Н.Г.ФРАДКИН

Н. Г ФРАДКИН
НЕОБЫКНОВЕННЫЕ
ПУТЕШЕСТВИЯ
ИЗДАТЕЛЬСТВО «МЫСЛЬ»
МОСКВА 1978

РЕДАКЦИИ
ГЕОГРАФИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Оформление художника
В. В. СУРИКОВА
Фрадкин Н. Г.
Необыкновенные путешествия. М., «Мысль», 1978.
144 с. с рис.
Тема книги—связь художественной литературы путешествий с географией. Автор
показывает, как отражались географические представления о Земле, о странах и континен-
тах в классических образцах литературы античного мира, в произведениях писателей
средневековья, Нового времени и наших современников. В книге речь идет об «Одиссее-
Гомера, мифе об аргонавтах, о «географических романах» Жюля Верна, записках о
путешествиях И.Гончарова, М.Твена, Л.Стивенсона, Дж. Лондона, К. Чапека и других
выдающихся художников слова; рассказывается о произведениях, посвященных путеше-
ствиям советских писаталей: К.Паустовского, Н.Тихонова, М.Шагинян и др. Особое
место отводится в книге разбору литературного жанра «путешествий».
©
Издательство «Мысль», 1978

Введение
«Мое родство с географией»—так озаглавил вступление к
одной из своих книг К. Г. Паустовский. Он писал, что еще в
детстве мысленно «путешествовал» по географической
карте. «Карты эти оживали в моем воображении, наполня-
лись шумом водопадов, голосами неведомых птиц, гудками
пароходов и звоном маячных колоколов. Все необыкновен-
ное разнообразие земного пейзажа вставало передо мной
как сквозь волшебную дымку... Карты были первыми
моими учителями в географии, в этой удивительной науке
о прекрасной планете, какая дана человеку для жиз-
ни— нашей Земле»1. Географическая карта приобщала
будущего писателя к познанию Земли, а впоследствии сам
он своими произведениями о Кара-Богазе, Колхиде, Меще-
ре, очерками путешествий по Смоленской и Псковской
земле, по зарубежным странам приобщал читателя не
только к литературе, но и к географическому познанию
родной страны, других земель.
«Мое родство с географией»—так могли бы написать
М. М. Пришвин, И. С. Соколов-Микитов, автор «Фрегата
Паллада» И. А. Гончаров и многие другие художники
слова.
Проблеме взаимоотношений науки и искусства посвя-
щено множество специальных исследований. Среди имен
тех, кто писал о связях географии и искусства, выдающиеся
ученые прошлого А.Гумбольдт и П.П.Семенов-Тян-
Шанский и наши современники — советские географы и пи-
сатели.
В особенности прочные и многообразные связи устано-
вились у географии еще в давние времена с художествен-
ной литературой путешествий. У истоков этой литерату-
ры—древняя и вечно юная «Одиссея». Легендарен образ
ее героя, легендарным стал и образ самого ее автора,
великого эллина Гомера. Неизвестно, где он родился: уже
в древности семь городов оспаривали право именоваться
К. Г. Паустовский. Родные просторы. М., 1954.
3

его родиной. Неизвестно, когда он жил: полагают, что
около трех тысячелетий назад. Но зато хорошо известно,
сколь долгой и прекрасной стала жизнь его произведений.
Приключения и странствия Одиссея навсегда остались в
памяти человечества. А историку географии «Одиссея»
помогает ныне воссоздавать представления о Земле, быто-
вавшие тысячелетия назад.
Мир, который подвластен современной литературе
путешествий,— это вся Земля, со всеми ее континентами и
океанами. Велико страноведческое значение литературы
путешествий нашего времени, представленной сотнями
книг, умножающейся с каждым годом, имеющей необозри-
мо широкий круг читателей. Ныне эта литература в
лучших своих образцах приобретает, пожалуй, еще боль-
шую роль, нежели прежде, помогая укреплению дружеских
связей между народами, их совместной борьбе за мир, за
лучшее будущее человечества.
«Необыкновенные путешествия»—так назвал некогда
серию своих «географических романов» Жюль Верн. Не-
обыкновенным путешествиям, созданным художниками
слова в прежние времена и нашими современниками,
посвящается предлагаемая читателю книга. Эти путеше-
ствия могут показаться нередко не похожими одно на
другое не только по содержанию, но и по жанру. Однако
все они так или иначе связаны с географией, с познанием
Земли и все они необыкновенные — пронизанные магиче-
ской силой искусства.

ПУТЕШЕСТВИЕ
Путешествие — название,
применяемое к произведениям,
в которых повествуется о путешествиях
действительных или мнимых.
Популярный жанр путешествий
имеет многовековую историю
Словарь
литературоведческих терминов
... Путешествие — это проникновение
в область значительного и прекрасного
К. Паустовский. Муза дальних
странствий
Жанр литературы путешествий сравнительно мало изучен.
И.А.Гончаров то ли в шутку, то ли всерьез написал
некогда на страницах «Фрегата Паллада»:
«Нет науки о путешествиях: авторитеты, начиная от
Аристотеля до Ломоносова включительно, молчат; путе-
шествия не попали под ферулу риторики, и писатель
свободен пробираться в недра гор или опускаться в
5

глубину океанов с ученой пытливостью, или, пожалуй, на
крыльях вдохновения скользить по ним быстро и ловить
мимоходом, на бумагу, их образы; описывать страны и
народы исторически, статистически или только посмот-
реть, каковы трактиры,— словом, никому не отведено
столько простора и никому от этого так не тесно писать,
как путешественнику».
С той поры, как И.А.Гончаров написал эти строки,
изменилось, конечно, многое. Однако и ныне отсутствуют
сколь-либо подробные исследования, посвященные путе-
шествиям как литературному жанру, или, что, возможно
точнее,— определенному жанровому единству, включа-
ющему целое сочетание жанров (как известно, самый
термин «жанр» применяется в разных значениях; в данном
случае под сочетанием жанров разумеется сочетание таких
видов литературных произведений, как роман, рассказ,
очерк и пр.). Не призвана восполнить этот пробел и
настоящая книга. Задача ее в основном географическая.
Главное внимание в ней будет сосредоточено на страно-
ведческом значении художественных произведений о путе-
шествиях, созданных в историческом прошлом и в наши
дни. Но и для этой цели следует хотя бы в наиболее общих
чертах получить исходные представления о самом жанре
(или жанровом единстве).
Ориентир
п
опытаемся определить границы этого жанра. В самом
деле, ведь путешественниками были и благородный идальго
Дон-Кихот Ламанчский, и неустрашимый Тартарен из Тараскона,
и капитан Немо, и знаменитый географ Жак Паганель. Совершали
трудные и удивительные пути герои произведений Луиса Стивен-
сона, Фенимора Купера, Джека Лондона и других известных
писателей XIX — начала XX века. Наконец, путешествовали и
сами писатели. Многим путевым очеркам их суждена столь же
долгая жизнь в литературе, как и талантливым повестям и
романам. В наши дни в советской художественной литературе
заняли видное место, например, «Ледовая книга» Юхана Смуула,
путевые очерки Н. Тихонова, К. Паустовского. Получили широкое
6

читательское признание «Зарубежные дневники» Мариэтты Шаги-
нян, очерки о путешествиях писателя-географа Н. Н. Михайлова и
многие-многие другие.
Как видно из этого перечня, одного слова «путешествия» для
характеристики литературного жанра недостаточно. Слишком
искусственно, неправомерно было бы, например, объединение в
рамках одного жанра путешествий Дон-Кихота и очерков о путеше-
ствии И.А.Гончарова на фрегате «Паллада».
На первый взгляд наиболее важным может показаться различие
между произведениями о странствиях героев вымышленных и
описаниями, в которых действует подлинный, а не придуманный
путешественник—сам автор очерков. Однако и этот критерий
нередко оказывается недостаточным. Известны, например, худо-
жественные произведения о путешествиях, в которых повествует-
ся о маршрутах самого писателя, но рассказ ведется не от его
имени, а от лица литературного героя. Классический образец
подобных произведений — «Записки туриста» Стендаля. В них
путевые впечатления о поездке по Франции, которую совершил
Стендаль, излагаются от имени некоего торговца железом, разъез-
жающего по своим делам.
Во многих художественных произведениях вымышлены и
путешественник и его маршруты, но сам сюжет органически связан
с отображением увиденного и познанного в пути — географической
канвой путешествия. Таковы, например, «географические романы»
Жюля Верна.
Именно в этом — в отображении географической реальности
маршрутов и состоит, по-видимому, важнейшая отличительная
особенность путешествий как литературного жанра. Иными слова-
ми, это критерий, ориентир, позволяющий различать литературу
путешествий и произведения, в которых тема путешествия вводит-
ся лишь как условный литературный прием.
Однако и с помощью такого, наиболее важного на наш взгляд,
критерия определить принадлежность художественного произве-
дения к жанру путешествий зачастую не просто.
Нарицательным для многих произведений, повествующих об
удивительных странствиях и путевых приключениях, стало назва-
ние бессмертного творения Гомера. Вспомним хотя бы о «Север-
ной Одиссее» Джека Лондона или об «Одиссее капитана Блада»
Р. Сабатини. Эти произведения пронизаны романтикой дальних
дорог. Но относятся ли они в полной мере к путешествиям как
литературному жанру? Односложно—«да» или «нет» — ответить
трудно. Эти «одиссеи» рассказывают о путешествиях и дают
содержательное представление о маршрутах, о посещенных зем-
7

лях, но тема путешествия играет в них по сути подчиненную,
служебную роль, и главное в них — раскрытие характеров самих
действующих лиц, драматические коллизии сюжета. «Северная
Одиссея» и весь цикл «Северных рассказов» Джека Лондона
обладают существенными чертами жанра путешествий, тесно
связаны с ним, близки к нему. И все же принадлежность произведе-
ний подобного рода к этому жанру совсем не бесспорна.
А ведь есть и такие путешествия, об одном из которых
рассказывает Джером К. Джером в своей книге «Трое в одной
лодке (не считая собаки)», или знаменитое путешествие членов
Пиквикского клуба во главе с достопочтенным мистером Пикви-
ком. Впрочем, относительно этих произведений ответ напрашива-
ется сразу: в них жанр путешествий в какой-то мере пародируется,
и они, конечно, находятся за пределами этого жанра.
Несомненно, что систематическое исследование литературного
жанра путешествий, его тщательный научный анализ важны для
литературоведения, уделяющего этому жанру еще мало внимания.
Мы же пока ограничимся тем, что будем различать литературу
путешествий в широком и более узком смысле. К первому из них
можно, по-видимому, отнести все произведения, сюжеты которых
органически связаны с темой путешествия и которые отображают
географическую реальность маршрутов. Таковы, в частности, и
упомянутые выше «одиссеи» Д. Лондона и Р. Сабатини. Ко второму
отнесем произведения, для которых тема путешествия и его
маршрутов, передача путевых впечатлений путешественника со-
ставляют основное содержание. Ядро этих произведений — худо-
жественное отображение увиденного в пути. Очевидно и между
выделенными двумя понятиями имеются определенные переходы.
Речь идет о путешествиях как литературном жанре произведе-
ний художественных. Но с давних пор путешествия самым тесным
образом связаны с трудами исследователей Земли, с путевыми
записками натуралистов, географов, моряков 1. Постоянно иметь в
виду эту связь важно и для общей характеристики жанра, и для
анализа отдельных путевых очерков или «географических рома-
нов», которыми он представлен. Об этой связи наиболее наглядно,
пожалуй, свидетельствуют произведения, которые находятся на
рубеже между научной и художественной литературой,— их все
чаще стали называть научно-художественными. Таковы, например,
известные книги В. К. Арсеньева «По Уссурийскому краю», «Дерсу
Узала», «Сквозь тайгу». Их автор — выдающийся путешественник,
О литературе путешествий исследователей Земли см.: Н.Г.Фрадкин. Образ
Земли. М., 1974.
8

исследователь Приамурья и Приморья, сочетал в себе воедино и
ученого, и писателя — художника слова. Столь полное органичное
сочетание встречается сравнительно редко. Значительно чаще,
однако, бывает так, что ученому свойственно в той или иной мере и
художественное видение мира, и стремление отразить полученные
впечатления в путевых дневниках и записках. В свою очередь и
писателю часто не чужды научные интересы, что также находит
обычно отражение на страницах его путевых очерков и других
произведений о путешествиях.
«Пусть известна горькая правда — путешествие ничто не изме-
нит на географической карте, не укажет новых троп, не откроет
ничего нового в природе,— пусть так; все равно ко всему, что
вокруг, ты будешь стремиться приложить себя без остатка—свой
слух, свое зрение, свой ум, все свои чувства. Быть может,
счастливцу, который пройдет этими же путями много-много лет
спустя, более зоркому и внимательному, чем ты, все-таки пригодят-
ся твои глаза, твой слух, твои мысли, и он откроет то, что не дано
было открыть тебе».
Кому принадлежат эти строки? Их мог написать и путешествен-
ник-ученый, и путешественник-писатель.
Они взяты из первой главы произведения С. Залыгина «Тропы
Алтая» '. Прежде чем стать писателем, Залыгин был мелиоратором,
занимался научными изысканиями. Главные действующие лица в
«Тропах Алтая» — участники исследовательской экспедиции. А в
приведенных строках выразились раздумья автора о познании
мира человеком, к которому относится старинное и всегда молодое
звание «путешественник». И, видимо, это познание неисчер-
паемо. Чем обширнее научная подготовленность писателя-
путешественника, чем зорче его глаз, чем обостреннее, проникно-
веннее может он воспринять прекрасное, тем больше ему суждено
сделать открытий в пути, тем больше и увлекательней сумеет он
рассказать об увиденном и познанном.
А сколько путешественников-натуралистов, больших ученых-
географов писали в своих путевых дневниках и записках не только
о проведенных изысканиях, но и прекрасных картинах природы,
обо всем, что волновало в пути чувство и мысль.
«Картины природы»—так называется одна из классических
книг о путешествии, написанная Александром Гумбольдтом, выда-
ющимся географом и путешественником прошлого века.
Конечно, бесплодно вводить в характеристики художественной
литературы путешествий искусственные жесткие мерки — аналоги
С. Залыгин. Тропы Алтая. Избр. произведения в двух томах, т. 1. М., 1973.
9

прокрустова ложа, полностью отсекающие ее от связанных с ней
произведений и жанров. Но неверным был бы и отказ от
выявления существенных черт этой литературы, от критериев,
помогающих уяснить ее основные особенности. Один из важней-
ших критериев — отображение географической реальности мар-
шрутов— уже выделен выше. Но ведь отображать увиденное тоже
можно по-разному. Недаром еще Гончаров говорил о том, как
много разных возможностей у писателя-путешественника вести
свой дневник и как трудно сделать из них выбор.
Диалог
г
ончаров образно писал о «грозном привидении», кото-
рое возникло перед ним накануне дальнего плавания на фрегате
«Паллада». «Это привидение была мысль: какая обязанность лежит
на грамотном путешественнике перед соотечественниками, перед
обществом, которое следит за плавателями?... Предстоит объехать
весь мир и рассказать об этом так, чтобы слушали рассказ без скуки,
без нетерпения. Но как и что рассказывать и описывать?..»
В самом деле, «кто стал бы подвергаться всем тяготам путеше-
ствия, если бы не мысль о том, как он, вернувшись домой, будет
рассказывать о виденном своим друзьям»,— заметил то ли в шутку,
то ли всерьез еще Луи Паскаль.
Советский писатель Геннадий Фиш, припомнив однажды это
замечание, резонно добавил: «Но рассказ рассказу рознь...», и на
страницах журнала «Вопросы литературы» он поделился своими
соображениями о том, каким должен быть подлинно хороший
рассказ об увиденном. Мысли, высказанные писателем, интересны.
Ведь им созданы книги о поездках по Швеции, Норвегии,
Дании, и ему доводилось, конечно, много думать о все том же
писательском «привидении», о котором так ярко сказал Гончаров.
Выделим прежде всего исходную мысль Фиша: •
«Книга о путешествии, о другой стране — всегда роман, где два
главных героя: страна и человек, который, постигая ее, ведет
повествование. Это всегда—внутренний диалог».
Мысль очень важная, ее, как увидим далее, найдем в разной
форме и у других авторов путевых очерков и записок.
Попытаемся представить конкретнее, какие раздумья вызывает
10

у писателя-путешественника в наше время этот внутренний его
диалог со страной.
Начнем с самого элементарного—«с клюквы». Это стелющееся
растение болот, с его кислыми, но приятными на вкус ягодами,
стало символом серьезной опасности, о которой приходится
помнить писателю и в пути, и в особенности за письменным столом.
О «развесистой клюкве» написал некогда в своих путевых записках
автор «Трех мушкетеров» Александр Дюма. В описании поездки в
Россию он сообщил в числе прочего о том, как его принимал
губернатор Тамбовской губернии, угощавший почетного гостя
чаем в саду под «развесистым клюквенным деревом». С той поры
образ этого «дерева», непринужденно введенный в литературу
путешествий знаменитым романистом, уже более столетия напоми-
нает о том, что любой, даже всемирно известный писатель не
гарантирован в путешествии от забавных ошибок. Сам не ве-
дая того, Дюма оказал большую услугу многим писателям-
путешественникам. Вспоминая о «развесистой клюкве», они стре-
мятся ее избежать. Не так давно хорошо написал об «опасности
клюквы» Д. Гранин, путевые очерки которого получили широкое
читательское признание. Писатель высказал мысль о том, что такая
опасность подстерегает путешественника по незнакомой стране
не только при описании фактов: «клюквой» могут оказаться и
обобщения.
Гранин написал также и о не столь явных, но столь же
серьезных опасностях, о которых он размышлял как автор путевых
очерков: о «простом описательстве» и предвзятых суждениях.
«Искус простого описательства. Это был бы легчайший путь.
Попадаешь в незнакомую страну, описываешь все, что показывают,
памятники, улицы, обычаи, все интересно. Сведения, которые
узнаешь,— приятно поделиться ими, и пишешь то, что видишь:
кроме того, можно привлечь историю страны, всякие выписки из
полузабытых книг. Это развлекательно, мило...»
«Вторая опасность и второй возможный соблазн — обобщение
на основе увиденного, услышанного, прочитанного. Мы ведь
всегда носим с собою багаж наших собственных представлений,
предвзятых мнений и наших собственных суждений. Мы жаждем
все оценить, не поразмышлять, а вынести суждение» \
Речь идет, конечно, не о соблазне и опасности обобщений как
таковых, а обобщений поверхностных, скороспелых, предвзятых.
Во многом сходные мысли находим и у других советских
писателей, авторов путевых заметок. О «простом описательстве» в
1 См. «Нева», 1974, № 10.
11

его наиболее неприглядном виде — пересказе услышанного от
гидов, вычитанного из проспектов туристских фирм или из чужих
книг справедливо высказывался и Г. Фиш. Он писал о любителях
«переписывать даты, цифры, факты общеизвестные, вроде того,
что «Гамбург самый большой порт на севере Европы», или заново
открывать уже более ста лет известный соотечественникам факт:
«в Лувре находится статуя Венеры Милосской...»
«Книга о другой стране...— по его словам,—должна предстать
перед читателем россыпью новых, еще незнакомых ему фактов или
знакомых, но заново осмысленных. Но ведь и факт факту рознь.
Важно и их соотношение, которое даже самым острым глазом
трудно подметить из окна экскурсионного автобуса».
Об опасности предвзятых суждений хорошо в свое время
написал В.Белинский:
«Часто путешественники вредят себе и своим книгам дурною
замашкою видеть в той или другой стране не то, что в ней есть, но
то, что они заранее, еще у себя дома, решились в ней видеть...» '
Отображать увиденное возможно более правильно — это требо-
вание бесспорное и обязательное для литературы путешествий, так
же, впрочем, как и для любой области человеческого познания и
творчества. Уяснить это требование как будто не сложно. Но
совсем не так просто оказывается его выполнять.
Традиционна для путешественника-писателя и такая проблема:
нужно ли и в какой мере рассказывать в путевом описании о
личных эмоциях, постоянно делиться с читателями своими раз-
думьями по поводу увиденного и услышанного. Или, быть может,
следует ограничиться воссозданием примечательных путевых кар-
тин, деталей, контрастов, а самому как бы отходить в сторону, не
навязывая собственные восприятия, настроения, оценки.
Одни писатели стремились осмыслить эту проблему логически,
другие решали ее для себя скорее интуитивно. Но так или иначе
она вновь и вновь возникала перед авторами путевых записок и
дневников. О том, насколько серьезна эта проблема, проникновен-
но рассказал в недавно опубликованном произведении «Черствые
именины» писатель-географ Н.Н.Михайлов, все творчество кото-
рого на протяжении десятилетий нераздельно связано с путеше-
ствиями и страноведением. Это произведение принадлежит мему-
арному жанру. Писатель размышляет о пройденном пути в
литературе, в жизни, о сделанном, о том, что совершено и чего не
довелось совершить.
Первые страноведческие книги Н.Н.Михайлова, с которых
См. «Вопросы литературы», 1966, № 9.
12

началась его широкая литературная известность, были построены
как своеобразные «мысленные» путешествия по стране. В значи-
тельной части автор основывался на увиденном собственными
глазами в маршрутах, пройденных им, частично материалом
служили источники разного рода. Писатель был убежден тогда в
неуместности высказывания личных чувств, личного восприятия в
этих мысленных страноведческих «путешествиях». Он считал
правомерным, чтобы читатель забыл об авторском «я» и воспри-
нял бы лишь образы мест в их географическом своеобразии.
Ныне в раздумьях о жанре, в русле которого развивалось его
литературное творчество, писатель склонен счесть заблуждением
такую позицию. Вот что об этом им сказано, например, в одном из
разделов главы «Продолжение второго путешествия в неоткрытые
горы»: «Когда замыслили проложить путь к пику Хан-Тенгри, меня
томила жажда открытия. Когда по леднику подходили к озеру,
возбуждала близость удачи. Замерли перед озером — мучило разо-
чарование. Попали в плен к басмачам — терзал страх. Но писал ли
я о каких-нибудь подобных чувствах в книге о стране? Нет, не
писал.
Почему же, рассказывая о стране, забывал я о личном воспри-
ятии? Почему не затрагивал духовное? Почему не высказывал
самостоятельных суждений? Почему не писал, как сказали бы
теперь, «через себя»?» *
Очень искренне, вдумчиво, основываясь на всем своем много-
летнем писательском опыте, анализирует автор приведенных
строк то, что ему представляется ныне недостатком, изъяном ряда
его книг. «Критики не указали на этот недостаток ни разу. Лишь
не так давно в статье профессор Эдуард Макарович Мурзаев
пожалел, что я «много дум оставлял за бортом своего писательского
корабля». Справедливо».
Самый раздел главы, из которого взяты приведенные строки,
носит название «Заблуждение». А в другом разделе—«Через
себя»—автор, вспоминая о том, как была написана им книга
путевых очерков «Иду по меридиану», с удовлетворением отмеча-
ет: «Получилась книга с летчиками, полярниками, моряками и с
«я». Рассказа о людях было все же меньше, чем нужно, но «я»
непрерывно что-то чувствовало и о чем-то думало».
Книга «Иду по меридиану», повествующая о путешествии «от
полюса к полюсу», заняла видное место в литературе путевых
очерков. Хорошо написал о ней С.Я.Маршак: «В книге о таком
необычном путешествии легко было бы ограничиться калейдоско-
Н. Н. Михайлов. Черствые именины. М., 1974.
13

пом внешних впечатлений. Но за каждым из этих впечатлений мы
чувствуем биение серьезной и напряженной мысли, глубокого и
простого чувства» 1.
Многие писатели размышляли о том, как надлежит автору
путевых очерков пропускать виденное «через себя».
«... Решил писать не о странах и местностях, а о себе самом в
этих странах. Поначалу я осуществлял это на Алтае. Я говорил о
людях, событиях, вещах из своих впечатлений, как я их восприни-
мал и видел, это значит, я говорил о себе самом, с моей
колокольни — что я там пережил, о чем при этом думал и как на все
глядел сквозь себя самого» — это слова писателя Даниила Гранина.
«Через себя». Казалось бы, чем не универсальный, единственно
верный рецепт — эта истина, к постижению которой приходят
писатели-путешественники в результате творческих поисков и
раздумий. Все же и это не рецепт, а скорее ориентир. Конечно,
художник, отражая воспринятое и познанное в художественных
образах, как бы пропускает окружающий мир сквозь себя. Но
насколько по-разному происходит все это у разных художников.
Писатель С.Залыгин вспоминает, например, любопытную
мысль, высказанную большим американским художником и писате-
лем-путешественником Рокуэллом Кентом: «Художники делятся
на две части: на тех, кто пропускает мир через себя и затем дает его
изображение, подчиненное своему внутреннему «я», и на тех, кто
как бы стремится раствориться в этом мире, забыв даже о своем
существовании, подать голос «оттуда», из самой природы»2.
Такое разграничение, конечно, носит относительный, а не
абсолютный характер. Любой настоящий художник творчески
отражает в образах искусства окружающий мир. Но смысл разгра-
ничения наглядно поясняется, например, различиями образного
изображения природы в произведениях Шишкина и Ван-Гога.
Такие различия свойственны, очевидно, не только живописцам, но
и писателям, особенно в жанре путевых записок. Поиски универ-
сальных рецептов, снимающих эти различия, вряд ли могут
увенчаться успехом.
«Путешествует ли со мной и читатель?» — размышляет
Н. Н. Михайлов. В лаконичной, афористической форме эти слова
выражают, пожалуй, самое трудное в «сверхзадаче» автора дорож-
ных записок, человека, который стремится правдиво и содержа-
тельно рассказать своему незнакомому другу-читателю об увиден-
ном в далеком пути. Впрочем-, обязательно ли в далеком?
С. Маршак. Еще о поэзии познавательной книги. Собр. соч., т. 7. М., 1971.
С. Залыгин. Интервью у самого себя. Избр. произведения, т. 1. М., 1973.
14

Масштабы
пути
п
ришвин, творчество которого нераздельно связано с
темой странствий, путешествовал и в «краю непуганых птиц», и в
окрестных лесах Подмосковья. «Книги Пришвина, говоря его же
словами,— это «бесконечная радость постоянных открытий»»,—
написал Паустовский, научившийся, как и Пришвин, открывать
неизведанное и прекрасное на окрестных, давно уже исхоженных
тропах. Он рассказывал о своих путешествиях по Мещере и о том,
как была создана книга «Мещерская сторона»:
«Вы думаете, тот же Мещерский край такой уж неизвестный и
глухой — нет, это край изведанный, в нем были и исследователи. О
нем существует литература и научная и художественная, но я
старался войти в этот край как в совершенно новый, как будто я
отправляюсь в экспедицию в совершенно неизвестные места. И в
этом случае вы всегда увидите много того, что при других случаях
пройдет мимо вашего взгляда» 1.
Иногда музу, олицетворяющую поэзию путешествия, именуют
музой дальних странствий. Она названа так и в одном из очерков
Паустовского, посвященном размышлению о воздействии путеше-
ствия на мысль и чувство людей. Видимо, определение «дальних»
дая музы странствий излишне. Ей подвластны дороги, протянув-
шиеся на сотни и тысячи километров, но ее очарованием овеяны и
недалекие туристские плавания на байдарках, и пути в окрестных
лесах. Можно встретить даже суждения о том, что в ее веде-
нии бывают подчас и пути совсем близкие, проходя по кото-
рым путешественник не выходит за пределы своего родного го-
рода.
«Эдинбургские картинки» —так называется одна из книг Робер-
та Стивенсона. Вот что писал о ее жанре английский писатель XX
века Р. Олдингтон, причисливший эту книгу к литературе путеше-
ствий, к путевым заметкам:
«Можно ли говорить о «путевых заметках», когда речь идет о
родном городе писателя, даже если это столица. В строгом смысле
слова—нет, такое название, пожалуй, будет неточным. Однако
если подумать, сколько людей живут всю жизнь в своем городе, не
1 К. Паустовский. О новелле.— В кн.: «Рассказы». Очерки и публицистика. М., 1972.
15

имея о нем представления, воспринимая окружающее их как нечто
незыблемое и слишком привычное, чтобы возбуждать любопыт-
ство, и если учесть, как много времени Стивенсон потратил
специально, чтобы получше узнать Эдинбург, какие усилия прило-
жил, чтобы найти некоторые места, где происходили исторические
события, а иногда и просто для того, чтобы посмотреть какие-
нибудь малознакомые уголки, книгу можно с полным правом
отнести к этому жанру» '.
Столь широкое понимание жанра путевых заметок, пожалуй,
чрезмерно. Однако вряд ли основательным было бы и полное
отрицание принадлежности к этому жанру любых описаний
«микропутешествия» по городу, в котором обитает писатель.
Особенно, если этот город по размерам очень велик. Ведь
крупнейшие города мира значительны и по площади, а по
количеству населения соперничают со многими государствами.
Видимо, можно установить в принципе для самого понятия
«путешествие» какой-то нижний предел по масштабу, наименьшую
протяженность, ниже которой «экскурсия» или «прогулка» еще не
становятся путешествиями. Пока этот предел определяется скорее
интуитивно.
Ограничимся такими примерными, приблизительными крите-
риями и для определения путешествий, небольших по маршруту,
типа многих пришвинских путешествий. А в числе их тоже было и
городское: «Начинаю путешествовать по Москве с целью изуче-
ния большого города...» — записал в 1950 г. писатель в своем днев-
нике. Пришвину исполнилось тогда 77 лет. Он продолжал путь
вдумчивых наблюдений и творчества. Его занимала и в городе
особенно близкая ему тема: природа и человек. «Верно ли, что
древняя девственная природа, попадая под власть человека,
непременно попадает в руки злой силы. Творчество мира продол-
жается и в наших парках, в культуре городских растений,
сказывается переменой характера борьбы за существование, борь-
бой за лицо... С этими мыслями я начинаю свое московское
путешествие» 2.
Книга о путешествии может повествовать и об очень далеком и
о близком не только в пространстве, но и во времени. Многие
характерные черты этой книги обусловлены местом, которое
принадлежит ей в системе пространственно-временных коорди-
нат. Достаточно определить это место — например XVIII век,
кругосветное плавание,— и еще до того, как книга прочитана, мы
Р. Олдиигтон. Стивенсон (портрет бунтаря). М., 1973.
См. М. Пришвин. Сказка о правде. М., 1973.
16

уже получаем какое-то предварительное представление о ней, о
ее стиле и содержании. В немалой мере это связано с тем, что у
путешественников разных эпох различно восприятие земного
пространства. В самом деле, насколько иными представляются
дальние пути странствий нашему современнику, человеку второй
половины XX столетия, по сравнению с тем, как они представля-
лись некогда людям античного мира или средневековья или даже
людям, жившим всего каких-нибудь полтора-два столетия назад.
Это связано с изменениями общих географических представле-
ний о мире, о континентах и островах, морях и океанах, о народах,
населяющих нашу планету. Восприятие земного пространства
меняется и с транспортным освоением Земли, с развитием новых
видов сообщения, с новыми скоростями, о которых не мыслила
прежде человеческая фантазия даже в сказках.
В беспредельности, за горизонтом, некогда скрывались нехоже-
ные земные пути, на которых таилось негаданное. С двумя
темами — преодолением опасностей и познанием неведомого — из-
давна была связана романтика дальних дорог.
Литература путешествий рассказами о приключениях и опасно-
стях, испытанных ее героями, о виденных ими чудесах завоевала
любовь читателей древности и средневековья, эпохи Возрожде-
ния, XVII и XVIII веков. Но мир, в котором даль за горизонтом
была грозной и таинственной, стал еще со времен великих
географических открытий постепенно уходить в прошлое. И занял,
наконец, место в сферах истории и сказки.
В середине прошлого века И.А.Гончаров выразительно пере-
дал свое восприятие нового ощущения «дали», возникающего
перед отправлением в путь. Первые страницы «Фрегата «Палла-
да»»> повествуют о предстоящей дороге. Перед писателем откроется
уже не земля старинных времен, где «все было загадочно и
фантастически прекрасно в волшебной дали». Он заранее знает,
когда и куда прибудет корабль, и какие гостиницы в Бразилии, и на
чем ездят в Австралии, и что сможет увидать путешественник на
Сандвичевых островах.
«Пройдет еще немного времени, и не станет ни одного чуда, ни
одной тайны, ни одной опасности, никакого неудобства... Части
света быстро сближаются между собою: из Европы в Америку—ру-
кой подать; поговаривают, что будут ездить туда в сорок восемь
часов — пуф, шутка, конечно, несовременный пуф, намекающий на
будущие гигантские успехи мореплавания».
Вот какими словами заканчивает это рассуждение писатель:
«Скорей же, скорей в путь! Поэзия дальних странствий исчезает не
по дням, а по часам. Мы, может быть, последние путешественники,
17

в смысле аргонавтов: на нас еще, по возвращении, взглянут с
участием и завистью».
Гончаров писал эти строки в то время, когда не были еще
стерты обширные «белые пятна» с географической карты Земли.
Пржевальский, Нансен, Миклухо-Маклай не совершили еще своих
выдающихся путешествий. Где-то в дебрях внутренней Африки
открывал неизведанное Ливингстон. Ни один человек не высажи-
вался на берегах Антарктиды. Может быть, тогда было рано
сетовать, что поэзия дальних странствий уже исчезает. Но не
следует ли счесть размышления Гончарова сбывающимся предви-
дением для нашего времени, второй половины XX века? Ведь
ныне даже сверхдальние трансконтинентальные перелеты пасса-
жирские лайнеры, реактивные самолеты совершают в считанные
часы.
Уже нет больших «белых пятен» на карте. А для нашего
современника в жилище его открываются взору на телевизионном
экране и тропические дебри Амазонки, и ледяные берега Антар-
ктиды, и несчетное множество самых разных местностей, путей,
городов. Не исчезла ли, не стала ли прошлым «поэзия дальних
странствий»? Или, может быть, она превратилась в своеобразный
реликт и последним ее убежищем становятся плот Кон-Тики,
одиночные плавания на утлых суденышках в океанском просторе и
другие редкостные экспедиции, как бы моделирующие для их
участников великие трудности путешествий прежних эпох. Или
поэзия дальних странствий ушла в новые сферы: в космос, в
глубину океана?
Многие современные произведения о путешествиях, пронизан-
ные свежестью художественного восприятия увиденного, самим
фактом своего существования убедительно отвечают на этот
вопрос. Нет, не исчезла поэзия дальних и ближних путей,
экспедиций, туристских маршрутов. В лучших произведениях
художественной литературы XX века отчетливо выявляется поэти-
ческий характер современного ощущения «дали». А путешествия
по окрестным местам оказываются зачастую не менее увлекатель-
ными, нежели далекие странствия. Прекрасным примером и
образцом могут служить путевые очерки писателя, о котором уже
говорилось выше,— М.М.Пришвина. Максим Горький писал, что
воспринимает эти очерки «как замечательное гармоническое
сочетание поэзии и знания, возможное только для человека,
который любит знать и в любви своей ненасытен» 1.
Письмо М. Горького в «Литературную газету» о М. Пришвине.— См. М. М. Приш-
вин. Собр. соч., т. 4. М., 1957.
18

Вот что писал о соотношении фантазии, поэтического воспри-
ятия и реального знания у современного путешественника Кон-
стантин Паустовский:
«Это непременное качество всех путешествий — обогащать
человека огромностью и разнообразием знаний — есть свойство,
присущее счастью.
Счастье дается только знающим. Чем больше знает человек, тем
резче и тем сильнее он видит поэзию земли там, где ее никогда не
найдет человек, обладающий скудным знанием.
Знание органически связано с человеческим воображением.
Этот на первый взгляд парадоксальный закон можно выразить так:
сила воображения увеличивается по мере роста познаний» .
Впервые
в
наши дни, точно так же, как в давние времена, чита-
тель, раскрывая книгу о путешествии, вправе ждать от нее, что
она расскажет о чем-то впервые. Ожидания не всегда сбываются.
Очень многое определяется, видимо, тем, смог ли автор путевых
очерков сам по-новому, впервые увидеть посещенные земли и
страны, стал ли ему в этом подспорьем заранее накопленный запас
знаний о них. Или получилось иначе: представления, полученные
из книг, кинофильмов, из справочников разного рода, оказались
слишком обременительными для него, притупили свежее вос-
приятие. И писателю показались привычными, давно знакомыми и
сами дороги, и города, и достопримечательности, многократно
описанные до него. Он не сумел по-новому увидеть их своеобра-
зия.
Этого умения, а быть может, не только умения—таланта
не заменят ни эрудиция, ни риторика. Для писателя-путеше-
ственника, как и для любого художника, это умение драго-
ценно. Недаром, например, Г. М. Козинцев —выдающийся дея-
тель киноискусства, предлагал своим ученикам такое задание:
«... взять любой уголок города и попробовать увидеть его как в
первый раз, увидеть, выявить «характерное».
В путешествии это, казалось бы, не приходится пробовать. Ведь
любой уголок впервые посещенного города возникает перед
приезжим доподлинно в первый раз. Но все же и в незнакомых
К. Паустовский. Муза дальних странствий. Собр. соч., т. 8. М., 1970.
19

местах не всегда удается увидеть обостренно, по-настоящему
заново, неповторимое их своеобразие и выявить в них «характер-
ное». Зато, если путешественник увидел все это и смог передать
свои впечатления в путевом дневнике, он надолго становится для
читателя интересным собеседником, более того, спутником в
путешествии, в которое читатель мысленно отправляется вместе с
ним.
Некогда полюбившаяся людям книга о странствиях была
овеяна очарованием неведомого: неизвестных земель и незнаемых
стран. Ныне все земли и страны заняли свое место на карте, в
учебниках, справочниках, энциклопедиях. Все же и в наши дни эта
книга приносит читателю и волшебный «эффект присутствия», и
ощущение открытия нового.
Всякий раз заново открывается нам среднерусская природа в
рассказах и очерках Пришвина, на картинах Левитана, в поэтиче-
ских строках Есенина. Подлинное произведение искусства откры-
вает по-новому красоту природы, грани ее многоцветного мира,
помогает глубоко ощутить чудесную неповторимость явлений
природы и единство в ее многообразии.
Так открывает для нас Гималаи Н. К. Рерих, так открыл для нас
Север Рокуэлл Кент — замечательный путешественник, худож-
ник, писатель. Не столь часто встречалось в истории искусства
такое счастливое органичное сочетание художника кисти и слова.
На картинах, в рисунках, в книгах художника «Гренландский
дневник», «В диком краю» и других возникает мир его образов,
природа полярных земель. С. Залыгин выразил свое впечатление
от этих дневников и картин в кратких словах: «Как никто, и в
живописи и в книгах, передал природу Севера Рокуэл Кент».
Художественная литература путешествий по-прежнему олицет-
воряет поэзию познания Земли, помогает увидеть воочию множе-
ство красочных путевых картин, пристально разглядеть их сквозь
«магический кристалл» искусства. Она помогает познавать жизнь
людей разных стран, их вчерашний и сегодняшний день и тем
самым воспринимать не только земное пространство в многообра-
зии его, но и земное время — эпоху.
«... В путешествии (особенно для нас, людей нового на земле
общества) очень важно правильно и выпукло (стереоскопически)
чувствовать время»,— читаем в путевых очерках М.Шагинян1.
Речь идет о понимании общественного развития, о времени
социальном, культурном. Любопытно, что для лучшего ощущения
настоящего времени — второй половины XX века писательница
М. Шагинян. Зарубежные письма. Собр. соч., т. 5. М., 1973.
20

взяла с собой в поездку по Франции «Записки туриста» Стендаля.
«Казалось бы, нелепо видеть пособие для современной поездки в
книге, написанной около ста тридцати лет назад. Но сам Стендаль
сделал еще более «нелепую» вещь: для своей собственной поездки
он взял себе гидом книгу, написанную две тысячи лет назад, когда
Франция была еще только Галлией. Эта книга— «Записки (верней,
комментарии, если переводить дословно) Юлия Цезаря к Галль-
ской войне»»
И конечно, все это совсем не нелепо. Стендаль помог современ-
ному писателю-путешественнику познавать прошлое Франции в
связи с настоящим. Точно так же читателю, нашему современнику,
помогают узнавать народы и страны и ровесники его — книги о
путешествиях в наши дни, и старинные путешествия, которые
стали классическими. Познакомимся ближе хотя бы с немногими из
произведений о путешествиях, созданных писателями разных
стран и эпох. И задумаемся над тем, что же дали читателю эти
произведения впервые, что дают они ему в наши дни.

