набережной и выйти на Дворцовую площадь с Миллионной. Я благополучно выполнил свой маневр, хотя на набережной в первый раз услышал выстрелы, впрочем отдаленные: не то с Выборгской стороны, не то с Литейного проспекта. Когда я по Миллионной улице вышел к Дворцовой площади, то увидел, как вся огромная шеренга солдат по команде повернулась и ушла в сад дворца. На площади осталась не особенно большая толпа человек в триста, которая слушала чью-то речь. Я примкнул к ней и увидел капитана, бодро говорившего, как он заботится о кормлении своих солдат. Найдя, что здесь малоинтересно, я направился назад к Миллионной, но едва я стал к ней приближаться, как затрещали выстрелы, один за другим, несколькими пачками. Толпа кинулась с площади в Миллионную улицу. Я тоже побежал, впрочем не испытывая особенного страха. На Миллионной у меня были отмечены первые ворота на случай стрельбы. Туда я и вскочил. Сейчас же после этого сторож запер их. Я через решетку смотрел, как народ бежал по Миллионной. Некоторые падали, но не от пуль, а с перепуга, сейчас же поднимались и бежали дальше. Вскоре все успокоилось. Выстрелов не было слышно. Некоторые повернули назад и осторожно шли к площади. Я попросил сторожа выпустить меня и тоже вышел на Дворцовую площадь. Убитых не было. Говорят, стреляли городовые с арки, от Морской, холостыми зарядами. Я вышел по Миллионной на Марсово поле. Тут сразу стало хуже. Со стороны Литейного неслась недвусмысленная перестрелка и с той же стороны, за Летним садом, поднимался широкий столб дыма. Говорили, что горит Окружной суд. Где-то, со стороны Троицкого моста, кричали "ура!". Позади, у дворца, стали стрелять гораздо горячее, чем когда я был там. Кроме того, стемнело, а фонарей не зажигали. Мне стало немного жутко, и я решил идти домой. Я хотел повернуть по Садовой к Гостиному двору, но едва я пошел по Садовой, как мне бросилось в глаза, что никто не идет в моем направлении - все навстречу, и притом весьма тревожным шагом. Я повернул назад и мимо Летнего сада направился к Фонтанке, чтобы пойти по ней»1. В 7 часов вечера Гиппиус становится известно, что комитет журналистов при поддержке Земгора, общественных организаций и профессиональных союзов для извещения населения о происходящих событиях собирается выпустить «Известия». Думцы начали было Прокофьев С. Дневник. Т. 1. С. 640. 81
печатать свои «Известия» в единственной не бастующей типографии «Нового времени», но они так и не вышли: - Явились вооруженные рабочие и заставили напечатать несколько вооруженных прокламаций неприятного тона, - передавал ей корреспондент московской газеты «Утро России» Волковысский. И, сетуя на то, что «движение принимает стихийный характер», так объяснял то, что Родзянко и думцы теряют всякое влияние: - Мало они нас предавали. Терпи, да терпи, да сами разговоры разговаривали... «Это похоже на правду, - комментировала его слова Гиппиус. - И эта возможность, конечно, самая ужасная. Да, неизъяснимо все страшно. Небывало страшно. То "необойдимое", что значилось, все равно будет. И лик его закрыт. Что же? "Она" - или "Оно"?»1 На мосту через Фонтанку Прокофьев, остановившийся из-за энергичной рудейной трескотни, доносившейся с Литейного, спросил рядом стоявшего рабочего, возможно ли пройти по Фонтанке. Тот ответил поощрительно: - Можно, идите. Эту линию заняли наши. - Кто «наши»? - Рабочие, у которых ружья, и солдаты, перешедшие на нашу сторону. Для композитора это было новостью. «Благодарю вас: "рабочие, у которых ружья" - попадешь в самое сражение!» Он опять спросил: - А пройти по Литейному? Рабочий так же спокойно и поощрительно ответил: - Там хуже. Около Бассейной засели «они»2. На одном углу Прокофьев подошел к маленькой группе. Студент рассказывал: - Суют мне в руки ружье. А я не знаю, как с ним обращаться, боюсь выстрелит. Если же не взять - нельзя, тут же тебя притюкнут. Ну, взял, отошел за угол и там поставил3. Миновав Инженерный замок, Прокофьев вышел на Садовую. Здесь, среди наступившей полутемноты, с грохотом пронесся мимо тяжелый грузовик. Человек двадцать рабочих, вооруженных ружьями, стояли на нем. Большое красное знамя развевалось над ними. Прокофьев подумал: «Безумцы! Я не знал, что революция шла таким верным шагом к цели»4. 1 Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 458. 2 Прокофьев С. Дневник. Т. 1. С. 640-641. 3 Там же. С. 642. 4 Там же. 82
Едва Прокофьев повернул на Екатерининский канал, как на другой его стороне показалась толпа солдат, окруженных рабочими. Они шумели и пели, двигаясь к Марсову полю. «Очевидно, это была войсковая часть, перешедшая на сторону революционеров. Пользуясь тем, что нас разделял канал, я быстро дошел до церкви Спаса на крови, рассчитывая, в случае начала перепалки, спрятаться за ее выступами»1. Наконец он очутился у Невского. «К удивлению, не слышно было ни одного выстрела. У угла собрались небольшие группы. Кое-кто шел по тротуарам. Некоторые пересекали проспект. Обычно яркие фонари, вместо белого света светили тусклым красноватым, вероятно, из-за недостатка электрической энергии. Это придавало Невскому зловещий оттенок»2. «Вообще же было вовсе не так страшно, и я без труда пересек его. И как обрадовался, оставив его за своей спиною! Теперь я уже был, можно сказать, дома. Ободренный, я быстро направился по полутемным улицам. Сенная была запружена толпами народа, неслись крики "ура". На улицах было шумно, черно и неспокойно. Со стороны Измайловского проспекта, где казармы Измайловского полка, слышалась частая перестрелка. По Забалканскому достиг я 1-й Роты и был безумно рад, очутившись дома. Было девять часов вечера, я страшно проголодался. Мама была крайне взволнована моим отсутствием»3. В 9 часов вечера Гиппиус пишет о первом воззвании Совета рабочих депутатов: «Очень куцее и смутное. "Связывайтесь между собой... Выбирайте депутатов... Занимайте здания"... О связи с думским Комитетом ни слова»4. В11 часов вечера, фиксируя выход «Известий» Комитета петербургских журналистов и еще одно воззвание рабочих депутатов («Граждане, кормите восставших солдат...»), она опять возвращается к тому, что ее беспокоит: «О связи (?), об отношениях между Комитетом думским и С.Р.Д. ни тут, ни там - ни слова»5. «Весь вечер на нашей 1-й Роте было движение, - записывал Прокофьев, - шумела толпа, неслись крики "ура", ездили автомобили, слышны были выстрелы. Наконец, прошли солдаты с красным знаменем, направляясь к соседним Измайловским казармам уговорить измайловцев перейти на сторону революционеров. Там сначала произошла перестрелка, потом часть измайловцев перешла, а другая, 1 Там же. 2 Там же. С. 642-643. 3 Там же. С. 643. 4 Там же. 5 Там же. 83
запершись в казарме, сражалась до утра и ночью была отчаянная канонада»1. Стрельба на улице заставляет Пришвина, жившего на Васильевском острове, узнавать последние новости от "швейцарихи": - Присоединились, присоединились войска! И рассказывает, что три полка охраняют Государственную думу и что там заседают также выборные от рабочих. «И так кажется, что бы ни было, но все это к лучшему, что это гнев Божий и праведный гнев», - резюмировал Пришвин последние известия из города. И добавлял: «Наступили великие и страшные дни»2. Год спустя Пришвин вспоминал, что первое, о чем он подумал в те начальные дни смуты: «Бисмарк понимал Россию как гиганта на глиняных ногах, ударишь по ногам - и все рассыплется. Что это? Попал в гиганта самый большой снаряд Вильгельма, или это настоящая революция?»3 «Нынче - 27 февраля 1917 г. один из величайших и радостных дней для России, - записывал в своем дневнике писатель Леонид Андреев. - Какой день!»4 А вот у другого писателя - Алексея Ремизова - было совершенно другое чувство: «Полная безвестность. Полная неуверенность. И ожидание всего что хотите»5. И, наконец, Гиппиус, отмечая в 12 часов ночи, что ничего верного в передаваемых по телефону слухах нет, следующим образом подводит итог дня: «От выводов и впечатлений хочется воздержаться· Одно только: сейчас Дума не во власти ли войск, - солдат и рабочих? Уже не во власти ли?»6 «Тревожные и пока не вполне ясные слухи» из Петербурга (в том числе о диктатуре Алексеева) фиксировал в Москве 27 февраля приват-доцент СБ. Веселовский. «Словом, достукались, а что из этого выйдет, невозможно предвидеть. Судя по ничтожеству и трусости правительства, не удивительно, что оно сразу уступило. Но кому? Такой же ничтожной интеллигенции, деморализованным солдатам и ушкуйникам. В Земском союзе радость и торжество по поводу "конца царской России". Конец-то конец, но не будет ли это концом независимости русского государства и народа вообще?»7 1 Прокофьев С. Дневник. Т. 1. С. 643. 2 Пришвин М.М. Дневники. Кн. 1.1914-1917. С. 245. 3 Пришвин М.М. Дневники. Кн. 2.1918-1919 / Подг. текста и коммент. Л.А. Рязановой и др. М.: Моск. рабочий, 1994. С. 29. 4 Андреев Л. S.O.S. Дневники (1914-1919). Письма (1917-1919). Статьи и интервью (1919). Воспоминания современников (1918-1919). С. 30. 5 Ремизов A.M. Взвихренная Русь: мой дневник 1917 г. С. 425-426. 6 Там же. С. 458-459. 7 Веселовский СБ. Страницы из дневника. 1917-1923. С. 18. 84
«А пожалуй, это и революция!» - записывал во вторник 28 февраля А.Н. Бенуа. Но возникла тревога, которая проявлялась в повышенной раздражительности. Его злили дочери, «слишком беспечно, шумливо и весело воспринимающие события». А полученное от кухарки сообщение о появившихся с утра на улицах броневиках с красными флагами, приветствуемых криками толпы, показалось ему «чрезвычайным и ужасно грозным»1. Ночью Прокофьева разбудила оглушительная стрельба: «Точно под самым ухом, - стреляли у нас во дворе. Затем все стихло, а рано утром прислуга подняла меня, говоря, что не то на нашей крыше, не то на соседней, обнаружено присутствие пулемета и городовых, а посему сейчас производят обыски чердаков, а затем и квартир. Впрочем, нашу квартиру почему-то миновали, а на чердаках никого не нашли, и лишь один из солдат, обшаривая чердак, самостоятельно отстрелил себе палец»2. «Грозная, страшная сказка», - такими словами начала свои записи за 28 февраля Гиппиус. В ее руках «Известия Совета рабочих депутатов». Сообщения о заседании этого Совета в Таврическом дворце, о выборах им районных комиссаров и его призыв бороться за устранение старого правительства и за созыв Учредительного собрания ею оцениваются положительно: «Все это хорошо и решительно». Но от других, помещенных там материалов, «ударило затхлостью, двенадцатилетней давностью, точно эти бумажки с 1905 года пролежали в подвале». Взять хотя бы манифест ЦК РСДРП с призывом войти в сношения с пролетариатом воюющих стран для немедленного прекращения человеческой бойни и для борьбы против своих угнетателей и поработителей: «Да ведь это по тону и почти дословно - живая "Новая жизнь" "социал-демократа-большевика" Ленина пятых годов. <...> И та же приподнятая тупость, и невежество, и непонимание момента, времени, истории»3. Но обнаружив, что в этом манифесте «есть действенность, есть властность», Гиппиус продолжает беспокоиться безвластием думцев: «Они сами не знают, чего желают, даже не знают, каких желаний пожелать. И как им быть - с царем? без царя? Они только обходят осторожно все вопросы, все ответы. Стоит взглянуть на комитетские "Известия", подписанные Родзянкой. Все это производит жалкое впечатление робости, растерянности, нерешительности». Между тем ей ясно: если сейчас не будет власти, России будет очень худо. «Но 1 Бенуа А.Н. Мой дневник: 1916-1917-1918. С. 116. 2 Прокофьев С. Дневник. Т. 1. С. 643-644. 3 Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 459. 85
это какое-то проклятие, что они даже в свершившейся, помимо них, революции (и не оттого ли, что "помимо"?) не могут стать на мудрую, но революционную точку... состояния (точки "зрения" теперь мало). Они - чужаки, а те, левые - хозяева»1. И «хозяева» не забывали показывать «чужакам» их место. 28 февраля рабочие Трубочного завода, следуя опубликованному накануне распоряжению Хабалова, вышли на работу. Одна из толп, бродивших по городу, зашла на 8-ю линию Васильевского острова. Навстречу ей вышли рабочие завода вместе со своим начальником генералом Матафоновым. «Что там было, никто не знает, - записывал две недели спустя отставной генерал Ростковский рассказ генерала от артиллерии М.Г. Лисунова (тестя Матафонова), - но какой-то вольноопределяющийся (или в форме такой) сзади ударил штыком или кинжалом Матафонова через грудь и печень, и Матофонов упал мертвый»2. Ненависть к представителям свергнутой власти проявлялась и у обывателя. Вот какие записи оставил в этот день Прокофьев: «Было яркое солнце, как в день объявления войны с Германией. Массы народа запрудили улицы. Вследствие отсутствия трамваев и извозчиков, толпа заполняла всю улицу от тротуара до тротуара. Красные банты так и пестрели. Все воинские части уже перешли на сторону революционеров, и сражений больше не предвиделось». На Фонтанке он увидел большой костер, диаметром сажени в две, с огненными языками, достигавшими второго этажа. «В квартире соседнего с ним дома изнутри высаживались рамы, со звоном и грохотом летевшие вниз, а вслед за ними вылетали по очереди все предметы домашней утвари и меблировки. Громили участкового и квартального пристава. Из окон третьего этажа вылетали зеленые диваны, скатерти, целые шкапы, набитые бумагами. Особенно сильное впечатление производили эти шкапы. Они медленно перевешивались через подоконник, затем устремлялись вниз и, как-то крякнув, тяжело падали на мостовую, прямо в костер. Шкап разъединялся, стеклянные дверцы разбивались в куски и целый рой бумаг вздымался огнем и ветром далеко вверх, выше самого дома. Толпа злорадно галдела. Слышались крики: - Кровопийца! Наша кровь! Я не сочувствовал толпе. Меня угнетало насилие. Я думал: спаслась ли от погрома семья пристава?»3 1 Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 460. 2 Ростковский Ф.Я. Дневник для записывания... (1917-й глазами отставного генерала). С. 49. 3 Прокофьев С. Дневник. Т. 1. С. 643-644. 86
Еше одну сцену с приставом Прокофьеву пришлось видеть позже, когда днем он с мамой отправился посмотреть на революционный Петроград, приобретший крайне праздничный вид. «У Гостиного двора он увидел, как два студента влекли под руки толстого седого человека в штатском, а за ними валила разъяренная толпа, вопя: - Переодетый пристав! Со всех сторон к нему побежали, и право, я думал, что ему не сдо- бровать. Лишь кто-то крикнул: - Не надо самосуда! И я сейчас же принялся орать: - Не надо самосуда!! Меня кой-кто поддержал, хотя другие кричали: "Убить его!" - и просовывали кулаки к самому его лицу. Он что-то пытался говорить, но, кажется, ничего не видел перед собой. Кто-то, из числа нежелав- ших самосуда, крикнул: "оцепить его солдатами!". Но солдатам не было возможности протереться сквозь бушевавшую толпу. Пристав находился на довольно высоком тротуаре, в нескольких шагах от меня. Я изо всей силы подался назад и столкнул с тротуара несколько человек. В образовавшуюся пустоту вскочили солдаты и подошли к приставу. Теперь он был изолирован от толпы и более или менее спасен. Я разыскал маму, и мы пошли дальше. Встретили Гессена (это была самая приятная встреча для данного момента, потому что, конечно, Гессен больше всех мог рассказать нам из области политики). С Гессеном зашли в редакцию "Речи", а затем пошли к нему пить чай. На улице опять поднялась бойкая стрельба. На их доме оказался пулемет. Я допытывался у Гессена о будущем, о том, к чему идет революция, и какая предвидится форма правления, но он упорно отмалчивался и сводил вопрос на другие темы. Когда стрельба поутихла, мы с мамой вернулись домой. Это было 28 февраля»1. Необыкновенную картину наблюдал и уже знакомый нам, но остающийся безвестным гимназист: «На улицах масса гуляющей публики и солдат. По улицам разъезжают автомобили, полные солдат, при вооружении, с красными флагами. Каждый такой автомобиль публика приветствует криками "Ура!". Утром проходил по Фонтанке от Никольского переулка до Бородинской улицы. На Забалканском видны юнкера Михайловского артиллерийского училища. На Семеновском мосту молодой человек с широкой красной повязкой на руке разъезжал на лошади. Несколько рабочих и какой- то интеллигентный старичок спросили что-то его. На это он отвечал, 1 Там же. С. 644. 87