ЭОС
Встала из мрака младая
с перстами пурпурными Эос
Гомер. Одиссея
Каждый, кто прочел «Одиссею», не забудет многократно
повторенную в ней строку, звучание и смысл которой
прекрасно переданы в русском переводе В.А.Жуковским:
«Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос».
Утренняя заря — Эос или Аврора вновь и вновь подни-
мается из мрака ночи, освещая путь мореходам. А паруса
корабля наполняют ветры — Борей, Зефир, Эвр и Нот.
Миф гласит, что это ее сыновья.
Утреннюю зарю человеческой культуры олицетворяют
для нас античная мифология и произведения Гомера.
Координаты пространства и времени, сам обитаемый
мир, безусловно воспринимались героями этих произведе-
ний иначе, нежели современным читателем «Одиссеи».
Пути странствий гомеровского героя казались древнему
греку несказанно обширными — недаром столь длитель-
22

ным было его путешествие. Артур Кларк—современный
физик, фантаст и популяризатор науки с основанием
замечает, что ныне особенно сильно меняется восприятие
масштабов этих путей. «Над теми морями, по которым
Одиссей странствовал добрый десяток лет, «Комета»,
летающая на авиалинии Бейрут-Рим, проносится за какой-
нибудь час, а искусственные спутники Земли преодолевают
расстояние между Троей и Итакой меньше, чем за мину-
ту» 1.
Но искусство издревле обладает силами художественно-
го воздействия. При чтении «Одиссеи» мы принимаем в
своем воображении реальность и сказочность ее мира,
безмерную дальность и трудности странствий ее героя.
Морские пути этих странствий вновь возникают такими же
неизведанными и опасными, какими они представлялись
человеку эпохи Гомера. «Магический кристалл» античного
искусства с тысячелетиями не потускнел. Заглянем с его
помощью в давно исчезнувший мир.
Между Сциллой
и Харибдой
о
диссей, царь острова Итаки, возвращается из-под Трои
домой после окончания Троянской войны. Целых десять лет
длилась эта война и столько же времени занял обратный путь
Одиссея. В двадцати четырех песнях поэмы Гомера, созданной в
первой трети первого тысячелетия до н.э., повествуется об этом
пути и о драматических событиях, случившихся после возвраще-
ния героя на остров Итаку.
Одиссей хитроумен, отважен, жесток. Это он, как гласит
троянская мифология, придумал способ тайно проникнуть в Трою,
чтобы открыть ее ворота. Это он, как обстоятельно рассказано в
«Одиссее», вернувшись домой, перебил всех женихов, домогав-
шихся руки его верной жены Пенелопы. Обессмертили Одиссея
странствия. Сколько страшных опасностей и приключений он
испытал! На пути встречали его и одноглазый циклоп Полифем,
собиравшийся его съесть, и Сирены с их смертоносными чарами, и
Блуждающие скалы, и зловещие утесы Сциллы и Харибды.
1 Артур Кларк. Черты будущего.— «Наука и жизнь», 1965, № 7.
23

Вот как описывала Одиссею эти утесы и предостерегала его о
грозящих опасностях благосклонная к герою Цирцея — волшебни-
ца, царица острова Эй. Приведем выразительные фрагменты из
описания, наглядно свидетельствующие, насколько неслыханными
были эти опасности.
После гы две повстречаешь скалы: до широкого неба
Острой вершиной восходит одна; облака окружают
Темносгущенные ту высоту, никогда не редея.
Там никогда не бывает ни летом, ни осенью светел
Воздух; туда не взойдет и оттоль не сойдет ни единый
Смертный, хотя б с двадцатью был руками и двадцать
Ног бы имел,— столь ужасно, как будто обтесанный, гладок
Камень скалы; и на самой ее середине пещера,
Темным жерлом обращенная к мраку Эреба на запад;
Мимо ее ты пройдешь с кораблем, Одиссей многославный;
Даже и сильный стрелок не достигнет направленной с моря
Быстролетящей стрелой до входа высокой пещеры;
Страшная Скилла живет искони там...
В рассказе Цирцеи далее детально описано это ужасное
шестиголовое чудовище Сцилла (Скилла) с ее шестью зубастыми
пастями, которыми «разом она по шести человек с корабля
похищает». А невдалеке от скалы, где обитает это чудовище,
находится другая скала — жилище еще более ужасной Харибды.
К Скиллиной ближе держася скале, проведи без оглядки
Мимо корабль быстроходный; отраднее шесть потерять вам
Спутников, нежели вдруг и корабль потопить и погибнуть
Всем...
На вопрос Одиссея, можно ли силой отбиться от чудовища
Сциллы, волшебница ответствует укоризненно:
О, необузданный, снова о подвигах бранных замыслил;
Снова о бое мечтаешь; ты рад и с богами сразиться.
Знай же: не смертное зло, а бессмертное Скилла. Свирепа,
Дико-сильна, ненасытна, сражение с ней невозможно
Мужество здесь не поможет; одно здесь спасение — бегство.
Но о том, чтобы сразиться с Харибдой, Одиссей и не помышлял.
Ведь это чудовище будоражит море, три раза в день поглощая и
три раза в день извергая морскую воду. Если корабли приблизятся
к грозной Харибде, то не избавит мореходов от гибели сам морской
бог Посейдон.
Эпизоды плавания Одиссея памятны многим поколениям,
многократно изображались они живописцами. На одном из рисун-
Гомер. Одиссея. Перевод В. А. Жуковского. М., 1959.
24

ков, украшающих древнюю вазу, можно увидеть воочию, как
плывет корабль Одиссея мимо острова Сирен.
Сирены чарующим пением завлекают моряков на свой остров,
усеянный костями растерзанных ими людей. «О, плыви к нам,
великий Одиссей»,— сладостно поют сирены. Но мореплаватель
предупрежден о коварстве их Цирцеей. Волшебница научила
Одиссея залепить уши спутникам его воском, чтобы они не услы-
шали сладкого пенья.
... Но ежели сам роковой пожелаешь услышать
Голос, вели, чтоб тебя по рукам и ногам привязали
К мачте твоей корабельной крепчайшей веревкой; тогда ты
Можешь свой слух без вреда удовольствовать гибельным
пением.
Если ж просить ты начнешь иль приказывать станешь,
чтоб сняли
Узы твои, то двойными тебя пусть немедленно свяжут.
Древний художник, украсивший вазу, изобразил на рисунке и
сирен, и спутников Одиссея, которые налегают на весла, и самого
героя, выполнившего все, что ему предписала Цирцея. Крепко
привязанный к мачте, он слушает пение сирен.
Где же странствовал герой поэмы Гомера? В мире сказки, в
котором возможны любые чудеса и для путешественника открыты
любые пути? В самом деле, ведь Одиссей не только плавал в
далеком море и повидал многие острова, но и посетил подземное
царство Аида. В этом царстве обитали души умерших, и Одиссей
беседовал с ними. Путешественника направила туда волшебница
Кирка. Она объявила ему, что он должен вопросить о своей
дальнейшей судьбе тень фиванского прорицателя Тиресия. Она же
научила Одиссея, как достигнуть входа в подземный мир. Путь
пролегал на далекий север к краю земли. Одиссей так вспоминает
об этом пути:
Были весь день паруса путеводным дыханием полны.
Солнце тем временем село, и все потемнели дороги.
Скоро пришли мы к глубокотекущим водам Океана;
Там киммериян печальная область, покрытая вечно
Влажным туманом и мглой облаков; никогда не являет
Оку людей там лица лучезарного Гелиос, землю ль
Он покидает, всходя на звездами обильное небо,
С неба ль, звездами обильного, сходит, к земле обращаясь;
Ночь безотрадная там искони окружает живущих.
Путешествие на край земли, нисхождение в подземное царство
Аида—все это, конечно, область сказочного, фантастического. И
столь же фантастичны волшебницы, нимфы, сирены, шестиглавое
чудовище Сцилла, одноглазый великан Полифем. Надо ли сомне-
25

ваться в том, что вся поэма Гомера о странствиях Одиссея и
возвращении его на Итаку—не что иное, как вдохновенная сказка,
прекрасный вымысел, плод фантазии Гомера, восхищающий нас, так
же как некогда восхищались им люди античного мира?
Впрочем, в древние времена многие могли простодушно ве-
рить, что все так в действительности и происходило. Миф
воспринимался как повесть о событиях доподлинных. Но на смену
мифу, легендам, фантастическим представлениям о Земле прихо-
дит наука. Что же остается с развитием ее от наивных сказаний о
баснословных плаваниях, о чудесах далеких земель и морей?
Только ли пленительный вымысел? Или, может быть, песни
Гомера, приносящие и тысячелетия спустя радость познания
прекрасного,— не только памятник древней поэзии, но и географи-
ческого познания Земли?
Оказывается, об этом спорили еще основоположники геогра-
фии, выдающиеся деятели античной науки. Приведем мнения по
этому поводу двух больших ученых. Один из них, Эратосфен (ок.
276—144 гг. до н.э.), составитель карты Земли, первым измерив-
ший длину земной окружности, автор сочинения «География», от
названия которого родилось наименование науки. Это сочинение
не дошло до нашего времени и известно лишь в отрывках по
пересказам и отдельным фрагментам. Другой ученый, весьма
подробно рассуждавший о географическом значении произведе-
ний Гомера,— это Страбон (ок. 63 г. до н.э.— ок. 23 г. н.э.). Он жил
двумя столетиями позднее Эратосфена, основной его труд — капи-
тальная «География в 17 книгах» .
Эратосфен, насколько можно судить по изложению его воззре-
ний Страбоном, указывал,что «цель всякого поэта—доставлять
наслаждения, а не поучать»2. Он считал, что «чудесные рассказы
Гомера были потому приурочены к отдаленным областям, чтобы
удобнее было выдумывать о них небылицы».
«... Эратосфен говорит, что даже местности, упомянутые в
рассказе о странствиях Одиссея, также относятся к числу вымыш-
ленных; мнение же тех, кто утверждает, что они не выдуманы, но
существуют в действительности, по его словам, опровергается са-
мим фактом несогласия между ними самими». Например, остров
Сирен разные толкователи Гомера помещают в разных местах.
Согласно Страбону, Эратосфен «объявляет пустыми болтунами
не только толкователей Гомера, но и самого поэта». Однако, как
полагает Страбон, в своих высказываниях о Гомере Эратосфен не
Об Эратосфене см.: А.Б.Дитмар. Родосская параллель. Жизнь и деятельность
Эратосфена. М., 1965; о Страбоне см.: Ф.Н.Арский. Страбон. М., 1974.
Страбон. География в 17 книгах. М., 1964.
26

вполне последователен, «противоречит себе». Так, в самом начале
своего трактата по географии, указывает Страбон, Эратосфен
«говорит, что с древнейших времен все поэты стремились показать
свое знание географии». И в подтверждение этой мысли приводит
пример Гомера, который «внес в свои поэмы все, что он узнал об
эфиопах и жителях Египта и Ливии...», и т.д.
Ныне нет возможности установить, насколько полно и точно
переданы высказывания Эратосфена Страбоном. Но в отношении
«Одиссеи» главная мысль этих высказываний выражена достаточ-
но четко: места и события дальних странствий героя поэмы — это
плод творческого вымысла, поэтической фантазии Гомера, а
поэтому бесполезно и бессмысленно пытаться отыскивать и самые
пути странствий Одиссея, и отдельные острова, которые он якобы
посетил. С этой мыслью связано так или иначе и более общее
суждение ученого о поэзии, доставляющей лишь наслаждение.
Диаметрально противоположную точку зрения выражает Стра-
бон. Для него Гомер не только, пожалуй даже не столько, поэт,
сколько высший авторитет в области географии. Уже на первых
страницах его труда находим выразительную общую характеристи-
ку Гомера, каким представляется он Страбону:
«... Прежде всего я скажу, что мы и наши предшественники
(один из которых был Гиппарх) были правы, считая Гомера
основоположником науки географии. Ведь Гомер превзошел всех
людей древнего и нового времени не только высоким достоин-
ством своей поэзии, но, как я думаю, и знанием условий обществен-
ной жизни. В силу этого он не только заботился об изображении
событий, но, чтобы узнать как можно больше фактов и рассказать о
них потомкам, стремился познакомить с географией как отдельных
стран, так и всего обитаемого мира, как земли, так и моря. В
противном случае он не мог бы достичь крайних пределов
обитаемого мира, обойдя его целиком в своем описании».
Далее Страбон излагает географические представления Гомера:
«Прежде всего Гомер объявил, что обитаемый мир со всех сторон
омывается Океаном, как оно и есть в действительности. Затем
некоторые страны он назвал по именам,о других же предоставлял
нам делать заключение по некоторым намекам...» и т.д. Каждое
название острова, страны, народа, содержащееся в поэмах Гомера,
исполнено для Страбона глубокого географического смысла. Об-
щий вывод ученого таков: «Итак, Гомер знает и точно описывает
самые отдаленные части обитаемого мира и то, что окружает его;
совершенно так же он знаком и с областями Средиземного моря».
И еще: «... Я думаю, достаточно уже сказано для того, чтобы
показать, что Гомер был первым географом».
27

Естественно, что такое понимание поэм Гомера, как произведе-
ний, построенных на прочной географической основе, приводило
Страбона к полемически заостренной критике взглядов Эратос-
фена, о которых сказано выше. Его возражения изложены, подчас,
весьма темпераментно. Страбон обращается к ученому, жившему
два столетия назад, как к своему собеседнику и оппоненту:
«... Нелепо было бы наделять Гомера всеми знаниями и всеми
искусствами. В этом случае ты, Эратосфен, пожалуй, и прав, но не
прав, когда отнимаешь у Гомера великую ученость и объявляешь
поэзию старушечьими сказками, где позволялось, как ты говоришь,
выдумывать все, что кажется подходящим для цели развлечения...»
Единственная уступка в вопросе о праве поэта на вымысел,
которую согласен сделать Страбон, состоит в том, что поэт может
украсить истину мифами, особенно в целях воспитательных.
«Ведь человек отличается любознательностью, и в этом коре-
нится его любовь к мифическим рассказам»,— рассуждает ученый.
Сама новизна сюжета может возбудить любознательность. «Но
если сюда присоединится элемент диковинного или чудесного, то
тем самым усиливается и удовольствие от рассказов, которое и
является как бы приворотным зельем для обучения».
По мысли Страбона, в этих-то воспитательных целях и вводит
Гомер чудесные мифы в свои поэмы: «Гомер смешивает мифиче-
ский элемент с действительными событиями, придавая своему сти-
лю приятность и красоту. К тому же он имеет одинаковую цель с
историком и с человеком, излагающим факты. Так, например, он
взял эпизод о Троянской войне — исторический факт и украсил его
своими мифами; то же самое он сделал и в рассказе о странствова-
ниях Одиссея. Но нанизывать небылицы на какую-то совершенно
ложную основу—это не гомеровский прием творчества».
Так еще два тысячелетия назад отчетливо обозначились два
крайних, кардинально различных подхода географов к вопросу о
географической канве «Одиссеи». С этими противоположными
подходами связывались и столь же противоположные взгляды на
поэзию. То ли сфера поэзии — чистый вымысел, доставляющий
наслаждение, то ли цели ее сугубо утилитарные, и она преподносит
в занимательной форме поучения и множество всяческих фактов, о
которых полезно знать современникам и потомкам.
Герой гомеровского произведения, пролагая путь корабля к
Итаке, должен был отыскать его между Харибдой и Сциллой.
Позднейшие исследователи поэмы Гомера, пролагая путь к истине,
оказались в положении не менее сложном. Не трудно увидеть в
исторической перспективе наивность приведенных выше общих
суждений об искусстве двух выдающихся географов древности и
28

пояснить, что поэзия — это не вымысел, придуманный для развле-
чения, и не «приворотное зелье», приготовленное для лучшего
обучения наукам. Намного труднее ответить на вопрос, непосред-
ственно относящийся к поэме Гомера: насколько реальна или,
наоборот, фантастична географическая канва этой поэмы.
Во множестве работ о развитии географических представлений
о Земле, о географической науке античного мира рассматриваются
такие вопросы, как «вид Земли по Гомеру» или «древняя геогра-
фия в произведениях Гомера». Однако проблема географической
основы «Одиссеи» трактуется далеко не во всем однозначно.
Можно считать установленным и бесспорным различие в
географических представлениях Гомера о землях сравнительно
близких, более известных древним грекам, и об удаленных от
Эгейского моря, о которых в Греции известно было мало и
представить которые помогла поэту фантазия. Это различие,
рельефно отраженное в произведениях Гомера, так охарактеризо-
вал крупный русский ученый географ Д.Н.Анучин:
«Мир, хорошо знакомый Гомеру, ограничивается только стра-
нами, прилегающими к Эгейскому морю. Все же, что было дальше
от него, было известно только отчасти, а еще дальше, например, в
западной половине Средиземного моря или Черного, то представ-
лялось совершенно смутным, фантастическим или положительно
неизвестным. Это различие между реальным и фантастическим
землеведением совпадает приблизительно, хотя не вполне, с
различиями двух поэм: «Илиада», действие которой происходит в
более тесных пределах, представляет реальное землеведение
Гомера; «Одиссея» же с далекими странствованиями ее героев
(Одиссей и Менелай) знакомит нас с понятиями, соответствующи-
ми эпохе, об удаленных и плохо известных странах» 1.
Главная трудность состоит, однако, не столько в установлении
различия между фантастическим и реальным, сколько в том, чтобы
выявить в «фантастическом землеведении», о котором пишет
Д.Н.Анучин, элементы достоверных известий о далеких землях,
рисовавшихся древнему греку в фантастических образах. И в преж-
ние времена, и в наши дни эта проблема занимает географов.
Ныне стал уже общепризнанным вывод исследователей о том,
что в «Одиссее» нашли отражение рассказы о дальних плаваниях
мореходов древнего мира. При этом особенно важны путешествия
финикиян, сведения о которых приходили и в древнюю Грецию.
Однако вплоть до настоящего времени нельзя назвать с полной
бесспорностью острова, послужившие прообразами далеких земель,
См. «Античная география». М., 1953.
29

посещенных героем поэмы. И об этом в литературе XX века также
можно найти подчас противоположные мнения.
Некоторые места, о которых рассказано в «Одиссее», не
вызывают споров исследователей. Таковы, в частности, и грозные
скалы Сцилла и Харибда. Предполагается, что это две скалы в
Мессинском проливе с незначительным водоворотом между ними.
Знаток античной географии М. С. Боднарский писал, что при
недостаточном развитии мореходства в древности воображение
Гомера преувеличивало опасность плавания в этом проливе.
Сходное мнение высказывалось и многими другими учеными.
Начало традиционному ныне отождествлению названных скал с
мифическими утесами, обиталищами чудовищ, положили еще
древнегреческие ученые Полибий и Страбон.
Однако отделить реальное от фантастического в описаниях
большинства земель, которые посетил Одиссей, много сложнее.
Вплоть до наших дней не прекращаются, например, споры о том,
какие острова оказались прообразами мифических земель Схерии
и Огигии. Более семи лет провел Одиссей «на острове волнообъят-
ном Огигии, пупе широкого моря...». Повелительница этого
острова, волшебница Калипсо, пожелала удержать Одиссея возле
себя. Прекрасный остров Огигия с его пышной растительностью,
благоухающими цветами, источниками и ручьями, выразительно
изображен в «Одиссее». А когда Одиссей соорудил плот, укрепил
на нем мачту с парусом и отправился снова в море, к родной Итаке,
то завидел вдали на восемнадцатый день пути другую землю, на
которую ему также суждено было попасть. Буря, поднятая Посей-
доном, разбила плот; с помощью богини Афины-Паллады Одиссею
удалось добраться до берега. Это был остров Схерия, земля
феакийцев. Гомер повествует о богатстве города, расположенного
на этой земле, о роскошном дворце царя Алкиноя и о том, как помог
Алкиной Одиссею вернуться на родину.
Несколько лет назад А. М. Кондратов привел краткий перечень
разных гипотез о гомеровских островах Схерия и Огигия и
высказал свои соображения по этому поводу. Кажется, его научно-
популярная книга «Атлантика без Атлантиды» — последняя по
времени из множества книг и статей, в которых рассматривался
вопрос об этих островах!. Огигию, остров нимфы Калипсо,
отожествляли и с островом Мадейра (гипотеза А. Гумбольдта), и с
Азорскими островами, и с одним из островов у Гибралтара. С
различными землями отождествлялась и Схерия, земля легендар-
ного народа феаков. Но ни одна из гипотез пока не может
См. А. М. Кондратов. Атлантика без Атлантиды. Л., 1972.
30

считаться доказанной. А. М. Кондратов пишет и о такой вероятно-
сти: «не находится ли гомеровская Огигия уже на дне Атлантиче-
ского океана, не затонул ли этот остров, а также и некоторые дру-
гие «легендарные» острова в результате движений земной коры?
Вряд ли уместно высказывать предположения о том, удастся ли
в будущем ученым подтвердить одну из многих гипотез, относя-
щихся к Огигии или Схерии или еще к какой-либо легендарной
земле, упомянутой в произведениях античного мира. Но с основа-
нием можно считать, что знания об этих землях будут возрастать.
Вся гомеровская проблематика, в том числе и соотношение
фантастического и реального, приобрела ныне широкое содержа-
ние, более углубленной становится и разработка этих проблем,
которая ведется с учетом новейших достижений археологии, лин-
гвистики, топонимики, обширного цикла наук о Земле.
Выясняется, что в сказании о странствиях Одиссея сохрани-
лись, очевидно, кроме сведений финикийского происхождения
отголоски географических представлений более древних, восходя-
щих к Элладе микенской эпохи, и еще более древних—эпохи
цивилизации, которая существовала пять тысяч лет назад на
острове Крит. Обитатели Крита были искусными мореходами, и
плавания их по масштабам сопоставимы с финикийскими плавани-
ями. Высказывались даже предположения, что корабли критян
выходили в воды Атлантического океана, достигали и Азорских
островов, и Мадейры.
Современная наука уже далека, конечно, от трактовки «Одис-
сеи» в духе Страбона. Но, зная, сколь тесно переплетались в
древнее время мифология и зачатки науки, ученые продолжают
терпеливые поиски реальных географических данных, таящихся
среди фантастических изображений странствований и приключе-
ний героя бессмертной поэмы. Ведь исторически не так давно,
всего столетие назад, многими историками принималась за поэти-
ческий вымысел и сама Троя. Оказалось, однако, что «Илиада»
повествует о городе не фантастическом, а реальном.
Воссозданы и наиболее общие географические представления
древних греков о мире, каким он рисуется в «Одиссее» и «Илиаде».
Земля — это диск, слегка выпуклый в середине, опоясанный со всех
сторон океаном. В середине ее обитают эллины, в южной части
эфиопы, а между ними — на самом юге — пигмеи. Далеко на
Севере, в странах вечной ночи, живут киммерийцы. Крайний
Север — это область, «покрытая вечно влажным туманом и мглой
облаков». Солнце, «лучезарный Гелиос», не является там взору
людей, «ночь безотрадная там искони окружает живущих». Такое
описание свидетельствует, что к древним грекам времен Гомера
31

уже доходили какие-то сведения о Крайнем Севере. А. Б. Дитмар,
которому принадлежат ценные работы по истории античной
географии, справедливо указывает: «Несомненно, что здесь отра-
жены смутные представления о северных странах, где зимой
наблюдаются длинные ночи» 1.
Удивительны судьбы фантастической географии Гомера. Иссле-
дователи терпеливо изучают ее, стремясь обнаружить в наименова-
ниях легендарных земель привычные географические названия
островов, издавна занявшие свое место на карте. Но и сказочный
мир «Одиссеи» навсегда вошел в жизнь человечества.
Обратимся вновь к временам Страбона. Уже созданы первые
географические труды выдающихся античных ученых. Уже пишет
свою монументальную «Географию в 17 книгах» Страбон. А его
современник — поэт Древнего Рима Вергилий создает в это же
время свою «Энеиду». Герой ее, царь Эней, участник Троянской
войны,после падения Трои тоже странствует по воле богов. И в
поэме вновь появляются многие образы фантастической геогра-
фии, знакомые по «Одиссее» Гомера.
Сын троянского царя Приама Гелен предупреждает Энея об
опасностях, ожидающих его в пути. Среди них и чудовища
Харибда и Сцилла. Правда, на этот раз местообитание их
определяется вполне точно: по обеим сторонам пролива между
Сицилией и Апеннинским полуостровом.
Справа Сцилла тебя там ждет, а слева — Харибда:
Трижды за день она поглощает бурные воды,
Море вбирая в провал бездонной утробы и трижды
Их извергает назад и звезды струями хлещет.
Сцилла в кромешной тьме огромной пещеры таится,
Высунув голову в щель, корабли влечет на утесы.
Сверху—дева она лицом и грудью прекрасной,
Снизу—тело у ней морской чудовищной рыбы...
Проходит еще время: сотни и тысячи лет. Ныне уже все острова и
проливы прочно заняли свое место на географической карте Земли, а
мифологические образы и фантастическая география «Одиссеи» про-
должают жить в искусстве, в творческом воображении людей. О том,
как нелегко найти путь между Харибдой и Сциллой, знают даже те,
кто никогда не слыхал о водоворотах в Мессинском проливе. Эти
мифологические имена сделались нарицательными. Фантастическая
география Гомера помогает понять, какие представления о мире
А. Б. Дитмар. Рубежи ойкумены. М., 1973.
Энеида. Перев. С. Ошерова.— В кн.: «Публий Вергилий Марон. Буколики.
Георгики. Энеида». М., 1971.
32

были у человека античных времен; незримыми нитями она связана и
с нашим нынешним восприятием Земли. Пути, пройденные Одиссе-
ем, принадлежат и истории географических знаний, и вечно живому
искусству.
Аргонавты
и «Аргонавтики»
и
скусство древней Эллады подарило нам еще один
поэтический образ, олицетворяющий наравне с Одиссеем романти-
ку дальних странствий. В наши дни этот образ подчас вспоминается
фантастами, повествующими о космических путешествиях. Припом-
нил его и один из родоначальников современной фантастики, Гер-
берт Уэллс, когда писал «Машину времени». Первый вариант этого
произведения был озаглавлен им «Аргонавты хроноса».
Аргонавты! Все ли знают о том, что в числе мореплавателей,
совершивших легендарное путешествие на корабле «Арго», были
прославленные в античных мифах герои: кормчий Тифий, вперед-
смотрящий Линкей, Теламон, Анкей, Адмет, Мелеагр и другие
славные участники плавания? Предводителем своим они избрали
Ясона. Но и это имя не столь памятно для человечества, как общее
имя их — аргонавты; оно стало их почетным званием в веках. Множе-
ство раз вспоминалось оно в литературных произведениях поздней-
ших эпох.
«Мы, может быть, последние путешественники в смысле арго-
навтов»,— говорил И. А. Гончаров.
«Как аргонавты в старину» — так назвал один из своих прекрас-
ных рассказов об Аляске Джек Лондон. Герой его, дедушка
Таруотер, снова и снова запевает задорную песню:
Как аргонавты в старину,
Спешим мы, бросив дом,
Плывем, тум-тум, тум-тум, тум-тум,
За Золотым Руном.
В этих строках изложена, надо думать, вся сумма знаний героя
рассказа о путешествиях аргонавтов. Однако главное для него в
том, что аргонавты были неунывающими, храбрыми, дружными
людьми, какими и надо быть в трудном походе. И вряд ли он знал,
что цель их похода была иной, нежели у искателей золота на
33

Аляске: ведь аргонавты отправились в плавание для того, чтобы
вернуть золотое руно в родной город Ясона — Иолк.
В античной литературе с мифом об аргонавтах связаны сюжеты
многих произведений. Однако, подобно именам отдельных героев
этого мифа, имена авторов «Аргонавтик» — поэм, воспевающих по-
ход корабля «Арго»,— не столь известны, как самый миф в его
наиболее общих чертах. По художественной силе «Аргонавтики»
намного уступают бессмертной «Одиссее» Гомера. Самая обширная
из них — «Аргонавтика» Аполлония Родосского выделяется скорее
своей обстоятельностью, детальным изложением событий, нежели
поэтической выразительностью. Обладают художественной силой
лишь отдельные части этой поэмы, написанной Аполлонием стили-
стически очень неровно.
Для истории литературы и, как увидим далее, для реконструк-
ции географических представлений о Земле в древней Элладе
весьма важными оказались разнообразие и разновременность
произведений об аргонавтах. Тема похода аргонавтов освещалась
писателями во многом по-разному, различными обрисованы и
образы главных героев, и самый путь корабля «Арго». Сопоставле-
ние этих различий оказывается важным не только для уяснения
особенностей развития античной литературы, своеобразия отдель-
ных писателей, но и для характеристики развития географических
знаний в древней Элладе.
В основе «Аргонавтик» лежит миф, созданный задолго до
появления произведений Гомера. Упоминания о некоторых героях
этого мифа имеются и в «Одиссее». В ней назван и «всеми
прославленный Арго».
К древнейшим упоминаниям об аргонавтах, дошедшим до
нашего времени, относятся и строки из поэмы «Теогония» Гесиода,
писателя VIII—VII вв. до н.э.:
к Иолку
Прибыл на резвом своем корабле Эсонид с быстроглазой
Девой и сделал цветущей своей супругой ту деву.
И сочетался с ней пастырь народов Ясон. И родила
Сына Медея...
«Быстроглазая дева» Медея — волшебница, дочь царя Колхиды
Эета. Боги вселили в ее сердце любовь к Ясону, и она помогла
аргонавтам, достигнувшим далекой Колхиды, похитить золотое
руно. Обо всем этом мы узнаем из других литературных источни-
ков.
Гесиод. О происхождении богов (Теогония).— В кн.; «Эллинские поэты». В
переводах В. В. Вересаева. М., 1963.
34

Многих писателей древней Эллады занимал трагический образ
Медеи.
Любовь побудила Медею оставить родной дом, совершить
тяжкие прегрешения. Позднее Ясон взял другую жену. Эврипид
создал на эту тему трагедию «Медея». По Эврипиду, Медея убивает
соперницу и детей своих. Жестоко отомстив Ясону, она улетает на
крылатых конях.
Эврипид передает мучительные переживания Медеи, борьбу ее
чувств—любви к детям, оскорбленной гордости и безумной
ревности. Древнеримский писатель Сенека также пишет трагедию
«Медея». Его Медея — всецело обуянная ненавистью злая волшеб-
ница, олицетворение пагубных страстей.
В одном из современных трудов по истории древнегреческой
литературы лаконично и весьма выразительно охарактеризованы
различия в изображении главных героев «Аргонавтик» античными
писателями разных эпох: «В разработку древнего мифа об аргонав-
тах каждая эпоха вносила свои особенности: между светлым героем
Ясоном и священной пророчицей Медеей в оде Пиндара, равно-
душным, робким и сухим Ясоном и сентиментально-влюбленной
Медеей в поэме Аполлония, предприимчивым завоевателем Ясо-
ном и гордой, вспыльчивой Медеей у Валерия Флакка и обречен-
ной покорной судьбе влюбленной четой в поэме орфиков такое же
глубокое различие, как между эпохами, породившими их»1.
Скажем здесь об иных различиях, непосредственно связанных с
развитием знаний о Земле, и познакомимся ближе с географиче-
ской канвой «Аргонавтик».
О цели, с которой было предпринято плавание аргонавтов, во
всех «Аргонавтиках» сообщается однозначно — они плыли, чтобы
добыть золотое руно. По Аполлонию Родосскому, под «золотым
руном» разумеется шерсть чудесного овна (барана), подаренного
некогда сыном Зевса, богом Гермесом, богине облаков Нефеле.
Золоторунный овен мог летать по воздуху и был послан богиней в
Беотию (ныне часть центральной Греции), чтобы спасти ее детей
Фрикса и Геллу, рожденных от царя этой страны. Новая жена царя
замыслила их погубить. Овен унес на себе Фрикса и Геллу, но когда
он пролетал с ними над морем, Гелла испугалась, упала и ее
поглотили волны. С той поры это море стало называться морем
Геллы — Геллеспонтом (современный пролив Дарданеллы).
А ее брата овен принес к реке Фасис, протекающей по далекой
Колхиде. Аполлоний Родосский рассказывает о том, как царь
История греческой литературы, т. 3. Литература эллинистического и римского
периодов. М., I960.
35

Колхиды Эет стал воспитывать Фрикса, а овен был принесен в
жертву Зевсу. Золотое руно его царь повесил в священной роще и
к нему для охраны приставил дракона, извергающего пламя из
пасти и никогда не смыкающего глаз.
Для уяснения географической канвы «Аргонавтики» Аполло-
ния Родосского существенно прежде всего то, что автор поэмы
отправляет аргонавтов добывать руно через Черное море к
Кавказу, в Колхиду, и называет реку, возле которой приземлился
золоторунный овен. Река Фасис в «Аргонавтике» Аполлония
Родосского — это Риони. Обращаясь к географической карте, мож-
но примерно восстановить маршрут аргонавтов к низовьям этой
реки.
В III—II веках до н.э. (так датируется примерно время жизни
автора поэмы) Черное море неоднократно уже посещалось древ-
негреческими моряками, и для жителей Эллады были давно
знакомы такие географические названия, как река Истр (ныне
Дунай) или река Танаис (ныне Дон). Стали известны в общих
чертах и северное и южное побережья Черного моря. Но можно
думать, что по традиции сохранялся еще у Эвксинского Понта
(«Гостеприимного моря»), то есть Черного моря современных
географических карт, сказочный колорит, навеянный древними
мифами о крае Земли, легендами об Океане. В соответствии с
традицией Аполлоний Родосский щедро расцвечивает путь море-
плавателей диковинами и преградами, о которых с глубокой
древности повествовали легенды.
Так, еще во время плавания по Пропонтиде (современное
Мраморное море) аргонавтам, когда они прибыли к полуострову
Кизику, довелось сразиться с шестирукими великанами, обитавши-
ми неподалеку. Эти грозные неприятели неожиданно появились на
противоположном берегу залива, в котором находился на стоянке
корабль «Арго». Они бросали в море целые скалы, чтобы заградить
кораблю выход из этого залива. В жестоком бою шестирукие
великаны были перебиты.
А проход в воды Эвксинского Понта кораблю преградили
Симплегады — «Сталкивающиеся скалы». В «Одиссее» такие скалы
именуются Планктами, то есть «Блуждающими скалами». Скалы
расходились и снова сталкивались, ударяясь с грохотом одна о
другую. Море с ревом клокотало вокруг них, образуя неистовые
водовороты.
Аргонавты пустили голубя между скалами. Голубь успел проле-
теть, скалы при столкновении вырвали у него лишь кончик хвоста.
Значит, должен проскочить и корабль. Снова разошлись скалы, и
мореплаватели налегли на весла.
36

... Но насколько корабль уступал весл ударам,
Дважды назад настолько отпрядывал. Гнулися весла,
Словно изогнутый лук, подчинялся мощи героев.
Тут на корабль налетела волна вдруг огромная снова,
И наподобье катка, покатился он неудержимо,
Жадной влеком волной к глубокому морю. Но между
Скалами водоворот задержал его. Скалы с обоих
Понадвигаясь сторон гудели, а он стоял скован...
Не преодолеть бы аргонавтам водоворота и волн высотой с
гору, если бы не вступилась за них Афина-Паллада. Богиня
удержала одной рукой приближающуюся скалу, а другой подтол-
кнула «Арго», и корабль вышел из пролива. Скалы же вновь
разошлись и остановились навеки. Исполнилось предсказание:
когда между ними проплывет корабль, они застынут в неподвиж-
ности.
Обратим внимание не только на сходство между отдельными
эпизодами «Одиссеи» и «Аргонавтики» Аполлония Родосского, но
и на их существенное различие. Скалы Харибда и Сцилла
оставались страшными для мореходов и после того, как Одиссей
миновал их. Симплегады же утеряли свою грозную силу вслед за
плаванием аргонавтов. Пути в Черное море ко времени Аполло-
ния Родосского были уже проторенными для древнегреческих
мореходов, и он переносит легенду о «сталкивающихся скалах» в
давнее прошлое. Аргонавты перебили шестируких великанов всех
до одного — не удивительно, что последующие мореплаватели уже
не встречали их на берегу.
Обратим внимание также и на причудливое переплетение
фантастического и реального в рассказе о пребывании аргонавтов
в Колхиде. Любопытен в этом отношении сам образ золотого руна,
за которым отправились в поход Ясон и его спутники. Этот
мифологический образ, очевидно, не одно только порождение
фантазии. Некогда в Закавказье, по свидетельствам древних
источников, пользовался распространением способ добычи золото-
го песка с помощью бараньей шкуры. Ее клали на дно золотоносно-
го речного потока или ручья, закрепляли по краям, чтобы не
унесло течением, и вода наносила в шерсть шкуры, то есть в руно,
золотой песок. Еще у Страбона в его описании Кавказа сказано о
горных потоках, приносящих золото, и о том, как «ловят его
решетами и косматыми шкурами». У него же читаем: «Отсюда,
говорят, и возник миф о золотом руне»2.
Апо.глоний Родосский. Аргонавтика. Перев. Г.Ф.Церетели. Тбилиси, 1964.
Страбон. География в 17 книгах.
37

Не один только поэтический вымысел содержится и в рассказе о
подвиге, совершенном в Колхиде Ясоном с помощью волшебницы
Медеи. Царь Эет, желавший погубить героя, предлагает ему
запрячь в железный плуг медноногих быков, дышащих пламенем,
распахать поле и засеять его зубами дракона. А затем, когда из этих
зубов вырастут воины, закованные в броню, перебить их. Все ли в
этом рассказе фантастично? Все, пожалуй, за исключением упоми-
нания о железном плуге, которым Ясону надлежало распахать
поле. Упоминание это имеет в своей основе, как полагают
историки, реальные сведения о Колхиде, о том, что ее жители
изготовляли уже в древние времена железные плуги, а значит,
техника земледелия у них достигала тогда высокого уровня.
Для историков культуры и исследователей, занимающихся
древней географией, важным оказалось в «Аргонавтике» Аполло-
ния Родосского сообщение, согласно которому у древних колхов
были, видимо, и простейшие географические карты.
Произведения, хронологически относительно близкие к поэме
Аполлония Родосского, отделенные от нее немногими столетиями,
близки к ней и в описаниях пути аргонавтов в Колхиду. Можно
полагать, однако, что в масштабе тысячелетия представления об
этом пути должны были существенно меняться. Исследователи
древнего мира высказывали соображения о том, что смысл таких
географических названий, как Колхида и река Фасис, также
менялся со временем. Эти названия возникли еще тогда, когда о
реке Риони и земле, по которой она протекает, греки, вероятно,
вообще не знали. Так, по мнению Л. А. Ельницкого, название реки
Фасис (Риони) было первоначально связано с Доном или с рекой
Кубанью\
Ныне нелегко восстановить историю изменений в содержании
мифа об аргонавтах, в описаниях маршрутов, по которым фантазия
поэтов направляла легендарный корабль «Арго», потому что
древнейшие памятники письменности, в которых запечатлено это
сказание, почти не уцелели. А из более поздних произведений
известны далеко не все и не всегда полностью. Некоторые из них
знакомы нам лишь по фрагментам и по отдельным отрывкам. И все
же исследователями сделано многое. Наиболее интересными для
историков и географов оказались сопоставления описаний обрат-
ного пути аргонавтов из Колхиды на родину.
Еще более ста лет назад немецкий географ Карл Риттер писал,
что по различным редакциям этих описаний в произведениях
1 См. Л. Л. Ельницкий. Знания древних о северных странах. М., 1961.
38

поэтов античного мира «можно проследить постепенное расшире-
ние познаний древних греков о земной поверхности и постепенное
развитие их географических теорий» \
В самом общем виде эти изменения в описаниях обратного пути
плавания корабля «Арго» могут быть представлены так: наиболее
давние из описаний, известных нам, повествуют о южных путях, а
более поздние направляют «Арго» в дорогу из Колхиды уже не на
юг, а на север.
У древнейших писателей находим, например, изложение пути
по реке Фасис в «Океан», опоясывающий землю кольцом, а затем на
юг и на запад вдоль азиатских берегов к берегам африканским.
Достигнув Ливии (так называли тогда древние греки земли
Африки), аргонавты переносят на руках свой корабль к какой-то
реке и добираются до Средиземного моря. Географ Гекатей
Милетский пояснял, что «Арго» вошел в Средиземное море по реке
Нил, начинающейся из «Океана».
Совсем иначе рисуется возвращение аргонавтов из Колхиды в
«Аргонавтике» Аполлония Родосского и в других произведениях,
сравнительно близких по времени написания к этой поэме.
Согласно этим произведениям, мореплаватели направляются в
обратную дорогу через северные воды и земли. Варианты такого
пути у разных писателей также различны. От античного историка
Диодора Сицилийского, написавшего в I веке до н.э. обширный
труд «Историческая библиотека в 40 книгах», узнаем, что многие
писатели рассказывали об обратном пути аргонавтов, пролегавшем
через реку Танаис (то есть Дон). Об этом пути гообщают также и
историк Тимей из Тавромения в III веке до н.э., и составитель
одной из «Аргонавтик» Дионисий Скитобрахий, живший на
рубеже II и I столетий до н.э. Аргонавты проплыли вплоть до
верховьев Танаиса. Потом волоком перетащили корабль к вер-
ховьям северной реки, впадающей в «Океан», по которому они
поплыли далее вокруг европейских берегов к Средиземному морю.
Аполлоний Родосский, а до него и некоторые другие писатели
выбрали для возвращения «Арго» из Колхиды иной путь — не
через Танаис, а через Истр (то есть не через Дон, а через Дунай).
Истр поэт именует еще и «великим рукавом Океана». Основываясь
на распространенных тогда ошибочных представлениях, что Истр
в течении своем разделяется надвое и что одна ветвь его впадает в
Черное море, а другая в Адриатическое, поэт доставляет аргонав-
тов домой по Черному морю, Дунаю и Адриатике. А так как
К. Риттер. История землеведения и открытий по этому предмету. СПб., 1864.
39

древний миф об аргонавтах с незапамятных времен включал
плавание «Арго» в «Океане», олицетворявшем для древних не
только неведомый, но и потусторонний мир, то Аполлоний
Родосский переносит этот мир с его «Островами блаженных» во
внутренную часть Адриатики. Поэтому и сохраняет он за собой
право называть реку Истр великим рукавом «Океана» \
Связаны ли столь большие различия в рассказах с развитием
географических знаний о Земле в древней Элладе? Подобную связь
можно считать бесспорной. Южные варианты возвратного пути
аргонавтов избирались писателями тогда, когда начинали лишь
проясняться для древних греков контуры находящихся к югу от
Средиземного моря африканских земель и омывающих их океани-
ческих вод. Юг был полон загадок и тайн, но какие-то географиче-
ские сведения о нем уже проникали в Элладу, греческие мореходы,
вероятно, уже бывали там. И фантазия поэтов направляла корабль
«Арго» из Колхиды на юг, в воды «Южного океана».
С течением времени южное Средиземноморье становится более
или менее знакомым древнегреческим морякам. После походов
Александра Македонского греки узнают и о многих других южных
землях. Страны же севера были еще совсем мало известны, но
после плавания Пифея в IV веке до н.э. появляются какие-то
сведения и о них. Эти сведения пока слишком скудны для
картографов, но достаточны для того, чтобы возбудить воображе-
ние поэтов. И рождаются новые «Аргонавтики».
Корабль «Арго» отправляется в путь на родину уже по иным
путям, нежели прежде: по разным рекам к Северному океану, а
оттуда к Средиземному морю, мимо малоизвестных земель, о
которых рассказал в Элладе Пифей. Или еще одним путем: по
Истру, неясные сведения о котором также проникли в Элладу.
Примечательно, что в поэмах об аргонавтах находили отраже-
ние не только новые географические знания, но и новые направле-
ния поиска: «Аргонавтики» привлекали внимание к далеким
морским путям, проторение которых лишь начиналось, к дальним
землям и населяющим их народам, зыбкие связи с которыми
устанавливались впервые в древней Элладе. Может быть, эта
характерная черта «Аргонавтик» способствовала во многом попу-
лярности и широкому распространению мифа об аргонавтах на
протяжении всей истории античного мира. Сказание об аргонав-
тах не старело, оно обновлялось с развитием знаний о Земле,
В современной историко-географической литературе подробное освещение проб-
лемы маршрутов возвратного пути аргонавтов дано в книге Л. А. Ельницкого
«Знания древних о северных странах». М., 1961.
40

мореплавания, всей античной культуры. В этом смысле экипаж
корабля «Арго» оставался всегда молодым.
Образы отдельных героев «Аргонавтик», как уже сказано выше,
претерпели многие изменения и по-разному рисуются античными
писателями разных эпох. Наиболее устойчивым остался, пожалуй,
образ Орфея. Казалось бы, Орфей не сделал в плавании многого,
только пел свои дивные песни. Лишь в одной из позднейших
«Аргонавтик» неизвестный автор ее пытался приписать самую
важную роль в походе за золотым руном Орфею. Он-де и заклинал
змея, охранявшего руно, заглушал пение коварных Сирен, от него
зависел успех всего похода. Но такой Орфей не соответствовал
античной традиции. Не был принят он и последующими эпохами.
Для людей, вспоминающих об аргонавтах, он памятен лишь как
певец. Люди знают: это тоже почетно и важно — сложить песню,
которая зовет проторять неизведанные пути. Может быть, старин-
ное сказание об аргонавтах потому и живет уже около трех тысяч
лет, что оно оказалось такой нестареющей песней. Орфей воспева-
ет не захватчиков ценной добычи, не пиратов, а народных героев
Эллады. Они отправляются в путь, чтобы вернуть золотое руно на
родину.
Человечество сохранило в памяти это сказание. Как бывает
обычно, вспоминалось оно людям в разные эпохи по-разному. Но
его эстетическое воздействие, эмоциональная сила не утрачены на
века и тысячелетия. Памятуя о чудесном певце Орфее, о связи
эпоса и лирической поэзии, завершим наш рассказ о классических
памятниках литературы путешествий античного времени фраг-
ментами из лирических произведений поэтов о мореходстве, о
дальних плаваниях. Эта тема нашла многообразное выражение в
античной лирике. Не одна только хвала мореплавателям высказы-
вается поэтами древнего мира: их отношение к этой теме
настолько различно, что становится особенно ощутимой вся
загадочность и опасность дальних путей, по которым предстояло
плыть кораблям.
«Дела морского беги..!» — восклицает один из античных поэтов:
Жизнь долговечна ведь только на суше и редко удастся
Встретить среди моряков мужа с седой головой \
Другой древний поэт предостерегает людей от поспешности, с
какой неразумные отправляются в плавание:
Фалек. О мореходстве.— В кн.: Античная лирика. М., 1968.
41

Жизнь береги человек, и не вовремя в путь не пускайся
Ты через волны морей; жизнь ведь и так недолга .
Еще у одного поэта читаем назидательные строки о том, что
погибнуть можно и накануне возвращения к родным берегам:
К милым отчизны брегам приближался, «завтра,—сказал я,
Долгий и бурный мой путь кончится: пристань близка».
Но не сомкнулись уста еще — море, как ад, потемнело,
И сокрушило меня слово пустое сие .
У него же находим в другом стихотворении — «О мореходстве»
слова сожаления о том счастливом времени, когда люди только
издалека видели море.
Не следует думать, что лишь страхом перед опасностями,
угрожающими мореходу, навеяны строки, предостерегающие лю-
дей от дальних плаваний. В них можно найти и слова осуждения
жажде наживы, возбуждающей тягу к торговым морским экспеди-
циям, можно найти и выразительное противопоставление морехо-
да и земледельца. Мужествен и величав образ земледельца,
который никогда не покидал окрестностей Вероны:
Счастлив тот, кто свой век провел на поле родимом;
Дом, где ребенком он жил, видит его стариком.
В детстве дубок посадил — нынче дубом любуется статным,
Роща с ним вместе росла — состарятся вместе они.
Дальше, чем Индии край, для него предместья Вероны,
Волны Бенакских озер Красным он морем зовет.
Силами свеж он и бодр, крепки мускулистые руки.
Три поколенья уже видит потомков своих.
Пусть же другие идут искать Иберии дальней,
Пусть они ищут путей — он шел надежным путем
Но человечеству издревле становятся нужными и земледельцы
и моряки. Издревле зарождается и поэзия дальних плаваний,
проторения новых путей на Земле. Возникает тема попутного
ветра, наполняющего паруса корабля и сулящего людям удачу.
Если задумали люди плыть
В далекий по морю путь,
Будет на радость великую им,
Автодемонт.— Античная лирика.
Антифш Византийский.— Античная лирика.
3 Клавдий Клавдиан. О старце, никогда не покидавшем окрестностей Веро-
ны.— Античная лирика.
42

Если дует им ветер попутный. Тогда
Будет плаванию их наверно дарован удачный
конец .
Возникают образы сказочных дальних земель, получающие все
новое воплощение в дальнейшем развитии поэзии:
Манит нас всех Океан, омывающий землю блаженных,
Найдем же землю, острова богатые,
Где урожаи дает ежегодно земля без распашки,
Где без ухода вечно виноград цветет...
И приходит в поэзию так же, как пришел он в реальную жизнь,
смелый мореплаватель со своими спутниками, такими же отважны-
ми, как он сам. Песня этих людей доносится к нам с борта корабля,
плывущего по морю античной легенды:
Эй-а гребцы! Пусть эхо в ответ нам откликнется: эй-а!
Пусть заскользит, встрепенувшись,корабль под ударами
весел.
Небо смеется само и в согласии с морем дарует
Нам дуновение ветров, чтоб наполнить стремительный
парус.
Эй-а гребцы! Пусть эхо в ответ нам откликнется: эй-а!
Нос корабельный, резвясь,как дельфин, пусть режет
пучину;
Дышит она глубоко, богатырскую мощь обнажая
И за кормой проводя убеленную борозду пены.
Эй-а гребцы! Пусть эхо в ответ нам откликнется: эй-а!
Пиндар. Первая пифийская ода.— Античная лирика. М., 1968.
Квинт Гораций Флакк.— Античная лирика.
Песня гребцов (автор неизвестен).— Античная лирика.

В ДАВНИЕ ВРЕМЕНА
... Моя история будет повествовать
только о самых обыкновенных событиях...
Д. Свифт. Путешествия в некоторые
отдаленные страны света Лемюэля
Гулливера, сначала хирурга, а потом
капитана нескольких кораблей.
Прислушаемся к голосам героев средневековых произведе-
ний о странствиях по суше и морю.
«То, что мы видим, создание могучих людей...» Это
промолвил Майль-Дуйн. О его путешествии и виденных
им чудесах в океане сложил повесть Айд Светлый — муд-
рый поэт Ирландии.
«Узнайте, о братья, и выслушайте от меня мой рассказ...
Он более удивителен, чем рассказы, услышанные в преды-
дущие дни...» Это говорит Синдбад-мореход. О его плавани-
ях поведала нам пленительная Шахразада.
Мир, в который нас вводит средневековая литература
путешествий, столь же многообразен, как скандинавские
44

саги, провансальские песни, древнерусские былины. Одни
из произведений ведут нас дорогами реального мира,
другие — путями фантастики. Такое разграничение в изве-
стной мере условно: в призрачные покровы чудесного
нередко облекались подлинные события и действительно
существующие земли и моря. И все же разница между
вымыслом и рассказом о виденном представится нам
достаточно ощутимой. Однако не столь ощутимой она была
для человека средневековья. Фантастичными и во многом
далекими от действительности были его географические
представления о Земле. Попытаемся же понять его воспри-
ятие сказаний о странствиях, уловить общий стиль его
географического мышления.
Достижения античной науки, которая умела уже так
или иначе видеть разницу между фантастической геогра-
фией древнего мифа и научным познанием Земли, были
надолго утрачены в средневековье. Освященные церковью
библейские мифы стали в странах Европы нерушимым
каноном.
Более тысячи лет космография была опутана богослов-
скими догмами. Лишь эпоха Возрождения, великие геогра-
фические открытия ознаменовали освобождение от этих
пут. Новые научные взгляды утвердились, конечно, не
сразу. Любопытно, что даже в представлениях о Земле
Христофора Колумба причудливо сочетались научные зна-
ния и богословские догмы. Как известно, самый замысел
экспедиции, обессмертившей имя Колумба, был основан на
теории шарообразности Земли. Этой теории придержива-
лись к концу XV столетия уже многие видные космографы,
возродившие идеи античных ученых. Но Колумб был
уверен также и в том, что мир мал, что шесть седьмых его
занимает суша, что на Земле располагается недоступный
для смертных библейский рай. Все это было для средневе-
кового европейца «истиной», освященной церковью: «А
истина эта, высочайшая и светлейшая, содержится в
сорока четырех книгах Ветхого завета, и в четырех
Евангелиях, и двадцати трех посланиях святейших апосто-
лов»,— убежденно говорил Колумб. Он занялся и традици-
онной проблемой схоластов о местоположении «земного
рая» и высказал такое суждение: «Я полагаю, что если бы я
прошел ниже экваториальной линии, то, добравшись тут
до наиболее высокого пункта, я обнаружил бы еще более
мягкий климат и перемены в расположении звезд, а также
45

и другие воды. Но я не направляюсь туда не потому, что
невозможно было бы добраться до наиболее возвышенного
места на земле, не потому, что здесь непроходимы моря, а
поскольку я верю — именно там находится рай земной, и
никому не дано попасть туда без божьего соизволения» 1.
Не приходится удивляться тому, что в средневековой
литературе путешествий была столь тесной связь космогра-
фии с возведенной в ранг истины фантастикой сверхъе-
стественного. Но произведения о путешествиях, создан-
ные в средневековье, рисуют нам все же наряду с фантасти-
ческим и действительный мир.
Путями
саги
д
аже сказания о странствиях в мире призрачном,
порожденном фантазией суеверных людей, сохраняют живой
интерес для истории познания Земли человеком. Нет такого
сказания, в котором не проявлялась бы вовсе реальная жизнь,
память о подлинных событиях, в их числе и о плаваниях, и о
странствиях по сухопутью. Не найти такой вымысел ни в самой
фантастической саге, ни среди сказок «Тысячи и одной ночи».
Плавание Майль-Дуйна. Перед нами средневековые сказания о
плаваниях. К наиболее фантастичным из них принадлежит ирланд-
ская сага о плавании Майль-Дуйна. Ее автор жил тысячу лет назад,
в X веке.
«Айд Светлый, мудрый поэт Ирландии, сложил эту повесть так,
как она здесь рассказана. Он сделал это для того, чтобы веселить
душу людей Ирландии, которые будут жить после него»2—такими
словами кончается эта старинная сага.
Исследователи ирландского эпоса выяснили, что история созда-
ния ее, видимо, более сложная, нежели может представиться.
Прежде были уже более древние и более простые сказания на эту
же тему. Истоки ирландского эпоса обнаруживаются в древнем
народном творчестве кельтских племен еще эпохи родового строя.
С течением времени первоначальные варианты ирландских саг
См. сб.: «Путешествия Христофора Колумба (дневники, письма, документы)». М.,
1961.
2
«Плавание Майль-Дуйна».— В кн.: «Исландские саги. Ирландский эпос». М., 1973.
46

усложнялись, пополнялись новыми элементами, позднейшими
наслоениями. Так, в составе саги о Майль-Дуйне исследователи
выделяют и древнеязыческую основу, и христианские элементы, и
черты, заимствованные из античности, и детали, связанные с
подлинными плаваниями средневековых ирландцев.
Майль-Дуйн отправился на корабле к островам, расположен-
ным неподалеку от Ирландии. Но ночью налетел сильный ветер и
угнал корабль в открытое море. Утром мореплаватели не увидели
перед собой берега и не знали, в какую сторону плыть. «Сказал
Майль-Дуйн: — Не будем искать пути: пусть бог сам направит наш
корабль, куда захочет. И они поплыли по великому, бесконечному
океану».
Прочитаем некоторые из подзаголовков к главам саги о
Майль-Дуйне: «Остров гигантских муравьев.— Остров больших
птиц.— Чудовищный конь.— Скачка демонов»; «Дом с лосо-
сем.— Чудесные яблоки.— Вращающийся зверь.— Бой коней.— Ог-
ненные животные и золотые яблоки»; «Замок волшебного ко-
та.— Перекрашивающий остров.— Остров с огромными свиньями,
безрогими быками и огненной рекой.— Страшная мельница». Это
подзаголовки только к трем главам, а всего таких глав в саге
одиннадцать. Каких только чудес и диковин не насмотрелись
участники плавания. Они видели, например, остров гигантских
муравьев. «Когда рассвело, они увидели, что подплыли к земле. В
то время, как они бросили жребий, кому сойти на берег, внезапно
появилась громадная стая муравьев, величиной с жеребенка
каждый, двинувшаяся на них по берегу и даже по воде: они хотели
съесть их вместе с кораблем. Странники поспешно отчалили и
снова носились по волнам три дня и три ночи, не видя перед собой
ни земли, ни берега».
Если даже муравьи в саге величиной с жеребенка, что же
сказать тогда о совсем невиданных чудовищах, о демонах, о
волшебном коте! Мореплаватели повидали все это и смогли
спастись от разных опасностей. Испытали они приключения и
совсем иные, о которых можно вспомнить с весельем. Ведь они
были на «острове прекрасных женщин», видели «озеро юности»,
проплыли мимо «острова хохотунов».
«На утеху себе прибыли вы на наш остров,— сказала им
королева острова женщин.— Оставайтесь здесь... и время не
коснется вас. Каждый сохранит свой нынешний возраст, и ваша
жизнь будет вечной».
Но они расстались и с этим островом. Вот как удалось им в
конце концов вернуться на родину: «... Увидели они морскую
птицу, и некоторые из них сказали: Эта морская птица похожа на
47

тех, что водятся в Ирландии.— Да, похожа,— отвечали дру-
гие.— Следите за ней,— сказал Майль-Дуйн.— Глядите, в каком
направлении она полетит. Они заметили, что она полетела на
юго-восток. И они поплыли вслед за птицей, в том же направле-
нии. Они плыли весь день до самого вечера. С наступлением
темноты они увидели землю, похожую на землю Ирландии. Они
причалили к ней. Земля оказалась маленьким островом, тем самым,
от которого ветер унес их в океан в начале их плавания».
К тому времени, когда сложен был окончательный вариант саг и
о Майль-Дуйне, ирландские мореходы уже много раз плавали в
водах Атлантики. И все же океан рисовался воображению ирлан-
дцев по-прежнему фантастическим, с островами загадочными,
преисполненными чудесных диковин. Однако вымыслы издавна
множеством нитей связаны с действительной жизнью. Только нити
эти не всегда заметны сразу, а подчас они слишком тонкие, со
временем обрываются, и исследователю трудно узнать, какова же
была эта связь.
В саге о Майль-Дуйне обратим внимание лишь на самое
наглядное выражение этой связи. Волей случая, по прихоти
налетевшего ветра, начинается дальнее плавание к неведомым
островам. А вернуться на родину морякам удается тоже по воле
случая — вслед за пролетной птицей. Разве только фантазией поэта
рождены такой зачин и такое завершение рассказа об удивитель-
ном плавании?
История географических открытий подсказывает, что именно
так, волей ветра, силой яростной бури, не раз были занесены в
морскую даль корабли, которым довелось достигнуть неизвестных
земель. Именно так, следуя за пролетной стаей птиц, направляли
мореходы путь корабля к берегам, еще скрытым за горизонтом.
Даже в XV веке португальские открытия островов в Атлантиче-
ском океане и Колумбово открытие Америки не обошлись без
участия птичьей пролетной стаи. Об этом можно прочесть в
дневнике первой экспедиции Колумба, который дошел до нашего
времени в сокращенном изложении Лас-Касаса, историка испан-
ских открытий и захватов в Америке. В записи дневника от 7
октября 1492 года сказано по этому поводу так:
«Пролетело великое множество птиц с северной стороны к
юго-западу». Далее говорится, как Колумб рассудил, что птицы
летят в сторону суши, и решил плыть в направлении, указанном
птицами. «Адмирал [т.е. Колумб.— Н.Ф.] знал, что большинство
островов, которыми владеют португальцы, были открыты благодаря
птицам»,— поясняет Лас-Касас.— «Поэтому адмирал решил оста-
вить путь к западу и направиться на западо-юго-запад».
48

В XV веке такая случайность, как полет стаи птиц, не имела уже
столь большого значения в истории открытия Америки. Несколько
раньше или позднее, на той или иной широте берега Американско-
го континента были бы открыты и без этой случайности. В
VIII — X веках, во времена фантастического плавания Майль-
Дуйна, случаи непредвиденные — шторм, туман, полет птичьей
стаи — нередко оказывались и в самом деле решающими. Без них,
может быть, и не произошло бы такого события, как достижение
американского побережья норманнами.
Плавания к Винланду. Память о норманском открытии Амери-
ки запечатлена в классических произведениях скандинавской
средневековой литературы — исландских сагах. Две из них — «Са-
га о гренландцах» и «Сага об Эйрике Рыжем» стали главными
источниками сведений об этом событии. В отличие от фантастиче-
ской ирландской саги о Майль-Дуйне они повествуют о действи-
тельной жизни и подлинных плаваниях. Но начало рассказа о
плавании исландского морехода Бьярни, впервые увидевшего
американские берега, напоминает нам и рассказ о том, как началось
плавание Майль-Дуйна.
Бьярни отправился в путь из Исландии в Гренландию, куда
переселился его отец. Но в море ему довелось пройти к совсем
иным землям. А как получилось это — узнаем из саги.
«... Снарядившись, они сразу вышли в море и плыли три дня,
пока земля не скрылась. Тут попутный ветер прекратился, нача-
лись северные ветры и туманы, и в продолжение многих суток они
не знали, куда они плывут. Затем они снова увидели солнце и
смогли определить страны света. Они подняли парус и плыли так
сутки, пока не увидели землю. Они стали обсуждать между собой,
что эта за страна».
Снова прихоть случая: ветер, туманы... И еще один потерявший
ориентировку корабль попадает к берегу неизвестной земли. Но
Бьярни был человеком, которого не занимало неведомое. Он знал
лишь одну цель — Гренландию, куда ему надо добраться. И его
рассуждения о любом из увиденных берегов сводились к одному и
тому же: Гренландия это или не Гренландия?
«Бьярни сказал, что, по его мнению, это не Гренландия. Они
спрашивают, не хочет ли он подойти к этой земле. Он отвечает: «Я
считаю, что надо плыть вдоль берега». Они так и сделали. Вскоре
они увидели, что страна эта не гористая, но лесистая и с низкими
холмами. Они повернули в открытое море, оставив землю с левого
борта. Проплавав еще двое суток, они снова увидели землю».
И опять повторяется однотонный разговор по поводу этой
земли.
49

«У Бьярни спрашивают, не думает ли он, что уж это Гренлан-
дия. Но он отвечает, что по его мнению, и это не Гренландия.
Потому что говорят, что в Гренландии огромные ледники. Вскоре
они приблизились к этой земле и увидели, что она плоская и
покрыта лесом».
Бьярни не захотел осматривать эту землю далее. Корабль
повернул в открытое море, и на третьи сутки моряки увидели берег
третьей по счету земли. «Эта земля была высокая, гористая, и на
ней был ледник». Все тот же разговор и все то же безразличие
Бьярни к берегам еще одной неизвестной суши.
И еще плыли четверо суток, пока не увидели четвертую землю.
Наконец-то Бьярни достиг желанного берега. Эта земля оказалась
Гренландией. Позднее Бьярни, надо думать, охотно рассказывал о
своем плавании, но о землях, возле которых он плыл, ему сообщить
было нечего. И за это, как повествуется в саге, люди порицали его.
«Случилось дальше, что Бьярни, сын Херьольва, приехал из
Гренландии в Норвегию... Бьярни рассказал о своем плаванье... и о
странах, берега которых он видел, и люди нашли, что он не
очень-то любознателен, раз не может ничего рассказать про сами
эти страны, и его порицали... Много было тогда разговоров о
поисках новых стран».
И нашлись люди, которые не ограничились разговорами.
«Лейв, сын Эйрика Рыжего с Крутого Склона, поехал к Бьярни,
сыну Херьольва, купил у него корабль и набрал себе людей, всего
тридцать пять человек».
На этом прервем неторопливый рассказ сказителя, сложившего
некогда «Сагу о гренландцах». Он приступает к самому интересно-
му для истории географических открытий, о чем можно узнать
ныне только из его повествования — к событиям плавания Лейва
(Лейфа), человека, которого прозвали позднее «Удачливым» («Сча-
стливым»). Лейв был первым известным нам европейцем, высадив-
шимся на побережье Америки. Попытаемся яснее представить,
насколько достоверно все то, что сказано в саге о его плавании.
«Сага о гренландцах» и «Сага об Эйрике Рыжем» принадлежат к
так называемым «родовым сагам» или «сагам об исландцах». К этим
произведениям в Исландии издавна принято было относиться как
к рассказам о людях и событиях подлинных. Написаны «родовые
саги» в XIII — XIV веках, а повествуют они о событиях, которые
происходили несколькими веками ранее (в X — XI вв.). Авторы саг
остались безымянными. И поныне еще спорно, как более уместно
их именовать—«авторами» или «записывателями». Возможно, что
это были люди, попросту записавшие старинные устные рассказы,
Вероятнее, однако, что они не только записывали рассказ, но и
50

совершенствовали его, оформляли в более стройное повествова-
ние. Так или иначе, но «саги об исландцах» имели целью рассказать
о том, что было в действительности и сохранилось в памяти людей.
Все же и в таких произведениях элементы вымысла оказыва-
лись неизбежными. При устных пересказах, при записях рассказ-
чики, по всей вероятности, вносили в изложение какие-то подроб-
ности от себя, для большей стройности, для полноты рассказа. Не
приводя соответствующих примеров, которые читатель сможет
найти, например, в работах современного исследователя исланд-
ских саг М. И. Стеблин-Каменского \ обратимся непосредственно к
фрагментам о плавании Бьярни. Все ли события, о которых
говорится в них, можно считать вполне достоверными?
Для уяснения географической канвы саги очень важны, конеч-
но, указания, которые находим в ней, на длительность маршрутов,
на то, сколько времени продолжалось плавание от берегов одной
достигнутой кораблем земли к другой.
Современный норвежский исследователь древних норманнских
поселений на Ньюфаундленде Хельге Ингстад писал, например, по
этому поводу так:
«Я изучал саги главным образом с точки зрения мореплавания,
обращая внимание на маршруты кораблей, ориентиры и сроки
плавания. Я верил, что сведения относительно моря и кораблей
скорее всего сохранятся в неискаженном виде именно в преданиях
народа-мореплавателя »2.
В основе это суждение Ингстада справедливо. И все же надо
иметь в виду возможность элемента фантазии не только в
сообщениях о чем-то необычайном, но и в описаниях повседневного.
Перечитаем в этой связи еще раз приведенные выше фрагменты и
обратим внимание лишь на одно: сколько суток плыл корабль
Бьярни от одной земли к другой после того, как рассеялся туман и
мореплаватели получили ориентировку.
«... Они подняли парус и плыли так сутки, пока не увидели
землю». «... Проплавав еще двое суток, они снова увидели землю».
«... Они повернули в открытое море и плыли ... трое суток, пока не
увидели третью землю». «... Теперь они плыли четверо суток,пока
не увидели четвертую землю» (подчеркнуто нами.— Н.Ф.).
Может быть потому, что историки географических открытий от-
носились обычно к этим сообщениям как к документально точным,
См. М. И. Стеблин-Каменский. Исландские саги.— В кн.: «Исландские саги.
Ирландский эпос». М., 1973; его же: «Мир саги».Л., 1971.
См. «Забытые Колумбы» (статьи Е. Г. Р. Тейлора и X. Ингстада).— «Наукаи жизнь»,
1965, № 7.
51

ими, кажется, не отмечалось еще это любопытное соответствие
чисел. Не исключено, что могло так и быть в действительности: к
первой земле добирались сутки, ко второй—двое суток, к
третьей — соответственно трое, а к четвертой — четверо суток. Но
напрашивается и предположение, пожалуй, более вероятное:
такое соответствие — элемент фантазии, литературного вымысла.
Средневековый сказитель ввел его для большей стройности
рассказа. Совпадения подобного рода характерны для склада
народных сказаний, мы встретим их и в сказках, и в мифах.
Независимо от того, какое из этих предположений окажется
более вероятным, «Сагу о гренландцах», а также «Сагу об Эйрике
Рыжем» правомерно рассматривать как важный исторический
документ и как памятник художественного творчества. В фантасти-
ческой саге о Майль-Дуйне вымысел связан, хотя бы немногими
нитями, с событиями действительной жизни. А в бесхитростных
«сагах об исландцах», повествующих о событиях подлинных,
неизменно присутствует поэтическое воображение людей. И нез-
римыми нитями также связаны в этих сагах реальная жизнь и
фантазия.
Обратимся снова к рассказу о плаваниях Бьярни и Лейва. Сага
сохранила дая нас память о норманнских открытиях в Америке.
«Лейв был рослый, сильный и видный. Он был человек умный и
сдержанный»,—сообщает нам «Сага о гренландцах». С тридцатью
пятью спутниками он отправился в путь, в открытое море.
«Они открыли ту страну первой, которую Бьярни открыл
последней. Они подошли к берегу и бросили якорь. Затем они
спустили лодку и высадились на берег. Травы нигде не было. Вдали
виднелись большие ледники, а между ледниками и морем все
сплошь было как каменная плита. Они решили, что в этой стране
нет ничего хорошего. Лейв сказал:
— Мы хоть побывали в этой стране, не то что Бьярни, который
даже не сошел на берег. Я дам стране название, пусть она зовется
Страной Каменных Плит.
Они вернулись на корабль и вышли в море и открыли вторую
страну. Они подходят к берегу и бросают якорь, затем спускают
лодку и высаживаются. Эта страна была плоская и покрыта лесом.
Всюду на берегу был белый песок, и берег отлого спускался к воде.
Лейв сказал:
— Надо назвать эту страну по тому, что в ней есть хорошего.
Пусть она зовется Лесная Страна».
Еще были открыты третья земля и остров к северу от нее.
Сначала мореплаватели высадились на острове. «Погода была
хорошая. Они увидели, что трава покрыта росой. И когда они
52

касались росы руками, а потом подносили руки ко рту, им казалось,
что они никогда не пробовали ничего слаще этой росы». Затем они
вернулись на корабль, вошли в пролив между островом и мысом
лежавшей неподалеку земли, высадились на этой земле и устроили
землянки, а потом, когда решили зазимовать, соорудили большие
дома.
Далее прочтем в саге о том, как, разведывая незнакомую землю,
норманны узнали, что на ней растет виноград. Перезимовав,
мореплаватели отправляются в обратный путь к берегам Гренлан-
дии. Лейв назвал разведанную страну Винландом, то есть «Виног-
радной Страной».
Сага рассказывает о последующих плаваниях к Винланду,
отмеченных трагическими событиями. К берегам «Виноградной
Страны» отправился брат Лейва Торвальд. Он погиб в схватке с
местными жителями, которые именуются в саге «скрелингами».
Плавали к Винланду и другие. Сестра Лейва Удачливого Фрейдис
тоже снарядила корабль. Прибыв на Винланд, она совершила там
злодеяние — по ее наущению были перебиты все, кто находился на
другом корабле, принимавшем участие в этом походе. Она сама
зарубила секирой пятерых женщин.
Страницы «Саги о гренландцах», посвященные плаваниям к
Винланду, как это видно из приведенных выше фрагментов о
плаваниях Бьярни и Лейва, составляют один из важнейших
источников истории географических открытий.
Удалось ли ученым выяснить, где находится «Виноградная
Страна» и можно ли по географической карте восстановить путь к
ней средневековых норманских мореходов? Обращаясь к трудам
по истории географических открытий, найдем положительные
ответы на эти вопросы, хотя соображения современных исследова-
телей не во всем однозначны и не всегда бесспорны.
Расстояние между южной Гренландией и Лабрадором сравни-
тельно невелико: их разделяет Девисов пролив, наименьшая
ширина которого в самом узком месте около 200 морских миль.
Исследователи полагают, что Хеллуланд — «Страна Каменных
Плит» (или в другом переводе «Валунная Земля») — это либо
побережье Лабрадора, либо юго-восточный берег Баффиновой
земли; высказывалось мнение и о том, что это северный берег
Ньюфаундленда. Соответственно к юго-восточному побережью
Лабрадора или к Ньюфаундленду приурочивают «Лесную Стра-
ну»— «Маркланд», как назвал ее Лейв Удачливый.
Наибольший интерес вызывает место первых норманских
поселений в Америке — Винланд. Все упоминания о нем были
тщательно сопоставлены. Пристальное внимание, естественно,
53

должно было привлекать прежде всего сообщение о виноградной
лозе. Не случайно ведь Лейв назвал эту землю страной винограда.
В «Саге о гренландцах» рассказ о том, как был найден виноград,
изложен сравнительно подробно. Среди спутников Лейва был
южанин, которого звали Тюркир. Когда Лейв был еще ребенком,
Тюркир жил в семье Лейва и считался его воспитателем. Этот
человек и отыскал в неизвестной земле виноград. Произошло это
так: однажды он куда-то ушел, его принялись было искать, но
вскоре увидели, что он возвращается. Тюркир сообщил:
«Я зашел немногим дальше вас, но у меня есть что расска-
зать. Я нашел виноградную лозу и виноград.— Это правда,
отец? — спросил Лейв.— Конечно, правда,— сказал Тюркир.
— Ведь я родился там, где вдоволь и виноградной лозы, и
винограда». Далее рассказывается, что люди Лейва стали собирать
виноград и страну они назвали Виноградной.
Северным пределом дикорастущего винограда в Америке счи-
тается 47° с.ш. В «Саге о гренландцах» говорится еще, что в реке и
на озере в Винланде водились лососи. Южный предел их распро-
странения у атлантического побережья Америки примерно 41° с.ш.
Были приняты во внимание и сообщения о дикой пшенице в
Винланде, а также другие немногие, но географически важные
сведения. Так ученые пришли к выводу о местоположении
«Виноградной Страны» примерно между 41 и 44° с.ш., и даже еще
более точно — на побережье Массачусетса, к югу от Бостона, в
районе полуострова Кейп-Код'.
Впрочем, и этот вывод, и самое представление о Винланде как
земле, расположенной далеко к югу по атлантическому побережью
Северной Америки, встретили возражение со стороны Хельге Инг-
стада, который уже был упомянут выше. По мнению Ингстада, слово
«вин» означало в саге не «виноград», а «траву», или «пастбище». Ру-
ководствуясь этим, он стал искать остатки старинных поселений нор-
маннов не на юге, а на севере. В начале 60-х годов нашего века он
приступил к раскопкам на северном берегу Ньюфаундленда. Раскоп-
ки длились три полевых сезона (1961 —1963 гг.) и увенчались успе-
хом. Были обнаружены постройки, очевидно, древнескандинавско-
го происхождения — первые достоверные археологические доказа-
тельства пребывания норманнов в Америке.
Но о том ли поселении повествует нам сага? Хельге Ингстад
полагает, что им обнаружено поселение, которое выстроил некогда
Лейв. Большинство ученых не соглашается с этим, ссылаясь, в
Подробнее об этом хорошо рассказано в популярной книге Эриха
Раквитца «Чужеземные тропы, незнакомые моря». М., 1969.
54

частности, на неубедительность толкования Ингстадом названия
Винланд. Это название, как считают почти все лингвисты, перево-
дится все же виноградная, а не луговая страна.
Исследование древнеисландских саг продолжается. Мы же закон-
чим свой рассказ о событиях истории открытия Земли, запечатлен-
ных на страницах этих старинных сказаний.
Сага не заменит исследователю корабельный журнал. Но таких
журналов у норманских мореходов X века, видимо, не было. А сага
рассказывает о том, что было бы безвозвратно утеряно без нее. На-
сколько беднее стали бы наши знания о путешествиях и географиче-
ских открытиях средневековья, если бы не уцелели «Сага о гренлан-
дцах» и «Сага об Эйрике Рыжем». Ведь именно из них мы узнали, как
было открыто и заселено норманнами исландское побережье, как
возникли норманские поселения на юго-западном берегу Гренлан-
дии, наконец, как высадились норманны тысячелетие назад в
Винланде, не ведая, что достигли нового континента и находятся в
другом полушарии Земли.
Герои саг об исландцах — не литературные типы, не вымышлен-
ные персонажи, а некогда жившие люди. О характерах их, о свой-
ственном им поведении если и сказано в саге, то немногословно, ску-
по. Люди входят в этот рассказ преимущественно не сами по себе, а
как участники тех или иных событий. И все же отличительные черты
их запоминаются надолго. Насколько беднее стали бы наши пред-
ставления об этих людях, если бы саги оказались сухими историче-
скими документами, а не памятниками искусства. Сочетание элемен-
тов документальности и художественного изображения составляет
особую ценность исландских саг.
Образы
старинных сказаний
с
казания о путешествиях, созданные разными народами
мира в давние времена, связаны многими нитями с действительными
событиями этих времен. Нередко в упоминаемых в них названиях
фантастических земель и морей угадываются реальные географиче-
ские названия. Бывает и так, что не столько дорога странствий,
сколько сам образ сказочного путешественника запоминается
последующим поколениям. Этот образ возникает в произведениях
искусства, привлекает воображение людей даже спустя сотни лет
после того, как он впервые появился в народном сказании. Герой
55

сказки о странствиях становится важным и для историка путеше-
ствий. Ведь не только творческий вымысел, но и реальность
прежних эпох воплощают, например, и сказочный образ Синдбада,
и былинный образ Садко.
Садко. Дадим место на этих страницах сказочному мореходу и
гусляру. Искусство нового времени тесно соединило его имя с име-
нем композитора, создавшего о нем прекрасные музыкальные произ-
ведения: сначала музыкальную картину «Садко», а позднее (три деся-
тилетия спустя) оперу с тем же названием. Любопытно, что этот ком-
позитор знал о морских путешествиях не понаслышке. Море вошло в
его жизнь. Прежде чем стать композитором, молодой Н. А. Римский-
Корсаков закончил Морской корпус и побывал в дальнем плавании
на клипере «Алмаз» 1. Морское дело не привлекло его, но образы
моря, морских путешествий нашли многогранное выражение в его
творчестве. Расскажем о приключениях Садко у морского царя не
словами былины, а словами программы, приложенной к раннему
произведению Н. А. Римского-Корсакова и поясняющей его содер-
жание.
«Стал среди моря корабль Садко, Новгородского гостя. По жре-
бию бросили самого Садко в море, в дань Царю Морскому, и пошел
корабль своим путем-дорогою. Остался Садко среди моря один со
своими гусельками яровчатыми, и увлек его Царь Морской в свое
царство подводное. А в царстве подводном шел большой пир: Царь
Морской выдавал свою^дочь за Окиян-Море. Заставил он Садко иг-
рать на гуслях, и расплясался Царь Морской, а с ним и его царство
подводное. От пляски той всколыхалося Окиян-Море и стало ломать-
топить корабли... Но оборвал Садко струны на гуслях, ипрекратила-
ся пляска и море затихло».2
Но какое же отношение к подлинным путешествиям давнего
прошлого имеет этот сказочный мир? Вряд ли было бы правильно
ограничиться ответом, что такие сказки принадлежат не только исто-
рии искусства, но и истории представлений людей об окружающем
мире, который их фантазия населяла сверхъестественными суще-
ствами. Главное все же не в этом. Сказок о подводном царстве, о его
повелителе — морском царе было издавна много, а Садко в истории
народного творчества неповторим. Именно его образ вдохновлял и
художников, и композиторов нового времени, а не красочное описа-
Морская специальность появилась в семье Римских-Корсаковых еще с той поры,
когда Петр I определил в Морскую академию прадеда композитора, который стал
позднее адмиралом русского флота.
И. Кунин. Н. А. Римский-Корсаков. Жизнь и творчество в воспоминаниях,
письмах и критических отзывах. М., 1974.
56

ние подводного царства. И ответ на вопрос о связи этой старинной
былины с подлинными путешествиями должен прежде всего отно-
ситься к этому образу.
Садко-купец — фигура, характерная для путешествий средневе-
ковья. Но самая примечательная черта героя былины — это все же не
его купеческая предприимчивость. Былина воспевает Садко-
гусляра:
Во славном в Новеграде
Как был Садко-купец, богатый гость.
А прежде у Садка имущества не было,
Одни были гуселки яровчаты...
И купцом-то Садко стал потому лишь, что принесла ему игра на
гуслях удачу. Трижды он играл у Ильмень-озера, и на третий раз
наградил его морской царь.
Как пошел Садко к Ильмень-озеру,
Садился на бел-горюч камень
И начал играть в гуселки яровчаты.
Как тут-то в озере вода всколыбалася,
Показался царь морской,
Вышел со Ильменя со озера,
Сам говорил таковы слова:
«Ай же ты, Садко новгородский.
Не знаю, чем буде тебя пожаловать
За твои за утехи за великие,
За твою-то игру нежную...»
Гусли взял с собой Садко и тогда, когда довелось ему отправиться
в подводное царство. Вот с какими словами обратился он кспутникам
в плавании, к своей «дружине хороброй» перед тем, как отправиться
в глубь «синя моря», к морскому царю:
Ай же братцы, дружина хоробрая!
Давайте мне гуселки яровчаты,
Поиграть-то мне в остатнее:
Больше мне в гуселки не игрывати.
Али взять мне гусли с собой во сине море?
Так народное творчество создало образ необычного путеше-
ственника: он купец, но самое ценное у него не богатство, а его
удаль и гусли. И сравнить его можно скорее не с традиционными
д\я сказаний разных народов купцами-путешественниками, а с
героем античных мифов — Орфеем, чудесным певцом, участником
плавания аргонавтов. Такое сравнение найдем и у Римского-
Корсакова, и у его современника В.В.Стасова. При этом подчер-
Сб. «Былины», т. 1. М., 1958.
57