что Щегловитова арестовали у себя на квартире, а Протопопова на Поклонной горе. Солдаты подвезли на Фонтанку против Малого театра пулемет и из ружей стали обстреливать театр. На углу Загородного и Гороховой пылал участок. Гороховая улица, как в царский день, украшалась флагами, только не национальными, а красными. Появились провокационные листки, требующие отобрать оружие у офицеров. С утра продавали по удешевленным ценам масло и муку во всех кооперативах, а потому стояли большие хвосты. (1 час дня.) Около Технологического института особые скопища народа. Едет несколько грузовых автомобилей с солдатами и телячьими тушами, а солдаты, кроме того, держат в руках за шеи несколько гусей. Около института студент забрался на большой ящик и оттуда говорил речь "о прогнившем самодержавии и кровавом Николае". Другой технолог на окне своего института вывешивает плакат, призывающий публику пожертвовать на нужды солдат и "борцов за свободу". Через Уг часа против института уже стоят длинные столы, на которых лежат соленые огурцы, хлеб и колбаса, а солдаты подходят и подкрепляют себя закуской. Приезжает несколько автомобилей с пулеметами из Петергофа. За ними следует рота солдат и экипаж крейсера "Аврора". Студенты предупреждают солдат, что около Сенной площади откуда-то стреляют весьма упорно городовые»1. Перед назначенным на 12 часов дня пленумом Совета рабочих депутатов в Таврическом дворце появился Максим Горький. Был он не в духе, мрачно и односложно отвечал на вопросы, видимо, удрученный какими-то впечатлениями. Что-то ему очень не нравилось во всем происходящем. Попытался он из зала № 12 пройти в комнату № 13, где заседал Исполнительный комитет, но поставленный в дверях часовой не пустил его туда. Ему пришлось ретироваться2. «Сижу на уроке в доме по 1-й Роте. Под конец слышу сильнейшую перестрелку. Выйдя, вижу - 1-я Рота пуста. Вдоль стен домов с ружьями стоят солдаты. Солдаты заметили городовых на крыше дома на Забалканском против 1-й Роты, но стрельба на этом месте скоро прекратилась. Ожесточенная перестрелка между солдатами и городовыми, засевшими на чердаке здания, где помещаются бани, гимназия Хитрово и 10-я гимназия. Только стрельба ослабевает, и в тот же момент вдоль по 1-й Роте проезжает автомобиль и разбрасывает "Известия". Хочу пройти домой по 1-й Роте, но стрельба снова начинается с удвоенной силой, и потому, ради предостережения иду по 1 Дневник гимназиста о событиях в Петрограде (23 февраля - 1 марта 1917 г.). С. 531-532. 2 Суханов Н. Записки о революции. Т. 1. С. 109-110. 88
Забалканскому проспекту. Только хотел свернуть с Забалканского на Фонтанку, как на Фонтанке выстроились несколько солдат и стреляли в строящийся дом на углу Фонтанки и Забалканского (на правом берегу). В этот же дом стреляли солдаты из ружей и пулеметов, находящиеся около здания Министерства путей сообщения. Фонтанка вмиг опустела. Подхожу к дому, вдоль нашего дома (т. е. дом 133 по Фонтанке на углу Никольского) выстроились солдаты и стреляют в дом, находящийся против, по другую сторону Фонтанки. Часа в 4 дня стрельба между солдатами на панели вдоль нашего дома и 2-мя верхними этажами противоположного дома. На следующий день в этом доме были арестованы 4 полицейских чина. Часов в 5 наблюдал пожар Литовской тюрьмы. На Садовой улице около Вознесенского откуда-то добыли околоточного. Каждый, кому не лень, считал своим долгом его ударить. Наконец, солдаты взяли его под конвой и повели. Недалеко от Крюкова канала бронированный автомобиль стал посреди улицы и стал обстреливать верхний этаж одного из домов. Около Крюкова канала приехал на лошади ефрейтор одного из квартирующих в Петергофе кавалерийских полков и сообщал о том, как войска восстали в Петергофе и теперь идут к Петрограду. Вечером все успокоилось. Почти ни одного фонаря не было зажжено»1. В 4 часа дня до Гиппиус доходят известия об аресте митрополита Питирима (друга покойного Распутина), о присоединении артиллерии и других войск, лавиной текущих к Думе, и о выступлениях перед ними Родзянки, Милюкова и Керенского. Но есть ли контакт между ВКГД и СРД? «Какой-то, очевидно, есть, хотя они действуют параллельно. <...> Но ведь вот: Керенский и Чхеидзе в одно и то же время и Комитете и в Совете. Может ли Комитет объявить себя правительством? Если может, то может и Совет. Дело в том, что Комитет ни за что и никогда этого не сделает, на это не способен. А Совет весьма и весьма способен. Страшно»2. Около 4 часов Бенуа во второй раз за этот день вышел из дома на улицу и встретил университетского химика СВ. Лебедева. С первых же его слов художник понял, что с ним сейчас «не только противно, но и опасно говорить на улице». Еще бы: ведь он громко высказывал свое негодование на «товарищей», яростно критиковал социалистические лозунги и восторгался Родзянкой. «Это полбеды, - хуже, что тут же поется знакомая песенка про немецкую агитацию. <...> Я не ожидал, что он до такой степени глуп. Этих людей, ослепленных пробужденной в них благодаря войне алчностью (война превратила 1 Дневник гимназиста о событиях в Петрограде (23 февраля - 1 марта 1917 г.). С. 531-532. 2 Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 460-461. 89
СВ. Лебедева из бедняка-интеллигента в зажиточного человека), ничего не исправит, и они доведут дело до окончательной катастрофы! Нагнал же Господь такую волну повального безумия!»1 Вечерело, когда сменив туфли на сапоги и надев пальто, вышел из дома на улицу (рядом с самой Государственной думой) писатель Василий Розанов. Где-то постреливали. «Шли рабочие. Опять шли. И вот с ружьишком наперевес, "сейчас иду в штурм", прошел, проковылял - мимо меня ужасно невзрачный рабочий, с лицом тупым...» И вся история пронеслась перед воображением Розанова, и стал он мысленно подавать реплики консерватора профессорам Ключевскому и Соловьеву, лекции которых в свое время слушал: - Господа, господа... О отечество, отечество: что же ты дало вот такому рабочему? <...> Ведь их миллионы, таких же, и все тупых и безнадежных. Какую же им радость просвещенную дали в сердце?.. Один труд, одна злоба, один станок окаянный. Как он держится за ружье теперь: первая «собственная дорогая вещь», попавшая ему в руки, не спорю - может быть украденная. <...> Но живет в всякой душе сознание достоинства своего. И в том-то и боль, что вы не только сделали «сего Степана» отброшенным, ненужным себе, ненужным ни Ключевскому, ни Соловьеву, которые занимаются «величествами историческими», а сделали наконец воришкой, совсем заплеванным, и о котором «сам Бог забыл». Но это вам кажется, что Бог забыл, потому что собственно забыли вы сами, господа историки, а Бог-то не может ни единого человека забыть, и вот воззвал этого Степана и дал ему слово Иова и ружье. <...> «Иди, иди, Степан. Твое ружье, хоть и ворованное. Иди и разрушай. Иди и стреляй». Придя домой, сняв сапоги и надев опять туфли, подумал, что в этом соображении есть кое-что истинное: «Всякая революция есть до некоторой степени час мести. В первом азарте - она есть просто месть. И только потом начинает "строить". Поэтому именно первые ее часы особенно страшны. И тут много "разбитого стекла"»2. Весь вечер, все его часы, все минуты одна дума о России («Сумеет ли устроиться? Ведь народ темен. Бродят. Куда добредут?») владела и другим писателем, Ремизовым3. В 7-м часу вечера М. Горький появился у лечившего его доктора И.И. Манухина. Впечатления за день не улучшили, а усугубили и без того мрачное настроение писателя. Битый час он фыркал и ворчал 1 Бенуа А.Н. Мой дневник: 1916-1917-1918. С. 121. 2 Обыватель. Социализм в теории и натуре // Новое время. 19.05.17; Розанов В.В. Собрание сочинений. Мимолетное / под общей ред. А.Н. Николюкина. М.: Республика, 1994. С. 369-370. 3 Ремизов А.М. Взвихренная Русь: мой дневник 1917 г. С. 425. 90
на хаос, беспорядок, эксцессы, на проявления несознательности, на барышень, разъезжавших по городу неизвестно куда неизвестно на чьих автомобилях. И предсказывал «верный провал движения, достойный нашей азиатской дикости». Два-три человека ему поддакивали. Лишь один Суханов пытался возражать: - Факты есть факты, и впечатления верны по существу. Но это впечатления беллетриста, не пожелавшего идти дальше того, что можно наблюдать глазами, впечатление, подавившее своей силой теоретическое сознание и исказившее все объективные перспективы. Политические выводы из них не только вздорны. Но просто смешны. Ему, напротив, было очевидно, что дела обстоят блестяще: - Революция развивается как нельзя лучше, и победу теперь можно считать обеспеченной· А эксцессы, обывательская глупость, подлость и трусость, неразбериха, автомобили, барышни - это лишь то, без чего революция никаким способом обойтись не может. Но увидев, что его возражения не попадают в тон идущей беседы, замолчал1. В половине девятого вечера 28 февраля в Петрограде вышел еще один номер «Известий», и Гиппиус так комментировала этот факт: «Да, идет внутренняя борьба. Родзянко тщетно хочет организовать войска. К нему пойдут офицеры. Но к Совету пойдут солдаты, пойдет народ. Совет внятно и властно зовет к республике, к Учр. собранию, к новой власти. Совет революционен... А у нас сейчас революция»2. Прокофьеву звонил музыкальный критик П.П. Сувчинский и поздравлял с новым правительством, «имея в виду временный комитет из наиболее популярных членов Государственной Думы»3. К 10 часам вечера совсем наладился телефон на Васильевской стороне. «Судя по всяким разговорам и слухам, уже начались какие-то разногласия среди наших новоиспеченных жирондистов и якобинцев, - продолжал записывать Бенуа. - Юридическая же природа образования Совета рабочих депутатов пока еще совсем не выяснена. В каком отношении он находится к Гос. Думе, все еще что-то как будто представляющей, и к Временному правительству? Это нечто вроде государства в государстве или правительства в правительстве. С другой стороны, утешительно то, что как раз в призывах этого Совета много благоразумия и умеренности. И еще трудно сказать, насколько заверения, что "мы будем биться до конца", не политический bluff (блеф, обман. - Лет.) для успокоения союзников и для остраст- 1 Суханов Н. Записки о революции. Т. 1. С. 122. 2 Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 462. 3 Прокофьев С. Дневник. Т. 1. С. 643. 91
ки Германии, а главное - для выигрыша времени. Или наш старик (Милюков) всерьез собирается продолжать проигранную игру. С него все станет»1. «Кончается длинный, длинный день», - записывал Пришвин 28 февраля, приступая к своим ежедневным записям. В них он фиксирует изменения в настроении "швейцарихи", вчера и еще утром революционерки, а вечером напуганной солдатами, ищущими скрывающихся и стреляющих полицейских, и теперь сомневающейся, лучше ли будет от того, что сделали («не такова ли и вся толпа?»), а также «новости в радостном свете: стройность, серьезность движения, борьба с полицией; кажется, что завтра рабочие станут на работу, пойдут трамваи; телефон уже наладился»2. Неоднозначный итог дня виделся Гиппиус таким: «Уже намечаются, конечно, беспорядки. Уже много пьяных солдат, отбившихся от своих частей. И это Таврическое двоевластие... <...> И какая невиданная, молниеносная революция». А уже ночью, наверное, бессонной, ей «слишком ясно вдруг все понялось», и она, не вытерпев, поднимается, чтобы приписать «два слова», вернее, два соображения, две мысли. «Вся позиция Комитета, вся осторожность и слабость его "заявлений" - все это вот от чего: в них теплится еще надежда, что царь утвердит этот комитет, как официальное правительство, дав ему широкие полномочия, может быть, "ответственность"». Но революция свергла ту самую «законную власть», у которой они и могли только просить, причем свергла без их участия. «Они не свергали. Они лишь механически остались на поверхности - сверху. Пассивно-явочным порядком. Но они естественно безвластны»3. Правда, у них еще теплится надежда, что завтра им власть все же дадут сверху. А если нет, что будет? «Ведь я хочу, чтоб эта надежда оказалась напрасной... Но что будет? Я хочу явно чуда. И вижу больше, чем умею сказать»4. 28 февраля Е.И. Перимова пишет из Москвы своему мужу - врачу и большевику - в Тифлис: «В эти необыкновенные прекрасные дни мысль моя часто около тебя. Прежде всего, хочется успокоить относительно Алеши. <...> Действительно, он очень рисковал, но теперь это уже в прошлом. Работал он массу, себя не жалея, исхудал, и надо бы ему в деревне откормиться, да теперь не заставишь - открылось широкое поле деятельности. Ты можешь им гордиться. Как бы ни сложилась его жизнь, заурядным он не будет»5. 1 Бенуа А.Н. Мой дневник: 1916-1917-1918. С. 123. 2 Пришвин М.М. Дневники. Кн. 1.1914-1917. С. 245-246. 3 Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 463. 4 Там же. С. 464. 5 Письма весны семнадцатого. С. 219. 92
А в далеких от столиц Карпатах 28 февраля главный врач санитарной части 7-го Сибирского корпуса 7-й армии Юго-Западного фронта В.П. Кравков, ознакомившись с телеграммой о взятии англичанами Багдада, записывал: «Ура! Успехам наших союзников я радуюсь от всей души, нашим же - нет. Пламенно желаю, ч[то]б[ы] прусский милитаризм был сокрушен, но так, ч[то]б[ы] победителями оказались наши союзники, а не мы; к лицу же полицейской казенной Руси шло бы быть покалеченной для вящего ее вразумления, к чему логически ведет содружество бухарского абсолютизма с темными, нечистыми силами! А давно ли было, когда Победоносцев, говорят, убеждал Александра III в том, что Россия пользуется особенным благоволением провидения, и что исторические законы, управляющие жизнью других народов и стран, - неприложимы к России?.. Каким вздором отзывается для меня слюнявый дифирамб нашего поэта, что- де Россию и умом-то нельзя объять, и что у нее какая-то особенная стать (не лошадиная ли над верхом государственных озорников?!), и что в нее можно только верить!»1 Получив 1 марта сведения о событиях вчерашнего дня, Ремизов записывал: «Почувствовал какое-то веяние порядка. И сразу что-то изменилось. Я почувствовал, что в тревоги мои вошла надежда. И если бы я мог заплакать, я заплакал бы. Такое острое было чувство. <...> Пошли бог мудрости. Дело идет о России»2. Видя, как с утра среды 1 марта текут мимо полки к Думе, причем довольно стройно, с флагами и музыкой, Дмитрий Мережковский, как свидетельствовала его супруга, даже пришел в «розовые» тона3. Около часу дня Мережковские с Андреем Белым вышли на улицу посмотреть, как течет эта лавина войск, мерцая алыми пятнами. «День удивительный: легко-морозный, белый, весь зимний - и весь уже весенний, - записывала свои впечатления от этой прогулки 3. Гиппиус. - Широкое, веселое небо. Порою начиналась неожиданная, чисто вешняя пурга, летели, кружась, ласковые белые хлопья и вдруг золотели, пронизанные солнечным лучом. Такой золотой бывает летний дождь; а вот и золотая весенняя пурга»4. О том же вспоминал позже и ее муж, Д.С. Мережковский: «Как благоуханны наши Февраль и Март, солнечно-снежные, вьюжные, голубые, как бы неземные, горние! В эти первые дни или только часы, миги, какая кра- 1 Кравков В.П. Великая война без ретуши: Записки корпусного врача. С. 290. 2 Ремизов A.M. Взвихренная Русь: мой дневник 1917 г. С. 426. 3 Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 464. 4 Там же. 93
сота в лицах человеческих!»1 На лица в толпе - «милые, радостные, верящие какие-то», - обратила в тот день внимание и Гиппиус2. А переговорив со встретившимся М.И. Туган-Барановским и многими другими, записывает по возвращении домой: «Уже ясно более или менее для всех то, что мне понялось вчера вечером насчет Комитета. Будет еще яснее. Утренняя свежесть сегодня - это опьянение правдой революции, это влюбленность во взятую (не "дарован- ную") свободу». Эту светлость она видела и в полках с музыкой, и в ясных лицах народа на улицах. «И нет этой светлости (и даже ее понимания) у тех, кто должен бы сейчас стать на первое место. Должен - и не может, и не станет, и обманет...»3 Ариадна Тыркова 1 марта видела, как помощник председателя военной комиссии ГД полковник Г. А. Якубович призывал столпившихся у входа в Таврический дворец содат: - Идите в казармы! Чем скорее вы вернетесь, тем больше будет порядка. А тем из них, что кружили тут на автомобиле, сказал: - Свободу мы взяли, теперь должны сделать порядок. А для этого нам нужны автомобили. Нельзя их зря гонять. «Солдаты весело блестели глазами и кричали: - Так точно-с! Правильно! Но те, что были в автомобиле, сидели крепко». В самом дворце столпотворение: по коридорам двигаются солдаты, рабочие, а также офицеры и арестованные. Меж двух солдат со штыками Тыркова видит директора императорских театров В.А. Те- ляковского. Засмеялась: - Зачем вы его арестовали? «Отвечать было некому. Тел[яковский] бормотал: - Ну, зачем? Я никогда не быыл ретроградом. И м. б. в эту минуту думал - какой я ретроград, когда я Мейерхольда пускаю?»4 1 марта в Министерском павильоне Государственной Думы, где находились арестованные министры и другие высшие чиновники, один из приставленных к ним милиционеров, из семинаристов, говорит товарищу обер-прокурора Святейшего Синода князю Жевахову: 1 Мережковский Д.С. Записная книжка. 1920-1920 // Его же. Царство антихриста. Статьи периода эмиграции / под общей ред. А.Н. Николюкина. СПб.: Русский христ. гуманитар, ин-т, 2001. С. 61. 2 Там же. 3 Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 464-465. 4 Наследие Ариадны Владимировны Тырковой: Дневники. Письма. С. 178. 94