кивались и черты сходства, и вместе с тем самобытный характер
русского былинного образа. Орфей своей песней заклял силы
смерти и преисподней, Садко пустил в пляс морского царя и все
его подводное царство. Но образы Садко и Орфея принадлежат
каждый своей эпохе, своему народу. Каждый из них своеобразен и
неповторим по-своему. Еще до того, как было создано Римским-
Корсаковым его первое произведение о Садко, Стасов писал в
1861 г. композитору Балакиреву о том, насколько благодарна
эта бьтлинная тема.
«Представьте себе мою радость, я на днях по нечаянности напал
на русский сюжет, со всеми подробностями, которых Вам нужно.
Это сказка в стихах, едва ли не единственная в своем роде, про
новгородского гостя (купца) Садко... Если когда-нибудь Вам
пришлось бы делать ту симфонию, про которую Вы мне рассказыва-
ли, моя сказка даст Вам туда превосходнейшие подробности...»
И далее Стасов проводит сравнение, о котором сказано выше:
«...Садко, играющий на золотых гуслях в избе у морского царя и
распаляющий его до бешеной бури! Ведь это был бы pendant к
«Орфею» Глюка, только с совершенно другим сюжетом и — в
русском складе» \
Образ Садко связан с реальными путешествиями более тесно,
нежели это может показаться тому, кто привык видеть в любом
средневековом путешественнике человека, целиком поглощенного
в помыслы то ли о заморских шелках, то ли о пушнине или еще
каких-либо сокровищах. Были, конечно, и все эти расчеты, для
торгового судоходства важные. Но еще были на новгородских
ладьях и удаль, и песня, и радость открытий неведомого, так же,
как были они и на других кораблях мореплавателей древности и
средневековья. Потому-то так близки истории путешествий и
мифический образ Орфея, и былинный образ Садко.
Синдбад-мореход. Вошел в творчество Н. А. Римского-Кор-
сакова и другой сказочный образ средневекового путешествен-
ника— арабского купца Синдбада, героя одной из прекрасных
сказок «Тысячи и одной ночи». В воспоминаниях композитора есть
строки о том, как им была создана сюита «Шехеразада» [Шахразада].
В числе главных ее сюжетов названы: «... Море и синдбадов
корабль».
«Много чудес рассказала ему [султану Шахриару] Шехеразада о
морских путешествиях Синдбада...» — читаем в рукописной прог-
рамме сюиты, написанной композитором.
И. Кунин. Н. А. Римский-Корсаков. Жизнь и творчество в воспоминаниях,
письмах и критических отзывах. М., 1974,
58

Не станем напоминать читателю об этих чудесах, о содержании
сказки, знакомой каждому с детства. Кто не знает о семи
путешествиях Синдбада, об испытанных им кораблекрушениях,
островах, где встречались и фантастическая птица Рух, и великан-
людоед, и страшный дракон...
Расскажем здесь о глубокой связи сказки с действительностью, о
реальных событиях, происходивших тысячелетие назад и так или
иначе отразившихся в ней.
В 1959 году была впервые переведена на русский язык книга
«Чудеса Индии». Ее автор Бузург ибн Шахрияр жил в X веке.
Обращаясь к его труду, можно отчетливо ощутить, насколько
близки по содержанию отдельные фрагменты двух, казалось бы,
совсем разных произведений: бесхитростного рассказа о чудесах
Индии, записанного Бузургом ибн Шахрияром, и одной из красоч-
ных сказок «Тысячи и одной ночи».
Сочинение Бузурга ибн Шахрияра называется полностью так:
«Книга о чудесах Индии, ее земли, моря и островов». Об авторе
известно, что он был капитаном «родом из Рам Хурмуза». Других
сведений о нем почти не сохранилось. Видимо, он побывал в
разных приморских городах, в их числе был и запечатленный в
сказках «Тысячи и одной ночи» портовый город Басра, раскинув-
шийся в низовьях реки Шатт-эль-Араба. Этот город часто упомина-
ется в книге Бузурга ибн Шахрияра. Вероятно, именно в Басре
доводилось ему слышать многие занимательные рассказы моряков
и купцов. Из этих рассказов, бережно собранных им, и была
составлена затем книга. Иногда он называет имена этих рассказчи-
ков, например: «Ибн Лакис рассказывал мне...» Иногда он переда-
ет сообщения, слышанные от многих: «Многие капитаны рассказы-
вали мне...»
Со страниц книги, написанной тысячу лет назад, возникает
удивительный мир, слышатся голоса людей, обитающих в нем и
ведущих неторопливо рассказы о виденном и испытанном. Эти
люди — арабские капитаны и кормчие.
Десятый век — время многостороннего развития культуры,
науки и мореплавания арабских народов. В это время были
созданы географические труды аль Масуди, аль Мукаддаси, Ибн
Хаукаля и других знаменитых ученых и путешественников. В
«Книге о чудесах Индии» нет упоминаний об этих трудах, в ней
вообще не упоминаются такие слова, как «география» или «космог-
рафия». Бузург ибн Шахрияр — не ученый исследователь, он
обычный моряк, записавший рассказы других моряков, своих
собеседников. Но собрание этих морских рассказов — составлен-
ная им книга — с основанием рассматривается ныне как своеобраз-
59

ная энциклопедия знаний жителей приморских городов Арабского
халифата X века о странах и морях Южной Азии.
Реальные географические сведения нередко переплетаются в
этих рассказах с вымыслом. Собеседники Бузурга ибн Шахри-
яра—люди своего времени: они простодушно верят в волшебни-
ков, джинов; они убеждены в том, что в дальних странах, о
которых ведется рассказ, можно встретиться с драконами, цикло-
пами и другими удивительными существами.
«Однажды какой-то корабль отплыл куда-то из Индии»,— чита-
ем в одном из рассказов. Уже такое начало подсказывает нам, что
речь идет не об увиденном непосредственно, а известном лишь
понаслышке. И действительно, сам рассказчик поясняет, что он
передает свой рассказ «со слов одного старика корабельщика».
Итак: «Однажды какой-то корабль отплыл куда-то из Индии. В
пути поднялся такой сильный ветер, что капитан не мог управить-
ся с судном; кроме того, оно было повреждено. Моряки подъехали
к маленькому острову, на котором не было ни воды, ни деревьев,
но поневоле там пришлось остановиться. Путешественники снесли
на этот остров поклажу с корабля и пробыли на нем долгое время,
пока не исправили повреждение. Затем они снова погрузили судно
и отправились в путь. Но как раз в это время наступил Науруз
(день Нового года). Мореплаватели принесли с корабля дров,
листьев и тряпок и развели на острове костер. Вдруг остров под
ними заколебался. Люди стояли у самой воды; они бросились в
воду и уцепились за лодки. Островок же нырнул под воду; от
движения его по морю пошли такие волны, что путешественники
чуть не утонули, и спаслись они с превеликим трудом, натерпев-
шись сильного страха. Остров этот оказался черепахой, всплыв-
шей на поверхность воды. Когда огонь костра начал ее жечь, она
нырнула под воду» 1.
Бузург ибн Шахрияр высказывает свое мнение об этой удиви-
тельной истории в кратких словах, которыми он предваряет ее
изложение: «Понравилось мне то, что я слышал о черепахах, хотя
рассказы эти так невероятны, что их не принимает ум». Он
называет и имя своего собеседника, передавшего ему с чужих слов
приведенную историю о черепахе величиной с целый остров. Его
звали Абу Мухаммад аль Хасан ибн Амр.
Обращаясь к сказке о путешествиях Синдбада, мы находим в
ней сходный сюжет. Это произошло в первом из путешествий
Синдбада. «И мы пустились ехать по морю и достигли одного
острова, подобного саду из райских садов...» Мореходы стали
Бузург ибн Шахрияр. Чудеса Индии. М., 1959.
60

разжигать костер на этом острове, но вдруг капитан корабля
закричал: «Поспешите подняться на корабль и поторопитесь
взойти на него! Оставьте ваши вещи и бегите, спасая душу.
Убегайте, пока вы целы и не погибли. Остров, на котором вы
находитесь, не остров, это большая рыба, которая погрузилась в
море, и нанесло на нее песку, и стала она как остров, и деревья
растут на ней с древних времен. А когда вы зажгли на ней огонь,
она почувствовала жар и зашевелилась, и она опустится сейчас с
вами в море, и вы все потонете. Спасайтесь же, не то погибнете...» *
Роль «острова» вместо черепахи в этом рассказе выполняет
рыба. Легко видеть, что в сказке о Синдбаде усилен фантастиче-
ский элемент в описании самого «острова». В «Чудесах Индии»
это островок, маленький и пустынный, на нем не было «ни воды,
ни деревьев». Мореплаватели не разобрались сразу только, что
этот голый островок на самом деле спина большой черепахи. В
сказке этот остров подобен райскому саду, на спине рыбы выросли
большие деревья. Так художественная фантазия сказочника про-
должала украшать чудесный сюжет.
Со страниц книги Бузурга ибн Шахрияра перелетела, может
быть в сказку о Синдбаде-мореходе и диковинная огромная
птица, поднимающая в воздух людей. Эта птица описана в одном
из рассказов «Чудес Индии», посвященном приключениям путеше-
ственников, потерпевших кораблекрушение и оказавшихся на
необитаемом острове. На этот-то остров и прилетает изо дня в
день огромная птица. С ее помощью удается спастись нескольким
людям. Сначала один из них привязал себя древесной корой к
лапам птицы, и она взлетела вместе с ним. «Пролетели они над
морем, а на закате тихо опустила она его на какую-то гору».
Путешественник добрался до индийского селения. «А птица
продолжала переносить его спутников с острова таким же образом,
пока все они не собрались в поселке».
В сказке «Тысячи и одной ночи» такая же необыкновенная
птица—Синдбад именует ее птицей Рух — переносит потерпевше-
го очередное кораблекрушение героя с острова, куда он попал, в
удивительную и ужасную долину Алмазов.
Раскроем снова книгу Бузурга ибн Шахрияра. Оказывается, в
ней можно найти и описание этой долины. В одном из рассказов
читаем, что долина Алмазов находится в горах Кашмира. Охотни-
ки за алмазами не решаются спускаться в эту долину, потому что
она кишит ядовитыми змеями. Они сбрасывают туда куски мяса и
Тысяча и одна ночь (Избранные сказки). М., 1975.
61

ждут, пока горные орлы не схватят эти куски вместе с прилипшими
к ним алмазами, которых в долине великое множество. Иногда
алмазы падают на лету, а случается, что люди находят их там, где
орел съел свою добычу.
В этой долине и очутился Синдбад-мореход. Он спасся оттуда,
привязав себя к куску мяса, брошенному в долину. Орел схватил
мясо и унес с ним из долины Алмазов Синдбада. Так сказка
соединила два разных сюжета, содержащихся в «Чудесах Индии»,
в один общий сюжет, включающий приключения Синдбада снача-
ла на острове, где обитает громадная птица Рух, а затем в долине
Алмазов, куда переносит его эта птица.
Вряд ли можно установить ныне с точностью, как возникли
впервые эти сюжеты. Может быть, начало им было положено в
«Чудесах Индии», а возможно, что в сказку о Синдбаде они вошли
независимо от произведения Бузурга ибн Шахрияра. Так или
иначе, но «Книга о чудесах Индии, ее земли, моря и островов»
помогает представить более отчетливо происхождение сказки,
связанной с действительностью.
Вот что пишет о жанре морских рассказов в арабской литерату-
ре IX—X веков ее исследователь советский ученый И. Ю. Крачков-
ский:
«Эти морские рассказы, часто приобретавшие полусказочный,
полуанекдотический характер, шли непрерывной цепью и в одном
из своих разветвлений создали всемирно известные «путешествия
Синдбада», которые существовали самостоятельным сборником,
прежде чем войти в состав «1001 ночи». Наука показала, что
смотреть на них только как на волшебную сказку, действие
которой развивается вне времени и пространства, теперь нельзя» \
Координаты времени и пространства дают нам возможность
войти в мир сказочных образов по-иному, нежели входил в него
человек IX—X веков. Для него этот мир представал в призрачном
блеске волшебств, приключений и чудес, совершавшихся некогда
на зачарованных островах в синем море или где-то в диковинных
землях. В координатах времени и пространства этот мир приобре-
тает характерные для него подлинно земные черты, присущие
стране и эпохе.
В «Чудесах Индии» вымысел еще тесно переплетается с былью,
с рассказами о действительных плаваниях, о виденном в дальних
путях. Сказка о Синдбаде впитала в себя лишь самое невероят-
ное—фантазия сказочника украсила волшебными красками прик-
И. Ю. Крачховский. Арабская географическая литература. Избр.соч., т. 4. М.—Л.,
1957.
62

лючения Синдбада. И все же не исчезает за сказочными многоцвет-
ными образами реальная жизнь. Вспоминаются пути, пройденные
в водах Индийского океана арабскими мореплавателями, вспоми-
наются труды арабских географов, лоции моряков, созданные
тысячелетие назад. И еще более примечательным становится для
нас образ сказочного мореплавателя, о котором поведала нам
Шахразада.
На парусниках
и в каретах
в
оспользуемся образами парусника, белеющего на гори-
зонте, и кареты, громыхающей по окрестной дороге, чтобы напом-
нить, сколь различными были некогда произведения о дальних
странствиях к неведомым берегам и о поездках по местностям близ-
ким и обжитым.
Сначала о парусниках — тоже во многом разных. С Бьярни,Лей-
вом и другими героями исландской саги ассоциируется образ нор-
манского корабля — остродонного, одномачтового, с высоко подня-
тым килем. Археологи обнаружили при раскопках курганов образцы
таких кораблей. Это парусно-гребные суда примерно с пятнадцатью
парами весел. Волей случая был достигнут на таких судах Винланд.
Поэтический образ Садко приводит на память древнерусскую
парусную ладью. На ней можно было пройти по речным путям и
проплыть по студеному морю. Новгородцы именовали эти неболь-
шие, но устойчивые суда «ушкуями»; удальцы, уходившие в
плавания на этих ладьях, звались ушкуйниками.
А арабский купец Синдбад плавал на кораблях с парусами, сшиты-
ми из тростниковых циновок или изготовленных из пальмовых
листьев. Эти корабли были скреплены бамбуковыми гвоздями и
тростниковыми нитями, смазаны китовым жиром. На них арабские
мореходы совершали плавания в Индийском океане еще за сотни лет
до португальской экспедиции Васко да Гамы.
Корабли экспедиции Васко да Гамы провел в качестве кормчего
от берегов Африки к побережью Индостана арабский лоцман Ахмед
ибн Маджид, автор специальных трудов по мореходству. Плыли
португальские моряки на каравеллах.
Образ каравеллы неизменно возникает в воображении при
чтении произведений об испанских и португальских экспедициях,
положивших начало эпохе Великих географических открытий —
63

о путешествиях Христофора Колумба, экспедиции Васко да Гамы,
кругосветном плавании Магеллана. Каравелла — парусник трех-
мачтовый, оснащенный парусами по-новому, легкий, быстроход-
ный, маневренный. Это корабль-открыватель, но это также ко-
рабль-работорговец, корабль-пират.
XVII и XVIII столетия. В океанах, а соответственно и на страни-
цах произведений о морских путешествиях появляются новые типы
парусников, среди них — пакетботы и фрегаты. В названии города
Петропавловск-Камчатский увековечены имена пакетботов «Св.
Петр» и «Св. Павел», на которых в 1741 году В.Беринг и А. Чи-
риков проплыли к неизвестному тогда северо-западному побережью
Америки. На фрегатах плыли в бескрайнюю даль океана француз-
ские моряки Л. Бугенвиль, а затем Ж. Лаперуз. Эпопею великих па-
русных плаваний завершат уже в первой трети XIX столетия русские
шлюпы, открывшие неизвестные острова в океане и проникшие к
берегам Антарктиды.
А в ледовых арктических морях — свои парусники. В XVII веке
это небольшие суденышки — «кочи», плоскодонные, однопалубные,
способные плыть вблизи берега по путям, недоступным для кораблей
с большой осадкой. На таком утлом коче прошел Семен Дежнев
проливом между Азией и Америкой. В XVIII веке русские моряки и
геодезисты, положившие на карту почти все северное побережье
Евразии от Белого моря до Чукотского, пролагали пути вдоль аркти-
ческих берегов на дубельшлюпках — тоже небольших по размерам
судах.
Плывут по Индийскому океану парусники малайские и индий-
ские, входят в его воды большие китайские корабли. Плывут парус-
ники в водах Атлантики, в бесконечных далях Тихого океана. И
столь же многообразны, как все эти парусные суда разных стран и
разных времен, произведения литературы путешествий, в которых
повествуется о морских странствиях. Образ паруса на горизонте
обязательно встретится нам и у древних писателей, и в классических
произведениях нового времени. Этот образ проходит сквозь века
как поэтическое олицетворение дерзания, борьбы со стихией.
А теперь обратимся от парусников к сухопутным средствам
передвижения: к всевозможным колесницам и кибиткам, фурам и
колымагам, к легким бричкам и грузным каретам. Со многими из
них издавна были связаны и далекие странствования в малоизве-
стные земли. Но особенно видное место они начинают занимать в
литературе с того времени, когда в нее прочно входят путешествия
по родной стране.
Прогрессивные перемены в общественной жизни эпохи Воз-
рождения и позже, в XVII—XVIII столетиях, многообразно
64

сказались на жанре путешествий, испытавшем в лучших своих
образцах плодотворное влияние идей просвещения, гуманистиче-
ской мысли. Этому влиянию обязано и развитие такой разновид-
ности жанра, как рассказ о поездке по родной стране. Подобные
рассказы отвечали потребности пристальней, свежим взглядом
присмотреться к окружающей жизни. И все чаще герои романов и
повестей отправляются не в неведомый путь, а в обыкновенную
дорогу. В дилижансе или в своем экипаже они едут то ли навестить
друзей, то ли по каким-то неотложным делам.
В исследованиях по истории романа вопрос о развитии и
изменении сюжетной роли «дороги» получил уже определенное
освещение. Так, М. Бахтин обращает внимание, в частности, на
характерные различия двух сюжетных линий романа странствий.
В одном случае дорога проходит в экзотическом чужом мире,
отделенном от своей страны морем и далью, в другом она
пролегает по родной стране писателя. Подобная дорога, как
показывает исследователь, характерна для ряда произведений, в
которых раскрывается многообразие родной страны. Сказанное
относится и к историческим романам, повествующим о путеше-
ствиях давнего прошлого.
Там, за далью. Историко-географическая тема широко представ-
лена в литературе путешествий. К наиболее значительным книгам
о плаваниях к неведомым берегам принадлежат произведения об
эпохе великих географических открытий. Эта эпоха запечатлена в
записях самих участников плаваний. В их числе дневники и письма
Христофора Колумба, письма Америго Веспуччи, путевые записки
Антонио Пигафетты, «отписки» и «скаски» русских землепроход-
цев. Возникают образы этой эпохи и на страницах многих
художественных произведений — от «Лузиад» Луиса Камоэн-
са—поэмы о плавании Васко да Гамы, созданной в XVI веке, до
«Магеллана» Стефана Цвейга, написанного уже в наш век. Упомя-
нем еще такие исторические романы, как «В поисках Великого
Хана» Бласко Ибаньеса и «Мерседес из Кастилии» Фенимора
Купера, рассказывающие об экспедициях Колумба. Книга Цвейга о
Магеллане может послужить характерным примером взаимосвязи
истории географических знаний и художественного творчества.
Цвейг стремился создать в биографических книгах, к которым
относится и «Магеллан», атмосферу полной исторической досто-
верности. Он избегал даже вводить диалоги, столь обычные для
многих научно-художественных биографий. События, о которых
сообщается в книге, происходили в действительности. Вместе с тем
произведения Цвейга относятся к подлинно художественным
историко-биографическим книгам. Это не бесстрастные хроники и
65

не научные изыскания; это произведения, отражающие жизнь
давнего прошлого в художественных образах и проникнутые
большой эмоциональной силой.
Вот что пишет о «Магеллане» Б. Сучков—один из лучших
исследователей творчества Стефана Цвейга:
«Избрав для описания путешествия сдержанный тон хрониста,
Цвейг, однако, не прятал за размеренным и внешне спокойным
повествованием взволнованного удивления перед красотой чело-
веческого подвига и стойкостью человеческой воли, преодолева-
ющей безмерные трудности. Суровый образ Магеллана — человека
великой цели — написан Цвейгом широко и свободно. Прослав-
ленный мореплаватель встает зримо со страниц книги: сын своего
времени, навигатор и дипломат, воин и мечтатель, идущий по
неизведанным дорогам истории. Первозданная свежесть непознан-
ного и еще не оскверненного корыстью мира нарисована Цвейгом
многоцветной и влюбленной кистью».
«Но в рассказ об одном из величайших дерзаний в истории, в
описание нетронутой прелести мира вторгается тревожное раз-
думье писателя над тем, как дорого платят люди за каждый свой
шаг вперед, какими неправедными и кровавыми средствами
утверждается цивилизация. Не только горестная судьба Магеллана
давала ему повод для подобных размышлений. Вслед за кораблями
первооткрывателей плыли корабли конкистадоров. Насилие отме-
чало их след: цепи и меч несли они в покоренные земли» !.
Автор приведенных строк пишет и о том, как сказалась в книге
ограниченность мировоззрения Цвейга. Не вкладывая социально-
го содержания в понятие прогресса, писатель по сути сводил его к
общекультурным завоеваниям человечества. Это нашло отражение
и в «Магеллане», в общих суждениях Цвейга о поступательном
ходе истории.
Для истории путешествий и географического познания Земли
ценность книги Цвейга о Магеллане, разумеется, определяют
прежде всего реалистическое художественное отображение глав-
ных событий плавания, обрисовка образа Магеллана. Но насколько
поблекли бы или приобрели совсем иную, превратную, далекую от
исторической правды окраску и этот образ, и драматические
эпизоды плавания, если бы в повествовании не были реконстру-
ированы с тщательностью и проникновенным искусством геогра-
фические представления о мире космографов того времени и
самого Магеллана. В позднейшем произведении Цвейга—пове-
Б. Сучков. Стефан Цвейг.— В кн.: Б. Сучков. Лики времени. Статьи о писателях и
литературном процессе, т. 1. М., 1976.
66

ствовании о том, как получил открытый Колумбом континент
название Америки в честь Америго Веспуччи, находим любопыт-
ные строки о значении такой реконструкции:
«Единственное требование географического характера, которое
моя работа предъявляет к читателю, это забыть все, что он знает о
географии из наших больших атласов, и целиком выключить из
своего сознания всякое представление о форме, образе, даже о
самом существовании Америки. Лишь тот, кто в состоянии
проникнуться духом этого далекого столетия, представить себе
наполнявшие его мрак и сомнения, сможет пережить изумление и
энтузиазм, охватившие целое поколение, когда в безбрежном
дотоле пространстве начали обрисовываться первые контуры
неведомой земли»!.
Конечно, подобное риторическое обращение к читателю не
приходится толковать буквально. Но оно помогает вжиться в
книгу уже с первых страниц, воспринять ее дух, проникнуться ее
атмосферой. Цвейгу обязательно надо и в «Магеллане», и в
«Америго» возбудить у читателя совсем иное восприятие Земли,
нежели то, которое стало привычным для нас, ввести его в мир
географических представлений давнего прошлого. Лишь тогда
раскроется перед ним в полной мере смысл трагических событий в
бухте Сан-Хулиан, неизбежность томительных поисков неведомого
пролива, вся эпопея тихоокеанского плавания.
<И вот 28 ноября 1520 года выбраны якоря, взвились флаги!
Громовым орудийным залпом три маленьких одиноких корабля
салютуют неведомому морю. Так рыцарь приветствует доблестно-
го противника, с которым ему предстоит сразиться не на жизнь, а
на смерть».
«Голод и лишения оставляют они позади себя, голод и лишения
сопутствуют им, голод и лишения грозят им в будущем. Изношена
их одежда, в клочья изодраны паруса, истерты канаты... Тысячи и
тысячи пустых часов плывет флотилия Магеллана среди беспре-
дельной пустоты. С 28 ноября, дня, когда CaboDeseado — Желанный
мыс исчез в тумане, нет больше ни карт, ни измерений. Ошибочными
оказались все расчеты расстояний, произведенные там, на родине,
Руй Фалейру. Магеллан считает, что давно уже миновал Ципан-
гу—Японию, а на деле пройдена только треть неведомого океана,
который он, из-за царящего в нем безветрия, навеки нарекает
il Pacifico—Тихим»2.
С. Цвейг. Америго. Избр. произведения, т. 2. М., 1957.
С. Цвейг. Магеллан. Человек и его деяние. Избр. произведения, т. 2. М., 1957.
67

Руй Фалейру, упомянутый в приведенном фрагменте, это
португальский космограф, вместе с которым Магеллан создавал
проект своей экспедиции. Образ этого космографа важен для
замысла Цвейга: рассказывая обстоятельно о суждениях по поводу
предстоящего плавания, Цвейг решает «сверхзадачу»—добиться
того, чтобы читатель глубже проникся духом далекого времени,
мира, на карту которого еще не был нанесен самый большой из
земных океанов.
Выразительно, с юмором и симпатией обрисован писателем и
Антонио Пигафетта. «Разумеется, наш добрый Пигафетта не был
ни Тацитом, ни Ливием. В литературе, как и в мореплавании, он
оставался всего только благодушным дилетантом... На него не
всегда можно положиться: иной раз по наивности он верит любому
вздору, который ему рассказывают немедленно раскусившие но-
вичка старые кормчие; но все эти мелкие небылицы и ошибки
Пигафетта с лихвой возместил любознательной точностью, с
которой он описывает каждую мелочь...»
Пигафетте человечество обязано многим. Ведь главным обра-
зом по его запискам стало возможным воссоздать историю первого
кругосветного плавания. И пожалуй, Цвейг неправ, именуя «благо-
душным дилетантом» в литературе и мореплавании человека,
который решился отправиться в столь опасное плавание, не будучи
моряком, и считал своим долгом вести дневник путешествия все
годы пути. Он вел его, невзирая на безмерные лишения, болезни и
голод. Записки Антонио Пигафетты — бесценный исторический
документ и своеобразное произведение литературы путешествий.
Это первое из несчетных ныне описаний кругосветных плаваний,
сделанных их руководителями и участниками. Хорошо написал
Цвейг о том, чем обязаны Пигафетте историки в оценке заслуг
Магеллана, погибшего на одном из островов Океании: «...во имя
справедливости он дает себе слово прославить забытого героя
перед лицом потомства».
Как любой исторический документ, путевые записки Антонио
Пигафетты приобретают со временем более глубокий смысл в
результате анализа исследователей и после их прочтения художни-
ками слова. Для истории географического познания Земли важны
каждый по-своему и бесхитростные записи Пигафетты, и поздней-
шие труды историков первого кругосветного плавания, и художе-
ственные произведения об этом плавании.
Путешествие в карете.В отличие от пронизанных романтикой
дальних плаваний на парусных кораблях путешествие, о котором
будет рассказано далее, не смогло бы привлечь внимание космогра-
фов. Речь идет об одном из рассказов о поездке в карете по
68

дорогам проезжим и не слишком далеким. В XVIII веке эта тема
прочно входит в творчество художников слова, органически
вплетается в ткань романов Фильдинга, Смоллета и других
известных писателей. Отправляется в «сентиментальное путеше-
ствие» герой романа Лоренса Стерна, начинает скитания со своей
возлюбленной Манон шевалье де Грие.
«Путешествие Хамфри Клинкера» — так называется одно из
наиболее известных произведений классика английской литерату-
ры Т. Смоллета. Тема путешествия далеко не исчерпывает
содержания этого романа, но она вплетается в основной сюжет в
своем географическом своеобразии.
Главные действующие лица романа — провинциальный поме-
щик из Уэльса Мэтью Брамбл, члены его семейства и Хамфри
Клинкер, с которым Брамблы повстречались впервые в дороге и
который оказывается тоже одним из Брамблов. Все они совершают
поездку не очень долгую и с целями незамысловатыми: Мэтью
Брамбл полагает, что путешествие принесет пользу здоровью, а
кроме того, пора вывезти в свет племянницу. И семейство
Брамблов отправляется в карете по дорогам страны в Шотландию.
Шотландия — родина Т. Смоллета. Современный исследователь
его творчества отмечает, что в романе воспроизведены впечатле-
ния писателя от его последней поездки в Шотландию и соответ-
ствующие его описания— «дань любви и восхищения Шотландией,
ее обычаями, пейзажем, народом». Эти описания становятся как бы
«увлекательным путеводителем, знакомящим с достопримечатель-
ностями страны»1.
В романе использована распространенная в литературе XVIII
столетия эпистолярная форма. Своеобразие «романа в письмах»,
созданного Смоллетом, определялось тем, что об одних и тех же
событиях, путевых эпизодах рассказывали разные люди, восприни-
мавшие эти эпизоды по-своему. Наиболее содержательны описа-
ния пути в письмах рассудительного и умудренного опытом Мэтью
Брамбла. Вот характерная для него зарисовка одного из красивей-
ших пейзажей Шотландии:
«Видывал я на своем веку немало озер: Гарда, Альбано,
Больсена и Женевское, и, по совести сказать, озеро Ломонд я
предпочитаю им всем, ибо на нем как бы плавают зеленеющие
острова, которые восхищенному взору кажутся приютами мира
и покоя. Берега также не лишены прелести, местами они да-
же кажутся величественными. По сю сторону они тешат взор
А. Ингер. От романа разума к роману чувств.— В кн.: Т. Сможет. Путешествие
Хамфри Клинкера... М., 1972.
69

прелестным чередованием лесов, пашен и пастбищ; то там, то сям
красивые усадьбы точно возникают из вод озера, а вдали виднеют-
ся высокие горы, поросшие вереском, который в пору цветения
подобен пурпуровому ковру. Все сие красотой своей превыше
всякого воображения. Справедливо называют этот край Шотланд-
ской Аркадией...»
В другом письме, написанном во время пребывания в Лондоне,
Мэтью Брамбл рассуждает о том, насколько отлична от сельской
жизни жизнь в английской столице, о проблемах, которые оказа-
лись впоследствии еще более сложными и в наше время известны
как проблемы шума в условиях большого города и загрязнения
окружающей среды:
«А теперь поглядите, сколь отлична от сей [т. е. сельской] жизни
жизнь в Лондоне. Я закупорен в душном помещении... и дышу
гнилостными испарениями, которые, разумеется, произвели бы
чуму, ежели бы не умерялись кислотой каменного угля, которая,
впрочем, сама по себе губительна для слабых легких...»
«Ежели я вздумаю выпить воды, мне приходится пить омерзи-
тельную бурду из открытого акведука, подвергающегося опасности
всяческого загрязнения, либо глотать воду из Темзы, впитавшую в
себя все нечистоты Лондона и Вестминстера...»
О городском шуме Лондона Брамбл пишет весьма эмоциональ-
но: «Спать я ложусь после полуночи, утомленный и измученный
беспокойной жизнью в течение дня. Каждый час я просыпаюсь,
разбуженный страшным шумом ночного дозора, выкликающего
часы по всем улицам и бьющего в колотушку у каждых ворот;
шайка сих дармоедов только для того и предназначена, чтобы
нарушать покой жителей. В пять часов утра меня сгоняет с постели
еще более устрашающий грохот деревенских телег и крик зелен-
щиков, продающих у меня под окнами зеленый горошек».
И еще в письме говорится о порче пищи столичными лавочни-
ками: «...Они лишают натурального цвета свой хлеб, мясо и
домашнюю птицу в своих мясных лавках... с риском для жизни
подделывают цвет овощей. Поверите ли—сии безумцы варят
овощи вместе с медным полпенни, дабы улучшить их цвет».
И характер таких путевых описаний и размышлений, и воспри-
ятие их современниками совсем иные сравнительно с произведени-
ями о дальних странствиях, зачастую расцвеченных узорами
безудержной фантазии. По-иному выглядели пейзажи, селения и
города в произведениях, подобных роману Смолетта. Дороги, по
которым путешествовало семейство Брамблов, хорошо были изве-
стны и самому автору, и многим читателям книги. Естественно, что
географическая канва описания оказывалась достоверной. Но
70

цель, которую ставил перед собой писатель, не сводилась лишь к
тому, чтобы изобразить достопримечательности пути. Образ-
но передать красоту пейзажей Шотландии, нарисовать теневые
стороны жизни обитателя Лондона,— надо думать, что и к этому
стремился Смоллет, сочиняя бесхитростные письма одного из
своих героев Мэтью Брамбла.
Так от экзотики, удивительных приключений и рассказов о
неведомых землях литература дорожных поездок в карете и
дилижансе переносила читателя в обыденный мир, в знакомые
селения и города.
На примерах художественных произведений о путешествии
великого мореплавателя и туристской поездке провинциалов
легко видеть, сколь велика разница между этими произведениями.
И все же оба они связаны многообразно с географией прежних
времен: одно — в масштабе целой планеты, другое — в пределах
сравнительно небольшой территории страны.
Посвящается
Гулливеру
м
ожет рассказать читателю о самых обыкновенных
событиях и герой одного из романов о дальних странствиях,
созданных в XVIII веке. Он рассуждает, что «книжный рынок и без
того перегружен книгами путешествий» и что для современников
его уже стали привычными всяческие чудеса: «... В настоящее
время нет ничего, что показалось бы нашему читателю необыкно-
венным...»
«И это заставляет меня подозревать,— продолжает он свое
рассуждение,— что многие авторы менее заботятся об истине, чем
об удовлетворении своего тщеславия и своей корысти и ищут
только развлечь невежественных читателей*. Путешественник
заверяет, что сам он поступит иначе: «... Моя история будет-
повествовать только о самых обыкновенных событиях, и читатель
не найдет в ней красочных описаний диковинных растений,
деревьев, птиц и животных или же варварских обычаев и
идолопоклонства дикарей, которыми так изобилуют многие путе-
шествия» 1.
Д. Свифт. Путешествия в некоторые отдаленные страны света Лемюэля
Гулливера, сначала хирурга, а потом капитана нескольких кораблей. М., 1967.
71

И в самом деле, знакомясь с романом, можно видеть, что
скромный и вдумчивый рассказчик неукоснительно выполняет
свое обещание. Он всячески заботится о точности описаний, о том,
чтобы верно, не приукрашивая, передать любую деталь. В путеше-
ствиях он старается собрать лишь проверенные сведения, все
подсчитать и измерить. Характерно такое, например, немногослов-
ное, но насыщенное фактами и цифрами сообщение об одной из
посещенных им стран:
«Страна эта плотно населена, ибо она заключает в себе
пятьдесят один большой город, около ста крепостей, обнесенных
стенами, и большое число деревень. Для удовлетворения любопыт-
ства читателей достаточно будет описать Лорбрульгруд [то есть
столицу страны.—Н. Ф.]. Город этот расположен по обоим берегам
реки, которая делит его на две почти равные части. В нем свыше
восьмидесяти тысяч домов и около шестисот тысяч жителей. Он
тянется в длину на три глонглюнга (что составляет около
пятидесяти четырех английских миль), а в ширину—на два с
половиной глонглюнга».
Путешественник поясняет, что определить размеры столицы
ему помог король описываемого государства:
«Я сам произвел эти измерения на карте, составленной по
приказанию короля и нарочно для меня разложенной по земле, где
она занимала пространство в сто футов. Разувшись, я прошел
несколько раз по диаметру и окружности карты, сосчитал число
моих шагов и без труда определил по масштабу точное протяжение
города».
Не приходится удивляться, что карта столицы страны была на
редкость большая. Ведь речь идет о стране великанов, а там все
большое — и люди, и карты. Для того чтобы разговаривать с
королем, путешественник должен был забираться к нему на ладонь.
Как известно, Лиллипутия, Бробдингнег и другие страны,
посещенные им, не помечены на географической карте. Чем же
связано бессмертное произведение социальной сатиры «Путеше-
ствия Лемюэля Гулливера...» с жанром путешествий, с книгами о
путешествиях не фантастических, а реальных?
В XVI—XVIII столетиях литературная форма «путешествий»
оказалась притягательной для писателей, разных по характеру
своего творчества. Пожалуй, ни в какие другие эпохи эта форма не
применялась писателями столь широко и многообразно. Путеше-
ствуют герои Сервантеса и Рабле, о своих путешествиях повеству-
ют рассказчики в «Утопии» Томаса Мора, в «Новой Атлантиде»
Фрэнсиса Бэкона, в «Городе Солнца» Кампанеллы. Путешествуют
герой «Истории севарамбов» Дени Вераса и герои произведений
72

Дефо и Свифта, Фильдинга и Смоллета. Все эти классические
произведения принадлежат одни к социальной утопии, другие к
сатире, третьи знаменуют начало развития реалистического
романа, но в них используется один и тот же прием—«путеше-
ствие»,— становящийся традиционным.
Можно с основанием полагать, что эпоха великих географиче-
ских открытий выразилась в литературе Ренессанса и века
Просвещения не только развитием жанра путешествий в собствен-
ном смысле, но и многообразным использованием приемов и
сюжетов этого жанра. Это было естественным, закономерным.
«Рамки старого orbis terrarum были разбиты; только теперь,
собственно, была открыта Земля» (/С. Маркс и Ф. Энгельс. Соч.,
т. 20, стр. 346). Эти слова Ф. Энгельса напоминают о том, что эпоха
великих географических открытий обозначила и начало нового
видения мира.
Однако литературный прием — «путешествие» — остался по
сути малосущественным, внешним для сравнительно многих
произведений, например для произведений социальной утопии
типа «Утопии» Томаса Мора или «Новой Атлантиды» Фрэнсиса
Бэкона. Гулливер же вошел в литературу путешествий надолго,
причем не как сторонний посетитель, а скорее как редкостный и
почетный гость.
Ныне книге о Гулливере и ее автору посвящена обширная
литература. Внимание исследователей привлекает прежде всего
Свифт — великий сатирик и Свифт-фантаст. Линии связи этой книги
с литературой путешествий часто рассматриваются как традицион-
ные соотношения пародии и действительности. Примеры таких
соотношений в области жанра «путешествий» известны с древности
(вспомним «Правдивую историю» Лукиана).
О пародийном замысле Свифта можно судить уже по обраще-
нию к читателю Ричарда Симпсона — вымышленного издателя
«Путешествий Гулливера».
В одном из повторных изданий книги появилось «Письмо
капитана Гулливера к своему родственнику Ричарду Симпсону». В
этом письме капитан Гулливер мимоходом упоминает еще одного
своего «родственника» — Вильяма Дампира. Это имя уже не
вымышленное. Дампир — знаменитый мореплаватель, флибустьер,
автор записок о проделанных им морских путешествиях, был
широко известен читателям, современникам Свифта. На некото-
рых страницах «Путешествий Гулливера» писатель пародирует
стиль описаний Дампира. Само название корабля, на котором
Гулливер отправился в плавание в 1799 г.,— «Антилопа» — напо-
минает о корабле Дампира «Косуля»: в том же году мореплаватель
73

вышел на нем в путь к берегам Австралии. Напоминает, впрочем,
это название и о корабле «Золотая лань». На нем плавал
английский пират Фрэнсис Дрейк, прославившийся кругосвет-
ным путешествием — вторым после Магеллана. Пародируются не
только идиллические названия кораблей пиратов, но и опи-
сания путешествий, составленные английскими мореходами
XVII—XVIII столетий. По мнению исследователей творчества
Свифта, он относится к литературе морских путешествий в
общем-то пренебрежительно. «...Свифт просто «изобразил» стиль
презираемой им литературы, в данном случае «правдивый язык»
записок мореплавателя»,— замечает, например, автор интересных
работ о Свифте В.С.Муравьев1.
В этой связи высказывались мысли и о своеобразном просчете
Свифта. «Автор «Гулливера» думал, что «закроет» жанр «путеше-
ствий». Много стараний приложил Свифт, чтобы, выдавая от лица
вымышленного издателя книгу, которая якобы «дышит несомнен-
ной правдой», издеваться над точностью и достоверностью всяких
путевых записок. А ему поверили — почти поверили. Избыточная
сила достоверности и убедительности действовала со страниц
«Гулливера»»2. Д. М. Урнов, которому принадлежат приведенные
строки, с основанием сопоставил два бессмертных произведе-
ния— «Гулливера» и «Робинзона Крузо» по присущей им обоим
удивительной убедительности.
Известны суждения самого Свифта, которые, если отнестись к
ним всерьез, позволяют предположить, что автор «Гулливера» был
склонен «закрыть» в литературе не один только жанр путешествий.
Он писал, например, так: «...Автор, который имеет в виду один
город, одну провинцию, одно царство или даже один век, вообще
не заслуживает перевода, равно как и прочтения». К недостойным
прочтения авторам относил, кстати, Свифт и Даниэля Дефо, о
котором он отозвался однажды кратко: «...безграмотный писака».
Впрочем, Дефо отзывался о Свифте не менее резко, хотя и
несколько в ином духе. Распре этих двух больших писателей
уделяли соответствующее внимание биографы.
Для нашей темы интересней, пожалуй, отметить то, что
рассудительные герои произведений Дефо и Свифта — Робинзон
Крузо и Лемюэль Гулливер — по самому складу своему не могли бы
одобрить подобную распрю. Путешествия помогли, видимо,
Гулливеру разобраться во многом, хотя в начале их он чрезмерно
почитал королевскую власть, даже «лиллипутскую», а под конец
См. В. С. Муравьев. Путешествие с Гулливером. М., 1972.
См. Д. М. Урнов. Робинзон и Гулливер. М., 1973.
74

слишком предался мизантропии. Но и в Лиллипутии, и в стране
великанов — Бробдингнеге, и в Лапуте, и в стране гуигнгнмов
Гулливер великодушен и добр. Таким и остается он в читательской
памяти—доброжелательным, рассудительным, научившимся раз-
мышлять о виденном, сравнивать и делать выводы из сопоставле-
ний. А эти размышления и выводы таковы, что заслуживают
прочтения и по эталонам, предложенным Свифтом,— в них
подразумевается не «одно царство» и даже не «один век».
Вот как рассуждает, например, Гулливер о колониальных
захватах, совершаемых «по праву открытия». Он рассказывает, как
растолковывали ему, будто долг его — английского подданного
представить докладную записку о сделанных им открытиях,
поскольку все земли, открытые подданным, принадлежат его
королю. Справедливо ли это, раздумывает путешественник:
«Правду говоря, меня берет некоторое сомнение насчет
справедливости, проявляемой государями в таких случаях. Напри-
мер, буря несет шайку пиратов в неизвестном им направлении;
наконец юнга открывает с верхушки мачты землю; пираты выходят
на берег, чтобы заняться грабежом и разбойничеством; они
находят безобидное население, оказывающее им хороший прием;
дают стране новое название, именем короля завладевают ею,
водружают гнилую доску или камень в качестве памятного знака,
убивают две или три дюжины туземцев, насильно забирают на
корабль несколько человек в качестве образца, возвращаются на
родину и получают прощение. Так возникает новая колония,
приобретенная по божественному праву».
При чтении этих строк могут припомниться не только
пиратские корабли и колониальные захваты, происходившие в
далеком историческом прошлом. Не потеряли свою актуальность
размышления Гулливера и для более поздних времен. Разве не
такова и в дальнейшем была практика колонизаторов:
«При первой возможности туда посылают корабли; туземцы
либо изгоняются, либо истребляются; князей их подвергают
пыткам, чтобы принудить их выдать свое золото; открыта полная
свобода для совершения любых бесчеловечных поступков, для
любого распутства, земля обагряется кровью своих сынов. И эта
гнусная шайка мясников, занимающаяся столь благочестивыми
делами, образует современную колонию, отправленную для насаж-
дения цивилизации среди дикарей-идолопоклонников и обраще-
ния их в христианство».
Устами Гулливера эти слова произносит великий сатирик,
написавший одну из самых реалистических книг о путешествиях
фантастических.
75

Основательно ли мнение о том, что в «Путешествиях Гулливе-
ра» Свифт выступил, помимо прочего, противником жанра
литературы путешествий, что он намеревался создать убийствен-
ную пародию на этот жанр? Несомненно, есть доводы в пользу
этого мнения. И все же не случайно получилось так, что Гулливер
завоевал сердца читателей именно как путешественник, а не как
пародия на путешественника. Произошло то, что не раз бывало с
героями произведений больших писателей: герой вышел из
повиновения, из предписанных ему заранее рамок и норм
поведения и поэтому стал еще значительнее и интереснее для
читателей.
Так или иначе, но книга о Гулливере оказалась не «закрытием»
жанра путешествий, а блистательной победой этого жанра. Около
трех столетий она остается одной из тех книг, откуда узнают
впервые о дальних и удивительных путешествиях любознательные
жители страны детства. А много позднее, покинув эту страну, они
снова нередко возвращаются к книге о Гулливере — ведь она и
поныне помогает познавать мир, мысленно путешествовать,
размышлять о виденном в странствиях.

ЗЕМЛЯ И ЛЮДИ
...Это даже не путешествие,— заявил
Паганель.
— Что же это такое? — спросила Элен.
— Да просто поездка.
Жюль Берн. Дети капитана Гранта
В литературу путешествий входит XIX век. Он по-своему
решает проблемы этого жанра. Предыдущее XVIII столетие
основательно подготовило коренной поворот в содержании
произведений о путешествиях. Вместо «невиданного» и
«неслыханного» в них все чаще изображается «характер-
ное» — различие и сходство разных земель, облик их приро-
ды, повседневная жизнь обитателей. Место привычных не-
когда слов «диковины» и «чудеса» занимают слова прозаиче-
ские, обычные. И пожалуй, особенно часто употребляются
два кратких слова: «земля» и «люди». Из них складываются
названия произведений.
«Земля и люди» — так назвал свой многотомный страно-
ведческий труд французский географ Элизе Реклю. Этосоче-
77

тание слов станет традиционным, перейдет и в XX век,
обретая все более глубокий смысл.
Жанр «ученых путешествий», утвердившийся в XVIII ве-
ке, получает широкое развитие в новом столетии. А еще
больше появляется путевых очерков, романов и повестей о
путешествиях, написанных писателями. В XIX веке публи-
куется великое множество книг, связанных с дальними
и ближними путешествиями, с темой «Земля и люди».
Начинается расцвет географической беллетристики.
XIX век, особенно вторая его половина,— время Ф. Купера,
Майн-Рида, Жюля Верна. Тема путешествия входит в твор-
чество таких крупных писателей, как Луис Стивенсон и
Джек Лондон, Стендаль, Марк Твен, Ги де Мопассан,
А.С.Пушкин и И.А.Гончаров.
Многообразно проявляется в этих произведениях связь
между литературой и главными направлениями обществен-
ного развития. Находят отчетливое выражение и связи с
географическим познанием Земли.
Путевые дневники и записки ученых — Гумбольдта и
Дарвина, Ливингстона и Пржевальского, а также многих
других исследователей получили заслуженное признание
современников, нашли широкую читательскую аудиторию.
Интерес к этим книгам был очень велик, но не теряли также
своей привлекательности роман о путешествии или путевой
очерк писателя. Получалось скорее иначе. Самим фактом
осуществления экспедиций в дебрях Южной Америки, Аф-
рики, Центральной Азии знаменитые путешественники
прошлого века возбуждали живой интерес современников к
литературному жанру путешествий. А произведения созда-
телей главных видов этого жанра —ученого-исследователя
и писателя взаимно обогащали друг друга, не теряя своих
различий, обусловленных самой разницей их замысла.
Фрегат
«Паллада»
ф
регат «Паллада» принадлежит к наиболее значитель-
ным произведениям о путешествиях писателей XIX века. Ко време-
ни его написания многочисленные кругосветные и полукругосвет-
ные экспедиции уже проложили пути в различных широтах океанов.
78

К середине XIX в. на морском горизонте можно было увидеть не
только белеющий парус, но и дымок пароходной трубы. Изменялась
техника океанических плаваний, изменялось и географическое виде-
ние мира. Обо всем этом, естественно, можно было задуматься писа-
телю на борту фрегата «Паллада». «Мы, может быть, последние путе-
шественники в смысле аргонавтов...» — писал он. Но на тех же стра-
ницах книги прочитаем также, что «путешествия утратили чудесный
характер» и что «части света быстро сближаются между собою».
В 1852 году, когда Гончаров начинал плавание на «Палладе», ему
исполнилось сорок лет, он был уже известным писателем, автором
«Обыкновенной истории». «Паллада» направлялась в Японию. Эк-
спедиции, снаряженной под начальством адмирала Е. В. Путятина,
надлежало выполнить дипломатическую миссию: провести перего-
воры об установлении отношений между Россией и Японией. Гонча-
рова привлекла возможность стать участником дальней морской эк-
спедиции. Ему удалось быть зачисленным на «Палладу» в должности
секретаря адмирала Путятина. В Петербург писатель вернулся в на-
чале 1855 года,и вскоре в журналах появились его первые очерки о
путешествии. В 1858 году очерки вышли в свет в виде книги. Гонча-
ровым была принята для рассказа о плавании эпистолярная форма. В
письмах сообщается непринужденно, живо о путевых впечатлениях,
о мыслях, возникших в дороге. Повествование о виденном переме-
жается с отступлениями, вызванными то ли внезапной ассоциацией,
то ли раздумьем, воспоминанием. И лишь вчитываясь в эти письма,
анализируя их содержание можно уяснить, насколько присуща про-
изведению глубокая внутренняя последовательность, художествен-
ное единство.
В работах исследователей литературного творчества И. А. Гон-
чарова уделяется пристальное внимание путешествию писателя и
его путевым очеркам. К «Фрегату Паллада» обращались также исто-
рики, для которых важны, в частности, разделы о пребывании «Палт
лады» в японском порту Нагасаки. О географическом значении путе-
вых очерков Гончарова содержательно написал известный совет-
ский географ С. Д. Муравейский. Таким образом, книга анализиро-
валась в разных аспектах. Пожалуй, наименее освещенным остается
вопрос о значении и месте произведения Гончарова в развитии
литературы путешествий. Эта тема, подобно многим другим, каса-
ющимся общих проблем литературы путешествий нового и новейше-
го времени, по сути еще ожидает своего исследования. Скажем в этой
связи лишь о некоторых характерных чертах содержания и стиля
«Фрегата Паллада», на которые обращает наше внимание сам автор.
Восприятие увиденного им впервые — многопланово, сложно, ино-
гда противоречиво. И вот это обостренное, сложное восприятие он
79

стремится передать своему читателю. Вновь и вновь раздумывает он
о том, что и как писать путешественнику.
Обратимся к «письмам» о первых месяцах путешествия. В них
подробнее всего говорится об Англии. Гончаров пробыл в этой стра-
не сравнительно долго — около двух месяцев. «Паллада» задержа-
лась в Портсмуте на ремонте, а писатель проехал из Портсмута в
Лондон. Что осматривать в Лондоне, о чем написать в путевых запи-
сках?
«Мне хотелось путешествовать не официально, не приехать и «ос-
матривать», а жить и смотреть на все, не насилуя наблюдательности,
не задавая себе утомительных уроков, осматривать ежедневно с ги-
дом в руках, по стольку-то улиц, музеев, зданий, церквей. От такого
путешествия остается в голове хаос улиц, памятников, да и то не
надолго. Вообще большая ошибка — стараться собирать впечатле-
ния; соберешь чего не надо, а что надо, то ускользнет. Если путеше-
ствуешь не для специальной цели, нужно, чтобы впечатления неж-
данно и незванно сами собирались в душу, а к кому они так не ходят,
тот лучше не путешествуй!»].
Далее писатель размышляет о том, что надо «хоть немного слить
свою жизнь с жизнью народа, который хочешь узнать...», и о том еще,
сколь многое требуется от самого путешественника: «Пожалуй, без
приготовления да еще без воображения, без наблюдательности, без
идеи путешествие, конечно, только забава».
Эти мысли характерны для Гончарова как писателя-путе-
шественника. В главах о начале пути, пребывании в Англии,
первых встречах с океаном Гончаров вводит нас не только в будни
дальнего плавания, в жизнь портов Атлантики и одной из крупней-
ших европейских столиц, он в какой-то мере вводит и в свой внутрен-
ний творческий мир, в размышления о жанре, о целях путевых запи-
сок, в свое понимание литературы путешествий. В этом смысле на-
чальные главы книги — ключ к раскрытию ее дальнейшего замысла.
Высказанные Гончаровым суждения столь же существенны и для уяс-
нения исторических связей его произведения с дальнейшим разви-
тием литературы путешествий. Писатель стремится осмыслить воп-
росы, важные для судеб путешествий как литературного жанра, для
страноведческих задач этого жанра в эпоху, когда «части света бы-
стро сближаются между собою». Естественно, что подобным вопро-
сам предстояло становиться все более актуальными по мере того,
как росла многообразная информация о странах, народах, морях и
океанах Земли.
В своих путевых записках Гончаров не стремится к внешней си-
И.А.Гончаров. Фрегат «Паллада». Собр. соч., т. 2. М., 1972.
80

стематизации, сообщению общих сведений о странах и народах, по-
черпнутых из разного рода печатных источников. Он видит свою
задачу прежде всего в рассказе о собственном восприятии посещен-
ных земель, о встречах с людьми, населяющими эти земли. Он пишет
о том, что в путешествии все врезается в память непосредственней,
ярче, острее: «Долго не изгладятся в памяти те впечатления, которые
кладет на человека новое место. На эти случаи, кажется, есть особые
глаза и уши, зорче и острее обыкновенных, или как будто человек не
только глазами и ушами, но легкими и порами вбирает в себя
впечатления, напитывается ими, как воздухом». Но, конечно, не
одно только волнующее ощущение пути обостряет зоркость автора
«Фрегата Паллада». Большому писателю-реалисту восприятию всех
«нежданных» впечатлений, всего увиденного помогают предвари-
тельная подготовка и наблюдательность, фантазия и общий угол
зрения, наконец, позиция писателя (как пишет Гончаров,—
«идея»). Характерный пример — заметки об Англии, о Лондоне.
«Удовольствуйтесь беглыми заметками не о стране, не о силах и
богатстве ее, не о жителях, не о их нравах, а о том только, что мелькну-
ло у меня в глазах»,— предуведомляет читателя Гончаров. Но не ста-
нем толковать такие предуведомления слишком буквально: ведь в
тех же заметках об Англии читатель найдет многое и о нравах англи-
чан, и об общем облике лондонской жизни. И пронизаны эти заметки
стремлением обрисовать типическое. Улицы и площади Лондона:
«Вот Regentstreet, Oxfordstreet, Trafalgarplace — не живые ли это
черты чужой физиономии, на которой движется современная жизнь,
и не звучит ли в именах память прошедшего, повествуя на каждом
шагу, как слагалась эта жизнь. Что в этой жизни схожего и что несхо-
жего с нашей...»
Сатирически заостренно обрисован в заметках о Лондоне образ
английского дельца. В путешествии этот образ не раз еще возникнет
перед писателем: «...я видел его в Англии — на улице, за прилавком
магазина, в законодательной палате, на бирже...», «Я видел его на
песках Африки, следящего за работой негров, на плантациях Индии
и Китая...» Гончаров пишет и о британских колонизаторах в Азии, в
Африке. На страницах его произведения найдем такие, например,
записи: «Я шел по горе; под портиками, между фестонами виноград-
ной зелени, мелькал тот же образ; холодным и строгим взглядом сле-
дил он, как толпы смуглых жителей юга добывали, обливаясь потом,
драгоценный сок своей почвы, как катили бочки к берегу и усылали
вдаль, получая за это от повелителей право есть хлеб своей земли».
А в заметках об Англии, о Лондоне, писатель делится с нами и
такими раздумьями: «Законы против воров многий строги, аЛондон
считается, между прочим, образцовой школой мошенничества... Вез-
81

де рогатки, машинки для проверки совестей, как сказано выше: вот
какие двигатели поддерживают добродетель в обществе, а кассы в
банках и купеческих конторах делаются частенько добычей воров.
Филантропия возведена в степень общественной обязанности, а от
бедности гибнут не только отдельные лица, семейства, но целые стра-
ны под английским управлением».
Гончарову в его взглядах на мир были свойственны и проница-
тельность большого художника-реалиста,и черты, отражающие ог-
раниченность его социальных воззрений. Для истории литературы
путешествий наиболее важно в «Фрегате Паллада» то, что связывает
эту книгу с прогрессивными линиями развития этой литературы в
дальнейшем. Сила реалистического видения писателя определила
непреходящее значение книги, правдивость и выразительность со-
держащихся в ней описаний. Со страниц очерков перед нами возни-
кают остров Мадейра и острова Зеленого Мыса; Южная Африка и
остров Ява, Сингапур и Гонконг, острова Бонин, Нагасаки и Шанхай,
Ликейские (Рюкю) и Филиппинские острова, побережье Кореи... В
завершение описан обратный путь писателя от дальневосточного по-
бережья России через Якутск до Иркутска.
Сам термин «описание» не вполне подходит, пожалуй, к мане-
ре рассказчика, к его мысленной беседе с друзьями — теми, кому ад-
ресованы письма с пути. В этой непринужденной беседе всегда ощу-
щается присутствие моря, корабля, посещенных земель. Вновь и
вновь возникает в ней удивительное ощущение, которое именуется
ныне «эффектом присутствия».
«Что за зелень там, в этой куче деревьев? чем засеяны поля? како-
вы домы?... Скорей, скорей на берег!» Это из главы «Ликейские
острова», весьма характерной по стилю. Начинается она первыми
впечатлениями об островах, явившихся взору с палубы корабля
в «бледных очертаниях», словно первоначальный эскиз художника.
Далее — о береге, который представился вдруг «как уже оконченная
полная картина». Далее — самые разнообразные эпизоды, встречи,
пейзажи. И в конце главы: «Но довольно Ликейских островов и о
Ликейских островах, довольно и для меня, и для вас. Если хотите
знать подробнее долготу, широту места, пространство, число остро-
вов, не поленитесь сами взглянуть на карту, а о нравах жителей, об
обычаях, о произведениях, об истории — прочтите у Бичи, у Бельче-
ра. Помните условие: я пишу только письма к вам о том, что вижу сам
и что переживаю изо дня в день».
Однако читатель, закончив главу, отчетливо представляет и жи-
телей островов, и пейзажи, и отличительные приметы времени — се-
редины прошлого века на островах Рюкю. А о том, что ждет жителей
этих островов в будущем, Гончаров говорит в словах, напомина-
82

ющих позднейшие сатирические высказывания Марка Твена: «Но
все готово: у одних дверей стоит религия с крестом и лучами света и
кротко ждет пробуждения младенцев; у других — «люди Соединен-
ных Штатов» с бумажными и шерстяными тканями, ружьями, пушка-
ми и прочими орудиями новейшей цивилизации...»
Возникает во «Фрегате Паллада» и еще один образ, обрисовка
которого столь же своеобразна. Путешественник, всматриваясь в
океан, приглашает и нас познакомиться с ним поближе. «Я уже от
поэтов знал, что он «безбрежен, мрачен, беспределен, неизмерим и
неукротим», а.учитель географии сказал некогда, что он просто Ат-
лантический. Теперь я жадно вглядывался в его физиономию, как
вглядываются в человека, которого знали по портрету», — эти стро-
ки из рассказа о первом знакомстве с Атлантикой.
Эстетическое восприятие Гончарова реалистично. Он стремится
передать читателю все многообразие своих впечатлений об океан-
ской стихии без искусственной романтизации, столь же чуждой ему,
как и сухая рассудочность (вспомним образы Адуевых, младшего и
старшего, в «Обыкновенной истории»). Эти впечатления принадле-
жат человеку, впервые очутившемуся на корабле, пассажиру, кото-
рому поначалу приходится нелегко. Бурные волны и качка не радуют
пассажира: «Может быть, оно и поэзия, если смотреть с берега, но
быть героем этого представления, которым природа время от време-
ни угощает плавателя, право незанимательно. Сами посудите, что тут
хорошего?» Но писателю предстоит еще привыкать к свежему ветру,
узнавать океан все ближе, в разном виде, на разных широтах. Вот как
напишет он о «синем море»: «Море... Здесья в первый раз понял, что
значит «синее» море, а до сих пор я знал об этом только от поэтов...
Синий цвет там, у нас на севере,— праздничный наряд моря. Там есть
у него другие цвета, в Балтийском, например, желтый, в других мо-
рях зеленый, так называемый аквамаринный. Вот, наконец, я вижу и
синее море, какого вы не видали никогда. Это не слегка окрашенная
вода, а густая яхонтовая масса, одинаково синяя на солнце и в тени.
Не устанешь любоваться, глядя на роскошное сияние красок на не-
обозримом окружающем нас поле вод».
Многие страницы «Фрегата Паллада» посвящены изображению
прекрасных картин в тропиках. Но там же, в плавании по тропиче-
ским водам, Гончаров сделает и такую запись: «Ну, что море, что
небо? какие краски там?—слышу я ваши вопросы. Как всходит и за-
ходит заря? как сияют ночи? Все прекрасно — не правда ли?» — Хо-
рошо, только ничего особенного: так же, как и у нас в хороший лет-
ний день... Вы хмуритесь? А позвольте спросить: разве есть что-
нибудь не прекрасное в природе? Отыщите в сердце искру любви к
ней, подавленную гранитными городами, сном при свете солнечном
83

и беготней в сумраке и при свете ламп, раздуйте ее и тогда попробуй-
те выкинуть из картины какую-нибудь некрасивую местность». В
рассказе о тропиках автор припомнит и чащу соснового леса, и луг, и
Финский залив, и другие образы родной природы. Эти образы сохра-
няют для него все свое обаяние и здесь: «...нужды нет, что рядом с
ними теснятся теперь в душу такие праздничные и поразительные
явления».
Море и земли чужие,
Облик народов земных —
Все предо мной, как живые,
В чудных рассказах твоих...
Эти строки о путевых очерках Гончарова принадлежат А. Май-
кову. В числе современников писателя, высоко оценивших его
произведение, были Д.И.Писарев и Н.А.Добролюбов. В совет-
ское время исследователи творчества И. А. Гончарова сделали
многое для уяснения отличительных черт содержания и стиля
«Фрегата Паллада», страноведческого значения этой книги, ее
связей с литературой путешествий прошлого века. Следует сказать,
что понимание всех этих вопросов в обширной литературе о
Гончарове неоднозначно. Д. И. Писарев указывал, например,
вскоре после выхода в свет «Фрегата Паллада», что на эту книгу
«должно смотреть не как на путешествие, но как на чисто
художественное произведение». В очерках Гончарова «...мало
научных данных, в них нет новых исследований, нет даже
подробного описания земель и городов, которые видел Гончаров;
вместо этого читатель находит ряд картин, набросанных смелою
кистью, поражающих своей свежестью, законченностью и ориги-
нальностью».
Современный исследователь творчества Гончарова А. П. Рыба-
сов в содержательной книге о жизни и творческом пути этого
большого писателя высказывает мнение о справедливости такой
оценки1. Несколько иначе отзывается об очерках путешествия на
фрегате «Паллада» известный советский географ С.Д.Муравей-
ский: «Закончив чтение «Фрегата Паллада», читатель, несомненно,
должен был прийти к выводу, что перед ним не только прекрасное
художественное произведение, но и замечательное географическое
сочинение»2. Обширная статья С. Д. Муравейского и его коммента-
рии к «Фрегату Паллада» интересны общим подходом к исследова-
1 См. А. Рыбасов. И. А. Гончаров. 1812—1891. М., 1957.
2 С. Д. Муравейский. И. А. Гончаров и его плавание на фрегате «Паллада».— В кн.:
И. А. Гончаров. Фрегат «Паллада». М., 1949.
84

нию этой классической книги с позиций географа, стремящегося
определить ее страноведческое значение.
Приведем еще мнение С. Машинского, под общей редакцией
которого вышло в свет в 70-х годах XX века шеститомное собрание
сочинений Гончарова:
«Не преследуя никаких специально научных целей и не
увлекаясь поверхностной экзотикой, до которой так падок, по
словам автора, «записной турист», Гончаров свободно и деловито
ведет свое повествование. Его книга содержала в себе весьма
обширный информационный материал — исторический, этногра-
фический, географический... В глазах современников «Фрегат
Паллада» имел прежде всего познавательное значение, расширяя
кругозор читателей, сообщая им массу интересных и полезных
сведений. Но главное достоинство очерков Гончарова состояло в
том, что он лично услышал, увидел, пережил. Он предстал в книге
человеком очень пытливым, наблюдательным и, кроме того,
умеющим необыкновенно интересно и увлекательно рассказы-
вать» 1.
Конечно, произведение Гончарова неправомерно рассматри-
вать как научное описание. Об этом писал и сам Гончаров. Но он
же пояснил на склоне лет, почему им вновь переиздана эта книга:
«Путешествия в дальние концы мира имеют вообще привилегию
держаться долее других книг. Всякое из них оставляет надолго
неизгладимый след или колею, как колесо, пока дорога не
проторится до того, что все колеи сольются в один общий широкий
путь...»2 Видимо, неправомерно и противопоставление, сделанное
Д.И.Писаревым: книга И.А.Гончарова—«путешествие» и она
же — выдающееся художественное произведение. Это классиче-
ский образец художественной литературы путешествий, имеющей
издавна важное страноведческое значение и в этом смысле тесно
связанной с географией.
Из рассказов современников Гончарова узнаем, что вплоть до
глубокой старости он любил делиться воспоминаниями о своем
дальнем плавании, а любимое чтение его составляли описания
путешествий. Пожелаем и читателям наших дней новых встреч с
нестареющей книгой «Фрегат Паллада».
С. Машинский. Гончаров и его творчество.—В кн.: И. А. Гончаров. Собр. соч., т. 1.
М., 1972.
2 И. А. Гончаров. Лучше поздно, чем никогда (Критические заметки).—В кн.:
И.А.Гончаров. Литературно-критические статьи и письма. Л., 1938.
85

Записки
туриста
в
ряд ли можно подсчитать, сколько сотен и тысяч за-
писок, заметок, путевых очерков туристского типа было опубли-
ковано в XIX веке, когда столь широкое развитие получила
разновидность литературного жанра, обозначаемого нередко всего
одним словом — путешествия.
Сравнительно немногие из этих записок выдержали испытание
временем. Большинство из них оказались занимательными, но
недолговечными. Остались в литературе надолго преимуществен-
но путевые записки, отвечающие критериям художественного
произведения.
Читательский интерес к таким путевым запискам определяется
ныне не только мастерством описаний стран, городов и местно-
стей. Читателя занимает обычно и сам автор записок—его видение
мира, присущая ему манера рассказа. Ведь это не просто очевидец,
это большой художник, интересный сам по себе. Но и страноведче-
ское значение его рассказа, например о каком-либо многократно
описанном городе, не уменьшается от того, что об этом городе уже
не раз повествовали другие. Неповторимы и облик времени, и
восприятие художника, и талант изображения увиденного.
Характерен пример одного из таких произведений, написанно-
го около полутора столетий назад. Оно озаглавлено: «Записки
туриста». Путешественник, от лица которого ведется рассказ,
повествует о своей поездке по Франции.
«Объезжая провинцию по своим делам (торговля железом), я
решил вести дневник. Путевых заметок по Франции почти не
существует,— вот что дает мне смелость напечатать свои. Я провел
в провинции несколько месяцев и пишу книгу, но я не решился бы
говорить о Париже, где живу двадцать лет. Изучить его—дело
целой жизни...»1
Суждения путешественника привлекают внимание с первых же
страниц и свидетельствуют о его незаурядном уме и большой
культуре, об его эстетическом восприятии природы.
«Я люблю живописные пейзажи; порой они производят на меня
такое же впечатление, как смычок, управляемый искусной рукой,
Стендаль. Записки туриста. Собр. соч., т. 12. М., 1959.
86

когда он скользит по звучным струнам скрипки. Такие пейзажи
рождают безрассудные чувства: они увеличивают радость и облег-
чают горе.
Впрочем, думается мне, неудобно говорить, что любишь искус-
ство. Это почти равносильно утверждению, что ты таков, каким
должен быть человек».
Автор книги — Стендаль. Литературные мистификации харак-
терны для него. На этот раз свои впечатления о Франции он решил
изложить от имени литературного персонажа, отрекомендовавше-
гося читателю торговцем железом, человека, не чуждого вместе с
тем интереса к искусству, размышляющего об истории страны и ее
современной жизни.
Стендалю принадлежат и очерки об Италии: «Рим, Неаполь и
Флоренция» и «Прогулки по Риму».
Создавая «Записки туриста», Стендаль объездил в коляске,
верхом на лошади и в дилижансе Францию, вел путевые дневники,
дополнял собственные наблюдения сведениями из книг и журналь-
ных очерков. Его занимали не только картины природы, но и в еще
большей степени общественная жизнь, нравы, искусство францу-
зов.
Избранная тема — путешествие — определила построение кни-
ги и видное место в ней описаний городов, пейзажей, отличи-
тельных особенностей разных районов страны. «Записки тури-
ста» — произведение сложное, многоплановое. Поучительны исто-
рические судьбы дорожных записок Стендаля. И поныне они
привлекают читателей. Вот что пишут о них наши современни-
ки— известные художники слова.
Паустовский вспоминал в «Повести о жизни», как он в юности
познакомился со Стендалем: «...я начал зачитываться книгами
великого мистификатора в литературе и великого француза Стен-
даля... Трудно сказать, сколько я совершил прогулок по Риму и
Ватикану, сколько поездок по старинным городам Франции,
сколько видел спектаклей в театре Ла Скала и сколько выслушал
бесед с умнейшими людьми XIX века вместе с этим неуклюжим
человеком»1.
Отправляясь в поездку по Франции, М. Шагинян взяла с собой в
дорогу «Записки туриста» Стендаля. Из этой книги писательница
выбрала и лаконичный эпиграф к своим путевым очеркам: «Вы
можете двадцать лет прожить в Париже — и не будете знать
К. Паустовский. Повесть о жизни. Книга третья. Начало неведомого века. Собр.
соч., т. 3. М., 1957.
87

Франции». По мнению Мариэтты Шагинян, это произведение
Стендаля — «одна из самых интересных его книг». А о том, как
Стендаль помог ей познавать Францию и как самому Стендалю
пригодилось в пути совсем давнее произведение — записки Юлия
Цезаря о Галльской войне, писательница высказала мысли, сохра-
няющие свое значение и для многих других произведений преж-
них времен:
«Юлий Цезарь помог Стендалю, видевшему бесчисленные
античные памятники, оставленные римскими воинами на француз-
ской земле, очень близко почувствовать далекое прошлое. А
близко почувствовать прошлое — значит правильно ощутить исто-
рический возраст родной страны: не так уже она стара, эта
Франция, еще вчера бывшая Галлией. И Стендаль, ездивший под
видом торговца железом «то в коляске, то верхом», нигде не
забывавший заглянуть в местную промышленность и ее экономику,
а не только описывать природу и памятники; Стендаль, донесший
до меня сквозь цокот копыт своей лошади по булыжникам
французских улиц также и тяжелый шаг сандалий римских
легионеров — тоже сдвинул передо мной столетия. Он помог мне
разглядеть прошлое как нечто очень недавнее, необходимо присут-
ствующее на выпукло-синхронном восприятии целого — дал почув-
ствовать еще очень молодой, очень, в сущности недавний возраст
Европы...»1
Подлинно страноведческое познание всегда исторично. Надо
думать, и в будущем сохранят свою ценность и лучшие про-
изведения прошлого века, подобные «Запискам туриста» Стен-
даля.
«Диккенсиада». Перед нами книга путевых очерков Чарльза,
Диккенса «Картины Италии».
Об Италии в XIX веке было написано в жанре путешествий
множество произведений, больше, нежели о какой-либо другой
стране. Очерки, путевые записки, искусствоведческие работы
посвящались дорожным впечатлениям, достопримечательностям,
городам, а также отдельным произведениям искусства античности
и Возрождения. Диккенс имел основание пошутить: «Во всей
Италии нет, пожалуй, такой знаменитой статуи или картины,
которая не могла бы быть целиком погребена под горой напечатан-
ных о ней трактатов». Он пояснил далее: «По этой причине,
невзирая на искреннее мое восхищение скульптурой и живописью,
М. Шагинян. Зарубежные письма. Собр. соч., т. 5. М., 1973.
88

я не стану здесь распространяться о знаменитых картинах и
статуях»1.
Писатель стремился изобразить в своих очерках страну, какой
она видится впервые посетившему ее путешественнику.
«Эта книга представляет собою ряд беглых очерков — как бы
отражений в воде—тех мест, которые в той или иной степени
влекут к себе мечты большинства людей, в которых и мои мечты
обитали долгие годы и которые представляют некоторый общий
интерес»,— читаем на первых страницах книги.
«Я сравнил эти «Картины» с отражениями в воде и хочу
надеяться, что нигде не возмутил воду настолько, чтобы исказить
их».
«Я сочинил эту книгу, стараясь быть возможно доступнее; я был
бы счастлив, если бы я мог надеяться сравнить с ее помощью мои
впечатления с впечатлениями кого-нибудь из множества людей,
которые с интересом и наслаждением посетят впоследствии
описанные мною места».
И читатель вместе с автором отправляется в путь, сначала по
Франции, затем по Италии. «В одно прекрасное воскресное утро
тысяча восемьсот сорок четвертого года, в разгар лета и в самый
зной... нет, нет, дорогой друг, не пугайтесь, — речь пойдет не о двух
путешественниках, медленно продвигавшихся по живописной
пересеченной местности, по которой обычно приходится доби-
раться до первой главы романа из средневековой жизни...»
Речь пойдет далее действительно о другом: об английской
дорожной карете, ее пассажирах, встречных повозках, о начале
путешествия по французской земле. Так с первых страниц литера-
турного путешествия читатель встречается со своим собеседником,
знакомым ему еще по «Пиквикскому клубу», узнает его манеру
рассказа, непринужденную диккенсовскую интонацию. «Картины
Италии» по стилю, да и по содержанию тесно связаны с творческим
миром Диккенса, естественно вписываются в этот мир, хотя речь
идет о стране, которую герои его романов обычно не посещали.
В жизни диккенсовских героев немало событий случается на
проселочных дорогах, а еще больше на лондонских улицах.
Дороги, по которым проезжает карета мистера Пиквика, улицы,
по которым бродят маленькая Нелл из «Лавки древностей» и
Оливер Твист...
«Он был величайшим поэтом улиц, набережных и площа-
дей...» — говорит о Диккенсе один из его современных биографов 2.
Чарльз Диккенс. Картины Италии. Собр. соч., т. 9. М., 1958.
Хескет Пирсон. Диккенс. М., 1963.
89

Не удивительно, что и в «Картинах Италии» заняли главное место
не музеи с их прекрасными произведениями искусства, не древние
дворцы и не памятники старины: возникают, сменяются одна за
другой все новые дороги и улицы. Улицы и проулки Генуи, Пармы,
Болоньи, Рима, старинного городка Феррары...
О Ферраре, например, сказано так: «Дом Ариосто, темница
Тассо, старинный, причудливый готический собор и, конечно, как
и везде, церкви — вот достопримечательности Феррары. Но луч-
шие достопримечательности ее — это длинные безмолвные улицы
и полуразрушенные дворцы, где вместо флагов свисают гирлянды
плюща, а буйно разросшиеся сорные травы медленно вползают по
ступеням лестниц, где давно не ступала человеческая нога».
Больше, чем в других итальянских городах, Диккенс пробыл в
Генуе. «Это — место, к которому привязываешься с каждым днем
все больше. В нем всегда можно найти что-то новое. Здесь к вашим
услугам самые невероятные переулки и закоулки, где можно
бродить в свое удовольствие. Вам ничего не стоит, если вы того
пожелаете, заблудиться раз двадцать за день (а какое это удоволь-
ствие, когда вам нечего делать!) и снова найти дорогу, сталкиваясь
с самыми неожиданными и невообразимыми трудностями. Этот
город полон контрастов. На каждом шагу перед вашими взорами
предстает прекрасное, безобразное, величественное, чарующее и
отвратительное».
И далее о пригородных тратториях и кушаньях, которые там
подают, об улицах невероятно узких — «это скорее проходы,
местами расширяющиеся наподобие колодца» — и о высоких до-
мах, сдаваемых внаем целыми ярусами или этажами. Эти дома
«выкрашены во все мыслимые цвета и находятся на самых
различных стадиях разорения, загрязненности и ветхости». И об
улицах, где расположены прославленные дворцы: «Смогу ли я
когда-нибудь забыть улицы дворцов — Страда Нуова и Бальби». И
о самом разнообразном применении, которое неожиданно находят
некоторые из этих дворцов. Кое-где в бельэтаже размещается
контора, банк, а то — в маленькой каморке в вестибюле — лавка
торговца шляпами. И снова об улицах, но уже иных по характе-
ру,— «торговых». И об уличных встречах, о монахах и иезуитах:
«они ходят попарно и неслышно скользят по улицам, похожие на
черных котов».
Ныне при чтении «Картин Италии» такие описания не пока-
жутся по пристальному вниманию автора к улицам и закоулкам, к
уличным сценкам, необычными для туристских записок. Более
того, уже стало своеобразной традицией — писатель (автор путе-
вых очерков) приглашает читателя побродить в незнакомом
90

городе. Но сто тридцать лет назад, когда писал свои очерки
Диккенс, подобной традиции не было. Побывав в Риме, Генуе,
Флоренции или, например, в Париже — в городах, известных
своими достопримечательностями, авторы путевых записок по
большей части спешили не только увидеть, но и — в который
раз — описать посещенные ими музеи, соборы, дворцы. В этом
смысле «Картины Италии» Диккенса знаменовали собой развитие
жанра путешествий и, по-видимому, оказали определенное вли-
яние на позднейших писателей-путешественников.
Однако в «Картинах Италии» памятники, церкви, собор св.
Петра в Риме и места, связанные с историей Ромео и Джульетты в
Вероне, так или иначе будут упомянуты Диккенсом. Но при всей
занимательности очерков далеко не всегда в них ощущается
повседневная жизнь городов и селений, своеобразие этой жизни.
Подчас, например, в описании Венеции действительно возникает в
воображении скорее не сам город, а как бы его «отражение в
воде».
Хескет Пирсон, которому принадлежат приведенные выше
слова о Диккенсе — величайшем поэте улиц, набережных и площа-
дей, подразумевал все же улицы и площади одного города — Лон-
дона. Пирсон выразительно сказал о писателе: «Он слился с
городом воедино... О диккенсовском Лондоне думаешь и говоришь
так, будто Диккенс сам его построил и называется он не Лондон, а
Диккенс-таун».
А итальянские города оказались для Диккенса источником
впечатлений эффектных, но не сказавшихся глубоко на его
творчестве. Недаром он жаловался в одном из писем, что ему в
Генуе не пишется: «Поставьте меня часов в восемь вечера на мосту
Ватерлоо, дайте побродить, сколько мне вздумается, и я, как Вы
знаете, вернусь домой, горя желанием работать и работать. А здесь
все как-то не по мне. Не могу взяться за дело».
Однажды перезвон колоколов генуэзских церквей, поначалу
раздражавший его, натолкнул писателя на тему рассказа «Колоко-
ла». Он стал писать с увлечением. «Одержим «Колоколами», — чи-
таем в его письме. И конечно, события были перенесены в Лондон.
«Пусть теперь звонят себе сколько им вздумается во всех церквах и
монастырях Генуи: я ничего не вижу, кроме старинной лондонской
колокольни, куда я их перенес».
Даже первое впечатление Диккенса о Риме оказалось для
писателя связанным с Лондоном.
«...Мы с лихорадочным нетерпением вглядывались вдаль, отыс-
кивая глазами Рим, и когда через милю-другую в отдалении
показался, наконец, Вечный город, он был похож — мне даже
91