- Государство перекраивается. Мы делим его на совершенно новые клетки... Возможно, что мы используем и некоторых прежних старорежимных чиновников; но в какую клетку садить вас и вам подобных, мы решительно не знаем. В новой России вам места не будет, - закончил он торжественно...1 Вполне возможно, что это был кто-то из большевиков-ленинцев. Тыркова записывает в этот день, что все же тут как будто больше порядку. «Министерство формируется. Львов во главе. Керенсий [-] юстиция. Телеграфом заведует Черносвитов (еще один депутат ГД, член ЦК ПНС. - Авт.). Идет заседание продовольственной комиссии». Правда, она создана Петроградским СРД, и в ней председательствует эсдек В.Г. Громан, а потому вначале был «острый спор» с ним из-за назначенных в нее распоряжением Родзянки двух кадетов - руководителей соответствующей думской комиссии СВ. Востротина и А.И. Шингарева. Но последний их уговорил2. Три недели спустя Тыркова вспоминала еще одну деталь - как к ней в Таврическом дворце подошли четыре бравых подпрапорщика Преображенского полка: «Все в крестах, через грудь висят золотые и серебряные. Суют бумажки. - Вот мы выбранные. Как было приказано. Куда нам явиться? Лица сияют тем революционным доверчивым добродушием, кот[орым] мы все горели. Я не могла не ответить улыбкой на улыбку, не зная, что эти их бумажки есть уже следствие проклятого приказа № 1. Послала их по наивности к коменданту. Я еще была под идиллическим впечатлением предыдущего дня, когда я заглянула в комнату полк[овника] Энгельгардта (члена ГД, октябриста, в ночь на 28-е назначенного комендантом Таврического дворца и начальником Петроградского гарнизона. - Авт.) и увидела, что там идет перепись "присоединившихся" офицеров. Мне казалось, что дело налаживается. А на самом деле кончались два первых безоблачных дня Русской революции»3. Когда Тыркова увидела приказ, она спросила Шингарева: - Что это? Он пожал плечами: - Безумие. Но что мы можем сделать? 1 Воспоминания товарища обер-прокурора Св. Синода князя Н.Д. Жевахова. Т. 1. 2014. С. 402-403. 2 Наследие Ариадны Владимировны Тырковой: Дневники. Письма. С. 179. 3 Тыркова A.B. Дневник от 23.03.17 // Наследие Ариадны Владимировны Тырковой: Дневники. Письма. С. 177-178. 95
Это было 1 марта1. В 4 часа Гиппиус записывает и комментирует новые вести: «Все отчетливее разлад между Комитетом и Советом. Слух о том, что к царю (он где-то застрял между Псковом и Бологим со своим поездом) посланы или поехали думцы за отречением. И даже будто бы он уже отрекся в пользу Алексея с регенством Мих. Ал. Слух, конечно (если это так), идет от Комитета. Вероятно, у них последняя надежда на самого Николая исчезла (поздно!), ну, так вот, чтоб хоть оформить приблизительно... Хоть что-нибудь сверху, какая-нибудь "верховная санкция революции"»2. По словам Д.В. Философова, жившего тогда у Мережковских, Дмитрий Мережковский сегодня в «розовых» тонах. Обилие «дисциплинированных» войск его потрясло. Его брат Сергей рассказывал, что видел, как громили III отделение, а от рабочих слышал, что «Николаша уже в Царском отрекся. Михаил тоже отрекся». Борис с Мережковскими в 1 час дня пошли к Думе. Вернулись с экономистом М.И. Туган-Барановским. И их сражает новость, что будто бы депутация от думского комитета поехала в Царское Село для переговоров. «Начинаются длинные интеллигентские споры. С одной стороны, неправы "думцы", с другой стороны, неправ Совет р.д. Надо что-нибудь делать, надо печатать воззвания. Принесли раздаваемый на улице листок. Оказывается, 2-й выпуск «Известий Совета Р.Д.». Заметив в нем скрытую полемику с думским комитетом, Философов отмечает, что явно их отношения обострились. «Жирондисты и коммунары. Комитет до сих пор не чувствует себя правительством». Для Философова поразительно это стремление к Думе, к Таврическому дворцу. «Дефилирование перед ним дает как бы санкцию»3. Смотря в окно на все идущие и идущие к Думе полки с громадными красными знаменами, Андрей Белый кричит: - Священный хоровод! А Гиппиус записывает: «Трогательно и... страшно, что они так неудержимо текут, чтобы продефилировать перед Думой. Точно получить ее санкцию. Этот акт "доверия" - громадный факт; и плюс... а что тут страшного, - я знаю и молчу»4. И еще одна запись, наглядно характеризующая симпатии и антипатии поэтессы: «Милюков хотел отпустить Щегловитова, но Керенский властно запер и его в Тыркова A.B. Дневник от 23.03.17 // Наследие Ариадны Владимировны Тырко- вой: Дневники. Письма. С. 178. 2 Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 465. 3 Философов Д.В. Дневник. № 2. С. 188-189. 4 Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 465. 96
павильон»1. А пару часов спустя она опять делает запись в том же духе: «До сих пор ни одного "имени", никто не выдвинулся. Действует наиболее ярко (не в смысле той или иной крайности, но в смысле связи и соединения всех) - Керенский. В нем есть горячая интуиция и революционность сейчасная, я тут в него верю. Это хорошо, что он и в Комитете и в Совете»2. А вот запись от 1 марта в дневнике Д.В. Философова: «До сих пор не выходят никакие газеты, в то время когда организация общественного мнения так важна! В думском комитете толковый человек Милюков и талантливый человек Керенский. Остальные все ничтожны... У нас в квартире постепенно налаживается "быт". Приходят интеллигенты и "говорят"»3. 1 марта М. Горький пишет из Петрограда Е.П. Пешковой: «Происходят события внешне грандиозные... но - смысл их не так глубок и величествен, как это кажется всем. Я исполнен скептицизма, хотя меня тоже до слез волнуют солдаты, идущие к Государственной Думе с музыкой»4. На улице появилось уже много офицеров, но большинство без оружия, свидетельствует в тот же день петроградский гимназист. «На стенах домов появились всякие объявления. Кроме "Известий" и распоряжений общественного градоначальника на Лермонтовском проспекте, видел провокаторский листок с требованием "Долой войну!" Около Технологического института особо большое оживление. Подходят новые войска. Прошла Гатчинская авиационная рота со знаменем и офицерством. Около Технологического проехали на лошадях 2 кавалериста и с ними барышня. (Великолепная наездница, между прочим.) Поехали все трое к Государственной Думе. Довольно сильную перестрелку слышал на Васильевском острове. Вечером по Среднему проспекту прошла небольшая толпа с пением рабочей Марсельезы. Какой-то матрос забрался на тумбу и оттуда говорил речь, что надо подчиниться Временному правительству и все в том роде5. Ближе к полуночи, когда в Таврическом наступил перерыв в совместном заседании ВКГД и ИКСРД, Иванов-Разумник по приглашению Белого пришел к Мережковским и в полном отчаянии и безнадежности описывал виденное им: 1 Там же. С. 465-466. 2 Там же. С. 466. 3 Философов Д.В. Дневник. № 2. С. 188-189. 4 Архив A.M. Горького. Т. IX. С. 194. 5 Дневник гимназиста о событиях в Петрограде (23 февраля - 1 марта 1917 г.). С. 532. 97
- Керенский в советском Комитете занимает самый правый фланг, а в думском - самый левый. А Гвоздев, только что освобожденный из тюрьмы, не выбран в Исполнительный комитет как слишком правый. Отношения с думским Комитетом - враждебные. Родзянко и Гучков отправились утром на Николаевский вокзал, чтобы ехать к царю, но рабочие не дали им вагонов. - За отречением? - спрашивают хозяева. - Или как? И посланы кем? А где царь? - Царь и не на свободе, и не в плену. Его не пускают железнодорожные рабочие. Поезд где-то между Бологим и Псковом... В войсках дезорганизация полная... Буржуазная милиция не удалась. Действует милиция эсдеков, думский Комитет не давал ей оружия - взяла силой... Теперь все уперлось перед вопросом о конструировании власти. - Совершенно естественно, - подает реплику Гиппиус. - И вот, - продолжает Разумник, - не могут согласиться... Между тем нужно согласиться. И не через три ночи, а именно в эту ночь. Интеллигенты - вожаки Совета - обязаны идти на уступки... - Интересно, - прерывают ход его рассуждений, - насколько они вожаки? Ведь, может, они уже не вполне владеют всем Советом и собой? - Но и думцы-комитетчики обязаны. И на большие уступки. - Вот в каком принудительном виде и когда преподносится им «левый блок», - заключила Гиппиус. - Не миновали. И я думаю, что они на уступки пойдут. Верить невозможно, что не пойдут. Ведь тут и воли не надо, чтобы пойти. Безвыходно, они понимают. Другой вопрос, что все «поздно» теперь. - Да, положение, безумно острое, - согласился Разумник. Свои записи за 1 марта Гиппиус заканчивает так: «Светлое утро сегодня. И темный вечер»1. А Философов свои тревожные предчувствия записывал уже в 2 часа ночи так: «Война, очевидно, кончена. Продолжать ее технически при таких условиях невозможно. Интересно было бы узнать, что делается в Финляндии? Неужели она в этот момент не отпадет? Вообще неужели вопреки эс-декам не начнется центробежный процесс?»2 1 марта в 7-й Сибирский корпус, что воевал в составе 7-й армии в Карпатах, пришел секретный приказ с воззванием главнокомандующего войсками Юго-Западного фронта Брусилова к солдатам, к их патриотическим чувствам по поводу того, что-де в Петрограде и др. городах внутренней Руси "проливается кровь" и т. д. 1 Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 467-468. 2 Философов Д.В. Дневник. № 2. С. 192. 98
«Приводятся в нем сообщения о возникших забастовках и волнениях. Это обстоятельство и для высших-то чинов в передовом районе было некоторой неожиданностью, объявить же о нем солдатам, значило бы подлить масла в огонь, - делился с дневником главный корпусной врач В.П. Кравцов... - Хотя немного, может быть, поздновато, но одумались и спохватились, что-де не ладно теперь открывать глаза воинам на совершившееся там, в тылу, скверное дело, а потому решили пробить телеграфно отбой: приказу сему не давать дальше никакого движения и даже изничтожить. Передают, что в Петрограде кровопролитие было большое - действовали славные казаки с жандармами, забастовали заводы. Так крепкая наша власть бесстрашно и мужественно идет вперед... по пути государственного разрушения! Не поздно ли уж будет, если бы теперь политика бесчестного самодержавства пошла на те уступки общественности, к[ото]рыми последняя раньше и была бы, может быть, удовлетворена. Наши благородные союзники, кажется, вправе были бы вызвать теперь к барьеру русское правительство за грубую измену их общему делу. Мне кажется, что в настоящее время каждая, даже самая маленькая вещь у нас намагничена политикой»1. С энтузиазмом и надеждой на разрешение жгучих проблем, стоящих перед Россией, встретил революцию и приват-доцент Московского университета Н.В. Устрялов. Позже он вспоминал, ощущая в душе «осадок досады и грусти одновременно», эти события: «Все мы, даже самые трезвые, были хоть на миг, хоть на пару дней опьянены этим хмельным напитком весенней революции». Она воспринималась «как спасение от катастрофы»2. Но вместе с тем и его не обошла обеспокоенность, чем все это закончится. В ночь с 1 на 2 марта он задавался вопросом: «Что же дальше? Завершилась ли революция? Тогда она - едва ли не самая блистательная из всех мировых революций. Или не кончилась?.. Боже, Ты избавил Россию от Протопоповых. Теперь избавь ее от "товарищей"! Спаси нас от нового деспотизма! <...> Есть тревожные опасения, что левые элементы используют переворот в пользу старых своих лозунгов»3. Побывавший накануне в Таврическом дворце Л. Андреев также пришел к выводу, что положение очень трудное и тревожное. «Праздник души кончился», - констатировал он уже утром 2 марта. «Конечно, эта ничтожная Дума оказалась ничтожной и в великий мо- Кравков В.П. Великая война без ретуши: Записки корпусного врача. С. 291-292. 2 Устрялов Н.В. Под знаком революции. М., 1927. С. 204-205. 3 Устрялов Н.В. Былое - Революция 1917 г. (1890-е - 1919 гг.). Воспоминания и дневниковые записи. М., 2000. С. 135. 99
мент. Куда им! После долгих колебаний приняв власть, она и тут, даже в названии, обнаружила трусость и нерешительность: "Комитет... для снабжения Петрограда правительством". Торжественный, кровавый, жертвенный и небывалый в истории порыв увенчался двумя ничтожными «головами: Родзянки и Чхеидзе (точно два дурака высрались на вершине пирамиды)». Уже в одном этом виделось ему непримиримое противоречие: «Палата господ, а точнее "бар" и совсем уж нижняя палата, даже подпольная». Еще хуже было то, что оба эти правительства из себя представляли. «Родзянки во весь бабий голос тоскуют о царе. Нас паки бьют и паки мы ж без царя как раки, горюем на мели. И их мечта, неосуществимая, как все мечты идиотов: подчистив, вернуть Николая и сделать простенькое министерство из родзянок и ми- люковых. Для этого было землетрясение!.. А у нижних, анонимных (говорят, что в совете заседает Горький, пораженец...), также мечта, неосуществимая, как мечты идиотов: чтобы к понедельнику, часам к десяти, была готова социальная республика и чтобы немедленно конец войне». С ужасом указывает он при этом на новое действующее лицо - пулемет: «Если бритва опасна в руках сумасшедшего, то чего можно наделать с пулеметом». А так как «сверхумных много, а просто умных не видно и не слышно» и «все с теориями», то с ужасом приходила мысль о том, что грядут дни Коммуны, что повторится «вся ее история: короткое торжество (идиотов. - Авт.) и массовый (их. - Авт.) расстрел». В том, что именно такой будет финал, у Андреева сомнения тогда не было1. «Неутомимым шатанием толпы» ознаменовались первые дни марта для Прокофьева: «Тысячи, десятки тысяч людей разгуливали по улицам с красными бантами на груди. Масса автомобилей (все автомобили города были реквизированы для этой цели) носились по всем направлениям. Они были нагружены до верха рабочими и солдатами, отовсюду торчали штыки и красные флаги». Сам Прокофьев больше интересовался теми, которые развозили прокламации и выбрасывали их в толпу. Он тогда вместе с другими бросался их поднимать. Один раз подскочил к самому автомобилю и попросил дать ему листок. Тот протянул, но листок подхватил ветер и понес вдоль улицы, пришлось побежать за ним. Какой-то солдат схватил его. Прокофьев заявил солдату, что листок дан ему и предложил его отдать. Солдат не отдавал. «Хотя теперь солдаты были властителями столицы, - записывал композитор чуть позже свои впечатления, - я настаивал на своем, и даже подошедший другой солдат заступился за меня. В это время вы- 1 Андреев Л. S.O.S. Дневники (1914-1919). Письма (1917-1919). Статьи и интервью (1919). Воспоминания современников (1918-1919). С. 30. 100
яснилось, что тут не один листок, а слипшиеся два, и мы разошлись к общему удовольствию. Это был так называемый приказ № 1, чтение которого весьма смутило меня»1. А вот какие характеристики давал некторым деятелям из левого (социалистического) лагеря Философов: «Соколов - человек ограниченного ума, но поразительного добродушия». Гиммера он просто не любил: «Злой, честолюбивый фанатик». Но вот «Володя Зензинов - это светлый человек, доброты необычайной, весь "жертвенный"». Умнее их всех Александр Федорович Керенский. «Лично обаятельный человек. Масса юношеского задора, "игры". Ходячий нерв. Не может сидеть на месте, вечно что-нибудь вертит в руках и ломает. <...> Е.Д. Кускова его не любит. Говорит: - Не могу видеть его "истерики". Как начнет говорить истошным голосом, во мне все кипит. Словом, это все романтики, фанатики, если угодно, но главное, люди преисполненные "прекраснодушия". Имея опыт борьбы с врагом, они нисколько не имеют опыта в конкретной реализации своей идеи. Им кажется, что победа над врагом - развязывает все добрые силы и этого достаточно. "Конфискация" помещичьих земель - для них действительно планомерная конфискация, а не грабеж, совершаемый озверелыми людьми, не уничтожение добра (машин, скота, хозяйства), т. е. совсем не то, что происходит в русской реальности. Поэтому у них нет никакого страха, никакого чувства ответственности перед неясностью. Они даже не понимают, что они теперь во власти потерявшей всякий удерж толпы (которая их скоро повесит!). Им кажется, что толпа думает и будет делать именно то, о чем они говорят. К этому присоединяются еще упоения "медовым месяцем"»2. Безотрадные вести принес день, 2 марта, Ремизову: «Какой-то "Совет рабоч[их] депутатов]" выпустил приказ. Бог знает что. <...> Вместо того чтобы дружно укрепить право и порядок, выпускают листки и говорят всякую ерунду, несообразности, говорят о земле до всяких учредительных] собраний. Темь, темь жуткая. И потом мне что-то через воздух почуялось, что-то против души моей русской». Зло его сейчас ело: «Вот немцы, те сумеют устроиться. А у нас - только палка. Без палки ничего. Лежит на столе этот дурацкий приказ, как взгляну, так и закипит. Хорошо что на улице не был. Там всякое терпение потерял бы, слушая оратаев. Погубят они Россию». Но получив известие, что в гвардейских частях «произошло соглашение и оправ- 1 Прокофьев С. Дневник. Т. 1. С. 644. 2 Философов Д.В. Дневник. № 2. С. 192. 101