страшно написать это слово — на Лондон!! Под тяжелою тучею
виднелись бесчисленные башни, колокольни и крыши, а высоко
над ними всеми—один большой купол. Клянусь, что, несмотря на
кажущуюся нелепость такого сравнения, с этого расстояния Рим
был настолько похож на Лондон, что, если бы мне показали его
отражение в зеркале, я не принял бы его за что-либо другое».
Любитель парадоксов Г. Честертон, высказывания которого о
Диккенсе порой весьма субъективны, отозвался о «Картинах
Италии» так: «Это произведение скорее можно назвать путеше-
ствием в «Диккенсиаду», чем путешествием по Италии»1. Он был
бы прав, сказав иначе: это и путешествие по стране, и в еще
большей мере путешествие в «Диккенсиаду».
Современный читатель, однако, не без интереса и пользы
вглядится в итальянские зарисовки Диккенса. Эти картины пред-
ставят определенную ценность и для страноведа, пожелавшего
воссоздать облик итальянских городов прошлого, сопоставить
историю и современность. Поучительны они и для уяснения того,
как происходило развитие жанра «путешествий».
А в другой книге этого жанра Диккенс—публицист и сатирик,
предшественник характерной для нашей эпохи разновидности
жанра путешествий, имеющей большое общественно-политическое
звучание. Эта книга — «Американские заметки». В ней автор
бичует рабовладение, осуждает темные стороны американского
образа жизни, каким он представился ему в 40-х годах прошлого
века. И уже первые строки авторского предисловия к книге
концентрируют внимание читателя именно на ее социально-
политическом содержании.
«Мои читатели имеют возможность сами разобраться, действи-
тельно ли существовали в Америке те влияния и тенденции,
которые заставили меня насторожиться, или это только плод моего
воображения» 2.
А в заключительной главе Диккенс высказывает сложившиеся у
него критические суждения об Америке. По мысли писателя, эти
суждения относятся не к свойствам характера американцев, а к
«тлетворным влияниям» на него. «Американцы по натуре откро-
венны, храбры, сердечны, гостеприимны и дружелюбны...» Но на
них влияет культ бизнеса и «всеобщее недоверие», а также
американская пресса, которую Диккенс именует «безнравствен-
ной». Сам термин «бизнес» не применяется им. Он пишет об
умении «ловко обделывать дела», находящемся в таком почете, что
1 Г. Честертон. Диккенс. Л., 1929.
* Ч. Диккенс. Американские заметки. Собр. соч., т. 9. М., 1958.
92

им «позолочены» любые бесчестные и низкие пути к обогащению.
Критика Диккенса имеет ограниченный характер и не касается
самих основ социальной системы, но многие неприглядные порож-
дения ее зорко подмечены в «Американских заметках» (они
вызвали в свое время сердитые отклики в прессе, столь решитель-
но осужденной писателем).
Спустя четверть века, побывав в США вскоре после войны
между Севером и Югом, Диккенс говорил о пересмотре им
«некоторых крайних взглядов», сложившихся у него об Америке, о
прогрессивных переменах, увиденных им. Обращаясь к этим
очеркам ныне, читатель найдет в них и то, что давно устарело, и то,
что не утеряло своей злободневности за столетие. Биографы
Диккенса указывали позднее на художественные недостатки этих
«заметок». «... Сегодня их помнят лишь потому, что на них стоит
его имя»,— замечает, например, X. Пирсон. Вряд ли можно с этим
согласиться. «Американские заметки» — памятный документ прог-
рессивной публицистики прошлого века. Что же касается литера-
туры путешествий, то они, как уже отмечалось, знаменуют собой
становление новой социально-политической разновидности этого
жанра, получившей широкое развитие в XX веке.
Интересно привести один фрагмент из «Американских заме-
ток» Диккенса в связи с тем нежданным откликом, который он
получил много позднее. Диккенс юмористически изображает
пароходы, на которых он плавал по Огайо и Миссисипи: «Не
придумаю даже, с чем бы их сравнить и как описать. Прежде всего
у них нет ни мачт, ни канатов, ни снастей, ни такелажа, ни
какого-либо еще корабельного снаряжения, да и корпус их ничем
не напоминает нос корабля, корму, борта или киль... Даже палубы
и то на них не видно,—лишь длинный черный уродливый навес,
усеянный хлопьями гари, а над ним две железные трубы, выхлоп-
ная труба, через которую со свистом вырывается пар, и стеклянная
штурвальная рубка. Затем по мере того, как вы переводите взгляд
вниз, на воду, вам предстают стены, двери и окна кают, до того
нелепо притулившихся друг к другу, точно это маленькая улочка,
застроенная сообразно вкусам десяти домовладельцев; все это
покоится на балках и столбах, опорой которым служит грязная
баржа, всего на несколько дюймов поднимающаяся над уровнем
воды; а в тесном пространстве между верхним сооружением и
палубой этой баржи размещены топка и машины, открытые с боков
любому ветру и любому дождю, какой он прихватит с собой по
пути. Когда проплываешь мимо такого судна ночью и видишь
ничем, как я только что описал, не защищенное пламя, которое
ревет и бушует под хрупким сооружением из крашеного дерева;
93

видишь машины, никак не огороженные и не предохраняемые,
работающие среди толпы зевак, переселенцев и детей, заполня-
ющих нижнюю палубу, под надзором беспечных людей, познавших
их тайны каких-нибудь полгода назад,— право же, кажется удиви-
тельным не обилие роковых катастроф, а то, что плавание на таких
судах может вообще пройти благополучно».
Лет сорок спустя раздался насмешливый голос человека, в
чем-то схожего с Диккенсом, а во многом отличного от него:
«Мистер Диккенс не соглашался с тем, что пароходы на
Миссисипи «великолепны», что они представляют собой «плавучие
дворцы». Так их обычно называли, и названия эти ничуть не
преувеличивали восторг, с которым население смотрело на эти
пароходы. Мнение мистера Диккенса, возможно, неоспоримо, но
мнение населения уж безусловно неоспоримо. Если мистер Дик-
кенс сравнивал миссисипские пароходы с коронными бриллианта-
ми или с Тадж-Махалом, или с Маттерхорном, или с другими
драгоценными и удивительными вещами, которые ему пришлось
видеть, то он был прав — эти пароходы не назовешь великолепны-
ми. Но местные жители сравнивали их с тем, что приходилось
видеть им, а при таком мериле, с такой точки зрения — пароходы,
конечно, были великолепны; определение это правильно, здесь
ничего не преувеличено. Население было так же право, как мистер
Диккенс,— пароходы были прекраснее всего, что можно было
увидеть на берегах реки...»1
Мы не станем оспаривать мнение этого человека — Сэмюэля
Клеменса. Ведь он несколько лет работал лоцманом на этих
пароходах и многократно плавал на них по Миссисипи; даже когда
он стал писателем, то избрал литературный псевдоним, связанный
с лоцманским делом,— «Марк Твен», что означает «Отметь Два».
Это ходячее выражение лоцманов на Миссисипи: «отметь два», то
есть две морские сажени,— глубину, достаточную для прохождения
большого речного судна.
Заметки корреспондента. Возможно, не все знают, какое
видное место заняли в творчестве Марка Твена путевые очерки.
Обращаясь к двенадцатитомному собранию сочинений писателя,
изданному в нашей стране в 1959—1961 годах, увидим, что
открывается оно книгой путевых очерков «Простаки за границей».
Второй том составила книга о Неваде и Калифорнии, озаглавлен-
ная «Налегке», она основана по преимуществу также на путевых
впечатлениях. Переплетены воспоминания и путевые записки в
книге «Жизнь на Миссисипи». В пятом томе рядом с «Принцем и
Марк Твен. Жизнь на Миссисипи. Собр. соч., т. 4. М., I960.
94

нищим» вновь путевые очерки «Пешком по Европе». А в девятом
томе около шестисот страниц занято очерками «По экватору»,
повествующими о длительном путешествии, которое писатель
проделал в возрасте уже около шестидесяти лет.
Из перечисленных произведений книга «Простаки за грани-
цей» выделяется тем, что она положила начало писательской славе
Твена. А в истории литературы путешествий она также заняла свое
место. Любопытно, что она находится у истоков еще одной
разновидности этого жанра, получившей широкое развитие
позднее. Твен писал эти очерки о своем путешествии в Европу не
как турист, а как специальный корреспондент одной из калифор-
нийских газет. Ныне, когда фигура специального корреспондента
газеты — автора очерков и книг о стране или нескольких стра-
нах— стала для литературы путешествий привычной, интересно
рассказать о Твене-корреспонденте и об истории создания его
книги.
Этот корреспондент был не очень-то схож со своими поздней-
шими коллегами по профессии. Для издателей, снарядивших
Марка Твена в дорогу, самое большое достоинство его виделось в
том, что это был лихой юморист, от которого можно было ожидать
таких же веселых и занимательных дорожных корреспонденции,
как его рассказ о «знаменитой скачущей лягушке» (примерно так
же, видимо, издатели относились поначалу к другому писателю,
псевдонимами которого были «Человек без селезенки» и «Антоша
Чехонте». Только Чехову не доводилось путешествовать в каче-
стве «корреспондента-юмориста»).
«Простаки за границей» создавал начинающий писатель. Сов-
сем молод был тогда «Марк Твен» (этот псевдоним Сэмюэль
Клеменс избрал всего за несколько лет до появления своей первой
книги путевых очерков), а Клеменсу к тому времени было уже за
тридцать. Он успел многое повидать и испытать: был рудокопом,
печатником, лоцманом на Миссисипи, затем стал репортером,
журналистом, выступал с веселыми «лекциями» на эстраде. И вот в
1867 году ему удается отправиться специальным корреспондентом
газеты «Альта» на пароходе «Квакер-Сити» в путешествие, по тем
временам необычное: в туристский вояж по Средиземному морю.
Желающим проделать этот вояж предстоит посетить Францию и
Италию, Грецию и черноморские берега России; пароход войдет и
в азиатские порты, путешественники повидают «святые места».
Разумеется, за билет надо было уплатить солидную сумму. Её выпла-
тила за своего корреспондента газета, с тем чтобы он сочинял в пути
заметки, предназначенные для развлечения читателей. Заметки
М. Твена имели успех, а позднее, когда они были собраны вместе,
95

переделаны и дописаны, составили целую книгу, озаглавленную
«Простаки за границей». Это книга веселая, со множеством
комических эпизодов, юмористических отступлений, острот. Вме-
сте с тем писатель памятует, что это «дорожная» книга, что читать
ее будут люди, зачастую мало знающие о Европе.
Европейские города, их достопримечательности, быт людей
возникают перед читателем такими, какими они видятся американ-
ским «простакам», отправившимся в туристский вояж, в особенно-
сти одному из них, от лица которого ведется рассказ. Этого
рассказчика отожествляют обычно с самим писателем. Пожалуй,
это не совсем так.
Рассказчик—не просто Сэмюэль Клеменс и даже не просто
писатель Марк Твен. Скорее это Твен — исполнитель красочной
роли, не случайно избранной им и очень близкой ему по духу. С
увлечением, блеском, азартом исполняет он эту роль американско-
го «простака» — парня веселого, сметливого, удачливого, погляды-
вающего насмешливо на чинную старушку Европу. У этого парня,
выросшего на Дальнем Западе, среди предприимчивых переселен-
цев, естественно, вызывает насмешку многое из того, что исстари
сохранилось в Европе: аристократия с ее титулами, чопорными
традициями, привилегиями — всем, что именуется ныне «феодаль-
ными пережитками». А таких пережитков в Европе 60-х годов
прошлого века было еще немало. Осмеяние их—особенно сильная
сторона путевых очерков «Простаки за границей».
Однако же не столь уместно подшучивает рассказчик над
памятниками европейской старины и искусства, подчас как над
вещами, к которым незачем относиться всерьез. Но его смелые
антиклерикальные шутки и замечания о поездке по «святым
местам» напоминают о том, что Твен был убежденным атеистом.
Показательно, что главы из его »Автобиографии», написанной в
преклонном возрасте, в которых он резко отзывался о религии,
смогли увидеть свет лишь полвека спустя, в 1963 году.
Путевые очерки «Пешком по Европе», созданные сорокапяти-
летним Твеном, написаны рукой большого мастера слова, но в них
нет уже свежести и увлеченности книги «Простаки за границей». В
содержании их, в неровности письма, в частом использовании уже
привычных для Твена приемов чувствуется, что на этот раз у
писателя не возникла глубокая внутренняя потребность поделить-
ся своими впечатлениями с читателями. В еще большей мере это
сказалось в обширной книге путевых очерков «По экватору»,
созданной шестидесятилетним писателем.
Путешествие, о котором рассказано в книге «По экватору»,
было по сути вынужденным, связанным с житейскими неурядица-
96

ми. Твен тогда испытал разорение — издательская фирма, в кото-
рую он вложил все свои деньги, потерпела банкротство, надо было
выплачивать долги кредиторам. Чтобы собрать средства для
выплаты этих долгов, писатель решил отправиться в «лекционное»
турне вокруг света. Он посетил Канаду, Австралию, Новую
Зеландию, Цейлон, Индию, Южную Африку, Англию. Часто болел
в дороге. В Лондоне, где путешествие было закончено, получил
телеграмму о смерти дочери. Он пережил тяжелое потрясение.
В это время как раз и появилась газетная сплетня о том, что
престарелый писатель Твен, находящийся в Лондоне, вошел в
нищету и его будто бы бросила семья,— статья называлась «Конец
блестящей карьеры». В это время и надо было писать книгу
очерков о путешествии «По экватору». В одном из писем Твена об
этой книге сказано так:
«Свою последнюю книгу путешествий я писал... в аду; но
старался сделать вид, насколько хватало сил, что это прогулка по
райскому саду, когда-нибудь я перечту ее, и если эта притворная
веселость обманет меня, я поверю, что она обманула и читателя.
Как отвратительно было мне это кругосветное путешествие — все,
за исключением моря и Индии!»1
Современный биограф писателя замечает: «Сразу видно, с
каким трудом создавались путевые заметки Твена. В книгу «По
экватору» вошли некоторые материалы, плохо связанные одни с
другими. И все-таки это произведение, несмотря на его разбросан-
ность и противоречивость, займет видное место в творческом
наследии писателя»2.
И конечно, это место в творчестве М.Твена определяется не
«притворной веселостью» книги, а зоркостью Твена как писателя-
путешественника.
В записных книжках Твена читаем среди записей, сделанных в
Лондоне в 1896 году: «24 октября 1896 г.— Сегодня написал
первую главу книги». И еще запись рядом: «Английский железно-
дорожный магнат сказал: «Мы настаиваем на своем праве обра-
щаться с наемными служащими так, как мы находим для себя
удобным». «В Иоганнесбурге управляющий крупной шахтой ска-
зал: «Мы не называем наших негров рабами, но это слово
определяет их положение и, поскольку от нас зависит, будет
определять и в дальнейшем»3.
Письмо У. Д. Гоуэлсу от 2 апреля 1899 г.— Марк Твен. Собр. соч., т. 12. М., 1961.
М. Мендельсон. Марк Твен. М., 1964.
Из «Записных книжек».— Марк Твен. Собр. соч., т. 12. М., 1961.
97

Эти записки напоминают о Твене, который напишет вскоре, на
рубеже XX века, произведения, направленные против импери-
ализма, о писателе, начавшем свой путь в литературе талантливым
юмористом и закончившим его великим сатириком.
Найдем в записях Марка Твена о его кругосветном путеше-
ствии и восхищение красотой океана, и добрую шутку о собрате
юмористов—дельфине: «Дельфин — юморист водной стихии: про-
делывает, как видно, свои головоломные фокусы из любви к
искусству, никакой корысти».
Стендаль, Диккенс, Твен... Множество посещенных этими
писателями местностей, городов, много дорожных впечатлений,
отраженных в туристских записках, путевых очерках. На страни-
цах их мы находим живые образы и размышления, не утерявшие
интереса вплоть до наших дней.
Против
ветра
о
браз паруса возникает в литературе путешествий прош-
лого века по-разному, по мере того как реальные парусники
уступают свое место пароходам, они все реже изображаются в
путевых записках и романах. Управляться с тяжелыми и громозд-
кими парусами было непросто, и к концу XIX столетия уже мало
кто из писателей помнит и диковинные названия их, и различия
парусов, рей и мачт. Но белеющий парус на горизонте, парус
романтиков и поэтов—древний символ человеческого дерза-
ния— вновь и вновь появляется на страницах литературных
произведений конца XIX века.
«Вспыхнул маяк на мысе, пронзив вечерний туман.
«Отдать все рифы на брамселе»,—скомандовал капитан.
Первый помощник воскликнул: «Но корабль не выдержит,
нет!»
«Возможно. А может и выдержит»,— был спокойный ответ».
Эти строки написал Л. Стивенсон, а название одной из новей-
ших биографий писателя — «Плавание против ветра» — как бы
перекликается с этими строками.
Стивенсон прожил жизнь яркую, трудную и недолгую. С
детства вошла в его жизнь болезнь. Он говорил: «Мне более
знакома «Страна кровати», чем зеленого сада». С детства он
открыл «Страну книг», решил стать писателем и начал свое
98

литературное ученичество. «У меня в кармане всегда были две
книжки, одну я читал, в другой писал». В его творчестве рано
возникла тема странствий. «О дорогах»—так называется очерк,
ставший его литературным дебютом (он был напечатан более
столетия назад — в 1873 г.). А в одном из его стихотворений
находим характерные строки:
Вот как жить хотел бы я,
Нужно мне немного:
Свод небес, да шум ручья,
Да еще дорога.
К этим словам лирического героя стихотворения можно доба-
вить, что самому Стивенсону — романисту и поэту, драматургу и
очеркисту нужны были еще неустанное литературное творчество,
книги, друзья и парус, наполненный ветром.
Стивенсон принадлежит к писателям, путешествия и путевые
записки которых не были лишь эпизодом в их жизни и творчестве,
они сказались на всей их творческой биографии и на судьбах
написанных ими книг. Непосредственно к жанру путевых очерков
относится несколько книг Стивенсона: «Путешествие внутрь
страны», «Странствие с ослом», «Эдинбургские картинки», «Через
прерии», «В южных морях». Путевыми записками открывается хро-
нологический список его крупных литературных произведений, и
мы находим их среди книг, завершающих его литературное творче-
ство.
Летом 1876 года молодой Роберт Луис Стивенсон отправился с
одним из друзей в туристский поход на байдарках по рекам и
каналам двух стран — Бельгии и Франции—от Антверпена до
небольшого французского селения Грез. Очерки об этом «путеше-
ствии внутрь страны» привлекают свежим восприятием увиденно-
го, умением вызвать интерес к не примечательным в общем-то
дорожным эпизодам и встречам. Привлекательны в них непритя-
зательная манера рассказа, мягкий юмор и критические суждения о
чуждом для Стивенсона мире наживы, к представителям которо-
го— самодовольным чиновникам и коммерсантам писатель отно-
сится с антипатией. Большая часть пути была проделана вниз по
течению живописной У азы (правый приток Сены). Помехой
оказалась непогода — ливни и моросящие дожди. Но были и дни
ясные.
И соответственно чередуются записи: «... я ничего не помню об
этом плавании: только глинистые откосы, ивы и дождь—ничего,
кроме непрерывного, безжалостного колючего дождя...» Но вот
опять появляется солнце: «...река вновь начала развертывать
99

перед нами окрестные пейзажи. Обрывы исчезли, а с ними и ивы;
вокруг теперь вздымались красивые холмы, и их профили четко
рисовались на фоне неба».
Для Стивенсона, страдавшего болезнью легких, непогода была
тяжела. Недаром дождь в его записях «колючий», «безжалостный».
Но путешественник не приходит в уныние. «...Мир скучен для
скучных людей»,— пишет он. И в другом месте: «Человечество еще
живо, и юность вновь и вновь храбро порицает богатство и
отказывается от теплого местечка, чтобы отправиться странство-
вать с рюкзаком за спиной» \
О другом туристском маршруте по дорогам Франции из городка
Ле-Пюи в Севенны верхом на осле повествуют путевые очерки
молодого писателя, озаглавленные не слишком удачно: «Путе-
шествие с ослом».
Очерки об Америке связаны с женитьбой писателя. Он поехал
туда к своей будущей жене Фэнни Осборн, которую встретил
впервые во время путешествия по Франции в 1876 году. Пробыв
около года в Калифорнии, Стивенсон рассказал в путевых заметках
о городах Сан-Франциско и Монтеррее, где он жил, о дорогах,
которыми довелось проехать, о Сильверадо — поселке, где провел
первые месяцы после женитьбы. Это был заброшенный шахтер-
ский поселок, разработки в шахтах уже не велись, в разрушенных
штольнях водились змеи, а в хибарке, где поселились молодые
супруги, прорастал ядовитый кустарник. Стивенсону захотелось
побыть летнее время в этом уединенном месте, расположенном
высоко в горах. Здесь не нужно было делать расходы, на которые у
него не было средств, и сюда не доходили морские туманы.
Свою жизнь в этом поселке он изобразил позднее на страницах
произведения «Скваттеры Сильверадо».
В 1888 году, будучи уже известным писателем, Стивенсон
отправился в плавание по тропическим водам Тихого океана.
Вместе с ним на яхте «Каско» были его жена и пасынок Ллойд,
впоследствии тоже писатель. Этим плаванием началась жизнь
Стивенсона в Океании. Он посетил острова Маркизские, Туамоту,
Общества, несколько месяцев пробыл на Гавайях, а затем вновь
отправился в путь на торговой шхуне «Экватор» к островам
Гилберта и Самоа. На острове Уполу—втором по величине в
архипелаге Самоа — он решил поселиться надолго. Прежде, неже-
ли окончательно обосноваться на этом острове, Стивенсон побы-
вал в Австралии и путешествовал в тропических водах Тихого
Р. Л. Стивенсон. Путешествие внутрь страны. Собр. соч., т. 1. М., 1967.
100

океана. Так вошли в его жизнь и творчество Океания и остров
Уполу, где он прожил около четырех лет.
Обитатели этого острова близко узнали и полюбили человека,
которого они назвали «Туситала», что означает «Рассказчик».
В 1894 году они проводили его в последний путь. На памятнике
Стивенсону, поставленном на вершине горы, выбиты строки его
стихотворения «Завещание», которое заканчивается словами:
С моря вернулся, пришел моряк,
И охотник вернулся с холмов.
Интерес современников Стивенсона к его произведениям
намного усилился в связи с его плаваниями в «Южных морях» и
жизнью на острове Уполу. В одном из сохранившихся писем к нему
известного литературного критика Эдмунда Госса можно прочесть:
«С тех пор, как Байрон был в Греции, ничто не вызывало такого
интереса среднего «ценителя литературы», как ваша жизнь в
Тихом океане» \ Как бывает в подобных случаях, известия о жизни
Стивенсона на Самоа приобретали для читателей в свое время
элемент сенсации и переключали порой интерес с его творчества
на личную жизнь. Но эффекты экзотики и сенсации кратковремен-
ны, преходящи, а жизнь Стивенсона на Самоа возбуждает чита-
тельский интерес уже около века. И с течением времени все
отчетливее ощущается внутреннее единство его путешествий и
литературного творчества.
Путевые очерки Стивенсона о Южных морях уступают во
многом с литературной точки зрения наиболее известным его
произведениям. И пожалуй, если бы речь шла только о них, то
завершающий этап его творчества, связанный с Океанией, пока-
зался бы не столь плодотворным. Но в эти же годы были созданы и
«Потерпевшие кораблекрушение», и «Владелец Баллантрэ», и
«Вечерние беседы на острове», и «Отлив».
Темы Южных морей и тропических островов стали близки
писателю на Самоа. И по-прежнему самой близкой оставалась тема
Шотландии — родной страны,— ее истории, природы, ее нацио-
нальных характеров.
А по страноведческому значению представляют живой интерес
сборник «В Южных морях», рассказ «Берег Фалеза», «Отлив» и
многие страницы других произведений, созданных за эти годы.
«Я слышу, как мой дневник взывает ко мне: «Пиши, пиши!»
У меня получится прекрасная книга путешествий, в этом я чувствую
уверенность»—так писал в одном из писем Стивенсон. Ярких,
незабываемых впечатлений было много. Цельной книги из сборни-
1 См. Р. Олдингтон. Стивенсон (портрет бунтаря). М., 1973.
101

ка очерков «В Южных морях» все же не получилось; писателя
настолько увлекли вопросы лингвистики, этнографии и истории
жителей Океании, что по содержанию, да и по стилю очерки
оказались слишком разнохарактерными. Испытание временем,
естественно, выдержали не все из них. В числе благодарных
читателей их был писатель Джозеф Конрад, которому два очерка
об островах Гилберта показались увлекательнее «Острова сокро-
вищ». Стали памятными и публицистические произведения, в
которых Стивенсон осуждал произвол и бесчинства колонизаторов
в Океании.
Сам писатель выделял из своих рассказов, повестей и очерков об
Океании «Берег Фалеза» — повесть из сборника «Вечерние беседы
на острове». Он писал: «Это первая реалистическая книга, напи-
санная о Южных морях; я хочу сказать, что в ней есть живые люди
и жизненные реалии». А одному из писателей, младшему совре-
меннику Стивенсона, самым ярким показался рассказ «Отлив».
О Стивенсоне-рассказчике и очеркисте этот писатель отозвался
восторженно:
«Как рассказчику ему нет равного; то же самое можно сказать,
пожалуй, и об его очерках. Чары иных его произведений для ме-
ня просто неотразимы, самая сильная из всех его вещей — это
«Отлив». Сравнивать Стивенсона с другими его знаменитыми
соотечественниками просто невозможно: не существует таких
мерок, которые бы мы приложили к ним и к нему...» *
Не станем упрекать автора этих строк в гиперболизации. Для
него, так же как и для Стивенсона, путешествия значили многое.
Казалось бы, сколь различными были и сами они — Джек Лондон и
Стивенсон,— их художественное восприятие мира, пройденные
ими испытания на дальних и ближних путях. Но сопоставление их
как писателей-путешественников позволяет представить общее в
их жизни и творчестве. Помогает оно и отчетливей уяснить,
почему творчество этих писателей так прочно соединилось в
читательском представлении с их собственными путевыми мар-
шрутами, вызывающими доброе чувство и устойчивый читатель-
ский интерес.
О различиях между Лондоном и Стивенсоном как путешествен-
никами незачем говорить подробно. Они видны с первого взгляда.
Стивенсон — с детства больной, всю жизнь для него трудное
испытание и «колючий», «безжалостный» дождь, и мороз, и любая
непогода. Вот один только эпизод: накануне женитьбы он собрался
Джек Лондон. Письмо Клоудесли Джонсу от 22 февраля 1899 г.— В кн.: Джек
Лондон. Я много жил... М., 1973.
102

«попутешествовать» в окрестностях городка Монтеррея, около
восемнадцати миль проехал на лошади, и его подкосила то ли
слабость, то ли болезнь. «Два дня лежал под деревом в каком-то
оцепенении и поднимался лишь затем, чтобы напоить лошадь или
разжечь костер и сварить себе кофе». Наконец был подобран и
выхожен местным фермером и охотником. В Океании его тоже не
отпускала надолго болезнь, и устроился он на Самоа, вдали от
родины, потому что климат Шотландии был губителен для него, а
пребывание на заграничных европейских курортах стало ему
постылым.
Что же общего у такого путешественника и у молодого Джека
Лондона — атлетически сложенного, сильного человека, для кото-
рого не страшны ни свирепые бури в Тихом океане, ни жестокие
морозы на Аляске? Скорее всего то жизнеутверждающее постоян-
ство, с каким путешествовал и писал Стивенсон вопреки своему
недугу. Как характерны для него радостные слова, произнесенные
на островах Тихого океана: «То, что я вновь обрел свободу и силу и
могу общаться с людьми, грести, ездить верхом, купаться, прору-
бать дорогу в зарослях леса, кажется мне волшебной сказкой».
Справедливо сказал о писателе Р. Олдингтон, написавший одну из
лучших его биографий: «...лишь собственный неукротимый дух
спас его от «матрацной могилы» Гейне» (как известно, великий
немецкий поэт был прикован к постели в последние годы жизни).
В произведениях Стивенсона отчетливо выражен мужествен-
ный оптимизм, возведенный им в принцип его литературного
творчества1. Он наделяет таким оптимизмом и юного героя
романов «Похищенный» и «Катриона» Дэвида Бэлфура, и юного
Джима Хогинса — героя книги «Остров сокровищ». Проникнуты
неукротимым жизнеутверждающим духом и все его путевые
очерки, начиная с «Путешествия внутрь страны». И конечно, это
мужество человека, писателя, путешественника было близко и
родственно Джеку Лондону.
Имя Джека Лондона еще в большей мере, нежели Стивенсона,
связано с дорогами, пройденными по сухопутью, и с морскими
путями. Недаром одна из лучших биографий писателя, написанная
Ирвингом Стоуном, носит выразительное название «Моряк в
седле».
С географией, страноведением, со старинной и всегда юной
романтикой непроторенных путей прочно соединены произведе-
ния Лондона об Аляске. История их создания начинается в 1897 г.
См. об этом подробнее в кн.: М. В. Урнов. На рубеже веков. Очерки английской
литературы (конец XIX—начало XX в.). М., 1970.
103

Джеку Лондону шел тогда двадцать второй год. Позади были годы
трудов и приключений на море, работы на фабрике, бродяжниче-
ства на «дороге». К этому времени ценой многих усилий и лишений
он стал начинающим писателем. Но заработок приносил не его
напряженный писательский труд, а работа гладильщиком в пра-
чечной. Рукописи рассказов редакции аккуратно возвращали
назад. Все же им были опубликованы очерк «Тайфун у берегов
Японии», а также — в школьном журнале — еще один очерк и два
рассказа.
Когда стало известно об открытии золота на Аляске, Джек
Лондон отправляется туда в марте 1897 года. Впоследствии один
из его спутников вспоминал, как Джек говорил ему, что едет на
Аляску «не рыться в песке, а собирать материал для книг»
(конечно, он не прочь был отыскать и золото). На Аляске он,
подобно героям его будущих произведений, преодолевал горные
хребты, плыл в лодках по порожистым, бурным рекам, зимовал в
хижине, занесенной снегом. В его очерке «Через стремнины к
Клондайку» рассказано, как с тремя спутниками он прошел на
лодке один из наиболее трудных участков пути в верховьях реки
Юкона.
«До нас эти стремнины никто не проходил, если не считать
нескольких утопленников. Здесь по берегу перетаскивали не
только снаряжение, но и лодки—с помощью еловых катков. Но мы
спешили и к тому же были ободрены предыдущей удачей, а потому
ни на фунт не облегчили лодки» \
В биографических трудах о Лондоне рассказывается, как
молодой Джек взваливал на себя грузы до семидесяти килограм-
мов, как карабкался с ними по горным тропам, стараясь не только
не отставать от других, но и опередить опытных старожилов и
закаленных, привычных к трудным путям Аляски коренных ее
обитателей — индейцев. В долгие месяцы, проведенные на зимов-
ке, Лондон смог услышать о несчетном множестве всяческих
происшествий, путевых эпизодов. И сокровищем для него стало не
золото, которое он так и не отыскал, а услышанное и испытанное на
Аляске.
В Даусоне — городке золотоискателей на Юконе, куда Джек
Лондон добрался весной, пожалуй, с наибольшей рельефностью
выступали и романтическая, и оборотная, темная сторона аляскин-
ской жизни. Здесь можно было повстречать старожилов, беседа с
которыми оказывалась поучительной и интересной. Биограф писа-
Джек Лондон. Через стремнины к Клондайку.— В кн.: Джек Лондон. Я много жил...
М., 1973.
104

теля И. Стоун замечает об этом так: «Слушал он именно тех, кого
нужно,— охотников и старожилов, живших на Аляске до открытия
клондайкского золота... Он знал, какой материал ему требуется,
знал, как его добыть...»1 В Даусон прибывали из разных мест и
люди, привлеченные «золотой лихорадкой». Она притягивала
сюда авантюристов, игроков, содержателей публичных домов. Она
манила старателей—людей разных возрастов и профессий. Боль-
шинству из них «золотая лихорадка» приносила горькое разочаро-
вание и беды. И она ожесточала и разъединяла людей.
Тема «золотой лихорадки», конечно, нашла отражение в
клондайкских рассказах Лондона. Но его глубоко занимала и
Аляска сама по себе — ее суровая природа, жизнь ее населения. Он
пробыл в Даусоне весенние месяцы. Летом 1898 года он отправил-
ся в обратный путь и в лодке с двумя спутниками проделал за
девятнадцать дней тысячу девятьсот миль вниз по Юкону и вдоль
побережья Берингова моря.
Затем он устроился на корабль кочегаром, добрался до
железной дороги и на товарных поездах без цента в кармане
вернулся в пригород Сан-Франциско—Окленд. В начале 1899 года
появились его первые рассказы о Севере.
«За тех, кто в пути», «Белое Безмолвие»—этими произведени-
ями было положено начало обширному Северному циклу. Вновь и
вновь возникает в них образ пути, обрисованный сурово и жестко.
«Разговоры смолкли. Трудный путь не допускает такой роско-
ши, а езда на Севере — тяжкий, убийственный труд. Счастлив тот,
кто ценой молчания выдержит день такого пути, и то еще по
проложенной тропе. Но нет труда изнурительнее, чем проклады-
вать дорогу...»2
Это строки из «Белого Безмолвия» — рассказа о трагическом
случае на «великой северной тропе», о снежной пустыне и
человеческом мужестве.
«День клонился к вечеру, и подавленные величием Белого
Безмолвия путники молча прокладывали себе путь. У природы
много способов убедить человека в его смертности: непрерывное
чередование приливов и отливов, ярость бури, ужасы землетрясе-
ния, громовые раскаты небесной артиллерии. Но всего сильнее,
всего сокрушительнее — Белое Безмолвие в его бесстрастности.
Ничто не шелохнется, небо ярко, как отполированная медь,
малейший шепот кажется святотатством, и человек пугается звука
собственного голоса...»
И. Стоун. Моряк в седле. Биография Джека Лондона. М., 1960.
Джек Лондон. Белое Безмолвие. Избр. произв., т. 1. М., 1976.
105

Кажется, вся палитра художника использована для того, чтобы
передать ощущение затерянности человека в снежной пустыне,
несоразмерности его усилий и могущества грозных стихий. Случай,
о котором идет речь в рассказе, казалось бы, напоминает об этом:
один из трех путников погибает. На него обрушилась старая сосна,
надломившаяся под тяжестью снега. Но и в этом, и в других
рассказах Северного цикла главный смысл и непреходящая эмоци-
ональная сила в утверждении товарищеской поддержки людей,
благородных качеств настоящего человека, позволяющих не устра-
шиться «белого безмолвия».
«За тех, кто в пути»,—для Джека Лондона это девиз.
Вот как выражена в рассказе «Развести костер» одна из
сквозных тем Северного цикла, которую можно определить так:
человек и природная стихия. Сюжет рассказа несложен. Герой
его — золотоискатель на реке Юконе — пренебрег незыблемой за-
поведью Севера: «Ни в коем случае не пускайся в путь без
товарища». Он отправился в одиночку к истокам речки Черри.
Мороз в этот день достиг 55°, а пройти надо было 30 миль.
«...Он испытывал радостное ликование. Он ведь доказывал,
чего он стоит, побеждая стихии. Один раз от полноты жизненных
сил он даже громко засмеялся и погрозил морозу сжатым кулаком,
он торжествовал победу над ним. Мороз не смог ему помешать, не
остановил его... Стихии сильны, но он сильнее. Даже звери в такую
пору забрались в свои убежища и боялись высунуть нос наружу.
А он не прячется. Он встречает мороз лицом к лицу, вступает с ним в
борьбу. Он — человек, хозяин природы»1.
Но и суровая природа Севера показала человеку свою жестокую
силу. Он провалился в воду неглубокого озерца, прикрытого
сверху ледяной коркой и снежным покровом. Источником, питав-
шим озерцо, были ключи, не замерзавшие в самый свирепый мороз.
Выбраться на берег было нетрудно, однако холодная вода уже
обожгла ноги, промокли мокасины, носки. Одна из заповедей
Севера гласила, и человек это знал: «До минус двадцати градусов
можешь идти в мокрых носках, если температура падает ни-
же— разводи костер». А сейчас было раза в три холоднее.
Все остальное в рассказе — о том, как человек разводит костер.
Кто победит: мороз или человек. Человек побеждает. Ему удается
спастись, лишь следы обморожения остаются на всю жизнь. И он
прочно усваивает на будущее: «не пускайся в путь без товарища».
А в другом рассказе Лондона на эту же тему и со сходным
названием — «Костер» человек погибает, побеждает жестокая се-
Джек Лондон. Развести костер.— В кн.: Джек Лондон. Я много жил... М., 1973.
106

верная природа. Так писатель в двух своих произведениях на один
и тот же вопрос ответил по-разному. Но ведь и в действительности
в таких случаях вероятны и трагический, и благополучный исход.
Однако для Лондона характерна уверенность в том, что настоящий
человек, даже погибая, не уступит стихии, и в конечном счете он
сильнее ее. Только для победы над ней нужны смелость, стойкость,
неустанный труд, взаимная поддержка людей.
В одном из рассказов — «Как аргонавты в старину...» — на
Аляску отправляется на поиски золота семидесятилетний старик
Джон Таруотер — «высокий, тощий, мосластый и корявый, как
старый дуб — величественная развалина крепкого и могучего
когда-то мужчины». После множества испытаний дедушка Тару-
отер по воле автора натыкается на месторождение золота совсем
рядом с хижиной, где его приютили на зимовку. Но главное в
рассказе — не «хеппи-энд» («счастливый конец») по-американски, а
читающиеся с неослабевающим вниманием страницы о том, как
старик неутомимо трудится в пути и подбадривает своим приме-
ром других.
«Труд, неустанный труд! На тропе, где даже привычные к
тяжелой работе мужчины впервые узнавали, что такое труд, никто
соразмерно со своими силами не трудился больше, чем старик
Таруотер...»
«По осыпям, вверх по мрачному ущелью... по крутым уступам
отшлифованных ледниками скал, где приходилось карабкаться
чуть ли не на четвереньках, старый Таруотер носил тюки, стряпал
и пел...»
И вместе с полюбившими этого неугомонного старика его
спутниками читатель радуется за него, когда он с шестидесятифун-
товым мешком за плечами преодолевает трудный перевал в
осеннюю непогоду, в метель: «... из снежного вихря выступила
сухопарая фигура с развевающимися космами белоснежных, как
сама метель, бакенбардов... Дед Мороз! — приветствовали его
восторженно.— Ура Деду Морозу! » 1
«Любовь к жизни», «Северная Одиссея», «Мужество женщины».
Кто не знает этих рассказов? Для большинства лучших произведе-
ний Лондона о Севере мало существенна тема «золота» и совсем не
характерен «хеппи-энд». Чаще они завершаются драматически. Но
почти все эти произведения пронизаны темой борьбы человека со
стихиями северной природы, утверждением способности людей
выстоять и победить в этой борьбе.
Джек Лондон. Как аргонавты в старину...— В кн.: Джек Лондон. Рассказы и
повести. М., 1966.
107

Рассказы и очерки Лондона об Океании также связаны с его
путешествиями. В 1907 году, будучи уже всемирно известным
писателем, он отправился вместе с женой и четырьмя спутниками в
кругосветное плавание на яхте «Снарк». В 1909 году болезнь
вынудила его прервать путешествие. Но к тому времени он
посетил многие острова и архипелаги Тихого океана и в их числе
Гавайи и Маркизские острова, группы островов Самоа и Фиджи,
Новые Гебриды и Соломоновы острова.
Джеку Лондону довелось в пути выполнять обязанности капи-
тана и заниматься штурманским делом, которому он обучился в
первые недели плавания. Лондон вспоминал с увлечением, как он
впервые взял в руки секстант и измерил высоту солнца, как
научился прокладывать курс корабля. Самым трудным оказался
путь от Гавайев к Маркизским островам. «Снарк» прошел его
напрямик, хотя, согласно инструкции для парусников, ему долж-
ны были воспрепятствовать в плавании экваториальные тече-
ния и юго-восточный пассат. «Невозможное не отпугнуло
«Снарк»,— вспоминал Лондон.
«Их стегало ветрами, било дождем, заливало волной, не раз
налетал такой шквал, что казалось, дырявый крохотный «Снарк»
вот-вот сломается как спичка...» —писал об этом плавании И. Сто-
ун. По его мнению, Лондон совершал «поистине чудеса корабле-
вождения и парусного искусства».
В книге очерков «Путешествие на «Снарке» и в рассказах об
Океании — по-прежнему близкая писателю тема противоборства
человека грозным стихиям. Здесь—мастерски написанные эпизо-
ды жутких встреч людей с тропическими ураганами, с акулами и
другими грозными силами моря. Так, в рассказе «Дом Мапуи»,
значительном и по теме, и по художественности изображения,
характерен драматический эпизод поединка старой женщины-
островитянки с акулой. Испытавшая ужасы урагана, измученная
голодом на крохотном островке, куда она смогла выбраться, эта
женщина возвращается вплавь к родному острову. «И тут случи-
лось самое страшное. Прямо впереди нее, не дальше чем в
двадцати футах, воду разрезал огромный плавник...» Лаконично, с
большой изобразительной силой рассказывается о том, как удается
женщине спастись.
Рассказ «Прибой Канака» запомнится, пожалуй, не столько
своим основным сюжетом, сколько впечатляющими страницами
борьбы мужчины и женщины с мощным океанским прибо-
ем— большим бородатым «Канакой», ревущим далеко за молом.
Вместе с человеком, напряженно разглядывающим с берега в
бинокль этих пловцов, читатель ощущает всю трудность и красоту
108