дание некоторых пунктов [приказа] совета раб[очих] депутатов]», несколько отошел: «Пошли, Бог, удачи»1. Дурные вести о том, что делается в полках, доходят в четверг 2 марта до Тырковой. Встретив эсдека М.И. Скобелева и радостно («еще радостно») пожав ему руку, она благодарит его за первые его речи. - Да, в понедельник? Это еще когда у нас с вами болталась веревка вокруг шеи. - А вы не боитесь приказа № 1? - Нет. Ведь на это даже Милюков согласился. «И убежал. Откуда он это взял?»2 Получив уже часов в 6 вечера сообщение по телефону, что соглашение между ВК ГД и ИК СРиСД достигнуто и что сформирован кабинет министров, Гиппиус посчитала нужным заметить лишь следующее: «Революционный кабинет не содержит в себе ни одного революционера, кроме Керенского. Правда, он один многих стоит, но все же факт: все остальные или октябристы, или кадеты, притом правые, кроме Некрасова. <...> Как личности - все честные люди, но не крупные, решительно. Милюков - умный, но я абсолютно не представляю себе, во что превратится его ум в атмосфере революции. Как он будет шагать по этой горящей, ему ненавистной, почве? Да он и не виноват будет, если сразу споткнется. Тут нужен громадный такт. Откуда, если он в несвойственной ему среде будет вертеться? Вот Керенский - другое дело. Но он один»3. Другое волновало близкого к ней Д.В. Философова. В своем дневнике он записывал 2 марта: «У каждого болит свое. Французскому послу наплевать, какое у нас правительство, лишь бы оно хорошо работало на фронт. Соколову с Керенским все равно, что на фронте, лишь бы удалась революция»4. А продолжавший шнырять по улицам простой гимназист обращал внимание на такие детали: «Подходит какая-то баба (уже после отречения), обратившая внимание на красные флаги на домах, и спрашивает: - А разве сегодня царский день, что столько флагов?» Получил письмо из села Рождествено близ станции Сиверской Варшавской ж. д., Царскосельский уезд. Революция там прошла 1 Ремизов А.М. Дневник 1917-1921 гг. С. 427. 2 Тыркова A.B. Дневник от 23.03.17 // Наследие Ариадны Владимировны Тырковой: Дневники. Письма. С. 178. 3 Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 471. 4 Цит. по: Колосницкий Б.А. Керенский и Мережковские в 1917 году // Литературное обозрение. 1991. № 3. С. 102-104. 102
спокойно. В первые дни взяли на Сиверской дворец министра двора Фридерикса. Арестовали местную полицию. «В Удельном имении в первое время кто угодно мог охотиться и ловить форелей. Вскоре это было прекращено, и были посланы солдаты для усмирения браконьеров». В деревне Грязной той же Рождественской волости крестьяне против еврейского равноправия, а по отношению к женщинам требуют общеобразовательного ценза. Сам он видел в пятницу по Садовой улице демонстрацию, весьма немноголюдную. «На красном плакате надписи "Пролетарии всех стран, соединяйтеся", "В борьбе обретешь ты право свое"»1. Прокофьеву же из впечатлений от революции особенно запомнились два момента. Первый, когда он стоял на улице в толпе и слышал, как господин в очках читал народу социалистический листок. «Тема была - форма правления, которая должна у нас быть. Тут я впервые отчетливо согласился, что у нас должна быть республика, и очень обрадовался этому. Второй, когда я прочел на стене плакат с объявлением о Временном правительстве. Я был в восторге от его состава и решил, что если оно удержится, то весь переворот произойдет необычайно просто и гладко. Итак, благодаря счастливому оптимизму моего характера, я решил, что переворот протекает блестяще»2. По его мнению, «где-то там, в недрах Государственной Думы творилось большое дело и решалась судьба России». Правда, «на крышах еще держалась старая власть в лице постреливавших в толпу городовых». Но «однообразное праздношатание», происходящее на улицах, вскоре стало раздражать. И Прокофьев засел дома и с наслаждением вернулся к сочинительству3. «На улицах Москвы толпы слоняющихся без дела солдат, рабочих, подростков, девиц, дам и т. п., - записывал 2 марта профессор Веселовский. - Большинство магазинов заперто. Основной тон настроения толпы, как мне представляется, это - наивное любопытство и легкомысленная радость. Победа досталась (в Москве) очень легко. А о будущем не думают и, по-видимому, совершенно не понимают серьезности переживаемого»4. Комментируя 2 марта появление в Москве первых газет с краткими известиями о событиях, об образовании Комитета Государственной думы, о присоединении войск и великих князей, о событиях в самой Москве, профессор М.М. Богословский записывал: «Тревожно. Я по- 1 Дневник гимназиста о событиях в Петрограде (23 февраля - 1 марта 1917 г.). С. 532. 2 Прокофьев С. Дневник. Т. 1. С. 645. 3 Там же. С. 644-645. 4 Веселовский СБ. Страницы из дневника. 1917-1923. С. 19. 103
лучил приглашение по телефону на Совет в Университете к 3 часам. Шел туда с большим трудом по Воздвиженке и Моховой вследствие сильного движения народных масс. Множество молодежи обоего пола с красными бантиками в петлицах. Много солдат с такими же бантиками. Постоянно проезжают автомобили, на которых сидят солдаты с ружьями и саблями наголо, что это значит, не знаю. Здание нового Университета занято студентами, вошедшими в состав городской милиции»1. Совет университета (т. е. его профессорская коллегия) собрался в зале правления. «Все крайне взволнованы и тревожно настроены», - делился своими впечатлениями Богословский. Заседание было кратким. Ректор М.К. Любавский прочел речь «о страшной опасности, нами переживаемой, о том, как опасно было бы теперь, перед немцами, всякое разъединение и раздвоение, о том, как в начале войны существовало тесное единение царя с народом, но что затем царя обступил и окружил непроницаемым кольцом бюрократический круг, утративший всякое понимание действительности, что, так как теперь, когда представители власти ушли, единственной силой, вокруг которой можно сомкнуться, является Государственная Дума». Ей он и предложил послать телеграмму с выражением надежды, что она сумеет поддержать государственный порядок. Сказал несколько слов профессор государственного права С.А. Котляревский (кстати, член I Государственной думы, но в отличие от князя Г.Е. Львова отсидевший некоторый тюремный срок за подписание Выборгского воззвания). Говорил он о том, что положение до крайности опасно, что надо прежде всего думать о спасении от немцев, что для этого надо забыть всякие несогласия и поэтому в такое чрезвычайное время объединиться, а потому следует принять предложение юридического факультета, которое сделает его декан. После чего П.В. Гидулянов, «задыхаясь от волнения, прочел постановление юридического факультета, сделанное в экстренном заседании, о необходимости возбудить ходатайство о возвращении в Университет в качестве сверхштатного профессора A.A. Мануйлова»2. Речь шла о втором избранном ректоре, в 1911 г. вместе со своим помощником М.А. Мензбиром и проректором П.А. Минаковым, подавшими в отставку в знак протеста против ввода в стены университета полиции; однако министр народного просвещения Л.А. Кассо не только принял эту отставку, но и уволил их из университета, что при- 1 Богословский М.М. Дневники. 1913-1919. С. 161. 2 Там же. 104
вело к демонстративному уходу оттуда еще около 130 профессоров и преподавателей. Теперь речь шла о восстановлении справедливости. С подобным же предложением о Минакове выступил декан медицинского факультета H.A. Митропольский и о Мензбире - декан математического факультета Л.К. Лахтин. «Все это принято, но без особого одушевления»1. Гидулянов сделал еще предложение о замещении нескольких кафедр и назвал несколько имен, из коих Богословский уловил Гордона, Вышеславцева; других ему не удалось расслышать - «до такой степени он говорил быстро и волнуясь». Затем заведующий кафедрой факультетской хирургической клиники И.К. Спижарный предложил вернуть трех знаменитых М. (т. е. Мануйлова, Мензбира и Минакова) как «президиум». Это предложение, названное Богословским как «бестактная выходка», возбудило, по его словам, «единодушные отрицательные клики». Котляревский горячо заметил, что как «президиум» они сами отказались и возвращать их можно только как профессоров. «Глупостью» назвал Богословский и предложение хирурга A.B. Мартынова: не послать ли к ним депутацию с извещением о постановлении совета. Оно также было отвергнуто, и решено известить письменно2. По окончании заседания Богословский беседовал с Котляревским, высказывавшим «правильный взгляд о том, что нужна монархия во что бы то ни стало». Обратно домой он шел с Ю.В. Готье, также с тревогой взирающим на грядущее. «Во мне тревожное чувство вызывается сознанием, что раз поднявшаяся волна докатится до берега. Единение в Комитете Государственной Думы между такими людьми, как Родзянко, Шид- ловский, Милюков и др., с одной стороны, и Керенский, Чхеидзе и Скобелев, с другой, едва ли может быть прочным. Уже появились властно о себе заявившие советы рабочих депутатов, которые включают в свою среду и выборных от солдат. Что из этого произойдет, предвидеть нетрудно. Совет рабочих депутатов издал воззвание с требованием Учредительного Собрания, избранного по четырех- хвостке. Кого же теперь избирать, когда 15 миллионов народа на войне? И когда и как производить выборы ввиду неприятеля? Такой выход едва ли привлечет к себе дворянство, земство, города и деревню. Страшно подумать, что может быть в случае разногласия и раздора! Положение продолжает быть крайне неясным и неопределенным. Где государь? Почему не двигается дело переговоров с ним о легализации совершившегося или об отречении в пользу наследни- 1 Богословский М.М. Дневники. 1913-1919. С. 161. 2 Там же. 105
ка? Что-нибудь из двух должно же произойти и, вернее, последнее, но нельзя с этим медлить, нельзя быть анархией. <...> Да, поднялось грозное наводнение. Что-то оно унесет и принесет?»1 На второй или третий день после победы Февральской революции харьковский студент Сергей Пушкарев пришел к своей сестре Вере. «Мы услышали раздававшееся с улицы пение и, подойдя к окнам, увидели огромную толпу с множеством красных флагов, медленно плывшую по улице с революционными песнями. Мы молча смотрели на эту процессию минуты две-три, и тогда сестра сказала мне: - Знаешь, Сергей, мне кажется, что это Россию хоронят. И слова ее оказались пророческими»2. Смешанные чувства вызвали сообщения о начавшейся революции у казанской гимназистки Милицы Нечкиной: «Боже мой, что за время мы переживаем!» - восклицает она 2 марта 1917 г., узнав из сегодняшней газеты о том, что «бывшее правительство устранено». И задается вопросом: «Но почему же я, которая, не имея никаких убеждений, почувствовала в сердце какую-то огромную, светлую радость?» И сама же отвечает: «Значит, есть во мне что-то сочувствующее происходящему, что-то убежденное. Это было с самого детства - еще во время 5-го года я (мне было 6 лет) писала революционные стихотворения и записывала впечатления от революции». И теперь ее активная жизненная позиция проявилась в желании «больше видеть и слышать». Поэтому она страшно жалеет, что не пошла сегодня в гимназию из-за нездоровья: «Больше увидела бы, больше услышала». Прочтя воззвание Временного комитета Государственной думы с призывом к спокойствию и порядку, к удвоенному усердию, ей захотелось поступить именно так: она села играть на рояле, а потом «решила писать конспект к уроку, не обращая внимания ни на что», хотя и понимала, что это несколько глупо, «но как-то хорошо». А в промышленном училище, где директорствовал ее отец, раздались крики: - Не учиться! «Папа напомнил про воззвание: их удалось убедить, и начались уроки. Но через несколько времени большинство <...> сказали, что у них не такое настроение, чтобы учиться, и папа распустил их»3. 2 марта генерал A.B. Жиркевич записывал «сногсшибательную новость», дошедшую до Симбирска, где он после 20 лет службы по военно-судебному ведомству оказался в своеобразной ссылке в качестве общественного попечителя 10-ти госпиталей, 1 Богословский М.М. Дневники. 1913-1919. С. 162. 2 Пушкарев С.Г. Воспоминания историка. 1905-1945. С. 48-49. 3 «...И мучилась, и работала невероятно». Дневники М.В. Нечкиной / сост. Е.Р. Курапова. М., 2013. С. 87. 106
3-х тюрем и военно-гарнизонного кладбища: «В Петрограде из состава Государственной Думы образовалось Временное правительство, арестовавшее Протопопова и других министров». Он как раз диктовал то место своих записок, где указывал на разруху в военном тылу, на розги, на гнусные приговоры военно-полевых судов, на подлость и глупость военного тылового начальства, предсказывая, что «мы готовим в народе и войсках кадры будущей революции». Только он «думал, что революция вспыхнет по окончании войны, а она вот когда начинается». Особенно-то он этому не обрадовался, записывая 3 марта, что жалеет с женой государя: «Оплакиваем трагический закат его царствования, столь неудачного!» Но и он надеялся, что не все так уж и плохо: «Конечно, среди прискорбных явлений есть радостные: бюрократизму нанесен страшный удар и ее непогрешимости наступил конец. Да будет счастлива и славится Россия!»1 Побеседовав с начальником штаба 7-го Сибирского корпуса по поводу странной вчерашней телеграммы с фронта с обращением к солдатам о происшедших событиях в Петрограде, корпусной врач В.П. Кравков записывал: «По всему видно, что события имели грандиозный характер, что заставили так растеряться и штаб фронта, и штаб армии, ч[то]б[ы] сломать такого большого дурака посылкой столь опрометчиво-легкомысленной телеграммы. <...> Телеграмму эту, могущую служить интересным историческим документом, приказано сжечь при особой комиссии!! С целью смягчить содержание этой знаменитой телеграммы ночью пришла новая, пояснительная, что-де убитых в Петрограде было всего лишь двое, а раненых десять человек! В связи с событиями в Петрограде стоит, очевидно, и назначение бывшего главнокомандующего Юго-Западн[ым] фр[онтом] Николая Иудовича Иванова чем-то вроде диктатора, к[ото]рому должны подчиняться все министры»2. Как, порою, медленно течет время! Уже человек, наделивший Иванова диктаторскими полномочиями для наведения порядка в столице, сам вынужден был подписать отречение от власти, а в армейских частях на фронте об этом еще ничего не ведали. И только 3 марта тот же Кравцов фиксирует в дневнике, что вечером распространились между офицерством слухи, будто в Петрограде «образовалось Временное правительство, во главе его поставлен Родзянко, что гех (то есть царь. - Авт.) отказался от престола, Протопопов - ранен, что расстреливать мирных жителей в Петрограде войска отказались, а усердствовали в этом отношении лишь казачки наши да Симбирский дневник генерала A.B. Жиркевича 1917 г. С. 94. Кравков В.П. Великая война без ретуши: Записки корпусного врача. С. 292. 107
утирающая слезы жандармерия». Сам он «без крутого переворота» не ждал «никакого облегчения для страждущей Руси, а в ней еще так много инертных, невежественных, могущих только быть в роли слепого орудия у всякого случайного гипнотизера сгноенных вековым гнетом рабов!»1 В пятницу 3 марта в Москве после некоторого перерыва возобновился выпуск газет. «Русские ведомости» вышли под шапкой: «Образовано министерство кн. Г.Е. Львова. Заявление министров о предстоящем отречении Николая II и о назначении регентом великого князя Михаила Александровича». «Единение, порядок, работа», - так была озаглавлена ее передовая статья, в которой говорилось среди прочего: «...начало новой власти уже положено. Из первого зародыша думского Временного комитета уже родилось первое правительство свободной России. Во главе его стоят люди, известные стране и пользующиеся ее доверием. Мы должны поддержать эту ответственную власть всеми нашими силами... Борьба из-за власти, разделение ее были бы сейчас гибелью для страны»2. На той же первой странице было напечатано стихотворение Валерия Брюсова «Освобожденная Россия», написанное им 1 марта. Оно не отличалось краткостью и ясностью, но смысл передавали последние 12 строк: «Не даром сгибли сотни жизней / на плахе, в тюрьмах и снегах! / Их смертный стон был гимн отчизне, / их подвиг оживет в веках! / Как те, и наше поколенье / свой долг исполнило вполне. / Блажен въявь видящий мгновенья, / что прежде грезились во сне! / Воплощены сны вековые / всех лучших, всех живых сердец: / преображенная Россия / свободной стала - наконец!»3 А в «Утре России» было напечатано стихотворение К. Бальмонта под заголовком «Москва, 2-го марта 1917 года», выражавшее ничем не омрачаемое праздничное настроение и удивление от быстрых перемен: «1. Душа всегда желает чуда, / и чудо первое - свобода, / а радость лучшая - весна. / Весною нам любовь дана, / ей зачарована природа, / а воля к нам идет оттуда, / где первородна глубина: - / из сердца русского народа. 2. Но есть высокие слова - / ничто пред праздником прекрасным: - / первопрестольная Москва / в своей зиме весной жива, /ив единении согласном / одним цветком сияет красным, / как будто молний красный цвет / на всех оставил яркий след. / Я вижу в этом голос грома, / который к мысли говорит, / что между 1 Кравков В.П. Великая война без ретуши: Записки корпусного врача. С. 292. 2 Единение, порядок, работа // Русские ведомости. 3.03.17. Mb 49. С. 1. 3 Брюсов В. Освобожденная Россия // Русские ведомости. 3.03.17. Mb 49. С. 1; Его же. Избранные сочинения в двух томах / ред. и примеч. И.М. Брюсовой. Т. 1. М.: Художественная литература, 1955. С. 379. 108
звезд, меж их орбит / одной всего полней знакомо / пыланье пламеней войны, / и мы узнать еще должны, - / для достиженья вешней нови, - / грозу борьбы, пролитье крови, / удары грома по верхам, / что солнце заслоняли нам. / Мельканье каждой ленты красной / и каждый алый лоскуток / в себе имеют не намек, / а повеленья голос властный, / чтоб мрак сожжен был - в добрый срок»1. В Петрограде газеты не выходили еще несколько дней: рабочие продолжали всеобщую забастовку и соглашались печатать только «Изестия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов». Но в многочисленных столичных редакциях было оживленно: шло обсуждение текущих событий и готовились к предстоящей публикации новые материалы. По дороге из редакции «Речи» Бенуа узнает об отречении Николая Романова от престола. На него это известие произвело впечатление не столько тяжелое и трагическое, сколько какое- то жалкое и отвратительное: «И тут Николай II не сумел соблюсти достоинство. Точно актер, неудачно выступавший в течение долгого и очень утомительного спектакля, теперь сонфуженно уходит за кулису. К сожалению, этот актер неумелыми своими жестами поджег самые подмостки - и теперь спрашивается: когда-то они догорят до конца? Удастся ли их восстановить "новой дирекции"? Или на этом месте будет пустырь». Дурное впечатление произвела на художника, впрочем, и та всеобщая легкость, та беспечность, с которыми воспринимался сам факт падения столь грандиозной и внушительной монархии. «Во всяком случае, изумительно и до предельной степени жутко, что столько крови было пролито, столько жертв заклали во имя "священного принципа монархии", а ныне его сбросили, как старую, ненужную ветошь. Сбросили - и как будто забыли?! Впрочем, если сегодня никто не плачет по монархам, то уже завтра, наверное, поплачут, и даже те, которые сейчас напялили себе огромные красные банты и чистосердечно мнят себя революционерами»2. 3 марта В. Розанов пишет П. Флоренскому: «"Революция совершилась", потому что и до революции был какой-то мираж, призрак якобы "властительств" без всякого властительства на деле. Всю ночь сегодня думал о русской истории. И везде - слабость, слабость, слабость... "Где Россия". "Ах, где христианство". Было 2 форменно апокалипсические сна...»3 Получив в 11 часов утра известие по телефону, что будто бы декларация об отнечении сейчас выйдет, что Учредительное собрание 1 Бальмонт К. Москва, 2-го марта 1917 года // Утро России. 3.03.17. 2 Бенуа А.Н. Мой дневник: 1916-1917-1918. С. 136. 3 Новый мир. 1999. № 7. С. 146. 109
остается, а Михаил будет «пешкой», Философов записывал: «Если Керенский на это согласится - надо будет "верить" этой комбинации. Видно, полной радости на свете нет. Как светло было вчера на душе, когда казалось, что это проклятое отродье «Атридов» наконец исчезло на век! Какой бы пешкой ни был Михаил, вокруг Алексея будет расти самодержавная легенда, он будет тем лицом, верой в которое будет жить честное, православное «черно-сотенство»1. Мимо окон Мережковских прошла толпа рабочих с пением и громадным красным плакатом на двух древках с надписью: «Да здравствует социалистическая республика!». Прислуга («наша домашняя демократия») так на нее откликнулась: - Рабочие Михаила Александровича не хотят. Оттого и манифест не выходит. «Грубо, но верно», - комментировала эти слова Гиппиус2. Узнав позже, что Шульгин с Керенским повезли Михаилу привезенное из Пскова царское отречение и получили от него отказ в пользу будущего Учредительного собрания, Гиппиус записывала: «Говорят, что не без очень определенного давления со стороны депутатов (т. е. Керенского) Михаил, подумав, тоже отказался: если должно быть Учредительное Собрание, - то оно, мол, и решит форму правления. Это только логично. Тут Керенский опять спас положение: не говоря о том, что весь воздух против династии»3. Тотчас же поползли слухи, что Гучков и Милюков уходят из правительства. «Это очень, слишком похоже на правду, - комментировала Гиппиус. - Но оказалось неправдой. Хотела написать "к счастью", да и в самом деле, это было бы новым узлом сейчас, но... я не понимаю, как будут министерствовать сейчас Гучков и Милюков, не чувствуя себя министрами. Ведь они не "облечены" властью никем, а пока не "облечены" - в свою власть они не верят и никогда не поверят». К тому же, по ее твердому мнению, «они не знают, не видят того места и времени, когда и где им суждено действовать, органически не понимают, что они во "время" и в "стихии" революции»4. «Любопытно, - записывает еще Гиппиус, - что до сих пор правительство не может напечатать ни одного приказа, не может заявить о своем существовании, ровно ничего не может: все типографии у Ком. рабочих, и наборщики ничего не соглашаются печатать без его разрешения. А разрешение не приходит. В чем же дело - неясно. Завтра не выйдет ни одна газета. Московские пришли: старые, от 28 ф[евра- 1 Философов Д.В. Дневник. № 2. С. 194. 2 Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 472-473. 3 Там же. С. 473. 4 Там же. С. 474. НО
ля] - точно столетние, а новые (за 2 марта· - Авт.) - читаешь, и кажется - лучше нельзя, ангелы поют на небесах и никакого Совета раб. депут. не существует»1. А.Л. Толстая лежала в минском госпитале после только что сделанной операции. «В голове было мутно от очень высокой температуры. Но болезнь не волновала меня. Революция? Что-то будет? Чему сестра радуется? Сверкают белые ровные зубы, смеются маленькие серенькие глазки, утопающие в складках полного лица. Почему ей так весело? Мой любимый доктор, пожилой благообразный еврей, вошел в комнату, сел у кровати и взял мой пульс. - Скажите, доктор, как дела? - Хорошо, рана скоро заживет. Высокая температура от малярии. - Я не об этом... Я о революции, что происходит? Есть ли какие- нибудь перемены? - Да, великий князь Михаил Александрович отрекся от престола. - Боже мой!.. Значит... Пропала Россия... - Да. Пропала Россия! - печально повторил доктор и вышел из комнаты. Сестра продолжала глупо улыбаться»2. 3 марта М. Пришвин записывал: «Старое правительство арестовано, но и новое под арестом Совета рабочих депутатов - ужасающе- трудное положение правительства, и отсюда в сердце каждого думающего новая тревога, как мы не знали раньше, покупая спокойствие ценою рабства братьев своих»3. А у Горького вечером 3 марта были график Зиновий Гржебин и художник Кузьма Петров-Водкин, и они нашли, что теперь самое время соединиться художникам, обсудить общее дело и наметить кандидата в министры искусств. Даже все уже согласились в том, что таковым должен стать Дягилев. На высокий пост прочили и Бенуа4. Сам же Бенуа был глубоко встревожен «всем и за всех»: «У меня противное чувство, что мы куда-то катимся с головокружительной быстротой! Всего неделю назад мы жили в самой что ни на есть "абсолютной монархии", а ныне мы чуть ли не в "федеративной республике"! Не то надо радоваться такой перемене, а не то - мы ударимся в какой-то хаос, из которого не выбраться... Происходит, шутка сказать, экзамен русскому народу! "Альтернатива колоссального размаха!" Или народ обнаружит свою пресловутую, на все лады прославленную мудрость, и тогда он сумеет не только уберечь свою культуру, 1 Там же. С. 475. 2 Толстая А.Л. Проблески во тьме. С. 257. 3 Пришвин М.М. Дневники. 1914-1917. М., 1991. С. 251. 4 См.: Бенуа А.Н. Мой дневник: 1916-1917-1918. С. 137. 111
но даст ей еще решительный толчок, или в нем возьмет верх начало разрушительное - "Грядущий Хам" - и тогда сначала хаос, а там и возвращение в казарму, к Ивану Грозному, к Аракчееву, а то и просто - к Николаю И. Именно предвидится экзамен русскому народу, этой тайне, которая вот тут, под боком, точнее, которая окутывает нас со всех сторон и частями которой мы сами состоим, однако которую мы распознать не в силах: ни я, ни все мы, интеллигенты вместе взятые. Да и никто никогда не знал, что это такое - "народ", а лишь ощущал как некий символ, причем делались чудовищные ошибки и в ту, и в другую сторону... И вот эта-то тайна (даже оставаясь как бы инертной) явится теперь вершительницей не только наших узко русских дел, но и судьбы всего мира! В такие дни, как те, которые сейчас мы переживаем, соблазн какого-то безотлагательного решения таких вопросов встает с неистовой силой; тайна мучительно приковывает к себе внимание. Лик русского народа то улыбается восхитительной улыбкой, то корчит такую пьяную и подлую рожу, что только и хочется в нее плюнуть и навеки забыть о таком ужасе!»1 3 марта Брюсов пишет уже третье стихотворение на тему революции - «В мартовские дни». Но в отличие от первых двух оно отнюдь не праздничное: «Приветствую Победу... Свершился приговор! / Но, знаю, не окончен веков упорный спор, / и где-то близко рыщет, прикрыв зрачки, Раздор. / И втайне жаль, что нынче мне не пятнадцать лет, / чтоб славить безрассудно, как юноша-поэт, / мельканье красных флагов и красный, красный цвет!»2 Комментируя дошедшие до Полтавы известия об образовании и первых шагах Временного правительства, Короленко записывал 3 марта: «Всюду это встречается с сочувствием, но... страна находится в оцепенении. <...> А у нас тут полное "спокойствие", и цензура не пропускает никаких даже безразличных известий. <...> Ни энтузиазма, ни подъема. Ожидание. Вообще похоже, что это не революция, а попытка переворота»3. Но в тот же день губернатор, грозивший «Полтавскому дню» трехтысячным штрафом за перепечатку без цензуры из харьковского «Южного края» телеграммы с обращением Родзянки, вдруг отдал все до сих пор задерживаемые агентские телеграммы, и они были напечатаны. «С тех пор события побежали с такой быстротой, что ни обсуждать, ни даже просто записывать их некогда», - оправдывался он пять дней спустя4. 1 Бенуа А.Н. Мой дневник: 1916-1917-1918. С. 131-132. 2 Брюсов В. В мартовские дни // Его же. Избранные сочинения в двух томах. С. 381. 3 Короленко В. Дневник. Письма. 1917-1921. С. 14. 4 Там же. С. 15. 112
Своего рода детальным поэтическим описанием революционных дней в Петрограде, их апофеозом стало стихотворение «Русская революция» М. Кузьмина: «Словно сто лет прошло, а всего неделя/ Какое неделя... двадцать четыре часа / ! / Сам Сатурн удивился: никогда доселе / не вертелась такой петрушкой его коса. / Вчера еще народ стоял темной кучей, / изредка шарахаясь и смутно крича, / а Аничков дворец красной и пустынной тучей / слал залп за залпом с продажного плеча, / вести (такие обычные вести!) / змеями ползли: "там пятьдесят, там двести / убитых..." Двинулись казаки. / "Они отказались... стрелять не будут!.." / Шипят с поднятыми воротниками шпики. / Сегодня... сегодня солнце, встав, / увидело в казармах все отворенные ворота, / ни караульных, ни городовых, ни застав, / словно никогда и не было охранника, ни пулемета. / Играет музыка. Около Кирочной бой, / но как-то исчезла последняя тень испуга. / Войска за свободу! Боже, о Боже мой! / Все готовы обнимать друг друга. / Вспомните это утро после черного вчера. / Это солнце и блестящую медь. / Вспомните, что не снилось вам в далекие вечера, / но что заставляло ваше сердце гореть! / Вести все радостней. Как стая голубей... / "Взята крепость... Адмиралтейство пало!" / Небо все яснее, все голубей, / как будто Пасха на посту настала. / Только к вечеру чердачьи совы / начинают перекличку выстрелов, / с тупым безумием до конца готовы / свою наемную жизнь выстрадать. / Мчатся грузовые автомобили, / мальчики везут министров в Думу, / и к быстрому шуму / "Ура" льнет, как столб пыли. / Смех? Но к чему же постные лица, / мы не только хороним, мы строим новый дом. / Как всем в нем разместиться, / подумаем мы потом. / Помните это начало советских депеш, / головокружительное: "Всем, всем, всем!" / Словно голодному говорят: "Ешь!" / а он, улыбаясь, отвечает "Ем". / По словам прошел крепкий наждак / (Обновители языка, нате-ка!), / и слово "гражданин" звучит так, / словно его впервые выдумала грамматика. / Русская революция - юношеская, целеустремленная, благая - / не повторяет, только брата видит в французе / и проходит по тротуарам, простая, / словно ангел в рабочей блузе»1. Утром 4 марта сведения о происшедшем в Петрограде настоящем государственном перевороте - об образовании ответственного министерства, кроме того, - о назначении вновь верховным главнокомандующем Николая Николаевича доходят до главного врача 7-го Сибирского корпуса В.П. Кравцова. Бросивши все, он побежал справиться к начальнику штаба, который подтвердил, что это так и есть, что ночью об этом пришла телеграмма с фронта, которая теперь Кузьмин М. Русская революция // Нива. 1917. № 15. С. 215. 113
перепечатывается в тысячах экземплярах для рассылки в войска. Становится очевидным, что происшедшие в Петрограде грандиозные события теперь позволяют «схватить, наконец, за жабры гех'а, ч[то]- б[ы] он решился на радикальный шаг». Но этот радикальный шаг ему виделся не столько в отказе от престола («вследствие осложнения вопроса из-за престолонаследства ему предложили пока не рыпаться и оставаться на своем троне»), сколько в уже образованном министерском кабинете из народных избранников. «Ура! Ура! Я от неожиданной радости не могу писать: дрожат руки, не нахожу себе места, ничем не могу заниматься... Весна, политическая весна для России! Теперь, думается мне, не нужны будут пулеметы в России, к[ото]рые расставлены были там по каждому участку; теперь их можно будет везти сюда на фронт, а с ними и всю неустрашимую нашу полицию! Князь Львов, Милюков, Керенский, Мануйлов, Терещенко, Шингарев, Годнев, Гучков, Коновалов, Некрасов - вот истинные наши народные министры!.. Ура!.. Ура!.> От радости он готов кувыркаться. «Все мы ходим теперь именинниками. Теперь можно сказать, что, "слава Богу, у нас имеется даже парламент". Полицейски-приказной режим, постыдно сгнивши, рушился. Пролилось много крови, ч[то]б[ы] раздавить эту гнусную гадину; теперь всякий из нас будет проливать кровь уже с определенным сознанием - за матушку-родину! Rex'a же - Господь с ним, пусть продолжает его охранять единственный из оставленных прежних министров - Фредерике, мы против этого ничего не имеем. Молодежь наша за обедом смело заявляла, что-де пусть он остается, пока его не повесят! Не будет теперь правительства из разбойной банды!» Но этого мало. «С течением времени последовательно было бы приняться за обновление нашей военной бюрократии, представляющей собой точный слепок с только что рухнувшей гражданской власти со всеми ее замашками, навыками и язвами». Отмечая, что Николай Николаевич пользуется среди нижних чинов и офицерских (не высшего ранга!) большой популярностью, В.П. Кравков лично признавал в нем «лишь силу воли и решительность, но никак не силу разума и стратегических талантов, как бы он ни "осенял себя крестным знамением"!»1 В тот же день 4 марта прапорщик-артиллерист 7-го Сибирского корпуса Ф.А. Степун в конце длинного письма к жене с описанием последствий недавней немецкой газовой атаки, делится с нею такою новостью: «Сейчас приехал командир из лазарета и прислал за мной 1 Кравков В.П. Великая война без ретуши: Записки корпусного врача. С. 293-294. 114
своего денщика, который утверждает, что будто есть сведения, что в Петрограде революция... О если бы это оказалось правдой!»1 Спустя четверть века, уже во время другой, Второй мировой войны, Степун посчитал необходимым отметить в своих воспоминаниях, что никогда не был революционером, больше того: в нем никогда не угасал как инстинктивный, так и сознательный протест против тех левых демократов, марксистов и социалистов-революционеров, среди которых в свое время протекала его гейдельбергская студенческая жизнь. «Несмотря на такое отношение к революции, я принял весть о ней радостно, в чувстве, что над мрачным унынием изнутри разлагающейся войны внезапно воссиял свет какого-то ниспосылаемого России исхода. В безвыходные минуты мы всегда склонны принимать новое за светлое»2. А ждавший революцию, хотя возглавлял литературный отдел в основанной недавно не без участия Протопопова газете «Русская воля», Леонид Андреев публикует в ней свою статью «Памяти погибших за свободу»: «В настоящую минуту, когда в таинственных радиолучах ко всему миру несется потрясающая весть о воскресении России из лика мертвых народов, - мы, первые и счастливейшие граждане свободной России, мы должны благоговейно склонить колени перед теми, кто боролся, страдал и умирал за нашу свободу. Вечная память погибшим борцам за свободу! Их много схоронено в русской земле, и это они дали нам такую легкую, светлую и радостную победу. Одних мы знаем по имени, других мы не знали и не узнаем никогда. Но это они своей неустанной работой, своими смертями и кровью подтачивали трон Романовых. Высокий и надменный, стоял он грозным островом над морем народной крови и слез; и многие слепцы верили в его мощь и древнюю силу, и боялись его, и не решались подойти близко и коснуться, не зная того, что давно подмыт он кровью в самом основании своем и только ждет первого прикосновения, чтобы рухнуть. <...> Это они воздвигли красный флаг на Петропавловской крепости, где так долго их казнили, и им принадлежат ныне великолепные улицы Петрограда, по которым так радостно движутся толпы свободного народа. Это они своей кровью сломили казарменную дисциплину, под гнетом которой, как в тюрьме, томилась душа русского солдата, - и они воздвигли братскую, нерушимую связь между нами и нашей славной, великой армией!»3 Степун Ф.А. (Н. Лугин). Из писем прапорщика-артиллериста. С. 191. Степун Ф.А. Бывшее и несбывшееся. Т. 2. С. 247. Андреев Л. Памяти погибших за свободу // Русская воля. 11(?).03.17. 115