их борьбы. «На фоне волны две головы, мужчины и женщины,
казались черными точками. Это и были точки, затерявшиеся в
слепой стихии, бросавшие вызов титанической силе океана...»
Рассказы и очерки, посвященные Океании, заняли заметное
место в литературном наследии Лондона, хотя в целом Северный
цикл его произведений и художественно, и страноведчески намно-
го весомее его Южного цикла.
Посвящается
Паганелю
и
еще одно имя: на этот раз не писателя,а известного
географа и путешественника—Жака-Элиасена-Франсуа-Мари Па-
ганеля. Со страниц романа Жюля Верна он пришел в страну
детства и отрочества и уже второе столетие обитает в ней — отзыв-
чивый, веселый, знающий все карты Земли.
Выдающийся исследователь Азии В.А.Обручев, избранный на
склоне лет почетным президентом Географического общества
СССР, вспоминал, как книги Жюля Верна, Фенимора Купера,
Майн-Рида помогли ему некогда найти жизненное призвание:
«В этих любимых книгах мне нравились не только охотники и
моряки; в них часто описывались и ученые, иногда смешные и
донельзя рассеянные, как Паганель в «Детях капитана Гранта».
Ученые знали название камней и растений, определяли морских
рыб через окна «Наутилуса», находили выход из трудных положе-
ний. И мне хотелось сделаться естествоиспытателем, открывать
неизвестные страны, собирать растения, взбираться на высокие
горы за редкими камнями» \
Дети капитана Гранта — Роберт и Мэри—любили Жака Пага-
неля за то, что он все знает и умеет находить выход из трудных
положений, за его большую доброту. Именно таким изобразил
Паганеля на экране замечательный артист Н.К.Черкасов. А по
воле композитора И.О.Дунаевского Паганель на экране запел.
И задорная песенка оказалась естественной для него. Пусть предста-
вится нам Паганель так, как сделал он это на борту «Дункана».
«Сэр,—обратился к нему Гленарван,— с кем я имею честь
говорить? — С Жаком-Элиасеном-Франсуа-Мари Паганелем, секре-
1 См. Э. М. Мурзаев, В. В. Обручев, Г. Е. Рябухин. Владимир Афанасьевич Обручев.
Жизнь и деятельность. М., 1959.
109

тарем Парижского географического общества, членом-
корреспондентом географических обществ Берлина, Бомбея,
Дармштадта, Лейпцига, Лондона, Петербурга, Вены, Нью-Йорка,
а также почетным членом Королевского географического и этно-
графического института Восточной Индии. Вы видите перед собой
человека, который, проработав над географией двадцать лет в
качестве кабинетного ученого, наконец решил заняться ею практи-
чески и теперь направляется в Индию, чтобы связать там в одно
целое труды великих путешественников» \
Обратим внимание не на перечень почетных титулов, а на
сферу и отличительную черту научной деятельности Паганеля
вплоть до того дня, когда он очутился на борту яхты «Дункан».
Паганель — географ, связавший с этой наукой всю свою жизнь, но
путешественником ему суждено было стать впервые. Ранее он был
исследователем кабинетным: он двадцать лет неустанно занимался
географическими изысканиями, не выходя из стен своего кабинета,
множество маршрутов его мысленных путешествий пролегли по
карте Земли. Многое ли рассказали ему о море и суше географиче-
ская книга и карта? Многое — столько же, сколько и Жюлю Верну!
Большие писатели XIX столетия, создавшие книги о путеше-
ствиях, рисуются в читательском воображении то на борту фрегата
или парусной яхты, то на сухопутных дорогах. Лишь один
писатель—Жюль Верн в своем кабинете, где перед ним на столе
или, может быть, на стене — большая карта Земли. Правда,
биографы Жюля Верна говорят, что он путешествовал; он даже
обзавелся собственной яхтой и отправлялся на ней в Ла-Манш.
И все-таки близко к действительности распространенное представ-
ление о «кабинетном» Жюле Верне. Он и сам сказал как-то, что хотя
сопутствует своим героям в их путешествиях, но ему приходится
довольствоваться географической картой.
На борт яхты «Дункан» взошел персонаж, занимавшийся
долгие годы географией «по Жюлю Верну». Они оба — писатель и
Жак Паганель — ощущали притягательность дальних путей, пони-
мали значение для науки экспедиционных маршрутов, но им было
ведомо и иное: радость познания уже созданной карты Земли,
поэзия мысленных путешествий по ней — вслед за открывателями
континентов и островов. Оба они досконально изучили многовеко-
вую историю географических исследований и открытий. Паганель
заключил однажды пари со своим недоверчивым собеседником
Мак-Набсом, что сразу, без подготовки, назовет ему пятьдесят
имен путешественников — исследователей Австралии. И конечно,
Жюль Верн. Дети капитана Гранта. М., 1956.
110

он выиграл это пари. А с каким увлечением рассказывал он своим
слушателям об экспедициях разных времен, о людях, в результате
трудов и подвигов которых создавалась географическая карта.
С неменьшим увлечением (уже от своего имени) рассказывал Жюль
Верн о всех замечательных путешествиях, начиная с древности, в
трехтомном труде «История великих путешествий», переведенном
на многие языки мира.
Паганель охотно рассказывал о природе и жителях разных
земель, где он был вместе с другими героями романа. Жюль Верн
решил рассказать о всех континентах и океанах Земли. Только
этот рассказ был по замыслу необычным. Написание произведений
из задуманной им серии «Необыкновенные путешествия» стало
делом всей его жизни. Биографы подсчитали: в четырех романах
им описаны кругосветные путешествия, в пятнадцати рома-
нах— разные страны Европы, в восьми — Северная Америка, в
восьми — Африка, в пяти — Азия, в четырех — Южная Америка, в
четырех — Арктика, в трех — Австралия и Океания, в одном
романе — Антарктика. И еще в семи романах местом действия
стали моря и океаны1.
В серию «Необыкновенные путешествия» вошли также романы,
связанные с техническими изобретениями, с научной фантастикой.
И странствовали герои отдельных произведений не только по
континентам и океанам, но и по космической трассе — к Луне, и
даже в недрах нашей планеты — к центру Земли. Скажем здесь
лишь о романах географических, произведениях паганелевской
темы. Общепризнанна их важная роль в распространении страно-
ведческих и землеведческих знаний, которыми располагала геогра-
фия в XIX веке.
Кто мог лучше Паганеля объяснить юному читателю, сколь
велико значение географической карты? Ведь Паганель не изрекал
ему эту общую истину, а вместе со своими спутниками, вместе с
читателем отыскивал путь в Кордильерах, в пампе... Вот они идут
по незнакомой южноамериканской земле, держат путь по 37-й
параллели. С ними уроженец этих земель, проводник. Но оказыва-
ется, Паганель превосходно знает дорогу. Удивленный проводник
спрашивает: «...вы, значит, проезжали в этих краях? — Разумеет-
ся!— серьезным тоном ответил Паганель.— На муле? — Нет, в
кресле».
Оба они — географ Жак Паганель и писатель Жюль Верн — гу-
манисты, горячо осуждающие колониальный гнет, истребление и
порабощение колонизаторами американских индейцев, а также
См. Е. Брандис. Жюль Верн. Жизнь и творчество. Изд. 2. Л., 1963.
111

коренных жителей Австралии и Тасмании. Паганель взволнован-
но говорит о горькой судьбе австралийских аборигенов, о жестоко-
стях колонизаторов: «убийства совершались в огромных размерах,
и целые племена исчезали с лица земли».
Подружившись во время путешествия в Южной Америке с
индейцем Талькавом, Паганель дарит ему на прощание свое «самое
драгоценное сокровище»—карту этого континента и омывающих
его океанов.
Трудно сказать, совпадали ли полностью мнения Жюля Верна и
Жака Паганеля о географии и ее будущем. Поэтическим чувством,
глубокой любовью к этой науке проникнуты слова Паганеля:
«В самом деле, может ли быть на свете большее удовлетворение,
большая радость, чем те, которые испытывает мореплаватель,
нанося на судовую карту свои открытия! Ему кажется, что на его
глазах создаются мало-помалу новые земли, как бы всплывая из
морских волн, остров за островом, мыс за мысом. Сначала контуры
этих земель неясны, изломанны, прерываются: тут—уединенный
мыс, там — изолированная бухта, дальше затерянный в простран-
стве пролив. Но со временем открытия дополняют друг друга,
прерывистые линии соединяются, вместо точек на картах появля-
ются линии; бухты вдаются в сушу на определенных местах, мысы
опираются на точно известные берега, и вот наконец появляется на
глобусе во всем своем великолепии новый материк со своими
озерами, реками, речками, горами, долинами, равнинами, деревня-
ми, городами, столицами. Ах, друзья мои, человек, открывающий
новые земли,—тот же изобретатель! Он переживает те же волне-
ния, те же неожиданности».
С тем большим огорчением рассуждал этот знаменитый географ
о том, что открытия новых земель завершаются. Будущее геогра-
фии представляется ему безотрадным: «всё видели, всё обследова-
ли, всё, что можно было открыть, открыли, и нам, теперешним
географам больше нечего делать».
Правда, ученому возражает здесь же руководитель поисков
капитана Гранта Эдуард Гленарван:
«Нет, дорогой Паганель, еще есть что делать,— возразил
Гленарван.— А что же? — Да то, что мы делаем».
Видимо, эти слова образно выражают мысль самого Жюля
Верна: делать то же, «что мы делаем», означало прилагать
географические знания на пользу людям. Об этом же говорила в
начале плавания на «Дункане» и жена Гленарвана Элен, уговари-
вая Паганеля принять участие в плавании: «Географ может
принести пользу нашей экспедиции, а что может быть прекраснее,
чем поставить науку на службу человечеству».
112

И Паганель—один из любимых героев Жюля Верна—предо-
ставил все свои знания людям, которые выполняли благородное
дело.
«Вы говорите, как книга мудрости, Паганель»,— однажды
сказал ему Гленарван.—Я и представляю собой книгу,—согласился
географ,— и вы свободно можете перелистывать ее, сколько вам
заблагорассудится ».
А как будет продолжена географами следующих поколений
великая книга научного познания Земли, возможно, Жюль Верн не
представлял. Ныне, столетие спустя, географы знают: во времена
Жюля Верна завершался большой, растянувшийся на века описа-
тельный этап развития географической науки. Географии XX века
предстояло стать во многом иной, решать задачи научных прогно-
зов, охраны и разумного изменения природной среды.
Но не остались ли в прошлом вместе с прежним этапом науки
«географические романы» Жюля Верна? Можно думать, не оста-
лись. Современная научно-художественная литература обязана
многим Жюлю Верну. А для читателей и поныне притягательны в
его книгах романтика научных исканий и загадки географических
карт. И в наши дни «необыкновенные путешествия» на «Дункане»,
«Наутилусе» и других «жюльверновских» кораблях не залеживают-
ся на библиотечной полке. О Жюле Верне в нашей стране созданы
интересные биографические произведения и даже написан роман \
1 К. К. Андреев. Три жизни Жюля Верна. Изд. 3. М., 1960; Л.Борисов. Жюль Верн.
Роман.—В кн: Л. Борисов. Свои по сердцу. Л., 1966; Е. Брандис.Жюлъ Верн. Жизнь и
творчество. Изд. 2. Л., 1963.

В МИРЕ НАШЕГО ВЕКА
Сказочность земли, что может
Лишь присниться.
Звездный хвост павлиний
Полночью над ней,
Все было бы чужим лишь,
Все могло забыться,
Если б мы не видели
Дружеские лица,
Если б мы не слышали
Голоса друзей.
Н. Тихонов. Друзья
Войти в мир литературы путешествий XX века несложно.
Ведь мы — современники этой литературы. Она пополня-
ется новыми произведениями на наших глазах. Жанр
путевого очерка и других произведений о путешествиях
широко представлен ныне в литературных журналах и
сборниках, в целых сериях книг. Таковы, например, серии
«Путешествия. Приключения. Поиск» или «XX век. Путе-
шествия. Открытия. Исследования», или серии сборников
114

«Бригантина», «На суше и на море», журнал «Вокруг
света».
Можно было бы этот перечень продолжить, вклю-
чить в него самые разнообразные книги, сборники, жур-
нальные публикации, выходящие в свет на разных языках
в нашей стране и в других странах мира. Сколько
произведений о путешествиях по одному только континен-
ту— Антарктиде уже вышло в свет и сколько выйдет в
ближайшие годы!
Составить общее представление о развитии литератур-
ного жанра путешествий сейчас становится все труднее.
Однако не только потому, что так быстро растет количе-
ство произведений этого жанра — самый жанр, характер
его изменяются теперь, пожалуй, быстрее и резче, нежели
в любом из предыдущих столетий.
Войти в мир удивительно разнообразной, многоликой и
увлекательной литературы путешествий несложно. Намно-
го сложнее оглядеться в нем, познакомиться ближе с его
современным обликом, отличительными особенностями,
характерными для нашего времени.
Наш дальнейший рассказ не содержит, конечно, систе-
матического обзора художественной литературы путеше-
ствий XX века. Обратим внимание читателя лишь на
некоторые особенности этой литературы, познакомимся с
несколькими лучшими ее образцами.
Поездки-полеты
с
начала о транспорте. От него для писателя-путе-
шественника в известной мере зависит характер путевых впе-
чатлений и содержание будущей книги. Но конечно, способ
передвижения определит далеко не все. По-разному воспринима-
ли некогда окружающий мир во время плавания на плоту по
Миссисипи Гек Финн со своим другом Джимом и бессердечные
«герцог» и «король», забравшиеся на этот же плот. По-разному
воспримут увиденное и путешественники в автомашине, на пасса-
жирском лайнере. Для того чтобы ощутить Землю людей такой, как
представилась она Сент-Экзюпери, недостаточно занять место в
кабине летящего самолета. Но путешествие ныне, как и в прошлом,
115

начинается с выбора способа передвижения, и выбор этот так или
иначе скажется на характере путевых записок.
Еще в прошлом столетии входит в литературу путешествие в
поезде, а в XX веке — в автомашине. Пусть на этих страницах сами
писатели поделятся с нами своими раздумьями о влиянии
транспортных новшеств на творчество, на видение мира.
Это было более ста тридцати лет назад. Путешествуя по странам
Европы, Ганс Христиан Андерсен впервые увидел железную
дорогу и проехал по ней. Вагоны поезда были тогда, по масштабам
XX века, еще маленькими, тесными, неудобными, а паровозик,
который тащил их, имел непомерно высокую трубу. Дая своего
времени все это представлялось, конечно, иным, воспринималось
как воплощение технической мощи. И взволнованный путешестви-
ем в поезде, Андерсен написал о чудесной «поездке-полете»:
«Великое изобретение железная дорога! Благодаря ей мы
теперь поспорим могуществом с чародеями древних времен! Мы
запрягаем в вагоны чудо-коня—и пространства как не бывало! Мы
несемся, как облака в бурю, как птицы во время перелета» 1.
«... Право, как будто стоишь где-то вне Земли и видишь, как она
вертится на своей оси».
Эти простодушные слова любопытно припомнить ныне, когда
стали привычными уже и железнодорожный экспресс, и самолет,
обгоняющий звук.
В прекрасном рассказе К.Паустовского «Ночной дилижанс»
прочтем о поездке Андерсена в дилижансе из Венеции в Верону и о
том, как принесла людям радость творческая фантазия поэта и
сказочника. Андерсен много путешествовал в дилижансах и
почтовых каретах. Не утратилась ли для него поэзия пути с
переходом из дилижанса в железнодорожный вагон? Многие
современники Андерсена рассуждали тогда о том, что железная
дорога несет гибель романтике путешествия, его сказочной преле-
сти. Примечательно, что с решительным возражением против
этого выступил великий сказочник, сохранявший всю жизнь
страсть к путешествиям.
«Я слышал от многих, будто бы с проведением железных дорог
путешествие утратило всякую поэзию, что пролетаешь мимо
красивых и интересных местностей на крыльях ветра. Что касается
последнего неудобства, то всякий, ведь, волен остановиться на
какой станции ему угодно, осмотреть, что его интересует и затем с
следующим поездом продолжать путь. С первым же утверждением
я окончательно не согласен. Путешествие утрачивает всякую
Г. X. Андерсен. Путевые очерки. Собр. соч., т. 3. СПб., 1894.
116

поэзию именно когда сидишь запакованным в узкий дилижанс или
почтовую карету, трясясь до отупения, глотая пыль и умирая от
жары в самое лучшее время года, или от холода и бездорожицы
зимою. Да и самые картины природы приходится тогда восприни-
мать не в больших дозах, а лишь медленнее, нежели совершая путь
по железной дороге».
Один из крупных писателей XX века, Карел Чапек, в присущей
ему манере, сочетающей добрую шутку с проникновенным раз-
думьем, рассуждает о том, что же увидит путешественник в
мчащемся мимо станций экспрессе.
«Экспресс гонит с великолепной скоростью — это, конечно,
верно, но верно и то, что когда ты, как проклятый, должен сидеть в
нем четырнадцать или двадцать четыре часа, то этого, как правило,
вполне достаточно, чтобы сдохнуть от скуки... Человек в пульмане
не мчится со скоростью 96 километров в час — человек в пульмане
сидит и зевает, отсидит одну ягодицу, перевалится на другую. Одно
только служит ему утешением: сидит он с удобствами. Иногда
небрежно взглянет в окно: за стеклом убегает станция, названия
которой ему не прочесть, промелькнет городок, в котором нельзя
выйти; никогда не пройдет он по этой дорожке, окаймленной
платанами, не остановится на том мостике, чтобы плюнуть оттуда в
реку, и не узнает даже ее названия. «А, черте ним,со всем,—думает
человек в пульмане.— Где мы едем? Только еще Бордо? Тьфу,
пропасть, как тащится поезд!» ]
Так весьма образно выразили оба писателя мысли о путеше-
ствии в поезде. Великий сказочник Андерсен увидел в «поездке-
полете» сбывшуюся мечту людей, издавна облеченную в сказочные
образы укрощенного чудо-коня, сапог-скороходов, ковра-самолета.
Чапек юмористически изобразил негативную сторону подобной
поездки, относящуюся не к собственно транспортной цели ее, а
скорее к возможной ее роли в познании «пространства»—терри-
тории, по которой пролегает железнодорожный маршрут. Воскли-
цание Андерсена— «и пространства как не бывало» — приобретает
неожиданно еще один смысл: чапековскому путешественнику в
экспрессе нет дела до промелькнувшего в окнах вагона «простран-
ства».
В наши дни оба этих писателя могли бы повторить то же самое о
реактивном лайнере. В самом деле, пролетая над континентом и
океаном, пассажир мчится быстрее, нежели на сказочном ковре-
самолете. Но как часто он почти не заметит при этом ни панорамы
К. Чапек. Прогулка в Испанию. Соч., т. 2. М., 1959.
117

континента с ее красотой и контрастами, ни величественных
картин океана.
Не станем, однако, относиться чрезмерно серьезно к скучающе-
му путешественнику, о котором так весело и выразительно поведал
нам Чапек. Ведь путешественники издавна различались тем, что
одни неустанно стремились оглядеться, увидеть, понять, а другим
было не до этого и в кибитке, и в дилижансе, и в железнодорожном
экспрессе. Сам Карел Чапек в жизни был антиподом скучающего
путешественника. Его путевые записки расскажут, как вниматель-
но вглядывался он в пейзажи, проносящиеся в окне экспресса.
Нельзя сквозь окно увидеть дорогу такой, какой видит ее пешеход
или всадник, но, с другой стороны, и они не сумеют охватить своим
взором все то, что поможет обозреть общим взглядом волшебная
скорость «чудо-коня». Однако же всегда хочется рассмотреть
пристальней, получить впечатление более глубокое. Мудрено ли,
что писатель начинает сетовать на «великолепную скорость» и
восклицает: «... если хотите почувствовать хоть немножко дорож-
ной экзотики, садитесь на паровичок, тяжело пыхтящий от
станции к станции. Прижмите нос к вагонному стеклу, чтобы
ничего не пропустить» \
По мысли Чапека, дело не только в скоростях, но и в самих
дорогах. «...Рельсы перерезают страну, так сказать,хирургически,
между тем как шоссе и реки проникают в нее органически, путями,
по которым столетиями двигалась жизнь»2.
Эта мысль, высказанная в путевых очерках Чапека о Голлан-
дии,—любопытна, однако далеко не всегда ее подтвердит совре-
менное страноведение. Чаще рельсы становятся столь же органич-
ными для страны, как и реки, и ленты шоссейных дорог. А бывает,
что рельсы, проложенные по территории обширной, транспортно
еще мало освоенной, как бы притягивают к себе возникающие
города и селения. Продвигаясь по железной дороге, путешествен-
ник узнает о стране подчас больше, нежели плывя по большой
реке.
Предоставим слово еще одному автору путевых очерков, о
которых будет рассказано далее.
«Кажется, Смоллет сказал,что лучшая форма путешествия — это
пешком. Но если нельзя на своих двоих или на четырех лошадиных
ногах, так лучше поездом — поездом с попутчиками, проводником,
чайком, остановками на станциях и теми разрезами социально-
К. Чапек. Прогулка в Испанию. Соч., т. 2.
К. Чапек. Картинки Голландии. Соч., т. 2. М., 1959.
118

географических пластов, какие бегут перед вами в окнах справа и
слева»\
Эти строки находим в одном из «Голландских писем» маститой
писательницы и неутомимой путешественницы М.Шагинян. В
Голландии она побывала тремя с половиной десятилетиями после
Чапека. Ей привычны и поезд, и автобус, и пароход. По Франции
она совершила большой автомобильный маршрут. При чтении
путевых записок ее или И. Ильфа и Е. Петрова, проделавших в
свое время сходный «пробег» по США, приходится усомниться в
том, что писатели в старину обладали преимуществом в путевых
наблюдениях, странствуя неторопливо. Ускорение пути не позво-
лит уловить многие подробности, фрагменты городской жизни,
природных пейзажей, но зато отчетливей и рельефней обрисовы-
вается путешественнику целостная картина. И естественно поэто-
му, что в путевых записках М.Шагинян мы найдем строки, под
которыми, видимо, отказался бы подписаться Смоллет:
«В том, что у человека мало времени, есть своя хорошая
сторона. Время — гибко, оно растягивается. Впечатления ложатся
в короткие сроки более компактно, более близко друг к другу, и
картина путешествия становится полотном, густо насыщенным
деталями» .
Размышления о поезде и автомашине, о скоростях, которые
вошли в обиход путешественника XX века, завершит на этих
страницах писатель, сумевший найти в наше время такие же
добрые и восторженные слова о «поездке-полете», как некогда
Ганс Христиан Андерсен.
«Наша поездка была больше похожа на полет. Она прошла
стремительно. Но она наполнила нас ощущением разнообразия
жизни, новыми знаниями и чувством неиссякаемой красоты
земли» 3.
Это написал Константин Паустовский. Он проехал на автома-
шине два десятилетия назад по смоленской земле, по Прибалтике,
побывал в издавна любимых им пушкинских местах на псковской
земле. Путевые очерки об этой поездке он назвал «Ветер скоро-
сти». Рассказав об увиденном и о том, сколько радости принесло
ему путешествие, он закончил свои очерки так: «Будем же бла-
годарны за это старой терпеливой «Победе» за номером 91-83».
Остается напомнить о том, что путешествия XX века—не
только пути в самолете, в автомашине, на атомном ледоколе и
1 М. Шагинян. Голландские письма. Собр. соч., т. 5. М., 1973.
2 М. Шагинян. Письма из ГДР. Собр. соч., т. 5. М., 1973.
К. Паустовский. Ветер скорости (Из путевого дневника). Собр. соч., т. 8, 1970.
119

космическом корабле. Это и пути, в которые зовет туриста
пешеходная тропа и байдарка. Это и путь на бальзовом плоту под
парусом с изображением Кон-Тики. Выбор способа передвижения
зависит от цели и масштабов маршрута.
Калейдоскоп
э
то слово, ставшее нарицательным, памятно многим
туристам. Быстрая смена явлений, событий и лиц, впечатлений от
увиденного и услышанного—калейдоскоп.
Чтобы легче было разбираться в увиденном, рассматривать
достопримечательности, для туристов изготовляются путеводите-
ли, а в зарубежных поездках их нередко сопровождает гид. Более
сотни лет минуло с той поры, как составил свои путеводители
трудолюбивый Карл Бедекер, но поныне осталась память о них, а
само слово «бедекер» стало,подобно калейдоскопу,нарицательным.
Сколько раз повествовалось в художественных произведениях о
туристах, путешествующих с бедекером, сколько новых путеводи-
телей издается из года в год на нашей планете.
Путевой очерк стал в XX столетии одним из наиболее популяр-
ных жанров. К путеводителям, гидам, стандартным маршрутам, к
современному конвейеру индустрии туризма писатели нередко
относятся настороженно. Не помешает ли этот «конвейер» по-
новому увидеть и описать окружающий мир, своеобразие дорож-
ных картин, впечатлений, событий? Не притупит ли он свежесть
художественного восприятия? В очерках нашего современника,
писателя Даниила Гранина, выразительно, не без юмора повеству-
ется о том, как поначалу писатель довольствовался в зарубежной
поездке впечатлениями, о которых можно прочесть заранее:
«Вместо жизни имелась расписанная вперед по часам програм-
ма всех действий и перемещений: я мог знать, где и когда я буду,
что увижу, что буду делать. Самого меня как личности не
существовало, от меня ничего не требовалось, гид вкладывал в
меня необходимые сведения, на очередную достопримечатель-
ность выдавались апробированные заготовленные впечатления» 1.
«Постепенно я втягивался в странную легкость такого суще-
Д. Гранин. Примечания к путеводителю. М., 1967.
120

ствования мнимого, призрачного и весьма удобного, поскольку не
нужно было ни о чем думать, ни о чем заботиться, ничего искать,
мне указывали, куда смотреть, что тут красивого, я убеждался, что
все стоит на своих местах, все правильно, все соответствует. Я жил
глазами, ушами, ногами... Я был доволен: Лондон построен в
точном соответствии с путеводителями, очерками, кинокартина-
ми».
Подлинная художественная литература, по мысли писателя,
требует преодоления таких «портативных», заранее заготовлен-
ных в путеводителе впечатлений.
Очерки, из которых взяты приведенные строки, называются
«Примечания к путеводителю». Речь идет не о том, конечно, что
путеводитель для писателя — помеха, а о том, что писатель должен
уметь видеть заново, как художник, а не как переписчик общеизве-
стного (впрочем, так же по-своему, свежо, непосредственно надо
бы воспринимать туристские впечатления каждому. В идеале и
литература путешествий, и кинофильмы, и путеводители должны
способствовать этому, развивая культуру художественного воспри-
ятия).
Так или иначе, для автора путевых очерков выбор в дороге
найдется: то ли экскурсия с гидом, то ли импровизированная
прогулка по незнакомому городу. А для читателя этих очерков
выбора в мысленном путешествии нет — бедекером, гидом, собе-
седником, составителем маршрутов, неразлучным его спутником в
дальнем пути для него становится автор очерков с его личным
восприятием увиденного, с его эмоциями, раздумьями, мировоз-
зрением. В этом мысленном путешествии выбора нет. Потому-то
так важен предварительный выбор — с кем отправиться в путеше-
ствие.
Наша цель — не библиографический перечень и не рекоменда-
тельный список книг. Задача иная: попытаемся заглянуть вместе с
нашим спутником — прогрессивным писателем XX века—в нес-
кончаемый дорожный калейдоскоп, вдумаемся вместе с ним, какой
стала древняя дорога странствий в нашем веке, как меняется эта
дорога на наших глазах, как меняется и сама литература путеше-
ствий. С кем начнем мы этот маршрут?
«Карела Чапека по праву можно назвать одним из самых
глубоких умов среди крупнейших писателей двадцатого ве-
ка»,—так написал о нем известный литературовед Б. Сучков1.
Повторим эти слова уважения к автору «Рура», «Войны с
1 Б. Сучков. Карел Чапек (1890—1938).—В кн.: Карел Чапек. Собр. соч., т. 1. М.,
1974.
121

саламандрами» и других не менее известных произведений. Твор-
чество Чапека относится к 20—30-м годам XX века. В эти же
годы он путешествовал и рассказывал об этих путешествиях в
путевых очерках: «Письма из Италии», «Письма из Англии»,
«Прогулка в Испанию», «Картинки Голландии», «Путешествие на
Север». В эти же годы им были созданы и «Картинки родины», в
которых описана Чехословакия — родная страна писателя с ее
селениями и городами. Эти произведения остались в литературе
надолго для всех, кому близки искусство и многоликая муза
странствий. На страницах очерков писатель расскажет и о себе в
путешествии — о том, как он знакомится с разными странами. Но
не ждите от него «методических разработок» на тему, как
путешествовать, не ищите в его занимательных очерках системати-
ки, аккуратных «полочек», по которым разложены дорожные
впечатления. В «Письмах из Италии» о таких «полочках» упомина-
ется: «...я могу лишь с грехом пополам распределить свои впечатле-
ния по двум полочкам, под двумя обобщающими заголов-
ками— что мне понравилось и что — нет». Но и это — добрая
шутка. Продолжая ее, писатель сообщает, что в Венеции ему не
понравились устрашающее количество туристов, собор св. Марка и
все молодожены, а понравились, например, венецианские улочки,
если только там нет каналов и дворцов. «Улочки до того запутанны,
что до сих пор не все подверглись изучению; в некоторые из них,
вероятно, еще не ступала нога человеческая. Лучшие из них имеют
целый метр в ширину и настолько длинны, что в них свободно
помещается кошка, и даже с хвостом. Это — лабиринт, в котором
само прошлое заблудилось и никак не может выбраться» \
И, как это свойственно Чапеку-путешественнику, шутка, до-
брый юмор переплетены с размышлением, серьезным раздумьем.
Ведь этот образ «лабиринта», из которого не довелось еще
выбраться прошлому, не случаен:
«В Венеции—только дворцы и храмы; дом простого челове-
ка— ничто в архитектурном смысле»,— пишет Чапек. Он рассказы-
вает о тесных, темных и неприглядных жилищах, в которых живут
бедняки, о контрасте между ними и дворцами Венеции.
А в «Письмах из Англии» в числе множества зарисовок снова
образы дворцов и жилищ лондонской бедноты Ист-Энда. Дворцы
на этот раз не настоящие—«ярмарочные». Чапек побывал на
Британской имперской выставке в Уэмбли, описал ее, поделился
мыслями, возникшими у него при посещении «Дворца механики».
«Машины великолепны, безукоризненны, но жизнь, которая им
К. Чапек. Письма из Италии. Соч., т. 2. М., 1959.
122

служит или которой служат они, вовсе не великолепна, не
блестяща, она не самая совершенная и не самая красивая...» «О,
умчи меня домой,«Летучий шотландец», превосходный стопятиде-
сятитонный локомотив...»
«Это совершенство материи, из которого не вытекает совер-
шенство человека, эти блистающие орудия тяжелой и неискуплен-
ной жизни приводят меня в смятение. Какой вид имел бы рядом с
тобой, о «Летучий шотландец»,тот нищий, который сегодня продал
мне спички? Он был слеп и изъеден чесоткой; это был плохой и
сильно поврежденный механизм: это был всего лишь человек» !.
И еще: «В Британской империи — четыреста миллионов цвет-
ных людей, а на выставке Британской империи они представлены
лишь несколькими рекламными марионетками».
«Тут вы найдете всякую всячину вплоть до львиных чучел и
вымирающих эму; только одного здесь нет—духа четырехсот
миллионов человек«.
Вслед за рассказом о выставке — впечатления об Ист-Энде. «В
Восточном Лондоне страшно не то, что можно видеть и обонять, а
то, что всего этого так неизмеримо, непоправимо много». И далее:
«Быть может, кто-нибудь, более знающий, завел бы вас в места
поживописнее, где и грязь романтична и нищета оригинальна, а я
заблудился среди Улиц Несметного Количества и не могу найти
выход. И известно ли вообще, куда ведут эти бесчисленные черные
улицы?»
Куда ведут в нашем веке социальные коллизии, научно-
технический прогресс — разве мог не задумываться об этом автор
«Рура» в своих путешествиях по странам, где машины — безуко-
ризненные, великолепные, служат не человеку, а погоне за
прибылью, где господствуют монополии, чью власть как бы
символизировал для писателя бронированный несгораемый
шкаф, становящийся «идолом».
«... Во Дворце промышленности я нашел настоящего идола. Это
вращающийся несгораемый шкаф, сверкающий бронированный
шар, который медленно, безостановочно вертится на черном
алтаре. Изумительно и немного жутко».
Б. Сучков — исследователь творчества К. Чапека обращает вни-
мание на то, что Чапек уловил и впервые ввел в мировую
литературу новый тип конфликта: «противостояние прогресса
научно-технического и нравственного, их опасное для судеб
человечества расхождение в условиях собственнического обще-
ства». Раздумья Чапека над истоками этого расхождения, его
К. Чапек. Письма из Англии. Соч., т. 2.
123

тревога и смятенность нашли свое выражение и в путевых очерках.
Нашли в них выражение и внимание писателя к повседневной
жизни простого человека, и его глубокое убеждение в том, что
общество обязано избавить людей от жестокой нужды, что кварта-
лы бедноты должны уйти в прошлое.
Путевые очерки Чапека интересны и тем, что облик стран,
отдельных местностей и городов обрисован в них с проникновен-
ным талантом художника. Речь идет прежде всего о художествен-
ном мастерстве писателя, но нелишне заметить, что Чапек любил
рисовать, и рисунки его талантливы, своеобразны. В путешествиях
он часто сначала делал зарисовки, а затем писал к ним текст.
При публикации очерков рисунки и текст Чапека составляли по
большей части единое целое. Это подчеркнуто обычно и в
заглавиях. Например: «Письма из Англии. Для большей наглядно-
сти сопровождаются рисунками автора», «Прогулка в Испанию.
Иллюстрированная автором» и т.д. И при чтении их невольно
приходит на память горьковское определение: «живопись словом».
Вот фрагменты из путевых впечатлений о Голландии и Дании:
«Итак, если начать по порядку — первое чисто голландское
впечатление (не считая зеленых паровозов с медной каской на
спине) — это кирпичи. И окна. И главное — велосипеды. Но самое
главное — кирпичи и окна. Кирпичный цвет характерен для
Голландии так же, как и зелень и среди нее домики из мелких
красных кирпичей, с белыми швами между ними, домики с
большими светлыми окнами; зелень — и мощенные кирпичом
дороги, по которым бесшумно несутся велосипедисты от одного
красного домика к другому. Эти домики, не считая кирпичей,
сделаны преимущественно из окон, больших прозрачных окон с
белыми наличниками; окна самым причудливым образом делятся
на части разной величины...» '
«Дания—страна светло-зеленого цвета, каким на картах обоз-
начают низменности; зеленые лужайки, пестрые стада, зеленые
пастбища, темная листва бузины с белыми кистями цветов,
голубоглазые девушки с молочно-белой гладкой кожей лица,
неторопливые и рассудительные люди. Равнина всюду такая,
словно ее вычертили по линейке...»2
Уже эти небольшие фрагменты вводят нас в удивительно
красочный и рельефный мир путевых картин Чапека. У писателя
зоркий глаз художника и страноведа. И детали описания характер-
ны, страноведчески точны. А подобных деталей множество в
1 К. Чапек. Картинки Голландии. Соч., т. 2.
2 К. Чапек. Путешествие на Север. Соч., т. 2.
124

любом очерке. И насколько отчетливы образы, возникающие при
чтении:
«Черный гранит, белые березы, красные домики и черный лес.
Для полноты первого впечатления не хватает лишь зеркальных
озер. Но вот и они уже мелькают среди леса — озерца самых
разнообразных размеров и форм: то черный омут лежит в
торфяном болотце, то длинный серебряный клин проникает
насколько хватит глаз в темную массу леса. Вот озерца под
серебристыми ивами, отражающие ясный небосвод и усеянные
кувшинками и ряской. Озера, подернутые рябью, посреди которых
возвышаются островки, подобные плавучим райским кущам. Вот
холодные воды стального цвета — озера среди гранитных скал и
густого леса. А дальше — необозримая водная гладь, она тянется до
горизонта, и ее бороздят пароходики и парусники.Люди добрые,
как огромен мир!» 1
Чапек знает: мир Земли огромен не просто своей величиной.
Ведь он сам написал как-то веселые строки о том, с какой легкостью
и быстротой может ныне преодолевать земные пространства
пассажир, которого переносит из страны в страну международный
экспресс. Мир огромен многообразием природы, красотой, неис-
черпаемостью познания его человеком. Мир огромен потому, что
его населяет множество народов с разной культурой, обычаями,
образом жизни.
И на той же странице, где сказано: «Я знаю, наша плане-
та— крохотная», Чапек повторит: «...мир велик» и еще: «Я видел
величие мира».
«Письма из Англии» (1924 г.) ясно свидетельствуют, что соци-
альные проблемы волновали Чапека, что он искал ответы на
многие жгучие социальные вопросы того времени. Творческий
путь писателя был сложным, но на всем его протяжении Чапек
сохранял глубокое убеждение, что все народы Земли — большие и
малые — в равной мере заслуживают уважения. Закономерно, что
вершиной творчества писателя стали в 30-е годы произведения,
зовущие к борьбе с фашизмом.
Так естественно для Чапека написать: «...всякая страна
по-своему бесконечно прекрасна и не похожа ни на какую
другую»е. Так естественно для него, добравшись до Заполярья,
сказать с доброй улыбкой по-своему, по-чапековски: «Погодите, не
мешайте, я занят: мне нужно обеими руками махать людям,
которые тут живут. И другим людям других стран—тоже... Привет
К. Чапек. Путешествие на Север. Соч., т. 2.
К. Чапек. Картинки Голландии. Соч., т. 2.
125

же вам, люди из Устеквейки, будьте здоровы, люди из Молда-
даля...» Многоцветный дорожный калейдоскоп возникает перед
читателем путевых очерков Чапека. Но взглянуть на сменяющиеся
путевые картины, вглядеться в них внимательно писатель пригла-
шает не для того лишь, чтобы заинтересовать непривычным,
развлечь. Он убежден, что литература должна помогать взаимному
пониманию и сближению народов.
Путешествия писателя охватывают период около полутора
десятилетий. 1923 год — время итальянских маршрутов Чапека и
выхода в свет очерков об этой поездке. На вступительных
страницах прочтем, что писатель «с удовольствием бродил по
местам, которым Бедекер не уделяет ровно никакого внимания».
«Иной раз смотрел я на знаменитейшие памятники старины, иной
раз — просто на детей, на старых бабушек, на человечье горе и
радость...»1
«Письма из Италии» — первые в серии путевых очерков Чапека.
Завершают эту серию записки о путешествии по Скандинавии,
проделанном в 1936 году. На заключительной странице записок
читаем о том, как стала известна писателю в конце его путешествия
жестокая новость: «...этой новостью оказалось грозное несчастье
испанского народа». Возмущение Чапека начавшейся фашистской
интервенцией в Испании и взволнованные слова о человеке, любя-
щем все народы, характерны для Чапека-антифашиста.
Так вошли на страницы путевых записок писателя грозные
события в Испании, о которых ему стало известно во время
пребывания на скандинавской земле. И такое завершение этих
записок тоже закономерно и символично: прогрессивному писате-
лю путешественнику XX века близки судьбы всех народов Земли.
Твоя
планета
э
то твоя планета, читатель! С рассказами о ней, о ее
континентах и странах к тебе обращаются твои соотечественники.
Книги их разные, непохожие одна на другую, так же, как не
похожи проделанные ими пути. Но общее для этих книг—чувство
ответственности за «Землю людей». О нем тебе скажут и самые
удивительные путешественники наших дней, проносящиеся на
космических кораблях по околоземной орбите.
К. Чапек. Письма из Италии. Соч., т. 2.
126

«Космос, подобно небу, учит любить Землю, вселяет в человека
чувство ответственности за все происходящее на нашей голубой
планете» 1 — так написал в предисловии к новому изданию прекрас-
ной книги Сент-Экзюпери «Планета людей» летчик-космонавт
СССР, дважды Герой Советского Союза Г. Береговой.
Юхан Смуул видел разные континенты Земли и с высоты, на
которой летит самолет, и с борта корабля, и с берега. Он
путешествовал на теплоходе от Калининграда к Антарктиде,
пробыл месяц на советской антарктической станции «Мирный»,
посетил внутриконтинентальную станцию «Комсомольская», про-
летел более тысячи километров на самолете в глубь ледяного
материка. На обратном пути из Антарктики Смуул посетил
Австралию, африканские портовые города. Путевые записки писа-
теля— его «Ледовая книга» — проникнуты гордостью за труды его
спутников — советских исследователей Антарктиды, добрым чув-
ством к исследователям других стран, изучающим Антарктический
континент. Смуул пишет об африканских встречах, о борьбе
против колониального гнета, о простых людях Австралии, наших
географических «антиподах ».
«Будучи нашими антиподами, они все-таки ничуть нам не
антиподы. У подавляющего большинства из них та же чудесная
должность, что и у нас: быть на земле человеком».
И на той же странице, где помещены эти строки, сказано о
задаче современного мира, в равной мере важной для космонавта и
исследователя Антарктиды, для любого человека труда, об упроче-
нии мира между народами на земле, «на этой планете цвета
морской синевы, белого снега, желтой пустыни и зеленого леса» г.
Давние путешествия советских писателей по зарубежным стра-
нам памятны стихотворениями Владимира Маяковского о Париже,
Нью-Йорке, Гаване, книгой «Одноэтажная Америка» Ильи Ильфа
и Евгения Петрова и другими произведениями 20-х и 30-х годов.
Во второй половине XX века этим путешествиям посвящены
десятки произведений, повествующих о всех континентах Земли.
Среди них—«Здравствуй, Дания» и другие записки о Скандина-
вии Геннадия Фиша, путевые записки об Австралии Даниила
Гранина, в их числе дневники путешествий по тропическим
странам Азии, Африки, Южной Америки других советских писате-
лей. Дал читателей ныне привычны уже такие названия книг, как,
например, «Амазонка глазами москвича» (эту книгу написал журна-
лист О. Игнатьев).
См. А. Сент-Экзюпери. Планета людей. М., 1970.
Ю. Смуул. Ледовая книга. М., 1974.
127

В этой обширной литературе не приходится разделять резкой
гранью путевой очерк писателя и журналиста. Бывает и так, что
оба они совмещаются в одном лице. Ведь и прежде Эренбург,
Ильф, Петров были и большими художниками слова, и журнали-
стами-газетчиками.
Не всегда можно разграничить также путевые записки писателя
и ученого. Известен, например, такой термин: «писатель-географ».
Ныне старейшина писателей-географов в нашей стране Н.Ми-
хайлов. В числе писателей-географов Ю.Ефремов, И.Забелин и
другие. А разве не относятся к этой же категории писателей такие
крупные исследователи советской и зарубежной Азии, как С. В. Об-
ручев или "Э. М. Мурзаев? В своих путевых очерках эти ученые
выступают по сути не только как исследователи, но и как писатели,
хотя сами себя писателями не именуют.
«Пусть будет правильно понято мое желание рассказать о
путешествиях, о моем труде, о природе и людях, встреченных на
многолетнем пути. Знаю, что хорошо и ярко нарисовать картину
природы или передать впечатления о встречах может художник. Я
же не писатель, и работал над книгой как географ, экспедицион-
ный работник. И право, не знаю, что для меня было труднее — пу-
тешествие по горам и пустыням Азии или работа над такой
книгой».
Эти строки взяты из книги Э. М. Мурзаева «Годы исканий в
Азии»1. Так мог бы написать и В. К. Арсеньев о своих путевых
записках, повествующих об Уссурийском крае. Но книги его были
приняты читателем и как записки исследователя, и как произведе-
ния художника. Закономерно, что ныне такие произведения, как
«Дерсу Узала» и «В дебрях Уссурийского края» Арсеньева, «Годы
исканий в Азии» Мурзаева все чаще определяются как «научно-
художественная литература».
Назовем еще несколько книг 60 — 70-х годов, повествующих
об одной только стране Японии.
«Японцы. Путевая повесть» — эту яркую своеобразную книгу
написали на основе своих путевых впечатлений писатель-географ
Н.Н.Михайлов и его жена З.В.Косенко, врач, доктор наук. Они
путешествовали по стране не вместе, а по разным маршрутам.
Книга написана в форме диалога: обмен впечатлениями.
«Сад камней» Даниила Гранина тоже написан на основе
путевых маршрутов. Писатель стремится передать средствами
худржественного изображения не столько внешний облик страны,
Э. М. Мурзаев. Годы исканий в Азии. М., 1973.
128

сколько самобытную красоту японской культуры. Он размышляет
также о сложных противоречиях современной жизни Японии.
А автор книги «Ветка сакуры» журналист В.В.Овчинников
рассказывает о городах, об экономике современной Японии,
рисует характерные черты современного быта, нравов и обычаев
японцев.
С культурой Японии, с многообразными сочетаниями традиции
и современности в развитии страны особенно глубоко ознакомился
советский востоковед Н.Т.Федоренко. С жанром путешествий
тесно связан его обширный труд «Японские записи».
«Смысл этих записей — желание поделиться личными наблюде-
ниями автора, рассказать и в меру возможности раскрыть хотя бы
некоторые черты национального своеобразия японцев — путей их
культурного движения, явлений их каждодневной жизни».
«Автор пытался идти по маршруту своего видения и мысли,
стремясь не удовлетворяться первыми впечатлениями, внешними
явлениями. Старался исходить из разносторонних сведений, со-
держащихся в литературных источниках, сопоставляя их с соб-
ственными наблюдениями»,— читаем на вступительных страницах
«Японских записей» 1.
Можно было бы назвать и другие книги о Японии наших дней,
связанные с путешествиями по этой стране. Еще больше книг
вышло в последнее десятилетие об Индии.
В наши дни все труднее становится отыскать на карте страну, о
которой не написал еще советский путешественник: ученый,
журналист, писатель. И не менее трудно автору этих строк ограни-
читься далее примерами всего нескольких книг советских писа-
телей-путешественников. Ведь многие другие произведения инте-
ресны для рассказа о современной литературе путешествий.
«Зарубежные письма». Под таким названием изданы очерки
М.Шагинян. Ее давняя книга «Путешествие по Советской Арме-
нии» интересна не только исторически, но и как нестареющее
художественное произведение. А в последние десятилетия творче-
ство писательницы прочно связано с путешествиями по странам
Европы. Тетралогия о В.И.Ленине, произведения о деятелях
мировой литературы, искусства требовали изучения материалов,
хранящихся в библиотеках Швейцарии, Англии, Франции, Италии,
Чехословакии... В кратком авторском предисловии к «Зарубежным
письмам» об этой «библиотечной» цели маршрутов М.Шагинян
выразительно сказала так:
Н. Т. Федоренко. Японские записи. М., 1974.
129

«Я ездила не просто как туристка и даже не как журнали-
стка,— а с очередными задачами поработать в той или другой
библиотеке. В то время, как турист или журналист с блокнотом в
руках лихорадочно объезжал «достопримечательности», записывая
увиденное и услышанное,— я мирно сидела, тоже с блокнотом и
карандашом, в тихих читальных залах, записывая и конспектируя
прочитанное».
Но, конечно, и сами пути по разным странам Европы и
дорожные встречи были творчески важными для М. Шагинян.
«Зарубежные письма» — это своеобразный сплав путевых кар-
тин и размышлений о культуре посещенных стран, об их характер-
ных особенностях.
Перед нами «Английские письма», «Итальянский дневник»,
«Голландские письма», «Письма из ГДР» и другие. Открывает
книгу цикл очерков: «На «Волге» по Франции». «Зарубежные
письма» М. Шагинян многоплановы, но всем очеркам ее о странах
Европы присуща глубокая дружеская заинтересованность жизнью
народов этих стран, их вчерашним, сегодняшним и завтрашним
днем.
Автор «Зарубежных писем» — не сторонний наблюдатель, его
волнуют повседневные заботы людей труда, с которыми он
встречался в пути, ему как художнику и человеку очень важно
глубже разобраться в увиденном.
Выделим характерную черту страноведческого содержания
очерков — историзм в познании страны, стремление увидеть ее во
времени и в пространстве.
«Знать страну—это значит уметь ее представить себе, закрыв
глаза. Всю целиком, объемно и зримо, географически и живописно,
в отдельных частях и контурах» 1—так начинается цикл очерков
«На «Волге» по Франции» (вступительный очерк—«Дорога как
таковая»). В очерке «Дорога как таковая» читаем о задаче
путешественника правильно и выпукло (стереоскопически) чув-
ствовать «время», о том, как помогли автору в его поездке по
Франции «Записки туриста» Стендаля.
«Пролетая десятками километров по стране, чтоб увидеть ее
всю за какую-нибудь неделю, нельзя рассчитывать на подлинно
углубленное познавание. И все же — какое богатство впитало за
день наше взбудораженное воображение. Века и люди и дела этих
людей прошли перед нами на цепочке времени».
Приведенные строки взяты из очерка о Бургундии. В этом
очерке, как и в других, «пространственный» и «временной»
1 М. Шагинян. На «Волге» по Франции. Собр. соч., т. 5, М., 1973.
130

разрезы страны намечены зорким глазом исследователя и художни-
ка. Бургундский пейзаж, памятник бургундской корове, экономи-
ческое разнообразие области, городки-музеи вокруг центра фран-
цузской металлургии Ле-Крезо... Обо всем этом рассказано образ-
но, емко. Вслед за автором и читатель может повторить слова
путешественницы:
«Так в один день, школой познания и вкуса, нигде не
утомительной, потому что разнообразной, пронизав воображение
и мысль остротой впечатлений, прошел перед нами отрезок
Центральной Франции с ее сельским хозяйством, тяжелой про-
мышленностью и бессмертной красотой памятников. И все это на
фоне удивительной природы — выхоленных речных долин, мягких
холмов, серебряной ленты реки и кудрявых рощ, словно взятых с
поблекшего гобелена» 1.
А теперь раскроем итальянский дневник М. Шагинян:
«Все длинное тело Апеннинского полуострова, даже если не
заглядывать в книги, а только глядеть вокруг,—это огромный
наглядный урок истории европейской культуры, какой она разви-
валась в образах, картинах и памятниках — от античности до
нашего времени... Но нигде в Италии эта материальная связь
памятников искусства с историей не познается так отчетливо, как
во Флоренции» 2.
Для характеристики путевых очерков писательницы, их своеоб-
разия, отличительных черт этот очерк о Флоренции весьма
интересен.
Во Флоренции наряду с ее прекрасными картинными галереями
замечателен и музей истории науки. «Зайдем с читателем, минуя
галереи Питти и Уфици, туда, где связь науки с искусством
особенно зрима». Для Шагинян рассказ об этом музее особенно
важен потому, что помогает ей наглядно пояснить свои взгляды о
связи науки с искусством. Ведь сама она исследователь и художник,
и в своих путевых очерках тоже стремится сочетать научный
анализ и художественную образность, подобно тому как стреми-
лись к этому поэты-ученые прошлого.
Приведем несколько выдержек из записок о городах Италии.
Лаконичны и проникновенны отдельные зарисовки; из их совокуп-
ности возникают обобщенные образы, выразительные портреты
старинных небольших городов и крупных промышленных
центров.
«Каждый город в Италии — как стихотворение, о котором
хочется сказать, что оно «единственное». Нельзя их сравнивать
1 М. Шагинян. На «Волге» по Франции. Собр. соч., т. 5. М., 1973.
2 М. Шагинян. Итальянские дневники. Собр. соч., т. 5. М., 1973.
131

друг с другом, нельзя ходить по «достопримечательностям», как
это делают группы туристов, то есть сразу же смотреть картинные
галереи, внутренности соборов, не пережив предварительно встре-
чу с лицом самого города, с его цельным ансамблем, с его живым
внешним обликом, потому что именно это лицо, этот облик
отразились и в характере местных живописных школ, и в излюб-
ленных красках местных художников — в колорите картин. Между
Падуей и Вероной, к примеру, какой-нибудь час езды, а различают-
ся они до полнейшего абсолютного несходства».
Далее красочно обрисованы облики этих двух городов, а затем
писатель рисует Парму, непохожую ни на Падую, ни на Верону. Не
надо, конечно, толковать буквально приведенные слова о том, что
эти города нельзя сравнивать. Сопоставляя описываемые города,
писательница подчеркивает черты их своеобразия.
«От Пармы до Болоньи поездом чуть более часа, а настроение
жителей и вся атмосфера города — деловитого, дружелюбного,
шумно-торопливого — совершенно другие, не говоря уже об его
внешнем облике. Этот внешний облик пытается определить
каждый путеводитель на своем языке. Итальянцы (как и Гёте
когда-то) называют его городом аркад, французы — городом коло-
ннад, немцы, любящие точность,— городом «крытых проходов».
Это — единственное место в Италии, чья архитектура сразу запо-
минается людьми, даже совсем не искушенными в зодчестве,
потому что она уникальна...»
Так один за другим рисуются на страницах «Итальянского
дневника» в удивительном своем своеобразии большие и малые
итальянские города с их старинными памятниками и современной
жизнью.
С большой силой в «Зарубежных письмах» выражена мысль о
том, что наследие науки и искусства — многовековое, взаимосвя-
занное— жизненно важно в нашем сегодняшнем мире. Путеше-
ствуя вместе с автором «Зарубежных писем» по странам Европы,
переносясь мысленно в сегодняшнюю Гаагу и Гаагу времен
посещения ее Петром I, разглядывая нынешний Амстердам и
знакомясь с Амстердамом Рембрандта, мы не раз вспомним
суждения автора об исторической связи времен и культур. Но
внимание к прошлому, к культурному наследию народа каждой
страны нигде не становится в этих очерках уходом в давнее
прошлое.
Шагинян не только художник и ученый-искусствовед, она такой
же газетчик в высоком смысле этого слова, какими были Эренбург,
Ильф и Петров, Маяковский. Она и сама называет себя так:
«Первый свой визит мне, как газетчику, захотелось сделать на
132

Флит-стрит и в его дворик-переулочек Гоу-сквер»,— читаем, на-
пример, в ее рассказе о прогулке по Лондону.
Недаром, готовясь к поездке на «Волге» по Франции, Шагинян
направляется в поисках материала о провинции Дофине в редак-
цию «Юманите»: «... В той особой атмосфере деловитости, лаконич-
ности, темпа, товарищества, к какой привык советский газетный
работник, я сразу почувствовала себя как дома» 1.
Большинство «зарубежных писем» М. Шагинян публиковалось
впервые на страницах «Известий» и «Литературной газеты».
Пронизанные творческой мыслью «Зарубежные письма»,
сомненно, представляют образец жанра путевого очерка в совет-
ской литературе. Это характерный пример современных особенно-
стей путевого очерка, занимающего пограничное положение меж-
ду научной дисциплиной — страноведением, публицистикой и ху-
дожественной литературой.
Тема культуры страны в историческом и территориальном
планах пока еще недостаточно представлена во многих страновед-
ческих работах географов. Тем более важны для современного
страноведения путевые очерки типа «Зарубежных писем» М. Ша-
гинян.
Пути Востока. Весьма важны страноведчески наряду с путевы-
ми очерками произведения, написанные по материалам путеше-
ствий в традиционном художественном жанре рассказа. Замеча-
тельный пример тому — очерки, рассказы и маленькие повести о
странах Востока одного из крупнейших советских писателей
Н.С.Тихонова.
Эти произведения, вошедшие в сокровищницу литературы
путешествий XX века, противостоят реакционной литературе,
которая была представлена ранее «колониальными романами»
писателей типа Пьера Лоти, «экзотическими» очерками бесчислен-
ных сочинителей, а ныне произведениями неоколониалистского
толка.
Полвека назад Назым Хикмет так написал о фальшивой
экзотике «колониальных романов»:
Мистерии,
покорность,
фатализм,
решетчатые окна.
Вырезной карниз,
караоан>сараи и караваны,
на площадях прохладные фонтаны.
М. Шагинян. На «Волге* по Франции. Собр. соч., т. 5.
133

Женщина с носом, раскрашенным хной,
розы на пяльцах вышивает ногой;
султанша танцует на серебряном блюде,
и с восходом зари
и навстречу ветрам
станет зеленобородый имам.
Вот Восток европейских поэм и романов,
тысячи книг,
выходящих в течение минутного срока,
но ни вчера, ни сегодня,
ни поздно, ни рано
нет, и не было и не будет такого Востока...
В 20-х годах, когда в западноевропейских странах множество
книг заполнялось подобными экзотическими вымыслами, Н.Тихо-
нов написал одно из своих первых произведений о Востоке — сти-
хотворение «Сами», которое принадлежит ныне классике советской
поэзии. Это был поэтический рассказ об индийском мальчике Са-
ми— слуге английского сагиба,— о том, как он услышал о Ленине и
впервые почувствовал себя человеком. Стихотворение было про-
никнуто духом борьбы против колониального гнета.
«Пути Востока» — под таким общим заглавием объединены в
одном из томов собрания сочинений Н.Тихонова семнадцать рас-
сказов и очерков о советском и зарубежном Востоке, написанные
им с начала 30-х до начала 70-х годов. Это только один из
тематических циклов. Его открывают очерки о Советской Туркме-
нии из книги «Кочевники», опубликованной в 1931 году.
А. М. Горький писал: «Молодая наша литература выдвинула из
своей среды группу талантливых «очеркистов», и они постепенно
придают очерку формы «высокого искусства». «Туркменские запи-
си» талантливейшего поэта и прозаика Н.Тихонова — это очерк и
это подлинное искусство изображения жизни словом».
Завершается цикл «Пути Востока» небольшим очерком, опуб-
ликованным в 1970 году, который называется «Не будем мешать
ему...». В нем рассказывается о посещении автором Бомбея.
С большой силой выражены в этом произведении — лирической
миниатюре — раздумья писателя о собственном творческом пути,
издавна связанном с темой Востока, и об Индии наших дней, о
великом значении литературы, повествующей о народах и странах
Земли в наше время.
«Я сидел в маленькой темной комнате старого петербургского
Назым Хикмет. Восток и Запад. Перевод Э.Багрицкого и Н.Дементьева.
Избранные стихи, 1921 — 1961, изд. 2.М., 1964.
134

дома на Гороховой улице, обложенный книгами, картами, рисунка-
ми, жадно погружался в историю и природу далекой сказочной
страны. Я записывал свои мальчишеские мысли в тетради, делал
выписки, писал целые романы об изгнании англичан из Индии и,
наконец, даже решился выступить с лекциями об Индии перед
такими же школьниками, как я, но думавшими только о забавах,
свойственных их возрасту...»
«И вот наступил год, когда моя нога ступила на индийскую
землю. Еще подлетая к индийским берегам, я увидел множество
брошенных на воду косо обрезанных бумажек. Но это были не
бумажки, а паруса бесчисленных рыбачьих лодок, и они говорили о
близости земли. Потом внизу появились какие-то рощи гигантских
спичек с хвостиками. С большой высоты так выглядел пальмовый
лес. А когда самолет приземлился, открылась дверь, в лицо ударила
горячая волна, смешанная с каким-то пряным настоем, я понял, что
действительно вдыхаю воздух Индии.
Первым городом на моем пути был Бомбей, западные ворота
Индии...»
Школьник Николай Тихонов узнавал Индию по книгам в
первое десятилетие XX века. Советский писатель Николай Тихо-
нов увидел впервые индийский берег из окна самолета и призем-
лился в аэропорту Бомбея в 1952 году. Шли первые годы жизни
Индии, которая обрела независимость. Писатель вглядывался в эту
жизнь. Он видел великолепные храмы и живописные базары,
здания банков, отелей и хижины и шалаши, где ютились бедняки...
Он видел первые дома, построенные для рабочих, живших ранее в
таких помещениях, которые трудно было назвать жилищами.
«— Это первые дома, это первые в жизни рабочих комна-
ты,— сказал доктор Балига.—Индия вступила на новый путь>и она
не сойдет с него. Это ее первые шаги... Пойдемте, я еще покажу вам
кое-что...
Он привел нас в помещение, отведенное под клуб. Конечно, это
тоже были первые шаги. Светлое помещение было еще пустовато.
Мало мебели. Полки с книгами, шкаф. Газеты и журналы. На
стене — карта Индии. Кое-какие фотографии. За одним из столов
играли в нарды. За другим — беседовали несколько человек. Еще
двое читали газеты. Но я увидел в стороне нечто, меня сразу
поразившее своей неожиданностью».
И далее рассказано о мимолетной встрече, которая и побудила
писателя написать этот очерк:
«За столом, спиной ко мне сидел мальчик. Перед ним лежали
книги, брошюры, карта. Я невольно шагнул вперед, чтобы увидеть
его лицо.
135

Мальчик сидел над раскрытым журналом и тетрадью, глубоко о
чем-то задумавшись, прижав к губам толстый карандаш. Он был в
чистенькой полосатой рубашке с короткими рукавами и казался
школьником, решающим интересный, но не простой урок.
Перед ним лежала карта со знакомыми очертаниями моей
Родины. Журнал, на который я бросил беглый взгляд, был
«Советский Союз», и на его раскрытой странице можно было
видеть фотографию Ленина, какие-то горы и здания.
Я хотел подойти ближе, но доктор Балига осторожно и твердо
взял меня за руку и отвел в сторону. Мальчик не обратил на нас
никакого внимания — так он был погружен в свои мысли».
И доктор Балига — спутник Тихонова в экскурсиях по Бомбею,
сказал, что он знает этого мальчика: мальчик дал себе слово узнать
все о Советском Союзе и потом поехать туда.
«Вы видите, как он задумался. Не надо обращать на него
внимания. Не будем мешать ему...»
«Мы уехали из Бомбея. Перед нами открывались все новые и
новые картины жизни великой страны, но и после всех моих
неоднократных поездок в Индию среди самых сильных впечатле-
ний остался в памяти неожиданный двойник моего детства, этот
задумчивый мечтатель, школьник, с самых юных лет давший слово
изучить и увидеть полюбившийся ему Советский Союз, родину
Ленина, великого друга его родной страны» \
И читателю этого очерка тоже надолго запомнятся образы двух
школьников — русского и индийского,— разделенные временем и
пространством. И еще один образ — писателя, путешествия и
произведения которого служат укреплению дружбы между народа-
ми, борьбе за мир.
«Больше десятилетия, с тысяча девятьсот сорок девятого по
тысяча девятьсот шестьдесят второй год, мне пришлось много
странствовать с миссией доброй воли, борьбы за мир по странам
Юго-Восточной Азии, по странам Ближнего Востока»,— писал
Тихонов в предисловии к книге «Шесть колонн», удостоенной
Ленинской премии. Это книга — о странах, где он побывал.
«Рассказы и маленькие повести этой книги можно было бы
назвать «цветными рассказами», потому что в них — многоцветные
краски бирманских джунглей, дорог и городов Индии, диких
зимних ущелий Гиндукуша, легкие очертания берегов весеннего
Средиземноморья в благоуханном Ливане, тяжелые тропические
краски Цейлона и Индонезии.
Еще я мог бы назвать эти рассказы условно, как часто принято
на Востоке,— «Книгой пути», потому что в них проходят темы
Н. Тихонов. Не будем мешать ему... Собр. соч., т. 3. М., 1974.
136

Азии, ищущей путь в будущее, проходят люди азиатских стран,
освободившихся от колониализма, начинающих свой самосто-
ятельный путь...» 1.
Книга «Шесть колонн» и многие другие рассказы писателя — ха-
рактерный пример современной литературы путешествий в широ-
ком ее понимании. Сюжеты этих произведений органически
связаны с темой путешествия и отображают географическую
реальность увиденного. Путевые очерки Н.Тихонова можно отне-
сти к лучшим образцам литературы путешествий в более узком,
собственном смысле, эти произведения непосредственно посвяще-
ны путевым зарисовкам страны.
Вместе с Тихоновым читатели путешествуют по землям Афгани-
стана, Индии, Пакистана, Шри Ланки, Ливана и других стран
Востока. Обо всех странах он рассказывает по-разному, но всегда
увлекательно, с большим чувством уважения к населяющим их
народам. Побуждали писателя к этим рассказам и глубокая
потребность художника, и его благородный общественный долг.
«Возвращение»—так называется очерк, где писатель рассказы-
вает о своем приезде из Афганистана. Он в Термезе, зарубежное
путешествие окончено. И уже здесь же, в Термезе, он и его
спутники начнут рассказ об увиденном.
«О стране, лежавшей за Пянджем, за Амударьей, хотят
слышать термезцы, и о той стране, что лежит за далеким
Хайберским перевалом,—тоже. И мы уже идем в клубы, на
собрания и рассказываем советским людям обо всем, что мы видели
в Афганистане и Пакистане, какие там живут люди, какие у них
нравы и обычаи, каковы эти страны сегодня»2.
А позднее появятся «Рассказы о Пакистане», тематический
цикл «Рассказы горной страны», созданный под впечатлением
поездки в Афганистан. В этих произведениях сюжетные коллизии,
образы, созданные творческим воображением писателя, раскроют
существенные черты облика посещенных стран, дадут ответ на
вопросы: какие там живут люди, какие у них нравы и обычаи,
каковы эти страны сегодня?
Закономерно, что тематический цикл «Пути Востока» состави-
ли произведения и о советском, и о зарубежном Востоке. Ведь
путешествуя по странам Азии, писатель не только знакомился с
этими странами, но и сравнивал, сопоставлял с ними жизнь в
Советской стране и рассказывал своим новым друзьям о хозяйстве
Н. Тихонов. Шесть колонн. Книга повестей и рассказов. М., 1970.
Н. Тихонов. Возвращение. Собр. соч., т. 3. М., 1974.
137

и культуре советских среднеазиатских республик. А путешествия
по Средней Азии — одна из важнейших вех творчества писателя в
30-х годах. Его туркменские очерки стали классикой; несколько
поколений молодых читателей узнавали из них о том, как входила
первая пятилетка в кочевья Каракумов.
Спустя сорок лет, в 1971 году, Тихонов вспоминал: «Там все
было интересно, мало сказать интересно,— потрясающе интересно.
Я потом написал очерки об этих местах, я писал о том, что это
прекрасные места, что жить там очень увлекательно. И вот после
этой моей неосторожности я получил письмо от одного человека,
который писал, что его захватило описание и что он непременно
хочет туда поехать. Я тогда ответил: будьте осторожны. Не
думайте, что там так легко и хорошо будет жить. Там большие
трудности. Тем не менее этот человек не послушался и поехал туда.
И до сих пор там живет» '.
Писателю было радостно вспомнить об этом. Значит, он сумел
передать человеку, ставшему новоселом туркменской земли, лю-
бовь к этой земле, чувство, возникшее у него в путешествии и
оставшееся навсегда. И таким же большим чувством проникнуты
его кавказские рассказы, стихи, путевые очерки, все его произведе-
ния о путешествиях по Советской Родине с ее многообразной приро-
дой, грандиозными стройками, свершениями ее пятилеток.
Удивительно красочны, зримы его образы, воплощающие гео-
графическое своеобразие Каракумов, Амударьи, Кавказских гор.
И во всех произведениях о его путешествиях по Советской стране
главное — великое дело советского народа — строительство социа-
лизма и коммунизма.
Вот писатель вновь, спустя четверть века, возвращается к
памятным дням своих путешествий по туркменской земле, ставшей
близкой для него, вошедшей в его жизнь и творчество. И
взволнованно рассказывает он нам о своем давнем плавании
весной 30-го года по Амударье. Людей в очерке мало. Лишь в начале
его выразительно обрисован образ встреченного в пути ирригатора,
человека, убежденного в том, что амударьинской воде предстоит
оросить пустыню. Главное в очерке — о реке и о плавании, о каприз-
ной и бурной Амударье, о ее пути в Каракумах.
«Мы плыли и плыли, и нам хотелось петь громко и как кто умеет.
Нолучшей песней, если бы мы даже их спели много и хорошо, была бы
сама Амударья. Ах, Амударья, Амударья, наша любовь и очарова-
ние...
Н. Тихонов. Простор жизни — простор творчества.— В кн.: Н. Тихонов. Писатель и
эпоха. М., 1972.
138

... Поедем снова на берега Аму, возьмем стройный, узкобокий
каик, сядем в него хорошей компанией и уйдем в зеленую ночь по
весенней, полной великой воде...
Поедем друзья!»
По родной
земле
о
кавказской реке Алазани Н.Тихонов сложил поэтиче-
ски напевные строки:
Я прошел над Алазанью,
Над причудливой водой,
Над седою, как сказанье,
И как песня, молодой.
Песня издавна сроднилась - с Днепром, Доном и Волгой.
Полтора десятилетия назад А.Твардовский написал в поэме «За
далью — даль» об огнях Сибири, о величии дел на сибирской земле
и о том, как нужна этой земле новая песня:
Что из конца прошла б в конец
По всем краям с зазывной силой
И с миллионами сердец
Тебя навеки породнила.
Та честь была бы дорога
И слава — не товар лежалый,
Когда бы мне принадлежала
В той песне добрая строка...
При чтении таких очень разных произведений, как «За
далью — даль» А.Твардовского и «Мещерская сторона» К.Пау-
стовского, путевых очерков И.С.Соколова-Микитова и рассказов
М. М. Пришвина о нашей земле, непременно вспомнится это
слово — песня.
О писателе И.С.Соколове-Микитове — его путевых очерках и
его творчестве в целом А. Твардовский высказал мысли, имеющие
значение и для общей характеристики художественной литерату-
ры путешествий по нашей стране. Он писал в статье под названием
«О родине большой и малой»: «У большинства людей чувство
родины в обширном смысле — родной страны, отчизны—дополня-
ется еще чувством родины малой, первоначальной, родины в
А. Твардовский За далью — даль. М., 1961.
139

смысле родных мест, отчих краев, района, города или деревушки.
Эта малая родина со своим особым обликом, со своей — пусть самой
скромной и непритязательной — красотой предстает человеку в
детстве, в пору памятных на всю жизнь впечатлений ребяческой
души, и с нею, этой отдельной и личной родиной, он приходит с
годами к той большой родине, что обнимает все малые и — в
великом целом своем—для всех одна» 1.
А.Твардовский писал далее, что в творениях подлинных
художников мы всегда распознаем приметы их родных мест. Так
И. С. Соколов-Микитов вошел в литературу со смоленской лесной
стороной, благодарную память о которой сохранил в зрелые годы
своей жизни и творчества.
«Но менее всего к И.С.Соколову-Микитову подходят такие
определения, как «смоленский писатель», «певец Смоленщины».
Дело не только в том, что тематический круг его творчества
неизмеримо шире и разнообразнее «областного» материала, но
главным образом в том, что по своему общему и основному
звучанию творчество его, имея истоком своим малую родину,
принадлежит большой родине, великой советской земле с ее
необъятными просторами, неисчислимыми богатствами и разнооб-
разной красой — от севера до юга, от Балтики до Тихоокеанского
побережья. С полным правом певца родной земли обращает он к
ней простые, глубоко прочувствованные, полные сдержанной силы
строки:
«Родина! Особенно звучит для меня это слово, полное глубокого
смысла... Обширна и многообразна родившая нас страна. Неисся-
каемы и полноводны реки, пересекающие пространства ее. Обшир-
ны, зелены леса, высоки горы, блистающие вечными ледниками...
Широки знойные степи, непроходима глухая сибирская тайга,
раскинувшаяся океаном. Многолюдны и многочисленны города,
разбросанные по нашей стране. На многих языках говорят люди,
населившие эту величественную страну. Просторны синие дали,
звонки и чудесны песни живущего в ней народа»»2.
Образ родных мест детства остается в памяти человека часто
таким, каким запомнился ему впервые. Образ всей страны,
возникающий еще в детские годы, непрестанно обогащается. И по
собственным путевым впечатлениям, и из книг, а в наши дни также
с помощью теле- и киноэкрана все отчетливее и ярче в многообра-
зии и единстве рисуются нам картины советской земли.
А. Твардовский. О родине большой и малой. О прозе И. С. Соколова-Микитова.— В
сб.: О литературе. М., 1973.
Там же.
140

«На теплой земле»—так озаглавил И.С.Соколов-Микитов
сначала один из очерков, а позднее — однотомник произведений.
«Теплой землей ощущает он родную большую советскую землю,
и читатель, знакомясь ли с ним впервые или обращаясь уже не в
первый раз к любимым страницам его сочинений, с сердечной
отрадой ощущает это тепло родной земли, что несут в себе
простые, искренние, исполненные достоинства слова писате-
ля» \—говорил А.Твардовский.
Потому-то столь естественно и назвать И. С. Соколова-
Микитова не просто писателем, а певцом родной земли, так же как,
например, и К. Г. Паустовского.
В цикле очерков «У синего моря» Соколов-Микитов рассказал о
своих путях по водам Каспия, об Астрахани, Баку, Ленкорани, о
весенней путине на Каспии, о чудесном царстве птичьих зимовок в
камышовых зарослях Кизил-Агача. Цикл очерков «По горам и
лесам» повествует о Тянь-Шане и горном Кавказе, о путешествии
по Кольскому полуострову — вверх по Чуне, дремучей лесной реке,
где пасутся у берегов лоси и олени. И еще два цикла очерков о
Крайнем Севере: «Белые берега» и «У края земли». В них
рассказывается о Новой Земле и о Северной Земле, о Таймыре. В
числе многих путевых маршрутов писателя были и арктические
экспедиции. Он плавал на «Седове», на «Малыгине»; полярный
исследователь В. Ю. Визе на его глазах открыл остров, существова-
ние которого было предсказано В. Ю. Визе заранее при изучении
направлений морских течений Карского моря.
Даже этот краткий перечень маршрутов и тем достаточен для
того, чтобы представить, насколько разнообразны изображенные
писателем путевые картины. И все это—субтропики Ленкорани,
тундра Таймыра и низины Прикаспия запечатлены в его очерках с
любовью и мастерством большого художника. Такая широта
художественного видения свойственна и Н.Тихонову, и поэту
В.Луговскому, в стихах которого запечатлены:
Подмосковный луг, широкий, росный,
Кара-Кум, пески, седой Саян;
Строевые мачтовые сосны,
Медленный Великий океан.
Кахетинские тугие лозы,
И Памира вечная стена,
Легкие весенние березы,
Золотой простор Бородина .
А. Твардовский. О родине большой и малой. О прозе И. С. Соколова-Микитова.— В
сб.: О литературе.
См. Н. Тихонов. Слово о Владимире Луговском.— В кн.: Н.Тихонов. Писатель и
эпоха. М., 1972.
141

Паустовский изображал в прекрасных произведениях своих
Кара-Богаз, Колхиду, Мещеру. Советский географ Э.М.Мурзаев
пишет в книге «Годы исканий в Азии»: «В 1932 году я прочитал
книгу Константина Паустовского «Карабугаз». Взял ее в руки,
испытывая какое-то неясное предубеждение. Мое знакомство с
этим заливом и окружающей пустыней далось не просто, через
тяжкие лишения и большой труд. Что мог написать человек о
Кара-Бугазе, не познавший всей его негостеприимной натуры. Но с
первых же страниц книга захватила меня, и я уже не мог
оторваться от ее страниц, пока не окончил. С волнением читал,
познавая новое, вспоминая экспедиционные будни и радуясь
таланту художника»1.
Так подружились заочно на берегах Кара-Богаза автор замеча-
тельного художественного произведения о нем и молодой гео-
граф— впоследствии выдающийся исследователь, научно-
художественные произведения которого хорошо знакомы ныне
читателям.
«Среди альпийской зелени Тяныпанских гор, у шумной реки,
читаю «Мещерскую сторону»» — это строки из путевых записок
Э.М.Мурзаева о путешествии в горах Иссык-Куля в 1950 году.
Почему он взял с собой в дальний путь «Мещерскую сторону»,
чем ему полюбилась эта повесть и другие произведения Паустов-
ского? Пусть расскажет об этом сам автор красочных «путевых
записок географа».
«Константин Паустовский был неутомимым путешественником,
он любил Родину, ее природу, и его описания всегда правдивы. В
«Карабугазе», «Колхиде» самые обычные описания природы проз-
рачны, овеяны поэзией, и в то же время в них тонко подчеркнуто
неповторимое своеобразие пейзажа.
Скучной природы не бывает, каждый из ландшафтов имеет свои
особенности, нужно только уметь их увидеть и раскрыть.
Мещерская сторона совсем не похожа на тяньшанский край:
там — плоская низменность, северные леса, медленные реки, тор-
фяные болота, мрачные озера; здесь — зеленые горы, глубокие
изумрудные озера, прозрачные быстрые реки, иссиня-белые ледни-
ки и снега в горах, и кажется, что величествен и разнообразен
Тянь-Шань и невзрачна и однообразна Мещера, но понятны и
милы моему сердцу слова писателя: «Неужели мы должны любить
свою землю только за то, что она дает обильные урожаи и
природные ее силы можно использовать для нашего благососто-
яния.
Э. М. Мурзаев. Годы исканий в Азии. М., 1973.
142

Не только за это мы любим родные места. Мы любим их еще за
то, что, даже небогатые, они для нас прекрасны.
Я люблю Мещерский край за то, что он прекрасен, хотя вся
прелесть его раскрывается не сразу, а очень медленно, постепенно.
На первый взгляд это тихая и немудреная земля под неярким
небом. Но чем больше узнаешь ее, тем все больше, почти до боли в
сердце, начинаешь любить эту обыкновенную землю. И если
придется защищать свою страну, то где-то в глубине сердца я буду
знать, что я защищаю и этот клочок земли, научивший меня видеть
и понимать прекрасное, как бы невзрачно на вид оно ни
было — этот лесной задумчивый край, любовь к которому не
забудется, как никогда не забывается первая любовь»».
Наши мысленные путешествия с Паустовским, Соколовым-
Микитовым и другими художниками слова помогают воспринять
глубже красоту и многообразие земель нашей Родины, полнее
представить страну как великое целое, ощутить тепло родной
советской земли. Помогают они зримо, образно ощутить созида-
тельный труд народа.
Со времен, когда были написаны «Карабугаз» и «Колхида»,
прочно входит в художественную литературу путешествий новая
тема — изменение лика нашей страны. «По дорогам пятилет-
ки»,— так назвала свою книгу путевых очерков три десятилетия
назад М. Шагинян. По дорогам пятилеток вел читателей в своих
книгах Н.Михайлов.
Многообразны произведения о советской земле, созданные в
недавние годы. Уже полюбились читателям путевые очерки В. Соло-
ухина, В. Пескова, многих других писателей. И все новые и новые
маршруты по родной стране ожидают в будущем читателей «путеше-
ствий».
143

Содержание
3 Введение
5 ПУТЕШЕСТВИЕ
6 Ориентир
10 Диалог
15 Масштабы пути
19 Впервые
22 ЭОС
23 Между Сциллой и Харибдой
33 Аргонавты и «Аргонавтики»
44 В ДАВНИЕ ВРЕМЕНА
46 Путями саги
55 Образы старинных сказаний
63 На парусниках и в каретах
71 Посвящается Гулливеру
77 ЗЕМЛЯ И ЛЮДИ
78 Фрегат «Паллада»
86 Записки туриста
98 Против ветра
109 Посвящается Паганелю
114 В МИРЕ НАШЕГО ВЕКА
115 Поездки-полеты
120 Калейдоскоп
126 Твоя планета
139 По родной земле
ИБ № 505
ФРАДКИН
НАУМ ГРИГОРЬЕВИЧ
НЕОБЫКНОВЕННЫЕ
ПУТЕШЕСТВИЯ
Заведующий редакцией О. Д. Катагощин
Редактор Б.Н.Малкес
Младший редактор З.В.Кирьянова
Художественный редактор Е.А.Якубович
Технический редактор Ж.М. Голубева
Корректор Г.М.Ефимова
Сдано d набор 15 апреля 1977 г. Подписано в печать 31 октября 1977 г. Формат 60x84 /,6. Бумага офсетная. Усл.
печатных листов 8.S7. Учетно-иадательских листов 8,88. Тираж 70000 экз. А07407. Заказ 1476. Цена 40 коп.
Издательство «Мысль». 117071. Москва, В-71, Ленинский проспект, 15
Ордена Октябрьской Революции и ордена Трудового Красного Знамени Первая Образцовая типография имени
А. А.Жданова Союэполиграфпрома при Государственном комитете Совета Министров СССР по делам изда-
тельств, полиграфии и книжной торговли. Москва, М-54, Валовая, 28
144

Издатeльcтво -М ы с л ь •