Итак, российская интеллигенция в лице лучших своих представителей давно желала политических перемен, сея недоверие в народе к монархической власти, указывая на ее неспособность править, особенно в условиях войны, когда эти перемены, наконец, наступили и самодержавие силами петроградских рабочих и солдат было свергнуто, приветствовала в подавляющем своем большинстве переворот, хотя от революционных методов, обеспечивших победу, она была далеко не в восторге, ибо плоды этой победы пришлось делить с теми, кого она считала неспособными должным образом решать проблемы демократизации, социально-экономической модернизации и внешней политики (войны и мира). § 1.3. Рост разногласий и разочарований «Революция, - записывал в дневник 4 марта редактор иллюстрированного приложения для детей к журналу "Нива" Корней Иванович Чуковский. - Дни сгорают как бумажные. Не сплю. Пешком пришел из Куоккала в Питер. Тянет на улицу, ног нет. У Набокова: его пригласили писать амнистию...»1 (В.Д. Набоков к этому времени уволился со службы делопроизводителя в Главном штабе и был назначен управляющим делами Временного правительства.) Вся ночь на 4 марта прошла в думах о судьбе России у А. Ремизова: «Атеистично-безбожно. Голоса не слышу ни с сердцем, ни с душою. Или такие дела делают[ся] людьми железными? А потом голос услышат... Когда узнал об отречении, все представил себе. Одинокость и сиротливость. Все торжествующее не по мне. <...> Я благословил всю победу России, но я не с победите[лями], я не надену краен, банта, не пойду к Думе». В этот день он не выходил, ибо не мог быть с торжествующими победителями. «Легкомыслия много и безжалостности. Был Ф.К. Сологуб. Сегодня собрание у Горького: основывают Министерство] изящных искусств. Должно быть, ни Солог[уб], ни я туда не попадем. И опять тревога о России. Головы пустые, а таких много, чего сварганят?»2 В.В. Розанов долго помнил тот трепет, который он испытывал 4 марта и еще дней десять. - Вы понимаете ли, - говорил он домашним, - буря, а у корабля сорвало руль, сломана машина. Что может быть, кроме самой немедленной гибели? 1 Чуковский К.И. Дневник. 1901-1969. Т. 1 / подготовка текста и коммент. Е.Ц. Чуковской. М.: Олма-пресс (серия «Эпохи и судьбы»), 2003. С. 84. 2 Ремизов А.М. Взвихренная Русь: мой дневник 1917 г. С. 428. 116
Так он говорил, так определенно думал. «А предмет думанья - вся Россия. Как было жить?» На его слова «как многие захворали!», ему ответили: - Что захворали - есть люди, которые с ума сошли. «И люди - мирные, тихие, отнюдь не "политики", а просто - обыватели. Тревога за Россию, притом не столько политическая, сколько главным образом культурная, - за весь тот духовный, образовательный свет, какой в ней уже имелся, - была чрезвычайна и доходила иногда и в некоторых до отчаяния. Будущий историк совершившегося переворота должен с чрезвычайным вниманием отметить этот мартовский испуг за культурные сокровища, за церковь, за религию вообще, за христианство вообще, за литературу вообще, за поэзию, науку, академии, университеты». - Ведь для рабочих и для солдат все это есть величина, именуемая в математических вычислениях guantitenegligeable, пренебрегаемая величина, которая просто откидывается, как совершенно ничтожная и не могущая повлиять на результат математических выкладок. - В самом деле, что такое для солдат, для чистых солдат, - и для рабочих, опять же чистых рабочих, а не для мастеров и начальников частей рабочей организации, все вопросы и все заботы об академиях, о школах, о каком бы то ни было вообще образовании? И если страна попала в их управление, то не действительно ли Россия - корабль в буре без руля и машин? - Гибель!1 Гиппиус же была озабочена тем, что по-прежнему нет газет, а с ними и вестей, ее беспокоили также «смутные слухи о трениях с Сов[етом]». Наконец, как будто выясняется: спор идет о времени созыва Учредительного собрания - немедля или после войны. Но вот вышли «Известия Совета рабочих и солдатских депутатов», и она находит их тон хорошим: «Раб[очий] Сов[ет] пока отлично себя держит. Доверие к Керенскому, вошедшему в кабинет, положительно спасает дело». В нем она видит потенцию моста, соединения крайностей и преображения их во что-то третье, единственно нужное сейчас. «Ведь вот: между эволюпионно-творческим и революционно-разрушительным - пропасть в данный момент. И если не будет наводки мостов и не пойдут по мостам обе наши теперешние сильные неподвижности, претворяясь друг в друга, создавая третью силу, революционно-творческую. - Россия (да и обе неподвижности) свалятся в эту пропасть»2. 1 Розанов В.В. Черный огонь. 1917 год. С. 348-349. 2 Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 476. 117
Даже Д.В. Философов, вечный противник Керенского, вечно споривший с ним и о нем с Мережковскими, 4 марта признал: - Александр Федорович оказался живым воплощением революционного и государственного пафоса. Обдумывать некогда. Надо действовать по интуиции. И каждый раз у него интуиция гениальная. Напротив, у Милюкова нет интуиции. Его речь - бестактна в той обстановке, в которой он говорил. Гиппиус с ним соглашалась: - К осознанию этого должны, обязаны, хоть теперь, прийти все кадеты и кадетствующие. И по сию пору не приходят. И не верю я, что придут. Я их ненавижу от страха (за Россию), совершенно также, как их действенных антиподов, крайне левых («голых» левых с «голыми» низами)1. М. Горький собрал у себя 4 марта А.Н. Бенуа, М.В. Добужинского, К.С. Петрова-Водкина, Н.К. Рериха, И.А. Фомина, Ф.И. Шаляпина и образовал комиссию по делам искусств. Пришло свыше 40 человек. Все были настроены на приподнятый лад. Председателем, после того как наотрез отказался Бенуа, выбрали Рериха, во вводном слове доложивший о том, что предполагается сделать. Бенуа озвучил проект декларации. Элегантный Сергей Маковский ораторствовал о том, как его попечением удалось спасти от разгрома Эрмитаж и музей Александра III, для вящего революционного шика обращаясь ко всем - «товарищ». На него кусливо набросился гулко и грубо бранившийся хулиган Маяковский. Горький несколько раз повторил фразу: - Сами художники теперь должны взять в свои руки охрану музеев, - то, в чем они больше всего смыслят. М.Ф. Андреева стала взывать к Шаляпину, чтобы он, представляющий русский театр, поднял бы его до той высоты, которой требует момент, чтоб только не давались пьесы, «понижающие настроение». Составили список депутатов, которым поручили отправиться к правительству2. Правда, депутатов этих ждали разочаровывающие вести. Еще в ходе прений обнаружилась, что с проектом министерства искусств уже возятся всюду: и в Академии художеств, и в разных музейных советах, и в частных кружках. Не удалось привлечь к задуманному в качестве тонкого парламентария и тонкого ценителя искусства В.Д. Набокова. Он сразу и решительно отказался: 1 Цит. по: Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 476. 2 Бенуа А.Н. Мой дневник: 1916-1917-1918. С. 138-139. 118
- Меня слишком поглотила навалившаяся на меня груда дел, я как раз занят составлением правительственного Манифеста. Атоварищ председателя Государственной думы С.И. Шидловский, обычно бодрый и отзывчивый, удивил и огорчил обратившегося к нему Бенуа: или это просто тон переутомленного работой и заботами человека, который за последние шесть дней лишь один раз побывал у себя дома? Во всяком случае, этот "обожатель Эрмитажа" тусклым голосом промолвил: - Сейчас не до министерства искусств, когда скоро просто нечего будет есть. Хорошо, солдаты пока спокойны, но когда им не дадут пайка, что удержит их от погрома? Тут же он сообщил, что комиссаром в бывшее Министерство двора уже назначен H.H. Львов. «Выходит, - записывал Бенуа, - что, пожалуй, наша депутация запоздала и мы явимся в гостиницу, в которой уже нет ни одного свободного номера. Да и гостиница без настоящего хозяина! Как бы не вышло уж чересчур глупо!» Впрочем, он продолжал рассчитывать на Горького и Шаляпина1. И вообще Бенуа посчитал этот день выдающимся в своей личной жизни: «Я покинул свою "хату с краю" и "пущен в коловорот"! <...> Я бы предпочел остаться зрителем и в стороне - больно все, что творится, мне чуждо и уж очень отчетливо стал я видеть суетную природу вещей. Но теперь мне не дадут опомниться и на попятный идти поздно. С другой стороны, те перспективы, что передо мной открываются, не лишены даже известной грандиозности! Просыпается и какое-то чувство долга. Многое из того, что теперь может сделаться в специально художественной области, может быть сделано лишь при моем ближайшем участии, а то и - руководстве. Вот я взялся за лямку, хоть и предвижу, что вся предстоящая деятельность будет одним сплошным разочарованием! Эх. Был бы здесь Дягилев!»2 Подтверждение слуха об отречении царя за себя и за наследника М.М. Богословский комментировал в субботу 4 марта так: «Манифест составлен, не знаю кем, в выражениях торжественных, теплых и трогательных. Вслед за ним помещен и отказ в. кн. Михаила, условный, до изъявления воли Учредительным Собранием. В. кн. приглашает весь народ повиноваться Временному правительству. Итак, монархия Божию милостью у нас кончилась, точно умерла; если монархия возникнет вновь по решению Учредительного Собрания, то она будет уже "Божию милостию и волею народа": "Per la grazia di Dio e per la volonta del Popolo", как y итальянцев. Только, судя по крикам 1 Там же. С. 141-142. 2 Там же. С. 136-137. 119
газет, это едва ли будет. Левые обнаруживают республиканское направление и будут по своей всегдашней прямолинейности непримиримы». Весь день неотвязчивая тяжелая дума о будущем России владела им и давила его. «Чувствовалось, что что-то давнее, историческое, крупное, умерло безвозвратно». Тревожили мысли и о внешней опасности, «грозящей в то время, как мы будем перестраиваться». Вечером того же дня он заходил к своей знакомой, слушательнице Московских высших женских курсов Ольге Ивановне Летник, пригласившей его по телефону, и потом жалел, что сделал это: «Она в большом энтузиазме, идущем столь вразрез с моим скептицизмом, и совершенно разменивается на мелочи: радуется, что Мануйлов - "Мануильчик", как она все время его называла, министром народного просвещения. Он действительно министр, и наше советское постановление о трех М. (от 2-го числа. - Авт.) я теперь считаю очень неловким. Точно, узнавши о его министерстве, оно было сделано. А может быть, юридический факультет и действительно сделал его, узнавши о назначении Мануйлова»1. Сотруднику московской газеты «Русское слово» В.А. Амфи- театрову-Кадашеву - сыну плодовитого и популярного писателя - очень не понравился приказ по войскам Петроградского гарнизона об обезоруживании офицеров, отмене отдавания чести и т. п. «Вообще, многое мне начинает не нравиться: 1) сегодня вышла газета с. д. большевиков, открыто призывающая к пораженчеству; 2) слишком много безобразия на улицах - эти летящие автомобили, в коих "людно и оружно" ощетинившись винтовками сидят солдаты, хотя никакой враг им не угрожает; эти увешанные алыми лентами мальчишки, вооруженные винтовками, которые они держат так, что при встрече с ними у меня невольно шевелится мысль: "Вот она, моя смерть идет!"; этот никчемушний народ, без всякого дела слоняющийся по улицам, - все это беспокоит и возмущает. <...> Третья причина, почему мне перестает нравиться революционный карнавал, - это то, что уже получило иностранное прозвище "эксцессы": какие-то человеки ворвались в "Русские ведомости", захватили машины, отпечатали воззвание Совета; другие человеки расположились как дома в типографии "Русского слова" и печатают там свои "Известия"; третьи человеки, наконец, реквизировали помещение одного шантанчика, слопали весь балык в буфете и не хотят уходить, ибо помещение им нравится. Все это до крайности тревожно. Нехорошо тоже, что опять поднялся вой насчет буржуазии, тот самый вой, который погубил 1 Богословский М.М. Дневники. 1913-1919. С. 162. 120
1905 год! И слишком свободно допускается агитация против войны; правда, она не имеет никакого успеха, но все-таки...»1 На всю церемонию парада войск и молебна на Красной площади 4 марта смотрел из окна Исторического музея его старший хранитель A.B. Орешников. «Впечатление производили флаги, значки красного цвета у военных, даже на памятнике Минину и Пожарскому»2. «Народ высыпал на улицы, у всех в петлицах красные цветы, и люди восторженно обнимаются со слезами на глазах от счастья, - вспоминал и композитор А.Т. Гречанинов. - Мы с Марией Григорьевной (его женой. - Авт.) тоже в толпе, но недолго: нужен новый гимн. Я бросаюсь домой, и через полчаса музыка для гимна уже была готова, но слова? Первые две строки: "Да здравствует Россия, / свободная страна", я взял из Сологуба, дальнейшее мне не нравилось. Как быть? Звоню Бальмонту. Он ко мне моментально приходит и через несколько минут готов и текст гимна. Еду на Кузнецкий мост в издательство А. Гутхейль. Не теряя времени, он тотчас же отправляется в нотопечатню, и в середине следующего дня окно магазина А. Гутхейль уже украшено было новым "Гимном свободной России". Весь доход от продажи идет в пользу освобожденных политических. Короткое время все театры были закрыты, а когда они открылись, на первом же спектакле по возобновлении в Большом театре гимн под управлением Э. Купера был исполнен хором и оркестром наряду с Марсельезой. Легко воспринимаемая мелодия, прекрасный текст сделали то, что гимн быстро стал популярным и не только в России, но и за границей»3. Да, кажущаяся всеобшей радость на самом деле таковой не была. Не все ее разделяли. Публицист П.П. Перцев, подготовивший издания четырех книг Розанова, писал ему об отчаянном положении у живописца Нестерова: он, было, окончил огромное новое полотно с крестным ходом, в средоточии которого - царь и патриарх, дальше - народ, городовые, березки. И вот что же теперь с такою темою делать? Кому она нужна? Кто на такую картину пойдет смотреть? Правда, сам Перцев революцией был очень утешен и в заголовке своего восторженного письма поставил: «3-й день Русской Республики»4. 1 Амфитеатров-Кадашев В. Страницы из дневника / Публ. СВ. Шумихина // Минувшее. Исторический альманах. Вып. 20. М.; СПб.: Atheneum; Феникс, 1996. С. 445-446. 2 Орешников A.B. Дневник. Кн. 1.1915-1924. С. 109. 3 Гречанинов А.Т. Моя жизнь. СПб., 2009. С. 124-125. 4 Цит. по: Розанов В. Революционная обломовка // Его же. Собрание сочинений. Мимолетное / под общ. ред. А.Н. Николюкина. М.: Республика, 1994. С. 389-390. 121
5 марта в Петрограде, наконец-то, вышли газеты. Для Гиппиус все они похожи своим тоном («ангелы поют на небесах») и прославлением Временного правительства. «Однако трения не ликвидированы. Меньшинство Сов. Р.Д., но самое энергичное, не позволяет рабочим печатать некоторые газеты и, главное, становиться на работы. А пока заводы не работают - положение не может оставаться твердым»1. «Стоял сегодня в хвосте за газетами, - записывал 5 марта Ремизов. - Небывалая вещь - газетный хвост. И опять думаю: Иванушки- дурачки чего наделали, сумеют ли доделать?»2 В «Русских ведомостях» от 5 марта публикуется уже второе стихотворение Валерия Брюсова на тему дня, написанное им 2 марта, - «На улицах (Февраль 1917)»: «На улицах красные флаги... / Чу! Колокол мерно удары / к служенью свободному льет. / Нет! То не коварные маги / развеяли тайные чары: / то ожил державный народ!»3 Комментируя описание в газете «Утро России» 5 марта момента отречения Николая II от престола, A.B. Орешников пишет: «Очевидец (если нет преувеличения) рисует бывшего царя ничтожным человеком, что мне всегда казалось. <...> Некоторую тревогу в здешнем обществе внушает поведение тупоголовых эсдеков (рабочая партия); надо надеяться, что благоразумие возьмет верх»4. Воскресенье 5 марта А.Н. Бенуа назвал одним из самых богатых впечатлениями дней своей жизни: «Я увидел собственными глазами и как бы нащупал наше новое правительство. Увы! Меня это не успокоило относительно будущего»5. Собравшись у известного врача И.И. Манухина на Сергиевской, Горький, Шаляпин, Петров-Водкин, Добужинский, Гржебин и Бенуа направились в расположенный рядом Таврический дворец6. Но никого из министров там застать не удалось: они уже все отбыли в свою новую резиденцию. Декларацию из их рук принял все тот же Шидловский - «с потемневшим до неузнаваемости, изнуренным лицом, едва от усталости держащийся на ногах». Прочитал и сказал: - Это, очевидно, будет сейчас же принято, но надо вам обратиться к князю Львову7. Предприимчивый Гржебин где-то достает машину, и по дороге сопровождающий их чиновник Неклюдов рассказывал, что слы- 1 Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 477. 2 Ремизов А.М. Дневник 1917-1921 гг. С. 429. 3 Брюсов В. На улицах. (Февраль 1917) // Русские ведомости. 05.03.17. № 51. С. 3. 4 Орешников A.B. Дневник. Кн. 1.1915-1924. С. 109. 5 Бенуа А.Н. Мой дневник: 1916-1917-1918. С. 142. 6 См.: Там же. С. 142-143. 7 Там же. С. 144. 122
шал, как в Кронштадте матросы перерезали 70 офицеров, трупы их выбросили на лед и не разрешают хоронить, 12 офицеров убито и в Гельсингфорсе. «Вот тебе и "бескровная"!» - думает Бенуа1. В Министерстве внутренних дел их принимает H.H. Львов и тут же, согласившись со всем, передает М.И. Терещенко. Тот тоже со всем соглашается и делится своей мечтой создать отдельное Министерство искусств или хотя бы секретариат по делам искусств, который правильнее было причислить к Министерству просвещения2. Наконец, их всех ведет к себе А.Ф. Керенский. С ним его близкий приятель инженер П.М. Макаров. «После только что нами отведанной бездари и посто российской вялости Керенский производит необычайно возбуждающее впечатление. И определенно ощущается талант, сила воли и какая-то "бдительность". О да! Это прирожденный диктатор! Но спокойно с таким человеком едва ли можно что-либо обсудить. И постепенно наша беседа сразу переходит в спор - тем более что Н. Львов с момента входа в комнату Керенского стал неузнаваемым. Из ласкового, утрированно вежливого джентльмена он превратился в какого-то петуха, злобствующего и пробующего наскочить то с одной, то с другой стороны на противника»3. Из их спора делегаты узнали, что сегодня Керенский посетил Зимний дворец, годится ли он для размещения Учредительного собрания и решил, что нет, поручив дальнейшее наблюдение за дворцом Макарову, но не потрудившись посовещаться с Н. Львовым. И теперь тот, запинаясь от волнения и возмущения, объявил о своем отказе руководить дальше Министерством двора. Неклюдов мимоходом шепнул Бенуа о министре юстиции: - О! Он поразительно талантлив! Он единственный из них всех, который что-нибудь делает! Из дальнейшей беседы выяснилось, что Керенский нашел Зимний дворец в образцовом порядке, что дворец в Царском Селе (который он тоже успел посетить) поставлен им под надежную охрану и что он вообще приступил к урегулированию всей деятельности учреждений, подведомственных бывшему Министерству двора. Так что пожелание художников о какой-то специальной милиции запоздало. Они с ним согласились, и он тотчас послал кого-то перехватить их бумажку - до подписания ее князем Львовым. Но оказалось, что она уже подписана. Получив этот документ, Керенский без всяких разговоров сунул его в карман тужурки, высказав разные общие по- 1 Там же. С. 146. 2 См.: Там же. С. 148. 3 Там же. С. 149-150. 123
желания успеха. В дверях появился какой-то курьер и вызвал его на возобновившееся заседание Совета министров. Бенуа, уже видевший в нем будущего диктатора, сделал вывод, что, уделив им целый час, он стремился приобрести козырь, который бы позволил ему «опереться на целую группу лиц, пользующихся авторитетом в данной области». Правда, что именно он от них ждал, он так и не высказал1. Было уже позже 8 часов вечера, когда воодушевленные этой встречей депутаты во главе с Горьким (он не присутствовал на ней, занятый беседой с другими министрами) и с участием Макарова, воспользовавшись гостеприимством Неклюдова, засели за составление «обращения к массам», направленного на предотвращение «вандализма». Из 4 текстов - Горького, Бенуа, Шаляпина и Билибина, - наиболее удачным и целесообразным был признан последний. Затем Шаляпин рассказал собравшимся о своей мечте о новом театре, и, наконец, было решено всем съездить в Петергоф, дабы убедиться на месте, что там все в порядке. Уже около полуночи, когда все готовы были расходиться, ввалились 4 представителя от Общества архитекторов-художников: они откуда-то узнали об этом собрании и поспешили явиться, чтобы объявить себя союзниками и призвать к вящей осторожности - как бы не навлечь на себя обвинение в самозванстве. Возник нелепейший разговор, который грозил перейти в ссору. «Ив этой глупейшей интермедии» Бенуа с ясностью представились вообще те испытания, которые ожидают обновляющуюся Россию: «Отовсюду теперь вылезут такие же дилетанты-демагоги. Ведь успела та же четвертка предложить где-то услуги по устройству торжественного погребения "жертв революции". Она даже выбрала и самое подходящее для этого место: площадь перед Зимним дворцом! Под видом борьбы за свободу, за "коллективное начало" и пуская в ход всякие новые для них же лозунги, они пролезут до нужных им вершин, и станут эти Репетиловы и Хлестаковы оттуда только мешать людям более компетентным делать настоящее дело»2. Что же касается впечатлений от встречи с Керенским, то Бенуа уже поздно ночью записывал в дневник: «Должен сознаться, что меня пленит даже его столь, казалось бы, неказистая внешность, кисловатое выражение лица, бледность, что-то напоминающее не то иезуита или ксендза, не то... апаша. Именно такие люди, пусть лукавые, но умные, талантливые люди, одержимые бешенной энергией, а не "профессора" вроде Милюкова, или "кристально чистые" джентльмены вроде Н. Львова, или изящные монденные англоманы вро- 1 Бенуа А.Н. Мой дневник: 1916-1917-1918. С. 151-152. 2 Там же. С. 153. 124
де Терещенко, могут сейчас сделать нечто действительно великое. Уверен, что и в главном вопросе всего настоящего момента, в вопросе о войне, Керенский поведет ту линию, которая сквозила уже в его думских речах. Мне очень захотелось быть в ближайшем контакте с ним. И ему я бы мог быть полезен»1. «Судя по газетам, Керенский - молодец! - писал 5 марта, касаясь предстоящего его приезда в Москву, Амфитеатров-Кадышев. - Мне кажется, он именно тот человек, который сейчас может утихомирить страсти и довести страну до победы»2. 5 марта послал Керенскому письмо Д.С. Философов: «Считаю своим святым долгом сказать вам, что именно вы в трудную ночь с 1-го на 2-е марта спасли Россию от великого бедствия. Только человек высочайшей моральной чистоты, только подлинный гражданин мог в эти трудные часы с таким святым и гениальным энтузиазмом овладеть положением. Тяжкая болезнь все еще держит меня в своих руках. Не знаю, долго ли проживу. Но если судьба не позволит мне увидеть плода революции, то все-таки я уйду из этого мира гордым и спокойным гражданином, с благоговением поминая ваше имя»3. Побывав в воскресеье 5 марта у обедни в университетской церкви св. Татьяны и потом на молебне «о ниспослании Божия благословения на возрождающееся к новой жизни Государство Российское», профессор Богословский отмечал не без некоторой горячи и язвительности, как настоятель церкви профессор богословия Николай Иванович Боголюбский «сказал хитроумное слово, показывающее, как батюшки могут легко приспособляться, на тему: церковь видела за 19 веков своего существования множество всяких переворотов государственных, ее этим не удивишь, она существовала при всевозможных государственных формах, будет существовать вечно, и "врата адовы не одолеют ее", а слушателям советовал быть "мудрыми яко змии"4. После обедни в зале правления было заседание Совета Московского университета, которое ректор М.К. Любавский открыл речью, начинавшейся словами: - Вчера мы хоронили старую монархию. De mortuis aut bene aut nihil». И тем не мене счел нужным добавить, что в ряду монархов за четырехсотлетнее существование монархии были фигуры мрачные, 1 Там же. С. 153-154. 2 Амфитеатров-Кадашев В. Страницы из дневника / Публ. СВ. Шумихина // Минувшее. Исторический альманах. Вып. 20. С. 446. 3 Философов Д.В. Дневник. № 2. С. 197. 4 Богословский М.М. Дневники. 1913-1919. С. 163. 125
трагические, трагикомические и даже просто комические. Не согласившийся с этим добавлением Боглюбский записывал в свой дневник: «Но монархия много все же сделала для Руси: собрала громадные земли, дисциплинировала общество, содействовала накоплению в нем большого запаса духовных ценностей. Теперь важно не растерять этих ценностей и т. д.». Зафиксировав еще предложение ректора послать приветственные телеграммы новому правительству и Мануйлову, Богословский считает также нужным записать его мысль, что «монархия пала, потому что обнаружила негибкость, неспособность принять формы, соответствующие новым течениям жизни», и так комментирует ее: «Все это верно, но изображать в мрачных и только в мрачных тонах фигуры прежних монархов было напрасно. В них были и очень светлые стороны, и историк обязан беспристрастно их отмечать». Помимо этого, медиевист А.Н. Савин предложил выразить пожелание, чтобы вернулись в университет ушедшие в 1911 г. Долго вырабатывалась формула этого пожелания с разными поправками. Затем рассуждали о том, что университет должен руководствоваться существующими узаконениями, регулирующими его жизнь, и сетовали на то, что студенты уже «завладели университетом», как они выражаются: все новое здание занято помещением для милиции из студентов, куда свозят захваченных городовых и приставов; в старом здании также захвачена лаборатория кафедры медицинской химии профессора B.C. Гулевича. Основатель и руководитель романо-германского отделения историко-филологического факультета Матвей Никифорович Розанов рассказывал, что накануне была сходка на Высших женских курсах, причем одна из курсисток кричала: «Товарищи! уже студенты завладели университетом. И мы должны завладеть курсами»1. - Кому это нужно? - говорил Богословскому по пути домой Ю.В. Готье в связи начавшейся словесной вакханалией в газетах. А вернувшись домой, Богословский нашел у себя А.П. Басистова, «все еще в энтузиастическом настроении», явно под влиянием половодья слов. «Долго еще река, столь бурно вышедшая из берегов, не войдет в свое русло! В частности, в университете в этом полугодии занятия едва ли уже будут возможны. Проведя вчер у Карцевых, «стоящих за монархию Михаила», Богословский записывал: «Мне думается, что течение пройдет теперь по гегелевской схеме, т. е. после тезиса (старая монархия) наступит антитезис (республика), и только уже потом, когда антитезис себя исчерпает до дна, наступит синтез. Посмотрим»2. 1 Богословский М.М. Дневники. 1913-1919. С. 163. 2 Там же. 126
«От нервной взбудораженности вследствие свершившихся грандиозных событий плохо спал ночью» В.П. Кравков. Ему все мерещилась радостная картина: «На Святой Руси петухи поют - скоро будет день на Святой Руси!..» Он и днем 5 марта ходил вприпрыжку от радости. «До самого почти вечера ожидали получения приказа с высочайшим манифестом. "Самодержец" действительно отказался от престола... Предстоит всенародное голосование, и в Учредительном собрании установят образ правления и новые основные законы. О, Боже мой, прямо кружится голова от тех великих событий, пред лицом коих приходится теперь стоять. Боюсь смуты в том отношении, что во всеобщем, прямом, равном и тайном голосовании не может в настоящее время принимать участие та масса людей, к[ото]рая теперь на театре военных действий; создается таким образом почва для мощных агитаций с крайнего левого или правого фланга. Как красиво звучит выражение в манифесте: "Учредительное собрание своим решением об образе правления выразит волю народа!" Значит, легко может случиться, что в скором времени может быть у нас объявлена и республика?! Страшно подумать. Довольно было бы пока и одного парламентаризма! Что касается Николаши, то его жаль как частное лицо, «но как лицу, облеченному дискреционным, ответственным "noblesee" (благородством. - Авт.), ему теперь бы подобало занять место рядом с Сухомлиновым и проч. государственными изменниками - с его супругой! Сколько за его царствование погублено было жизней лучших людей земли русской!! Будет актом большой справедливости, если бы их постигла судьба Людовика и Марии-Антуанетты! Им слишком много было дано, ч[то]б[ы] многое с них и взыскать»1. В понедельник 6 марта у Мережковских был Н.Д. Соколов - присяжный поверенный, председательствовавший в Совете рабочих депутатов, верховодивший там с Сухановым-Гиммером. П.М. Макаров - тоже присяжный поверенный, бывший вместе с ним до революции в одной лево-интеллигентской группе, спрашивал: - До сих пор в красном колпаке? Не порозовел? В первые дни был прямо кровавый, нашей крови требовал. Соколов или розовел, или хотел показать здесь, что весьма розов. Смущался своей «кровавостыо», уверял: - Своим присутствием я смягчал настроение масс. Приводил разные примеры выкручивания, когда предлагалось моментально ехать наказывать павловских юнкеров за хранение Кравков В.П. Великая война без ретуши: Записки корпусного врача. С. 295-296. 127
пулеметов (учебных) или устроить похороны жертв революции на Дворцовой площади. Рассказывал многое. Уверял: - Составлению кабинета мешали отнюдь не мы. Мы даже не возражали против лиц. Берите, кого хотите. Нам была важна декларация нового правительства. Все ее 8 пунктов даже моей рукой написаны. И мы делали уступки. Например, в одном пункте Милюков просил добавить насчет союзников. Мы согласились, я приписал... Распространялся насчет промахов Временного правительства и его неистребимого монархизма (Гучков, Милюков). Гиппиус комментировала: - Странный, однако, факт получился: существование рядом с Временным правительством двухтысячной толпы, властного и буйного митинга. Н.Д. Соколов, смущаясь и полуизвиняясь, признавался, что именно он в напряженной атмосфере Совета писал приказ № 1: - Приказ был необходим, так как из-за интриг Гучкова армия в период междуцарствия присягнула Михаилу... В такой бурлящей атмосфере у меня не могло выйти иначе. Я думал о солдатах, а не об офицерах. Ясно, что именно это у меня и вышло наиболее сильно. - Да, ваш митинг столь властный, что к нему даже Рузский с запросами обращается. Сам себя избравший парламент. - Мы стоим на страже народных интересов и следим за действиями правительства, ибо не вполне доверяем ему. - Со своей точки зрения, вы, конечно, правы. Ибо какие же это «революционные» министры, Гучков и Милюков? Но вообще-то тут коренная нелепость, чреватая всякими возможностями. Если бы только «революционность» митинга-совета восприняла какую-нибудь твердую, но одну линию, что-нибудь оформила и себя ограничила... Но беда в том, что ничего этого пока не намечается. И левые интеллигенты, туда всунувшиеся, могут «смягчать», но ничего не вносят твердого и не ведут. Да что они сами-то? Я не говорю о вас. Но другие, знают ли они, чего хотят и чего не хотят?1 Его спросили, как в Совете рабочих и солдатских депутатов прошел вопрос с похоронами жертв революции. - Было много предложений. Хоронить на Знаменской площади, в Летнем саду, у Казанского собора и на Дворцовой. Мы баллотировали все предложения и решено выбрать Дворцовую площадь. Я нарочно поставил баллотировку вопроса о кладбище и о религиозном обряде. Все единогласно постановили без обрядов, предоставив родственникам после похорон совершить обряд. 1 Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 479-480. 128
- То есть как это? Отпевать после похорон? - Ну да, если хотите. Учредительное собрание, по мнению Соколова, должно быть до окончания войны. Тут вспылил Философов: - Я все-таки юрист и государственник. Если вы хотите устраивать Учредительное Собрание, когда 10 миллионов на фронте, а вся интеллигенция занята военными делами (в одном Земском и Городском союзе до 60 000 интеллигентов), то устраивайте его, только не называйте Учредительным Собранием. Нельзя стол называть стулом. Цвет России не может участвовать в избирательной кампании, и даже в голосовании, а вы - это извращение самой идеи Учредительного собрания называете подлинным Учредительным собранием! Соколов «немного замялся, но с полным легкомыслием вывернулся фразами». На Философова он произвел «впечатление, что он упоен "властью" (т. е. вернее, властью толпы под ним) и тоже не в состоянии перейти на рядовое положение адвоката из болтунов»1. А тут еще «чепуха какая-то с Горьким», - записывала далее Гиппиус: «Окруженный своими, заевшими его, большевиками Гиммерами и Тихоновым, он принялся почему-то за "эстетство": выбрали они "комитет эстетов" для укрощения революции; заседают, привлекли Алекс. Бенуа (который никогда не знает, что он, где он и почему он)». Бывший на этом «эстетском» заседании Макаров говорил: - Но эти - чужаки, а горьковский кружок очень сплочен. Что-то противное, неместное, неквременное. - От противности я даже не досидел, - добавил Батюшков. - Беседовал там с большевиками. Они страстно ждут Ленина - недели через две. «Вот бы дотянуть до его приезда, а тогда мы свергнем нынешнее правительство». - Итак, нашу судьбу будет решать Ленин, - резюмировал Д.В. Философов. «Что касается меня, - подводила итог Гиппиус, - то я одинаково вижу обе возможности - путь опоминанья - и путь всезабвенья. Если не "... предрешена судьба от века", - то каким мы путем пойдем - будет в громадной степени зависеть от нас самих. Поворота к оформлению, к творчеству, пока еще не видно. Но, может быть, еще рано. Вон, со страстью думают только о "свержениях". Рабочие до сих пор не стали на работу»2. 1 Философов Д.В. Дневник. № 2. С. 198. 2 Там же. С. 480-481. 129
У победителей - рабочих и солдат - да и не только у них, у всей низовой массы росли настроения, которые не могли не тревожить интеллигенцию. Пришедший к Розанову старший дворник сказал: - У нас в доме все идет дружно, только интеллигенция против. - Кто же это? - А вот сам хозяин и еще Успенский. «Вот она какая интеллигенция! Тут я кое-что понял». - Отчего же против? - Насчет земли не согласны. И монархисты. А не понимают того, что около всегда как пиявки присасываются. «Вот оно что»1. 6 марта депутация художников обсуждала, каким образом правительство должно ее утвердить, сошлись, что под названием «Комиссии по художественным делам». Составили новую бумагу с предложением своего сотрудничества. И снова с тревогой стали обсуждать проект похорон «жертв революции» и сооружения им грандиозного памятника на Дворцовой площади. Экстренно вызванный Горький согласился сам съездить в Совет рабочих депутатов урезонивать «товарищей». Встревожили их и известия, полученные из Петергофа: помещенная в придворных конюшнях автомобильная рота, посчитав это помещение ниже достоинства «освободителей народа», потребовала отвести ей сам Большой дворец. Но тут А.Н. Тихонов, милейший приятель Горького, примкнувший к депутации в качестве представителя СРД, высказал уверенность, что ему удастся предотвратить такую беду2. Прослышав об этой депутации, и Консерватория отрядила войти в ее состав своих представителей во главе с композитором Глазуновым, уже взявшимся, по слухам, писать музыку для нового российского гимна (на слова, сочиняемые Брюсовым и Гиппиус). Бенуа решительно воспротивился этому, снова напоминая желающим присоединиться о совершенно специальных целях - «сохранении наших художественных сокровищ». По телефону делегацию удалось остановить. Бенуа опасался расширения комиссии, как он сам утверждал, из боязни превратить ее в некий орган для словопрений, совершенно парализованный для деловой работы3. Но разве сами эти попытки войти с его комиссий в постоянный контакт не свидетельствовали о стремлении деятелей культуры различных ее отраслей к объеди- 1 Ремизов A.M. Взвихренная Русь: мой дневник 1917 г. С. 430. 2 Бенуа А.Н. Мой дневник: 1916-1917-1918. С. 155-156. 3 Там же. С. 156-157. 130
нению? Причем не на узко профессиональных, а более широких началах. Много в музыкальных кругах говорили про гимн: - «Боже, царя храни» - долой! Нужен новый гимн. У Прокофьева было другое мнение: «По-моему, - писал он, - нет лучше гимна, чем "Славься" Глинки, только подставить новые слова. Что бодрее и светлей? Но червь честолюбия заглодал всех композиторов: помилуйте, "автор гимна" - какая популярность! Сознаюсь, были моменты, червяк куснул и меня, но сейчас же мне становилось ужасно стыдно. Между тем Глазунов писал, Гречанинов уже печатал, а в скором времени оказалось пятнадцать готовых гимнов, один хуже другого. И когда я думал, какая все это мразь и расслабленность, какая бедность размаха, как все эти безфантазные музикусы пишут, волнуясь, чтобы было понятно и, в сущности, не зная, что собственно надо писать, - в эти моменты мне хотелось взяться за гимн, и я даже раз позвонил Добычиной (Надежда Евсеевна Добычина - владелица художественного бюро в доме Адамини на углу набережной Мойки и Марсового поля. - Авт.), просто поговорить. Та, с необычной горячностью, ухватилась за мысль, заговорила об этом Горькому и Бенуа, но у меня снова прошла охота. Недели через две она опять звонила мне. Я в этот вечер написал два гимна и приехал к ней сыграть. Она отнеслась к ним энтузиастически, но мне снова показалось это игрой в дешевую популярность, и я бросил их»1. «У нас прекрасно, - писала из Москвы дочери и зятю в Пермскую губению б марта Е.И. Пиримова, - идут шествия, по улицам, но добрые, без ругани и происшествий. Сегодня физиономия города приобрела обычный вид: пошли трамваи, люди принялись за работу. Шура (гимназист. - Авт.) дома, остальные в разгоне. Женя (еще одна дочь. - Авт.) на собрании у Шанявского, Алеша и Таня организуют районные комитеты рабочих в Сокольниках. <...> Трудно описать вам все, что происходит вокруг, надо быть в городе - почувствовать дыхание свободы, которое оживляет всех, подымает настроение»2. Не спалось ночью 6 марта главному врачу 7-го Сибирского корпуса В.П. Кравкову... «Чувствую себя живущим в какой-то фантасмагории всего совершающегося теперь в России. Вышло так неожиданно гладко, операция отсечения гангренозного нароста - разыграна, по-видимому, к [а] к по клавишам на рояле... Хвала и честь нашим народным избранникам! Мы теперь как будто вылезли из говенной ямы, повымылись и надели чистенькое белье. Созданная обстановка Прокофьев С. Дневник. Т. 1. С. 645. Письма весны семнадцатого. С. 219-220. 131
позволяет каждому сладко чувствовать себя - граж-да-ни-ном! К сожалению, еще очень и очень многие не понимают в полном объеме драгоценного значения этого золотого слова: слишком уж еще глубоко въелась в их организм эта смрадная, смердящая протрава свергнутого режима. <...> Весьма разно и своеобразно воспринимают смысл манифестов наши солдатики... Много еще темноты в серой массе. Передают, что кто-то из мужичков так выразился с сокрушением сердца, что-де был среди нас настоящий человек, к[ото]рый достиг до престола (разумеется - Распутин!), да и того-де убили!!! Среди "землячков" курсируют слухи, будто какая-то гимназистка уже убила Вильгельма! Из окопов немцы кричат: - Нет у вас царя! Им на это с руганью отвечают наши: - Ничего, зато есть у нас Николай Николаевич! А если его не будет, то выберем своего, еще лучшего!»1 Максим Горький 7 марта 1917 г. снова почтил своим посещением Совет рабочих и солдатских депутатов. Его приветствовал Н.С. Чхеидзе: - Перед вами предстанет человек, который вышел из вашей среды и показал миру, какая мощь и твердая сила заключаются в пролетариате. - Время слов прошло, - заявил Горький. - Настоящее время - дела. Вы решили устроить похороны на Дворцовой площади, я считаю, что это неправильно... Это место признано и художниками неподходящим. Они предлагают устроить похороны на Марсовом поле, где раздались первые выстрелы русской революции. Я уполномочен группой художников устроить ряд национальных праздников, как например 1-го мая, устроить концерты, театр, картины для удовольствия народа. Они просили делегировать двух или трех депутатов, которые помогли бы нам в этом деле. Будет приятно, если весь мир увидит, как культурен русский пролетариат. Ни одна революция не шла в ногу с искусством. Вы первые выполните эту великую задачу. Собрание приветствовало Горького, но тем не менее не признало возможным пересмотреть вопрос о месте погребения жертв революции2. «Положение то же, - констатирует 7 марта Гиппиус. - Или, разве, подчеркнуто то же. Сов[еты] раб[очих] и с[олдат] издают при- 1 Кравков В.П. Великая война без ретуши: Записки корпусного врача. С. 296-297. 2 Максим Горький в Совете рабочих депутатов // Русские ведомости. 9.03.17. № 54. С. 3. Похороны на Дворцовой площади были отменены властью министра юстиции А.Ф. Керенского. 132
казы, их только и слушаются»1. Упомянув о расправе над адмиралом Непениным и убийстве до 200 офицеров в Кронштадте и Гельсингфорсе, а также отметив, что между «двумя берегами» (правительственным и советским) нет не только координации действий, но и почти нет контакта, она продолжает свою мысль: «Интеллигенция силой вещей оказалась на ЭТОМ берегу, т. е. на правительственном, кроме нескольких: 1) фанатиков, 2) тщеславцев, 3) бессознательных, 4) природно-ограниченных. В данный момент и все эти разновидности уже не владеют толпой, а она ими владеет. Да, Россией уже правит "митинг" со своей митинговой психологией, а вовсе не серое, честное, культурное и бессильное (а-революционное) Вр[еменное] пр-во»2. Называя отсутствие контакта интеллигентов правительственной стороны с вооруженным митингом, Гиппиус приводит содержание звонка только что назначенного комиссара по охране дворцов П.М. Макарова: - Дайте знать в Думу, чтоб от Совета рабочих депутатов послали делегатов в Ораниенбаум, на автомобиле: солдаты громят тамошний дворец и никого не слушают3. «Революция распустила чернь, - записывал 7 марта Ремизов. - Прочитал сегодня много газет. Даст Бог, уложится, устроится. Самую последнюю социальную революцию произведут отходники. Их труд самый черный: чем чернее труд, тем больше прав на свободы»4. Не столь оптимистично настроена была Гиппиус. Продолжая сетовать на то, что «контакта с вооруженным митингом у нас, интеллигентов правительственной стороны, очень мало», она снова и снова останавливалась на фигуре Керенского, которого видела единственным, кто ни на одном из «двух берегов», а там, где и быть надлежит - с русской революцией. Но то, что он «единственный», «один», казалось ей страшным. Да, он гениальный интуит, однако не «всеобъемлющая» личность: одному же вообще никому сейчас быть нельзя. «Или будут многие и все больше, - или и Керенский сковырнется»5. Напротив, роль и поведение Горького казались Гиппиус совершенно фатальными: «Да, это милый, нежный готтенгот, которому подарили бусы и цилиндр. И все это "эстетное" трио по "устройству революционных празднеств" (похорон?) весьма фатально: Горький, Бенуа и Шаляпин. И в то же время, через Тихоно-Сухановых, Горький опирается на самую слепую часть "митинга"». А к ним уже 1 Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 481. 2 Там же. С. 482. 3 Там же. 4 Ремизов A.M. Взвихренная Русь: мой дневник 1917 г. С. 430. 5 Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 483. 133
прилепились и всякие проходимцы: «Например, Гржебин, раскатывает на реквизированных романовских автомобилях, занят по горло, помогает клеить новое, свободное, "министерство искусств" (пролетарских, очевидно)· Что за чепуха· И как это безобразно-уродливо, прежде всего»1· 7 марта Мережковский побывал в конторе бывших императорских театров. «Там уже все чувствуют Шуру Бенуа министром, - записывал свои впечатления о его рассказе Философов. - Цветет подлость без оттенка благородства. Это трио - Горький, Шаляпин и Шура, великолепно. Они мечтают об устройстве каких-то празднеств, об охране "памятников", а в этом время Совет рабочих депутатов увеличивает анархию, и Горький ее поддерживает»2. Продолжая работать над рецензией, профессор М.М. Богословский записывает 7 марта в дневник: «Выбивают из научной колеи газеты, хамски топчущие в грязь то, перед чем вчера пресмыкались. В самых оскорбительных выражениях статьи об отрекшемся императоре и членах императорского дома». Вечером у него были Егоровы и Готье. Толки о событиях. Единодушное осуждение крайностей левых»3. 7 марта в Москве находился министр юстиции А.Ф. Керенский. Он побывал в суде, в совете присяжных поверенных, на собрании солдатских и офицерских депутатов, а также в Комитете общественных организаций4. Д.Н. Жбанков, представлявший в нем Общество врачей имени Пирогова, выступил с предложением об отмене смертной казни. Керенский пообещал заняться этим вопросом, и вскоре в периодической печати было опубликовано сообщение об отмене смертной казни5. 8 марта Василий Розанов в газете «Новое время», накануне выходившей под лозунгом «Да здравствует свободная Россия!», помещает статью «Перед положительными задачами истории», в которой констатирует, что самодержавие как больной зуб, который «сам вывалился без помощи щипцов и аптеки»6. Вечером 8 марта продолжились споры между архитекторами по поводу места погребения «жертв революции». Среди последних осо- 1 Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 483. 2 Философов Д.В. Дневник. № 2. С. 199. 3 Богословский М.М. Дневники. 1913-1919. С. 164. 4 См.: Приезд министра юстиции А.Ф. Керенского // Русские ведомости. 8.03.17. № 53. С. 5-6. 5 160 лет со дня рождения Дмитрия Николаевича Жбанкова: Биографический очерк // Демоскоп Weekly. 2-12.09.2013. № 565-566. URL: demoscope.ru/ weekly/2013/0565/nauka02.php 6 Богословский М.М. Дневники. 1913-1919. С. 164. 134
бенно горячился H. Лансере. По телефону Макаров заверил Бенуа, что дело это близко к сердцу принял Керенский: - Он ручается головой, что погребению на Дворцовой площади не бывать!1 8 марта Гиппиус казалось «как будто легче». И с фронта среди прочих были и благоприятные известия. И Ораниенбаумский дворец как будто не горел. И «советские "Известия" не дурного тона». Правда, в типографии «Копейки», где выпускаются эти «Известия», Бонч-Бруевич наставил пулеметов и объявил осадное положение. Захватным правом эсдеки выпустили номер «Сельского вестника» с призывом конфисковывать землю. «И сегодня уже есть серьезные слухи об аграрных беспорядках в Новгородской губернии». Но, самокритично замечает она, «бывают моменты дела. Когда нельзя смотреть только на количество опасностей (и пристально заниматься их обсуждением). А я, на этом берегу, - ни о чем, кроме "опасностей революции", не слышу»2. Мало того, Гиппиус задается вопросом, «верно ли это, что все (здесь) только ими и заняты?». Муж, Дмитрий Мережковский только и говорит, что о Ленине: «именно от Ленина он ждет самого худого». Карташев проклинает социалистов. Д.В. (Философов) озабочен лишь положением на фронте и войной. А она невольно уступает. Говорит о «митинге» и о Тришке-Ленине. «Честное слово, не "с заячьим сердцем и огненным любопытством", как Карташев, следила я за революцией. У меня был тяжелый скепсис (он и теперь со мной, только не хочу я его примата), а карташевское слово "балет" мне было оскорбительно»3. Несомненно, это нежелание «примата скепсиса» сказалось в том радужном настроении, которое пронизывало написанное Зинаидой Гиппиус в этот день, 8 марта, стихотворении «Юный март». Эпиграфом к нему послужила первая строка из «Марсельезы» Руже де Лиля "Allons, enfants de la patrie!" («Вперед, сыны отчизны!»). «Пойдем на весенние улицы, / пойдем в золотую метель. / Там солнце со снегом целуется / и льет огнерадостный хмель. / По ветру, под белыми пчелами, / взлетает пылающий стяг. / Цвети меж домами веселыми, / наш гордый, наш мартовский мак! / Еще не изжито проклятие, / позор небывалой войны. / Дерзайте! Поможет нам снять его / свобода великой страны. / Пойдем в испытания встречные, / 1 Розанов В. Перед положительными задачами истории // Новое время. 8.03.17. 2 Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 484. 3 Там же. С. 484-485. 135
пока не опущен наш меч. / Но свяжемся клятвой навечною / весеннюю волю беречь»1. Весна для символистки Гиппиус была равнозначна нравственному пробуждению, и с этой весенней революцией она связывала надежды на то, что вместе с нею, вместе с переустройством жизни будут устранены препятствия для внутреннего преображения. Мережковские, как и Белый и Брюсов, приветствовали революцию, видя в ней катаклизм, который вызовет к жизни «революционно-разрушительные» и «революционно-созидательные» силы, необходимые для будущей России - нового государства, основанного на свободе, равенстве и братстве. Февральская революция, надеялись эти русские писатели, освободит человеческую личность и создаст «новое религиозное сознание», подавленное до сих пор самодержавием и православной церковью. И эти чувства разделяла чуть ли не вся интеллигенция. Более пессимистично был настроен Ремизов. 8 марта он записывал: «Госуд. Дума была в подчинении царя и бюрократии жульнической, а теперь Госуд. Дума в подчинении СРД и недалеких людей. Тогда было рабство и теперь тоже. Но теперь рабство худшее. <...> Только вера в силу народа русского, давшего Толстого и Достоевского, спасает меня от полного отчаяния. Ничего не могу писать»2. Среда 8 марта. В газете «Утро России» карикатура Д. Моора «Не звонит, не стреляет, не царствует». «В газетах продолжается вакханалия, напоминающая мне сцены из реформации XVI в., когда ломали алтари, бросали мощи, чаши, иконы и топтали ногами все те святыни, которым вчера поклонялись, - записывал в этот день М.М. Богословский. - Прочтешь газету, - и равновесие духа нарушается. Мысль идет к текущим, или вернее, к мчащимся событиям, и бурно мчащимся. Переворот наш - не политический только, не революция июльская или февральская. Он захватит и потрясет все области жизни и социальный строй, и экономику, и науку, и искусство, и я предвижу даже религиозную реформацию»3. Комментируя телеграмму от военного министра Гучкова о перемене формы официальных обращений офицерства к солдатам и солдат к офицерству, главный врач 7-го Сибирского корпуса В.В. Кравков записывал 8 марта, что для него лично переход к отношениям ему подчиненных лиц на основании «прав человека и граж- 1 Гиппиус 3. Юный март // Ее же. Опыт свободы / подготовка текста, составление, предисловие и примечания Н.В. Королевой. М.: Панорама, 1996. С. 81. 2 Ремизов А.М. Взвихренная Русь: мой дневник 1917 г. С. 430-431. 3 Богословский М.М. Дневники. 1913-1919. С. 164. 136
данина» совершается не только безболезненно, но даже и незаметно. «Не та реакция к этим новшествам - преимущественно к обязанности "выкаться", а не "тыкаться" с солдатом - у гг. офицеров кадрового состава, чувствующих себя в самом затруднительном положении перед вопросом, как это они теперь не только не могут позволить себе какого-либо Фильку обложить по матушке, но даже и назвать его на "ты". По моему убеждению, с распоряжением (да еще телеграммой!) о "выканье" с солдатами слишком поспешили; уж не настолько этот вопрос существенный и первоочередный; но видно здесь давление оттуда, из Питера, со стороны сознательных партий рабочих. Я советовал офицерам, не могущим солдату говорить "ты", самое лучшее - выпить с ним на брудершафт!! Мои генералы Степанов и Ивашинцев (начальник штаба и инспектор артиллерии 7-го. - Авт.) уж очень недовольны переменой режима; не думаю, ч[то]б[ы] таким же оказался и "комкор"», к[ото]рый должен скоро прибыть из Киева. Незаметно, ч[то]б[ы] солдатики тосковали по отсутствию царя; видно, «совсем наоборот». Никак не ожидал я, ч[то]б[ы] идея царизма так слабо держалась в народе. Несомненное здесь влияние 1905 г., особенно же - распутинской эпопеи и прочих императорских непотребств. История скажет больше спасибо "Григорию Ефимовичу", что он так ускорил падение ненавистного России режима! Нет теперь проклятого «припадания к стопам» и "повержения к стопам"!» Считает он и очень хорошим, что Учредительное собрание отложено до окончания войны, когда можно будет установить новый плебисцит. «К окончанию войны, мне думается, что народная мысль достаточно будет подготовлена и к вотированию республиканского режима. Сразу-то он и мне показался страшным! Солдатики говорят, что-де теперь, если мы и вперед не пойдем на германцев, то, во всяком случае, удержимся в своих позициях. Пошли, Господи!»1 9 марта в